Джессика Аня Блау

Мэри Джейн

Посвящается Марсии и Нику

Jessica Anya Blau

MARY JANE

Серия «Бумажные сердца»

Печатается с разрешения HarperCollins Publishers и литературного агентства Andrew Nurnberg

Перевод с английского Елизаветы Шульги

© 2021 by Jessica Anya Blau

© Шульга Е., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

1

Миссис Коун показала мне дом. В каждой комнате мне хотелось задержаться подольше, разглядывая вещи, разбросанные и сваленные там, где им не место: покосившаяся стопка книг на конфорке плиты, кофейная чашка на обувной коробке в прихожей, медный Будда на батарее, розовый надувной матрас в центре гостиной. Шел 1975 год, мне едва исполнилось четырнадцать, и все мои представления о домах, интерьерах и чистоплотности передались мне точно по пуповине напрямую от моей матери. Когда миссис Коун босой ногой (с ногтями, выкрашенными красным с блестками лаком) откинула в сторону стопку свитеров, забытых на ступеньках лестницы, меня охватило будоражащее изумление: неужели люди действительно так живут? Нет, умом-то я понимала, что, конечно, живут – где-то на необъятном белом свете. Но и представить не могла, что найду такой дом здесь, в Роленд-Парке, лучшем районе Балтимора, если верить словам моей мамы.

На втором этаже двери были из темного дерева, и все, кроме одной, стояли открытыми. Нижнюю половину единственной закрытой двери украшали наклейки «ИМПИЧМЕНТ: сейчас или никогда» и прикрепленный скотчем плакат с изображением Снупи, задравшего мордочку в танце. Рисунки висели вкривь и вкось, будто клеил их кто-то пьяный, ползая на коленях.

– Это комната Иззи. – Миссис Коун открыла дверь, и следом за ней я скользнула мимо Снупи и оказалась в помещении, которое выглядело так, словно подверглось бомбардировке из пушки, стреляющей игрушками.

«Волшебный экран», настольная игра «Операция», «Лего», бумажные куклы, виниловые книжки-игрушки, книги Ричарда Скарри[1] и целая груда литых пластмассовых лошадок покрывали все видимые поверхности в комнате. Я представила, как сама Иззи или ее мама по вечерам ведет по кровати рукой, смахивая все это на пол.

– Иззи. – Я улыбнулась. Миссис Райли, наша соседка, говорила, что девочку зовут Изабель. Но «Иззи» нравилось мне гораздо больше – оно так вкусно шипело у меня на языке. Я не знала никого по имени Иззи или Изабель. Даже с Иззи Коун я никогда не встречалась. Но благодаря рекомендации миссис Райли, и после одного телефонного разговора с миссис Коун, я стала няней их дочери на целое лето. Сначала я думала, что миссис Коун устроит мне собеседование по телефону, но вместо этого она просто рассказала мне об Иззи. – Она не любит оставаться с ровесниками. Все, чем занимаются другие пятилетние дети, ей попросту не интересно. Зато со мной она готова проводить дни напролет, – рассказывала миссис Коун. – Обычно я ничего не имею против, но на это лето у меня другие планы, так что… – Она сделала паузу, и я растерялась, не зная, можно ли уже соглашаться на работу, или следует для начала дождаться от нее официального предложения.

Я слишком хорошо понимала пятилетнюю девочку, которая ни на шаг не желала отходить от своей мамы – я сама была такой, и тоже не хотела играть ни с кем, кроме нее. Я до сих пор с удовольствием помогала маме по дому, читала, сидя рядом с ней на диване, ходила с ней по магазинам в поисках самого вкусного перца или лучшего куска мяса. Если же мне приходилось общаться со сверстниками – например, когда всех одноклассниц приглашали в гости с ночевкой, – я чувствовала себя так, словно прилетела к ним с другой планеты. Откуда девочки знают, о чем шушукаться? Как они все умудряются думать об одном и том же? В зависимости от возраста, их мысли могли занимать куклы Барби, наряды, мальчики, прически, блески для губ или журнал «Teen Beat»[2], но ничто из этого меня не интересовало. Близких подруг у меня не было вплоть до средней школы, когда сестры-близнецы Келлог переехали в Балтимор из Олбани, штат Нью-Йорк. Они тоже вели себя так, словно не были посвящены во все эти девичьи обычаи и ритуалы. Они запросто могли целый день просидеть у проигрывателя, заряженного пластинкой с песнями из «Пиппина»[3], или за пианино, раскладывая сложные композиции на многоголосия с соблюдением мелодии, гармонии и даже басовых партий. Или смотреть повторы «Французского повара»[4], чтобы потом пытаться на практике воспроизвести один из рецептов, или просто готовить незамысловатый десерт из журнала «Дом и очаг».

Чем больше миссис Коун рассказывала мне об Иззи во время того телефонного разговора, тем больше мне хотелось взять ее под свое крыло. Подумать только: провести целое лето, заботясь о маленькой девочке, у которой нет друзей – ведь это намного лучше, чем устроиться на работу в бассейн загородного клуба, где я сама буду девочкой, у которой нет друзей! Я почти не вникала, когда миссис Коун озвучила, сколько они мне заплатят. Деньги казались приятным бонусом, и не более. Еще до окончания разговора я решила, что все заработанное буду откладывать, а в конце лета куплю себе проигрыватель, который смогу поставить у себя в комнате. Возможно, у него даже будут отдельные колонки. А если хватит денег, разорюсь еще и на радио, чтобы слушать «Топ-40 Америки»: песни с пластинок, которые мама ни за что в жизни не разрешит мне купить.

Внизу открылась и сразу захлопнулась входная дверь. Миссис Коун застыла и прислушалась, склонив ухо к дверному проему.

– Ричард? – позвала она. – Ричард! Мы наверху!

Внутри все сжалось при мысли о том, что доктор Коун попросит называть его Ричардом. Миссис Коун предложила звать ее Бонни, но я не смогла. Даже мысленно я продолжала называть ее «миссис Коун», хотя, если откровенно, она в принципе не тянула на «миссис», никак. У миссис Коун были роскошные рыжие волосы, длинные и блестящие. Ее лицо густо усыпали веснушки, а губы она красила яркой оранжевой помадой. Одета она была то ли в длинную шелковую блузку, то ли в ультракороткое шелковое платье. Струящаяся ткань скользила по ее коже, не скрывая очертания сосков. Раньше чужие соски встречались мне только на плакатах со знаменитостями или в рекламах спиртных напитков. На мамины соски я тоже не видела и намека – пару раз, когда я заходила к ней в спальню и заставала ее в лифчике, складывалось впечатление, что ее грудь закована в бежевые доспехи.

– Что?! – крикнул доктор Коун с нижнего этажа.

– Мама! – взвизгнула Иззи.

– Ричард! Иззи! Поднимайтесь!

Столько криков в нашем доме я не слышала за всю свою жизнь. Однажды, перед самым отходом ко сну, моя мама громко воскликнула: «Черт побери!», – когда наступила на осколок стеклянной тарелки, которую я днем разбила на кухне. Я думала, мир вот-вот рухнет, сложится пополам, как соломенная хижина, объятая огнем. Дело было не только в ругани: я впервые видела маму босиком. Глазами, вылезшими из орбит, я наблюдала, как она вытаскивает осколок из пятки.

– Мэри Джейн, – сказала мама, – сходи наверх и принеси мне тапочки, чтобы я могла как следует вымыть пол.

Когда тарелка разбилась, мама встала у меня за спиной и не спускала глаз, пока я собирала стекло. Очевидно, я справилась недостаточно хорошо.

– Почему ты босиком? – спросила я.

Мама только ответила:

– Вот почему никогда нельзя ходить босиком. А теперь иди за тапочками.

– Нет, вы спускайтесь! – прокричал доктор Коун с лестницы. – Иззи кое-что сделала!

– Да, я кое-что сделала! – воскликнула Иззи.

– Мэри Джейн пришла! – прокричала в ответ миссис Коун.

– Кто?! – переспросил доктор Коун.

– МЭРИ ДЖЕЙН! Няня на лето!

Я нервно улыбнулась. В курсе ли доктор Коун, что меня наняли работать в его доме? И как долго могут продолжаться эти оры, прежде чем они сократят расстояние между собой?

– Мэри Джейн! – послышался приглушенный топот ножек Иззи, когда она взбежала по лестнице в детскую. У нее было лицо ангелочка с викторианской валентинки и энергия шаровой молнии. Она мне сразу понравилась.

Не успела я и глазом моргнуть, как меня стиснули в объятиях.

– Она так ждала знакомства с тобой, – сказала миссис Коун.

– Привет. Я очень рада с тобой познакомиться! – Я пригладила пальцами медно-рыжие кудряшки Иззи, собранные в полупучок на затылке.

– Я кое-что сделала! – Иззи отвернулась от меня и обняла мать. – Пойдем, покажу!

В дверях появился доктор Коун.

– Мэри Джейн! Меня зовут Ричард. – Он протянул мне руку для рукопожатия, как взрослой.

Мама хорошо отнеслась к тому, что этим летом я буду работать у доктора и его жены. Она сказала, что дом, где живет доктор – это респектабельный дом. И снаружи дом Коунов, бесспорно, так и выглядел: это был просторный особняк с черепичной крышей и голубыми ставнями на всех окнах. И пусть лужайка выглядела не слишком опрятно (на газоне местами не росла трава, а живая изгородь наполовину иссохла и стала напоминать тощие руки оголодавших детей), моя мама все равно никогда бы не догадалась о грудах барахла, разбросанного здесь повсюду: на ступеньках лестницы, под ногами в коридоре и по всей комнате, где мы стояли в этот самый момент.

А еще мама никогда бы не подумала, что у доктора Коуна могут быть такие внушительные бакенбарды – густые и длинные, до самого подбородка. Его волосы представляли собой сплошную массу беспорядочных каштановых завитков, торчащих в разные стороны, словно он никогда не расчесывался. У моего папы волосы были гладкие и напоминали шлем, когда он тщательно зачесывал их набок. Я ни разу не видела его ни с усами, ни даже с вечерней щетиной на лице. Ни один человек моложе сорока в жизни не обратился бы к моему отцу иначе, как «мистер Диллард».

Если бы папа знал, что я работаю в семье доктора, он бы одобрил. Но он не обращал особого внимания на события моей жизни. Как, впрочем, и на какие-либо другие события. Каждый вечер он приходил с работы домой, устраивался в кресле у окна гостиной и читал «Ивнинг Сан», пока мама не объявляла, что ужин готов, после чего переходил в столовую, где садился во главе стола. Если мы не ждали гостей, что случалось редко, он продолжал читать газету, пока мы с мамой разговаривали. Время от времени мама пыталась вовлечь его в беседу, говоря что-нибудь вроде:

– Джеральд, ты слышал? Стихотворение мисс Хейзен, учительницы английского у Мэри Джейн, опубликовали в журнале! Ты можешь себе представить?

Иногда папа отвечал кивком. Иногда ронял что-то вроде «Замечательно» или «Однако». Чаще всего он просто читал газету, будто никто не произнес ни слова.

Когда доктор Коун шагнул вглубь комнаты и поцеловал миссис Коун в губы, я чуть не грохнулась в обморок. После поцелуя они отстранились друг друга не более чем на дюйм, и продолжили стоять в обнимку, о чем-то перешептываясь. Я хотела послушать, о чем они говорят, но мне помешала Иззи, которая уже вовсю болтала со мной, тянула за руку, подбирала вещи с пола и объясняла мне, что есть что, как будто я выросла в тундре и никогда не видела американских игрушек. Про «Лего» она сказала:

– Соединяешь кирпичики вместе и вуаля! – после чего подбросила детали, которые только что собирала, прямо в воздух. Сразу теряясь на общем фоне, они приземлились на груду круглоголовых пупсов, сваленных рядом с опрокинутым школьным автобусом.

Пока Иззи объясняла мне, как работает звуковой сигнал в «Операции», доктор и миссис Коун все еще разговаривали, продолжая дышать одной и той же тонкой струйкой воздуха. В «Операцию» я играла с близнецами Келлог и считала себя экспертом. Иззи поднесла пинцет к металлическому ободку, намеренно вызывая вибрацию, и захихикала. Затем посмотрела на своих родителей и сказала:

– Мам, пойдем, покажу тебе, что я сделала!

Доктор и миссис Коун одновременно повернули головы в сторону Иззи. Их тела все еще соприкасались от плеч и до пят, так что они напоминали собой единое двуглавое существо.

Иззи деловито повела нас вниз по лестнице, по пути чуть не споткнувшись о кактус в керамическом горшке. Миссис Коун шла за ней, я следовала за миссис Коун, а доктор Коун шел позади меня, без умолку тараторя. Им нужно было заняться третьим этажом. Купить новые матрасы на кровати, а также заменить освещение. Могли бы получиться прекрасные комнаты для гостей.

Когда мы вошли в гостиную, миссис Коун подобрала надувной матрас с пола и швырнула его в столовую. Тот ударился о длинный, заваленный хламом стол, после чего бесшумно осел на пол. Мы вчетвером собрались у кофейного столика, на котором лежали книги, кипы журналов и пачка инжирного печенья «Ньютон», имевшая такой вид, словно ее подрал волк. Рядом с печеньем, на покосившейся стопке книг в мягких обложках, стоял комковатый маяк из папье-маше. Он поднимался примерно на три фута в высоту и чуть заваливался вправо.

– Как красиво, – сказала я.

– Это маяк? – уточнила миссис Коун и наклонилась в сторону, чтобы получше рассмотреть.

– Да! В Чесапикском заливе!

Иззи отдыхала в лагере любителей парусного спорта в Иннер-Харбор. Сегодня был ее последний день. Миссис Коун упоминала о лагере во время нашего первого телефонного разговора. Она описала его как «сборище тепличных избалованных деток, которые на голубом глазу не допускают Иззи в свои игры».

– Просто великолепно, – постановила наконец миссис Коун. Она взяла маяк и подошла к камину. На каминной полке стояло еще больше книг, бокалы для вина, какие-то барабаны, сделанные из глины и шкур животных, и что-то, что я приняла за укулеле, но легко могло оказаться каким-то другим струнным инструментом. Она поставила маяк поверх книг.

– Идеально, – сказал доктор Коун.

– Похоже на гигантский фаллоимитатор, – проговорила миссис Коун тихо, как будто чтобы Иззи не услышала. Я не знала, что такое фаллоимитатор. Я бросила взгляд на доктора Коуна – казалось, он едва сдерживал смех.

– Класс! – воскликнула Иззи и, схватив меня за руку, потащила обратно наверх.

Может, инстинкты ее не подвели, и меня действительно стоило воспринимать как гостя из тундры. Я никогда не встречала людей, похожих на доктора и миссис Коун. И никогда не попадала в дом, где каждый уголок был забит вещами, которые хотелось разглядывать и подолгу обдумывать (возможно ли, что не всякий бардак был злом во плоти, которое необходимо устранить во что бы то ни стало?). Едва повстречав Иззи, я сразу к ней привязалась, и мысль о том, что мне предстояло стать ее няней, делала меня счастливой. Меня переполняли эмоции: мне не терпелось заняться новым для себя делом; не терпелось окунуться в мир, который так сильно отличался от привычного мне, что кожу начинало покалывать от предвкушения. Я уже не хотела, чтобы лето заканчивалось.

2

В свой первый день работы няней я надела красные махровые шорты и разноцветный топ, которыми пополнила свой гардероб этим летом. Мама сочла шорты слишком короткими, но ничего длиннее в центральном универмаге Балтимора мы найти не смогли, во всяком случае, в детском отделе. Она настояла, чтобы я собрала свои светло-русые волосы в хвост.

– Ты должна выглядеть профессионально, – сказала она. – Это ведь семья доктора.

Я причесалась, надела шлепанцы и выдвинулась в сторону дома Коунов. На улице было солнечно и тихо. Я шла мимо мужчин в костюмах, которые направлялись к своим машинам, чтобы ехать на работу. Единственной встретившейся мне женщиной оказалась наша новая соседка. Мы с мамой как раз проезжали мимо ее дома, когда грузчики выгружали мебель, и мама специально притормозила, чтобы посмотреть, как с грузовика спускают ситцевый диван.

– Слишком синий, – постановила она, как только диван исчез из виду.

Соседка была одета в практичные капри и клетчатую рубашку. Ее светлые волосы прикрывала тонкая голубая косынка, завязанная треугольником. Она стояла на коленях, склонившись над свежей лункой, вырытой в земляной насыпи, опоясывающей лужайку. Рядом с ней стоял деревянный ящик с разными цветами.

Когда я проходила мимо, она выпрямилась и рукой прикрыла глаза от солнца.

– Доброе утро, – поздоровалась она.

– Доброе. – Я замедлила шаг, но не стала останавливаться, хотя мне очень хотелось.

Она выглядела как актриса из фильмов Хичкока[5]. Очень красивая. Ухоженная. Были ли у нее дети? Муж? Была ли она местной? Ходила ли в частную школу Роленд-Парка для девочек, куда ходила я?

Прежде чем перейти дорогу, я обернулась и еще раз взглянула на соседку. Та копалась в земле, высоко задрав попу, а ее косынка хлопала на ветру, как птица, рвущаяся в полет. Вдруг она резко выпрямилась, поймала мой взгляд и помахала рукой. Я смущенно помахала в ответ и поспешила прочь.

Миссис Коун встретила меня, улыбаясь и держа в руках чашку кофе. Закрывая за мной входную дверь, она расплескала кофе на пол в прихожей. На ней была ночная рубашка, доходившая ей до колен. Спереди она расстегнулась, обнажая буквально все, что можно обнажить. Я старалась не смотреть.

– Все уже на кухне, проходи. – Она развернулась и убежала на второй этаж, не удостоив пролитую жидкость вниманием.

– Мэри Джейн?! – завопила Иззи. – Мы на кухне!

Словно не услышав ее, доктор Коун тоже крикнул:

– Мы на кухне!

– НА КУХНЕ! – повторила Иззи.

– Иду. – Я не смогла пересилить себя и перейти на крик, поэтому снова подала голос, когда, миновав гостиную и столовую, оказалась на кухне: – Я пришла.

Доктор Коун был одет в пижамные штаны с футболкой. Иззи – в розовые пижамные штаны без майки. Ее упругий животик смешно торчал над резинкой.

– Я раскрашиваю раскраску! – объявила Иззи.

– Обожаю раскраски.

Я устроилась рядом с ней на банкетке с голубыми подушками. Окно напротив кухонного стола выходило на задний двор, в сторону гаража. Там горела лампа – казалось, она стояла на столе или какой-то другой поверхности возле окна.

Доктор Коун проследил за моим взглядом. Ткнув пальцем в том направлении, он сказал:

– Это мой кабинет.

– В гараже?

Я вообразила там медсестру, больничные койки, капельницы с кровью и машины скорой помощи, въезжающие во двор.

– Да, когда-то там был гараж. А еще раньше – конюшня.

– У нас точно так же.

Наш район был построен около восьмидесяти лет назад одним из братьев Олмстед, которые спроектировали Центральный парк в Нью-Йорке. Здесь повсюду петляли извилистые дороги, росли немолодые деревья, а за каждым домом стояли конюшни. Мне нравилось, что наш район что-то объединяет с Нью-Йорком. Я часто фантазировала о том, как гуляю по Нью-Йорку среди бесконечных небоскребов, теряясь в толпе людей, заполонивших тротуары, как показывают по телевизору. Но больше всего я мечтала попасть на бродвейское представление. Мы с мамой состояли в клубе «Мелодии месяца» и ежемесячно получали по подписке новый альбом с песнями из бродвейских постановок. Я знала наизусть все песни из лучших мюзиклов и лучшие песни из плохих мюзиклов. Мама обожала мюзиклы, но не любила Нью-Йорк – говорила, что там развелось слишком много жуликов, наркоманов и маргиналов.

– Что будем раскрашивать? – спросила Иззи, перебирая стопку раскрасок высотой в шесть дюймов.

– И медсестра тоже там? – спросила я доктора Коуна, кивая в сторону окна.

– Медсестра?

– Кто-то же помогает вам с пациентами.

Доктор Коун засмеялся.

– Я психиатр. Я врач, который лечит мысли. Зависимости, навязчивые идеи. Я не копаюсь в человеческом теле.

– А-а.

Мне стало интересно, считала ли моя мама психиатров такими же важными персонами, как врачей, которые копаются в человеческом теле.

– Тело! – воскликнула Иззи и помахала передо мной книжкой-раскраской. «Человеческое тело», – было написано на обложке.

– Выглядит классно. – Я собрала цветные карандаши, разбросанные по столу, и рассортировала их по цветам.

– Давай рисовать пенис, – Иззи открыла раскраску и начала перелистывать страницы. Мои щеки вспыхнули огнем, и я слегка задрожала.

– В какой цвет собираетесь красить пенис? – осведомился доктор Коун, и я чуть не подавилась воздухом. Я впервые слышала слово «пенис» от взрослого человека. Даже от сверстников я почти никогда не слышала слово «пенис». Близнецы были лучшими ученицами в классе и никогда не произносили таких слов, как «пенис».

– В ЗЕЛЕНЫЙ!

Иззи открыла разворот с изображением пениса и мошонки. Органы выглядели обвисшими и безжизненными, а мошонка напоминала полусгнившую гуаву, которая начала сморщиваться по мере усыхания. Сбоку рисунки были подписаны, и от каждого названия стрелочка вела к тому, чему оно соответствовало. Этот пенис был крупнее и прорисован гораздо детальнее, чем на анатомической схеме, которые нам раздавали на занятии по половому воспитанию в прошлом году. Я тогда взглянула на него лишь одним глазком, а многие девочки и вовсе, получив в руки такой раздаточный материал, взяли ручки и расцарапали нарисованные пенисы, чтобы не смотреть на них. Я слишком боялась навлечь на себя гнев учительницы, чтобы портить школьное имущество. А Салли Битон, которая сидела через проход от меня, никого не боялась, поэтому, заметив у меня нетронутый листок, дотянулась со своей парты до моей и закрасила пенис. Иззи взяла зеленый карандаш и начала увлеченно раскрашивать пенис в зеленый цвет. Я не знала, как мне поступить. Если бы она раскрашивала что-то другое, я бы точно присоединилась. Но она раскрашивала пенис, и доктор Коун сидел буквально напротив. Как бы он отнесся к тому, что девушка, нянчившая его дочь, сидит и раскрашивает пенис? С другой стороны, его дочь сама сейчас раскрашивала пенис! Не говоря уже о том, что с большой долей вероятности он сам или миссис Коун купили ей эту раскраску.

– Помогай! – Иззи протянула мне красный карандаш. Я боязливо начала закрашивать головку.

Доктор Коун заглянул в раскраску.

– Господи, он что, мочится кровью?

Я оцепенела. Сердце в груди на секунду перестало биться. Но прежде, чем я успела ему ответить, или хотя бы отложить красный карандаш, доктор Коун вышел из кухни.

Мы с Иззи дораскрашивали пенис. У меня словно камень с души упал, когда она перевернула страницу, и мы приступили к матке и фаллопиевым трубам. Оранжевым, желтым и розовым.

В тот день ни доктор, ни миссис Коун не вышли на работу. Почти до полудня они ходила по дому в пижамах. Мои родители обычно принимали душ и одевались уже к половине седьмого. Ровно в семь с понедельника по пятницу папа уже выходил из дома. Мой папа работал юристом. Каждый день он завязывал галстук и снимал его только за ужином – после того, как мы воздадим благодарность Господу за пищу и помолимся за президента Форда с супругой. На стене прямо позади папы висела цветная фотография улыбающегося президента Форда в рамке. Пристальный взгляд Форда со снимка был устремлен прямо на меня. Его глаза были бархатисто-голубыми, а зубы – похожи на маленькие кукурузные початки. За его головой развевался американский флаг. Иногда, когда я видела слово «отец», или когда люди говорили о своих отцах, воображение рисовало мне президента Форда.

Работа моей мамы в основном состояла из домашних хлопот. Я никогда не встречала человека более занятого, чем мама. Она каждый день застилала постели, через день пылесосила, каждый день подметала полы, каждую пятницу ходила за продуктами, каждый день готовила завтрак и ужин и каждый вечер мыла пол на кухне. А еще она вела уроки в воскресной школе при пресвитерианской церкви Роленд-Парка. И в этом ей не было равных. Иногда она давала детям раскрашивать картинки с Иисусом, а сама читала им вслух главы из Библии. Иногда играла с ними в библейское бинго. Но больше всего в воскресной школе я любила моменты, когда мама играла на гитаре. У нее был гортанный, с легкой хрипотцой голос, словно пропущенный через полое бревно.

Мама говорила, Иисусу все равно, красивый ли у нее голос, но ему будет приятнее, если я стану ей подпевать. Я легко попадала в ноты, и мама особенно мной гордилась, когда мы пели с ней на два голоса. И вот, каждое воскресенье мама вешала на шею гитару, и мы с ней становились в центре классной комнаты на цокольном этаже церкви и пели песни об Иисусе на аудиторию из восьми-пятнадцати деток (раз на раз не приходился). По задумке, дети должны были подпевать нам, но на деле подпевало не больше половины. Кто-то всегда играл со своими ботинками, или пихал локтями и перешептывался с приятелями, или лежал на спине, вылупившись в потолок, пятнистый от подтеков воды. Когда они отвлекались слишком сильно, мы пели им «Проснись и пой» – дети всегда были в восторге от этой песни.

Между воскресной школой и службой был тридцатиминутный перерыв. В это время мама возвращалась домой, чтобы оставить гитару и подвезти папу, а я бежала на репетицию хора – либо детского (в течение учебного года), либо летнего (в течение лета). Мне всегда больше нравилось в летнем хоре, так как он состоял в основном из взрослых, а из нескольких входящих в него подростков мало кто появлялся на репетициях. Со взрослыми я чувствовала себя более раскованной, чем со сверстниками. Выступая с детским хором, я боялась петь слишком громко, так как не хотела, чтобы меня дразнили за мое вибрато или за мелизмы, которые я вворачивала, когда мое ухо подсказывало, что сейчас они будут уместны.

К воскресному полдню мы всегда уже были дома. После обеда мама или готовила еду на всю следующую неделю, или работала в саду. Наша лужайка была похожа на зеленый ворсистый ковер. В палисаднике цвели азалии, подстриженные строго по одинаковой высоте и толщине. На заднем дворе росли цветущие деревья, и цветочные клумбы огибали камни, формируя абрис территории, как роскошный розово-алый ров. Раз в неделю приходили садовники, но никому не удавалось добиться таких результатов, как моей маме. Сорняки, осмелившиеся высунуть свои острые зеленые макушки из почвы, немедленно приговаривались к смерти маминой рукой в садовой перчатке.

Каждую весну приходила бригада рабочих, чтобы отмыть белую обшивку нашего дома, починить расшатавшиеся черные ставни и освежить краску там, где потребуется. Только после этого мама засаживала горшки, висящие под каждым окном на фасаде дома. Когда мне было примерно столько, сколько сейчас Иззи Коун, мама наняла художника, чтобы тот написал наш дом на картине. Она теперь висела у нас в гостиной над диваном. Иногда, когда я помогала маме полоть сорняки, поливать цветы в горшках или засаживать грядки свежими цветами, мама говорила:

– Мы должны равняться на картину, Мэри Джейн. Нельзя допустить, чтобы она оказалась иллюзией!

Коунов, казалось, вообще не заботило то, как выглядят их дом и двор со стороны. Единственное, что их, по-видимому, волновало, – это переоборудование третьего этажа в гостевые апартаменты, потому что они обсуждали это каждый раз, когда оказывались рядом со мной и Иззи – в гостиной, на кухне во время обеда и на крыльце, где мы с Иззи собирали ее конструктор.

В пять, когда мне было пора уходить, мы с Иззи обошли дом в поисках ее родителей.

– Мама! Папа! – закричала Иззи.

Я начинала привыкать к крикам, но повышать голос сама пока не решалась. Я тихо позвала нараспев:

– Миссис… Коун? Доктор Коун?

На втором этаже все двери, кроме двери Иззи, были открыты.

– Почему только твоя дверь всегда закрыта? – спросила я.

– Чтобы не подпускать ведьму, – ответила Иззи. – Мама! Папа!

– Какую еще ведьму?

– Ту, что живет в этом доме. Если дверь закрыта, она не сможет войти в мою комнату, когда меня там нет. – Иззи направилась прямиком в спальню родителей. Я осталась ждать ее в коридоре.

Она вышла через минуту.

– Их там нет. Я голодная.

Мы спустились вниз, прошли насквозь гостиную и столовую и вернулись на кухню, отделенную от столовой низкой дверцей. У нас дома кухней заведовала мама, и только она решала, кто и когда может ей пользоваться. Чаще всего двери «заведения» закрывались с двух часов дня, так как мама не хотела, чтобы кто-то перебил себе аппетит перед ужином. Но иногда она закрывалась и сразу после обеда.

Я не знала, планировала ли миссис Коун готовить ужин. В духовке было пусто, в кастрюле на плите тоже, в раковине ничего не размораживалось. Ничто не указывало на то, что в тот вечер кто-то собирался кормить семью.

Что-то мне подсказывало, что доктор и миссис Коун не рассердятся, если ужин для Иззи приготовлю я.

– Надо позвонить домой, – решила я и осмотрела кухню в поисках телефона. Он точно попадался мне на глаза, но я не могла вспомнить, где именно. – Где у вас телефон? – спросила я наконец.

Иззи двумя руками схватилась за кабель, выходящий из стены под кухонным столом, и потянулась за ним вверх, насколько хватило роста.

– Должен быть где-то здесь!

Я убрала в сторону забытый на столе халат и под ним обнаружила телефонный аппарат.

– Можно я наберу? – Иззи забралась на оранжевый деревянный табурет и раскачивалась на коленях. Она сняла трубку с рычага и положила ее на столешницу.

– Четыре. – Я проследила, как Иззи внимательно изучила отверстия в диске, нашла четверку и вставила туда пухлый пальчик. У нее под ногтем виднелась полоска черной грязи, и я сделала себе мысленную пометку искупать ее после ужина, если не уйду домой к тому времени.

– Четыре! – Иззи провернула диск, пока ее палец не уперся в серебристый порожек, похожий на запятую, после чего убрала палец, и диск, мерно щелкая, вернулся в исходное положение. Мы повторили эту процедуру шесть раз. На седьмой раз я отвлеклась буквально на долю секунды и слишком поздно заметила, что Иззи вставила палец в девятку вместо восьмерки. Когда телефонный диск завершил свое медленное вращение, я забрала у нее трубку, положила обратно на место, чтобы сбросить вызов, после чего снова сняла, чтобы мы могли начать все сначала.

Когда мы наконец набрали нужные цифры, я приложила трубку к уху. Иззи потянулась ко мне, и я слегка развернула динамик в ее сторону.

– Резиденция Диллардов, – послышался мамин голос.

– Привет, мам, мне нужно задержаться и накормить Иззи ужином.

– Да ну? – протрещал мамин голос.

– Она будет кормить меня ужином! – прокричала Иззи. Я выпрямилась и убрала телефонную трубку от уха Иззи.

– Это Иззи?

– Да, – ответила я. – Она дурачится.

– Я слышу. Почему ты должна кормить ее ужином? Где ее мать?

Я не хотела признаваться, что уже обыскалась доктора и миссис Коун. Я отвернулась от Иззи, чтобы она не услышала, и зашептала:

– Ее отец принимает пациента, а мать приболела и лежит в постели. – На моей памяти, это был первый случай, когда я сознательно лгала своей маме.

– Ах, вот оно что, – протянула мама. – Что ж. Хорошо. Может, мне стоит приехать к вам и помочь с ужином?

– Нет, все в порядке, – прошептала я. – Все, что миссис Коун собиралась приготовить, лежит на столе. Духовка тоже включена. Мне остается только поставить запеканку в духовку, и…

– Хлопья! – завопила Иззи. Я повернулась и увидела, что она открыла буфет и достала оттуда четыре разных коробки с кукурузными хлопьями.

– Я позвоню после ужина и сообщу, во сколько буду дома, – сказала я.

– Попроси доктора Коуна проводить тебя домой или подвезти, если стемнеет, – сказала мама.

– Хорошо, мам. Пока! – Я быстро повесила трубку, пока Иззи снова не закричала.

– Хочу хлопья на ужин! – воскликнула Иззи.

– Ты когда-нибудь ела хлопья на ужин? – с сомнением спросила я. Сама мысль казалась мне фантастической, как говорить в банан вместо телефона.

– Ага!

– Тогда… давай заглянем в холодильник и посмотрим, не найдется ли там чего-то более подходящего для ужина. Ты обычно моешься перед ужином?

– Не-а, не моюсь. – Иззи, опережая меня, открыла нараспашку холодильник цвета спелого авокадо. Я отодвинула ее в сторону и заглянула внутрь. Дверные отсеки были забиты горчицей, маслами и засаленными бутылками неизвестного мне содержания. На обычных полках, выделяясь на фоне бесформенной кучи сомнительно упакованных неопознанных продуктов, стояли две кастрюли, прикрытые фольгой, упаковка яиц, кусок сыра, балансирующий на коробке ресторанной китайской еды, и кочан салата айсберг без упаковки. Все продукты, даже салат, были покрыты странной маслянистой пленкой. Запахи формировали незримый барьер, который не позволял мне подойти слишком близко. Возможно, дело было в сыре?

– А где молоко? – спросила я. Иззи пожала плечами.

Один за другим, мы стали выгружать продукты из холодильника, расставляя их, как попало, на оранжевом линолеумном столе. Молоко обнаружилось у самой стенки. Когда я достала картонную коробку, жидкость внутри плеснулась с нехарактерной для молока тяжестью.

Иззи залезла на табуретку и взяла две пиалы.

– Подожди, сначала проверю молоко. – Я отогнула оторванный уголок пакета и тут же отшатнулась от ударившего в нос запаха. Воняло так, словно внутри кто-то умер.

– Фу-у-у-у-у! – заорала Иззи, все еще стоя на табуретке. Я поставила молоко на стол и обхватила руками ее крошечные ножки, покрытые светлым детским пушком. Мысль о том, что она на моих глазах упадет со стула, ужасала гораздо больше, чем запах молока.

– Иззи?! – крикнул доктор Коун из прихожей. Внутри все сжалось, словно мой желудок, как вещмешок, стянули тугим ремнем. Я сняла Иззи с табуретки и поставила ее на пол. Мне вдруг пришло в голову, что доктор Коун может уволить меня за то, что я позволила ей туда забраться.

– Мы здесь! – крикнула Иззи.

В кухню вошел доктор Коун.

– Что это вы тут замышляете?

– Мы собирались есть хлопья на ужин, – объявила Иззи. – Но молоко плохо пахнет!

– Кажется, оно скисло, – я указала на коробку молока на столе.

– О да, осталось еще с прошлого месяца. Не знаю, почему его до сих пор не выбросили. – Доктор Коун рассмеялся, и я вместе с ним.

Как бы моя мама отреагировала на молоко, которое так долго стояло в холодильнике, что успело свернуться и завонять? Это казалось чем-то немыслимым. Но, как я сегодня убедилась воочию, оказалось очень даже мыслимым.

– Как насчет бургеров и картошки фри в «Маленькой таверне»? – предложил доктор Коун.

– «Маленькая таверна»! – подхватила Иззи.

Доктор Коун задвигал предметы по кухонному столу, что-то ища.

– Где твоя мама? – Он похлопал себя по карманам – передним, задним, снова передним, – после чего извлек ключи и немного потряс ими в воздухе, как будто продемонстрировал фокус.

– Не знаю, – пожала плечами Иззи.

– Мы ее не видели, – добавила я.

– Пойдем! – Иззи промаршировала к выходу из кухни, высоко поднимая колени, как барабанщик в оркестре.

Доктор Коун жестом пропустил меня вперед, и я последовала за Иззи по коридору и вышла на улицу, к припаркованному у входа универсалу с деревянными панелями. Входную дверь он запирать не стал. Я решила, что миссис Коун, наверное, все-таки была дома, ведь в противном случае разве доктор Коун оставил бы дверь незапертой?

– Сколько бургеров обычно съедает твоя мама? – спросил доктор Коун, когда Иззи открыла дверцу машины.

– На этой неделе она ветеринарка. – Иззи забралась внутрь и захлопнула дверцу.

– Да ну? А я думал, ветеринарство — это пройденный этап. – Доктор Коун подмигнул мне и повернулся к открытому окну на третьем этаже. – БОННИ! – прокричал он, сложив ладони у рта. Я окинула взглядом улицу, чтобы убедиться, что этого никто не видел. – БОННИ-И!

Миссис Коун высунулась из окна. Ее волосы разметались вокруг сияющего лица.

– Что?

– Привезти тебе что-нибудь из «Маленькой таверны»?

– ЧТО?!

– ПРИВЕЗТИ ТЕБЕ ЧТО-НИБУДЬ ИЗ «МАЛЕНЬКОЙ ТАВЕРНЫ»?

Миссис Коун сделала паузу, как будто ей действительно чего-то хотелось. Затем она покачала головой.

– Я ПЫТАЮСЬ НЕ ЕСТЬ МЯСО!

– ОНА ВЕТЕРИНАР! – проорала Иззи, сидя в машине.

– КАРТОШКУ ФРИ?!

Миссис Коун кивнула и подняла вверх большие пальцы. А затем скрылась в комнате на чердаке.

– Ты же поешь с нами в «Маленькой таверне», правда? – спросил меня доктор Коун.

– Да.

По правде сказать, я была там всего один раз. Наша семья редко выбиралась в рестораны. Раз в неделю мы обедали в нашем загородном клубе, но это не считается. Иногда мы водили в ресторан гостей, которые приезжали к нам из других городов. Но мои родители никогда бы не стали обедать в «Маленькой таверне» с рекламным слоганом «Ешь до отвала!». Так что в «Маленькую таверну» я попала лишь однажды, когда мы ходили туда с родителями близнецов на их день рождения.

– Ну, тогда садись! – Доктор Коун кивнул на пассажирское сиденье машины. Там валялась кипа бумаг и одна коричневая папка для документов. Я аккуратно сложила все в стопку, подвинула ближе к доктору Коуну и села на освободившееся место.

Иззи недолго думая подалась вперед и протиснула голову между наших кресел. Она болтала без остановки всю дорогу до «Маленькой таверны», и я честно пыталась слушать, но моя голова была забита совсем другими вопросами. Правда ли миссис Коун весь день провела на чердаке, переоборудуя его в комнату для гостей? Почему она не спустилась вниз, чтобы приготовить ужин? Как Коуны обычно ужинали? Кто ходил по магазинам, и почему в холодильнике не оказалось свежего молока? Разве Коунам его не доставляли, как всем остальным в округе?

Каждую неделю мы получали по два пакета цельного молока. По решению моей мамы, один предназначался для выпечки и готовки, а другой – для нас с ней. Папа за ужином никогда не пил молока, предпочитая апельсиновую газировку. Мне газировку разрешали пить только по выходным и только в полдник. Мама говорила, что сладкие напитки менее вредны, если употреблять их до обеда. В доме Коунов не было даже газировки. Только скисшее молоко.

Мы въехали в Хэмпден, маленький район, полный узких кирпичных домов с мраморными ступеньками и собак, сидящих на цепях во дворах, либо засыпанных землей, либо залитых цементом. Доктор Коун припарковался у «Маленькой таверны», и мы с Иззи последовали за ним внутрь.

Доктор Коун заказал два полных пакета бургеров и четыре больших картошки фри.

– Что будешь пить? – спросил он Иззи.

– Апельсиновую газировку, – сказала Иззи.

– Мэри Джейн?

– Апельсиновую газировку, – повторила я и оглянулась проверить, что за спиной не стоит моя мама.

Забрав еду, мы направились к выходу. Иззи обогнала нас с доктором Коуном, подбежала к машине первая и, открыв дверцу с пассажирской стороны, забралась на переднее сиденье.

– Поедим в машине, – сказал доктор Коун. – Так веселее, и мы втроем можем усесться спереди! – Он поставил пакеты с бургерами и свой напиток на крышу машины, открыл водительскую дверцу, после чего собрал все бумаги, папку и переложил их на заднее сиденье. Он махнул мне рукой, приглашая садиться.

Мы передавали пакет с бургерами из рук в руки. Бургер был маслянистым, соленым и вместе с тем сладковатым из-за кетчупа. В своей жизни я не ела, наверное, ничего вкуснее.

– В общем, у нас намечается одно важное мероприятие. – Доктор Коун прожевал кусок булки и проглотил. Иззи осушила стакан газировки и, громко хлюпая трубочкой, высасывала со дна последние капли.

– Хочешь допить мою? – спросила я, и она чмокнула меня в щеку и забрала мой стакан.

– На этих выходных к нам в дом приедет один из моих пациентов со своей женой. – Доктор Коун развернул еще один бургер и заглотил половину булки в один укус.

Я кивнула. Я не до конца понимала, зачем он мне это рассказывает и разрешено ли мне задавать вопросы.

– Могу ли я доверять тебе, Мэри Джейн? – спросил доктор Коун.

Я снова кивнула.

– В психиатрии мы чрезвычайно серьезно относимся к понятию врачебной тайны. Никто не должен знать, кого я лечу, от чего, и даже где.

– Я понимаю. – Есть расхотелось, но от волнения я снова полезла в пакет и достала еще один бургер. Если этот человек лечился у доктора Коуна, значило ли это, что он был сумасшедшим? Но разве мог сумасшедший со своей женой на все лето поселиться в доме, где в это время должна буду находиться я? И не заставят ли меня постоянно жмуриться и стараться не смотреть на сумасшедшего, чтобы не нарушить врачебную тайну? Все это казалось мне слишком серьезным и страшным, и в какой бы восторг не приводила меня Иззи Коун, и босоногая, растрепанная натура доктора и миссис Коун, и беспорядочный калейдоскоп их дома, я начала задумываться, что, возможно, эта работа мне не подходила.

– Мой пациент… в общем, он наркоман – об этом пронюхала уже даже пресса, вот почему я тебе рассказываю. – Доктор Коун отправил в рот вторую половину бургера и запил большим глотком газировки. Иззи протянула мне мой стакан, и я тоже сделала глоток газировки, после чего вернула стакан ей. – И жене его сейчас тоже нужна поддержка. Знаешь ли, очень тяжело, когда твой муж или кто-то из членов твоей семьи страдает зависимостью.

Почему прессу должно волновать, что этот человек был наркоманом? Разве «Балтимор Сан»[6] публиковали списки местных наркоманов? Я сглотнула ком в горле и спросила:

– Нам с Иззи будет безопасно находиться под одной крышей с наркоманом?

Доктор Коун расхохотался, и из его рта фонтаном полетели крошки.

– Совершенно безопасно! Это образованный, интересный, творческий человек. И его жена тоже. Ни он, ни она не обидят и мухи. Зависимость – это болезнь, которую никто не выбирает, и моя работа заключается в том, чтобы помогать тем, кому не посчастливилось с этим столкнуться. Я работаю с наркоманами, алкоголиками, сексоголиками… со всей этой братией.

Мои щеки вспыхнули. Я быстро отправила в рот две картофельные дольки. Иззи как будто не заметила, что доктор Коун употребил слово «секс». Еще и в таком контексте! Я даже не знала, что существует зависимость от секса! В моем воображении замелькали картинки: целующиеся люди, обнаженные люди, трущиеся друг о друга на протяжении долгих часов. Что будет, если сексоголики проголодаются? Или они даже едят, не прекращая заниматься сексом?

– В данном случае, – продолжил доктор Коун, – мне показалось, что пациенту и его супруге будет лучше на время переехать к нам, пока ситуацию не удастся взять под контроль. Они живут в Нью-Йорке, и до сих пор он дважды в неделю приезжал ко мне на поезде. Сейчас он прошел детоксикацию. Теперь мы работаем над тем, чтобы он и дальше оставался чист.

– А, ладно. – Я забрала напиток у Иззи, втянула еще один глоток через соломинку и снова протянула ей.

– Нюанс в том, – сказал доктор Коун, – что они оба очень, очень знамениты.

– Они кинозвезды?! – спросила Иззи.

– Да. Его жена – кинозвезда. А он – рок-звезда.

– Рок-звезда! – воскликнула Иззи. – Я тоже хочу быть рок-звездой! – Она поднесла стакан к лицу, как микрофон, и стала в него петь. Мелодия показалась мне знакомой, но слов я не узнавала. Иззи знала весь текст наизусть, и я подумала, что у Коунов наверняка была пластинка с этой песней.

– Кинозвезда и рок-звезда из Нью-Йорка будут жить у вас дома? – уточнила я, чтобы убедиться, что я все поняла правильно.

– Кто, кто, кто, кто, кто, кто? – спросила Иззи. – Это Партриджи[7]?

– Все увидишь, когда они приедут, – доктор Коун потрепал Иззи по волосам.

У меня оставалось еще много вопросов, но я не осмеливалась их задать. В чем именно проявлялась зависимость рок-звезды? Увижу ли я когда-нибудь его самого и его жену-киноактрису, или они дни напролет будут проводить в кабинете доктора Коуна? Привезут ли они с собой прислугу? Будет ли у них лимузин и личный шофер?

Если Иззи не знала, о ком говорит ее отец, то я не могла знать и подавно. Для меня даже бургеры из «Маленькой таверны» были почти в новинку! В нашем доме были пластинки только с бродвейскими мюзиклами и с записями мормонского табернакального хора. В школе ребята обсуждали рок-группы и рок-музыку, но все имена звучали для меня так же чужеродно, как названия районов и улиц к востоку, западу и югу от места, где я жила. Как знать, может, рок-звезда и киноактриса, наркоман и его жена, окажутся для меня менее известными, чем доктор и миссис Коун.

3

Все выходные я думала о Коунах и звездной паре, которая должна была поселиться в их доме. В субботу я зашла в «Эддис»[8] и пролистала номер журнала «Пипл»[9] в поисках хоть какого-нибудь упоминания о наркозависимом рок-музыканте и его жене-киноактрисе. Мне было любопытно, походил ли пациент доктора Коуна на тех наркоманов, которых я видела в центре города из окна машины. На исхудавших людей в грязной одежде, подпирающих стены. Или на того мужчину с единственной уцелевшей конечностью, который передвигался с помощью доски на колесиках. Я видела его много раз. Однажды я спросила у папы, можем ли мы открыть окно и дать ему денег. Папа не ответил, но мама сказала: «Здесь нельзя открывать окно».

Вечером воскресенья мама готовила ужин: ветчина, горошек с беконом, салат коулслоу, суккоташ[10] и десерт: кукурузные кексы с трайфлом. Когда мама готовила, я всегда стояла рядом и помогала. Она пошагово объясняла мне свои действия, чтобы я умела так же, когда вырасту. Если она давала мне нож, то непременно показывала, как правильно держать его в руке. Если венчик и миску – показывала угол, под которым удобнее держать миску на сгибе левой руки, а также скорость и силу, с которыми нужно вращать венчик правой. Но в тот вечер она позволила мне самой приготовить трайфл. Почти самой.

Когда все было готово и я накрыла на стол, мы с мамой уселись на стулья с мягкими сиденьями и стали молча дожидаться папу. Наконец он появился, все еще в том же галстуке, который был на нем утром в церкви. Под мышкой он держал воскресную газету.

Папа сел, положил газету на стол и сложил руки для молитвы. Прежде чем заговорить, он опустил лоб на сведенные вместе кончики указательных пальцев.

– Спасибо тебе, Господь, за пищу на нашем столе и за мою замечательную жену и кроткую дочь. Боже, благослови эту семью, благослови наших родственников в Айдахо, благослови президента Форда и его семью, и благослови, Боже, Соединенные Штаты Америки.

– И того безногого однорукого мужчину, который живет возле автомагистрали, – добавила я.

Мой отец приоткрыл один глаз и посмотрел на меня. Закрыв глаз, он добавил:

– Боже, благослови все бедные души Балтимора.

– Аминь, – сказали мы с мамой.

– Мэри Джейн, – сказала мама, накладывая ветчину на тарелку отца, – в каком загородном клубе состоят Коуны?

– Хм-м, – я отхлебнула молока из чашки. – Не знаю. С тех пор, как я начала у них работать, ни в какой клуб они не ходили.

– Уж точно не в «Элкридже». – Папа снял галстук, положил его на стол и взялся за газету. Мама положила ему суккоташ.

– Откуда ты знаешь, что не в «Элкридже»? – спросила я. Это было название нашего загородного клуба.

– Их фамилия пишется через «У»: К-О-У-Н, – сказала мама. – Я нашла их в «Синей книге».

«Синей книгой» назывался небольшой справочник по нашему и двум примыкающим к нему районам: Гилфорду и Хоумленду. В нем можно было найти всех местных жителей по адресу или по имени. Детей там называли «мисс», если речь шла о девочках, и «мистер», если о мальчиках. А еще в «Синей книге» указывали род деятельности всех мужчин и работающих женщин. Иногда, когда мне было нечем заняться, я листала «Синюю книгу», читала имена детей, профессию отца и пыталась представить, что из себя представляли эти люди, как выглядел их дом, какая еда хранилась у них в холодильнике.

– Коуны – евреи, – сказал папа. – Вероятно, сменили фамилию с «Коэнов». – Он перевернул страницу, после чего сложил газету вдвое.

– Ну, тогда они и не в «Л’Иронделе». Как называются два этих еврейских клуба? – Мама повернулась к отцу. Тот молчал, уставившись в газету. Она держала в руке кукурузный кекс.

– Ты уверен, что они евреи? – Я не знала ни одного еврея. За исключением, видимо, Коунов. И Иисуса, который, если верить всему, что говорят в церкви, знал меня ближе, чем я его.

– Джим Таттл сказал, что евреи, – ответил папа, не отрывая взгляда от газеты.

– Мне следовало самой догадаться. Доктор. – Мама положила кекс папе на тарелку и взяла салатник.

– Но они не делают ничего еврейского, – сказала я, хотя откуда мне было знать, в чем должно быть проявиться их еврейство. Я знала, что в Балтиморе есть район, где живут только евреи: Пайксвилл, – но я никогда там не бывала и даже не встречала никого, кто бывал. Я лишь слышала, как мои родители мимоходом упоминали этот район в разговорах со своими приятелями, как будто говорили о далекой-далекой стране, где они вряд ли когда-нибудь окажутся.

– Уверена, они просто соблюдают правила приличия. – Мама перешла к горошку с беконом. – Впрочем, то, что он врач, все компенсирует.

– Почему они должны что-то компенсировать? – спросила я.

Папа положил газету на стол.

– Эти люди из другого теста, Мэри Джейн. У них другая физиогномика. Другие обычаи. Другие праздники. Другие школы и загородные клубы. Другая манера речи. – Он снова взялся за газету.

– Они выглядят вполне обычными. И говорят точно так же.

Ну, если не считать постоянных криков. Неужели все евреи кричат? А еще и груди миссис Коун, которые, казалось, всегда находились на грани полного обнажения. Это тоже была еврейская черта? Если так, то было бы любопытно посетить Пайксвилл, хотя, возможно, и несколько неловко.

– Посмотри на их волосы. У евреев волосы часто темные и вьющиеся. – Теперь мама накладывала ужин себе. Я наполнила свою тарелку сама, после того, как накрыла на стол. – А еще у них длинные, горбатые носы.

– У миссис Коун волосы рыжие и маленький нос пуговкой, как у Иззи.

– Наверное, ринопластика. – Мама занесла сервировочную ложку над салатником, посмотрела на нее, а потом высыпала половину капусты обратно в миску.

Папа снова отложил газету.

– Это другая порода людей. Это как взять пуделей и дворняг. Мы пудели. Они дворняги.

– И только одни из них не линяют, – пробормотала мама.

– Выходит, Иисус был дворнягой? – спросила я.

– Довольно, – отрезал папа и грозно встряхнул газетой в воздухе.

После ужина я стояла у шкафа и выбирала наряд, который лучше всего подошел бы для встречи с рок-звездой и киноактрисой. Все выглядело таким сдержанным, опрятным, незаношенным. Мама даже погладила мои синие джинсы.

Я вытащила из шкафа брюки-клеш. Штанины не доставали мне даже до щиколотки – в школе такую длину окрестили бы колхозом. У одноклассниц случилась истерика, когда я надевала их в прошлый раз.

Мама и папа сидели перед телевизором и смотрели новости. Я тихонько прошла по коридору в мамину комнату для рукоделия. Там на стене была вешалка, на которой висели ножницы разного размера. Я сняла с крючка самую тяжелую пару, а затем наклонилась и начала разрезать шов на джинсах. Когда я поднялась чуть выше колена, я остановилась. Хотелось обрезать короче, но хватит ли мне на это смелости? Нет, не хватит. Я остановилась примерно в четырех дюймах над коленом, после чего повернула ножницы под углом и отрезала ткань. Когда с одной штаниной было покончено, я взялась за другую, после чего вернула ножницы на их законное место.

Вернувшись в свою комнату, я встала перед висевшим на двери зеркалом и оценила результат. Ножницы оставили зубчатый, неровный срез, и одна штанина была длиннее другой. Я подвернула обе, пока они не сравнялись в длине.

В дополнение к шортам я выбрала майку в красно-белую полоску, которая прикрывала лямки лифчика, и полосатые шлепанцы, которые мама согласилась купить после того, как увидела точно такие же на других девочек в бассейне «Элкриджа». Ей не нравилось, когда я отставала от моды, почти так же сильно, как не нравилось, когда я ходила в неопрятной или заношенной одежде.

В понедельник утром я надела этот наряд, по минимуму подвернув шорты. Когда я спустилась вниз, мама оглядела меня с ног до головы.

– Где ты взяла эти шорты?

– Обрезала свои клеши, которые стали мне слишком короткими.

– Не вздумай заявляться в этом в «Элкридж».

– Я знаю.

– Что, если Коуны захотят взять тебя с собой в их еврейский загородный клуб?

– Я сбегаю домой и переоденусь.

– Думаешь, им это понравится? Это не очень профессионально с твоей стороны.

– Сомневаюсь, что они ходят в загородный клуб, мам. Мы с Иззи всю прошлую неделю просидели дома. А когда ей захотелось поплавать, мы сходили в бассейн Роленд-Парка.

– Вот оно как. – Мама смотрела на обрезанные шорты с таким видом, словно это было окровавленное тело.

– Ну, пожалуйста, – попросила я.

– Твое дело. Я лишь хочу наставить тебя на правильный путь. – Мама отвернулась и уставилась на закипающий кофейник, словно это было выше ее сил – лицезреть меня в таком виде.

– Я правда думаю, что они не будут против, если я приду в обрезанных шортах.

Я не собиралась ей говорить, что Иззи по полдня бегала голышом, и что миссис Коун никогда не носила лифчик. И уж точно я бы ни в коем случае не сболтнула, что к Коунам на лето приезжают рок-звезда и киноактриса (наркоман и его жена). В первую очередь – из-за врачебной тайны и обещания, которое я дала доктору Коуну. И не в последнюю – из-за моих родителей, которые ни за что бы не позволили мне переступить порог дома, где жил наркоман.

– Хм. – Мама продолжала гипнотизировать кофейник, а потом вздохнула и еле слышно прошептала: – Возможно, это что-то еврейское.

Я выскользнула из дома прежде, чем она успела ляпнуть что-нибудь еще. Красивая блондинка снова возилась в саду; она помахала мне, когда я проходила мимо, и я помахала в ответ.

На прошлой неделе Коуны дали мне наставление входить в дом без стука. Тем не менее, я немного потопталась на крыльце, пригладила волосы. Я опустила взгляд на свои шорты и вдруг запаниковала из-за их длины. Наверняка киноактрисе и рок-звезде они покажутся слишком длинными! Я подвернула их еще несколько раз, пока штанины не стянули мои бедра, как резинки.

Я положила руку на дверную ручку и вошла. В доме было тихо. Обстановка выглядела немного опрятнее, чем на прошлой неделе. Вещей не стало меньше, но все, что раньше беспорядочно валялось вокруг, было собрано и составлено в аккуратные стопки. Так, вместо журналов, разбросанных по комнате, небольшая их стопка теперь стояла на нижней ступеньке лестницы. Я направилась прямиком на кухню, где обычно встречала Иззи. Когда я вошла туда, то чуть не закричала.

На банкетке одиноко восседала Шеба – киноактриса, которая вместе с двумя своими братьями-певцами когда-то вела по телевизору развлекательное шоу «Семейные узы». Я посмотрела шоу в самый первый вечер его выхода в эфир и не пропустила ни одной серии. Каждую неделю Шеба и ее братья открывали шоу многоголосными песнями о любви, рок-н-ролле и семье. В шоу приходили интересные звездные гости, такие как Ли Мейджорс, Фарра Фосетт, Либераче или Юл Бриннер. За выпуск Шеба меняла порядка восьми костюмов – она играла индианок, русалок, чирлидерш и даже одну старушонку, которая часто появлялась в скетчах.

«Семейные узы» закрыли вскоре после того, как Шеба поссорилась со своими братьями. Мы с близнецами читали об этом в журнале «Пипл». По словам Шебы, ей до смерти надоело, что ее братья считали себя единственными хозяевами в шоу. Оказалось, что смотреть шоу без Шебы никто не хотел – без нее в эфир вышли только два эпизода, прежде чем «Узы» заменили передачей «Ближе к делу». Шебе к тому моменту уже и не нужно было никакое шоу – она с головой ушла в съемки фильмов с красавцами-кинозвездами или с лошадьми и на африканских ранчо. Я видела лишь несколько ее фильмов, так как большинство из них мама считала слишком фривольными.

По телевизору у Шебы были длинные черные волосы, которые ниспадали водопадом почти до самой талии. Ее глаза казались огромными, как блюдца, с ресницами, которые едва касались бровей. Ее улыбка ослепляла, как вспышка на фотокамере. Сейчас, когда Шеба сидела на банкетке у Коунов, я увидела, что ее волосы были такими же длинными и красивыми, как по телевизору. Глаза – такими же большими. Вот только ресниц не хватало. На ней были обрезанные шорты и майка без лифчика, и она сидела, поджав под себя босые ноги. Ее золотистая кожа казалась блестящей и гладкой, как кусок мокрой замши.

Я лишилась дара речи.

Шеба подняла глаза и заметила меня.

– А ты, наверное, Мэри Джейн, – сказала она. – Иззи рассказывала о тебе.

Я кивнула.

– Классные шорты. – Она улыбнулась, и я почувствовала, что у меня подкашиваются коленки.

– Я вчера их обрезала. Мне кажется, они слишком длинные.

– Ха, что ж, это легко исправить, правда? – Шеба соскочила с банкетки и стала обыскивать стол. – Как они вообще что-то находят в этом доме?

– Иззи почти всегда знает, где искать. А что вы ищете?

– Ножницы!

Я открыла ящик, в котором копалась на прошлой неделе, когда искала овощечистку. Ножницы были там, спрятанные среди лаков для ногтей, маникюрных кусачек, автомобильной карты Мэриленда, палочек для еды в бумажной упаковке (и без нее), липких монет, жвачек «Риглис», резинок для волос и прочего хлама. Удивительно, но ножницы все еще были там. Я вынула их из ящика и подала Шебе.

– Иди сюда, залазь на скамейку, – сказала она.

Я подошла к банкетке и взобралась на нее. У меня дрожали руки. Я надеялась, что хотя бы ноги не дрожат.

– Давай сначала отпустим подвороты. – Шеба раскатала одну штанину моих шорт. Ее руки оказались прохладными и нежными. Я раскатала другую.

Шеба рассмеялась.

– Ты была пьяная?!

– Что?

– Когда ты их резала? Ты точно была пьяная!

– Нет! Я не пью.

– Я шучу. – Шеба подмигнула мне, а затем поднесла ножницы к краю шорт и начала резать ткань снизу вверх. – Поворачивайся, медленно.

Я стала поворачиваться по своей оси, и холодные ножницы в руках Шебы заскользили по коже, чертя линию вокруг бедра, пока я снова не оказалась к ней лицом. Теперь шорты едва прикрывали мои трусы. Маму хватил бы удар.

– Нравится?

Я кивнула. Шеба подцепила ножницами вторую штанину. Я снова начала медленно поворачиваться. Когда я сделала полный круг, в комнату вошли Коуны в сопровождении мужчины, имени которого я не помнила, хотя его лицо показалось мне смутно знакомым. Видимо, это и был тот самый наркоман. В огромной руке он держал увесистую книгу в твердом переплете.

– Мы приводим ее шорты в порядок, – сообщила Шеба.

– Прекрасно! – сказала миссис Коун и подмигнула мне.

– Мэри Джейн! – вскричала Иззи. – Шеба теперь живет с нами, но никому нельзя говорить!

Все рассмеялись, даже рок-звезда, которого я постепенно начинала вспоминать. Где-то я читала, что Шеба вышла за него замуж вскоре после отмены «Семейных уз». Братья не одобрили избранника, а родители отреклись от нее. Он был фронтменом популярной группы под названием «Раннинг Уотер». Все крутые девчонки в школе обожали их музыку, а я не могла назвать ни одной песни.

– Я Джимми, – представился он и протянул мне ладонь. Сначала я решила, что он хочет пожать мне руку, как доктор Коун в мой первый день работы. Но когда Джимми не выпустил мою дрожащую руку из своей, я растерялась, не понимая, чего он ждет. Догадавшись, что он хотел помочь мне спуститься со скамейки, я перевела дыхание и шагнула вниз, уставившись в пол, чтобы никто не заметил моего зардевшегося лица.

– А я Мэри Джейн, – почти прошептала я.

На мгновение я подняла на него глаза, и тут же снова опустила взгляд. Джимми совсем не походил на наркомана. А вот на рок-музыканта – очень даже. Его высветленные волосы, зачесанные вверх, стояли торчком. Рубашка была расстегнута до пупка, оголяя гладь вьющихся черных волос, из которых, точно два крошечных поросячьих пятачка из зарослей, торчали соски. На кожаном шнурке, болтавшемся вокруг его шеи, висели три синих перышка. Он тоже был босиком и в обрезанных шортах.

– Знаете, чего нам не хватает? – спросила Шеба.

Все выжидающе посмотрели на нее.

– Фруктового льда? – спросила Иззи.

– Ну, и этого тоже. Но я о другом. Смотрите: нас шестеро, а шорты обрезаны только у троих.

– Нам всем нужно обрезать шорты! – взвизгнула Иззи и выбежала из комнаты.

В другой ситуации я бы последовала за ней – в конце концов, в этом и заключалась моя работа. Но присутствие Шебы совершенно выбило меня из колеи, не говоря уже о том, что из-за новой длины шорт мне казалось, что мои ягодицы обдувает ветер. Я стояла тихо и боялась пошелохнуться, как будто надеялась, что это сделает меня невидимкой, и прислушивалась к разговору взрослых. Они много улыбались, фонтанировали энергией и выглядели счастливыми. Никто из них не был похож на психа или наркомана.

Миссис Коун подошла к морозилке, порылась в ней и вытащила полпалочки фруктового льда. Белая обертка выглядела так, словно ее рвали зубами, а само мороженое было покрыто белыми прыщами инея.

– Мэри Джейн, – сказала миссис Коун. – Как ты смотришь на то, чтобы сходить с Иззи в «Эддис» и купить нам всем фруктового льда?

– Да, с удовольствием.

На прошлой неделе мы с Иззи ходили в «Эддис» каждый день после обеда, за исключением самого первого, когда ездили в «Маленькую таверну». Выяснилось, что в семье Коунов никто не занимался готовкой. В отделе кулинарии мы с Иззи покупали блюда, которые будут поданы к столу Коунов после того, как я вернусь домой ужинать с родителями. Я выбирала для них салаты с макаронами, с фасолью, запеченную и жареную курицу, отварную кукурузу, горошек и запеченный картофель с сырной корочкой. А еще мы всегда покупали картофельные чипсы со вкусом барбекю, которые обожала Иззи. Доктор Коун оставил мне номер их счета и сказал, что я могу им воспользоваться, если захочу купить себе какой-то еды и вкусняшек. Мне до сих пор было неловко тратить его деньги на продукты для себя.

Иззи ввалилась на кухню с охапкой джинсов в руках.

– Будем резать джинсы! – крикнула она. – Одни мои, одни мамины и одни папины.

Шеба замурлыкала себе под нос, на ходу сочиняя песенку об обрезанных джинсах. «Режь покороче, малышка Иззи, режь покороче». Она выбрала джинсы, принадлежавшие миссис Коун, и протянула их миссис Коун. Та надела их прямо под тонкое платье из хлопка. Шеба опустилась на колени и начала резать. Все это время она продолжала напевать «Режь покороче».

Доктор Коун осмотрел свои джинсы.

– Это моя единственная пара.

– Я куплю вам новые, – сказал Джимми, а потом начал подпевать Шебе: «Режь покороче».

Доктор Коун расстегнул пуговицу на брюках, и я отвернулась прежде, чем он успел спустить штаны. Кроме меня никто не отвернулся, так что я подошла к холодильнику и спросила:

– Кто-нибудь хочет молока?

Никто не ответил, но я все равно полезла за молоком. Мы с Иззи купили его на прошлой неделе. Оно было вкусным, свежим и без комочков.

Когда я снова повернулась к остальным, доктор Коун уже надел джинсы и ждал своей очереди рядом с миссис Коун, у которой одна штанина уже была обрезана, а вторая оставалась длинной.

– Чур, потом я! – Иззи стянула с себя платье, трусы и осталась стоять, в чем мать родила. Я убрала молоко в холодильник и подскочила к ней.

– Трусики-то надень. – Я подняла их с пола и держала перед ней, пока она пыталась попасть в них своими ножками. – Сейчас принесу тебе майку.

Я подобрала платье Иззи и бросилась наверх. Дверь была закрыта, защищая детскую от ведьмы. Всю прошлую неделю каждый день я посвящала немного времени уборке в комнате, и мне было приятно видеть, что здесь по-прежнему царит порядок. Все майки лежали в одном ящике, аккуратно свернутые и рассортированные по цветам. На мне сегодня была футболка в полоску, поэтому я вытащила точно такую же полосатую футболку для Иззи. Мне показалось это забавным.

Когда я вернулась на кухню, Шеба уже резала джинсы Иззи, а миссис Коун завязала подол своего платья на талии, как рубашку.

– Принести вам рубашку? – спросила я.

– Возможно, в той куче из прачечной что-то есть, – предположила миссис Коун.

«Куча из прачечной» лежала на диване в зале с телевизором. В прошлый четверг я разложила и рассортировала всю постиранную одежду, пока мы с Иззи смотрели передачу «Что их связывает?» Стопки сложенной одежды лежали там, где я их оставила – в шеренге на полу. Но теперь на диване появился новый ворох чистой одежды.

Я его проигнорировала, подошла к своим стопкам и вытащила единственную чистую майку миссис Коун – белый топик без рукавов. Я уже как-то видела ее в нем, и топик был до неловкости прозрачным. Захочет ли миссис Коун, чтобы ее соски были видны, когда в комнате находились Шеба и Джимми? Возможно, ей будет все равно, ведь доктор Коун только что снял штаны у всех на глазах. И никто даже не заметил, что Иззи была абсолютно голая. Мне понравилась идея одеть всех девочек в легкие маечки, поэтому я рискнула и вернулась на кухню с топиком.

Я протянула миссис Коун топик. Она взяла его, а затем сняла платье через голову, оставшись совершенно голой выше пояса. Я забыла, как дышать. Я старалась не смотреть, но физически не могла отвернуться. Я быстро огляделась по сторонам. Больше никто не пялился на миссис Коун. Ни Джимми, который наблюдал за тем, как Шеба укорачивала джинсы Иззи. Ни Шеба, не сводившая пристального взгляда с ножниц. Ни Иззи, которая смотрела на меня с улыбкой до ушей, как будто манипуляции с ее джинсами были лучшим развлечением, о каком только может мечтать ребенок. Ни даже доктор Коун, который стоял, уперев руки в бока, и ждал своей очереди.

Поддавшись на Шебины уговоры, доктор Коун сфотографировал всю нашу компанию в обрезанных шортах на «Полароид». Так странно было видеть себя, Мэри Джейн Диллард, в шортах, едва прикрывающих попу, на одном снимке с Шебой и ее мужем, рок-звездой с волосатой грудью; с миссис Коун, которая недавно оголила передо мной свои круглые белые груди, и доктором Коуном с его козлиными бакенбардами; и с очаровательной Иззи, которая вцепилась в меня так крепко, будто мы были двумя детальками «Лего», скрепленными вместе. Я выглядела счастливой. Я словно попала в свою стихию, и на свете не было другого места, где я предпочла бы оказаться. И в тот момент я действительно так думала. На свете действительно не было другого места, где я предпочла бы оказаться.

Со всей этой болтовней и возней с новыми шортами я совсем забыла, что Джимми приехал сюда для лечения. Пузырь лопнул, когда доктор Коун, похлопав Джимми по спине, сказал:

– Пора за работу, мой друг.

– Пойдем, сходим в «Эддис» за фруктовым льдом, – предложила я Иззи.

Я подошла к ящику, в котором хранились ножницы, и вытащила две резинки для волос, чтобы заплести ей косички перед уходом.

– Как-нибудь надо будет надеть на тебя парик, темные очки, и сводить в «Эддис», – сказала миссис Коун Шебе. – Соотношение продавцов к покупателям: один к одному. Ты будешь в восторге!

– Мы же находимся южнее линии Мейсона-Диксона? – спросила Шеба, после чего они вдвоем вышли из кухни.

Я занялась прической Иззи, а доктор Коун и Джимми, через дверь, затянутую сеткой, вышли на задний двор. В одной руке доктор Коун держал пачку печенья «Орео». Прежде чем пересечь лужайку, он вернулся, приоткрыл дверь в кухню и обратился ко мне:

– Мэри Джейн, когда будешь в «Эддис», не могла бы ты купить побольше конфет и всяких сладостей? И сразу занести их ко мне в офис, вместе с коробкой фруктового льда?

– Сколько коробок фруктового льда покупать? – спросила я, завязывая резинку на косичке Иззи.

– Столько, сколько вы с Иззи сможете унести.

– Я много могу унести! – Иззи согнула свою мягкую маленькую ручку, демонстрируя несуществующий мускул.

Я не успела уточнить у доктора Коуна, какие именно сладости ему нужны, так как он сразу развернулся и пошел догонять Джимми, по заросшей сорняками лужайке направляясь к офису/гаражу/сараю.

Иззи присела на корточки и просунула свои крохотные пальчики в промежутки между еще более крохотными пальчиками ног. Напевая Шебину песню про шорты, она ковыряла там рыхлую черную грязь. Складывалось впечатление, что ее не мыли с тех пор, как я искупала ее днем четверга.

– Как насчет бассейна после того, как сходим в «Эддис»? Или, может, ты хочешь принять ванну? – Я тоже присела на корточки и заплела в косичку вторую половину ее волос.

Иззи пожала плечами и продолжила ковырять между пальцами.

– Значит, решим после того, как купим фруктовый лед.

Я подхватила Иззи на руки. Она повисла на мне, как коала, и я на себе потащила ее к выходу. В прихожей нашлись только два шлепанца – оба из разных комплектов. Я поискала пару хоть к какому-нибудь из них, а потом решила, что, в целом, без разницы.

Я спустила Иззи на пол возле входной двери и положила к ее ногам разноцветные шлепанцы.

– Смотри, они как два фруктовых эскимо с разными вкусами.

Со второго этажа доносились голоса миссис Коун и Шебы, и мне ужасно хотелось знать, чем же они там заняты. Как они коротают свои дни, пока Джимми на лечении?

Обычно в «Эддис» мы с Иззи добирались по дороге, которая вела мимо моего дома. Но в тот день нам пришлось изменить привычному для нас маршруту, чтобы не столкнуться с моей мамой, которая явно не одобрила бы мои короткие шорты.

– Пойдем через Хоторн, – предложила я. Хоторн-роуд шла параллельно нашей улице, Вудлон-роуд, и располагалась буквально по соседству, так что у мамы обычно не бывало причин проезжать через нее (хотя она взяла себе за правило делать это по праздникам, чтобы видеть, как украшают свои дома соседи).

Иззи взяла меня за руку и побежала вприпрыжку, а я широким шагом зашагала рядом, подстраиваясь под ее темп. Мы смотрели на большие дома с дощатыми стенами и черепичными крышами, многие из которых украшали широкие террасы и крашеные ставни. Все цвета соответствовали колониальному стилю и были утверждены соседским комитетом. На белых домах стояли черные ставни, на охряных – бордовые. Черные на зеленых домах, и зеленые – на желтых. В домах синего цвета ставни были либо темно-синие, либо черные. Входные двери – покрыты черным или красным лаком. И потолки на большинстве веранд были выкрашены в небесно-голубой цвет.

На лужайке перед одним из домов Иззи заметила пластмассовый фургончик для Барби и начала с ним играть. Я подумала, что, раз хозяйка сама оставила его снаружи, то вряд ли станет возражать, если Иззи немного покатает его по земле.

– Как думаешь, у Шебы и Джимми есть фургон? – спросила Иззи.

– Возможно, – ответила я. – У них, наверное, много машин.

– Спорим, у них есть лимузин?

– Мы можем у них спросить.

– Нам никому нельзя рассказывать, что они здесь.

– Я знаю.

– Кто такие наркоманы? – Иззи покатила фургон по вымощенной булыжником дорожке к ступеням окружающего крыльца.

– М-м-м… Это люди, которые делают что-то очень вредное для себя, но не могут остановиться.

– Как я, когда ковыряю в носу?

– Нет, потому что ты останавливаешься. Ты немного поковыряешь, а потом перестаешь это делать.

– Но мама все равно кричит: «ПРЕКРАЩАЙ КОВЫРЯТЬСЯ В НОСУ!»

Иззи поставила фургон на землю и снова взяла меня за руку. Мы пошли дальше по тротуару.

– Но ковырять в носу не вредно для твоего здоровья. А наркотики или алкоголь – очень вредны. – Я обошла стороной тему секса, хотя эта мысль отравляла мой мозг с тех пор, как доктор Коун рассказал мне об этом. Слово «сексоголик» всплывало у меня в уме в самые неподходящие моменты. Я никогда не произносила его вслух, но оно лежало у меня на языке, как комок слюны, который мне жутко хотелось выплюнуть. Например, когда мама просила меня погладить салфетки, меня так и подмывало крикнуть в ответ: «Да, сексоголик!» Или когда мы с Иззи ходили в бассейн в Роленд-Парке, и спасательница свистнула в свисток и велела Иззи не бегать, мне хотелось сказать: «Не волнуйся, сексоголичка, я прослежу, чтобы она не бегала!» Возможно, у меня была зависимость от слова «сексоголик».

Иззи болтала всю оставшуюся дорогу до супермаркета. Она перечислила все свои привычки и излюбленные занятия в попытке выяснить, не была ли она все-таки наркоманкой. Когда мы уже подошли к «Эддис», она спросила:

– А то, что я закрываю дверь в свою комнату из-за ведьмы?

Старик с темно-коричневой кожей, не столько морщинистой, сколько иссушенной, открыл перед нами дверь. Он подмигнул мне. Я улыбнулась и сказала ему спасибо, когда мы проходили мимо. Этот человек работал здесь швейцаром всю мою жизнь. Он всегда здоровался и улыбался, хотя я никогда не могла понять, узнавал ли он меня.

– Ты веришь в ведьму? – спросила я.

– В каком смысле?

– Ну, может, ведьма существует только в твоем воображении. – Я повела Иззи к холодильникам.

– Да не-е. Мама с папой никогда не говорили, что это только в воображении.

«Почему психиатр позволят своей дочери верить, что в доме живет ведьма?» – задумалась я. Но вслух сказала:

– Тогда закрывать дверь – не вредно, а полезно.

– А ты веришь в ведьму?

– Нет, не думаю. Я никогда не видела ведьм.

– А в Бога веришь?

– Да, конечно.

– А его ты видела? – спросила Иззи и ухмыльнулась. Возможно, она где-то слышала этот аргумент и сейчас просто повторяет. Или она действительно была такой умной.

– Ладно, поверю в твою ведьму. Давай возьмем тележку, чтобы не таскать в руках холодное фруктовое мороженое.

Возвращаясь к выходу, мы прошли мимо мужчины в зеленом фартуке, который расставлял товары на полке. С ним рядом разговаривала женщина, похожая на сельдерей. Я вспомнила слова миссис Коун о соотношении продавцов к покупателям.

– Иззи, я придумала новую игру. Ты будешь считать людей, которые пришли в магазин за покупками, а я посчитаю людей, которые тут работают.

Тележки в «Эддисе» были меньше, чем в обычных продуктовых магазинах. Иззи забралась на тележку сзади, ухватилась маленькими ладонями за ободок металлических прутьев, и покатилась назад. Глядя на это, что-то всколыхнулось у меня в душе, так как я всегда мечтала оказаться на ее месте. Но мама запрещала мне кататься на магазинных тележках, считая это детским эквивалентом гонкам на мотоцикле без шлема.

– Хорошо. – Иззи завертела головой считая. – А зачем?

– Чтобы узнать соотношение продавцов и покупателей.

– Что такое соотношение? Я забыла, сколько у меня.

– Давай начнем с дальнего ряда. Пока не будем делать покупки, а просто пройдемся и посчитаем, а потом вернемся обратно и купим все, что нам нужно.

– ДАВАЙ! – Иззи возбужденно вскинула кулачок в воздух. – Но что такое соотношение?

– Это одно число в сравнении с другим числом. Например, соотношение между мной и тобой – один к одному. Соотношение между тобой и твоими родителями – один к двум.

– Потому что я одна девочка, а мои родители – две. Точнее, одна девочка и один мальчик.

– Да, все верно. Их двое, а ты одна. Два к одному.

– Соотношение между мной и ведьмой – один к одному.

– Да, но я на твоей стороне, так что соотношение между нами двумя и ведьмой – два к одному.

– Мы команда.

– Да.

– Тогда соотношение Шебы и Джимми ко мне, тебе, маме и папе будет два…

– Два к четырем.

– Я так и хотела сказать.

Мы достигли самого дальнего ряда прилавков.

– Ну что, начнем считать? А потом пройдем вдоль касс, и ты будешь считать людей в очереди, а я – кассиров и упаковщиков.

– Ура! – Иззи снова взмахнула кулачком и чуть не свалилась с тележки.

– Готова? – Мы стояли у самой дальней стены магазина. – Никаких разговоров, пока не закончим со счетом. И не отвлекайся на товары на полках.

– Хорошо. – Иззи восторженно закивала. Она отнеслась к задаче со всей серьезностью. – Постой!

– Что?

– Как думаешь, кто-нибудь из этих людей наркоман?

Всего день назад я бы сказала: ни в коем случае, только не в Роленд-Парке! Но теперь, когда я познакомилась Джимми, и он оказался таким нормальным – ну, «нормальным» для рок-звезды, – приходилось признать, что абсолютно любой человек мог скрывать какую-то зависимость. И вообще, чем чаще слово «сексоголик» всплывало у меня в голове, тем больше я склонялась к мысли, что я сама была сексоголиком! И это при том, что я еще ни разу не целовалась с мальчиком.

– Возможно, – уклончиво ответила я.

– Возможно, – согласилась Иззи. Казалось, такая перспектива ее ничуть не смущала.

– Готова?

– Готова!

Я толкнула тележку, и мы медленно поползли по узким проходам.

Мы свернули в отдел с консервами, и я обмерла. Перед полками супов «Кэмпбелл», водя розовым ногтем по банкам, стояла моя мама. Ее светлые волосы украшал голубой ободок, и она была одета в голубое платье до колен с белым фестончатым подолом. У меня было почти такое же, и я часто надевала его в церковь.

Иззи обернулась на меня, а я приложила палец к губам, делая ей знак молчать. Я медленно попятилась к выходу из отдела, а потом повернулась и нырнула в соседний проход.

– Мэри Джейн…

Я яростно замотала головой и снова приложила палец к губам. Иззи спросила полушепотом:

– Мэри Джейн, а как же соотношение?

Я притянула голову Иззи к себе, склонилась над ее ухом и прошептала:

– Мы прячемся от кое-кого в соседнем отделе.

– Там ведьма?! – громко воскликнула Иззи.

Интересно, в доме Коунов кто-нибудь когда-нибудь говорил шепотом? Они так много кричали, что я уже реагировала на все это как на нормальную человеческую речь. Поэтому когда они говорили обычным тоном, это воспринималось почти как шепот.

– Ведьмы ненавидят продуктовые магазины. – Я развернула тележку так, чтобы стоять лицом к линии касс. Отсюда я не видела ее полностью, но заметила бы, если бы мама направилась к средней кассе.

А потом в дальнем конце прохода, где мы прятались, появилась моя мама.

Я толкнула тележку и бросилась в отдел с консервированным супом. Что мама делала в магазине в такое время? Она всегда ходила за покупками по утрам в пятницу. А сегодня был понедельник! Она уже закупалась продуктами на эту неделю!

Я подумала о том, чтобы вытащить Иззи из тележки и броситься наутек. Мы могли бы спрятаться за газетными автоматами у выхода и переждать там, пока моя мама не уйдет из магазина.

Потом я вспомнила про сувенирный уголок. Там не продавалось ничего выдающегося: конфеты в пакетиках, шоколадки, кофейные кружки и фартуки с надписью «Эддис». Колеса тележки заходили ходуном и залязгали, когда я почти бегом бросилась в ту сторону, а затем резко остановилась.

– Что мы делаем? – спросила Иззи громким шепотом. – А как же соотношение?!

– Давай играть, как будто мы повара! – Я сорвала с вешалки два фартука и быстро надела один на себя. Верхнюю лямку второго фартука я накинула Иззи на голову, а затем завязала завязки на поясе. На ней фартук сидел, как платье в пол. Я завязывала пояс двойным узлом у нее за спиной, когда мама поравнялась с нами.

– Мэри Джейн?

Мама стояла, держа спину ровно и напряженно, словно проглотила гладильную доску.

– Мама! Знакомься, это Иззи.

– Здравствуй, милая. – Мама коротко кивнула Иззи, а та уставилась на нее, разинув рот и выпучив глаза, будто увидела перед собой ведьму. – Разве безопасно вот так кататься на тележке?

– Что ты здесь делаешь? – Я проигнорировала вопрос, Иззи тоже не ответила. Вероятно, как-то интуитивно она поняла, что мамины слова только маскировались под вопрос, а на самом деле были обычным осуждением.

– Твой отец позвонил с работы и предупредил, что у него расстройство желудка. Приходится переигрывать планы на сегодняшний ужин.

– О боже, бедный папа.

– Почему вы в фартуках? – Мама склонила голову набок. Все ее мысли были написаны у нее на лице. Она не любила лоботрясничанья и явно осуждала то, что приняла за потенциально опасные игры в продуктовом магазине.

Лихорадочно соображая, я выпалила:

– Миссис Коун попросила купить им кое-чего, и я подумала, что будет весело походить по магазину в фартуках.

– Ты покупаешь продукты для миссис Коун? – Перестав скрывать свое неодобрение, она нахмурила брови. К ведению домашнего хозяйства мама относилась очень серьезно.

– Нам нужен фруктовый лед, – вставила Иззи. Ее голос звучал куда менее экзальтированно и громко, чем обычно.

– Да, и я решила начать с фартуков. Чтобы дело пошло веселее.

– Хм. – Мама кивнула, разглядывая меня. – Я тебе советую не надевать вещи, за которые ты не заплатила.

– Но Иззи в таком восторге. – Я выдержала мамин пристальный взгляд и улыбнулась.

– На твоем месте я бы дважды об этом подумала. – Мама повернулась к Иззи, балансирующей на краю тележки. – И ты тоже впредь будь поосторожнее.

– Хорошо. Да, мы, наверное, постоим здесь еще пару минут, смеха ради. – Я наконец взглянула на Иззи, которая теперь не сводила с меня глаз. Она выглядела растерянной, но в то же время как будто понимала, что ей сейчас лучше молчать.

– Увидимся вечером, дорогая.

Мама резко развернулась и направилась к ближайшей кассе. Она не обернулась на нас ни разу. Мое сердце стучало в груди, как барабан, и я знала, что оно не успокоится, пока мама не окажется за порогом магазина.

– Твоя мама страшная, – настоящим шепотом прошептала Иззи.

– Правда? – Мне никогда не приходило в голову, что она могла показаться страшной кому-то, кроме меня. Ее голос, не тихий и не громкий, всегда звучал размеренно и спокойно. Она была опрятной. Ухоженной. Редкие морщины не портили ее лицо, а волосы были светлее моих. Если она их подкрашивала, то держала это в секрете от меня.

– Она тебя шлепает?

– Нет, не то чтобы.

Она часто давала мне подзатыльники, но ни разу не била ремнем. Папа тоже никогда меня не наказывал, а когда он на что-то злился, то молча сжимал свою руку в грозный кулак. Обычно его гнев был направлен на газету или новости. Ему не нравились многие политики, и особенно сильно он ненавидел глав большинства зарубежных стран.

Когда мама наконец вышла из магазина, напряжение отпустило меня, а кровь стала похожа на теплое молоко. Я развернула тележку, и мы с Иззи покатили в соседний отдел.

– Упс-с-с. – Иззи посмотрела на меня снизу вверх, растянув губы в букве «с». – Я не помню, сколько людей я насчитала.

– Я помню.

– Ты помнишь моих людей?

– Да. Ну… то есть, нет. – Одно дело было лгать маме, и совсем другое – лгать Иззи. – Начнем отсюда и сосчитаем всех заново. Хорошо?

– Хорошо.

Я вернула фартуки на вешалки, и мы направились к кассам. Иззи насчитала пятьдесят покупателей, а я – двадцать шесть сотрудников.

– Выходит, соотношение – двадцать шесть к пятидесяти, – подытожила я.

– А соотношение нас с тобой к ведьме все еще два к одному.

– Да. И соотношение нас с тобой к моей маме – два к одному.

– Потому что мы одна команда?

– Именно. – Я дернула Иззи за косичку. – Мы одна команда.

В каждой руке я держала по коричневому бумажному пакету, а Иззи несла один перед собой, обхватив его двумя руками. Пакеты были не тяжелыми, но доверху наполнены всякой всячиной: пять коробок фруктового льда, шесть упаковок «M&M’s», пять коробок сладкого попкорна, шоколадные батончики разных марок, три полоски жевательных конфет, шесть конфетных ожерелий (по одному на каждого домочадца), а также по нескольку пригоршней ирисок и жевательной резинки. Я надеялась, что не купила ничего лишнего, и купила все необходимое. Указания доктора Коуна были слишком расплывчатыми и оставляли много возможностей для провала. Когда мама отправляла меня в «Эддис», ее указания были четче некуда: одна баночка приправы «Олд Бэй»[11] – маленькая и прямоугольная, а не большая и цилиндрическая; одна белая луковица размером с кулак твоего папы, без коричневых пятен; и три моркови, длиной от твоего запястья до кончика среднего пальца. А доктор Коун только и сказал, что «побольше конфет и всяких сладостей».

Мы дошли до перекрестка с Вудлон-роуд и свернули на мою улицу. Белокурая соседка снова работала в саду. Когда мы подошли ближе, она приподнялась на колени, откинула волосы с лица тыльной стороной ладони в перчатке и приветствовала нас.

– Мы купили конфеты! – крикнула Иззи, и мы обе остановились.

Я поставила пакеты на тротуар, Иззи последовала моему примеру. Женщина поднялась с земли и подошла к краю своей лужайки, остановившись прямо перед нами.

– Да? Что за конфеты? – Она посмотрела на наши пакеты.

Иззи ткнула в них пальцем.

– Фруктовый лед, конфеты, попкорн, жвачка и… что там еще?

– Святые угодники! Повезло тебе! – Женщина улыбнулась Иззи. – Ты ее летняя няня? – спросила она уже у меня.

– Да. Это дочь доктора и миссис Коун.

– Я Иззи. – Иззи вытащила упаковку попкорна. – Можно открыть?

– Конечно. – Я взяла у Иззи коробку и распечатала, после чего снова протянула ей.

Иззи запустила в коробку свою детскую пятерню и вытащила пригоршню глазированных зерен с орешками, застывшими в карамели, как насекомые в янтаре.

– Хотите? – спросила она мою соседку.

– Конечно. – Женщина сняла перчатку и сунула руку в коробку. – А тебя как зовут? – обратилась она ко мне.

– Мэри Джейн Диллард.

– А, так ты дочь Бетси и Джеральда? – Она подцепила с ладони желтое зернышко и отправила его в рот. – Я познакомилась с твоей мамой в «Элкридже». Мы с мужем подумываем о том, чтобы записаться туда.

– А с моими родителями вы знакомы? – спросила Иззи.

– Хм-м… Напомни, как их зовут? Я здесь недавно, и пока не успела со всеми перезнакомиться.

– Ну, они мама и папа! – когда Иззи говорила, изо рта у нее вылетали кусочки попкорна.

– Что ж, как-нибудь загляну к вам в гости и представлюсь лично.

– Доктор и миссис Коун сильно заняты этим летом, – выпалила я.

– Папу зовут Ричард. – Иззи протянула коробку женщине, и та угостилась еще горстью попкорна, а затем передала коробку мне. – А маму Бонни.

– А меня зовут миссис Джонс. Правда, в этом районе целых три миссис Джонс, так что вы можете звать меня Мини.

– Мини?! – Иззи рассмеялась.

– Так называли меня родители, когда я была маленькой. Потом я выросла, а прозвище как-то прижилось, и теперь все зовут меня Мини.

– И мистер Мини называет вас Мини? – спросила Иззи.

– Мистер Джонс называет меня Мини. Да.

– И ваши дети тоже называют вас Мини?

– Нам с мистером Джонсом еще не посчастливилось иметь детей. – Миссис Джонс улыбнулась. Когда миссис Фанкхаузер, приятельница моей матери, говорила о том, что у нее нет детей, она говорила это с печалью в голосе, но улыбка Мини Джонс не показалась мне печальной. Миссис Джонс повернула голову в сторону входной двери, распахнутой настежь, и тогда я тоже услышала, что в доме звонил телефон. – О, мне нужно ответить на этот звонок! Хорошего дня, девочки! – С этими словами она побежала в дом.

– Может, оставим ей всю коробку? – предложила Иззи.

– Давай. – Я загнула края вощеной бумаги, закрыла коробку и поставила ее на вымощенную булыжником дорожку.

– А вдруг собаки съедят?

– Тогда отнеси его на крыльцо.

Иззи схватила коробку, взбежала на широкую веранду с голубым полом и поставила ее на стеклянный столик, стоявший между двумя коваными стульями с мягкими подушками.

Когда мы с Иззи вернулись домой, телефон Коунов надрывался. Похоже, никто не собирался отвечать на звонок, и я метнулась на кухню, поставила пакеты на стол и стала шарить по нему в поисках телефона. Он обнаружился между стопкой телефонных справочников и банкой из-под кофе, в которой стояли карандаши, ручки и грязная деревянная линейка.

– Резиденция Коунов, Мэри Джейн слушает.

– Мэри Джейн! Ты вернулась. – Звонил доктор Коун.

– Да, и мы купили кучу сладостей.

– Замечательно. Не могла бы ты принести что-нибудь ко мне в кабинет?

– Да, конечно. Фруктовый лед и…

– Выбирай на свое усмотрение. Главное – неси много.

– Хорошо.

Доктор Коун отключился, и я на секунду уставилась на телефон, прежде чем положить трубку на рычаг. Живот скрутило от нервов. Я все еще боялась принести доктору Коуну и Джимми неправильные сладости.

– Можно мне фруктовый лед? – спросила Иззи.

– Только половинку. Не хочу, чтобы ты испортила себе аппетит перед ужином.

Иззи вскрыла коробку с фруктовым льдом и уселась на пол, одно за другим вынимая оттуда разноцветные эскимо. Очевидно, она искала нужный цвет. Мороженое за время нашей прогулки начало подтаивать, и цвета проступали сквозь бумажную обертку.

– Лиловое! – Иззи вручила мне лиловое эскимо. Я поместила желобок между двумя палочками на ребро кухонного стола, а затем надавила на мороженое основанием ладони. Эскимо разломилось на две идеальные половинки. Я сорвала обертку, одну половинку отдала Иззи, а вторую сунула в рот. Не вынимая тающее мороженое из-за щеки, я выкладывала сладкие лакомства на кухонный стол.

Я открыла дверцу морозильника и заглянула внутрь. Застарелый пупырчатый иней покрывал все его содержимое, как будто туда стошнило снежного человека. Мало что можно было идентифицировать, помимо базовых форм: прямоугольник, бесформенная масса с острыми краями, картонная коробка.

– Как ты смотришь на то, чтобы разобрать сегодня морозильник?

– Давай!

Я достала несколько коробок неизвестного содержания и поставила их на грязную посуду в раковину, чтобы освободить место для мороженого. Затем я запихнула в морозильник все коробки с фруктовым льдом, кроме одной, которую положила на дно опустевшего пакета из «Эддис». Поверх мороженого я положила две коробки попкорна и по две упаковки всех остальных конфет и шоколадок.

– Сейчас вернусь. – Я направилась к сетчатой двери, а Иззи перевернулась на живот и продолжила лизать свое мороженое. То, что я могла напортачить с заданием доктора Коуна, все еще заставляло меня нервничать, но это не шло ни в какое сравнение с тем, как я испугалась, когда столкнулась с мамой в «Эддис».

Я остановилась посреди лужайки, задрала голову, подставляя лицо солнцу, и на несколько секунд закрыла глаза. Мое сердце билось в обычном ритме. На самом деле, я чувствовала себя великолепно.

4

В первую неделю с приезда Шебы и Джимми в дом Коунов я узнала две вещи. Первая заключалась в том, что наркоманы употребляли много сахара, чтобы заменить наркотики и алкоголь, покинувшие их организм. Второй же стало откровение, что быть женой наркомана казалось труднее, чем быть самим наркоманом.

Почти каждое утро, когда я приходила к Коунам, Шеба и Иззи встречали меня на кухне. Шеба не любила готовить, и они с Иззи сходились во мнении, что я готовлю самые вкусные завтраки. Мы с Иззи начали ежедневно ходить в «Эддис», где запасались на будущий день ингредиентами для сытного завтрака: яйцами, мукой, сахаром, содой, беконом, настоящим кленовым сиропом, сливочным маслом и всевозможными фруктами и ягодами. Помимо этого я затаривалась сладостями, особенно сладким желтым попкорном, который Джимми нарек краеугольным камнем своего выздоровления.

Когда в комнате находились взрослые, Шеба могла болтать без умолку. Она сплетничала о разных знаменитостях и однажды долго жаловалась на какого-то режиссера, который требовал от нее снять блузку в сцене верховой езды, когда у героини – цитата – «не было ни малейшей причины скакать верхом на коне без блузки!». Все чаще она говорила о том, как намучалась с Джимми за прошлый год. Как, например, на вечеринке по случаю вручения «Оскара» он «переутомился» и заснул за столом лицом в тарелке; или как на званом ужине в доме известного продюсера он на два часа скрылся в ванной, а потом, спотыкаясь, вышел и заснул на диване, уронив голову на колени шестнадцатилетней дочери продюсера; или как его рвало в туалетах коммерческих и частных рейсов во время многочисленных перелетов, и как он мочился в штаны, а после приземления его приходилось выносить из самолета в бессознательном состоянии. Я удивлялась, как она терпела все это. И тогда мой сексуально озабоченный мозг начинал искать причину в физическом влечении, и я думала, что, возможно, она тоже оказалась сексуальной маньячкой, как я, и просто не могла отказаться от его тела. Джимми был мускулистым, поджарым. И от него так пахло, что иногда мне хотелось уткнуться лицом ему в грудь. Это был какой-то почти животный запах, но слаще, мягче.

Иногда Шеба рассказывала истории о зависимости Джимми прямо в присутствии Джимми. Когда это случалось, Джимми только пожимал плечами, просил прощения и смотрел на доктора Коуна, не в первый раз повторяя:

– Мне нужна ваша помощь, док.

Когда мы оставались втроем, Шеба сначала стихала, а потом сама засыпала нас с Иззи вопросами. Она относилась к нам как к пришельцам из другого мира. Шеба жила в лучах славы с тех пор, как ей исполнилось пять лет, так что, в каком-то смысле, мы действительно были для нее из другого мира, пришельцами из страны небогатых и незнаменитых.

Во второй понедельник с приезда Шебы и Джимми, Шеба сидела с Иззи на банкетке и раскрашивала с ней раскраски. Я стояла у плиты и готовила «птичек в гнездах», как учила меня мама. Перевернув пухлый блинчик, я (стаканом, так как у Коунов не было круглой формочки для печенья, которой мы с мамой пользовались дома) делала в его центре отверстие, в которое разбивала яйцо и зажаривала. Главной хитростью этого рецепта было смазать сковороду большим количеством сливочного масла и готовить на самом сильном огне, чтобы яйцо успело приготовиться до того, как подгорит блинчик. И обязательно щедро посолить: после добавления сливочного масла и сиропа получалось просто восхитительное сочетание сладкого и соленого.

– Кто раскрашивал этот пенис? – спросила Шеба.

Мое лицо запылало. Иззи склонилась над книжкой-раскраской, посмотрела на пенис и сдала меня с потрохами:

– Это Мэри Джейн!

– За что ты так ненавидишь пенисы? – спросила Шеба.

– Э-э… – Мне не хватало воздуха. – Ни за что. Я не ненавижу. Я даже не видела ни одного.

– А я видела! – Иззи сосредоточенно разрисовывала попугаев из раскраски про природу.

– Серьезно? – Я разложила по тарелкам три порции яичницы в «гнездах» из блинчиков. Сироп и масло уже стояли на столе, рядом лежали три комплекта столовых приборов и салфетки из батика, которые я нашла, когда мы с Иззи приводили в порядок кладовку.

– Да! ПОСТОЯННО вижу папин пенис! – воскликнула Иззи, не отрываясь от рисования.

Я успела узнать эту семью достаточно, чтобы понимать, что Иззи, скорее всего, видела пенис доктора Коуна, когда тот выходил из душа или спускался в бельевую комнату за чистой одеждой. Никто в этом доме не закрывал дверей, кроме Иззи, которая охраняла свою комнату от ведьмы. Даже я однажды чуть было не увидела пенис доктора Коуна. Он как раз проходил мимо открытой двери своей спальни в ванную, когда я вышла в коридор. Я поспешно отвернулась, но еще полчаса не могла прийти в себя, так как боялась, что доктор Коун заметил меня и решил, будто я намеренно смотрела в сторону их спальни, потому что, вполне вероятно, была сексоголичкой.

Шеба рассмеялась.

– Я никогда не видела пенис отца, а вот хозяйство своих братьев видела слишком часто. Мальчишки такие нелепые. Каждый уверен, что все на свете только о том и мечтают, как бы увидеть их пенис.

Разумеется, я знала ее братьев по их телешоу. Они запомнились мне рослыми и холеными парнями, с крупными белыми зубами и такими густыми волосами, что в них можно было заблудиться. Странно было представлять их с высунутыми из штанов пенисами.

Как заправская официантка, я отнесла все три тарелки к банкетке и уселась рядом с Иззи.

– Джимми тоже хочет, чтобы все на свете увидели его пенис? – спросила Иззи. Она склонилась над изображением попугая. Ее лицо застыло в трех дюймах от страницы, которую она увлеченно замазывала фиолетовым мелком.

– Джимми даже не нужно об этом задумываться, потому что, стоит ему войти в помещение, как женщины сами… – Шеба бросила взгляд на Иззи. Будто только сейчас спохватившись, что она разговаривает с пятилетним ребенком, Шеба резко выпрямила спину и плотно сжала губы.

Мне стало интересно, что же женщины делают сами, когда Джимми входит в помещение. Просят его показать им свой пенис?

Я встала и подошла к холодильнику. Вдруг перемена положения в пространстве помогла бы мне сменить тему. Я открыла дверцу и заглянула внутрь в поисках вдохновения.

– Кто будет апельсиновый сок? – Мы с Иззи покупали свежевыжатый сок в «Эддис». Когда я впервые его попробовала, то была ошеломлена его терпким вкусом и мягкой текстурой, и теперь не могла себе представить, как можно пить что-то другое.

– Я. – Шеба подняла руку.

– Я. – Иззи тоже подняла руку. Они все еще сидели, уставившись в раскраску.

– Но если у тебя нет братьев, – сказала Шеба, когда я протянула ей стакан сока, – тебе, наверное, никогда не приходилось иметь дело с мальчиками так, как мне.

– Не приходилось. – Я села на банкетку поближе к Шебе. – Но я всегда думала, что иметь братьев и сестер на самом деле классно. – В моих мечтах, мы с моими братьями и сестрами вместе пели и выступали, как Шеба со своими братьями по телевизору.

– Мы с Мэри Джейн – однушки, – сказала Иззи.

– Одняшки.

– Так это называется? – Шеба принялась уплетать яичницу.

– Ну, так меня называет мама двух моих лучших подруг, близняшек.

– Ее подружки сейчас в летнем лагере. – Иззи любила слушать мои рассказы о близнецах Келлог и о том, как мы втроем проводили время (они играли на пианино, я подпевала; мы проводили шахматные турниры на четверых – нас троих и миссис Келлог; мы ходили на ходулях; шили топики на завязках, которые моя мама запрещала мне носить; ездили на великах в библиотеку Роленд-Парка, или в «Эддис», и просто глазели по сторонам).

– Твои родители сильно над тобой трясутся? – спросила Шеба. – Ну, знаешь, раз ты единственный ребенок в семье?

– Да нет… – Можно ли было описать мамино отношение ко мне словом «трясется»? – Мой папа, скорее, не замечает меня; он редко со мной разговаривает. А моя мама не против, когда я помогаю ей по дому. Ну, там, с готовкой и всяким таким. – В моем представлении наша семья была такой же, как и все остальные семьи по соседству – за исключением, конечно, Коунов.

– Твой отец тебя игнорирует? Это же ужасно! Как тебя можно игнорировать, Мэри Джейн? Ты ведь такое очаровательное солнце! – Шеба продолжала рисовать, будто не перевернула сейчас мой мир. Но все, что она только что сказала, звучало для меня шокирующе и странно. Мне никогда не приходило в голову, что в безразличии моего отца было что-то ужасное. Я думала, именно так и должны вести себя отцы. И то, что Шеба считала меня очаровательной, тоже смущало и ошеломляло меня. Кроме как от учителей, которые хвалили меня за оценки, я редко получала комплименты.

– Э-э… – я не могла найти слов для ответа. В моей голове взрывались фейерверки.

– Тебе нравится ходить в церковь? – спросила Шеба, отвлекая меня от размышлений о моем потенциальном очаровании и моем потенциально ужасном отце.

– Обожаю церковь, – ответила я. – Я пою со своей мамой в воскресной школе, когда она занимается с малышами, и еще в хоре.

– Вот как! Обязательно приду послушать, как ты поешь, – сказала Шеба. – Люблю церковное пение. Я раньше тоже пела в церкви.

– Я знаю. – Одной из причин, по которой мне разрешали смотреть передачу Шебы, было то, что в заключение каждого выпуска они с братьями пели религиозную песню. Зрителям говорили, что песня была написана в церкви их родного города в Оклахоме. Меня всегда интересовало, когда они успели пожить в Оклахоме. Их родители, насколько я знала, тоже жили в Лос-Анджелесе.

– Я могу надеть парик, – продолжала Шеба. – Я привезла с собой штук семь.

– Я тоже хочу пойти в церковь в парике, – подала голос Иззи.

Разговор прервался, когда в кухню вошла миссис Коун, одетая в какие-то шаровары и красный кружевной лифчик.

– Мэри Джейн, ты не знаешь, где моя розовая блузка? – спросила она.

– Мы с Иззи ее погладили. – Я слезла с банкетки и направилась в зал с телевизором, где оставила всю выглаженную одежду двумя аккуратными стопками.

– Мы все погладили! – прокричала Иззи.

Глажка стала одним из наших традиционных пятничных занятий. Иззи включалась в домашние дела с таким же удовольствием, с каким включалась в любые игры, поэтому выходило так, что я одним выстрелом убивала двух, а то и трех, зайцев: занимала Иззи увлекательной и развивающей активностью, учила ее заботиться о доме и семье, и наводила порядок в доме Коунов.

Когда я вернулась с блузкой, Шеба разговаривала с миссис Коун о женщине, которую назвала не иначе как «эта дрянь».

– …снабжать человека наркотой, зная, что он наркоман! – воскликнула Шеба.

– Какой кошмар. – Миссис Коун сидела на моем месте и доедала остатки яичницы с моей тарелки. Она неотрывно смотрела на Шебу.

– А он просто не может сказать «нет». Он стремится угождать всем женщинам в зоне его досягаемости, будто каждая из них – его мать. Которой он не мог угодить примерно никогда.

– Я понимаю, о чем ты. – Миссис Коун доела мой завтрак.

Я протянула ей блузку, подошла к плите и спросила:

– Кто-нибудь еще хочет «птичку в гнезде»?

– Ох, Мэри Джейн, солнышко, я съела твою! – Миссис Коун так мило расстроилась из-за этого, что я не могла на нее злиться. – Ты не откажешься сделать еще парочку? Одну для себя и одну для меня.

– И одну для меня, – сказала Шеба.

– Мне можно только гнездышко, – добавила Иззи, яростно раскрашивая картинку с подсолнухами.

Я чувствовала гордость за то, что могу накормить их всех. Дома я готовила только под присмотром мамы и не осознавала, как много могу сделать сама, пока не попала сюда и не узнала это опытным путем. В последние дни меня одолевало желание однажды взять и приготовить Коунам ужин, чтобы избавить их от необходимости есть еду навынос или то, что я покупала для них в кулинарии «Эддис». Но я боялась, что мое предложение прозвучит нелепо: как это, четырнадцатилетняя девочка – и готовит семейный ужин? Тем не менее, завтрак произвел фурор, поэтому я рискнула и спросила:

– Если хотите, я могу приготовить ужин сегодня вечером, чтобы вы не ели магазинную еду.

– О, Мэри Джейн, я была бы счастлива, если бы ты приготовила ужин, – ответила Шеба, как будто решение зависело только от нее.

– Да, было бы просто супер! – Миссис Коун надела блузку и начала застегивать пуговки снизу вверх, в противоположность тому, как учила меня мама («Начинай сверху, чтобы сохранить благопристойный вид, а затем спускайся вниз»).

– Ты ведь останешься и поужинаешь с нами, да, Мэри Джейн? Я скучаю по тебе за ужином!

– Конечно, она поужинает с нами. – Миссис Коун застегнула последнюю пуговку. – Ты точно хочешь с этим возиться?

– Честное слово, я с удовольствием! Правда, сначала нам с Иззи придется разобрать холодильник, но как только мы это сделаем, я пойму, что у вас есть, и тогда точно смогу что-нибудь придумать.

– Как было бы здорово, если бы ты могла готовить все лето, – протянула Шеба. – Я абсолютно убеждена, что Джимми нужны свежие овощи и мясо, не жареное на гриле или в воке.

– Вы все еще вегетарианка? – спросила я миссис Коун.

Недавно мы добавили вяленые колбаски к нашему ежедневному списку покупок в «Эддис». Джимми обожал их и как-то сказал, что предпочитает чередовать сладкие лакомства с соленым мясом. Миссис Коун, услышав это, вскрыла пакет колбасок, а затем шоколадный батончик с арахисом, и стала их поглощать, поочередно кусая. Я точно не знала, считались ли такие закуски мясом или нет. С виду они напоминали мясо не больше, чем желтый попкорн напоминал кукурузу.

– Ты вегетарианка? – возмутилась Шеба. – Ну уж нет. Завязывай. Сейчас не время быть вегетарианкой.

– Ладно! Меня легко уломать! – рассмеялась миссис Коун.

Джимми вошел в комнату в одних боксерах.

– Всем привет. – Он запустил пятерню в лохматую шевелюру. На внутренней стороне его бедра я заметила татуировку с дятлом Вуди. Она располагалась слишком близко к его паху, и я изо всех сил старалась не пялиться.

Шеба встала, подошла к нему, обняла и поцеловала так, словно не видела его целый месяц.

– Привет, детка, как ты? Мэри Джейн может приготовить тебе яичницу в тесте…

– «Птичку в гнезде»! – крикнула Иззи.

– Да, да, конечно, – сказал Джимми. – А попкорн еще остался?

Я бросилась в кладовку и достала оттуда непочатую коробку сладкой воздушной кукурузы.

Джимми сел на место, которое освободила Шеба. Я протянула ему попкорн. Шеба втиснулась на банкетку с ним рядом, так что Иззи тоже пришлось подвинуться. Я вернулась к плите, перевернула блинчики и у трех из них вырезала серединку. Джимми наблюдал за мной, пока я разбивала яйца в лунки. Я нервно улыбнулась ему, стараясь не смотреть на его мохнатую грудь и узорчатую татуировку, целиком покрывшую одну его руку.

– А кофе есть? – спросил Джимми.

– Ага, сейчас.

Я обнаружила кофеварку, когда мы с Иззи наводили порядок в кладовке, и теперь каждое утро заваривала свежий кофе на всех. В первый день, когда я это сделала, я еще не знала, пьют ли в этом доме кофе, но поскольку к полудню кофейник почти опустел, я решила, что дело стоило затраченных на него сил. Я наполнила чашку Джимми и поставила перед ним на стол.

– Ты просто чудо, ты знаешь об этом? – Джимми впился в меня взглядом, так, что я на секунду лишилась дара речи. Его глаза словно стреляли электрическими разрядами.

– Мэри Джейн Чудо, – вздохнула Иззи, увлеченно рисуя.

– Кто-нибудь еще хочет кофе? – Я оторвала взгляд от Джимми. Может, я правда страдала сексоголизмом? И поэтому продолжала поглядывать на его полуголое тело?

В комнату вошел доктор Коун.

– Так это ты варишь кофе?

– Я перестала пить кофе, когда перестала есть мясо, – сказала миссис Коун.

– Ну, хватит. – Шеба ткнула в миссис Коун пальцем. – С этого момента ты пьешь кофе и ешь мясо. Слышишь меня? Ноль алкоголя и наркотиков, много кофе и мяса.

– И сахара, – добавил Джимми.

– Ну ладно, ладно! – миссис Коун снова рассмеялась. – Буду есть мясо и пить кофе!

– УР-РА! – воскликнула Иззи, вскинув в воздух два цветных мелка.

После того как доктор Коун и Джимми удалились в кабинет, а миссис Коун и Шеба поднялись наверх, мы с Иззи занялись холодильником.

– Я буду говорить «да» или «нет», – сказала я. – Если скажу «нет» – клади в мешок для мусора. Если «да» – клади на стол.

Мы обе посмотрели на стол. На нем в жутком беспорядке валялись раскраски, мелки, стояли тарелки и кофейные чашки. Иззи все поняла по моему лицу и, подойдя к столу, начала собирать раскраски в стопки. Я присоединилась к ней.

– Быстрая перемотка! – Я хотела как можно скорее покончить с уборкой, чтобы добраться до холодильника, решить, что готовить на ужин, а потом сходить в «Эддис» и купить все необходимое.

Иззи рассмеялась и, ускорившись, стала совать цветные мелки в коробку. Посуду я загрузила в посудомоечную машину, которую освободила не далее, как сегодня утром. На столе лежали еще и книги: «Толкование сновидений» Фрейда и дневники Анаис Нин в пяти изданиях, все в обложках разного цвета. Я сгребла книги и отнесла их в гостиную, где встроенные полки уже были забиты до отказа. Последние несколько недель я собирала книги по всему дому и составляла их перед полками, планируя в дальнейшем рассортировать их по алфавиту вместе с Иззи. Я подумала, что работа с алфавитом немного подготовит Иззи к детскому саду, куда она должна была пойти уже осенью.

Когда со стола было убрано, я вернулась к холодильнику. Иззи стояла рядом, обеими руками держа объемный мешок для мусора.

Первым делом я вытащила на божий свет завернутое в фольгу толстое, студенистое коричневое нечто.

– Нет. – Я бросила сверток в мешок.

Иззи сунула туда голову.

– Нет.

Затем я вытащила тарелку, на которой всеми цветами радуги переливался кусок того, что изначально могло быть мясом, но теперь покрылось зеленым мшистым пушком.

– Нет.

– Нет, – повторила Иззи.

Я перескочила к ящику для овощей, так как он был меньше в объеме, и с ним я бы скорее смогла разделаться и испытать чувство удовлетворения от выполненной работы. Там лежало несколько луковиц без части кожуры, покрытые черными пятнами, крошками и мусором, въевшимися в обнажившуюся мякоть.

– Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

– Нетнетнетнетнет.

Большим и указательным пальцами я извлекла из ящика три разных пакета с раскисшим почти до состояния каши зеленым салатом.

– Нет. Нет. Нет.

– Не-е-е-ет! – провопила Иззи.

Апельсины были мягкими, как лизуны. На яблоках сморщилась кожура. Помимо этого, в ящике обнаружился пакет, хранивший в себе многомерную, буйно цветущую зеленую хтонь, идентифицировать которую не представлялось возможным.

Когда отсек опустел, я вернулась к основным полкам. Я достала засаленную стеклянную банку, где в мутной коричневатой жиже плавало что-то, подозрительно похожее на ампутированные и посеревшие фаланги пальцев.

– Что это? – спросила Иззи.

– Если мы не знаем, что это, это однозначное «нет». – Я вручила банку Иззи, чтобы та могла рассмотреть ее поближе.

– Похоже на пальцы ног.

– Ага! Мне напомнило фаланги больших пальцев. Но мне нравится твоя версия.

– Думаешь, это ведьма положила сюда пальцы?

– Нет.

– А я думаю, ведьма. – Иззи сунула банку в мешок.

– Нет. – Открытая плитка шоколада, покрытая белым как мел налетом.

– Нет. – Ломтик сыра чеддер, почти полностью позеленевший, за исключением одного уголка, самого удаленного от дыры, зияющей в пищевой пленке.

– Нет. – Морковь (должна была лежать в ящике для овощей), которая от времени стала рыхлой и квелой, как переваренные спагетти.

– Да. – Я схватила банку дижонской горчицы и протянула ее Иззи.

– УРА! – Иззи поставила отяжелевший пакет на пол и водрузила горчицу на стол.

– Нет. – Пустая коробка из-под апельсинового сока.

– Нет. – Нераспечатанный йогурт «Кнудсен», срок годности которого истек три месяца назад.

– Нет. – Недоеденный тако в фольге, с пятнами белой плесени, похожей на цветную капусту.

– Да. – Я показала Иззи банку вишни мараскино.

– Что это?

– Вишня мараскино. Очень сладкая.

– Можно мне попробовать?

– Да. – Я открыла банку и достала одну ягодку. – А знаешь, может, как раз ведьма и оставила вишню в холодильнике. Может, она добрая ведьма.

– А что, бывают добрые ведьмы?

– Конечно. – Я положила вишню в открытый рот Иззи. Она пожевала с задумчивым видом.

– Мне нравится.

– Добрым ведьмам тоже нравится. Они постоянно едят вишни мараскино.

– Откуда ты знаешь?

– Читала об этом в книжке.

– Можно еще одну?

– Последнюю. – Я положила ей в рот еще одну ягоду, а затем поставила банку на стол.

Вернувшись к холодильнику, я достала три контейнера из кулинарии с влажным месивом всех оттенков в гамме от зеленого до коричневого. Краска на ценниках с логотипом «Эддис» расплылась от жира и времени.

– Нет, нет, нет.

Иззи открыла один контейнер и принюхалась. Она отдернула голову, а потом принюхалась еще раз.

– Закрой, – сказала я. – Вся кухня провоняет.

Разило от них, как от рыбной требухи жарким летним только, только в сто раз сильнее.

Иззи еще раз втянула носом воздух, морщась, словно от боли.

– Мэри Джейн! Это так плохо, ЧТО Я НЕ МОГУ ОСТАНОВИТЬСЯ!

Мне было знакомо это чувство. Мы с близнецами часто брали друг друга на слабо, нюхая лимбургский сыр, который их мама обычно хранила в холодильнике. И все же я забрала контейнер у Иззи, захлопнула крышку и бросила в мешок.

Вскоре мешок для мусора был почти полон, а холодильник – почти пуст.

Ранее на неделе я купила все необходимые чистящие средства и перчатки. Мама во время уборки надевала перчатки, чтобы сохранить маникюр. Ни у меня, ни у Иззи не было маникюра, но наводить чистоту в перчатках казалось веселее. Мы оттирали опустевшие полки и выдвижные ящики, пока внутренняя часть холодильника не стала выглядеть почти как новенькая. А потом мы отступили назад, открыв дверцу холодильника нараспашку, и с удовольствием разглядывали результаты своих трудов.

На кухню вошли миссис Коун и Шеба. На Шебе был короткий светлый парик и огромные солнцезащитные очки. В приталенном комбинезоне в цветочек она выглядела одновременно стройной и фигуристой. Я никогда не видела, чтобы в Балтиморе так одевались. Если она хотела остаться незамеченной, ее ждало разочарование.

– Мне кажется, я никогда не видела наш холодильник таким чистым, – улыбнулась Миссис Коун, стоя в дверях. На ней была розовая блузка и шаровары, вокруг головы она повязала розовый шарф в цветочек, и теперь немного напоминала танцовщицу.

– Вы обе такие красивые.

– Спасибо, солнце. – Миссис Коун наклонилась и чмокнула меня в макушку. Никто и никогда не целовал меня в макушку. Ни мама, ни папа. Мама могла иногда похлопать меня по спине или слегка сжать мои плечи, что могло сойти за объятие. Но поцелуй в макушку оказался совершенно новым для меня опытом. Как я должна была реагировать на такое? Просто стоять? Сказать спасибо? Я покраснела, затем схватила Иззи и притянула ее к себе, потому что мне внезапно понадобилось чем-то занять руки.

– Мы идем на ланч, – объявила Шеба. – Думаешь, меня кто-нибудь узнает?

– Сомневаюсь, что кому-то даже в самых безумных фантазиях придет в голову, что вы можете оказаться в Балтиморе, так что, скорее всего, никто вас не узнает. Но я вам гарантирую, что они будут на вас пялиться во все глаза, просто потому, что… – Я смутилась и не смогла продолжать.

– А мы будем готовить ужин! – вмешалась Иззи.

– Я знаю. – Миссис Коун склонилась над Иззи и трижды чмокнула ее в макушку, после чего подняла ее лицо к себе и расцеловала в пухлые щечки.

В самый разгар этого поцелуйного безумия на кухню ворвался доктор Коун с еще более растрепанными, чем обычно, волосами. Он оставил дверь открытой, и я наблюдала в окно, как Джимми пересекает лужайку, на ходу поглощая желтый попкорн из коробки.

– По телевизору показывают стыковку «Аполлона» и «Союза»! – Доктор Коун вышел в гостиную как раз, когда Джимми вошел на кухню.

– Говорю вам, это нужно видеть, – пробубнил Джимми с набитым ртом. – Россия и США объединяются в космосе. Гребаная история пишется на наших глазах.

Не сбавляя шаг, Джимми направился к телевизору, а Шеба, миссис Коун и Иззи последовали за ним. Я задержалась на пороге кухни, выглядывая оттуда в общую комнату.

– Что такое «гребанаяистория»? – Иззи забралась к отцу на колени. Никто из взрослых не обратил внимания, что она только что сказала матерное слово.

Доктор Коун щелкнул толстым, размером с кирпич, пультом дистанционного управления и прибавил громкость. Миссис Коун опустилась на диван рядом с мужем. Джимми сидел по другую сторону от него, соприкасаясь с ним плечами. Шеба уселась в ногах у Джимми и обхватила руками его икры. Вместе они были похожи на выводок щенков.

– Мэри Джейн! – позвал Джимми. – Тащи сюда свою задницу. Ис-то-ри-чес-ко-е событие, слышите!

– Садись, Мэри Джейн. – Шеба похлопала по ворсистому ковру рядом с собой.

Я вошла в комнату и села, оказавшись в опасной близости от икр доктора Коуна. Иззи слезла с колен отца и устроилась на моих; ее вес придавил мою спину к ногам доктора Коуна. Я подняла глаза и увидела, что миссис Коун закинула на себя руку мужа. Шеба положила руку мне на колено, и в этот момент все тела в комнате соединились в единое человеческое целое, переплетенное ногами и руками. Мы молча смотрели, как по телевизору американский астронавт высунулся из своего космического корабля и пожал руку русскому космонавту, который высунулся из своего.

– Я все еще не понимаю, что происходит, – сказала Иззи. – Они на Луне?

– Нет, они стыкуются, – объяснила Шеба. – Космические корабли объединились, и люди теперь тоже объединяются.

– Как мы, – прошептала я на ухо Иззи, и она кивнула и еще плотнее прижалась к моим коленям.

Никто не остался, чтобы послушать, как дикторы обсуждают этот исторический момент. Доктор Коун и Джимми вернулись в офис/гараж/сарай/; Шеба и миссис Коун уехали обедать в центр города. Мы с Иззи вернулись на кухню, где я сняла телефонную трубку и позвонила маме. Она ответила после первого же гудка. Я знала, что мама сейчас была на кухне – готовила ужин перед походом в загородный клуб.

– Мам, сегодня вечером мне нужно будет задержаться у Коунов.

– Но я готовлю мясной рулет с жареным картофелем.

– Они попросили, чтобы сегодня я приготовила ужин. Миссис Коун не может…

– Не может приготовить ужин?

– Да, она не сможет готовить все лето. Поэтому попросили меня.

На мгновение воцарилась тишина. Я не знала, сомневалась ли мама в моих словах, или сожалела, что меня не будет дома, чтобы помочь ей приготовить мясной рулет и жареный картофель. Или, может, она поняла, что ей будет не хватать моей компании за столом. В конце концов, с папой редко можно было поговорить.

Наконец мама сказала:

– Ты справишься? Ты сможешь сама приготовить ужин?

– Я думаю, что смогу, мам.

– Почему миссис Коун не может этого сделать?

– Болеет, – выпалила я. – Не знаю, чем именно. – Второй раз в жизни я лгала маме.

Мама охнула.

– Боже, надеюсь, это не рак. Может, для этого они тебя и наняли.

– Да. Может.

Я никогда не врала родителям, пока не начала работать у Коунов. И хотя в тот момент мне было стыдно за такую перемену в себе, и за то, что я стала человеком, который готов что-то скрывать от родителей, я не сомневалась, что игра стоила свеч. Зато каждый вечер я буду ужинать с Шебой и Джимми. И Иззи! Как я могла не солгать?

– Я приеду и помогу тебе.

– Нет, мам. Они никого не пускают в дом.

– О, вот оно как. Хорошо. Тогда позвони, если тебе понадобится помощь. Что она просила тебя приготовить сегодня?

– Она не уточнила. Cказала просто: «мясо и овощи».

– О, Мэри Джейн. Она, должно быть, очень больна.

– Давай, я просто приготовлю то, что готовишь ты? – быстро предложила я, чтобы отвлечь ее.

Это сработало.

– Мясной рулет, картофель, обжаренный на сковороде, и дольки салата айсберг с дольками помидоров и соусом ранч.

– Хорошо. А на десерт?

– Апельсиновый шербет. Одна ложка на порцию с тремя круглыми печеньями, каждое разломать пополам, а затем воткнуть в середину на манер распускающегося цветка.

– Это я могу.

– Не забудь пропассеровать начинку для мясного рулета, прежде чем добавлять в нее фарш и панировочные сухари. Так вкус будет более пикантным.

– Лук и… – Я попыталась вспомнить, что именно мы добавляли в фарш для мясного рулета.

– Лук, нарезанный кубиками сельдерей, сушеный чеснок, соль, перец.

– Хорошо, я все поняла.

– И картофель обжарь на растительном жире «Криско», а не на сливочном масле. С «Криско» получится вкуснее.

Иззи очень понравилось помогать мне с ужином. Она помешивала в сковороде начинку для мясного рулета, сидя на высоком кухонном табурете. Она взбивала пахту для салатной заправки и выкладывала нарезанные помидоры поверх долек салата айсберг. Она солила ломтики картофеля, когда мы обжаривали их в «Криско». И она же украшала лепестками из печенья шербет в креманках, который мы приготовили заранее и затем убрали в ставшую вдруг вместительной морозильную камеру.

Когда мясной рулет стоял в духовке, мы отправились в столовую накрывать на стол, которого даже не было видно под грудами барахла, занимавшего всю его поверхность.

– Обдумаем нашу стратегию, – сказала я.

– Что это значит? – спросила Иззи и уперла руки на бедра, вторя моей позе.

– Это значит, что мы должны с умом подойти к тому, как будем разгребать этот хлам.

– Может, снова поиграем в «да/нет»?

– Да, отличная идея. Тащи мешок для мусора.

Иззи убежала на кухню. Я начинала ценить тот факт, что, когда рядом есть ребенок, его всегда можно отправить выполнять какое-то поручение, например, сбегать за мешком для мусора. Я делала это для своей мамы, теперь пришла очередь Иззи побыть у меня на побегушках.

Иззи вернулась с мешком для мусора и двумя парами перчаток.

– Не думаю, что нам нужны перчатки.

– А может, все-таки нужны? – Она сунула руки в резиновые перчатки. Они болтались на концах, и пальцы опадали, как восковые подтеки на свечке.

– Когда я буду подавать тебе книги, складывай их стопками перед книжными полками в гостиной. Посуда и кухонные принадлежности отправляются на кухонный стол.

– А мусор отправляется сюда. – Иззи потрясла мусорным мешком.

– Да. Но не нужно все время держать его в руках. Ты должна быть готова быстро разнести вещи по разным комнатам. Одежду можешь оставлять на ступеньках, отнесем наверх позже. Обувь тоже. Договорились?

– Договорились. – Иззи посмотрела на меня выжидающе. Как будто готовилась получать оценку за это задание.

Я обошла стол, собирая книги, которые передавала Иззи стопками по три-четыре штуки. Каждый раз, когда она возвращалась с пустыми руками, я давала ей новую стопку. Когда книги закончились, мы занялись мусором: пустыми контейнерами из-под готовой еды, магазинными чеками, обертками от конфет, старыми газетами, двумя пустыми коробками из-под пиццы и ворохом рекламной почты. Я нашла парный шлепанец к одному из двух, которые стояли в прихожей, а также оранжевый купальник Иззи, который она хотела надеть неделю назад, когда мы решили сходить в бассейн.

Наконец на столе не осталось ничего лишнего, кроме музыкального проигрывателя, выключенного из розетки, дюжины пластинок и обширной коллекции рисунков и поделок Иззи. Я просмотрела пластинки. Три из них оказались альбомами «Раннинг Уотер» с отпечатанными на конвертах фотографиями группы в полном составе, где Джимми всегда стоял в самом центре. На одной обложке он был в рубашке, расстегнутой до верхней пуговицы брюк. На другой рубашка отсутствовала вовсе, да и штаны, кажется, тоже, хотя фотографию обрезали так, что нельзя было сказать наверняка. Он смотрел на зрителя таким же пронзительным взглядом, каким смотрел на меня сегодня утром за завтраком. Будто приказывал тебе не отводить взгляд. Будто одними глазами задавал какой-то вопрос. Будто требовал от тебя догадаться, в чем заключался это вопрос, и дать на него ответ собственным взглядом. Но я не знала, как отвечать на вопросы взглядом. Я даже не знала, что люди умеют смотреть так громко. Пока я не встретила Джимми.

– Включим пластинку, пока мы тут убираемся? – предложила я.

– Давай. – Иззи поднесла кулак к подбородку, изображая микрофон, и запела какую-то песню на смутно знакомый мотив. Возможно, я когда-то слышала ее по радио в доме близнецов.

– Выбирай. – Я протянула ей пластинки «Раннинг Уотер». Иззи указала на снимок с голым Джимми.

– Пойду, разберусь с проигрывателем, а ты пока собери все свои художества и раздели их на две стопки: одну мы оставим в гостиной, а другая отправится на хранение в подвал.

Я не хотела намекать на то, что часть поделок Иззи вполне можно было отправить на свалку, хотя думала об этом. Уверена, одной-двух работ каждого вида творчества хватило бы за глаза. Так ли необходимо было хранить пять декоративных пиал, каждая из которых напоминала собой помятый панцирь моллюска из прибрежных вод, покрытый глазурью для керамики?

Иззи забралась на обеденный стул с решетчатой спинкой и сгребла к себе все свои рисунки, картины из фольги и макарон и пиалы из керамики. Я поставила проигрыватель на пол и вышла в зал с телевизором, где еще раньше приметила две отключенные колонки, каждая размером с кассовый аппарат. Я притащила колонки в столовую и подключила их к питанию и к проигрывателю. Пластинки я сложила стопкой между колонками, как книги между книжных держателей. Я натыкалась в доме и на другие пластинки. Возможно, завтра мы с Иззи отправимся на поиски остальных экспонатов музыкальной коллекции Коунов.

Я насадила отверстие пластинки на серебристую ось, опустила винил на диск проигрывателя и повернула колесо настройки на 33/3[12]. Я подняла иглу и подула на нее – только потому, что однажды видела, как кто-то делал это в кино, – а затем опустила иглу на внешний край пластинки. Внезапно заигравшая музыка заставила меня вздрогнуть – я и не подозревала, что громкость такая высокая. Но я не стала делать тише, а только отступила от проигрывателя на пару шагов и взяла Иззи за руку, как будто ища для себя опору. Вслед за резкими гитарными звуками в песню ворвался Джимми, который сначала закричал, а потом запел голосом, который мне захотелось сравнить с грецкими орехами в кленовом сиропе, хрустящими и сладкими одновременно. Иззи стала подпевать. Она знала все слова.

– «Громовые разряды от моей головы… о да, детка, да… к моей голове», – хрипел Джимми.

Мне нравился ритм этой музыки, похожий на биение сердца, отраженное от моей кожи. И мне нравился хрипловато-сахарный звук голоса Джимми. Он пел так же, как он говорил, но более напористо, более энергично, как будто он проснулся от чудовищного кошмара и только что осознал, что на самом деле жив.

Мелодии схватывались на лету, и вскоре я начала интонировать под каждую новую песню. Я легонько подтолкнула Иззи, и мы стали подпевать в два голоса, параллельно оценивая и сортируя ее работы. Затем мы разобрали оставшиеся вещи: каталоги магазинов мебели и одежды, меню китайской доставки, инструкция по сборке полки для обуви, которую я ни разу не видела, и украшения, принадлежавшие, скорее всего, миссис Коун.

Когда стол совершенно опустел, мы с Иззи повернулись к проигрывателю, и Иззи во всю глотку проорала последнюю песню на стороне «А». Она пела в сжатую в кулак руку в перчатке, активно двигая тазом в такт музыке. Я немного покачивалась из стороны в сторону, повинуясь мелодии и делая вид, что умею танцевать.

Когда песня закончилась, я подняла иглу, перевернула пластинку и включила сторону «Б». Первая песня была мелодичной и спокойной. Иззи перестала подпевать.

– Иззи, на кухне под раковиной стоит чистящий спрей с лимоном. Принеси мне его вместе с теми тряпками, которые мы нарезали.

– Чистый кто с лимоном?

– Чистяший спрей. Это такой желтый баллончик с брызгалкой. Я купила его в «Эддис» на прошлой неделе, помнишь?

– Да. Ты сказала, что мы будем полировать дерево.

– Все верно. Но сначала нужно было найти дерево, которое можно отполировать. И ты только глянь. – Я махнула рукой, указывая на запыленный и потускневший деревянный стол. Он был таким большим, что мог вместить человек десять-двенадцать.

– А-а, теперь поняла. – Иззи выбежала из комнаты и через минуту вернулась со спреем и стопкой тряпок, сделанных из старой рваной рубашки, которую доктор Коун выкинул в мусорное ведро.

– Тебе понравится. – Я протянула Иззи одну из тряпок. – Я буду брызгать, а потом ты круговыми движениями будешь тряпкой тереть то место, куда я нанесу средство. Стол будет блестеть и так вкусно пахнуть, что его облизать захочется.

– А можно?

– Что?

– Облизать стол. После того, как я его вытру. Можно?

– Нет. Ты можешь отравиться.

Иззи широко распахнула глаза.

– Что?! Ведьма хочет нас отравить?

– Нет. Я про чистящее средство, а не про ведьму. И потом, я все еще думаю, что твоя ведьма добрая. Она ведь оставила вишню в холодильнике.

– Ну да. Ладно. – Иззи нахмурилась, а потом зарычала, подхватывая припев песни.

Я дождалась окончания припева и нажала на распылитель. Иззи забралась на стул, склонилась над столом и протерла мокрое пятно. Я побрызгала на следующий участок. Иззи высоко задрала ногу, словно переходила ручей по камешкам, и перешагнула на соседний стул. Она протерла. Я побрызгала. Она переползла на соседний стул и снова протерла. Таким манером мы обошли вокруг всего стола: Иззи подпевала, я мурлыкала себе под нос. Мы как раз добрались до конца стола – точнее, наоборот: вернулись в ту точку, с которой мы начали, – когда в столовую вошли Джимми и доктор Коун.

У меня задрожали руки. Я испугалась: вдруг Джимми разозлится из-за того, что мы слушаем его пластинку. Но он лишь улыбнулся, а потом сделал шаг ко мне, взял из моих рук чистящий спрей, поставил его на стол и увлек меня в танец, подпевая своей собственной пластинке. Иззи захлопала в ладоши, закричала и запрыгнула на руки к своему отцу. Он тоже пел, и Иззи висела у него на шее, пока они танцевали. Джимми взял меня за руки и притянул к себе, потом от себя, а потом покружил. На последней строчке Джимми наклонил меня почти до пола и навис надо мной. Я много занималась балетом и легко выгибалась в пояснице, так что сейчас я застыла в позе, напоминающей перевернутую букву «ч»: одна нога стояла на земле, а вторая, согнутая в колене, была поднята в воздух. Дыхание Джимми пахло конфетами и кофе. Я ощущала запах его кожи, одновременно сладкий и отчасти терпкий, напоминавший что-то теплое, вроде расплавленного свечного воска с мокрыми осенними листьями. Меня захлестнуло странное желание укусить его. «Сексоголичка, сексоголичка, сексоголичка», – закружилось у меня в голове вихрем букв.

Когда песня закончилась, ее сменила другая, более быстрая. Доктор Коун, Джимми и Иззи как ни в чем не бывало начали отрываться в зажигательном танце. Я стояла, чуть подавшись вперед, как будто собиралась сделать шаг, но не решалась. Я никогда раньше не танцевала под рок-н-ролл. Я наблюдала за остальными, приоткрыв рот в отчасти взволнованной, отчасти восторженной улыбке. Доктор Коун скакал как козлик и тряс головой, напоминая персонажей мультсериала про Чарли Брауна[13], когда те танцевали. Иззи раскинула руки в стороны и прыгала на месте, словно пытаясь взлететь. Джимми плавно покручивал бедрами, но не слишком явно, а как будто танцевал внутри телефонной будки. Он никогда не задействовал верхнюю и нижнюю части своего тела одновременно. Каждое движение было выразительным и попадало в такт и в настроение музыки. Иззи схватила меня за руки и потащила в круг.

– МЭРИ ДЖЕЙН, ПОТАНЦУЙ СО МНОЙ, НУ ПОТАНЦУЙ! – Она тормошила и тормошила меня, пока я не встала с ними рядом. Я исподтишка посмотрела на Джимми и начала несмело повторять за ним. Он поймал мой взгляд и молча кивнул. Его движения стали более размашистыми, мои тоже. Иззи продолжала бесноваться, все еще вцепившись в мою ладонь, и от этого моя рука трепыхалась, как шарф на сильном ветру. Я переступала с ноги на ногу и перекатывала плечами, вторя темпу, который задавал Джимми. Я физически ощущала, как он направляет меня взглядом.

Чем дольше я танцевала, тем больше привыкала к невербальной хореографии Джимми, и тем меньше думала о танце. И чем меньше я думала о танце, тем легче я танцевала. Пока наконец не почувствовала себя в своей тарелке. Как будто давно забытое умение вернулось ко мне в этот момент.

Мы продолжили танцевать, и когда заиграла следующая песня. На вступительных аккордах Иззи завизжала и стала горланить слова, перекрикивая даже пластинку. Джимми засмеялся и тоже запел. Припев подхватил даже доктор Коун. Я довольно быстро разобрала слова и ужасно хотела спеть хотя бы пару строчек, но не решалась делать этого на глазах у известного профессионального музыканта – того самого, чей голос я слышала сейчас на пластинке! На последнем припеве Иззи приблизила свое лицо к моему и в голос орала вместе с пластинкой. Тогда, не давая себе времени передумать, я начала петь. Сначала тихо, потом, убедившись, что попадаю в нужную тональность, немного громче. Когда музыка стала нарастать, я запела еще смелее, почти сравнявшись в громкости с Иззи и Джимми. Наконец я перестала танцевать, чтобы распеться по-настоящему. Я закрыла глаза, отпустила свой голос и услышала, как он резонирует с голосом Джимми, словно переплетенные электрические токи, создающие бурю искр.

Песня закончилась, доктор Коун и Иззи разразились овациями. Джимми покивал, улыбаясь. Он трижды хлопнул в ладоши, а затем сказал:

– В рот мне яйца, Мэри Джейн, кто бы мог подумать, что у тебя такие данные!

Двусмысленные слова застряли у меня в голове, как кусок ваты в зарослях шиповника.

– Я пою в церкви, – проговорила я наконец, но вряд ли меня кто-то услышал, так как заиграла следующая песня, а в столовую, пританцовывая, вошли Шеба и миссис Коун.

Шеба пела во всю мощь своего голоса, и это было так красиво, что я вся с головы до пят покрылась мурашками. Ее пение звучало чисто и плотно, напоминая звучание какого-то совершенно незнакомого мне музыкального инструмента.

Джимми изобразил руками волну и в этом странном танце приблизился к Шебе. Та описала круг в его беспокойных руках, а затем они прижались друг к другу бедрами. Шеба ушла в модуляцию, в то время как Джимми продолжил петь в основной тональности. Миссис Коун тоже присоединилась к пению, а Иззи по-прежнему голосила громче всех. Все танцевали, сбившись в один большой, динамичный хоровод, полный улыбок, плавных движений, музыки, смеха, песен и плясок… Когда песня набрала темп, Шеба решила покружиться. Иззи раскинула руки в стороны и последовала ее примеру. Шеба открепила парик и подбросила его в воздух. Доктор Коун поймал парик и натянул Иззи на голову. Иззи забралась на стул, а со стула – на только что отполированный стол. Она стояла на нем грязными босыми ногами, в Шебином парике, и горланила так, словно выступала на сцене перед полным стадионом. Все хохотали, танцевали и снова пели, и никто – никто! – не сказал ей убрать грязные ноги со стола.

Где-то в отдалении я услышала тихий электронный писк. Я его проигнорировала. Я не могла перестать танцевать, не могла перестать петь. Как бы я ни старалась, я не могла отвести глаз от Шебы и Джимми. Как вообще можно было отвести от них взгляд? Как можно было их не слушать? Не смотреть во все глаза на этих сверкающих, плавных людей, которые своими голосами создавали такой звук, который проникал в каждую клеточку моего тела и наполнял меня так, что я была переполнена им? Насыщенна. Счастлива.

Когда песня закончилась, я услышала писк более отчетливо. Сработал кухонный таймер. Мясной рулет был готов.

5

Я никогда не слышала столько разговоров за ужином. Миссис Коун рассказала всем о своем первом поцелуе, а потом Шеба рассказала всем обо всех парнях, с которыми встречалась, пока не встретила Джимми. Джимми рассказал о своем приятеле, тоже рок-музыканте (доктор и миссис Коун знали, о ком речь, но мне его имя ничего не сказало), который гастролировал с ним в последнем концертном туре. Каждый вечер этот музыкант страдал и пел грустные песни под гитару, потому что ему разбила сердце женщина, которая, как божились Джимми и Шеба, была самой настоящей карлицей, к тому же с несносным характером. Эта история привлекла внимание Иззи, и у нее возникло множество вопросов о карликах, первый из которых был о том, могут ли карлики водить автобус. Тогда Шеба прямо на месте сочинила песню о карликах, которая получилась такой веселой и запоминающейся, что все подхватили припев, как только Шеба зашла на него второй раз. Песня начиналась так: «Ах, эти карлики, на нас так похожи, они водят машины и автобусы тоже». Меня сначала насторожили такие шутки про карликов, но в итоге я поняла, что своей песней Шеба пыталась донести до Иззи только то, что кроме роста карлики ничем не отличаются от большинства людей. Когда мы допели песню, доктор Коун объяснил Иззи, что несносный характер одного конкретного карлика не делает несносными всех карликов. Это было девиацией (после чего доктору Коуну пришлось объяснить, что такое девиация). Время от времени Шеба, сидевшая рядом со мной, сжимала мое плечо или руку, как бы сигнализируя, что обо мне тоже не забыли.

Когда пришло время десерта, мы с Иззи составили креманки с шербетом на почерневший противень для выпечки (я пыталась его отчистить, но безуспешно). Я взяла импровизированный поднос и пошла с ним вокруг стола, а Иззи по одной брала у меня креманки и ставила на стол, произнося при этом «мадам» или «месье». Я научила ее этому, пока мы доставали десерт из морозилки. Она повторила эти слова всего три раза, прежде чем заучила их наизусть.

За десертом речь зашла о лечении Джимми, и Шеба разговорилась о том, через что ему пришлось пройти и что еще ждет в будущем. Иззи сосредоточено уплетала шербет и больше не обращала на нас внимания. Я сидела, затаив дыхание, так как никогда раньше не слышала, чтобы кто-то так открыто обсуждал такую личную проблему.

– Ричард, – сказала Шеба. – И все же, если он будет употреблять так много сахара, что наверняка очень вредно, может, имеет смысл разрешить ему немного «Мэри Джейн»?

Я оцепенела. Сердце бешено застучало в груди, и я почувствовала, как запылали мои щеки. Я перевела взгляд с Джимми на Шебу и снова на Джимми. Что она имела в виду?

Джимми взглянул на меня. Из его глаз, казалось, стреляли лазеры, нацеленные прямо в меня. А потом он расхохотался. Все посмотрели на него.

Джимми склонился над креманкой с шербетом. Он все не прекращал хохотать.

– Джимми! Над чем ты смеешься? – спросила Иззи.

– «Мэри Джейн»! – сквозь смех выдавил наконец Джимми.

Шеба перевела взгляд на меня.

– О, Мэри Джейн! Ты решила, что я говорю о тебе?!

– А вы знаете еще какую-то Мэри Джейн? – спросила я.

Шеба нагнулась ко мне и обняла. От нее пахло лимоном и сиренью. На сердце сразу стало спокойнее. Жар отхлынул от моих щек.

– Это разговорное название марихуаны.

– Ого! – Из меня вырвался нервный смешок. Неужели Шеба действительно только что спросила у доктора, можно ли ее мужу курить марихуану? А как же закон? Разве Джимми не посадят в тюрьму, если поймают его с поличным? И почему Шебу совсем не беспокоило, что Джимми мог совершить что-то противозаконное?

Доктор Коун сказал:

– Некоторым людям марихуана помогает расслабиться, Мэри Джейн. Это не такой ужасный наркотик, каким его, вероятно, изображают школьные учителя.

– Да, хорошо, – ответила я на автомате. Наверное, я выглядела очень растерянной, потому что Шеба ласково потрепала меня по ноге, словно желая утешить.

Она сказала:

– Марихуана вне закона, но политики не всегда во всем правы. Марихуана может стать спасительной соломинкой для кого-то вроде Джимми, которому иногда нужна помощь, чтобы не заблудиться в своей гениальной шебутной голове. – Шеба покрутила у висков указательными пальцами, словно на языке жестов изображая творческий мозг Джимми.

Я кивнула. Мне никогда не приходило в голову, что что-то запрещенное на самом деле может оказаться чем-то приемлемым.

– Все лучше, чем литий, – сказал Джимми. – От лития у меня голова вечно будто набита мокрой ватой.

Доктор Коун задумчиво посмотрел на Джимми.

– Что ж, попробуем провести контрольное испытание. Не вздумай делать это без присмотра.

– А ты что скажешь, Мэри Джейн? – спросила меня Шеба, как будто у меня могло быть свое мнение. Как будто я что-то знала о марихуане, или наркомании, или лечении от наркомании. Да я даже не слышала, чтобы люди вот так говорили о марихуане, не считая ежегодных школьных лекций о вреде наркотиков.

– Э-э. – Я чувствовала себя неловко, но все смотрели на меня с пониманием, и я поняла, что тут не могло быть неправильного ответа. – Я доверяю мнению доктора Коуна. А еще, мне странно, что марихуану называют «Мэри Джейн». Моим именем.

Все рассмеялись, и у меня закружилась голова от облегчения и собственной нелепости. Но минуты нелепости, подобные этой, все же стоили того упоения и неожиданного чувства причастности, которые приносило общение с взрослыми на равных.

После ужина миссис Коун отвела Джимми в зал с телевизором, где на полу лежал толстый ворсистый ковер. Она хотела продемонстрировать ему технику медитации, которой научилась в Калифорнии, в коммуне под названием Эсален. Я начала убирать со стола, но доктор Коун сказал, что все сделает сам и даже помоет посуду, если я уложу Иззи спать.

Иззи забралась ко мне на колени, как большая кошка. Такая же сонная, мягкая, и с легким душком.

– Вы не будете против, если я сначала ее искупаю?

– Нет-нет, что ты, я только за! Ты бы нас очень выручила.

– Я пойду с тобой. – Шеба взяла меня за локоть и помогла встать. Иззи вцепилась в меня, обхватив ногами за талию. Мы втроем поднялись по лестнице, пока Шеба мурлыкала себе под нос песенку про карликов.

В ванной я опустила Иззи на пол и открыла кран. Шеба села на закрытый унитаз и запела:

– Ах, эти карлики, совсем как ты и я, кто-то ходит в церковь, кто-то спит полдня.

В ванной комнате был выложенный черно-белой плиткой пол и черно-белые обои с оптической иллюзией в виде скопления 3-d шаров. Иногда они казались выпуклыми, а иногда вогнутыми, и я никогда не могла понять, смотрю ли я на шар или на пустоты между шарами, которые тоже выглядели как шары, и если слишком быстро вертеть головой, у меня начинала кружиться голова.

Пока набиралась ванна, я сняла с Иззи одежду и положила ее в черную плетеную корзину для белья. В какой-то момент я заметила, что пою вместе с Шебой, и даже в интервал с ней. Она запела чуть громче, я не отставала, и наши голоса эхом отразились от стен ванной.

– Карликом может быть даже твой доктор. Карликов-евреев необыкновенно много! Они позаботятся о каждом пациенте. А карлики-негры играют в карликовом джаз-бэнде.

Как только ванна была готова, я подхватила Иззи под мышки и посадила ее в корыто. Она начала играть с пенопластовыми буквами из ведерка, расплескивая вокруг воду. Когда она немного угомонилась, я налила в ладонь детский шампунь «Джонсонс Бэби» и принялась мыть ей волосы.

– «Я cмою этого мужчину со своих волос»[14], – пропела Шеба.

Я подхватила. Я хорошо знала эту песню из мюзикла «Юг Тихого океана», так как она была на одной из моих любимых пластинок клуба «Мелодии месяца».

Иззи запрокинула голову, чтобы пена не попала ей в глаза, и пыталась подпевать.

Я собрала вспененные шампунем волосы Иззи в стоячий рог.

– Смотри: ты единорог.

Иззи взад-вперед потрясла головой.

– Настоящий единорог? Настоящий всамделишный единорог?

– Ага.

– Так хочется завести ребеночка, – вздохнула Шеба.

Я разделила единорожий рог на два изогнутых рога.

– А теперь ты серна – Обращаясь к Шебе, я спросила: – Не планируете?

– Кто это? – спросила Иззи.

– Это такая коза с красивыми рогами. – Я подумала о докторе Коуне и его козлиных бакенбардах. Мощные изогнутые рога подошли бы ему как родные.

– Если Джимми продержится в завязке пять лет, заведем ребенка, – сказала Шеба. – Кто же планирует рожать от наркомана.

– А у ведьм бывают дети? – спросила Иззи.

– Конечно, но в основном у добрых ведьм, – ответила я.

– Кто тогда становится мамами злых ведьм?

– Закрой глаза. – Я положила Иззи на глаза полотенце. Она откинула голову назад. Я наполнила погнутый ковшик, стоявший рядом с ванной, и вылила воду на голову Иззи, смывая шампунь.

– Держу пари, что мамы злых ведьм – это добрые ведьмы, – сказала Шеба. – Но какими бы хорошими мамами они ни были, их дети все равно становятся плохими.

Я еще раз наполнила ковшик и сполоснула волосы второй раз.

Иззи убрала полотенце и повязала его на голову, как тюрбан.

– Мэри Джейн говорит, что ведьма в нашем доме – добрая ведьма, и она угощает нас вишнями макарино.

– Мараскино, – поправила я.

– Да что ты говоришь, – протянула Шеба. – У вас дома живет ведьма, которая угощает вас вишней?

Я намылила мочалку и протянула Иззи.

– Встань на ножки и помойся везде, где надо.

Иззи встала и потерла у себя в попе, а затем между ног, орудуя мочалкой с выражением абсолютной сосредоточенности на маленьком личике, сморщенном от усердия. Она села и ополоснулась.

– Моя мама – злая ведьма, – сказала Шеба.

– Правда? – Мы с Иззи обе посмотрели на Шебу.

– Боже, да. Ужасная, невыносимая женщина. Она любит только моих братьев.

У меня были вопросы, но я не знала, имею ли право их задавать. Вместо этого я взяла полотенце и раскрыла его перед Иззи. Та вылезла из ванны и завернулась в полотенце.

– Почему она любит только их? – спросила Иззи, словно прочитав мои мысли.

– Она старомодная ведьма, которая думает, что мальчики хорошие и должны получать все деньги и всю славу, а девочки плохие. Особенно девочки, которые любят целоваться с мальчиками.

– Ты любишь целоваться с мальчиками?

Я поправила полотенце вокруг шеи Иззи, укутывая ее с головы до пят. Мне нужно было сбегать ей за чистой пижамой, но я боялась пропустить ответ Шебы.

– Да. Особенно с Джимми. Я обожаю целоваться с Джимми! – Шеба рассмеялась, наклонилась и стиснула сверток с Иззи в своих объятиях. Я отлучилась за пижамой.

Когда я вернулась, Шеба пела Иззи «Не хватает только дам» из того же «Юга Тихого океана». Я подпевала, пока разворачивала полотенце и одевала Иззи в пижаму. Когда она сходила в туалет и почистила зубы, я взяла ее на руки, и втроем мы отправились в детскую, которая все еще не превратилась в свинарник, поскольку мы с Иззи каждый день посвящали немного времени тому, чтобы наводить в ней порядок.

Накрыв Иззи одеялом, я стала перебирать книги, которые мы поставили у кровати.

– «Мадлен»[15]! – попросила Иззи. Я достала одну из книг про Мадлен.

– Я тоже хочу послушать. – Шеба забралась на кровать, перелезла через Иззи и легла у стенки. Я устроилась с краю и открыла книгу.

Я читала им вслух, но в то же время как будто парила над кроватью, со стороны наблюдая за тем, как читаю им вслух. Иззи удобно устроилась у меня под боком. От нее пахло теплом и мылом, и ее присутствие согревало, как пушистые тапочки холодным днем. Вытянувшись во весь рост, Шеба закинула руки за голову, и ее черные волосы разметались по подушке, напоминая разлитую нефть. Счастье растекалось по мне как река во время паводка, гудело в венах ровным звучанием камертона. Я мечтала, что однажды стану мамой, и человек, которого я полюблю целовать, будет лежать с другой стороны от нашего ребенка, пока я читаю ему сказки. Это казалось таким простым желанием. Каждая из близнецов Келлог хотела стать первой женщиной-президентом. Они договорились, что пока будет президентом одна, первые четыре года, другая будет вице-президентом, а потом они поменяются.

Когда я дочитала рассказ, Иззи уже спала. Мы полежали в тишине. Нас было трое, но мы дышали в унисон, и наши грудные клетки поднимались и опускались как одна. Спустя некоторое время Шеба приподнялась на локтях, посмотрела на меня и кивнула в сторону двери. Я соскользнула с кровати и протянула ей руку, помогая встать на матрасе и перелезть через Иззи, не разбудив ее. В момент, когда длинные ноги Шебы образовали перевернутую букву «V» над спящей Иззи, та открыла глаза и сказала:

– Постой.

Шеба ступила с кровати на пол.

– Что?

– Твоя мама красивая ведьма или страшная ведьма?

– Красивая, если на фотографии. Но когда ты с ней разговариваешь, вся ее черная ведьмовская сущность выходит наружу, и ты понимаешь, что не так уж она и хороша.

– Можно посмотреть ее фотографию?

– Я не взяла с собой. Завтра я нарисую тебе ее портрет.

– Давай. Спокойной ночи.

– Доброго сна, – попрощалась я. – До завтра.

– Закрой дверь до упора.

– Обязательно.

– Впервые слышу, чтобы пятилетний ребенок сам хотел спать с закрытой дверью, – удивилась Шеба.

– Ведьма не может пройти через закрытую дверь.

– А-а. Вот оно что. Ведьма с вишнями мараскино?

– Да. Мэри Джейн говорит, что она добрая, но пока мы не будем НА СТО ПРОЦЕНТОВ УВЕРЕНЫ, дверь все равно нужно закрывать.

– На сто процентов, – согласилась я.

– НА СТО ПРОЦЕНТОВ.

– Звучит резонно, – сказала Шеба. – Спокойной ночи.

– Еще минутку, – снова остановила нас Иззи. Мы с Шебой застыли на своих местах, глядя в ее круглое личико, обрамленное рыжими кудряшками. – Если Шеба вступит в нашу команду, то соотношение нас к ведьме будет… – Иззи поочередно ткнула пальцем в каждую из нас, считая про себя, – …три к одному.

– Я согласна, где записаться? – ответила Шеба.

– Это хорошее соотношение, – сказала я. – Спокойной ночи.

– «Бай-баааай», – пропела Шеба на мотив детской песни из «Звуков музыки».

– «Бай-баааай!» – подхватила я на октаву выше.

– Бай-бай! Люблю! – выпалила Иззи. Я не знала, кому из нас были адресованы эти слова, но они привели меня в полное замешательство. Я как вкопанная остановилась на пороге, раздумывая, стоит ли ей ответить, что я тоже ее люблю. Я никогда раньше не говорила этих слов, никому. И никто никогда не говорил их мне. Но тогда я поняла, что действительно люблю Иззи. И Шебу, наверное, тоже.

– «Люблю, люблю, люблю», – пропела Шеба, покидая детскую. Я знала, что так начиналась одна из песен «Битлз», потому что у близнецов были и такие пластинки.

– «Люблю, люблю, люблю», – повторила я следом за ней, а потом вышла за дверь и закрыла ее за собой.

– Как ты обычно добираешься домой? – спросила Шеба.

– Пешком.

– По темноте? – Шеба выглянула в окно лестничного холла. Деревья в чернильной темноте шевелили ветвями, словно великан размахивал своими громадными руками.

– Я никогда раньше не возвращалась по темноте. – Солнце садилось поздно, но сегодня мы долго ужинали, а потом принимали ванну.

– Я тебя отвезу. Хочу посмотреть на твой дом. Мне интересно, где живет летняя няня Мэри Джейн, которая любит ходить в церковь и очень красиво поет.

Следуя за Шебой, я спустилась по лестнице и зашла на кухню, где на банкетке сидели доктор Коун, миссис Коун и Джимми. Последний по локоть залез в коробку со сладким попкорном.

– Ричард, где ключи от твоей машины? – спросила Шеба. – Я отвезу Мэри Джейн домой.

– Они там, на… – доктор Коун рассеянно поводил указательным пальцем слева направо. Каждый божий день он терял свои ключи, а я их каждый день находила. Я клала их на одно и то же место – на экран радиатора в прихожей – в надежде, что однажды, зайдя домой, он догадается сразу оставить их там. Пока этого не случалось. Я ни разу не находила ключи на радиаторе.

– Я знаю, где они, – сказала я.

– Я хочу с вами. – Джимми запихнул в рот пригоршню попкорна, а затем небрежно бросил коробку на стол, и та упала плашмя. Вскочив с банкетки, он схватил Шебу за руку. – Поехали! – Взяв за руку и меня тоже, он потянул нас обеих к дверям.

– Вы сможете найти дорогу обратно?! – крикнула миссис Коун.

– Да! – крикнул в ответ Джимми и живо поволок нас к выходу.

Мы с Шебой рассмеялись.

– Может, мне тоже поехать?! – не успокаивалась миссис Коун.

Я услышала, как доктор Коун сказал:

– Бонни, она живет на соседней улице!

– Мы скоро вернемся! – закричала Шеба.

В прихожей я вручила Шебе ключи, и она выбежала с ними за дверь. Джимми бросился за ней, и тогда я тоже побежала, как будто за нами велась погоня. На полпути к машине я вспомнила, что не закрыла входную дверь, и пулей рванула обратно. А потом припустила с удвоенной скоростью, догоняя Шебу и Джимми.

Джимми уже сидел в машине, а Шеба стояла у открытой дверцы с водительской стороны. Она дважды хлопнула по крыше и прикрикнула:

– Давай, давай, давай!

Шеба уже заводила машину, когда я плюхнулась на заднее сиденье. Она отъехала от обочины прежде, чем я успела захлопнуть дверцу. Я чувствовала себя, как в эпизоде сериала «Старски и Хатч»[16]. Кто-то из них то и дело запрыгивал в движущуюся машину.

– Оторвались! – закричал Джимми.

Шеба издала какой-то йодлевый клич, и мы начали смеяться. Я понимала, что все это было игрой, и за нами никто не гнался, и не от кого было убегать. Но эта выдумка так будоражила воображение и кружила голову, как будто мы и впрямь ударились во все тяжкие.

Шеба и Джимми опустили окна, и я сделала то же самое. Шеба ехала на разумной скорости, которая, тем не менее, предполагала, что водитель уже знает, куда едет.

Я подалась вперед и положила руки на спинку переднего сиденья.

– Э-э… Мой дом в другой стороне.

Джимми повернулся и уставился прямо на меня. В темноте, разбавленной лишь светом уличных фонарей, он казался сделанным из сахарной ваты. Я посмотрела на Шебу. Ее кожа тоже словно мерцала.

– Ах, в другой стороне. – Шеба завернула на чужую подъездную дорожку, затем сдала назад и развернула машину в нужном направлении.

– Мэри Джейн, – проговорил Джимми.

– Да? – Я загадала, чтобы он спросил меня о чем-то таком, на что я смогла бы легко ответить, не заливаясь краской.

– «Мэри Джейн». – Джимми скрутил самокрутку большим и указательным пальцами. Он сунул сигарету в рот, затем наклонился вперед и ткнул длинным пальцем во встроенную зажигалку.

– Доктор разрешил? – спросила Шеба.

– Ты сама слышала.

– Вы обсудили это подробнее? Он знает, что ты собрался делать это сегодня?

– Как только вернемся, я сдамся ему с повинной.

– Постойте. – Я выпрямилась рывком, как будто мой позвоночник подтянули на тросе. – Это что, марихуана?!

Зажигалка выскочила наружу. Джимми взял ее и коснулся кончика сигареты светящейся красной спиралью. Он глубоко затянулся, задержал дыхание, а затем с шипением выпустил длинное коническое облако дыма.

– Мэри Джейн, познакомься с «Мэри Джейн».

– Просто называй это косяком. – Шеба протянула руку и забрала косяк у Джимми. Затем поднесла его к своим губам и затянулась.

Мозг будто закоротило, и мне показалось, что волосы на моей голове вот-вот вспыхнут пламенем. Что, если нас остановит полиция? Шебу и Джимми посадят в тюрьму? А меня отправят в колонию для несовершеннолетних? Но это был Роленд-Парк. Увидеть здесь полицию можно было только тогда, когда кто-то целенаправленно ее вызывал. Что случалось очень и очень редко. Родители близнецов даже не запирали двери на замок. А Райли, жившие по соседству, хранили ключи от машины прямо на полу машины.

– Мэри Джейн? – Шеба протянула через спинку сиденья косяк, держа его длинными пальцами. Я замотала головой. Хотя пахло на самом деле приятно. Чем-то вроде ластика для карандашей, только слаще. Такой травяной и немного резиновый запах.

Джимми взял у Шебы косяк и еще раз вдохнул дым. Мы уже доехали до знака «стоп» на углу перед домом Мини Джонс. Шеба вдавила ногой педаль тормоза, припарковала машину и заглушила двигатель.

– Ты сильно спешишь? – Шеба повернулась и села в пол-оборота ко мне. Она откинула волосы назад, и я заметила, что часть из них вылезли из окна.

– Нет. Думаю, нет. – Я знала, что в ожидании меня мама найдет, чем себя занять: скорее всего, она будет сидеть в своем кресле в гостиной и над чем-то работать – над меню ужинов на следующий месяц, над вышивкой для подушки с дивана в зале с телевизором, над планом уроков в воскресной школе.

Шеба сделала еще затяжку, а затем снова предложила косяк мне. Джимми перехватил его прежде, чем я успела сказать нет.

– Расскажи мне о своих родителях. – Шеба вернула косяк себе.

– Ну… Они из Айдахо.

– Им нравится рок-н-ролл? – спросил Джимми.

– Нет. Мы с мамой любим песни из мюзиклов. И мормонский табернакальный хор. А папа время от времени включает пластинку оркестра морской пехоты.

– Офигенная штука. Куча духовых и всякого такого. Безумно крутой материал, если реально сесть и прислушаться. – Джимми снова всосал в легкие дым и зажмурился, как будто пытаясь сосредоточиться. На моих глазах его лицо стало расслабляться, складки на лбу разгладились. Возможно, он действительно нуждался в «Мэри Джейн», чтобы успокаивать свой творческий и шебутной ум.

– Мэри Джейн поет в церковном хоре, – сказала Шеба Джимми. – И в воскресной школе.

– А, так вот где тебе поставили такой роскошный голос.

– Наверное. – Никто никогда не употреблял слово «роскошный», говоря о какой-то моей черте. Я чувствовала, как оно расползается внутри меня жидким теплом. Роскошный. Я наверняка покраснела до ушей, но в машине все равно было слишком темно, чтобы Джимми и Шеба заметили.

Джимми сделал короткую затяжку, передал косяк Шебе, а затем начал петь…

– Иисус меня любит, я знаю, – с каждым новым словом с его губ срывались маленькие облачка дыма. – В Библии я об этом читаю…

Он взял более медленный темп, чем тот, в котором обычно исполнялась эта песня. Его пронзительный, похожий на виолончель, голос навевал меланхолию и чувство одиночества. Как песня о несчастной любви, которую мог бы спеть приятель Джимми, рок-музыкант о карлице, разбившей его сердце.

Шеба присоединилась к Джимми, и песня обросла плотью. Теперь она звучала так волшебно и чисто, что я почти осязала ноты, падающие на мою кожу, как невесомые перышки. Мои глаза наполнились слезами, и я испугалась, что сейчас расплачусь.

– Вступай третьим голосом, – сказала мне Шеба, и только это сдержало мои рвущиеся наружу слезы.

Когда начался следующий куплет, я робко вступила и запела, печально и тягуче:

– Иисус меня любит, я знаю, каждый день себе напоминаю...

На деревьях стрекотали сверчки, и даже это казалось частью песни. Джимми и Шеба склонились ко мне, так что наши головы образовали треугольник и почти соприкасались, пока наши голоса сливались воедино. Мы пели медленно и проникновенно, пока момент не был безнадежно испорчен новым, лишним голосом.

– Добрый вечер?

Это была Мини Джонс. Она стояла прямо над окном Джимми.

Шеба бросила косяк себе под ноги, а Джимми развернулся лицом вперед.

– Здравствуйте, миссис… э-э… миссис Мини. – Я подняла руку и нервно помахала ей.

– Мэри Джейн? Что ты здесь делаешь? – Мини по-птичьи вращала головой из стороны в сторону. На ее лице застыла широкая напряженная улыбка. Она выглядела такой растерянной, как будто сам Иисус припарковался перед ее домом.

– Это мои друзья из другого города, – нашлась я. – Мы репетировали для церкви.

– Вы… – выпалила Мини.

– Рад встрече, – сказал Джимми.

Шеба завела машину.

– Ужасно рада встрече! – крикнула она, а затем нажала на газ и, минуя знак «стоп», отъехала от обочины. Джимми высунул руку из окна, сложив два пальца буквой «V».

– Мир! – крикнул он.

Секунд на пять в машине воцарилась тишина, а потом мы все расхохотались, как ненормальные. Я так смеялась, что по моему лицу потекли слезы. Шеба верещала и улюлюкала от смеха, и даже Джимми утирал с глаз самые настоящие слезы.

– Мини? Так ее звали? Миссис Мини?! – еще немного посмеялся он.

– Мини Джонс, – поправила я. – Мини – имя, а не фамилия.

– Господи, как можно было назвать ребенка Мини? – хохотнула Шеба.

«Как можно было назвать ребенка Шебой?» – подумала я.

Мы въехали в мой квартал.

– Вон тот дом, – сказала я. – С черными ставнями и оконными ящиками.

Шеба остановила машину у дома Райли, чуть-чуть не доезжая до моего. Это показалось мне разумным, поскольку моя мама, как и Мини, наверняка вышла бы посмотреть, в чем дело, если бы заметила припаркованную перед домом машину. Райли большую часть лета проводили в загородном доме на берегу Чесапикского залива, так что точно не должны были застать нас врасплох.

– Твою налево, Мэри Джейн. Чертовски красивый дом. – Джимми вытянул шею и высунул голову из окна.

– Как с картинки, – согласилась Шеба.

– Так ты у нас из богатой семьи?

Я никогда не задумывалась о том, богаты мы или нет. Все, с кем я общалась, жили примерно на одном уровне, хотя, конечно, я знала о том, что есть люди, которым меньше повезло в жизни. Но прямо «богаты»? Богатыми хотелось называть людей, которые носили вечерние платья с блестками, курили сигареты из алебастровых мундштуков и разъезжали в лимузинах, которыми управляли шоферы в черных фуражках. Я считала, что Шеба и Джимми богаты. Разве не все киноактрисы и рок-звезды были богаты?

– Я не знаю. Мой папа – юрист. Мы не ездим в шикарные отпуска. Я никогда не была на Гавайях.

– Ты работаешь на Коунов из интереса или ради денег? – спросила Шеба.

– Мне нравится у них работать. Но изначально я согласилась, потому что мои лучшие подруги уехали в летний лагерь, а я не хотела ехать с ними, и не хотела торчать целыми днями дома, помогая маме по хозяйству. И в загородный клуб я тоже не люблю ходить.

– Почему ты не хотела ехать в лагерь? – спросил Джимми. – Я бы много отдал, чтобы провести целое лето в лагере.

– Я ездила однажды, и мне не понравилось. Там было слишком много людей, и все постоянно галдели, я даже книгу не могла спокойно почитать. Единственное, что мне понравилось, это песни вокруг костра.

– Милая, милая Мэри Джейн, – пробормотала Шеба.

– А почему вы не ездили в лагерь? – спросила я Джимми.

– Мы были очень бедны. Жили в нищете. – Джимми покачал головой и улыбнулся. – Я никогда даже не пересекался с ребятами, которые ездили в летний лагерь. Каждое лето я проводил, катаясь на шинной камере по водопропускной трубе – даже не по реке, блин, а по гребаной дождевой трубе, которая шла через весь город. После сильного дождя вода становилась черной, и мусор плавал в ней, как кубики льда в стакане с колой. Но было чертовски весело. Мы воровали сигареты у родителей. Катались по этой трубе. Искали девчонок, которые разрешили бы нам потискать себя за грудь. Обычная жизнь.

Мой сексуально зависимый мозг трижды повторил слова «потискать за грудь» в быстрой последовательности.

– Я не могла ездить в лагерь, потому что была знаменита, – сказала Шеба. – Но думаю, мне бы понравилось.

– Почему ты не захотела остаться дома и помогать матери? – спросил Джимми.

– Ну… – Я пожала плечами. Я в жизни не говорила дурного слова о своей матери.

– Вряд ли твоя мама курит травку, – пошутил Джимми.

– У меня очень патриотичная семья, – сказала я, как будто это автоматически исключало курение марихуаны. – Мы любим нашего президента.

Джимми и Шеба посмотрели на меня с ласковыми улыбками на лицах.

– Скоро мы тебя от этого отучим. – Шеба наклонилась ко мне и чмокнула в щеку. – Спокойной ночи, куколка.

– Вам тоже. – Я коснулась ладонью щеки, чувствуя тепло в месте ее поцелуя, когда Джимми наклонился и поцеловал меня в другую щеку.

– Спокойной ночи, милая Мэри Джейн, – сказал он.

– Спокойной, – еле дыша, ответила я.

Я вышла из машины, захлопнула дверцу и направилась к дому. Шеба и Джимми провожали меня взглядами через лобовое стекло. Я оборачивалась, махала им рукой и шла дальше. Оборачивалась, махала и снова шла дальше, пока, наконец, не зашла домой.

Мама была именно там, где я и ожидала ее увидеть.

– Тебя привез доктор Коун? Я не слышала шума машины.

Как раз в этот момент универсал доктора Коуна промчался мимо наших окон. В темноте разглядеть лица Шебы и Джимми было невозможно.

– Вот он проехал, – сказала я.

– Как твой мясной рулет?

– Думаю, все было идеально.

Мама положила вышивку к себе на колени и посмотрела на меня с улыбкой.

– Мне очень радостно это слышать.

– Тогда, может, я и дальше буду готовить ужины по твоему меню? – Мама так кропотливо планировала наши семейные ужины, что ей наверняка было бы приятно, если бы ее старания оценил и кто-то за пределом нашего тесного семейного круга.

– Отличная идея. Ты не знаешь, есть ли у миссис Коун какие-то особые требования к диете? Из-за болезни?

– Э-э… Нет, не знаю.

– Я все-таки думаю, что это рак. Особенно учитывая, что никто ничего не знает. Я пыталась выведать подробности у нескольких женщин сегодня в клубе. Люди очень скрытны, когда дело касается рака. Никто не хочет, чтобы соседи знали об их личных тяготах.

– Да. Я понимаю. – Я задумалась, с какими тяготами, о которых я раньше и не подозревала, сталкивались наши соседи.

– Они молились перед ужином?

– Да, – соврала я. Третья ложь. Я собьюсь со счета, если и дальше будет так продолжаться.

– На иврите?

– Нет. На английском.

– Хм. – Моя мать одобрительно кивнула. – Молодцы.

6

Мини Джонс стояла на крыльце, держа в руках «ангельский бисквит» на стеклянном блюде. Она не постучала. Мы с Иззи открыли дверь, выходя на нашу ежедневную прогулку до «Эддис», и увидели ее застывшей на пороге с неестественно широкой улыбкой, растянутой по лицу, как на рисунке карикатуриста.

– Привет, Мини! – поздоровалась Иззи.

– Привет! – сказала Мини.

– Здравствуйте. – Я покраснела. – Извините, что побеспокоили вас тогда и припарковались перед вашим домом.

Был четверг, и я не видела Мини с вечера понедельника, когда Шеба и Джимми отвозили меня домой. С тех пор это стало традицией, которая начиналась с того, что Шеба садилась за руль и срывалась с места, а мы с Джимми запрыгивали в машину на ходу. Мы называли это «провернуть Старски и Хатча». Шеба всегда делала нам конструктивные замечания. «Мэри Джейн, нужно было запрыгнуть глубже! Что, если бы я ехала быстрее? Ты бы попала под задние колеса!» Я серьезно относилась к критике Шебы и прикладывала реальные усилия, чтобы научиться лучше запрыгивать в движущуюся машину.

Мы стали ездить по другой улице, чтобы избежать встречи с Мини Джонс. И мы парковались только перед теми домами, владельцы которых отдыхали за городом. Джимми раскуривал косяк, и мы втроем пели церковные песни: Шеба вела мелодию, а мы с Джимми обрамляли ее многоголосием, где он отвечал за низы, а я за верхи. Оказывается, и Шеба, и Джимми когда-то пели в церковном хоре, Шеба – потому, что ей это нравилось, а Джимми – потому, что его заставляла бабушка. (О своей бабушке Джимми сказал так: «Она была старой злобной каргой, которая любила «Мальборо» и бурбон «Олд Кроу» почти так же сильно, как любила Иисуса».)

– Не стоит извинений, – сказала Мини. А потом понизила голос до шепота и спросила: – Но скажи мне. Это были Шеба и Джимми, не так ли?

Иззи захлопала на нее огромными круглыми глазами.

– НЕ-ЕТ!

– Э-э, это просто были люди, похожие на них. Старые друзья Коунов. Они уже уехали. – Слова срывались с языка так непринужденно, что меня чуть не пробрало на смех. Чем больше я врала, тем легче мне это давалось. И вместо того, чтобы испытывать вину за свою ложь, я начинала испытывать вину за то, что не испытывала особой вины.

– Мэри Джейн. – Иззи подергала меня за руку. А когда я посмотрела на нее, тихо сказала: – Секрет.

Глаза Мини забегали между нами, как у кошки на часах с ходиками.

– Хм. Удивительное сходство. Почему бы мне не занести это в дом? Мистер Джонс вдруг решил, что хочет следить за своими «девичьими» формами, и я подумала, что раз ты все лето проводишь здесь, то под этой крышей наберется достаточно людей, которых можно накормить «ангельским бисквитом».

– Спасибо вам большое, я сама занесу. – Я взяла у нее бисквит и вернулась в дом.

Иззи побежала следом за мной, а Мини ни на шаг от нее не отставала. Она бы все равно никого не увидела: Джимми и доктор Коун были в кабинете доктора Коуна, а Шеба и миссис Коун уехали на весь день на Восточное побережье. Сегодня они обе надели парики, длинные и белокурые, делавшие их похожими на сестер из Швеции. И все же присутствие Мини вызывало у меня приступ паники.

Я поставила бисквит на кухонный стол и повернулась к Мини.

– Спасибо за угощение. – Я не понимала, как вести себя в такой ситуации. Как выставить Мини за дверь, оставаясь при этом хорошей, доброй и вежливой?

– Бонни дома?

– Нет, она уехала.

– А папа в своем кабинете с патентом, – добавила Иззи.

– Пациентом, – поправила я. – А мы собирались идти в «Эддис».

– О, я могу вас подбросить! – Мини звякнула ключами от своей машины.

– Спасибо вам огромное, – сказала я. – Но в это мы время обычно гуляем.

– А еще поем, – добавила Иззи. – И говорим о ведьме. И разглядываем всякое. Иногда мы играем с игрушками, которые оставляют на лужайках другие дети. И покупаем фруктовый лед!

– Как мило, – сказала Мини, не сделав ни шага в сторону выхода.

– Еще раз спасибо вам за бисквит. – Мой голос звучал беспечно и незнакомо. Я взяла Иззи за руку и направилась в прихожую, надеясь, что Мини последует за мной. Немного погодя, она так и сделала.

– Пожалуй, я заскочу еще раз, попозже. Я бы очень хотела познакомиться с Бонни, – сказала Мини, когда мы вышли на улицу. Она сделала несколько шагов в сторону своей машины, которая оказалась белой и блестящей.

– Ее не будет весь день, – ответила я. – Но я скажу ей, что вы заходили. – Я широко улыбнулась. У меня заболели щеки, а ладонь, стиснувшая ладонь Иззи, начала потеть.

– Пока, Мини! – Иззи помахала ей свободной рукой и потащила меня вниз по улице. Мое сердце все еще бешено билось о ребра, когда Мини промчалась мимо нас на машине.

– Давай срежем, – предложила я, и мы свернули на параллельную улицу, чтобы больше не пересечься с Мини Джонс.

– Было страшно, – сказала Иззи.

– Ага. Мы были на волоске.

– Можно сегодня на десерт будет этот бисквит?

– Разумеется. Мы даже добавим к нему кусочки клубники и взбитые сливки.

– Ура! – Иззи подняла в воздух свой детский кулачок.

С минуту мы шли молча, пока не набрели на одиноко лежащий на лужайке скейтборд.

– Можно попробовать? – попросила Иззи.

Я осмотрела дом. На крыльце никого не было видно. В окнах тоже.

– Хорошо, но я буду держать тебя за руки.

Иззи подняла скейтборд и поставила его на тротуар. Она водрузила на него одну ногу в шлепанце. Я взяла ее за обе руки, после чего она наступила на скейт второй ногой. Я прокатила ее по тротуару до края участка, затем развернула нас, так чтобы она ехала спиной вперед, и двинулась в обратном направлении.

Мы прокатились так несколько раз, пока мое тело, разум и сердце не успокоились. Мини уехала. Опасность миновала. За ужином мы съедим бисквит, и по дороге домой я занесу ей стеклянное блюдо. Мне придется взбежать на крыльцо и оставить его там, чтобы она не успела заметить Шебу и Джимми. Но это было мне под силу. К тому же, Шебе и Джимми нравилось играть со всеми в прятки, как будто эта таинственность отчасти раскрашивала их пребывание в Балтиморе.

Иззи понравилось вычислять соотношение между сотрудниками и покупателями, и теперь мы делали это каждый раз, когда ходили за покупками в «Эддис». Она часто пропускала людей, но я не указывала ей на ошибки. А еще она постоянно сбивалась со счета, поэтому я брала цифру из головы и называла ее. Я не старалась быть точной и с таким же успехом могла вытаскивать случайные числа из мешочка. Однако больше всего Иззи любила говорить о соотношении сил в противостоянии с ведьмой. С Шебой в нашей команде, оно оставалось равно трем к одному.

В тот день мы купили все продукты из нашего обычного списка. Иззи знала, что класть в тележку: сладкий желтый попкорн, фруктовый лед и вяленые колбаски, которые Джимми и миссис Коун поглощали с одинаковым упоением, чередуя соленые мясные кусочки со всеми возможными сладостями. Вчера я пробовала колбаски с апельсиновыми цукатами. Сочетание соленого и зернистого мяса с упругой, засахаренной мякотью будто взрывалось на языке красочным фейерверком.

Список ингредиентов для ужина я переписала с одной из маминых карточек. Сегодняшнее блюдо обещало стать самым трудоемким из всех: куриные грудки в апельсиновом соусе. Мы с мамой обсудили рецепт этим утром, и она объяснила мне, как определить степень готовности курицы, и как поливать грудку соусом каждые несколько минут, чтобы мясо оставалось сочным. Чем больше она говорила, тем сильнее я нервничала. Мама, видимо, прочитала это на моем лице, потому что в какой-то момент она прервала поток наставлений и сказала:

– Мэри Джейн, сейчас не время сомневаться. В этом доме живет больная мать и работящий врач, которого нужно накормить. – Она пристально смотрела на меня, пока я не кивнула, а затем продолжила давать мне советы.

– Как думаешь, сколько грудок влезет в Джимми? – спросила я Иззи. Мы стояли у мясного прилавка. Мясник с длинной прямоугольной головой, похожей на говяжью, терпеливо ждал.

– Семь? – предположила Иззи.

– Думаешь, Джимми в одиночку съел бы семь штук?

– Джимми футболист? – спросил мясник.

– Нет, просто мужчина.

– Тогда две, – сказал мясник. – По две грудки на каждого мужчину, по одной на каждую женщину и половинку для этой букашки. – Он подмигнул Иззи.

– Хорошо, тогда семь грудок.

Я решила, что мы с Иззи могли бы разделить одну грудку пополам, если мужчины действительно съедят по две штуки. К тому же я сильно сомневалась, что Шеба съест целую. Я заметила, что, хоть она всегда ела за одним столом со всеми, половина еды на ее тарелке каждый раз оставалась нетронутой. Не важно, что подавалось к столу, и как сильно она уверяла, что обожает то или иное блюдо – в желудок попадала только половина. Обычно, когда ужин подходил к концу, Джимми забирал у нее тарелку и доедал остатки ее порции (хотя однажды это сделал доктор Коун).

Миссис Коун тоже обратила на это внимание и последние пару вечеров старалась не доедать половину еды со своей тарелки. Правда, без особого успеха, поскольку как только кто-нибудь (чаще всего доктор Коун) порывался отнять у нее недоеденную еду, она набрасывалась на нее с удвоенным рвением. А вчера, когда мы убирали со стола, я застала миссис Коун на кухне, где она руками запихивала в себя полпорции лазаньи, которую не доела за ужином. Я никогда глубоко не задумывалась о своем питании, о том, сколько есть, или не есть, пока не начала ужинать с Коунами. У нас дома ты съедал столько, сколько положил себе на тарелку. И если ты собирался съесть только часть от куриной грудки, то будь добр, и на тарелку себе клади только часть.

Помимо того, что миссис Коун ела, а точнее, пыталась есть, как Шеба, теперь она еще и одевалась, как Шеба. Они были примерно одного роста, но если в фигуре Шебы преобладали плавные изгибы, в миссис Коун не было ничего плавного. Ее ягодицы выдавались назад, грудь – вперед, и особенно это бросалось в глаза в последнее время, когда она стала носить обтягивающие брюки, комбинезоны и платья макси в облипку. Такая одежда буквально требовала, чтобы на нее обратили внимание, что представлялось практически невозможным, когда рядом находилась Шеба. Шеба сверкала. Я провожала ее взглядом из комнаты в комнату, словно она была кометой, летящей по ночному небу. Миссис Коун в своих вызывающих нарядах казалась хвостом этой кометы, а ее бюст, попа и огненно-рыжие волосы мелькали там, где сначала оставляла свой след Шеба.

Шеба и миссис Коун вернулись домой за несколько минут до того, как курица была готова. Они обе наперебой нахваливали вкусные запахи, витавшие в доме, и я видела, как горда была Иззи в этот момент. Я молилась, чтобы курица оказалась настолько же вкусной, насколько аппетитно она пахла.

Шеба помогла Иззи накрыть на стол, а миссис Коун осталась со мной на кухне, пока я готовила гарнир из риса и стручковой фасоли на пару. Она наклонилась к плите и внимательно смотрела, как я поливаю курицу соусом, а потом отрезаю кусочек сливочного масла и растапливаю его в фасоли.

– Где ты всему этому научилась? – Длинные пряди белокурого парика миссис Коун упали ей на плечо. Она вальяжно откинула их назад тыльной стороной ладони, точно так же, как Шеба убирала с лица свои длинные волосы. Этот жест я пыталась повторить много раз, когда замечала его во время открывающего монолога Шебы в ее шоу. В жизни она делала это не так часто, как по телевизору. Я подумала, что возможно, это было нервной привычкой.

– По вечерам я обычно помогаю маме с ужином. – Я хотела спросить, почему она нигде этому не научилась, но подумала, что это может прозвучать бестактно.

– Я никогда не умела готовить, – сказала миссис Коун.

– Ваша мама вас не учила? – Я выложила рис в сервировочную миску, затем растопила сверху немного сливочного масла и украсила зеленью петрушки.

– О, она пыталась, но меня это совершенно не интересовало. Я была помешана на мальчиках и обожала рок-н-ролл. Откуда было взяться времени на такие глупости, как готовка. – Она рассмеялась. – Как видишь, ничего не изменилось!

Я покраснела. Странно было думать о миссис Коун как о «помешанной на мальчиках». Она была замужем!

– Но в итоге вы вышли замуж за доктора, а не за рок-звезду.

– В колледже Ричард играл в рок-группе. Он учился в университете Джона Хопкинса, а я в Гуше[17]. Когда он поступил в медицинский, он бросил музыку, а я бросила учебу, чтобы выйти за него замуж.

– Вы расстроились, что он не остался в группе?

– Не так сильно, как мои родители. – Миссис Коун выудила стручок фасоли из кастрюли и откусила половину.

– Они хотели, чтобы вы вышли замуж за рок-музыканта?

– Нет, но они не хотели, чтобы я выходила замуж за Ричарда. Медицина роли не играла. – Она пожала плечами.

– Почему? – Курицу пора было вынимать, но этот разговор казался мне очень важным, и я не хотела отвлекаться.

– Да потому что он еврей! – рассмеялась миссис Коун.

Я хотела посмеяться вместе с ней, но не понимала, что здесь смешного. Не зная, как реагировать, я надела прихватки, после чего открыла духовку и вынула курицу.

– Значит, вы не еврейка?

– Куда там. Я из семьи пресвитериан. Выросла в Оклахоме.

– Ого… – Оклахома звучала довольно экзотично. Я никогда не встречала никого из Оклахомы. Что уж говорить о пресвитерианке, которая вышла замуж за еврея. Интересно, как бы мои родители отнеслись к наполовину еврейской семье, и было ли бы им легче принять ее, нежели целиком еврейскую? Считали ли родители миссис Коун, что у евреев другая физиогномика, как считали в моей семье? Но доктор и миссис Коун были похожи друг на друга больше, чем мои мама и папа. Если задуматься, то это скорее они выглядели как представители разных пород: мама – оратор и деятель; папа – молчаливый читатель газет. Между Коунами царило взаимопонимание, и они выглядели счастливыми. Они были разными образцами одной модели.

– Вот тебе и «ого», – улыбнулась мне миссис Коун.

– Мы ходим в пресвитерианскую церковь Роленд-Парка. Я пресвитерианка.

– Я знаю. Шеба рассказывала. Она считает, что мы все должны сходить на вашу службу в воскресенье.

– Это было бы так здорово! – расплылась я в улыбке, но миссис Коун только стиснула зубы. Как если бы мысль об этом причиняла ей боль. – Если хотите, конечно.

– Я стараюсь избегать церкви. Но если Шеба действительно захочет пойти… Поживем – увидим. – Она снова пожала плечами.

Я попыталась представить Шебу и миссис Коун в длинных светлых париках в моей церкви. У меня не получилось. Никто не приходил в таком виде в пресвитерианскую церковь Роленд-Парка. Я достала сервировочное блюдо, которое мы с Иззи вымыли несколько дней назад, когда разбирали кухонные шкафы, а затем переложила на него курицу из формы для запекания, выкладывая каждый кусочек румяной корочкой вверх. Дольки апельсина были горячими, но я кое-как собрала их со дна формы кончиками пальцев, чтобы аккуратно украсить ими курицу. Готовое блюдо выглядело как картинка из кулинарного журнала, и миссис Коун, наверное, согласилась бы со мной, потому что она любовалась им вместе со мной и снова выглядела счастливой.

– Какие это травы? – миссис Коун потыкала пальцем в курицу, а затем сунула палец в рот.

– Розмарин, чеснок, тимьян и соль. Все специи сыпала Иззи. – Точно так же, как я сыпала специи в блюда своей мамы, только она заранее отмеряла порции, прежде чем подпускать меня к ним.

– Мэри Джейн, – сказала миссис Коун, – нам тебя подарила сама судьба. – Она наклонилась и поцеловала меня. Я уже начинала привыкать ко всем поцелуям, которые так щедро раздавали в этом доме.

Я взяла блюдо с курицей и отнесла его в столовую. Иззи стояла на стуле, Шеба стояла рядом с ней. Вдвоем они держали зажженную спичку, зажигая свечи в высоких серебряных подсвечниках.

– Сегодня ужинаем при свечах! – воскликнула Иззи.

– Какая красота. – Я поставила блюдо на стол.

В столовую вошла Миссис Коун с миской риса в одной руке и стручковой фасолью в другой.

Шеба посмотрела на курицу.

– Нет, вот где красота.

– За специи отвечала Иззи.

– Я сыпала розу Марины! – закивала Иззи.

– Розмарин.

– РОЗМАРИН!

– Беги, позови отца и Джимми. – Миссис Коун опустила Иззи на землю и легонько шлепнула ее по попе, придавая ей ускорение. Иззи выбежала на улицу, а миссис Коун подошла поближе к Шебе, и вдвоем они стали шушукаться о событиях этого дня, о городе, который они посетили, о маленькой гостинице, которую видели, о ресторане, который им обеим понравился. Их голоса были тихими и мурлычущими, как будто они разговаривали во время открывающих титров в кинотеатре. Я делала вид, что поправляю приборы на столе, но на самом деле пыталась тихонько подслушивать их разговор.

Вошли доктор Коун, Джимми и Иззи. Иззи и Джимми издавали визгливые мартышечьи звуки, как если бы они были в джунглях и могли общаться только при помощи гласных: ииии уууу ииии! Доктор Коун хмурился. Он выглядел усталым и, возможно, сердитым.

Джимми воздел руки над курицей, как проповедник, и сказал:

– Господь милосердный! Что Мэри Джейн и Иззи приготовили для нас сегодня?!

– Курицу с розой Марины!! – крикнула Иззи. Она захлопала в ладоши и запрыгала на одном месте.

– Курицу с розой Марины! Что ж, это требует хвалебного гимна. – Джимми вышел из столовой, и Иззи побежала за ним. Остальные расселись за стол по своим обычным местам.

Доктор Коун потянулся за курицей, но миссис Коун его одернула:

– Нет, дорогой! Подождем, пока все сядут.

Доктор Коун раздраженно хмыкнул, но руку убрал. Он откинулся на спинку стула и стал дожидаться возвращения Джимми и Иззи.

– Как тебе наши прически? – спросила Шеба.

– Те же самые, которые были у вас сегодня утром? – уточнил доктор Коун.

– Возможно. – Миссис Коун откинула волосы через плечо в стиле Шебы и подмигнула.

Но доктор Коун явно был не в настроении баловаться.

– Я голоден, – проворчал он.

– Расслабься, – сказала миссис Коун.

– Или зажигай[18], – добавила Шеба, и они с миссис Коун рассмеялись.

Я не поняла юмора, но и доктора Коуна, похоже, шутка тоже не позабавила.

– Как долго нам еще дожидаться эту песню? – Он забарабанил пальцами по столу, и в этот самый момент, словно по волшебству, Джимми вошел в комнату вместе с Иззи, которая сидела у него на плечах. Гитара на пристежном ремне висела у Джимми за спиной, а его руки лежали на лодыжках Иззи.

– Песня для наших гостей! – объявила Иззи. Доктор Коун все еще выглядел то ли голодным, то ли сердитым. Я забеспокоилась, вдруг это я сделала что-то не так.

Я встала и помогла Иззи слезть со спины Джимми. Затем усадила ее к себе на колени.

Джимми поставил одну ногу на стул, положил гитару на колено и начал бренчать по струнам и петь. Я узнала песню Кэта Стивенса, которую мы разучивали в школьном хоре.

– Рассвет занялся-я…

Шеба молниеносно подключилась и продолжила петь вместе с ним. Затем она наклонилась ко мне и ущипнула за руку, уговаривая меня присоединиться. Я посмотрела на доктора Коуна, который сидел, нахмурившись и скрестив руки на груди.

– Давай, Мэри Джейн. Без тебя у нас не будет трехчастной гармонии, – попросила Шеба, и я отвела взгляд от доктора Коуна и вступила:

– Хвала всем поющим…

Миссис Коун повернула голову в мою сторону. Доктор Коун поднял взгляд на меня. Его лицо немного разгладилось.

Когда песня закончилась, все захлопали в ладоши. Джимми прислонил гитару к стене и сел за стол.

– Я чувствую столько благодарности. Я так благодарен тебе, Ричард.

– Я благодарна за голос Мэри Джейн. – Шеба положила руку мне на колено и добавила: – Если бы я была не я, я бы тебе завидовала.

Я улыбнулась и начала ломать голову над ее комплиментом. Имела ли Шеба в виду, что она была настолько уверена в себе, что единственный вариант, при котором она способна испытать зависть к другому человеку – это если бы она сама была другим человеком? Возможно, такая слава, как у Шебы, давала столько преимуществ, что пропадал смысл в желании очутиться в шкуре другого человека. Я же уйму времени провела, фантазируя о том, каково это – быть кем-то другим. В школе я наблюдала за популярными девчонками с завитыми на бигуди волосами и накрашенными блеском губами и думала, как здорово было бы быть одной из них, сидеть вместе с ними в столовой, смеяться и встряхивать волосами. Но теперь, когда я познакомилась с Шебой, эти девочки казались такими же обычными и земными, как… как я.

Доктор Коун что-то говорил. Я вынырнула из своих размышлений как раз в тот момент, когда он сказал:

– Джимми, ты должен всем рассказать, что сегодня произошло.

– Что-то произошло? – В голосе Шебы зазвенело напряжение.

– Одну минуту. Ричард, что случилось? – тоже насторожилась миссис Коун.

– Может, сначала поужинаем? – сказал Джимми. – Мы сегодня не обедали.

– Ты что, не ел сегодня сладкий попкорн? – удивилась Иззи.

Джимми взял кусок куриной грудки и положил себе на тарелку.

– Сегодня было слишком много ГАДКОГО, поэтому пришлось обойтись без СЛАДКОГО! Так что никакого попкорна.

Все накладывали себе еду как обычно, но в воздухе чувствовался разлад. Доктор Коун казался сердитым, Джимми, как бы компенсируя это, был чересчур весел, а Шеба и миссис Коун выглядели озадаченными и взволнованными. Иззи слезла с моих колен и заняла свое место по другую сторону стола, рядом с матерью.

Я пыталась абстрагироваться от происходящего. Я напоминала себе, что это, скорее всего, не имеет ко мне никакого отношения. Чтобы не наблюдать за взрослыми, я сконцентрировала все внимание на Иззи. Сначала я разрезала грудку на две части и положила половину Иззи, а половину себе. Потом я положила ей на тарелку ложку риса, к которому добавила три стручка фасоли. Мы договорились, что она все съест, пока готовили. Доктор и миссис Коун как будто совсем не обращали внимания на то, чем питалась Иззи, но я хотела, чтобы она росла по возможности здоровым ребенком, поэтому взяла за правило каждый день скармливать ей что-нибудь зеленое.

После того, как все приступили к еде, разговоры были напряженными и редкими. Как будто все усилия уходили на то, чтобы не говорить на тему, поднятую ранее доктором Коуном. А потом наступила секунда молчания, в течение которой доктор Коун издал протяжный звук, будто тянул ноту. Я подняла на него глаза. Он жевал курицу, мычал себе под нос и качал головой, точно это было самое вкусное блюдо, которое он когда-либо ел. Джимми откусил кусок и тоже начал мычать, но более утрированно, чтобы мы поняли, что он делает это намеренно. Затем Шеба и миссис Коун откусили по кусочку, и тоже начали издавать протяжные стоны – они жевали, урчали и улыбались. Иззи взяла свою половинку грудки руками, впилась в нее зубами и тоже начала урчать, имитируя звуки, издаваемые взрослыми. Я еще даже не попробовала курицу, но все смотрели на меня, ожидая моей реакции, моей улыбки и моего урчания.

– Что, правда, так вкусно? – спросила я, и все рассмеялись. Будто какой-то пузырь лопнул над нашими головами, и что-то высвободилось и принесло всем успокоение, легкость. Доктор Коун больше не казался сердитым; миссис Коун больше не выглядела взволнованной; Шеба словно выбросила из головы все причины для беспокойства.

– Черт возьми, Мэри Джейн, – сказал Джимми. – Да, это так нереально вкусно.

– В самом деле, Мэри Джейн. – Доктор Коун откусил еще кусок.

– Бесподобно, – сказала Шеба.

– Бесподобно! – согласился доктор Коун.

Миссис Коун кивнула в знак согласия с набитым ртом.

Мы с Иззи подавали «ангельский бисквит» с клубникой и взбитыми сливками, когда Шеба спросила:

– Итак, что сегодня произошло? Из-за чего были проблемы?

Доктор Коун вытер губы, положил салфетку на колени и посмотрел на Джимми.

– Сама испекла? – спросил Джимми у Иззи.

– Это Мини испекла, – ответила Иззи. – Она приходила сегодня и принесла.

– Мини Джонс? – Между бровями миссис Коун образовались глубокие складки. Она вдруг стала выглядеть на десять лет старше. – Это та женщина, которая недавно поселилась на соседней улице?

– Да, – сказала я. – Она принесла бисквит. Я пыталась не пускать ее в дом, но она шла напролом.

– Мини? – переспросил Джимми. – Мы встречались с Мини.

– О да, я помню Мини, – подхватила Шеба.

– Когда вы успели встретиться с Мини? – у доктора Коун снова был недовольный вид.

– Как-то вечером мы подвозили Мэри Джейн, и Мини сунула голову к нам в окно. Любопытная штучка, – сказал Джимми. – Но красотка нереальная.

– А ты не смотри! – одернула его Шеба.

– Вы намного красивее, – прошептала я Шебе, но вряд ли она меня услышала.

– Боже, надеюсь, она не начнет распускать слухи, – пробормотал доктор Коун. – У нас и так проблем не оберешься.

– Так что все-таки произошло сегодня? – в очередной раз спросила Шеба.

Джимми запихнул в рот огромный кусок бисквита. Он пробубнил, не прожевывая:

– У меня был рецидив.

– Что значит, у тебя был рецидив? – Шеба развернулась на стуле так, чтобы сидеть лицом к Джимми.

– Я сорвался.

– Что значит сорвался? Как сорвался?

– Я достал немного дряни.

– КАКОГО ЧЕРТА, ДЖИММИ! – Шеба наотмашь ударила Джимми по плечу. – КАКОГО, СУКА, ЧЕРТА?! – Она ударила его второй раз. Сильнее.

Я знала, что должна увести отсюда Иззи, искупать ее перед сном и уложить спать, но я не могла заставить себя сойти с места. Кроме того, я была зла не меньше, чем Шеба. Мне казалось, что Джимми предал лично меня своим срывом.

Миссис Коун отодвинула недоеденный бисквит и посмотрела на Джимми и Шебу.

– У Дона есть друг, у которого есть друг, у которого есть друг, – пожал плечами Джимми.

– Он встретился с человеком в переулке, когда у нас был перерыв, купил дозу героина и вынюхал его, – объяснил доктор Коун.

– Иглы не нашел, – сказал Джимми.

– Какого черта, Джимми?! – В глазах Шебы стояла влага, но ни одна слезинка не сорвалась с ресниц. – Я думала, мы изолированы! Я думала, ты никого не знаешь в Балтиморе! Как ты можешь?! После всего, что для тебя сделали! Ричард отменил всех своих пациентов на целое лето! Мэри Джейн каждый вечер готовит ужин! Гребаную грудку в апельсиновом конфи, неблагодарное ты говно!

Я уставилась на свои колени и прокрутила в голове слова Шебы. Она так кричала, как никогда не кричали даже доктор и миссис Коун. И Шеба назвала мое блюдо «грудкой в апельсиновом конфи», хотя мы весь вечер называли его «курицей в апельсинах», как было написано в маминой карточке с рецептами. Кроме того, она назвала Джимми говном. Я не представляла себе ситуацию, в которой могла бы назвать другого человека, или даже собаку, говном. Я не подозревала, что это слово в принципе может быть обращено к человеку. Но оно оказалось эффективным. Джимми будто съеживался внутри собственной кожи. Он стал слишком мал для своей оболочки, как шарик для пинг-понга в мешке шаров для боулинга.

– У тебя будут неприятности? – спросила Иззи.

Джимми улыбнулся ей. Это была грустная улыбка.

– Да. У меня будут неприятности.

Все молчали. Шеба уронила голову на руки. Ее плечи тряслись, и я не была уверена, она просто тяжело дышала или беззвучно плакала. Миссис Коун придвинула к себе тарелку и доела кусок, от которого отказалась всего несколько минут назад. Доктор Коун снова сердито хмурился. А Иззи смотрела на меня огромными круглыми глазами.

– Уберем со стола, – сказала я.

Иззи сползла со своего стула и помогала мне убирать посуду, пока взрослые сидели в тишине. Джимми уставился на Шебу, словно дожидаясь, когда она поднимет на него глаза, но она по-прежнему сидела, обхватив голову руками.

Мы с Иззи перенесли большую часть посуды на кухню и составили стопками на кухонном столе. Потом я взяла ее на руки и направилась наверх. Тогда-то и начались крики. В основном кричала Шеба, а Джимми кричал в ответ отрывистыми фразами из двух-трех слов. Иззи уткнулась лицом мне в шею и вцепилась в меня так, словно боялась, что я ее уроню.

– Ты в порядке? – спросила я.

– Я волнуюсь за Джимми.

– С Джимми все будет в порядке.

– Но Шеба так разозлилась.

– Да, но твой папа о нем позаботится. С ним снова все будет в порядке.

– Он занимался своей наркоманией?

– Да. Он занимался своей наркоманией.

Крики продолжались, когда я одевала Иззи в пижаму. Голос доктора Коуна звучал будто в скобках, вставленных между взрывными криками Шебы и Джимми. Он не кричал, но его голос доносился на второй этаж строгим, мерным ворчанием. Миссис Коун либо хранила молчание, либо покинула столовую. Когда Иззи уже сходила в туалет и чистила зубы, мы услышали, как внизу что-то разбилось – звук был низкий и гулкий, как будто билась керамика, а не пронзительно дребезжало стекло.

Иззи замерла с зубной щеткой во рту. Пена стекала по ее подбородку в раковину. Мы смотрела друг на друга в зеркало, ожидая следующего звука. Десять секунд висела абсолютная тишина, а потом Шеба снова начала кричать.

– Заканчивай. Пойдем спать.

Я гладила Иззи по волосам, пока она сплевывала пасту и полоскала рот, а потом взяла ее на руки и понесла в детскую. Как только мы оказались в коридоре, что-то снова начало биться, и неоднократно. На этот раз звук действительно напоминал звон стекла. Возможно, набор стаканов, поочередно бросаемых в стену. Внутри меня все сжалось, и сердце забилось где-то в горле. Грохот продолжался. И продолжался. И продолжался.

Я отнесла Иззи в ее комнату и ногой захлопнула за собой дверь. Крики стали более приглушенными, но мы все еще слышали их, время от времени прерываемые очередным боем посуды.

– Ты же останешься со мной на ночь? – спросила Иззи.

Я уложила Иззи в постель и забралась к ней под одеяло. Я не знала, что сказать. Я не могла остаться на ночь. Мама ждала меня дома.

– Пожалуйста. Я не хочу оставаться тут одна. Вдруг придет ведьма? – Иззи быстро заморгала. Она редко плакала с тех пор, как я стала ее няней, но в те разы, когда это случалось – когда однажды она упала на тротуар, или когда мы не смогли найти ее любимую мягкую игрушку, – она часто моргала вот так, прежде чем разрыдаться.

– Ведьма не придет. – Я свесилась с края кровати и нашарила книгу про Мадлен.

– Но ведьма поймет, что взрослые злятся друг на друга и не присматривают за мной, поэтому она придет и…

– Я останусь. – Ее страхи подпитывали мои страхи. Возможно, в эту минуту я нуждалась в Иззи так же остро, как она нуждалась во мне. – Только мне надо позвонить маме. Я закрою за собой дверь, чтобы ведьма не вошла, пока я буду говорить по телефону.

– Возвращайся скорее. – Иззи моргнула, и на ее щеках блеснули слезы. Но она не хныкала. Она не издавала ни звука.

Открыв дверь, я услышала глухие прерывистые звуки, как будто что-то часто падало на пол, но не билось. Взрослые перешли в гостиную; их голоса звучали громче и ближе.

– Чертов гребаный ублюдок! – кричала Шеба. Я бросилась в спальню доктора и миссис Коун и закрыла за собой дверь, приглушая крики.

Постель была расправлена, и одежда Коунов в беспорядке валялась на стеганом голубом диванчике в изножье кровати и на кресле в углу. Прикроватные тумбочки по обе стороны кровати были заставлены книгами и стаканами для питья, а на одной из них я заметила нефритовую статуэтку Будды и журналы. Красный телефон обнаружился рядом со статуэткой Будды и номером «Американского вестника психиатрии» на тумбочке, принадлежавшей, судя по всему, доктору Коуну. Я сняла трубку и стала ждать новых криков. Мне показалось, что будет безопаснее позвонить в момент затишья сразу после очередного взрыва. Сейчас кричал Джимми, так что я набрала все цифры своего номера, кроме последней. Как только Джимми затих, вступила Шеба. А потом крики сменились тяжелым голосом доктора Коуна.

Я натянула телефонный шнур и сползла на пол. Звук отсюда казался только громче – видимо, он доносился прямо сквозь пол. Я снова встала, мой взгляд упал на кровать Коунов. Доктор и миссис Коун часто целовались, в губы, иногда я даже видела их языки. И их прикосновения выглядели так, что мой мозг не мог не думать о сексе, даже если речь шла всего лишь о кончиках пальцев доктора Коуна на пояснице миссис Коун. Я не хотела садиться на их постель. Я не хотела, чтобы мое тело касалось их простыней. Я невольно представляла, как они занимаются сексом прямо на этих простынях и под ними. И все же мне нужно было как-то приглушить шум. Если бы моя мама услышала что-то подозрительное, она бы сразу села в машину и забрала меня домой.

Я взяла корпус телефона и прижала его к своему животу. Затем, словно перед нырком под воду, я сделала глубокий вдох и забралась в кровать Коунов, под стеганое оранжевое покрывало. Я натянула покрывало на голову. От него исходил землистый и теплый запах, как от мокрого полотенца, долго пролежавшего в закрытой машине. На секунду стало тихо, а затем послышался тихий бас доктора Коуна. Я набрала последнюю цифру и помолилась: Пожалуйста, Боже, пусть никто не кричит, пока я говорю по телефону.

Мама ответила после первого же гудка.

– Мама, – прошептала я.

– Все в порядке? – Я представила, как мама стоит на кухне, ее прямую осанку, белый пол, вымытый так безупречно, что в кафеле можно увидеть свое отражение, утварь цвета спелого авокадо блестит от чистящего спрея.

Я заставила себя говорить обычным голосом.

– Миссис Коун сейчас очень плохо себя чувствует, и доктор Коун спросил, могу ли я остаться на ночь. Иззи испугана и очень расстроена. – Ложь четвертая. Самая сложная и многогранная из всех.

– Ее тошнит?

– Да.

– Химиотерапия, – сказала моя мама.

– Не знаю. Мне не говорят.

– Я подъеду и привезу тебе дорожную сумку с ночной рубашкой и зубной щеткой.

– Доктор Коун одолжил мне одну из чистых ночных рубашек миссис Коун. И дал совершенно новую зубную щетку и отдельный тюбик зубной пасты. – Когда мои подруги оставались у меня с ночевкой, моя мама просила их приносить зубную пасту с собой, так как считала, что не гигиенично прикасаться разными щетками к одному и тому же месту на тюбике.

– Но что ты наденешь завтра?

– Мне как раз нужно перестирать кучу одежды.

– Из-за рвоты?

– Да.

– Добавь пару столовых ложек отбеливателя, чтобы все продезинфицировать.

– Хорошо.

– Одежда не отбелится, если использовать меньше четверти стакана.

– Хорошо. – Я услышала приглушенный крик и прикрыла динамик рукой, потом закрыла глаза и снова помолилась. Видимо, Бог меня услышал, потому что мама ничего не услышала.

– Как курица?

– Всем очень понравилось. Сказали, что ничего вкуснее они в жизни не пробовали. – Наконец-то я могла сказать правду.

– Очень хорошо, дорогая. Я рада, что у тебя все получилось.

– Мама, мне нужно идти. Меня ждет Иззи.

– Я понимаю. Увидимся завтра в конце дня.

– Да. Спокойной ночи, мам.

– Спокойной ночи. Не забудь: всего две столовые ложки отбеливателя. И внимательно изучи этикетки на одежде, прежде чем класть что-либо в сушилку.

– Так и сделаю.

– Ты же знаешь, что нужно прочищать фильтр от ворса перед каждой загрузкой сушилки?

– Да, мам.

– Хорошо, Мэри Джейн. Спокойной ночи. – Мама повесила трубку прежде, чем я успела ответить.

Я откинула покрывало и вдохнула прохладный, чистый воздух. Затем скатилась с кровати и вернула телефон на прикроватную тумбочку.

Я задержалась в коридоре. Голоса теперь звучали спокойнее. Шеба и Джимми не кричали. И даже голос доктора Коуна звучал не так сердито. Я хотела удостовериться, что доктор и миссис Коун не против того, чтобы я осталась на ночь. И, возможно, миссис Коун могла бы одолжить мне одну из своих ночных рубашек. Две из них я постирала не далее, как сегодня.

На секунду до меня донесся голос миссис Коун, прежде чем снова заговорила Шеба. Я подошла к верхней ступеньке лестницы и медленно стала спускаться вниз. Ноги были как ватные, а сердце скакало, словно детская пружинка-слинки вниз по бесконечной лестнице.

Когда я приблизилась к гостиной, все четверо посмотрели на меня снизу вверх. Шеба лежала на диване. Она сняла парик, и по ее лицу была размазана черная тушь. Доктор Коун сидел в кожаном кресле. Он выглядел спокойным, но на его лице до сих пор застыла эта полусердитая гримаса. Джимми сидел на полу, опустив голову на кофейный столик. А миссис Коун, все еще в парике, сидела рядом с Шебой на диване. Вокруг них, на полу, столе, диване, везде, куда бы ни упал мой взгляд, валялись книги – все книги, которые раньше стояли на полках. Мы с Иззи хотели рассортировать их по алфавиту, но пока так и не добрались до этого дела. На мгновение мне пришло в голову, что этот хаос, возможно, облегчит нашу задачу.

– Иззи просит, чтобы я осталась с ней на ночь. Она напугана.

– Замечательная идея, – сказал доктор Коун.

– Можно одолжить у вас ночную рубашку?

– Конечно! – миссис Коун хотела было встать, но Шеба взяла ее за руку и потянула обратно на диван.

– Мэри Джейн, – проговорила Шеба очень серьезно. – Иди в нашу с Джимми комнату, поройся в шкафу и выбери самую красивую ночнушку, которую ты там найдешь. Можешь взять все, что тебе понравится. Но ты должна выбрать самую красивую из них. Понимаешь? Очень важно, чтобы ты взяла именно самую лучшую ночнушку. Ты можешь это сделать?

– Ну… наверное. – Я хотела спросить, какая из них самая лучшая, но я понимала, что сейчас я им мешаю, перебиваю, и если в ближайшее время я не выйду из комнаты, то эмоциональный взрыв может произойти прямо у меня на глазах.

– Вот и хорошо. Самую лучшую.

– Хорошо. Спокойной ночи. – Я собралась уходить.

– Спокойной ночи, Мэри Джейн, – сказала Шеба.

– Спокойной ночи, Мэри Джейн, – сказала миссис Коун.

– Спокойной ночи, Мэри Джейн, – сказал доктор Коун.

И тогда Джимми взорвался:

– Мэри Джейн, ты святая, я дурак! Я никчемное гребаное дерьмо…

Прежде чем он успел сказать что-либо еще, взорвалась Шеба, перекрикивая его. Я взбежала по лестнице с колотящимся сердцем и ворвалась в комнату Иззи.

Иззи села в кровати.

– Твоя мама согласилась? – Ее глаза мерцали, как ночники, когда в них отражался свет уличного фонаря за окном.

– Да. Я только схожу за ночнушкой и почищу зубы.

– Можешь взять мою щетку.

– Я просто воспользуюсь пальцем.

– Ладно.

– Я сейчас вернусь, а потом лягу к тебе в постель, и мы запрем дверь, и можем спеть песенку, если хочешь. Или почитать «Мадлен». Или просто будем спать.

– И ведьма не сможет войти. Соотношение – два к одному.

– Верно, ведьма не сможет войти. Соотношение не оставляет ей никаких шансов.

В комнате Шебы и Джимми было чисто и прибрано. Доктору и миссис Коун не удалось ее полностью опустошить, но они успели сложить старые вещи в коробки, которые составили у стены. Кровать была застелена ярко-розовым покрывалом из батика. По обе стороны стояли разнокалиберные прикроватные тумбочки. На одной лежали книги, которые Джимми читал по утрам в кухне: «Играй как по писаному» и «Страх и отвращение в Лас-Вегасе». На другой стояли крема для рук и лица. С потолка над кроватью свисало еще одно покрывало из розового батика. Я не понимала, было ли это делом рук миссис Коун или самой Шеба.

Я вошла в ванную, сделала пару шагов и огляделась. В комнате стояла большущая ванна на изогнутых ножках и отдельная душевая кабина. Орнамент на плитке в виде розовых и черных горошин размером с игральные фишки напомнил мне интерьеры закусочных 1950-х годов. На туалетном столике из розового мрамора лежало перевернутое круглое зеркало в рамке. На этом импровизированном зеркальном подносе стояли два флакона духов и разнообразные кремы для лица. Я взяла в руки «Шанель № 5». Я слышала это название, но никогда не видела флакон вживую. Я брызнула ими на запястья и вдохнула аромат. Пахло совсем не похоже на Шебу. Второй флакон был из граненого стекла с пробкой внутри. Я вынула пробку и принюхалась. Это уже чем-то напоминало Шебу, но не вполне. Тогда я обмакнула пробку в духи и коснулась обоих запястий в тех местах, где я нанесла «Шанель № 5», и поднесла кисть к своему носу. Вот теперь я пахла как Шеба. Я сделала еще один вдох. Весь мир словно растворялся, пока я дышала запахом Шебы.

Оставив маленькую вселенную с ароматом Шебы позади, я перешла к гардеробной. На перекладине с одной стороны шкафа висела одежда Джимми. Другая сторона принадлежала Шебе. Ее одежда была разложена по группам: платья, блузки, комбинезоны, ночные рубашки и халаты. Внутри каждой группы вещи были рассортированы по цвету, от самого светлого к самому темному, слева направо. Я провела рукой по всей одежде разом, смакуя разнообразие фактур: атлас, шелк, кожа, хлопок.

Когда я добралась до ночных рубашек и халатов, я стала вынимать их одну за другой. Некоторые были до того сексуальными – с прозрачными ажурными лифами и разрезами до бедер, – что мне было неловко смотреть на них. Мой сексоголизм забил во все колокола, взбаламутил кровь, и я сурово наступила ему на горло.

Даже менее сексуальные ночнушки были восхитительны. Я переживала, что разочарую Шебу и выберу неправильную. И тут моя рука остановилась на белой ночнушке с ажурными бретельками и кружевной оторочкой. Хлопок был таким мягким, что казалось, будто густая вода течет между кончиками моих пальцев. Прямо в гардеробной я стянула с себя шорты, футболку и лифчик, и через голову надела ночную рубашку. Чашки лифа висели на мне мешками, но в остальном ночнушка подошла мне хорошо. Хлопок так ласково касался моей кожи, что мне хотелось кататься по полу, просто чтобы ярче почувствовать его прикосновение.

Я сложила свою одежду и вынесла ее из комнаты Шебы и Джимми, а затем спустилась по лестнице на второй этаж. Крики прекратились, и спокойные голоса четырех взрослых людей парили в воздухе, как звуковые облака. Кроме того, по воздуху до меня доносился и запах марихуаны. Интересно, доктор и миссис Коун тоже курили? Или только Шеба и Джимми?

Я вошла в комнату Иззи и закрыла за собой дверь. Моим глазам потребовалась пара секунд, чтобы привыкнуть темноте, и я увидела, что Иззи все еще не спит, а ее блестящие глаза устремлены на меня.

– Все успокоились, – сообщила я. – Они во всем разобрались.

– Хорошо. Теперь можно спать?

– Да. – Я забралась в постель. Простыни Иззи были чистыми и хрустящими. Мы постирали и накрахмалили их всего два дня назад.

– Я люблю тебя, Мэри Джейн. – Иззи придвинулась ко мне поближе и просунула голову между моей грудью и подмышкой. Она задышала глубоко и медленно, как будто высвобождала что-то из глубин своего тела.

– Я тоже люблю тебя, – прошептала я.

7

Проснувшись утром, я с удивлением обнаружила, что крепко проспала всю ночь. Мы с классом каждый год ходили в походы, и я всегда возвращалась из них такой измученной, что мне хотелось неделю не вылезать из кровати. А когда я оставалась с ночевкой у близнецов, мы допоздна не ложились и рано вставали. Но в постели Иззи Коун мне спалось лучше, чем в своем собственном доме.

Иззи льнула ко мне во сне и тихонько сопела, приоткрыв рот, как рыбка. Ее густые ресницы казались влажными и блестящими, а рыжие локоны были зажаты между затылком и подушкой. Стараясь не шуметь и не делать лишних движений, я сползла с кровати и надела шорты, лифчик, футболку и шлепанцы.

Я поднесла ночнушку к лицу и принюхалась. Ткань пахла Шебиными духами и совсем не пахла мной. С ночнушкой в руках я вышла из комнаты. Дверь на третий этаж была заперта, а из приоткрытой спальни доктора и миссис Коун доносился раскатистый храп, напоминающий шум прибоя. Я медленно спустилась по лестнице, стараясь держаться ближе к стене, где ступени меньше скрипели.

Пол в гостиной был усеян разбросанными книгами. В воздухе еще витал ластичный запах. На кофейном столике стояла половина разбитой тарелки с матово-белым зазубренным сколом. На осколке лежало три потушенных окурка самокруток. Однажды вечером, когда мы сидели в машине, Джимми сказал, что они называются «бычки», а потом, чтобы рассмешить нас с Шебой, проглотил дотлевающий «бычок» своего косяка.

Я постояла с минуту, оценивая ущерб. Можно было начать разбирать книги прямо сейчас, а можно было подождать, пока проснется Иззи. Мы так много говорили об этом, что она могла бы обидеться, если бы я начала без нее. Но я опасалась, что если не заняться библиотекой в ближайшее время, вмешается кто-нибудь еще и рассует книги по полкам как попало. Конечно, не доктор и миссис Коун: они были слепы к любому хаосу и беспорядку. Шеба, однако, оказалась не меньшей аккуратисткой, чем я. С другой стороны, в доме Коунов никогда и ничего не делалось до завтрака, и я решила, что немного времени в запасе у меня есть. Пожалуй, имело смысл дождаться пробуждения Иззи.

Столовая выглядела нормально. Даже подсвечники с белыми огарками оплавленных свечей стояли там же, где и вечером накануне. Проигрыватель был на полу, где мы с Иззи его поставили. Пластинки по-прежнему стояли у стены стопкой, которую теперь подпирали две каменные фигурки, обнаруженные мной на стиральной машине. Одна была в виде женского торса, другая – в виде мужского.

Я толкнула дверь, ведущую на кухню, но та не поддалась. Тогда я пошла в обход: снова через столовую, гостиную, прихожую и зал с телевизором. Когда я добралась до открытого прохода на кухню, у меня перехватило дыхание.

Кухня напоминала место преступления. Или камбуз в фильме «Приключение «Посейдона», когда корабль уже тонул. Пол был сплошь усыпан осколками битой посуды: тарелок, мисок, стаканов и даже сервировочного блюда, на котором я подавала курицу. Поверх стеклянной и керамической крошки валялись упаковки с продуктами из кладовой: хлопья, печенье, попкорн, овсянка, мука, сахар, изюм – буквально всё. Дверцы шкафов были открыты настежь, а полки – опустошены почти полностью. В некоторых местах руины достигали двух-трех футов в высоту.

Я попробовала мысленно визуализировать эту картину. Кричала в основном Шеба. Но она ли перебила столько посуды? Что чувствовала миссис Коун, наблюдая, как уничтожают ее имущество? И как реагировал доктор Коун? Пытался ли он успокоить, лекарством или словом, или как-то иначе остановить бесчинщика?

В мои мысли непрошено ворвался мамин голос. «Только не в Роленд-Парке», – часто говорила она, как будто все беды мира сосредоточились в туче, которая наотрез отказывалась нависать над нашим маленьким уголком северного Балтимора. Но вчера в Роленд-Парке разразилась большая гроза и выпали аномальные осадки из разбитого стекла. Я представила, с каким лицом мама воззрилась бы на эту картину: голова чуть откинута назад, глаза расширены, почти невидимые полоски ее бровей взлетели почти до лба. Я вспомнила ту одну разбитую тарелку на нашей кухне в начале лета, и насколько серьезным казалось это преступление.

Я посмотрела на закрытую кухонную дверь и представила, как Иззи приоткрывает ее, самую малость, а затем протискивается внутрь и наступает прямо в груду битого стекла. Очень осторожно, высоко поднимая ноги, я пошла через обломки. Я взяла с пола противень и с его помощью отодвинула в сторону гору хрустящих осколков, загородившую вход. Затем распахнула дверь и подперла ее грудой обломков, чтобы та не захлопывалась.

Я повернулась и вышла из кухни в зал с телевизором, а оттуда в прачечную, где мы с Иззи составила швабры и веники, резиновые сапоги, снегоступы, дождевики, зонты, ролики и велосипедный насос. Я натянула оранжевые резиновые сапоги миссис Коун. Они были мне велики, но перемещаться в них я могла достаточно свободно. Вооружившись ведром, шваброй, веником и совком для мусора, я вернулась на кухню. В дверном проеме со стороны столовой стояла Иззи, изумленно округлив рот.

– Мэри Джейн! Я проснулась, а тебя нет!

– Я здесь.

– ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?!

– Я не знаю. Надеюсь, взрослые нам сами все расскажут, когда проснутся.

Иззи протянула ко мне руки. Я подошла к ней, подхватила под мышки и понесла к кухонному столу. На скамейке кое-где лежали треснувшие и разбитые стаканы, так что я посадила ее на столешницу, которая чудом осталась чистой.

– Все разбито.

– Вижу. Я сейчас уберу.

– Что мы будем есть?

– Хм-м. – Я подошла к холодильнику и заглянула внутрь. Все было в целости и сохранности. – Молоко из коробки? И ломтики плавленого сыра. Пойдет?

– Ага!

Я достала круглую картонку с плавленым сыром «Веселая корова», пакет молока и поставила все на стол рядом с Иззи.

– Ты когда-нибудь пила молоко прямо из коробки? – Близнецы всегда так делали у себя дома. Однажды я попробовала сделать это у нас, на что мама сразу отвесила мне звонкую затрещину. Молоко я, конечно, пролила, и в наказание мне пришлось мыть пол во всей кухне.

– Только если мама будет держать мне коробку. Она сама постоянно так пьет.

Это я уже знала, так как не раз заставала миссис Коун, когда та стояла у холодильника и пила молоко из пакета. А еще я видела, как она сворачивала в трубочки ломтики сыра и окунала в банку с горчицей, стоя перед открытой дверцей холодильника. Я отогнула уголок картонной упаковки и поднесла его к губам Иззи. Она стала жадно пить. Тонкая струйка молока стекала по ее подбородку. Поиск салфетки показался мне безнадежной затеей, поэтому я вытерла ей рот большим пальцем.

– Ты сможешь сама открыть сыр?

– Да. – Иззи вытряхнула из картонки треугольный ломтик. – Нужно потянуть за красную полосочку. – Она сосредоточенно нахмурилась и принялась за работу.

Я добралась до шкафчика под раковиной и достала мешок для мусора и перчатки. Надев перчатки, я принялась по одному подбирать продукты с пола. Все, что не было законсервировано или запечатано, я выбрасывала. Товары в упаковке я внимательно осматривала на предмет возможных разрывов, куда могли проникнуть осколки стекла. Мысль о том, что Иззи возьмет ложку овсянки и нечаянно проглотит микроскопический осколок стекла, вызывала у меня панику. Иззи жевала сыр и болтала со мной, пока я убиралась. Время от времени я возвращалась к столу и поила ее еще молоком.

Казалось, ночь прошла для нее совершенно бесследно, и я подумала: «Если она смогла это преодолеть, то и я тоже смогу».

Собирать разбитую посуду совком оказалось довольно легко. Я выбросила осколки в мешок для мусора. Как ни странно, уцелевшей посуды на полу оказалось больше, чем могло показаться на первый взгляд. Вероятно, тем тарелкам, которые полетели на пол последними, повезло больше всех, и предыдущие слои посуды смягчили их падение.

Я взяла белую кофейную чашку и повертела в руках, проверяя, нет ли на ней трещин.

– Кофейные чашки проявили себя как самые жизнестойкие из всех.

– Что такое «жизнестойкие»? Можно мне еще молока?

Я поставила чашку в раковину к другим целым тарелкам, а затем подошла к Иззи и напоила ее молоком.

– Это значит, что они выстояли и выжили в столкновении с полом.

– Кофейные чашки живые?!

Я засмеялась.

– Нет. Я говорю «выжили» в переносном смысле. Метафорически. Или морфологически? – Я попыталась вспомнить, что нам рассказывали на уроках английского.

– Что это значит?

– Когда я называю чашки «жизнестойкими», может показаться, что я считаю их живыми. Но на самом деле я хочу сказать только то, что из всей брошенной на пол посуды именно чашки разбивались реже всего.

– Как думаешь, почему именно чашки выживали больше?

Это был хороший вопрос. Я вернулась к раковине и взяла уцелевшую чашку. Я сполоснула ее, чтобы в ней точно не осталось осколков стекла, и поставила на стол.

– Не пей из этой чашки, пока мы ее не вымоем нормально. Но давай посмотрим на чашку и попробуем разобраться, почему же так вышло.

Иззи взяла чашку и повертела ее в руках.

– Может, потому что круг труднее разбить?

– Да, уверена, так оно и есть. Ты такая умница! – Я наклонилась и поцеловала ее рыжую макушку.

– Но почему? – спросила Иззи. – Почему круг труднее разбить?

– Хм-м. – Я вспомнила что-то из школьной программы о том, что арка – самая прочная форма. Вот почему все эти древнеримские мосты в форме арок стояли и по сей день, хотя им было две тысячи лет. Но я не могла вспомнить почему. Что-то про силу, про то, что все стороны воздействуют друг на друга и создают связующее натяжение. – Спросим кого-нибудь из взрослых, когда они проснутся.

– Давай. – Иззи приступила к распаковке очередного ломтика сыра, а я вернулась к уборке.

Наконец четыре больших мусорных мешка были наполнены под завязку и составлены вдоль стены в столовой. Скамейки вокруг стола были чистыми, но я пока не разрешала Иззи слезать со стола. Я уже дважды подмела пол на кухне.

– Теперь можно полежать на полу? – спросила Иззи.

– Нет. Мне еще нужно тут все отмыть. Спой мне что-нибудь, пока я мою пол.

– Что тебе спеть?

– Свою самую любимую из всех любимых песен.

Я загрузила небитую посуду в посудомоечную машину, затем поставила ведро для швабры в раковину и налила в него немного «Мистера Пропера». Иззи постучала пальцем себе по лбу. Она вполголоса напевала начальные такты разных песен, как будто листала каталог в поисках нужного названия. Я повернула кран и наполнила ведро водой.

– Мэри Джейн! Я придумала песню!

Я вытащила ведро из раковины и поставила его на пол.

– Дать тебе отбивку?

– Да! Стой. Что такое отбивка?

– Ты поймешь, когда я это сделаю.

– Ладно. Тогда давай. – Иззи посмотрела на меня со всей серьезностью, ожидая отбивку.

– И раз, и два, и три, и… – Я подала Иззи знак, и она запела одну из песен Джимми с альбома, который мы с ней успели заслушать до дыр. В тех местах, где голос Джимми превращался в сыпучий щебень, Иззи тоже пыталась придать своему голосу хрипотцы.

Я мыла пол и подпевала в припевах. Когда песня закончилась, Иззи сделала глубокий вдох, задрав плечи до ушей, и начала все сначала. Она спела песню еще раз, пока я выливала воду и снова наполняла ведро для второй помывки. В этом доме все ходили босиком – промывать полы дважды было жизненно необходимо.

Мы пели песню Джимми, и я вторила наигранному хрипу Иззи в припевах, когда в кухню вошел сам Джимми. Он был в обрезанных шортах, без рубашки и обуви. Я заставила себя отвести взгляд от татуировки дятла Вуди на его бедре, но уперлась в ожерелье из кожи и перьев, лежащее на его мохнатой груди. Я подняла голову выше и напоролась на электрический взгляд Джимми.

Джимми был наркоманом в татуировках, который не далее как вчера употреблял героин и, возможно, устроил погром на этой кухне. Однако все его замечательные качества, включая красоту и харизму, действовали на меня по-прежнему сильно. Теперь я прекрасно понимала, почему Шеба так сильно любила его.

– Ох, Господи Боже, Мэри Джейн. – Джимми отвернулся от меня и уставился на пол. На раковину. На Иззи, сидящую на столе. И, наконец, снова посмотрел на меня и на швабру в моей руке. Из электрического его взгляд стал скорее печальным. Даже его пергидрольные волосы выглядели тоскливо и свисали ему на глаза, словно растрепанные ветром.

– Как вы? – спросила я.

– Боже, Мэри Джейн. Иззи. А-а, черт! – Джимми стукнул себя ладонью по голове.

Иззи переводила свои огромные глаза с Джимми на меня и обратно на Джимми. Я положила швабру в ведро и прислонила ручку к столешнице. Я не знала, что делать. Что говорить. Все это: наркотики, ссоры с битьем посуды, а теперь и душераздирающее раскаяние – было для меня совершенно ново.

– О, Мэри Джейн. – Теперь Джимми плакал. Самые настоящие слезы катились по его щекам. Он сделал шаг мне навстречу, притянул меня к себе и зарыдал, уткнувшись лицом мне в макушку. Я никогда не видела, чтобы мужчина плакал. Даже в кино.

Плечи Джимми безудержно тряслись, из него вырывались всхлипывающие звуки. Он пытался что-то сказать, но раз за разом его душили слезы. Иззи спрыгнула со стола и подбежала к нам. Она обняла одной рукой меня, другой Джимми и спрятала голову между нашими ногами.

– Мне так жаль, – всхлипнул Джимми.

– Все хорошо, Джимми, все хорошо. Мы не злимся! – успокаивала его Иззи.

Я тоже пыталась что-то сказать, но у меня в горле словно застрял большущий ком хлебного мякиша.

– Вы не должны были этого видеть, – сквозь всхлипы пробились слова Джимми.

– ДЖИММИ! Мы не злимся! Мы любим тебя. Мы не сердимся. – Иззи говорила за нас обеих. Я все еще не могла выдавить ни слова.

Джимми еще больше зашелся в рыданиях, и по моему лицу тоже покатились слезы. Я старалась не издавать ни звука, но к горлу против моей воли начала подступать легкая икота.

– Все хорошо. Все хорошо. – Иззи успокаивающе гладила наши ноги своими ладошками.

– Все нормально, правда, – выговорила я наконец.

Джимми оторвал свою голову от моей и обхватил мое лицо своими ладонями.

– Ну вот, теперь и ты из-за меня плачешь.

– Я в порядке, – всхлипнула я. – Сама не знаю, почему я плачу. – Я слабо усмехнулась.

Джимми посмотрел на меня и покачал головой. Плакать он перестал. Продолжая потирать наши ноги, Иззи всматривалась в наши лица. Я шмыгала носом, нервно посмеивалась и все еще плакала.

– Мне так стыдно, ужасно стыдно. Я сорвался и потерял контроль.

– ДЖИММИ, МЫ НА ТЕБЯ НЕ СЕРДИМСЯ! – закричала Иззи. – Лучше пойдем есть «Смеющуюся корову», а Мэри Джейн напоит тебя молоком!

Джимми посмотрел на Иззи сверху вниз и рассмеялся. Тогда и я рассмеялась по-настоящему. Джимми подхватил Иззи на руки, расцеловал ее в щеки и понес к столу.

– Позволь мне домыть пол, – сказал он мне.

– Я почти закончила. Честное слово, все в порядке. – Я схватилась за швабру и быстро прошлась по последним оставшимся углам, а Джимми и Иззи уселись на банкетке и ели плавленый сыр. То, что произошло прошлой ночью, было нестерпимо ужасно. Но сейчас, отплакав и отсмеявшись, я чувствовала необъяснимый прилив счастья.

– Попроси Мэри Джейн подержать тебе коробку. У нее хорошо получается.

– Ох, Иззи, мы в Западной Вирджинии только из коробки молоко и пили. Я в этом деле профи. – Джимми взял коробку и отхлебнул немного молока. Затем он поднес коробку к губам Иззи под таким углом, чтобы молоко не пролилось ей на подбородок.

Я опорожнила ведро в раковину, сняла перчатки, а затем опустилась на банкетку рядом с Иззи. Я взяла коробку с молоком, поднесла ее ко рту и пила, пила, пила.

– Посмотри, как у Мэри Джейн хорошо получается! – Иззи ткнула в меня пальцем.

Я кивнула, не прекращая пить. Мне казалось, я нарушаю какой-то закон. И от этого хотелось улыбаться.

В течение следующего часа в кухне собрались и все остальные. Шеба заявила, что, поскольку я навела такой порядок, на сегодня с меня снимаются все кулинарные обязанности. Иззи спросила, что же мы будем есть, если я не буду готовить, на что доктор Коун ответил: «Разве ты не помнишь, как мы питались до того, как Мэри Джейн стала членом нашей семьи?» Слова «стала членом нашей семьи» надолго застряли у меня в голове. И в сердце. Тогда Шеба приготовила омлет с луком, сыром Чеддер и зеленым перцем. Я знала, что непременно перепишу у нее рецепт. Завтрак подавали на розовых бумажных тарелках, оставшихся со дня рождения Иззи в мае прошлого года.

Немного поговорили о разбитой посуде. Доктор Коун затронул тему буддизма, отрешения, и веры в то, что материальные вещи не имеют никакой духовной ценности. Мне стало интересно: можно ли евреям верить в Будду больше, чем в Бога, как, судя по всему, доктор Коун? Миссис Коун сказала, что всегда ненавидела эту посуду, потому что она была подарена ее матерью и олицетворяла потребность матери навязать миссис Коун свою систему ценностей. После этого я на некоторое время потеряла нить беседы, обдумывая услышанное. Мне никогда раньше не приходило в голову, что иногда тарелки – это не просто тарелки, а вещи могут выражать идеи более действенно, чем сами идеи.

Когда я снова включилась в разговор, Шеба настаивала на том, чтобы оплатить Коунам новую посуду. Она спросила миссис Коун, где можно купить новые тарелки.

Миссис Коун пожала плечами.

– Я никогда этим не занималась. Как-то не интересуют меня подобные вещи.

– Я был бы счастлив есть с бумажных тарелок до конца своих дней, – сказал доктор Коун. – Или с газеты, чтобы было меньше отходов.

– Мэри Джейн, – обратилась ко мне Шеба. – Где твоя мама покупает вещи вроде посуды?

– Думаю, большинство жителей Роленд-Парка ходят в «Смит», – ответила я.

– Ну, конечно! – кивнула миссис Коун. – Чувствую себя инопланетянкой-хиппи каждый раз, когда я там бываю. Но да, там действительно можно найти посуду.

– В моем детстве, все стаканы у нас дома были с заправки, – сказал Джимми.

На заправках клиентам и сегодня предлагали бесплатные стаканы, но мама и папа всегда от них отказывались, сколько бы я ни умоляла. В итоге мне надоело о них мечтать.

– У меня есть стакан с заправки с Багзом Банни! – воскликнула Иззи, и тут же переменилась в лице, когда вспомнила, что стаканов больше нет.

– Прости меня, – простонал Джимми с мученическим видом.

– Да кому нужны стаканы с заправки, – сказал доктор Коун.

– ДЖИММИ! – прокричала Иззи. – Я НЕ ЗЛЮСЬ!

Все посмеялись, а потом Джимми пробормотал:

– Я… э-э… пойду, наведу порядок в гостиной.

– Да, – согласился доктор Коун. – Думаю… думаю, это пойдет на пользу твоему самочувствию.

А Иззи сказала:

– Мы с Мэри Джейн собирались делать из книг алфавит.

– Мы собирались переставить книги на полках в алфавитном порядке, – пояснила я.

Миссис Коун покачала головой и улыбнулась.

– Мэри Джейн, у меня нет слов!

Шеба наклонилась ко мне и обняла одной рукой.

– А знаешь, ты чем-то напоминаешь мне меня.

– Правда? – Шеба была такой яркой женщиной. И пусть я не смогла бы объяснить, что делает человека сексуальным, я точно знала, что Шеба была именно такой. Сексуальной. Я, говоря откровенно, не была ни яркой, ни сексуальной – ни в малейшей степени. Разве что сексуально зависимой. Можно ли было приравнять это к сексуальности?

– Да. Твоя любовь к порядку. Твоя открытость. Твоя потребность укрощать хаос и брать его под свой контроль.

– Что такое хаос? – спросила Иззи.

– Книги на полу в гостиной, – сказал доктор Коун.

– Кухня вчера перед сном, – продолжила миссис Коун.

– Мысли у меня в голове, – добавил Джимми.

После завтрака Иззи, Джимми и я переместились в гостиную. Я захватила с собой блокнот на спирали и красный мелок. Я решила записать алфавит для Иззи, чтобы она видела порядок букв сразу, без необходимости пропевать мнемоническую песенку.

– Первой идет буква «А». – Я нарисовала большую красную «А» на первой странице блокнота.

Иззи упала на землю, как марионетка, которой подрезали веревочки.

– Как сказать «А» по-французски? – спросила Иззи. Во время наших вечерних чтений «Мадлен» я иногда заменяла английские слова французскими (как и все девочки в нашей школе, я изучала французский с детского сада), и это приводило Иззи в восторг.

Я отложила в сторону несколько книг и опустилась на колени на пол.

– Точно так же, только немного гортаннее, как будто доктор положил тебе палочку на язык и попросил сказать «А».

– А-а, – протянула Иззи.

– У меня есть идея. – Ребром босой стопы Джимми отодвинул в сторону стопку книг в твердых переплетах, а затем сел на пол рядом со мной. – На каждую букву алфавита мы по очереди будем называть песню, которая начинается с этой буквы. И если кто-то не может вспомнить подходящую песню, он получает очко. Проигрывает тот, у кого очков больше всего.

– А, Б, В, Г, Д, Е, Ё, – пропела Иззи. – Я выиграла.

– Пока рано, – сказал Джимми. – Дождись, пока мы приступим к работе. Когда мы играли в это в детстве, нельзя было начинать, пока машина не тронется с места.

– Ваша мама и бабушка тоже играли? – спросила я.

– А как же. Причем бабушка пела только церковные песни. Для нее самое раздолье начиналось, когда мы доходили до буквы «И».

Я переживала, что Джимми сочтет меня такой же оторванной от жизни, как его бабушка. Единственные песни, которые я знала, я знала благодаря церкви, лагерю герлскаутов, близнецам и пластинкам с бродвейскими мюзиклами из нашей коллекции. Конечно, теперь, когда мы с Иззи столько раз ставили пластинки «Раннинг Уотер», я знала и некоторые песни Джимми. Но мне показалось, он не одобрит, если я буду петь его песни в рамках игры.

– Ладно. Тогда давайте начнем ПРЯМО СЕЙЧАС! – Иззи, словно трофей, подняла над головой одну из книг.

– Минуточку! – Я подняла руку, как на уроке в школе.

Джимми подмигнул и кивнул мне.

– Да, Мэри Джейн?

– Прежде чем убирать книги на полки, нам нужно разложить их стопками по алфавиту на полу. Стопка с авторами на «А», стопка с авторами на «Б», и так далее. Потом мы расположим в алфавитном порядке книги внутри каждой стопки. И только после этого начнем расставлять все по полкам.

Иззи опустила книгу и поднесла ее к лицу. Она прищурилась, разглядывая обложку.

– «С». Правильно? – Книга была написана Солом Беллоу.

– Отличная книга, – заметил Джимми. – Но «Оги Марч»[19] еще лучше.

– Хорошая попытка, – похвалила я. – Только смотреть нужно на первую букву фамилии. – Указательным пальцем я ткнула в фамилию на обложке.

– «Б»?

– Умница! Теперь все книги авторов на «Б» будем собирать… – я вывела на листе бумаги жирную букву «Б», после чего встала и освободила немного места у дальней стены, – …здесь. – Я положила листок с «Б» на пол.

Иззи перешагнула через книги и положила «Хендерсона – короля дождя» рядом с листком, а затем запела песню про алфавит, возвращаясь к игре Джимми. Джимми подпевал, перебирая книги и откладывая в отдельную стопку свои любимые произведения, которые, по его словам, я была просто обязана прочитать. Я пообещала, что так и сделаю, но книги пока не рассматривала, сосредоточившись на выписывании алфавита и поиске свободного места для бумажек с буквами по всей комнате.

Очередь перешла к Джимми, и он спел «Прощай, черный дрозд»[20]. Я подпевала, а Иззи, не зная слов, качала головой в такт.

Когда очередь дошла до меня, я растерялась и занервничала. А потом я вспомнила «Кружево Шантильи»[21], песню 50-х годов, которую я слышала на пластинке у близнецов. После «Черного дрозда» Джимми, «Кружево Шантильи» казалось довольно удачным выбором. Этой песни Иззи тоже не знала, но продолжала энергично кивать головой в такт музыке. Джимми пел вместе со мной, мультяшно-низким голосом, подражая Биг Бопперу – парню, который пел ее на пластинке.

Мы дошли до песен, начинающихся с букву «Р», когда в гостиную вошли миссис Коун и Шеба. Шеба вызвалась нам помочь.

– Ищи фамилию, – объясняла ей Иззи. – Когда найдешь, посмотри на первую букву. А потом ищи ТОЧНО ТАКУЮ ЖЕ букву на бумажке и клади книгу рядом с этой бумажкой. Мы делаем алфавитный порядок. Поняла?

– Вроде, да.

– И я поняла. – Миссис Коун потрепала Иззи по голове и тоже начала перебирать книги.

Джимми объяснил им суть нашей игры, и Шеба моментально предложила «Ковбоя в стразах»[22].

– О нет, даже не думай! Никакого Глена, – возмутился Джимми.

– Милый, это было задолго до тебя. Ты же знаешь, что я его разлюбила.

Шеба смотрела Джимми прямо в глаза. У обоих был очень серьезный вид. Неужели Шеба встречалась с Гленом Кэмпбеллом, и Джимми из-за этого его недолюбливал? На секунду мне стало страшно, что они снова начнут ссориться, но вскоре Джимми улыбнулся и пересек комнату, оказавшись прямо перед Шебой. А потом они притянулись друг к другу, словно их носы были сделаны из магнитов, и стали влажно и крепко целоваться.

Я отвернулась. Иззи как будто ничего не заметила. Миссис Коун наблюдала за ними с легкой завистью и еле заметным оттенком тревоги в глазах. Я не знала, хотела ли она оказаться на месте Шебы и целоваться с Джимми. Или, возможно, она хотела, чтобы доктор Коун целовал ее так. Их поцелуи казались такими сложными. Возможно, однажды я хотя бы постою с кем-то рядом, соприкоснувшись губами. Для начала.

Чем дольше длился поцелуй, тем сильнее пылало мое лицо. Наконец Иззи нарушила тишину, начав петь «Ковбоя в стразах». Я тоже знала слова, потому что у матери близнецов были все пластинки Глена Кэмпбелла. Когда мы добрались до припева, Шеба и Джимми наконец перестали целоваться и присоединились к нам. Миссис Коун тоже пела вместе с нами, но мыслями витали где-то в облаках. Она поглядывала то на книги, то на Джимми, то на книги, то на Шебу.

Мы были на букве «Ф», когда очередь снова перешла ко мне.

– Эм-м… э-э… – Я ничего не могла придумать, кроме песни «Звучат фанфары», которую пели в церкви. Мне со страшной силой не хотелось ее упоминать, и я даже подумывала о том, чтобы взять очко и пропустить ход.

– Только никаких церковных песен! – предупредила Иззи, словно прочитав мои мысли.

– А! Стойте! Может, «Фли, флай, фло»[23]? – Я испытала такое облегчение от того, что мне не придется петь ничего религиозного, что была не против даже детской лагерной песенки.

Все прекратили свои занятия и посмотрели на меня. Я села на пол и дважды хлопнула себя по коленям, а затем один раз в ладоши, задавая ритм. В моей голове это звучало как «ча-ча, хлоп, ча-ча, хлоп…»

Иззи села на колени и стала повторять за мной. Джимми, Шеба и миссис Коун тоже присоединились к нам.

– Эй, Мэри Джейн, как насчет того, чтобы научить нас словам? – Джимми усмехнулся.

– Просто повторяйте за мной каждую строчку, – сказала я. – И следите за моими движениями, их тоже нужно повторять.

– Ой, как интересно, – сказала Шеба. – Ты это выучила в тот раз, когда ездила в лагерь?

– Летний лагерь для девочек, да. Приготовились? Повторяйте за мной: ФЛИ!

– ФЛИ! – повторили все хором.

– ФЛИ, ФЛАЙ!

– Фли, флай!

– ФЛИ, ФЛАЙ, ФЛО!

– Фли, флай, фло!

– Кумала!

– Кумала!

– Виста!

– Виста!

– Кумала, кумала, кумала виста! – пропела я основную мелодию.

– Кумала, кумала, кумала виста!

– О, но, но, но не севиста!

– О, но, но, но не севиста!

Когда мы дошли почти до конца, где нужно было изображать, как ты расчесываешь все свое тело, в комнату вошел доктор Коун. Он уселся на диван и стал наблюдать за нами, как за мартышками в зоопарке, склонив голову набок.

Песня закончилась, и все рассмеялись. Был черед Иззи вспоминать песню, но она сказала:

– Хочу еще раз «Фли, флай, фло»!

И мы еще раз спели «Фли, флай, фло».

В тот вечер миссис Коун, Шеба и Джимми надели парики, и мы все вместе отправились ужинать в «Морган Миллард», единственный ресторан Роленд-Парка. Джимми нарядился в один из костюмов доктора Коуна. Костюм был синий, с широкими лацканами на пиджаке и расклешенными брюками. Джимми не стал надевать галстук, оставив расстегнутыми три верхние пуговицы своей накрахмаленной рубашки.

– Что скажешь? – спросил он меня, когда мы направлялись к машине. – Кто-нибудь меня узнает?

– Не узнают. – Но я не сомневалась, что все будут на него смотреть. Парик Джимми был черным и прямым, с отрезанной челкой до глаз. На ноги он нацепил кожаные сандалии. Я в жизни не видела, чтобы кто-то надевал кожаные сандалии под костюм.

Миссис Коун и Шеба снова перевоплотились в шведских сестер. Доктор Коун остался самим собой, но и без парика половину его лица закрывали густые бакенбарды неправильной формы. Я нарядила Иззи в розовое платье в рюшах и белые лакированные туфельки. Забавы ради. А Шеба, тоже забавы ради, одолжила мне одно из своих платьев. Красное, с узором из черных паутинок. У него был неглубокий вырез, а вот бретельки оказались тоньше, чем на моем лифчике, поэтому мне все равно казалось, что я одета слегка вызывающе. Шеба была намного выше меня, и платье, вероятно, не доходило ей даже до середины бедра. На мне же оно целомудренно касалось коленей.

Переднее сиденье заняли доктор и миссис Коун, а все остальные поехали сзади. Шеба и Джимми разместились ближе к дверям, а мы с Иззи втиснулись посерединке. Все говорили одновременно, переполненные радостным возбуждением. Мы рассортировали все книги. Джимми обещал взяться за голову. И мы ехали в ресторан, чтобы никому не нужно было ни готовить еду, ни потом мыть посуду.

В машине было тепло и темно. Уличные фонари отбрасывали на нас движущиеся тени, которые танцевали у нас на коленях, похожие на призраков. Шеба наклонилась ко мне и прошептала на ухо:

– Просто сними лифчик.

– Я никогда так не делала, – прошептала я в ответ еще тише. Я совсем не хотела, чтобы доктор Коун или Джимми слышали, что мы тут обсуждаем.

– Платье будет смотреться намного лучше. Давай. Наклонись вперед.

Я наклонилась, и Шеба запустила руку за воротник платья и расстегнула мой бюстгальтер. Я торопливо высвободила руки из бретелек, а затем вытащила лифчик через горловину. Вот теперь я точно выглядела вызывающе, хотя никто вокруг этого не замечал. Джимми и Иззи снова пели «Фли, флай, фло», а доктор и миссис Коун обсуждали план действий на случай, если они столкнутся с кем-то из знакомых.

Шеба выхватила лифчик у меня из рук и сунула его в свою глянцево-розовую сумочку. Я закусила губу, сдерживая смех. Находиться на людях без лифчика было необычно: так легко и свободно. На секунду я представила, что у моих сосков появились рты, и они впервые вдыхают кислород. Я хихикнула. Шеба тоже.

– Это наш секрет. – Она ущипнула меня за колено.

В дверях ресторана нас угораздило столкнуться с Мини Джонс и мистером Джонсом. Он был так же хорош собой, как и она, но его кожа отливала воском, а губы казались резиновыми. Даже его густые темно-русые волосы напоминали искусственные. Они были зачесаны на косой пробор и лежали волосок к волоску, как парик.

– Привет, Мини Джонс! – воскликнула Иззи. А потом ахнула и уткнулась лицом мне в живот, вспомнив о тайне Джимми и Шебы.

– Здравствуйте. – Я неловко помахала ей рукой.

– Добрый вечер, здравствуйте! – Мини Джонс кивнула и расплылась в чересчур широкой улыбке, разглядывая сначала Шебу в парике, затем Джимми в парике и, наконец, миссис Коун в парике.

– Томми Джонс. – Мистер Джонс протянул руку и обменялся рукопожатием с доктором Коуном.

– Ричард Коун. Мы живем через одну улицу от вас. – Доктор Коун держался напряженно, будто чувствовал себя не в своей тарелке. Джимми отошел в сторону и встал у стойки метрдотеля спиной к нам.

– Я так рада наконец познакомиться с вами лично! – защебетала Мини Джонс. – Знакомство с новыми соседями – всегда такой долгий процесс, тем более, летом, когда многие разъехались по отпускам.

– Огромное вам спасибо за «ангельский бисквит»! – голос миссис Коун звучал тоньше и напевнее, чем обычно. Как будто она переигрывала в церковной пьесе.

– Вы тоже живете неподалеку? – Мини Джонс придвинулась к Шебе так близко, что при желании могла бы ее облизать.

– Дженни Джонсон. Мы приехали в гости из Ньюпорта, Род-Айленд. – Голос Шебы, пропущенный сквозь ее поджатые губы, звучал гнусаво и низко. Он напомнил мне голос Терстона Хауэлла III из сериала «Остров Гиллигана». Иззи дернула головой и тихонько фыркнула, стараясь не рассмеяться.

– Безумно рада знакомству, Дженни Джонсон! – широко улыбнулась Мини Джонс. Мистер Джонс разговаривал с доктором Коуном, который то и дело поглядывал в сторону Джимми. – А это ваш муж?

– Джонни Джонсон, – сказала Шеба.

К нам подошел метрдотель и раздал меню. Джимми топтался у него за спиной.

Шеба обратилась к Мини Джонс:

– Дорогуша, было приятно познакомиться с вами и вашим мужем. Заглядывайте, если вас когда-нибудь занесет в Ньюпорт.

– О да, с удовольствием навестила бы…

– Еще увидимся! – прервала ее миссис Коун своим наигранным голосом.

Мы с Иззи помахали им на прощание, а доктор Коун пожал руку мистеру Джонсу, после чего последовал за остальными к столу.

Оставшись одни, мы переглянулись. Кто-то изо всех кусал губы, а кто-то уже улыбался во весь рот. Сначала никто не произнес ни слова, а миссис Коун наклонилась к окну и выглянула наружу, чтобы убедиться, что Мини и мистер Джонс ушли. Когда она откинулась на спинку стула и начала посмеиваться, мы все прыснули со смеху. Иззи хохотала так сильно, что начала икать, и это рассмешило нас еще больше.

Шеба весь вечер не выходила из образа. К тому моменту, когда нам подали десерт, все за столом уже говорили, как Дженни Джонсон из Ньюпорта, Род-Айленд, вворачивая словечки, которых не употреблял никто в доме Коунов, такие как «сорочка», «декорум» и «отнюдь, дорогой».

Когда доктор Коун остановил машину перед моим домом, я была готова расплакаться. Я хотела остаться с ними, надеть мягкую, как вода, ночнушку и лечь спать в плюшевой постели Иззи. Я хотела проснуться в этом доме, где я начинала видеть в себе отдельного человека со своими мыслями, чувствами и талантами.

Миссис Коун перегнулась через сиденье и поцеловала меня в щеку на прощание. Потом Джимми склонился над Иззи и поцеловал меня в макушку. Шеба поцеловала меня в щеки, а Иззи забралась ко мне на колени и расцеловала все мое лицо.

– Мэри Джейн, я буду ОЧЕНЬ СИЛЬНО СКУЧАТЬ!

– Я вернусь в понедельник к завтраку! – беспечно ответила я. Хотя на самом деле мне хотелось расцеловать Иззи и сказать ей те же слова.

Шеба вышла из машины и остановилась у открытой дверцы.

– Увидимся в понедельник, куколка.

– Можно мне взять мой лифчик? – спросила я шепотом. Нужно было надеть его перед тем, как зайти домой.

– Конечно! – Она порылась в сумочке и протянула его мне.

– Я оставила вашу ночнушку на стиральной машине, но так и не постирала, потому что мы слишком закрутились с книгами.

– Нет, оставь ее себе! Забери к себе домой. Она теперь твоя! – Шеба наклонилась и на секунду обняла меня, прежде чем снова поцеловать в щеку.

Я проводила взглядом отъезжающую машину, а потом направилась в темноту сбоку от дома, куда не доходил свет фонаря на веранде. Трясущимися руками я приспустила бретельки платья и надела лифчик. Справиться с крючками получилось не с первого раза. Как только все были застегнуто, я поправила платье и вошла в дом.

8

В субботу я помогала маме в саду. Она рассказывала мне о соседях: с кем она виделась, с кем играла в парный теннис, кто был в отъезде на Восточном побережье, а кто в Рехобот-Бич. Этот отчет периодически прерывался лекциями на тему того, как правильно срезать стебли отцветших цветов и выдергивать сорняки. Я все это слушала, и сплетни, и указания, но мои мысли были заняты Коунами, Джимми и Шебой. Я чувствовала себя контуром четырнадцатилетней девочки, выпалывающей сорняки и тупо кивающей в ответ на слова матери.

В четыре часа мы с мамой переоделись в платья. К половине пятого мы планировать быть в «Элкридже», где она встречалась с подругами на веранде клуба за чаем и лимонадом, а на шесть у нас был там забронирован столик для ужина с папой, который провел в клубе весь день, играя в гольф.

Когда мы уже собирались выходить за дверь, мама смерила меня критическим взглядом.

– Мэри Джейн, ты ничего не хочешь сделать со своими волосами?

Я заправила волосы за уши.

– Надеть повязку на волосы?

– Повязку, заколку, резинку. Главное не выходи из дома в таком виде, словно ты бродяжка, за которой мать не следит.

Я побежала наверх, зашла в ванную и выдвинула ящик, в котором хранились мои расчески и аксессуары для волос. Я выбрала синюю повязку в цветочек, которая сочеталась с моим светло-синим платьем, и осмотрела себя в зеркале. С волосами, убранными назад, мой лоб казался шире, а темные брови особенно выделялись. В этот момент я была готова поверить, что, возможно, однажды кто-нибудь обратит на меня внимание: на мою гладкую кожу, мой широкий рот, мои янтарные глаза.

– Мэри Джейн! – позвала мама из прихожей. – Хватит тянуть время!

По дороге в «Элкридж» мы с мамой не разговаривали. Но едва мы въехали на стоянку, она спросила:

– Тебе удалось выяснить, к какому клубу принадлежат Коуны?

– Ну, я узнала, что миссис Коун не еврейка. А доктор Коун еврей, хотя вообще-то он… – Я вовремя осеклась, чуть не ляпнув, что «вообще-то он буддист». Мама вполне могла бы решить, что буддисты хуже евреев.

– Вообще-то он что?

– Ну, он молится иногда, но не кажется каким-то особенно религиозным. А миссис Коун пресвитерианка, как и мы.

– Надо же, кто бы мог подумать! Интересно, что думают по этому поводу их родственники.

– Не знаю. Их родители живут в других городах. К ним никто не приезжает.

– Вероятно, это из-за смешанного брака.

– Да, возможно. – Я не хотела предавать доверие миссис Коун и рассказывать маме, что родители миссис Коун не разговаривали с ней именно потому, что доктор Коун был евреем.

– А что же Иззи? Пресвитерианка или еврейка?

– Думаю, и то, и другое.

– Миссис Коун водит ее в церковь?

– Миссис Коун болеет, помнишь? – Ложь теперь давалась так гладко, что я врала, почти не задумываясь.

– Ну, а до того? Раньше она водила ее в церковь?

– Мам, я не знаю. Сейчас никто не ходит.

– Хм. Казалось бы, во время тяжелой болезни, самое время сходить в церковь.

– Ну да.

– Завтра мы за нее помолимся.

В последнее время все мои молитвы были только о том, чтобы Джимми поправился, а я не оказалась сексуально зависимой.

– Давай. Было бы неплохо. Я ей расскажу в понедельник.

Пока мама и ее подруги сидели на веранде и пили ледяной чай и лимонад, я смотрела на огромное зеленое поле и наблюдала, как мужчины играют в гольф. Я приходила в этот клуб всю свою жизнь, но еще никогда не видела его таким, каким увидела сегодня. То, что в прошлом казалось нормальным, внезапно стало неестественно тихим, приглушенным, сдержанным. Как будто все мы были актерами в бесконечно долгой пьесе, в которой не наблюдалось мало-мальски внятного драматического конфликта. Официантами и официантками, барменами и поломойками в «Элкридже» работали чернокожие мужчины и женщины. Я видела и знала многих из них с тех пор, как ходила пешком под стол. Но только в этот день, проведенный здесь с мамой, я смогла увидеть себя, ее и ее подруг теми глазами, какими их могли видеть сотрудники клуба. Что они думали обо всех этих тихих белых людях? Что они думали о платьях и брюках в пастельных тонах, и о прическах, намертво зафиксированных лаками для волос и повязками? Что они думали о работе в таком месте, которое не принимало их в качестве своих членов?

В школе мы проходили движение за гражданские права. В меня вселяло надежду, что повсюду вокруг нас происходили большие перемены. Но, сидя в тот день в «Элкридже», я чувствовала себя застывшей во вневременном пузыре снобизма и сегрегации.

Вечером за ужином мама рассказала отцу, что Коуны исповедовали разные религии.

– Хм. – Папа отрезал от стейка кусок толщиной с большой палец. – И как ему играть в гольф?

– Как ему играть в гольф? – переспросила я, недоумевая, какое отношение к теме разговора имел гольф.

– Еврейские клубы не примут его из-за жены. А обычные клубы не примут еврея.

Видимо, я слишком долго тянула с ответом, потому что мама сказала:

– К тебе обращается твой отец, Мэри Джейн.

– Думаю, доктор Коун вообще не играет в гольф, – ответила я наконец. За все те разы, когда я наводила порядок или что-то искала в доме Коунов, я ни разу не натыкалась на клюшки для гольфа. Так что это не было прямой ложью, даже если я и пыталась уйти от ответа.

Папа пожал плечами. Пожевал. Посмотрел на свой стейк. Я впихнула в себя еще одну вилку лазаньи.

– В воскресенье мы будем молиться за миссис Коун. – Мама срезала жировую прослойку со своего стейка. Та лежала на ее тарелке как толстый белесый червяк.

– Почему все работники клуба чернокожие? – спросила я, не отрывая глаз от своей лазаньи.

Мамина голова развернулась в мою сторону со скоростью пули.

– Что это за вопросы?

– Они хорошо делают свою работу. – Папа отправил в рот еще кусок стейка.

– Я просто… Вам не кажется странным, что чернокожим людям разрешено здесь работать, но не разрешено вступать в клуб? Почему белые здесь не работают?

Мама отложила нож и вилку и сложила ладони на столе.

– Ты уверена, что такие разговоры уместны на семейном ужине?

Папа распилил стейк ножом, оставив посередине кровавый срез.

– Тед белый.

– Он твой кедди[24].

– Все так, – согласился папа, продолжая жевать.

Мама взяла приборы и принялась за удаление еще одного жирового червяка.

– Не думаю, что этот разговор уместен на семейном ужине.

– Почему твой кэдди не чернокожий? Почему бармен чернокожий, а твой кэдди – нет?

Мама снова отложила приборы.

– Мэри Джейн! Что на тебя нашло?

Папа вонзил в мясо вилку и нож. Он посмотрел прямо на меня. Это было настолько непривычно, что несколько секунд я могла лишь смотреть на него в ответ, прежде чем опустила глаза и уставилась на свои колени. Наконец папа сказал:

– Бармен Билли готовит лучший «Манхэттен» по эту сторону Миссисипи. Вот почему он бармен. А Тед – чертовски хороший кэдди. Если ты найдешь мне чернокожего парня, который сможет составить конкуренцию Теду, я найму его. И если ты найдешь мне белого парня, который умеет смешивать напитки, как Билли, я закажу у него коктейль. – Это была самая долгая речь, которую я слышала от своего отца за очень долгое время, если не за всю жизнь. Возможно, потому, что раньше мы никогда не обсуждали гольф и выпивку.

Я подняла на него глаза.

– Если бы Билли захотел вступить в клуб, ты бы ему позволил?

– Я эти вопросы не решаю. – Папа снова начал пилить стейк. – Но в правилах клуба четко сказано, что нет, он не сможет сюда вступить.

– Мне не нравится этот разговор. – Мама понизила голос и сощурилась. Она явно беспокоилась, что кто-нибудь может нас услышать.

– Но я скажу тебе одно, Мэри Джейн, – папа отправил в рот еще кусок, – Если бы в клуб разрешили допустить еще одну расу, я бы скорее предпочел чернокожего, а не еврея.

– Пожалуйста, не могли бы мы сменить тему? – попросила мама.

Папа отодвинул стул и сел прямее.

– Большинство чернокожих знают свое место. Они не мнят о себе Бог знает что. Одно удовольствие иметь с ними дело. Евреи, с другой стороны… Евреи считают себя умнее всех остальных. И это делает их неприятными, неблагонадежными, небезопасными.

Я переводила взгляд с мамы на отца и обратно. Если бы меня спросили в начале лета, хорошо ли я знала своих родителей, я бы ответила да. Но эти люди, сидящие напротив меня, были мне совершенно незнакомы. В школе нам говорили об антисемитизме, Холокосте, расизме и движении за гражданские права. Но нас не предупредили, что иногда идеи расизма и антисемитизма могут пробудиться к жизни в тех, с кем вы живете под одной крышей.

– Мне кажется несправедливым, что у чернокожих должно быть «место», о котором они должны «знать», когда находятся рядом с тобой, – сказала я. – И ни одно из тех слов, которые ты использовал для описания евреев, нельзя отнести к доктору Коуну. – Мои губы задрожали. Это был первый раз в моей жизни, когда я высказала свое несогласие с отцом.

Папа посмотрел в мою сторону.

– Ты его не знаешь, Мэри Джейн. Ты на него работаешь. – Он вернулся к своему стейку.

Мысль о том, что я на самом деле могу не знать доктора Коуна, прочно засела у меня в голове. Я была уверена в обратном. Я ошибалась? Была ли я для Коунов просто обслуживающим персоналом, а их привязанность ко мне – чем-то вроде привязанности папы к бармену Билли? Может, и им я нравилась только тогда, когда «знала свое место»?

– Ты закончила? – спросила мама. Она имела в виду, закончила ли я говорить. Да и на самом деле, она не спрашивала.

– Да, – сказала я. – Я закончила.

Дети в воскресной школе никак не могли угомониться, поэтому мама начала играть им «Проснись и пой» на гитаре. Я подумала: понравится ли Коунам, если я разучу эту песню с Иззи? Миссис Коун относилась к церкви критично, а доктор Коун был евреем-буддистом. Но Иззи пришла бы в восторг от текста с перечислением животных на Ноевом ковчеге. А Иисус в песне даже не упоминался, так что, возможно, они не были бы против.

После урока мама вернулась домой, чтобы вернуть гитару, а я поспешила на репетицию хора. Мистер Фордж, наш руководитель, заметив меня, коротко хлопнул в ладоши.

– Чудесно! – воскликнул он. – Наш лучший голос на месте!

Он был очень экзальтированным человеком, который много улыбался и вставал на носочки, когда дирижировал. Когда я видела Либераче по телевизору, то думала о мистере Фордже. Они были чем-то похожи в своей вычурности – этакие братья по причудам.

Перед началом службы я надела свой красный балахон, подождала, пока рассядутся другие участники хора, а затем заняла свободное место в первом ряду рядом с кафедрой. Я увидела маму, которая болтала с другими матерями, направляясь по проходу к скамье во втором ряду. Папа степенно шагал у нее за спиной. Узел галстука выпирал у него на шее.

Обычно я внимательно слушала священника, но в тот день я витала где-то в облаках. Когда пришло время для первой песни, «Даруй нам мир», мистер Фордж поднес к губам духовой камертон и дал нам соль, первую ноту гимна. Он поочередно указал на меня, миссис Любовски и миссис Рэндалл, имея в виду, что мы втроем должны были петь вступительные строки. Песня была каноном и исполнялась в унисон, в который с каждым новым куплетом вступали новые голоса, пока в итоге не начинал петь весь хор.

Миссис Рэндалл положила руку на горло и покачала головой. Она жаловалась на простуду с того момента, как заняла свое место. Мистер Фордж кивнул ей, а потом посмотрел на меня и занес руки в воздух. Я встала, как и миссис Любовски. Когда он взмахнул рукой, я закрыла глаза и запела:

– Даруй нам мир, даруй, даруй нам ми-и-ир…

Я пела и думала о Джимми, и о мире, в который он пришел бы с самим собой, если бы его зависимость испарилась, покинув его тело.

В тот момент, когда песня пошла на крещендо, я открыла глаза и обвела взглядом собравшуюся паству. Папа, как обычно, смотрел в пустоту перед собой. Мама смотрела на меня снизу вверх, склонив голову вбок и чуть растянув поджатые губы в тонкой улыбке.

Я посмотрела за спины своих родителей, заскользила взглядом вдоль скамей, и тут мое сердце сделало кульбит, и из меня чуть не вырвался смешок. На самом последнем ряду, в одинаковых черных париках с короткими стрижками, сидели Шеба и Джимми. Они широко улыбались и качали головами в такт музыке. Я заметила, что Шеба подпевает. Складывалось впечатление, что в этот момент она гордилась мной больше, чем моя мама. А Джимми выглядел совершенно расслабленным и довольным. Как будто здесь его не посещало желание принимать наркотики, бить посуду или разбрасывать книги.

Когда песня закончилась, я улыбнулась им. Шеба подняла руки и беззвучно зааплодировала. Джимми поднял кулак и произнес одними губами: «Так их!»

Шеба и Джимми улизнули еще до окончания службы. Возвращаясь домой с родителями, я не могла перестать думать о том, как они смотрели на меня, пока я пела: как будто я что-то значила, как будто меня видели. Папа, как обычно, молчал, но меня не тяготило его молчание. Мама, как обычно, что-то говорила, но я едва слышала ее болтовню.

В тот вечер мама готовила на ужин жаркое из свинины. Я внимала каждому ее действию, чтобы в понедельник приготовить точно такое же для Коунов. Я задумалась, есть ли у них термометр для мяса; я не припомнила, чтобы видела его во время своих многочисленных уборок и перестановок.

Накрыв на стол, я немного постояла в столовой, глядя на президента Форда на стене. Слово «сексоголичка» крутилось у меня в голове, как будто мой мозг нарочно хотел выдать самое худшее, на что был способен, перед лицом нашего президента.

– Мэри Джейн! – позвала мама.

Я пошла на кухню и надела желтые стеганые прихватки для духовки, которые получила в подарок на Рождество в прошлом году. Вдвоем мы с мамой расставили на столе еду: жаркое из свинины, картофельное пюре, горошек и морковь в масле, бисквитные рулеты и сливочное масло.

Мама села за стол и расстелила салфетку у себя на коленях. Я села и сделала то же самое. Мы обе посмотрели в сторону гостиной, где папа сидел в своем кресле и читал воскресную газету.

– Не знаю, зачем они поют песни из этого мюзикла. – Мама имела в виду третью песню, которую мы пели сегодня с хором, «Осанну». Ей не нравился «Иисус Христос – суперзвезда», хотя она никогда его не видела. Я тоже не видела, но у нас была пластинка с песнями оттуда от клуба «Мелодии месяца». Когда я ее включала, мне приходилось сильно убавлять громкость.

– Может, если бы ты послушала пластинку целиком, тебе бы понравилось.

– «Божественный ступор»[25], «Иисус Христос – суперзвезда». О чем только люди думают? Это неуважение к церкви.

Я вспомнила, с какими вдохновенными лицами Шеба и Джимми пели песни из «Божественного ступора» одним из тех вечеров, когда мы втроем сидели в машине. Они знали все слова к каждой песне. Джимми был так поглощен пением, что задрал ногу и потушил косяк о подошву своей сандалии. И глядя на Шебу, которая едва не жмурилась, пропевая некоторые строки, я не сомневалась, что она очень уважала церковь.

В комнату вошел папа. Он сложил газету вдвое, положил ее на стол рядом со своей тарелкой и сел. Как всегда, он сначала окинул взглядом ассортимент на столе, и только потом сложил руки в молитвенном жесте. Мы с мамой последовали его примеру. Я закрыла глаза.

Папа сказал:

– Спасибо, Господи, за пищу на этом столе и за мою замечательную жену и кроткую дочь. Боже, благослови эту семью, благослови наших родственников в Айдахо, благослови президента Форда и его семью, и благослови, Боже, Соединенные Штаты Америки.

– И благослови, Боже, всех… домочадцев Коунов, и пусть все их болезни будут… – я сделала паузу, пытаясь подобрать подходящее слово, – …искоренены.

Папа метнул в меня быстрый взгляд. А затем, словно мой собственный голос был слишком слаб, чтобы достичь ушей Бога, он сказал, сокращая мою молитву до двух слов:

– Здоровья Коунам. Аминь.

– Аминь, – повторили мы с мамой.

Мама стала наполнять папину тарелку, пока он снимал галстук.

– У них болен кто-то еще? Я не хочу, чтобы ты ходила туда, где все болеют.

– Я просто не хотела обойти вниманием никого из живущих в этом доме.

– Если завтра будешь готовить жаркое, убедись, что оно доведено до полной готовности. Ее организм может не справиться с недоваренным мясом.

– Хорошо.

– Или лучше я сама приеду и проверю мясо перед тем, как ты подашь его к столу.

– У них есть термометр для мяса. Миссис Коун не любит гостей.

– Клоуны, – пробормотал мой отец в газету.

– У нее выпадают волосы? – спросила мама.

– Она носит парики.

– Хорошие?

– Да.

– Я бы носила такой парик, который выглядел бы в точности, как мои собственные волосы, чтобы никто не догадался, что это парик. – У моей мамы были светлые волосы до плеч, густые и жесткие. Они обрамляли ее лицо как шапка. Или, в общем-то, как парик.

– Чаще всего она носит длинный белокурый парик.

Мама неодобрительно покачала головой.

В понедельник я мчалась к Коунам, шлепая шлепанцами по асфальту. Добежав до их дома, я с минуту постояла на крыльце, переводя дыхание. Я не хотела, чтобы кто-нибудь догадался, что я всю дорогу неслась во весь опор – мне самой было неловко от того, как сильно я хотела туда вернуться.

Когда я наконец открыла входную дверь, то обнаружила Иззи и Джимми, сидящих в кухне на банкетке. Джимми держал в руках гитару и сочинял песню про Иззи. Иззи оголтело мотала головой, будто на рок-концерте.

– Иззи, Иззи, – пел Джимми. – Я исполню все твои капризы!

– МЭРИ ДЖЕЙН! – Иззи спрыгнула с банкетки и забралась ко мне на руки. – Джимми поет про меня песню!

– Я слышу. – Я поцеловала кудряшки Иззи. От ее макушки исходил несвежий, затхлый запах. Должно быть, в последний раз она принимала ванну еще в пятницу, перед тем, как мы сели ужинать.

– А теперь спой о Мэри Джейн! – Иззи заерзала в моих объятиях и вернулась на банкетку. Я подошла к холодильнику и достала яйца. Джимми наигрывал какую-то мелодию на гитаре, мыча себе под нос.

– Кстати! – Я повернулась к Джимми. – Спасибо, что пришли меня послушать.

– Я терпеть не могу церковь, – сказал Джимми, продолжая щипать струны. – Но Шебе нравится. И должен признать, оно того стоило, чтобы услышать, как ты поешь. Это было космически красиво, Мэри Джейн. Твой голос безошибочно узнавался среди всех остальных. Просто фантастика.

Я сглотнула и покраснела, после чего пробормотала «спасибо» и отвернулась к шкафчикам, чтобы чем-то себя занять. Открыв дверцу посудного шкафа, я обнаружила там новые тарелки – белые, с синим узором из луковок и листьев, – и новые стаканы. Нижние ящики, куда я убрала большие миски и формы для запекания, все еще пустовали, не считая уцелевшего набора металлических мисок и нескольких металлических форм.

Джимми начал петь.

– Мэри Джейн, а ты не так проста, милая, родная Мэри Джейн.

Сердце с силой застучало о ребра. Оправившись от первого шока, я повернулась и посмотрела на Джимми. Он улыбнулся, и его пальцы быстро забегали по струнам, подбирая мелодию. Затем он продолжил:

– Соседская девчонка Мэри Джейн, жарит яйца по утрам, на тосты мажет джем.

– ПТИЧКА В ГНЕЗДЕЕЕ! – пропела Иззи, и я рассмеялась.

– МЭРИ ДЖЕЙН! – взвыл Джимми так, словно выступал перед стадионом. – Она тебя накормит и скажет, что все в норме.

Я разбила яйцо в металлическую миску, замешивая тесто для блинов. Иззи запрыгала по кухне, хлопая в ладоши. Она подсказывала Джимми новые строчки для песни, которые он с энтузиазмом пел ей в ответ, как будто она была Стивеном Сондхеймом[26].

Когда пришел доктор Коун, я встала у плиты, чтобы приготовить ему «птичку в гнезде».

– Мне нравятся ваши новые тарелки.

– Ах, да, – улыбнулся доктор Коун. – Шеба и Бонни выбирали. Мэри Джейн, мы тебе что-нибудь говорили о пляжном домике?

– Мы едем на пляж! На всю неделю! Целых семь дней! – закричала Иззи.

– Правда? – Я ощутила себя ненужным воздушным шариком, медленно сдувающимся после праздника. Я только что провела дома мучительные выходные. Куда мне себя девать целую неделю в отсутствие Коунов, Джимми и Шебы? Как пережить целых семь дней со своей матерью?

– Да, мы сняли коттедж Флемингов на Индиан-Дьюнс в Дьюи-Бич. Большой дом с множеством спален и ванных комнат. Прямо на берегу океана.

– Как здорово, – выдавила я из себя.

– А главное, что пляж частный. Знаешь, вообще, я не сторонник приватизации некоторых земель – каждый должен иметь право наслаждаться песком, водой, дюнами – и для всего человечества будет лучше, если люди научатся не привязываться к материальным вещам. – Доктор Коун отложил вилку, как будто хотел взять передышку. – Но Джимми и Шебе нужна максимальная конфиденциальность, поэтому ради них я согласен и на частный пляж.

Иззи подняла глаза на отца.

– И Джимми не сможет заниматься наркоманией на частном пляже, правда?

Доктор Коун улыбнулся ей, а потом наклонился и несколько раз чмокнул ее в щеки и в лоб.

– Правда. Зато там можно заниматься медитацией. Гулять на свежем воздухе. Привнести в нашу терапию гармонию тела и духа.

– Звучит идеально. – Я сморгнула свое горе и поджарила еще одну «птичку в гнезде».

Словно по сигналу, в кухню вошла миссис Коун в обрезанных шортах и майке.

– Мэри Джейн! Ты уже видела новые тарелки?

– Очень милые. – Я через силу улыбнулась. Я положила яичницу на чистую тарелку и поставила ее на стол перед миссис Коун, после чего принялась за следующую порцию.

– О, «птички в гнездах»! Наши любимые. – Миссис Коун села и принялась за еду.

– Джимми написал песню про Мэри Джейн. – Иззи перелезла через колени отца и устроилась между родителями. Миссис Коун расцеловала ей все лицо, точно так же, как до этого сделал доктор Коун.

Джимми тихо пел, меняя аккорды, подбирая несложные рифы. Миссис Коун перестала целовать Иззи и внимательно за ним наблюдала. Она так смотрела на него, словно хотела затискать его так же, как только что затискала Иззи.

– Джимми, хотите еще яичницы? – спросила я.

– МЭРИ ДЖЕЙН! – пропел Джимми. – Одного «гнезда» будет мало всегда, Мэри Джейн предложит добавки и не откажет никогда…

Я взяла тарелку Джимми и снова ее наполнила. Шеба вышла на кухню в красном махровом комбинезоне, белых гольфах до колен и красных теннисных туфлях. На лбу у нее была широкая красная повязка для волос. Она выглядела так, словно сошла с обложки журнала. Или пластинки.

– Мэри Джейн, как прошли выходные? – Не дожидаясь моего ответа, она добавила: – Тебе уже сказали про пляж?

– Да. Вы наверняка здорово проведете время. – Я выложила последнюю «птичку в гнезде» на тарелку для Шебы.

– Но ты же поедешь с нами, верно? – спросила Шеба.

Все посмотрели на меня.

– О… – выдохнула я. Мое сдувшееся сердце начало снова наполняться воздухом. – Я не знала, что приглашена.

– Конечно, приглашена, – удивился доктор Коун. – Ты теперь часть семьи.

Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, и быстро отвернулась к плите, чтобы никто не видел.

– Тогда да, я с удовольствием поеду с вами. – Перед глазами промелькнуло мамино лицо, и я испытала легкую слабость. Почти тошноту. Что делать, если она меня не отпустит?

– Мэри Джейн, без тебя я никуда не хочу ехать! – Иззи слезла с банкетки и со спины обняла меня за ноги. Ее цепкие объятия успокоили меня. Мама исчезла из моих мыслей.

Позже в тот день, когда мы с Иззи вернулись после похода в «Эддис», я собралась с духом и позвонила маме, чтобы отпроситься у нее на пляж.

– Я бы хотела поговорить об этом с доктором Коуном, – отчеканила мама в ответ на мою просьбу. Я чувствовала, что она хотела сказать «нет», но не могла придумать внятной причины для отказа.

– Он работает. Мне что-то ему передать?

– Меня беспокоит, что его жена больна, и полная ответственность за ребенка в непосредственной близости от воды ляжет на твои плечи.

– Мы много раз ходили в бассейн Роленд-Парка.

– Там есть спасатели.

– На пляжах тоже есть спасатели.

– Мэри Джейн. Не пререкайся со мной. Ты просишь уехать на неделю с семьей, которую мы с твоим отцом не знаем. Я хотела бы поговорить с доктором Коуном, чтобы убедиться, что это безопасное и мудрое решение.

– Хорошо.

– Я заеду к вам перед ужином.

Я обвела взглядом кухню. Если бы мама сюда попала, она бы не одобрила вкус Коунов: антиквариат, статуэтки с Буддами, гравюры в рамках с изображениями обнаженных людей. А уж если бы она увидела Шебу и Джимми, меня бы посадили под домашний арест. Не говоря уже о том, что миссис Коун должна была быть больна. Всего на секунду я представила, как она встречает мою маму в дверях, а сквозь тонкую майку торчат ее соски.

– Миссис Коун не любит гостей.

– Тогда набери мне сегодня перед ужином и передай трубку доктору Коуну.

– Хорошо, я наберу.

– И, Мэри Джейн, если ты и дальше будешь столько работать, они должны платить тебе больше.

– Хорошо, я поговорю с ними о прибавке. – Я не собиралась этого делать.

– У них есть хороший термометр для мяса?

– Да. Я купила в «Эддис».

– На десерт ты готовишь ягоды и взбитые сливки?

– Иззи никогда не пробовала «сморы», поэтому я купила ингредиенты для них.

– Это десерт не для взрослых людей.

– Я могу приготовить и ягоды тоже.

– Какое масло они покупают?

– «Страна озер». – Это масло я тоже купила в «Эддис».

– Соленое или несоленое?

– Соленое.

– Не клади слишком много в кукурузу с горошком. Самую малость, чтобы придать зернам блеск.

– Хорошо.

На мгновение повисла тишина. Я почувствовала, как что-то сочится по телефонной линии. Может быть, одиночество. Неужели моя мама по мне скучала?

– Поговорим вечером, когда ты устроишь нам созвон с доктором Коуном.

– Хорошо, мам. – Я хотела сказать «люблю тебя», как мы с Иззи теперь говорили друг другу каждый вечер, когда я укладывала ее спать. Но мои родители не произносили этих слов вслух. Поэтому я просто повесила трубку.

Весь остаток дня, пока мы с Иззи готовили ужин, гладили и складывали две корзины белья, я не находила себе места из-за предстоящего разговора мамы с доктором Коуном. Что я могла сделать, чтобы в разговоре не всплыл воображаемый рак миссис Коун? Если бы я рассказала доктору Коуну о своей лжи, захотел бы он, чтобы я продолжала нянчить его дочь и ехала с ней на пляж? Стал бы он терпеть в своем доме обманщицу? А я, если бы сама была матерью, позволила бы я обманщице (и, возможно, сексоголичке) заботиться о своем ребенке?

Пока готовилось жаркое, а мы с Иззи накрывали на стол, в дом вернулись доктор Коун и Джимми. Джимми сразу направился на кухню к гитаре. Доктор Коун вошел в столовую и сказал:

– Пахнет просто изумительно.

Я улыбнулась и покраснела. Мое сердце билось так сильно, что я боялась грохнуться в обморок, не сходя с места.

– Доктор. Коун… – через силу начала я.

Доктор Коун посмотрел на меня и подозрительно прищурился.

– Мэри Джейн, ты в порядке?

– Могу я поговорить с вами наедине?

– Мэри Джейн, ты в порядке? – Иззи обняла мои ноги и посмотрела на меня снизу вверх.

– Да. Мне просто нужно пару минут поговорить с твоим папой.

– Иззи, иди, помоги Джимми.

Иззи стиснула мои ноги, а затем побежала к Джимми. Доктор Коун выдвинул стул и указал на него рукой, предлагая мне сесть. Я так и сделала. Он сел рядом со мной.

– Дыши глубже. Вдох, выдох. Не торопись.

Я сделала вдох, а затем медленно выдохнула. Это действительно помогло мне почувствовать себя лучше.

– Моя мама хочет поговорить с вами, прежде чем она отпустит меня на пляж.

– Это нормально. Все хорошо.

– Но я сказала ей кое-что, чего не должна была говорить. – Я сделала еще один глубокий вдох, а на выдохе начала плакать. Мои слезы застали меня врасплох не меньше, чем доктора Коуна.

Он взял салфетку с сервированного стола и протянул ее мне.

– Ты рассказала ей о Джимми и Шебе?

Я замотала головой.

– Хуже.

– Хуже? Все хорошо, Мэри Джейн. Ты можешь мне все рассказать.

– Я ей сказала… – Неожиданно для себя я разрыдалась и не смогла продолжать. Я ревела так, как никогда не ревела перед своими родителями, которые презирали слезы. Я невольно подумала о том, как сильно я изменилась за последнее время. Я росла и превращалась в нового человека, незнакомого даже себе самой.

– Дыши, дыши…

Я сделала глубокий вдох.

– Я сказала ей… – Мой голос опять дрогнул, и я решительно перевела дыхание. – Я сказала ей, что у миссис Коун рак.

– Почему? – Доктор Коун наклонил голову, глядя на меня выжидающе. Его лоб был нахмурен. Кустистые брови почти касались бакенбард.

– Только так она бы разрешила мне готовить вам ужин.

– Прости. Я не понимаю.

– Она считает, что готовить всегда должна мать. И я не придумала другой причины, по которой миссис Коун не могла бы сама готовить ужин, поэтому сказала, что она заболела. И я ведь никогда даже не произносила слова «рак»! Я только сказала, что она болеет. Про рак мама сама подумала, а я просто не сказала ей, что она ошибается. – Я крепко зажмурилась. Когда я открыла глаза, доктор Коун внимательно смотрел на меня.

– То есть, твоя мама не позволила бы тебе оставаться по вечерам и готовить ужин, если бы Бонни физически могла справиться с задачей самостоятельно?

– Да.

– И когда я буду говорить с ней о поездке на пляж, она может упомянуть рак Бонни?

– Скорее всего, нет, – ответила я. – Она считает, что рак – это очень личное. Но я не знаю. Если бы вы, например, вскользь упомянули, что миссис Коун будет плавать в океане, она могла бы… – Я проглотила вставший в горле ком и зажмурилась, не пропуская слезы. – Простите, что я врала. Вряд ли вы хотели нанимать летней няней такую обманщицу.

Доктор Коун рассмеялся.

– Да нет, я понимаю, почему ты соврала. – Он протянул руку и погладил меня по плечу. – Все хорошо. Это не преступление. Ты пыталась навести мосты между двумя разными домами с двумя разными системами ценностей. И, да, обманывать не хорошо. Но я понимаю, почему ты думала, что это был единственный выход в сложившейся ситуации. Я ценю это, Мэри Джейн. Не кори себя так сильно.

В столовую вошли миссис Коун и Шеба. Обе были в одинаковых коротких черных париках.

– Что случилось? – Шеба придвинула ко мне стул, села и притянула меня к своей груди. Я снова заплакала.

– Ричард, в чем дело? – миссис Коун стояла над нами, заламывая руки. Доктор Коун поднялся со стула, а миссис Коун заняла его место и наклонилась ко мне, так, чтобы тоже меня обнять.

– Ричард! Почему она плачет? – спросила Шеба.

– Ее мать не разрешила бы ей готовить нам ужин, если бы Бонни физически могла готовить его самостоятельно. Тогда Мэри Джейн сказала своей матери, что у Бонни рак, и поэтому по вечерам она будет оставаться у нас и готовить вместо нее.

– Простите, что я соврала! – взмолилась я сквозь слезы, и Шеба обняла меня еще крепче. Миссис Коун тоже обнимала меня со спины. Я никогда раньше не находилась в такой близости от двух человеческих тел и была удивлена, что это не вызывало во мне ощущения тесноты и клаустрофобии. Мне было приятно. И тепло. И спокойно.

– Ну, что ты, солнышко! Было бы из-за чего так расстраиваться! Я бы своей матери то же самое наплела, – утешала меня миссис Коун.

– Мэри Джейн, за такой обман никто не будет на тебя сердиться! – сказала Шеба и поцеловала меня в макушку так, как все целовали Иззи.

Миссис Коун засмеялась.

– Рак! Потому что только ужасная и неизлечимая смертельная болезнь может дать женщине индульгенцию от еженощного стояния у плиты!

Все собрались на кухне возле телефона, пока я набирала свой домашний номер. Шеба приложила палец к губам и зыркнула на всех круглыми глазами, когда я прокрутила последнюю цифру.

Мама сняла трубку после второго гудка.

– Резиденция Диллардов.

– Мама, доктор Коун готов с тобой поговорить.

– Спасибо, Мэри Джейн. Передай ему трубку. – Я так ясно видела ее в этот момент. Стоящей на кухне возле бежевого настенного телефона. С ручкой и записной книжкой наготове, чтобы записать любые важные детали, такие, как, например, адрес дома, где мы остановимся.

– Миссис Диллард, какое счастье поговорить с вами лично! – Голос доктора Коуна звучал более официально и энергично, чем когда он просто разговаривал. Джимми обнял меня одной рукой и притянул к себе. Сквозь рубашку я ощутила завитки волос на его груди, но так и не поняла, была это сексуально озабоченная мысль или просто мысль.

Миссис Коун взяла Иззи на руки. Иззи приложила палец к губам, как Шеба. Шеба улыбнулась и обняла Джимми одной рукой.

– Мэри Джейн все лето буквально спасает нам жизнь. Я не знаю, что бы мы без нее делали. – Доктор Коун закивал, когда моя мама заговорила на другом конце провода. – У меня нет ни малейшего повода усомниться в ее способности просмотреть за Иззи на пляже. Кроме того, Иззи обожает готовить вместе с ней, поэтому большую часть дня они проводят на кухне. – Доктор Коун оглянулся и подмигнул нам. – Да. Да. Конечно… Мы уезжаем завтра утром и возвращаемся утром следующего вторника. Она может звонить вам хоть каждый день, если хотите. Все телефонные расходы мы возьмем на себя… Да, да, я понимаю. Спасибо вам, и передавайте мои наилучшие пожелания мистеру Дилларду.

Когда доктор Коун повесил трубку, все в нетерпении посмотрели на него.

– Она попросила, чтобы я свозил тебя в церковь в воскресенье, и желает Бонни всего наилучшего.

– Так я могу поехать?

– Да, ты можешь поехать.

– УРА! – закричала Иззи, и все обрадовались и возликовали так, как будто сейчас свершилось что-то по-настоящему великое.

9

Джимми сидел на пассажирском сиденье рядом с доктором Коуном. Остальные расположились сзади, и мы с Иззи оказались зажаты между миссис Коун и Шебой. Никто не пристегивал ремень безопасности, окна были открыты, и ветер дул мне в лицо. Светлые парики миссис Коун и Шебы едва шевелились, словно его порывы не справлялись с тяжелыми искусственными волосами.

– Когда я была маленькой, мы с семьей всегда пели в машине, – сказала Шеба.

– Можно мне печенье? – спросила Иззи у меня, хотя это ее мать нашпиговала переносной холодильник сладостями и снэками и поставила его в багажник универсала.

– Можно. Кто-нибудь еще будет? – Я развернулась на сиденье и перегнулась через спинку, отделяющую салон от багажника.

– Доставай всю пачку, – решила миссис Коун.

– В основном школьные песни, – продолжала Шеба. – Типа «О тебе, страна моя…»

– О тебе, страна моя, – пропела я первую строчку, откидываясь на спинку сиденья и открывая коробку с печеньем. Я протянула одно из них Иззи, а второе попыталась отдать миссис Коун, но та только махнула рукой, как бы говоря: «нет, спасибо».

– Страна свободы милая… – подхватила Шеба.

Я наклонилась вперед и угостила печеньем доктора Коуна и Джимми. Мы с Шебой продолжали петь. Когда Джимми присоединился к нашему дуэту своим хрипловатым голосом, песня внезапно зазвучала по-настоящему.

– Где в землю полегли отцы, и пилигримы-мудрецы, с вершины всех высоких гор свобода в колокол свой бьет!

– Зачем отцы легли в землю? – спросила Иззи.

Потянувшись через меня, миссис Коун забрала у Иззи ее недоеденное печенье, откусила, а затем вернула обратно.

– Здесь имеются в виду наши предки, погибшие в войне за независимость.

– Что это?

– Это когда американцы решили, что им не нужны ни король, ни королева. – Шеба протянула руку, схватила коробку с печеньем и вытащила одно. Миссис Коун взяла коробку у Шебы и достала одно для себя.

– Иззи, наверное, знает вот эту песню, – подал голос Джимми. – Вот бы мне бы молоток, я б стучал им день и ночь, я б стучал им день за днем.

Джимми запел, и все стали подпевать. Иззи даже помогала себе руками, тряся кулачком вверх-вниз на куплете про молоток, и высоко подняв руки и потряхивая головой взад-вперед на куплете про колокольчик. К тому времени, когда мы добрались до последнего куплета, все остальные тоже делали движения руками.

Мы спели «Звездно-полосатое знамя», а затем – «Греби, греби, веслами». Потом доктор Коун спел нам песню, которую в детстве пел в лагере. В ней речь велась о короле каннибалов, который играл на бонго под деревом бамбука и целовал подругу. Иззи песня понравилась, особенно та часть, где нужно было громко имитировать звуки поцелуев. Звучало примерно так: «Бум-бум (чмок-чмок), бум-бум (чмок-чмок)». Доктору Коуну потребовалось всего пара минут, чтобы научить нас всех этой песне, и вскоре мы горланили ее с не меньшим воодушевлением, чем Иззи.

– Еще раз! Споем еще раз! – умоляла Иззи.

Мы спели, как она и просила, только на этот раз все поворачивались к кому-то из рядом сидящих людей и целовались по-настоящему. Джимми даже поцеловал доктора Коуна в щеку. Я никогда не видела, чтобы мужчина так целовал другого мужчину, и это выглядело так уморительно, что я не могла перестать смеяться, даже целуя Шебу в щеку.

Мы сидели в машине и смотрели на невысокий, длинный белый дом, обшитый деревянными панелями. Черепица и ставни были старыми на вид, светло-зеленая краска выцвела от времени. На фоне пляжа он казался ужасно одиноким. Соседние дома находились так далеко, что напоминали маленькие зеленые фишки-домики в «Монополии».

– Похоже на какую-то картину Хоппера[27], – заметила миссис Коун.

Джимми пропел:

– Звездная, звездная ночь, нанеси на палитру синий и серый…[28]

– Разве это не про Ван Гога? – спросил доктор Коун.

– Я сейчас шорты описаю, – проворчала Шеба.

– Правда?! – ахнула Иззи. – Шеба, ты сейчас серьезно описаешь шорты?!

Доктор Коун рылся в карманах.

– Куда я подевал этот ключ? – Он перегнулся через Джимми и открыл бардачок.

– Все, не могу больше терпеть! – Шеба выскочила из машины и рванула к песчаным дюнам. Остальные тоже вылезли наружу, включая доктора Коуна, который продолжал шарить по карманам. Шеба повернулась к нам лицом, затем стянула шорты, присела на корточки и начала писать. Я посмотрела по сторонам. Похоже, никому не было до нее никакого дела. Кроме Иззи.

Иззи побежала к Шебе.

– Я тоже хочу писать в песок!

– Да вот же они! – Доктор Коун извлек ключ из нагрудного кармана. Он отпер дом и придержал входную дверь для остальных. Джимми и миссис Коун начали разгружать машину.

Я обернулась на Иззи, присевшую на корточки у подножия дюны.

– Мэри Джейн! – крикнула она. – Иди к нам, будем писать в песок!

Внезапно мне и впрямь захотелось пописать в песок. Забавы ради. Просто потому, что единственный раз, когда я обнажалась на людях, произошел две недели назад, когда я надевала лифчик в темноте во дворе собственного дома. Я посмотрела в сторону машины. Доктор и миссис Коун вытаскивали чемоданы и ставили их на дорожку перед домом. Джимми нес к входу чемодан с коричнево-горчичным орнаментом. Он обернулся на меня и сказал:

– Дерзай, Мэри Джейн!

Не давая себе времени передумать, я побежала к Шебе и Иззи. Те уже сделали свои дела и стояли, подтянув шорты.

– Хочешь писать? – спросила Шеба.

– Хочу.

– Тогда будь, как кошка. Когда закончишь, просто присыпь все песком. – Носком туфли Шеба накидала песка на большой мокрый овал у своих ног. И хотя я думала, что уже привыкла к общению с ней, в моем мозгу будто вспыхнула неоновая надпись: «Ты смотришь на мочу Шебы».

Иззи попробовала повторить за Шебой. Но она была босиком, и ее пальцы то и дело задевали влажное пятно мочи.

– Можете сделать для меня ширму? – попросила я.

– Да! – ответила Иззи. – А как это?

– Встань перед ней так, чтобы никто не видел. – Шеба сделала шаг, встав между мной и домом. Иззи заняла позицию рядом с Шебой.

Я отошла немного назад, чтобы не забрызгать им ноги, и стянула шорты. Жаркое солнце пригревало мои голые ягодицы, даря совершенно новые для меня ощущения. Закончив, я быстро натянула шорты, а затем присыпала все песком.

– А покакать можно? – спросила Иззи.

– Нет! – хором ответили мы с Шебой.

Дом был большей частью одноэтажным, на маленьком втором этаже помещалась только спальня и общая комната. Оставшиеся пять спален располагались на первом этаже, вдоль длинного коридора. Некоторые из них имели общую ванную комнату, а некоторые – индивидуальную ванную комнату. Миссис Коун предложила Шебе и Джимми занять второй этаж, и они согласились. Сами доктор и миссис Коун заняли ближайшую к входу спальню, выходящую окнами на пляж. Таким образом, в нашем с Иззи распоряжении оставалось четыре комнаты.

Иззи взяла меня за руку.

– Ты же будешь жить со мной в одной комнате?

– Конечно. – Я пока не представляла, чем буду заниматься после отхода Иззи ко сну. Могла ли я составить компанию взрослым или предполагалось, что я буду отсиживаться в своей комнате? Или хотя бы уходить в соседнюю и коротать время с книжкой, раз уж мы с Иззи решили поселиться вместе.

Иззи потащила меня в комнату рядом со спальней доктора и миссис Коун.

– Как думаешь, здесь есть ведьма? – Она отпустила мою руку и повернулась вокруг себя. В комнате стояли две односпальные кровати с якорями на покрывалах, которые сочетались с якорями на обоях.

Я тоже повернулась вокруг себя. Опустилась на колени и задрала подол покрывала сначала на одной, а затем и на другой кровати.

– Нет. Здесь определенно нет никакой ведьмы.

Осмотр следующей комнаты мы снова начали с поиска ведьмы. Здесь лодочки и рыбки на обоях сочетались с лодочками и рыбками на покрывалах. У каждой прикроватной лампы было основание в виде медной лодочки.

В следующей спальне обнаружилась одна двуспальная кровать с обоями в цветочек и однотонным белым покрывалом с кружевными фестончатыми краями.

– Ведьма? – спросила Иззи.

– Не уверена. Но мне здесь не нравится. Согласись, что логичнее будет поселиться в комнате с более пляжным настроением, раз уж мы приехали на пляж?

В последней спальне обои были с рисунками в виде пляжных мячиков и зонтиков и такие же покрывала. Мы с Иззи сошлись во мнении, что, хоть это и достаточно пляжно, но все же слишком аляповато, чтобы радовать глаз.

– Лодочки или якоря? – спросила я.

– Лодочки, – решила Иззи.

Когда мы с Иззи закончили распаковывать вещи, я разложила на обеденном столе карточки с рецептами, которых привезла с собой с запасом на всю неделю, и озвучила их для Иззи. Она хотела сама выбрать, в каком порядке мы будем их готовить. Столовая соединялась открытым проходом с кухней, где миссис Коун и Шеба распаковывали пакеты с продуктами (преимущественно снэками), которые мы купили в поездку. Они обсуждали Джимми и его прогресс. Они говорили о нем, как о маленьком мальчике: брать на себя ответственность, учиться принимать одиночество, оставаться наедине со своими мыслями, останавливаться и думать, прежде чем действовать. Я радовалась, что Джимми не было рядом, и он их не слышал.

Доктор Коун вышел на затянутую сеткой веранду рядом с кухней.

– БОННИ! – крикнул он оттуда.

– ЧТО?!

Доктор Коун понизил голос.

– А что, если мы попробуем поработать здесь?

Миссис Коун и Шеба вышли на веранду. Мы с Иззи наблюдали со стороны. Шеба сказала, что место слишком открытое, и остальные будут чувствовать себя неуютно.

Джимми спустился вниз, одетый в одни джинсовые шорты и больше ничего, и подсел за стол к нам с Иззи. Ожерелье из кожи и перьев свисало с его шеи. В руке он держал широкополую соломенную шляпу с повязанной вокруг нее красной косынкой. Шляпа была похожа на женскую.

– Чем это вы тут занимаетесь? – спросил он.

– Мы… э… – я покраснела. Мы подслушивали, но не признаваться же в этом.

– Мы придумываем, когда что готовить. Смотри. – Иззи встала на стул и разложила карточки перед Джимми. – Первым делом макароны с сыром! Где тут макароны с сыром?

– Сначала найди букву М, а потом А, – подсказала я. – М и А, ма, ма, ма.

– Ма, ма, ма. – Иззи повела пальцем по карточкам.

Доктор Коун, миссис Коун и Шеба вернулись на кухню.

– Не хотите попробовать поработать на пляже? – спросила миссис Коун. – Я видела в гараже несколько шезлонгов.

– Неплохая идея. – Доктор Коун окинул нас троих взглядом.

– МАКАРОНЫ С СЫРОМ! – Иззи помахала карточкой с правильным рецептом.

– Это что, получается, офис переезжает на пляж? – спросил Джимми.

– Что ты об этом думаешь? Может пойти на пользу, помочь прочувствовать связь с океаном, небом, песком.

– Круто. Мне нравится. – Джимми кивнул и встал. – Пойду, пройдусь.

– Один? – встревожено спросила Шеба.

– Да. Хочу проветрить голову.

– Может, мне пойти с тобой?

– Я в норме. Не психуй.

– Почему ты огрызаешься? Почему мне нельзя пойти с тобой? – В голосе Шебы зазвенело напряжение. Ее взгляд был готов метать молнии.

– Я просто хочу несколько минут побыть один! Это что, уже преступление?! – воскликнул Джимми на грани крика.

– Ты кому-то позвонил?! Скажи мне, что ты никому не звонил! – Теперь кричала Шеба.

– Кому я, черт возьми, мог позвонить?! Мы в какой-то вшивой дыре в Мэриленде!

– Мы в Делавэре! – Шеба подошла к Джимми почти вплотную и остановилась, только оказавшись с ним нос к носу. Когда она плотно сжимала губы, вот так, как сейчас, она выглядела лет на десять старше.

– И КОМУ Я МОГ ПОЗВОНИТЬ, ЕСЛИ Я ДАЖЕ НЕ ЗНАЮ, В КАКОМ ГРЕБАНОМ ШТАТЕ Я НАХОЖУСЬ?

Иззи забралась на обеденный стол. Она меняла местами карточки, словно рядом не происходило ничего необычного. Но я видела, как она была встревожена: ее еле заметные брови сошлись у переносицы, а губы шевелились, когда она беззвучно говорила сама с собой.

– Все хорошо. – Доктор Коун поднял обе руки вверх, растопырив пальцы. – Джимми, я чувствую твое негодование. Я вижу, как тебе больно от того, что Шеба тебе не доверяет.

– ЕЩЕ БЫ Я ЕМУ ДОВЕРЯЛА! ЭТОТ УБЛЮДОК НАШЕЛ СЕБЕ ДОЗУ В ПЕРЕУЛКЕ ЗА ТВОИМ ЖЕ ДОМОМ!

– Шеба, – сказал доктор Коун. – Я понимаю твою тревогу. Ты любишь Джимми. У него был срыв. Ты держишь в себе много страха. И я вижу, что ты чувствуешь ответственность за него.

– Сегодня на ужин макароны с сыром, – прошептала Иззи.

– Она не моя мамочка, – оскалился Джимми.

– Ну конечно, я же не алкоголичка, гоняющаяся за тобой по дому со смертельно опасной железной кочергой!

– ТВОЮ МАТЬ, Шеба! Это был совок для золы!

– Почему бы нам не поступить следующим образом? Я сейчас проверю карманы Джимми, мы убедимся, что у него при себе нет наличных, и поставим на прогулку ограничение по времени. Тебя это устраивает, Джимми? – Доктор Коун положил руку Джимми на плечо и потер его, как будто пытался согреть.

Джимми кивнул, засунул руки в передние карманы джинсовых шорт и вывернул их наизнанку. Потом он повернулся, и доктор Коун похлопал его по задним карманам.

– Не забудь шляпу. – Иззи встала на столе и протянула ему соломенную шляпу.

Доктор Коун взял у нее шляпу, заглянул внутрь и провел пальцем под косынкой. Он протянул шляпу Джимми.

– Часа будет достаточно?

– Как насчет полутора?

– В каком направлении ты идешь? – спросила Шеба. – Налево или направо?

Джимми пожал плечами.

– Выбери что-нибудь одно.

– Направо.

– Нет, – сказала Шеба. – Иди налево.

– Налево так налево.

– Ты, сука, со мной играешь, что ли? Ты знал, что я скажу изменить направление, поэтому сразу назвал мне противоположное?

Доктор Коун выглядел совершенно растерянным. Миссис Коун стояла, прислонившись к кухонной стойке, и наблюдала. Иззи снова села на корточки и продолжила передвигать карточки.

– Ладно. Скажи мне, в каком направлении идти, и я пойду в этом направлении. – Грудь Джимми тяжело вздымалась. Я боялась, что он снова начнет кричать и швыряться вещами. Но он не взорвался. Взорвалась Шеба.

– АХ ТЫ, ИЗВОРОТЛИВЫЙ МЕРЗАВЕЦ! ЕСЛИ ТЫ ХОТЬ С ОДНОЙ ЖИВОЙ ДУШОЙ ВСТРЕТИШЬСЯ НА ЭТОМ ПЛЯЖЕ, Я ОТРЕЖУ ТЕБЕ ТВОИ ГРЕБАНЫЕ ЯЙЦА, МУДАК! СЛЫШИШЬ МЕНЯ?!

– Откуда у Джимми яйца? – прошептала мне Иззи. – У меня тоже есть яйца?

– Это разговорное название яичек, – прошептала я в ответ. – Помнишь, как в твоей анатомической раскраске?

– ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ВСЕГДА КОНТРОЛИРОВАТЬ КАЖДЫЙ МОЙ ШАГ! НЕ ДУШИ МЕНЯ ХОТЯ БЫ СЕЙЧАС, ЧТОБ ТЕБЯ… – Джимми перевел дыхание и покачал головой. Я быстро прикинула количество бьющихся и тяжелых предметов в комнате. Оказалось, не так уж много. Пришлось бы лезть в посудный шкаф.

– Дыши, дыши, – говорил доктор Коун. – Шеба, ты тоже. Глубокий вдох, потом выдох. Возьмем короткую паузу для медитации.

Доктор Коун, Джимми и Шеба повернулись друг к другу и встали в круг. К ним присоединилась миссис Коун. На лице Шебы все еще застыла старящая ее гримаса, а грудная клетка Джимми продолжала ходить ходуном.

– Я делаю вдох, я делаю выдох, – говорил доктор Коун глубоким, спокойным голосом, как будто он был ведущим ночного радиошоу, в котором крутили песни о любви. Он повторял эти слова снова и снова, и все, кто стоял в кругу, вдыхали и выдыхали вместе с ним. Мне стало интересно, отличается ли чем-нибудь такое дыхание от обычного.

Иззи посмотрела на меня огромными глазами.

– Шеба взаправду отрежет Джимми яйца?

– Нет. – Я сняла ее со стола и посадила к себе на колени. Она уткнулась мне в шею, и я погладила ее по спине. – Она никогда так не поступит. Она сказала это, только чтобы дать ему понять, как он ее разозлил.

Иззи начала вдыхать и выдыхать, прислушиваясь к директивам доктора Коуна, и вскоре я почувствовала, как ее тело тает на мне, как теплый кусочек сливочного масла.

– Хорошо. Постараемся сохранить этот мир. – Доктор Коун положил руку Джимми на плечо. – Я провожу Джимми до пляжа и отпущу его на прогулку. Шеба, с тобой все будет хорошо, и с Джимми все будет хорошо.

– Ладно. Делайте, что хотите. Все просто замечательно. – Шеба уставилась на Джимми с вызовом. – Я лягу спать на солнце и буду ждать тебя.

– Хорошо. Хорошо. – Доктор Коун положил вторую руку на плечо Шебы. Он был похож на ярмо между двумя волами.

Шеба кивнула, а потом подняла руку, сорвала с головы белокурый парик и отбросила его так, что тот приземлился на обеденный стол. Миссис Коун тоже сняла свой парик. Она посмотрела на стол, а затем прижала парик к груди и держала его, словно котенка.

Доктор Коун отвез нас с Иззи в магазин. Иззи крепко сжимала в руке карточки с рецептами.

В магазине я схватила тележку, а Иззи запрыгнула на нее сзади.

– Мы будем искать соотношение? – спросила она.

– Соотношение? – переспросил доктор Коун.

– Когда мы ходим в «Эддис», мы считаем количество работников магазина и покупателей, чтобы определить соотношение одних к другим. – Я смущенно пожала плечами. Звучало странно и глупо, когда я произносила это вслух.

– Вчера было восемнадцать к двадцати девяти, – сказала Иззи.

Доктор Коун потрепал Иззи по кудряшкам.

– Какая чудесная идея!

– Но мне кажется, этот магазин слишком велик для таких подсчетов. – Я повертела головой, обводя пространство взглядом. Оно было огромным, как промышленный склад.

– Согласен. – Доктор Коун свернул в продуктовый отдел. Я заучила большинство ингредиентов на карточках на память и начала складывать продукты в корзину.

– А соотношение наших сил с ведьмой равно три к одному, – вставила Иззи.

– Три чего к одному чему? – не понял доктор Коун.

– Я, Мэри Джейн и Шеба – это три. А ведьма всего одна.

– Что ж, возьмите и меня в свою команду.

– Тогда нас будет… – Иззи указала на меня, на своего отца, на себя, а затем на воображаемую Шебу, если бы та стояла рядом с нами, – …четверо! К одной ведьме. Верно?

– Угу, – сказала я. – А в мире нет такой ведьмы, которая могла бы навредить маленькой девочке в противостоянии четырех к одному.

– Согласен, – сказал доктор Коун. Я испытала огромное облегчение от того, что он не счел нашу игру с подсчетом соотношений дурацкой и глупой. И иррационально обрадовалась тому, как быстро он присоединился к нашей команде. Иззи так часто говорила о ведьме, что я уже и забыла, что сама в нее не верю.

Прежде чем покинуть продуктовый отдел, я на всякий случай перебрала карточки, чтобы убедиться, что ничего не забыла.

– Постойте! Артишоки!

– Какие изыски, – протянул доктор Коун, подходя к прилавку с артишоками. Я толкала тележку позади него.

– А вы любите артишоки? – спросила я. Я забеспокоилась, что «изыски» могли быть плохим знаком. Коуны, чья дочка то залазила с ногами на обеденный стол, то писала на пляже, то раскрашивала пенисы в анатомической книжке-раскраске, казались радикальными противниками изысканности.

– Люблю. Мы просто никогда их не едим. В ресторанах их не подают. – Доктор Коун положил руку мне на затылок и потрепал волосы так, как обычно делал Иззи. Это оказалось так приятно, что я стояла, не шевелясь, несколько секунд, просто чтобы сполна прочувствовать вибрацию этого прикосновения.

Когда мы вернулись в пляжный домик, Джимми и Шеба сидели в обнимку на диване в гостиной и смотрели «Зеленые просторы»[29]. Мне никогда не приходило в голову, что люди, которых показывают по телевизору, тоже такое смотрят.

– Люблю этот сериал. – Я остановилась, держа в руках бумажный пакет с продуктами. Иззи остановилась рядом со мной. Она несла самый легкий пакет.

– Присоединяйся! – Шеба похлопала место рядом с собой.

– Мне нужно разобрать продукты, – сказала я.

– Мэри Джейн, – сказал доктор Коун. – Иди, посмотри телевизор. Я сам разберу.

Я внимательно посмотрела на него, чтобы убедиться, что он говорит серьезно. Они с миссис Коун платили мне деньги. Нормально ли было получать деньги за то, что я сижу на диване и смотрю «Зеленые просторы» с Шебой и Джимми?

– Вы уверены?

– Да. Присядь. Отдохни. Ты слишком много работаешь.

– Садись! – скомандовала Шеба.

– Ладно. – Я пошла на кухню, поставила пакет на стол, а затем вернулась к дивану. Шеба снова похлопала по подушке. Я села и поджала ноги под себя, повторяя ее позу.

– Обожаю мистера Хейни, – сказал Джимми.

– Я тоже.

Иззи вошла в гостиную и устроилась у меня под боком почти так же, как Шеба под боком у Джимми.

– Почему у них дома свинья?

– Это Арнольд Зиффель, – сказал Джимми. – Он им как сын.

– Почему эта леди так разговаривает?

– Ее зовут Эва Габор, – сказала я. – Она и ее сестра-близнец настоящие красавицы, и они приехали из другой страны. Из Венгрии, что ли.

– Настоящая сука, вот она кто, – проворчала Шеба. – В реальной жизни.

– Вы ее знаете?

– О да. Стерва и снобка. Огромные буфера. Накладные ногти.

– Зато Эдди Альберт, – Джимми указал на экран, – чертовски классный мужик. Любого может перепить.

– Вы что, знаете всех на телевидении?

Джимми и Шеба переглянулись, словно обдумывая мой вопрос. По телевизору началась реклама кукурузных хлопьев «Трикс». На экране белый кролик носился как угорелый с воплем: «Трикс – для детей! Трикс – для детей!»

– Знаешь, – наконец сказала Шеба, – я так долго вращаюсь в этих кругах, что действительно знаю практически всех. И Джимми столько лет разъезжал с гастролями, что тоже со всеми перезнакомился.

– Да. Люди хотят попасть за кулисы, принимают участие в турах, приезжают в отели на вечеринки, – Джимми пожал плечами.

– Больше никаких вечеринок, – сказала Шеба.

Началась реклама института контроля данных, технического училища. Мы смотрели с таким вниманием, как будто планировали подавать туда документы.

Та ссора между Джимми и Шебой оказалась подобна пожарному брандспойту, который мощной струей очистил все от лишнего хлама. Начиная с «Зеленых просторов», все казались счастливее и спокойнее, чем обычно. Джимми и доктор Коун проводили терапию на пляже, но делали это спорадически и непродолжительно. Они облюбовали местечко между двумя песчаными дюнами, которое гордо именовали Офисом, и расстелили там простыню, которую довольно скоро занесло песком.

Шеба, миссис Коун, Иззи и я вынесли шезлонги, полотенца и мини-холодильник к первой полосе сухого песка перед самой кромкой воды, в одну линию с Офисом. Когда я поворачивала голову, то видела Джимми, который грыз сладкий желтый попкорн и кивал, когда говорил доктор Коун, а иногда говорил, и тогда кивал доктор Коун. Время от времени он откладывал снэки и ложился на простыню, сворачиваясь на ней калачиком. Мне становилось не по себе, когда он так делал, но не было похоже на то, чтобы он плакал или мучился от боли.

Шеба и миссис Коун отказались от париков, так как пляж действительно был очень уединенным. Мы издалека замечали, когда кто-то появлялся на горизонте, и тогда Шеба надевала огромные солнцезащитные очки, которые скрывали все ее лицо от губ до бровей. Еще она надевала шляпу, под которой прятала свои роскошные черные волосы. Миссис Коун тоже часто надевала темные очки и шляпу, если это делала Шеба.

– На случай, если это кто-то, кого я знаю, – объяснила она мне однажды.

Мы с Иззи копались в песке, лепили куличики, купались и загорали. Иногда с Иззи ходили купаться Шеба и миссис Коун. В такие минуты я сидела на берегу и читала. На полке в гостиной я нашла книгу, которая называлась «Челюсти». В ней было о нападении акулы на пляже Лонг-Айленда, но сюжет не внушил мне боязни заходить в воду.

Когда Джимми и доктор Коун уходили из Офиса, они приходили валяться на пляже. Джимми любил купаться с Иззи. Он подбрасывал ее в воздух, ловил и снова подбрасывал. Доктор Коун читал книгу и часто дремал, низко надвинув бейсболку на глаза.

Каждый день Джимми в одиночестве отправлялся на прогулку, чтобы проветрить голову. Прежде чем уйти, он выворачивал карманы своих шорт – когда был одет в шорты, а не в плавки – и позволял доктору Коуну досмотреть его. После этого мы с Иззи шли в дом и готовили ужин. Мне нравилось проводить это время на кухне. После целого дня, проведенного на солнце и в воде, в теплой кухне, в тихом доме и в неподвижном воздухе господствовало умиротворение.

Каждый вечер после ужина я купала Иззи, а потом укладывала ее спать в нашей комнате. Как только она засыпала, я присоединялась к взрослым в гостиной или на крытой веранде. Они слушали музыку, Джимми бренчал на гитаре. Джимми и доктор Коун выпивали по чашке чая, а миссис Коун и Шеба – по бокалу вина, и по кругу пускали косяк. Доктор Коун, как и я, не курил, хотя однажды я видела, что он сделал затяжку перед тем, как отправился спать. А в другой раз я мыла чайные чашки, и из чашки доктора Коуна мне в нос ударил резкий запах. Очевидно, он только притворялся, что не пьет, чтобы Джимми не чувствовал себя единственным взрослым, не допущенным к алкоголю.

Во время этих посиделок в гостиной книга «Челюсти» всегда лежала у меня на коленях, но обычно беседа была настолько увлекательной, что я почти не читала. Больше всех говорила Шеба. Однажды она перечислила имена всех известных мужчин, с которыми спала, а также рассказала нам, какого размера у каждого из них был член и как он выглядел. Она призналась, что у одного из них под кожей как будто торчали костяшки пальцев, другой был размером с ее мизинец, третий пах ветчиной и был такого же цвета, а четвертый загибался вправо, точно указывал направление. Я понятия не имела, что среди мужских членов встречалось такое разнообразие. У одного киноактера, звезды боевиков, пенис был такой огромный, что не помещался во влагалище Шебы. Я не знала некоторых звезд, которых она называла, но понимала, что уже никогда не смогу посмотреть ни одного фильма или сериала с их участием, не вспомнив в подробностях о том, как выглядел его пенис.

Об актере с огромным пенисом Джимми сказал:

– На самом деле, я больше него, просто Шеба сделала небольшую операцию, чтобы вместить меня, и теперь у нас все хорошо.

Все рассмеялись, и я поняла, что это была шутка.

Миссис Коун спросила у Джимми, спал ли он с таким же количеством звезд, как Шеба. Джимми затянулся косяком, и нахмурил брови с задумчивым видом. Потом он сказал:

– Знаешь, Бонни, соль в том, что я ни хрена не помню. Все в тумане. Наркотики, сама понимаешь. До Шебы я догадывался, что с кем-то переспал, только когда наутро находил ее в своей спальне, или в отельной постели, или в гастрольном автобусе. Иногда я просто чувствовал, что был с кем-то накануне, тогда я смотрел на свою спину в зеркале. А если не видел там царапин, то нюхал пальцы.

Все рассмеялись, но я ничего не поняла.

– Ты помнишь девушку, с которой лишился девственности, – сказала Шеба. – И ты помнишь Маргарет Трюдо[30].

– Ну, да, есть, конечно, женщины, которые выделяются на фоне…

– Ты спал с Маргарет Трюдо! – миссис Коун наклонилась вперед в своем кресле.

– И ты не забыл Стрейзанд, – добавила Шеба.

– Кто же забудет Стрейзанд. – Джимми подмигнул Шебе, и та рассмеялась. Меня удивляло, что она не ревнует. Вероятно, когда ты Шеба, и все мужчины в мире хотят оказаться в твоей постели, ревновать к другим женщинам невозможно.

– Мисс Март, – сказала Шеба и растопырила ладони перед грудью, изображая нереалистично огромный бюст.

– Думаю, ты имеешь в виду Мисс Июнь.

– Мисс Май.

– Ну, было четыре девочки из «Плейбоя», – сознался Джимми. – По-моему, Июнь, Июль, Август и Сентябрь.

– Номера сохранил? – спросил доктор Коун. Я решила, что он шутит, но не была уверена.

– Единственный номер, который он сохранил, это номер со мной на обложке. – Шеба пересела со своего стула на пол к ногам Джимми. Она обхватила руками его икры.

– И это единственный номер, который мне дорог, – сказал Джимми.

Хотела бы я знать, каково это – позировать для «Плейбоя». Если бы я смогла собраться с духом, я бы, возможно, спросила об этом Шебу, попозже. Возможно, я даже спросила бы у нее, почему Джимми смотрел себе на спину и нюхал пальцы, чтобы понять, спал ли он с кем-нибудь накануне.

На пятый день пляжных каникул Джимми вывернул карманы наизнанку и повернулся спиной к доктору Коуну, который оторвался от книги и только отмахнулся от него. Тогда Джимми продемонстрировал свою задницу миссис Коун, которая хихикнула и легонько похлопала его по задним карманам. После этого он направился к Шебе. Та была одета в купальник-бикини, такой крохотный, что он вполне мог бы прийтись впору Иззи. Ее кожа выглядела гладкой и кремовой, словно отшлифованная.

– Тут необходим тщательный досмотр. – Шеба опустилась на колени за спиной Джимми и ощупала его карманы. А затем наклонилась и укусила его. Джимми взвизгнул, а Иззи расхохоталась так сильно, что у нее затряслись кудряшки.

– Твоя очередь. – Джимми повернулся попой к Иззи. Та начала ритмично хлопать его по карманам, как будто играла на бонго.

– Пусть Мэри Джейн тоже проверит! – Иззи вскочила и подтолкнула Джимми ко мне.

Я по разу шлепнула его по обоим карманам. Сегодня он плавал в шортах, поэтому те были влажными, и на них налипал песок.

– Все чисто!

– Тогда я пошел! – Джимми задрал ногу, как в мультфильмах перед тем, как герой пускается наутек. Это и произошло. Джимми пустился наутек. Он мчался по пляжу, сверкая пятками, убегая все дальше от нас, в одних мокрых, зернистых от песка шортах и с перьями на кожаном шнурке вокруг шеи.

– Что у нас сегодня на ужин? – миссис Коун протянула руку и стиснула пухлую ножку Иззи. Та была одета в закрытый красный купальник в горошек и выглядела очаровательно, как маленькая божья коровка.

– Пицца! – воскликнула Иззи.

Миссис Коун посмотрела на меня.

– Ты готовишь пиццу?

– Нет, доктор Коун еще утром сказал, что хочет заказать пиццу из какого-то ресторана в Рехоботе, так что сегодня вечером не нужно ничего готовить. – Готовка не утомляла меня, но получить лишний свободный вечер было приятно.

– У-у, как здорово. Я сто лет не ела пиццу. – Миссис Коун похлопала себя по животу. Ее бикини было таким же миниатюрным, как у Шебы, и напоминало веревочки от магазинной авоськи. Моя мама даже не распознала бы в этом купальный костюм.

– Что? – доктор Коун оторвался от своей книги. Он пропустил весь наш разговор мимо ушей.

– Они доставляют или нужно ехать за пиццей самим? – спросила Шеба. – Может, мы заберем пиццу, а потом заскочим в какой-нибудь магазинчик и купим новый купальник для Мэри Джейн?

На мне был тот же самый закрытый купальник, который я носила все лето. При покупке он был оранжевым, но со временем выцвел до невнятного тускло-розового цвета.

– Не думаю, что мама позволит мне носить бикини, – сказала я.

– Твоей мамы здесь нет. – Шеба подмигнула.

– А что, давайте купим новый купальник для Мэри Джейн! – воскликнула миссис Коун.

– А мне нужен новый купальник? – спросила Иззи.

– Нет, ты чудесная маленькая божья коровка. – Я наклонилась и поцеловала Иззи.

– Мэри Джейн нужен новый купальник?

– Не нужен, – ответила я. – И потом, это пустая трата денег. Мы уезжаем через два дня.

– Вовсе это не пустая трата денег, – возразила Шеба. – Будешь носить его, когда сбежишь из дома и переедешь в Нью-Йорк, чтобы жить там со мной и Джимми.

– Мэри Джейн меня не бросит! – Иззи забралась ко мне на колени, и я еще раз ее поцеловала. Я не хотела ее покидать. И я никогда не думала о том, чтобы уехать от родителей до поступления в колледж. Но когда Шеба вложила в мою голову мысли о том, чтобы сбежать и жить с ней и Джимми, я на мгновение заболела этой идеей. Как лихорадкой, которая позволяет тебе видеть обычный мир в необычных красках.

Доктор Коун заказал пиццу, и мы с миссис Коун, Шебой и Иззи поехали за ней. Джимми к тому времени уже вернулся, и они с доктором Коуном решили немного поработать в Офисе в наше отсутствие.

Миссис Коун вела машину, Шеба сидела на переднем сиденье. Обе нацепили на себя короткие черные парики и огромные солнцезащитные очки. Шеба была одета в коротенький махровый комбинезон с капюшоном, спереди застегивающийся на молнию. Миссис Коун – в джинсовые шорты, из-под которых белела полоска незагоревшей кожи над ягодицами, и майку, через которую проступали очертания ее сосков. Мы с Иззи ограничились джинсовыми шортами, которые не оголяли наши попы, и майками, в которых не просвечивали наши соски.

Миссис Коун и Иззи отправились за пиццей, а мы с Шебой зашли в бутик, который назывался «Красный краб». Шеба ходила по магазину, снимая одежду с вешалок и даже не глядя на ценники. Я плелась позади нее. Я не понимала, что она выбирает вещи для меня, пока она не сказала:

– Мэри Джейн, в примерочную.

Я посмотрела на ворох одежды в ее руках. Сверху лежало черное вязаное крючком бикини, которое мне сразу понравилось. Но я знала, что никогда не смогу надеть его при маме, или в «Элкридж», даже в ее отсутствие (хотя мама находилась там постоянно). Вязание крючком считалось крамольным занятием – это был удел хиппи и курильщиков марихуаны, детище Эры Водолея[31]. Если бы я захотела появиться в этом купальнике где-то помимо своей комнаты, мне действительно пришлось бы переехать к Джимми и Шебе.

Я открыла дверь примерочной, Шеба топталась за моей спиной.

– Мэри Джейн! – Я подскочила. Из соседней примерочной вышла Мини Джонс. Она держала в руках серебристый комбинезон, похожий на жидкую ртуть. – А я все гадала, когда же мы с вами пересечемся! И с вашими гостями из другого города! – Она подмигнула Шебе, будто сама была человеком, вхожим в семью Коунов, а не незнакомкой, заслуживающей лжи.

– Рада вас снова видеть, – заговорила Шеба постановочным голосом светской львицы. Я не знала, помнит ли она имя, которое придумала, когда мы встретились с Мини и ее мужем в «Моргане Милларде». Я не помнила.

– Как вы узнали, что мы здесь? – спросила я. Доктор Коун говорил, что Флеминги, чей дом мы снимали, поклялись никому не рассказывать о нашем приезде.

– Я видела твою маму в «Элкридже», и она сказала, что вы остановились где-то в Индиан-Дьюнс. – Мини Джонс взмахнула рукой, указывая на кипу одежды в руках Шебы. – Себе присмотрела, Мэри Джейн? Какой интересный купальник, такой сексапильный. – Она посмотрела на меня, а затем подмигнула Шебе.

– Держи, куколка, – вмешалась Шеба своим искусственным голосом. Она вложила мне в руки одежду и кивнула в сторону примерочной. Я вошла в кабинку, и Шеба закрыла за мной дверь. – Рада была повидаться, миссис Джонс. Хорошего вам дня.

В кабинке стояли две низкие скамейки; я бросила всю одежду на одну из них и начала раздеваться.

– Как насчет того, чтобы пропустить пару коктейлей сегодня вечером на пляже? – спросила Мини Джонс за дверью.

– Увы и ах, мы с мужем уезжаем сегодня во второй половине дня. Но передавайте от меня привет мистеру Джонсу. – Шеба приоткрыла дверь примерочной. Невооруженным глазом было видно, как она хотела сбежать от этой женщины.

– До свидания, миссис Джонс, э-э, Мини. – Я уже почти разделась и прижалась спиной к дальней стенке примерочной.

– Что ж, может, сходим куда-нибудь, когда вы в следующий раз будете в городе? – продолжала допытываться Мини Джонс.

– Разумеется. До свидания! – отчеканила Шеба, а затем протиснулась в приоткрытую дверь примерочной и захлопнула ее за собой.

– Пока-пока! – пропела Мини Джонс.

Я стояла в одном нижнем белье. Мы с Шебой молча смотрели друг на друга, дожидаясь, когда уйдет Мини Джонс. Примерно через минуту Шеба снова приоткрыла дверь и выглянула наружу. Затем закрыла ее и села на пустую скамейку в углу примерочной.

– Боже, эта женщина нас преследует, – прошептала она. – Примерь купальник.

– Хорошо.

Я взяла купальник. Что дальше? Просто снять лифчик и предстать перед Шебой полуголой? Я могла бы повернуться к ней спиной, но боялась, что это покажется ей бестактным. Тогда я сделала глубокий вдох и, убеждая себя в том, что не происходит ничего необычного, расстегнула бюстгальтер и надела лиф от бикини. Потом, поверх трусов, я натянула нижнюю часть купальника.

– Наконец-то что-то, что подчеркнет твою великолепную фигуру. – Шеба покрутила в воздухе указательным пальцем, жестом говоря мне повернуться. – Ты обязана купить этот комплект.

Я взглянула на ценник. Купальник стоил столько, сколько я получала за две недели. Я никогда не тратила свои личные сбережения на одежду и не могла представить, что начну с настолько дорогого предмета.

– Я, наверное, поищу что-нибудь подешевле, – протянула я.

– Нет уж! – Шеба замахала руками в воздухе. – Мэри Джейн! У меня много денег. Я куплю тебе и этот купальник, и все остальное, что тебе понравится. И даже не спорь.

– Хорошо. – Я рассмеялась от облегчения. Как только я поняла, что смогу оставить купальник, я позволила себе признаться, что влюбилась в него с первого взгляда. Странно, но надев такую смелую вещь, я и сама почувствовала себя смелой. Но все же, пожалуй, не настолько, чтобы надеть этот купальник на людях.

– Теперь примерь это. – Шеба протянула мне прелестный желтый сарафан. Он был солнечный. Жизнерадостный. Такой сарафан точно одобрила бы мама. Я надела его поверх купальника.

– Шикарно. Идем дальше. – Шеба протянула мне белый махровый комбинезон, похожий на тот красный, в котором я ее однажды видела. Я втиснулась в него через верх, а затем застегнула молнию спереди. Он облепил мое тело, словно пищевая пленка.

– И снова шикарно.

Так продолжалось некоторое время. То и дело прерываясь на комплименты моим нарядам, Шеба рассказала мне о том, как она потеряла девственность. Ей было пятнадцать, а мальчику – девятнадцать. Он был сыном «очень известного» актера, о котором я никогда не слышала. Когда об их связи узнала мать Шебы – узнала, застукав их в комнате Шебы, – она взяла ножницы и искромсала все красивые наряды, которые только имелись у Шебы.

– Единственное, что она не уничтожила, – вспоминала Шеба, – это мои зимние вельветовые брюки и толстые вязаные свитера.

– Ого… – Я не могла себе даже представить, как мама кромсает мою одежду ножницами… Разве что, вот эти вещи, которые сегодня покупала мне Шеба. – Я боюсь, что мама отберет у меня все это, если увидит. Вряд ли она схватится за ножницы, но…

– Да. Ого, – вздохнула Шеба.

Мы немного помолчали, разглядывая меня в пестром платье с глубоким вырезом сзади. Я стояла спиной к зеркалу и через плечо смотрела на свою попу в отражении. Платье было слишком длинным и мешковатым; оно определенно отправлялось в забракованную кучу.

– Можно задать вам вопрос? – спросила я шепотом.

– Задавай, – так же шепотом ответила Шеба.

Я повернулась к Шебе и наклонилась поближе к ее уху, чтобы нас не мог услышать никто за стенами примерочной.

– Почему Джимми разглядывая свою спину, когда хотел понять, занимался ли он ночью любовью, и почему он нюхал свои пальцы?

Шеба сделала глубокий вдох. Мне показалось, она еле сдерживается, чтобы не рассмеяться. Я чувствовала себя так, словно я стала Иззи, а Шеба – мной. Даже сам вопрос звучал так, как могла бы задать его Иззи.

– Потому что женщины царапают мужчинам спины, когда занимаются с ними любовью. И я не думаю, что он на самом деле нюхал свои пальцы, но мужчины любят шутить про запах женской вагины, поэтому он сказал, что нюхал их, чтобы проверить, пахнут ли они вагиной.

Слова «пахнуть вагиной» набатом застучали у меня в голове. Я хотела спросить ее и о съемке для «Плейбоя», но то, что я только что услышала, напрочь выбило почву у меня из-под ног. Моя вагина тоже чем-то пахла? Если это было так, то я никогда не замечала.

В машине пахло пиццей. Или вагиной? Их было четыре в салоне универсала.

– Мы снова видели эту женщину, Мини, – сообщила Шеба.

– Господи Боже! – воскликнула миссис Коун. – Так и знала, что на кого-нибудь наткнемся. Половина Балтимора проводит лето или в Дьюи, или в Рехоботе.

– Мини Джонс? – спросила Иззи.

– Единственная и неповторимая, – сказала я.

– Я слышала, что у Джонсов дом где-то поблизости, – сказала миссис Коун. – Надеюсь, они останутся тут, когда мы вернемся в Балтимор, и до конца лета мы ее не увидим.

– Она угощала вас бисквитом? – спросила Иззи. – Она печет вкусный бисквит!

– Нет, – сказала я. – Сегодня без бисквита.

У меня на коленях лежала сумка, набитая одеждой, которую купила мне Шеба. Я думала о том, удастся ли мне сохранить все это в секрете от мамы. Даже босоножки, которые выбрала Шеба, казались мне вызывающими: они были сделаны из черной кожи, с плетеным кольцом вокруг большого пальца ноги.

– Никто не знает, где мы остановились, – сказала миссис Коун. – Так что она не должна свалиться нам на голову ни с какими бисквитами.

Шеба пропела:

– Мини Джонс, Мини Джонс, где б она ни появилась, начинается допрос.

Повторяя за ней, мы тоже пропели эту строчку, и Шеба продолжила:

– Мини Джонс, Мини Джонс, первого встречного целует взасос.

Мы повторили и эту строчку, а Иззи придумала продолжение:

– Мини Джонс, Мини Джонс, поехала на пляж, взяла билет на паровоз!

– Умница! – Я обняла Иззи, ужасно гордясь ей в этот момент.

Миссис Коун спела:

– Мини Джонс, Мини Джонс, куда б она ни приезжала, портится прогноз.

– Твоя очередь, Мэри Джейн! – подсказала Шеба.

– Так… – я закусила губу, соображая. – Мини Джонс, Мини Джонс, у нее горячая кровь, а на коже мороз!

– Мороз, мороз, мороз, – подхватила Шеба. – Мини, Мини Джонс. Мороз, мороз, мороз, она целует взасос!

Шеба повела мелодию, я ушла в интервал, и таким манером мы напевали эти последние две строчки всю оставшуюся дорогу до дома.

10

За завтраком Джимми изучил две последние карточки с рецептами. В одной были инструкции для приготовления жаркого, а в другой – для томатного супа с жареными бутербродами с сыром.

– Жаркое. – Джимми положил карточку перед Иззи. Та спустилась к столу в ночной рубашке, но сняла ее, стоило мне отвернуться. Сейчас она голышом доедала овсянку.

– Это не летняя еда. – Шеба была в новом бикини, не таком, как вчера. Этот комплект был белым, с такими крошечными трусиками, что из-под ткани выбивались каштановые завитки ее мягких лобковых волос. Я надела свой новый купальник, но поверх него накинула новые спортивные шорты и новую футболку в полоску, поскольку не смогла себя заставить выйти из спальни в одном купальнике.

– Но я люблю жаркое. И я так хорошо себя вел! – Джимми слез со стула, подошел к Шебе и начал целовать ее во все места. Она со смехом его отталкивала. Иззи вскочила и подбежала к Шебе, чтобы тоже расцеловать ее, и теперь они набрасывались на нее с обеих сторон. Я наблюдала за ними, улыбалась и думала, как это, должно быть, здорово: целоваться так свободно, как они сейчас.

Доктор Коун вошел в комнату, и Джимми оторвался от Шебы.

– Ричард, что думаешь насчет жаркого сегодня на ужин? – Он сел за стол.

Доктор Коун посмотрел на меня.

– Мэри Джейн?

– Мы купили все необходимое. Но Шеба считает, что это блюдо недостаточно летнее.

– Ну, раз мы купили все необходимое, не позволим пропасть добру. – Доктор Коун подошел к плите и наложил себе миску овсянки из кастрюли.

– В самом деле, Мэри Джейн. Твоя мама тушит мясо в разгар лета? – Шеба закинула голые ноги на стол и скрестила их.

Иззи устроилась на коленях у Джимми. Она изучила карточку, вслух проговаривая буквы в словах.

– Я скопировала карточки с рецептами блюд, которые стояли у нее в планах на эту неделю, так что да. – Я не понимала, почему доктора Коуна не беспокоит, что его обнаженная дочь сидит на коленях у взрослого мужчины. Казалось, только я обратила на это внимание.

– У тебя мировая мать, – сказал Джимми. – Самое изысканное, что когда-либо готовила моя маман, это когда она покупала кусок чеддера, выкладывала его на лист фольги, а потом плавила сыр в духовке.

– А дальше что? – Я подняла с пола ночнушку Иззи и натянула на нее через голову.

– Что – дальше?

– Что она делала с плавленым сыром? – спросила Шеба.

– Ничего. Такое было блюдо. Она доставала фольгу из духовки, клала ее на журнальный столик, мы разрывали ее пальцами и ели, пока смотрели телевизор.

Я засмеялась.

– Как вы это называли?

– Она называла это «плавленый сыр».

– Как ты умудрился вырасти таким умным и творческим? – Шеба поменяла позу и закинула левую ногу на правую. – Твоя мать вообще этому не способствовала.

– Она хотя бы была рядом. В отличие от отца, который предпочел нам дамочку с макраме, жившую неподалеку.

– Мы плели макраме в лагере! – воскликнула Иззи.

– Что за дамочка с макраме? – спросила я.

– Она продавала кашпо из макраме на ступеньках магазина. У нее были большие глаза и большие буфера. Все это, плюс макраме, и прельстило моего отца. Однажды он проводил ее домой, и был таков.

– Буфера, – прошептала Иззи. Я надеялась, она не спросит, что это значит.

Вошла миссис Коун в легком желтом сарафане и кожаных сандалиях. Она остановилась, посмотрела на Шебу, а затем сбросила с себя сарафан, оставшись в очередном мини-бикини. Она села за стол.

– Мы с Иззи приготовили овсянку, – сказала я.

– Чудесно! – миссис Коун похлопала в ладоши.

Я подошла к плите и наполнила для нее большую пиалу.

– Вы не возражаете против жаркого на ужин?

– А что думают остальные?

– По-моему, это зимнее блюдо. – Шеба снова поменяла позу. Каждый раз, когда она закидывала ногу на ногу, на нее, как на яркую вспышку молнии, на секунду оборачивались все присутствующие кроме Иззи.

– Ну, а я хочу жаркое, – заявил Джимми. – Это лучше, чем плавленый сыр в фольге.

– Папа Джимми любит даму с макраме и большими глазами, – сказала Иззи.

– Прости, милый, – вздохнула Шеба. – Конечно, ты прав. Это твой день. Жаркое так жаркое.

– Ура! – вскричала Иззи.

В два часа дня мы с Иззи поставили жаркое в духовку. Оно должно было томиться в течение четырех часов. Вернувшись на пляж, мы решили насобирать ракушек, чтобы украсить ими обеденный стол.

– Панамку. – Я нахлобучила на голову Иззи фиолетовую панаму. Ее лицо и плечи всю неделю обгорали и шелушились, и я хотела прервать этот порочный круг.

Все, кроме доктора Коуна и Иззи, всю неделю мазались маслом для загара «Солнечные ванны», пытаясь усилить воздействие солнца. Шеба была самой загорелой из нас, Джимми не намного от нее отставал. Миссис Коун только подрумянивалась, а потом сразу сгорала, так что каждые два дня ей приходилось начинать все сначала. Доктор Коун не стремился к загару, но его кожа, тем не менее, уверенно коричневела. Я стала смуглой, как орех, а мои волосы высветлились еще сильнее.

– Ведерко, – добавила Иззи, хватаясь за ручку своего любимого ведерка, и зашагала по пляжу.

– Мы скоро вернемся, – сказала я доктору Коуну, кроме которого с нами на пляже никого не было, но он не услышал.

Я поспешила за Иззи. Я не надела ни шорты, ни майку, и все время пока мы шли, мне казалось, что по моей коже гуляло слишком много воздуха. Каждый раз, когда я наклонялась, чтобы поднять ракушку, мне приходилось вытаскивать трусы из щели между ягодиц и поправлять треугольники лифа на груди, хотя поблизости не было никого, кто мог бы меня увидеть.

Иззи начала петь песни Джимми с нашей любимой пластинки «Раннинг Уотер». Вскоре я уже пела вместе с ней, забыв о своей полунаготе. Допев песню, Иззи делала паузу, длившуюся, как мне казалось, столько же секунд, сколько длилась тишина между дорожками на пластинке, после чего приступала к следующей песне с альбома.

– Смотри! – Иззи оборвалась на середине песни и ткнула пальцем в панцирь мечехвоста размером с сервировочное блюдо. Он был в идеальном состоянии: рябой, коричневато-красный, как кожа миссис Коун перед тем, как начинала облазить.

– Класс! – Ранее на неделе мы находили половинки панцирей, три четверти панцирей и осколки панцирей. Но впервые мы набрели на целый, полностью сформировавшийся панцирь.

– А где сам краб?

– Вероятно, съеден чайками. – Я перевернула панцирь, чтобы мы могли изучить его со всех сторон. – Посмотри, какой большой! Ты знала, что мечехвосты старше динозавров?

– Мы можем оставить его себе? – Иззи подняла огромный панцирь и попыталась засунуть его в ведерко. Но тот был слишком велик.

– Да. Только давай заберем его на обратном пути.

– А если кто-то нас опередит? – Иззи прижала панцирь мечехвоста к груди. Он закрывал собой весь ее торс, вплоть до выпирающего животика.

– Мы можем спрятать его в дюнах, там кроме нас его никто не найдет.

– Давай! – Иззи подняла панцирь высоко над головой, как боксер – свой трофей в конце матча, и побежала к дюнам. Я бежала за ней, держась на пару шагов позади. Она взобралась на вершину дюны и вдруг остановилась, как будто врезалась в невидимую стену. Когда я поравнялась с ней, то точно так же застыла на месте, содрогнувшись всем телом.

За дюной был Джимми – голый, если не считать ожерелья из кожи и перьев, – и голая Мини Джонс. Я догадалась, что они занимались сексом, но я не представляла, что секс может выглядеть так. Джимми забрался на Мини со спины; его рот сомкнулся у нее на плече, и он кусал ее, как собака. Она лежала на полотенце, высоко задрав бедра, а ее лицо наполовину сползло в песок. Светлые волосы рассыпались вокруг головы, пряча большую часть открытой стороны ее лица. Они оба блестели от пота. Я была так ошеломлена этой картиной, что проглотила язык. Я не могла пошевелиться; мне казалось, что я тону в болоте.

Мини распахнула глаза.

– О! – выпалила она, а затем выкатилась из-под Джимми.

– ЧЕРТ! ПРОКЛЯТЬЕ! – Джимми вскочил. Его пенис торчал так, как я никогда не видела ни в диафильмах по половому воспитанию, ни в раскраске Иззи. Он торчал вертикально, преодолевая гравитацию, как будто кто-то привязал к нему ниточку и дергал за нее вверх.

– Простите, – пролепетала я. Затем подхватила Иззи, все еще сжимавшую в руках мечехвоста, и побежала обратно на берег.

Когда мы вернулись к ее ведерку, я поставила Иззи на землю и рухнула на колени. Меня трясло. Иззи тоже опустилась на колени и положила голову мне на ноги. Она глубоко дышала, ее маленькая спина поднималась и опускалась. С минуту никто из нас не произносил ни слова.

Наконец Иззи села и посмотрела на меня.

– Джимми занимался наркоманией?

– Возможно. – Я погладила ее по волосам. Мои руки дрожали.

– Что они делали?

– Боролись.

– Голые?

– Да. Они боролись голые.

– Шеба рассердится?

– Да. Думаю, рассердится.

– Но это не наша кухня.

Я понимала, что она имеет в виду.

– Да, не наша. Не думаю, что Джимми и здесь перебьет всю посуду. – Я задумалась, как бы я отреагировала на подобную ситуацию в возрасте Иззи. Погром на кухне, занятия любовью на пляже – все это было для меня чем-то непостижимым, пока я не столкнулась с этим сама. Мне пришлось научиться быстро преодолевать собственный шок и вести себя по-взрослому, чтобы стать для Иззи тем человеком, который все уладит, когда взрослые натворят непоправимых глупостей.

– Может, не будем никому говорить, чтобы у Джимми не было неприятностей? – предложила Иззи.

Я усадила ее к себе на колени. Потом закрыла глаза и на секунду задумалась. Сейчас было важно сказать правильные слова.

– Тебе не нужно хранить секреты от своих родителей, слышишь? Если что-то у тебя на уме, что бы это ни было, ты можешь обо всем рассказать маме и папе.

Иззи кивнула мне в шею. Я почувствовала, как ее слезы стекают по моей коже.

– Я не хочу этого у себя на уме.

– Я поговорю с твоим папой, он разберется, что делать дальше. Он же доктор Джимми. Это его работа.

– Я волнуюсь за Джимми.

– Не надо. Это не твоя ответственность. За него есть, кому волноваться. А ты ни о чем не думай. Сейчас мы приготовим ужин. Украсим стол ракушками. Хорошо? Проблемы Джимми – не твои проблемы.

Иззи снова кивнула. Она шмыгнула носом, а затем вытерла его о мою шею.

– Пойдем домой, главное украшение композиции мы уже нашли. – Я поставила Иззи на землю и взяла ее ведерко. Иззи шла, одной рукой прижимая мечехвоста к груди. Другая ее рука лежала в моей. Я сжала ее ладошку, и она в ответ сжала мою. Эти короткие пожатия сложились в ритм, который мы поддерживали всю дорогу до дома.

А в какой-то момент Иззи стала напевать под этот ритм:

– Мини Джонс, Мини Джонс, первого встречного целует взасос.

Мысленно я подпевала:

– Мороз, мороз, мороз, Мини, Мини Джонс.

Я заткнула кухонную раковину пробкой и наполнила ее водой и средством для мытья посуды. Иззи придвинула скамеечку для ног и одну за другой опустила собранные нами ракушки в воду. Последним она положила панцирь гигантского мечехвоста.

Я достала разделочную доску и нарезала овощи для салата. Листья латука я планировала добавить в последнюю очередь, перед подачей на стол.

Мы хлопотали на кухне и молчали, пока с пляжа не вернулся доктор Коун.

– Пахнет изумительно. – Он нагнулся и заглянул в духовку через стеклянную дверцу. Затем подошел к Иззи и чмокнул ее в затылок.

– Я мою ракушки, чтобы составить из них компо… – Иззи посмотрела на меня.

– Композицию.

– Композицию.

– Будет очень красиво. – Доктор Коун снова поцеловал дочь.

– И… – прошептала Иззи, – …Мэри Джейн, расскажи папе про дюны.

– Да, что такое? – Доктор Коун посмотрел на меня. Сердце бешено застучало в груди. Иззи вернулась к своим ракушкам.

Я проглотила ком размером с грецкий орех, вставший мне поперек горла.

– Могу я поговорить с вами где-нибудь в другом месте?

Доктор Коун кивнул.

– Выйдем на веранду?

– Я скоро вернусь, – сказала я Иззи. – Не слезай со скамейки. Просто стой здесь и мой ракушки. Хорошо?

– Хорошо, – отозвалась Иззи, не поднимая головы. Казалось, она отскребала от грязи каждую бороздку каждой ракушки своим миниатюрным ноготком. Я знала, что она полностью сосредоточилась на задаче и больше не переживала за Джимми.

Выйдя на веранду, я набрала в грудь побольше воздуха.

– Мы с Иззи наткнулись на Джимми и Мини Джонс за песчаной дюной.

Доктор Коун несколько раз моргнул.

– Они употребляли наркотики?

– Нет.

– Тогда что они делали?

– Думаю, они занимались любовью.

Доктор Коун помолчал. Затем он спросил:

– Ты рассказала об этом кому-то еще?

– Нет. Я сказала Иззи, что они боролись, и, думаю, она мне поверила. Но она все равно поняла, что произошло что-то нехорошее, и что Шеба разозлится.

Доктор Коун кивнул.

– Давай пока оставим это между нами. А когда Иззи ляжет спать, со всем разберемся. Как семья. Я, ты, Бонни, Джимми, Шеба.

– Хорошо. – Я нервно улыбнулась.

До знакомства с Коунами я и не подозревала, что в семейном кругу можно обсуждать что-то столь разрушительное и до постыдного личное, как супружеская неверность. В моем доме каждый день был заключен в рамки строгого расписания, которое полностью исключало разговоры на неприятные и из ряда вон выходящие темы. В семействе Коунов не существовало такого понятия, как рамки. Эмоции разбрызгивались по всему дому с силой струи пожарного шланга. Я была в ужасе от того, что мне предстояло увидеть и услышать сегодня вечером. Но вместе с этим ужасом росла и моя привязанность к Коунам. Чувствуя что-то, я чувствовала себя живой. А чувствуя себя живой, я начинала чувствовать себя любимой.

Иззи сидела на корточках на обеденном столе. Она водрузила панцирь мечехвоста в центр стола спинкой вверх. На колючем, жестком куполе панциря она раскладывала самые крохотные ракушки. Вокруг были разложены ракушки побольше, рельефной стороной вверх и вниз поочередно.

– Очень красиво, – похвалила я.

– Это компотиция.

– Композиция.

– Композиция.

В столовую вошел Джимми. Мы не видели его после пляжа, хотя видели Шебу и миссис Коун, когда те проходили через кухню, чтобы разойтись по своим комнатам и переодеться к ужину. Джимми был без рубашки и в обрезанных шортах. Кожаный шнурок с перьями болтался у него на шее. Он как будто указывал мне на его пах. Я невольно вспомнила его пенис и то, как он подпрыгивал в воздухе. У меня скрутило живот. Теперь я не сомневалась, что у меня сексоголизм. Придется просить доктора Коуна заняться моим лечением. Но из каких денег я буду оплачивать терапию? И не будет ли он обязан рассказать обо всем моим родителям?

– Джимми! – Иззи подняла руки, просясь к нему на руки.

– Иззи, малышка! – Джимми поднял ее со стола, покружил, а затем крепко прижал к груди.

– Мы видели, как вы боролись, – прошептала Иззи.

– Я знаю. Простите. – Джимми поднес Иззи ко мне и, продолжая держать ее на руках, обнял меня. – Мне правда очень жаль.

– Э-э… – Я не знала, что говорить. Джимми вцепился в меня, и мы втроем плавно раскачивались из стороны в сторону, с Иззи, зажатой между нами. Я чувствовала запах солнца на коже Джимми, и волосы на его груди щекотали мне лицо. Его пенис снова возник у меня перед глазами, такой же внезапный, как тогда, на пляже.

– Я так виноват перед вами. – Джимми обнял нас еще крепче, продолжая покачиваться. Я закрыла глаза. Быть стиснутой в объятиях оказалось очень приятно. Я попыталась выбросить пенис Джимми из головы, но быстро обнаружила, что, стараясь не думать о нем, я думаю о нем не менее сосредоточенно, чем когда думаю о нем просто так.

Джимми отпустил меня и заглянул мне в глаза.

– Я рассказала только доктору Коуну, больше никому, – призналась я. На глаза навернулись слезы. Я злилась на Джимми за то, что он изменял Шебе, и за то, что он занимался любовью с замужней (!) Мини Джонс. Но я знала, что он был наркоманом. Знала, что его организм был как у подростка, и Джимми приходилось каждый день прилагать немалые усилия, чтобы совладать с ним. До встречи с Джимми я не понимала, что люди, которых ты любишь, могут делать вещи, которые тебе не нравятся. А ты все равно можешь продолжать любить их.

– Я знаю, он мне сказал. Все хорошо. – Джимми большим пальцем вытер мои слезы.

– Мэри Джейн, ты плачешь? – Иззи повернулась в объятиях Джимми и прижалась ко мне.

Я замотала головой, но по моему лицу текли слезы. Этим летом я плакала больше, чем за все годы, прошедшие с тех пор, как я сама была в возрасте Иззи. И я никогда не чувствовала себя счастливее.

– Все хорошо, Мэри Джейн. Ты не сделала ничего плохого. – Джимми наклонился и поцеловал меня в лоб, и от этого я расплакалась еще сильнее. Я глубоко вдохнула, пытаясь сдержать слезы. Я не хотела расстраивать Иззи.

– Мэри Джейн. – Иззи целовала мне щеки и лоб. – Не плачь. Я люблю тебя.

– Все любят Мэри Джейн. – Джимми поцеловал меня в макушку, а потом стал напевать: – Мэри Джейн, Мэри Джейн!

Иззи запела вместе с ним, и я начала смеяться. Продолжая петь, Джимми вышел в гостиную. Он вернулся с гитарой, все еще напевая.

Пока мы с Иззи накрывали на стол, Джимми сидел на стуле, перебирал струны и пел. Я так сильно жалела, что мы увидели Джимми и Мини Джонс на пляже. И особенно сильно я жалела, что Мини Джонс вообще переехала в Роленд-Парк.

Первой в столовую вошла Шеба. Она переоделась в длинный сарафан из батика и была босиком и без лифчика. Она села рядом с Джимми, понаблюдала за ним с минуту, а затем начала петь с ним дуэтом. Вместе они звучали волшебно. Что, если Джимми и Шеба расстались бы из-за Мини Джонс? Что, если они больше никогда не спели бы вместе? Что, если бы Шеба снова вышла из себя, а Джимми сбежал, принял наркотики и получил передозировку? Что-то должно было рассыпаться, как карточный домик, и я чувствовала себя тем человеком, который выдергивает карту из его основания и наблюдает, как вся постройка разваливается на части.

Во время ужина не произошло ничего необычного. Джимми казался даже веселее и энергичнее, чем в большинство вечеров, а доктор Коун оживленнее участвовал в разговоре. Все пришли в восторг от жаркого, а Иззи не могла налюбоваться на свою композицию. Каждый раз, когда кто-то передавал что-то через стол, она вскакивала на стул, чтобы убедиться, что ни одна ракушка не была потревожена.

После десерта Джимми отодвинул стул и сказал, что помоет посуду. Миссис Коун вызвалась ему помочь. Как и Шеба, она нарядилась в длинный сарафан, но не из батика, а из какой-то старой, немного растянутой ткани. Она тоже была босиком. Каждый раз, когда кто-то ходил по кухне, я благодарила Бога за то, что на полу не было битой посуды, и никакие невидимые осколки не затаились в ожидании мягкой, нежной стопы.

Я отодвинула свой стул и посмотрела на Иззи.

– Пора купаться.

– Нет, подожди! – Иззи с ногами вскочила на стул. – Нужно еще зафотографировать мою компотицию!

– Отличная идея. – Доктор Коун отправился на поиски «Полароида», а мы с Шебой стали относить тарелки в раковину. Джимми и миссис Коун уже приступили к их мытью.

Доктор Коун вернулся через пару минут. Иззи уселась на столе рядом с ракушками и широко раскинула руки. Доктор Коун щелкнул по кнопке, и вспышка взорвалась ослепительным белым светом, от которого у меня из глаз на секунду посыпались искры.

– А теперь все соберитесь вокруг моей компотиции! – попросила Иззи.

– Еще одна отличная идея. – Доктор Коун наклонился к Иззи и чмокнул ее в макушку. – БОННИ!

Я не ожидала, что доктор Коун будет кричать здесь так же, как они с миссис Коун кричали дома, ведь столовая была соединена с кухней. Мы со своих мест видели миссис Коун и Джимми, которые стояли бок о бок у раковины, болтая и смеясь.

– ЧТО? – миссис Коун повернулась и посмотрела на своего мужа.

– ОБЩИЙ СНИМОК!

– О, мы обязаны сделать общий снимок. – Шеба унесла на кухню оставшееся жаркое. Она вернулась в сопровождении Джимми и миссис Коун.

– Я сделаю. У меня руки длинные. – Джимми забрал камеру у доктора Коуна, и мы все столпились у него за спиной, на фоне композиции Иззи.

– Скажите «трезвость»! – Джимми нажал на кнопку, вспышка вспыхнула снова, и перед моими глазами замелькали звездочки. Джимми вытащил фотографию и положил ее на стол рядом со снимком, сделанным доктором Коуном.

– Посмотрим на них после купания, – сказала я Иззи. Когда я подняла ее на руки и понесла в ванную, до меня донесся липкий запах фиксатора, который доктор Коун наносил на полароидные снимки.

В ванне Иззи снова запела песню про Мини Джонс.

– Давай лучше споем про радугу. – Мы с Иззи разучили песню «Прекрасный мир» из мюзикла «Рев грима, запах толпы»[32].

Мы начали вместе:

– Красный – цвет сладких леденцов…

Когда Иззи переоделась в пижаму, причесала волосы и вкусно пахла чистым постельным бельем, я отнесла ее в столовую смотреть «полароиды». Взрослые были в гостиной. Дымный ластичный запах, сопровождавший их вечерами, просачивался в столовую.

Иззи разглядывала фотографии.

– Мы красивые.

– Да, мы красивые.

Надвигалась катастрофа, и все же мы выглядели прекрасно. Мы улыбались. И все выглядели раскрепощенными, как будто каждый из нас находился на своем месте. И каждое из наших тел было тесно сомкнуто с чьим-то другим. Нас связывала неразрывная цепь любви. Полная противоположность постановочным семейным портретам, которые моя мама делала каждое Рождество. На наших фотографиях рождественская елка с игрушками, установленная первого декабря, чинно возвышалась на заднем плане. Мы с мамой наряжались в платья и туфли одного цвета. Всегда красные или зеленые, с бежевыми чулками на ногах. Папа каждый год надевал один и тот же галстук: красный, с праздничным орнаментом в виде зеленых елок. Я стояла в паре дюймов от своих родителей, которые не прикасались друг к другу. Мамина правая рука лежала на моем левом плече, а папина левая – на моем правом плече. Снимок обычно делал наш сосед, мистер Райли. Однажды, во время семейной поездки в Сан-Франциско, мы посетили музей Рипли «Хотите – верьте, хотите – нет!»[33] на Рыбацкой пристани. Восковые фигуры, которые я там увидела, напомнили мне наши рождественские фотографии. Раньше я думала, что этот мертвецкий вид, словно мы были незнакомцами в лифте, объяснялся тем, что никто в моей семье не чувствовал себя комфортно перед камерой. Но возможно, проблема заключалась в том, что никому в нашей семье не было комфортно с другими членами нашей семьи.

– Я люблю маму, я люблю папу, я люблю Мэри Джейн, я люблю Шебу, я люблю Джимми. – Иззи, сидящая у меня на ноге, подалась вперед и ткнула пальцем в фотографию. В самое сердце Джимми.

– Я люблю тебя. – Я приложила свой палец к сердцу Иззи. Потом взяла со стола обе фотографии и отнесла их в нашу комнату. Я уложила Иззи в постель, а затем прислонила ее фотографию с композицией из панциря мечехвоста и ракушек к основанию лампы на ее прикроватной тумбочке. Вторую фотографию я прислонила к основанию лампы на своей прикроватной тумбочке. Позже я хотела попросить доктора Коуна оставить снимок себе.

Я еще находилась в моменте, снимок был сделан меньше часа назад, а я уже чувствовала, как уходит время, уходит лето, уходит от меня эта найденная семья. Кажется, это называлось превентивной ностальгией, и я морально готовила себя к тому, что ждало меня дальше. Забудет ли меня Иззи? Напомнят ли ей доктор и миссис Коун о лете, которое она провела со мной? Запомнят ли Шеба и Джимми это лето так же, как запомню его я? Изменило ли оно их жизни так же, как изменило мою?

Иззи заснула, пока я читала ей вслух. Я соскользнула с кровати, закрыла за собой дверь и на запах дыма вышла в гостиную. Как бы я ни тряслась перед сегодняшней семейной терапией, я все же хотела, чтобы она началась как можно скорее, и я наконец перестала гадать и волноваться за реакцию Шебы, и за реакцию Джимми на реакцию Шебы. Мое сердце болело за Шебу. И за Джимми оно болело тоже, хотя я прекрасно понимала, что все это его вина.

Доктор Коун хлопнул в ладоши, когда увидел меня.

– Мэри Джейн!

– Добрый вечер. – Я неловко помахала всем рукой. Я не нервничала так сильно с того самого дня, как впервые встретила Шебу и Джимми.

Доктор Коун встал.

– Может, продолжим в Офисе?

– Давайте, – Джимми встал и потянулся. Его рубашка задралась, обнажив дорожку волос на животе.

– В Офисе? В Офисе на пляже? – переспросила я, хотя, конечно, знала ответ.

– Да. Пляж оказался хорошим местом для откровений, Мэри Джейн. Шум волн, запах морского воздуха – все это возвращает нас к основам. Напоминает нам о том, что мы живы, и что мы лишь частица единого целого с окружающим миром.

– Солнышко! – Шеба обняла меня. – Это твой первый сеанс психотерапии?

– Э-э… Да. – Я даже не думала об этом в таком ключе. Что это я буду на сеансе психотерапии.

– Я принесу вино. – Миссис Коун держала бутылку у груди, словно младенца.

– А как же Иззи? – спросила я.

– Она для этого слишком мала. – Доктор Коун покачал головой. – Нужно немного подождать.

– Нет, я имею в виду, стоит ли оставлять ее одну? Вдруг она проснется, а дома никого нет?

– Она хоть раз просыпалась с тех пор, как мы здесь? – Миссис Коун поднесла бутылку ко рту и приложилась к горлышку.

– Нет, но вдруг проснется? Разве она не испугается, когда поймет, что осталась одна?

– Мы оставим дверь на пляж открытой, чтобы она знала, где нас искать. – Доктор Коун неопределенно взмахнул рукой, имитируя поток воздуха, поток Иззи.

– Мэри Джейн, Мэри Джейн! – пропел Джимми, выходя за дверь. Миссис Коун последовала за ним, вяло зажав в руке бутылку.

Доктор Коун открыл дверь крытой веранды и подпер ее плетеным креслом, чтобы та оставалась открытой. Затем он открыл дверь, ведущую на пляж, и подпер ее еще одним креслом.

– Должно сработать. – Он кивнул на дверь, подталкивая меня к выходу.

– Ладно. Нет, постойте. – Я не понимала, действительно ли я так нервничала из-за того, что Иззи оставалась одна, или же я подсознательно оттягивала предстоящий сеанс семейной терапии. – Здесь водятся какие-то животные, которые могли бы проникнуть в дом и напасть на Иззи?

– Мэри Джейн, – твердо остановила меня Шеба. – Возьми меня за руку. Ты идешь со мной.

– С Иззи все будет в порядке, – улыбнулся мне доктор Коун. – Никакие пляжные животные не проникнут в дом и не нападут на нее. Но я очень ценю твою заботу. Однажды ты станешь превосходной матерью.

Шеба вывела меня из дома. Взошла луна, и звезды рассыпались по небу, как пролитое молоко. Было так светло, что мы видели наши босые ноги, когда брели по песку к тому месту, где ждали Джимми и миссис Коун. Они лежали на простыне, повернувшись на бок, лицом друг к другу. Бутылка вина покоилась под грудью миссис Коун.

Я села по-турецки у ног миссис Коун. Джимми тоже сел и скрестил ноги, и тогда миссис Коун села и поджала ноги под себя. Шеба задрала сарафан до розовых трусиков, а затем села, скрестив ноги, рядом с Джимми. Миссис Коун поерзала и подтянула свой сарафан, чтобы тоже сидеть, скрестив ноги. Доктор Коун устроился между Шебой и миссис Коун.

Миссис Коун сделала еще один глоток из бутылки. Доктор Коун бросил на нее мимолетный взгляд. Обычно она не пила так демонстративно.

– Мэри Джейн. – Доктор Коун посмотрел на меня. Белки его глаз мерцали. – В этом месте мы все честны и открыты друг с другом. Здесь нечего скрывать и нечего стыдиться. Мы говорим о своих чувствах и не осуждаем друг друга. Мы принимаем друг друга и самих себя.

Я кивнула, начиная нервничать еще сильнее. Должна ли я была во всеуслышание рассказать о том, что мы с Иззи видели в дюнах?

– Мы говорим предельно откровенно, – добавила Шеба. – Но ты достаточно взрослая и умная, чтобы слушать взрослые разговоры и спокойно реагировать на темы, связанные с сексуальностью, детскими травмами, которые носит в себе каждый из нас, и, разумеется, с нашими нынешними отношениями и всеми сопутствующими им осложнениями.

– Да. – Я снова кивнула. Мне тоже нужно было что-то говорить? Мысль о том, чтобы высказываться на любую из этих тем, особенно тему сексуальности, в свете моего сексоголизма, приводила меня в животный ужас.

Доктор Коун сказал:

– Давайте для начала просто пройдемся по кругу, и каждый скажет пару слов о том, как он себя чувствует, и что с ним происходит в эмоциональном плане.

– Я чувствую себя не слишком трезвой. – Миссис Коун наклонила бутылку и высосала последние капли. – И, возможно, я дунула лишнего.

– Принимая во внимания проблему Джимми, возможно, мы все могли бы чуть меньше налегать на «травку, белых и вино». – Говоря это, доктор Коун смотрел прицельно на миссис Коун.

Шеба пропела:

– И если ты угостишь меня травкой, белыми и…[34]

Я лишь недавно узнала, что травка – это то же самое, что и «Мэри Джейн», но даже примерно не представляла, что такое «белые». Вероятно, что-то еще, что курила или пила миссис Коун.

– Я чувствую себя неспокойно. – Джимми посмотрел на доктора Коуна. – Сегодня был откровенно лажовый день, и я себе в нем не нравлюсь. Думаю, мои эмоции слишком долго копились внутри меня, и вместо того, чтобы обсудить их, я позволил себе дать им выход в неподобающей манере. Так что… Да. Мне неспокойно. – Джимми вытащил косяк из одного заднего кармана и зажигалку из другого. Он раскурил косяк, затянулся и передал его Шебе.

Шеба тоже затянулась. Облако дыма вырвалось у нее изо рта, когда она сказала:

– Я чувствую огромную любовь к Джимми. И гордость за него. За то, с каким рвением он работает над собой. И я чувствую благодарность ко всем вам. К вашей прекрасной семье. – Шеба и Джимми переглянулись и уставились друг на друга. Они оба улыбались одними губами. Затем Шеба передала косяк миссис Коун.

– Мэри Джейн? – спросил доктор Коун.

– Э, кхм. – Я чувствовала, что меня вот-вот вырвет. Будет ли Шеба по-прежнему любить Джимми, когда узнает о его свидании в дюнах с Мини Джонс? Уволят ли меня Коуны, если узнают о моем сексоголизме? – Я чувствую волнение и сильно нервничаю.

– Почему? – спросила Шеба.

– Э-э… – Я перевела взгляд с Джимми на доктора Коуна и снова на Джимми.

– Все нормально, – сказал Джимми. – Говори все, что хочешь.

Доктор Коун сказал:

– Почему бы сначала не высказаться всем остальным, поскольку Мэри Джейн впервые на подобном сеансе?

– Хорошо, я начну, – сказала Шеба. – Пожалуй, я тоже чувствую себя неспокойно. Мы с Джимми уже несколько недель живем инкогнито, и я замечаю, что вместо того, чтобы чувствовать себя свободнее благодаря этому, я будто начинаю скучать по реакции на себя, к которой я привыкла. Я-то думала, что ненавижу все это. Я не понимаю, почему это происходит, но я скучаю по официантам, которые стелются передо мной и сажают меня за лучший столик, и скучаю по девочкам, рыдающим при виде меня, и по геям, которые говорят мне, что я спасла им жизнь.

Я хотела спросить у Шебы, как она спасала жизнь геям, но понимала, что сейчас не время.

– Ты скучаешь по своей популярности, – подытожил доктор Коун.

– Да. И разве это не странно? Я всю жизнь на нее жаловалась. А теперь я думаю, не стала ли я в некотором роде зависимой от того кайфа, который я испытывала, когда становилась центром внимания, человеком, на которого все хотят смотреть, и с кем все хотят быть знакомы.

Мы все неотрывно смотрели на Шебу. Она была так красива, что даже если бы она не была звездой, мне бы не захотелось отводить от нее глаз. Я бы тоже хотела с ней познакомиться.

Доктор Коун сказал:

– Давай проработаем этот вопрос глубже. Как ты думаешь, что ты приобретаешь от того, что тебя замечают? Это завязано на чувствах? Не проекция ли это какого-то детского воспоминания, или неудовлетворенная потребность, которая компенсируется моментами узнавания?

– Ох, Ричард. – Шеба покачала головой, массируя пальцы своих босых ног. – Ты знаешь, что моя мать меня не любила. И стыдила меня за мою сексуальность.

– Твоя мать – сука, – процедил Джимми сквозь почти сомкнутые губы, из-за чего дым вырывался наружу тонкой струйкой.

– Да. Она стыдила меня за те самые вещи, за которые публика меня обожает: за мои волосы, мою грудь, мою задницу, мои ноги. Даже за мою вагину…

Я поперхнулась. Я никогда не слышала, чтобы кто-то употреблял это слово, но я знала, что оно означает. И пыталась не зацикливаться на том, что Шеба обсуждает эту часть своего тела; я старалась быть взрослой, какой Шеба меня считала.

– Ты была номинирована на «Оскар», – сказал доктор Коун. – Тебя всегда просят спеть в ток-шоу. Поверь, я высказываю не свое мнение, а факт, когда говорю, что тебя обожают и за твои многочисленные таланты.

– Но, Ричард, ни одна живая душа не заплатила бы и пяти центов за мои таланты, если бы я не выглядела так, как выгляжу. – Шеба встряхнула густыми волосами.

– Тебе приятно, когда тебя поощряют за твои таланты? Или только поощрение за твои физические атрибуты может принести тебе моральное удовлетворение?

– Когда я снялась для «Плейбоя», я получила больше признания, похвалы и народной любви, чем за какой-либо еще эпизод в моей карьере. И знаешь что?

– Что? – спросила миссис Коун слишком громко, а потом икнула.

Шеба и доктор Коун посмотрели на нее так, словно она завопила во время тихой молитвы в церкви.

Шеба снова повернулась к доктору Коуну, как будто этот вопрос задал он.

– Мне это понравилось. Я почувствовала себя значимой. «Плейбой» заполнил дыру, которую моя мать проделала во мне, когда назвала меня потаскухой и шалавой, и сказала, что я никогда не буду хороша так, как мои братья.

– Повторюсь, – проворчал Джимми, – сука.

– То есть, в некотором смысле ты делаешь это вопреки своей матери, – кивнул доктор Коун. Он помолчал с минуту, а потом спросил: – И этот бунт… он питает тебя духовно?

Шеба задумалась над ответом. Я тоже задумалась. Надевая вязаное бикини, которое купила мне Шеба, я действительно чувствовала, что это удовлетворяет какую-то мою духовную потребность. В нем мне казалось, что я превращаюсь в более свободного, менее трусливого человека – становилась такой, какой я хотела быть. Но могла ли я сравнить свой относительно откровенный купальник на частном пляже с полной наготой Шебы в журнале, который видел едва ли не каждый мужчина в мире?

– Возможно. Позволяя себе выставлять напоказ то, что моя мать требовала скрывать, я чувствую, что живу по своим собственным правилам, – сказала Шеба, и я полностью ее поняла.

– Давай посмотрим на это под другим углом, – предложил доктор Коун. – Есть ли в твоей жизни что-то, что достойно отсутствия аудитории? Какая-то часть тебя, которая не требует зрителя?

– Когда мы с Джимми занимаемся любовью, я чувствую себя целой. Абсолютной. Как будто все, чего во мне не хватает, восполнено. – Шеба протянула руку к Джимми, и они сцепились ладонями. Он наклонился и что-то прошептал ей. Миссис Коун вздохнула так громко, что мне показалось, она хочет их прервать. Доктор Коун выглядел совершенно невозмутимо, как будто он был готов ждать вечность, пока они нашепчутся, дыша друг другу в губы.

Я услышала, как Джимми сказал:

– Детка, просто я так сильно тебя люблю.

В животе снова все всколыхнулось. Шеба только что призналась, что самыми чистыми моментами в ее жизни были те, когда она занималась любовью с Джимми. А всего несколько часов назад Джимми занимался этим с Мини Джонс.

Когда они, наконец, перестали шептаться, Шеба сказала:

– Я думаю, мне нужно поразмышлять над тем, как мне научиться чувствовать себя цельной личностью, не ища обратной связи от третьих лиц, включая Джимми. Типа, уединиться, выкинуть из головы все проблемы, и просто подумать: что значит быть мной, не слушая, что говорит мир, кем я для них являюсь, и кем не являюсь.

– Ты дала себе отличный совет, – похвалил доктор Коун. Мне понравилось, что он не стал перекрывать ее совет своим собственным. И тогда я задалась вопросом, не попробовать ли и мне так: побыть наедине с собой, не думать об обратной связи от третьих лиц, хотя обычно я и так чувствовала себя комфортно в своей незаметности для всех, кроме мамы, которая пичкала меня обратной связью за десятерых. Возможно, отчасти я так любила бывать у Коунов как раз потому, что там я не получала обратной связи от своей мамы. Я хотела еще поразмыслить об этом, но потом заговорил Джимми, а я не хотела пропустить ни слова из того, что он хотел сказать.

– Нет, подождите. Это же получается, что если Шеба не будет суперзвездой, приковывающей к себе всеобщие взгляды, тогда все обратят свое внимание на меня? – На последнем слове он постучал себя большим пальцем по груди.

– А ты предпочитаешь оставаться на втором плане? – спросил доктор Коун. Интересно, все ли психиатры были такими? Казалось, доктор Коун сам не предлагал почти ничего. Впрочем, возможно, его вопросы были заданы так, чтобы помочь людям самостоятельно найти все необходимые ответы.

– Да, черт возьми. Я никогда не стремился к славе. Все, о чем я мечтал, – это зарабатывать достаточно денег, чтобы хватало на еду и на новые струны. Я ненавижу славу. Если бы я мог заниматься тем, чем занимаюсь, анонимно, я бы, черт возьми, так и делал. Я просто хочу играть на гитаре и петь. Я не хочу, чтобы незнакомые люди со мной заговаривали, пытались прикоснуться ко мне или просто говорили, как сильно они любят мою музыку. И мне глубоко по барабану, что они думают о моей внешности. Я был бы только рад, если бы они вообще на меня не смотрели.

– И гипотетическое отсутствие славы у Шебы кажется тебе угрозой? – Доктор Коун сложил руки домиком и перебирал кончиками пальцев.

– Да, кажется. Док, ты как никто знаешь, что одна из причин, по которой мне так сложно отказаться от наркоты, заключается в том, что благодаря ей я перестаю чувствовать себя цирковой лошадкой. Я делаю это, чтобы сбежать от орущих толп и жадных продюсеров. Когда я в эйфории, славы не существует. Существую только я. Я и моя музыка, в полной отключке от всего мира с его запросами и ожиданиями. Когда я вмажусь, я могу слышать свои мысли. Чувствовать, как бьется мое сердце. Я спокоен, просто оставаясь наедине с собой. Нет никакого самосознания. Абсолютно! Я нахожу свою душу.

– Нет! – остановила его Шеба.

– Джимми, – сказал доктор Коун. – Твоя душа была в тебе раньше наркотиков. Твоя душа выглядывала из заточения с тех пор, как ты завязал, не так ли?

– Но наркота – это самый короткий путь к моей душе. – Джимми снова постучал большим пальцем по своему сердцу.

– Твою мать, Джимми, это не твоя душа! – Шеба села ровно. – Это фальшивая душа. Это опиумная душа. В этом души не больше, чем в дуэте «Капитана» и Теннилл[35] за чертовым синтезатором! Это иллюзия!

– Слава – вот что настоящая иллюзия, Шеба! Мы просто люди: мы рождаемся, мы жрем, срем, трахаемся, а потом умираем. То, что совершенные незнакомцы считают нас с тобой лучше их, – самая большая иллюзия из всех!

– Это неправда, – сказала Шеба. – Ты намного талантливее других. Ты лучше их.

– Лучше играю на гитаре, возможно, – сказал Джимми. – Но есть миллион вещей, в которых другие люди лучше меня. Мэри Джейн готовит лучше, чем все здесь присутствующие, и поет лучше, чем половина студийных звезд.

Моя кожа покрылась мурашками, как будто на меня только что накинули простыню. Неужели Джимми действительно считал, что я пою лучше некоторых профессиональных певцов?

Миссис Коун энергично закивала. А потом спросила:

– Если Шеба любит славу, а ты презираешь, разве это не помеха для отношений?

– Нет, – одновременно ответили Шеба и Джимми.

Шеба пояснила:

– Если бы мы оба жаждали славы, мы бы за нее соперничали.

– Повторюсь: она ограждает меня от этого. – Джимми наклонился к Шебе и погладил ее по ноге. – Как наркотик.

– Я бы хотела быть звездой, – протянула миссис Коун. – Это же все равно, что быть самой популярной девушкой в школе, только школа – это весь мир. – Миссис Коун снова икнула. – Если бы я была Шебой, я бы тоже снялась для «Плейбоя». Черт, я бы снялась для «Уи»[36].

Мы все с любопытством посмотрели на миссис Коун. Доктор Коун спросил:

– Ты чувствуешь потребность в таком виде внимания, Бонни?

Миссис Коун продолжала говорить, словно не слыша его вопроса.

– Ну кто бы не пристрастился к славе? Нет, ну серьезно. Будем честны.

– У каждого из нас есть свои страсти, – сказала Шеба. – Искусство жить отчасти в том и заключается, чтобы найти баланс между тем, чего ты хочешь, в чем нуждаешься и что имеешь, с тем, чего ты не хочешь, в чем не нуждаешься и чего не имеешь. Так что, Джимми, друг мой, ты вовсе не одинок. Вся эта семья, каждый из нас, мы все так или иначе страдаем от какой-то зависимости.

– Я стала марихуановой наркоманкой с тех пор, как вы к нам переехали, – пожаловалась миссис Коун.

– Ты не марихуановая наркоманка, – сказала Шеба не терпящим возражений тоном. – А я зависима от славы.

Я задумалась: если бы миссис Коун или Шеба страдали сексуальной зависимостью, как я, признались бы они в этом открыто? Впрочем, Шеба довольно откровенно говорила о сексе с Джимми, так что она бы, возможно, и призналась.

Джимми сказал:

– Ричард трудоголик и не может жить без своей работы. Черт возьми, Ричард, ты уже наговорил со мной больше часов, чем моя мать за всю мою жизнь.

– Да, я трудоголик. Но у тебя особые обстоятельства, и я хочу, чтобы у тебя все получилось, поэтому кончай маяться дурью и помоги мне помочь тебе. Пусть для каждого из нас это лето закончится триумфом.

– Маяться дурью! – Шеба рассмеялась, показывая косяк.

– Мэри Джейн – триумф уже сама по себе, – сказал Джимми. – Она идеальна такая, какая есть.

– Ты могла бы с этим согласиться, Мэри Джейн? – спросил доктор Коун, и все повернулись в мою сторону.

– Ну… – Я набрала воздуха в грудь. Мои легкие словно заперли в металлической клетке, которая не позволяла им раскрыться до конца. – Я бы сказала, что у меня тоже есть проблемы.

– Да ну?! – рассмеялась миссис Коун. – Даже близко не представляю, что с тобой может быть не так. Разве что, твои родители.

– Здесь ты в безопасности, Мэри Джейн. Мы готовы тебя выслушать. Ты не встретишь от нас осуждения. – Доктор Коун поскреб пальцами по своим козлиным бакенбардам, будто расчесывал их.

– Эм… – Сердце билось так быстро, что мне казалось, я вот-вот потеряю сознание. Но если я хотела хотя бы попытаться избавиться от своего недуга, то сейчас был самый подходящий момент.

– Мэри Джейн, милая. Что бы ты сейчас ни сказала, это не сможет нас шокировать или заставить хуже к тебе относиться. – Шеба переползла через Джимми, чтобы быть рядом со мной. Она взяла мою руку и сжала ее в своих ладонях. – Не бойся.

Я глубоко вздохнула, а затем выпалила прежде, чем успела передумать:

– Я думаю, что, возможно, у меня сексоголизм.

Последовало молчание. Шеба наклонилась ко мне и заглянула прямо в глаза, часто моргая. Я посмотрела на доктора Коуна. Его брови были сведены к переносице. Я никогда не видела его таким серьезным.

– Ты ведешь бездумную и беспорядочную половую жизнь? – спросил доктор Коун.

– Нет! – Я не понимала, с чего он это взял. – У меня никогда не было секса.

– Но ты с кем-то развлекалась? – спросила миссис Коун, глядя на Джимми, как будто предполагала, что развлекалась я именно с ним.

– Нет. Нет! Я еще даже не целовалась ни с кем!

– Ты рассматриваешь порнографические журналы? – спросил доктор Коун.

– Нет, конечно, нет. Я целые дни провожу с Иззи.

– Компульсивно мастурбируешь?

Я вспыхнула как маковый цвет.

– Нет, никогда этим не занималась. Но я все время думаю о сексе. И в самое неподходящее время. Например, я вижу пенисы, когда готовлю ужин. Или хожу по магазину и не могу выбросить слово «секс», а потом я начинаю думать «сексоголичка, сексоголичка», просто потому, что я опять думаю о сексе. Или увижу что-то, совершенно не связанное с сексом, и это напомнит мне о сексе. – Стоило мне выговориться, как на меня накатила волна колоссального облегчения. Моя голова была словно наполнена гелием.

– Вроде кабачка? – спросила Шеба.

Я задумалась.

– Нет, раньше это не приходило мне в голову. Но сейчас пришло. О чем я и говорю! Теперь я буду думать о сексе и пенисах каждый раз, когда буду смотреть на кабачки. – Я вглядывалась в их лица, залитые призрачным лунным светом, чтобы понять, омерзительна ли я им. Разочарованы ли они во мне. Но они улыбались.

– Ох, солнышко. – Шеба обняла меня и притянула к себе. Она поцеловала меня в макушку, как Иззи. – С тобой все в полном порядке. Это обычные мысли нормальной, живой девушки.

– Правда? – Я не могла себе представить, чтобы моя мама когда-нибудь думала о пенисах, покупая кабачки. А близнецы, вероятно, не думали бы о пенисах, даже стоя посреди мужской раздевалки, окруженные ими со всех сторон. Разве девочки, которые хотят стать президентками, могут когда-нибудь думать о сексе?

– Такие мысли действительно совершенно нормальны, – успокоил меня доктор Коун. – И если бы ты мастурбировала или смотрела порно, это все равно оставалось бы в пределах нормы, до тех пор, пока не начало бы идти во вред твоим повседневным потребностям и обязанностям.

– Доктор Коун, вы уверены? – В начале лета я бы ни за что не поверила, что между нами мог состояться такой разговор. Я думала, что тайну о своем сексоголизме я проношу в себе до глубокой старости и унесу с собой в могилу. Но больше всего поразил меня даже не сам разговор, а чувство, как будто огромная гора свалилась у меня с плеч. Словно сильный ветер внезапно пронесся по моему опустошенному телу.

– Стопроцентно уверен. Твое состояние даже не граничит с зависимостью.

– Мэри Джейн, детка! – Джимми наклонился ко мне. – Из нас двоих это я, черт возьми, без пяти минут сексоголик. Ты сама видела! Дело не в тебе, золотце.

– Ты АБСОЛЮТНО здорова! – Шеба обняла меня. А потом отстранилась и переспросила: – Что она видела? О чем ты?

Доктор Коун сказал:

– Джимми, может, ты не будешь ставить Мэри Джейн в неловкое положение и сам расскажешь нам, что произошло?

– ЧТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ПРОИЗОШЛО? – Глаза Шебы метали молнии в Джимми.

Миссис Коун подалась вперед.

– А? Что? Что случилось? Ричард, ты знаешь, о чем речь?

– Давайте дадим Джимми возможность высказаться. И я попрошу всех воздержаться от оценочных суждений и постараться держать свои эмоции под контролем, пока он не скажет свое слово. – Говоря это, доктор Коун смотрел только на Шебу.

– Сегодня, когда я гулял по пляжу, – начал Джимми, – я столкнулся с этой женщиной, Мини…

– О-о, нет! – возмутилась Шеба. – Эта белобрысая домохозяйка никак не научится держаться от нас подальше, черт бы ее подрал!

– Я не смог сказать «нет». – Голосе Джимми звучал надсадно. Как будто слово «нет» причиняло ему физическую боль. – Я не смог это остановить. Я правда не хотел этого делать, но я не хотел ранить ее чувства, и мой член хотел этого очень сильно, а потом Мэри Джейн и Иззи увидели нас…

– ТЫ ПЕРЕСПАЛ С МИНИ ДЖОНС! – Миссис Коун вскочила. В руке она держала бутылку из-под вина, и на секунду мне показалось, что она собирается ударить ей Джимми. Меня удивило, что она возмутилась из-за этого, а не из-за того, что Иззи видела Джимми верхом на Мини Джонс.

– Какого хера, Джимми?! – сказала Шеба.

– Мне жаль. – Джимми мотнул головой, как будто даже его тошнило от самого себя.

– Как ты мог так поступить с нами?! Мини Джонс?? – закричала миссис Коун.

Все замолчали. Доктор Коун уставился на миссис Коун. Шеба тоже уставилась на миссис Коун. Джимми выглядел то ли взволнованным, то ли растерянным; он поочередно переводил взгляд со своей жены на миссис Коун.

Казалось, миссис Коун из последних сил сдерживала слезы.

– Нет, то есть… Мини Джонс?! СЕРЬЕЗНО?! Мини Джонс?! – Выпалив это, она резко села, как будто у нее подогнулись колени. Бутылка по-прежнему была у нее в руке.

Шеба отвернулась от миссис Коун, как будто та ей надоела.

– В самом деле, Джимми. Мини Джонс? Какого хрена? Теперь все домохозяйки в округе выстроятся в очередь у наших дверей, чтобы трахнуть тебя здесь и сейчас.

Я представила, как все мамочки Роленд-Парка с тортами и печеньем в руках выстраиваются в шеренгу перед входной дверью Коунов в ожидании своей очереди, чтобы заняться любовью с Джимми. Интересно, миссис Коун тоже примкнула бы к такой очереди? Судя по всему, она хотела бы стоять в ней первой.

Я подумала об электрических разрядах, прошивавших мое тело каждый раз, когда Джимми встречался со мной взглядом. О тепле его волосатой груди на моей щеке, когда он обнимал меня. Я видела его пенис и, несмотря на все мои попытки, не могла выбросить этот образ из головы. Но когда я спросила себя, хочу ли я поцеловать Джимми, ответом стало однозначное «нет». Он был очень красив, и исходящая от него сексуальность буквально сшибала с ног. Но он был… ну… старым.

Джимми бормотал и запинался:

– Я не знал, как выкрутиться из положения… Словно язык проглотил… А когда все закрутилось, то уже не мог остановиться.

Доктор Коун сказал:

– Джимми, это твое тело. Ты за него в ответе. Ты способен отказаться от близости с каждой красивой женщиной, которая предлагает тебе себя.

– Ты считаешь Мини Джонс красивой? – спросила миссис Коун. Похоже, ситуация задела ее гораздо сильнее, чем Шебу. Я боялась, что Шеба побежит в дом и начнет бить посуду, как Джимми. Ее муж занимался сексом с другой женщиной! Но Шеба реагировала относительно спокойно.

– Бонни, прошу тебя. – Доктор Коун поднял руки и опустил их ладонями вниз, как будто отбил от пола два баскетбольных мяча.

– Мы же договорились: никаких интрижек, пока ты окончательно не завяжешь, – сказала Шеба. Я задумалась об этом. То есть, Джимми разрешалось заводить интрижки с другими женщинами, когда он не был в завязке?

– И никаких интрижек с болтливыми социальными бабочками, вроде этой Мини Джонс! – воскликнула миссис Коун.

– Бонни! – осадила ее Шеба. – Это мой муж. Он состоит в открытом браке со мной, а не с тобой! Я согласна с тобой насчет Мини-мать-ее-Джонс, но я не понимаю, тебя-то что так цепляет? Вы с ним трахаетесь? Ты спишь с моим мужем?

Слова «открытый брак» эхом отдавались в моей голове. Что это означало? Шеба тоже занималась сексом с другими людьми? Обсуждали ли они измены заранее? Или рассказывали друг другу о том, что произошло, пост-фактум? Я едва смогла признаться в своем сексоголизме, а Шеба только что упомянула открытый брак таким тоном, как будто в этом не было ничего особенного!

– Конечно, мы с Бонни не спим вместе! Что за бред! – сказал Джимми, и миссис Коун отпрянула, как от пощечины.

– Бонни? – Доктор Коун смотрел на свою жену. – Что тебя так цепляет?

Миссис Коун на секунду опустила голову, как будто ей нужно было набраться воздуха, храбрости или, возможно, просто сил, чтобы снова ее поднять. Когда она наконец это сделала, то сказала:

– Я… ах, я не знаю! Просто Джимми и Шеба наши, и больше ничьи! И… и… не знаю, у меня такое чувство, как будто Джимми предал и нас тоже.

– Тебе нужно дистанцироваться, – сказал доктор Коун. – Это не твой брак.

– А тебе нужно не трахаться с Мини-мать-ее-Джонс, – отчитала Шеба Джимми.

– Я не хочу быть ни с кем, кроме тебя, детка. – Джимми долго посмотрел на Шебу. – Мне даже открытый брак был не нужен. Я согласился только потому, что ты этого хотела.

Новость о том, что Шеба, а не Джимми, выступила инициатором открытого брака, перевернула мое сознание. Я всегда думала, что мужчинам секс нужен больше, чем женщинам. Но, возможно, это был такой же предрассудок, как и то, что евреям нельзя доверять, или что чернокожие люди должны «знать свое место».

– О, милый, я так тебя люблю! – На глазах у Шебы выступили слезы. А потом они с Джимми наклонились друг к другу и начали целоваться. С языками. Доктор Коун, миссис Коун и я молча наблюдали за ними.

Доктор Коун поймал мой взгляд и спросил:

– Мэри Джейн, ты в порядке после всего, что услышала здесь сегодня? Может, что-то вызвало вопросы, которые ты хотела бы задать?

– Э-э… – Я хотела, но не была уверена, стоит ли.

Доктор Коун кивнул мне, а затем посверлил Джимми и Шебу взглядом, пока те не перестали целоваться и тоже не посмотрели на меня.

– У… кхм… у Мини Джонс тоже открытый брак? – Неужели мир был полон людей, чья жизнь совершенно отличалась от того, что я всегда считала нормой?

– Нет. – Джимми покачал головой.

– Просто Джимми это Джимми. – Миссис Коун, казалось, разговаривала с песком. – Женщины пойдут на все ради возможности переспать с Джимми.

– Бонни! – ахнула Шеба. – Что ты несешь? Ты что, влюблена в моего мужа?!

Миссис Коун подняла голову и посмотрела на Шебу.

– Что ты сказала? – Казалось, она тянет время.

– Ты влюблена в моего мужа? – Шеба выговаривала каждое слово четко, как будто окружая слоги воздухом и позволяя им дышать.

– Ну, а кто нет, Шеба? – Миссис Коун рассеянно огляделась по сторонам, как-то умудряясь не встретиться взглядом ни с одним из нас, а затем сказала: – Нет, я не говорю, что хотела бы с ним переспать. Но я хочу твою жизнь. Хочу провести месяц в Кап-Эден-Рок на юге Франции! Хочу поехать в Масл-Шолс[37], записать там пластинку и пить виски в студии до шести утра! Хочу тусоваться с Лоуэллом Джорджем, Линдой Ронстадт и Грэмом Нэшем! Хочу тратить десятки тысяч долларов на одежду, носить сумочку из крокодиловой кожи, купленную на блошином рынке в Париже, и ужинать в самых лучших ресторанах. Я хочу… хочу…

– Да, Бонни, чего ты хочешь? – В голосе Шебы зазвучали резкие, нетерпеливые нотки.

Миссис Коун продолжила:

– Я хочу быть замужем за человеком, с которым мы всегда хотели бы целоваться так, как вы сейчас. За кем-то настолько страстным, чтобы это граничило с безумием. Я хочу быть с тем, кто будет называть меня малышкой, плакать из-за меня и смотреть на меня так, как на тебя смотрит Джимми. Я не хочу быть женой доктора и жить в Балтиморе. Я… я просто хочу большего. – Миссис Коун опустила голову и заплакала.

Мы все молчали. Я не решалась поднять взгляд на доктора Коуна. Наконец он произнес:

– Ты хочешь сказать, что не хочешь быть замужем за мной?

– Кажется, я выпила лишнего. – Миссис Коун встала, повернулась, а потом ее стошнило в песок. Доктор Коун бросился к ней. Одной рукой он перехватил ее густые рыжие волосы, а другой придерживал за плечо, чтобы она не упала лицом в собственную рвоту.

Шеба взяла меня за руку и подняла на ноги. Джимми тоже встал, и мы втроем тихо ушли.

Я вошла в кухню следом за Джимми и Шебой. Джимми открыл воду, наклонился над раковиной и стал пить прямо из-под крана. Шеба села за стол. Она посмотрела на меня и похлопала стул рядом со своим.

– У нас еще остался попкорн? – спросил Джимми.

– Да, в буфете, – сказала я. – Сейчас достану.

– Я сам. – Джимми открыл буфет, а я села на стул рядом с Шебой.

Джимми притащил коробку попкорна к столу и сел напротив меня и Шебы. Зачерпнув пригоршню сладких зерен, он протянул коробку мне. Я набрала полную ладонь с горкой, размером с полноценный снежок. Шеба сунула руку в коробку и сделала то же самое.

– Да уж. – Джимми потянулся к попкорну. Взял еще горсть.

– И не говори. – Шеба забрала у него коробку и вывалила зерна на стол.

– Нет, правда, какого хрена? – Джимми снова перехватил коробку.

– Вот именно. Бедный Ричард.

– Вы думаете, миссис Коун хочет уйти от доктора Коуна? – Я взяла коробку у Джимми и подсыпала еще попкорна в горку Шебы.

– Кто ж ее знает. – Джимми потянулся через стол и придвинул коробку ближе к себе. – Но даже если они останутся вместе, этот маленький моноспектакль оставит болезненный след.

– Но сказанного не воротишь. – Шеба выудила из груды попкорна слипшийся кусочек с орехом и отправила его в рот.

– И зубную пасту в тюбик не засунешь. – Джимми встряхнул коробку, собирая остатки со дна в один угол, чтобы затем высыпать крошки себе в ладонь.

– Куда планируешь поступать? – спросила у меня Шеба, как будто мы обсуждали школу, а не трещащий по швам брак Коунов.

– Я давно уговаривала родителей свозить меня в Нью-Йорк, но они не любят Нью-Йорк, вот я и решила, что, видимо, единственным способом увидеть этот город для меня будет поступить там в колледж.

– Я не закончил даже среднюю школу, – сказал Джимми. – Учеба – это не мое.

– И тем не менее, я не знаю никого, умнее тебя, – сказала Шеба. Она взглянула на меня. – Он постоянно читает, если ты не заметила. Книги по истории, биографии, художественную литературу.

Я заметила.

– А вы учились в колледже?

– Я училась в Калифорнийском университете – я не могла покидать Лос-Анджелес, потому что мы снимали там шоу. Но нормального студенческого опыта у меня не случилось. Меня узнавали, таскались за мной по всему кампусу. И я не верила никому, кто якобы хотел со мной дружить. Даже профессора писали мне записки в духе «Встретимся в моем кабинете и обсудим вашу работу». Мне всегда казалось, что большинству из них просто хотелось покрутиться вокруг знаменитости.

– Как Бонни, – сказал Джимми. Мы с Шебой посмотрели на него.

– Я думаю, миссис Коун вы действительно нравитесь, – заметила я.

– Не сомневаюсь, что так и есть. И она мне нравится. Но сложно поддерживать здоровые дружеские отношения, когда один человек хочет иметь все, что есть у другого. – Шеба ткнула ногтем в груду попкорна, очевидно, выискивая самые вкусные кусочки.

Джимми встал, поцеловал Шебу в губы, а потом меня в макушку. Он вышел из кухни и через несколько секунд вернулся с гитарой.

– Как вы на это смотрите?

Джимми стал наигрывать незнакомую мне мелодию. К тому времени я уже выучила все его песни, так что, видимо, эта принадлежала кому-то другому. Шеба подпевала, и когда они пошли на второй круг, я уже знала слова и пела с ними хором:

– Я пьян и не могу найти дорогу домой…[38]

– Хорошая песня, – сказала я, когда мы закончили. – Это вы написали?

– О, если бы. Это написал Стиви Уинвуд.

– Мы обязаны сводить тебя в магазин пластинок, – решила Шеба. Она встала, подошла к буфету и достала оттуда непочатую коробку попкорна.

Джимми начал новую песню. Перед каждой строкой он произносил слова вслух, подсказывая мне. Шеба пела основной мотив, а мы с Джимми пели гармонию. Я чувствовала, как наши голоса дрожат в воздухе, идеально сбалансированные, как половинки математического равенства.

Доктор и миссис Коун не стали входить через пляжную дверь, но я слышала, как открылась и закрылась входная. Это было поздно, когда уже закончилась вторая коробка попкорна. Мы с Шебой и Джимми пели всю ночь напролет – иногда по три-четыре раза одну и ту же песню, чтобы я успела разучить ее как следует. Около четырех утра Джимми отложил гитару, и мы легли спать.

Иззи, как обычно, проснулась еще до семи.

– «Птички в гнездах»? – спросила она.

– Полежи со мной рядышком пару минуточек. – Мои веки были словно залиты цементом.

Она заползла ко мне в постель, и я прижалась к ней всем телом, будто мы были сложенными одна в одну ракушками.

– Почитаешь мне книжку?

– Давай ты посмотришь на книжку, а я посплю еще двадцать минут. А потом мы встанем, и я приготовлю тебе «птичку в гнезде».

– Хорошо. – Иззи не пошелохнулась, чтобы взять книгу. Она просто лежала рядом, тихая и теплая, как свернувшийся калачиком котенок. Я подумала о докторе и миссис Коун с легким чувством вины за то, что мало вспоминала о них прошлой ночью. Я хотела, чтобы в их браке все было мирно и гладко, чтобы Иззи могла расти в этом замечательном доме с обоими родителями под одной крышей. Я поклялась, что, как няня, сделаю все от меня зависящее, чтобы Иззи всегда чувствовала себя любимой и защищенной.

– Двадцать минут уже прошло?

– Нет. Две минуты прошло.

– А двадцать минут – это сколько?

– Это тысяча двести секунд. Сосчитай до тысячи двухсот. Минус сто двадцать секунд, которые уже прошли. – Я знала, что мне удастся снова заснуть, если мне дадут хотя бы минуту тишины.

– Сколько будет тысяча двести секунд минус сто двадцать секунд?

– Эм-м… одна тысяча… гм… одна тысяча восемьдесят секунд. Сосчитай до тысячи восьмидесяти.

– Хорошо. Один. Два. Три…

Иззи досчитала до восьмидесяти пяти, а затем повернулась в моих объятиях так, что мы оказались лицом к лицу. Я чувствовала ее теплое дыхание на кончике своего носа. Чувствовала, как она вперилась в меня взглядом. Она так хорошо вела себя – молчала, почти не шевелилась, дышала глубоко и спокойно. Я открыла глаза и уставилась прямо на нее. Мы долго смотрели друг на друга, не произнося ни слова.

– Ладно, – сказала я. – Сейчас встану.

Иззи наклонилась и поцеловала меня в нос. А потом она вывалилась из постели, в полупадении-полукувырке, на ходу стягивая с себя ночнушку и о чем-то бесперебойно тараторя.

Это был долгий, ленивый день. Доктор и миссис Коун не выходили из своей комнаты. Иззи как будто не замечала их отсутствия, а Шеба и Джимми как будто не возражали. Ближе к вечеру Джимми отложил книгу и задремал в шезлонге на пляже. Шеба лежала на спине, надев огромные солнцезащитные очки, и загорала. Может быть, тоже спала – я не видела ее глаз.

Мы с Иззи лепили из песка гигантскую загорающую парочку. Иззи возилась с холмиками женских грудей. Я подумывала о том, чтобы сделать мужчине пенис, но решила ограничиться кеноподобным бугорком в промежности. Теперь, когда я знала, что мое сиюминутное желание вылепить мужские гениталии не делало меня сексуально озабоченной, мне жилось гораздо спокойнее.

– Какой смешной пенис, – сказала Иззи.

– Это просто бугорок. Потому что мы прикроем их купальниками.

Мы взяли по ведерку и пошли вдоль пляжа собирать ветки и ракушки для купальников. Волосы мы решили сделать из морской тины.

Мы тихонько корпели над купальниками из ракушек, когда пришли доктор и миссис Коун, каждый со своим шезлонгом. Миссис Коун была в огромной шляпе и солнцезащитных очках. Губы у нее были оранжевые и блестящие. Ее бикини прикрывало так мало, что я не понимала, зачем она вообще его носит.

– Смотрите, что мы делаем! – воскликнула Иззи, и, поставив свои шезлонги на песок, они подошли к нам, чтобы получше рассмотреть парочку.

– Очень хорошо! – Доктор Коун чмокнул Иззи в макушку. Она вспотела, и ее волосы блестели, как новенький пенни.

– Потрясающе. – Миссис Коун склонилась над Иззи и тоже поцеловала ее в макушку. Потом она посмотрела на меня. – Все в порядке?

– Да. Все хорошо.

– На завтрак у нас были «птички в гнездах», а на обед Джимми приготовил западно-виргинский стейк!

– Да? А что это? – Миссис Коун посмотрела на меня.

– Тоненькое, тоненькое, тоненькое мясо. – Иззи вернулась к выкладке ракушек.

– Это жареная вареная колбаса. Джимми сказал, что в детстве часто ел это на обед.

Миссис Коун перевела взгляд на Джимми и Шебу, которые почти не шевелились. Она снова повернулась ко мне.

– Я сожалею о том, что, возможно, наговорила прошлой ночью.

Я не очень поняла, извинялась ли она передо мной или просто выражала раскаяние.

– Ничего, – быстро ответила я.

Доктор Коун устроился в кресле и раскрыл книгу.

Миссис Коун одарила меня вымученной улыбкой. Она погладила Иззи по вспотевшей голове, а затем заняла свой шезлонг рядом с шезлонгом доктора Коуна.

Джимми и Шеба проснулись несколько минут спустя. Я слышала, как миссис Коун извинялась перед ними тоже. Она уверяла, что была пьяна и даже не помнит, что говорила накануне, но доктор Коун ей все пересказал, и «Боже, какая стыдоба».

– Я делал вещи и похуже, – сказал Джимми. Но я сильно сомневалась, что он когда-либо говорил вещи похуже. Джимми всегда берег чувства тех, кто его окружал. Всегда старался сначала угодить Шебе, а потом – угодить нам.

Если бы кто-нибудь снял нас на кинопленку в тот последний день, или в тот вечер за ужином, или даже на следующее утро, когда мы грузили вещи в машину, а потом показал вам, то вы бы и не заметили, что что-то изменилось. Но оно изменилось. Я чувствовала, как невидимое силовое поле разделило нас на три фракции. В первой были Джимми, Шеба, Иззи и я. Во второй – доктор Коун, который и так всегда держался особняком, как единственный настоящий взрослый, ответственный за поддержание порядка. А в третьей была миссис Коун. Она казалась слегка потерянной и отстраненной. Они с Шебой общались, как раньше, но их дружеские беседы казались более натянутыми и настороженными. Шеба закрылась от нее. Я знала, что она никогда больше ни слова не скажет ни об отелях в Антибе, ни о сумочках, купленных на блошином рынке в Париже.

11

Время, проведенное на пляже, пролетело незаметно, но в то же время заняло слишком много места в моей жизни. Словно в него уместился целый сезон, а не одна неделя. Дома, в своей постели, я скучала по всем домочадцам Коунов. Завтракая с мамой за одним столом, я чувствовала себя чужой. Даже моя одежда казалась фальшивой, так как я оставила вещи, которые купила мне Шеба, в доме у Коунов, и переодевалась в новый наряд каждое утро сразу после прибытия. Моя мама, которая знала обо мне все с самого рождения – что я ем, как я сплю, с кем дружу, какую музыку я слушаю и какие книги читаю, – внезапно оказалась под одной крышей с незнакомкой. Но я была единственной, кто знал о подмене. Я теперь была человеком, который посещает групповой сеанс семейной терапии, и говорит о своей сексуальной зависимости, и знает слова всех песни с каждого альбома «Раннинг Уотер», и со стороны А, и со стороны Б. Как Шеба носила свои парики, так я носила фальшивую личность и каждый день не могла дождаться, когда доберусь до Коунов, чтобы снова стать собой. Ходить босиком. Петь. Готовить ужин. Одеваться в бикини. Играть с волосами Иззи.

Доктор и миссис Коун вели себя так, будто той ночи на пляже никогда не было, но в их отношениях появилась сдержанность, которой я раньше не замечала. Теперь они почти никогда не прикасались друг к другу, и когда один из них говорил, другой тут же замолкал, старательно не перебивая и не делая замечаний.

Однажды днем, через три недели после нашего возвращения с пляжа, миссис Коун уехала в парикмахерскую. Мы с Иззи были в зале с телевизором, складывали выстиранную одежду. Стирка стала одним из любимых занятий Иззи: она обожала каждый ее этап, от сортировки до раскладывания по шкафам.

Вошла Шеба, посасывая фруктовый лед.

– Мы будем гладить. – Иззи указала на растущую груду мятой одежды. Я уже поставила перед гладильной доской скамеечку для нее и ждала, пока утюг нагреется. Когда Иззи гладила, я стояла прямо за ее спиной, готовая выхватить у нее утюг, если она его уронит, слишком долго продержит на одном месте или столкнет с доски.

– Никогда в жизни не гладила, можешь себе представить? – сказала Шеба.

– Серьезно?

– В детстве с нами жила прислуга, мексиканка. Она все нам гладила. Даже джинсы и нижнее белье.

– А во время учебы в колледже? И сейчас?

– В колледже я раз в неделю сдавала одежду в химчистку, и мне ее возвращали уже выглаженной и сложенной. А после колледжа я наняла домработницу, которая занимается стиркой. Ее зовут Тони. Она осталась в нашей нью-йоркской квартире.

– Мэри Джейн может научить тебя гладить, – сказала Иззи. – Она хорошо учит!

– Ну, ладно. Давайте попробуем.

– Только не ешь мороженое во время глажки. – Когда мы гладили в последний раз, мы с Иззи чуть не поссорились из-за тающего красного мороженого, которое она держала во рту.

– Ух, строга! – Шеба улыбнулась Иззи, продолжая сосать фруктовый лед.

– Я помогу. – Иззи подскочила к Шебе и взяла у нее мороженое. Шеба встала и подошла к гладильной доске.

Я разложила на доске расстегнутую белую рубашку спинкой вверх.

– Главное в этом деле – не мешкать. Просто посильнее налегай на утюг и скользи им по ткани.

– Ни в коем случае не мешкать. – Шеба подмигнула мне. Она сделала несколько движений утюгом. Я наблюдала. Иззи подошла ближе и задрала голову. Мороженое стекало у нее по подбородку. – Теперь что?

– Теперь очередь рукавов. – Я переложила рубашку так, чтобы на доске остался один рукав.

– Налегаю посильнее. И не мешкаю! – Шеба повысила голос в подражание мне. Она поелозила утюгом по рукаву, затем по манжете. – Ну все. Мне скучно.

– Уже?

– Да! Пойдем, сходим за пластинками? – Шеба плашмя поставила утюг на рубашку. Я быстро поправила его, пока рубашка не задымилась.

– Я тоже хочу за пластинками! – Иззи запрыгала на месте, размахивая фруктовым мороженым.

– Я даже не знаю, где у нас в городе магазин пластинок. – В Роленд-Парке не было музыкальных магазинов, как не было их и ни на одном из тех маршрутов, по которым я регулярно проезжала с мамой: по пути в «Элкридж», в школу, в универмаг за одеждой.

– Ричард должен знать. Я поищу ключи. – Шеба вальяжно вышла.

– Можно мне тоже пластинку? – спросила Иззи.

– Да. Я куплю тебе пластинку. – Я быстро догладила рубашку.

– Правда? У тебя есть деньги?

– Да. Я коплю деньги, которые платят мне твои родители. Выделю часть из них, и купим тебе пластинку.

Иззи подбежала ко мне и обхватила мои ноги. Я погладила ее по голове. Потом я выдернула утюг из розетки и аккуратно сложила рубашку.

Джимми тоже захотел поехать с нами. Он не стал надевать парик, и Шеба тоже. Но они оба надели солнцезащитные очки. Джимми был одет в майку без рукавов и бейсболку команды университета Джона Хопкинса, принадлежавшую, очевидно, доктору Коуну. Шеба повязала на голову шарф в цветную полоску. Он закрывал ее лоб и ниспадал по всей длине ее волос двумя красно-оранжевыми хвостами.

Доктор Коун проводил нас к машине. Шеба заняла место водителя, а мы с Иззи устроились сзади. Шеба опустила стекло, и доктор Коун положил на оконную раму свои волосатые предплечья.

– Дорогу запомнила? – спросил он.

Шеба ответила:

– Налево на Колд-Спринг, направо на Чарльз, потом долго не сворачивать, налево на Норт-авеню.

– Все верно. Колд-Спринг, Чарльз, Норт-авеню. Заблудиться невозможно.

– Мэри Джейн купит мне пластинку! – прокричала Иззи.

– Неужели? – доктор Коун оторвался от окна Шебы и подошел к окну Иззи. Он просунул руку в салон и взъерошил ей волосы, а потом вытащил сложенную купюру и протянул ее мне. Я отмахнулась. – А какую пластинку? – Он еще раз попытался всучить мне деньги. Я улыбнулась и помотала головой. Доктор Коун пожал плечами и сунул банкноту обратно в карман.

– Не знаю. Мэри Джейн, а какую пластинку?

– Хочешь саундтрек к бродвейскому мюзиклу?

– МЭРИ ДЖЕЙН КУПИТ МНЕ СУНДУТРЕК К БРОДВЕЙСКОМУ МЮЗИКЛУ!! – Иззи сильно высунулась из окна. Я схватила ее за талию, чтобы она не выпала. Доктор Коун поцеловал ее, а затем отступил, когда Шеба отъехала от обочины.

– Хорошо вам провести время! – сказал доктор Коун, посмеиваясь над своей дочерью, которая находилась в опасной близости к тому, чтобы вывалиться на тротуар.

– Пока! – попрощалась Шеба.

– ПОКА-А-А! – прокричала Иззи, и я втянула ее обратно, пока мы не слишком набрали скорость. Как только она устроилась на своем месте, Иззи начала петь песни «Раннинг Уотер». Шеба подхватывала мелодию, а я – гармонию. Джимми издавал ртом разные звуки, подражая звучанию инструментов, и получалось довольно круто. Его труба звучала совсем как настоящая. А изображая гитару, он как бы просто говорил «трунь», но так, что выходило действительно похоже.

Чем дальше мы отъезжали от Роленд-Парка, тем меньше деревьев я видела. К тому времени, когда Шеба припарковала машину возле музыкального магазина, зелени не осталось совсем: только асфальт, тротуар, бордюры, магазины и машины. Хотя я жила в Балтиморе с самого рождения, я раньше никогда не была на Норт-авеню. В первую очередь я отметила, что вокруг было очень мало универсалов. Большинство машин здесь выглядели либо очень блестящими и невероятно модными – многие из них были окрашены в цвета драгоценных камней, – либо видавшими виды и едва на ходу. По тротуару ходили одни чернокожие, и я могла себе представить, какой дискомфорт испытала бы здесь моя мама. Джимми, Шеба и Иззи как будто не замечали, что мы были единственными белыми людьми в округе.

Мы вошли в громадный, размером со склад, магазин пластинок, и Джимми вдохнул полной грудью.

– Вот это я понимаю, – протянул он.

Я обвела магазин взглядом. Над секциями на веревочках висели таблички с названиями жанров: джаз, фанк, рок, соул, R&B, классика, фолк, блюз и далее по списку. Вдоль стен стояли стенды для прослушивания, похожие на телефонные будки, но вместо телефона каждый стенд был оборудован проигрывателем и наушниками. Среди толпы посетителей мелькали сотрудники магазина в яркой униформе в характерную желто-зеленую полоску.

– Почему мы сразу сюда не приехали? – спросила Шеба.

Иззи потянула меня за руку.

– Где нам искать пластинки с бродвейскими саундтреками?

– Вон там. – Я указала на табличку с надписью «Саундтреки».

К нам подошел продавец. Он был худым, как лакричная конфета, а в волосах у него торчал гребешок для афро. Я подумала, что это очень умно, так как расческа казалась великоватой для его карманов.

– Чем могу быть полезен, ребята? – Он улыбнулся, и его взгляд запрыгал между нами, как будто он следил за теннисным матчем: Иззи, Шеба, я, Джимми. – Не может быть, чувак. Не может быть! Джимми и Шеба? – Он заулыбался еще шире.

– Может, чувак. – Джимми снял бейсболку, провел пальцами по волосам и снова надел. – Я ищу какое-нибудь годное новье. Ну, знаешь, такое музло, которое вдохновит меня. Трамплин для моей собственной писанины.

– ВОТ ЭТО ДА! – Парень оглянулся, словно проверяя, не один ли он это видит. – Джимми! Я фанат «Раннинг Уотер»! Я знаю все ваши песни наизусть!

– Мы тоже, – встряла Иззи.

– ВОТ ЭТО ДА! Не верю своим глазам, чувак! Ребята, я просто без ума от вас обоих! Шеба, мы всей семьей смотрели ваше шоу. В течение многих лет! ЛЕТ!

– О-о, мне очень приятно это слышать. – Шеба улыбнулась, и я увидела, как она впитывает это обожание, словно золотую пыльцу. Она начинала светиться на глазах.

– Моя матушка УМРЕТ на месте! Этого БЫТЬ не может!

– Это наши племянницы. – Шеба показала рукой на нас с Иззи. Она сняла темные очки и надела их на голову поверх шарфа.

Парень взглянул на нас, улыбнулся, а затем снова повернулся к Джимми и Шебе.

– Окей, окей, окей, я хочу вам помочь. Джимми ищет что-то вдохновляющее. Что ищете вы, Шеба?

– Что-нибудь веселое, – ответила Шеба.

– А я ищу бродвейские сундутреки! – вставила Иззи.

– Мюзиклов у нас навалом. – Он рассмеялся, улыбнувшись Иззи. – У нас всего навалом. Все сделаем по красоте. Ждите здесь. – Он выставил руки ладонями вперед, жестом запрещая нам двигаться. – Не шевелитесь, ладно? Типа, даже с места не сходите. Стойте, где стоите.

– Мы будем ждать здесь, милый, – сказала Шеба.

Парень вернулся через считанные секунды, ведя за собой небольшую толпу, состоявшую из нескольких мужчин и одной девушки. На девушке была лоскутная кожаная кепка, которую я легко могла бы представить на Шебе по телевизору.

– Е-мое, обалдеть, глазам не верю! – выпалил самый крупный из мужчин. Он протянул свою гигантскую пятерню и пожал руку сначала Джимми, потом Шебе, потом мне и, наконец, Иззи.

– Мы пришли покупать пластинки, – заявила Иззи, и здоровяк рассмеялся.

– Вы только гляньте на эти волосы! Какие очаровательные кудряшки! – умилилась девушка, глядя на Иззи. Она была рослой с круглым как блин лицом.

– Мэри Джейн хочет купить мне песни из мюзикла! – добавила Иззи, и здоровяк снова рассмеялся, а затем наклонился и подхватил Иззи на руки. На ее фоне он казался еще крупнее, словно великан, держащий в охапке умпа-лумпу[39].

Остальные ребята полезли вперед и начали поочередно жать нам руки, пока в какой-то момент посетители не начали замечать Джимми и Шебу. В ту же секунду трое сотрудников магазина выстроились перед нами в живую баррикаду, как настоящие телохранители.

– Пусть походят по магазину! – сказал один парень. – Дайте людям кислорода!

– Хотите мороженого? – спросила девушка. – Мой кузен держит киоск с мороженым в конце квартала. Могу принести вам несколько рожков.

– Не нужно, я просто рад здесь находиться, – тихо сказал Джимми. Я видела, что ему нравились люди, которые нам помогали, но не нравилось, какую суету вокруг него наводили. Шебе, с другой стороны, удавалась уделить время каждому, кто подходил пожать ей руку. Она задавала им вопросы: Как вас зовут? Вы выросли в Балтиморе? И абсолютно каждый после беседы с ней выглядел измененным, как будто его посвятили в некое таинство, зарядили особой силой, передавшейся напрямую от Шебы.

Когда мы наконец сдвинулись с места, вся компания пошла с нами. Здоровяк по имени Гэбриэл был у них главным. Пока мы прогуливались по магазину, ребята-телохранители удерживали всех, кто не входил в нашу группу, на расстоянии пары футов.

Мы начали с секции рока.

– Моей племяннице необходимо расширять кругозор, – имея в виду меня, сказала Шеба Гэбриэлу, который все еще держал на руках Иззи.

– Она, кстати, потрясно поет. – Джимми кивнул на меня. – Скоро услышишь ее на пластинке.

– На вашей? – спросил Гэбриэл.

– О да. Непременно. – Джимми подмигнул мне, и я не понимала, значило ли это, что он шутит или говорит серьезно. Я запретила себе думать об этом. Я слишком боялась разочарования.

Джимми, Шеба и Гэбриэл выбирали для меня пластинки и передавали их парню по прозвищу Маленький Хэнк. До меня вскоре дошло, что окрестили его так потому, что еще одного нашего помощника звали Средний Хэнк. Я не стала спрашивать, где потерялся Большой Хэнк – возможно, у него был выходной.

Маленький Хэнк встал рядом со мной и перебирал выбранные ребятами пластинки.

– Вот это тебе понравится. – Я взглянула на пластинку, лежавшую на самом верху стопки. На лицевой стороне конверта была изображена женщина с голубыми волосами, тело которой огибал длинный аккордеон.

– Группа называется «Литл Фит» или «Дикси Чикен»?

Маленький Хэнк так расхохотался, что согнулся пополам.

– Нет, малая, группа называется «Литл Фит». – Он покопался в стопке и достал следующую пластинку. На ее обложке была изображена фотография взрослого мужчины, идущего по пляжу в крошечных черных плавках.

– «Боз Скаггс – «Медленный танцор». А это группа или альбом?

– Неудивительно, что они покупают тебе музыку! Племянница Джимми и Шебы не имеет права быть настолько не в теме. «Медленный танцор» – название альбома. Боз Скаггс – имя этого парня. – Маленький Хэнк ткнул пальцем в плавки с обложки.

– Его зовут «Боз»? Это его настоящее имя?

– Понятия не имею. – Маленький Хэнк продолжил перебирать записи. Он вытаскивал альбомы «Стили Дэн», о которых я слышала, и Рода Стюарта, о котором я тоже слышала. Я никогда не слышала о Докторе Джоне, но название альбома – «Режь меня горячим»[40] – вызвало желание его послушать.

В секции фолка Джимми выбрал Джона Прайна и Грэма Парсонса. Я слышала о них обоих, потому что Шеба и миссис Коун обсуждали их как-то вечером. Джимми протянул Маленькому Хэнку альбом Джони Митчелл.

– Отличный выбор, Джимми! – сказал Маленький Хэнк. Затем наклонился ко мне и почти прошептал: – Она так проникновенно поет. Я не знал, кто она, пока не начал здесь работать, но Гэбриэл – Гэбриэл умеет подсадить на любой жанр.

Я хотела быть Маленьким Хэнком, чтобы тоже слушать музыку всех жанров. Но потом я поняла, что уже в некотором роде была Маленьким Хэнком, поскольку сейчас он показывал мне альбомы – может, не всех, но самых разных жанров. Как бы мне ни нравилось гулять по музыкальному магазину, я была готова сбежать из него, чтобы поскорее вернуться домой и приступить к прослушиванию.

Мы с Маленьким Хэнком поспешили догнать нашу компанию. Те уже перешли к секции соула и R&B. Телохранители оттеснили зевак, пропуская нас во внутренний круг.

– Он выбирает черную музыку, – пояснил мне Маленький Хэнк, пока Джимми и Гэбриэл обсуждали разные альбомы. – То, что слушают настоящие музыканты.

Гэбриэл протянул Маленькому Хэнку стопку альбомов, и тот пролистал их, чтобы я могла ознакомиться со всей подборкой.

– Я слышала про «Ерс, Винд энд Файр», – сказала я. – Кажется. Может, и нет. Есть ли другая группа с похожим названием?

Маленького Хэнка веселило все, что я говорила. Он опять рассмеялся, покачал головой и показал мне остальные альбомы: Эла Грина, «Парламент», «Метерс», «Айли Бразерс», «Слай энд зе Фэмили Стоун», «Лабелль» и Стиви Уандера.

– Этот чувак слепой. – Маленький Хэнк кивнул на Стиви Уандера, лежащего наверху стопки. – И играет на пианино. Он крутой. Его все любят.

Я слышала о Стиви Уандере, но не знала, что он слепой. Возможно, он понравился бы моей маме, поскольку она верила, что Бог наделил слепых и глухих людей особой добродетелью за то, что отнял у них одно из их чувств. Один из прихожан в нашей церкви был слепым, и мама всегда следила за тем, чтобы он сидел на передней скамье, поближе к нашей семье, и она могла помогать ему входить и выходить.

Шеба протянула Маленькому Хэнку еще две пластинки.

– Это для меня, но тебе они тоже понравятся, Мэри Джейн. Споем под них сегодня вечером!

– О, вы будете петь во весь голос! – одобрил Маленький Хэнк.

Мы просмотрели пластинки. Первым был альбом Ширли Браун – «Женщина женщине». Мне понравились цвета обложки, розовый и коричневый, и фотография тоже понравилась, потому что на ней была изображена только сама певица: в профиль и еще раз в профиль, но головой вниз. Лицом к самой себе. В отличие от большинства альбомов с женщинами на обложке, ее сфотографировали без капли эротики. Это вызвало во мне интерес к певице. Потом я рассматривала альбом Милли Джексон «Запуталась». На лицевой стороне конверта была изображена паутина с запутавшимися в ней людьми – мужчиной и двумя женщинами. На обороте – женщина, вероятно, сама Милли Джексон, разговаривала с кем-то по телефону, а паутина обрамляла ее волосы. На фотографии она выглядела грустной, как будто прямо по телефону ей разбили сердце. В стопке нашелся еще один альбом Милли Джексон, он назывался «Опять запуталась»[41]. Фотография на обложке запечатлела ее в широкополой шляпе, с едва приоткрытыми губами, как будто она собиралась кого-то поцеловать. Выглядело очень сексуально, и я задумалась, знали ли ее Джимми и Шеба, и разрешалось ли Джимми в их открытом браке заниматься с Милли Джексон любовью.

– Моя очередь! – закричала Иззи, и Гэбриэл посадил ее к себе на плечи. Она взмыла так высоко, что я испугалась, как бы Иззи не ударилась головой об одну из табличек, свисающих с потолка.

Вся наша компания собралась в отделе саундтреков. Гэбриэл усмехнулся, глядя на меня сверху вниз.

– И что же мы ищем?

– Ну… – Не сочтут ли эти просвещенные люди меня невеждой за мою любовь к песенкам из мюзиклов? – Просто что-нибудь такое, что Иззи могла бы петь во время купания. Ну, вы поняли. – Я боялась озвучить вслух то, что о чем думала на самом деле, а именно: «Парни и куколки». Что, если, несмотря на мою огромную любовь к «Парням и куколкам», на самом деле это был один их худших когда-либо написанных саундтреков?

– Что-нибудь для купания, говоришь? – Гэбриэл по очереди дернул Иззи за обе лодыжки, и она рассмеялась.

– Может, что-нибудь вроде «Парней и куколок»[42]? – предложила я так, как будто это только что пришло мне в голову.

– Обожаю «Парней и куколок»! – сказал Гэбриэл, и я облегченно выдохнула. Он вытащил пластинку из ящика и протянул ее Маленькому Хэнку. – А насчет «Волос»[43] что скажешь? Не интересует?

– «Волосы»? – Такого мюзикла я не знала. По клубной подписке мы его не получали.

– О да, черт возьми, – вмешался Джимми. – Там голые люди бегают по парку.

– Я хочу «Волосы»! – закричала Иззи.

– Это название песни? – спросила я Маленького Хэнка. – «Голые люди бегают по парку»?

Маленький Хэнк чуть живот не надорвал от смеха. Гэбриэл добавил «Волосы» к стопке, которую нес Маленький Хэнк, и мы все вместе направились к кассе.

Гэбриэл снял Иззи с плеч и посадил к себе на бедро с такой ловкостью, будто носил ее на руках с самого рождения.

– Вы не возражаете, если мы сделаем пару снимков? Для будущих поколений. Никогда еще звезды уровня Джимми и Шебы не заглядывали в наш магазин.

– Конечно. – Джимми кивнул, но радости его лицо не выражало.

– И мы просто обязаны заполучить фотографию Мэри Джейн, пока она не стала слишком знаменитой, чтобы заговаривать с нами.

– Я никогда не откажусь заговорить с вами, – сказала я, и все рассмеялись.

Гэбриэл взял Иззи с собой и вернулся меньше минуты спустя с огромной камерой, к которой была прикреплена большая прямоугольная вспышка. Он передал фотоаппарат одному из наших телохранителей, на ходу объясняя тому, как настраивать фокус.

Гэбриэл встал между нами и снова посадил Иззи себе на плечи. Отпустив ее лодыжки, он одной рукой приобнял Джимми, а другой Шебу. Иззи сидела на его шее уверенно, вцепившись своими крошечными пальчиками в шевелюру Гэбриэла. Джимми притянул меня поближе к себе, словно хотел отгородиться от толпы. Остальные ребята, помогавшие нам сегодня, собрались вокруг, и телохранитель с фотоаппаратом сделал три снимка. Затем он подошел ближе, возможно, так, чтобы в кадре были видны только Джимми, Шеба и Гэбриэл, и сделал еще пару.

– И еще раз, чтобы точно поймать удачный кадр, – попросил Гэбриэл. – И отойди на шаг назад, чтобы было видно Иззи у меня на плечах и вывеску над кассой.

Я оглянулась и подняла глаза, чтобы посмотреть, о чем он говорит. Над кассой действительно висела огромная вывеска с надписью: «Ночной Экспресс: Самый большой магазин пластинок в Америке».

Вспышка вспыхнула как раз, когда я отвернулась.

– Я готов уходить, – прошептал Джимми мне на ухо, и вспышка осветила все еще дважды.

Маленький Хэнк пробивал пластинки, пока Джимми и Шеба разговаривали с сотрудниками магазина, которые сопровождали нас сегодня. Я вытащила из кармана десятидолларовую купюру и протянула ее Маленькому Хэнку.

– Джимми дал мне свою кредитку, – сказал Маленький Хэнк и отмахнулся от моих денег, не отрываясь от работы. Его длинные пальцы так ловко стучали по клавишам кассового аппарата, что это звучало почти музыкально.

Я подошла к Джимми и протянула деньги ему. Он наклонил голову ко мне и взглянул на купюру. По его глазам было видно, как сильно он хотел уйти отсюда. Казалось, он бы выпрыгнул из собственной шкуры и удрал, оставив свое тело в магазине, если бы только мог.

– Что это? – шепотом спросил Джимми.

– Я хочу заплатить за пластинки Иззи. Это подарок от меня.

– Хорошо. – Джимми скосил взгляд на покупательницу, которая протиснулась в наше кольцо и подскочила к нему, чтобы пообщаться. Она была в комбинезоне, который расстегнула почти до пояса, выставляя напоказ крупные груди, сдвинутые вместе, как две буханки хлеба. Женщина сразу затараторила, не делая пауз между словами, будто хотела успеть высказать как можно больше, прежде чем кто-нибудь уберет ее от Джимми.

– Моя няня приносила нам пластинки «Раннинг Уотер», потому что у нас дома ни одной не было, а теперь она стала наркоманкой, и сидит на героине, как вы, а я до сих пор слушаю «Раннинг Уотер»…

– Ага, – кивал Джимми. Его взгляд стал расфокусированным и затуманенным. Он протянул ко мне руку, и я почувствовала легкое натяжение в заднем кармане шорт. Джимми вернул мне купюру.

Один из телохранителей отвел женщину подальше от Джимми, а затем отодвинул в сторону и других сотрудников, чтобы Джимми мог расписаться в чеке об оплате. Мы с Иззи забрали два пакета с пластинками, и группа сотрудников вывела нас четверых из магазина к машине, оберегая от толпы фанатов и покупателей, следующих за нами по пятам.

Гэбриэл рассмеялся, когда Шеба вставила ключ в дверцу со стороны пассажира.

– Да вы меня разыгрываете! Джимми и Шеба ездят на универсале?

– Ну, с нами же дети. – Джимми кивнул на нас с Иззи, а затем сел в машину, не опуская стекло. Мы с Иззи сели на заднее сиденье. Иззи опустила стекло и высунулась наружу, наблюдая, как все обнимаются и целуются с Шебой на прощание.

Когда Шеба наконец села в машину и захлопнула дверцу, Джимми сказал:

– Давай, детка, газуй, газуй, газуй.

Шеба стала медленно отъезжать от обочины. Толпа следовала за машиной, трогая руками заднее стекло и капот. Потребовалось немало времени и терпения, чтобы выехать на проезжую часть и нажать наконец на газ.

Как только музыкальный магазин пропал из поля нашего зрения, Шеба хлопнула ладонью по рулю.

– Какое потрясающее место! У них есть буквально все, ни единого белого пятна. И Гэбриэл знает столько информации о каждом, кто когда-либо записывал пластинки. Он знает о музыке все.

– Да, было круто. – Джимми опустил стекло и сделал глубокий вдох. – Если мы еще вернемся туда, я позвоню Гэбриэлу заранее, чтобы нас пустили после закрытия.

– А так можно? – спросила я.

– О да, – ответила Шеба. – Мы с Джимми обычно ходим только в закрытые магазины.

– Я думаю, нам хватит. – Иззи достала пластинки из одного пакета и разложила их у себя и у меня на коленях. Она взяла «Волосы» и стала изучать обложку с изображением мужчины с ядовито-красно-желтым афро, которое полыхало, как настоящее солнце. Зеленые буквы над его головой складывались в слова «волосы волосы волосы волосы волосы» – боком, вверх ногами и как угодно. Я представила, как хор распевает это слово в десятичастной гармонии. Моя голова кружилась и тихонько гудела, и это было самое приятное чувство на свете.

Миссис Коун, похоже, обиделась, что мы ездили в музыкальный магазин без нее. Остаток дня она вела себя так, как будто была посторонней в собственном доме. Когда Шеба, Иззи и я крутили новые пластинки на проигрывателе в столовой, миссис Коун сидела за столом с бокалом вина в руке. Она редко подпевала и едва ли получала от этого удовольствия.

Я, конечно, переживала за миссис Коун, но сейчас мне больше всего хотелось слушать новые пластинки. Их было так много, что вначале мы проигрывали только по одной песне с большинства альбомов и по две с некоторых. Песни выбирала Шеба. Каждая из них казалась мне лучшей песней, которую я когда-либо слышала, пока Шеба не включала следующую, и тогда я думала, что это была лучшая песня, которую я когда-либо слышала. По требованию Иззи мы трижды прослушали «Дела семейные» группы «Слай энд зе Фэмили Стоун», потому что ей понравилось петь эту песню, держась за руки со мной и Шебой.

– Нам нужно петь ее, потому что мы семья, – объяснила она.

Когда мы закончили наше обзорное знакомство с пластиками, мы вернулись к альбому Джони Митчелл «Грусть». Шеба хотела разучить со мной «Целый ящик тебя»[44] на два голоса, чтобы мы могли спеть ее вместе сегодня вечером.

Чтобы запомнить мелодию, мне хватило услышать ее всего один раз. Со словами пришлось мучиться дольше, и я не всегда понимала, про что они. Когда текст был вызубрен, мы с Иззи пошли на кухню готовить запеченные макароны с сыром.

Мы мешали сырный соус, пели Джони Митчелл, и Иззи засыпала меня вопросами о песне, которые терзали и меня саму.

– Что значит «целый ящик тебя»?

– Мне это тоже не дает покоя.

– Как можно выпить человека?

– Не знаю. Может, это про любовь? Выпить – в смысле испить любовь до дна?

– А как можно выпить любовь?

– Держи сковороду ровно. – Я залила макароны сырным соусом, а Иззи держала сковороду за обе ручки. На самом деле ей не обязательно было это делать, сковороде ничего не угрожало, но я всегда старалась, чтобы она чувствовала себя вовлеченной на каждом этапе процесса.

– А ты могла бы выпить целый ящик меня?

– Конечно! Я так сильно тебя люблю, что могла бы выпить и целый ящик! – Я протянула Иззи миску со смесью из хлебных крошек, которую мы приготовили заранее. Она посыпала ими макароны с сыром, медленно, как будто выполняя важную миссию. Когда вся сковорода была засыпана ровным слоем, Иззи вывалила остатки в серединку, образуя небольшой холмик из крошек. Я разровняла холмик рукой. Тогда Иззи положила свою ладошку на только что разглаженное мной место и повторила мои движения. Моя мама принципиально не прикасалась к еде во время готовки: все контакты с едой осуществлялись через посредников: нож, вилку, лопатку, ложку. Даже распределяя тесто по форме для пирога, мама вжимала его в дно формы двумя неглубокими ложками. Но с тех пор, как я начала готовить с Иззи, я обнаружила, что, когда ты трогаешь еду руками, запускаешь в нее пальцы, мнешь, рвешь, укладываешь, сыплешь ингредиенты прямо с пальцев, ты точнее ощущаешь, что делаешь, и делаешь это с лучшим результатом. Возможно, это было игрой моего воображения, но мне казалось, что приготовленная мной еда была вкуснее, когда ее касались мои руки. Мои пальцы знали то, чего не могли знать ложки или лопатки.

После ужина мы с Иззи подали ванильное мороженое с печеньем, украшенное тремя вишнями мараскино, а Джимми достал гитару и бренчал на ней разные мелодии, когда доктор Коун сказал:

– О, эту я знаю.

– Спой, Ричард! – попросила Шеба. Доктор Коун редко с нами пел. Обычно он только похлопывал себя по бедрам или барабанил по столу и кивал в такт музыке.

– Нет, я имею в виду, что умею играть ее на гитаре.

Джимми улыбнулся и покачал головой.

– Док. Ну вот что ты за человек? Мы все лето провели вместе, и ты только сейчас сообщаешь мне о том, что играешь на гитаре?

Доктор Коун улыбнулся.

– Я играл в группе, когда мы с Бонни познакомились.

– Да ладно! – Шеба рассмеялась.

– Я играл на гитаре. И иногда подпевал на бэк-вокале.

– Но сейчас ты почти не поешь! – Шеба как будто не верила, что доктор Коун мог когда-то играть в группе. Когда миссис Коун рассказала мне об этом, это не показалось странным, но сейчас, глядя на доктора Коуна, склоненного над пустой креманкой из-под мороженого, я понимала, чем был вызван смех Шебы.

Миссис Коун отодвинула от себя мороженое, словно покончив с десертом.

– А я играю на флейте.

– Неси гитару, Ричард! – Шеба взяла еще ложку мороженого, а миссис Коун придвинула свою креманку к себе и тоже взяла еще.

– А ты, Бонни, тащи флейту, – сказал Джимми, продолжая перебирать струны.

Доктор Коун посмотрел на миссис Коун, и они улыбнулись друг другу впервые после нашего возвращения с пляжа. Он встал из-за стола и вскоре вернулся с гитарой и маленьким белым футляром, который он передал миссис Коун. Я никогда не видела в доме гитару, а значит, скорее всего, она хранилась в шкафу в спальне доктора и миссис Коун. Это было единственное место в доме, куда я никогда не заглядывала.

– Постойте! – Иззи выбежала из комнаты и вернулась с бубном. Она положила его мне на колени.

– Нет, сама сыграй. У тебя хорошо получается.

Я наблюдала, как миссис Коун собирает свою флейту. В кои-то веки она выглядела расслабленной и даже немного счастливой. Доктор Коун начал настраивать гитару, а потом Джимми отложил свой инструмент, обошел стол и взял гитару у доктора Коуна. Примерно через минуту она была настроена.

– Ну что, поехали? «Лестницу в небеса»? – Доктор Коун начал перебирать струны гитары, низко наклонив голову и не сводя глаз со своих пальцев. Джимми наигрывал ту же мелодию, но глядя на доктора Коуна. Каждый раз, когда доктор Коун сбивался, Джимми называл аккорд, и доктор Коун возвращался в строй. Миссис Коун поднесла флейту к губам и подыгрывала им. Я восхитилась тем, насколько стройно и чисто это звучало. Иззи взяла бубен, один раз хлопнула им по ноге, а затем подняла на меня глаза.

– Мне не нравится эта песня. Звучит жутко.

– Хорошо. Давай убирать со стола.

– Мне кажется, эта песня призовет ведьму.

– Хм, не думаю. Ведьмы не любят музыку. Даже жуткую.

Я встала и начала собирать посуду. Шеба разложила на обеденном столе папиросную бумагу и набивала ее марихуаной, вполголоса напевая «Лестницу в небеса». Мы с Иззи отнесли всю посуду на кухню, а затем вернулись в столовую, чтобы пожелать всем спокойной ночи. Доктор и миссис Коун были так увлечены игрой, что насилу оторвались от своих инструментов, чтобы поцеловать Иззи. Шеба крутила второй косяк. Первый был зажат в губах у Джимми.

– Мы можем попеть песни из «Волос»? – спросила Иззи, когда мы поднимались по лестнице.

– Да. Ты их помнишь?

– Ага. – Иззи начала тихо напевать: – Пропитанные запахом лабрадоров… Режу будущее, как в фильмах про космос… Я верю в то, что Бог верит в кота, это я, это я… – Слова были неправильными, но я ее не поправляла. А когда она дошла до слов «Впусти солнце», я стала петь вместе с ней.

Мы пели все время, пока Иззи купалась, в основном мимо слов, а потом легли в постель. Я заснула посреди чтения книги Ричарда Скарри. Когда я проснулась, Иззи крепко спала, прижавшись ко мне и уткнувшись лицом в мое плечо. Я выскользнула из ее кровати и молча переоделась в шорты и майку, которые мама купила мне в начале лета.

Шеба отвезла меня домой одна, оставив Джимми музицировать с доктором и миссис Коун. Проезжая мимо дома Мини Джонс, Шеба показала в окно средний палец, как делала каждый вечер с тех пор, как мы вернулись с пляжа.

Когда мы остановились перед соседским домом, Шеба наклонилась и поцеловала меня в щеку.

– Увидимся утром, куколка.

Я хотела сказать, что люблю ее, но вместо этого выпалила:

– Я приготовлю на завтрак «птичку в гнезде».

– Чудесно, – сказала Шеба. – Ужасно по ним соскучилась.

Я вышла из машины и махала ей вслед, когда она уезжала.

12

На следующее утро, когда я спустилась на кухню, мама и папа сидели за столом. Никто из них не проронил ни слова. Никто из них не пошевелился. В центре стола лежал свежий номер «Балтимор Сан».

– Э-э… что-нибудь случилось? – Я испугалась, что кто-то умер. Бабушка или дедушка в Айдахо или, возможно, кто-то из нашего прихода.

– Это ты нам скажи, Мэри Джейн. – Папа буравил меня тяжелым взглядом. Он казался мне незнакомцем: я не узнавала человека, который так долго и пристально смотрел мне в глаза.

– Сказать вам что? – Я села напротив папы. Мамин взгляд упал на газету. Я проследила за ним, а потом, чувствуя, как душа уходит в пятки, притянула газету к себе.

Там, на первой полосе, была размещена фотография, на которой я, Иззи, Джимми и Шеба стояли в окружении сотрудников «Ночного Экспресса: Самого большого магазина пластинок в Америке». Все улыбались, кроме Джимми, который склонился к моему уху. Заголовок гласил: «Шеба и Джимми посетили Шарм-Сити[45]!»

– Ну? – спросил папа.

Я еще раз посмотрела на фотографию. На мне были махровые шорты, которые купила мне Шеба, и топик без лифчика. Я знала, что Джимми что-то шептал мне на ухо, но со стороны казалось, что он меня целует. Узорчатая татуировка, облепившая его руку, так выделялась на фоне всего остального, что казалась трехмерной. Эта татуировка и его рот у моего уха, несомненно, многократно усугубляли то преступление, в котором я была повинна по мнению моих родителей.

– Э-э… – Мне было трудно дышать.

– Мини Джонс позвонила мне в шесть утра, чтобы спросить, видела ли я газету, – сказала мама. Я не могла понять, из-за чего она больше расстроена: из-за самой фотографии или из-за того, что ей пришлось узнать о ней от Мини Джонс.

– Мини Джонс… – начала я, а затем остановилась. Что я могла сказать о Мини Джонс такого, что не ухудшило бы моего положения? Если бы мои родители узнали, что Джимми занимался непотребствами, пока я присматривала за ребенком, они бы разозлились еще сильнее, чем сейчас. Кроме того, я не владела лексикой, подходящей для того, чтобы рассказать родителям о том, что происходило между Мини Джонс и Джимми. Я бы не осмелилась при них произнести такие слова как «секс», «соитие» или «открытый брак». Мы с мамой никогда даже не говорили о моих месячных. (Примерно за год до того, как у меня начались менструации, под раковиной в моей ванной комнате появилась коробка гигиенических прокладок и эластичный гигиенический пояс. С тех пор, как я начала ими пользоваться, коробка пополнялась каждый месяц, как по мановению волшебной палочки.)

– Я ЖДУ. – Папа стукнул кулаком по столу, и я подпрыгнула. Я подумала об Иззи Коун. В ее жизни, вероятно, не было ни секунды, когда она боялась бы своих родителей. Я внезапно осознала, что страх был эмоцией, которая постоянно присутствовала у нас в доме и питала его, как электричество, мерно и беспрестанно гудящее в стенах.

Я решила зайти со стороны медицины.

– Доктор Коун – лечащий врач Джимми…

– Джимми, – фыркнул папа. – Ты обращаешься к взрослому мужчине по имени?

– Мини Джонс сказала, что он героиновый наркоман. – Мама шмыгнула носом и быстро моргнула. Я никогда не видела, чтобы она плакала, и боялась, что сейчас это произойдет.

– Никто не должен был знать, что они в городе, потому что… потому что это врачебная тайна. – Я была рада, что вспомнила точную формулировку, которую использовал доктор Коун.

– Ну, Мини Джонс же знала! – хмыкнула мама.

– Доктор Коун попросил меня никому рассказывать.

– Зачем им нужна была ты, если его лечением занимался доктор Коун? И почему ты разгуливаешь по всему городу с героиновым наркоманом? – Мама снова бросила взгляд на газету, а потом снова на меня.

– Они жили на третьем этаже дома Коунов. Доктор Коун целыми днями принимал его в своем кабинете, а миссис Коун развлекала Шебу. А я присматривала за Иззи. – Правда казалась самым щадящим объяснением из всех возможных.

– Что он за доктор такой? Один пациент на весь день? Он хотя бы настоящий врач? – спросил папа.

– Так у нее нет рака? – спросила мама.

– Он психиатр. У него кабинет в переоборудованном гараже. И у миссис Коун нет рака. – Я почувствовала, как во мне набухают эмоции, подобные тем, что я испытывала все лето, находясь рядом с Коунами. По моим щекам покатились слезы.

Папу, казалось, вовсе не интересовала моя ложь о раке.

– Почему Джимми тебя целует?

– Он шепчет, а не целует, – выдавила я сквозь ком размером с кулак, застрявший у меня в горле.

– Что?

– Он не любит фотографироваться. Он хотел уйти. Он говорил мне это.

– Почему он говорил это тебе? Этот мужчина тебя обесчестил?

– Что? Нет! Что?! Папа, нет! – То, что подобная мысль вообще пришла ему в голову, шокировало меня. Насколько я знала, мой отец даже не подозревал, что у меня уже были месячные.

– Не ври нам. – Папа снова сверлил меня взглядом.

– Честное слово. Я еще даже не целовалась ни с кем. – Последнее прозвучало шепотом: секрет, который мой отец, никогда раньше не задававший мне личных вопросов, казалось, не имел права знать. Секрет, которым я с легкостью поделилась с Коунами, Джимми и Шебой на пляже.

– И где ты взяла эту одежду? – Мама снова шмыгнула носом. Ее глаза казались влажными.

– Мам… П-прости. – Я запнулась и подавилась последним словом. А потом меня прорвало, и я разрыдалась по-настоящему.

– Прекрати истерику. Марш в свою комнату, – скомандовал папа.

Но легче было сказать, чем сделать. Я оставалась на своем месте, и мои плечи безудержно тряслись, пока я рыдала. Но вместо того чтобы высосать из меня последние силы, плач как будто вдохнул в меня воздух и позволил мне перевоплотиться в того человека, которым я стала с Коунами. Впервые в своей жизни я возразила своему отцу.

– Нет. Я не могу. Мне нужно присматривать за Иззи.

– МАРШ В СВОЮ КОМНАТУ. – Отец встал, обогнул стол и навис надо мной. Я втянула голову в плечи.

– Но меня ждут!

В ту же секунду пальцы отца, жгучие, словно змеиное жало, сомкнулись на моем предплечье. Он рывком поднял меня со стула и потащил к лестнице. Я знала, что в мире есть дети, которым приходится терпеть побои от своих родителей или опекунов, и понимала, что действия моего отца не шли с этим ни в какое сравнение. И все же происходящее казалось мне не менее чудовищным и разрушительным, чем замах кулака. Я вырвалась, словно спасаясь от верной смерти, и бросилась в свою комнату.

Несколько секунд спустя я услышала, как хлопнула входная дверь.

Я лежала, уткнувшись лицом в подушку, плача и дрожа после перепалки с отцом, когда вошла мама. Я села на кровати и повернулась к ней.

– Мама! Я нужна им. Я не могу остаться дома.

– Твой отец поехал к ним, чтобы обо всем поговорить. – Мама села на край моей кровати и посмотрела на меня.

– Я нужна им, мама. Я должна позаботиться об Иззи! – Я сама не понимала, что заставляло меня плакать больше: тоска по Коунам или пережитая агрессия со стороны отца.

– Этот Джимми употреблял наркотики у тебя на глазах?

– Нет! – Я сделала несколько глубоких, размеренных вдохов, пока не смогла унять слезы. – Доктор Коун помогал ему завязать с наркотиками. Вот почему он в Балтиморе.

Мама помолчала.

– Как Коуны могли быть настолько беспечны, что позволили известному наркоману находиться под одной крышей с маленьким ребенком и с тобой?

– Мама! – Я проглотила слезы, норовящие снова хлынуть наружу. – Ты разрешала мне смотреть шоу Шебы по телевизору. Ты знаешь, что она хороший человек! Он тоже хороший!

– Насколько хорошей может быть женщина, которая замужем за наркоманом?

– Шеба любит церковь, мама. Мы все время поем с ней церковные песни. – Я почувствовала, как мое тело замедляется. Успокаивается. Растворяется в кровати.

– Мини Джонс сказала, что знала обо всем с начала лета. Она сказала, что видела, как они курили марихуану, и что в доме происходят другие неподобающие вещи.

– Мама. – Я проглотила это и шмыгнула носом. Сделала еще один глубокий вдох. – Мини Джонс – сплетница и лгунья, которая любит совать нос не в свое дело. В доме не происходит ничего неподобающего. Я забочусь об Иззи. Доктор Коун заботится о Джимми. Миссис Коун развлекает Шебу. Вот и все, что происходит.

– Они были с вами на пляже?

– Да. – Я уткнулась взглядом в свои колени.

– Зачем ты пошла с ними в музыкальный магазин? Как им пришло в голову привести тебя именно в этот?

– Потому что это лучший музыкальный магазин в городе.

Мама фыркнула.

– Я в этом сильно сомневаюсь.

– Но это так. Там работают люди, которые знают все о музыке всех жанров. Владелец любит «Парней и куколок», совсем как я. А под классику и оперу там выделена целая стена!

– На Норт-авеню? Нет, дорогая. Не надо мне врать.

– Я не вру, мам. – Мне было почти стыдно за нее. Неужели она думала, что чернокожие люди слушают только «Джексон 5»?

Мама вздохнула.

– Что нам с тобой делать? Ты мне лгала. Каждый божий день, выходя за порог этого дома, ты мне лгала.

– Да, я знаю. – Сначала это давалось с трудом, но потом вошло в привычку, и я почти перестала замечать это за собой. Мне было стыдно за это – за то, что я стала таким человеком, для которого ложь стала скорее условным рефлексом, чем сознательным решением. – Но я действительно проводила все время, заботясь об Иззи и готовя ужины. В основном все было так, как ты себе и представляла. Единственное отличие в том, что Джимми и Шеба тоже находились в доме.

– Где ты взяла одежду, которая на тебе на фотографии?

– Шеба купила, когда мы были на пляже. Я оставила ее в доме Коунов.

– Доктор и миссис Коун не возражают, что их летняя няня одета как… как… так неподобающе?!

Я вспомнила, как Шеба говорила, что мать называла ее потаскухой и шалавой. По-своему, моя мама говорила то же самое. Но она ошибалась.

– Коуны не задумываются о таких вещах, как подобающе ли кто-то одет. Они хотят, чтобы люди были просто счастливы. И чтобы всем было удобно.

Мама покачала головой.

– Ты останешься здесь до вечера.

Она встала и вышла из комнаты.

Я перевернулась на живот и еще немного поплакала. Я попыталась представить себе, как мой отец разговаривает с доктором Коуном. Расчесанные на пробор волосы против непослушных, взлохмаченных волос. Гладко выбритое лицо против лица с козлиными бакенбардами. Строгие голубые глаза против чистых карих. Встретится ли с моим отцом Джимми? Шеба? А как насчет миссис Коун? Миссис Коун с ее вечно торчащими сосками. Заметил бы мой отец подобную деталь? Если да, то наверняка навсегда запретил бы приближаться к дому Коунов.

В полдень вошла мама с бутербродом с ветчиной и стаканом молока на подносе. Она поставила поднос в изножье кровати и посмотрела на меня. Мои глаза так распухли, что почти не открывались. Мой нос, наверное, жутко покраснел.

– Что ж, я надеюсь, это слезы раскаяния.

Это были другие слезы.

– Папа поговорил с доктором Коуном?

– Да. Сообщил ему, что до конца лета ты не вернешься.

– Осталось всего две недели. Мне нельзя доходить всего пару недель?

Мама уставилась на меня так, словно я превратилась в козленочка.

– Разумеется, нет.

– Но кто будет присматривать за Иззи?

– Это не твоя забота, Мэри Джейн. Ты правда не понимаешь, что произошло? Ты, без ведома своих родителей, провела лето в компании хиппи и наркомана, одеваясь как девушка… как девушка, живущая в Хэмпдене!

Хэмпден был местом, куда доктор Коун возил нас в «Маленькую таверну» есть бургеры. Я подумала, что, пожалуй, лучше не упоминать этот факт.

Мне разрешили выйти из комнаты, чтобы я помогла маме с ужином. Мы не разговаривали, пока готовили запеканку с курицей и рис с горошком. Когда папа сел за стол, он положил газету рядом со своей тарелкой, поднял глаза и сказал:

– По крайней мере, это не опубликовали в вечерней газете.

Мама вздохнула.

– Простите, – пробормотала я. Но я не чувствовала себя виноватой.

– Ты хоть представляешь, как это унизительно? – спросил меня папа. – Весь мой офис, все, с кем я работаю, все до единого, видели фотографию, на которой ты, одетая как проститутка, стоишь в компании рокера-наркомана и негров в магазине пластинок. Ты понимаешь, как это влияет на наше положение в обществе?

Я задумалась о словах, которые только что сказал мой отец. Коунов почему-то совсем не волновали такие вещи, как «положение в обществе». Можно было подумать, что они жили в каком-то другом Роленд-Парке, в Роленд-Парке, где люди не следили за каждым шагом друг друга. Где люди просто делали то, что хотели, не заботясь о том, как это может выглядеть со стороны. Может, это «положение в обществе» вообще было иллюзией. Как ведьма в доме Коунов. Воображаемое зло, плодящее лишние правила.

– Я задал тебе вопрос, – поторопил отец, когда я не ответила сразу.

– Простите, – машинально отозвалась я.

Отец сложил руки в молитвенной позе. Мама сделала то же самое, а потом я.

– Господи, прости моей дочери грехи ее и помоги ей вернуться на путь чистоты и непорочности. Боже, благослови наших родственников в Айдахо, благослови эту семью, благослови президента Соединенных Штатов Америки и его жену, и семью.

– Аминь, – сказали мы с мамой в унисон.

Я взглянула на президента Форда на стене. Его улыбка казалась окрашенной злобой.

За ужином отец читал газету, а мама молчала. Я не была голодна, но съела все, что лежало у меня на тарелке. После того как я убрала со стола и помогла маме помыть посуду, я вернулась в свою комнату.

Раньше я слышала о депрессии, но никогда не понимала, на что она похожа, до этой недели, которую провела взаперти в своей комнате. Я постоянно чувствовала усталость, но не могла заснуть. Я не могла читать. Мне не хотелось ни петь, ни слушать музыку, ни даже смотреть телевизор. Не то, что бы я могла это делать, даже если бы захотела (телевизор стоял в подвале, а музыкальная аппаратура – в гостиной). Я спрашивала себя, делает ли меня плохим человеком то, что я обманывала своих родителей, или то, что позволила себе критиковать своих родителей и называть их расистами (и ханжами!). Но я не могла их не критиковать. Я не могла забыть того, что узнала о них этим летом.

В воскресенье утром мама вошла ко мне без стука и разбудила меня в церковь. Я задремала, когда уже взошло солнце, так что, скорее всего, спала не больше часа.

– Сегодня под платье ты наденешь колготки. – Мама держалась неприступно и прямо, как метла. Это был ее способ сказать мне, что она все еще сердится, а я все еще наказана.

– Хорошо.

– И я хочу, чтобы ты встала в первом ряду летнего хора. Нужно дать понять прихожанам, что ты не изменилась.

– Хорошо.

Я изменилась. Но как бы они это поняли? Что прочитали бы в моем лице? Что мои родители были расистами, и я теперь жила с этим знанием? Что чистота и порядок – это, конечно, приятно, но любить, проявлять любовь и чувствовать ее в ответ важнее домашнего благоустройства? Что взрослые не всегда бывают правы и могут чего-то не понимать и совершать столько же ошибок, сколько и дети? И что когда люди оступаются, они все равно заслуживают нашей любви и заботы? Что я слушала потрясающую музыку, созданную самыми разными людьми? Что секс – это не то, чего стоит стыдиться и всячески скрывать, и что некоторые люди находят для себя такие решения, о которых я раньше и помыслить не могла (открытый брак!), но это не делает их извращенцами? Что я узнала, как приятно носить бикини и чувствовать воздух и воду на своей коже? Или что это нормально – думать о пенисах, глядя на огурец (или кабачок), и понимать, что я не страдаю сексоголизмом?

– Если кто-нибудь спросит тебя о фотографии в газете, скажи, что ты работала летней няней у Иззи Коун и просто случайно попала в кадр.

– Хорошо.

– Если спросят, как ты оказалась в этом районе, скажи, что доктор Коун искал редкую пластинку, которая продавалась только там.

– Хорошо. – Я не думала, что кто-то, кроме моей мамы, стал бы спрашивать, как я оказалась в этом районе, хотя не исключала, что кто-то мог спросить, как я попала на фотографию. Подпись под снимком гласила, что Джимми и Шеба были в городе «проездом», и что им понравился Балтимор, и в частности «Ночной Экспресс: Самый большой магазин пластинок в Америке». Кроме них и Гэбриэла, никто на фотографии не был назван по имени, хотя в заметке упомянули пару пластинок из тех, что купили Джимми и Шеба.

– У тебя есть колготки без стрелок?

– У меня есть одна новая пара цвета загара. – Колготки лежали в белом пластиковом футляре в форме яйца, в котором их продавали.

– Хорошо. Когда будешь снимать, аккуратно сложи их обратно в футляр.

– Хорошо. – В шестом классе я попала на день рождения с ночевкой, и именинница забрала все пластмассовые яйца из-под колготок своей матери и раздала их нам, чтобы их пустые половинки можно было сунуть под наши ночнушки как искусственные груди. Одна сторона яйца-футляра была слегка заостренной, а другая – скругленной, и мы обменивались их половинками, пока каждая из нас не собрала подходящую пару.

– И, может быть, шляпу.

– Мама. На дворе 1975 год. Шляпы носят только восьмидесятилетние старушки.

Маму мои слова не убедили.

– Нам нужно восстанавливать твою репутацию.

– Ты никогда не надевала шляпу в церковь. Моя единственная шляпа – это та розовая, которую подарила мне бабушка, и я не носила ее нигде, кроме Айдахо.

Мама уставилась в потолок, словно взвешивая все «за» и «против».

– Ладно. Тогда колготки. Без стрелок! – Уходя, она закрыла за собой дверь.

Дети в воскресной школе вели себя так, словно не видели меня несколько месяцев, хотя я пропустила всего одну неделю, когда уезжала на пляж. Все они были хорошими и веселыми, но я ужасно скучала по Иззи и предпочла бы совсем не видеть никаких детей, если я не могла видеть ее.

Мистер Фордж, руководитель хора, тоже был рад меня видеть.

– Мэри Джейн! Ты у нас, значит, встречалась с Джимми и Шебой!

– Да. – Я безуспешно попыталась вспомнить, как просила меня отвечать мама.

– Ты случайно оказалась в том магазине? – спросила миссис Клокшир. Это была дама, круглая, с какой стороны на нее ни взгляни. Даже ее раскрытая ладонь выглядела как идеальный круг.

– Да. С Иззи. Той девочкой, которую я нянчила все лето. – Мое лицо горело, а сердце болело. Меня мучительно тянуло назад, к Коунам.

Меня окружили другие участники хора. Я почувствовала себя лисой в окружении стаи охотничьих собак, но никто не сказал ни слова об одежде, в которой я была на фотографии. Или о районе, в котором находился «Ночной Экспресс». Или даже о том, что Джимми наклонился к моему уху. Все просто восторгались тем фактом, что я познакомилась с Шебой и Джимми.

Перед началом службы я направилась прямиком в первый ряд мест для хора, как и велела моя мама. Я бросила взгляд на скамьи и увидела своих родителей. Отец смотрел в пространство перед собой. Мама смотрела на меня, как на условно-досрочно освобожденную преступницу, которая грозилась пуститься в бега. Я выдавила слабую полуулыбку. Она не улыбнулась в ответ.

Хор встал, готовясь к исполнению первой песни. Я начала петь совсем тихо, но постепенно позволила себе увлечься. Мистер Фордж каждую неделю включал в репертуар хора одну современную песню, и в это воскресенье он выбрал «Представь» Джона Леннона[46]. Мистер Фордж, конечно, изменил слова, и вместо «представь, что рая нет» мы пели «представь, что рядом рай». А строчку «нет религий» он заменил на строчку «нет войны».

Когда песня закончилась, я обвела взглядом собравшихся. По выражению лиц большинства прихожан я поняла, что им понравилась песня и то, как мы ее спели. Мой отец по-прежнему смотрел в пустоту. Мамино лицо не выражало ничего. Видимо, моя фотография в газете настолько травмировала ее, что даже посещение церкви сегодня тяготило ее.

Я перевела взгляд дальше и чуть не обомлела. В заднем ряду сидели Джимми, Шеба и Иззи. Иззи, похоже, стояла на скамье, чтобы лучше видеть. Шеба улыбалась так широко, что сложно было увидеть что-то еще за этой белоснежной улыбкой. Она нацепила черный парик до плеч, с челкой, и очки в роговой оправе, похожие на те, что носила наша школьная библиотекарша. Джимми был в бейсболке, очках, и рубашке с галстуком – и то, и другое, очевидно, принадлежало доктору Коуну. Только раз я видела, чтобы Джимми прятал свою волосатую грудь под одеждой – когда мы ходили ужинать в «Морган Миллард».

Я не помахала в ответ, так как не хотела привлекать к ним внимание, но Иззи махала мне рукой так отчаянно, что Шебе пришлось усадить ее к себе на колени. Я подмигнула. Я улыбнулась. Я моргнула. А потом я перевела взгляд на маму, которая повернулась на скамье и пыталась высмотреть, что привлекло мое внимание. Я почти не сомневалась, что она не сможет их разглядеть сквозь море голов, но если бы она узнала хотя бы Иззи, то наверняка поняла бы, что рядом с ней сидят Джимми и Шеба.

Я спела оставшиеся три песни так, как будто пела только для Джимми, Шебы и Иззи. Мысленно я почти слышала, как Шеба поет вместе со мной. Я слышала хриплый, как рев мотора, голос Джимми. Я даже слышала, как пытается подпевать Иззи, не всегда попадая в ноты. Я старалась не смотреть на них слишком долго, опасаясь, что мама встанет со своего места и сама направится к дальним рядам.

Когда служба закончилась, я раньше всех остальных вскочила с места и выбежала через внутреннюю боковую дверь в подвал, где мы переодевались в наши балахоны для хора. Вместо того чтобы по лестнице подняться обратно в церковь, я воспользовалась дверью, ведущей наружу. Горячий воздух обжигал мне лицо, когда я бежала к парадным дверям церкви. Мои родители всегда задерживались внутри, чтобы побеседовать со своими соседями по скамье. У меня была пара минут, чтобы поздороваться с Джимми, Шебой и Иззи.

Лакированные красные двери были распахнуты настежь, люди постепенно расходились. Когда я взбежала по мраморным ступеням, меня остановила миссис Крэнджер.

– Мэри Джейн, я так и знала, что это была ты в газете!

– Да! Забавно, что я там оказалась, – бросила я на бегу.

Но когда я протиснулась внутрь, Джимми, Шебы и Иззи уже не было. Мой желудок сделал мучительный кульбит. Мои родители шли по проходу и разговаривали, мама держала руку на локте слепого мужчины, мистера Блэкстоуна.

Я развернулась и вышла обратно на улицу. И тогда увидела универсал Коунов, припаркованный на обочине с заведенным двигателем.

– МЭРИ ДЖЕЙН! – Иззи высунулась из открытого окна, изо всех сил маша мне руками.

Я уже направлялась к ней, когда меня остановил пастор Фирсон. Он положил обе свои руки поверх моей, словно согревая мои замерзшие пальцы, а затем наклонил ко мне голову.

– Мэри Джейн! Как неожиданно было увидеть твою фотографию в газете!

– Да. Это было неожиданно для всех. – Сквозь гул толпы я слышала тоненький голосок Иззи, выкрикивающий мое имя. Люди стекали по ступенькам мраморного крыльца, ведущим к тротуару, широким потоком. Я посмотрела мимо пастора Ферсона на универсал. Иззи жестом звала меня к ней.

Но не успела я пошевелиться, как рядом со мной возникла моя мама и крепко взяла меня за плечо.

– Мэри Джейн работала няней в доме доктора и миссис Коун. Это они привели ее в музыкальный магазин.

– И как удачно привели! – Пастор Ферсон отпустил мою руку. – Мне незнаком этот мужчина, но я был большим поклонником шоу Шебы. Видел почти все выпуски.

– Мэри Джейн! Иди сюда! – услышала я. Мамина голова резко повернулась в сторону универсала Коунов. Отец сделал шаг и встал между мной и мамой. Все это было похоже на проведение какого-то военного маневра.

– Пастор, – сказал отец, протягивая тому руку для рукопожатия. – Увидимся на следующей неделе.

Отец положил одну руку мне на поясницу, второй – взял под руку маму и в этой сцепке повел нас через толпу.

Дважды просигналил автомобильный клаксон, и мы с родителями бросили взгляд на универсал. За его рулем сидела Шеба.

– О нет, – простонала мама.

Отец убрал руку с моей спины и взял меня за плечо.

– Как только вернемся домой, я позвоню доктору Коуну. Пусть научится держать своих пациентов в узде.

Мы вышли на тротуар и двигались в направлении дома. Шеба тронулась с места и покатила машину параллельно нам. Иззи высунулась из окна.

– Мэри Джейн! Почему ты не приходишь ко мне?!

– Что не так с этими людьми? – прошипела мама.

Отцовские пальцы впились в мою руку. Шеба продолжала медленно ехать рядом. Они с Джимми смотрели прямо перед собой, как будто случайно оказались на той же улице, по которой шли мы. Но Иззи ничего не таила. Ее руки свешивались из окна. Она смотрела на нас с распахнутым ртом и недоумением в огромных глазах.

Мы завернули за угол, и машина тоже. Шеба утопила педаль газа и проехала на полквартала вперед, а затем остановилась. Джимми вышел из машины, обогнул ее с другой стороны и открыл заднюю дверцу. Двигатель все еще работал.

Отец крепче стиснул мою руку и рывком притянул к себе. Мама ахнула.

Я посмотрела на Джимми. Он кивнул мне, а потом дернул головой в сторону машины.

– Что им нужно? – недоумевала мама. – Заставь их уйти.

Отец дернул меня еще сильнее. Он ускорил шаг. Мама старалась не отставать, и ее остроносые лодочки часто зацокали по тротуару.

Но там, где дорога огибала раскидистый вяз, тротуарная плитка топорщилась и бугрилась. Мама споткнулась об острый выступ, и отец отпустил мою руку, чтобы поймать ее.

И я побежала.

– БЕГИ, МЭРИ ДЖЕЙН! БЕГИ! – закричала Иззи.

Я бросилась на ее голос, к открытой дверце. Машина пришла в движение, и я сиганула в салон головой вперед, на манер Старски и Хатча. Джимми прыгнул следом за мной, и Шеба сорвалась с места. Иззи упала на меня сверху, визжа, вереща и осыпая меня поцелуями.

Машина пронеслась по улице. Мимо моего опрятного, открыточного дома. Мимо дома Мини Джонс (Шеба показала ей средний палец). Мимо прекрасного и суматошного дома Коунов.

Прочь из Роленд-Парка.

Джимми перелез на переднее сиденье, когда Шеба выехала на скоростную магистраль. Иззи устроилась у меня на коленях, а я обняла ее и уткнулась носом в ее кудри. Я была так счастлива, что не могла говорить. Окно все еще было опущено, и горячий воздух обжигающей волной врывался в машину.

– Я так по вам скучала, – сказала я наконец.

– А мы скучали по тебе! – Шеба сорвала с себя парик и отбросила его за спину. Он приземлился на сиденье рядом со мной и Иззи.

Иззи повернула голову и поцеловала меня в щеку.

– Я каждый вечер плакала. Дома без тебя совсем не то.

Джимми запел песню группы «Слай энд зе Фэмили Стоун», которую так любила Иззи.

– Это дела семе-е-е-е-ейные…

– Это дела семе-е-е-е-ейные… – вступила Шеба.

А потом и мы с Иззи стали подпевать.

13

Первым делом в глаза бросилась мама, сидящая в кресле в гостиной Коунов. Ее плотные бежево-рыжие чулки казались приклеенными друг к другу, так плотно она скрещивала свои лодыжки. Еще больше поражал воображение отец, устроившийся на их же диване. Рядом с ним сидела миссис Коун в золотистой шелковой блузке навыпуск. Ее соски торчали, проступая через тонкую ткань. Доктор Коун стоял у камина, положив одну руку на каминную полку. Дом был примерно в том же состоянии, в каком я его оставила, так что, очевидно, либо Шеба, либо Иззи наводили порядок в мое отсутствие.

Наш побег в стиле Старски и Хатча длился не более двадцати минут, так что мои родители не могли находиться здесь долго. Шеба переживала, что они обратятся в полицию, поэтому мы вернулись к Коунам, где мы планировали перекусить, а Шеба – переодеться, а после – отвезти меня домой и «выцыганить» (прямая цитата) из моих родителей полное помилование: и за побег, и за одежду, и за ложь. Мы даже продумали, какой наряд наденет Шеба: невинное платье-футляр розового цвета, не слишком короткое и не вызывающее. Я знала, о каком платье шла речь, поскольку видела его в шкафу Шебы. Моя мама никогда не надела бы такое, но из всей одежды, которую привезла с собой Шеба, оно было единственным, которое мама, возможно, не нашла бы за что ругать.

Мы с Иззи держались за руки. Одна из нас потела: я чувствовала, как между наших ладоней скапливается влага. Джимми и Шеба стояли позади нас.

С секунду никто не произносил ни слова. Затем доктор Коун сказал:

– Мэри Джейн, мы скучали по тебе! – Он шагнул вперед и обнял меня, что меня одновременно обрадовало и испугало. Я не смела взглянуть на отца. Как он отреагирует на то, что этот взрослый мужчина, ни много ни мало, еврей, обнимает и прикасается ко мне?

– О, Мэри Джейн! – миссис Коун встала с дивана и поцеловала меня.

– Мы вернулись, чтобы у Мэри Джейн не было неприятностей. – Иззи повернулась ко мне и уткнулась лбом мне в живот. Я подхватила ее на руки и прижала к себе, так, что ее голова теперь покоилась у меня на шее.

– Джеральд Диллард. – Мой отец встал. Он обошел кофейный столик и пожал руку сначала Джимми, а затем Шебе. Моя мама сделала то же самое, а затем снова села в кресло. Я знала, что теперь мой отец не сядет, пока этого не сделает Шеба, и, возможно, Шеба тоже это знала, потому что почти сразу она подошла к дивану и опустилась на него. Джимми занял второе кресло, поэтому единственное, что оставалось моему отцу, было сесть между Шебой и миссис Коун.

– Мэри Джейн, – громко прошептала Иззи. – Я есть хочу.

– Ничего, если я отведу Иззи на кухню и покормлю на скорую руку? – спросила я. Я не знала, кому я адресую этот вопрос – своим родителям? доктору и миссис Коун? – и я не знала, куда смотреть, поэтому уставилась на криво лежащий ворс ковра перед креслом Джимми.

– О, это было бы чудесно, – сказала миссис Коун. – Она еще не обедала. Теперь ей не нравится ничего, что я для нее готовлю!

Доктор Коун сказал:

– Миссис Диллард, вы воспитали первоклассного кулинара. Что ни вечер – то еще один превосходный ужин!

Мама улыбнулась, и я, расценив это как одобрение, убежала на кухню, все еще держа в охапке повисшую на мне Иззи. Мы уселись на банкетку, и Иззи неуклюже высвободилась из моих объятий. Мою влажную от пота шею обдуло прохладным воздухом.

– Мэри Джейн, – прошептала Иззи. – Тебя снова посадят в домашнюю тюрьму?

Так называл это Джимми в машине. Он спрашивал, чем меня кормили в домашней тюрьме, и разрешалось ли мне ходить в туалет без конвоя, пока я находилась в домашней тюрьме. Нам пришлось объяснять Иззи, что такое «конвой», и она отметила, что сама редко ходит в ванную без конвоя, потому что начинает по всем скучать, когда остается там одна.

– Надеюсь, что нет. – Я наклонилась и поцеловала Иззи в макушку. Вдыхая ее глинистый, сладковатый запах и ощущая щекотные кудряшки своими щеками, я начала успокаиваться. – Давай поедим.

Я встала с банкетки и подошла к холодильнику. Открыв его, я с облегчением обнаружила, что он по-прежнему чистый, хотя продуктов в нем стало меньше по сравнению с тем ассортиментом, который я старалась поддерживать.

– «Птички в гнездах»!

– Как скажешь. – Я вытащила яйца. – Кто готовил ужин, пока меня не было?

– Никто.

– Никто? – Я достала большую миску и начала разбивать в нее яйца.

– Ну, Джимми как-то раз приготовил завтрак-на-ужин.

– Поджаренный хлеб с беконом?

– Ага. И еще мы ездили в «Маленькую таверну».

– Правда? – Я разбила в миску гораздо больше яиц, чем требовалось для нас с Иззи. Придут ли остальные и захотят ли тоже порцию? Или меня вот-вот возьмут под руки и увезут в домашнюю тюрьму?

– А другие разы я не помню. – Иззи задрала голову, соображая. – КИТАЙСКАЯ ЕДА! Мы заказывали китайскую еду!

– Ну вот, а говоришь, не помнишь! – Я взбила яйца и достала молоко. – Чем ты тут еще занималась, пока меня не было?

Пока я замешивала тесто для блинов и разогревала сковороду, Иззи забралась на оранжевый табурет и рассказывала о том, как проводила без меня свои дни и вечера. Ничего особенно захватывающего не происходило, но все же я чувствовала, что упускаю что-то важное из-за того, что перестала быть частью их повседневной рутины.

Иззи солила «гнездышки», когда вошли моя мама и миссис Коун.

– О, ты готовишь «яйца в гнезде»? – миссис Коун хлопнула в ладоши.

– «ПТИЧКИ в гнезде»! – закричала Иззи.

Мама склонилась над сковородой.

– Ты кладешь слишком много масла.

– Иззи так нравится. – Я перевернула «гнездышко».

– Мы без ума от готовки Мэри Джейн, – сказала миссис Коун.

Мама растянула губы в неестественной улыбке.

– Ей еще многому предстоит научиться. – Я заметила, как она окинула взглядом кухню, посуду в раковине, книги на столе, нефритового Будду на подоконнике, мусор на полу.

Отец вошел на кухню вместе с доктором Коуном.

– Закругляйся, Мэри Джейн. Нам пора. – Его голос был твердым и стремительным.

– Я только разложу еду по тарелкам. – Я подошла к буфету и достала четыре тарелки. Мама еле заметно дернула головой, наблюдая за мной. Для нее позволить четырнадцатилетнему подростку хозяйничать на кухне было равносильно тому, чтобы передать управление реактивным самолетом случайному пассажиру.

Я передала тарелки Иззи, и та расставила их на столе.

Доктор Коун положил руку на плечо моему отцу.

– Вы уверены, что не хотите к нам присоединиться?

– У нас были свои планы на обед, – сказала мама. – Было бы расточительно позволять продуктам пропадать впустую.

Я нервно посолила то, что уже солила Иззи. Мое сердце отстукивало секунды, как таймер.

– Сироп? – спросила Иззи.

– В холодильнике на дверце, – ответила я.

Надев красную прихватку-варежку, которую хранила за тостером, я подняла сковородку и потащила ее к столу. Все смотрели, как я выкладываю по «птичке в гнезде» на каждую из тарелок.

– Милая, намного проще будет носить тарелки к сковороде, а не наоборот, – сказала мама.

– Мэри Джейн, ты даже не поешь с нами? – Иззи обняла меня за ноги.

– Прости. – Я поставила пустую сковороду на конфорку, а затем подняла Иззи и зарылась лицом ей в шею. Желание расплакаться поднялось от моей груди к самому горлу, как волна, готовая вот-вот прорвать плотину. Но я проглотила его и продолжила крепиться.

Я поцеловала Иззи в щеку, а затем поднесла ее к банкетке и усадила перед тарелкой. Вилок на столе не было, и я метнулась к ящику со столовыми приборами. Открыв его, я на мгновение залюбовалась царящей в нем чистотой. Буквально на прошлой неделе мы с Иззи выпотрошили поддон со всеми приборами и привели его в порядок. До этого и в поддоне, и в выдвижном ящике, где он хранился, было полно крошек, застарелых пятен варенья, неопознанных семечек и даже дохлых жуков. Я хотела показать маме, каким чистым стал ящик теперь. Это она могла бы оценить по достоинству.

– Нам пора идти, дорогая. – Мама скрестила руки на груди и смотрела на меня выжидающе.

Я быстро достала ножи и вилки и положила их на стол. Я склонилась над ухом Иззи и прошептала:

– Обещаю, что я вернусь, но, возможно, не раньше, чем начнутся занятия в школе.

Иззи посмотрела на меня огромными влажными глазами. Я быстро поцеловала ее, прежде чем успела впитать ее чувства и испытать их поверх своих собственных, и вышла из кухни вслед за родителями.

Доктор и миссис Коун проводили нас в прихожую. Никто не проронил ни слова, пока доктор Коун не открыл входную дверь.

– При такой влажности невозможно играть в гольф, – посетовал мой отец.

– Не сомневаюсь, – сказал доктор Коун. – Если бы не влажность, я бы легко вынес температуру и градусов на пятнадцать выше этой.

– Вы тоже играете в гольф? – спросила миссис Коун у моей мамы.

– Предпочитаю теннис.

– Особенно парный, – добавил отец. – Одиночный теннис в такую жару плохо сказывается на дамских прическах.

Мама улыбнулась и пригладила рукой жесткие волосы.

– Что ж, большое спасибо за гостеприимство.

– Мы были бы счастливы, если бы Мэри Джейн смогла вернуться до конца лета, – сказал доктор Коун.

– Как жаль, что она не может, – ответила мама и улыбнулась широко и натянуто, как будто позируя для фотографии, которую не хотела делать.

Я не сводила глаз с лестницы, надеясь увидеть там Джимми или Шебу, спускающихся вниз. Казалось невозможным, что сейчас я выйду за эту дверь и больше никогда их не увижу.

– Что ж, прощайте, – сказал мой отец, и в следующее мгновение я снова шла по тротуару, зажатая между своими родителями, направляясь к нашему дому. Я несколько раз оборачивалась, надеясь, что кто-нибудь из Коунов, может быть, даже сам доктор Коун, выбежит на улицу и будет умолять меня вернуться. Но никто этого не сделал.

Мама отперла входную дверь, и мы втроем шагнули в стерильную прохладу кондиционера. Отец тут же направился к своему креслу.

– Накроешь стол к обеду, – распорядилась мама.

Я пошла за ней на кухню. Она достала из холодильника кастрюлю и поставила ее на плиту.

– Куриный суп с лапшой.

Я взяла три глубокие тарелки и поставила их на кухонный стол. Потом открыла ящик со столовыми приборами. Я не могла не оценить эту сияющую, упорядоченную чистоту. Ложки гнездились одна в одной, как бы обнимая друг друга. Ножи лежали строго в ряд, как сардины в банке. А вилки были ровно составлены двумя аккуратными стопками. Я посмотрела на маму, медленно помешивающую суп. Уголки ее губ сползли вниз, словно улыбка расплавилась от жары. Не давая себе времени передумать, я поднесла руку к вилкам и опрокинула стопку. Потом я проделала то же самое с ножами. Ложки льнули друг к другу, как спящие котята. Я перевернула половину из них вверх дном и вынула три ложки из ящика.

Будто в попытке замести следы, я остановилась у плиты.

– Выглядит аппетитно. – Мама ничего не ответила, и я спросила: – Как тебе Коуны? Что ты думаешь о Шебе?

Мама положила ложку для размешивания на керамическую подставку в форме еще большей ложки и подошла к холодильнику.

– Все их семейство тебя обожает, это очевидно. – Она достала из холодильника пакет нарезного белого хлеба, сливочное масло в стеклянной масленке и стопку упакованных в целлофан ломтиков сыра «Крафт».

– Хочешь, я приготовлю бутерброды с сыром?

– Ты используешь слишком много масла. – Она составила продукты на стол, затем подошла к ящику со столовыми приборами и открыла его. Мое сердце ухнуло в пятки, как старый ботинок в пруд.

Мама пару секунд всматривалась в беспорядок. Потом она быстро поправила все приборы, достала нож, отрезала кусочек сливочного масла, положила в сковороду и включила газ.

– В следующий раз я постараюсь класть поменьше масла. – Мой голос звучал тихо, неуверенно.

– И ты пересаливаешь. – Мама поместила в сковороду три куска хлеба.

– Я постараюсь быть внимательнее.

– Кухня – не место для беспечности и небрежности. Особенно когда дело касается масла и соли. – Она распаковала ломтики сыра и выложила их на хлеб.

– Тебе понравилась Иззи? Правда, она очень милая? – Я отчаянно хотела, чтобы мама прониклась магией дома Коунов.

– Чем они питались до твоего появления в их жизни? Они говорили о тебе так, словно ты Ганди, раздающий хлеб голодающим.

Что я могла сказать, что заставило бы маму сменить вектор ее отношения к Коунам с порицающего на одобряющий? Неужели она не могла принять хотя бы то, что я стала неотъемлемой частью их семьи?

– Ну… – Я помедлила, подбирая слова так, чтобы ответить на вопрос, не подставляя семью. – До того, как я начала готовить для них, они часто покупали еду в кулинарии «Эддис». И иногда заказывали китайскую еду или ходили в «Маленькую таверну».

Мама посмотрела на меня так, словно я сказала, что они подъедали собачьи какашки с тротуара.

– Бедная, бедная девочка. – Она вернулась к бутербродам. – С ее матерью что-то не так.

Я открыла буфет, достала три тарелки и поставила их на стойку рядом с плитой.

– О чем ты, что, по-твоему, с ней не так? – Мое любопытство было искренним.

– То, как она одета. То, что она не кормит своего ребенка.

– Но она очень сильно любит Иззи. Я думаю, ей просто не нравится быть домохозяйкой.

– Возьми салфетки и сложи их втрое. – Мама кивнула на салфетницу из желтой пластмассы, которая всегда стояла на кухонном столе. – Если она не хотела быть домохозяйкой, ей не следовало заводить ребенка. И уж точно не следовало подвергать этого ребенка опасности, позволяя девочке находиться в одном доме с этими людьми.

– Я отвечала за Иззи. – Как мама этого не понимала? Чем, по ее мнению, я занималась все лето? – Она ни минуты не находилась в опасности.

– Ты не должна была ни за кого отвечать. Ты сама еще ребенок. Ты должна была помогать. – Мама перевернула бутерброды лопаткой. – А я должна была запретить тебе соглашаться на эту работу.

– Мама. – Я почувствовала странное удушье. Я хотела сказать ей, что я, по своему собственному скромному мнению, проделала отличную работу, неся ответственность за Иззи и занимаясь домашним хозяйством. Еще я хотела сказать ей, как сильно я полюбила готовить для Коунов. И что приготовление пищи для людей, которых ты любишь, становится не столько обязанностью, сколько еще одним способом сказать «я люблю вас». И я действительно переняла все это от нее – любовь к готовке, воспитанию детей и наведению порядка. Моя мама была очень хорошей мамой, во многих отношениях. Она столькому меня научила. И мне нравилось проводить с ней время. Но все изменилось.

– Мама, – повторила я.

Мама не ответила. Я взяла салфетку, сложила ее втрое и положила под первую ложку. Затем я сложила вторую и третью салфетки. Разложив приборы, я взяла тарелки для супа и отнесла их на стойку рядом с плитой. Я пыталась предугадывать мамины указания до того, как они слетят с ее языка.

– Мама.

– Выкладывай, Мэри Джейн. – Моя мама постучала суповой ложкой по стенке кастрюли и убрала ее на подставку.

– Ты проделала отличную работу, научив меня вести хозяйство и готовить. Все были поражены моими навыками, и всем этим я обязана тебе. – Я часто заморгала, чтобы мои глаза не наполнились слезами.

Мама начала разливать суп и протягивать полные тарелки мне, даже не глядя на меня. Мы молчали, пока я перемещалась между плитой и столом, одну за другой ставя тарелки с супом на стол.

– Я не понимаю, зачем Шебе этот наркоман, – произнесла она наконец.

– Бывший наркоман.

– Эти татуировки выглядят такими грязными. Мне хотелось взять ватный тампон и оттереть их.

Слезы отступили, и я неожиданно рассмеялась.

– Удивительно, как быстро привыкаешь к таким вещам. Я их уже даже не замечаю. Это как с Карен Стилтсон в школе. Когда она только приехала в Роленд-Парк, она сильно шепелявила – ну, знаешь, говорила «шушка» вместо «сушка». – Я отнесла к столу две тарелки с жареными бутербродами с сыром.

– Не злословь.

– Но я не злословлю. Я просто говорю, что заметила эту шепелявость, когда она впервые пришла в школу. Но к концу года я на нее даже не реагировала. Мои уши просто перестали ее воспринимать.

Мама поставила на стол третью тарелку.

– Надеюсь, ты никогда не говорила ей об этом в лицо. – В ее словах был укор, но тон стал чуточку легче. Возможно, меня начинали прощать.

– Конечно, нет, мам. – Я подошла к буфету, достала три стакана и поставила их на стол. – Но точно так же произошло и с татуировками Джимми.

– Я бы хотела, чтобы ты перестала называть этих людей по именам.

– Хорошо. В общем, с татуировками произошло то же самое. Через какое-то время я перестала их замечать. И я не думала, что Шеба… мам, она официально отказалась от своей фамилии, у нее ее буквально нет.

Мама покачала головой. Она поставила сковородку в раковину, чтобы помыть ее после обеда.

– Так вот, с Шебой я забывала, что она суперзвезда. Она стала для меня просто женщиной. Мама, она такая добрая и заботливая. В ней нет ненависти ни к кому: ни к наркоманам, ни к пасторам, ни к политикам. Она любит петь и любит церковь.

Мама указала на стаканы.

– Мне молока. Если хочешь, можешь сегодня выпить апельсиновой газировки. – Теперь я не сомневалась, что буду прощена.

Я достала из холодильника апельсиновую газировку и налила два стакана: один для себя, другой для отца. Потом я достала молоко и наполнила мамин стакан. Оно было таким густым, что напоминало жидкую краску. Я вспомнила день, когда Джимми, Иззи и я пили молоко прямо из коробки.

Когда я убрала молоко в холодильник, мама стояла у плиты и смотрела на меня. Я видела, что у нее дрожит нижняя губа.

– Мам, – проговорила я, и теперь мои губы тоже дрожали.

– Я просто хочу понять, почему ты врала нам. – По маминой щеке скатилась слеза. У меня засосало под ложечкой. Я боялась пошевелиться. Я не знала, что делать.

– Я… – Моя грудь вздымалась и опускалась с каждым вымученным вдохом. – Я очень хотела остаться у Коунов. Мне так нравилась эта работа, и я знала, что ты не позволила бы мне остаться, если бы…

– Именно, Мэри Джейн. Ты знала, что тебе не следует находиться в этом доме.

– Нет, мама. Я знала, что ты не одобришь. Но ты неправа. Они замечательные люди. Это было лучшее лето в моей жизни.

Мама смотрела на меня, и я неотрывно смотрела в ответ. Мы обе тяжело дышали, словно наши легкие были двойными кузнечными мехами. Я раньше никогда не говорила маме, что она в чем-то не права. До этого лета я никогда не думала, что она может быть в чем-то не права.

– Ступай, скажи отцу, что обед на столе. – Мама утерла слезу и снова приняла нейтральный, безрадостный вид. Она села за стол, а я пошла звать отца.

14

Мой домашний арест должен был продлиться до начала занятий в школе, хоть и с менее строгими ограничениями. Теперь мне разрешалось выходить из дома вместе с мамой, хотя я все еще не могла видеться с близнецами Келлог, которые вернулись из лагеря. Я с удивлением обнаружила, что невозможность встречи с ними меня почти не расстроила. Я не тяготилась одиночеством. Меня слишком увлекали собственные мысли, воспоминания, грезы; попытки понять, кем я стала, проведя столько времени с Шебой, Джимми и Коунами. Я решила, что с близнецами все равно увижусь достаточно скоро.

Мы с мамой занимались нашими обычными делами: ходили за покупками в «Эддис», обедали и пили чай в клубе «Элкридж», готовили еду, работали в саду и ходили в церковь по воскресеньям. После нашего разговора на кухне мама больше не выглядела сердитой. Она заполняла тишину между нами своими указаниями, замечаниями и пустой болтовней о доме, еде, саде, погоде и соседях.

Лишь в последние два дня августа – последние дни Джимми и Шебы в Балтиморе – я стала задумываться о том, чтобы тайком наведаться к Коунам и хотя бы попрощаться с ними. Я уже оплакивала это чудесное лето, которое осталось позади, никогда больше не повторится, а единственными сувенирами, которые я сохраню после него, станут воспоминания в моей голове. Одежда и пластинки, которые купили мне Джимми и Шеба, и даже «полароидная» фотография, которую я хотела припрятать, так и остались в доме Коунов. К настоящему времени они, вероятно, уже были погребены под другой одеждой, другими пластинками, посудой, кухонными полотенцами, обувью, коробками и рекламной почтой.

В течение этих двух дней я отчаянно мечтала о случайной встрече с кем-либо из домочадцев Коунов. Я всматривалась в очереди в «Эддис», вглядывалась в лица прихожан в церкви и не сводила глаз с тротуаров, когда мы проезжали по улицам Роленд-Парка. Мама не ездила мимо их дома с момента моего неудавшегося бегства, предпочитая делать крюк через параллельные улицы.

Когда пришло время закупаться перед школой, я потеряла всякую надежду хоть как-то проститься с Джимми и Шебой. Иззи казалась такой же недосягаемой, поскольку миссис Коун либо не делала покупок перед учебным годом, либо совершала их за пределами северного балтиморского коридора, в котором существовала моя семья. Тем не менее, я все равно искала их взглядом во всех магазинах, куда бы я ни зашла, даже когда мы добрались до традиционной конечной точки нашего маршрута – магазина «Ван Дайк & Бэкон», где мне покупали школьную обувь каждый год, начиная с детского сада. Моя мама верила, что из-за постоянного ношения шлепанцев, которые не стесняли движений и подвергали стопы прямому воздействию витамина D, мои ноги понемногу увеличивались в размере каждый день в течение лета. Она предпочитала дожидаться, пока этот солнечный период роста начнет приближаться к концу, прежде чем покупать мне традиционную школьную обувь (черно-белые или коричневые «оксфорды» с тремя люверсами с каждой стороны).

В «Ван Дайк & Бэкон» были только туфли, продавцы, матери и их дети, похожие на нас с мамой. Я плюхнулась на скамейку, обтянутую красной кожей, снедаемая вселенской тоской от осознания, что теперь мое лето закончилось бесповоротно и окончательно.

Мама выловила продавца и подвела его ко мне. На нем был зеленый фартук, а усы делали его похожим на моржа. В руке он держал металлическую дощечку для замера длины стопы.

– Правую ногу, – сказал он, кладя мерку на пол передо мной.

Я сбросила шлепанцы и встала на холодную гладь металла. Продавец обозначил пределы моей ступни, подвигав скользящие бортики.

– Угу, – сказал он. Я убрала ногу, он перевернул дощечку и подождал, пока я встану на нее левой ногой. – Угу, – снова сказал он, сделав замер.

– Она выросла за лето, – сказала мама. – Вы заметили, как торчали из шлепанцев ее пальцы?

– Не заметил. – Он похлопал по красной кожаной скамейке. – Присядь.

Я села, и он надел мне на ноги по маленькому нейлоновому носку. Его руки были почти такими же холодными, как дощечка для замера.

– Это из-за солнца, – продолжала мама. – Когда мы их купили, ее пальцы были вот здесь. – Она взяла шлепанец и приложила палец к тому месту, куда, по ее представлению, доходили мои пальцы в начале лета. Я не помнила, так ли это.

– Угу. – Продавец не выражал энтузиазма. – Загородная школа Роленд-Парка, верно? – спросил он меня.

– Да, – ответила моя мама, и он ушел. Каждая частная школа выдвигала свои требования к обуви. И насколько я знала, «Ван Дайк & Бэкон» был единственным обувным магазином в округе. Хотя теперь я задавалась вопросом, были ли в Балтиморе обувные магазины, подобные «Ночному Экспрессу»: классные, модные и яркие, в которые мама никогда бы меня не привела?

– Можем заодно купить тебе новые туфли для церкви, – предложила мама. – Потом будешь надевать их на школьные танцы.

– Давай в другой раз? – попросила я. В прошлом походы в «Ван Дайк & Бэкон» не вызывали у меня никаких вопросов. Найти обувь, которая меня устраивала, было легко. Но однажды походив по магазинам с Шебой, я стала иначе смотреть на весь их ассортимент.

Продавец вернулся с двумя коробками и сел на табурет передо мной. В тот момент, когда он надевал мне на ноги черно-белый «оксфорд», в магазин вошла Мини Джонс. Ее густые светлые волосы были убраны со лба ярко-розовой повязкой. Розовое, точно в тон повязке, платье на бретельках с рисунком в виде пчелиных сот заканчивалось чуть выше ее загорелых колен. Ногти на руках и ногах были густо окрашены белым лаком оттенка цельного молока. Розовые ремешки сандалий пересекали ее загорелые стопы. Я могла думать только о том, что видела ее голой.

– О, привет, привет! – проворковала она.

– Добрый день, – сказала мама с излишней, как мне показалось, веселостью. Когда я не ответила, она бросила на меня колючий взгляд.

– Здравствуйте, миссис Джонс, – сказала я.

– Покупаешь школьные туфли, Мэри Джейн? Я слышала, здесь продаются все самые модные осенние фасоны. – Мини Джонс взяла с витрины пару «оксфордов».

– Мэри Джейн учится в загородной школе Роленд-Парка. Ученицы этой школы могут носить только два фасона обуви, – сказала мама. Я сомневалась, что Мини Джонс это было интересно.

Продавец дважды похлопал меня сзади по икре, как будто я была лошадью, которую нужно понукать. Я вздрогнула. Я и забыла про него.

– Встань, – сказал он.

Я встала и прошлась по кругу.

– Помню туфли, которые меня заставляли носить в школе Розмари-Холл. – Мини Джонс с улыбкой опустила глаза на мои ноги. Потом она положила руку на плечо моей маме. – О! Вы слышали?

– Нормально сидит? – спросил продавец.

– Слышала что? – Мама перевела взгляд с моих ног на лицо Мини.

– Да, все замечательно, – ответила я.

– Хотя не знаю, чему я удивляюсь, учитывая все, что творилось у Коунов этим летом, – полушепотом протараторила Мини, как будто пыталась сохранить секрет, но на самом деле совсем наоборот.

Продавец наклонился и надавил на носок ботинка, проверяя, сколько свободного места осталось между ним и большим пальцем моей ноги.

– Теперь вторые. – Он снова хлопнул меня по икре. Я села, пока он снимал с меня первые туфли. Мой взгляд был прикован к Мини Джонс.

– О, боже. Что случилось? – Мама сделала полшага в сторону Мини Джонс.

– Бонни собрала вещи, забрала Иззи и переехала в одну из тех затрапезных малоэтажек в Роджерс-Фордже. – Мини помотала головой, словно отряхивая от пыли свои густые светлые волосы.

– Встань. – Продавец снова хлопнул меня по ноге. – Пройдись.

В голове и желудке все гудело и сжималось, когда я медленно обходила Мини Джонс и маму по кругу. Мини Джонс глумилась над домом, в котором теперь жили миссис Коун и Иззи, и над самой миссис Коун, которая бросила доктора Коуна совсем одного в таком огромном доме. А потом она сказала:

– Я почти уверена, что у Бонни и Джимми были какие-то шуры-муры.

Мама ахнула.

– Это неправда. – Я остановилась и повернулась к Мини Джонс. Мое лицо раскраснелось, и щеки горели. Глаза жгло так, как будто я брызнула в них духами. – Вы сами знаете, что это неправда.

– Мэри Джейн! – Мама дернула головой вперед, как курица, клюющая кукурузу. – Следи за своими манерами.

Мини Джонс растянула лицо в улыбке.

– Дорогая, не расстраивайся. – Она положила руку мне на плечо. Я хотела стряхнуть ее, но боялась маминой реакции. – Иногда взрослая жизнь бывает сложной и некрасивой, и ребенку тяжело это принять. Но вырастешь – и сама все поймешь.

Я подумала о докторе Коуне, который ищет ключи от машины, и некому ему помочь. Об Иззи, которую внезапно выдернули из спальни, где она была защищена от страшной ведьмы, из ванной со скамеечкой под раковиной, из кухни с альковом у окна, из столовой с пластинками на полу, из комнаты отдыха с гладильной доской, из гостиной с книгами, которые мы так старательно расставляли по алфавиту. Мое сердце болела. Голова раскалывалась. И моя гордость тоже была капельку уязвлена, потому что теперь я точно знала, что после той попытки похищения в духе Старски и Хатча на меня действительно махнули рукой.

– Подходят. – Продавец еще раз продавил носки туфель. Потом он снова хлопнул меня по икре, и я села.

– Мы возьмем обе пары, – сказала мама.

– Бедная Иззи, – сказала я.

– Я слышала, она пойдет в первый класс в государственную школу. – Мини Джонс произнесла это таким тоном, как будто государственная школа в округе Балтимора была чем-то вроде спецшколы для серийных убийц в тюрьмах строго режима.

– Что посеешь, то и пожнешь, – сказала мама, и мне показалось, что она пытается закончить разговор.

– Ты общаешься с кем-нибудь из них, Мэри Джейн? – Мини Джонс проигнорировала мою маму и обратила свою широкую улыбку на меня.

– О нет, Мэри Джейн теперь не имеет ничего общего ни с одним из этих людей. – Мама жестом велела мне встать. Продавец направился к кассе с двумя коробками обуви.

– Ну, конечно, – сказала Мини Джонс моей маме, а потом подмигнула мне, как бы говоря, что ее не обманешь.

Я повернулась и направилась к кассе.

– Мэри Джейн, – строго окликнула мама.

– Да, простите. – Я обернулась. – Была рада встрече, миссис Джонс. – Я растянула губы в широкой, болезненной улыбке. Я хотела, чтобы она подумала, что я поддерживаю с Джимми и Шебой теснейший контакт, и что дня не проходит без свежего письма со свежими новостями. Мини Джонс была единственным человеком из моего круга, который понимал, как сильно кружило голову и заряжало энергией общение с Джимми (и Шебой). Она была единственной свидетельницей моего тайного лета. Но именно с ней я не хотела делиться ни единой его минутой.

15

Через пару недель после начала учебного года мистер Фордж предложил мне присоединиться к взрослому хору, который по окончании лета снова заступил на воскресные службы (отводя детскому хору редкие выступления в праздничные дни). Мистер Фордж сказал, что в свои четырнадцать я стану самой юной участницей за всю историю хора. Единственным человеком, с кем я хотела поделиться этой новостью, была Шеба. Я вспоминала, какой счастливой и гордой она выглядела, когда слушала, как я пою в церкви.

После моего дебюта во взрослом хоре, когда мы уже сняли с себя церковные балахоны, мистер Фордж вручил мне обернутую бумагой и заклеенную скотчем коробку размером с брусок сыра чеддер.

– Это пришло для тебя пару дней назад, Мэри Джейн. Посылки – это так волнующе! – Мистер Фордж дважды хлопнул в ладоши, видимо, аплодируя тому факту, что я получила посылку.

Коробка была адресована мне, но оставлена на попечение церкви. Мое сердце часто заколотилось, когда я увидела, что мое имя и слова «Пресвитерианская церковь Роленд-Парка» написаны аккуратным, безупречным курсивом Шебы. Адрес церкви и обратный адрес (без названия, но с указанием номера дома на Централ-Парк Вест) были написаны разными почерками. Ассистент? Домработница, которая гладила Шебе одежду? Уж точно не Джимми с его размашистыми каракулями.

Мистер Фордж стоял рядом и наблюдал, как будто ожидая, что я открою посылку у него на глазах и покажу ему все, что лежало внутри. Я подняла глаза, улыбнулась, а затем повернулась и схватила балахон, который только что повесила на крючок.

– Спасибо большое. Увидимся на репетиции! – Я быстро завернула коробку в балахон и прижала ее к груди. Прежде чем мистер Фордж успел сказать что-то еще, я взбежала по лестнице и выскочила через боковую дверь к крыльцу церкви, где встала на нижней ступеньке, дожидаясь родителей. Когда они вышли, мама держала за локоть слепого мужчину, мистера Блэкстоуна. Отец, как обычно, смотрел куда-то вдаль. Казалось, прошли часы, прежде чем мама отпустила мистера Блэкстоуна, проводив его до тротуара, и он ушел, опираясь на белую трость с красным набалдашником. Я наклонилась к ней и прошептала:

– Я побегу домой. Мне срочно нужно в уборную.

Мама склонила голову набок, как голубь. Она покрутила рукой по животу, чтобы не задавать вопрос вслух.

– Да! Можно мне взять ключ от дома?

– Мы можем пойти быстрым шагом. – Мама просунула свою руку под руку отца, сцепляясь с ним локтями.

– Мама. Это форс-мажор.

– Что у тебя в руках?

– Моя одежда для хора. Там нужно дырку заштопать. Мама, мне правда нужно бежать.

– Да просто отдай ей ключ, – проворчал отец.

Мама расстегнула металлическую застежку на своей блестящей жесткой сумочке, залезла внутрь и протянула мне цепочку для ключей с эмалированным брелоком в виде флага Мэриленда.

– Не запирай дверь и положи ключи на пианино, – сказала она.

Я уже во весь опор неслась по улице.

Войдя в дом, я взбежала по лестнице, зашла в свою ванную и заперла дверь. Я опустила сиденье унитаза и села, затем просунула ноготь под ленту скотча и осторожно распаковала посылку, стараясь не порвать ни одной марки. Под бумагой я обнаружила белую картонную коробку. Внутри нее лежал сложенный листок бумаги. А под ним – оранжевая кассета с наклеенной на нее этикеткой. На наклейке неуклюжими каракулями Джимми было написано: «Для Мэри Джейн».

Я развернула листок. Вид целой страницы, исписанной мелким почерком Шебы, наполнил меня чувством, которое я не могла назвать иначе, как любовью. Я прочла письмо один раз, не усвоив и половины. Тот простой факт, что Шеба мне написала, создавал в моей голове шум, который заглушал смысл львиной доли слов. Я перечитала письмо во второй раз. Медленнее.

Привет, куколка!

Мне жаль, что нам не удалось увидеться еще раз до того, как мы покинули город, но все очень переживали, что тебя посадят под домашний арест на долгие годы, если мы попытаемся связаться с тобой.

В доме Коунов все изменилось после твоего ухода. Во-первых, Бонни начала готовить, и скажу тебе откровенно, такой женщине, как она, нужно найти лучшее применение своим рукам. Иззи хотела воссоздать все те блюда, которые вы готовили с ней вместе. Бонни честно пыталась, но потерпела фиаско со всем, кроме хот-догов. Во-вторых, мы стали меньше петь. Стало не так интересно без твоего голоса, дополняющего мелодию (или гармонию). В-третьих, какой же это свинарник! Может, у них хотя бы была домработница до того, как появилась ты? Мне было неловко спрашивать, но, боже, как же она им нужна! Конечно, мы не могли втягивать в это дело посторонних, учитывая, что Джимми все еще продолжал работать с Ричардом, а я продолжала сохранять инкогнито в вашем симпатичном райончике. (Кстати, надеюсь, ты показываешь Мини-мать-ее-Джонс средний палец каждый раз, когда проходишь мимо ее дома. Кто-то должен делать это в мое отсутствие.)

Джимми по-прежнему в завязке, Мэри Джейн, и это несказанно упрощает и мою, и его жизнь. Он проводит много времени на студии с Джей Джеем, Аароном и новым барабанщиком, которого они зовут Крошкой Финном. Старый барабанщик (Гай для всего мира, ГАД для Джимми, Джей Джея и Аарона) решил, что он слишком хорош для «Раннинг Уотер». Сказал им, что хочет играть музыку, которая переживет моду любого отдельно взятого десятилетия, и сейчас играет с Моррисом Альбертом. Ты ведь знаешь, кто он такой, да? Тот парень, который поет песню «Чувства»[47]. Когда ушел Гай, Джимми уволил и продюсера Роджера. Ну, все равно он мне никогда не нравился. У него волосы, как старая грязная швабра, руки, как у деревенской доярки, и ведет он себя так, словно он король мира. Джимми сам продюсирует новый альбом, и я клянусь тебе, Мэри Джейн, мне кажется, это будет лучший альбом «Раннинг Уотер» из всех. Джимми хотел, чтобы у тебя была копия титульной песни, поэтому записал тебе эту кассету. Имей в виду, то, что ты услышишь, еще не законченная версия, но я думаю, она тебе все равно понравится.

Что касается меня, я читаю разные сценарии и, кажется, нашла золото. Это история о женщине, которая разоблачает коррупцию на атомной электростанции. В этой роли нет ничего гламурного, и я вряд ли буду выглядеть красоткой в неказистом рабочем комбинезоне и нелепых очках, которые мне придется носить. Но, знаешь, может, и нет ничего страшного в том, чтобы иногда не быть гламурной красоткой.

Я думаю, мы правильно провели эти пару месяцев, ты согласна? Вкусная еда, отличная музыка и много веселья. Никому не позволяй стыдить тебя за веселье, Мэри Джейн, потому что, черт возьми, если я чему-то и научилась за свою странную жизнь, так это тому, что веселье очень и очень важно.

Шлю тебе море любви, куколка – тонны любви от меня и, конечно, от Джимми.

Шеба

P.S. Как я могла забыть!

1. Я оставила свою ночнушку, твою новую одежду и твои пластинки в шкафу в комнате, где жили мы с Джимми. Надеюсь, ты сможешь как-нибудь протащить их в свой дом.

2. Ричард и Бонни расстались. Бедная Иззи. Такая чудесная малышка. Но, если честно, некоторые браки просто не стоят того, чтобы за них бороться.

Я взяла кассету и перевернула ее, чтобы посмотреть, не написано ли что-нибудь на другой стороне. У моего отца в кабинете стоял кассетный магнитофон, хотя я понятия не имела, зачем он ему и включал ли он его когда-нибудь. Мне придется дождаться, пока он завтра не уйдет на работу, чтобы прокрасться туда и воспользоваться магнитофоном.

Я убрала кассету обратно в коробку и перечитала письмо Шебы в третий раз. Когда я заканчивала, я услышала, как в дом вошли мои родители. Лестница была застелена ковром, но я слышала мамины шаги, направляющиеся ко мне. Через минуту раздался стук в дверь.

– Как ты там, дорогая?

– Все нормально. – Я завела руку за спину и нажала на слив.

– Я принесу «Пепто-Бисмол».

– Спасибо, мама.

– Ты смерила температуру?

– Да. Нормальная.

Повисла пауза, пока мама обдумывала мои слова.

– Должно быть, съела что-то не то.

Я смотрела на письмо и кассету. Я чувствовала мамино дыхание по ту сторону двери.

– Ты ела что-нибудь после завтрака?

– Не-а.

– Не говори «не-а».

– Нет.

– А в церкви ты ничего не ела?

Я на секунду задумалась. За лето я стала такой прожженной вруньей, что мне не составило никакого труда сказать:

– Да. В раздевалке было печенье.

– Кто его принес?

– Не знаю. С шоколадной крошкой. Очень мягкое.

– Хм. Вероятно, недопеченное.

– Ага.

– Не говори «ага».

– Да.

Мой взгляд был прикован к кассете. К почерку Джимми. К моему имени. Я еще раз спустила воду, а затем сложила письмо и убрала его в коробку вместе с кассетой. Пока в унитазе шумела вода, я спрятала коробку в шкафчике под умывальником, в глубине самого нижнего ящика под пластиковым контейнером с розовыми поролоновыми бигуди. Потом я включила воду и вымыла руки. Я не выходила, пока не услышала тихое шуршание маминых ног, спускающихся по лестнице.

На следующее утро, после того как папа ушел на работу и пока мама принимала душ, я прокралась по коридору в кабинет моего отца. За большим письменным столом располагались встроенные шкафы, и в одном из них стоял магнитофон.

Я открыла дверцу шкафа и огляделась. Я не хотела ничего передвигать без крайней необходимости. Я залезла вглубь шкафа и протиснула руку мимо двух стопок документов. Мои пальцы коснулись твердого пластика.

Я осторожно извлекла одну из стопок и положила ее на пол. Затем я вынула магнитофон и поставила его на отцовский стол.

Я высунулась из кабинета, чтобы убедиться, что мама все еще в душе, а затем вернулась к магнитофону и нажала на кнопку «открыть». Прозрачная дверца кассетного отсека откинулась, и я вставила кассету, услышав приятный пластиковый щелчок. Я захлопнула дверцу (с еще одним приятным щелчком) и нажала «воспроизведение».

Голос Джимми заполнил комнату таким чистым звуком, что казалось, будто он стоит рядом со мной.

– Мэри Джейн! Сколько лет, сколько зим! Нам чертовски тебя не хватает! Вот заглавный трек моего нового альбома. Я уж надеюсь, тебе понравится, черт возьми. – Я закивала, улыбаясь, как будто Джимми мог меня видеть.

Я наклонилась поближе к магнитофону и услышала нечеткие шумы на заднем плане, за которыми последовала тишина. А потом песня началась, с простого барабанного ритма, отбиваемого деревянными палочками. Затем вступила бас-гитара, играя в размере две четверти. В звучании инструментов сквозило нарастающее напряжение; я слышала, как оно стремится, но не может найти выход. И в тот момент, когда терпеть это нагнетание стало практически невыносимо, зазвучал хриплый, гортанный голос Джимми.

– Мэри Джейн!

Я встрепенулась при звуке своего имени. Мою кожу будто охватило огнем. Мне хотелось ощупать себя всю целиком, потушить пожар на своем теле. Песня продолжилась, и я уже не стояла в кабинете отца, рядом с его кассетным магнитофоном. Я находилась на кухне у Коунов. На плите подрумянивались «птички в гнезде». Волосы Иззи сверкали в лучах солнца, лезущего в окно. А рядом с ней – Джимми, в расстегнутой до пупа рубахе, бренчал на гитаре и пел своим рокочущим, как мотоцикл с низкой посадкой, голосом.

– Мэри Джейн! – пел Джимми. В моей голове взрывались сотни крошечных фейерверков, когда я представляла себе ту версию себя, которая подходила к хриплым словам Джимми. – Она тебя накормит и скажет, что все в норме… – Вскоре гул в голове стих, и мне стало казаться, что ослепительный белый свет полился из магнитофона прямо по моим венам. Я была переполнена этим светом. Я летала. Эта песня – песня Джимми – была обо мне такой, какой я стала рядом с Коунами. Мои родители даже не узнали бы меня в этой девушке. Возможно, не такой они хотели бы меня видеть. Но я надеялась, что, может быть, теперь я действительно стала ею. Девушкой, которую видел Джимми, когда пел… – Она не курит… – на мгновение все стихло, а затем грянуло: – МЭРИ ДЖЕЙН! Когда она поет, как будто льется мед, ТАК СЛАДКО, как будто мед, ОНА ДЕСЯТКА, не курит и не пьет, ОНА В ПОРЯДКЕ, родная, дорогая МЭРИ ДЖЕЙН!

Когда зазвучал последний куплет, музыка стала ослабевать, пока не свелась к тикающему барабанному ритму и рычащему голосу Джимми:

– Мэри Джейн, Мэри Джейн… Слушайте все, потому что я говорю… про Мэри Джейн. – Музыка закончилась, и тогда Джимми сказал: – «Ба-алмор». Вот как они там говорят. «Ба-алмор».

Я посмотрела на свои руки, чтобы проверить, видны ли мурашки, которые я ощущала на своей коже (нет, не видны). Я приложила ладонь к сердцу. Оно стучало. Легкие жадно вбирали воздух. Когда мое сердцебиение замедлилось, а дыхание выровнялось, я почувствовала, что стала сильнее. Я была Мэри Джейн из песни Джимми! И ничто – ни домашний арест, ни мой отец, ни мама, и даже президент Форд не могли переделать обратно того человека, которым я стала.

Я снова выглянула в коридор. Дверь в родительскую спальню все еще была закрыта. Я нажала на перемотку и прокрутила кассету до начала, а затем снова нажала воспроизведение. Покрутив большим пальцем зубчатый диск сбоку магнитофона, я увеличила громкость. Самую малость. Ровно настолько, чтобы чуть плотнее ощущать музыку вокруг себя. На этот раз я подпевала, тихонько, чтобы не услышала моя мама.

– Мэри Джейн!

Когда песня закончилась, я вытащила кассету, сунула ее в карман своей ночнушки, а затем быстро убрала отцовский магнитофон на место.

Я встретилась с мамой в коридоре. Она уже оделась в клетчатую юбку и белую блузку, чулки и туфли. Ее волосы были подкручены наружу, а значит, в душе она надевала шапочку, чтобы сохранить прическу, которую делала перед посещением церкви.

– Почему ты не одета в школу? Все еще беспокоит желудок?

– Немного. Но в школу я все равно пойду. – Я бросилась в свою комнату, надеясь сбежать, пока она не задала мне слишком много вопросов.

– Может, сегодня пропустишь репетицию хора и вернешься домой сразу после уроков? Я собиралась поменять оконные горшки и посадить в них хризантемы. Ты могла бы помочь мне с этим.

Я стояла у своей кровати и смотрела на маму. Песня все еще звучала у меня в голове. Мэри Джейн по версии Джимми была «чертовски смелой» и говорила «все как есть». Я должна была больше походить на нее.

– Я заеду за тобой после школы, и мы прямо оттуда поедем на цветочный рынок за хризантемами. Думаю, в этом году лучше всего высадить только белые. Обойдемся без золотых. – Мама положила руки на бедра.

– Мама. – Я нащупала кассету в кармане ночнушки. – Мама. Я…

– Хватит тянуть резину, Мэри Джейн. Выкладывай.

– Джимми написал про меня песню.

Мама так вытянулась, что стала на дюйм выше.

– Ты общалась с этими людьми?

– Нет. Шеба прислала мне по почте кассету – она отправила посылку в церковь. И моя песня – заглавная на новом альбоме Джимми.

– Обязательно называть их по именам?

– Это заглавная песня на новом альбоме мистера Джимми.

– Мэри Джейн, я даже не понимаю, о чем ты. Какая заглавная песня, какого нового альбома мистера Джимми?

– «Мэри Джейн». Это название песни.

– Он написал песню о тебе?

– Да.

– Что наркоман мог написать о тебе?

Почему моя мама не могла увидеть во мне то, что видели Джимми, Шеба и Коуны? Неужели дома я скрывала так много себя, что становилась совершенно невидимой?

– Ну, о том, как я готовлю. И пою. Всякое такое.

– Не понимаю.

– Я… мама… Если честно, мне бы очень хотелось, чтобы ты поняла.

– Что поняла, Мэри Джейн? Будь добра, постарайся говорить осмысленнее! – Мама посмотрела на изящные золотые часики на своем запястье, как будто мы ужасно опаздывали. Мы не опаздывали. Мы всегда приезжали рано.

Я глубоко вдохнула и осмелела.

– Я бы хотела, чтобы ты знала, что я за человек. И то, как другие видят меня. Я могу включить для тебя эту песню.

Мама снова посмотрела на запястье, как будто время мчалось вперед быстрее, чем обычно.

– Сколько длится эта песня? Тебе пора в школу, а меня ждут в «Элкридже», мы с подругами собирались пить кофе на веранде.

– Не знаю. То есть… я не знаю. Примерно две с половиной минуты.

– Ты ее уже слушала?

– Включала на папином магнитофоне, пока ты была в душе.

Мама так глубоко вздохнула, что все ее тело раздулось, а потом снова сдулось.

– Мне это не нравится.

– Я знаю, мама. Я знаю. Тебе не нравится, что я изменилась за это лето. Но так уж вышло. И эта песня очень важна для меня. Она… она про то, какой я стала с Коунами, Джимми и Шебой. И такая я нравлюсь себе больше, чем прежняя. Мне нравится быть тем человеком, которого они увидели. – У меня горели щеки. Мне было неловко за то, что я только что сказала; мне всегда казалось, что это некрасиво и высокомерно со стороны девушки – нравиться себе такой, какая она есть. Но Шеба явно нравилась себе такой, какая она есть. И это было здорово.

Мама смотрела на меня так, словно пыталась навести фокус на расплывчатое пятно.

– Ох, Мэри Джейн. Надеюсь, мне тоже понравится та Мэри Джейн, которую они увидели. – Она развернулась и направилась к отцовскому кабинету. Я пошла следом.

Мама знала, где находился магнитофон. Она вытащила его, поставила на письменный стол, а затем кивнула на него, как бы предлагая мне действовать.

Я нажала кнопку, и пластиковая дверца выскочила наружу. Я вставила кассету, закрыла отсек, довольно прислушавшись к пластиковому щелчку, а затем нажала воспроизведение. Джимми заговорил:

– Мэри Джейн! Сколько лет, сколько зим! Нам чертовски тебя не хватает! Вот заглавный трек моего нового альбома. Я уж надеюсь, тебе понравится, черт возьми.

Мама содрогнулась всем телом. Она зажмурилась и подняла руку, как бы говоря «хватит». Я нажала на «стоп».

Мама открыла глаза.

– Именно из-за подобной лексики тебе и не следует общаться с такими людьми.

– Я понимаю, что ты чувствуешь по этому поводу. Но если ты сможешь смириться с лексикой…

– И с татуировками. И с наркотиками. – Мама снова зажмурилась. Она долго сидела так, с закрытыми глазами, и я даже решила, что она начала молиться. Наконец она открыла глаза и сказала: – Я бы хотела послушать эту песню.

Я снова нажала воспроизведение. Прежде, чем прозвучало первое слово, я положила палец на регулятор и увеличила громкость. Мама наблюдала за мной с таким же лицом, с каким люди в кино обычно смотрят, как кто-то перерезает провода, чтобы предотвратить взрыв бомбы.

– Мэри Джейн! – запел Джимми, и мама часто заморгала при звуке моего имени. Я не смогла смотреть на нее ни секундой дольше и уткнула взгляд в магнитофон.

Только когда песня закончилась, я подняла голову. Жар на моей коже мгновенно остыл, и все тело приятно загудело, когда я увидела, что мама улыбается. Ее нижняя губа слабо дрожала.

– О, боже. – Ее улыбка стала шире, и ощущение гула под кожей стало сильнее, распространилось вглубь, наполняя меня чувством, подозрительно похожим на счастье. В этот момент я видела, что мама мной гордилась.

16

– МЭРИ ДЖЕЙН! – Иззи обвила меня руками и повисла на мне, как лиана. – Я так сильно по тебе скучала!

Я оглянулась на маму. Она улыбалась. Трудно было не умилиться щенячьей восторженности Иззи Коун, ее кудряшкам, ее безусловной преданности. Я наклонилась и поцеловала Иззи в макушку. Ее глинистый запах был таким знакомым, таким родным моему сердцу.

Услышав шаги, мы с мамой посмотрели вверх на узкую лестницу, которая казалась еще уже из-за стопок книг и белья, подпирающих стену с одной стороны. Миссис Коун спустилась вниз, как обычно, босая. Она была в джинсах и мягком оранжевом свитере, который полностью скрывал ее соски. Ее рыжие волосы стали темнее, чем были в конце лета, а губы казались восковыми от слоя яркой помады.

– Вы пришли! – воскликнула она. Миссис Коун обняла меня, а потом протянула руку моей маме и не столько пожала, сколько, скорее, стиснула ее ладонь.

– Нам нужно торопиться! – крикнула Иззи.

– Пойдемте, – сказала миссис Коун. – Мы с Иззи испекли печенье. Радио уже включено.

Дом был узким, с окнами только спереди и сзади. Мы прошли мимо гостиной в кухню, совмещенную со столовой, которая выходила окном в крошечный задний двор. В центре круглого дубового стола стояла большая тарелка с шоколадным печеньем, почерневшим и обуглившимся по краям.

– Хотите кофе? – спросила миссис Коун у моей мамы. – Я начала заваривать сегодня утром, потом отвлеклась, да так и не закончила. – Она рассмеялась, и мама рассмеялась тоже. Мне кажется, мама к этому времени успела привыкнуть к миссис Коун. Мы приходили к ней каждую неделю с тех пор, как вышел альбом Джимми. Отец никогда не спрашивал, куда мы уезжаем по воскресеньям после церкви. Думаю, его вполне устраивало сидеть на кухне в гордом одиночестве и есть обед, который оставляла для него мама.

– Я помогу, – сказала мама, и они с миссис Коун отошли к стойке и тихо переговаривались, а Иззи взяла меня за руку и усадила на стул.

На столе стоял серебристый транзисторный радиоприемник с длинной антенной. Точь-в-точь как тот, который я приобрела со своих летних заработков. Громкость стояла на минимуме, но я слышала, что «Лабелль» поют «Леди Мармелад». Это была одна из моих любимых песен – недавно я даже купила ее на «сорокапятке»[48]. Иззи прибавила звук и забралась ко мне на колени, когда девушки начали петь по-французски.

– Voulez-vous coucher avec moi? – пела Иззи, а я смеялась, обнимала ее и снова целовала.

– Девочки, хотите молока?! – прокричала миссис Коун, как будто мы находились в другом конце коридора, а не в нескольких футах от нее.

– Да-а! – крикнула в ответ Иззи.

– С удовольствием, – сказала я.

– Думаю, ты права насчет ведьмы, – сказала Иззи. Мы говорили про нее в каждую нашу встречу. А в прошлую пятницу, когда я сидела с Иззи в Роленд-Парке, в доме, где доктор Коун теперь жил один, мы искали ведьму с фонариками, которые я достала из чулана.

– Она точно съехала. Ты согласна?

– ДА! – Иззи сжала крошечный кулачок. – И здесь я ее тоже не видела.

– Ну конечно. Я же говорила тебе, ведьмы не любят малоэтажки. Она никогда здесь не появится.

– Но, Мэри Джейн… – Иззи повернулась и наклонилась ко мне; ее лицо помрачнело и посерьезнело.

– Да?

– Я нашла вишни макарино в холодильнике, – прошептала Иззи.

– Это твоя мама их туда поставила, – прошептала я в ответ.

– Правда? – все еще шептала Иззи.

– Да. Правда. – На прошлой неделе я столкнулась с миссис Коун в «Эддис». Мы стояли прямо у банок с вишней мараскино, и я призналась, что рассказала Иззи о ведьме, которая набивает холодильник вишнями мараскино. Она рассмеялась, взяла банку и положила ее в свою тележку.

– Так тут правда нет НИКАКОЙ ВЕДЬМЫ! – Иззи схватила печенье с черным донышком и надкусила его.

Мама и миссис Коун поставили на стол два стакана молока и два кофе цвета замши. Они болтали, как могли бы болтать любые матери. Это было совсем не похоже на разговоры, которые миссис Коун обычно вела с Шебой, но звучало вполне искренне.

– Развод – это всегда тяжело, – говорила мама. Насколько я знала, у нее не было ни одной разведенной подруги.

– Да, но благодаря Ричарду он проходит проще, чем у большинства. Знаете, это было очень странное лето. Поистине удивительное и прекрасное во многих отношениях. Но оно открыло мне глаза на многие вещи, которых я раньше о себе не знала. Например, что все это время я игнорировала свое собственное я, свои истинные желания.

– Вы хотели выйти замуж за рок-звезду, – тихо сказала я. Потом быстро повернулась в сторону Иззи, сидевшей у меня на коленях. К счастью, она не следила за разговором, полностью сосредоточившись на печенье, которое распадалось в ее руках на твердые, как камешки, крошки.

– Ты запомнила! Да. Хотела. – В солнечном свете, льющемся через окно, лицо миссис Коун казалось особенно веснушчатым. Я как наяву увидела ее более молодую версию: рыжеватую, круглощекую, грезящую о татуированных музыкантах и жизни, совершенно непохожей на жизнь ее собственной матери.

– Как долго еще ждать? – Иззи развернулась у меня на коленях и села лицом ко мне. У нее на зубах темнело шоколадное месиво.

Мама подняла запястье и взглянула на свои часы.

– Еще шесть минут.

– Шесть минут. – Иззи отправила в рот последний кусок печенья в форме полумесяца.

– Словами не описать, – продолжила миссис Коун, обращаясь к моей маме, как будто Иззи и не прерывала их разговор, – какое это облегчение, какая гора с плеч: знать, что сейчас я – это просто я. Не жена врача. Не домохозяйка из Роленд-Парка. Просто я!

– Быть женой – куда более тяжкий труд, чем наши мужья отдают себе отчет, – заметила моя мама.

– А сейчас сколько осталось? – спросила Иззи.

Мама снова посмотрела на часы.

– Пять минут.

– СТОЙТЕ! – закричала Иззи. – Хочу записать это на магнитофон. Она спрыгнула с моих колен и выбежала из комнаты. Я слышала, как она с топотом поднимается по лестнице.

– О, Мэри Джейн! – вспомнила миссис Коун. – Сегодня утром я разговаривала с Ричардом, и он просил передать тебе, что та ключница, которую ты уговорила его купить, превосходно справляется. На этой неделе он терял ключи всего один раз.

– Я так рада! – Я заметила керамическую плашку с крючками в сувенирном магазине через дорогу от «Эддис». Когда я рассказала об этом доктору Коуну, он покивал с некоторым безразличием, но потом все-таки поехал в магазин и купил ее.

– ПАПА СЕГОДНЯ ПРИДЕТ? – крикнула Иззи сверху. Насколько мне было известно, доктор и миссис Коун виделись несколько раз в неделю. И каждый раз, когда я находилась в доме одного из них, другой обязательно звонил по телефону. Я не знала никого, чьи родители развелись, но все же никогда не представляла, что развод может выглядеть так. Вместо затяжного перетягивания каната между двумя людьми, которые хотели растоптать друг друга, развод Коунов выглядел бережной перетасовкой графиков и жилищных условий.

– НЕТ! – крикнула миссис Коун в сторону лестницы. Потом посмотрела на нас с мамой и сказала: – Представляете, Ричард все еще ревнует меня к Джимми. Вы можете в это поверить? Ну, должен же он понимать, что я была не единственной, кто на него запал. Этот человек вскружит голову любой на своем пути.

– Я обожаю Джимми, но никогда не была в него влюблена, – сказала я.

Мама нервно посмеялась.

– О, и на том спасибо!

Миссис Коун тоже посмеялась, не нервно.

– Что вы, Мэри Джейн была самым здравомыслящим человеком в доме. Она была взрослой среди нас, в то время как мы закатывали истерики, играли в переодевания, развлекались. Ну, сами понимаете. – Миссис Коун пожала плечами.

Моя мама сделала большой глоток кофе со сливками. Потом она сказала:

– Мэри Джейн всегда была рассудительной.

Иззи вприпрыжку вбежала в комнату, держа в руках черный пластмассовый магнитофон. Она водрузила его на стол с таким стуком, что с тарелки сползло печенье.

– Надо нажать здесь и здесь, и оно начнет записывать. – Иззи нажала нужные кнопки. – Вот, сейчас записываем, видите?

– Почти пора. – Мама снова взглянула на часы. Она поджимала губы, как будто сдерживала свой энтузиазм.

Иззи прибавила громкость на радио. Мы дождались окончания «Ковбоя в стразах», а затем в эфир вышел Кейси Кейсем[49], заговоривший своим гнусавым, отрывистым голосом.

– Головокружительный успех тридцатитрехлетнего выходца из Западной Виргинии Джимми Бендингера…

– ДЖИММИ! – шепотом вскрикнула Иззи. Она села на краешек стула рядом со мной. Миссис Коун сидела напротив меня, а мама – с другой стороны.

Кейси Кейсем продолжал:

– Не окончив среднюю школу, Бендингер переехал в Нью-Йорк, где жил на складе в районе Митпэкинг вместе со Стэном Фраем и Джей Джеем Аподокой. Фрай и Аподока переехали в Нью-Йорк из Ньюпорта, штат Род-Айленд, где они вместе занимались серфингом и посещали престижную школу Святого Георгия. Фрай только что получил диплом Колумбийского университета, где учился на экономической специальности. Аподока также был принят в Колумбийский университет, но не посетил ни единого занятия. Втроем они писали песни, а параллельно Фрай и Аподока подрабатывали официантами. Бендингер, называющий себя интровертом, тоже пытался работать официантом, но постоянное общение с клиентами оказалось для него слишком тяжелым испытанием. Вместо этого он писал еще больше песен и в конце концов сумел продать несколько своих сольных работ Бонни Луиз, братьям Суарес и Джошу Лаланжу. На деньги, вырученные от продажи песен, парни купили себе новые инструменты: Бендингер – электрогитару, Фрай – новый синтезатор, а Аподока – электрическую бас-гитару. Оставалось найти барабанщика. Когда они пригласили Гая Фуллера, бывшего соседа Фрая по Колумбийскому университету, на свет появилась группа «Раннинг Уотер». Вскоре хиты посыпались из них, как из рога изобилия. Авторство большинства ранних песен «Раннинг Уотер» принадлежит Бендингеру, Фраю и Аподоке. На новом альбоме на место Фуллера пришел Финн Мартел из Филадельфии, бывший барабанщик группы «Крейтом Ранс». Бендингер числится единственным автором шести из двенадцати новых песен группы. Вероятно, музыкант черпает вдохновение в своей обворожительной жене, певице и актрисе, известной только по имени: Шеба. Хотя заглавный трек нового альбома явно написан под влиянием другой девушки, музы, чьи многочисленные достоинства и балтиморские корни и воспеты в песне. Ее личность, однако, остается загадкой, поскольку Бендингер столь же скрытен, сколь и талантлив.

Иззи, миссис Коун и мама – все посмотрели на меня с воодушевленными улыбками. Я улыбалась так сильно, что уголки моего рта дрожали.

Заиграла барабанная дробь. Иззи, не прекращая улыбаться, широко разинула рот; ее глаза стали размером с блюдца. Она взяла меня за руку. Я посмотрела на маму, протянула ей руку, и она взяла ее. Миссис Коун протянула к нам обе руки и замкнула круг, так что мы все были сцеплены друг с другом.

– Сегодня, поднявшись со второй строчки хит-парада, она становится самой популярной песней в стране. Написано и спродюсировано Джимми Бендингером. Первое место. «Раннинг Уотер» – «Мэри Джейн».

Мерно застучали барабаны. Вступили гитара и клавишные. Я закусила нижнюю губу. Мама стиснула мою руку.

– Мэри Джейн! – запел Джимми. И мы вчетвером подпевали.

Благодарности

Выражаю благодарность креативным, деятельным и талантливым сотрудникам издательств «HarperCollins» и «Custom House». Особая благодарность Лиате Стелик, Дженнифер Харт, Элайзе Розенберри, Даниэль Финнеган, Рэйчел Мейерс, Элси Лайонс, Пауле Шафрански, Кейтлин Северини, Габриэлю Барильясу, всем без исключения продавцам, с которыми мне еще предстоит встретиться, и Молли Генделл.

Бесконечно люблю всех, кто дарил мне свою поддержку, помогал советом, предлагал дружбу, делился опытом и периодически появлялся на экране моего компьютера в ковидные времена, когда я работала над этой книгой, а именно: Селию-Ким Аллуш; Салли Битон; Полу Бомер; Фрэн Бреннан; Джейн Делури; Ларри Дойла; Линдси, Брюса и Эмили Флеминг; Лиз Хейзен; Лизу Хилл; Холли Джонс; Мэтта Клэма; Диану Коленчикову; Дилана Лэндиса; Марсию Лернер; Бу Лант; Джима Магрудера; Хелен Макохон; Стива, Финна и Фиби Мартел; Скотта Прайса; семью Ренде; Дэнни Розенблатта; Клэр Стэнсер; семью Трит-Лагенс; Трейси Уолдер; Трейси Уоллес; Марион Виник; и всех щедрых сотрудников Художественного фонда Ла Напуль. Отдельная любовь моим крестницам, Адди Флеминг и Сидни Ренде.

Также моя бесконечная любовь и признательность отправляется моей веселой семейке: Мэдди Тэвис, Элле Гроссбах, Илану Раунтри, Себастьяну Родригесу, Бекке Саммерс, Сэтчелу и Шайло Саммерс, Джошуа Блау, Алексу Суаресу, Соне Блау Сигел, Шеридану Блау, Шерил Хог Смит, Бонни Блау и ее исключительно вонючему коту Муки.

Если бы я умела петь, я бы спела оду Гейл Хохман, лучшему агенту в этом бизнесе.

Если бы я могла написать песню, я бы посвятила ее Кейт Нинтцель, чей гений сияет на этих страницах.

Об авторе

ДЖЕССИКА АНЯ БЛАУ – автор национального бестселлера «Лето купания нагишом» и еще трех романов, получивших признание критиков, последний из которых – «Неприятности с Лекси». Ее романы были неоднократно рекомендованы на каналах CNN, NPR, шоу «Сегодня», а также в журналах «Vanity Fair», «Cosmopolitan» и многих других национальных журналах и газетах, равно как и в списках «летнего чтения» от Опры.

Примечания

1

Ричард Скарри (1919–1994 гг.) – американский детский писатель и иллюстратор, автор книг для самых маленьких.

2

Журнал «Teen Beat» – популярный американский журнал для подростков.

3

«Пиппин» – бродвейский мюзикл 1972 года на слова и музыку Стивена Шварца в постановке Боба Фосса («Кабаре», «Чикаго»).

4

«Французский повар» – кулинарное шоу Джулии Чайлд, выходившее на американском телевидении с 1963 по 1973 гг.

5

Альфред Хичкок – британский кинорежиссер и продюсер, большинство его фильмов относится к жанрам триллера и детектива.

6

«The Baltimore Sun» – известная американская ежедневная газета, которая была основана в 1837 году.

7

«Семья Партриджей» (1970–1974) – американский музыкальный ситком о жизни вымышленной семьи, члены которой выступают как рок-группа и вместе гастролируют по стране.

8

«Эддис» – один из крупнейших супермаркетов Балтимора, функционирующий с 1944 года.

9

Журнал «People» – американский журнал о знаменитостях, развлечениях, стиле жизни

10

Суккоташ – традиционное блюдо американской кухни из кукурузы и фасоли с добавлением овощей, ввиду своей дешевизны особенно популярное во времена Великой депрессии.

11

Old Bay – американская смесь трав, обычно используется для ароматического приправления морепродуктов.

12

33/3 (или 33) оборота в минуту – стандартная скорость вращения «долгоиграющей» виниловой пластинки.

13

«Мелочь пузатая» («Peanuts») – ежедневный комикс про Чарли Брауна, Снупи, Вудстока и их друзей, выходивший в 1950–2000 гг., и одноименный мультсериал.

14

«I’m gonna wash that man right outa my hair» – песня из мюзикла «Юг Тихого океана» («South Pacific») 1949 г.

15

«Мадлен» – серия детских книг Людвига Бемельманса, выходивших с 1939 по 1961 год. Помимо книг, франшиза о приключениях маленькой парижанки включает несколько фильмов, мультсериал и видеоигры.

16

«Старски и Хатч» – американский телесериал криминального жанра о двух детективах, Дэвиде Майкле Старски и Кене Хатчинсоне, работающих под прикрытием в Лос-Анджелесе.

17

Университет Джона Хопкинса, колледж Гуше – частные высшие учебные заведения, расположенные в городе Балтимор.

18

Здесь используется игра слов lighten up и light up. Lighten up – выражение, использующееся в значении «расслабься, успокойся», light up – зажигай, освещай (англ.).

19

«Приключения Оги Марча» – роман Сола Беллоу, написанный в жанре плутовского романа и впервые опубликованный в 1953 году. Входит в списки лучших романов, написанных на английском языке.

20

«Bye Bye Blackbird» («Прощай, черный дрозд») – культовая джазовая композиция, написанная в 1926 году и перепетая многими исполнителями, включая Эллу Фитцджеральд, Фрэнка Синатру, Джо Кокера и др.

21

«Chantilly Lace» («Кружево Шантильи») – хит 1958 года в жанре рокабилли в исполнении Джайлза Перри Ричардсона мл., более известного как «Биг Боппер».

22

«Rhinestone Cowboy» («Ковбой в стразах») – песня в исполнении кантри-певца Глена Кэмпбелла, записанная в 1975 году и несколько недель продержавшаяся на вершинах крупнейших музыкальных чартов.

23

«Flee Fly Flo», или «Kumala Vista» – детская игровая песня, которую традиционно поют в летних лагерях, собираясь вокруг костра. Точное происхождение этой песни на вымышленном языке неизвестно. По одной из версий она основана на искаженной «испорченным телефоном» испаноязычной песне «El Cumbanchero» 1946 года. Иногда авторство приписывают Марше Хант, которая в 1973 году выпустила фанк-интерпретацию этой песни под названием «Oh, No! Not The Beast Day!».

24

Кедди – помощник игрока в гольфе, в чьи обязанности входит перенос спортивного инвентаря и помощь советами.

25

«Божественный ступор» («Godspell») – бродвейский мюзикл 1971 года и музыкальный фильм 1973 года на стихи и музыку Стивена Шварца. Сюжет является переложением Евангелия от Матфея на современный лад, а музыкальные композиции преимущественно вдохновлены традиционными церковными гимнами.

26

Стивен Сондхайм – американский музыкальный драматург, поэт и композитор, написавший множество бродвейских мюзиклов.

27

Эдвард Хоппер (1882–1967) – популярный американский живописец, прославившийся своими картинами повседневной американской жизни. Американской архитектуре, городской и провинциальной, посвящены многие его пейзажи.

28

«Starry, starry night, paint your palette blue and grey» – слова из песни «Vincent» 1971 года американского автора-исполнителя Дона Маклина.

29

«Зеленые просторы» (1965–1971) – американский ситком о нью-йоркском адвокате и его супруге, которые переезжают жить в фермерский городок и знакомятся с его чудаковатыми обитателями.

30

Маргарет Трюдо (род. 1948 г.) – канадская активистка, писательница и общественный деятель. Бывшая супруга 15-го премьер-министра Канады Пьера Трюдо и мать нынешнего 23-го премьер-министра Канады Джастина Трюдо.

31

Эра Водолея – период нахождения Солнца в созвездии Водолея. В астрологии эта эра связана с изменениями в обществе, новыми идеями и технологическим прогрессом.

32

«Рев грима, запах толпы» («The Roar of the Greasepaint – The Smell of the Crowd») – британский мюзикл 1964 года, провалившийся на родине, но снискавший успех на Бродвее. Название является перевертышем устойчивого выражения «запах грима, шум толпы», отсылающего к будням артистов театра. Примечателен тем, что для него была написана, в частности, песня «Feelin’ Good», которую уже в 1965 году с большим успехом перепела Нина Симон.

33

Музей Рипли «Хотите – верьте, хотите – нет!» – сеть разбросанных по всему миру «музеев чудес», созданных путешественником и иллюстратором Робертом Рипли. Он коллекционировал привезенные им из разных стран диковинные сувениры, которые впоследствии и составили экспозицию первых музеев сети.

34

«And if you give me; weed, whites, and wine» – самая известная строчка из хита 1972 года «Willin» с альбома «Sailin’ Shoes» группы «Little Feat». Доподлинно неизвестно, какое именно вещество автор песни, Лоуэлл Джордж, подразумевал под «белым», но с равной долей вероятности речь могла идти как о сигаретах, так и об амфетаминах.

35

«Captain & Tennille» – музыкальный дуэт мужа и жены Дэрила «Капитана» Драгона и Тони Теннилл, чей основной успех пришелся на 1970-е годы.

36

«Уи» («Oui») – мужской порнографический журнал, выпускавшийся с 1972 по 2007 годы.

37

Масл-Шолс – город в округе Колберт, штат Алабама, где расположена одна из самых легендарных студий звукозаписи в истории музыки «FAME Studios».

38

«And I’m wasted and I can’t find my way home» – слова из песни группы «Blind Faith» – «Can’t Find My Way Home» 1969 г.

39

Умпа-лумпы – вымышленные персонажи из книги Роальда Даля «Чарли и шоколадная фабрика». Люди ростом чуть выше колена, которые работают на шоколадной фабрике у мистера Вонки.

40

Упомянутые альбомы: «Little Feat» – «Dixie Chicken», 1973 года; Боз Скаггс – «Slow Dancer», 1974 года; Dr. John – «Cut Me While I’m Hot», 1975 года.

41

Упомянутые альбомы: Ширли Браун – «Woman to Woman», 1974 года; Милли Джексон – «Caught Up», 1974 года; «Still Caught Up», 1975 года.

42

«Парни и куколки» – бродвейский мюзикл 1950 года, созданный Фрэнком Лессером на либретто Джо Сверлинга и Эйба Барроуза по мотивам рассказов Дэймона Руньона. В 1955 году вышел одноименный музыкальный фильм с Марлоном Брандо, Джином Симмонсом, Фрэнком Синатрой и Вивиан Блейн в главных ролях.

43

«Hair» – психоделический мюзикл, написанный Гэлтом Макдермотом, Джеймсом Рэдо и Джеромом Раньи, ставший вехой хиппи-движения 1960-х годов.

44

«Sly and the Family Stone» – «Family Affair», 1971 года; Джони Митчелл – «A Case of You», «Blue» 1971 года.

45

Шарм-Сити – прозвище, данное Балтимору в середине 70-х в ходе кампании по улучшению имиджа города.

46

Джон Леннон – «Imagine», 1971 года.

47

Моррис Альберт – бразильский автор и исполнитель, выпустивший около 20 альбомов, но считающийся «героем одного хита» с песней «Feelings» 1975 года.

48

Виниловая пластинка на 45 об./мин. – формат короткой пластинки, каждая сторона которой содержит одну песню; «сингл».

49

Кейси Кейсем – популярный американский радиоведущий. С 1970 до 2009 года вел популярные хит-парады, такие как «American Top 40», «American Top 20» и «American Top 10», за что получил заслуженное прозвище «Король чартов».

Content

Джессика Аня Блау
Мэри Джейн

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Благодарности

Об авторе

Примечания