Одри Лорд

Сестра-отверженная. Эссе и выступления

Copyright © 1984 by Audre Lorde

© Мира Тай, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. No Kidding Press, 2022

Предисловие к изданию на русском языке

Представляя «Сестру-отверженную» Одри Лорд русскоязычным читатель_ницам, я бы хотел говорить в первую очередь о ее вневременном значении и непреходящей актуальности в любом месте, в любую эпоху. Но прямо сейчас мы находимся в переломном моменте. Как вообще можно сейчас говорить и думать о феминизме? Остается ли еще хоть что-то вневременное? Мира Тай, с которым мне посчастливилось работать над этой книгой, считает ее особенно актуальной именно сегодня. Соглашусь, что в ситуации неоколониального насилия анализ Одри Лорд ценен как никогда. В то же время эта книга охватывает намного больше, чем потребности текущего момента. И если у нас впереди есть какое-то будущее, я хочу попробовать наметить несколько линий размышления по поводу «Сестры-отверженной» в надежде, что их время еще когда-нибудь придет.

Перед вами одна из самых важных для современного феминизма книг.

«Сестра-отверженная» Одри Лорд – один из основополагающих текстов Черного феминизма. Именно в Черном феминизме берет свое начало интерсекциональность – ключевой современный феминистский подход к осмыслению общества, власти и справедливости. Наряду с текстами белл хукс, Патрисии Хилл Коллинз, Глории Ансальдуа, «Сестра-отверженная» Лорд формирует язык интерсекциональности как способа думать и действовать. В этом смысле «Сестра-отверженная» – бесценный источник и подспорье как для тех, кто занимается политическим, социальным или культурным анализом, так и для тех, кого интересует в первую очередь жизненная и политическая практика: как выживать в условиях множественного угнетения, как поддерживать других, как вместе что-то менять в этом мире и двигаться к освобождению и справедливости для всех.

Как и другие Черные феминист_ки и феминист_ки Цвета, Лорд берет за отправную точку собственный жизненный опыт – опыт Черной женщины, лесбиянки, матери, той, кто не вписывается в «мифическую норму» и поэтому всюду оказывается чужой, отверженной. Размышления Лорд имеют совершенно практическую цель – выживание. Как выжить внутри системы, стремящейся тебя уничтожить? Вот некоторые ответы, которые она находит в своем многолетнем поиске: тщательно изучать ненависть, направленную на тебя со всех сторон, въевшуюся в твое восприятие и естество. Учиться противостоять ей. Учиться протягивать руку другим отверженным. Учиться любить наперекор ненависти, действовать сообща и работать ради общего будущего.

Для русскоязычных контекстов эти вопросы и размышления актуальны так же, как и для любых других. Русскоязычные феминистские сообщества уже не одно десятилетие разрабатывают язык и методы для осмысления конкретных условий жизни в постсоветских обществах. Диалог с феминистскими мыслитель_ницами из других стран всегда был важен в этих поисках. Но часто он заходит в тупик, потому что белая «западная» феминистская теория, к которой постсоветские феминист_ки обращаются как к образцу и источнику феминистской мысли, не так много помогает нам понять о гендерном угнетении в контексте других отношений власти. В этом смысле взаимодействие с Черным феминизмом и феминизмом Третьего мира может оказаться гораздо продуктивнее. Например, в мейнстримном белом феминизме не стоит вопрос об общем угнетении с мужчинами – и соответственно, о том, как соединять солидарность с мужчинами и феминистское освобождение. Этому посвящено, в частности, эссе «Сексизм: американская болезнь в блэкфейсе» – ответ Черному интеллектуалу, выступившему с публичными обвинениями в адрес «обозленных Черных феминисток». В русскоязычных контекстах мы можем использовать этот текст как ресурс и опору для соединения феминистской работы и с антирасистской и антиколониальной борьбой, и с противостоянием авторитарным и тоталитарным государствам.

Если говорить о диалоге с постсоветскими феминизмами, «Сестра-отверженная» – редкий и, по всей видимости, уникальный пример среди фундаментальных текстов Черного феминизма, который напрямую обращается к нашим обществам и анализирует их. «Путевые заметки из России», открывающие этот сборник, представляют проницательный, заинтересованный и критический взгляд Черной феминистки-социалистки на Советский Союз. Компенсируя скудость и ненадежность материала из двухнедельной официальной поездки фантастической наблюдательностью, Лорд чутко улавливает противоречивость советской гендерной и национальной/расовой политики, последовательно фиксирует несовпадения между советскими декларациями и практикой и так же последовательно опровергает американские пропагандистские стереотипы эпохи холодной войны. Ее интерсекциональный анализ высвечивает знакомые нам реалии под небывалым углом и дает нам столь необходимые инструменты для осмысления нашего прошлого и настоящего.

Хотя многое в текстах Лорд располагает к заимствованию и переносу в другие жизненные контексты, есть в них и специфические элементы, которые для этого не предназначены. Так, слово «сестра», вынесенное в заглавие, может показаться очевидным, не требующим пояснений феминистским понятием. Но если по-русски «сестра» отсылает к универсальному, часто эссенциалистскому представлению о «женщине вообще» и «общем женском опыте», то Лорд почти неизменно пользуется словом «сестра» так, как это принято в Черной культуре, – для обозначения именно Черных женщин (ср. например: «в конференции участвует всего четыре сестры» (1). Само заглавие книги, таким образом, указывает на конкретную позицию, из которой говорит Лорд, и приглашает задуматься о специфике конкретных угнетений. Что такое анти-Черный расизм в США? Детальному разбору этого посвящены, в частности, эссе «Применение гнева» и «Глаза в глаза». В чем это похоже на анти-Черный расизм и другие формы расизма в вашей стране, а в чем – отличается от них? Эти вопросы вы можете задать себе, взяв эссе Лорд за отправную точку и ориентир.

Тексты, вошедшие в этот сборник, написаны в 1970-х и 1980-х годах, поэтому в них неизбежно есть и историческая специфика. Пожалуй, самое яркое ее проявление – строгая гендерная бинарность и отсутствие любых упоминаний о трансгендерности. Лорд пользуется радикальным феминистским языком своего времени и порой не чужда некоторого эссенциализма, когда ссылается на «женскую силу» или древних богинь. Она знает только о существовании женщин и мужчин и верит в неустранимое различие между ними – и это приводит ее к внутреннему конфликту, которому посвящено эссе «Дитя-мужчина: ответ Черной лесбиянки-феминистки» об отношениях матери-лесбиянки с взрослеющим сыном. С современных позиций подход самой Лорд, так же как и ее редакторки Нэнси Береано, повторяющей вслед за ней: «Наши сыновья не вырастут в женщин» (2), – не выдерживает критики. Если кто-то сегодня твой сын, ты не можешь знать, не окажется ли этот ребенок завтра твоей дочерью. Однако заслугой Лорд представляется уже то, что она фиксирует этот основополагающий недостаток имеющегося в ее распоряжении феминистского языка. Опираясь, как и всегда, на глубинное, живое и реальное – свою любовь к сыну, – она ясно обозначает и возможность непатриархальной, феминистской маскулинности, и непригодность радикально-феминистского сепаратизма.

Таким образом, даже если Лорд в явной форме не критикует гендерную бинарность, она подходит почти вплотную к такой критике. Отвержение сепаратизма, в свою очередь, – это ее последовательная позиция, так же как и критика белых феминисток, которые отказываются видеть другие виды угнетения, кроме гендерного. «Орудия хозяина никогда не разрушат хозяйский дом» и «Открытое письмо к Мэри Дейли» – ключевые тексты, закладывающие основу интерсекциональной критики эссенциалистского феминизма. Наследие этих дебатов очевидно: Мэри Дейли руководила диссертацией Дженис Рэймонд, впоследствии переработанной в книгу «Транссексуальная империя», сформировавшую тот язык ненависти, которым пользуются сегодня трансэксклюзивные радикальные феминистки. В Черном феминизме Лорд, в свою очередь, берут свои истоки интерсекциональный феминизм и транс* движение, вместе борющиеся сегодня против всех видов гендерного фундаментализма.

Читать «Сестру-отверженную» по-русски, особенно в 2022 году и еще долгие годы после, вероятнее всего, будет значить снова и снова искать баланс между мысленным перемещением в тот специфический контекст, в котором были написаны эти тексты, и переводом их на язык вашей жизни, вашего «здесь и сейчас». Вы можете читать «Возвращение в Гренаду» как исторический комментарий или как глубоко личный рассказ Лорд о войне на той земле, где родилась ее мать. Вы можете читать его и как интерсекциональный феминистский анализ захватнической войны, которую развязала могущественная империя против небольшой страны, осмелившейся претендовать на самоопределение. Не призывая к поспешным аналогиям, я бы хотел пригласить читатель_ниц отдавать должное специфике этих текстов и в то же время использовать их так, как предлагала и сама авторка: учиться у нее, заимствовать ее идеи и методы для вашей жизненной практики.

«Отказаться участвовать в создании нашего будущего – значит сдаться. Не дайте обмануть себя, не дайте загнать себя в пассивность ложным чувством безопасности (это не про меня) или отчаянием (нам ничего не изменить). Каждый и каждая из нас должны найти свою работу и делать ее. Готовность к борьбе… это значит трудиться не покладая рук ради перемен, иногда без малейшей уверенности в том, что перемены наступят. <…> Это значит бороться с отчаянием» (3).

Ваня Соловей

13 марта 2022 года

Предваряющее замечание о языковых особенностях: гендер и раса

Этот сборник включает эссе, интервью и тексты устных выступлений Одри Лорд. Многообразие жанров и стилей этих текстов требует использования в русском переводе гибкого подхода к выражению гендерной чувствительности.

При графическом обозначении гендерно-разнородных групп мы отдаем предпочтение формам с написанием через косую черту – например, «американ/ки». Такая форма написания призвана показать, что речь может идти о женщинах и мужчинах (Лорд рассматривает только эти два гендера). В текстах, основанных на устных выступлениях, и в особенности в неформальной беседе-интервью с Адриенной Рич, мы также используем женский род как общий, опираясь на сложившуюся феминистскую устную практику. Помимо этого, мы используем другие элементы современного гендерно-чувствительного русского языка – в частности, согласование по множественному числу вместо мужского рода (например, «те, кто искали собственную судьбу»). Мы отдаем предпочтение взаимному местоимению «друг дружку», потому что оно по форме ближе к гендерной нейтральности, чем более употребительное «друг друга», а также потому что оно принадлежит к языку активистских сообществ с присущим им акцентом на взаимной теплоте и заботе. Мы отказываемся от гендерно-чувствительных форм в редких случаях, таких как исторические названия (например, «Союз писателей СССР»).

Следуя оригинальному тексту, мы используем в русском переводе термины «Черные» и «люди Цвета» как политические самоназвания групп, подвергающихся расизму. Мы также сохраняем расистские слова и выражения в тех редких случаях, когда они встречаются в оригинале. Мы полагаем, что решение Лорд употреблять эти слова в определенных контекстах было взвешенным, и отдаем дань уважения ее замыслу и авторитету как антирасистской мыслительницы. В то же время мы признаем, что воспроизведение расистского языка может работать на укрепление расистских идей, и призываем наших читатель_ниц не использовать эти слова.

Предисловие к оригинальному изданию

Когда мы приступили к редактуре «Сестры-отверженной» – спустя много времени после того, как книга была задумана, контракт заключен, новый материал написан, – Одри Лорд сообщила мне за работой, что она не пишет теорию. «Я поэтесса», – сказала она.

Значение Лорд как поэтессы неоспоримо. Однако несомненно и то, что «Сестра-отверженная» – сборник избранных эссе и речей, написанных этой Черной лесбиянкой-феминисткой за последние восемь лет, – сделал для многих очевидным то, что другие уже знали: голос Одри Лорд играет ключевую роль в разработке современной феминистской теории. Она – авангард феминистского самосознания.

Пятнадцать представленных здесь избранных текстов, среди которых есть опубликованные впервые, – это обязательное чтение. Будь то уже хорошо известное эссе «Применения эротического: эротическое как сила», которое раскрывает нас навстречу потенциальной силе эротического, неявно присутствующей во всех сферах нашей жизни:

…Когда я говорю об эротическом, я говорю об утверждении женской жизненной силы, о той творческой энергии обретения силы, знание и применение которой мы теперь переприсваиваем в нашем языке, нашей истории, наших танцах, нашей любви, нашем труде, наших жизнях (1).

Или недавно написанный текст «Глаза в глаза: Черные женщины, ненависть и гнев», исследующий белые расистские корни враждебности между Черными женщинами:

Мы – Черные женщины, рожденные в обществе закоснелой ненависти и презрения ко всему Черному и женскому. Мы сильные и стойкие. И мы изранены (2).

Работа Лорд расширяет, углубляет и обогащает наше понимание того, что такое феминизм и чем он может быть.

Но как быть с «конфликтом» между поэзией и теорией, между этими отдельными и будто бы несовместимыми сферами? Нас учили, что поэзия выражает чувства, а теория излагает знания; что поэт творит в порыве момента, а теоретик непременно рассуждает холодно и тщательно; что одно – искусство и потому воспринимается «субъективно», а другое – наука, отвечающая за «объективный» мир идей. Нас учили, что у поэзии есть душа, а у теории разум и что мы должны выбирать между ними.

Белый западный патриархальный порядок вещей требует от нас верить, что между чувством и мыслью, между поэзией и теорией есть неустранимое противоречие. Нас легче контролировать, если части нашего «я» разделены, раздроблены и разбалансированы. Но есть и другие возможности, другие способы переживания мира, хотя их часто и нелегко назвать. Мы можем чувствовать их и искать их выражения. Поскольку задача феминизма в том, чтобы выстраивать связи и залечивать ненужные отчуждения, «Сестра-отверженная» – это искра надежды.

Тексты Одри Лорд – это импульс к обретению целостности. То, что она говорит, и то, как она говорит, вовлекает нас эмоционально и интеллектуально. Она пишет, исходя из того, кто она есть: Черная женщина, лесбиянка, феминистка, мать двоих детей, дочь иммигрант/ок из Гренады, преподавательница, пережившая рак, активистка. Из обыденности своей жизни она создает материал, которым мы можем воспользоваться, чтобы изменить нашу. Из своего желания целостности, потребности объять и осмыслить все части себя она учит нас значению различия – «той первозданной и мощной связи, из которой выковывается наша личная сила» (3). Я, белая еврейка, лесбиянка и мать, впервые прочитала эссе «Дитя-мужчина: ответ Черной лесбиянки-феминистки» несколько лет назад, в тот самый момент, когда переживала трудности с принятием неизбежной мужественности моего растущего сына. Мой мальчик не только станет мужчиной физически, но, возможно, будет и вести себя как мужчина. Это осознание обернулось для меня серьезным кризисом, тем более что все матери-лесбиянки, которых я знала (и которые, как я осознала лишь со временем, тоже были белыми), либо настаивали, что их «андрогинные» сыновья такими и останутся и не вырастут в мужчин – сексистов и мизогинов, либо были вынуждены выбирать между сепаратистской идеей сообщества и своими сыновьями. Выбирать было особо не из чего, и я чувствовала себя загнанной в угол.

Но Лорд смотрит шире. Она берет за отправную точку реальность близящегося возмужания своего ребенка («Наши сыновья не вырастут в женщин» (4)), а затем задается вопросом, каким именно мужчиной он станет. Она ясно видит, что может и неистово любить своего сына, и в то же время отпустить его. По сути, чтобы оба они могли жить дальше, она вынуждена отпустить его, показать, что у нее «нет обязанности чувствовать за него» (5).

И Лорд, и я – матери-лесбиянки, которым пришлось учить наших мальчиков самих делать их эмоциональную работу. Но ее сын, Джонатан, – Черный, а мой сын, Джошуа, – белый, и в расистском обществе это не тривиальная разница, несмотря на то что оба они – мужчины. Как пишет Лорд в другом тексте:

Некоторые проблемы у нас как женщин общие, другие – нет. Вы боитесь, что ваши дети вырастут, присоединятся к патриархату и станут свидетельствовать против вас – мы же боимся, что наших детей выволокут из машины и расстреляют на улице, а вы не захотите ничего знать о том, от чего они гибнут (6).

Я прочитала «Дитя-мужчину», и это был один из тех запоминающихся моментов, когда чувствуешь, как внутри тебя меняется что-то важное.

Я поняла, что дело не только в том, что Лорд больше меня знает о воспитании сыновей, хотя я и получала экспертные советы. Я осознала, насколько непосредственно знания Лорд связаны с ее различием – теми реалиями Черности и лесбийства, которые выдворяют ее за пределы господствующего общества. Она знала такие вещи, о которых я, белая женщина, прожившая большую часть своей жизни в гетеросексуальном мире среднего класса, понятия не имела, но которые были мне полезны, даже необходимы.

…Чтобы выжить, тем из нас, для кого угнетение – это так же по-американски, как яблочный пирог, приходится быть наблюдательными (7).

Мне было стыдно за мое высокомерие и страшно, что мое невежество будет разоблачено, но в то же время я была взволнована открывающимися передо мной возможностями. Я пообещала своему будущему стараться слушать те голоса в других и в самой себе, которые знают то, что знают, именно потому, что они другие. Я хотела услышать то, что они могут мне сказать.

Конечно, отголоски не затихают.

Когда я вновь перечитала «Дитя-мужчину» несколько лет спустя, проделав за это время большую работу по возвращению себе своей еврейской идентичности, я задумалась о сложностях положения моего сына как белого мужчины-еврея в белом христианском обществе. При первом чтении я не видела в этом проблемы – теперь трудно даже вообразить такую недальновидность.

Когда мы определяем себя, когда я определяю себя, ту часть, в которой я такая же, как вы, и ту часть, в которой я отличаюсь, то я не лишаю вас объединения со мной, а расширяю область объединения (8).

Расстояние между чувством и мыслью еще сильнее сокращается по мере того, как мы знакомимся с тем, что происходит в душе у Лорд. Мы наблюдаем, как она движется от «хаоса знания… той темной и истинной глубины… внутри каждой из нас, [где] взращивается видение» (9) до «еретических действий, что подсказывают наши мечты» (10). Понимание – осознание и соединение частей в целое, движение от одной точки к следующей – прокладывает связи.

Понимание помогает делать знание доступным для применения – в этом и заключается безотлагательность, импульс, энергия. (11)

Движение целенаправленно и поддерживает жизнь.

Нигде эта целенаправленность не проявляется так наглядно, как в «Преобразовании молчания в язык и действие». Здесь Лорд пытается справиться с возможным онкологическим диагнозом. «У меня было чувство, возможно, телесное ощущение, что жизнь никогда не будет прежней» (12). Она решает это публично, на академическом собрании, перед семьюстами женщинами. Она говорит нам, что боится, но молчание не защитит.

Страх здесь неизбежен – страх видимости, страх беспощадного внимания, а может быть, и осуждения, и боли, и смерти. Но всё это мы уже пережили в молчании – кроме смерти. И теперь я всё время напоминаю себе, что если бы я родилась немой или хранила бы всю жизнь обет молчания ради безопасности, то я бы всё равно страдала и всё равно бы умерла. Такие мысли очень помогают взгляду со стороны. (13)

Лорд встречается лицом к лицу с худшим, чтобы освободиться и испытать лучшее, и делает это с непоколебимой решительностью. Хотя «Сестра-отверженная» охватывает почти десять лет ее творчества, девять из пятнадцати текстов в этой книге были написаны в течение двух лет после того, как Лорд узнала, что у нее может быть или действительно есть рак. По мере того как она растет, принимает и применяет то, чему научилась, она показывает нам то, что мы можем перенять для нашей борьбы за выживание, каким бы ни было наше «худшее».

Разве осталось хоть что-нибудь, чего мы можем бояться, если мы уже встретились лицом к лицу со смертью и не согласились на нее? Если однажды я приняла умирание как процесс жизни, разве кто-то еще может получить власть надо мной? (14)

Одри Лорд требует от нас не больше, чем от самой себя: чтобы мы обращали внимание на те голоса, которым нас учили не доверять; чтобы мы проговаривали то, чему учимся у них; чтобы наши поступки не расходились с тем, что мы знаем. Она развивает темы, постепенно перерабатывая и дополняя их, и тем самым строит свою теорию – точно так же и мы можем сопрягать материал нашей жизни.

Черная женщина, лесбиянка, феминистка, мать двоих детей, дочь иммигрант/ок из Гренады, преподавательница, пережившая рак, активистка. Эссе и речи «Сестры-отверженной» придают новое звучание основополагающей феминистской истине, которая уже поистрепалась от неуместных повторений: личное – это политическое. Работа Одри Лорд дает силу всем нам.

Я та, кто я есть, и делаю то, ради чего пришла, – служу вам лекарством или резцом, напоминаю вам о том, что есть в вас от меня, когда я раскрываю вас в себе (15).

Нэнси К. Береано[1]

Декабрь 1983 года

Путевые заметки из России[2]

С тех пор как я вернулась из России несколько недель назад, мне снилось много снов. Сначала я каждую ночь видела Москву. Иногда мы возвращались туда с моей возлюбленной; иногда я оказывалась в более теплых местах, где я успела побывать, а порой в других, незнакомых городах – холодных, белых, странных. В одном сне я занималась любовью с женщиной за стеллажом с одеждой в московском ГУМе. Женщина почувствовала себя плохо, мы поднялись на другой этаж, и я сказала медсестре[3]: «Ей нужно в больницу». Медсестра ответила: «Хорошо, везите ее туда и скажите, что ей нужен рентген почек и мозга…» А я возразила: «Нет, они не будут делать такое по моей просьбе». Тогда она очень странно посмотрела на меня и сказала: «Конечно, будут». И тут я осознала, что я в России и что лекарства, и медицинское обслуживание, и всё остальное здесь бесплатное.

Сны не приходят больше каждую ночь, но похоже, что они становятся всё глубже и глубже, так что я просыпаюсь не помня содержание, но только зная, что мне снова снилась Россия. На какое-то время в моих снах Россия стала мифическим образом такого социализма, какого пока еще нет ни в одной стране, где я побывала. Обстоятельства жизни в России выглядят в некоторых отношениях совершенно другими, и всё же люди кажутся очень западноевропейскими (даже американскими), разве что не в Ташкенте. А дневные часы в Москве так темны и мрачны.

I

Перелет до Москвы занял девять часов, и, по моим наблюдениям в самолете, русские в целом так же недружелюбны друг к другу, как и американ/ки, и примерно так же не стремятся помогать.

Там была старая женщина с чудесным морщинистым лицом и голубыми глазами, лет семидесяти, с платком на голове и пальто, свернутым в огромный тюк. В самолете разнообразные тюки с одеждой были у всех, кроме меня. Когда я вышла по трапу в московскую погоду, то поняла почему. Так вот, эта женщина сидела прямо передо мной. Она летела одна и была слишком маленького роста, чтобы положить свой тюк на полку. Она попыталась один раз, второй, и в конце концов я встала и помогла ей. Самолет был набит битком – я никогда раньше не видела на авиарейсах такой давки. Та пожилая женщина обернулась и посмотрела на меня. Было понятно, что она не говорит по-английски: я пробормотала что-то, но не получила ответа. В ее глазах не было никакой злобы. Я подумала в секундном ошеломлении, насколько само собой разумеющимся кажется некоторое напряжение, когда встречаются взглядом Черные и белые американ/ки. Благодарности в ее глазах тоже не было, только что-то вроде простого человеческого отклика на мое существование. А потом, когда она повернулась, чтобы сесть на свое место, на свитере под ее неказистым жакетом я увидела не меньше трех медалей военного вида с шевронами. Медали Героя Республики[4], как я узнала позже. Их вручают за усердный труд.

Подобное я наблюдала везде: старые люди в России носят на себе печать того, что мне бы хотелось перенять и никогда не утратить, – будничную стойкость и знание своего места на земле, ощущения твердости и надежности.

Я приземлилась 10 сентября примерно в 15:30 по московскому времени и вышла в очень промозглую, привычную серость. Воздух почти ностальгически веял зимой. Деревья были как на День благодарения, а небо – серовато-тыквенного цвета индейки. Я увидела трех высоких женщин с квадратными лицами, они шагали под руку по летному полю, смеясь и шутя. Очевидно, это были работницы, идущие со смены, – в серых комбинезонах и куртках, в фуражках, а в руках они держали бидоны с едой. Они остановились около притормозившего грузовика и принялись стучать в закрытое окно, привлекая внимание женщины-пассажирки полушуткой-полуприветствием в адрес водителя. Тот явно был их приятелем, судя по тому, как все они тыкали друг в дружку пальцами и громко хохотали – на московской летной полосе, в тусклом свете, размахивая бидонами с едой и дурачась.

Мою сопровождающую из «Интуриста» зовут Хелен[5], это очень любезная и привлекательная крупная женщина лет тридцати. Хелен родилась на востоке, недалеко от Японии, ее отец был военным и погиб. Теперь она живет с матерью, и, как она мне рассказала, им приходится всё делать самим, потому что мужчин вокруг мало и получить помощь негде.

В России в аэропортах и гостиницах надо самой носить свой багаж. Сначала я восприняла это как бремя, потому что, конечно, невесело тащить набитый чемодан по лестнице на седьмой этаж, когда лифт не работает. Но чем дольше я здесь находилась, тем справедливее это казалось, так как в этой стране, похоже, мерило всего – еда. То есть ручной труд измеряется количеством еды, которую ты можешь произвести, а дальше важность этого сравнивается с ценностью другого твоего труда. Некоторые мужчины и женщины, например, всю жизнь занимаются тем, что сначала учатся, а затем бесконечно медленно и кропотливо вручную реставрируют лазоревую плитку в Самарканде, восстанавливая древние мавзолеи. Такой труд ценится очень высоко. Но предметы древности имеют особое значение, в то время как носить чужой чемодан – дело невысокой важности, не слишком продуктивное ни с точки зрения красоты, ни с точки зрения стоимости. Если ты не в состоянии нести свой чемодан – это другое дело. По-моему, крайне интересный подход.

От аэропорта до Москвы около тридцати миль; дорога, деревья и люди за рулем выглядят точь-в-точь как в Северном Уэстчестере[6] на исходе зимы, не считая того, что я не могла прочесть ни одной вывески. Время от времени мы проезжали невероятно красивые, обветшалые и неухоженные деревянные дома в старом русском стиле, покрашенные в яркие цвета, с нарядными орнаментами вокруг окон. Некоторые дома почти разваливались. Но в пейзаже и архитектуре окрестностей Москвы всё же была широта и праздничное буйство красок, несмотря на зимнюю серость, и это немедленно напоминало о том, что я не дома.

Меня поселили в «Юности», одной из московских международных гостиниц. Номер был квадратной студией с голливудским диваном-кроватью и огромным панорамным окном, выходящим на Национальный стадион и железнодорожный мост[7], а за ними на фоне неба вставали впечатляющие здания университета. Но всё так напоминало зимний Нью-Йорк, когда в полдесятого вечера, после ужина, я сидела и писала, поглядывая сквозь шторы: и шум поезда, и свет на горизонте, и огни автомобилей, проезжавших время от времени между мостом и гостиницей. Всё это было как еще один из сотен привычных вечеров на Риверсайд-драйв[8], только на самом краю обзора виднелся золотой, похожий на луковицу купол православной церкви.

Перед ужином я выбралась на короткую прогулку. Уже смеркалось, но на одной улице с гостиницей была станция «Метро», то есть подземки, под названием «Стадион»[9]. Я пошла к ней, спустилась на станцию и некоторое время стояла перед эскалаторами, просто глядя на лица появляющихся и исчезающих людей. Я будто сразу же попала на 14-ю улицу моего детства, до того как Черные и латиноамерикан/ки расцветили Нью-Йорк, разве что здесь все вели себя куда более чинно и не было такой давки. Самым странным за те десять минут, что я там стояла, было полное отсутствие Черных людей. И то, что смотрительница у турникетов и дежурная по станции были женщинами. Станция была просторной, красивой и очень чистой – шокирующе, поразительно, приятно чистой. Она напоминала фойе театра: блестящая латунь, мозаика, сияющие люстры. Даже когда люди спешили – а в Москве всегда какая-то спешка, – в них не было нью-йоркской безнадежности. Общей во всех лицах была некая благожелательность, готовность улыбнуться, по крайней мере мне, незнакомке. Странный контраст с мрачностью погоды.

В окрестностях гостиницы встречаются Черные люди, и я спросила Хелен об Университете имени Патриса Лумумбы. Это университет в Москве для студент/ок из африканских стран[10]. Когда я вернулась из метро, рядом с гостиницей и внутри нее было много африкан/ок, и я подумала, что многие из них приехали на конференцию. Интересно, что большинство из них говорит по-русски, а я – нет. Спустившись к ужину, я чуть было не спасовала перед лицом нерешаемой языковой задачи, потому что не могла даже выяснить, куда мне садиться и нужно ли ждать, пока меня проведут к столику. Когда не знаешь алфавита, к чужому языку нет совершенно никаких ключей. В этот момент мимо меня прошел молодой Черный мужчина с тем особым пижонством красивых Черных юношей, которые хотят, чтобы на них обратили внимание, и я спросила его: «Вы говорите по-английски?» «Да», – сказал он и стремительно пошел от меня прочь. Я догнала его, но когда попыталась спросить, могу ли я сесть или должна ждать, пока для меня найдут столик, я поняла, что бедный мальчик не понимает ни слова моей речи. Мне ничего не оставалось, кроме как достать два моих верных разговорника и с их помощью заказать вкуснейший ужин: белое вино, рыбный суп со свежей скумбрией, лимонный, пряный и оливково-наваристый, нежную жареную осетрину в маринаде, хлеб и даже стакан чая. Всё получилось благодаря большому упорству и решительности с моей стороны и улыбчивому терпению весьма любезной официантки, которая привела с кухни одного из поваров, чтобы тот помог с дешифровкой моих пожеланий.

II

В Москве очень холодно. В день моего приезда утром шел снег, и сегодня снова идет снег, а ведь это только 16 сентября. Моя сопровождающая Хелен удивительно точно высказалась об этом. Она сказала, что жизнь в Москве – непрерывная борьба с холодом и что жить вообще – значит просто не замерзать насмерть. То ли из-за холода, то ли из-за нехватки еды в годы войны все здесь невероятно много едят. Сегодня вечером Хелен из-за небольшой ошибки официанта принесли два ужина, и она не раздумывая съела их оба. При этом никто не выглядит особенно толстыми, но я думаю, что это во многом связано с погодой. Сегодня за ужином мы пили вино, и, видимо, оно часто используется, чтобы помочь беседе. Кажется, это чуть ли не обязательно. За ужином на столе всегда стоит три стакана: один для воды, один для вина и один для водки, которая течет тут как вода и, похоже, так же мало влияет на русских.

Сегодня мы группой от конференции вместе с сопровождающими из «Интуриста» были на экскурсии. Трудно поверить, что сегодня воскресенье: весь город выглядит таким наполненным будничной жизнью, таким погруженным в свои дела, что кажется, будто неделя продлена на один день. Мы видели музей Новагродского монастыря[11] и сияющие, веселые, золотые луковицы-башенки, при взгляде на которые мгновенно проходит чувство, будто я на Манхэттене. Мы посмотрели университет и, конечно, многочисленные мемориальные доски, посвященные многочисленным геро/иням, но ни одна не тронула меня так сильно, как та суровая старушка, летевшая Аэрофлотом. И Большой театр балета. Было дождливо, серо и пасмурно – декабрьский нью-йоркский день, – и всё выглядело величественно, как на Гранд-Конкорс в районе 161-й улицы в Бронксе в середине декабря или на Колумбус-Серкл[12]. Золотые луковицы-башенки на некоторых старых зданиях прекрасны, они всё время блестят, даже в такую погоду, и поэтому кажутся обещаниями радости в этом пейзаже или волшебными дворцами, а милые зеленые, белые, желтые и оранжевые росписи, обрамляющие окна, чудно выделяются в серости погоды. Надеюсь, мне представится случай увидеть Пушкинский музей.

У меня взяла интервью очаровательно проницательная, по-матерински заботливая женщина из Союза советских писателей. Она исследует «негритянскую политику», по ее выражению, и, конечно, очень интересуется женщинами в Штатах. Мы проговорили добрых два часа, и среди прочего я рассказала ей про пожилую женщину с медалями в самолете, спросив, не знает ли она, что это были за медали. Она сказала, что женщина, вероятно, работница сельского хозяйства, которую наградили званием «Герой Республики». Их в основном дают людям, которые много трудились, сказала она. Это любопытно, потому что ранее, за обедом, я увидела свою переводчицу, Хелен, с неожиданной стороны. Она разозлилась на одну из официанток, которая не подошла к ней достаточно быстро, а обслуживания действительно приходится долго ждать. Хелен заметила, что этой страной правят рабочие, и в ее тоне мне послышалось отвращение или, по меньшей мере, досада. Думаю, Хелен полагает, что ее дискриминируют или что она в невыгодном положении как «интеллектуалка» – она занимается не только устным, но и письменным переводом. Мне это показалось странной заносчивостью, ведь Хелен работает не меньше, а может быть, и больше любой официантки, когда бегает за мной и живет мою жизнь одновременно со своей. Потому что она не отходит от меня ни на шаг.

Мы побывали в университете, и наш гид рассказывал по-английски о зданиях, которые строили в сталинские времена. Чтобы заложить фундамент и возвести эти постройки, камень везли из Украины, потому что Москва, в отличие от Нью-Йорка, стоит не на скальной породе. Удивительно, что город из таких огромных, внушительных, каменных зданий может быть выстроен не на твердой почве. Как будто бы он держится силой человеческой воли. Пока мы стояли перед зеркальным прудом и обсуждали это, ко мне бочком подкрался светловолосый мальчик лет десяти с совершенно интернациональным видом, встал рядом и, украдкой коснувшись меня, раскрыл передо мной ладонь. Посреди его маленькой руки лежал значок в виде красной звезды с солдатом посередине. Я совершенно растерялась, так как не понимала, чего хочет ребенок, и спросила Хелен, но она сказала мальчику что-то резкое и отогнала его так быстро, что я не успела ее остановить. Позднее она объяснила, что он хотел выменять свой значок на американский. Этот ребенок стоял в стороне и наблюдал за нами, странными Черными людьми, и смог угадать во мне американку – потому что, конечно, только американ/ки носят много значков, – и решил обменять свой значок с красной звездой. Меня тронул этот ребенок – я всё думала о том, что сегодня воскресенье и он, наверное, ищет удачи во всех туристических местах. Наверняка его родители не знали, где он, и интересно, думала я, что бы сделала его мать, если бы узнала.

Женщина из Союза писателей, которая пишет книгу о негритянской политике, была, как мне показалось, немногим старше меня – наверное, ей немного за пятьдесят – и ее муж был убит на войне. Детей у нее не было. Она сообщила эти факты о себе сразу, как мы сели, открыто говоря о своей жизни, как здесь, кажется, делают все. Я говорю «кажется», потому что у этой откровенности есть и своя граница. И она, как и моя сопровождающая, и большинство здешних женщин всех возрастов, похоже, скорбит по мужчинам, которых больше нет. В то же время они вроде бы избавились от многих традиционных ролей и игр по отношению к мужчинам. Почти все, кого я встречала, потеряли кого-то на «Великой Отечественной войне», как они ее здесь называют, то есть, по-нашему, на Второй мировой.

Сегодня вечером у меня брал интервью Олег, один из представителей Союза советских писателей, которые пригласили меня в Россию и оплачивали счета. Из разговора с ним я узнала, что гостиница, в которой мы живем, раньше была молодежным общежитием, и Олег извинился, что это место, как он выразился, не такое «цивилизованное», как другие московские гостиницы. Я сталкивалась со словом «цивилизованный» и раньше, и мне стало интересно, используется ли оно в разговорах с американ/ками, или, может быть, оно означает соответствие американским стандартам. Мне всё больше кажется, что американские стандарты здесь своего рода негласная норма и что с ними нужно считаться вне зависимости от того, противишься ли ты им или принимаешь их. Это довольно неутешительно. Но вернувшись в гостиницу, я отмечаю, что отделка здесь в самом деле немного потрепанная, но всё в рабочем состоянии, а кровать в номере хоть и кажется подростковой по размеру, но вполне удобна. Для молодежного общежития это куда лучше, чем я могла бы себе представить. Конечно, я не могу не задаться вопросом, почему людей, приехавших на афро-азиатскую конференцию, селят в молодежном общежитии, тем более «нецивилизованном», но вряд ли я когда-либо получу на это ответ[13]. Все гостиничные номера в Советском Союзе стоят одинаково. Коммунальные услуги – как рассказала Хелен, пока мы ехали на метро отправлять телеграмму – здесь очень дешевые. Газ для готовки стоит шестнадцать копеек в месяц, что меньше одного рубля (около трех долларов США), а за электричество даже зимой, при наибольшем потреблении, когда Хелен целыми днями сидит за переводами, она платит три рубля в месяц. По ее словам, это очень дорого. Двухкомнатная квартира, которую они делят с матерью, стоит восемь рублей в месяц.

Олег не знает английского, точнее, не говорит по-английски. Как и многие люди, с которыми я познакомилась в России, он понимает английскую речь, хотя и не подает виду. Олег сказал мне через Хелен, что хочет, чтобы я знала, что для нас очень важно познакомиться с другими писатель/ницами и что цель конференции в том, чтобы мы встретились и объединились. Я поблагодарила его за двадцать пять рублей, которые получила сразу же по приезде в Москву как подарок от Союза советских писателей на карманные расходы. Я говорила об угнетенных людях по всему миру, о том, как важно встречаться, чтобы соприкоснуться и поделиться друг с дружкой, я говорила о ЮАР и их борьбе[14]. Олег ответил очень любопытно: «Да, в ЮАР в самом деле всё очень плохо. Это как незаживающий гнойник». Это прозвучало для меня одновременно отстраненно и по-собственнически. Непонятно. Мой друг Вилли, южноафриканский поэт, теперь живет в Танзании, и, возможно, он тоже здесь, чем я очень воодушевлена.

III

Мы отправились на юг, в Узбекистан, на конференцию. Из-за задержек пятичасовое путешествие превратилось в семичасовое. В Ташкент прибыли уже ночью, после долгого, изнурительного полета. Как я уже говорила, российские самолеты невероятно набиты, каждый дюйм занят сиденьями. Свое воздушное пространство они задействуют полностью. Даже рейс из Нью-Йорка в Москву смахивал на воздушный общественный транспорт. А из Москвы в Ташкент тем более. На борту были 150 делегат/ок конференции: писатель/ниц стран Азии и Африки, я, одна наблюдательница, переводчи/цы и представитель/ницы прессы. В общей сложности, группа примерно из 250 человек, что довольно много для перелета через страну, которая по меньшей мере в четыре или пять раз больше Соединенных Штатов (причем в стандартном, а не широкофюзеляжном самолете).

Когда мы вышли из самолета в Ташкенте, было восхитительно жарко и пахло как в Аккре в Гане. По крайней мере, так мне показалось за короткую поездку из аэропорта в гостиницу. Дорога в город проходит по широким проспектам, окруженным зданиями из дерева и белого мрамора, в ярком свете уличных фонарей. Весь Ташкент отстроили заново после землетрясения 1966 года. Мы устали, всем было жарко, но нас ждал такой прием, который заставил бы ваше сердце замереть, а потом запеть. Представьте себе нас, 250 человек, утомленных дорогой и теснотой, недостатком еды и избытком разговоров, голодных и растерянных. Уже стемнело. Мы выходим из самолета, а перед нами больше сотни встречающих, телекамер и фонарей, а еще двести или триста нарядных детей с букетами цветов, которые они суют нам в руки, пока мы спускаемся по трапу. «Сюрприз!» В самом деле, это было неожиданно. Сюрприз чистой воды, и я была сильно удивлена. Я была удивлена этим жестом, пусть даже несколько приторным, и массовым участием в нем. Но больше всего меня удивила собственная реакция: я почувствовала себя искренне желанной гостьей.

Итак, мы направились в гостиницу, и здесь впервые за всё время в России я ясно почувствовала, что встретила людей с горячей кровью – в том смысле, что здесь был контакт без избегания, были возможны желания и эмоции, было ощущение чего-то неуловимо знакомого и родного. Не в облике города, потому что он не похож ни на что виденное мною ранее – ночь и минареты, – но в том, что темп жизни здесь жарче и быстрее, чем в Москве, а вместо московской непреклонной вежливости люди здесь проявляют некую теплоту, которая очень подкупает. В Ташкенте живут азиат/ки. Узбеч/ки. Они выглядят как потомки Чингисхана – некоторые, думаю, и есть его потомки. Они и азиат/ки, и русские. Они думают и говорят о себе как о русских и, насколько я могу судить, считают себя русскими во всех смыслах, и я удивляюсь, как им это удается. С другой стороны, чем дольше я находилась здесь, тем яснее понимала, что личная натянутость между северными русскими и узбеч/ками имеет частично национальную и частично расовую природу.

В конференции участвует всего четыре сестры. В самолете по дороге в Ташкент я сидела с тремя другими африканскими женщинами, и мы пять с половиной часов болтали о наших детях, бывших мужьях и всем таком гетеропрочем.

IV

Ташкент разделен на две части. Есть старая часть, которая пережила колоссальное землетрясение 1966 года, и есть новая часть, лежащая на окраине старого Ташкента. Она отстроена совсем недавно и выглядит очень современно, ее восстановили в кратчайшие сроки после землетрясения, которое практически уничтожило город. Восстановление шло силами всего Советского Союза. Люди приехали из Украины, Беларуси – отовсюду, и отстроили город заново. В новой части города соседствуют разные архитектурные стили, потому что каждая группа приезжих строитель/ниц возводила свой вид зданий. Получился словно памятник совместному труду множества людей. Это стало одним из моих самых сильных впечатлений в Ташкенте. Старая часть – по сути, центр Ташкента – очень и очень похожа на город в Гане или Дагомее, скажем, Кумаси или Котону[15]. При дневном свете она так сильно напоминает некоторые места в Западной Африке, что это кажется просто невероятным. В сущности, если Москва – это Нью-Йорк, но в другом месте и цвете – потому что и в Нью-Йорке, и в Москве живет чуть более восьми миллионов человек и, очевидно, у этих городов должно быть много общих проблем, хотя Москва, видимо, решила их совсем по-другому. Так вот, если Москва – это Нью-Йорк, то Ташкент – это Аккра. В нем столько африканского: и торговые палатки, и смесь старого и нового, и гофрированные жестяные кровли на глинобитных домах. И запах кукурузы на площади, хотя площади современнее, чем в Западной Африке. И даже некоторые цветы и деревья, например, каллы. Только почва там была красная, латеритная[16], и пахла совсем по-другому.

Ташкент расположен совсем близко к границе с Ираном, и люди здесь очень разные. Я впечатлена их видимым единением, тем, как русским и азиат/кам вроде бы удается сосуществовать в многонациональной атмосфере, которая вынуждает их ладить между собой, независимо от того, насколько они друг дружке нравятся. И дело не в том, что здесь нет националист/ок или расист/ок, но государство занимает позицию против национализма, против расизма – и это делает возможным функционирование такого общества. И, конечно, следующий шаг в этом процессе должен совершаться на личном уровне. Однако я не вижу, чтобы кто-либо пытались или хотя бы даже предлагали переходить к этой фазе, и это вызывает тревогу, потому что без этого шага социализм остается заложником незавершенного, навязанного извне ви́дения. У нас есть внутренние желания, но их сдерживает внешний контроль. Но по крайней мере климат здесь кажется благоприятным для таких вопросов. Я спросила у Хелен о еврей/ках, и она отвечала несколько уклончиво, как мне показалось, сказав только, что в правительстве есть евреи. Основная позиция, по-видимому, заключается в презумпции равенства, хотя порой между ожиданиями и реальностью заметен большой разрыв.

Мы посетили киностудию и посмотрели несколько детских мультфильмов, которые раскрывали свои сюжеты красиво, глубоко, с большим юмором и, что особенно примечательно, без того насилия, к которому мы привыкли в мультипликации. Они были поистине очаровательны.

После двух загруженных встречами дней в Ташкенте, около половины восьмого утра мы отправились автобусом в Самарканд, легендарный город Тамерлана Великого. Немного вздремнув в автобусе, я почувствовала себя чуть живее и смогла смотреть по сторонам. Мы направлялись на юго-восток от Ташкента, а Ташкент находится к юго-востоку от Москвы. Это невероятно красивые места. Они кажутся чужими и знакомыми одновременно. Это хлопковый край. Хлопковые поля тянутся милю за милей, а из Москвы набитые поезда везут сюда студент/ок на двухнедельные каникулы, веселиться и собирать хлопок. Атмосфера царила праздничная. Мы проезжали деревеньки, и я видела маленькие рынки, где женщины сидели, скрестив ноги, на голой земле, продавая кто несколько кочанов капусты, кто корзинку фруктов. И стены, за которыми видны глинобитные дома. Даже стены очень напоминали мне Западную Африку – стены из глины, которая трескается теми же старыми, знакомыми узорами, которые мы видели столько раз в Кумаси и к югу от Аккры. Только здесь глина не красная, а светло-бежевая, и я вспоминаю, что я в СССР, а не в Гане или Дагомее. Конечно, лица белые. Проскальзывают и другие отличия. Города и деревни в прекрасном состоянии, а параллельно нашему маршруту пролегает мощная железная дорога. Мимо нас проходят длинные, исправные на вид поезда, грузовые с цистернами и пассажирские по десять вагонов, проходят через стрелочные посты с бело-голубой керамической плиткой и крашеными крышами, и всем этим управляют женщины. В России всё кажется крупнее, массивнее. Дороги шире, поезда длиннее, здания больше. Потолки выше. Всё будто в увеличенном масштабе.

Мы остановились пообедать в колхозе на празднике сбора урожая, который завершался обязательной, но очень увлекательной культурной программой, и водка лилась рекой. Потом мы танцевали и пели вместе со студент/ками, которые приехали на автобусах собирать хлопок. Позже вдоль дорог мы видели буквально холмы из хлопка, которые грузили в поезда.

В каждом городе, который мы проезжаем, есть кафе, куда деревенские житель/ницы могут прийти и провести вечер, поболтать, или посмотреть телевизор, или послушать пропаганду – кто знает? – но у них есть место для встреч. И повсюду в деревнях, которые выглядят очень старыми, строятся новые четырехэтажные здания, фабрики, новые многоквартирные дома. Мимо проезжают поезда, груженные бетонными плитами и другими стройматериалами, углем, и камнем, и тракторами, и даже один поезд с целой вереницей маленьких автомобилей. В России есть три марки автомобилей. Везли самую дешевую и популярную – сотни и сотни машин штабелями, все одного и того же лимонного цвета. Очевидно, в том месяце фабрика выпускала желтые.

Я смотрела, как мимо нас проезжает вся эта промышленность, и тут, в этом автобусе по дороге в Самарканд, мне стало ясно, что эта страна не столько индустриальная, сколько работящая. Во всем здесь чувствуется дух усердного и плодотворного труда, и это очень располагает. Более того, я узнала, что область между Ташкентом и Самаркандом когда-то была известна как «голодная пустыня»[17], потому что здесь никогда не было дождей, и хотя земля здесь плодородная, она была покрыта слоем соли. Расцвести эту местность заставили технология выведения соли, тяжелый труд человеческих рук и инженерное искусство, и она действительно цветет. Ее теперь возделывают, в основном засевают хлопком. Здесь живут люди, проложены длинные оросительные каналы и трубы, которые питают деревья в городах и колхозах. Весь Узбекистан производит стойкое впечатление освоенной пустыни, приносящей щедрые плоды. Позже, когда после праздничного обеда мы направились на юг, мы остановились в оазисе, и я сорвала несколько пустынных цветов – маленьких цветов c низеньких кустиков, которые росли в песке. Я попробовала один из них на вкус просто так, и он оказался настолько соленым, насколько сладкой бывает жимолость. Словно сама земля всё еще производит соль, добавляя ее во всё, что она рождает.

Очень красив мрамор во всем Узбекистане. Лестницы в гостиницах, а иногда и улицы отделаны чудесным розовым и зеленым мрамором. Это было в Ташкенте, название которого означает «Каменный город». Но по пути из Ташкента в Самарканд я не видела никаких камней или скал вдоль дороги. Не знаю почему, если только от того, что это освоенная пустыня. Дороги были отличные и широкие, что, конечно, необходимо для постоянно курсирующих туда и обратно грузовиков и тяжелой техники.

Еще одно теплое приветствие ожидало нас в Гулистане, что означает «голодная пустыня»[18]. Но теперь здесь деревня роз. Мы посетили колхоз, заглянули в один из домов, посмотрели детский сад. Дом женщины, к которой мы зашли, впечатлял, как я сказала позже кому-то за обедом, когда меня спросили, что я думаю. Я сказала: «Она живет лучше меня», – в некоторых отношениях так и есть. Колхоз в Гулистане, который называется «Ленинград»[19], – один из богатейших колхозов района. Я никогда не узнаю имени той доброй молодой женщины, которая пригласила меня в свой дом, но и не забуду ее. Она подарила мне его гостеприимство, и пусть мы не говорили на одном языке, я почувствовала, что она такая же женщина, как и я, так же мечтающая о том, чтобы все наши дети жили в мире на своей земле и чтобы труд их рук приносил добрые плоды. Через Хелен она рассказала о своих троих детях, один из которых еще грудной младенец, а я рассказала ей о своих двоих. Я говорила по-английски, а она – по-русски, но я ясно ощущала, что наши сердца говорят на одном языке.

Несколько дней спустя в Самарканде я снова вспомнила о ней, когда мы с Фикре, эфиопским студентом из Университета имени Патриса Лумумбы, пошли за покупками на рынок. Помню, на рыночной площади к нам подошла женщина-мусульманка и подвела ко мне своего маленького сына, спрашивая Фикре, есть ли и у меня тоже маленький сын. Она сказала, что никогда раньше не видела Черных женщин, что она видела Черных мужчин, но никогда не видела Черных женщин и что ей так понравилось, как я выгляжу, что она захотела показать мне своего сына и узнать, есть ли и у меня сын. Мы благословили друг дружку, обменялись добрыми словами, и она ушла.

В Самарканде была отлично образованная и красноречивая молодая азиатская женщина, студентка-антропологиня, как она рассказала, которая вела для нас экскурсии в музеях и делилась с нами своими обширными знаниями по истории. В вечер нашего приезда в Самарканд и на следующий день, когда мы смотрели музеи, я ощущала, что очень многого мы не видим. Например, мы прошли мимо витрины, где лежало несколько монет, и я узнала в них древние китайские, потому что я использовала такие же для гадания по «Книге Перемен»[20]. Я спросила нашу экскурсоводку, из Китая ли монеты. Она посмотрела так, будто я грязно выругалась. И ответила: «Нет, они отсюда, из Самарканда». Очевидно, что монеты попали сюда через торговлю, в этом и было дело, но, конечно, я не могла прочитать объяснение на русском под витриной, а она, по всей видимости, оскорбилась тем, что я сказала слово «Китай». Все женщины, которых я здесь встречаю, словно излучают чувство защищенности и сознания собственной силы как женщин, как производительниц и как людей, и это очень воодушевляет. Но в то же время я ощущаю в них какую-то твердокаменную косность, неготовность задавать и даже слышать вопросы, что пугает и огорчает меня, так как кажется разрушительным для прогресса как процесса.

Мы прибыли в Самарканд около половины десятого вечера, утомленные насыщенным днем. Мы попали на главную площадь как раз вовремя, чтобы успеть на последнее световое представление у могилы Тамерлана. Чем меньше об этом будет сказано, тем лучше. Но на следующий день мы с Хелен и Фикре сбежали с экскурсии из очередного мавзолея на рынок через улицу. Это было очень приятно и приободрило меня, как и всегда. Люди на рынках находят способ добраться до сути: у меня есть то, что ты хочешь, у тебя – то, что хочу я.

Изразцовые гробницы и медресе (древние школы)[21] Самарканда поистине прекрасны, затейливы и исполнены тишины. Для их восстановления была проделана невероятно кропотливая работа. Проходя по этим местам, я всем своим существом чувствовала тишину и неподвижность, зная, что здесь похоронено так много истории. В гробнице Биби, любимой жены Тимура[22], я нашла два пера, и мне показалось, будто я пришла туда, чтобы найти их. У гробницы Биби красивые минареты, но сама гробница никогда не использовалась. И мечеть никогда не использовалась[23]. Говорят, что Биби была любимой женой Тамерлана и он «любил ее всем сердцем». Но ему приходилось много уезжать в походы, и он покидал ее так часто, что разбил ей сердце, и она умерла. Когда он вернулся и узнал о ее смерти, он был очень расстроен, ведь он так сильно любил ее, и поклялся, что построит для нее самый большой мавзолей в мире, самую богато украшенную мечеть, и так он и сделал. Но потом, когда мечеть уже была почти достроена, она обрушилась. Говорят, это произошло по ошибке архитектора, но мечеть так и не использовали. Один-ноль в пользу призраков-женщин.

Изразцовые гробницы и медресе впечатляют, но пленил мое сердце всё же рынок. Позже в тот день мы пошли на очередное мероприятие солидарности с угнетенным народом Откуда-то там. Единственное, в чем я была вполне уверена, – речь не шла о солидарности с угнетенным Черным населением Америки. Этот вопрос я, конечно, давно уже поднимала, но всё еще ждала ответа. Мы стояли на территории фарфоровой фабрики под палящим солнцем, которое чуть не спекло мне мозги, и я думала о разных вещах. Народы Советского Союза во многом кажутся мне людьми, которые пока не могут позволить себе быть честными. Когда они смогут, то либо чудесно расцветут, либо погрязнут в разрухе. В Штатах меня раздражает то, что люди притворяются честными и поэтому у них так мало пространства, чтобы двигаться в сторону надежды. Я полагаю, в Америке есть определенные проблемы, и в России есть определенные проблемы, но по сути, когда встречаешь позицию, которая ставит во главу угла людей и их жизни, а не прибыль, то можно прийти к совсем другим решениям. Интересно, как здесь будут решаться похожие человеческие проблемы. Но я не совсем уверена, что здесь во главу угла действительно ставят людей, хоть на словах об этом и говорят чаще, чем в США.

На следующий день у меня была встреча с мадам Избальхан, главой Общества дружбы Узбекистана[24]. Встречу назначили по моей просьбе – я попросила разъяснить мой статус на этой конференции. В конце концов, почему не было мероприятия солидарности с угнетенными народами Черной Америки? Что тут скажешь. Мадам Избальхан говорила два часа, и суть ее слов сводилась к следующему: всё, что у нас есть, нам дала наша революция. Как я поняла, она подразумевала: если захотите у себя устроить такую же – всегда пожалуйста, но не ждите, что мы вмешаемся.

Но в то же время она очень волнующе говорила об истории женщин Узбекистана – истории, которая заслуживает более подробного описания, чем я могу здесь привести. Она рассказывала о том, как начиная с 1925 года здешние женщины боролись за избавление от паранджи, чтобы вырваться из мусульманского заточения в двадцатый век; как они отдавали свои жизни за возможность ходить с открытым лицом, учиться читать. Многие из них боролись, и многие погибли ужасной смертью в этой борьбе от рук собственных отцов и братьев. Это история подлинного женского героизма и стойкости. Я вспомнила о южноафриканских женщинах, которые в 1956 году выходили на демонстрации и умирали за право не носить с собой пропуск[25]. Для узбекских женщин революция означала возможность показать свое лицо и пойти в школу, и они умирали за это. В Самарканде на площади стоит бронзовая статуя – памятник павшим женщинам и их отваге[26]. Дальше мадам заговорила о женщинах современного Узбекистана и о том, что теперь между полами полное равенство. Много женщин сейчас возглавляет колхозы, много женщин на министерских постах. Она сказала, что для женщин есть масса возможностей участвовать в управлении и что в Союзе Советских Социалистических Республик сегодня нет разницы между мужчинами и женщинами. Я, конечно, была тронута статистикой, но еще меня не оставляло ощущение, что дело обстоит несколько сложнее, чем кажется на первый взгляд. Всё это звучало слишком гладко, слишком заученно. Мадам рассказала о яслях, о детских садах, где о детях заботятся, пока родители трудятся в колхозах. В крупных городах, таких как Москва и Ташкент, детские сады бесплатны. Но в Самарканде есть символическая плата около двух рублей в месяц, что совсем немного, сказала она. Я задала ей один вопрос: «Поощряют ли мужчин работать в детских садах, чтобы у детей с раннего возраста была заботливая мужская фигура?» Мадам Избальхан немного замялась. «Нет, – ответила она. – Мы считаем, что в детском саду у детей появляется вторая мать».

Мадам Избальхан – очень сильная, красивая и решительная женщина, прекрасно владеющая фактами и в высшей степени харизматичная, и я ушла от нее почти переубежденной и перекормленной виноградом.

Виноград в Узбекистане потрясающий. Кажется, он живет собственной жизнью. Его называют «мизинцем подружки невесты»[27], это про размер ягод. Они очень длинные, зеленые и невероятно вкусные.

Я ушла, и моя голова была полна революционных женщин. Но теперь я еще сильнее склоняюсь к мысли, что мы, Черные американ/ки, сидим в пасти дракона совсем одни. Как я всегда и подозревала, если оставить в стороне риторику и заявления о солидарности, на деле никто нам не поможет, кроме нас самих. Когда я прямо спросила о позиции СССР по вопросу американского расизма, мадам укоризненно ответила, что СССР, конечно, не может вмешиваться во внутренние дела никакой другой страны. Теперь я жалею, что не спросила ее про русских евре/ек.

В Самарканде мы с Хелен пошли искать фруктовый базар. Она спросила дорогу у мужчины, который проходил мимо то ли с маленькой дочкой, то ли с внучкой, но я склоняюсь к тому, что это была его дочь, потому что в Узбекистане многие взрослые выглядят гораздо старше своего возраста. Должно быть, это свойство сухого воздуха. Как бы то ни было, Хелен остановилась, чтобы разузнать дорогу к базару, что дало ему повод завязать разговор, как это часто случается в России. Он спросил у Хелен, из Африки ли я, и когда услышал, что я из Америки, то сразу же очень захотел поговорить об американских Черных людях. Понятно, что у народов России есть довольно сильный интерес к Черным американ/кам, но этот интерес несколько преуменьшают. Фикре, моего эфиопского спутника-студента, часто спрашивали обо мне по-русски. Я уже выработала что-то вроде слуха к языку и стала это замечать. Часто Фикре умалчивал, что я из Америки. Большинство тех, кого я встречала в Ташкенте и Самарканде, думали, что я из Африки или с Кубы, а Кубой все тоже очень интересуются. Это увлечение всем американским проявляется снова и снова.

Тот человек хотел узнать у меня, могут ли американские Черные люди ходить в школу. Я сказала «да», и Хелен сказала ему «да», и тогда он спросил, позволено ли нам преподавать, и я ответила: да, я преподаю в Городском университете Нью-Йорка. Он очень удивился. Он сказал, что однажды видел телевизионную передачу о Черных людях Америки. Что у нас нет работы. Хелен начала ему отвечать, но он прервал ее. Тогда она сердито передала мне, что он хочет, чтобы говорила я, потому что хочет посмотреть мне в лицо, чтобы видеть, как я отвечу. Я попросила Хелен передать ему, что вопрос не в том, что мы не можем поступить в университет, а в том, что часто, даже когда Черные люди получают высшее образование, они потом остаются без работы. Что сложнее найти работу и как-то заработать на жизнь, если ты Черный человек, и что процент безработицы среди Черных американ/ок в разы выше, чем у белых.

Он подумал немного, а потом спросил, должны ли Черные люди платить и врачам. Про это говорили в телевизионной передаче. Я слегка улыбнулась и ответила, что платить врачам за медицинскую помощь должны не только Черные люди, а все люди в Америке. Ох, сказал он. А если у тебя нет денег, чтобы заплатить? Что ж, сказала я, если у тебя нет денег, чтобы заплатить, то иногда это значит, что ты умираешь. И мое движение в этот момент нельзя было понять никак иначе, хоть ему и пришлось ждать, пока Хелен переведет. Мы оставили его стоять посреди площади в полном замешательстве, он смотрел мне вслед, разинув рот и подперев подбородок рукой, словно пораженный тем, что где-то люди могут умереть от того, что для них нет медицинской помощи. Такие моменты до сих пор отзываются во мне снами о России, хотя я давно уже вернулась.

Мне кажется, что русские сейчас многое принимают как должное. Думаю, они считают естественными бесплатную госпитализацию и медицинское обслуживание. Они считают обычным делом бесплатные университеты и бесплатное школьное образование, они не ставят под сомнение всеобщий хлеб, даже с парочкой роз в придачу[28], хоть и без мяса. Все мы склонны не замечать того, что имеем, и видеть то, чего у нас нет.

Однажды ночью, после полуночи, мы с Фикре гуляли по парку в Ташкенте, и к нам подошел русский мужчина, с которым у Фикре состоялся короткий и резкий разговор, после чего мужчина кивнул и ушел. Фикре не захотел объяснить мне, о чем они говорили, но у меня сложилось стойкое впечатление, что мужчина пытался снять кого-то из нас: то ли Фикре, то ли меня. В некоторых отношениях Ташкент в России – место особых возможностей. Я спросила Фикре, какова советская позиция по гомосексуальности, и Фикре ответил, что публичной позиции нет, потому что это не публичный вопрос. Конечно, я знаю, что это не так, но мне так и не удалось подробнее узнать правду, а Хелен – слишком приличная девушка, чтобы обсуждать что-либо связанное с сексом.

V

В последние несколько дней после нашего возвращения в Москву я познакомилась с женщиной, на которую обращала внимание на протяжении всей конференции. Она эскимоска. Ее зовут Тони, и она чукво[29]. Они из той части России, которая находится ближе всего к Аляске, через Берингов пролив, и не была продана русскими. Тони не говорила по-английски, а я не говорила по-русски, но мне казалось, что в тот последний вечер мы почти занимались любовью через наших переводчиц. Я до сих пор не знаю, понимала ли она, что происходит, но подозреваю, что понимала.

Ее выступление в тот день чрезвычайно меня взволновало. Мы сели ужинать группой около десяти человек, и Тони через переводчиц заговорила со мной. Она сказала, что на протяжении всей своей речи искала в толпе мои глаза, потому что у нее было чувство, что она обращается к моему сердцу. И что ту песенку, которую она спела во время выступления, она пела во имя надежды на новое начало для всех наших народов. И эта женщина наколдовала, скажу я вам, очень мощное заклинание. Чукво в мире осталось всего четырнадцать тысяч. В своей речи она сказала: «Печально, когда целый народ перестает существовать». И потом спела эту песенку, которую, по ее словам, всегда поют в ее народе, когда происходит что-то новое. Ее круглые темные глаза и тяжелые волосы, гладкие, как шубка тюленя, блестели и колыхались в такт музыке. От этого у меня по спине пробежал холодок: хотя Черных американ/ок в мире двадцать один миллион, мне кажется, что мы тоже вымирающий вид, и это так печально, что наши культуры умирают. Мне казалось, что из всех этих людей на конференции только мы вдвоем, Тони и я, разделяем это знание и эту угрозу. За ужином Тони всё говорила мне, как я красива, как она унесет с собой навсегда не только мою красоту, но и мои слова, что мы должны разделять не только наши печали, но и наши радости и когда-нибудь наши дети будут свободно говорить между собой. Она произносила тост за тостом за женщин и их силу. Всё это через переводчиц. Я пыталась решить, как всё это понимать, когда Тони встала, подошла и села рядом со мной. Она коснулась моего колена и поцеловала меня, и так мы просидели весь ужин. Мы держались за руки и целовали друг дружку, но всякий раз, когда мы говорили между собой, это происходило через наших переводчиц, светловолосых русских девушек, которые фальшиво улыбались, переводя наши слова. Полагаю, мы с Тони соединены где-то посреди Алеутских островов[30].

Она поцеловала мою фотографию на моей книге, затем встала, поблагодарила нас за ужин и удалилась вместе с латвийским делегатом из Риги.

VI

Мы снова в Москве, всё такой же холодной и дождливой. Вид на город с мокрыми крышами почти так же тосклив, как и на Нью-Йорк, разве что на горизонте еще торчат огромные строительные краны. Кажется, в Москве постоянно идет невероятное количество строек. В Нью-Йорке тоже, но они не так видны на горизонте. Кварталы здесь застраиваются не встык, как в Нью-Йорке. Здесь на один квартал приходится два больших многоквартирных дома, стоящих под разными углами, а кругом масса зелени и иногда даже целые скверы между ними. Иначе говоря, здесь явно тщательно подходят к городскому планированию и обращают внимание на то, как людям нужно и хочется передвигаться по своему району. И в Нью-Йорке, и в Москве живет около восьми миллионов человек, но в Москве можно без страха прогуляться после наступления темноты. Похоже, что проблемы уличной преступности в Москве нет. Возможно, официальные и настоящие причины этого различаются, но это факт. Меня поразило, как много людей и даже детей ходит по паркам после захода солнца.

Когда я только приехала в Москву из аэропорта, я заметила, что движение на улицах постоянно довольно оживленное, но при этом не было заметно пробок или больших задержек, хотя это был как раз тот час, когда большинство людей едут с работы домой. Кажется, что это большое достижение для города с восьмимиллионным населением, и я подумала, что Москва, должно быть, находит новые и творческие решения своих транспортных проблем. Конечно, когда я увидела метро, я поняла, в чем тут дело. Здесь не только безупречно чистые станции, но и быстрые и удобные поезда – я и вообразить не могла, что поездка на метро может быть настоящим удовольствием.

VII

Мне потребуется немало времени и множество снов, чтобы переварить всё, что я увидела и пережила за эти беспокойные две недели. Я даже не упомянула ту тесную связь, которую ощутила с некоторыми африканскими писатель/ницами, и то, как трудно было познакомиться с другими. У меня нет оснований полагать, что Россия – свободное общество. И нет оснований верить, что Россия – общество бесклассовое. Похоже, это даже не эгалитарное общество в строгом смысле слова. Но буханка хлеба в самом деле стоит всего несколько копеек, и кажется, у всех, кого я встречала, хлеба в достатке. Конечно, я не видела ни Сибири, ни лагерей, ни психиатрических больниц. Но сам этот факт в мире, где большинство людей – определенно большинство Черных – живут на грани голода, полагаю, уже много значит. Если проблема с хлебом решена, появляется хотя бы возможность задуматься о других проблемах.

Итак, несмотря на все двойные послания, которые я получила (а их было множество – из-за мест, в которых я побывала, из-за одновременного почтения и неприязни ко мне как американке, и еще потому, что как бы то ни было, Америка, очевидно, всё еще обладает какой-то магической властью над многими странами), несмотря на все недостатки меня воодушевляют люди, с которыми я познакомилась в России, особенно в Узбекистане. И я признаю некоторые противоречия и проблемы, которые у них возникают. C глубоким недоверием я отношусь к многочисленным двойным посланиям и к тому, что, когда они получают от тебя то, чего хотели (и под «ними» я имею в виду правительство), когда с тобой закончили, тебя бросают, и это может оказаться очень болезненным падением. Но что в этом нового? Еще мне показалось интригующим, что писатель/ницам здесь платят за писательский труд и они в самом деле живут на эти деньги и пользуются немалой властью. В то же время я отдаю себе отчет в том, что если они пишут неприемлемые вещи, то их не читают или не издают. Но что в этом нового?

И всё же это страна с самым читающим населением в мире, где поэзия печатается тиражами в 250 000 экземпляров и эти тиражи распродаются за три месяца. Люди читают повсюду, даже посреди хлопковых полей в Узбекистане, и что бы ни говорили о цензуре, они всё равно читают, причем читают невероятно много. Западные книги печатаются без авторских отчислений, потому что Россия не соблюдает международное авторское право. Последний бестселлер в Самарканде – «Автобиография мисс Джейн Питтман» Эрнеста Гейнса[31]. А сколько русских романов в переводе вы прочли за последний год?

Поэзия – не роскошь[32]

Качество света, при котором мы изучаем нашу жизнь, имеет прямое отношение к результату, который мы проживаем, и к изменениям, которые мы надеемся привнести в эту жизнь. В этом свете мы формируем представления, при помощи которых занимаемся нашей магией и воплощаем ее. Это поэзия как освещение, ведь именно через поэзию мы даем имена идеям, которые до стихотворения были безымянными и бесформенными, еще не рожденными, но уже ощущаемыми. Эта дистилляция опыта, из которой возникает настоящая поэзия, рождает мысль, как мечта рождает концепцию, как чувство рождает идею, как знание рождает (предваряет) понимание.

По мере того как мы учимся выдерживать интимность изучения и расцветать в ней, по мере того как учимся извлекать из плодов этого изучения силу в нашей жизни, страхи, управляющие ею и вызывающие наше молчание, теряют над нами власть.

У каждой из нас как у женщины глубоко внутри есть темный уголок, где втайне поднимается и растет наш истинный дух, «прекрасный / и стойкий, как каштан / опора против кошмара (твоей) нашей слабости»[33] и бессилия.

Эти истоки возможностей внутри нас темны, потому что они древние и тайные; они выжили и окрепли благодаря этой потаенности. В этих глубинах каждая из нас хранит невероятный запас творчества и силы, неизученных и неучтенных чувств и переживаний. Женское место силы внутри каждой из нас не белое и не поверхностное – оно темное, древнее и глубокое.

Когда мы смотрим на жизнь по-европейски, лишь как на задачу, которую нужно решить, мы полагаемся только на идеи в надежде, что они освободят нас, ведь белые отцы сказали нам, что ценность имеют только идеи.

Но по мере того как мы соприкасаемся с нашим древним, неевропейским осознанием жизни как обстоятельств, которые мы испытываем и с которыми взаимодействуем, мы всё больше учимся ценить свои чувства и уважать те тайные источники нашей силы, из которых исходит подлинное знание, а значит, и долговечное действие.

Сегодня я верю, что женщины несут в себе возможность слияния этих двух подходов, таких необходимых для выживания, и что ближе всего к этому соединению мы подходим в поэзии. Я говорю здесь о поэзии как о несущей откровение дистилляции опыта, а не о бесплодной игре слов, которую белые отцы так часто называли поэзией, искажая это слово – чтобы прикрыть отчаянное стремление к воображению без понимания.

Итак, для женщин поэзия – не роскошь. Это жизненная необходимость нашего существования. Она формирует качество света, в котором мы высказываем наши надежды и мечты о выживании и переменах – сперва облекая их в слова, затем в идею, затем в более осязаемое действие. Поэзия – это способ назвать безымянное, чтобы его можно было помыслить. Самые дальние горизонты наших надежд и страхов вымощены нашими стихами, высечены, как из камня, из опыта нашей повседневной жизни.

Когда мы изучаем и принимаем наши чувства, они и честное их исследование становятся убежищами и местами зарождения самых радикальных и смелых идей. Они становятся приютом для различия, которое так необходимо для перемен и для осмысления любого значимого действия. Прямо сейчас я могла бы назвать не меньше десятка идей, которые я бы сочла неприемлемыми, невразумительными и пугающими, если бы только они не возникли после снов и стихов. Это не праздная фантазия, но строгое внимание к истинному значению выражения: «я чувствую, что так правильно». Мы можем приучить себя уважать свои чувства и переводить их в язык, чтобы делиться ими. А если языка пока нет, наша поэзия поможет создать его. Поэзия – это не только мечта и видение, это каркас и архитектура нашей жизни. Она закладывает основы для будущего перемен, перекидывает мост через наши страхи перед небывалым.

Возможность – это не навсегда, но и не мгновенно. Непросто поддерживать веру в ее действенность. Порой нам приходится долго и тяжело трудиться, чтобы обустроить один участок реального сопротивления смертям, которые от нас требуется перенести, – но потом на этот уголок нападают, угрожают ему выдумками, которых нас приучили бояться, или отзывают те одобрения, которых, как нас предупреждали, мы всегда должны искать для своей же безопасности. Женщин принижают или пытаются смягчить, бросаясь якобы безобидными обвинениями в инфантильности, неуниверсальности, непостоянстве и чувственности. Но кто спросит: меняю ли я твою ауру, твои мысли, твои мечты или лишь подталкиваю тебя к временному, реактивному действию? И хотя последняя задача и не из легких, ее нужно рассматривать в контексте необходимости подлинного изменения самых основ наших жизней.

Белые отцы говорили нам: я мыслю, следовательно, я существую. Черная мать внутри каждой из нас – поэтка – нашептывает нам во сне: я чувствую, значит, я могу быть свободной. Поэзия создает язык для выражения и записи этого революционного требования, воплощения этой свободы.

Однако опыт научил нас, что действие в текущем моменте тоже необходимо. Наши дети не могут мечтать, пока не жили, они не могут жить, пока не сыты, а кто еще накормит их настоящей пищей, без которой их мечты не будут отличаться от наших? «Если вы хотите, чтобы когда-нибудь мы изменили мир, нам нужно хотя бы прожить так долго, чтобы успеть вырасти!» – кричит ребенок.

Иногда мы одурманиваем себя мечтами о новых идеях. Голова нас спасет. Один лишь мозг освободит нас. Но нет новых идей, которые бы ждали наготове, чтобы спасти нас как женщин, как людей. Есть только старые, забытые и новые сочетания, экстраполяции и осознания внутри нас самих – и есть не новая, но возвращающаяся смелость для новых попыток. И мы должны постоянно поддерживать и вдохновлять себя и друг дружку совершать те еретические действия, что подсказывают наши мечты, даже если многие наши старые представления принижают их. На переднем краю нашего движения к переменам только поэзия может указать на возможность и ее воплощение в реальности. Наши стихи формулируют наши скрытые смыслы, то, что мы чувствуем внутри, что осмеливаемся воплощать (или с чем привести в соответствие наши действия), наши страхи, наши надежды, всё то, что нас прельщает и ужасает.

Ведь внутри живых конструкций, определяемых прибылью, линейной властью, институциональной дегуманизацией, наши чувства не должны были выжить. Оставленные про запас как неизбежное приложение или милое баловство, чувства должны были склониться перед мыслью, как женщины должны были склониться перед мужчинами. Но женщины выжили. Как поэтки. А новой боли не бывает. Мы уже пережили все ее виды и сорта. Мы утаили эту правду там же, где скрыли нашу силу. Они всплывают в наших снах и мечтах, а сны и мечты указывают нам путь к свободе. Эти мечты становятся воплотимыми через наши стихи, потому что стихи дают нам силу и смелость видеть, чувствовать, говорить и рисковать.

Если наша прямая потребность, то, что необходимо нам, чтобы мечтать, чтобы волновать и направлять наш дух из самых глубин прямо к обещанию и дальше, – если это обесценивается и называется роскошью, то мы теряем самую суть, источник нашей силы, нашей женскости, мы теряем будущее наших миров.

Потому что нет новых идей. Есть только новые способы почувствовать их – изучить, как эти идеи ощущались, когда мы проживали их в воскресенье в семь утра, после позднего завтрака, в безумной любви, на войне, в родах, в скорби по нашим мертвым – пока мы страдаем старой тоской, боремся со старыми предостережениями, со страхом молчания, бессилия и одиночества, пока мы пробуем на вкус новые возможности и силы.

Преобразование молчания в язык и действие[34]

Снова и снова я прихожу к убеждению, что самое важное для меня должно быть высказано, выражено в словах и разделено с другими, даже если я рискую получить в ответ удар или непонимание. Говорить идет мне на пользу, каковы бы ни были прочие последствия. Я стою здесь как Черная лесбийская поэтесса, и значение всего этого вторично по сравнению с тем, что я всё еще жива, хотя могла бы умереть. Без малого два месяца назад одна врачиня, а за ней второй врач сказали, что мне требуется операция на груди и что с вероятностью от 60 до 80 процентов опухоль злокачественная. Три недели с этого сообщения до самой операции стали агонией, когда мне пришлось не по своей воле переустроить всю свою жизнь. Операцию сделали, и опухоль оказалась доброкачественной.

Но в эти три недели я была вынуждена взглянуть на себя и свою жизнь с жестокой и неотложной ясностью. От этого потрясения я до сих пор не оправилась, но еще это сделало меня сильнее. Это ситуация, с которой сталкиваются многие женщины, в том числе некоторые присутствующие здесь сегодня. Отчасти то, что я пережила за это время, помогло мне пролить свет на то, как я вижу преобразование молчания в язык и действие.

Когда мне пришлось не по своей воле и в самом сущностном смысле осознать свою смертность и то, чего я хочу в жизни, какой бы короткой она ни оказалась, в этом беспощадном свете резко обозначились приоритеты и упущения, и оказалось, что больше всего я сожалею о своих молчаниях. Чего я вообще всё это время боялась? Выразить сомнение или высказать то, во что я верю, могло принести боль или смерть. Но все мы постоянно переживаем боль по множеству причин, и всякая боль либо изменится, либо закончится. Смерть же есть окончательное молчание. И она теперь может прийти быстро, без оглядки на то, сказала ли я то, что должно было быть сказано, или только предавала саму себя в мелких умолчаниях, планируя, что однажды заговорю, или ожидая, что кто-то выскажется за меня. И я стала замечать, что внутри меня есть способность к действию и она проистекает из знания, что хотя лучше всего вовсе не бояться, но если учиться смотреть на свой страх со стороны, это придает сил.

Я умру, рано или поздно, высказавшись или нет. Мои молчания меня не защитили. Ваше молчание не защитит вас. Но с каждым произнесенным словом, с каждой моей попыткой высказать те истины, которые я ищу и поныне, я соприкасалась с другими женщинами, пока мы вместе изучали слова, подходящие для того мира, в который все мы верили, преодолевая различия между нами. И внимание и забота всех этих женщин дали мне силу и позволили пристально изучить основы, на которых я строю свою жизнь.

Женщины, которые поддерживали меня тогда, были Черными и белыми, старыми и молодыми, лесбиянками, бисексуалками и гетеросексуалками, и все мы вели общую войну с тиранией молчания. Все они дали мне силу и внимание, без которых я не смогла бы пройти через это целой и невредимой. В эти недели острого страха пришло знание: в войне, которую все мы ведем с силами смерти, открыто или подспудно, сознательно или неосознанно, я не только жертва, но и воительница.

Каких слов вам пока недостает? Что вам нужно сказать? Какие тирании вы проглатываете день за днем и пытаетесь усвоить, пока не заболеете и не умрете от них, так и не нарушив молчание? Может быть, для кого-то из вас в этом зале я – олицетворение одного из ваших страхов. Потому что я женщина, потому что я Черная, потому что я лесбиянка, потому что я – это я, Черная женщина, воительница, поэтесса, делающая свою работу – и я спрашиваю: делаете ли вы свою?

И, конечно, мне страшно, потому что преобразование молчания в язык и действие – это акт саморазоблачения, а это всегда кажется опасным. Но моя дочь, когда я рассказала ей про нашу тему и про мои трудности с ней, ответила: «Скажи им, что если молчать, то ты так никогда и не станешь целой, потому что тогда внутри тебя всегда будет сидеть эта частичка, которой нужно, чтобы ты ее сказала, и если ее игнорировать, она становится всё злее и злее, всё горячее и горячее, и если ты ее не выскажешь, то когда-нибудь она просто возьмет и врежет тебе в зубы изнутри».

Во имя молчания каждая из нас рисует лицо своего собственного страха: страха презрения, порицания, какого-либо осуждения, или признания, или вызова, или уничтожения. Но больше всего, я думаю, мы боимся видимости, без которой мы не можем по-настоящему жить. В этой стране, где расовое различие порождает постоянное, хоть и негласное искажение восприятия, Черные женщины, с одной стороны, всегда были в высшей степени видимыми, а с другой стороны, расистское обезличивание делало из нас невидимок. Даже в женском движении нам приходилось и до сих пор приходится бороться за ту самую видимость, которая в то же время делает нас особенно уязвимыми, – за нашу Черность. Ведь чтобы выжить в пасти дракона, которого мы зовем америкой, нам пришлось выучить первый и самый важный урок: никто и не предполагал, что мы выживем. Мы – те люди, которые и не должны были выжить. Точно так же, как и большинство присутствующих здесь сегодня, неважно, Черные вы или нет. И эта видимость, что делает нас такими уязвимыми, одновременно источник величайшей силы. Потому что эта машина всегда будет пытаться перемолоть нас в пыль, ей неважно, говорим мы или нет. Мы можем вечно сидеть по углам и молчать, пока наших сестер и нас самих губят, пока наших детей калечат и уничтожают, а нашу землю травят – мы можем сидеть в наших безопасных углах, заткнутые, как бутылки, и нашего страха от этого не убавится.

В этом году мы с семьей празднуем пир Кванзы – афроамериканский праздник жатвы, который начинается на следующий день после Рождества и длится семь дней[35]. У Кванзы семь принципов, по одному на каждый день. Первый принцип – Умоджа, что значит единство, решение стремиться к целостности и поддерживать его в себе и в общине. Принцип вчерашнего, второго дня – Куджичагулья, самоопределение – решение определять себя, брать себе имя и говорить за себя, не позволяя другим определять нас и говорить за нас. Сегодня третий день Кванзы, и сегодняшний принцип – Уджима, совместный труд и ответственность – решение строить и поддерживать себя и наши общины вместе, замечать и решать наши проблемы сообща.

Каждая из нас находится сегодня здесь потому, что так или иначе мы разделяем приверженность языку и силе языка, и переприсвоению этого языка, который заставили работать против нас. В преобразовании молчания в язык и действие каждой из нас жизненно необходимо увидеть или изучить свою функцию в этом процессе и признать необходимость своей роли в нем.

Для пишущих среди нас эта роль в том, чтобы тщательно исследовать не только истину того, что мы говорим, но и истину того языка, на котором мы говорим. Для других – в том, чтобы делиться теми словами, которые значимы для нас. Но прежде всего через говорение и проживание всем нам необходимо учить тем истинам, в которые мы верим и которые знаем до того, как понимаем. Потому что только так мы можем выжить – участвуя в творческом и непрерывном процессе жизни и роста.

Страх здесь неизбежен – страх видимости, страх беспощадного внимания, а может быть, и осуждения, и боли, и смерти. Но всё это мы уже пережили в молчании – кроме смерти. И теперь я всё время напоминаю себе, что если бы я родилась немой или хранила бы всю жизнь обет молчания ради безопасности, то я бы всё равно страдала и всё равно бы умерла. Такие мысли очень помогают взгляду со стороны.

И там, где слова женщин кричат, чтобы их услышали, каждая из нас должна признать свою ответственность за то, чтобы отыскивать эти слова, читать их, делиться ими и изучать их в их значимости для нашей жизни; за то, чтобы не прятаться за жалкими, навязанными нам разделениями, которые мы так часто принимаем как собственные. Например: «Я не могу преподавать литературу Черных женщин – их опыт слишком непохож на мой». Но сколько лет ты преподавала Платона, Шекспира и Пруста? Или вот еще: «Она белая женщина – что такого она может мне сказать?» Или: «Она лесбиянка – что скажет об этом мой муж или мой завкафедрой?» Или такое: «Эта женщина пишет про сыновей, а у меня детей нет». И все прочие бесконечные способы, которыми мы обкрадываем себя, лишая себя нас самих и друг дружки.

Мы можем научиться работать и говорить, когда нам страшно, точно так же, как мы научились работать и говорить, когда мы устали. Потому что нас приучили уважать страх больше, чем наши потребности в языке и определениях, но, пока мы будем молча ждать бесстрашия как роскоши и счастливого конца, груз этого молчания задушит нас.

То, что мы собрались здесь и что я говорю эти слова, – это попытка прервать молчание и преодолеть различия между нами, потому что не различия сковывают нас, а молчание. И впереди еще много молчаний, которые предстоит прервать.

Скольжение по поверхности: несколько замечаний о препятствиях на пути к женщинам и любви[36]

Расизм – убеждение в безусловном превосходстве одной расы над всеми другими и, следовательно, праве на господство.

Сексизм – убеждение в безусловном превосходстве одного пола и, следовательно, праве на господство.

Гетеросексизм – убеждение в безусловном превосходстве одного способа любить и, следовательно, его праве на господство.

Гомофобия – страх чувства любви к людям одного с тобой пола и, следовательно, ненависть к таким чувствам у других.

Названные выше формы человеческой недальновидности произрастают из одного корня – неспособности признать идею различия как движущую человеческую силу, которая при общих целях обогащает определяемое «я», а не угрожает ему.

В значительной степени – по крайней мере, на словах – Черное сообщество отошло от понимания отношений между полами как «на два шага позади своего мужчины», как это иногда провозглашали в шестидесятые. То было время, когда расистские силы продвигали миф о Черном матриархате как социальном недуге[37], чтобы отвлечь наше внимание от настоящих причин угнетения Черных.

И для Черных женщин, и для Черных мужчин самоочевидно, что если мы не определяем себя сами, то нас определят другие – в своих целях и в ущерб нам. Развитие самоопределенных Черных женщин, готовых пробовать свои силы и преследовать свои интересы в наших сообществах – ключевой элемент в борьбе за Черное освобождение. В образе ангольской женщины, держащей одной рукой ребенка, а другой – ружье[38], нет ни выдумки, ни романтики. Когда Черные женщины в этой стране объединяются в совместном поиске источников силы и поддержки, осознавая наши общие социальные, культурные, эмоциональные и политические интересы, такой процесс может только способствовать укреплению всего Черного сообщества. Безусловно, это ни в коей мере его не ослабляет. Потому что только путем объединения самореализованных индивидов, женщин и мужчин, и можно добиться реальных успехов. Старые отношения власти между полами, основанные на модели господства и подчинения между неравными людьми, не принесли нам блага ни как народу, ни как индивидам.

Черные женщины, определяющие себя и свои цели за пределами сферы сексуальных отношений, могут привнести в любое начинание фокус осознанности цельных, а значит сознающих свою силу людей. Черным женщинам и Черным мужчинам, которые понимают, что развитие их собственных качеств и интересов не отнимает у других, нет нужды тратить силы на борьбу за власть друг над дружкой. Мы можем сосредоточить внимание на реальных экономических, политических и социальных силах в сердце этого общества, которые раздирают на части нас, наших детей и наши миры.

Всё чаще, несмотря на сопротивление, Черные женщины объединяются, чтобы изучать и менять те проявления нашего общества, которые угнетают нас иначе, чем Черных мужчин. Это не угроза Черным мужчинам. Так это воспринимают лишь те Черные мужчины, которые решили воплощать в себе те самые проявления угнетения женщин. К примеру, ни одного Черного мужчину не принуждали вынашивать ребенка, которого он не хочет или не может содержать. Принудительная стерилизация и недоступные аборты – орудия угнетения Черных женщин, так же как и изнасилование. Только те Черные мужчины, кто не понимает пути собственного определения, могут видеть угрозу в самоактуализации, сближении, совместной самозащите Черных женщин.

Сегодня в Черном сообществе используют обвинения в лесбийстве как уловку, чтобы скрыть истинное лицо расизма/сексизма. Черные женщины, связанные между собой тесными политическими или эмоциональными связями, не враги Черным мужчинам. Но слишком часто некоторые Черные мужчины пытаются через запугивание контролировать тех Черных женщин, которые им скорее союзницы, чем враги. Эти тактики проявляются через угрозы эмоционального отвержения: «Стихи у них неплохие, но от этого сборища лесбиянок меня тошнит». Когда Черный мужчина говорит так, он скрыто предупреждает каждую присутствующую Черную женщину, заинтересованную в отношениях с мужчинами, – а таких большинство – что, во-первых, если она хочет, чтобы он признавал ее работу, она должна быть предана исключительно ему, а во-вторых, если она ищет его дружбы или поддержки, лучше ей не «мараться» интересами, идентифицируемыми как женские[39].

Если таких угроз клеймения, поношения или эмоциональной изоляции оказывается недостаточно, чтобы привести Черных женщин в лагерь покорных последовательниц или убедить нас политически и эмоционально избегать друг дружки, то власть через террор может выражаться и физически, как в конце семидесятых в кампусе Нью-Йоркского государственного университета, где Черные женщины пытались объединиться вокруг женских проблем. Тем Черным женщинам, которые посмели начать выяснять возможности феминистских связей с не-Черными женщинами, звонили по телефону и угрожали насилием. Некоторые из этих женщин, напуганные угрозами и неодобрением Черных мужчин, в самом деле обратились против своих сестер. Когда угрозы не смогли предотвратить коалицию феминисток, весь кампус охватила истерия, и несколько Черных женщин были избиты и изнасилованы. Угрозы ли Черных мужчин привели к этим нападениям или они просто способствовали атмосфере враждебности, которая сделала это возможным, – результат для пострадавших женщин остался тем же.

Война, тюремные заключения и «улица» выкосили Черных мужчин брачного возраста. Злость многих Черных гетеросексуальных женщин на белых женщин, которые встречаются с Черными мужчинами, берет корни в этом неравном соотношении полов в Черном сообществе, поскольку всё, что угрожает увеличить этот разрыв, вызывает глубокое и открытое негодование. Но по сути своей это негодование неконструктивно, потому что оно направлено только в стороны. Оно никогда не приведет к настоящим изменениям в этой области, потому что не подвергает сомнению ни вертикальные оси власти и господства, ни сексистские представления, диктующие правила конкуренции. А расизм белых женщин лучше обсуждать в тех ситуациях, где он не осложнен их собственным половым угнетением. Здесь тон задает не белая женщина, а Черный мужчина, который отворачивается от самого себя в своих сестрах или – из-за страха, заимствованного у белых мужчин, – воспринимает их силу не как богатство, а как вызов.

Слишком часто Черные женщины слышат от Черных мужчин ясно и недвусмысленно: «Я – единственная достойная награда, таких, как я, не так уж и много, и помни, я всегда могу уйти. Так что если хочешь быть со мной, то знай свое место и держись подальше от других женщин, иначе я назову тебя лесбиянкой и уничтожу». Черные женщины приучены определять самих себя через мужское внимание и бороться за него между собой, вместо того чтобы распознавать наши общие интересы и стремиться к ним.

Тактика поощрения горизонтальной вражды, затмевающей более насущные проблемы угнетения, вовсе не нова и не ограничена отношениями между женщинами. Та же тактика поощряет разделение Черных женщин и Черных мужчин. В дискуссиях о найме и увольнении Черных преподаватель/ниц в университетах часто звучат обвинения в том, что Черных женщин охотнее берут на работу, чем Черных мужчин. Поэтому сложности Черных женщин с повышениями и получением постоянных контрактов не рассматриваются как важные, поскольку считается, что они просто «отбирают рабочие места у Черных мужчин». И снова энергия тратится на борьбу между собой за жалкие крохи, а не на объединение усилий и совместную борьбу за повышение доли Черных людей в преподавательском составе. Второй вариант – это вертикальная борьба против расистской политики в самой структуре академии, и она может привести к реальной власти и переменам. Неизменности хотят те, кто наверху, и это они получают выгоду от бесконечных кухонных войн.

Вместо того чтобы сосредоточиться на наших истинных потребностях, огромное количество энергии Черного сообщества тратится сегодня на антилесбийскую истерию. Однако женщины, идентифицировавшие себя с женщинами, – те, кто искали собственную судьбу и пытались осуществить ее помимо мужской поддержки, – с давних пор были частью наших сообществ. Как отметила Ивонн Флауэрс из Йоркского колледжа в недавней дискуссии, многим из нас с детства хорошо знакома фигура незамужней тети, бездетной или нет, чей дом и средства часто становились желанным прибежищем для разных родственни/ц. И сегодня в наших домах, в наших Черных общинах вовсе не Черная лесбиянка из смещенной и невыносимой фрустрации бьет и насилует наших малолетних девочек.

Черная лесбиянка всё чаще становится мишенью и для Черных мужчин, и для гетеросексуальных Черных женщин. Точно так же, как существование самоопределенной Черной женщины не угроза для самоопределенного Черного мужчины, Черная лесбиянка представляет эмоциональную угрозу только для тех Черных женщин, чьи чувства родства и любви к другим Черным женщинам почему-либо кажутся им неправильными. Слишком долго нас учили смотреть друг на друга с подозрением как на вечных соперниц или как на отражение нашего неприятия самих себя.

Однако традиционно Черные женщины всегда объединялись и поддерживали друг дружку, пусть и не без сложностей и перед лицом разнообразных других обязательств, которые препятствовали этим связям. Мы сплачивались между собой ради мудрости, силы и поддержки, пусть даже в отношениях с одним мужчиной. Взгляните на близкие, хотя и сложные, запутанные отношения между африканскими женами общих мужей или на воительниц-амазонок древней Дагомеи, которые сражались вместе и составляли главную и самую беспощадную гвардию короля[40]. Взгляните на ту многообещающую власть, которой пользуются современные объединения торговок в Западной Африке[41], и на те правительства, которые возникали и исчезали по их желанию.

Пересказывая свою жизнь, девяностодвухлетняя женщина из народа эфик-ибибио из Нигериии вспоминает свою любовь к другой женщине:

У меня была подруга, которой я доверяла свои тайны. Она очень любила хранить тайны. Мы были как муж и жена. Мы всё делали вместе, и оба наши мужа знали о наших отношениях. В деревне нас звали близняшками. Когда у меня был разлад с мужем, она всегда нас мирила. Я часто посылала своих детей поработать у нее в благодарность за ее доброту ко мне. Моему мужу больше повезло, у него было больше земли, чем у ее мужа, поэтому он выделил ей надел, хотя она и не была его второй женой[42].

На западном побережье Африки у дагомейского народа фон по сей день существует двенадцать разных типов брака. Один из них известен как «дать козу козлу», когда экономически независимая женщина женится на другой женщине, которая может остаться бездетной или же родить детей, и все эти дети будут принадлежать к кровной линии первой женщины. Некоторые браки такого типа заключаются, чтобы обеспечить наследниками женщину с достатком, которая хочет остаться «свободной», а некоторые из них скрепляют лесбийские отношения. Подобные браки встречаются по всей Африке, в разных регионах, у разных народов[43]. Общины считают такие браки обычным делом и принимают таких женщин, оценивая их не по их сексуальности, а по той роли, которую они играют в общине.

В то время как частичка каждой Черной женщины помнит старые обычаи забытых мест – когда мы радовались друг дружке в сестринстве, объединенные работой, игрой и силой, – другие, не столь конструктивные части нас, глядят на других женщин с недоверием. В интересах разделения Черных женщин приучают видеть друг в дружке подозрительных, бессердечных соперниц в борьбе за немногих мужчин – важнейшую награду, которая может узаконить наше существование. Это дегуманизирующее самоотрицание не менее смертоносно, чем дегуманизация через расизм, с которой оно тесно связано.

Если современные нападки на лесбиянок в Черном сообществе основаны исключительно на отвращении к идее сексуального контакта между людьми одного пола (а такие контакты существовали веками в большинстве женских домов по всему африканскому континенту), то почему тогда идею сексуального контакта между Черными мужчинами принимают легче или просто не замечают? Может быть, воображаемую угрозу представляет просто существование самостоятельной, самоопределяющейся Черной женщины, которая не боится, не страдает от ужасного возмездия богов за то, что не ищет своего отражения в глазах мужчины, даже если он стал отцом ее детей? Семья без мужчины в Черном сообществе – не всегда вынужденная ситуация.

Искажение отношений, в которых говорят: «Я не согласен с тобой, поэтому я тебя уничтожу», – приводит к тому, что все наши победы как Черных людей бесплодны и в любой общей борьбе мы проигрываем. Эта беспощадная психология основана на заблуждении, что твое самоутверждение – это нападка на мое «я» или что мое самоопределение почему-то должно помешать твоему. Вера в то, что один пол не может существовать без одобрения другого, мешает обоим определять себя и вместе идти к общей цели.

Такой способ действия – распространенная ошибка угнетенных народов. Она основана на ложном представлении о том, что в мире есть ограниченное, строго определенное количество свободы, что его нужно разделить между нами и что самые большие и сочные куски свободы – добыча, которая принадлежит победителю или сильнейшему. Поэтому вместо объединения в борьбе за большее мы ссоримся друг с дружкой, чтобы урвать себе кусок побольше. Черные женщины дерутся за мужчин вместо того, чтобы стремиться к самораскрытию и употреблять свою самость и свои силы для долговечных изменений; Черные женщины и мужчины спорят, у кого больше права на свободу вместо того, чтобы увидеть борьбу других как часть общей борьбы, необходимую для наших общих целей; Черные и белые женщины выясняют, кто больше угнетены, не замечая те области, в которых у нас общее дело. (Конечно, последнее разделение усугубляется непримиримым расизмом белых женщин, который они слишком часто отказываются или не могут признать.)

Недавно на одной конференции по Черной литературе гетеросексуальная Черная женщина заявила, что одобрять лесбийство значит одобрять смерть нашей расы. Эта позиция – следствие либо огромного страха, либо логической ошибки, поскольку она снова приписывает ложную силу различию. Для расист/ки Черные люди настолько могущественны, что присутствие одно/й из нас может испортить целый род; для гетеросексист/ок лесбиянки настолько могущественны, что присутствие одной из нас может отравить целый пол. Эта позиция предполагает, что, если не искоренить лесбийство в Черном сообществе, все Черные женщины превратятся в лесбиянок. Она также предполагает, что у лесбиянок не бывает детей. Оба предположения заведомо ложны.

Черные женщины вынуждены иметь дело со всеми реалиями нашей жизни; как Черные женщины мы подвергаемся риску, будь мы гетеро– или гомосексуальны. В 1977 году в Детройте молодая Черная актриса Патрисия Коуэн была приглашена на пробы в пьесе «Молот» – она пришла туда, и молодой Черный драматург забил ее молотом до смерти. Патрисия Коуэн погибла не просто потому, что она была Черной. Она погибла потому, что была Черной женщиной, и ее дело касается всех нас. История не сохранила сведений о том, была ли она лесбиянкой, но сообщает, что у нее был четырехлетний ребенок.

Из четырех групп: Черных и белых женщин, Черных и белых мужчин – у Черных женщин самая низкая средняя заработная плата. Это насущная проблема для всех нас – неважно, с кем мы спим.

Как Черные женщины, мы можем и должны определять себя и искать союзов для общей борьбы: с Черными мужчинами против расизма, между собой и с белыми женщинами против сексизма. Но самое главное – как Черные женщины мы можем и должны признавать друг дружку без страха и любить там, где мы выберем. У Черных лесбиянок и гетеросексуальных женщин сегодня есть общая история привязанности и силы, и нельзя позволить, чтобы ее затмевали наши сексуальные идентичности или другие различия.

Применения эротического: эротическое как сила[44]

У силы множество разновидностей: применяемых и не находящих применения, признанных и непризнанных. Эротическое – ресурс внутри каждой из нас, лежащий в глубоко женской и духовной плоскости, прочно укорененный в силе нашего невыраженного или нераспознанного чувства. Чтобы закрепиться, любому угнетению нужно отравить или извратить те разнообразные источники силы в культуре угнетенных, которые могут дать энергию для перемен. Для женщин это означает подавление эротического как признаваемого источника силы и информации в нашей жизни.

Нас приучили относиться к этому ресурсу с подозрением, в западном обществе его принижают, поносят и обесценивают. С одной стороны, поверхностно эротическое поощряется как знак женской неполноценности; с другой стороны, женщин заставляют страдать и чувствовать себя одновременно презренными и подозреваемыми в силу его существования.

От этого остается всего один шаг до ложной уверенности в том, что только подавление эротического в нашей жизни и сознании может сделать женщин по-настоящему сильными. Но эта сила иллюзорна, ведь она создана в контексте мужских моделей власти.

Как женщины, мы научились не доверять той силе, которая берет начало в самом глубинном и нерациональном нашем знании. Всю жизнь нас предостерегал от нее мужской мир, который достаточно ценит эту глубину чувств, чтобы держать женщин при себе и использовать ее в интересах мужчин, но который в то же время слишком боится этой глубины, чтобы исследовать ее возможности внутри себя. Поэтому женщин держат в отстраненном/подчиненном положении, чтобы психологически доить их – так муравьи держат колонии тли, получая от них живительную субстанцию для своих хозяев.

Но эротическое дает источник восстановительной и дерзкой силы женщине, которая не боится ее откровений, но и не поддается мнению, что достаточно одного только чувственного восприятия.

Мужчины часто называли эротическое ложными именами и использовали его против женщин. Его превратили в путаное, тривиальное, психотическое, запаянное в пластик ощущение. Поэтому мы часто отказываемся от изучения и обсуждения эротического как источника силы и информации, путая его с его противоположностью – порнографией. Но порнография – это прямое отрицание силы эротического, так как она представляет собой подавление истинного чувства. Порнография сосредотачивается на ощущении без чувства.

Эротическое – это соотношение между началами ощущения собственного «я» и хаосом сильнейших наших чувств. Это внутреннее ощущение удовлетворения, к которому, однажды испытав его, мы можем стремиться вновь. Ведь испытав полноту этой глубины чувств и осознав ее силу, в гордости и самоуважении мы не можем ожидать от себя меньшего.

Требовать наибольшего от себя, от своей жизни, от своего труда – всегда нелегко. Поощрять совершенство – значит выходить за рамки посредственности, поощряемой в нашем обществе. Но сдаться перед страхом чувства и работы на полную мощность – роскошь, которую могут позволить себе лишь те, кто живет непреднамеренно, а непреднамеренность – удел тех, кто не хочет управлять собственной судьбой.

Внутреннее требование стремления к совершенству, которому мы учимся у эротического, не следует неверно понимать как требование невозможного от самих себя или от других. Такое требование лишает всех причастных способности к действию. Ведь эротическое – вопрос не только того, что мы делаем; это вопрос того, насколько остро и полно мы можем чувствовать в действии. Как только мы узнаем предел своей способности чувствовать это удовлетворение и завершенность, тогда мы сможем наблюдать, какое из разнообразных начинаний в нашей жизни приводит нас ближе всего к этой полноте.

Цель всего, что мы делаем, – сделать нашу жизнь и жизнь наших детей богаче и возможнее. Когда я воздаю честь эротическому во всех своих начинаниях, мой труд становится осознанным решением – желанным ложем, куда я ступаю с благодарностью и откуда поднимаюсь с новыми силами.

Конечно, женщины, наделенные такой силой, опасны. Поэтому нас учат отделять эротическое требование от всех ключевых областей нашей жизни, кроме секса. И равнодушие к эротическому источнику и удовлетворению от нашего труда ощущается в том разочаровании, которое приносит нам многое из того, что мы делаем. Например, как часто мы чувствуем подлинную любовь к своей работе, даже когда она особенно тяжела?

Главный ужас любой системы, определяющей благо с точки зрения прибыли, а не с точки зрения потребностей человека или определяющей потребности человека, исключая психические и эмоциональные компоненты этой потребности – главный ужас такой системы заключается в том, что она лишает наш труд присущей ему эротической ценности, эротической силы, живого обаяния и удовлетворения. Такая система сводит работу к пародии на целесообразность, к обязанности и службе, при помощи которой мы зарабатываем на хлеб или забытье для себя и своих любимых. Но это равносильно тому, чтобы лишить художницу зрения, а потом велеть ей работать лучше и наслаждаться процессом рисования. Это не только почти невозможно, но еще и крайне жестоко.

Как женщинам, нам нужно изучать, какими путями наш мир может стать по-настоящему другим. Я говорю здесь о необходимости переоценить качество всех аспектов нашей жизни, нашего труда и того, как мы движемся к ним и через них.

Само слово «эротическое» происходит от греческого слова «эрос» – олицетворение любви во всех ее проявлениях, рожденное Хаосом и воплощающее творческую силу и гармонию. Следовательно, когда я говорю об эротическом, я говорю об утверждении женской жизненной силы, о той творческой энергии обретения силы, знание и применение которой мы теперь переприсваиваем в нашем языке, нашей истории, наших танцах, нашей любви, нашем труде, наших жизнях.

Часто пытаются приравнять порнографию и эротизм – два диаметрально противоположных применения сексуального. Из-за этих попыток стало модно отделять духовное (психическое и эмоциональное) от политического, считать их противоположностями: «Как это – поэтесса-революционерка? Скажите еще медитирующий торговец оружием!» Точно так же мы попытались разделить духовное и эротическое, сведя духовное к миру уплощенного аффекта, миру аскета, который стремится ничего не чувствовать. Но нет ничего более далекого от истины. Ведь аскетическая позиция – это позиция сильнейшего страха, могильная неподвижность. Суровое воздержание аскета становится господствующей навязчивой идеей. И это идея не самодисциплины, а отказа от себя.

Дихотомия между духовным и политическим тоже ошибочна и происходит из недостатка внимания к нашему эротическому знанию. Потому что соединяющий их мост образован эротическим – чувственным – теми физическими, эмоциональными и психическими проявлениями самого глубинного, мощного и яркого в каждой нас, что мы разделяем – любовных страстей, в самом глубоком значении этих слов.

За пределами поверхностного восприятия обдуманная фраза «Я чувствую, что так правильно» признает силу эротического и делает его истинным знанием, ведь ее значение есть первая и ярчайшая путеводная звезда, указывающая дорогу к любому пониманию. А понимание – служанка, лишь сопровождающая или проясняющая знание, рожденное в глубине. Эротическое – это кормилица или нянька всего нашего глубинного знания.

Эротическое действует на меня множеством способов, и первый из них в том, что оно дает силу, которая возникает из любого устремления, глубоко разделенного с другим человеком. Разделение радости, будь она физической, эмоциональной, психической или интеллектуальной, выстраивает мост между теми, кто ее делит, и такой мост может стать основой для понимания того, что ими еще не разделено, уменьшая угрозу их взаимного различия.

Еще одна важная функция эротического – открыто и бесстрашно подчеркивать мою способность к радости. В том, как мое тело тянется к музыке и раскрывается в ответ, откликаясь на ее глубинные ритмы, так что каждый уровень, на котором я чувствую, тоже открывается навстречу опыту, приносящему эротическое удовольствие, – танцую ли я, мастерю книжную полку, пишу стихотворение или обдумываю мысль.

Эта разделенная связь с самой собой есть мера радости, которую я способна чувствовать и осознавать, напоминание о моей способности чувствовать. И это глубокое и незаменимое знание моей способности радоваться переходит в требование ко всей моей жизни, чтобы она была прожита в знании того, что такое удовольствие возможно и не обязано называться «браком», или «богом», или «загробной жизнью».

Вот одна из причин того, что эротического так боятся и запирают его в стенах спальни, если вообще признают. Ведь как только мы начинаем глубоко чувствовать все стороны нашей жизни, мы начинаем требовать от себя и от наших жизненных начинаний, чтобы они ощущались в соответствии с той радостью, на которую, как мы знаем, мы способны. Наше эротическое знание наделяет нас силой, становится линзой, через которую мы тщательно рассматриваем все стороны нашего существования, и оно заставляет нас оценивать их честно, с точки зрения их относительной значимости в нашей жизни. И такова большая ответственность, пробивающаяся в каждой из нас изнутри, – не соглашаться на удобное, низкосортное, конвенционально ожидаемое или всего лишь безопасное.

Во время Второй мировой войны мы покупали запечатанные пластиковые пакеты белого неокрашенного маргарина с крошечной яркой капсулой желтого красителя, как топаз, примостившийся под прозрачной оболочкой. Мы оставляли маргарин на некоторое время подтаять, а потом сдавливали эту маленькую капсулу, чтобы она лопнула внутри упаковки и выпустила свою яркую желтизну в мягкую, бледную массу маргарина. Затем, осторожно сжимая ее между пальцами, мы мягко разминали маргарин взад и вперед, снова и снова, пока цвет не распространялся по всему фунтовому пакету маргарина, окрашивая его полностью.

Я вижу эротическое таким ядром внутри себя. Освобожденная из своей яркой и тесной капсулы, она растекается по моей жизни и окрашивает ее энергией, которая возносит, очувствляет и наполняет силой весь мой опыт.

Нас приучили бояться слова «да», звучащего внутри нас, бояться наших самых сокровенных желаний. Но если мы признаем их, то те желания, что не улучшают наше будущее, теряют свою силу и могут быть изменены. Пока мы боимся своих желаний, они остаются подозрительными и одинаково, без разбора могущественными, потому что подавлять любую истину – значит придавать ей силу, перед которой не устоять. Страх того, что мы не сможем перерасти те искажения, которые можем найти внутри себя, держит нас послушными, смиренными, подчиненными, определенными извне и заставляет нас принимать множество граней нашего угнетения как женщин.

Когда мы живем вне себя – то есть лишь по внешним предписаниям, а не из нашего внутреннего знания и потребностей, – когда мы отделены от наших внутренних эротических ориентиров, тогда наша жизнь ограничена внешними и чуждыми формами, и мы подчиняемся потребностям структуры, не основанной на общечеловеческих потребностях, не говоря уже об индивидуальных. Но когда мы начинаем жить изнутри наружу, в контакте с силой эротического внутри нас, и позволяем этой силе направлять и освещать наши действия в мире, тогда мы становимся в самом глубоком смысле ответственными перед собой. Потому что по мере того как мы начинаем распознавать свои глубинные чувства, мы неизбежно перестаем довольствоваться страданием и самоотрицанием или же бесчувственностью, что в нашем обществе так часто представляется единственной альтернативой. Наши действия против угнетения становятся неотделимой частью нашего «я», так как обусловлены и подпитываются изнутри.

Когда я в контакте с эротическим, я больше не готова мириться с бессилием или другими навязываемыми и не свойственными мне состояниями бытия: безропотностью, отчаянием, самоуничижением, унынием, самоотрицанием.

Да, иерархия есть. Есть разница между покраской забора и написанием стихотворения, но только количественная. И для меня нет разницы между тем, чтобы написать хорошее стихотворение, и тем, чтобы выйти на солнечный свет и прижаться к любимой женщине.

Так я подхожу к последнему соображению об эротическом. Разделять силу чувств друг дружки – не то же самое, что использовать чувства другого человека, как мы используем бумажную салфетку. Когда мы отворачиваемся от нашего опыта, эротического или иного, мы используем, а не разделяем чувства тех, кто участвует в этом опыте вместе с нами. А использование без согласия используемых – это насилие.

Чтобы применять наши эротические чувства, мы должны сначала распознать их. Потребность в разделении глубоких чувств – общечеловеческая потребность. Но в европейско-американской традиции эта потребность удовлетворяется определенными запрещенными эротическими сближениями. Для этих моментов почти всегда характерно одновременное отведение взгляда в сторону и притворство, когда их называют чем-то еще: религией, приступом, массовыми беспорядками или даже игрой в доктора. И это неправильное именование потребности и действия порождает то искажение, которое приводит к порнографии и непристойности – злоупотреблению чувством.

Когда мы отворачиваемся от важности эротического в развитии и поддержании нашей силы или когда мы отворачиваемся от самих себя в тот момент, когда удовлетворяем свои эротические потребности совместно с другими, то мы используем друг дружку как объекты удовлетворения вместо того, чтобы разделять нашу радость в удовлетворении, вместо того, чтобы соприкасаться с нашими сходствами и нашими различиями. Отказаться осознавать то, что мы чувствуем, в любое время, каким бы удобным ни казался такой выбор, – значит отрицать большую часть опыта и позволять сводить себя к порнографическому, к абсурдному, к объекту злоупотребления.

Эротическое нельзя ощутить опосредованно. Как у Черной лесбиянки и феминистки, у меня есть особое чувство, знание и понимание тех сестер, с кем я отдавалась танцу, играла или даже ссорилась. Это глубокое участие часто становится предвестником совместных согласованных действий, невозможных прежде.

Но этот эротический заряд нелегко разделить с женщинами, которые продолжают действовать исключительно в рамках европейско-американской мужской традиции. Я хорошо помню, как он был недоступен мне, когда я пыталась приспособить свое сознание к этому образу жизни и ощущений.

Только сейчас я встречаю всё больше и больше женщин, идентифицирующихся с женщинами, у которых хватает смелости пойти на риск и разделить электрический заряд эротического, не отводя взгляда и не искажая могущественную и творческую природу э того обмена. Признание силы эротического в наших жизнях может дать нам нужную энергию, чтобы бороться за подлинные изменения в этом мире, не довольствуясь одной лишь сменой персонажей в той же надоевшей драме.

Потому что мы не только прикасаемся к глубинному источнику творчества внутри себя, но и делаем нечто женское и самоутверждающее перед лицом расистского, патриархального, антиэротического общества.

Сексизм: американская болезнь в блэкфейсе[45]

Черный феминизм – не то же самое, что белый феминизм в блэкфейсе[46]. У Черных женщин есть особые и легитимные проблемы, затрагивающие нас как Черных женщин, и обсуждение этих проблем не делает нас менее Черными. Попытка начать диалог между Черными женщинами и Черными мужчинами путем нападок на Черных феминисток выглядит недальновидной и обреченной на провал. Однако именно это делает Черный социолог Роберт Стейплс в «Черном ученом»[47].

Несмотря на экономические улучшения последних лет, Черные женщины по-прежнему остаются наиболее низкооплачиваемой группой в стране по полу и расе. Это дает некоторое представление о неравенстве, которое служит нам отправной точкой. По словам самого Стейплса, в 1979 году Черные женщины лишь «угрожают обогнать Черных мужчин» [курсив мой] к «следующему столетию» по уровню образования, занятости и доходам. Другими словами, неравенство самоочевидно – но как его можно оправдать?

Черные феминистки говорят как женщины, потому что мы женщины и не нуждаемся в том, чтобы другие говорили за нас. Пусть же Черные мужчины заговорят и расскажут нам, что за угроза нависла над их мужественностью и почему она оправдывает направление их гнева в первую очередь на Черных женщин. Как правильно проанализировать капиталистического дракона, внутри которого мы живем, чтобы сделать вывод, что Черные мужчины имеют право насиловать Черных женщин?

Черные феминистки и другие Черные женщины, по крайней мере, начали этот столь необходимый диалог, пусть наши слова и неприятно слышать. По крайней мере, мы не расстреливаем наших братьев на улице и не забиваем их до смерти кувалдами. Пока. Мы сознаем ошибочность сепаратистских решений.

Стейплс защищает свой тезис, утверждая, что для удовлетворения капитализм оставил Черному мужчине лишь его пенис и «особую ярость». Разве эта ярость более легитимна, чем ярость Черных женщин? И почему Черные женщины должны молча терпеть мужскую ярость? Почему ярость мужчины не направлена на те силы, которые ограничивают его самореализацию, то есть на капитализм? Стейплс видит в пьесе «Цветным девушкам» Нтозаке Шанге[48] «коллективную жажду Черной мужской крови». Но это мои дочери и мои Черные сестры лежат вокруг меня и истекают кровью, утолившей жажду наших братьев.

В какой теоретический анализ Стейплс впишет Патрисию Коуэн? Она откликнулась на объявление в Детройте, приглашавшем Черных актрис на пробы для пьесы «Молот». Когда она играла сцену ссоры на глазах у брата драматурга и своего четырехлетнего сына, Черный драматург взял молот и забил ее до смерти. Сможет ли «сострадание к заблудшим Черным мужчинам», к которому призывает Стейплс, вернуть к жизни эту молодую мать, найдет ли оно какое-то оправдание ее бессмысленной смерти?

Чувство растоптанности, которое переживают Черные мужчины, их трудности, их страх уязвимости – всё это должно быть предметом разговора, но говорить об этом должны не Черные женщины и не тогда, когда это происходит за счет нашей «особой ярости».

Если наше общество приписывает Черным мужчинам роли, которые не позволяет им выполнять, неужели Черные женщины должны смиренно выравнивать эту несправедливость за счет собственных жизней, или всё-таки измениться должно общество? И зачем Черным мужчинам принимать эти роли как правильные, зачем считать их чем-то еще, кроме дурманящего обещания, которое помогает принять другие грани их угнетения?

Один из инструментов Великого американского двоемыслия – обвинение жертвы в том, что ее сделали жертвой: Черные люди якобы провоцируют линчевание, потому что мы не знаем своего места; Черные женщины якобы провоцируют изнасилования, убийства и насилие тем, что недостаточно покорны, или слишком соблазнительны, или слишком…

Стейплс называет «фактом», что Черные женщины реализуются через материнство, но это факт лишь тогда, когда он звучит из уст Черных мужчин, а любой Черный человек в этой стране – даже женщина «в счастливом браке», – живущий «без накопившейся фрустрации, требующей высвобождения» (!), либо глуп, либо безумен. Попахивает старейшей сексистской уткой всех времен – о том, что женщине, чтобы она «успокоилась», просто нужен «хороший мужчина». Из той же серии: «У меня даже есть друзья…»

Вместо того чтобы начать столь необходимый диалог между Черными мужчинами и Черными женщинами, Стейплс отступает в оборонительную позицию, напоминающую белых либерал/ок в шестидесятые, многие из которых видели в любом заявлении о Черной гордости и самоутверждении непременную угрозу своей идентичности и попытку стереть их с лица земли. Здесь же перед нами умный Черный мужчина, который верит – или, по крайней мере, утверждает, – что любой призыв к Черным женщинам любить себя (причем никто не говорит, что только себя) – это отрицание или угроза его Черной мужской идентичности!

В этой стране Черные женщины традиционно проявляют сострадание ко всем, кроме самих себя. Мы заботились о белых, потому что были вынуждены – за плату или ради выживания; мы заботились о наших детях, и отцах, и братьях, и возлюбленных. История и популярная культура, так же как и наши собственные жизни, полны рассказов о Черных женщинах, которые проявляли «сострадание к заблудшим Черным мужчинам». Наши израненные, сломленные, избитые, погибшие дочери и сестры – немое свидетельство этой реальности. Мы должны учиться проявлять заботу и сострадание и к самим себе.

В свете того, сколь многим Черные женщины часто добровольно жертвуют ради наших детей и мужчин, этот призыв необходим, и не важно, какое неправомерное применение находят для него белые СМИ. Призыв ценить и любить себя – вовсе не нарциссизм, что Стейплс наверняка хорошо понимает. Нарциссизм происходит не из любви, а из ненависти к себе.

Если у Черных мужчин нет разумной и внятной позиции по этим вопросам – это не ответственность Черных женщин. Слишком часто от нас ждали, что мы будем выполнять все роли для всех людей и говорить от имени кого угодно, только не самих себя. Черные мужчины не настолько пассивны, чтобы Черные женщины говорили за них. Это знает даже мой четырнадцатилетний сын. Черные мужчины должны сами изучать и выражать свои желания и мнения, и они должны брать на себя ответственность за их последствия. Ни одну из этих задач не решает Черный мужчина-интеллектуал, когда попросту ноет о том, что в творчестве Черных женщин не представлена его точка зрения. Угнетатели всегда ожидают, что угнетенные проявят к ним то понимание, на которое они сами не готовы.

Когда Стейплс заявляет, в частности, что уход Черных мужчин из семьи – это форма протеста против того, что решения в доме принимает женщина, этот тезис прямо противоречит его же наблюдениям в «Мифе о Черном матриархате»[49].

Наверняка есть еще Черные мужчины, которые женятся на белых женщинах, потому что им кажется, что белая женщина лучше соответствует продвигаемой в этой стране модели «женственности». Но когда Стейплс, оправдывая такой выбор, использует причину, по которой он совершается, и обвиняет во всем этом Черных женщин – это не просто очередная логическая ошибка. Это как оправдывать лемминга, который бежит за своими собратьями к обрыву на верную смерть. То, что это происходит, не значит, что так и должно быть или что это способствует благополучию индивида или группы.

Черной америке не предначертано судьбой повторять ошибки белой америки. Но мы будем повторять их, если будем принимать внешние атрибуты успеха в больном обществе за признаки осмысленной жизни. Если Черные мужчины будут и дальше определять «женственность» вместо своих собственных желаний, если они и дальше будут делать это в архаичных европейских терминах, то они продолжат ограничивать всем нам доступ к энергии друг дружки. Свобода и будущее для Черных состоит не в том, чтобы перенимать болезнь сексизма, свойственную господствующим белым мужчинам.

Как Черные женщины и мужчины, мы не можем надеяться на диалог, если он начинается с отрицания того угнетения, которое несут мужские привилегии. И если Черные мужчины решают воспользоваться этими привилегиями для чего угодно – чтобы насиловать, мучить, убивать Черных женщин, – то игнорировать эти акты угнетения со стороны Черных мужчин в наших сообществах только играет на руку тем, кто хочет уничтожить нас. Одно угнетение не оправдывает другого.

Стейплс говорит, что Черным мужчинам нельзя отказывать в личном праве выбирать женщин, удовлетворяющих их потребность в доминировании. В таком случае и Черным женщинам нельзя отказывать в праве делать личный выбор, и этот выбор всё чаще связан с самоутверждением и ориентацией на других женщин.

Как народ, мы, безусловно, должны действовать сообща. Недальновидно было бы полагать, что в обществе, где правят белые мужские привилегии, в описанных выше ситуациях повинны лишь Черные мужчины. Но Черное мужское самосознание должно дорасти до понимания того, что сексизм и женоненавистничество несут прямой вред мужскому освобождению, поскольку они возникают из того же сочетания причин, которое порождает расизм и гомофобию. Пока не будет этого самосознания, Черные мужчины будут продолжать считать сексизм и уничтожение Черных женщин косвенными по отношению к Черному освобождению, а не центральными для него. Пока это происходит, мы не сможем начать диалог между Черными женщинами и Черными мужчинами, необходимый для выживания нашего народа. Эта постоянная неспособность увидеть друг дружку играет только на руку угнетающей системе, в которой мы живем.

Мужчины избегают женских наблюдений, обвиняя нас в «примитивности». Но как бы глубоко мы ни вникали в корни Черного женоненавистничества, это не вернет назад Патрисию Коуэн и не утолит горе ее семьи. Боль очень примитивна, особенно для тех, у кого болит. Как сказала поэтесса Мэри Макэналли: «Боль учит нас УБИРАТЬ пальцы из клятого огня»[50].

Если проблемы Черных женщин вторичны по отношению к коренному противоречию между трудом и капиталом, то же верно и для расизма, но все мы должны бороться и с тем, и с другим. Капиталистическая структура – многоглавое чудовище. Добавлю еще, что ни в одной социалистической стране, которую я посетила, я не обнаружила отсутствия расизма или сексизма, так что искоренение обеих болезней, похоже, требует чего-то сверх устранения капитализма как института.

Ни один разумный Черный мужчина не станет одобрять изнасилования и убийства Черных женщин Черными мужчинами, не назовет их достойным ответом на капиталистическое угнетение. И уничтожение Черных женщин Черными мужчинами явно не знает классовых границ.

Каковы бы ни были «структурные основания» (по Стейплсу) сексизма в Черном сообществе, очевидно, что основной удар этого сексизма принимают на себя Черные женщины, и поэтому устранить его в наших интересах. Мы призываем наших Черных братьев присоединиться к нам, потому что в конечном счете его устранение отвечает и их интересам. Ведь Черные мужчины тоже проигрывают от сексизма – он лишает их содержательных связей с Черными женщинами и с нашими проблемами. Но поскольку насилию подвергаются Черные женщины, поскольку проливается наша, женская кровь, это Черным женщинам решать, считать ли сексизм в Черном сообществе нездоровым явлением. И разговор об этом для нас – не теория. Те «творческие отношения», о которых говорит Стейплс, в Черном сообществе почти неизменно приносят выгоду Черным мужчинам, учитывая соотношение Черных мужчин и женщин и вытекающий из него баланс власти в контексте спроса и предложения. Многоженство считается «творческим», а лесбийские отношения – нет. Примерно так же «творческими отношениями» между хозяином и рабом всегда считались такие, которые приносили выгоду хозяину.

Результат женоненавистничества в Черном сообществе – трагедии, которые наносят ущерб всем Черным людям. Эти действия нужно рассматривать в контексте систематического принижения Черных женщин в этом обществе. Именно в этом контексте мы становимся законными и приемлемыми мишенями для ярости Черных мужчин, настолько приемлемыми, что даже Черный социолог-мужчина оправдывает и извиняет это обезличивающее насилие.

Черные женщины больше не согласны терпеть это насилие во имя солидарности или Черного освобождения. Куда бы ни привел диалог между Черными женщинами и Черными мужчинами, начинаться он должен с этого.

Открытое письмо к Мэри Дейли

Это письмо я написала Мэри Дейли[51], авторке «Гин/экологии»[52], 6 мая 1979 года. Четыре месяца спустя, не получив ответа, я делаю его открытым для женского сообщества.

Дорогая Мэри,

В минуту спокойствия посреди этой безумной и кровавой весны[53] я хочу сказать тебе то, что давно уже обдумывала. Я надеялась, что наши пути пересекутся, что мы сможем сесть и поговорить, но этого не произошло.

Я желаю тебе силы и удовлетворения от твоей будущей победы над репрессивными силами университета в Бостоне[54]. Я рада, что так много женщин пришли на собрание, и надеюсь, что эта демонстрация объединенных сил поможет расширить пространство для твоей жизни и роста.

Спасибо, что выслала мне «Гин/экологию». В ней так много значительного, полезного, плодотворного, вдохновляющего. Как и в «Помимо Бога-Отца»[55], многие твои идеи поддерживают меня и придают мне сил. Именно благодаря тому, что ты дала мне в своей прошлой работе, я пишу тебе сегодня это письмо, надеясь разделить с тобой плоды моих озарений, как ты разделила свои со мной.

Я пишу с задержкой, вызванной тяжелыми сомнениями в том, стоит ли обратиться к тебе, так как то, что я хочу предложить к размышлению, – нелегкие и нерадостные вещи. Мешает мне долгая и удручающая история неспособности белых женщин слышать слова Черных женщин и вести разговор с нами. Но поверить заранее, что ты не услышишь меня, было бы, пожалуй, проявлением не только истории, но и того старого – то защитного, то непродуктивного – способа строить отношения, который мы как женщины, создающие наше будущее, надеюсь, прямо сейчас разрушаем и преодолеваем.

Я верю в твои добрые намерения по отношению ко всем женщинам, в твое видение будущего, которое принесет процветание всем нам, и в твою приверженность тяжелому и часто мучительному труду, необходимому для перемен. Взяв это за основу, я приглашаю тебя совместно прояснить некоторые различия между нами: Черной и белой женщинами.

Когда я начала читать «Гин/экологию», я искренне восхищалась той картиной, которая вставала за твоими словами, и кивала, когда в «Первом коридоре»[56] ты говорила о мифе и мистификации. Твои слова о природе и функции Богини, о том, как вымарывался ее образ, согласуются с тем, что я узнала в своих изысканиях по африканской мифологии/легендам/религии об истинной природе древней женской силы.

Поэтому я удивилась: почему Мэри не рассматривает пример Афрекете[57]? Почему ее образы богини только белые, западноевропейские, иудеохристианские? Где же Афрекете, Йемайя, Ойо и Мавулиса[58]? Где богини-воительницы вуду, дагомейские амазонки и воительницы дан[59]? Наверное, подумала я, Мэри сознательно решила сузить свой предмет и рассматривать только экологию западноевропейских женщин.

Затем я дошла до первых трех глав твоего «Второго коридора», и здесь уже стало понятно, что ты рассматриваешь и неевропейских женщин, но только как жертв или охотниц друг на дружку. Я почувствовала, как моя история и мои мифические истоки искажаются отсутствием образов моих могущественных праматерей. То, что ты пишешь об африканских калечащих операциях на гениталиях[60], – важная и необходимая часть в любом исследовании женской экологии, и об этом до сих пор слишком мало написано. Но делать из этого вывод, что все женщины испытывают одно и то же угнетение просто потому, что мы женщины, – значит не замечать всё многообразие орудий патриархата. Это значит игнорировать то, как женщины неосознанно используют эти орудия против других женщин.

Отвергнуть наших Черных праматерей – это, вполне возможно, означает отвергнуть тот источник, от которого европейские женщины научились любви. Как афроамериканская женщина в белом патриархате, я привыкла к искажениям и тривиализации моего архетипического опыта, но очень больно переживать это от женщины, чье знание так соприкасается с моим.

Когда я говорю о знании, ты знаешь, я говорю о той темной и истинной глубине, которой служит и сопутствует понимание и которую оно посредством языка делает доступной для нас и для других. В этой глубине внутри каждой из нас взращивается видение.

То, что ты исключила из «Гин/экологии», отвергает мое наследие и наследие всех других неевропейских женщин и отрицает подлинные связи, существующие между всеми нами.

Очевидно, что для этой книги ты проделала грандиозную работу. Но исключать связь с небелой женской силой и символикой даже из примечаний к твоей книге просто потому, что об этом так мало написано словами белых женщин с радикально-феминистской точки зрения, – значит отрицать источник неевропейской женской силы и мощи, питающий видение каждой из нас. Это сознательный выбор и высказывание.

Далее, когда я поняла, что единственные цитаты слов Черных женщин в твоей книге – это те, что ты использовала в начале главы об африканских калечащих операциях на гениталиях, я невольно задумалась, зачем вообще нужно было их использовать. Если говорить за себя, я почувствовала, что ты извратила мои слова, использовав их как свидетельство против меня же как женщины Цвета. Ведь те мои слова, что ты взяла, подходят для этой главы не лучше и не хуже, чем «Поэзия – не роскошь» или любое другое мое стихотворение – для других частей «Гин/экологии».

И поэтому, Мэри, в моей голове возникает вопрос: читаешь ли ты когда-нибудь на самом деле работы Черных женщин? Читала ли ты когда-нибудь мои слова или просто пролистала их в поисках цитат, которые, по твоему мнению, пригодились бы для подтверждения уже готовой идеи, затрагивающей какую-то старую и искаженную связь между нами? Это не риторический вопрос.

Для меня это ощущается как очередной случай, когда знание, кронология[61] и труд женщин Цвета отправлены в гетто белой женщиной, которая опирается только на патриархальную западноевропейскую систему ориентиров. Даже твои слова на странице 49 «Гин/экологии»: «Сила, которую само-ориентированные женщины обретают, находя наши Истоки, есть наша собственная сила, которую мы возвращаем своему „я“» – звучат иначе, если вспомнить те древние традиции власти, силы и заботы, которые встречаются в отношениях африканских женщин. Этот источник открыт для всех женщин, которые не боятся открыть для себя связь с самими собой.

Читала ли ты мои работы и работы других Черных женщин, чтобы найти то, что они могли тебе дать? Или ты лишь охотилась за словами, которые бы придали легитимности в глазах других Черных женщин твоей главе об африканских калечащих операциях на гениталиях? И если так, то почему не использовать наши слова, чтобы подкрепить или пояснить другие места, в которых мы связаны в нашем бытии и становлении? Если же таким образом ты пыталась обратиться не к Черным женщинам, то как наши слова пояснили твою мысль для белых женщин?

Мэри, я прошу тебя вдуматься в то, как это служит деструктивным силам расизма и разделения между женщинами, – допущение, что женская история и мифология белых женщин – это легитимная и единственная женская история и мифология всех женщин, к которой им надлежит обращаться в поисках силы и истоков, и что небелые женщины и наши истории достойны упоминания лишь как украшения или как примеры викитимизации женщин. Я прошу тебя обратить внимание на последствия такого пренебрежения для сообщества Черных женщин и других женщин Цвета и на то, как оно обесценивает твои собственные слова. Это пренебрежение ничем существенно не отличается от того прицельного обесценивания, которое делает Черных женщин жертвами – в том числе жертвами убийств, прямо сейчас происходящих в твоем городе. Когда патриархат пренебрегает нами, он потворствует нашим убийцам. Когда нами пренебрегает радикальная лесбийская феминистская теория, она роет яму сама себе.

Это пренебрежение – нешуточная преграда для общения между нами. Из-за этой преграды гораздо проще отвернуться от тебя совсем, нежели попытаться понять ход мысли, приводящий тебя к твоим решениям. Что будет дальше между нами: война, сепарация? Ассимиляция с чисто западноевропейской женской историей неприемлема.

Мэри, я прошу тебя вспомнить то темное, древнее и божественное внутри тебя, что помогает тебе говорить. Как отверженные, мы нужны друг дружке для общения, поддержки и всех других надобностей жизни в приграничье. Но чтобы встретиться, мы должны узнать друг дружку. Пока же мне кажется, что если ты настолько сильно раз-знала меня, то, возможно, я ошиблась в тебе и больше тебя не узнаю.

Я чувствую, что ты ценишь различия между белыми женщинами как творческую силу, направленную на изменения, а не как причину для непонимания и разъединения. Но ты не сознаешь, что эти различия подвергают всех женщин – в качестве женщин – разным формам и степеням патриархального угнетения и что некоторые из них мы разделяем, а некоторые – нет. Например, наверняка тебе известно, что для небелых женщин в этой стране смертность от рака груди составляет 80 процентов, что они подвергаются неоправданным вскрытиям брюшной полости, удалению матки и стерилизации в три раза чаще, чем белые женщины, и что риск изнасилования, убийства или нападения для них в три раза выше, чем для белых женщин. Это статистические факты, а не совпадения или параноидальные фантазии.

Внутри сообщества женщин расизм – реальная сила, влияющая на мою жизнь так, как она не влияет на твою. Белые женщины в капюшонах, раздающие на улицах в Огайо брошюры Ку-клукс-клана, возможно, не одобрят то, что ты говоришь, но меня они пристрелят на месте. (Если бы мы с тобой вместе зашли в женскую школу в каком-нибудь захолустном городке в Алабаме, где о нас знали бы только то, что мы обе лесбиянки/радикалки/феминистки, ты бы сразу увидела, о чем я говорю.)

Угнетение женщин не знает ни этнических, ни расовых границ, это правда, но это не значит, что в рамках этих различий оно одинаково. Этих границ не знают и вместилища нашей древней силы. Обращаться к одному, даже не упоминая о другом, – значит искажать и нашу общность, и наше различие.

Потому что тогда за пределами сестринства всё так же царит расизм.

Мы впервые встретились на панельной дискуссии Ассоциации современных языков «Преобразование молчания в язык и действие». Это письмо – попытка нарушить обет молчания, который я дала себе самой незадолго до того дня. Тогда я решила, что никогда больше не буду говорить с белыми женщинами о расизме. Я чувствовала, что это пустая трата сил – из-за деструктивной вины и оборонительной позиции, а еще потому что всё, ч т о бы я ни сказала, могли бы сказать друг дружке белые женщины – сказать лучше, с несоизмеримо меньшими эмоциональными затратами для говорящей, и, скорее всего, их бы лучше услышали. Но я бы не хотела уничтожать тебя в своем сознании, я хотела бы, чтобы мне не пришлось этого делать. Поэтому на правах сестры-Ведьмы[62] я прошу тебя ответить на мои впечатления.

Сделаешь ты это или нет, Мэри, в любом случае я снова благодарю тебя за то, чему научилась у тебя.

Это письмо – мой ответный дар.

В руках Афрекете,

Одри Лорд

Дитя-мужчина: ответ черной лесбиянки-феминистки[63]

Эта статья – не теоретическое построение о матерях-лесбиянках и их сыновьях, не набор советов. Это попытка изучить несколько фрагментов общей истории, принадлежащей моему сыну и мне, и поделиться ими. У меня двое детей: дочь Бет пятнадцати с половиной лет и четырнадцатилетний сын Джонатан. Эта статья о том, как всё было/есть у нас с Джонатаном, а теорию я оставляю другому времени и другому человеку. Это просто история одной женщины.

У меня нет золотого послания о воспитании сыновей для других матерей-лесбиянок, нет секрета, который пролил бы свет на ваши вопросы. У меня есть свои способы переформулировать те же самые вопросы в надежде на то, что все мы сможем поговорить о них и о тех частях наших жизней, которыми нам нужно поделиться. Мы – женщины, вступающие в контакт с самими собой и друг с дружкой, преодолевая ограничения печатной страницы и стремясь использовать наше знание или знание других женщин.

Вернейшее направление задается изнутри. Я даю больше всего силы своим детям, когда я готова заглянуть внутрь себя и когда я честна с ними в том, что там нахожу, не ожидая получить ответ, который им не по годам. Так они учатся смотреть дальше своих страхов.

Все наши дети – предвестники мира, который еще не предрешен.

Пробуждающаяся сексуальность моего подрастающего сына – осознанная динамика между Джонатаном и мной. Рассуждать здесь о сексуальности Джонатана было бы бесцеремонно с моей стороны – я лишь выражу уверенность в том, что кого бы он ни выбрал для исследования этой области жизни, его решения не будут решениями угнетателя, они будут радостными, глубоко прочувствованными изнутри, точками роста.

Одна из трудностей написания этого текста связана со временем: этим летом Джонатан физически становится мужчиной. Наши сыновья должны стать мужчинами – такими мужчинами, надеемся мы, среди которых будут рады жить наши рожденные и нерожденные дочери. Наши сыновья не вырастут в женщин. Их путь труднее, чем путь наших дочерей, ведь им предстоит уйти от нас, без нас. Остается надеяться, что у наших сыновей есть знания, которые они получили от нас, и понимание, как выковать из них собственный образ.

У наших дочерей есть мы – чтобы соразмерять или бунтовать, чтобы намечать контуры или мечтать; но сыновьям лесбиянок приходится самим создавать определения себя как мужчин. В этом есть и сила, и уязвимость. Из преимуществ у сыновей лесбиянок есть наши схемы выживания, но они должны взять то, что мы знаем, и перенести это на свою мужественность. Да будет богиня добра к моему сыну Джонатану.

Недавно я познакомилась с молодыми Черными мужчинами, о которых с радостью могу сказать: их будущее, их представления о нем, так же как и их опасения, в настоящем куда больше пересекаются с Джонатаном, чем со мной. С этими мужчинами у меня есть общие взгляды и общие краткосрочные стратегии выживания, и я ценю пространства, в которых были возможны наши встречи. С некоторыми из этих мужчин я познакомилась на Первой ежегодной конференции лесбиянок и геев Третьего мира в Вашингтоне в октябре 1979 года. Других я встречала в разных местах и не знаю, как они определяют свою сексуальность. Некоторые из этих мужчин в одиночку растят детей. У некоторых есть приемные сыновья. Это Черные мужчины, которые мечтают, и действуют, и берут на себя ответственность за свои чувства, и сомневаются. Отрадно знать, что наши сыновья выходят в мир не одни.

Когда я особенно сильно злюсь на Джонатана, я всегда говорю, что он пробуждает во мне тестостерон. Под этим я подразумеваю что он воплощает некую часть меня как женщины, которую мне нелегко признавать и изучать. Например, что значит «вести себя как мужчина»? Для меня – что я отвергаю? Для Джонатана – что он пытается переопределить?

Воспитание Черных детей, девочек и мальчиков, в пасти расистского, сексистского, летящего к собственной гибели дракона – дело опасное и непредсказуемое. Если они не умеют любить и сопротивляться одновременно, они, скорее всего, не выживут. А чтобы выжить, они должны отпускать. Вот чему учат матери: любви, выживанию – то есть самоопределению и способности отпускать. И для того, и для другого необходима способность переживать и распознавать сильные чувства: как чувствовать любовь, как не отмахиваться от страха, но и не давать ему овладеть тобой, как наслаждаться глубиной чувств.

Я хочу вырастить Черного мужчину, который не будет уничтожен, но и не будет довольствоваться тем разложением, которое называют властью белые отцы, стремящиеся уничтожить его точно так же, как и меня. Я хочу вырастить Черного мужчину, который будет понимать, что настоящим предметом его враждебности должны быть не женщины, а конкретные элементы той структуры, которая программирует его бояться и презирать и женщин, и себя самого как Черного мужчину.

Для меня первый шаг к этому – научить сына, что у меня нет обязанности чувствовать за него.

Мужчины, которые боятся чувствовать, должны держать при себе женщин, чтобы те чувствовали за них, одновременно принижая нас за якобы «недостойную» способность глубоко чувствовать. Но тем самым мужчины отказывают себе в своей фундаментальной человечности и попадают в ловушку зависимости и страха.

Как Черная женщина, преданная будущему и будущей жизни, и как мать, любящая и воспитывающая мальчика, который станет мужчиной, я должна рассмотреть все возможности существования в такой деструктивной системе.

Джонатану было три с половиной, когда я познакомилась с Фрэнсис, моей возлюбленной[64]; ему было семь, когда мы стали жить вместе постоянно. С самого начала мы с Фрэнсис настаивали, что в нашем доме мы не будем делать секрета из того, что мы лесбиянки, и это стало источником и трудностей, и силы для обоих детей. Мы изначально настаивали на этом, потому что обе понимали, что скрытое из страха всегда может быть использовано против детей или нас самих – несовершенный, но практичный довод в пользу честности. Знать свой страх в лицо помогает нам освободиться.

для тех кто живет на войне

нет места

которое не может быть

домом

которое не дом[65].

Чтобы выжить, Черные дети в америке должны быть воспитаны воинами и воительницами. Чтобы выжить, они должны быть воспитаны так, чтобы узнавать врага под разными его личинами. У Черных детей лесбийских пар есть преимущество, потому что они очень рано усваивают, что угнетение имеет множество форм, но ни одна из них не имеет отношения к их собственной ценности.

Чтобы осмыслить это, я вспоминаю, как годами, когда в школе дети обзывались, мальчики кричали Джонатану не «твоя мать – лесбиянка», а «твоя мать – нигер».

Когда Джонатану было восемь лет и он был в третьем классе, мы переехали. Он пошел в новую школу, и его жизнь новенького стала адом. Он не любил грубые игры. Он не любил драться. Он не любил кидаться камнями в собак. Всё это скоро сделало его легкой мишенью.

Однажды он вернулся в слезах, и я услышала от Бет, что местные хулиганы заставляют Джонатана чистить им ботинки по дороге домой, если с ним не идет она и не отгоняет их. И когда я услышала, что заводила в этой компании – маленький мальчик, одноклассник Джонатана одного с ним роста, со мной произошла странная и очень жуткая вещь.

Гнев на мое собственное, давнишнее бессилие и нынешняя боль из-за его страданий заставили меня забыть всё, что я знаю о насилии и страхе, и, обвиняя жертву, я зашипела на плачущего ребенка. «Если еще раз придешь сюда в слезах…» – и тут я в ужасе осеклась.

Вот как мы допускаем начало разрушения наших сыновей – во имя защиты, чтобы облегчить собственную боль. Это моего сына избили? Я была почти готова потребовать, чтобы он принял первый урок разлагающей власти: право на стороне сильных. Я уже слышала, как сама начинаю повторять вековую ложь о настоящей силе и храбрости.

Нет, Джонатан не обязан был драться, если не хотел, но нужно было как-то помочь ему почувствовать, что не драться – это не плохо. На меня нахлынул старый кошмар: я толстый ребенок, и я убегаю в ужасе, что мне разобьют очки.

Примерно в то же время одна мудрая женщина спросила меня: «Ты когда-нибудь рассказывала Джонатану, что раньше ты тоже боялась?»

Тогда эта мысль показалась мне странной, но в следующий раз, когда он пришел в слезах, потный, потому что снова убегал, я увидела: он стыдится того, что подвел то ли меня, то ли какой-то образ матери/женщины, который мы с ним создали в его голове. Этот образ женщины, которой всё по плечу, подкреплялся тем, что он жил в доме с тремя сильными женщинами: родительницами-лесбиянками и решительной старшей сестрой. Дома для Джонатана сила и власть были явно женскими.

И поскольку наше общество учит нас думать в режиме «или – или» – убивать или быть убитым, доминировать или подчиняться, он должен был либо превзойти, либо оказаться ничтожным. Я уже видела, к чему может привести такой образ мысли. Вспомните два классических западных мифа – образца отношений матери и сына: Иокаста/Эдип – сын трахает мать – и Клитемнестра/Орест[66] – сын убивает мать.

Всё это казалось мне взаимосвязанным.

Я присела на ступеньку у входа, усадила Джонатана к себе на колени и вытерла его слезы. «Я тебе когда-нибудь рассказывала про то, как я боялась, когда была как ты сейчас?»

Никогда не забуду лицо этого мальчика, когда я рассказывала ему историю о моих очках и драках после школы. На его лице было написано облегчение, смешанное с глубочайшим недоверием.

Нашим детям так же трудно поверить, что мы не всемогущи, как нам, родителям, легко это знать. Но это знание необходимо как первый шаг к пониманию, что сила – это не просто физическая мощь, возраст, привилегии или отсутствие страха. Это важный шаг для мальчика, чье социальное разрушение начинается, когда его заставляют поверить, что он может быть сильным, только если не чувствует или если побеждает.

Я думала обо всем этом год спустя, когда интервьюер спросил Бет и Джонатана, десятилетку и девятилетку, как, по их мнению, на них повлияло то, что их мать феминистка.

Джонатан сказал, что мальчикам феминизм, наверное, может дать не так уж много, хотя, конечно, хорошо, что ему можно плакать, когда хочется, и можно не играть в футбол, если не нравится. Я иногда думаю об этом сейчас, когда вижу, как он тренируется на коричневый пояс по тхэквондо.

Самый важный урок, который я могу преподать своему сыну, – тот же, что и для моей дочери – как быть тем, кем он хочет быть сам. И лучший способ, как я могу это сделать, – это быть собой и надеяться, что он научится на моем примере не быть мной, что невозможно, а быть самим собой. То есть – двигаться так, как подсказывает его внутренний голос, а не те назойливые, убедительные или угрожающие голоса извне, что требуют от него быть тем, кем хочет видеть его мир.

А это совсем не просто.

Джонатан учится находить в себе разные грани храбрости и силы, как бы он их ни называл. Два года назад, когда ему было двенадцать и он учился в седьмом классе, один из его школьных друзей, побывав у нас дома, упорно называл Фрэнсис «горничной». Когда Джонатан поправил его, мальчик сказал о ней «уборщица». В конце концов Джонатан просто сказал: «Фрэнсис не уборщица, она партнерша моей мамы». Примечательно, что именно учитель/ницы, а не дети в этой школе до сих пор не смогли оправиться от его открытости.

Этим летом мы с Фрэнсис подумывали съездить на одну лесбийскую/феминистскую конференцию, но потом нам сообщили, что туда не пускают мальчиков старше десяти лет. Это сулило нам как логистические, так и философские проблемы, и мы написали такое письмо:

Сестры!

Десять лет жизни в межрасовом лесбийском союзе научили нас тому, как опасен может быть упрощенный подход к природе и путям преодоления любого угнетения, равно как и тому, как опасно бывает неполное видение.

Наш тринадцатилетний сын олицетворяет надежду для нашего будущего мира точно так же, как и наша пятнадцатилетняя дочь, и мы не хотим бросать его на смертоносных улицах Нью-Йорка, пока сами путешествуем на запад, чтобы поучаствовать в разработке лесбофеминистской концепции будущего мира, в котором мы все сможем выживать и процветать. Надеюсь, что мы продолжим этот диалог в ближайшем будущем, поскольку полагаю, что он важен для нашего видения и нашего выживания.

Вопрос сепаратизма – далеко не простой вопрос. Я рада, что один из моих детей – мальчик, потому что это помогает мне сохранять честность. Каждая написанная мной строчка кричит о том, что простых решений нет.

Я росла в основном среди женщин и знаю, как важно это было для моего развития. Я часто чувствую желание и потребность в исключительно женском обществе. Я признаю, что собственные пространства необходимы нам для развития и пополнения сил.

Как Черная женщина, я считаю необходимым время от времени удаляться в исключительно Черные группы в силу тех же самых причин – различий в стадиях развития и уровнях взаимодействия. Часто, когда я говорю с мужчинами и белыми женщинами, я думаю, сколько сил и времени отнимает необходимость заново изобретать карандаш каждый раз, когда хочешь написать записку.

Но это не значит, что моя ответственность за воспитание сына заканчивается, когда ему исполняется десять, как этого не происходит и для моей дочери. Однако по отношению к обоим эта ответственность постепенно уменьшается по мере того, как они вырастают в женщину и мужчину.

И Бет, и Джонатан должны знать, что у них общего между собой и что разного, в чем они соединены и в чем разделены. А нам с Фрэнсис, взрослым женщинам и лесбиянкам, всё больше входящим в нашу полную силу, нужно заново учиться ощущать, что различие не всегда должно нести угрозу.

Когда я представляю будущее, я вижу мир, которого жажду для своих дочерей и сыновей. Это размышления ради выживания рода человеческого – думать ради жизни.

Наверное, всегда будут женщины, идущие по этому миру с женщинами, женщины, живущие с мужчинами, мужчины, выбирающие мужчин. Я работаю ради того времени, когда женщины с женщинами, женщины с мужчинами, мужчины с мужчинами – все будут вместе строить мир, который не выменивает хлеб или человеческое «я» на покорность, красоту или любовь. И в этом мире мы будем растить наших детей свободными выбирать свой путь самореализации. Ведь мы вместе должны заботиться о наших детях и воспитывать их, поскольку вырастить потомство – это и есть, в конечном счете, задача нашего вида.

В этой трехсоставной структуре отношений/существования забота о потомстве будет общей ответственностью всех взрослых, которые выберут быть связанными с детьми. Очевидно, дети, воспитанные в каждом из трех этих типов отношений, будут разными, что придаст особый оттенок нашему вечному поиску наилучшего способа жить нашу жизнь.

Джонатану было три с половиной, когда я познакомилась с Фрэнсис. Сейчас ему четырнадцать. Я думаю, что взгляд на жизнь, который сложился у Джонатана благодаря жизни с родительницами-лесбиянками, – ценное дополнение к его человеческой чувствительности.

Джонатану повезло расти в несексистских отношениях – таких, в которых пересматриваются псевдоестественные социальные представления о главном/подчиненных. Не только потому, что мы с Фрэнсис лесбиянки, ведь, к сожалению, среди лесбиянок есть и те, кто всё еще заперты в патриархальной схеме неравных властных отношений.

В наших отношениях представления о власти ставятся под сомнение потому, что мы с Фрэнсис пытаемся – нередко мучительно и с переменным успехом – снова и снова оценивать и измерять наши чувства относительно власти, как нашей, так и чужой. И мы тщательно исследуем те точки, в которых она используется и выражается между нами, так же как и между нами и детьми, – открыто или подспудно. Этому исследованию посвящена немалая часть наших семейных встреч, которые мы устраиваем раз в две недели.

Как родительницы, мы с Фрэнсис даем Джонатану нашу любовь, нашу открытость и наши мечты, чтобы помочь ему сформировать собственное видение. Важнее всего, что как сын лесбиянок он получил бесценный образец не только отношений, но и выстраивания близости.

Сейчас Джонатану четырнадцать. Когда я обсуждала с ним этот текст и просила разрешения поделиться некоторыми деталями его жизни, я спросила его, что он считает самым большим недостатком и что – самым большим преимуществом того, что он рос с родительницами-лесбиянками.

Он сказал, что самое большое преимущество, которое он получил, как ему кажется, заключается в том, что он намного больше знает о людях, чем многие его знакомые-сверстники, и что у него нет множества тревог и неуверенности, которые есть у некоторых других мальчиков по поводу мужчин и женщин.

А самым неприятным, с чем он столкнулся, Джонатан назвал насмешки от некоторых детей из гетеросексуальных семей.

– Ты имеешь в виду от своих же[67]? – спросила я.

– Нет-нет, – сразу же ответил он. – Свои так не делают. Я имею в виду других детей.

Интервью: Одри Лорд и Адриенна Рич[68]

Адриенна[69]: Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что твои эссе «Поэзия – не роскошь» и «Применения эротического» – это на самом деле процессы?

Одри: Они – часть чего-то, что еще не закончено. Я не знаю, что там дальше, но они определенно часть процесса в том смысле, что они связаны с первым прозаическим текстом, который я написала. Через мою жизнь нитью тянется борьба за то, чтобы зафиксировать мое восприятие – приятное или неприятное, болезненное или какое угодно еще…

Адриенна: Как бы его ни отрицали.

Одри: И как бы болезненно оно иногда ни было. Когда я думаю, как напрашивалась на наказание, прямо-таки бросалась в него: «Если вы готовы иметь со мной дело только таким способом, вам придется это сделать».

Адриенна: Ты говоришь про детство?

Одри: Я говорю про всю свою жизнь. Я сохранила себя через чувства. Я жила ими. Причем это было погребено так глубоко, что я не знала, как говорить. Я пыталась нащупать другие способы получения и передачи информации, делала что только могла, потому что говорить не помогало. Люди вокруг меня только и делали, что говорили – но не получали и не давали ничего особенно полезного ни для себя, ни для меня.

Адриенна: И не слушали, что ты пыталась сказать, если говорила.

Одри: Когда ты спрашивала, как я начала писать, я рассказала, как поэзия работала лично для меня с самого детства. Когда меня спрашивали: «Как ты себя чувствуешь?» или «Что ты думаешь?» – или задавали еще какой-нибудь прямой вопрос, я рассказывала стихотворение, и где-то в этом стихотворении было заключено чувство, важнейшая информация. В какой-то строчке. В каком-то образе. Я отвечала стихами.

Адриенна: Будто перевод чего-то, что ты знаешь на дословесном уровне, в уже существующие стихи. Получается, стихи стали твоим языком?

Одри: Да. Помню, как читала в детской комнате библиотеки – я тогда училась во втором или третьем классе, не старше, но книгу запомнила. Это был сборник стихов с иллюстрациями Артура Рэкхема[70]. Книги были старые, гарлемская библиотека получала самые ветхие книги, в ужасном состоянии. «Слушатели» Уолтера де ла Мара[71] – я никогда не забуду это стихотворение.

Адриенна: Где путник подъезжает к двери пустого дома?

Одри: Да. Он стучится в дверь, но никто не отвечает. «Есть тут хоть кто-нибудь?» – спрашивает он. Это стихотворение запало мне в душу. В конце он колотится в эту дверь, ответа нет, но ему кажется, что на самом деле внутри кто-то есть. Тогда он разворачивает коня и говорит: «Я клятву сдержал, я вернулся, но кто мне об этом скажет теперь!»[72] Я постоянно повторяла это стихотворение про себя. Оно было одним из моих любимых. Если бы меня спросили, о чем оно, не думаю, что я бы смогла ответить. Но это стало для меня первой причиной, чтобы начать писать, – потребность выразить то, что я не могла выразить иначе, когда не получалось найти для этого другое стихотворение.

Адриенна: Тебе приходилось сделать свое.

Одри: Было столько сложных переживаний, о которых не было стихов. Мне нужен был тайный способ выражать свои чувства. Обычно я запоминала свои стихи. Я проговаривала их, не записывая. В голове у меня был целый огромный стихотворный фонд. Помню, как в старших классах я пыталась перестать думать стихами. Я видела, как думают другие люди, и это изумляло меня – они думали последовательно, а не пузырями, которые всплывают из хаоса и которые надо удерживать словами… На самом деле, я думаю, что научилась этому у своей матери.

Адриенна: Чему научилась?

Одри: Ценности невербальной, доязыковой коммуникации. Для меня это была жизненная необходимость. Но при этом, живя в мире, мне не хотелось иметь ничего общего с тем, как моя мать использует язык. У нее был странный способ обращения со словами: если какое-то слово не подходило ей или было недостаточно выразительным, она просто придумывала другое, и оно входило в наш семейный язык навсегда, и горе той из нас, кто его забывала. Но наверное, мне передалась от нее еще одна идея… Что есть целый огромный мир невербального общения и контактов между людьми, и он имеет основополагающее значение, и его нужно учиться расшифровывать и использовать. Одна из причин, почему мне было так нелегко в детстве, была в том, что родители, особенно мать, всегда ожидали, что я без слов угадаю, что она чувствует и чего от меня хочет. А я думала, что это естественно. Моя мама ожидала от меня понимания без слов…

Адриенна: И незнание закона не освобождало от ответственности.

Одри: Именно так. Я от этого терялась. Но в конце концов я научилась без слов получать нужную информацию, которая давала защиту. Мать мне говорила: «Не будь дурочкой, не слушай, что люди говорят ртом». Но потом она говорила что-то еще, и я чувствовала подвох. Учишься всегда через наблюдение. Приходится замечать невербальное, потому что люди никогда не скажут всего, что тебе нужно знать. Приходится добывать это знание, то, что нужно, чтобы выжить. А если ошибешься, тебя накажут, но это не беда. Ты становишься сильной, упражняясь в том, для чего тебе нужно быть сильной. Именно так учатся по-настоящему. Это очень тяжелый способ жить, но он принес мне и кое-что хорошее. Это было и преимущество, и помеха. В старших классах я обнаружила, что люди действительно думают по-другому: воспринимают, разгадывают, получают информацию из слов. Было очень тяжело. Я никогда не занималась – я буквально интуитивно воспринимала своих учительниц. Поэтому мне было так важно, чтобы учительница мне нравилась: я никогда не занималась, не читала, что задано, хотя схватывала всё это – их чувства, их знания, – но при этом упускала много других вещей, много собственных, оригинальных методов.

Адриенна: Ты сказала, что никогда не читала. Ты имеешь в виду, что не читала то, что задавали, но читала другие вещи?

Одри: Если я и читала то, что задавали, то не так, как это полагалось делать. Для меня всё было как стихи, с разными изгибами, разными слоями. Так что у меня всегда было ощущение, что я усваиваю вещи не так, как другие. Пришлось тренироваться и заставлять себя думать.

Адриенна: То есть делать то, что, как ты предполагала, делали другие. Ты помнишь, как это было?

Одри: Да. Я представляла, как пытаюсь догнать что-то за углом, что ускользает от меня. Образ постоянно терялся. У меня был случай в Мексике, когда я переехала в Куэрнаваку[73]…

Адриенна: Сколько примерно тебе тогда было лет?

Одри: Мне было девятнадцать. Я каждый день ездила в Мехико на занятия. Чтобы попасть на первую пару, в шесть утра я ловила попутную машину на деревенской площади. Я выходила из дома до рассвета. Знаешь, там есть два вулкана, Попокатепетль и Истаксиуатль. Я приняла их за облака, когда впервые увидела их в окне. Было темно, на вершинах гор лежал снег, всходило солнце. А когда оно поднималось до кромки гор, начинали петь птицы. Всё равно казалось, что еще ночь, потому что мы были в низине. Но снег светился. А потом это невероятное, нарастающее пение птиц. Однажды утром я поднялась на холм и почувствовала зеленый, влажный запах. И потом птиц, их пение, – я никогда на самом деле не замечала, никогда не слышала птиц до этого. Я спускалась с холма, и я была зачарована. Это было прекрасно. Всё это время в Мексике я не писала. А ведь поэзия была моим способом управляться со словами, это было так важно… И вот на том холме у меня впервые появилось чувство, что я могу соединить две эти вещи. Могу вдохнуть в слова то, что чувствую. Мне не надо было создавать мир, чтобы написать о нем. Я поняла, что слова могут говорить. Что в предложении может быть эмоция. До этого я выстраивала целые конструкции, и где-нибудь в них была заключена эта крупица, как в китайской булочке[74], крошка чего-то питательного, по-настоящему нужного, что я должна была создать. Там, на том холме, меня наполнили запахи, чувства, вид, я наполнилась такой красотой, что поверить не могла… Раньше я только фантазировала о ней. До этого я воображала деревья, видела во сне лес. До четырех лет, пока у меня не появились очки, я думала, что деревья – это зеленые облака. А когда в старших классах я читала Шекспира, я сбегала гулять по его садам и испанским мхам, среди роз и трельяжей, где отдыхали прекрасные женщины и солнце играло на красной кирпичной кладке. В Мексике я поняла, что такое бывает на самом деле. И в тот день на горе я узнала, что слова могут подходить к этому, воссоздавать это.

Адриенна: То есть в Мексике ты увидела реальность настолько же необыкновенной, яркой и чувственной, какой раньше ее воображала?

Одри: Думаю, да. Мне всегда казалось, что я должна придумать, создать ее в своей голове. В Мексике я поняла, что такое даже нельзя придумать, если оно не произойдет или не может произойти. Я не знаю, когда это произошло со мной впервые – помню истории, которые нам рассказывала мама про Гренаду в Вест-Индии, где она родилась… Но тогда, утром в Мексике, я поняла, что мне не придется до конца жизни придумывать красоту. Помню, как пыталась рассказать об этом озарении Евдоре и не находила слов. Помню, как она сказала: «Напиши стихотворение». Когда я попыталась написать стихотворение о том, что я чувствовала в то утро, у меня не вышло – у меня была только память о том, что это возможно. Это было невероятно важно. Я знаю, что вернулась из Мексики совсем, совсем другой, и во многом благодаря тому, чему научилась у Евдоры. Но более того, это было своего рода высвобождение моего творчества, высвобождение меня самой.

Адриенна: Потом ты вернулась в Нижний Ист-Сайд, верно?

Одри: Да, я вернулась к своей подруге Рут и начала искать работу. Год проучилась в университете, но я не могла находиться в мире этих людей. Так что я подумала, что могу стать медсестрой. Было очень сложно найти хоть какую-то работу. Я думала – ну ладно, получу лицензию медсестры и тогда вернусь в Мексику…

Адриенна: Со своим ремеслом.

Одри: Но это тоже оказалось невозможно. У меня не было денег, а Черным женщинам не давали стипендий для обучения на медсестер. Тогда я этого не понимала, потому что мне сказали только, что у меня слишком плохое зрение. Но когда я вернулась, первым делом я написала прозаический текст про Мексику под названием «Ла Йорона». Ла Йорона[75] – легенда из этой области Мексики, в районе Куэрнаваки. Ты знаешь Куэрнаваку? Ты знаешь большие барранкос[76]? Когда в горы приходят дожди, по большим ущельям скатываются валуны. Звук первого обвала раздается за день-два до дождя. Кучи камней, скатывающихся с гор, подают голос, а эхо повторяет его, и получается звук, похожий на рыдания, а на фоне шумит вода. Модеста, женщина, которая жила в доме, где я остановилась, рассказала мне легенду о Ла Йороне. У одной женщины было трое сыновей. Однажды она нашла своего мужа в постели с другой женщиной – это история Медеи[77] – и утопила сыновей в барранкос, утопила своих детей. И каждый год примерно в это время она возвращается оплакать их смерти. Я взяла эту легенду, соединила со своими переживаниями и написала рассказ «Ла Йорона». Это история, по сути, про мою мать и меня. Я как бы взяла свою мать и поставила ее на это место: вот эта женщина, которая убивает, которая хочет чего-то, женщина, которая пожирает своих детей, которая хочет слишком многого, но не потому что она злая, а потому что она хочет вернуть собственную жизнь, но она уже настолько искажена… Это был очень странный неоконченный рассказ, но динамика…

Адриенна: Звучит так, будто ты пыталась соединить две части жизни: свою мать и то, чему ты научилась в Мексике.

Одри: Да. Понимаешь, в этом тексте я никак не работала ни с тем, насколько сильно я впитала в себя свою мать, хотя это так, ни с тем, как я сама была в это включена. Но это красивая история. Отрывками она хранится у меня в голове, в том месте, где у меня источник стихов, фраз и всего такого. Я никогда не писала прозу ни до этого, ни после, до сих пор. Я опубликовала ее под именем Рей Домини в журнале…

Адриенна: Почему ты взяла псевдоним?

Одри: Потому что… я не пишу рассказы. Я пишу стихи. Поэтому я должна была поставить под ней другое имя.

Адриенна: Потому что это другая часть тебя?

Одри: Именно так. Я пишу только стихи, а тут этот рассказ. Но я взяла имя «Рей Домини», что значит «Одри Лорд» на латыни[78].

Адриенна: Ты правда не писала прозу со времен этого рассказа и до тех пор, пока не написала «Поэзия – не роскошь» пару лет назад?

Одри: Я не могла. Не знаю почему, чем больше стихов я писала, тем сильнее чувствовала, что не могу писать прозу. Меня просили отрецензировать книгу, или составить аннотации, когда я работала в библиотеке, – не то чтобы мне не хватало навыков. К тому моменту я умела составлять предложения. Я умела построить абзац. Но как можно передать глубокие чувства линейными, сплошными блоками печатного текста – это казалось мне чем-то загадочным, непостижимым.

Адриенна: Но ведь письма ты писала молниеносно, разве нет?

Одри: Ну, я не писала письма как таковые. Я записывала поток сознания, и для тех, кто были мне достаточно близки, это годилось. Подруги вернули мне письма, которые я отправляла им из Мексики – странно, но эти мои письма самые внятные. Я помню ощущение, что я не могу сосредоточиться на мысли достаточно долго, чтобы проследить ее от начала до конца, хотя над стихотворением я могла думать днями напролет, уходить в его мир.

Адриенна: Как ты думаешь, это было потому, что ты продолжала представлять себе мышление как таинственный процесс, которым занимаются другие, и думала, что тебе это нужно тренировать? Что для тебя это не естественно?

Одри: Это был для меня очень таинственный процесс. Более того, со временем я стала относиться к нему с подозрением, потому что видела, как много ошибок совершается во имя его, так что я перестала его уважать. С другой стороны, я и боялась его, потому что я пришла к некоторым неизбежным выводам или убеждениям насчет своей жизни, своих чувств, и эти выводы не поддавались осмыслению. А я не собиралась их бросать. Не собиралась от них отказываться. Они были слишком дороги мне. Они были моей жизнью. Но я не могла проанализировать или понять их, потому что они не имели того смысла, который меня учили искать через понимание. Это были вещи, которые я знала и не могла высказать. И не могла понять.

Адриенна: То есть не могла выделить их, проанализировать, обосновать?

Одри: …Написать о них прозу. Да. Я написала много таких стихов – это те, по которым ты познакомилась со мной, из «Первых городов»[79], еще в старшей школе. Если бы меня попросили рассказать что-нибудь об одном из этих стихотворений, я бы говорила банальнейшие вещи. Единственное, что у меня было, – это ощущение, что я должна держаться за эти чувства и должна как-то выпустить их наружу.

Адриенна: Но они тоже преобразовывались в язык.

Одри: Да. Когда я писала что-то, в чем наконец получалось это ухватить, я читала это вслух, и оно оживало, становилось реальным. Оно начинало повторяться, как эхо, и я понимала: я попала в точку, это оно. Как колокол. Верная нота. Так и находились слова.

Адриенна: Связано ли для тебя писательство с преподаванием?

Одри: Я знаю, что учить кого-то – это техника выживания. Для меня, и думаю, в целом, это единственный способ по-настоящему учиться. Потому что так я сама училась всему, что было необходимо, чтобы жить дальше. И я исследовала эти вещи и учила этому других в то же самое время, когда училась этому сама. Я учила саму себя вслух. Всё это началось в Тугалу[80], на поэтическом семинаре.

Адриенна: Ты была больна, когда тебя пригласили в Тугалу?

Одри: Да, мне было… Я чуть не умерла.

Адриенна: Что произошло?

Одри: Диана Ди Прима – это было в 1967-м – открыла «Поэтс Пресс»[81]. И сказала: «Знаешь, пора бы тебе написать книгу». А я ответила: «Кто же ее издаст?» Я хотела отложить те стихи, потому что поняла, что слишком много правлю их вместо того, чтобы писать новые, и именно так я поняла, снова опытным путем, что поэзия – это не пластилин. Нельзя постоянно переделывать стихотворение. Оно такое, какое есть, и надо знать, когда остановиться, и если тебе нужно сказать что-то еще, ничего страшного. Но я всё шлифовала и шлифовала их, и Диана сказала: «Пора их печатать. Выпусти их». И «Поэтс Пресс» напечатало «Первые города». И вот я работала над этой книгой, готовила ее, и она должна была пойти в печать… Мне прислали корректорские правки, я опять взялась шлифовать и тут поняла: «Это будет книга!» Я ставлю себя под удар. Эти стихи будут читать люди, которых я даже не знаю. Что же будет?

Казалось, это переломный момент, а я вся горела в делах, потому что с деньгами дома было очень плохо. Я взяла и устроилась на работу, днем я сидела с двумя детьми, а по ночам работала в библиотеке. Джонатан плакал каждый вечер, когда я уходила, и я слышала его крики, когда шла по длинному коридору до лифта. Я работала ночами, и устроилась в ученицы к мастеру по витражным окнам, и подрабатывала в офисе у матери, и устраивала Рождество для друзей и подруг; и сильно заболела – я перестаралась. Мне было так плохо, что я не могла встать, и к телефону подошел Эд[82]. Звонил Гален Уильямс из Поэтического центра[83], он спросил, не хочу ли я поехать в поэтическую резиденцию в Тугалу, Черный колледж в Миссисипи. Меня рекомендовали на грант. Это Эд сказал: «Ты должна поехать». У меня был такой упадок сил, что я не представляла, как это сделать. Мысль о том, что кто-то видит во мне поэтессу, была очень пугающей. Книга, кстати, еще даже не вышла, понимаешь?

Адриенна: Но вдруг тебя уже принимают всерьез какие-то незнакомые люди.

Одри: Да. В частности, меня попросили быть публичной – не говорить с аудиторией, а выступать перед ней. Но у меня уже было такое чувство, что я воскресла из мертвых, а значит, всё стало доступным. Я подумала: «Что ж, отлично, поглядим» – не потому что чувствовала, что смогу, – просто знала, что это что-то новое и другое. Я ужасно боялась ехать на Юг. Там еще оставались отголоски старой мечты: в Тугалу я собиралась отправиться много лет назад. Мы с моей подругой Элейн хотели присоединиться к Ездокам свободы[84] в Джексоне, когда возвращались из Калифорнии в Нью-Йорк в 1961 году, но в Сан-Франциско мама Элейн встала на колени и умоляла нас не ехать, потому что там нас убьют, и мы не поехали. Так что поездка в Тугалу, в Джексон, была частью мифической…

Адриенна: Звучит так, будто раньше у тебя было более романтическое представление о том, что значит поехать на Юг, а шесть лет спустя, с двумя детьми и всем, что произошло за это время на Юге…

Одри: Мне было страшно. Я подумала: «Я еду». На самом деле, это было первое, что я смогла противопоставить той ярости и боли, которые я чувствовала каждый вечер, когда оставляла дома своего плачущего мальчика. Я подумала: ну вот что, раз я могу каждый вечер выходить из дома, слыша, как ребенок надрывается, и идти работать в библиотеку, значит я должна найти в себе силы хотя бы сделать что-то, о чем мне хочется узнать. И я поехала.

Адриенна: Тебе было страшно в Тугалу как преподавательнице – прийти на свой первый семинар?

Одри: Да, но там царила атмосфера заботы. Я прожила там две недели, прежде чем решилась взяться набирать людей, и пришло восемь студенток, которые уже писали стихи. Как уязвима я была в Тугалу… Я начала учиться храбрости, начала учиться говорить. Группа была небольшая, и мы очень сблизились. Я так много узнала, слушая людей. Единственное, что у меня было, – честность и открытость. И хотя мне было бесконечно страшно, но, когда мы открывались друг дружке, мне было совершенно необходимо сказать им: «Отец моих детей – белый». И надо понимать, что это значило в то время в Тугалу для этих молодых Черных людей – так что говорить о себе открыто и справляться с их враждебностью, их разочарованием, пройти через всё это было очень тяжело.

Адриенна: Наверное, еще тяжелее было от того, что к этому моменту ты уже знала, что этот брак заходит в тупик. Это как защищать что-то, что само по себе несостоятельно.

Одри: Я защищала то, что нуждалось в защите. И это уже было не: «Я защищаю Эда, потому что хочу жить с ним». Теперь это было: «Я защищаю эти отношения, потому что мы имеем право изучать и пробовать их». И вот северная Черная поэтесса соприкасается с молодыми Черными людьми с Юга, которые не говорят: «Вот для чего ты нам нужна», – но которые сообщают мне, что им от меня нужно, через свой опыт. Многое из этого начинает проступать в стихотворении «Черные исследования»[85]. Тугалу заложил основу для этого стихотворения, этого знания, которое родилось пять лет спустя. Моим студенткам нужно было мое восприятие, но мое восприятие их потребностей отличалось от того, что они говорили. Вслух они говорили: «Нам нужны сильные Черные люди», – но еще они давали понять, что их представление о силе сформировано нашими угнетателями и совсем не согласуется с их чувствами.

Именно через поэзию мы начали разбираться с этими вещами – формально. Я ничего не знала. Адриенна, до того я не читала ни одной книги о поэзии! Однажды я взяла книгу Карла Шапиро[86], тоненькую белую книжицу. Я раскрыла ее, и кое-что из его слов откликнулось во мне. «Поэзия не продает кадиллаки». Это был первый раз, когда я вообще говорила про писательство; до этого я всегда слушала – часть моего существа оставалась непроговоренной, непроницаемой; у меня не было понимания в смысле облечения в слова, а если и было, то я слишком боялась говорить. Но в Тугалу мы говорили о поэзии. И первые экземпляры своей книги я получила там, в Тугалу.

Никогда до этого у меня не было таких отношений с Черными людьми. Никогда. У меня был очень непростой диалог с Гарлемской гильдией писателей[87], где, как я чувствовала, меня терпели, но никогда не принимали по-настоящему – давали мне понять, что я ненормальная, странная, но перерасту всё это. Джонни Кларк[88] взял меня под крыло, потому что он очень меня любил и потому что он добрый человек. Он рассказывал мне чудесные вещи про Африку. И он сказал мне: «Ты поэтесса. Ты поэтесса. Я не понимаю твою поэзию, но ты поэтесса, это точно». Получается, меня вот так выделяли. «Ты делаешь не то, что должна, но да, у тебя получится, и мы ждем от тебя свершений. Ты яркая и далеко пойдешь. Ты наломала много дров – с женщинами, Виллиджем[89], белыми и так далее – но ты еще молода. Ты найдешь свой путь». То есть я получала двойные послания, что-то вроде признания и отвержения одновременно. И понимаешь, то же самое было у меня в семье. В моей семье говорили: «Ты Лорд, и это делает тебя особенной и исключительной по сравнению с другими людьми в этом мире. Но ты не такая Лорд, как мы, когда же ты наконец исправишься и начнешь вести себя подобающе?»

Адриенна: А ты ощущала в Гарлемской гильдии писателей такие же неписаные законы, которые тебе надо было разгадать, чтобы вести себя правильно?

Одри: Да, я приносила стихи, чтобы читать на собраниях. И надеялась, что они скажут мне, чего же они от меня хотят, но они никогда не могли этого сделать, не говорили.

Адриенна: Были ли в этой группе женщины, старшие женщины?

Одри: Роза Ги[90] была старше меня, но она была всё же очень молода. Я помню только еще одну женщину, Гертруду Макбрайд. Но она пришла на семинар и ушла так быстро, что я так с ней и не познакомилась. По большей части ядром были мужчины. Мы с моей подругой Джинни были участницами, но в несколько другом положении – мы учились в школе.

Адриенна: Получается, Тугалу дал тебе совершенно новый опыт работы с другими Черными писательницами.

Одри: Когда я ехала в Тугалу, я не знала, что я могу дать и откуда он возьмется. Я знала, что не могу дать того, что предлагают обычные преподавательницы по поэзии, да и не хотела, потому что мне они никогда не были полезны. Я не могла дать то, что предлагают преподавательницы английского. Единственное, что я могла дать, – это саму себя. И я была так увлечена этими молодыми людьми – я правда любила их. Я знала эмоциональную жизнь каждого и каждой из этих студенток, потому что у нас были консультации, и это стало для меня неотделимо от их поэзии. Я говорила с ними в группе об их поэзии в контексте того, что я знала об их жизни, о том, что между этими вещами есть реальная, неразрывная связь, даже если раньше их учили обратному.

К тому моменту, как я уехала из Тугалу, я знала, что мне необходимо преподавать, что работы в библиотеке – к тому времени я была главной библиотекаршей в школе Таун[91] – мне недостаточно. Преподавание пришлось мне по душе. И оно дало мне какое-то достоинство, которого у меня раньше не было в работе. Но с тех пор как я побывала в Тугалу и провела эти семинары, я понимала не только, что я правда поэтесса, но и что это та работа, которой я буду заниматься.

Практически все стихи из «Телеграмм к ярости»[92] я написала в Тугалу. Я провела там полтора месяца. Я вернулась, зная, что в моих отношениях с Эдом чего-то не хватает – либо мы их перестроим, либо закончим. Я не знала, как закончить, потому что для меня никогда не бывало финалов. Но в Тугалу я встретила Фрэнсис и знала, что она станет постоянным человеком в моей жизни. Хотя я не понимала, как мы это устроим. Я оставила частичку своего сердца в Тугалу – не только из-за Фрэнсис, но и из-за того, чему меня там научили студентки.

И когда я вернулась, студентки позвонили мне и сказали – все они состояли еще и в хоре Тугалу, – что они приедут в Нью-Йорк петь в Карнеги-холле с Дюком Эллингтоном 4 апреля, а я должна была написать заметку об этом для джексонской «Клэрион-Леджер»[93], так что я тоже была там, и пока мы там были, убили Мартина Лютера Кинга.

Адриенна: В тот вечер?

Одри: Я была с хором Тугалу в Карнеги-холле, когда его убили. Хор пел «Миру сегодня нужна любовь»[94]. Песню прервали, чтобы сообщить нам, что Мартин Лютер Кинг убит.

Адриенна: И что люди делали?

Одри: Дюк Эллингтон заплакал. Ханиуэлл, руководитель хора, сказал: «Единственное, что мы можем сделать, – допеть в память о нем». И они снова запели «Миру сегодня нужна любовь». Дети плакали. Публика плакала. А потом хор умолк. На этом они прекратили концерт. Но они допели эту песню, и ее отзвук остался. Это было больше, чем боль. Ужас, чудовищность произошедшего. Не только смерть Кинга, но и то, что она значила. У меня всегда было предчувствие Армагеддона, и оно было особенно сильно в те дни, ощущение жизни на грани хаоса. Не только личного, но и на мировом уровне. Мы умираем, мы убиваем наш мир – это чувство всегда было со мной. Я ощущала, что любое мое или наше действие, всё творческое и правильное – всё это помогает удерживать нас от шага за край. Что это самое большее, что можно делать, пока мы выстраиваем какое-то более разумное будущее. Но что мы в то же время находимся в огромной опасности. И вот это стало реальностью на самом деле. Некоторые мои стихи – например, «Равноденствие»[95] – родом из тех времен. Тогда я поняла, что должна уйти из библиотеки. Примерно в это же время Иоланда[96] показала мою книгу «Первые города» Мине Шонесси[97], у которой она училась, и, кажется, она сказала Мине: «Может, возьмете ее преподавать?» – потому что, понимаешь, Иоланда такой человек.

Адриенна: Но еще и Мина такой человек, чтобы прислушаться к этому.

Одри: И вот Иоланда пришла ко мне и сказала: «Слушай, с тобой хочет встретиться руководительница программы по английскому в SEEK[98]. Может быть, она возьмет тебя на работу». И я подумала: я должна выйти на этот рубеж. Это не то же самое, что вернуться на Юг, где тебя могут застрелить, но когда Мина сказала мне: «Учи», – это было так же жутко. У меня было такое чувство, что я не знаю, как это делать, но это моя линия фронта. И я обсуждала это с Фрэнсис, потому что у нас был опыт Тугалу, и я спросила: «Если бы я могла пойти на войну, если бы я могла взять в руки оружие, чтобы защищать то, во что я верю, то да – но что я буду делать в классе?» А Фрэнсис ответила: «Ты будешь делать то же, что и в Тугалу». И своим студенткам в SEEK я сказала первым делом: «Мне тоже страшно».

Адриенна: Я помню, как сама пришла туда в ужасе. Но я пришла в белом ужасе, знаешь, таком: «Теперь ты вся как на ладони, теперь вылезет наружу весь твой расизм…»[99]

Одри: Я пришла в Одри-ужасе, в Черном ужасе. Я думала: у меня обязательства перед этими студентками. Как я буду с ними разговаривать? Как я им скажу, чего от них хочу – буквально, – вот такой ужас. Я не знала, как открыть рот, чтобы меня поняли. И моя commadre[100] Иоланда, которая сама была студенткой программы SEEK, сказала: «Наверное, тебе надо просто говорить с ними так же, как со мной, потому что я одна из них, а со мной ты научилась объясняться». Я училась абсолютно всему на каждом занятии. С каждой группой, в которую я приходила, нужно было начинать заново. Каждый день, каждую неделю. Но это и было захватывающе.

Адриенна: Ты вела «Английский 1»? Тот курс в связке, где можно быть поэтессой, преподавательницей письма и не объяснять грамматику, а грамматику у них вела другая преподавательница английского? Я только так и смогла за это взяться.

Одри: Я научилась преподавать грамматику. А потом поняла, что мы не можем разделить эти две вещи. Мы должны делать их вместе, потому что они одно целое. Именно тогда я узнала, как важна грамматика и что понимание – это отчасти грамматический процесс. Так я научилась писать прозу. Я всё училась и училась. Я приходила на урок и говорила: «Представляете, что я вчера узнала? Грамматические времена – это способ упорядочить хаос времени». Я узнала, что грамматика не произвольна, что у нее есть своя роль, что она помогает придать форму мыслям, что она может не только сковывать, но и освобождать. И я снова ощутила, как мы учимся этому в детстве и зачем. Это как водить машину: однажды научившись, ты можешь выбрать, отбросить это умение или использовать, но ты не сможешь понять, обладает ли оно полезной или разрушительной силой, пока не освоишь его. Это как страх: однажды поймав его рукой, ты можешь использовать его или отбросить. Я говорила об этих вещах на занятиях и разбиралась с тем, что происходило между мной и Фрэнсис, что происходило с безумным мужчиной, с которым я жила и который хотел и дальше притворяться, будто можно смотреть на жизнь одним способом, а жить по-другому. Всё это, каждая частичка просачивалась на занятия. Мои дети в школе как раз учились читать, и это тоже было важно, потому что у меня была возможность смотреть, как это происходит. Потом стало еще тяжелее, когда я пришла в Леман-колледж[101] вести курс по расизму в образовании, учить белых студенток тому, каково это всё, связи между их жизнями и той яростью…

Адриенна: Ты читала курс по расизму для белых студенток в Лемане?

Одри: На педагогическом отделении открывалась программа для белых студенток, которым предстояло работать в нью-йоркских школах. Леман был на 99 процентов белым, и как раз выпускницы педагогического отделения должны были учить Черных детей в городских школах. Так что курс назывался «Раса и городская жизнь». Там у меня были все эти белые студентки, которые спрашивали: «Что происходит? Почему дети в классе нас ненавидят?» Я не могла поверить, что они не понимают, как строить взаимодействие на самом элементарном уровне. Я объясняла: «Когда белый ребенок говорит, что дважды два – четыре, вы просто отвечаете: „Правильно“. Если в том же классе встает Черный ребенок и говорит, что дважды два – четыре, вы хлопаете его по спине и говорите: „Ого, да ты молодец!“ Что вы на самом деле этим сообщаете? А что происходит, когда вы идете по улице в школу? Когда вы заходите в класс? Давайте разыграем по ролям». И тогда из этих белых молодых студенток изливался наружу весь их страх, всё их отвращение – раньше с ними об этом никогда не говорили.

Адриенна: Там, наверное, были в основном женщины, да? На педагогическом отделении.

Одри: Да, в основном женщины, и ощущение было такое, что они вынужденно идут на жертвы. Но после двух семестров я стала думать, что лучше бы эту работу делали белые. Эмоционально это было ужасно затратно. В моих группах было не больше одной или двух Черных студенток. Один студент бросил курс, сказав, что ему это не подходит, и я подумала: погодите-ка, ведь расизм искажает не только белых людей – а как же мы? Как быть с воздействием белого расизма на то, как Черные люди относятся друг к дружке? Ведь расизм интернализируется? Как быть с Черными учительницами, которые идут работать в гетто? И я поняла, что у Черной учительницы, которая идет в нью-йоркскую школу после расистского, сексистского образования, есть другие проблемы, не менее серьезные.

Адриенна: Ты имеешь в виду, в смысле ожиданий?

Одри: Не только в смысле ожиданий, но и в смысле самовосприятия, в смысле непонимания, на чьей стороне быть. В смысле идентификации с угнетателем. И я подумала: кто начнет разговор об этом? Что с этим делать? Вот к чему мне хотелось приложить свои силы. Между тем, на дворе 1969 год, и я размышляю: каково мое место во всем этом? В моей группе были две Черные женщины, и я пыталась поговорить с ними о том, что нам, как Черным женщинам, надо объединяться. Черные организации в кампусах готовились к весенним акциям. И эти женщины ответили: «Ты ненормальная, мы нужны нашим мужчинам». Это было абсолютное отвержение. «Нет, мы не можем объединиться как женщины. Мы Черные». Но я не могла бросить попытки распутать этот клубок, потому что знала, что, как только перестану пытаться исправить это дерьмо, оно меня засосет. Единственная моя надежда – копаться в этом, распутывать все эти нити. Моя любовь к Фрэнсис, Эд, дети, преподавание Черным студенткам, женщины.

А в 69-м Городской колледж захватили Черные и пуэрториканцы[102]. Черные студенты на баррикадах вместо занятий. Мы с Иоландой приносили им суп и одеяла и видели, как Черных девушек трахают на столах и под партами. И хотя мы пытались говорить с ними как с женщинами, в ответ мы слышали одно: «Так ведь у нас революция!» Было больно видеть, как Черных женщин используют и эксплуатируют, как всё это происходит одновременно. Я сказала: «Я хочу снова учить Черных студенток». Я пошла в Колледж имени Джона Джея[103] и предложила декану курс по расизму и городской жизни, и он сказал: «Давайте». Я читала два курса: этот и еще один новый, который я предложила отделению английского языка и который подходил к подготовительному письму[104] через творчество. Это было преподавание в борьбе.

Адриенна: Джон-Джей был в основном полицейским колледжем, да?

Одри: Изначально это был полицейский колледж, но я пришла туда в 1970 году, когда уже работал открытый прием[105], и тогда Джон-Джей превратился в четырехлетний высший колледж, куда набирали и обычных студентов, и служащих городской полиции. По английскому и истории там не было Черных преподавательниц. Большинство поступающих были Черными или пуэрториканцами. А моя манера держаться совсем не внушала страха.

Адриенна: Я видела, как ты держишься в Джон-Джее, и я бы не назвала твою манеру особенно дружелюбной, но это было немного позже…

Одри: …кроме того, я была Черной женщиной. И вот я пришла и начала вести этот курс, и настроена я была весьма решительно. Курс оказался очень популярным. На него записалась масса Черных и белых полицейских. А я буквально панически боялась пистолетов.

Адриенна: Они носили пистолеты?

Одри: Да. А поскольку открытый прием сделал колледж доступным для всех выпускников средней школы, у нас в одной аудитории сидели копы и ребята с района. В 1970 году в Чикаго убивали Черных пантер[106]. А тут у нас Черные и белые копы, Черные и белые ребята с улицы. Женщины в основном были молодыми, Черными, и всё это были женщины, которые поступили в колледж только теперь, потому что раньше это было невозможно. Некоторые из них учились в программе SEEK, хотя не все, и это был их единственный шанс. Многие из них были постарше. У них была масса жизненного опыта, но они проделали мало работы над собой как Черные женщины. Они проделали ее только по отношению к белости, в связи с ней. Враг всегда был снаружи. Я вела этот курс так же, как и все остальные, то есть училась на ходу, ставила трудные вопросы, не зная, что дальше. Жаль, что я не записывала некоторые вещи, которые там происходили. Например, как молодой белый коп на занятии сказал: «Да, но ведь каждому нужен кто-то, кого можно презирать, разве нет?» К тому времени я научилась разговаривать. Не всегда это получалось кратко или утонченно, но зато было достаточно доходчиво, и дальше они начинали думать сами. Я поняла, что это самое большое, что можно сделать за один семестр. Возможно, есть люди, которые могут выдавать большие куски информации, но это не про меня. Процесс обучения можно вызвать, разжечь, как бунт. И тогда, возможно, будем надеяться, он дойдет до конца или пойдет дальше.

В это время в Джон-Джее началась борьба за отделение Черных исследований. И опять я видела эксплуатацию и насилие над женщинами, над Черными людьми, я видела, как университет использует Черные исследования самым циничным образом. Год спустя я вернулась на английское отделение. Я нажила себе множество врагов. Среди Черных студенток меня пытались дискредитировать, в том числе, говоря, что я лесбиянка. Вообще к тому времени я уже считала себя открытой, но в Джон-Джее я до тех пор не говорила о своих стихах и своей сексуальности. Я знала, всегда знала, что есть только один способ помешать людям использовать то, кто ты есть, против тебя же – быть честной и открытой, говорить о себе первой, не дожидаясь, пока о тебе начнут говорить они. Это нельзя даже назвать смелостью. Не молчать – это был мой защитный механизм. И вот в 1971 году я опубликовала в «Миз Магазин»[107] «Любовное стихотворение», принесла и повесила его на стене в английском отделении.

Адриенна: Я помню, как ты читала «Любовное стихотворение» в Верхнем Вест-Сайде, в кофейне на 72-й улице. Это был первый раз, когда я услышала его в твоем исполнении. И кажется, это было примерно тогда же, в начале семидесятых. Ты читала его. Это было невероятно. Как вызов. Это было великолепно.

Одри: Именно так я себя и чувствовала, отступать было некуда, потому что хотя с этим и сейчас тяжело, но тогда идея открытого лесбийства в Черном сообществе была – мы ведь за очень короткое время проделали огромный путь – абсолютно чудовищной. Мне позвонил мой издатель и буквально сказал, что не понимает слова «Любовного стихотворения». Он сказал: «Так о чем это всё? Ты воображаешь себя мужчиной?» А ведь он сам был поэтом! Я ответила: «Нет, я влюбленная женщина».

Адриенна: Только не говори мне, что твой издатель никогда не слышал о лесбиянках.

Одри: Я уверена, что слышал, но подумать, что я напишу стихотворение…

Адриенна: …что одна из его поэтесс в серии «Бродсайд»[108]…

Одри: Да. И он ведь чуткий человек. Он поэт.

Адриенна: Но твою работу он опубликовал.

Одри: Да, опубликовал. Но это стихотворение он опубликовал не с первого раза. «Любовное стихотворение» должно было войти в сборник «Из страны, где живут другие»[109].

Адриенна: И его там не было? Ты убрала его?

Одри: Да. Но в то время, когда ты услышала, как я читаю «Любовное стихотворение», я уже решила, что больше не стану переживать о том, кто знает, а кто не знает, что я всегда любила женщин. Есть одна вещь, которая всегда меня поддерживала, – и это не совсем смелость или храбрость, разве что смелость и храбрость вырастают из нее – это ощущение, что я уже уязвима в стольких смыслах и ничего не могу поделать со своей уязвимостью, так что я не буду делать себя еще уязвимее, вкладывая оружие молчания в руки моих врагов. Быть открытой лесбиянкой в Черном сообществе непросто, но быть закрытой – еще тяжелее.

Когда у народа есть общее угнетение, он вырабатывает определенные навыки и способы защиты. И если ты выживаешь, то благодаря этим навыкам и защитам. Когда вступаешь в конфликт из-за других существующих различий, возникает особая уязвимость друг перед дружкой, отчаянная и очень глубокая. И это то, что происходит между Черными мужчинами и женщинами, потому что у нас есть оружие, которое мы совершенствовали вместе и которого нет у белых женщин и мужчин. Я сказала это кому-то, и она заметила совершенно справедливо, что такое же есть и в еврейском сообществе между евреями и еврейками. Я думаю, что угнетение отличается, но есть такой же механизм уязвимости. Когда вы разделяете общее угнетение, у вас есть некоторое дополнительное оружие друг против дружки, потому что вы вместе создали его втайне против общего врага. Это страх, от которого я всё еще не избавилась и о котором всё время вспоминаю, общаясь с другими Черными женщинами, – страх перед бывшей соратницей.

Адриенна: В эссе «Поэзия – не роскошь» ты написала: «Белые отцы говорили нам: я мыслю, следовательно, я существую. Черная мать внутри каждой из нас – поэтка – нашептывает нам во сне: я чувствую, значит я могу быть свободной». Я слышала замечание, что ты просто повторяешь старый стереотип о рациональном белом мужском и эмоциональном темном женском. По-моему, ты говорила совершенно другое, но не могла бы ты сама рассказать об этом?

Одри: Я слышала такое обвинение, что я укрепляю стереотип, что я говорю, будто область интеллекта и рациональности принадлежит белому мужчине. Но если ты путешествуешь по дороге, которая нигде не начинается и нигде не кончается, собственность на дорогу не имеет никакого смысла. Если у тебя нет земли, откуда бы вела эта дорога, нет географической точки, куда она бы приводила, нет цели, то существование этой дороги не имеет никакого смысла. Оставить рациональность белому мужчине – всё равно что оставить ему кусок дороги, которая нигде не начинается и нигде не кончается. Когда я говорю о Черной матери в каждой из нас, поэтке, я не имею в виду Черных матерей в каждой из нас, тех, кого называют поэтками или поэтессами, я имею в виду Черную мать…

Адриенна: …которая и есть поэтка?

Одри: Черная мать-поэтка есть в каждой из нас. И когда мужчины или патриархальные мыслители или мыслительницы отвергают это сочетание, мы изувечены. Рациональность не бесполезна. Она служит хаосу знания. Она служит чувству. Она служит тому, чтобы добраться из одного места в другое. Но если ты не воздаешь должное каждому из этих мест, то дорога бессмысленна. Слишком часто именно это происходит с поклонением рациональности и этому закольцованному, академическому, аналитическому мышлению. Но в конечном счете я считаю, что чувствовать и думать – это не дихотомия. Я вижу их как выбор путей и сочетаний.

Адриенна: Выбор, который мы постоянно совершаем. Мы не совершаем его один раз и навсегда. Мы должны делать его постоянно, в зависимости от того, где находимся, снова и снова.

Одри: Но я правда думаю, что нас научили думать, систематизировать информацию определенными старыми способами, учиться, понимать определенными способами. Возможные формы того, чего никогда еще не было, существуют только где-то на задворках, где мы храним эти безымянные, неприрученные стремления к иному, выходящему за рамки возможного сейчас, к иному, к которому наше понимание может только прокладывать дороги. Но нас приучили отрицать эти плодородные области нашего «я». Я лично верю, что Черная мать сильнее присутствует в женщинах; однако она – имя того человеческого, которого не лишены и мужчины. Но они заняли позицию против этой части себя, и это мировая позиция, позиция сквозь все времена. И я уже говорила тебе это раньше, Адриенна, я чувствую, что мы эволюционируем. Как вид…

Адриенна: Женщины развиваются…

Одри: Что человечество эволюционирует через женщин. Что это не случайность, что всё больше и больше женщин – звучит безумно, да? – больше женщин рождается, больше женщин выживает… И мы должны серьезно отнестись к этому обещанию новой силы, или мы будем совершать те же ошибки снова и снова. Пока мы не выучим уроки Черной матери в каждой из нас, неважно, Черные мы или нет… Я верю, что эта сила живет и в мужчинах тоже, но они выбирают не иметь с ней дела – и это, как я теперь понимаю, их право. Надеюсь, этот выбор может меняться, но не знаю точно. Я не думаю, что этот переход от борьбы и преодолевания проблем к переживанию жизни и приобретению опыта – дело одного поколения или однократное усилие. Я считаю, что это целое отличительное свойство, которому пытаешься дать ход, в которое стремишься внести свой вклад. Но я не говорю, что женщины не думают или не анализируют. Или что белые не чувствуют. Я говорю, что мы никогда не должны закрывать глаза на ужас, на хаос, Черный, творческий, женский, темный, отвергаемый, запутанный…

Адриенна: Жуткий…

Одри: Жуткий, зловонный, чувственный, туманный, будоражащий…

Адриенна: Я думаю, что мы должны и дальше использовать и утверждать слова, которые до сих пор использовались в негативном и оскорбительном ключе. И я полагаю, что именно это ты и заявляешь этой фразой, именно это ты снова и снова делаешь в своих стихах. И это далеко не так просто, как сказать: «Черное прекрасно»[110].

Одри: Нет ничего прекрасного в черном автомате. Знаешь, Адриенна, когда я училась в старших классах, редакторка школьного журнала сказала мне, смягчая свой отказ взять в номер мои стихи: «Одри, ты же не хочешь быть сенсуалисткой»[111].

Адриенна: Мне говорили, что поэтессе нельзя быть злой, нельзя говорить слишком личное.

Одри: Когда я опубликовала «Применения эротического», многие женщины, прочитав, сказали, что это антифеминистский текст, что брать эротическое как ориентир – это…

Адриенна: Антифеминизм?

Одри: Что это снова сводит нас к невидимому, неприменимому. Что когда я пишу такое, я возвращаю нас обратно в ту точку, где есть только наитие без осознания.

Адриенна: Тем не менее, в этом эссе ты говоришь о труде и власти – двух самых политических из всех существующих явлений.

Одри: Да, но они видят в этом… И я объясняю это в самом начале: я пытаюсь сказать, что эротическое, даже само это слово, так часто использовалось против нас, что мы выучились относиться к самому глубокому в себе с подозрением, и именно так мы учимся свидетельствовать против самих себя, против своих чувств. Когда мы говорим о нашей жизни и о нашем выживании как женщин, мы можем использовать наше знание эротического творчески. Чтобы заставить людей свидетельствовать против самих себя, не нужно полицейских тактик или техник подавления. Нужно встроить это в них так, чтобы люди научились не доверять ничему в себе, что им заранее не одобрили, научились отвергать наиболее творческое в себе с самого начала – и тогда не придется даже это вытаптывать. Черная женщина обесценивает работу другой Черной женщины. Черные женщины покупают утюжок для выпрямления волос и кладут его в мой шкафчик в библиотеке[112]. Это были даже не Черные мужчины – это Черные женщины свидетельствовали против нас самих. Этот отказ от эротического со стороны некоторых из наших лучших умов, наших самых творческих, глубоко анализирующих женщин тревожен и разрушителен. Потому что мы не можем бороться со старой властью на ее же условиях. Единственный путь – в то самое время, пока мы сопротивляемся, создавать новую целостную структуру, затрагивающую все стороны нашего существования.

Адриенна: И как ты говорила о курсах – о Черных исследованиях, о женских исследованиях, – это не вопрос того, чтобы нам «позволили» иметь собственную историю, литературу или теорию в рамках старой власти. Это про каждую минуту нашей жизни: что мы видим во сне, как встаем, чистим зубы и идем преподавать…

Одри: Есть различия в ситуациях выбора, с которыми сталкиваются Черные и белые женщины в жизни, в частности разница в ловушках, которые нас подстерегают из-за нашего опыта, нашего цвета. Различия не только в некоторых проблемах, с которыми мы сталкиваемся, но и в некоторых приспособлениях и оружии, при помощи которого нас пытаются нейтрализовать.

Адриенна: Я бы хотела, чтобы мы могли поговорить об этом подробнее в отношении нас с тобой, но и в целом тоже. Я думаю, что об этом необходимо говорить и писать – о различиях в вариантах выбора, которые предлагаются нам как Черным и белым женщинам. Есть опасность подхода к этому по принципу «всё или ничего». Я думаю, что всё куда сложнее. Белым женщинам постоянно предлагают выбор или видимость выбора. Но также и реальный выбор, что неоспоримо. Мы не всегда улавливаем разницу между ними.

Одри: Адриенна, у меня в дневниках есть много разговоров, которые я веду с тобой у себя в голове. Я поговорю с тобой и запишу это в дневник, потому что стереотипно или символически эти разговоры происходят в пространстве между Черной и белой женщинами, а не просто между Адриенной и Одри, как будто мы два голоса.

Адриенна: Ты имеешь в виду разговоры у тебя в голове и в дневнике или разговоры, которые мы ведем на этой земле?

Одри: Разговоры, которые существуют в моей голове и которые я записываю в дневник. И этот разговор как раз из таких – про разницу в ловушках. Я так и не забыла нетерпение в твоем голосе, когда по телефону ты сказала: «Когда ты говоришь, что знаешь это интуитивно, – этого недостаточно». Помнишь? Я никогда этого не забуду. Хотя я понимала, что ты имеешь в виду, в то же время я почувствовала полное уничтожение моего модуса, моего способа воспринимать и формулировать.

Адриенна: Да, но это не уничтожение твоего модуса. Потому что мой модус, по-моему, не лишен интуитивности, разве не так? И всю свою жизнь я несу этот крест: мне говорят, что я рациональная, логичная, холодная – а я не холодная, не рациональная и не бездушно-логичная. Но в каком-то смысле, когда я перевожу твой опыт на свой, мне иногда действительно нужна особая точность. Я слишком боюсь, что всё это скатится в такое: «О да, я тебя понимаю». Ты помнишь, этот телефонный разговор был по поводу эссе о феминизме и расизме, которое я писала. Я пыталась сказать тебе: давай не позволим этому превратиться в «ты меня не понимаешь», или «я не могу тебя понять», или «да, конечно, у нас полное взаимопонимание, потому что любим друг дружку». Это чушь. Так что если я прошу документации, то это потому, что я серьезно отношусь к пространствам между нами, которые порождены различиями, расизмом. Бывают моменты, когда я просто не могу по умолчанию считать, что знаю то же, что знаешь ты, пока ты не объяснишь наглядно, что ты имеешь в виду.

Одри: Но я привыкла связывать требование документации с сомнением в моем восприятии, с попыткой обесценить то, что я в этот момент открываю для себя.

Адриенна: Это не так. Помоги мне воспринять то, что воспринимаешь ты. Вот что я пытаюсь сказать.

Одри: Но документация не помогает воспринимать. В лучшем случае она просто анализирует восприятие. В худшем – создает экран, чтобы избегать сосредоточения на главном открытии, чтобы не прослеживать его до самого конца, до того, как оно ощущается. Вот опять – знание и понимание. Они могут работать согласованно, но они не заменяют друг друга. Но я не отвергаю твою потребность в документации.

Адриенна: И на самом деле я чувствую, что ты ее даешь: в стихах – всегда, а с недавних пор в том большом прозаическом тексте, который ты пишешь[113], и в наших разговорах. Сейчас я не чувствую в ней недостатка.

Одри: Не забывай, я библиотекарша. Я стала библиотекаршей, потому что правда верила, что так приобрету инструменты для упорядочивания и анализа информации. Я не могу знать всё на свете, но у меня будут средства, чтобы всё узнать. Но у них ограниченная ценность. Я могу задокументировать для тебя дорогу в Абомей[114], и ты правда не сможешь добраться туда без этой информации. Я уважаю то, что ты говоришь. Но когда ты туда доберешься, только ты можешь знать, зачем ты пришла, что тебе там нужно – ты узнаешь это, пока будешь искать и, может быть, найдешь.

Так что на определенных этапах просьба о документации – это шоры, такая просьба ставит под сомнение мое восприятие. Однажды мне сказали, что я не описала богиню в Африке, женскую связь, которая проходит сквозной линией по всему «Черному единорогу»[115]. Я смеялась. Я поэтесса, а не историкиня. Я поделилась своим знанием, надеюсь. Теперь вы можете его задокументировать, если хотите.

Не знаю, как это у тебя, Адриенна, но мне и так уже достаточно сложно перевести мое восприятие в слова, прикоснуться к этой глубине, вылепить это орудие, и документация в этом деле чаще всего бесполезна. Восприятие предшествует анализу так же, как видения предшествуют действиям или свершениям. Это как добывать стихи…

Это единственное, с чем мне всю жизнь приходилось бороться, – сохранять свое восприятие вещей, а позже учиться одновременно принимать и исправлять, причем перед лицом невероятного сопротивления и жестокого осуждения. И я очень долго подвергала сомнению свое восприятие и свое внутреннее знание, избегала их, спотыкалась о них.

Адриенна: Что ж, я думаю, есть еще один элемент во всем этом между нами. Он точно звучал в том телефонном разговоре, когда я сказала, что ты должна рассказать мне всё от начала и до конца. Я чувствовала сильное сопротивление некоторым твоим представлениям. Они могут быть очень болезненными для меня. Представления о том, что происходит между нами, что происходит между Черными и белыми людьми, между Черными и белыми женщинами. То есть не то чтобы я могла просто принять твое восприятие, не моргнув глазом. Кое-что в нем для меня очень сложно. Но я не хочу отрицать его. Я знаю, что не могу себе этого позволить. Возможно, мне нужно долго и внимательно смотреть, а потом спросить: «Могу ли я это применить? Что мне с этим делать?» Мне нужно попытаться сделать шаг назад и не погружаться в то, что ты так настойчиво провозглашаешь. Получается, часть меня хочет полностью противостоять, другая часть хочет полностью согласиться, но еще есть место между ними, где я и должна найти себе почву под ногами. Я не могу себе позволить отбросить твое восприятие или притвориться, что я понимаю тебя, когда это не так. И кроме того, если это вопрос расизма – и я имею в виду не только явное насилие, но и все различия в наших способах видения, – то всегда есть вопрос: как мне это применить? Что мне с этим делать?

Одри: «Сколько этой правды я могу увидеть / и жить дальше / неослепленной? / Сколько этой боли / могу я применить?»[116] Всем нам мешает двигаться вперед неспособность поставить этот ключевой вопрос, отказ от этого важного шага. Ты читала статью, которую я написала для «Черного ученого»[117]? Эта статья была полезной, но ограниченно, потому что я не поставила какой-то важный вопрос. И не задав себе этот вопрос, не осознав, что этот вопрос существует, я лишила эту статью большого количества энергии. Я всё перечитывала ее и думала, что она не такая, какой должна быть. В то время мне казалось, что я сдерживаю себя, потому что в «Черном ученом» это было бы совершенно неприемлемо. На самом деле проблема была в другом. Я сдерживалась, потому что не задала себе вопрос: «Почему женщины, любящие женщин, представляют такую угрозу для Черных мужчин, если только Черные мужчины не хотят занять место белых мужчин?» Это был вопрос о том, сколько я могу выдержать, и о том, что я не осознавала, что могу выдержать больше, чем мне тогда казалось. И еще это был вопрос о том, как применить это восприятие, если не просто в ярости или разрушении.

Адриенна: К слову о ярости и разрушении, что ты на самом деле имела в виду первыми пятью строками «Власти»[118]?

Одри: «Разница между поэзией / и риторикой / в готовности / убить себя / вместо своих детей». Что я чувствовала? Я была поглощена делом…

Адриенна: Белого полицейского, который застрелил Черного ребенка и был оправдан. Мы с тобой ходили обедать вместе примерно в то время, когда ты писала это стихотворение, и ты только об этом и говорила.

Одри: Я вела машину и услышала по радио новость о том, что этого копа оправдали. Меня тошнило от ярости, и я решила остановиться и просто записать что-нибудь в блокнот, чтобы быть в состоянии проехать через город и не попасть в аварию, настолько меня захлестывало отвращение и гнев. И я записала эти строки – я просто писала, и это стихотворение вышло без всякого сочинения. Наверное, поэтому я и рассказала тебе об этом, потому что я не воспринимала его как настоящее стихотворение. Я думала о том, что убийца учился в Джон-Джее, что я, возможно, видела его в коридоре или еще увижу. Где возмездие? Что можно было сделать? Среди присяжных была одна Черная женщина. Это могла бы быть я. А я вот преподаю в колледже имени Джона Джея. Должна ли я его убить? Какой должна быть моя роль? Убила бы я ее тоже – Черную женщину в коллегии присяжных? Какая сила была у нее, могла бы быть у меня, в момент, когда она решила занять позицию…

Адриенна: Против одиннадцати белых мужчин…

Одри: …этого атавистического страха перед коллективной властью, которая находится не в твоих руках. Вот суд присяжных – белая мужская власть, белые мужские структуры – как занять позицию против них? Как встать на позицию угрожающего различия, не оказавшись убитой или убийцей? Как обращаться с тем, во что веришь, как жить этим не как теорией, не как эмоцией даже, а прямо на линии действия, воздействия и перемен? Всё это вошло в эти стихи. Но в то время у меня не было никакого чувства, никакого понимания связей – только понимание, что я и есть та женщина. И что выйти на линию огня, чтобы сделать то, что должно, в любом месте и в любое время, – это так трудно, но и абсолютно необходимо, а не сделать этого есть самая ужасная смерть. И выйти на линию огня – всё равно что убить часть себя, в том смысле, что ты должна убить, закончить, разрушить что-то привычное и надежное, чтобы могло появиться что-то новое в нас самих, в нашем мире. И это чувство письма на краю, из безотлагательности, не потому что ты выбираешь его, но потому что ты должна, это чувство выживания – вот из чего вышли эти стихи, а еще из боли от смерти моего сына по духу, снова и снова. Однажды прожив любую часть своего видения, ты открываешь себя постоянному натиску. Необходимостей, ужасов, но и чудес, и возможностей тоже.

Адриенна: Я как раз хотела сказать: расскажи про другую сторону.

Одри: Чудес, абсолютных чудес, возможностей – это как непрерывные звездопады, метеорные дожди, постоянные связи. И потом пытаешься отделить то, что полезно для выживания, от того, что искажено, разрушительно для твоего «я».

Адриенна: Есть столько вещей, с которыми нам нужно это проделать – отбросить искажения, сохранить то, что мы можем использовать. Даже в том, что создали люди, которыми мы бесконечно восхищаемся.

Одри: Да, взять на себя обязательство быть избирательно открытыми. Мне пришлось сделать это с моим физическим выживанием. Как мне жить с раком и не сдаться перед ним в тех разнообразных смыслах, в каких это возможно? Что мне делать? И ведь когда сталкиваешься с этим, некому даже рассказать тебе о возможностях. В больнице я всё думала: ну, где-то должна же быть кто-то, какая-то Черная лесбиянка-феминистка с раком, как она с этим справлялась? А потом я поняла: эй, дорогая, пока что это ты и есть. Я читала все эти книги, а потом поняла: никто мне не объяснит, как через это пройти. Я должна тщательно выбирать, смотреть, что подойдет. Решимость, поэзия – да, всё в работу.

Адриенна: Я помню, как тебе только сделали первую биопсию, в 1977 году, и мы обе должны были выступать на панельной дискуссии в Чикаго. О «Преобразовании молчания в язык и действие». И ты сказала, что ни за что не пойдешь в Ассоциацию современных языков – помнишь? Что ты не можешь, что тебе это не нужно, что это не может представлять для тебя никакой важности. Но в итоге ты пришла туда и сказала то, что сказала, и сделала это для самой себя, но и не только для себя.

Одри: Ты сказала: «Может, просто расскажешь им о том, что ты только что пережила?» И я сначала возразила: «Да ведь это не имеет никакого отношения к теме дискуссии». И когда я это произнесла, я почувствовала слова «молчание», «преобразование». Я не говорила об этом опыте… Вот молчание… Могу ли я преобразовать его? Есть ли здесь какая-то связь? Прежде всего, как мне поделиться этим? Вот так набросок приобрел ясность на бумаге, как будто связи прояснились в процессе записывания. Это эссе[119] и «Литания о выживании»[120] появились примерно в одно время. У меня было чувство, возможно, телесное ощущение, что жизнь никогда не будет прежней. Если не сейчас, то рано или поздно мне придется с этим встретиться. Если не из-за рака, то по другому поводу мне придется всмотреться в условия, и значения, и причины моего выживания – перед лицом изменений. Многое из того, что я сделала, появилось раньше, чем я осознала, что у меня рак. Вопросы смерти и умирания, работа с властью и силой, чувство «за что я расплачиваюсь?», о котором я написала в том эссе, – всё это приобрело для меня важнейшее значение годом позже. «Применения эротического» написаны за четыре недели до того, как я узнала, что у меня рак груди, в 1978 году.

Адриенна: Опять же, это похоже на то, что ты говорила до этого – как ты писала стихи, которых еще не существовало, потому что тебе было нужно, чтобы они существовали.

Одри: Существование этого эссе позволило мне собраться и поехать в Хьюстон и Калифорнию, позволило мне снова начать работать. Я не знаю, когда бы я вернулась к писательству, если бы у меня не было этих слов. Ты за метила, как мы прошли полный круг, потому что именно здесь знание и понимание сплетаются. Понимание помогает делать знание доступным для применения – в этом и заключается безотлагательность, импульс, энергия. Я не знаю, как я написала большую прозу, которую только что закончила, но я знала, что я должна это сделать.

Адриенна: Тебе нужно было понять то, что ты знала, а потом сделать это доступным для других.

Одри: Верно. Сейчас это неразделимый процесс. Но мне самой нужно было сначала знать, что я знаю – мне нужно было почувствовать.

Орудия хозяина никогда не разрушат хозяйский дом[121]

Я согласилась принять участие в конференции Института гуманитарных наук Нью-Йоркского университета год назад, полагая, что буду комментировать доклады о роли различия в жизнях американских женщин: различия по расе, сексуальности, классу и возрасту. Невключение этих вещей в рассмотрение ослабляет любую феминистскую дискуссию о личном и политическом.

Есть особая академическая самонадеянность в том, чтобы браться за обсуждение феминистской теории, не рассматривая наши многочисленные различия и не включая в разговор на сколько-нибудь значимых ролях бедных женщин, Черных женщин, женщин Третьего мира и лесбиянок. Однако же сегодня я, Черная феминистка-лесбиянка, стою здесь, потому что я была приглашена выступить на единственной панельной дискуссии в рамках этой конференции, где представлен вклад Черных феминисток и лесбиянок. О направленности конференции из этого остается сделать печальные выводы – в стране, где расизм, сексизм и гомофобия неразделимы. Когда читаешь программу, приходится предположить, что лесбиянкам и Черным женщинам нечего сказать об экзистенциализме, эротике, женской культуре и молчании, о разработке феминистской теории или о гетеросексуальности и власти. И что означает в личном и политическом плане тот факт, что тех двух Черных женщин, которые здесь всё же выступили, нашли буквально в последнюю минуту? Что это значит, когда орудия расистского патриархата используются для изучения плодов того же самого патриархата? Это значит, что изменения возможны и дозволены лишь в самых узких рамках.

Отсутствие лесбийского самосознания или самосознания женщин Третьего мира оставляет серьезный пробел в этой конференции и в представленных на ней докладах. Например, в докладе о материальных отношениях между женщинами[122] я обратила внимание на модель заботы по принципу «или-или», полностью исключающую мое знание как Черной лесбиянки. В этом докладе не было исследования взаимности между женщинами, систем совместной поддержки, взаимозависимости, которая существует между лесбиянками и женщинами, идентифицирующимися с женщинами. Между тем, именно в патриархальной модели заботы женщины, «которые пытаются эмансипироваться, платят, вероятно, слишком высокую цену за результат», как говорится в докладе.

Для женщин потребность и желание заботиться друг о дружке не болезненно, а целительно, и именно в этом знании мы заново обретаем нашу реальную силу. Именно этой подлинной связи так боится патриархальный мир. Это только в патриархальной структуре материнство – единственная социальная сила, доступная женщинам.

Взаимозависимость между женщинами – путь к той свободе, что позволяет «я» просто быть, не для того, чтобы быть использованным, но для того, чтобы творить. В этом разница между пассивным и активным бытием.

Выступать просто за толерантность к различиям между женщинами – грубейший реформизм. Это полное отрицание той творческой роли, которую играет различие в нашей жизни. Различие нужно не просто терпеть – в нем нужно видеть резерв необходимых противоположностей, между которыми наша творческая способность может вспыхнуть, как диалектика. Только тогда необходимость взаимозависимости перестанет представлять угрозу. Только внутри этой взаимозависимости различных сил, признанных и равных, может зародиться сила искать новые способы бытия в мире, смелость и опора для действия там, где нет правил.

Во взаимозависимости взаимных (недоминирующих) различий таится та защита, которая позволяет нам спускаться в хаос знания и возвращаться с истинным видением будущего и с сопутствующей ему силой осуществлять перемены, которые могут сделать это будущее реальным. Различие есть та первозданная и мощная связь, из которой выковывается наша личная сила.

Как женщин нас приучили либо игнорировать наши различия, либо видеть в них повод для разделения и подозрения, а не силу перемен. Без сообщества нет освобождения – только хрупкое, временное перемирие между персоной и ее угнетением. Но сообщество не должно подразумевать ни требование отбросить наши различия, ни жалкие попытки сделать вид, будто этих различий не существует.

Те из нас, кто находятся вне круга приемлемых женщин, как их определяет общество; те из нас, кто выкованы в горнилах различия – бедные, лесбиянки, Черные, пожилые, – мы знаем, что выживанию не учат в университетах. Выживание – это учиться выдерживать одиночество, непопулярность, а иногда и осуждение, это учиться действовать сообща с теми, кого тоже определили вне структур, чтобы вместе очерчивать и искать такой мир, где мы все сможем процветать. Это учиться брать наши различия и делать из них преимущества. Потому что орудия хозяина никогда не разрушат хозяйский дом. Они могут на время помочь нам переиграть его в его же игре, но они никогда не позволят нам осуществить настоящие перемены. И этот факт несет угрозу только для тех женщин, которые всё еще считают хозяйский дом единственным источником поддержки.

Бедные женщины и женщины Цвета знают, что есть разница между повседневными проявлениями брачного рабства и проституцией, потому что это наши дочери стоят на 42-й улице[123]. Если белая американская феминистская теория не считает нужным разбираться в различиях между нами, а значит и в различиях нашего угнетения, что вы тогда делаете с тем фактом, что женщины, которые убирают ваши дома и смотрят за вашими детьми, пока вы ходите по конференциям о феминистской теории, – это по большей части бедные женщины и женщины Цвета? Какая теория стоит за расистским феминизмом?

В мире, полном возможностей для нас всех, наши личные идеи помогают заложить фундамент политического действия. Когда академические феминистки не признают различие как ключевую силу, это значит, что они не смогли преодолеть первый урок патриархата. В нашем мире «разделяй и властвуй» должно превратиться в «определяй и поддерживай».

Почему для участия в этой конференции не нашлось других женщин Цвета? Почему два телефонных разговора со мной считаются за консультацию? Разве я – единственный возможный источник, чтобы узнать имена Черных феминисток? И хотя доклад Черной участницы оканчивается важными словами о мощной связи, которую создает любовь между женщинами, как насчет межрасового сотрудничества между феминистками, которые не связаны узами любви?

В академических феминистских кругах на такие вопросы часто отвечают: «Мы не знали, кого позвать». Но это всё то же уклонение от ответственности, всё та же отговорка, из-за которой искусство Черных женщин не попадает на женские выставки, работы Черных женщин – в большинство феминистских публикаций, кроме эпизодических «специальных выпусков о женщинах Третьего мира», а тексты Черных женщин – в ваши списки для чтения. Но как заметила Адриенна Рич в недавней лекции, за последние десять лет белые феминистки восполнили свои пробелы в образовании по такому огромному множеству вопросов; почему же вы ничего не узнали о Черных женщинах и о различиях между нами – белыми и Черными, – когда это имеет ключевое значение для выживания нашего движения?

Сегодня от женщин всё еще требуют, чтобы они латали дыры мужского невежества, просвещая мужчин по вопросам нашего существования и наших потребностей. Это старое и первейшее орудие всех угнетателей – занимать все мысли угнетенных делами хозяина. Теперь мы слышим, что женщины Цвета должны просвещать белых женщин – перед лицом колоссального сопротивления – в вопросах нашего существования, различий между нами и того, какие роли мы играем по отношению друг к дружке в нашем общем выживании. Это растрата сил и трагическое повторение расистской патриархальной мысли.

Симона де Бовуар однажды сказала: «Именно в знании подлинных условий нашей жизни мы должны черпать силу жить и причины действовать»[124].

Расизм и гомофобия – реальные условия нашей жизни здесь и сейчас. Я призываю каждую из присутствующих заглянуть в потаенное место знания внутри себя и прикоснуться к тому ужасу, к тому отвращению перед любым различием, что скрываются там. Посмотрите, чье у них лицо. Тогда личное как политическое, может быть, начнет проливать свет на решения, которые мы принимаем.

Возраст, раса, класс и пол: как женщины переопределяют различие[125]

Большая часть западной европейской истории приучает нас воспринимать различия между людьми как упрощенные противопоставления: господство/подчинение, хорошие/плохие, наверху/внизу, достойные/неполноценные. Если благо в обществе определяется в контексте прибыли, а не человеческих потребностей, то в нем всегда должна быть такая группа людей, которая в результате систематического угнетения будет чувствовать себя ненужной и занимать место дегуманизированных и неполноценных. В нашем обществе эта группа состоит из Черных, людей Третьего мира, рабочих, пожилых и женщин.

Как сорокадевятилетняя Черная лесбиянка, феминистка и социалистка, мать двоих детей, в том числе одного мальчика, состоящая в межрасовых отношениях, я обычно оказываюсь в группе, которую определили как другую, девиантную, неполноценную или просто неправильную. Традиционно в американском обществе именно от представительниц угнетенных, объективированных групп ожидают, что мы будем прилагать усилия и преодолевать разрыв между реалиями нашей жизни и сознанием угнетателя. Ведь чтобы выжить, тем из нас, для кого угнетение – это так же по-американски, как яблочный пирог, приходится быть наблюдательными, усваивать язык и нравы угнетателя, иногда даже перенимая их ради некой иллюзии защищенности. Всякий раз, когда возникает потребность изобразить нечто вроде коммуникации, те, кто получает выгоду от нашего угнетения, призывают нас делиться с ними нашим знанием. Иными словами, объяснять угнетателям их ошибки – обязанность угнетенных. Это я должна просвещать учительниц, которые в школе обесценивают культуру моих детей. От Черных людей и людей Третьего мира ожидается, что мы будем объяснять белым, что мы тоже люди. Женщины должны просвещать мужчин. Лесбиянки и геи должны просвещать гетеросексуальный мир. Угнетатели держат позицию и уклоняются от ответственности за свои действия. Так мы постоянно растрачиваем силы, которые лучше было бы направить на то, чтобы переопределять себя и разрабатывать реалистичные сценарии изменения настоящего и построения будущего.

Институционализированное отвержение различий абсолютно необходимо для экономики прибыли, которая нуждается в отверженных как лишних людях. Как участницы такой экономики, все мы приучены отзываться на различия между людьми страхом и отвращением и справляться с таким различием одним из трех способов: игнорировать его, а если это невозможно – перенимать его, когда мы считаем его атрибутом господства, или же уничтожать, если мы видим в нем признак подчиненности. Но у нас нет шаблонов для того, чтобы строить равные отношения поверх различий между людьми. Так что эти различия неправильно называют и используют, чтобы разделять и запутывать.

Безусловно, между нами есть вполне реальные различия: по расе, возрасту, полу. Но не различия разделяют нас. Разделяет наш отказ признавать их и изучать искажения, возникающие из-за того, что мы неправильно называем эти различия и их воздействие на поведение и ожидания людей.

Расизм – убеждение в безусловном превосходстве одной расы над всеми другими и, следовательно, праве на господство. Сексизм – убеждение в безусловном превосходстве одного пола над другим и, следовательно, праве на господство. Эйджизм. Гетеросексизм. Элитизм. Классизм.

Устранить эти искажения из нашей жизни, в то же время признавая, переприсваивая и определяя те различия, на которые они наложены, – задача всей жизни для каждой из нас. Ведь все мы выросли в обществе, где эти искажения всегда были присущи нашей жизни. Слишком часто мы растрачиваем энергию, нужную для распознавания и изучения различий, на то, чтобы притвориться, будто эти различия – непреодолимые преграды или что их вообще не существует. Это приводит к добровольной изоляции или к фальшивым, ненадежным связям. В любом случае мы не разрабатываем средства для того, чтобы сделать из различий между людьми трамплин для творческого изменения наших жизней. Вместо человеческих различий мы говорим о человеческой ненормальности.

Где-то на грани сознания живет то, что я называю мифической нормой, о которой каждая из нас в глубине души знает: это не я. В америке норма обычно определяется как белый, худой мужчина, христианин, молодой, гетеросексуальный и материально обеспеченный. Именно эта мифическая норма наделяется в нашем обществе атрибутами власти. Те из нас, у кого нет доступа к этой власти, часто находят в себе одно отличие от нее и предполагают, что это и есть первопричина всего угнетения, забывая о других различиях и связанных с ними искажениях, которые мы, возможно, и сами практикуем. По большей части в современном женском движении белые женщины сосредоточены на своем угнетении как женщин и игнорируют различия расы, сексуальных предпочтений, класса и возраста. Так создается видимость однородности опыта, которую называют словом «сестринство», но в действительности этой однородности не существует.

Непризнание классовых различий лишает женщин энергии и творческой проницательности друг дружки. Недавно коллектив одного женского журнала решил в одном номере публиковать только прозу, заявив, что поэзия – не такая «cтрогая» и «серьезная» художественная форма. Однако даже формы нашего творчества – часто классовый вопрос. Из всех видов искусства поэзия – самая экономная. Она самая тайная, требует меньше всего физического труда, меньше всего материалов, ее можно писать в перерывах между сменами, в подсобке больницы, в метро, на клочках лишней бумаги. В последние годы, когда я писала роман в стесненных условиях, я оценила неимоверные различия в материальных потребностях поэзии и прозы. Когда мы переприсваиваем нашу литературу, именно поэзия становится основным голосом бедных, рабочих женщин и женщин Цвета. Возможно, чтобы писать прозу, нужна своя комната, но еще нужны кипы бумаги, пишущая машинка и масса времени. В изобразительном искусстве реальные требования его производства тоже определяют, кому принадлежит тот или иной вид искусства, по классовому признаку. В наше время завышенных цен на материалы кто наши скульпторки, наши художницы, наши фотографини? Когда мы говорим о широкой женской культуре, мы должны иметь в виду влияние классовых и экономических различий на доступность ресурсов для производства искусства.

В нашем продвижении к созданию общества, в котором каждая сможет процветать, эйджизм – еще одно искажение отношений, которое мешает нашему видению. Игнорируя прошлое, мы скорее повторим его ошибки. «Разрыв поколений» – важный социальный инструмент любого репрессивного общественного строя. Если молодые участницы сообществ смотрят на старших с презрением, недоверием или считают их лишними, они никогда не смогут объединиться с ними, чтобы изучить живую память сообщества и задать важнейший вопрос: «Почему?» Это порождает историческое беспамятство, из-за которого мы вынуждены трудиться и каждый раз изобретать колесо, выходя в магазин за хлебом.

Снова и снова нам приходится повторять и переучивать старые уроки, те же, которые повторяли матери, потому что мы не передаем наше знание или не готовы слушать. Вот один пример: сколько раз всё это говорилось раньше? И вот другой: кто бы могли подумать, что наши дочери вновь позволят стеснять и мучить свои тела корсетами, каблуками и узкими юбками?

Пренебрежение расовыми различиями между женщинами и последствиями этих различий представляет самую серьезную угрозу для мобилизации коллективной силы женщин.

Когда белые женщины игнорируют врожденную привилегию белости и определяют женщину лишь с точки зрения собственного опыта, женщины Цвета становятся «другими», чужими, чей опыт и традиции слишком далеки, чтобы понять их. Пример тому – знаменательное отсутствие опыта женщин Цвета как источника на курсах по женским исследованиям. Произведения женщин Цвета редко включаются в курсы по женской литературе и почти никогда – в другие литературные курсы, равно как и в женские исследования вообще. Слишком часто это оправдывают тем, что литературу женщин Цвета могут преподавать только женщины Цвета, или тем, что она слишком трудна для понимания, или тем, что студентки не могут достаточно «погрузиться» в нее, потому что она пишется на основе «совсем другого» опыта. Я слышала такой довод от белых женщин, которые в остальном отличаются вполне ясным умом и без видимого труда преподают и комментируют тексты, написанные на основе такого разнообразного опыта, как опыт Шекспира, Мольера, Достоевского и Аристофана. Наверняка этому должно быть другое объяснение.

Вопрос далеко не простой, но я думаю, что одна из причин, почему белым женщинам так трудно читать работы Черных женщин, кроется в их неготовности видеть Черных женщин как женщин, которые в то же время непохожи на них самих. Чтобы действительно изучать литературу Черных женщин, нужно видеть в нас цельных людей во всей нашей сложности: как индивидов, как женщин, как человеческих существ – а не те проблематичные, но знакомые стереотипы, которые навязывает общество вместо подлинных образов Черных женщин. Думаю, это относится и к произведениям не-Черных женщин Цвета.

Литература всех женщин Цвета воссоздает текстуру нашей жизни, а многие белые женщины очень заинтересованы в том, чтобы игнорировать настоящие различия. Ведь пока любое различие между нами означает, что кто-то из нас ниже и хуже, до тех пор признание различия сопряжено с чувством вины. Позволить женщинам Цвета выйти за рамки стереотипов вызывает слишком сильное чувство вины, поскольку ставит под угрозу самодовольство тех женщин, которые рассматривают угнетение только по признаку пола.

Отказ признавать различия лишает нас возможности увидеть и различия в проблемах и ловушках, подстерегающих нас как женщин.

Таким образом, в патриархальной системе власти, для которой привилегия белой кожи – важнейшая опора, приспособления для нейтрализации Черных и белых женщин неодинаковы. Например, структура власти легко может использовать Черных женщин против Черных мужчин – не потому, что они мужчины, а потому, что они Черные. Поэтому Черным женщинам необходимо всегда отличать потребности угнетателя от наших собственных легитимных конфликтов внутри сообществ. У белых женщин такой проблемы нет. Черные женщины и мужчины вместе испытывали и до сих пор испытывают на себе расистское угнетение, хотя и по-разному. Из этого общего угнетения мы выработали общие способы защиты и общую уязвимость по отношению друг к дружке, подобных которым нет в белом сообществе, за исключением отношений между еврейками и евреями.

С другой стороны, белые женщины сталкиваются с ловушкой соблазна – присоединиться к угнетателю под предлогом разделения власти. У женщин Цвета подобной возможности нет. Токенизм[126], который нам иногда предлагают, – не приглашение присоединиться к власти, наше расовое «различие» – зримая реальность, которая делает это очевидным. Белым женщинам предложен более широкий спектр мнимых вариантов выбора и наград за присоединение к патриархальной власти и ее орудиям.

Сегодня, с поражением Поправки о равных правах[127], экономическим спадом и усилением консерватизма, белым женщинам снова легче верить в опасную фантазию о том, что если только быть хорошей, милой и тихой, следить за собой, правильно воспитывать детей, ненавидеть тех, кого положено, и выходить замуж за правильных мужчин, то тебе позволят сосуществовать с патриархатом в относительном мире – по крайней мере, пока какому-нибудь мужчине не понадобится твое рабочее место или по соседству не поселится насильник. И действительно, если ты не живешь и не любишь в окопах, трудно помнить, что война с дегуманизацией никогда не заканчивается.

Но Черные женщины и наши дети знают, что ткань нашей жизни прошита насилием и ненавистью, что покоя нет. Мы имеем с ними дело не только на пикетах, в темных ночных переулках или там, где решаемся выказать сопротивление. Для нас насилие всё чаще вплетается в повседневное полотно нашей жизни: в супермаркете, на уроке, в лифте, в клинике и на школьном дворе; от слесаря, пекаря, продавщицы, водителя автобуса, кассирши банка или официантки, которая отказывается нас обслуживать.

Некоторые проблемы у нас как женщин общие, другие – нет. Вы боитесь, что ваши дети вырастут, присоединятся к патриархату и станут свидетельствовать против вас – мы же боимся, что наших детей выволокут из машины и расстреляют на улице, а вы не захотите ничего знать о том, от чего они гибнут.

Угроза различия ничуть не меньше слепит глаза людям Цвета. Черные люди должны понимать, что реалии нашей жизни и борьбы не защищают нас от того, чтобы игнорировать различия и называть их не теми именами. В Черных сообществах, где расизм – живая реальность, различия между нами часто кажутся опасными и подозрительными. Необходимость единства часто ошибочно называют необходимостью единообразия, а видение Черных феминисток принимают за предательство наших общих интересов как народа. Из-за непрекращающейся борьбы с расовым уничтожением, общей для Черных женщин и Черных мужчин, некоторые Черные женщины отказываются видеть, что мы угнетены еще и как женщины и что враждебность к Черным женщинам по признаку пола применяет не только белое расистское общество, но и наши Черные сообщества. Это болезнь, поражающая сердце Черной нации, и молчание не заставит ее исчезнуть. Усугубляемое расизмом и давлением бесправия, насилие в отношении Черных женщин и детей в наших сообществах часто становится мерилом мужественности. Но акты ненависти к женщинам редко обсуждаются как преступления против Черных женщин.

Женщины Цвета – самая низкооплачиваемая группа в америке из всех работающих по найму. Мы – основная мишень принудительных абортов и стерилизации в этой стране и за ее пределами. В некоторых регионах Африки маленьких девочек до сих пор зашивают между ног, чтобы они были покорными и служили мужскому удовольствию. Это явление известно как женское обрезание, и это не культурная особенность, как настаивал ныне покойный Джомо Кеньятта[128], – это преступление против Черных женщин.

Литература Черных женщин исполнена боли от постоянных посягательств – не только со стороны расистского патриархата, но и со стороны Черных мужчин. Однако необходимость и история общей борьбы сделали нас как Черных женщин особенно уязвимыми перед лицом ложного обвинения в том, что антисексизм направлен против Черных людей. Между тем женоненавистничество, это прибежище бесправных, истощает силы Черных сообществ и наших жизней. Растет число изнасилований, зарегистрированных и незарегистрированных, а изнасилование – не агрессивная сексуальность, но сексуализированная агрессия. Как отмечает Черный писатель Каламу я-Салаам: «Пока существует мужское господство, будут существовать изнасилования. Только когда женщины восстанут, а мужчины будут вынуждены осознать свою ответственность за борьбу с сексизмом, изнасилованиям можно будет коллективно положить конец»[129].

Различия между нами, Черными женщинами, тоже называют не теми именами и используют, чтобы разделять нас. Как Черная лесбиянка-феминистка, живущая в мире с многообразными составляющими моей идентичности, и как женщина, приверженная свободе от расового и полового угнетения, я ощущаю, что меня постоянно подталкивают выдернуть какую-то одну свою часть и представить ее значимым целым, вымарывая или отрицая остальные. Но такой способ жить разрушает и фрагментирует. Добиться наиболее полного сосредоточения энергии возможно лишь тогда, когда я соединяю все части своего существа, открыто, позволяя силе из отдельных источников моей жизни свободно перетекать сквозь все мои разнообразные «я», не ограничивая их навязанными извне определениями. Только тогда могу я отдать себя и свою энергию целиком на службу той борьбе, которую я принимаю как часть моей жизненной практики.

Страх перед лесбиянками или страх быть обвиненными в лесбийстве вынуждает многих Черных женщин свидетельствовать против самих себя. Он приводит некоторых из нас в разрушительные союзы, а других – к отчаянию и изоляции. В сообществах белых женщин гетеросексизм иногда бывает плодом идентификации с белым патриархатом, отказом от взаимозависимости между женщинами, идентифицирующимися с женщинами, – взаимозависимости, которая позволяет «я» просто быть, а не служить мужчинам. Иногда гетеросексизм отражает упорную веру в защитную окраску гетеросексуальных отношений, иногда – взрощенную в нас с рождения ненависть к себе, с которой приходится бороться всем женщинам.

Хотя элементы таких установок есть у всех женщин, среди Черных женщин гетеросексизм и гомофобия имеют особое значение. Несмотря на то что в африканских и афроамериканских сообществах привязанность между женщинами имеет долгую и почтенную историю, несмотря на знания и достижения множества Черных женщин, идентифицирующихся с женщинами, в политической, социальной и культурной сферах, гетеросексуальные Черные женщины часто склонны игнорировать или преуменьшать существование и труд Черных лесбиянок. Частично такое отношение порождено понятным ужасом перед нападками Черных мужчин в тесных рамках Черного общества, где любое женское самоутверждение всё еще наказывают, обвиняя женщину в том, что она лесбиянка и поэтому недостойна внимания и поддержки немногочисленных Черных мужчин. Но отчасти эта потребность в неправильном обозначении и игнорировании Черных лесбиянок происходит из обоснованного страха, что Черные женщины, открыто идентифицирующиеся с женщинами и больше не зависящие в своем самоопределении от мужчин, вполне способны в корне изменить все наши представления об общественных отношениях.

Черные женщины, которые когда-то настаивали, что лесбийство – проблема белых женщин, теперь утверждают, что Черные лесбиянки – это угроза Черному национальному единству, что они заодно с врагом и вообще не Черные. Эти обвинения от тех самых женщин, к которым мы обращаемся в надежде найти глубокое и подлинное понимание, привели к тому, что многие Черные лесбиянки продолжают скрываться, не находя себе места между расизмом белых женщин и гомофобией своих сестер. Часто их труд игнорируют, принижают или неправильно называют, как это было с работами Анджелины Гримке, Алисы Данбар-Нельсон, Лоррейн Хэнсберри[130]. Однако женщины, привязанные к женщинам, всегда были частью силы Черных сообществ – от наших незамужних тетушек до амазонок Дагомеи.

И определенно, это не Черные лесбиянки нападают на женщин и насилуют детей и бабушек на улицах наших сообществ.

По всей стране, как в Бостоне весной 1979 года, после нераскрытых убийств двенадцати Черных женщин, Черные лесбиянки встают во главе движения против насилия над Черными женщинами.

Какие конкретные детали в жизни каждой из нас нужно тщательно рассмотреть и поменять, чтобы запустить масштабные изменения? Как нам переопределить различия в интересах всех женщин? Не различия разделяют женщин, а наше нежелание признать эти различия и действенно преодолевать искажения, порождаемые игнорированием и неверным именованием этих различий.

Одно из средств общественного контроля – подталкивать женщин признавать реальной лишь одну область различий между людьми, а именно различия между женщинами и мужчинами. И мы научились действовать поверх этих различий с расторопностью, свойственной всем угнетенным и подчиненным. Всем нам пришлось научиться жить, работать или сосуществовать с мужчинами, начиная с наших отцов. Мы признали эти различия и научились обращаться с ними, хотя это признание лишь продолжало старый режим отношений господства и подчинения, где угнетенные вынуждены признавать различие хозяев, чтобы выжить.

Но будущее наше выживание зависит от нашей способности строить отношения в рамках равенства. Как женщины, мы должны искоренить в себе усвоенные схемы угнетения, если хотим добиться чего-то большего, чем поверхностных общественных изменений. Теперь нам нужно признать различия между женщинами, равными нам, не стоящими ни ниже, ни выше нас, и придумать, как использовать наши взаимные различия для обогащения нашего видения и нашей общей борьбы.

Будущее нашей земли, возможно, зависит от способности всех женщин находить и разрабатывать новые определения силы и власти и новые модели построения взаимоотношений поверх различий. Старые определения не приносят пользу ни нам, ни земле, которая нас поддерживает. Старые схемы, как бы хитроумно ни были они перестроены для имитации прогресса, обрекают нас на косметически подправленные повторения тех же старых взаимодействий, той же старой вины, ненависти, взаимных обвинений, жалоб и подозрений.

Потому что во всех нас заложены старые схемы ожиданий и реакций, старые структуры угнетения, и их нужно менять в то же самое время, пока мы меняем условия жизни, возникшие из этих структур. Потому что орудия хозяина никогда не разрушат хозяйский дом.

Как хорошо показывает Паулу Фрейре в «Педагогике угнетенных»[131], истинный фокус революционных изменений – не просто ситуации угнетения, от которых мы стремимся избавиться, но та укорененная глубоко внутри каждой из нас частичка угнетателя, которая знает только угнетательскую тактику и угнетательские отношения.

Изменения означают рост, а рост может быть болезненным. Но мы оттачиваем самоопределение, раскрывая свое «я» в борьбе и работе, плечо к плечу с теми, кого мы определяем как отличающихся от нас, но разделяющих те же цели. Для Черных и белых, старых и молодых, лесбиянок и гетеросексуальных женщин это может стать новым путем к выживанию.

Мы выбрали друг друга

и край наших битв

война одна

если мы проиграем

когда-нибудь женская кровь свернется

на поверхности мертвой планеты

если мы выиграем

кто знает

мы ищем за пределами истории

новой и более возможной встречи[132].

Применение гнева: как женщины отвечают на расизм[133]

Расизм. Убеждение в безусловном превосходстве одной расы над всеми другими и, следовательно, праве на господство, явное или скрытое.

Женщины отвечают на расизм[134]. Мой ответ на расизм – гнев. Я жила с этим гневом – игнорируя его, питаясь им, приучаясь использовать его раньше, чем он успеет превратить мои видения в пыль, – большую часть своей жизни. Когда-то я жила с ним молча, страшась его тяжести. Мой страх перед гневом не дал мне ничего. Ваш страх перед этим гневом тоже не даст вам ничего.

Когда женщины отвечают на расизм, они отвечают на гнев – гнев от исключения, неоспоренных привилегий, расовых искажений, молчания, дурного обращения, стереотипного восприятия, защитного поведения, неверного именования, предательства и кооптации.

Мой гнев – это ответ на расистские установки, на действия и допущения, порождаемые этими установками. Если ваше обращение с другими женщинами отражает эти установки, тогда мой гнев и ваш сопутствующий страх – это прожекторы, которые можно использовать для роста точно так же, как я использовала для роста свои попытки научиться выражать гнев. Но только для хирургической коррекции, а не ради чувства вины. Вина и стремление защищаться – кирпичи в стене, о которую все мы бьемся; они не служат будущему ни для кого из нас.

Поскольку я не хочу, чтобы это выступление превратилось в теоретическую дискуссию, я приведу для иллюстрации этих соображений несколько примеров взаимодействия между женщинами. В интересах времени я делаю этот перечень очень кратким. Я хочу, чтобы вы понимали, что их было гораздо больше.

Например:

На академической конференции я прямо выражаю гнев по конкретному поводу, и белая женщина отвечает: «Расскажите мне, что вы чувствуете, но не говорите слишком резко, иначе я не смогу вас услышать». Но что на самом деле мешает ей услышать меня: мой тон или опасное сообщение, что ее жизнь может измениться?

Программа женских исследований одного южного университета приглашает Черную женщину выступить в завершение недельного форума о Черных и белых женщинах. «Что дала вам эта неделя?» – спрашиваю я. Самая активная белая женщина отвечает: «Я думаю, мне она дала многое. Мне кажется, Черные женщины теперь намного лучше понимают меня и лучше представляют себе мои мотивации». Будто суть проблемы расизма в том, чтобы другие понимали эту женщину.

После пятнадцати лет существования женского движения, претендующего на решение жизненных проблем и поиск будущего для всех женщин, я всё еще слышу в каждом кампусе: «Как нам решать проблемы расизма? На наше мероприятие не пришла ни одна женщина Цвета». Или другая сторона такого заявления: «У нас на факультете нет никого, кто могли бы вести курсы по их работам». Другими словами, расизм – проблема Черных женщин, проблема женщин Цвета, и только мы можем ее обсуждать.

Я читаю отрывки из своей работы под названием «Стихи для женщин в ярости»[135], после чего белая женщина спрашивает: «Планируете ли вы что-то писать о том, как мы можем напрямую работать с нашим гневом? Мне кажется, это очень важно». Я спрашиваю: «Как вы применяете свой гнев?» И спешу отвернуться от ее непонимающего взгляда, прежде чем она пригласит меня поучаствовать в ее уничтожении. Я существую не для того, чтобы чувствовать ее гнев за нее.

Белые женщины начинают изучать свои отношения с Черными женщинами, но часто я слышу, что они хотят размышлять только о «цветных» детишках на дорогах их собственного детства, о любимой няне, о какой-нибудь однокласснице в начальной школе – всё это нежные воспоминания о том, что когда-то было таинственным, интригующим или же нейтральным. Вы избегаете представлений из вашего детства, порожденных хохотом над Растусом и Альфальфой[136], резкого послания, скрытого в носовом платке, который ваша мама стелила на скамейку в парке, потому что на ней только что сидела я, неизгладимых и дегуманизирующих образов Амоса и Энди[137] и смешных историй, которые ваш папа рассказывал вам перед сном.

В 1967 году я везу свою двухлетнюю дочь в тележке для покупок по супермаркету в Истчестере[138], и маленькая белая девочка, проезжая мимо в тележке, которую катит ее мать, радостно восклицает: «Мамочка, смотри, маленькая горничная!» И ваша мать шикает на вас, но не поправляет. И поэтому пятнадцать лет спустя на конференции по расизму эта история всё еще кажется вам смешной. Но я слышу, что ваш смех полон ужаса и неловкости.

Белая исследовательница приветствует выход сборника не-Черных женщин Цвета[139]. «Он дает мне возможность разобраться с расизмом, не сталкиваясь с резкостью Черных женщин», – говорит она мне.

На международном женском культурном мероприятии известная белая американская поэтесса прерывает чтение произведений женщин Цвета, чтобы прочитать собственное стихотворение, а затем убегает на «важную секцию».

Если женщины в академии искренне хотят диалога о расизме, для этого необходимо признать потребности и контексты жизни других женщин. Когда женщина из академии говорит: «Я не могу себе это позволить», – она, скорее всего, имеет в виду, что принимает решение, как потратить имеющиеся деньги. Но когда женщина на социальном пособии говорит: «Я не могу себе это позволить», – она имеет в виду, что выживает на такую сумму денег, которой едва хватало для выживания и в 1972 году, и что ей часто не хватает на еду. Сегодня, в 1981-м, Национальная ассоциация женских исследований организует конференцию, на которой заявляет о стремлении противостоять расизму, но отказывается отменить регистрационный взнос для бедных женщин и женщин Цвета, которые хотят выступать и вести семинары. Это закрыло доступ к участию в этой конференции для многих женщин Цвета – например, Вилметт Браун из группы «Черные женщины за оплату домашнего труда»[140]. Неужели это просто еще один пример того, как академия обсуждает жизнь в своем узком кругу?

Я хочу обратиться к присутствующим здесь белым женщинам, которым знакомы эти установки, но в особенности к моим сестрам Цвета, которые переживают тысячи таких столкновений, – к моим сестрам Цвета, которые, как и я, всё еще дрожат от обуздываемой ярости или которым проявление нашего гнева порой кажется бесполезным или разрушительным (два самых распространенных обвинения) – я хочу обратиться к вам и поговорить о гневе, моем гневе и о том, чему я научилась в путешествиях по его владениям.

Всему можно найти применение / кроме того, что бесполезно / (тебе нужно будет / помнить об этом, когда тебя обвинят в разрушении)[141].

У каждой женщины есть богатый арсенал гнева, который можно направить против угнетения, личного и институционального, породившего этот гнев. Если точно сфокусировать его, он может стать мощным источником энергии и служить прогрессу и переменам. И когда я говорю о переменах, я говорю не просто о смене ролей, или временном ослаблении напряжения, или способности улыбаться и чувствовать себя хорошо. Я говорю о базовом и радикальном изменении тех установок, которые определяют нашу жизнь.

Я видела ситуации, в которых белые женщины, услышав расистское замечание, возмущаются этому, наполняются яростью, но молчат, потому что боятся. Этот невыраженный гнев остается внутри них, как неразорвавшаяся бомба, которую обычно швыряют в первую женщину Цвета, которая заговорит о расизме.

Но когда гнев выражается и переводится в действие в поддержку нашего видения и нашего будущего, это освобождающий и укрепляющий акт прояснения, поскольку именно в этом болезненном процессе перевода мы понимаем, кто, несмотря на серьезные разногласия, наши союзницы, а кто – наши истинные враги.

Гнев заряжен информацией и энергией. Когда я говорю о женщинах Цвета, я имею в виду не только Черных женщин. Если не-Черная женщина Цвета винит меня в том, что я делаю ее невидимой, когда предполагаю, что ее борьба с расизмом ничем не отличается от моей, мне стоит поучиться у нее, чтобы нам обеим не размениваться напрасно на борьбу с истинами, стоящими между нами. Если я сознательно или невольно участвую в угнетении моей сестры и она указывает мне на это, ответить гневом на ее гнев – значит заглушить суть нашего взаимного обмена противодействием. Это растрата энергии. И да, очень трудно стоять и внимать голосу другой женщины, описывающей страдание, которого я не знаю или к которому я приложила руку.

Здесь мы говорим, отстранившись от самых очевидных напоминаний о той борьбе, которую мы ведем как женщины. Это не должно помешать нам увидеть масштабы и сложность сил, выступающих против нас и всего самого человечного вокруг нас. Когда мы как женщины изучаем расизм, мы делаем это не в политическом и социальном вакууме. Мы действуем наперекор системе, в которой расизм и сексизм – основные, устоявшиеся и необходимые способы получения выгоды. Женское противостояние расизму – тема настолько опасная, что, когда местные СМИ пытаются дискредитировать эту конференцию, они выбирают для отвлекающего маневра предоставление жилья лесбиянкам[142] – как будто «Хартфорд Курант» не решается назвать выбранную для обсуждения тему, расизм, лишь бы не стало понятно, что женщины в самом деле пытаются изучать и менять все репрессивные условия нашей жизни.

Мейнстримная система коммуникации не хочет, чтобы женщины, особенно белые, отвечали на расизм. Она хочет, чтобы расизм принимали как неизменную данность в ткани вашего существования, такую же, как вечернее время или простуда.

Итак, мы действуем в условиях противостояния и угрозы, причина которых, определенно, не гнев, лежащий между нами, а та лютая ненависть, что направлена против всех женщин, людей Цвета, лесбиянок и геев, бедных людей – против всех тех, кто стремится изучать обстоятельства своей жизни, сопротивляясь угнетению, стремясь к объединению и эффективным действиям.

Любое обсуждение женщинами расизма должно включать признание и применение гнева. Это обсуждение должно быть прямым и творческим, потому что оно критически важно. Мы не можем позволить нашему страху перед гневом сбить нас с толку или соблазнить нас согласиться на что-то меньшее, чем тяжкий труд по высвобождению честности – мы должны подходить к выбору этой темы и к неразрывно связанному с ней гневу со всей серьезностью, потому что, будьте уверены, наши противники весьма серьезны в своей ненависти к нам и к тому, что мы здесь пытаемся делать.

И пока мы взаимно всматриваемся в наш гнев, хоть это часто и сопряжено с болью – пожалуйста, помните, что не наш гнев заставляет меня напоминать вам запирать двери на ночь и не бродить по улицам Хартфорда в одиночку. Это – ненависть, которая рыщет по этим улицам, это – желание уничтожить всех нас, если мы действительно работаем ради перемен, а не просто забавляемся академической риторикой.

Эта ненависть и наш гнев – совершенно разные вещи. Ненависть – это ярость тех, кто не разделяет наших устремлений, и ее цель – смерть и разрушение. Гнев – это горе от искажений между равными, и его цель – перемены. Но у нас всё меньше времени. С детства мы приучены видеть в любом различии, кроме пола, повод для уничтожения, и для Черных и белых женщин встретиться с гневом друг дружки без отрицания, оцепенения, молчания или вины – уже само по себе еретическая и плодотворная идея. Она подразумевает, что равные встречаются на основе своей общности, чтобы изучить взаимные различия и исправить те искажения, которые создала вокруг наших различий история. Потому что именно эти искажения разделяют нас. И нам стоит задуматься: кому это выгодно?

Женщины Цвета в америке взрослеют в симфонии гнева, в принуждении к молчанию, в отвержении, зная, что если мы выживаем, то это назло миру, уверенному, что мы – недолюди, и ненавидящему само наше существование, когда мы ему не прислуживаем. И я говорю «симфония», а не «какофония», потому что нам пришлось научиться дирижировать своими яростями, чтобы они не разорвали нас на части. Нам пришлось научиться проходить сквозь них и черпать из них стойкость, силу и проницательность для нашей повседневной жизни. Те из нас, кто не усвоили этот трудный урок, не выжили. И часть моего гнева всегда – приношение моим павшим сестрам.

Гнев – адекватная реакция на расистские установки, как и ярость, когда действия, порождаемые этими установками, не меняются. Тех женщин в этом зале, кто боится гнева женщин Цвета больше, чем собственных нерассмотренных расистских установок, я спрашиваю: неужели гнев женщин Цвета опаснее, чем ненависть к женщинам, пронизывающая все области нашей жизни?

Не гнев других женщин уничтожит нас, а наш отказ остановиться, прислушаться к его ритмам, учиться у него, не задерживаться на способе подачи, а обратиться к сути, использовать этот гнев как важный источник обретения силы.

Я не могу скрыть свой гнев ради того, чтобы уберечь вас от вины, обиды или ответного гнева, ведь делать так значило бы оскорбить и опошлить все наши усилия. Вина – не ответ на гнев, это ответ на собственные действия или бездействие. Если она приводит к изменениям, то она может быть полезной, ведь тогда это уже не вина, а начало знания. Но слишком часто вина – лишь синоним бессилия, стремления защищаться, разрушающего взаимодействие; она становится средством для оправдания невежества и поддержания существующего положения вещей, последней защитой неизменности.

У большинства женщин нет инструментов, чтобы подходить к гневу конструктивно. В прошлом группы роста самосознания, преимущественно белые, разрабатывали способы выражения гнева, обычно направленного на мужской мир. И эти группы состояли из белых женщин с общими условиями угнетения. Обычно они не стремились проговорить истинные различия между женщинами, такие как раса, цвет, возраст, класс и сексуальная идентичность. Казалось, в то время не было нужды изучать противоречивость собственного «я» женщины как угнетательницы. Они делали работу по выражению гнева, но почти не уделяли внимания гневу, направленному друг на дружку. Они не разработали инструментов, которые помогли бы справляться с гневом других женщин вместо того, чтобы уклоняться или бежать от него под покровом вины.

Я не нахожу творческого применения чувству вины, ни вашему, ни моему. Вина – лишь еще один способ избежать осознанного действия, потянуть время перед лицом острой необходимости сделать четкий выбор, перед лицом приближающегося шторма, который может и напоить землю, и повалить деревья. Если я говорю с вами в гневе, по крайней мере, я говорю с вами – я не приставила пистолет к вашей голове и не пристрелила вас на улице; я не смотрела на истекающее кровью тело вашей сестры и не спрашивала: «Что же она натворила, чтобы заслужить такое?» Такова была реакция двух белых женщин на рассказ Мэри Черч Террелл[143] о линчевании беременной Черной женщины, после которого ее ребенка вырвали из ее чрева. Это было в 1921 году, и Элис Пол[144] только что отказалась публично поддержать распространение Девятнадцатой поправки на всех женщин, отказавшись поддержать включение женщин Цвета, хотя мы участвовали в борьбе за внесение поправки.

Гнев между женщинами не убьет нас, если мы будем выражать его точно, если будем вникать в содержание того, что говорится, хотя бы с такой же энергией, с какой защищаемся от тона, которым это говорится. Когда мы отворачиваемся от гнева, мы отвергаем понимание, говорим, что примем лишь то, что уже известно, что до смерти знакомо и что не несет рисков. Я попыталась выяснить, в чем польза гнева для меня и в чем его ограничения.

Для женщин, приученных бояться, гнев слишком часто несет угрозу уничтожения. В мужском конструкте грубой силы нам внушили, что наша жизнь зависит от доброй воли патриархальной власти. Гнева других следовало избегать любой ценой, ведь из него нельзя было вынести ничего, кроме боли, суждения, что мы плохие, что мы не справились, не сделали того, что были должны. И если мы принимаем свое бессилие, то, конечно, любой гнев может нас уничтожить.

Но сила женщин – в способности признать творческую энергию различий между нами и противостоять тем искажениям, которые мы унаследовали без нареканий, но исправить которые теперь в нашей власти. Женский гнев может превращать различие в силу через понимание. Ведь гнев между равными рождает перемены, а не разрушение; неудобство и чувство утраты, которые он часто вызывает, не пагубны, они – признак роста.

Мой ответ на расизм – гнев. Этот гнев разъедал мою жизнь, только когда оставался невысказанным, бесполезным для всех. Он помогал мне и в классных комнатах, где не было ни света, ни учения, где от вклада и истории Черных женщин не было и следа. Он служил мне огнем в ледяной пустыне непонимающих взглядов белых женщин, которые видели в моем опыте и опыте моего народа лишь новые поводы для страха или вины. И мой гнев – не оправдание тому, чтобы вы не разбирались с вашей бесчувственностью, не повод отстраняться от последствий ваших же действий.

Когда женщины Цвета высказывают тот гнев, который так часто сопровождает наши контакты с белыми женщинами, нам говорят, что мы «создаем атмосферу безнадежности», «мешаем белым женщинам преодолеть вину» или «преграждаем путь к доверительной коммуникации и действию». Всё это – прямые цитаты из писем, которые я получила от участниц этой организации за последние два года. Одна женщина написала: «Поскольку Вы – Черная Лесбиянка, Вы будто облечены моральным авторитетом страдания». Да, я Черная, я Лесбиянка, и то, что вы слышите в моем голосе, – ярость, а не страдание. Гнев, а не моральное превосходство. Здесь есть разница.

Отворачиваться от гнева Черных женщин, оправдываясь или отговариваясь страхом, не значит наделить кого-то властью – это просто еще один способ сохранить расовую нечувствительность и силу неосознанных привилегий несокрушенными, нетронутыми. Вина – лишь еще одна форма объективации. От угнетенных всегда требуют еще и еще усилий, чтобы заполнить пробел между бесчувственностью и человечностью. От Черных женщин ожидается, что мы будем использовать наш гнев только ради спасения или просвещения других людей. Но это время прошло. Мой гнев принес мне боль, но он принес и выживание, и я не откажусь от него, не убедившись, что у меня есть что-то не менее мощное, чтобы заменить его на пути к ясности.

Кто здесь настолько зачарована собственным угнетением, что не может разглядеть отпечаток своего каблука на лице другой женщины? Для кого обстоятельства ее угнетения стали драгоценным и необходимым пропуском в круг праведниц, подальше от холодных ветров самоанализа?

Я лесбиянка Цвета, и моим детям хватает еды потому, что я работаю в университете. Если из-за их полных животиков я не могу признать свою общность с женщиной Цвета, чьи дети не едят, потому что она не может найти работу, или с той, у кого нет детей, потому что ее чрево искромсано после подпольных абортов и стерилизации; если я не могу признать лесбиянку, которая решила не иметь детей; женщину, которая живет в шкафу, потому что ее гомофобное окружение – единственная поддержка в ее жизни; ту, которая выбрала молчание вместо еще одной смерти; ту, которая боится, что мой гнев спровоцирует взрыв ее собственного, – если я не могу признать в них другие воплощения самой себя, значит я участвую в угнетении не только каждой из них, но и в своем, и тогда гнев, который встает между нами, нужно использовать для ясности и взаимного усиления, а не для избегания через вину или дальнейшего разделения. Я не свободна, пока в заточении еще хоть одна женщина, даже если ее цепи совсем не похожи на мои. И я не свободна, пока закован еще хоть один человек Цвета. Так же, как не свободна и ни одна из вас.

Я говорю здесь как женщина Цвета, которая стремится не к разрушению, а к выживанию. Ни одна женщина не обязана менять мышление своего угнетателя, даже если это мышление воплощено в другой женщине. Я вскормила волчью пасть гнева и нашла в нем и свет, и смех, и защиту, и пламя для тех мест, где не было ни огонька, ни еды, ни сестер, ни пощады. Мы не богини, не матриархи и не доктрины божественного прощения; мы не карающие огненные персты и не орудия истязания – мы женщины, у которых в конечном счете всегда остается лишь наша женская сила. Мы научились использовать гнев, как научились использовать мертвую плоть животных. Мы переносили синяки и побои, мы менялись, и вот мы выжили и выросли, и, говоря словами Анджелы Уилсон[145], мы в самом деле движемся дальше. С бесцветными женщинами или без них. Мы используем все преимущества, которых добились, в том числе гнев, чтобы определить и создать мир, где все наши сестры смогут расти, где наши дети смогут любить и где способность пойти навстречу и прикоснуться к различию и удивительности другой женщины превзойдут наконец потребность в разрушении.

Потому что это не гнев Черных женщин растекается, как отрава, по земному шару. Это не мой гнев запускает ракеты, тратит больше шестидесяти тысяч долларов в секунду на реактивные снаряды и другие орудия войны и смерти, расстреливает детей в городах, копит запасы нервно-паралитического газа и химических бомб, насилует наших дочерей и нашу землю. Это не гнев Черных женщин вырождается в невидящую, дегуманизирующую силу, стремящуюся уничтожить всех нас, если только мы не дадим ей отпор всем, что у нас есть – нашей силой изучать и переопределять условия нашей жизни и труда, нашей силой воображать и воссоздавать – один мучительный гнев за другим, камень за тяжелым камнем – будущее взаимоопыляющих различий и землю, на которой будут возможны наши решения.

Мы рады всем женщинам, готовым встретиться с нами лицом к лицу, без объективации и без чувства вины.

Уроки шестидесятых[146]

Малкольм Икс[147] – особая фигура переломного периода моей жизни. Сегодня я стою перед вами – Черная, Лесбиянка, Феминистка – наследница Малкольма и его традиции, делающая свою работу, и моими устами призрак его голоса вопрошает у каждого и каждой из присутствующих: делаете ли вы свою?

Новых идей нет – есть только новые способы вдохнуть жизнь и силу в те идеи, которые нам дороги. Я не буду притворяться, что Малкольм Икс стал моим сияющим принцем, как только я впервые увидела или услышала его, потому что это было бы неправдой. В феврале 1965 года я растила двоих детей и мужа в трехкомнатной квартире на 149-й улице в Гарлеме. Я читала о Малкольме Иксе и Черных мусульманах. Я сильнее заинтересовалась Малкольмом Иксом, когда он покинул «Нацию ислама», когда Элайджа Мухаммад запретил ему говорить за его комментарий по поводу убийства Кеннеди – что посеешь, сказал он, то и пожнешь[148]. До этого я не обращала особого внимания на «Нацию ислама» из-за их отношения к женщинам и неактивистской позиции[149]. Я читала автобиографию Малкольма, мне понравился его стиль, и мне казалось, что внешне он похож на родственников моего отца, но я была в числе тех, кто не услышали голос Малкольма по-настоящему, пока смерть не сделала его громче.

Я совершила ту ошибку, которую до сих пор совершают многие из нас, – позволила СМИ (и я имею в виду не только белые СМИ) определять тех, кто приносит самые важные для наших жизней послания.

Когда я прочитала Малкольма Икса с тщательным вниманием, я увидела человека, куда более близкого к сложности подлинных перемен, чем все, кого я читала ранее. Многое из того, что я скажу сегодня, родилось из его слов.

В последний год своей жизни Малкольм Икс добавил к своему основополагающему видению новую широту, которая, останься он в живых, привела бы его к неизбежному столкновению с вопросом различия как творческой и необходимой силы для перемен. Потому что по мере того как Малкольм Икс продвигался от позиции сопротивления расовому статус-кво и его анализа к более активным размышлениям об объединении ради перемен, он начал пересматривать некоторые из своих ранних позиций. Один из ключевых навыков выживания для Черных людей – способность меняться, переваривать опыт, хороший или плохой, превращая его в нечто полезное, долговечное, действенное. Четыреста лет выживания под угрозой исчезновения научили нас, что если мы собираемся жить, мы должны уметь быстро учиться. Малкольм знал это. Нам не нужно снова и снова повторять те же ошибки, если мы можем рассмотреть их, учиться на них и строить новое на их основе.

Прежде чем Малкольм был убит, он изменил и расширил свои взгляды на роль женщин в обществе и революции. Он начинал с растущим уважением говорить о своей связи с Мартином Лютером Кингом-младшим, чья политика ненасилия казалась столь далекой от его собственной. И он начинал задумываться об общественных условиях, при которых в самом деле должны складываться союзы и коалиции.

Еще он начал говорить о тех шрамах угнетения, которые заставляют нас вести войну с самими собой друг в дружке, а не с нашими врагами.

Как Черным людям шестидесятые годы преподали нам один урок: любое движение к освобождению должно быть бесконечно сложным. Ведь мы должны двигаться наперекор не только тем силам, которые дегуманизируют нас извне, но и тем угнетающим ценностям, которые мы вынуждены были усвоить. Изучая сочетание наших побед и заблуждений, мы можем изучить опасность неполного видения. Не для того чтобы осудить это видение, а чтобы изменить его, построить лекала возможного будущего и направить наш гнев и жажду перемен на наших врагов, а не друг на дружку. В шестидесятые пробудившийся гнев Черного сообщества часто выражался не вертикально, против беззакония власти, против истинных источников контроля над нашими жизнями, а горизонтально, против тех, кто стояли ближе всего к нам и были так же бессильны.

Мы были готовы нападать, не всегда в самых подходящих местах. Когда мы расходились во взглядах на решение какой-то проблемы, часто мы были суровее друг к дружке, чем к виновникам наших общих проблем. Различие издавна использовали против нас так жестоко, что как народ мы были не готовы терпеть никаких отклонений от Черности, как она была определена извне. В шестидесятые политкорректность стала не ориентиром для жизненной практики, а новыми цепями. Небольшая и громкая часть Черного сообщества потеряла из виду тот факт, что единство не означает единодушия, а Черные люди – не стандартная и очевидная величина. Чтобы действовать сообща, нам не нужно превращаться в смесь неразличимых частиц, как чан с гомогенизированным шоколадным молоком. Единство подразумевает объединение элементов, изначально разнообразных в своей особой природе. Наше упорство в изучении напряженностей внутри разнообразия помогает двигаться к нашей общей цели. Слишком часто мы игнорируем прошлое или романтизируем его, обессмысливая причину для единства или отодвигая ее в область мифического. Мы забываем, что необходимый ингредиент, без которого прошлое не сможет работать на будущее, – это наша энергия в настоящем, перерабатывающая одно в другое. Непрерывность не случается автоматически, и это не пассивный процесс.

Шестидесятым была свойственна безрассудная вера в мгновенные решения. Это была важнейшая эпоха пробуждения, гордости и ошибок. Движение за гражданские права и движение Черной силы[150] возродили возможности для бесправных групп в этой стране. Но хотя мы и боролись с общими врагами, временами мы поддавались соблазну индивидуальных решений и становились небрежными друг к дружке. Иногда мы не могли вынести взаимных различий из страха перед тем, что эти различия могут сказать о нас самих. Будто все мы не оказываемся когда-нибудь слишком Черными, слишком белыми, слишком мужчинами, слишком женщинами. Но любое видение будущего, включающее всех нас, по определению должно быть сложным и расширяющимся, а не легко достижимым. Ответ на холод – тепло, ответ на голод – еда. Но нет простого, монолитного ответа на расизм, сексизм, гомофобию. Есть только ежедневное сознательное сосредоточение на том, чтобы идти наперекор им, где бы я ни столкнулась с этими конкретными проявлениями одной и той же болезни. Понимая, кто такие «мы», мы учимся применять наши силы с большей точностью против наших врагов, а не против самих себя.

В шестидесятые белая америка – и расистская, и либеральная – с наслаждением наблюдала со стороны, как Черные радикалы ссорятся с Черными мусульманами, Черные националисты поливают грязью сторонников ненасилия, а Черным женщинам говорят, что пользу Движению Черной силы они могут принести, только распростершись перед ним. Существование Черных лесбиянок и геев даже не допускалось в общественное сознание Черной америки. Сегодня, в восьмидесятые, мы знаем из документов, полученных благодаря Закону о свободе информации[151], что в шестидесятые ФБР и ЦРУ использовали нашу нетерпимость к различиям, чтобы сеять смуту и трагедии в одном сегменте Черного сообщества за другим. Черное было прекрасным[152], но всё же подозрительным, и слишком часто наши дискуссионные площадки становились аренами для соревнований в Черности и бедности – в этих играх не могло быть победителей.

Шестидесятые были для меня эпохой надежд и воодушевления, но в то же время и эпохой одиночества и разочарования изнутри. Часто казалось, что я работаю и воспитываю своих детей в пустоте и что это моя вина – была бы я Чернее, всё было бы хорошо. Это было время массы растраченных сил, и часто мне было очень больно. Либо я отказывалась от одних сторон своей идентичности в пользу других, либо мой труд и моя Черность оказывались неприемлемы. Я была Черной матерью-лесбиянкой в межрасовом браке, и какая-нибудь часть меня непременно оскорбляла чьи-нибудь удобные предрассудки о том, кем я должна быть. Так я поняла, что, если я не буду определять себя для себя, меня перемелют, превратят в чужие фантазии обо мне и съедят заживо. Моя поэзия, моя жизнь, мой труд, мои силы для борьбы были недопустимы, если только я не притворялась, что вписываюсь в чужую норму. Я поняла, что я не только не могу преуспеть в этой игре, но что энергия, которую требует этот маскарад, будет потеряна для моей работы. А мне нужно было растить детей и учить студенток. Война во Вьетнаме обострялась, наши города горели, всё больше наших детей отключались под наркотиками в школьных коридорах, героин захватывал наши улицы. Нам нужна была внятная сила, а не конформность. Были и другие сильные, готовые работать Черные люди, чьи идеи кромсали и заглушали, загоняя их в тесные воображаемые рамки Черности. Не было защиты от этого и у Черных женщин. На одном национальном собрании Черных женщин по поводу политического действия молодую активистку за гражданские права, которая всего за несколько лет до этого пережила побои и тюремное заключение в Миссисипи, смешали с грязью и заставили замолчать, не поверив ей, потому что она была замужем за белым. Некоторые из нас выстояли, другие пропали в борьбе. Это было время больших надежд, больших ожиданий, но и больших потерь. Теперь это история. В восьмидесятых нам незачем повторять те же ошибки.

Чистая энергия Черной решимости, высвобожденная в шестидесятые, стала топливом для изменений Черного сознания, представлений о себе и ожиданий. Эта энергия всё еще ощущается в движениях за перемены среди женщин, других людей Цвета, геев, людей с инвалидностями – всех бесправных народов в этом обществе. Это наследие, которое шестидесятые оставили нам и другим. Но мы должны признать, что многие наши высокие ожидания скорых революционных перемен не оправдались. А многое из достигнутого разрушается прямо сейчас. Это не повод для отчаяния, не причина отрицать значимость тех лет. Но мы должны встретить с ясностью и проницательностью уроки, которые несет нам чрезмерное упрощение всякой борьбы за самосознание и освобождение, иначе мы не сможем собрать нужные силы, чтобы противостоять многообразным угрозам для нашего выживания в восьмидесятых.

Не бывает однонаправленной борьбы, потому что мы не живем однонаправленную жизнь. Малкольм знал это. Мартин Лютер Кинг-младший знал это. Наши битвы конкретны, но мы не одиноки. Мы не совершенны, но мы сильнее и мудрее, чем сумма наших ошибок. Черные люди были здесь до нас и выжили. Мы можем читать их жизни как указатели на пути и понимать, как точно заметила Бернис Ригон[153], что каждая и каждый из нас здесь потому, что кто-то до нас сделали что-то, чтобы это стало возможным. Учиться на их ошибках не значит преуменьшать ни наш долг перед ними, ни тяжкий труд, необходимый, чтобы стать собой и стать эффективными.

Мы так легко теряем нашу историю, если нам ее не разжевали заранее в «Нью-Йорк Таймс», «Амстердам Ньюс»[154] или в журнале «Тайм». Может быть, это оттого, что мы не слушаем наших поэтов и юродивых, а может, оттого, что не слушаем голоса наших матерей в самих себе. Когда самые глубокие истины, которые я говорю, звучат из моих уст голосом моей матери, хоть я и вспоминаю, как спорила с ней, мне приходится пересмотреть и наши отношения, и источники моего знания. Это не значит, что мне нужно романтизировать свою мать, чтобы ценить то, что она дала мне: быть Женщиной, быть Черной. Не нужно романтизировать прошлое, чтобы видеть, как оно дает ростки в настоящем. Незачем переживать расточительство забывчивости, которая отнимает у нас уроки прошлого, вместо того чтобы позволить нам читать их с гордостью и глубоким пониманием.

Мы знаем, каково быть теми, кому лгут, и знаем, как важно не лгать самим себе.

Мы сильны, потому что выжили, а это и есть главное – выживать и расти.

В каждой и каждом из нас есть частичка человечности, которая знает, что нам не несет блага машина, порождающая один кризис за другим и перемалывающая наше будущее в пыль. Чтобы не позволить огромным силам, нацеленным против нас, установить ложную иерархию угнетения, мы должны научиться видеть в каждой нападке на Черных, в каждой нападке на женщин наступление на всех нас – тех, кто понимает, что системы, которые стоят на наших плечах, не служат нашим интересам. Каждая и каждый в этом зале – связующее звено между законами против бедных, убийствами геев, поджогами синагог, уличными домогательствами, нападениями на женщин и участившимся насилием над Черными людьми. Я спрашиваю себя так же, как и каждую и каждого из вас: каких именно изменений в ткани конкретно моей повседневной жизни требует эта связь? Выживание – не теория. Как именно я участвую в подавлении любой группы из тех, кого я считаю своими? Осознание должно озарить конкретные детали нашей жизни: кто трудится, чтобы испечь хлеб, который мы выбрасываем; или сколько энергии тратится на изготовление радиоактивных ядов, которые не распадутся даже через тысячу лет; или кто слепнет, собирая микротранзисторы в наших дешевых калькуляторах?

Мы – женщины, которые пытаются соткать будущее в стране, где Поправку о равных правах отклонили как подрывной закон. Мы – Лесбиянки и геи, первейшие мишени «новых правых», те, кому угрожает кастрация, тюрьма и убийство на улице. И мы знаем, что наше уничтожение прокладывает путь уничтожению других людей Цвета, старых людей, бедных – всех, кто не вписывается в эту мифическую бесчеловечную норму.

Разве мы можем позволить себе продолжать ссориться друг с дружкой?

Мы – Черные люди, живущие во времена, когда сознанием намеренной расправы над нами пропитано всё вокруг. Всё чаще люди Цвета становятся расходным материалом, это политика нашего государства и здесь, и за рубежом. Мы существуем под властью правительства, готового повторить в Сальвадоре и Никарагуа трагедию Вьетнама; правительства, которое встает на неверную сторону каждой битвы за освобождение, происходящей на земном шаре; правительства, которое вторглось и завоевало – пока я редактирую этот текст – суверенное государство Гренада площадью в пятьдесят три квадратных мили под предлогом того, что 110 000 ее житель/ниц представляют угрозу для США[155]. Наши газеты полнятся мнимой тревогой о правах человека в белой коммунистической Польше в то самое время, как мы санкционируем принятием и военными поставками систематический геноцид апартеида в ЮАР, убийств и пыток на Гаити и в Сальвадоре[156]. Американские консультационные группы поддерживают репрессивные правительства по всей Центральной и Южной Америке, так же как и на Гаити, причем консультирование – лишь кодовое слово, предваряющее военную помощь.

Решения о сокращении помощи неизлечимо больным, старым, зависимым детям, урезании бюджетов на продуктовые талоны и даже на школьные обеды принимают сытые мужчины, живущие в удобных домах с двумя машинами и бесчисленными налоговыми прикрытиями. Никто из них не ложится спать голодным. Недавно кто-то из них предложил нанимать пожилых людей для работы на атомных станциях, потому что им всё равно скоро умирать.

Неужели кто-то из присутствующих всё еще может позволить себе верить, что попытки вернуть будущее могут быть частными или индивидуальными? Неужели кто-то из вас еще может позволить себе верить, что целью освобождения может быть единственная, конкретная область какой-либо одной расы, одного пола, возраста, религии, сексуальности или класса?

Революция – это не разовое событие. Это развить в себе неусыпную чуткость к малейшей возможности привнести подлинные изменения в устоявшиеся, отжившие реакции; в частности, это учиться уважительному обращению с взаимными различиями.

У нас есть общий интерес – выживание, – а его невозможно достичь, действуя отдельно от других только потому, что их различие нас смущает. Мы знаем, каково быть теми, кому лгут. Шестидесятые должны научить нас тому, как важно не лгать самим себе. Не считать, что революция – это разовое событие или что она происходит вокруг нас, а не внутри нас. Не думать, что свобода может принадлежать какой-то одной группе среди нас, когда другие несвободны. Как важно не позволять даже нашим лидерам определять нас для нас самих или определять для нас источники нашей силы.

Здесь нет такого Черного человека, который может позволить себе ждать, пока его или ее вовлекут в позитивное действие ради выживания. Каждому и каждой из нас необходимо прямо и внимательно взглянуть на действительные особенности (условия) его или ее жизни и решить, где требуются действия и энергия и где они могут быть эффективны. Перемены – это прямая ответственность каждого и каждой из нас, где бы и в каком бы положении мы ни находились, какую бы область действий ни выбирали. Ведь пока мы ждем еще одного Малкольма, еще одного Мартина, еще одного харизматичного Черного лидера, который благословит нашу борьбу, Черные старики и старухи в трущобах замерзают насмерть, Черных детей на улицах избивают и режут или компостируют им мозги телевидением, а доля Черных семей за чертой бедности сегодня выше, чем в 1963 году.

И если мы ждем, когда можно будет отдать наше будущее в руки какого-нибудь нового мессии, то что случится, когда и этих лидеров застрелят, дискредитируют, обвинят в убийстве, назовут гомосексуалами или как-то еще подорвут их авторитет? Мы снова отложим наше будущее? Что за усвоенный и саморазрушительный барьер мешает нам двигаться, не дает объединиться?

Мы, Черные люди, стоим сейчас на уникальном перекрестке в нашей жизни. Отказаться участвовать в создании нашего будущего – значит сдаться. Не дайте обмануть себя, не дайте загнать себя в пассивность ложным чувством безопасности (это не про меня) или отчаянием (нам ничего не изменить). Каждый и каждая из нас должны найти свою работу и делать ее. Готовность к борьбе больше не значит, а может быть, никогда и не значила перестрелки среди бела дня. Это значит трудиться не покладая рук ради перемен, иногда без малейшей уверенности в том, что перемены наступят. Это значит делать лишенную романтики, утомительную работу по выстраиванию осмысленных союзов, и это значит видеть, какие союзы возможны, а какие нет. Это значит сознавать, что союз, как и единство, есть сплочение цельных, самоактуализированных людей, собранных и верящих, а не разобщенных автоматов, марширующих к заданной точке. Это значит бороться с отчаянием.

В университете это, безусловно, непростая задача, потому что, когда вы оказываетесь здесь, на вас обрушивается поток возможностей назвать себя не тем именем, забыть о том, кто вы и в чем ваши действительные интересы. Будьте уверены, вас будут обхаживать, а ничто не парализует творческую способность быстрее, чем токенизм – это ложное чувство безопасности, подпитываемое мифом о возможности индивидуальных решений. Если перефразировать Малкольма, когда Черная адвокатка едет на «Мерседесе» по авеню Зи в Бруклине, она всё равно «негритянская сука» – два слова, которые, кажется, никогда не выходят из моды.

Вам не нужно быть мной, чтобы мы могли бороться плечо к плечу. Мне не нужно быть вами, чтобы понимать, что у нас с вами общие войны. Но мы с вами должны посвятить себя какому-то будущему, и включить друг дружку в его образ, и работать на достижение этого будущего, используя уникальные сильные стороны каждой из наших идентичностей. А для этого мы должны дать друг дружке право на различия, в то же время осознавая нашу общность.

Наша история научила нас, что если действия во имя перемен направлены лишь против внешних обстоятельств нашего угнетения, то этого недостаточно. Ради нашего исцеления мы должны распознавать безысходность, которую внушает нам угнетение – этот настойчивый голосок, который твердит, что наши усилия напрасны, ничего не изменить, так зачем тогда всё, просто прими это. И мы должны бороться с этой вживленной в нас частичкой самоуничтожения, которая живет и расползается внутри нас, как яд, и остается неизученной до тех пор, пока не заставит нас обратиться против самих себя друг в дружке. Но мы можем распознать и прямо указать на эту ненависть, запрятанную глубоко внутри каждой и каждого из нас, и увидеть, кого она заставляет нас презирать, и мы можем ослабить ее могущество знанием о нашей действительной взаимосвязи, прорастающей поверх наших различий.

Надеюсь, на опыте шестидесятых мы выучим, что мы не можем позволить себе делать работу наших врагов, уничтожая друг дружку.

Что это значит, когда в момент ярости Черный бейсболист – это произошло в Иллинойсе – осыпает бранью белого провокатора, но наставляет нож на Черного? Какой способ можно найти, чтобы поддерживать порядок на улицах района, где живет меньшинство, не настраивая при этом одно поколение против другого?

Говоря о Черных лесбиянках и геях, председатель студенческого самоуправления Говардского университета[157] заявляет по поводу публикации в кампусе Манифеста гомосексуальных студентов: «Черное сообщество не имеет ничего общего с этой мерзостью – нам придется отказаться от этих людей» [курсив мой]. Отказаться? Часто сами того не замечая, мы впитываем расистское убеждение, что Черные люди – подходящая мишень для любого гнева. Мы ближе всего друг к дружке, и нам легче излить ярость друг на дружку, чем на наших врагов.

Конечно, с исторической точки зрения, юноша из Говарда неправ. Он принадлежит к Черному сообществу, а значит у него много общего с «нами». В числе лучших наших писателей, активисток, художников и ученых и в шестидесятые, и сегодня были и есть лесбиянки и геи, и история подтвердит мои слова.

В шестидесятые от меня снова и снова требовали оправдываться за мое существование и мой труд, потому что я женщина, потому что я Лесбиянка, потому что я не сепаратистка, потому что какая-то часть меня неприемлема. Не за то, что я делала, а за то, кто я. Мне пришлось научиться держаться за все части себя, которые приносили мне пользу, вопреки требованиям выражать лишь одну из них, исключая все остальные. И я не знаю, что бы я сказала в лицо этому юноше из Говардского университета, который называет меня мерзостью за то, что я нахожу главный источник энергии и поддержки в женщинах, разве только одно: это моя энергия и энергия других женщин, очень похожих на меня, помогли ему оказаться там, где он сейчас. Но думаю, он ничего не сказал бы мне в лицо, потому что обзывать всегда проще на расстоянии, академично. Стремление сделать лесбиянок и геев невидимыми в хитросплетении Черного существования и выживания – это шаг, который способствует расколам и ослаблению Черного сообщества.

В академических кругах, как и в прочих, сегодня всё чаще в ходу особый вид обзывательств, направленный на то, чтобы держать молодых Черных женщин в подчинении. Часто, как только молодая Черная женщина начинает понимать, что она угнетена не только как Черная, но и как женщина, ее начинают называть лесбиянкой, как бы она ни идентифицировала себя в сексуальном плане. «То есть как это ты не хочешь делать кофе вести записи мыть посуду спать со мной – ты что, лесбиянка?» И перед лицом такого ужасающего позора слишком часто она безропотно смиряется, пусть и неявно. Но слово «лесбиянка» несет угрозу только для тех Черных женщин, которые боятся своей сексуальности или позволяют другим людям определять их через нее. Мы, Черные женщины, участвующие в борьбе с собственной позиции, говорящие от своего имени, тесно связанные между собой политически и эмоционально, – не врагини Черным мужчинам. Мы – Черные женщины в поиске собственных определений, с уважением признающие разнообразие среди нас. Мы с давних пор были частью наших сообществ и играли решающую роль в их выживании: от Хатшепсут и Гарриет Табмен до Дейзи Бейтс и Фанни Лу Хеймер, до Лоррейн Хэнсберри[158], и вашей тети Мейдин, и до некоторых из вас, сидящих передо мной сегодня.

В шестидесятые Черные люди истратили себя на междоусобную борьбу. Мы не можем позволить себе этого в восьмидесятые, когда в Вашингтоне самый высокий уровень смертности новорожденных среди всех городов США, 60 процентов Черных людей моложе двадцати лет безработные и теряют возможность найти работу, линчевания происходят всё чаще, а на последних выборах проголосовало меньше половины зарегистрированных Черных избирателей и избирательниц.

Как вы исполняете то, к чему сами призываете – к чему бы вы ни призывали, – и кто конкретно слушает вас? Как подчеркивал Малкольм, мы не ответственны за наше угнетение, но мы должны быть ответственны за наше освобождение. Легко не будет, но у нас есть то, чему мы научились, и то, полезное, что было нам дано. У нас есть сила, которую передали нам те, кто были до нас, чтобы мы шли дальше той точки, где стояли они. У нас есть деревья, и вода, и солнце, и наши дети. Малкольм И кс не живет в сухих записях его слов, когда мы их читаем, – он живет в энергии, которую мы производим и используем для движения к тому видению, которое мы делим с ним. Мы создаем будущее и объединяемся, чтобы пережить колоссальное давление настоящего – это и значит быть частью истории.

Глаза в глаза: черные женщины, ненависть и гнев[159]

Куда девается боль, когда она уходит?[160]

Каждая Черная женщина в америке проживает свою жизнь в той или иной точке широкой дуги древнего и невыраженного гнева.

Мой гнев, гнев Черной женщины – это озеро раскаленной лавы внутри меня, самая яростно охраняемая моя тайна. Я знаю, сколь большая часть моей жизни, жизни сильной и чувствующей женщины, опутана сетью этого гнева. Это электрический шнур, вплетенный в каждое эмоциональное полотно, на котором я размещаю главные вещи в своей жизни, кипящий источник, готовый извергнуться в любой момент, вырвавшись из моего сознания, как пожар посреди пейзажа. Научить этот гнев точности, а не отрицать его, было одной из важнейших задач в моей жизни.

Другие Черные женщины – не первопричина и не источник этого накопленного гнева. Я знаю это, какова ни была бы конкретная ситуация между мной и другой Черной женщиной прямо сейчас. Так почему же этот гнев по малейшему поводу с такой силой обрушивается на другую Черную женщину? Почему я сужу ее строже, чем других, и прихожу в бешенство, когда она не выполняет моих ожиданий?

И если окажется, что за предметом моих нападок скрывается отвергаемый образ моего собственного «я», то что же может погасить пожар, разжигаемый такими взаимными страстями?

Когда я стала писать о силе гнева между Черными женщинами, я обнаружила, что едва начала касаться одной верхушки трехрогого айсберга, чье глубинное основание – Ненависть, эта общественная жажда смерти, нацеленная на нас с того момента, как мы рождаемся в америке Черными и женщинами. С этого самого момента мы погружены в ненависть – к нашему цвету, к нашему полу, к наглости, с которой мы смеем предполагать, что у нас есть право на жизнь. В детстве мы впитывали эту ненависть, пропускали ее через себя, и по большей части мы продолжаем жить без осознания этой ненависти и того, как она устроена. Отголоски ее возвращаются жестокостью и гневом в наших отношениях друг с дружкой. Ведь лицо каждой из нас – мишень для ненависти, и каждая из нас научилась жить в ненависти как рыба в воде, так много ее нам пришлось пережить в нашей жизни.

Прежде чем писать о гневе Черных женщин, я должна написать о сочащемся яде ненависти, питающей этот гнев, и о жестокости, которую порождает их встреча.

Я обнаружила это, внимательно изучая собственные ожидания от других Черных женщин, прослеживая нити своей ярости на Черную женскость до их источников – ненависти и презрения, которые расшили мою жизнь огнем задолго до того, как я узнала, откуда идет эта ненависть и почему ее нагромождают на меня. Дети считают только себя причиной происходящего в их жизни. Так что, конечно, ребенком я решила, что во мне есть что-то ужасно неправильное, что вызывает такое пренебрежение. Водитель автобуса не смотрел так на других людей. Наверное, дело во всех тех вещах, о которых меня предупреждала мама – что она говорила не делать, какой не быть, – а я взяла и сделала, и стала.

Искать силу внутри себя – значит быть готовой пройти сквозь страх навстречу тому, что скрыто за ним. Если я загляну в свои самые уязвимые места и признаю боль, которую чувствовала, я смогу исключить источник этой боли из арсенала моих врагов. Моя история больше не будет служить оперением для их стрел, и это уменьшит их власть надо мной. То, что я в себе принимаю, нельзя использовать против меня, чтобы меня унизить. Я та, кто я есть, и делаю то, ради чего пришла, – служу вам лекарством или резцом, напоминаю вам о том, что есть в вас от меня, когда я раскрываю вас в себе.

Мерка, которой америка мерила меня, лежала преградой на пути к осознанию моей силы. Мне пришлось изучать и мучительно разбирать эту преграду, кусок за куском, прежде чем я смогла использовать свою энергию творчески и в полной мере. С внешними проявлениями расизма и сексизма справляться легче, чем с плодами этих усвоенных искажений в нашем восприятии себя и друг дружки.

Но откуда берется это нежелание искать связи на любых уровнях, кроме самых поверхностных? В чем источник недоверия и отчуждения между Черными женщинами?

Я не люблю говорить о ненависти. Не люблю вспоминать отторжение и враждебность, тяжелые, как пожелание моей смерти, которые я видела в глазах столь многих белых людей с тех самых пор, как могла видеть. Эта ненависть повторялась и в газетах, и в фильмах, и в церковных изображениях, и в комиксах, и в радиопрограммах про Амоса и Энди. У меня не было инструментов, чтобы вскрыть ее, не было языка, чтобы дать ей имя.

Подземка, поезд АА[161] до Гарлема. Я цепляюсь за мамин рукав, потому что у нее руки заняты покупками, рождественски-тяжелыми пакетами. Влажный запах зимней одежды, поезд качается. Мама замечает свободное сиденье и заталкивает в него мое маленькое тельце, упакованное в зимний комбинезон. По одну сторону от меня мужчина читает газету. По другую – женщина в меховой шапке вперила в меня взгляд. Ее губы кривятся, она таращится на меня, потом переводит взгляд вниз, и я повторяю за ней. Ее рука в кожаной перчатке дергается к тому месту, где моя новенькая голубая штанина касается ее блестящей шубы. Она рывком пододвигает шубу поближе к себе. Я смотрю. Я не вижу той ужасной вещи, которую она заметила на сиденье между нами, – может быть, там таракан. Но мне передался ее ужас. Судя по тому, как она смотрит, там что-то очень плохое, так что я тоже подтягиваю свой комбинезон к себе, подальше от этого места. Когда я поднимаю взгляд, женщина всё еще смотрит на меня, раздувая ноздри и вытаращив глаза. И вдруг я понимаю, что по сиденью между нами ничего не ползет, – она не хочет, чтобы ее шуба прикасалась ко мне. Мех задевает меня по лицу, когда она встает, передернувшись, и хватается за подвесной ремень на поручне в мчащемся поезде. Дитя Нью-Йорка, я сразу же пододвигаюсь в сторону, чтобы на освободившееся место могла сесть мама. Никто не говорит ни слова. Я боюсь что-то сказать маме, потому что не знаю, что натворила. Тайком я осматриваю штаны своего комбинезона. Есть там на них что-нибудь? Случилось что-то, чего я не поняла, но что я никогда не забуду. Ее глаза. Раздутые ноздри. Ненависть.

Мне три года, и глаза у меня болят от машин, на которых их проверяли. Мой лоб горит. Всё утро мне тыкали, кололи и заглядывали в глаза. Я съежилась в высоком кожано-металлическом кресле, мне страшно, грустно, и я хочу к маме. На другом конце смотрового кабинета глазной клиники группа молодых белых мужчин в белых халатах обсуждают мои странные глаза. В моей памяти остался лишь один голос. «Судя по ее виду, она, похоже, еще и отсталая». Все смеются. Один из них подходит ко мне и говорит медленно и членораздельно: «Ладно, девочка, теперь иди подожди снаружи». Он треплет меня по щеке. Я благодарна за отсутствие грубости.

В «час сказок» библиотекарша читает вслух «Маленького черного Самбо»[162]. Ее белые пальцы держат книжку про мальчика с черным, как вакса, личиком, большими красными губами, множеством косичек и шляпой, полной масла[163]. Я помню, как картинки ранили меня и я снова думала, что со мной, наверное, что-то не так, ведь все остальные смеются, и потом, центральная библиотека отметила эту книжку специальной премией, как нам сказала библиотекарша.

ТАК ЧТО С ТОБОЙ НЕ ТАК, A? НЕ БУДЬ ТАКОЙ НЕЖЕНКОЙ!

Шестой класс новой католической школы, где я первая Черная ученица. Белые девочки смеются над моими косами. Монахиня передает домой моей маме записку, в которой говорится, что «косички в школе неуместны» и что я должна научиться делать себе «более благопристойные прически».

Мы с Лекси Голдман на Лексингтон-авеню, подростки, разгоряченные весной и тем, что мы улизнули с уроков. Останавливаемся у закусочной, просим воды. Женщина за прилавком улыбается Лекси. Дает нам воду. Лекси в стакане. Мне – в бумажном стаканчике. Уже после мы шутим, что зато мой стаканчик складной. Но чересчур громко.

Мое первое собеседование на подработку после уроков. Фирма по производству линз на Нассо-стрит[164] позвонила в мою школу и попросила прислать кого-нибудь из учениц. Мужчина за стойкой читает мою заявку, а потом поднимает на меня глаза, удивленный моим Черным лицом. Его взгляд напоминает мне ту женщину в поезде, когда мне было пять лет. Потом добавляется что-то еще, когда он окидывает меня взглядом с головы до ног и задерживается на моей груди.

Моя светлокожая мать оберегала мою жизнь в среде, где моя жизнь не была сколько-нибудь ценной. Для этого в ход у нее шло всё, что было под рукой, – а такого было немного. Она никогда не говорила о цвете. Моя мать была очень храброй женщиной, рожденной в Вест-Индии[165], неподготовленной к америке. И она обезоруживала меня своим молчанием. Иногда я догадывалась, что это неправда, будто никто больше не замечает цвет. Я темнее, чем обе мои сестры. Мой отец темнее всех нас. Я всегда завидовала сестрам, потому что мать думала, что они такие хорошие девочки, а я плохая и от меня одни проблемы. «Дьявол в тебе сидит», – говорила она. Они опрятные – я неряха. Они тихие – я шумная. Они послушные – я грубиянка. Они брали уроки фортепиано и выигрывали призы за безупречные манеры. Я украла деньги из папиного кармана и сломала лодыжку, скатившись на санках. Они были симпатичные, а я – темная. Плохая, хулиганка, прирожденная безобразница, каких поискать.

Плохая – значит Черная? Бесконечно оттирать с лимонным соком все трещинки и впадинки моего созревающего, темнеющего тела. О, грехи моих темных локтей и коленок, моих десен и сосков, складок моей шеи и пещер моих подмышек!

Руки, которые пытаются схватить меня из-за лестничного пролета, – Черные руки. Руки мальчишек, они бьют, обтирают, щипают, тянут меня за платье. Я швыряю в бак мешок с мусором, который тащила, и отскакиваю, взлетая вверх по лестнице. Вслед мне несется улюлюканье. «Давай-давай, беги, уродина, сука желтая, погоди еще!» Очевидно, цвет относителен.

Мама с раннего детства учила меня выживанию на собственном примере. Но еще ее молчание научило меня изоляции, ярости, недоверию, самоотвержению и печали. Выжить для меня означало научиться применять оружие, которое она дала мне, еще и против этих неназванных вещей внутри меня.

А выживание – величайший дар любви. Иногда для Черных матерей это единственное, что они могут подарить, а нежность теряется. Моя мать привела меня в эту жизнь, словно выгравировала гневное сообщение в мраморе. И всё же я выжила среди окружающей ненависти благодаря тому, что обиняками и намеками мать дала мне понять: что бы ни происходило дома, жизнь за его стенами не должна быть такой, какая она есть. Но поскольку она была именно такой, я продиралась сквозь трясину непонятого гнева, который окружал меня и выплескивался на тех, с кем у нас было общее ненавидимое «я» и кто оказывались ближе всего ко мне. Конечно, тогда я этого не понимала. Этот гнев залегал глубоко внутри меня, как ядовитое озеро, и всякий раз, когда я сильно чувствовала, я ощущала, как он цепляется к самым неожиданным местам. К тем, кто так же безвластны, как и я. Моя первая подруга спросила: «Почему ты всё время дерешься? Ты что, только так умеешь дружить?»

Есть ли в этом мире кто-нибудь, кроме Черной женщины, кому пришлось научиться выживать, познав столько ненависти, и продолжать идти вперед?

Недавно закончилась Гражданская война. В сером здании больницы на 110-й улице в Нью-Йорке[166] кричит женщина. Она Черная, и она здорова, и ее привезли сюда с Юга. Я не знаю ее имени. Ее дитя готово родиться. Но ее ноги были связаны вместе из любопытства, выдающего себя за науку. Ребенок толкается в ее кости, пока не умирает.

Где ты, семилетняя Элизабет Экфорд из Литл-Рока в Арканзасе[167]? Ясным утром понедельника ты в первый раз идешь в новую школу, покрытая плевками, и белая ненависть стекает по твоему розовому свитеру, а кривящийся рот чьей-то белой матери – дикий, нечеловеческий – разевается над твоими задорными косичками, которые поднимают торчком розовые ленточки.

Нумвуло пять дней шла пешком с того пустынного места, где ее высадил грузовик. Под кейптаунским южноафриканским дождем она стоит босиком в колее от бульдозера там, где раньше был ее дом[168]. Она подбирает кусок промокшей картонки, которая когда-то покрывала ее стол, и прикрывает им голову своего малыша, привязанного у нее за спиной. Вскоре ее арестуют и увезут обратно в резервацию, где она не будет знать даже языка, на котором говорят другие. Она никогда не получит разрешения жить рядом с мужем.

Двухсотлетие[169] в Вашингтоне. Две полные Черные женщины сторожат пожитки, сваленные в кучу на тротуаре перед домом. Мебель, игрушки, узлы одежды. Одна женщина носком туфли безучастно раскачивает игрушечную лошадку. Через улицу, на торце здания напротив висит транспарант с надписью черными буквами высотой с целый этаж: «БОГ ВАС НЕНАВИДИТ».

Эдди Мэй Коллинз, Кэрол Робертсон, Синтия Уэсли, Дениз Макнейр. Четыре Черных девочки, все не старше десяти, поют свою последнюю осеннюю песню в воскресной церковной школе в Бирмингеме, штат Алабама. После того как рассеивается дым от взрыва, невозможно понять, к чьей найденной ножке относится какая ступня в лакированной воскресной туфельке[170].

Какой еще человек впитывает в себя столько смертельной вражды и продолжает жить?

У Черных женщин есть своя история применения власти, в одиночку и совместно: от легионов дагомейских амазонок до Яаа Асантева, королевы-воительницы Ашанти[171], от повстанки Гарриет Табмен до богатых и влиятельных гильдий торговок в современной Западной Африке. У нас есть традиция близости, взаимной заботы и поддержки – от женских дворов при королевах-матерях Бенина и до современного Сестринства доброй смерти – сообщества старых женщин в Бразилии, сбежавших рабынь, которые помогают выбраться, дают убежище другим рабыням и заботятся друг о дружке[172].

Мы – Черные женщины, рожденные в обществе закоснелой ненависти и презрения ко всему Черному и женскому. Мы сильные и стойкие. И мы изранены. Африканские женщины, вместе мы когда-то своими руками сделали землю плодородной. Мы можем заставить землю приносить плоды, но можем и встать в авангарде на линии огня в защиту Короля. И после того как мы убивали во имя него и нас самих (говорит винтовка Гарриет, вскинутая на плечо посреди зловещего болота[173]), мы не забываем, что сила убивать не так велика, как сила созидать, ведь она порождает конец, а не начало чего-то нового.

Гнев – страсть недовольства, которая может быть чрезмерной или неуместной, но необязательно несет вред. Ненависть – эмоциональная привычка или состояние ума, в которых отвращение сочетается со злой волей. Когда гнев используется, он не разрушает. Ненависть разрушает.

Расизм и сексизм – взрослые слова. Черные дети в америке не могут избежать этих искажений в своей жизни, и слишком часто у них нет слов, чтобы назвать их. Но они верно распознают и то, и другое как ненависть.

Взрослеть, переваривая ненависть, как хлеб насущный. За то, что я Черная, что я женщина, что я недостаточно Черная, что я не та или иная фантазия о женщине, что я ЕСТЬ. На таком систематическом питании можно в конце концов начать ценить ненависть врагов больше, чем любовь подруг, ведь эта ненависть рождает гнев, а гнев – это мощное топливо.

И правда, порой кажется, будто один лишь гнев и поддерживает во мне жизнь – он горит ярким и негаснущим пламенем. Однако гнев, как и чувство вины, – это неполная форма человеческого знания. Он полезнее ненависти, но всё же ограничен. Гнев полезен для прояснения наших различий, но в конечном счете сила, порожденная одним лишь гневом, – бесплодная стихия, которая не может создавать будущее. Она может только разрушать прошлое. Такая сила сосредоточена не на том, что впереди, а на том, что позади, на том, что ее породило – на ненависти. А ненависть – это проклятие ненавидимым, она ничему не дает жизни.

Взрослеть, переваривая ненависть, как хлеб насущный, значит, что постепенно к каждому контакту с людьми примешивается злая страсть и тяжесть ее спутников – гнева и жестокости.

Мы африканские женщины, и в своей крови мы знаем нежность, с которой наши праматери обнимали друг дружку. Мы ищем именно эту связь. У нас есть истории о Черных женщинах, которые исцеляли раны своих подруг, растили их детей, сражались в их битвах, возделывали их землю, облегчали их вхождение в жизнь и переход в смерть. Мы знаем, что поддержка и связь, о которых все мы тоскуем и так часто мечтаем, возможны. У нас есть всё больше Черной женской литературы, где подробно описываются такие возможности и связи. Но связи между Черными женщинами не возникают автоматически в силу нашего сходства, и возможностей подлинного общения между нами не так легко достичь.

Часто наши слова о взаимной поддержке и связи между Черными женщинами пусты, потому что мы еще не преодолели преграды на пути к этим возможностям и не вполне изучили гнев и страхи, которые мешают нам осознать силу настоящего Черного сестринства. А признать наши мечты – иногда значит признать расстояние между этими мечтами и нашим текущим положением. Когда мы признаем наши мечты, они смогут формировать реалии нашего будущего, если мы усилим их тяжелым трудом и вдумчивым вниманием в настоящем. Мы не можем довольствоваться видимостью связи или пародиями на любовь к себе. Мы не можем продолжать в глубине души избегать друг дружки из страха перед взаимным гневом, не можем и продолжать думать, что уважение – это никогда не смотреть прямо и открыто в глаза другой Черной женщины.

Я не создана для одиночества и жизни без тебя, той, которая понимает[174].

I

Я знаю гнев, залегающий внутри меня, как знаю биение своего сердца и вкус своей слюны. Злиться проще, чем чувствовать боль. Гнев – это то, что у меня отлично получается. Быть в ярости проще, чем тосковать. Проще разгромить себя в тебе, чем выступить против грозного белого мира, признав, что мы достойны стремиться друг к дружке.

Мы Черные женщины, а значит, у нас так много похожего опыта. Почему эта общность не сближает нас, а заставляет бросаться друг на дружку с оружием, отточенным благодаря тому, что мы так хорошо знаем друг дружку?

Гнев, которым я встречаю малейшее несоответствие другой Черной женщины моим сиюминутным нуждам, или желаниям, или представлениям о том, как следует отвечать, – это глубокий и ранящий гнев, выбранный лишь в смысле отчаянного выбора – безрассудности от отчаяния. Этот гнев скрывает мою боль от того, что мы так далеки друг от дружки, хотя именно мы должны были быть вместе, – мою боль – от того, что возможно, я не нужна ей так сильно, как она нужна мне, или она видит меня замутненным взглядом тех, кто меня ненавидит, тем взглядом, который я так хорошо знаю по ее искаженному образу в собственном сознании. Сотри или будь стерта!

Я стою в публичной библиотеке и жду, когда меня заметит Черная библиотекарша, сидящая за столом в нескольких футах от меня. Она будто бы погружена в книгу, красивая, молодая и уверенная в себе. Я поправляю очки и при этом легонько встряхиваю браслетами на случай, если вдруг она меня не заметила, хотя знаю, что это не так. Не меняя позы, она медленно поворачивает голову и поднимает взгляд. Ее глаза встречаются с моими, и в ее взгляде столько внезапной враждебности, что я чувствую себя пригвожденной к стене. За моей спиной в зал входят два посетителя. Тогда она встает и делает шаг ко мне. «Да», – говорит она совершенно без выражения, ее глаза старательно направлены мимо. Я никогда до этого в жизни не видела эту молодую женщину. Я думаю про себя: «Вот так заносчивость», – ощущая растущее в себе напряжение.

Искусство, а не просто дерзость, в лице этой Черной девушки, когда она изысканно бросает на меня косой взгляд. Что заставляет ее взгляд скользить, не пересекаясь с моим? Что она видит, что так сильно ее злит, или выводит из себя, или внушает отвращение? Почему мне хочется разбить ей лицо, когда ее глаза избегают моих? Почему у нее лицо моей сестры? Губы моей дочери с опущенными уголками, готовые поджаться? Глаза взбешенной, отвергнутой любовницы? Почему мне снится, как я баюкаю тебя по ночам? Раскладываю куски твоего тела по мискам, чтобы накормить самых нелюбимых зверей? Не сплю одну ужасную ночь за другой, думая о тебе, не находя ответа? О сестра, где та изобильная темная страна, по которой мы хотели бродить вместе?

Ненависть сказал голос закольцованный в ритме вальса грязно набранный на машинке всё нацелено на то чтобы убить, меня и тебя, меня или тебя. И чей будущий образ мы уничтожили – твое лицо или мое – без одного как мне снова взглянуть на оба – если нет одного из них нет и меня.

А если я доверюсь тебе, какому бледному дракону ты отдашь на съедение нашу коричневую плоть из страха, самосохранения, или на какой братский алтарь всего не знающего любви, всего того чему некуда идти и потому оно становится еще одним лицом ужаса или ненависти?

Глупая тварь бесконечно записывающая внутри себя ядовитые нападки молчания – испорченное мясо – что вообще могло вырасти в этом темном логове и как это дитя обратится из жертвы в лгунью?

Моя родная сестра напротив меня, на другом конце своей гостиной. Она сидит, откинувшись в кресле, пока я говорю серьезно и искренне, пытаясь дотянуться до нее, пытаясь изменить те представления обо мне, которые причиняют ей столько боли. Медленно, тщательно и холодно, чтобы я не пропустила ни единого жестокого слова, она произносит: «Я не хочу разбираться, что ты там пытаешься сказать – мне неинтересно это слушать».

Я так и не смогла справиться с гневом из-за того, что ты не хотела иметь меня ни сестрой, ни союзницей, ни даже развлечением, поинтереснее нашего кота. Ты так и не смогла справиться с гневом из-за того, что я вообще появилась. И что я другая, но недостаточно другая. У одной женщины глаза как у моей сестры, которая так и не простила мне того, что я родилась раньше, чем у нее появился шанс завоевать мамину любовь, как будто это было вообще кому-то под силу. У другой женщины широкие скулы, как у другой моей сестры, которая хотела быть главной, но ее приучили только подчиняться, так что теперь она стала сторонницей управления через покорность, пассивное видение.

Кого мы надеялись увидеть в другой, когда сами еще не примирились с самими собой? Я не могу отгородиться от тебя так же, как отгородилась от других, но может быть, я могу уничтожить тебя. Должна уничтожить тебя?

Мы не любим себя, поэтому не можем любить друг дружку. Потому что видим в лицах друг дружки свое лицо – лицо, которое мы никогда не переставали желать. Ведь мы выжили, а выживание порождает еще большее стремление к своему «я». Лицо, которое мы никогда не переставали желать, пытаясь в то же самое время стереть его.

Почему мы не встречаемся взглядами? Что мы ожидаем встретить в глазах друг дружки: предательство или узнавание?

Если бы хоть раз мы почувствовали всю эту боль, когда кровь всех Черных женщин нахлынула бы и затопила нас! Я удержалась на плаву благодаря гневу, так прочно привязанному к моему одиночеству, что дальше я могла двигаться только к выживанию.

Когда не можешь повлиять на положение вещей, мудрость в том, чтобы отступить[175].

Каждая Черная женщина в америке пережила столько ненависти, что хватило бы на несколько жизней, ведь даже маленькие коричневые леденцы «ниггербэйби»[176] в витринах киосков свидетельствовали против нас. Мы пережили принесенные ветром плевки на башмачках наших детей и розовые пластыри цвета мяса, попытки изнасилования на крышах и тычки от сына арендодателя, гибель наших подруг, разнесенных на кусочки в воскресной школе, – и впитали эту ненависть как естественное состояние. Нам пришлось переварить столько ненависти, что наши клетки научились питаться ею, потому что только так мы могли от нее не умереть. Древний царь Митридат научился есть мышьяк по крупинкам и так обставил своих отравителей[177], но не хотела бы я поцеловать его в губы! Теперь мы отрицаем, что такая ненависть когда-либо существовала, потому что научились нейтрализовать ее через себя, и при энергетическом обмене выделяем ярость как побочный продукт, даже когда любим.

Я вижу ненависть

Я купаюсь в ней, утопаю в ней

почти сколько я живу

она – мой воздух

моя пища, содержимое моего восприятия;

единственный постоянный факт моего существования —

их ненависть…

Я слишком молода для своей истории[178].

Дело не в том, что Черным женщинам так легко ранить друг дружку до крови – просто мы сами так часто истекаем кровью, что боль от ран становится почти обыденной. Если в лесу я научилась питаться собственной плотью – умирая от голода, плача, выучив урок волчицы, отгрызающей себе лапу, чтобы вырваться из капкана, – если я вынуждена пить свою кровь, чтобы утолить жажду, почему я должна остановиться перед твоей, пока твои милые мертвые руки не повиснут высушенным венком на моей груди и я не заплачу по тебе, о сестра, я скорблю о наших ушедших.

Когда по какому-то недосмотру одной из нас удается избежать полной защитной дозы ярости и презрительно-высокомерной манеры; когда она приближается к нам и от нее не веет недоверием и опаской, а ее глаза не оценивают нас с той неумолимой резкостью и подозрительностью, что предназначена только таким, как мы; когда она приближается без достаточной осторожности, то мы проклинаем ее первейшим издевательским обвинением: «наивная» – что значит не приученная нападать прежде, чем спрашивать. Даже больше, чем ярлык «бестолковой», «наивная» – самый сокрушительный удар.

Черные женщины съедают свои сердца, чтобы прокормиться в пустом доме пустом районе пустом городе в пустой сезон, и для каждой из нас наступит тот год, когда весна не вернется – мы научились смаковать вкус собственной плоти больше любого другого, ведь только это нам и было дозволено. И мы стали друг дружке запретно родными и безмерно опасными. Я пишу о гневе настолько огромном, неумолимом и разъедающем, что ему необходимо разрушать то, в чем он больше всего нуждается, чтобы разрешиться и раствориться. Здесь мы пытаемся взглянуть друг дружке прямо в глаза. Пусть наши слова кажутся грубыми, как резкость в голосе заблудшей, но мы говорим.

II

Черная женщина, которая трудится годами, преданная жизни, которую живет, она кормит детей, одевает, любит, как может, в надежде вложить в них немного силы, которая поможет им не обрасти скорлупой, как у конских каштанов, – и всё это время, с самого начала она знает, что должна либо убить их, либо в конце концов отправить их в царство смерти, в белый лабиринт.

Я сидела за столом в День благодарения и слушала, как моя дочь рассказывает об университете и ужасах предрешенной невидимости. Много лет подряд я запоминала ее сны о смерти от их рук, иногда славной, иногда пустой. Она рассказывает мне о преподавательницах, которые отказываются понимать простые вопросы, которые смотрят на нее так, будто она доброкачественная – то есть бессильная, – но неприглядная опухоль. Она плачет. Я обнимаю ее. Я говорю ей, чтобы она помнила, что университет не владеет ею, что у нее есть дом. Но я отпустила ее в эту чащу, полную призраков, научив только быть быстроногой, свистеть, любить и не убегать. Если только нет другого пути. Чему ни научишь – этого всегда мало.

Мы, Черные женщины, отдаем своих детей в ту самую ненависть, которая опалила нашу собственную юность, в полном непонимании, только надеясь, что научили их хоть чему-то полезному, чтобы они могли выработать свои, новые и не такие затратные способы выживания. Зная, что я не перерезала им глотки при рождении не вырвала в отчаянии крошечные бьющиеся сердечки собственными зубами как это делали кое-кто из сестер на рабских кораблях прикованные к трупам – и тем самым я была предана этому моменту.

За растущую силу платят растущим сопротивлением[179].

Я сидела и слушала, как моя девочка говорит об искривленном мире, в который она была твердо намерена вернуться, несмотря на всё, о чем говорила, потому что видит в знании этого мира часть арсенала, который она может использовать, чтобы всё изменить. Я слушала, пряча свою боль и стремление утащить ее назад, в паутину моих мелких защит. Я сидела и смотрела, как она перерабатывает свою боль, крупицу за крупицей – чего она на самом деле и хотела, – чувствуя, как ее гнев нарастает и убывает, как он обращается на меня, потому что я не могу помочь ей в этом или сделать это за нее, а она бы этого и не позволила.

Все матери видят, как уходят дочери. Черные матери видят это как жертвенное шествование сквозь завесу ненависти, нависающую, словно пелена из лавы, на пути их дочерей. Все дочери видят, как уходят матери. Черные девушки видят это сквозь завесу угрожающей изоляции, непроницаемой для искры доверия.

Месяц назад я обнимала другую Черную женщину, рыдающую от горя и утраты по умершей матери. Ее безутешная потеря – эмоциональная пустыня, простиравшаяся перед ее взором, – говорила ее устами из недосягаемого одиночества, которое никогда больше не подпустило бы другую Черную женщину так близко, чтобы ее присутствие что-то значило. «Мир делится на два типа людей, – сказала она, – на тех, у кого есть матери, и тех, у кого их нет. А у меня больше нет матери». В ее словах я услышала, что никогда больше другая Черная женщина не увидит ее такой, какая она есть, не доверится ей и не станет той, кому сможет довериться она. В ее крике одиночества я услышала источник романтической связи между Черными женщинами и нашими матерями.

Черные девочки, которых ненависть обучила хотеть стать кем угодно другими. Вид сестры режет нам глаза, потому что она отражает лишь то, что будто бы знают все, кроме нашей мамы: что мы отвратительны, уродливы, никчемны, что мы прокляты. Мы не были мальчиками, не были белыми – а значит, для всех, кроме мамы, мы были пустым местом.

Если мы сможем научиться относиться к себе с тем признанием и принятием, которых привыкли ждать только от своих матерей, тогда мы, Черные женщины, сможем видеть друг дружку намного яснее и общаться друг с дружкой напрямую.

Я думаю о непримиримости, которая так часто возникает при малейшей встрече между Черными женщинами, о желании судить и оценивать, об этом жестоком отказе в соприкосновении. Я знаю, иногда кажется, что несогласие с другой Черной женщиной будет стоить мне жизни. Лучше игнорировать ее, избегать, обходить стороной, не иметь с ней дела. Не просто потому, что она меня раздражает, но еще и потому, что она может уничтожить меня жестокой силой своей реакции на то, что выглядит оскорблением – то есть на меня. Или я уничтожу ее по той же самой причине. Страхи равны.

Если я могу постичь обстоятельства своей жизни как Черная женщина, умножить их на двоих своих детей и на все дни всех наших Черных жизней и не дрогнуть под гнетом этой ноши – какая Черная женщина не прославление, как вода, как солнечный свет, как скала, – что странного в том, что мой голос резок? А дальше я потребую от себя усилия осознанности, чтобы эта резкость не проявлялась там, где она не заслужена, – по отношению к моим сестрам.

Почему особый голос ярости и разочарования Черные женщины приберегают друг для дружки? Кого мы хотим уничтожить, когда нападаем друг на дружку этим тоном предопределенного, выверенного уничтожения? Мы сводим друг дружку к нашему наименьшему общему знаменателю, а потом пытаемся стереть то, что больше всего хотим любить и к чему прикасаться, – противоречивое «я», невостребованное, но яростно оберегаемое от других.

Эта жестокость между нами, эта резкость – часть наследия ненависти, которую внушили нам с самого рождения те, кто надеялись, что это будет инъекция смерти. Но мы приспособились, научились принимать ее в себя и использовать, не приглядываясь. Но какой ценой! Чтобы противостоять непогоде, нам пришлось окаменеть, и теперь мы набиваем себе синяки о тех, кто нам ближе всего.

Как мне свернуть с этого пути, на котором лицо каждой Черной женщины – это лицо моей матери или моей убийцы?

Я любила тебя. Я мечтала о тебе. Я разговаривала с тобой часами во сне, где мы сидели под хлопковым деревом в обнимку, или заплетая друг дружке волосы, или натирая маслом спины, но каждый раз, когда я сталкиваюсь с тобой на улице, или на почте, или за стойкой «Медикейд»[180], я хочу свернуть тебе шею.

В жизни каждой из нас столько причин для праведной ярости, умножаемой и разделяющей.

Когда Черным женщинам говорят, что в чем-то мы могли бы быть лучше, а на деле мы всегда хуже, но никогда не равны. Черным мужчинам. Другим женщинам. Людям.

Когда белая академическая феминистка говорит мне, что так рада, что вышла книга «Этот мост – моя спина»[181], потому что теперь у нее есть возможность разобраться с расизмом, не сталкиваясь с Черной резкостью, не разбавленной другими цветами. Она имеет в виду, что ей не нужно изучать свой личный, особый ужас и отвращение перед Черностью, не нужно иметь дело с гневом Черных женщин. Так что валите отсюда с вашими грязными, гадкими рожами, черт бы вас побрал!

Расист – художник диафильмов, с которым, как мне кажется, я так терпеливо и хорошо справилась. Я не взорвала его проклятую машину. Я объяснила, какие чувства вызывает у меня его расовая нечувствительность и как можно изменить его фильм, чтобы придать ему какой-то смысл. Наверное, он что-то узнал о том, как показывать образы Черных людей. Потом я пришла домой и чуть не разнесла свой дом и свою любимую из-за опечаток на пригласительных открытках. Не заметила, где зародился заряд ярости.

Осужденный Черный мужчина, истязавший женщин и детей, выучившийся в армии на убийцу, в ожидании казни пишет в дневнике: «Я из тех людей, которых вы чаще всего увидите за рулем „Мерседеса“ или в кабинете директора 100 крупнейших корпораций». И он прав. Есть только одно «но»: он Черный.

Как нам удержаться и не обращать вызванный ими гнев на себя и друг на дружку? Как мне освободиться от этого яда, которым меня кормили насильно, как страсбургскую гусыню, пока гнев не стал извергаться из меня при малейшем запахе чего-то питательного, о сестра, этот воинственный рывок твоих плеч колыхание твоих волос… Все мы освоили ремесло разрушения. Это всё, что они решили позволить нам, но взгляни, как наши слова снова находят друг дружку.

Трудно выстроить модель целостности, когда мы окружены синонимами мерзости. Но всё же возможно. В конце концов, мы выжили не просто так. (Как определить мой след на этой земле?) Я начинаю с поиска правильных вопросов.

Дорогая Леора,

Для двух Черных женщин вступление в аналитические или терапевтические отношения знаменует начало рискованного пути на неизведанные земли. Нет ни прототипов, ни образцов, ни объективно доступного накопленного опыта, кроме нашего, чтобы исследовать специфическую динамику наших взаимодействий как Черных женщин. Однако это взаимодействие может глубоко повлиять на все остальные душевные вопросы, которые мы затронем. Я обратилась к твоему профессионализму, чтобы изучить именно это взаимодействие, и поняла, что это значит выбирать дорогу сквозь наши сходства, различия и наши истории сознательного недоверия и желания.

Поскольку раньше такого не делали или, по крайней мере, не фиксировали, это изучение болезненно и сопряжено с уязвимостью так же, как и все психологические искания, но еще и со всеми ловушками, с которыми мы сталкиваемся как Черные женщины в белом мужском мире и как Черные женщины, которые выжили. Это изучение часто игнорируют, считают неважным или не относящимся к делу. ПРИМЕР: Ты себе не представляешь, сколько хороших белых пси-женщин говорили мне: «Разве важно, Черная я или белая?» – но им бы никогда не пришло в голову спросить: «Разве важно, женщина я или мужчина?» ПРИМЕР: Я не знаю, у кого ты проходишь супервизию, но готова поспорить, что не у другой Черной женщины.

Итак, эта территория между нами кажется новой, пугающей и в то же время требующей срочного изучения, она начинена взрывными осколками наших индивидуальных расовых историй, которые мы не выбирали, но от которых у каждой из нас остались шрамы. И они у каждой из нас свои. Но есть у нас и общая история, потому что мы Черные женщины в расистском сексистском котле, а это значит, что часть этого пути и твоя тоже.

У моей личности есть много непростых сторон, в которых для тебя как квалифицированной и умелой пси-персоны не будет ничего нового или особенно сложного. Я думаю, что ты смелая женщина, и уважаю это, но я сомневаюсь, что твое образование могло подготовить тебя к исследованию того клубка нужды, страха, недоверия, отчаяния и надежды, который лежит между нами, и уж точно не до необходимой глубины. Поскольку ни ты, ни я не мужчины и не белые, мы относимся к той группе людей, которых никогда не считали достойными такого глубокого изучения. Так что у нас есть только мы сами, и может быть, к этому еще прилагается смелость использовать самих себя, чтобы исследовать и прояснять, каким образом то, что лежит между нами как Черными женщинами, влияет на нас и ту работу, которую мы делаем вместе.

Но даже если мы не сделаем это здесь, между собой, каждой из нас когда-нибудь придется проделать это где-нибудь еще.

Я знаю эти вещи – и пока не знаю, что с ними делать. Но я очень хочу соединить их между собой так, чтобы они служили моей жизни и моей работе, а ощущение безопасности мне не так уж важно. Не знаю, как именно они могут продвинуть и осветить твою жизнь и работу, но знаю, что могут. Порой это и проклятие, и благословение поэтессы – воспринимать раньше, чем сможешь упорядочить воспринимаемое, – и это еще одно имя Хаоса.

Но, конечно, именно из Хаоса рождаются новые миры.

С нетерпением жду нашей встречи с глазу на глаз.

Одри

III

В последнее время вокруг меня так много смерти и утраты, безо всяких метафор и избавительных символов, что иногда мне кажется, что вся моя жизнь определяется единственным словом – страдать – и дополнением к нему – выносить. Та же проблема и с гневом. В последнее время я пережила его слишком много, а может быть, это мои механизмы замедляются или теряют эффективность, так что он просачивается в самые важные мои взаимодействия.

Пожалуй, именно поэтому Черным женщинам часто проще общаться с белыми женщинами, даже если это общение порой ведет к эмоциональному тупику. Ведь с белыми женщинами можно долго поддерживать взаимодействие на средней глубине, признавая эмоциональные пределы отношений между личностями.

Но почему же с Фрэнсис, хотя она и белая, это не так и с ней я встречаюсь на такой глубине, как ни с кем больше? Когда я говорю о нас с Фрэнсис, я говорю об отношениях не только огромной глубины, но и удивительной широты, о растворении различий без слияния. И еще я говорю о любви, созданной из нашей взаимной и многолетней приверженности тяжелому труду и конфронтации, где каждая из нас отказывается довольствоваться тем, что легко, или просто, или достаточно удобно.

Однако эта средняя глубина отношений, которая чаще встречается между Черными и белыми женщинами, несет в себе меньше угрозы, чем клубок неисследованных потребностей и ярости, с которым сталкивается любая пара Черных женщин, когда они стремятся обратиться друг к дружке прямо, эмоционально, каков бы ни был контекст их отношений. Это верно и для канцелярских служащих, и для политических активисток, и для любовниц. Но новые представления о себе и о том, что возможно между Черными женщинами, рождаются именно из распутывания этого клубка. Повторю, я говорю здесь о социальных отношениях, потому что нам необходимо исследовать динамику между женщинами не только в любовной связи, но и вне нее.

Я спрашиваю себя: использую ли я иногда свою борьбу с расизмом, чтобы избежать другой, еще более безответной боли? И если да, не ослабляет ли это порой энергию моей борьбы с расизмом, не замутняет ли ее, не подвергает ли ее внезапным давлениям и разочарованиям? Белые люди никогда не могут по-настоящему укрепить нас. Например: если прямо сейчас полностью устранить расизм из этих отношений среднего уровня между Черными и белыми женщинами, такие отношения могли бы стать глубже, но они всё равно никогда не удовлетворили бы нашу особую Черную женскую потребность друг в дружке в силу наших общих знаний, традиции и истории. Здесь задействованы две очень разные борьбы. Одна – война с расизмом белых людей, а другая – необходимость для Черных женщин встречать лицом к лицу и преодолевать расистские конструкты, лежащие в основе нашего взаимного голода. И две эти борьбы – совсем не одно и то же.

Но иногда кажется, что праведная ярость лучше тупой боли утраты, утраты, утраты. Моя дочь выходит из своей дочерней поры. Так или иначе уходят подруги.

…Когда те, кто казались похожими, созревают, природа подчеркивает их неповторимость и различия становятся заметнее[182].

Как часто я требовала от другой Черной женщины того, чего не осмеливалась дать себе сама: принятия, веры, свободного места, чтобы задуматься о переменах? Как часто я просила ее переступить через различия, подозрения, недоверие, застарелую боль? Сколько раз я ожидала, что она одна перепрыгнет через отвратительные расселины нашего взаимного выученного презрения, как животное, которое надрессировали зажмуриваться и игнорировать пропасть? Сколько раз забывала я задать этот вопрос?

Разве я не обращаюсь к тебе на единственном языке, который знаю? Обращаешься ли ты ко мне на своем единственном уцелевшем языке? Если я попытаюсь разобрать твой сквозь наши различия, означает/будет ли это означать, что ты услышишь мой?

Возьмемся ли мы исследовать эти вопросы или согласимся на то скрытое одиночество, которым оборачивается выученная терпимость к жизни друг без дружки – к этой тоске по смеху подруги, по темной непринужденности, совместности и разрешению быть самими собой – к той тоске, в которой мы обычно не признаемся, ведь иначе нам пришлось бы признать и потерю, и боль от этой потери, навязчивую, как легкая лихорадка, и такую же изнурительную?

Будем ли мы повторять эти взаимные пытки, это избегание, жестокость, осуждение из-за того, что нам не позволили иметь Черных богинь, Черных героинь; из-за того, что нам не дали видеть наших матерей и самих себя в их/нашем великолепии, пока это великолепие не напитало бы нашу плоть и кровь? Одно из последствий ненависти, без сомнения, в том, что она скрывает и искажает красоту – наш внутренний источник силы.

Я изголодалась по Черным женщинам, которые не отвернутся от меня в гневе и презрении еще до того, как узнают меня или услышат, что я хочу сказать. Я изголодалась по Черным женщинам, которые не отвернутся от меня, даже если они не согласны с тем, что я говорю. В конце концов, мы говорим о разных сочетаниях всё тех же одолженных звуков.

Порой изучение наших различий кажется выходом на битву. С внутренней дрожью я бросаюсь в поле зрения каждой Черной женщины, с которой хочу найти связь, и наступаю, выставив перед собой на вытянутых руках лучшее, что у меня есть, – меня саму. Чувствует ли она это иначе? Когда я переживаю ужас, ожидая предательства, отвержения, приговора осмеянием, – кажется ли ей, что я ее осуждаю?

Большинство моих знакомых Черных женщин считают, что я слишком много плачу или слишком открыто об этом рассказываю. Мне говорили, что из-за слез я выгляжу слишком мягкой, а следовательно, незначительной. Как будто наша мягкость должна быть ценой, которую мы платим за силу, а не просто тем, чем платят легче и чаще всего.

Я борюсь с кошмарными образами внутри себя, вижу их, беру их под контроль, знаю, что они не уничтожили меня раньше и не уничтожат сейчас, если я проговорю их, признаю, что они изранили меня, что моя мать научила меня выживать и одновременно научила бояться собственной Черности. «Не верь белым, потому что они не желают нам добра, и не верь никому, кто темнее тебя, потому что сердца у них такие же Черные, как лица». (И что мне было с этим делать, ведь я была темнее всех?) И сегодня мне всё еще больно записывать это. Сколько таких же посланий сыплется на всех нас, на разные голоса, со всех сторон? И как нам вычистить их из нашего сознания, не взглянув сначала, о чем они нам говорили и какой вред нам нанесли?

IV

Как стать выносливой? Нужно ли для этого учиться жестокости?

Должен ведь быть голос, который говорит, что Черные женщины, конечно, всегда помогали друг другу. И в этом парадокс нашего внутреннего конфликта. У нас есть мощная и древняя традиция близости и взаимной поддержки, и сохраненные в памяти нити этой традиции живут внутри каждой из нас, в противовес гневу и подозрению, порожденным ненавистью к себе.

Когда мир двинулся против меня, неодобрительно нахмурившись, / Землю под ноги мне вернула сестра[183].

Эти строчки в песне всегда вызывали во мне глубокое и мучительное чувство утраты чего-то, что я хотела ощутить и не могла, потому что со мной такого никогда не случалось. У некоторых Черных женщин такое было. Для других из нас ощущение надежного тыла, поддержки от наших сестер – это то, о чем мы мечтаем и ради чего трудимся, зная, что это и возможно, но и очень сложно, учитывая реалии страха и подозрений, лежащие между нами.

Наш гнев, закаленный в горнилах выживания, то скрыт за опущенными веками, то вспыхивает в наших глазах в самые непредсказуемые моменты. Поднимая взгляд между ног у любовницы, поверх тетради посреди лекции, отчего я чуть не теряю нить рассуждения, пробивая чек в супермаркете, заполняя анкету за окошком бюро по трудоустройству, выходя из такси посреди Бродвея под руку с бизнесменом из Лагоса, проскальзывая вперед меня в магазин, когда я открываю дверь, – на долю секунды мы встречаемся взглядами – яростные, резкие, сестры. Моя дочь-малышка, которая постоянно спрашивает: «Мамочка, ты злишься?»

Как Черные женщины, мы слишком часто тратили свой гнев понапрасну, хоронили его, называли чужим, бросали в океан расизма и сексизма, из которого не доносилось ни отзвука в ответ, швыряли друг дружке в лицо и уворачивались от рикошета. Но в основном мы стараемся не выражать его открыто или ограждаем его частоколом жесткой и неприступной вежливости. Гнев кажется недозволенным или неоправданным, и мы храним его в тайне, неназванным и вечным. Мы переполнены гневом на себя и друг на дружку, мы не смеем прикоснуться к нему, боясь, как бы нас не пригвоздили и не выставили напоказ, как бы не назвали тем, чем мы всегда себя ощущали, а иногда и предпочитали быть – одинокими. И, конечно, в жизни каждой из нас достаточно поводов для применения праведного гнева – хватит не на одну жизнь. Мы запросто можем избегать столкновения друг с дружкой. Намного легче изучать наш гнев в (относительно) ясных, эмоционально не нагруженных обстоятельствах. Намного легче выражать наш гнев в отношениях средней глубины, где нет риска по-настоящему раскрыться. И всё же этот вечный голод по знакомой материи, голод по подлинной общности, по сестре, которая поделится.

Тяжело идти наперекор белому пренебрежению и агрессии, гендерной ненависти и нападкам. Не в пример тяжелее встречаться лицом к лицу с отвержением Черных женщин, которые, быть может, видят в моем лице какое-то лицо, которое они не отвергли в собственном зеркале, а в моих глазах очертания фигуры, которая пугает их тем, что может оказаться их собственной. Так часто этот страх подогревается между Черными женщинами опасением потерять спутника-мужчину, настоящего или желанного. Ведь нас научили и тому, что найти себе мужчину – единственное мерило успеха, но что их почти никогда не удержать.

Одна Черная женщина сидит и молча осуждает другую: как она выглядит, как ведет себя, какое впечатление производит на других. Предвзятость первой женщины обращена против нее самой. Она измеряет невозможное. Она измеряет ту себя, которой не вполне хочет быть. Она не готова принимать ни противоречия, ни красоту. Она хочет, чтобы другая ушла. Она хочет, чтобы другая стала кем-то еще, кем угодно, только не другой Черной женщиной. Ей хватает трудностей с тем, чтобы быть собой. «Почему ты не научишься летать по прямой? – говорит она другой женщине. – Разве ты не понимаешь, что твой плохой результат говорит обо всех нас? Если бы я могла летать, я бы уж, конечно, справилась получше. Почему ты не можешь собраться и показать класс? У белых девчонок получается. Может, попросить кого-то из них показать тебе, как надо?» Другая женщина не может говорить. Она слишком занята, потому что пытается не упасть и не разбиться. Она не хочет плакать, но ее слезы затвердеют и превратятся в мелкие острые камешки, которые брызнут из ее глаз и попадут прямо в сердце первой женщины, а та скоро залечит раны и будет считать их источником своей боли.

V

Есть мифы о самосохранении, которые удерживают нас на расстоянии друг от дружки и порождают грубость и жестокость там, где нам больше всего нужны мягкость и понимание.

1. Миф о том, что деликатность или вежливость требуют, чтобы мы не замечали друг дружку напрямую, а только украдкой бросали оценивающие взгляды. Во что бы то ни стало мы должны избегать образа нашего страха. Если сказать: «У тебя красивые губы», – в этом можно услышать: «Смотри, какие огромные губищи». Мы держимся на благоразумном расстоянии друг от дружки еще и потому, что на расстоянии я меньше похожа на тебя, а ты – на меня.

Когда между людьми нет совсем никакой связи, гнев – это способ сблизиться, соприкоснуться. Но когда есть большая сопричастность, противоречивая, угрожающая или непризнанная, тогда гнев – это орудие разделения, отдаления друг от дружки.

2. Миф о том, что нам незачем рассматривать взаимное обесценивание и отвержение, поскольку иногда мы поднимаемся на защиту друг дружки от чужих. Объединение против чужих сильно отличается от заботы друг о дружке. Часто дело в том, что подобное нуждается в подобном. Это не значит, что мы должны ценить это подобие или нашу потребность в нем, даже когда оно – единственная тонкая грань между смертью и жизнью.

Ведь если я приму близко к сердцу мнение белого мира, который видит во мне Черную-женщину-то-есть-отбросы, то в глубине души я всегда буду в самом деле считать себя никчемной. Но очень тяжело смотреть в лицо впитанной ненависти. Легче считать тебя никчемной, ведь ты такая же, как я. Так что когда ты поддерживаешь меня потому, что ты такая же, как я, это просто подтверждает, что ты, как и я, ничтожна. Это безнадежное положение, когда ничтожество поддерживает ничтожество, и кому-то придется за это заплатить, но уж точно не мне! Когда я смогу признать свою ценность, я смогу признать и твою.

3. Миф о том, что совершенство возможно, что его справедливо ожидать и от себя, и друг от дружки, а единственное условие для принятия – быть человеком. (Заметьте, насколько полезными это делает нас для внешних институций!) Если ты похожа на меня, значит ты должна быть намного лучше меня, чтобы считаться хотя бы терпимой. Но ты не можешь, потому что, как бы хороша ты ни была, ты всё равно Черная женщина, как и я. (Кем она себя возомнила?) Поэтому любое действие или мысль, которые я могу принять или хотя бы рассмотреть от кого угодно, совершенно невыносимы, если исходят от тебя – моего зеркального отражения. Если ты не воплощаешь ИХ образ совершенства – а этого ты никогда не добьешься, потому что ты Черная женщина – тогда ты бросаешь тень на меня. Друг для дружки мы никогда не будем приемлемы. Все твои изъяны становятся увеличенными отражениями моих собственных пугающих недостатков. Я должна наброситься на тебя первой, прежде чем наши враги спутают нас друг с дружкой. Но они всё равно нас спутают.

О мать моя, зачем мы были вооружены на битву дымными мечами и копьями из пыли? «Да кто ты вообще такая?» Та, с кем я больше всего боюсь (не) встретиться.

VI

Язык, на котором нас учили отвергать себя и свои чувства как подозрительные, – тот же язык, на котором мы теперь отвергаем и подозреваем друг дружку. Слишком хорошенькая – слишком некрасивая. Слишком Черная – слишком белая. Неправильная. Я и так это знаю. Кто это сказал? Ты слишком странная, чтобы я тебя слушала. Ты говоришь на ИХ языке. Ты не говоришь на ИХ языке. Кто ты вообще такая? Думаешь, ты лучше других? Убирайся с глаз моих.

Мы отказываемся переступить через искусственные расстояния между нами и изучать наши истинные различия ради творческого обмена. Мы не можем общаться, потому что я слишком отличаюсь. Другими словами, мне необходимо подчеркнуть, что я – не ты. И дорога к гневу вымощена нашим невыраженным страхом взаимного осуждения. В америке нам никогда не давали свободно узнавать друг дружку как Черных женщин – мы встречаемся друг с дружкой в коконах из мифов, стереотипов, внешних ожиданий и чужих определений. «Вы – моя эталонная группа, но я никогда с вами не работала». Как вы меня оцениваете? Считаете ли такой же Черной, как и себя? Чернее вас? Недостаточно Черной? Как бы то ни было, в чем-нибудь я окажусь неполноценной…

Мы Черные женщины, нас определили как «вечно-неполноценных». Я должна преодолеть это, став лучше тебя. Если я буду достаточно от себя требовать, то может быть, я смогу стать чем-то другим, чем то, что они говорят о нас, чем-то не таким, как ты. Если я стану достаточно другой, то может быть, я больше не буду «негритянской сукой». Если я сделаю тебя достаточно непохожей на меня, тогда я не буду настолько нуждаться в тебе. Я стану сильной, лучшей, добьюсь успеха во всем, буду лучше всех, потому что никем другим я быть не смею. Это мой единственный шанс стать достаточно хорошей, чтобы стать человеком.

Если я остаюсь собой, ты не можешь принять меня. А если ты меня принимаешь, значит я та, кем хотела бы быть ты, и тогда я не «настоящая». Но тогда и ты тоже. НАСТОЯЩАЯ ЧЕРНАЯ ЖЕНЩИНА, ПОЖАЛУЙСТА, ВЫЙДИТЕ НА СЦЕНУ.

Мы бережно храним свою позорную тайну, пряча ее под изысканной одеждой, и дорогой косметикой, и отбеливающими кремами (да, до сих пор!), и выпрямителями для волос, выдающих себя за завивку-перманент. Инстинкт убийцы по отношению к любой из нас, кто отклоняется от предписанного прикрытия, точен и смертоносен.

Мы ведем себя как свои, но чувствуем себя чужими, продолжая отвергать себя как Черных женщин и одновременно думая, что преодолеваем это самоотвержение. И политическая работа не спасет наши души, какой бы правильной и необходимой она ни была. Однако без политической работы мы в самом деле не можем надеяться прожить достаточно долго, чтобы что-нибудь изменить. А самоусиление – глубоко политическая работа, самая политическая из всех и самая трудная.

Когда мы не пытаемся дать имя путанице чувств, возникающих между сестрами, мы выплескиваем их сотнями губительных и бесплодных способов. Никогда не обращаясь из старой боли к тому, что снаружи ее. Как будто мы заключили между собой тайный договор молчания, потому что выражение этой неизученной боли может вскрыть другие старинные, невидимые раны, залегающие в накопившемся гневе, который мы не выразили. А этот гнев, как мы знаем по нашему израненному детскому самолюбию, вооружен могущественной жестокостью, приобретенной в суровых и слишком ранних битвах за выживание. «Кишка тонка, да?» Дюжины. Черная игра в обзывательства, построенная якобы на дружеском соревновании[184], – на самом деле важнейшее упражнение, чтобы научиться стойко переносить словесные оскорбления.

Частью цены, которую мы заплатили за обучение выживанию, было наше детство. Нам никогда не позволялось быть детьми. Дети имеют право немного поиграть в жизнь, но для Черного ребенка каждое действие может иметь смертельно серьезные последствия, а для Черных девочек особенно. Спросите призраков четырех Черных девочек, убитых взрывом в Бирмингеме. Спросите Энджел Ленейр, Латонью Уилсон или Синтию Монтгомери, трех девочек – жертв печально известных убийств в Атланте, ни одно из которых так и не было раскрыто[185].

Иногда кажется: если бы я прочувствовала всю коллективную ненависть, излитую на меня как Черную женщину, если бы я допустила ее последствия в свое сознание, я бы умерла от этой серой, чудовищной тяжести. Не потому ли одна сестра как-то сказала мне: «Белые чувствуют, а Черные делают»?

У белых людей в америке действительно в целом больше времени и пространства, чтобы позволить себе такую роскошь, как изучение своих эмоций. Черным людям в этой стране всегда приходилось заниматься тяжелым и постоянным трудом выживания в самом материальном и насущном смысле. Но было бы слишком соблазнительно перейти от этого факта к мысли, что Черным людям незачем изучать свои чувства; или что они не имеют значения, потому что их слишком часто использовали, чтобы сводить нас к стереотипам или представлять как малых детей; или что эти чувства не играют важнейшую роль для выживания; или, еще хуже, что есть какая-то приобретенная добродетель в том, чтобы не ощущать их глубоко. Это как нести с собой бомбу замедленного действия, подключенную к нашим эмоциям.

В своей жизненной практике я начинаю проводить разделение между болью и страданием. Боль – это событие, опыт, который необходимо признать, дать ему имя и затем как-то применить, чтобы опыт изменился, превратился во что-то еще: силу, знание или действие.

Страдание же – это повторяющееся, как ночной кошмар, переживание неизученной, непереработанной боли. Когда я живу сквозь боль, не признавая ее, не допуская в свое сознание, я лишаю себя силы, которую могла бы извлечь из применения этой боли и направить на запуск какого-то движения за ее пределы. Я обрекаю себя на то, чтобы переживать эту боль снова и снова, как только что-то похожее пробуждает ее. Вот что такое страдание – будто бы замкнутый круг.

В самом деле, испытывать старую боль – иногда словно бросаться со всей силы на бетонную стену. Но я напоминаю себе, что Я УЖЕ ПРОШЛА ЧЕРЕЗ ВСЁ ЭТО И ВЫЖИЛА.

Иногда мы не изучаем гнев, лежащий между Черными женщинами, потому что ради самозащиты и выживания растрачиваем так много нашей сути на постоянное изучение других, что не можем скопить достаточно сил на изучение себя. Иногда мы не делаем этого потому, что гнев живет в нас так долго, что мы уже не понимаем, что это, или думаем, что естественно – страдать, а не чувствовать боль. Иногда потому, что мы боимся того, что найдем. Иногда потому, что думаем, что мы этого не заслужили.

Отвращение на лице женщины в метро, когда она отодвигает шубу в сторону, а я думаю, что она заметила таракана. Но я вижу в ее глазах ненависть, потому что она хочет, чтобы я увидела в ее глазах ненависть; потому что она хочет, чтобы я знала – так, как может знать только ребенок, – что живой мне нет места в ее мире. Если бы я была взрослой, я бы, наверное, засмеялась, огрызнулась или почувствовала боль, я бы поняла, что происходит. Но мне пять лет. Я вижу, запоминаю, но не называю, и опыт остается незавершенным. Это не боль – это становится страданием.

И как я могу сказать тебе, что мне не нравится твой резкий взгляд на меня, если знаю, что выпущу наружу весь неназванный гнев, накопившийся внутри тебя, порожденный ненавистью, от которой ты страдала, не чувствуя ее?

И вот нас тянет друг к дружке, но мы настороже и требуем мгновенного совершенства, какого никогда не ожидаем от наших врагов. Но сквозь эту унаследованную агонию можно прорваться, можно отказаться участвовать в этой горькой шараде изоляции, гнева и боли.

В письмах Черных женщин я много раз читаю один вопрос: «Почему я чувствую себя такой проклятой, такой одинокой?» Я слышу, как его повторяют снова и снова, обиняками. Но мы можем изменить этот сценарий. Мы можем научиться быть себе матерями.

Что это значит для Черных женщин? Это значит, что мы должны установить власть над нашим собственным определением, предложить внимательную заботу и ожидание роста, которые лежат в основе того принятия, что мы привыкли ожидать только от наших матерей. Это значит, что я утверждаю свою ценность, посвящая себя собственному выживанию, в себе самой и в других Черных женщинах. С другой стороны, это значит, что, по мере того как я познаю свою ценность и подлинные возможности, я отказываюсь соглашаться на что-либо меньшее, чем неустанный поиск возможного в себе, в то же время проводя различие между тем, что возможно, и тем, что внешний мир заставляет меня делать, чтобы доказать, что я человек. Это значит быть способной признавать свои успехи и быть нежной к себе, даже когда я терплю неудачи.

Мы начнем видеть друг дружку, когда осмелимся увидеть себя; мы начнем видеть себя, когда увидим друг дружку, без превознесения, отторжения или взаимных упреков, но с терпением и пониманием в те моменты, когда мы не совсем справляемся, и признанием и благодарностью тогда, когда добиваемся успеха. Быть матерью себе – значит учиться любить то, чему мы дали жизнь, дав определение, учиться быть и доброй, и требовательной наперекор неудачам, но и перед лицом успеха, и не путать одно с другим.

Когда ты научишься считаться с духом времени, тебе не придется прикрывать пустоту притворством[186].

Мы должны признавать и развивать творческие стороны друг дружки, даже если не всегда понимаем, что будет создано.

По мере того как мы будем меньше бояться и больше ценить друг дружку, мы начнем ценить признание и в глазах друг дружки, и в собственных глазах, и искать баланс между этими видениями. Материнство. Утверждать некоторую власть над тем, кем мы выбираем быть, и знать, что в реалиях нашей жизни эта власть относительна. Но также знать, что применять эту власть – единственный верный способ изменить эти реалии. Материнство значит похоронить слабое, робкое и надломленное – без презрения – и защищать и поддерживать то, что пригодится для выживания, и перемен, и нашего совместного изучения разницы между тем и другим.

Я вспоминаю прекрасную и затейливую скульптуру из двора королевы-матери Бенина, она называется «Сила рук». Она изображает хоровод, в котором королева-мать, ее придворные дамы и воительницы восхваляют человеческую силу добиваться успеха в практических и материальных делах, способность создавать из чего угодно что-то новое. В Дагомее эта сила – женская.

VII

Теоретизировать о самоуважении неэффективно. Притворство – тоже. Женщины, прожившие жизнь с пустыми и красивыми лицами, могут умирать в агонии. Я могу позволить себе посмотреть на себя прямо, рискнуть почувствовать боль от переживания того, чего во мне нет, и научиться наслаждаться сладостью того, кто я есть. Я могу подружиться со всеми частями меня, любимыми и нелюбимыми. Признать, что я почти всегда выказываю больше доброты к бестолковому мужу соседки, чем к самой себе. Я могу смотреть в зеркало и учиться любить запальчивую Черную девочку, которая когда-то жаждала быть белой или какой угодно еще, только не той, кем она была, потому что ей всегда разрешалось быть только суммой цвета ее кожи и текстуры ее волос, оттенка ее коленок и локтей – и всё это было явно неприемлемым, чтобы считаться человеком.

Для Черных женщин учиться любви к себе – это больше, чем настаивать на банальном «Черное прекрасно». Это больше и глубже поверхностного признания Черной красоты, хотя это, безусловно, хорошее начало. Но если искания ради возвращения себе себя и друг дружки остановятся на этом, то мы рискуем получить еще одну поверхностную мерку себя, наложенную поверх старой и почти столь же разрушительную, поскольку она останавливается на поверхностном. И уж точно это нас не усиливает. А именно усиление – обретение силы ради нас самих и друг дружки, ради нашего труда и будущего – и будет результатом этих исканий.

Я должна научиться любить себя, прежде чем смогу полюбить тебя или принять твою любовь. Ты должна научиться любить себя, прежде чем сможешь полюбить меня или принять мою любовь. Знать, что мы достойны прикосновения, прежде чем мы протянем руки друг к дружке. Не прикрывать это чувство никчемности словами «ты мне не нужна», «это не имеет значения» или «белые чувствуют, Черные – ДЕЛАЮТ». И этого невероятно сложно достичь в среде, которая постоянно поощряет нелюбовь и скрытность; в среде, которая внушает нам, что мы должны молчать о нашей нужде друг в дружке, потому что то, чего мы хотим, недостижимо, а нашу неудовлетворенность невозможно восполнить.

До сих пор мы почти не видели уроков того, как быть добрыми друг к дружке. Ко всему остальному миру – да, но не к себе. У нас почти не было внешних примеров того, как выказывать другой Черной женщине доброту, уважение, нежность или благодарную улыбку мимоходом, просто потому, что она ЕСТЬ; как проявить понимание к несовершенствам друг дружки, потому что когда-то и с нами случалось похожее. Когда в последний раз вы делали комплимент другой сестре, хвалили что-то особенное в ней? Нам нужно сознательно обучаться тому, как быть нежными друг с дружкой, пока это не станет привычкой, потому что родное – взаимную любовь Черных женщин – у нас украли. Но мы можем учиться мягкости к себе, проявляя мягкость друг к дружке. Мы можем учиться мягкости друг к дружке, проявляя мягкость к той части себя, которую труднее всего обнять, отдавая больше храброй, покрытой синяками девочке внутри каждой из нас, ожидая немного меньшего от ее титанического стремления к совершенству. Мы можем любить ее на свету и во тьме, унимать ее лихорадочную погоню за идеальностью и поддерживать ее внимание к самореализации. Может быть, тогда мы сможем оценить, сколь многому она нас научила и сколь многое делает для того, чтобы этот мир продолжал вертеться и двигаться в сторону будущего, в котором можно будет жить.

Нелепо было бы думать, что этот процесс не будет долгим и трудным. Самоубийственно полагать, что он невозможен. Когда мы вооружим себя собой и друг дружкой, мы сможем встать лицом к лицу внутри этой непреклонной любви и начать высказывать друг дружке невозможное – или то, что всегда казалось невозможным. Первый шаг к подлинным переменам. Постепенно, если мы будем говорить друг дружке правду, она станет неизбежной для нас самих.

Возвращение в Гренаду: промежуточный отчет[187]

В первый раз я приехала в Гренаду[188] в поисках «дома», потому что здесь родилась моя мать и именно так она всегда определяла для меня это место. Из той поездки у меня остались яркие впечатления от увиденного и того, чем, я знала, оно могло бы стать.

Гранд-Анс-Бич ранним ясным утром – оживленная трасса. Дети в аккуратной школьной форме, несущие ботинки в руках, пытаются выбрать между сулящими приключения кокосовыми пальмами с одной стороны и восхитительным утренним морем с другой, но путь их лежит прямо, к потрепанным, измазанным мелом партам.

Штопаный подол узорчатого платья на худой старухе, которая идет мерным шагом по пляжу с мачете в руках. Высокие резиновые сапоги, хоть и велики ей, нисколько не нарушают чеканности ее поступи. Ее мягкая, бесформенная шляпа. Из-под нее – неспешный взгляд проницательных глаз, ярко выделяющихся на шоколадной коже с сероватым налетом старости.

Другая женщина, помоложе, зажав хлыст между локтем и поясом, гонит семь овец, похожих на коз, разве что козы держат хвостики вверх, а овцы – вниз.

Толстая-Женщина-Которая-Жарит-Рыбу-На-Рынке в самом деле пожарила рыбу, и она была невероятно вкусной, поданной на картонках, а к ней – ароматный шоколадный чай в кружках, сделанных из консервных банок от кэмпбелловских бобов со свининой, с прикрепленными металлическими ручками.

В свете полной луны ночной пляж сверкает зеленым.

В первый раз я приехала в Гренаду за одиннадцать месяцев до бескровного переворота 13 марта 1979 года, когда Новое движение ДЖУЭЛ[189] привело к власти Народно-революционное правительство (НРП) Гренады под руководством премьер-министра Мориса Бишопа. Переворот положил конец двадцатидевятилетнему режиму сэра Эрика Гейри – разорительному, коррумпированному и получавшему поддержку Соединенных Штатов.

Дорога из крошечного аэропорта Перлз в Гренвилле, мимо горы Гранд-Этан, через Борегар и Берч-Гров[190], многоцветье ребятишек кричит нам вслед с обочин единственной узкой дороги через эти деревушки, врезанные в холмы. Древовидные папоротники словно черепица, покрывающая склоны гор. В 1978 году на Гренаде была всего одна мощеная дорога. При Народно-революционном правительстве все дороги расширили и отремонтировали, наладили действующее автобусное сообщение, чтобы не только катать туристо/к туда и обратно к круизным лайнерам, стоящим на якоре в гавани. Заросли диких банановых деревьев, «балигей», под откосом дороги. Купы отдельных деревьев среди кустарника: какао c красными плодами, золотые яблоки, манго, хлебное дерево, спелый, как персик, мускатный орех, банан. Девушки на дороге в Аннандейл[191] несут на головах корзины с бельем, подбоченившись, покачиваясь, напоминая о сотнях африканских дорог.

Гренада, крошечный остров пряностей, занимает второе место в мире по производству мускатного ореха. Ее какао содержит 45 процентов жира и продается на мировом рынке по премиальным ценам. Но сами гренад/ки платят в восемь раз дороже, когда хотят выпить переработанный горячий шоколад, а он здесь только импортный.

Когда я приехала в Гренаду во второй раз, я приехала в горе и страхе от того, что эту землю, которую я только начала узнавать, растерзали, захватили, а ее людей обманом вынудили благодарить своих захватчиков. Я знала лживые заявления и порожденные конспирацией искажения, окружавшие вторжение США в Гренаду 25 октября 1983 года, оправдания, не выдерживавшие проверки фактами – теми самыми фактами, которые всё еще легко найти на последних полосах «Нью-Йорк Таймс».

1. Что студент/ки Сент-Джорджесской медицинской школы были в опасности. Руководство школы это отрицает (1). Студент/ки это отрицают (2). Правительство США получило от генерала Хадсона Остина[192] из Революционного военного совета заверения в обеспечении безопасности студент/ок. Эти заверения были проигнорированы (3).

2. Что США вмешались по просьбе сторон, подписавших соглашение Организации Восточно-карибских государств. Это соответствовало бы международному праву, только если бы сама Гренада вторглась на другой остров (4). Решение о вводе войск приняли четыре из семи стран-подписанток. Само приглашение подготовил Государственный департамент США и разослал Восточного-карибским странам (5).

3. Что Гренада угрожала безопасности США, потому что строила военный аэропорт и заготавливала арсенал современного оружия. Новый аэропорт на Гренаде – это гражданский аэропорт, построенный для удобства турист/ок. Его планировали больше двадцати пяти лет, а половину денег на строительство предоставили несколько западноевропейских стран и Канада. Согласно заявлению «Плесси», британской фирмы, ответственной за проект, аэропорт строился по гражданским, а не военным стандартам (6). Все американские отчеты о Гренаде теперь подчеркивают важность этого аэропорта для гренадской туристической индустрии (7). Пресловутый «склад» оружия занимал неполных два пакгауза. Из 6300 винтовок относительно современными были около 400, остальные – очень старыми, а некоторым место было в музее (8).

Как заметил даже Артур Шлезингер-младший[193]: «И вот мы исподтишка нападаем на жалкий остров с населением в 110 000 человек, у которого нет ни армии, ни флота, ни авиации, и провозглашаем славную победу» (9).

Перед нами группа мужчин и женщин чинит дорогу, из оснащения у них мотыги и молотки, тачки и другой ручной инструмент. Они отходят на обочину, чтобы пропустить нас. Одна из женщин вытирает лицо краешком головного платка, опираясь на ручку косы. Другая женщина босая, молодая, но когда она улыбается, я вижу, что у нее совсем нет передних зубов. НРП наладило в Гренаде бесплатную медицинскую помощь и отменило плату за школьное обучение. Большинство батра/чек и крестьян/ок в деревушках впервые в жизни попали к зубному врачу. Для повышения грамотности готовили учитель/ниц, а в сельской местности планировали программу «научился сам – научи другого»[194].

Революция. Народ сам решает, что ему нужно и как это лучше получить. Еда. Врачи/ни. Зубные врачи/ни. Дороги. Когда я впервые приехала на Гренаду в 1978 году, треть пахотных земель в стране простаивала, потому что была в собственности у землевладел/иц, которые на ней не жили и не работали. НРП потребовало предоставить планы либо по ведению хозяйства на этих землях, либо по передаче их тем, кто будет этим заниматься, или государству. Стали появляться небольшие банановые коллективы. Рыболовные кооперативы. Начала складываться агропромышленность. Всемирный банк отмечает здоровье гренадской экономики, превосходящей по росту и стабильности все другие страны Карибского бассейна, несмотря на противодействие со стороны США. Безработица сокращается с 40 до 14 процентов. Теперь здесь снова нет работы.

Четыре года назад США действовали через Международный валютный фонд, добиваясь того, чтобы у гренадской экономики не было доступа к западным деньгам, вместо того чтобы защищать ее берега от вторжения, которым грозил Гейри, сбежавший в Сан-Диего, в Калифорнию. Когда в 1979 году НРП запросило у США экономическую помощь на восстановление захиревшей за двадцать девять лет режима Гейри инфраструктуры, США в ответ предложили издевательскую сумму в 5 000 долларов из посольского дискреционного фонда[195]! Теперь, в 1983 году, после оккупации, завоеватели обещают Гренаде социальные пособия – второй из своих главных экспортных наркотиков. На сегодняшний день передано три миллиона долларов – под дулами американских пистолетов, после того как принимающие склонили головы.

Если бы ту сумму, в которую эта оккупация обошлась всем нам, оплатившим ее из своих налогов, выдали в кредит НРП пять лет назад, когда оно запросило экономическую помощь, благодарность гренад/ок была бы искренней, были бы спасены сотни жизней. Но тогда Гренада стала бы самостоятельной, независимой – такого, конечно, нельзя было допустить. Какой плохой пример подала бы независимая Гренада, каким опасным прецедентом стала бы она для народов Цвета в Карибском бассейне, в Центральной Америке, для нас здесь, в Соединенных Штатах.

Большинство американ/ок легко принимают и оккупацию Гренады, и то, что США как-то замешаны в событиях, приведших к убийству премьер-министра Мориса Бишопа, – всё это происходит в америке, чей морально-этический стержень насквозь разъеден расизмом, как сухая гниль поражает древесину. Белая америка прекрасно обучена дегуманизировать Черных людей. Черный островной народ? Да ну, что за глупости! Если бы они поумерили свою наглость, у нас бы хватало рабочих мест и не было бы рецессии. Черных подростков линчуют, Черных женщин расстреливают, 60 процентов Черной молодежи – безработные и быстро теряют шансы когда-либо найти работу, президент распускает Комиссию по гражданским правам, за чертой бедности сегодня оказывается больше Черных семей, чем двадцать лет назад – если можно не обращать внимания на все эти факты американской жизни и расизма, то чем так уж отличается изнасилование и аннексия крошечной Черной Гренады?

Пентагон давно искал себе битву, в которой он смог бы выиграть, – последней была битва за Инчхон в пятидесятых[196]. Что лучше сотрет горькие воспоминания о вьетнамских поражениях от Желтых людей, как не восстановление власти в глазах американской публики – образ американских морпехов, которые немного поплещутся в Черной крови? «…Чтобы сохранить нашу честь», как поется в гимне морпехов. Вот как удалось отвлечь американскую публику от рецессии, безработицы, катастрофы в Бейруте[197], от ядерного безумия, умирающих океанов, нарастающего уныния и отчаяния – бомбардировкой психиатрической больницы, где погибло пятьдесят человек. Даже эту славную новость скрывали больше недели, пока придумывали, как ее лучше приукрасить. Хлеба и зрелищ.

Если Соединенные Штаты хоть немного заинтересованы в расцвете демократии в странах Карибского бассейна, почему они поддерживают Гаити и Доминиканскую Республику – два самых коррумпированных и репрессивных режима в обеих Америках? Тот же самый расизм, что пронизывает ложь правительства США о Гренаде, закрыл глаза американ/ок на Черные лица 131 гаитян/ки, выброшенных на берег в Майами, утонувших, пытаясь вплавь спастись от режима Дювалье[198]. Тот же самый расизм заставляет американ/ок отводить взгляд от губительного апартеида, который, словно кислота, разъедает лица белой ЮАР и правительства Рейгана, которое делит с ней ложе под видом «конструктивного сотрудничества». В белой ЮАР – самый высокий уровень жизни из всех стран мира, а в Черной ЮАР 50 процентов детей умирают, не дожив до пяти лет. Статистика. Уровень младенческой смертности среди Черных американ/ок почти вдвое выше, чем среди белых – в самой промышленно развитой стране мира. Белая америка прекрасно обучена принимать Черное уничтожение. Так чего стоит Черная Гренада и ее 110 000 Черных жизней?

Безработица в Гренаде сократилась на 26 процентов за четыре года (10). 25 октября 1983 года огонь ракет c американских «корсаров»[199], морских снарядов и минометов обрушился на холмы за Гренвиллем, Сент-Джорджесом, Гуйявой[200]. Американские морпехи ворвались в дома и гостиницы в поисках «кубинцев». Теперь министерства молчат. Государственные фермы встали. Кооперативы прекратили работу. Консервный завод в Тру-Блю[201] лежит в руинах, умолкший после бомбежек. На следующий день после оккупации безработица снова подскочила до 35 процентов. Дешевая, послушная рабочая сила – радость для экономики предложения[202]. Месяц спустя в Гренаду приезжают представитель/ницы Агентства США по международному развитию. Они делают отчет о роли частного сектора для будущего Гренады, рекомендуя изменить налоговое законодательство в интересах частных предприятий (обычно иностранных), разработать такой трудовой кодекс, который обеспечит покладистость рабочего движения, и распродать государственные предприятия в частные руки (11). Сколько еще осталось гренадским женщинам, прежде чем придет их черед слепнуть от сборки чипов-микропроцессоров для международных промышленных корпораций за 80 центов в час? «Раньше я работала на радиостанции, – говорит молодая женщина на пляже, пожимая плечами. – Но пришла война, и всё кончилось».

Эта короткая, необъявленная и циничная война с Гренадой – не новое направление американской внешней политики. Это просто вопиющий пример стошестидесятилетней программы действий под названием «доктрина Монро»[203]. Это ее именем америка с 1823 года раз за разом нападала на небольшие страны Карибского бассейна и Центральной Америки, прикрывая эти вторжения разными именами. До 1917 года произошло 38 таких вторжений – Советский Союз тогда еще даже не появился. Например, в 1897 морпехи США высадились в Пуэрто-Рико, чтобы участвовать в Испано-американской войне[204]. Они оттуда так и не ушли.

Начиная с 1981 года США открыто репетировали вторжение в Гренаду. Они проводили военные учения под названием «Океанская вылазка», в ходе которых бомбили пуэрториканский остров Вьекес, называя его «Эмбер на Эмбердинах» (Гренада на Гренадинах). Сюжет этого страшного спектакля строился на ситуации, в которой американ/ок удерживают в заложни/цах. Как мы знаем, это и был первый предлог для оправдания вторжения в Гренаду. Что касается реальной опасности для американ/ок, то более 500 американских граждан/ок предпочли остаться в Гренаде во время и после оккупации. Но если «Океанская вылазка», похоже, была ее сценарием, нужно помнить, что она также предполагает убийство премьер-министра Эмбера. Можем ли мы после этого поверить, что США/ЦРУ не были прямо или косвенно причастны к смерти премьер-министра Мориса Бишопа? Был ли переворот, положивший начало воплощению «Океанской вылазки» в реальной жизни, просто неудачным совпадением личных интриг, или его заранее организовали хитрые манипуляторы?

Пентагон признал на закрытых совещаниях в Конгрессе, что знал о заговоре против Бишопа за две недели до переворота (12). Подразделение рейнджеров[205], участвовавшее во вторжении, провело шесть дней, с 23 сентября по 2 октября 1983 года, отрабатывая захват аэропорта и освобождение заложни/ц – Пентагон попросил сохранить эти учения в тайне (13). Один сенатор сообщил, что группу из семидесяти студент/ок, вылетевших из Гренады 26 октября, на следующий день после вторжения, сопровождали агенты ЦРУ (14).

Поиск ответов на эти вопросы будет долгим и трудным.

PSYOPS, подразделение психологических операций оккупационных сил США, опробовало новую разработку, о боевом применении которой мы здесь услышали впервые, – быстро обклеило Сент-Джорджес и остальную Гренаду фотографиями Бернарда Корда и генерала Хадсона Остина[206], раздетых догола и с завязанными глазами, выставляя их на смех и глумление как убийц народного любимца Мориса Бишопа. Хорошо известно, что если бы Бишоп остался жив, вся Гренада до последнего ребенка сопротивлялась бы любому вторжению. Поэтому необходимо было кого-то обвинить в его смерти. Подробности борьбы за власть, происходившей внутри Нового движения ДЖУЭЛ, – если она имела место – еще предстоит узнать, и они, несомненно, сложны. Однако спустя несколько месяцев этих людей всё еще удерживают в тюрьме Ричмонд-Хилл в Сент-Джорджесе без связи с внешним миром «силы безопасности», не гренадские. На момент написания этого текста им не предъявили обвинений и они не предстали перед судом, так же как и сорок с лишним других гренад/ок, которых всё еще держат под стражей вместе с ними.

Ничего больше не слышно о двух американцах, причастных к последним дням режима Бишопа – об одном из них известно, что он находится в розыске здесь, в США, по обвинению в хранении оружия, о другом – что у него есть гражданство обеих стран (15). На кого они работали и на чьей стороне? Их личные данные никогда не разглашались – излюбленная тактика для прикрытия агентов дестабилизации, – а их существование подтверждает единственная строчка на последней полосе «Нью-Йорк Таймс». Та же история с заявлением посла во Франции Эвана Гэлбрейта по телевидению о том, что США участвовали в происходящем в Гренаде «за несколько недель до смерти Бишопа» (16).

Регина Фукс, медсестра из Западной Германии, работавшая в Гренаде, рассказала, как ее бросили в тюрьму и безжалостно допрашивали по ложному обвинению в укрывательстве преступников двое американцев, один из которых, Фрэнк Гонсалес, представился ей агентом ЦРУ (17).

Операция в Гренаде послужила многим целям Соединенных Штатов, стала площадкой для множества испытаний. Одно из важнейших связано с опасением, которое уже давно высказывал Пентагон: можно ли заставить Черных американских солдат стрелять в других Черных людей. Этот вопрос становится принципиальным, поскольку военно-промышленный комплекс США всё чаще выбирает военные пути для выхода из шаткого положения, которое эта страна занимает в третьем мире, где она либо не вмешивается, либо выбирает не ту сторону практически в каждой освободительной борьбе угнетенных народов. Конечно, были вопросы и попроще. Помимо испытания нового вооружения, нужно было выяснить, подходят ли морпехам новые шлемы, как у нацистов. Оказалось, не подходят – в них неудобно бриться. И не слишком ли тяжела новая армейская форма для ношения в тропиках. Оказалось, слишком (18).

Послушайте, что за слова звучали из Пентагона с подачи работавших в Гренаде специалистов по информационной войне:

• Мы прибыли как раз вовремя.

• Не оккупация, а спасательная операция.

• Зачистка.

• Это наша территория. Мы имели на это полное право.

• Вооруженные бандиты (гренадское гражданское ополчение).

• Персонаж типа Иди Амина[207], способный брать заложников (генерал Остин).

• Взяты под стражу за подстрекательство населения к враждебности.

Такие выражения направлены на то, чтобы принизить устремления Черного народа в глазах белых американ/ок, которые и так уже втайне испытывают ужас перед Черной угрозой и ярость от мифов о Черном наступлении, в то время как государство подталкивает их никогда не принимать жизнь Черного человека всерьез.

Даже многие Черные американ/ки, напуганные призраком мифического и в лучшем случае неясного социализма, купились на правительственную риторику, противопоставляющую «их» и «нас». Но кто из нас, Черных американ/ок, дали себе труд разобраться, есть ли за этой угрозой социализма что-то реальное, сравнимое по разрушительности для наших жизней с расизмом? Из-за постоянных манипуляций в СМИ многие Черные американ/ки искренне не понимают, что происходит, и защищают «нашу» оккупацию Черной Гренады, поверив обманчивому миражу патриотизма.

Наступил 1984 год, и к нам пришло двоемыслие, чтобы спутать нам сознание и задушить протест.

Оккупация Гренады – это не только демонстративный жест в адрес стран Карибского бассейна, призванный показать, что будет с любой из них, если она посмеет взять на себя ответственность за свою судьбу, но еще и неприкрытая угроза тридцати миллионам афроамерикан/ок. Не зарывайтесь. Мы это сделали с ними и, не задумываясь, сделаем то же с вами. Лагеря для интернированных. Будки для допросов. Наспех построенные оккупационными силами США карцеры. Раздетые заключенные с завязанными глазами. Прочесывания домов в поисках фантомных кубинцев. Сосед/ки, которых вынуждают доносить друг на дружку. Не будет чужих богов превыше нас. Американские солдаты на блокпостах и в аэропортах вместе с бывшими членами печально известной банды мангустов Гейри[208], снабженные записными книжками со списками сторонни/ц Бишопа и НРП (19). Тактика подавления побежденного народа. Ни судов, ни обвинений, ни правового процесса. Социальные пособия, но никаких компенсаций за ущерб предприятиям, за разрушенные дома и жизни. Уличные пропуска. Аресты «нарушителей спокойствия». Ревущий рок The Beach Boys час за часом на новой радиостанции.

Чьей страной была Гренада?

Сотни гренад/ок похоронены в безымянных могилах, близкие числятся пропавшими без вести, выжившие потрясены и молчат в страхе перед тюрьмой и обвинением в «подстрекательстве к беспорядкам». Признания нет, а значит, нет и помощи сестрам, матерям, женам, детям погибших за разрушенные семьи, за жизни, разгромленные сознательным зверством спланированной, необъявленной войны. Никто не обращает внимания на тела гренад/ок, которые возят по морю туда и обратно в пластиковых мешках для трупов, из Барбадоса в Гренаду, потом на Кубу и обратно в Гренаду. Всё равно ведь они все одинаковые, а кроме того, если их подольше потаскать туда-сюда по свету, может быть, они просто исчезнут, или станут невидимыми, или их запишет в свои жертвы какой-нибудь другой народ.

«Мой брат погиб в Каллисте[209], когда они обстреляли дом, – говорит Исме, – потому что думали, что там живут кубинцы. Мой отец потерял руку и ногу. Его увезли в больницу на Барбадосе, но там он умер. Его тело вернули в аэропорт Перлз, но теперь мне надо одолжить денег, чтобы забрать его домой и похоронить».

На протяжении недель после оккупации гренад/ки продолжали разыскивать и хоронить тела, лежавшие по всему острову. Точного числа погибших мы никогда не узнаем. Данные о жертвах среди гражданского населения недоступны. Даже тела Мориса Бишопа и его убитых министров так и не были достоверно опознаны[210], без сомнения, чтобы помешать любившим его людям сделать мемориал на его могиле, чтобы легче было замарать народную память о нем. Это уже началось.

Впервые в истории американских войн американскую прессу не пускали на место событий, пока не подготовили все декорации. Этот прецедент расширяет принятое в этой стране понимание военной цензуры. В тот момент он еще и отвлекал внимание от самой оккупации. За словами о выполнении операции с «хирургической точностью» стояла попытка скрыть бомбардировки и разрушение жилых домов, больницы, радиостанции и полицейского управления; попытка скрыть искореженный американский большегрузный транспорт, брошенный на обочинах солдатами, не обученными ездить по левой стороне, и гражданские автомобили, в которые врезались эти армейские грузовики. За ними стояло присвоение, использование и разрушение домов, магазинов и других предприятий без выплаты компенсаций. После косметической уборки американскую прессу наконец допустили, и нам показали фотографии улыбающихся гренад/ок, приветствующих своих завоевателей (вот на что пошли ваши налоговые доллары). На этих фотографиях не было объявлений о поиске пропавших сосед/ок. Не было развешанных по всем деревням плакатов с призывами положить конец янки-империализму. НЕТ БИШОПА – НЕТ РЕВО[211].

Так что же значила революция в Гренаде? Она означала появление агропромышленности, которая впервые в истории острова перерабатывала свои же фрукты, свой же кофе под собственным брендом Spice Isle Foods. Доступные в магазинах консервы из плодов своей земли. Начало рыболовной и рыбоперерабатывающей промышленности. Почему в стране, богатой тропическими фруктами, чьи воды полны рыбой, самым доступным фруктовым соком должен быть апельсиновый из Флориды, а самой ходовой рыбой – привозная канадской засолки?

Революция почти удвоила число врач/инь на острове – с двадцати трех до сорока, – впервые открыла в каждом округе клинику и стоматологический кабинет. Она принесла кампанию по борьбе с комарами в интересах общественного здоровья, которую провела Национальная молодежная организация, успешно защитив Гренаду от волны лихорадки денге, захлестнувшей остальную часть Карибских островов летом 1981 года (20).

Она значила, что двенадцатилетний Линдон Адамс из деревушки Л’Эстер на Карриаку[212] учил семидесятитрехлетнюю женщину читать и писать в рамках программы по борьбе с функциональной неграмотностью «Научился сам – научи другого», запущенной Центром народного образования. В этой невероятно успешной программе участвовал один из самых выдающихся педагогов всех времен Паулу Фрейре, глава программы грамотности Всемирного совета церквей[213]. Когда в 1981 году отзвуки «Океанской вылазки» разносились с Вьекеса по всему Карибскому бассейну и угроза оккупации США висела, как зловоние, над холмами от Гранд-Этана до Харви-Вейла[214], в прессе процитировали слова Линдона как одного из самых юных учителей в программе: «До революции мы не видели света. Я ни за что не сдамся. Лучше пусть они убьют меня до смерти, чем я пойду на них работать, если они придут сюда отбирать нашу землю и опять нас угнетать». Его семидесятитрехлетняя соседка и ученица говорит: «В Л’Эстере дела пошли на лад и становятся только лучше. Посмотрите, как дети развиваются, как они расцветают. Я считаю, этот мальчик для своих лет – большой молодец!» (21)

Американская студентка-медичка, ставшая свидетельницей гибели первого американского морпеха при высадке в Гренаде, отвергает подсказки телевизионного интервьюера. Очаги иностранного сопротивления. В холмах скрывались кубинцы. «Нет-нет, его застрелили не кубинцы. Это были старик с сыном, они стреляли из своего дома». Линдон Адамс и его соседка – не кубин/ки. Старик с сыном, защищавшие свой дом, не были кубинцами. Все они – гренад/ки, осмелившиеся поверить, что имеют право определять себя и будущее своего народа независимо от США.

Гренада – общество с колоссальным расслоением, состоящее из огромной массы живущих в крайней бедности батра/чек и крестьян/ок, владеющих крохами земли, из небольшой, но растущей группы городских работни/ц сферы обслуживания и крошечного зажиточного среднего класса, государственных служащих и землевладел/иц, которые традиционно заняты внешнеэкономической деятельностью, а не национальным производством. Правительство Бишопа начинало добиваться успехов в налаживании отношений между этими группами. Проблемы колоризма[215] и классизма – это глубокое, обширное и крайне сложное наследие сменявших друг друга колониальных режимов. Гренад/ки резко сопротивляются любым внешним попыткам навязать им поверхностные решения, и они в этом совершенно правы. Примирив между собой различные цели этих групп, Революция стала еще опаснее для США.

Для среднестатистической гренадки США – большая, но смутная глыба на горизонте, страна, где теперь живет кто-то из дорогих родственни/ц. До начала информационных кампаний НРП у гренад/ок не было доступа к международным новостям и комментариям, и большинство из них не имело представления ни о роли США в мировой политике, ни об их истории институционализированного расизма и классизма. В Рональде Рейгане видели по-отечески симпатичную кинозвезду, не связанную с политикой систематического экономического и военного угнетения людей Цвета в развивающихся странах мира.

Но еще среднестатистическая гренадка крайне интересуется политическими делами своей страны всегда, когда только заботы о выживании оставляют место для такой вовлеченности. Отзвуки октябрьских событий всплывают в каждом разговоре, осторожном или открытом, мимолетном или подробном.

Конфликты в Новом движении ДЖУЭЛ, домашний арест Бишопа, последовавшая за ним десятитысячная демонстрация протеста, второй марш поменьше, который привел к освобождению Бишопа и его убийству вместе с другими министрами и сотнями гренад/ок в тюрьме «Ричмонд-Хилл», и четырехдневный военный режим с комендантским часом, введенный после этого, – всё это наполнило сердца всех гренад/ок ужасом. В тот момент казалось, что любой финал лучше продолжения.

Организованное США «Спайс-айленд-радио» начало вещание в день оккупации, и большинство гренад/ок узнавали новости о происходящем из плакатов и листовок, которые распространяло по деревням PSYOPS. Среди людей распространялись слухи, которыми пытались объяснить необъяснимое. Одна продавщица в Сент-Джорджесе рассказала мне, что слышала, будто армия стреляла в людей в Форт-Руперте потому, что «русские подсыпали им в молоко таблетки, от которых начинаешь палить по всем без разбора».

Время покажет, оправдают ли дальнейшие планы США на Гренаду нынешнее восприятие гренад/ками Штатов как спасителей. Уже сейчас эта точка зрения совсем не так широко распространена, как нас пытаются убедить американские СМИ. Как говорит только что ставший безработным девятнадцатилетний рабочий из Сент-Джорджеса: «Пусть сколько угодно рассказывают про операцию спасения, но меня еще никто не спас». За показной благодарностью скрывается много боли – слишком много отцов, дядьев, братьев и дочерей ранены и убиты, потому что «американцы думали, тут живут кубинцы». По всей Гренаде я чувствовала леденящую силу ужаса и неверия в каждом разговоре о войне, часто скрытую за поверхностной оживленностью.

Я приехала в Гренаду во второй раз через шесть недель после вторжения в надежде убедиться, что она еще жива, и разобраться, какой должна быть моя обоснованная позиция как причастной гренадо-американки, когда могущественные США оккупировали это крошечное Черное государство. Я смотрела вокруг, говорила с гренад/ками на улицах, в магазинах, на пляжах, на крылечках в сумерках солнцестояния. Гренада – их страна. Я всего лишь родственница. Я должна долго и внимательно слушать и обдумывать выводы из услышанного, иначе я буду виновна в том же поспешном высокомерии, что было и у правительства США, полагавшего, что будущее Гренады можно решить извне.

Еще я приехала за утешением, чтобы увидеть, пережила ли Гренада натиск самой могущественной державы на земле. Пережила. Гренада изранена, но еще как жива. Гренад/ки – теплый и стойкий народ (слышу голос матери: «Из островитянок выходят хорошие жены. Что бы ни случилось, они видали и похуже»), и они уже не раз переживали колонизацию. Я горжусь, что я родом из страны, которая начала первую Черную англоязычную народную революцию в этом полушарии. Многое в Гренаде безнадежно потеряно, но не всё – не дух ее народа. «Всегда вперед, никогда назад» (22) – это не напускная храбрость, а голос надежды.

Примечания к предисловию к изданию на русском языке

(1) Путевые заметки из России.

(2) Предисловие и Дитя-мужчина: ответ Черной лесбиянки-феминистки.

(3) Уроки шестидесятых.

Примечания к предисловию к оригинальному изданию

(1) Применения эротического: эротическое как сила.

(2) Глаза в глаза: Черные женщины, ненависть и гнев.

(3) Орудия хозяина никогда не разрушат хозяйский дом.

(4) Дитя-мужчина: ответ Черной лесбиянки-феминистки.

(5) Дитя-мужчина: ответ Черной лесбиянки-феминистки.

(6) Возраст, раса, класс и пол: как женщины переопределяют различие.

(7) Возраст, раса, класс и пол: как женщины переопределяют различие.

(8) Интервью в «Феминист Ренессанс».

(9) Открытое письмо к Мэри Дейли.

(10) Поэзия – не роскошь.

(11) Интервью: Одри Лорд и Адриенна Рич.

(12) Интервью: Одри Лорд и Адриенна Рич.

(13) Преобразование молчания в язык и действие.

(14) The Cancer Journals (N.Y: Spinsters, Ink., 1980), 25.

(15) Глаза в глаза.

Примечания к эссе «Возвращение в Гренаду: промежуточный отчет»

(1) P. Tyler, Washington Post, October 10, 1983, A14.

(2) A. Cockburn, Village Voice, November 8, 1983, 11.

(3) B. D. Ayers, New York Times, October 22, 1983, A5; J. McQuiston, New York Times, October 26, 1983, A20.

(4) Текст договора: New York Times, October 26, 1983, A19.

(5) S. Taylor, New York Times, October 26, 1983, A19.

(6) A. Lewis, New York Times, November 3, 1983; A. Cockburn, Village Voice,November 8, 1983, 10.

(7) S. Mydans, New York Times, January 15, 1984, 9.

(8) Christian Science Monitor, November 7, 1983.

(9) A. Jr. Schlesinger, Wall Street Journal, October 26, 1983.

(10) Catherine Sunshine (ed.), Grenada – The Peaceful Revolution (Washington: E.P.I.C.A., 1982).

(11) C. Sunshine, The Guardian, December 28, 1983.

(12) E. Ray and B. Schaap, U.S. Crushes Caribbean Jewel, Covert Action Bulletin, no. 20 (1984): 11.

(13) E. Ray and B. Schaap, U.S. Crushes Caribbean Jewel, Covert Action Bulletin, no. 20 (1984): 13.

(14) E. Ray and B. Schaap, U.S. Crushes Caribbean Jewel, Covert Action Bulletin, no. 20 (1984): 5.

(15) S. Taylor, New York Times, November 6, 1983, 20.

(16) S. Taylor, New York Times, November 6, 1983, 20.

(17) Washington Post, November 21, 1983.

(18) CBS Evening News, December 18, 1983.

(19) The London Guardian, November 4, 1983.

(20) Sunshine, Grenada – The Peaceful Revolution, 87.

(21) Carriacou – In the Mainstream of the Revolution (St. Georges, Grenada: Fedon Publishers, 1982), 54–57.

(22) Лозунг гренадской революции.

Примечания

1

Нэнси К. Береано (род. 1942) – американская редакторка и издательница. В течение пяти лет редактировала феминистскую серию в независимом издательстве Crossing Press и в ее рамках выпустила «Сестру-отверженную» Одри Лорд в 1984 году. В том же году Береано покинула Crossing Press и открыла собственное лесбийское феминистское издательство Firebrand Books, которое возглавляла до ухода на пенсию в 2000 году. – Здесь и далее, если не указано иное, примечания редактора.

2

Это отредактированные записи из дневника, который я вела во время двухнедельной поездки в Россию в 1976 году. В качестве наблюдательницы от США я была приглашена на Конференцию писателей стран Азии и Африки [официальное название – Встреча молодых писателей стран Азии и Африки. – Прим. ред.], организованную Союзом писателей СССР. – Примеч. авт.

3

В советское время в комнате матери и ребенка ГУМа действительно работали дежурные медсестры. – Примеч. пер.

4

И описание, и название медалей содержат неточности. Шеврон (англ. chevron) – это нарукавный знак отличия, Лорд не могла увидеть его на свитере под жакетом своей попутчицы. Награды с названием «Герой Республики» в СССР не было – возможно, речь идет об орденах Героя Социалистического Труда или Трудовой Славы.

5

Сопровождающая, по всей видимости, представилась Лорд английским вариантом своего имени, и мы сохраняем эту форму в переводе. – Примеч. пер. и ред.

6

Северный пригород Нью-Йорка.

7

Имеются в виду стадион «Лужники» и Лужнецкий метромост. – Примеч. пер. и ред.

8

Улица на западе Манхэттена.

9

Станция метро «Лужники». – Примеч. пер.

10

Университет дружбы народов (ныне Российский университет дружбы народов) был учрежден в 1960 году в рамках помощи странам, освободившимся от колониального подчинения, и принимал студент_ок из Азии, Африки и Латинской Америки. С 1961 по 1992 год носил имя Патриса Лумумбы – первого премьер-министра Демократической Республики Конго, одного из лидеров мировой антиколониальной борьбы.

11

Скорее всего, Новодевичий монастырь, расположенный в Лужниках недалеко от гостиницы «Юность». – Примеч. пер. и ред.

12

Гранд-Конкорс – транспортная магистраль в Бронксе. Колумбус-Серкл – площадь на Манхэттене рядом с Центральным парком.

13

Не преуменьшая важность антиколониальной критики Лорд, напомним, что конференция была, по крайней мере формально, встречей молодых писатель_ниц стран Азии и Африки.

14

В ЮАР в 1970-е годы нарастала борьба против апартеида.

15

Республика Дагомея – название государства Бенин до 1975 года. Кумаси – второй по величине город в Гане. Котону – крупнейший город Бенина.

16

Латерит – красная глинистая почва, характерная для тропического климата.

17

Голодная степь (узб. Mirzacho‘l, рус. Мирзачуль) – пустыня на левом берегу Сырдарьи, на территории Узбекистана, Казахстана и Таджикистана.

18

Поселок Голодная степь получил свое название в 1905 году, в 1922-м был переименован в Мирзачуль, а в 1961-м получил статус города и название Гулистан, что значит «цветущий край». – Примеч. пер. и ред.

19

Колхоз «Ленинград» в Гулистанском районе ныне носит название Бахор.

20

«Книга Перемен», или «И Цзин» – древний китайский текст с гексаграммами, которые используют для гадания на монетах. – Примеч. пер.

21

Медресе – мусульманские учебные заведения, в Средние века – университеты. Благодаря особой архитектуре медресе стали важным элементом облика центральноазиатских городов.

22

Тимур – Тамерлан. Бибихоным (узб. Bibixonim, в традиционной русской передаче также Биби-ханым) – прозвище его жены Сараймулькхоным (тж. Сарай-мульк ханым).

23

Грандиозная мечеть Бибихоным действительно начала разрушаться вскоре после окончания строительства в 1404 году – как считается, из-за ошибки в расчетах и несовершенных технологий того времени. Однако склеп при мечети использовался: в нем похоронены Бибихоным и ее мать. Мечеть оставалась полуразрушенной до 1974 года, когда началась ее реконструкция. Сегодня значительная часть мечети восстановлена.

24

Узбекское общество дружбы и культурной связи с зарубежными странами – советская общественная организация. Аналогичные организации действовали и в других советских республиках.

25

Во времена апартеида в ЮАР Черные и все другие расиализированные люди были обязаны постоянно носить пропуск – по сути, внутренний паспорт с подробными сведениями об их происхождении, месте жительства, работе и пр. Полиция проверяла их в любой момент под угрозой ареста и насилия. – Примеч. пер. и ред.

26

Очевидно, речь идет о памятнике Свободе работы Эдуарда Руша. Монумент венчает женская фигура, однако большинство источников описывают ее как олицетворение Свободы и не упоминают о женщинах-революционерках. Памятник был открыт в 1919-м и снесен в 2009 году. Внутри него находился склеп с останками шестерых погибших в гражданской войне 1917–1918 годов.

27

Скорее всего, имеется в виду сорт «дамские пальчики», или «хусайне», традиционно выращиваемый в Узбекистане.

28

«Хлеба и роз» – социалистический лозунг, восходящий к речи американской профсоюзной активистки Розы Шнейдерман: «Работнице нужен хлеб, но ей нужны и розы».

29

Вероятно, собеседница Лорд представилась как Тоня. Слово «чукво», по всей видимости, искаженное «чукча»; самоназвание этого народа – луораветлан_ки.

30

Алеутские острова – архипелаг в Беринговом море, образующий дугу между полустровами Аляска и Камчатка.

31

Эрнест Дж. Гейнс (1933–2019) – Черный американский писатель. Роман «Автобиография мисс Джейн Питтман» (1971) представляет панораму жизни Черных американ_ок за почти столетний период, с эпохи гражданской войны до 1960-х годов.

32

Впервые опубликовано в: Chrysalis: A Magazine of Female Culture, no. 3 (1977). – Примеч. авт.

33

Из стихотворения «Черная мать женщина» (Black Mother Woman). Впервые опубликовано в сборнике «Из страны, где живут другие» (From A Land Where Other People Live, Detroit: Broadside Press, 1973) и включено в позднейший сборник «Избранные стихи: старые и новые» (Chosen Poems: Old and New (New York: W.W. Norton and Company, 1982), 53). – Примеч. авт.

34

Доклад прочитан на панельной дискуссии «Лесбиянки и литература» в Ассоциации современных языков Америки (MLA) в Чикаго, штат Иллинойс, 28 декабря 1977 года. Впервые опубликован в журнале Sinister Wisdom, 1978, no. 6 и в книге «Раковые дневники» (The Cancer Journals, San Francisco: Spinsters, Ink, 1980). – Примеч. авт.

35

Праздник Кванза создал активист Черного движения Маулана Каренга в 1966 году. Таким образом, на момент выступления Лорд в 1977 году это всё еще сравнительно новая традиция, требующая пояснений.

36

Впервые опубликовано в Black Scholar, vol. 9, no. 7 (1978). – Примеч. авт.

37

Речь идет о так называемом Докладе Мойнигана – пропагандистском тексте 1965 года, в котором бедность Черного населения США объяснялась моральным упадком в результате отсутствия в семьях отцов и господства матерей. В рамках критики «Доклада Мойнигана» было впервые предложено понятие «обвинение жертвы».

38

Отсылка к плакату 1973 года, который использовало Движение в поддержку освобождения (Liberation Support Movement) в кампании солидарности с антиколониальной борьбой в Анголе. – Примеч. пер. и ред.

39

Понятие «идентифицируемые как женские» или «идентифицированные с женщинами» (woman-identified) отсылает к The Woman-Identified Woman («Женщина, идентифицирующаяся с женщинами») – манифесту радикального лесбийского феминизма, опубликованному группой Radicalesbians в 1970 году. «Женщина, идентифицирующаяся с женщинами» означает отказ мужчинам в праве определять, что такое «женщина». Манифест также включал требование радикального преобразования феминистских движений и включения в них лесбиянок. – Примеч. пер. и ред.

40

Дагомейскими амазонками европей_ки называли мино или минон – женские военные подразделения в королевстве Дагомея, просуществовашем в Западной Африке с 1600-х до 1904 года.

41

Объединения женщин, занятых в рыночной торговле (англ. market women associations), широко распространены в Западной Африке. Они традиционно воздействовали на социальные и политические процессы через неформальные связи и были важными акторками антиколониальных освободительных движений. – Примеч. пер. и ред.

42

Iris Andreski, Old Wives Tales: Life-Stories of African Women (New York: Schocken Books, 1970), 131. – Примеч. авт.

43

Melville Herskovits, Dahomey, an Ancient West African Kingdom, 2 vols. (Evanston, Illinois: Northwestern University Press, 1967), vol. 1, 320–322. – Примеч. авт.

44

Доклад, представленный на Четвертой беркширской конференции по истории женщин в Колледже Маунт-Холиок 25 августа 1978 года. Впервые опубликован в виде брошюры издательством Out & Out Books (распространяется издательством The Crossing Press). – Примеч. авт.

45

Впервые опубликовано под названием «Великая американская болезнь» (The Great American Disease) в The Black Scholar, vol. 10, no. 9 (May-June 1979) в ответ на статью Robert Staples, The Myth of Black Macho: A Response to Angry Black Feminists, The Black Scholar, vol. 10, no. 8 (March-April 1979). – Примеч. авт.

46

Блэкфейс – расистская практика, когда белые люди изображают или пародируют Черных при помощи грима.

47

Роберт Стейплс (1942–2020) – американский социолог, специализировавшийся на социологии семьи, автор ряда книг о Черных семьях. «Черный ученый» (The Black Scholar) – первый американский академический журнал по Черным исследованиям (Black studies), основанный в 1969 году.

48

Нтозаке Шанге (1948–2018) – американская драматургиня и поэтесса. Пьеса «цветным девушкам, которые задумывались о самоубийстве / когда радуги достаточно» (for colored girls who have considered suicide / when the rainbow is enuf) – первая и самая известная ее пьеса, удостоенная ряда наград. Пьеса представляет собой серию поэтических монологов о расистском и сексистском угнетении.

49

Robert Staples, The Myth of the Black Matriarchy, The Black Scholar, vol. 1, no. 3–4 (January-February 1970). – Примеч. авт.

50

Mary McAnnally, We Will Make A River (Cambridge, Massachusetts: West End Press, 1979), 27. – Примеч. авт.

51

Мэри Дейли (1928–2010) – белая радикальная феминистка, теологиня и философиня. «Гин/экология» – одна из самых известных ее книг, в которой она рассматривает патриархат как религию. Дейли также была научной руководительницей Дженис Рэймонд, авторки «Транссексуальной империи» и одной из основоположниц трансэксклюзивного радикального феминизма.

52

Mary Daly, Gyn/Ecology: The Metaethics of Radical Feminism (Boston: Beacon Press, 1978). – Примеч. авт.

53

Весной 1979 года в Бостоне и окрестностях было убито двенадцать Черных женщин. – Примеч. авт.

54

С 1967 года Дейли преподавала в Бостонском колледже и вступала в конфликты с администрацией, так как отказывалась допускать на свои занятия студентов-мужчин и критиковала сексизм и дискриминацию в университете; это привело к ее увольнению в 1999 году. В апреле 1979 года, в ходе очередного конфликта на этой почве, на территории колледжа состоялось публичное феминистское собрание. Поддержать Дейли пришли несколько сот человек, и им пришлось стоять, так как в аудитории не хватило мест.

55

«Помимо Бога-Отца: к философии женского освобождения» (Beyond God the Father: Toward a Philosophy of Women’s Liberation) – книга Мэри Дейли, вышедшая в 1973 году. – Примеч. пер.

56

Книга «Гин/экология» строится на метафоре путешествия по лабиринту. Разделы книги называются «коридорами» (Passages) в «Лабиринте экстаза». – Примеч. пер.

57

Афрекете – по некоторым данным, богиня, перешедшая из пантеона народов эве и фон в Дагомее в афро-кубинскую традицию. Исключительно важная фигура для Лорд, также играющая центральную роль в ее биомифографии «Зами: как по-новому писать мое имя». Лорд считала, что богиня Афрекете, трикстерка, переводчица и посредница между богами и людьми, в позднейшем культе была вытеснена мужской фигурой – богом Эшу.

58

Йемайя – богиня-мать в мифологии йоруба (Нигерия). В пантеоне йоруба также почитается Ойя – богиня ветров и гроз, наездница и воительница. Мавулиса – двуединое божество-творец в пантеоне фон: Маву – богиня-мать, Лиса – бог-отец.

59

Вуду (тж. водун) – западноафриканская религия, ставшая также источником ряда религий в африканских диаспорах Северной и Южной Америк. Богиня-воительница Ойя принадлежит и к пантеону вуду. Дан – западноафриканский народ на территории современных Кот-Д’Ивуара и Либерии.

60

Калечащие операции на гениталиях, иногда также некорректно называемые «женским обрезанием», – частичное или полное удаление внешних половых органов, оправдываемое стремлением к целомудрию. Помимо ряда стран Африки, практикуется в Западной и Юго-Восточной Азии и в России.

61

Крон-ология (англ. crone-ology) – женская хронология. Этот термин впервые предложен Мэри Дейли в «Гин/экологии» и образован от crone – «старуха» или «карга». – Примеч. пер. и ред.

62

«Ведьма» – одно из оскорблений в адрес женщин, которые Дейли призывала переоценивать и переприсваивать. Сама она любила называть себя «отвратительной ведьмой» (revolting hag).

63

Впервые опубликовано в Conditions: Four, 1979. – Примеч. авт.

64

Фрэнсис Клейтон (1927–2012) – профессорка психологии, партнерка Лорд с 1968 по 1989 год. Клейтон и Лорд продолжали поддерживать отношения и после расставания.

65

School Note, The Black Unicorn (New York: W.W. Norton and Company, 1978), 55. – Примеч. авт.

66

Клитемнестра – героиня «Илиады» и «Одиссеи», убившая своего мужа, царя Агамемнона. Выросший сын убивает ее, чтобы отомстить за смерть отца.

67

В оригинале Лорд использовала слово peers («товарищи, равные, сверстники»), очевидно, подразумевая общность по возрасту. Однако Джонатан своим ответом дает понять, что проводит границу по-другому.

68

Это интервью состоялось в августе 1979 года в Монтегю, штат Массачусетс, и было смонтировано из трехчасовой пленки, которую мы записали вместе. Оно было сделано по заказу Мэрилин Хакер, приглашенной редакторки сборника «Поэтесса: Восток» (Woman Poet: The East, Reno, Nevada: Women-In-Literature, 1981), где и появился его фрагмент. Интервью было впервые опубликовано в Signs, vol. 6, no. 4 (1981). – Примеч. авт.

69

Адриенна Рич (1929–2012) – белая поэтесса и эссеистка, одна из основоположниц американского лесбийского феминизма. Авторка понятий «принудительная гетеросексуальность» и «лесбийский континуум».

70

Артур Рэкхем (1867–1939) – британский художник-модернист, автор иллюстраций к множеству классических произведений английской, в том числе детской, литературы.

71

Уолтер де ла Мар (1873–1956) – английский писатель и поэт. «Слушатели» – одно из самых известных его стихотворений.

72

Перевод Григория Симановича. Цит. по: Л. М. Аринштейн, Н. К. Сидорина, В. А. Скороденко (сост.). Английская поэзия в русских переводах. XX век. М.: Радуга, 1984. C. 167.

73

Куэрнавака – столица штата Морелос в Мексике. Находится в 85 км от Мехико.

74

Имеется в виду баоцзы – китайский пирожок на пару с начинкой.

75

Исп. la llorona – «плачущая», «плакальщица».

76

Барранкос (исп. «ущелье») – глубокие овраги на склонах вулканов. – Примеч. пер. и ред.

77

В древнегреческой мифологии Медея – волшебница и возлюбленная аргонавта Ясона, помогающая ему добыть золотое руно. Узнав, что Ясон хочет жениться на другой, Медея убивает сначала соперницу, а затем своих детей, сыновей Ясона, и бежит из города.

78

Имя Одри (Audrey; Лорд использовала написание Audre) происходит от англо-нормандского Æðelþryð, означающего «благородная сила». Вероятно, Лорд толкует это как «королева». Имя Rey по-испански означает «король» и восходит к латинскому rex. Фамилия Lorde означает «господин» или «Господь», как и латинское Dominus. Форма родительного падежа, которую использует Лорд, дает ее псевдониму значение «король Господень» или «король милостью Божьей».

79

The First Cities (New York: Poets Press, 1968) [Первый поэтический сборник Лорд. – Примеч. ред.]. – Примеч. авт.

80

Колледж Тугалу – высшее учебное заведение в городе Джексон, штат Миссисипи. Был основан для обучения Черных студент_ок.

81

Диана Ди Прима (1934–2020) – поэтесса-битница. Основанное ею в 1965 году независимое издательство «Поэтс Пресс» фактически просуществовало с 1965 до 1969 года и выпустило несколько десятков книг, в том числе поэтов-битников, ставших впоследствии известными. – Примеч. пер. и ред.

82

Эдвин Эшли Роллинс – муж Лорд с 1962 по 1970 год, отец ее детей, юрист.

83

Гален Уильямс – директор Поэтического центра при Молодежной еврейской ассоциации (YM-YWHA) на 92-й улице в Нью-Йорке. Основанный в 1939 году Поэтический центр (ныне – Поэтический центр имени Унтерберг) был и остается важным очагом нью-йоркской литературной жизни.

84

«Ездоки свободы» (Freedom Riders) – движение за гражданские права Черных людей в США 1960-х годов. Боролись с расовой сегрегацией в межрегиональных автобусах, совершая поездки смешанными группами Черных и белых активист_ок; регулярно подвергались нападениям полиции, Ку-клукс-клана и других белых групп. – Примеч. пер. и ред.

85

New York Head Shop and Museum (Detroit: Broadside Press, 1974), 52–56. – Примеч. авт.

86

Карл Шапиро (1913–2000) – американский поэт, также издавший несколько сборников эссе.

87

Гарлемская гильдия писателей – старейшая организация Черных писатель_ниц в США, основанная в 1950 году.

88

Джон Хенрик Кларк (1915–1998) – американский историк и писатель, сооснователь Гарлемской гильдии писателей и пионер панафриканских исследований.

89

Имеется в виду ГринвичВиллидж – район Манхэттена, известный в середине XX века как средоточие альтернативной художественной жизни и гей– и лесбийской культуры.

90

Роза Катберт Ги (1922–2012) – американская писательница, соосновательница Гарлемской гильдии писателей.

91

Школа Таун – начальная школа в Верхнем Ист-Сайде на Манхэттене. Лорд работала там до 1968 года.

92

Cables to Rage (London: Paul Breman, Heritage Series, 1970) [Второй сборник стихов Лорд. – Примеч. ред.]. – Примеч. авт.

93

«Клэрион-Леджер» – ежедневная газета в Джексоне. – Примеч. пер.

94

What the World Needs Now Is Love – популярная песня, впервые вышедшая в исполнении Джеки Дешеннон в 1965 году.

95

Впервые опубликовано в From a Land Where Other People Live (Detroit: Broadside Press, 1973), позднее включено в сборник Chosen Poems: Old and New (New York: W.W. Norton and Company, 1982), 39–40. – Примеч. авт.

96

Иоланда Риос, подруга Лорд, студентка Городского колледжа Городского университета Нью-Йорка.

97

Мина Шонесси (1924–1978) – в то время директорка программы по письменным навыкам SEEK в Городском колледже Городского университета Нью-Йорка. – Примеч. авт.

98

«Поиск образования, развития и знания» (Search for Education, Elevation, and Knowledge) – довузовская программа компенсирующего образования в Городском университете Нью-Йорка. В 1960-х и начале 1970-х в ней преподавали многие писатель/ницы. – Примеч. авт.

99

Адриенна Рич преподавала в SEEK в 1968–1970 годах. Программа действует до сих пор и предназначена для тех, у кого не хватает денег и академической подготовки для поступления в университет на общих основаниях, – в условиях структурного расизма это преимущественно люди Цвета. – Примеч. пер. и ред.

100

Исп. comadre – кумушка (в тексте сохранена орфография оригинала).

101

Леман-колледж – еще один колледж Городского университета Нью-Йорка.

102

Весной 1969 года Черные и пуэрториканские активист_ки захватили южный кампус Городского колледжа, требуя изменить правила приема и сделать высшее образование доступным для студент_ок Цвета. В результате этого протеста в Городском университете Нью-Йорка была введена система открытого приема.

103

Колледж уголовного права имени Джона Джея – колледж Городского университета Нью-Йорка. Был основан в 1965 году как Колледж полицейской службы.

104

Имеются в виду занятия по развитию навыков письменной речи для студент_ок с низкой академической подготовкой.

105

Система открытого приема, результат протестов 1969 года, давала право поступления в Городской университет Нью-Йорка всем выпускни_цам нью-йоркских старших школ вне зависимости от уровня подготовки.

106

Партия Черных пантер – левая Черная организация, изначально основанная для сопротивления полицейскому насилию. С 1969 года ФБР развернула масштабную кампанию преследования Черных пантер, в результате которой многие участники были убиты.

107

«Миз Магазин» (Ms. Magazine) – феминистский журнал, который основали Глория Стайнем и Дороти Хьюз. Считается первым периодическим феминистским изданием в США. В 1971 году вышел предварительный выпуск-анонс журнала; первый полноценный номер увидел свет в июле 1972 года.

108

Серия «Бродсайд» – серия книг Черных автор_ок, выходивших в издательстве «Бродсайд пресс», которое создал Черный поэт Дадли Рэндалл. – Примеч. пер.

109

From a Land Where Other People Live – сборник стихов Лорд, вышедший в издательстве «Бродсайд пресс» в 1973 году.

110

«Черное прекрасно» (Black is Beautiful) – центральный лозунг движения против интернализованного расизма.

111

Сенсуализм – предпочтение чувств и чувственного восприятия разуму и рациональности. В поэзии сенсуализм характерен, в частности для эпохи модернизма.

112

Естественные и традиционные прически Черных женщин в обществе белого господства часто считаются «неопрятными» или «непрофессиональными». – Примеч. пер. и ред.

113

Zami: A New Spelling of My Name, первое издание: Persephone Press, 1982, переиздание: Crossing Press, 1983. – Примеч. авт. [На русском языке: Лорд О. Зами: как по-новому писать мое имя / пер. К. Казбек под ред. О. Дергачевой. М: No Kidding Press, 2021. – Примеч. ред.]

114

Абомей – город в Бенине, ранее столица королевства Дагомея.

115

The Black Unicorn (New York: W.W. Norton and Company, 1978). – Примеч. авт.

116

Из Need: A Choral of Black Women’s Voices, Chosen Poems, 115. – Примеч. авт.

117

Скольжение по поверхности: несколько замечаний о препятствиях на пути к женщинам и любви, см. с. 56. – Примеч. авт.

118

The Black Unicorn, 108–110. – Примеч. авт.

119

См. Преобразование молчания в язык и действие, с. 51. – Примеч. авт.

120

The Black Unicorn, 31. – Примеч. авт.

121

Комментарий к панельной дискуссии «Личное и политическое» на конференции «Второй пол», Нью-Йорк, 29 сентября 1979 года. – Примеч. авт.

122

Скорее всего, речь идет о докладе Мануэлы Фрейре «Как отношения между матерями и дочерьми влияют на методы женского освободительного движения». – Примеч. пер. и ред.

123

42-я улица на Манхэттене, рядом с Таймс-сквер, в 1960–1980-е годы была центром секс-индустрии.

124

Цитата из книги Симоны де Бовуар «За мораль двусмысленности» (Pour une morale de l’ambiguïté), 1947.

125

Доклад, прочитанный на коллоквиуме Коупленда в Амхерстском колледже в апреле 1980 года. – Примеч. авт.

126

Токенизм (от англ. token – символ, внешний признак) – включение представитель_ницы меньшинства в какую-либо группу для создания видимости справедливости и разнообразия.

127

Поправка о равных правах должна была закрепить запрет на дискриминацию по признаку пола в Конституции США. Американские феминистки лоббировали ее внесение с 1920-х вплоть до 1970-х годов. Она была принята Конгрессом в 1972 году, но не получила ратификации во всех штатах, из-за чего до сих пор не зафикисирована в Конституции США. – Примеч. авт.

128

Джомо Кеньятта (1891–1978) – один из лидеров панафриканского движения, первый премьер-министр, а позднее президент Кении.

129

ya Salaam, Kalamu, Rape: A Radical Analysis, An African-American Perspective, Black Books Bulletin, vol. 6, no. 4 (1980). – Примеч. авт.

130

Анджелина Гримке (1805–1879) – белая американская аболиционистка и участница женского движения. Элис Данбар Нельсон (1875–1935) – Черная поэтесса и активистка. Лоррейн Хэнсберри (1930–1965) – Черная писательница и драматургиня.

131

Paulo Freire. The Pedagogy of the Oppressed (Seabury Press, New York, 1970). – Примеч. авт. [На русском языке: Фрейре, П. Педагогика угнетенных / пер. с англ. И. Никитиной, М. Мальцевой-Самойлович. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2018. – Примеч. ред.]

132

Из неопубликованного стихотворения «Очертания» (Outlines). – Примеч. авт.

133

Программный доклад на конференции Национальной ассоциации женских исследований в Сторсе, Коннектикут, июнь 1981 года. – Примеч. авт.

134

«Женщины отвечают на расизм» (Women Respond to Racism) – тема конференции.

135

Одно стихотворение из этой серии включено в сборник Chosen Poems: Old and New (New York: W.W. Norton and Company, 1978), 105–108. – Примеч. авт.

136

Растус – собирательный образ веселого Черного мужчины из американских менестрель-шоу – расистских представлений, в которых белые актеры в блэкфейсе воспроизводили и высмеивали стереотипы о Черных людях. Альфальфа – персонаж серии детских комедийных фильмов «Наша банда» (Our Gang, 1922–1944), в которых также высмеивались Черные люди. – Примеч. пер. и ред.

137

«Амос и Энди» – расистская радио– и телепередача, выходившая в США с 1928 по 1960 год и основанная на комическом дуэте белых актеров, играющих стереотипные «Черные» роли. В 1930-е годы расизм «Амоса и Энди» вызвал массовые протесты Черных американ_ок. – Примеч. пер. и ред.

138

Истчестер – рабочий район в северо-восточной части округа Бронкс в Нью-Йорке.

139

Cherríe Moraga and Gloria Anzaldua (eds.), This Bridge Called My Back: Writings by Radical Women of Color (New York: Kitchen Table,1984). – Примеч. авт. [Этот сборник стал одной из фундаментальных книг интерсекционального феминизма. Издательство Kitchen Table («Кухонный стол») основала при поддержке и участии Лорд ее подруга Барбара Смит, Черная феминистка, также соосновательница Коллектива Комбахи-Ривер и соавторка «Манифеста Черного феминизма». – Примеч. ред.]

140

«Черные женщины за оплату домашнего труда» (Black Women for Wages for Housework) – группа, основанная в рамках международной активистской сети «За оплату домашнего труда» (Wages for Housework). Эта международная кампания впоследствии объединилась с инициативой «Всемирная женская забастовка», а группа Черных женщин в ее составе сегодня называется «Женщины Цвета во Всемирной женской забастовке» (Women of Colour in the Global Women’s Strike).

141

Из стихотворения «Для каждой из вас» (For Each of You), впервые опубликовано в From A Land Where Other People Live (Detroit: Broadside Press, 1973), переиздано в Chosen Poems: Old and New (New York: W.W. Norton and Company, 1982), 42. – Примеч. авт.

142

В преддверии конференции, 19 мая 1981 года, ежедневная газета штата Коннектикут «Хартфорд Курант» опубликовала заметку о «лесбийском жилье» для участниц конференции, в которой подавала как сенсацию возможность отдельного размещения лесбиянок в общежитии принимающего университета. – Примеч. авт.

143

Мэри Черч Террелл (1863–1954) – Черная суфражистка и активистка движения за гражданские права, соосновательница Национальной ассоциации цветных женщин.

144

Элис Пол (1885–1977) – белая американская суфражистка, одна из лидерок кампании за принятие Девятнадцатой поправки о женских избирательных правах в Конституцию США. После того как поправку приняли, обеспечив почву для электорального права белых женщин, Элис Пол закончила кампанию, отказавшись присоединиться к Черным активисткам, которые всё еще не могли голосовать из-за расистских законов и продолжали борьбу. – Примеч. пер.

145

Анджела Уилсон – Черная феминистка, лесбиянка и поэтесса. Участвовала в организации конференции «Исследовательница и феминистка: класс, раса и пол» (The Scholar and the Feminist VII: Class, Race and Sex) в 1980 году, публиковала стихи в сборнике «Гибельная мудрость» (Sinister Wisdom) под редакцией Мишель Клифф и Адриенны Рич в 1982 году.

146

Речь на Уикенде памяти Малкольма Икса, Гарвард, февраль 1982 года. – Примеч. авт.

147

Малкольм Икс (1925–1965) – один из лидеров антирасистского движения в США и Черной националистической организации «Нация ислама». Взял фамилию Икс как символ неизвестного африканского имени своих предков. Был убит во время публичного выступления бывшими товарищами по «Нации ислама» при возможной, но недоказанной причастности полиции и спецслужб.

148

Когда Малкольма Икса попросили прокомментировать убийство Джона Кеннеди в 1963 году, он использовал английскую пословицу Chickens come home to roost (буквально «Куры возвращаются на насест», то есть «Что посеешь, то и пожнешь»), добавив, что возвращение кур на насест всегда радует его, а не огорчает. Икс пояснил свою позицию, перечислив несколько громких убийств и терактов на почве расовой ненависти, произошедших за предшествующие годы. Этот комментарий многие посчитали неуместным; глава «Нации ислама» Элайджа Мухаммад запретил Иксу публичные выступления на 90 дней. – Примеч. пер. и ред.

149

«Нация ислама» – религиозно-политическая организация, созданная в США в 1930 году. Соединяя в себе элементы ислама и Черного национализма, проповедует божественное происхождение Черных людей. Придерживается патриархальных взглядов на гендерные отношения, выступает за подчинение женщин и осуждает гомосексуальность.

150

Движение Черной силы (Black Power) – радикальное антирасистское движение, оформившееся после убийства Малкольма Икса во второй половине 1960-х. В отличие от Движения за гражданские права, лицом которого был Мартин Лютер Кинг, Черная сила не избегала насильственных методов политической борьбы. Позднейшими яркими ее представителями стали «Черные пантеры».

151

Федеральный закон о свободе информации, вступивший в силу в 1967 году, обязывает правительство США по запросу предоставлять частичный или полный доступ к правительственной информации и документам.

152

«Черное прекрасно» (Black is Beautiful) – центральный лозунг антирасистского культурного движения, которое берет свое начало в 1960-х и направлено против интернализованного расизма. – Примеч. пер. и ред.

153

Бернис Джонсон Ригон (род. 1942) – композиторка, исследовательница и активистка, в 1960-е – соосновательница протестного квартета «Фридом сингерс» («Певицы свободы»), выступавшего в поддержку Движения за гражданские права.

154

«Амстердам Ньюс» – еженедельная нью-йоркская газета для Черной аудитории; была первым изданием, признавшим и публиковавшим Малкольма Икса.

155

Оккупация войсками США в 1983 году положила конец социалистическому режиму в Гренаде. Эти события подробно описаны в эссе «Возвращение в Гренаду», см. с. 206.

156

На Гаити в 1957–1986 годах действовала военная диктатура. В Сальвадоре военная диктатура сменилась гражданской войной, продлившейся с 1979 по 1992 год.

157

Говардский университет – частный университет в Вашингтоне, основанный как учебное заведение для Черных студент_ок.

158

Хатшепсут (ок. 1507–1458 год до н. э.) – египетская фараонка. Гарриет Табмен (1822–1913) – американская аболиционистка и политическая активистка, спасавшая Черных людей из рабства, позднее суфражистка. Дейзи Бейтс (1914–1999) – активистка Движения за гражданские права, журналистка, боровшаяся за десегрегацию школ. Фанни Лу Хеймер (1917–1977) – активистка женского движения и Движения за гражданские права, боровшаяся за осуществление избирательных прав для Черных женщин. Лоррейн Хэнсберри (1930–1965) – Черная писательница и драматургиня, первая из Черных писательниц, чья пьеса была поставлена на Бродвее. Лорд также упоминает ее в эссе «Возраст, раса, класс и пол».

159

Сокращенная версия этого эссе была опубликована в Essence, vol. 14, no. 6 (October 1983). Я хочу поблагодарить тех женщин, без понимания и поддержки которых я не смогла бы завершить эту статью: Андреа Ханаан, Фрэнсис Клейтон, Мишель Клифф, Бланш Уизен Кук, Клэр Косс, Ивонн Флауэрс, Глорию Джозеф, Адриенну Рич, Шарлотту Шиди, Джуди Симмонс и Барбару Смит. Эта статья посвящена памяти Шейлы Блэкуелл Пинкни, 1953–1983. – Примеч. авт.

160

Из стихотворения доктора Глории Джозеф. – Примеч. авт.

161

AA – линия Нью-Йоркского метрополитена, проходившая от Всемирного торгового центра в Нижнем Манхэттене через Гарлем до 168-й улицы в Верхнем Манхэттене. В 1985 году была переименована в линию К, а в 1988 объединена с линией C. – Примеч. пер. и ред.

162

«История маленького черного Самбо» – детская книга шотландской писательницы Элен Баннерман, впервые опубликованная в 1899 году. Действие книги происходит в Южной Индии; персонаж_ки Цвета в ней изображены стереотипно и носят оскорбительные имена.

163

По сюжету книги, тигры, которые хотели напасть на Самбо, в конце превращаются в гхи – очищенное топленое масло, традиционное в индийской кухне.

164

Нассо-стрит – улица в Финансовом округе в нижнем Манхэттене.

165

Вест-Индия – историческое название островов Карибского моря.

166

Женская больница, располагавшаяся на 110-й улица в Гарлеме, была открыта Джеймсом Марионом Симсом (1813–1883), который считается основателем современной гинекологии. Симс отрабатывал свои хирургические техники на Черных рабынях, которых оперировал без обезболивания.

167

Элизабет Экфорд – одна из «Девятки из Литл-Рока», первых девяти Черных учени_ц, записавшихся в ранее белую школу «Сентрал хай» в городе Литл-Рок, столице штата Арканзас, после отмены расовой сегрегации в среднем образовании. В их первый учебный день 4 сентября 1957 года им не давали пройти в школу не только горожан_ки, но и Национальная гвардия Арканзаса по приказу губернатора штата. Попасть внутрь они смогли лишь после вмешательства президента Эйзенхауэра. Вопреки описанию Лорд, Экфорд в 1957 году было 15 лет, а «Сентрал хай» была старшей школой.

168

При режиме апартеида в ЮАР в 1960-1980-е годы происходили массовые принудительные выселения людей Цвета в резервации, часто меньшей площади и на экономически невыгодных участках. В ряде случаев выселенные дома сносили и строили на их месте жилье для белых. Выселенные люди теряли гражданство ЮАР и могли выезжать за пределы резерваций только по срочным визам. Межрасовые браки были запрещены, межрасовые сексуальные контакты преследовались.

169

Двухсотлетие США – празднование двухсотлетней годовщины принятия Декларации Независимости США в 1976 году. – Примеч. пер. и ред.

170

Описанные события известны как теракт в баптистской церкви на 16-й улице. 15 сентября 1963 года четверо членов Ку-клукс-клана заложили бомбу под порталом церкви в Бирмингеме, штат Алабама. От взрыва погибли четыре девочки, от 14 до 22 человек были ранены. Теракт в церкви на 16-й улице считается поворотным моментом для Движения за гражданские права, который в конечном счете привел к принятию Закона о гражданских правах, запрещающего расовую дискриминацию, в 1964 году.

171

Яаа Асантева (1840–1921) – королева провинции Еджису в империи Ашанти на территории современной Ганы в Западной Африке. С 1900 года вела войну против британского колониализма, известную как «война за золотой трон».

172

Неопубликованная статья Самеллы Льюис. – Примеч. авт. [Сестринство доброй смерти (порт. Irmandade da Boa Morte) было основано в XIX веке как католическая организация Черных женщин. Со временем оно перешло в русло кандомбле – спиритической религии Черного населения Бразилии – и действует по сей день. – Примеч. ред.]

173

Гарриет Табмен участвовала в Гражданской войне и стала первой женщиной в ней, возглавившей военный поход, – рейд на переправу через Комбахи-Ривер в болотистых низинах Южной Каролины в 1863 году. В ходе этого рейда 750 Черных людей были освобождены из рабства. К этим событиям отсылает название Черного феминистского Коллектива Комбахи-Ривер, образованного в 1974 году.

174

Из Barbara Smith and Beverly Smith, Letters from Black Feminists, 1972–1978, Conditions: Four, 1979. – Примеч. авт.

175

Из «Книги Перемен». – Примеч. авт.

176

Старое название лакричных конфет.

177

Митридат VI Евпатор (132–63 год до н. э.) – царь Понта в северной Анатолии, один из важных противников Римской Республики. По легенде, в юности Митридат употреблял сублетальные дозы яда, которым был отравлен его отец, и выработал иммунитет.

178

Из Judy Dothard Simmons, Nigger, Decent Intentions (New York: Blind Beggar Press, 1983). – Примеч. авт.

179

Из «Книги Перемен». – Примеч. авт.

180

«Медикейд» – государственная программа в США по оплате медицинской помощи для людей, живущих за чертой бедности. – Примеч. пер.

181

Cherríe Moraga and Gloria Anzaldua (eds.), This Bridge Called My Back: Writings by Radical Women of Color (New York: Kitchen Table, 1984). – Примеч. авт.

182

Из «Книги Перемен». – Примеч. авт.

183

Из песни «Каждая когда-то любила женщину» (Every Woman Ever Loved A Woman) Бернис Джонсон Ригон в исполнении ансамбля Sweet Honey in the Rock. – Примеч. авт. [Sweet Honey in the Rock («Сладкий мед в камне») – Черный женский ансамбль, сочетающий в своих выступлениях пение а капелла, танец и жестовый язык. Бернис Джонсон Ригон (род. 1942) – его основательница, также соосновательница квартета Freedom Singers, упомянутая Лорд в эссе «Уроки шестидесятых». – Примеч. ред.]

184

«Дюжины» (the Dozens) – словесная игра в Черных сообществах в США, чаще среди мужчин, где два человека перед группой зритель_ниц обмениваются оскорблениями, пока кто-то из них не сдастся. В «дюжинах» ценится актерское мастерство и остроумие, реплики могут быть рифмованными.

185

В 1979–1981 годах в Атланте, штат Джорджия, были похищены и убиты 28 Черных людей, преимущественно дети и подростки. Большая часть этих преступлений до сих пор не раскрыта.

186

Из «Книги Перемен». – Примеч. авт.

187

Я провела в Гренаде неделю в конце декабря 1983 года, всего через два месяца после того, как США вторглись на Черный карибский остров, который мои родители покинули примерно за шестьдесят лет до этого. Это был мой второй визит за пять лет. Это промежуточное эссе, отчет, написанный, когда остальной текст «Сестры-отверженной» уже был сдан в набор. – Примеч. авт.

188

Гренада – островное государство в Карибском бассейне, занимающее остров Гренада и ряд более мелких островов в южной части архипелага Гренадины.

189

Марксистская прокоммунистическая партия, основанная в 1973 году. Ее полное название – «Новый совместный поход за благосостояние, образование и освобождение» (англ. New Joint Endeavor for Welfare, Education, and Liberation), по первым буквам сокращается в английское слово JEWEL – драгоценность.

190

Гренвиль – второй по величине город Гренады после столицы Сент-Джорджеса. Гранд-Этан – потухший вулкан в центре Гренады, в кратере которого находится озеро. Борегар и Берч-Гров – деревни в центре Гренады.

191

Имеются в виду Аннандейлские водопады, расположенные неподалеку от Сент-Джорджеса.

192

Генерал Хадсон Остин (род. 1938) – главнокомандующий войсками Гренады, возглавивший страну после убийства Бишопа.

193

Артур Мейер Шлезингер-младший (1917–2007) – американский историк и либеральный политический деятель, советник Джона Кеннеди.

194

«Научился сам – научи другого» (англ. each one teach one) – Черная американская пословица, отсылающая к практике времен рабства, когда люди, которым удавалось обучиться грамоте несмотря на препятствия со стороны рабовладел_иц, считались обязанными поделиться своим знанием с другими. В настоящее время это выражение широко используется различными организациями.

195

Дискреционный фонд – фонд средств, находящихся в свободном распоряжении кого-либо, в данном случае, посла.

196

В ходе Корейской войны 1950–1953 годов высадка американского десанта в порту Инчхон в сентябре 1950 года окончилась крупной победой американских сил, выступавших на стороне ООН, и, по некоторым оценкам, изменила ход войны.

197

В 1983 году в Бейруте два грузовика врезались в здания, в которых размещались американские и французские солдаты, находившиеся там в рамках миротворческой операции во время Гражданской войны в Ливане (1975–1990). В результате обоих взрывов погибли 307 человек.

198

Франсуа Дювалье (1907–1971) – президент Гаити с 1957 по 1971 год. Создал диктатуру с культом личности и опорой на тайную полицию, массовые пытки и казни.

199

«Корсар» – американский боевой самолет-штурмовик, применявшийся с 1960-х годов.

200

Гуйява – город на западном побережье Гренады.

201

Тру-Блю – поселение на юго-западе Гренады.

202

Экономика предложения или экономика, ориентированная на предложение – макроэкономическая теория, согласно которой экономический рост достигается снижением налогов и дерегуляцией рынка. Противни_цы экономики предложения указывают, что такие меры приводят к неравенству доходов и дефициту бюджета, тормозя рост, а не способствуя ему.

203

Доктрина Монро – руководящий принцип внешней политики США, провозглашенный президентом Джеймсом Монро в 1823 году и открыто применявшийся вплоть до XX века. Монро заявил, что любое вмешательство европейских стран в дела Америк будет рассматриваться как угроза безопасности США. Формально направленная против европейского колониализма в западном полушарии, доктрина Монро стала оправданием для агрессии США в отношении других стран на американских континентах.

204

Испано-американская война (1898) – война между Испанией и США за контроль над карибскими и тихоокеанскими колониями Испании.

205

75-й полк рейнджеров – парашютно-десантный полк глубинной разведки в составе армии США.

206

Бернард Корд (род. 1945) – заместитель премьер-министра Бишопа, сместивший его в ходе переворота и смещенный через три дня генералом Остином.

207

Иди Амин (ок. 1925–2003) – угандийский военный диктатор, известный своей жестокостью.

208

«Банда мангустов» – тайная полиция, осуществлявшая расправу над политическими противни_цами режима Эрика Гейри.

209

Каллист – поселение в юго-западной части Гренады.

210

Бишоп и еще семь человек были расстреляны гренадскими ополченцами, их тела были частично сожжены в яме, местонахождение останков неизвестно.

211

«Рево» – популярное краткое название Гренадской революции 1979 года. Лозунг «Нет Бишопа – нет рево» получил мгновенное распространение в Гренаде после ареста Бишопа.

212

Карриаку – остров к северо-востоку от Гренады, входящий в состав государства Гренада.

213

Паулу Фрейре (1921–1997) – бразильский педагог и философ, основоположник критической педагогики, автор книги «Педагогика угнетенных». Всемирный совет церквей – крупнейшая международная экуменическая организация, то есть организация, направленная на сближение христианских церквей.

214

Харви-Вейл – деревня на острове Карриаку.

215

Колоризм – дискриминация и угнетение по признаку оттенка кожи, в первую очередь среди людей Цвета.

Content

Одри Лорд
Сестра-отверженная. Эссе и выступления

Предисловие к изданию на русском языке

Предваряющее замечание о языковых особенностях: гендер и раса

Предисловие к оригинальному изданию

Путевые заметки из России

I

II

III

IV

V

VI

VII

Поэзия – не роскошь

Преобразование молчания в язык и действие

Скольжение по поверхности: несколько замечаний о препятствиях на пути к женщинам и любви

Применения эротического: эротическое как сила

Сексизм: американская болезнь в блэкфейсе

Открытое письмо к Мэри Дейли

Дитя-мужчина: ответ черной лесбиянки-феминистки

Интервью: Одри Лорд и Адриенна Рич

Орудия хозяина никогда не разрушат хозяйский дом

Возраст, раса, класс и пол: как женщины переопределяют различие

Применение гнева: как женщины отвечают на расизм

Уроки шестидесятых

Глаза в глаза: черные женщины, ненависть и гнев

I

II

III

IV

V

VI

VII

Возвращение в Гренаду: промежуточный отчет

Примечания к предисловию к изданию на русском языке

Примечания к предисловию к оригинальному изданию

Примечания к эссе «Возвращение в Гренаду: промежуточный отчет»

Примечания