Свободная стихия

Памяти

Анны Александровны Саакянц

А. С. Пушкин

12 стихотворений и фрагмент

Песня председателя из «Пира во время чумы»

Когда могущая Зима,

Как бодрый вождь, ведет сама

На нас косматые дружины

Своих морозов и снегов, —

Навстречу ей трещат камины,

И весел зимний жар пиров.[1]

Царица грозная, Чума,

Теперь идет на нас сама

И льстится жатвою богатой;

И к нам в окошко день и ночь

Стучит могильною лопатой…

Что делать нам? И чем помочь?[2]

Как от проказницы Зимы,

Запремся также от Чумы!

Зажжем огни, нальем бокалы,

Утопим весело умы

И, заварив пиры да балы,

Восславим царствие Чумы.[3]

Есть упоение в бою,

И бездны мрачной на краю,

И в разъяренном океане,

Средь грозных волн и бурной тьмы,

И в аравийском урагане,

И в дуновении Чумы.[4]

Все, все, что гибелью грозит.

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья —

Бессмертья, может быть, залог!

И счастлив тот, кто средь волненья

Их обретать и ведать мог.[5]

Итак, — хвала тебе, Чума,

Нам не страшна могилы тьма,

Нас не смутит твое призванье!

Бокалы пеним дружно мы

И девы-розы пьем дыханье, —

Быть может… полное Чумы![6]

CHANSON DU FESTIN PENDANT LA PESTE

Lorsque le tout-puissant Hiver,

Tel un guerrier au poing de fer,

Nous tombe sus avec ses troupes

De loups, de vents et de grêlons —

Nous emplissons nos larges coupes

Et près du rouge feu — buvons.

Un hôte, pire que l’Hiver,

La Peste, fille des Enfers,

Nous tombe sus, — ravit nos proches.

A nos fenêtres, nuit et jour,

Frappe et refrappe avec sa pioche:

— Un tel est mort. A qui le tour?

Que faire? Lui tourner le dos!

Fermons nos portes au fléau,

Humons les fleurs, formons des rondes,

Noyons nos craintes et remords.

Et glorifions avec nos blondes

Le Règne de la Noire Mort.

Chantons l’ivresse du combat,

Du précipice sous nos pas,

De l’Océan qui nous charrie

En pleine nuit, derniers à bord,

De l’ouragan de l’Arabie,

Et de l’haleine de la mort.

Le trou, le flot, le feu, le fer —

Oh, toute chose qui nous perd

Nous est essor, nous est ivresse!

Ivresse de la perdition,

Est tu, peut-être — qu’en sait-on? —

D’une immortalité — promesse?

Donc, Peste, gloire, gloire à Toi!

Sans nul espoir, sans nul effroi

Nous te voyons venir, ô Reine!

Et, main en main, sans nul remords,

Des Filles-fleurs buvons l’haleine —

Peut-être — celle de la Mort!

Бесы

Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна

Освещает снег летучий;

Мутно небо, ночь мутна.

Еду, еду в чистом поле;

Колокольчик дин-дин-дин…

Страшно, страшно поневоле

Средь неведомых равнин![7]

«Эй, пошел, ямщик!..» — «Нет мочи:

Коням, барин, тяжело;

Вьюга мне слипает очи;

Все дороги занесло;

Хоть убей, следа не видно;

Сбились мы. Что делать нам!

В поле бес нас водит, видно;

Да кружит по сторонам.[8]

Посмотри: вон, вон играет,

Дует, плюет на меня;

Вон — теперь в овраг толкает

Одичалого коня;

Там верстою небывалой

Он торчал передо мной;

Там сверкнул он искрой малой

И пропал во тьме пустой».[9]

Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна

Освещает снег летучий;

Мутно небо, ночь мутна.

Сил нам нет кружиться доле;

Колокольчик вдруг умолк;

Кони стали… «Что там в поле?»

«Кто их знает? пень иль волк?»[10]

Вьюга злится, вьюга плачет;

Кони чуткие храпят;

Вот уж он далече скачет;

Лишь глаза во мгле горят;

Кони снова понеслися;

Колокольчик дин-дин-дин…

Вижу: духи собралися

Средь белеющих равнин.[11]

Бесконечны, безобразны,

В мутной месяца игре

Закружились бесы разны,

Будто листья в ноябре…

Сколько их! куда их гонят?

Что так жалобно поют?

Домового ли хоронят,

Ведьму ль замуж выдают?[12]

Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна

Освещает снег летучий;

Мутно небо, ночь мутна.

Мчатся бесы рой за роем

В беспредельной вышине,

Визгом жалобным и воем

Надрывая сердце мне…[13]

LES DEMONS

Les nuages fuient en foule

Sous la lune qui s’enfuit,

Les nuages fument et roulent,

Trouble ciel et trouble nuit.

Mon traîneau bondit et plonge,

Les grelots résonnent clair,

Que de leurres, que de songes,

Dans la plaine qui se perd!

— Va toujours, cocher! — Barine!

Choses vont de mal en pis,

La bourrasque m’enfarine

Mes deux yeux et mes esprits.

Ni lumière ni demeure,

En aveugles, nous errons!

C’est le Diable qui nous leurre

Et nous fait tourner en rond.

Le vois-tu danser sur place?

Maintenant — me crache sus!

Le vois-tu donner la chasse

Au cheval qui n’en peut plus?

As-tu pu le méconnaître

Sous la forme d’un poteau?

S’allumer et disparaître

L’as-tu vu, sur le coteau?

Les nuages fuient en foule

Sous la lune qui s’enfuit;

Les nuages fument et roulent

Trouble ciel et trouble nuit.

Et voilà que tout s’arrête.

Les grelots reposent, morts.

— Qu’est-ce, un tronc ou une bête?

— Lui toujours et lui encor!

Geint et grince la rafale,

Soufflent et ronflent les chevaux,

Le démon, au loin, détale —

C’est un loup aux yeux-flambeaux!

Et la course recommence,

Les grelots en disent long.

Vois — dans les lointains immenses

Cette ronde de démons!

Des démons et des démones

Se joignant, se disjoignant,

Papillonnent, tourbillonnent —

Folles feuilles sous le vent!

Quelle foule! Quelle fuite!

Et pourquoi ces tristes chants?

Un ancêtre qui vous quitte?

Une belle qu’on vous prend?

Les nuages fuient en foule

Sous la lune qui s’enfuit;

Les nuages fument et roulent,

Trouble ciel et trouble nuit.

Survolant la blanche plaine

Geignent, hurlent les malins,

De leurs plaintes surhumaines

Déchirant mon cœur humain.

К морю

Прощай, свободная стихия!

В последний раз передо мной

Ты катишь волны голубые

И блещешь гордою красой.[14]

Как друга ропот заунывный,

Как зов его в прощальный час,

Твой грустный шум, твой шум призывный

Услышал я в последний раз.[15]

Моей души предел желанный!

Как часто по брегам твоим

Бродил я тихий и туманный,

Заветным умыслом томим![16]

Как я любил твои отзывы,

Глухие звуки, бездны глас,

И тишину в вечерний час,

И своенравные порывы![17]

Смиренный парус рыбарей,

Твоею прихотью хранимый,

Скользит отважно средь зыбей:

Но ты взыграл, неодолимый, —

И стая тонет кораблей.[18]

Не удалось навек оставить

Мне скучный, неподвижный брег,

Тебя восторгами поздравить

И по хребтам твоим направить

Мой поэтический побег![19]

Ты ждал, ты звал… я был окован;

Вотще рвалась душа моя:

Могучей страстью очарован,

У берегов остался я.[20]

О чем жалеть? Куда бы ныне

Я путь беспечный устремил?

Один предмет в твоей пустыне

Мою бы душу поразил.[21]

Одна скала, гробница славы…

Там погружались в хладный сон

Воспоминанья величавы:

Там угасал Наполеон.[22]

Там он почил среди мучений.

И вслед за ним, как бури шум,

Другой от нас умчался гений,

Другой властитель наших дум.[23]

Исчез, оплаканный свободой,

Оставя миру свой венец.

Шуми, взволнуйся непогодой:

Он был, о море, твой певец.[24]

Твой образ был на нем означен,

Он духом создан был твоим:

Как ты, могущ, глубок и мрачен,

Как ты, ничем неукротим.[25]

Мир опустел… Теперь куда же

Меня б ты вынес, океан?

Судьба земли повсюду та же:

Где капля блага, там на страже

Уж просвещенье иль тиран.[26]

Прощай же, море! Не забуду

Твоей торжественной красы

И долго, долго слышать буду

Твой гул в вечерние часы.[27]

В леса, в пустыни молчаливы

Перенесу, тобою полн,

Твои скалы, твои заливы,

И блеск, и тень, и говор волн.[28]

ADIEUX A LA MER

Adieu, Espace des Espaces!

Pour la dernière fois mon œil

Voit s’étirer ta vive grâce

Et s’étaler ton bel orgueil.

Telle une fête qui s’achève,

Supplique d’une chère voix —

Ta grave voix, ta voix de rêve

J’entends pour la dernière fois.

Refuge de mon cœur sauvage!

Combien de fois, fuyant le bal,

Longeais-je tes déserts rivages

Rongé par je ne sais quel mal.

Comme j’aimais tes indolences,

Tes fauves pas, tes rythmes lents,

L’intensité de tes élans,

L’immensité de tes silences…

La frêle barque, ce berceau

Sauvegardé par ton caprice,

S’en va sans crainte sur tes eaux.

Mais tu te dresses, tu te hisses —

Et engloutis — trois cents vaisseaux!

Que n’ai-je pu pour tes tempêtes

Quitter ce bord qui m’est prison!

De tout mon cœur te faire fête,

En proclamant de crête en crête

Ma poétique évasion.

Tu m’appelais… Semaines mornes…

En vain ce rêve fut rêvé!

Esclave d’un amour sans bornes

Aux rives je restai rivé.

Que regretter? A toutes voiles

Courir vers quels climats et lieux?

Un seul objet sous tes étoiles

Aurait frappé mes tristes yeux:

Un seul rocher — couleur d’ébène:

Là s’alignaient en bataillons

Ressouvenances surhumaines,

Là s’éteignait Napoléon.

Là l’acheva l’Ignominie…

Et le suivit — coulez, nos pleurs!

Un autre éblouissant génie,{1}

Un autre maître de nos cœurs…

Pleuré par tout ce qui est libre,

Laissant un monde sans sommeil…

Gémis, Abîme! Hurle! Vibre!

Tempête, chante ton pareil!

Il fut créé à ton image,

Il subissait ta seule loi:

Profond, impénitent, sauvage,

Et indomptable comme toi.

Sans ses figures de merveille

Que me présente l’Océan?

Calamité toujours paréille!

Sur toute belle chose veillent

Un tas de rustres — un tyran.

Adieu, ô Gouffre! L’heure presse,

Mais en tout temps et en tout lieu

Me poursuivra sans fin ni cesse

Ta voix à l’heure des adieux.

Dans mon désert sans sources vives

J’emporterai, empli de Toi,

Tes durs granits, tes belles rives,

Tes jets, tes flots, ton bruit de voix…

____________________

Pouchkine n’a jamais revu la mer. (Пушкин больше никогда не видел моря. — М. Ц.)

Свободы сеятель пустынный…

Изыде сеятель сеяти семена своя

Свободы сеятель пустынный,

Я вышел рано, до звезды;

Рукою чистой и безвинной

В порабощенные бразды

Бросал живительное семя —

Но потерял я только время,

Благие мысли и труды…[29]

Паситесь, мирные народы!

Вас не разбудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич.[30]

LE SEMEUR

Semeur la liberté chérie

Je me levai avant le jour,

Et d’une main inassouvie

Je projetai dans les labours

La liberté, divine graine.

Mais je perdis en vain ma peine,

Mon temps, mes soins et mon amour.

Paissez, ô foules bienheureuses!

L’honneur n’est point pour les troupeaux

Le couperet et la tondeuse,

Hélas, c’est tout ce qu’il vous faut:

Le joug qui sied aux têtes creuses,

Le coup de fouet qui vous tient chaud.

Для берегов отчизны дальной…

Для берегов отчизны дальной

Ты покидала край чужой;

В час незабвенный, в час печальный

Я долго плакал пред тобой.

Мои хладеющие руки

Тебя старались удержать;

Томленье страшное разлуки

Мой стон молил не прерывать.[31]

Но ты от горького лобзанья

Свои уста оторвала;

Из края мрачного изгнанья

Ты в край иной меня звала.

Ты говорила: «В день свиданья

Под небом вечно голубым,

В тени олив, любви лобзанья

Мы вновь, мой друг, соединим».[32]

Но там, увы, где неба своды

Сияют в блеске голубом,

Где тень олив легла на воды,

Заснула ты последним сном.

Твоя краса, твои страданья

Исчезли в урне гробовой —

А с ними поцелуй свиданья…

Но жду его; он за тобой…[33]

* * *

Pour ton pays aux belles fables

Tu reprenais la vaste mer.

Peine indicible, inénarrable,

J’ai tant pleuré, j’ai tant souffert!

Mes mains, raidies de torture

Se cramponnaient en vain à toi.

Mon seul désir était — que dure

Mon mal aussi longtemps que moi.

Mais du baiser plein d’amertume

Tu arrachas ta lèvre en pleur,

Tu me parlais d'un ciel sans brume,

Bien loin de ce pays de pleurs.

Tu me disais: — Demain, cher ange,

Là-bas, au bout de l’horizon,

Sous l’oranger chargé d’oranges

Nos cœurs et lèvres se joindront.

Mais là, où sous l’immense cloche

D’azur, au bienveillant soleil

Les ondes dorment sous les roches,

Tu t’endormis du grand sommeil.

S’en sont allés comme l’écume

Ta jeune grâce et tes émois

Et ce baiser qui me consume…

Mais je l’attends, tu me le dois…

Няне

Подруга дней моих суровых,

Голубка дряхлая моя!

Одна в глуши лесов сосновых

Давно, давно ты ждешь меня.[34]

Ты под окном своей светлицы

Горюешь, будто на часах,

И медлят поминутно спицы

В твоих наморщенных руках.[35]

Глядишь в забытые вороты

На черный отдаленный путь;

Тоска, предчувствия, заботы

Теснят твою всечасно грудь.

То чудится тебе…[36]

A ma vieille bonne

Compagne de mes longues veilles —

O ma colombe aux cheveux blancs!

Dans tes forêts, toujours pareilles,

De lustre en lustre tu m’attends.

A ta fenêtre, pleuve ou vente,

Tu guettes, guettes l’attardé,

Et tes aiguilles se font lentes

Et glissent de tes doigts ridés.

Par le portail d’antiques âges

Tu vois s’enfuir le grand chemin.

Tourments, pressentiments, présages

Oppressent ton fidèle sein…

Tu vois venir…

Пророк

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился,

И шестикрылый серафим

На перепутье мне явился;[37]

Перстами легкими как сон

Моих зениц коснулся он:

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы.[38]

Моих ушей коснулся он,

И их наполнил шум и звон:

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,[39]

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье.

И он к устам моим приник,

И вырвал грешный мой язык,[40]

И празднословный и лукавый,

И жало мудрыя змеи

В уста замершие мои

Вложил десницею кровавой.[41]

И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул,

И угль, пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул.[42]

Как труп в пустыне я лежал,

И Бога глас ко мне воззвал:

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей».[43]

Le Prophete

Dans le domaine de l’ardeur

Je me traînais sans fin ni cesse;

Un Séraphin dans sa splendeur

Se présenta à ma détresse.

Et, tel un baume merveilleux,

Posa ses doigts sur mes deux yeux.

Les yeux frémirent, puis — s’ouvrirent

Et, tels les yeux de l’aigle, virent.

Mes deux oreilles il toucha

Et les emplit un grand fracas.

J’ouïs des cieux le large souffle,

Des anges le sublime vol,

Le cœur du germe dans le sol,

Le cours des monstres dans leur gouffre.

Et me ployant comme un osier

Il arracha de mon gosier

Ma langue vaine, langue folle

Et de sa dextre tout en sang

La sage langue du serpent

Y mit, — que pèsent mes paroles.

Et de son glaive me frappant

Il m’enleva mon cœur de sève

Et un charbon incandescent

Mit dans la trace de son glaive.

Et je restais pareil aux morts,

Et le Seigneur me dit alors:

— Debout, Prophète! Vois, écoute!

Emplis ton être de ton Dieu!

Que ta demeure soit — la route,

Et que ton verbe soit — du feu.

Приметы

Я ехал к вам: живые сны

За мной вились толпой игривой,

И месяц с правой стороны

Сопровождал мой бег ретивый.[44]

Я ехал прочь: иные сны…

Душе влюбленной грустно было,

И месяц с левой стороны

Сопровождал меня уныло.[45]

Мечтанью вечному в тиши

Так предаемся мы, поэты;

Так суеверные приметы

Согласны с чувствами души.[46]

INDICES

J’allais vers vous. Mes vœux secrets

M’accompagnaient en folle danse.

C’est à ma droite que courait

La lune — pronostic de chance.

Je m’en venais. Soupirs, regrets

Suivaient — telle une noire traîne.

C’est à ma gauche que courait

La lune — pronostic de peine.

Poète suis et rien n’y puis,

Tout m’est transport, tout m’est supplice.

Ainsi le moindre des indices

Est maître de mes jours et nuits.

Заклинание

О, если правда, что в ночи,

Когда покоятся живые

И с неба лунные лучи

Скользят на камни гробовые,

О, если правда, что тогда

Пустеют тихие могилы, —

Я тень зову, я жду Леилы:

Ко мне, мой друг, сюда, сюда![47]

Явись, возлюбленная тень,

Как ты была перед разлукой,

Бледна, хладна, как зимний день.

Искажена последней мукой.

Приди, как дальная звезда,

Как легкий звук иль дуновенье,

Иль как ужасное виденье,

Мне все равно: сюда, сюда!..[48]

Зову тебя не для того,

Чтоб укорять людей, чья злоба

Убила друга моего,

Иль чтоб изведать тайны гроба,

Не для того, что иногда

Сомненьем мучусь… но, тоскуя,

Хочу сказать, что все люблю я,

Что все я твой: сюда, сюда![49]

INCANTATION

Oh, s’il est vrai que dans la nuit,

Tandis que les vivants sommeillent

Et Dame-Lune seule veille

Sur le sépulcre qui reluit,

Bravant grillages et gardiens

Se vident les demeures sombres, —

Je jette un nom, j’attends une ombre

— A moi, mon cœur! Reviens, reviens!

Apparais-moi, fantôme cher,

Comme tu fus quand nous nous dîmes

Adieu; plus pâle que l’hiver

En proie aux affres de l’abîme.

Ou comme un souffle aérien

Ou comme un son, vivante, morte,

Epouvantable — que m’importe!

— A moi, mon cœur, reviens, reviens!

Déverserai-je mon courroux

Sur le bourreau de mon amie,

Implorerai-je à deux genoux

De m’éclairer sur l’autre vie,

Quémanderai-je ton soutien?

Non, non, mon cœur, — c’est pour te dire

Qu’encor, toujours — jusqu’au délire

T’aime et te veux. Reviens, reviens!

Приятелям

Враги мои, покамест я ни слова…

И, кажется, мой быстрый гнев угас;

Но из виду не выпускаю вас

И выберу когда-нибудь любого:

Не избежит пронзительных когтей,

Как налечу нежданный, беспощадный.

Так в облаках кружится ястреб жадный

И сторожит индеек и гусей.

A MES BONS AMIS

Mes ennemis, vous me voyez placide

Et vous croyez un grand courroux éteint.

Mes ennemis, sachez que je vous tiens:

Si je me tais, c’est que je me décide.

Ayant choisi, je fonce et je ravage.

Mon bec est vif — ni trêve, ni pardon!

Tel l’épervier, du haut de son nuage,

Guette, infernal et calme, les dindons.

Поэт

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон,

В заботах суетного света

Он малодушно погружен;[50]

Молчит его святая лира;

Душа вкушает хладный сон,

И меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он.[51]

Но лишь божественный глагол

До слуха чуткого коснется,

Душа поэта встрепенется,

Как пробудившийся орел.[52]

Тоскует он в забавах мира,

Людской чуждается молвы,

К ногам народного кумира

Не клонит гордой головы;[53]

Бежит он, дикий и суровый,

И звуков и смятенья полн,

На берега пустынных волн,

В широкошумные дубровы…[54]

LE POETE

Aussi longtemps que le poète

Est oublié du dieu vivant,

Dans le souci et dans la fête

Il est plongé piteusement.

Se rouille sa divine lyre,

Son âme goûte un lent venin,

Et parmi tous ces tristes sires

C'est lui, peut-être, le plus vain.

Mais dès que le divin appel

Alerte sa profonde fibre.

Son âme vit, son âme vibre,

Tel l’aigle regagnant le ciel.

Il fuit les dires du vulgaire,

S’écarte du commun sentier;

Devant l’idole populaire

N’incline pas son front altier.

S’en va sans aviser qui vive

Empli de songes et de voix

A l’ombre des antiques bois.

Au large des désertes rives.

Клеветникам России

О чем шумите вы, народные витии?

Зачем анафемой грозите вы России?

Что возмутило вас? волнения Литвы?

Оставьте: это спор славян между собою,

Домашний, старый спор, уж взвешенный

судьбою,

Вопрос, которого не разрешите вы.

Уже давно между собою

Враждуют эти племена;

Не раз клонилась под грозою

То их, то наша сторона.

Кто устоит в неравном споре:

Кичливый лях иль верный росс?

Славянские ль ручьи сольются в русском море?

Оно ль иссякнет? вот вопрос.

Оставьте нас: вы не читали

Сии кровавые скрижали;

Вам непонятна, вам чужда

Сия семейная вражда;

Для вас безмолвны Кремль и Прага;

Бессмысленно прельщает вас

Борьбы отчаянной отвага —

И ненавидите вы нас…

За что ж? ответствуйте: за то ли,

Что на развалинах пылающей Москвы

Мы не признали наглой воли

Того, под кем дрожали вы?

За то ль, что в бездну повалили

Мы тяготеющий над царствами кумир

И нашей кровью искупили

Европы вольность, честь и мир?

Вы грозны на словах — попробуйте на деле!

Иль старый богатырь, покойный на постеле,

Не в силах завинтить свой измаильский штык?

Иль русского царя уже бессильно слово?

Иль нам с Европой спорить ново?

Иль русский от побед отвык?

Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,

От финских хладных скал до пламенной Колхиды,

От потрясенного Кремля,

До стен недвижного Китая,

Стальной щетиною сверкая,

Не встанет русская земля?..[55]

Так высылайте ж нам, витии,

Своих озлобленных сынов:

Есть место им в полях России,

Среди нечуждых им гробов.

AUX DETRACTEURS DE LA RUSSIE

Mais sommes-nous si peu? De Perm jusqu’en Tauride,

Des glaces de Finlande aux pâtures de Colchide,

Du vieux Kremlin que nul n’aura

Jusqu’aux murailles de la Chine

Tel un géant dressant l’échine

Tout le pays se dressera.

Traduit pour la revue «La Littérature Internationale», 1941, n. 6–7, dans l’article de Alexis Tolstoï «Qu’es-ce que nous déffendons» (Переведено для журнала «Интернациональная литература», 1941, № 6–7, в статье А. Толстого «Что мы защищаем»)

М. Ю. Лермонтов

12 стихотворении и фрагментов

Сон

В полдневный жар в долине Дагестана

С свинцом в груди лежал недвижим я;

Глубокая еще дымилась рана,

По капле кровь точилася моя.[56]

Лежал один я на песке долины;

Уступы скал теснилися кругом,

И солнце жгло их желтые вершины

И жгло меня — но спал я мертвым сном.[57]

И снился мне сияющий огнями

Вечерний пир в родимой стороне.

Меж юных жен, увенчанных цветами,

Шел разговор веселый обо мне.[58]

Но в разговор веселый не вступая,

Сидела там задумчиво одна,

И в грустный сон душа ее младая

Бог знает чем была погружена;[59]

И снилась ей долина Дагестана;

Знакомый труп лежал в долине той;

В его груди, дымясь, чернела рана,

И кровь лилась хладеющей струей.[60]

UN REVE

Blessé à mort, par un midi de flamme,

Dans un vallon du sombre Daguestan

Je reposais. Mon corps rendait mon âme.

En lentes gouttes s’écoulait mon sang.

Abandonné aux serres des rapaces,

Seul je gisais au pied des fauves monts

Et le soleil brûlait ma pâle face

Sans m’éveiller de mon sommeil de plomb.

Et je rêvais: illuminé de cierges

Un gai festin là-bas, à la maison,

Et sur les lèvres de ces belles vierges

Avec des rires revenait mon nom.

Mais entre toutes il en était une:

De la belle heure négligeant la loi.

Elle rêvait, penchant sa tête brune,

Dieu sait à quoi rêvait, Dieu sait pourquoi.

Elle rêvait: du plomb dans la poitrine,

Dans un vallon du sombre Daguestan

Je reposais. En gouttes purpurines

Sur l’herbe sèche s’écoulait mon sang.

Казачья колыбельная песня

Спи, младенец мой прекрасный,

Баюшки-баю.

Тихо смотрит месяц ясный

В колыбель твою.[61]

Стану сказывать я сказки,

Песенку спою;

Ты ж дремли, закрывши глазки,

Баюшки-баю.[62]

По камням струится Терек,

Плещет мутный вал;

Злой чечен ползет на берег,

Точит свой кинжал;[63]

Но отец твой старый воин,

Закален в бою;

Спи, малютка, будь спокоен,

Баюшки-баю.[64]

Сам узнаешь, будет время,

Бранное житье;

Смело вденешь ногу в стремя

И возьмешь ружье.[65]

Я седельце боевое

Щелком разошью…

Спи, дитя мое родное,

Баюшки-баю.[66]

Богатырь ты будешь с виду

И казак душой.

Провожать тебя я выйду

Ты махнешь рукой…[67]

Сколько горьких слез украдкой

Я в ту ночь пролью!..

Спи, мой ангел, тихо, сладко,

Баюшки-баю.[68]

Стану я тоской томиться,

Безутешно ждать;

Стану целый день молиться,

По ночам гадать;[69]

Стану думать, что скучаешь

Ты в чужом краю…

Спи ж, пока забот не знаешь,

Баюшки-баю.[70]

Дам тебе я на дорогу

Образок святой:

Ты его, моляся Богу,

Ставь перед собой;[71]

Да готовясь в бой опасный,

Помни мать свою…

Спи, младенец мой прекрасный,

Баюшки-баю.[72]

BERCEUSE COSAQUE

Dors, mon bel enfant! Silence!

Clos tes doux beaux yeux.

Sous la lune se balance

Ton berceau d’osier.

Je te conterai des contes,

Chanterai des chants;

A qui dort la nuit est prompte.

Dors, mon bel enfant.

Vagues roulent, perles pleuvent.

Tout velu, tout noir

Un Tchétchène sort du fleuve,

Tâte son poignard.

Mais ton père ni Tchétchène

Ni démon ne craint.

Dors, mon bel enfant des plaines.

Dors, ma fleur de lin.

Oh, que vite le temps passe

De son pas égal!

Te voilà, riant d’audace

Sur un grand cheval.

Que ta selle sera belle.

Toute en perles d’or!

Dors, mon ange, sous mon aile,

Dors, mon doux trésor!

Par le cœur et par la taille

Vrai enfant du Don,

Partiras pour la bataille

Sans tourner le front.

Que de larmes mes deux manches

Essuieront ce jour!

Sous la haute lune blanche

Dors, mon bel amour!

Feuilles viennent, feuilles partent,

Le jour prierai,

La nuit tirerai les cartes,

Toujours pleurerai,

Me disant que tu t’ennuies

Chez les mécréants —

Chère vie de ma vie,

Dors, mon bel enfant.

Tu emporteras en guerre

Ce bijou bénit,

C’est du Don la Bonne Mère,

Prie-la, petit!

Et au pire de l’attaque

Pense à ta maman.

Dors, mon bel enfant cosaque,

Dors, mon bel enfant!

Выхожу один я на дорогу…

1

Выхожу один я на дорогу;

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,

И звезда с звездою говорит.[73]

2

В небесах торжественно и чудно!

Спит земля в сиянье голубом…

Что же мне так больно и так трудно?

Жду ль чего? жалею ли о чем?[74]

3

Уж не жду от жизни ничего я,

И не жаль мне прошлого ничуть;

Я ищу свободы и покоя!

Я б хотел забыться и заснуть![75]

4

Но не тем холодным сном могилы…

Я б желал навеки так заснуть,

Чтоб в груди дремали жизни силы,

Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь;[76]

5

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,

Про любовь мне сладкий голос пел,

Надо мной чтоб, вечно зеленея,

Темный дуб склонялся и шумел.[77]

1

Je m’en vais tout seul sur la grand’route,

Le silex reluit dans le brouillard.

Dieu énonce — et le désert écoute,

L’astre à l’astre lance un long regard.

2

Dans les cieux — accord et allégresse,

Et la terre dort comme un enfant.

Qu’est-ce qui m’attire et tant m’oppresse

Ne regrette rien et rien n’attends.

3

Dans ce rude sein plus rien ne vibre,

Rien, — ni avenir, ni souvenir.

Je voudrai finir tranquille et libre…

Ah, m’évanouir — mourir — dormir!

4

Mais non pas du sommeil de la tombe!

Que mon sein gonflé d’un cœur vivant

Se soulève et doucement retombe

En de pleins et calmes battements

5

Et que nuit et jour quelqu’un me berce

D’un refrain d’amour qui me fut cher,

Et qu’un chêne sur mon front déverse

Son doux bruit et son ombrage vert.

И скучно и грустно

И скучно и грустно, и некому руку подать

В минуту душевной невзгоды…

Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?..

А годы проходят — все лучшие годы![78]

Любить… но кого же?.. на время — не стоит труда,

А вечно любить невозможно.

В себя ли заглянешь? — там прошлого нет и следа:

И радость, и муки, и все там ничтожно…[79]

Что страсти? — ведь рано иль поздно их сладкий

недуг

Исчезнет при слове рассудка;

И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем

вокруг, —

Такая пустая и глупая шутка…[80]

* * *

Ennui et tristesse… A qui donnerai-je la main

A l’heure où plus rien ne nous leurre?

Désirs? A quoi bon désirer constamment et en vain?

Et l’heure s’en va — la meilleure.

Aimer — mais qui donc? A quoi bon — ces amours

pour un jour?

Que dure l’amour le plus tendre?

Je sonde mon cœur. Ce qui fut, est parti sans retour,

Et tout ce qui est n’est que cendre.

Je vois mes passions, sous la faux de la froide raison

Gisant — comme tiges éparses.

Oh, vie! Soupirs et plaisirs et retour des saisons —

Oh, vie, tu n’es qu’une farce.

Любовь мертвеца

Пускай холодною землею

Засыпан я,

О друг! всегда, везде с тобою

Душа моя.

Любви безумного томленья,

Жилец могил,

В стране покоя и забвенья

Я не забыл.[81]

Без страха в час последней муки

Покинув свет.

Отрады ждал я от разлуки, —

Разлуки нет!

Я видел прелесть бестелесных

И тосковал,

Что образ твой в чертах небесных

Не узнавал.[82]

Что мне сиянье божьей власти

И рай святой?

Я перенес земные страсти

Туда с собой.

Ласкаю я мечту родную

Везде одну;

Желаю, плачу и ревную,

Как в старину.[83]

Коснется ль чуждое дыханье

Твоих ланит,

Моя душа в немом страданье

Вся задрожит.

Случится ль, шепчешь, засыпая,

Ты о другом,

Твои слова текут, пылая.

По мне огнем.[84]

Ты не должна любить другого,

Нет, не должна!

Ты мертвецу святыней слова

Обручена!

Увы, твой страх, твои моленья,

К чему оне?

Ты знаешь, мира и забвенья

Не надо мне![85]

L’AMOUR DU MORT

Qu’importe que la tombe blême

Prive mon corps?

Toujours, partout mon âme t’aime,

Toujours, encor!

Oh, rêve qui m’ôte la vie!

Cloué, bandé,

Au froid pays où tout s’oublie

Je t’ai gardé.

Dans cette souterraine ville

Aux toits si lourds

J’ai espéré dormir tranquille,

Et c’est l’amour!

J’ai vu les hôtes de l’espace

Et j’ai pleuré

Car nul d’entre eux n’avait ta grâce,

Etre adoré!

Hélas! Que sais-je des délices

Du paradis,

Si tous mes amoureux supplices

M’y ont suivi!

Et me voici, ô, jeune femme,

A tes genoux!

Toujours en pleurs, toujours en flamme,

Toujours jaloux!

Enfant! Quand un démon effleure

Ta joue en fleur

Mon âme d’homme qui demeure

Répand des pleurs,

Et lorsqu’en t’endormant tu nommes

Un homme heureux

Mon cœur qui fut celui d’un homme

Refond au feu —

N’en aimera jamais un autre,

La tombe voit!

Par l’âpre amour qui fût le nôtre,

Tu es à moi.

Malgré les messes mortuaires

Et le froment

Le pauvre{2} mort dans son suaire

Reste un amant.

Прощай, немытая Россия…

Прощай, немытая Россия,

Страна рабов, страна господ,

И вы, мундиры голубые,

И ты, им преданный народ.[86]

Быть может, за стеной Кавказа

Сокроюсь от твоих пашей,

От их всевидящего глаза,

От их всеслышащих ушей.[87]

* * *

Adieu, pays mangé des puces!

Pays de serfs, pays de grands!

Adieu, gendarmes bleu de Prusse,

Adieu, esclaves-paysans!

Peut-être que ces monts de glace

Me cacheront à tes pachas,

A leur regard qui tout embrasse,

A leur pouvoir au trop long bras.

Эпиграмма

Под фирмой иностранной иноземец

Не утаил себя никак —

Бранится пошло: ясно, немец;

Похвалит: видно, что поляк.[88]

EPIGRAMME

C’est un intrus parmi vous autres Russes,

Et rien n’y changera jamais:

A ses jurons l’on reconnaît la Prusse,

Et quand il loue, c’est un Polonais.

Родина

Люблю отчизну я, но странною любовью!

Не победит ее рассудок мой.

Ни слава, купленная кровью,

Ни полный гордого доверия покой,

Ни темной старины заветные преданья

Не шевелят во мне отрадного мечтанья.[89]

Но я люблю — за что, не знаю сам —

Ее степей холодное молчанье,

Ее лесов безбрежных колыханье,

Разливы рек ее, подобные морям;

Проселочным путем люблю скакать в телеге

И, взором медленным пронзая ночи тень,

Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге,

Дрожащие огни печальных деревень.[90]

Люблю дымок спаленной жнивы,

В степи ночующий обоз

И на холме средь желтой нивы

Чету белеющих берез.

С отрадой, многим незнакомой,

Я вижу полное гумно,

Избу, покрытую соломой,

С резными ставнями окно;

И в праздник, вечером росистым,

Смотреть до полночи готов

На пляску с топаньем и свистом

Под говор пьяных мужичков.[91]

PATRIE

Je sius à toi, patrie bien aimée!

Mais quel amour mystérieux —

Ni ta tonnante renommée,

Ni ton repos confiant et orgueilleux,

Ni ton passé, chanté par nos nourrices

Ne m’attendrissent point ni me ravissent.

Mais je chéris, si tu savais comment,

Tes vastes champs dans leur neigeux silence,

Tes sombres bois qu’un rude vent balance

Tes fleuves, larges comme l’Océan.

Dans un bruyant chariot j’aime courir

les routes

Guetter les rouges feux de tes villages gris.

J’aime ta route qui chemine,

Tes charretiers et tes chevaux,

Et quelque part sur la colline

Le pâle couple de bouleaux.

Profondément jusqu’aux entrailles

J’aime l’ennui de tes relais,

Et ton isba au toit de paille,

Et la fenêtre aux gais volets.

Et que de fois dans la nuit noire

J’ai oublié tous mes tourments

En regardant danser et boire

Tes doux et simples paysans.

Предсказание

Настанет год, России черный год,

Когда царей корона упадет;[92]

Забудет чернь к ним прежнюю любовь,

И пища многих будет смерть и кровь;

Когда детей, когда невинных жен

Низвергнутый не защитит закон;

Когда чума от смрадных, мертвых тел

Начнет бродить среди печальных сел,

Чтобы платком из хижин вызывать,

И станет глад сей бедный край терзать;

И зарево окрасит волны рек:

В тот день явится мощный человек,

И ты его узнаешь — и поймешь,

Зачем в руке его булатный нож:

И горе для тебя! — твой плач, твой стон

Ему тогда покажется смешон;

И будет все ужасно, мрачно в нем,

Как плащ его с возвышенным челом.

PROPHETIE

Et l’an viendra — l’an noir de mon pays

Quand le pouvoir aux Tzars sera ravi…

10 июля (1830)

Опять вы, гордые, восстали

За независимость страны,

И снова перед вами пали

Самодержавия сыны,[93]

И снова знамя вольности кровавой

Явилося, победы мрачный знак,

Оно любимо было прежде славой:

Суворов был его сильнейший враг.

* * *

Toujoiurs le Polonais se lève

Pour la divine liberté

Et tombent sous son ronge glaive

Les défenseurs des Majestés.

Нет, я не Байрон, я другой…

Нет, я не Байрон, я другой,

Еще неведомый избранник,

Как он, гонимый миром странник,

Но только с русскою душой.[94]

Я раньше начал, кончу ране,

Мой ум немного совершит;

В душе моей, как в океане,

Надежд разбитых груз лежит.

Кто может, океан угрюмый,

Твои изведать тайны? Кто

Толпе мои расскажет думы?

Я — или Бог — или никто!

* * *

Je suis un autre que Byron,

Nouveau sur cette terre ronde.

Comme Byron haï du monde

Mais Russe jusqu’à mon tréfonds.

…

Смерть Поэта

Погиб Поэт! — невольник чести —

Пал, оклеветанный молвой,

С свинцом в груди и жаждой мести,

Поникнув гордой головой!..[95]

Не вынесла душа Поэта

Позора мелочных обид,

Восстал он против мнений света

Один, как прежде… и убит![96]

Убит!.. к чему теперь рыданья,

Пустых похвал ненужный хор

И жалкий лепет оправданья?

Судьбы свершился приговор![97]

Не вы ль сперва так злобно гнали

Его свободный, смелый дар

И для потехи раздували

Чуть затаившийся пожар?[98]

Что ж? веселитесь… он мучений

Последних вынести не мог:

Угас, как светоч, дивный гений,

Увял торжественный венок.[99]

Его убийца хладнокровно

Навел удар… спасенья нет:

Пустое сердце бьется ровно.

В руке не дрогнул пистолет.[100]

И что за диво?.. издалека,

Подобный сотням беглецов,

На ловлю счастья и чинов

Заброшен к нам по воле рока;[101]

Смеясь, он дерзко презирал

Земли чужой язык и нравы;

Не мог щадить он нашей славы;

Не мог понять в сей миг кровавый,

На что́ он руку поднимал!..[102]

И он убит — и взят могилой,

Как тот певец, неведомый, но милый,

Добыча ревности глухой,

Воспетый им с такою чудной силой,

Сраженный, как и он, безжалостной рукой.

Зачем от мирных нег и дружбы простодушной

Вступил он в этот свет завистливый и душный

Для сердца вольного и пламенных страстей?

Зачем он руку дал клеветникам ничтожным,

Зачем поверил он словам и ласкам ложным,

Он, с юных лет постигнувший людей?..

И прежний сняв венок, они венец терновый,

Увитый лаврами, надели на него:

Но иглы тайные сурово

Язвили славное чело;

Отравлены его последние мгновенья

Коварным шепотом насмешливых невежд,

И умер он — с напрасной жаждой мщенья,

С досадой тайною обманутых надежд.

Замолкли звуки чудных песен,

Не раздаваться им опять:

Приют певца угрюм и тесен,

И на устах его печать.

_____

А вы, надменные потомки

Известной подлостью прославленных отцов,

Пятою рабскою поправшие обломки

Игрою счастия обиженных родов![103]

Вы, жадною толпой стоящие у трона,

Свободы, Гения и Славы палачи!

Таитесь вы под сению закона,

Пред вами суд и правда — всё молчи!..[104]

Но есть и божий суд, наперсники разврата!

Есть грозный суд: он ждет;

Он не доступен звону злата,

И мысли и дела он знает наперед.

Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:

Оно вам не поможет вновь,

И вы не смоете всей вашей черной кровью

Поэта праведную кровь!

SUR LA MORT DU POETE

Sous une vile calomnie

Tombé, l’esclave de l’honneur!

Plein de vengeance inassouvie,

Du plomb au sein, la haine au cœur.

Ne put souffrir ce cœur unique

Les viles trames d’ici-bas,

Il se dressa contre la clique.

Seul il vécut — seul il tomba.

Tué! Ni larmes, ni louanges

Ne ressuscitent du tombeau.

Tous vos regrets — plus rien n’y change,

Pour lui le grand débat est clos,

Un noble don vous pourchassâtes —

Unique sous le firmament,

Incendiaires qui soufflâtes

Sans trêve sur le feu dormant.

Tu as vaincu, humaine lie!

Triomphe! Ton succès est beau.

A terre le divin génie,

A terre le divin flambeau!

Son assassin avec aisance

Visa — et le destin fut là.

Le vide cœur bat en cadence

Еt l’arme ne bronchera pas.

Qui est-ce? Un maître de l’astuce,

Pas autre chose qu’un fuyard{3}

Chercheur de titre, par hasard

Il est venu en terre russe.

Est plein d’un souriant dédain

Pour nos statuts et nos coutumes.

Qu’a-t-il compris à sa victime?

A-t-il compris quelle sublime

Merveille… détruisait sa main?

…

Et vous, seigneurs à l’âme basse,

De tristes pères tristes rejetons,

Vous dont les bottes insolemment terrassent

Les nobles au grand cœur, les pauvres au grand

nom,

Vous, foule de mendiants sur l’escalier du trône,

Serviles assassins et orgueilleux valets,

La loi vous couvre, la rumeur vous prône,

Tout tremble devant vous, tout ploie et tout se tait.

…

Приложения

Владимир Вейдле

Из книги «О поэтах и поэзии»

Париж, 1973

…По моей рекомендации журнал доминиканцев с улицы Латур-Мобур («La Vie Intellectuelle») напечатал несколько ею переведенных пушкинских стихотворений (как раз и Песня Председателя (из «Пира во время чумы» — В. Б.) была среди них). Я хотел их устроить в «Nouvelle Revue Française», но это мне не удалось. Дело в том, что Цветаева невольно подменила французскую метрику русской. Для русского уха переводы эти прекрасны, но как только я перестроил свое на французский лад, я и сам заметил, что для французов они хорошо звучать не будут. Не сказал я об этом Цветаевой, да и о неудаче в N.R.F. не сообщил. Довольно было у нее обид и без того…

Надежда Городецкая

В гостях у Марины Цветаевой»

Газета «Возрождение» (Париж), 1931. — 7 марта

—… Как же вы, с вашей-то разбойничьей манерой, изломали благовоспитанный и такой установившийся французский стих?

— Не знаю. Вот вам одно из основных правил французского стихосложения, в каждой грамматике найдете: нельзя, чтобы встречались две гласные, так, например, нельзя написать «tu es».

Скажите на милость, почему «tuer» можно, a «tu es» — слово, которым Бог человека утвердил: «ты еси», сказать нельзя? Я с этим не считаюсь. Пишу — как слышу.

— Вы стихи проверяете на слух?

— Как же иначе? Когда-то их пели…

Борис Казанский

О цветаевских переводах из Лермонтова

Марине Цветаевой, с ее темпераментом и высокой самооценкой, трудно было оставаться послушным и прилежным переводчиком — поэт и личность нетерпеливо прорываются в каждом стихотворении. Она не сдается Лермонтову, не принимает его беспрекословно — нередко она передает мысль и образ подлинника по-своему, конкретизирует его новыми деталями; иногда просто заменяет другим. В некоторых случаях это, может быть, зависит и от не совершенно свободного владения французским языком и стихом.

Ритм соблюдается всегда строго, резко топизируя стих. В «Отчизне», однако, почему-то принят 5-стопный ямб вместо 6-стопного. Вследствие этого пришлось 1-й стих растянуть на два, а 2-й оставить без перевода.

Я твой, возлюбленная отчизна!

Но какая таинственная любовь.

Между тем можно было просто и точно перевести:

Oh, j’aime mon pays, mais d'un amour étrange.

Отступленьями от французской традиции является: рифмовка: flamme и âme, yeux и osier, belle и aile, guerre и mère; и опущение личных местоимений /tu/ partira, /je/ prierai, /tu/ aimera, /je/ ne regrette. Непонятно, почему этот оборот применен в «Любви мертвеца» (в неточном переводе!): «Не полюбишь никогда другого. Могила видит!» (в обратном переводе на русский — В. Б.), когда можно перевести точно и с соблюдением грамматики: «Oh, tu ne dois aimer un autre! Non, tu ne dois!». «Год» («настанет», «черный») следовало бы перевести не «an», a «année».

В передаче мыслей и образов упущений немного. Остались без перевода некоторые ценные строки: «Поникнув гордой головой»,

«Не мог щадить он нашей славы»,

«Еще неведомый избранник»,

«Как посмотришь с холодным вниманьем вокруг».

Неудачно «послушный им народ» передано «рабы-крестьяне» (тем более, что перед этим уже есть «страна крепостных»). Почему не применено прямое и точное «dociles», непонятно. Замена «царей» — «пашей» — досадна.

Не передает лермонтовской картины последняя строфа «Отчизны»: «Я сколько раз средь ночи темной (Я забывал все треволненья) (Глядя, как танцуют и поют) Твои кроткие и простые крестьяне».

В «Колыбельной» М. Цветаева отказалась от припева «баюшки-баю» и это осложнило ей задачу. 5-ая строфа «О, пусть быстро время проходит / Своим ровным шагом» выражает как будто желание матери, тогда как у Лермонтова, напротив, естественно выражается горькая мысль о будущей разлуке и тревогах за сына. Значительно утерян личный момент («Я разошлю», «Провожать выйду», «ты махнешь»). Далеко не передан весь смысл и вся резкость обличения дополнительных строф «На смерть Пушкина», но перевод нельзя считать законченным. Положительных сторон перевода неизмеримо больше.

Некоторые замены и домыслы очень удачны, например:

«Под луной качается

Твоя ивовая колыбель»;

«Спит земля, как младенец»;

«Прощай страна, заеденная вшами»;

«Прощай, жандармы (цвета) синей прусаков»;

«А все, что есть — только пепел!».

Удачны введенные детали русского быта:

«Сколько слез оба мои рукава

Утрут в этот день!»;

«Это (образок) Донской божьей матери».

Характерно введение повторов и внутренних рифм, особенно в «Колыбельной»:

«Листья приходят, листья уходят»;

«Волны катятся, жемчуг сыплется»;

«Как твое седло будет светло»

(может быть, этот повтор и отстранил личный мотив: «я — шелком разошью»);

«В час, когда уж ничто не обольщает нас»;

«Один он жил, один он пал»

(Здесь тоже повтор вытеснил прямой и точный перевод: «seul comme toujours et il tomba!»).

Любопытно введение образа — чувств, подкошенных рассудком: «Я вижу мои страсти под косой холодного рассудка лежащими, как разбросанные стебли» («Жизнь»).

Очень интересно ретушевана «Любовь мертвеца». Подчеркнуто могильное состояние — «пригвожденный, связанный», «подземный город с тяжкими крышами», несмотря на отпеванье и кутью, мертвец выходит — это почти упырь, недостает только осинового кола. И страсть мертвеца окрашена чувственно — «у твоих колен», «душа мужчины, которая (во мне) остается», «сердце мужчины». Эта любовь была «жгучая», это была «грёза, которая стоила мне жизни». Конкретизируется предмет любви — «молодая женщина», «дитя». Так, невольно отвлеченное письмо Лермонтова внесением новых черт и расцветки («отцветаевано»). М. Цветаева в сильной степени пересочиняет Лермонтова.

Вяч. Вс. Иванов

О цветаевских переводах песни из «Пира во время чумы» и «Бесов» Пушкина

Мастерство перевода — 1966. М., Сов. писатель, 1968. — С. 389–391, 402, 403-104, 412.

Переводы стихов Пушкина на французский язык были выполнены Цветаевой к столетию со дня рождения поэта, за 5 лет до ее собственной смерти — в 1936 году. К тому времени были написаны уже почти все известные нам стихи Цветаевой; в тех из них, которые датируются 1936 годом, явственно чувствуется предчувствие близящегося конца, наступившего горестным жарким летом 1941 года…

Ощущение надвигающейся гибели… заставляет относить все написанное Цветаевой к вещам итоговым, подводящим черту. Такими были и переводы Пушкина — любимых стихов, которыми Цветаева жила с детства, о чем сама она рассказала в статье «Мой Пушкин». Пушкин для Цветаевой в 1931 году, когда писался цикл «Стихов к Пушкину», был оружием в борьбе, другом в одиночестве, памятью о родине на чужбине, опорой в мятущейся страдальческой судьбе поэта…

Цветаева прежде всего о Пушкине думает, когда (одновременно со «Стихами кПушкину») пишет самую глубокую свою статью об искусстве — «Искусство при свете совести». В ней Цветаева русской прозой излагает то свое понимание песни из «Пира во время чумы», которое французскими стихами выражено в переводе… Прежде чем разбирать перевод на французский, прислушаемся к тому, как понимала эти русские стихи Цветаева. Ведь она писала: «Мне твердят: Пушкин непереводим. Как может быть непереводим уже переведший, переложивший на свой (общечеловеческий) язык неска́занное и несказа́нное. Но переводить такого переводчика должен поэт»{4}. Это несказанное Цветаева умела почувствовать и передать в своей прозе о Пушкине; оттого могла и перевести его на французский. В гимне Чуме Цветаева услышала главную свою тему — наитие стихий на поэта, который начинает говорить языком стихий: «Не Пушкин, стихии. Нигде никогда стихии так не выговаривались. Наитие стихий — все равно на кого, сегодня — на Пушкина. Языками пламени, валами океана, песками пустыни — всем, чем угодно, только не словами — написано… Наитие стихий все равно на кого — сегодня на Пушкина. Пушкин в песенке Вильсоновой трагедии в первую голову гениален тем, что на него нашло» («Искусство при свете совести»). Передать этот «несловесный» язык стихий, чудо этого наития пословным (или построчным), дословным переводом было немыслимо. Как писала сама Цветаева в одном из писем 1936 года: «Работала над пушкинскими переводами в течение шести месяцев, — две тетради черновиков по двести страниц каждая — по четырнадцати вариантов некоторых стихотворений… Главное, что хотелось — возможно ближе следовать Пушкину, но следовать не рабски, что неминуемо заставило бы меня остаться позади, отстать от — текста и поэта. Каждый раз, что я продавалась в рабство, теряли на этом стихи»{5}…

…Поражает чудо цветаевского обращения с подлинником, вольного и в то же время проникающего в самую суть пушкинского стихотворения.

Но наибольшим достижением Цветаевой в предпринятом ею опыте воссоздания пушкинских голосов, голосов стихии французскими стихами, без сомнения, являются «Бесы». Цветаевой удалось передать и пляшущий хореический ритм этого стихотворения, и его стремительно переходящие друг в друга образы, которые она впитывала с раннего детства. В статье «Мой Пушкин» Цветаева писала: «Но самое любимое из страшных, самое по-родному страшное и по-страшному родное были — «Бесы». «Мчатся тучи, вьются тучи — Невидимкою — луна…». Все страшно — с самого начала: луны не видно, а она — есть, луна — невидимка, луна в шапке-невидимке, чтобы все видеть и чтобы ее не видели. Странное стихотворение (состояние), где сразу можно быть (нельзя не быть) всем: луной, ездоком, шарахающимся конем и — о, сладкое обмирание — ими! Ибо нет читателя, который одновременно бы не сидел в санях и не пролетал над санями, там, в беспредельной вышине, на разные голоса не выл, и там, в санях, от этого воя не обмирал. Два полета: саней и туч, и в каждом ты — летишь. Но помимо едущего и летящих, я была еще третьим: луною, — той, что, невидимая, видит: Пушкина, над ним — Бесов, и над Пушкиным и Бесами — сама летит. Страх и жалость (еще гнев, еще тоска, еще защита) были главные страсти моего детства, и там, где им пищи не было — меня не было. Но какая иная жалость, нежели к Вурдалаку, заливала меня в «Бесах» и к бесам! Собаку я жалела — утробно: низкой и жалкой, сочувственной жалостью чрева, жалостью-защитой: убить Ваню, убить кухарку и отдать собаке всю плиту со сковородками и кастрюльками, а может быть, и самого Ваню на съедение. Бесов же — жалостью высокой, жалостью — восторгом и восхищением, как потом жалела Наполеона на Св. Елене и Гёте в Веймаре. Я знала, что «… домового ли хоронят? Ведьму ль замуж выдают?» — только так, что никого они не похорони, не выдай замуж, — все равно будут жаловаться, что дедушку-то они хоронят и девушку замуж выдают — чтобы лучше жаловаться. Что жалуются они не потому, что, — а потому что они — они и никогда другими не будут и быть не могут. (Шепотом: потому что Бог их проклял!). Любовь к про́клятому. И еще: я ведь знала, что они — тучи! Что они — серые, мягкие, что их даже как-то нет, что их тронуть нельзя, обнять нельзя, что между ними, с ними, ими — можно только мчаться! Что это — воздух, который воет! Что их — нет». И, вспоминая (по поводу «вольных песен ямщика» в другом пушкинском дорожном стихотворении такого же размера — «Зимней дороге») о «голубых очах» в песне, Цветаева говорила о своем детском ощущении: «И эти очи голубые — опять были луною, точно луна на этот раз в два глаза взглянула, и одновременно я знала, что они под черными бровями у девицы-души, может быть, той самой, по которой плачут бесы, потому, что ее замуж выдают. Читатель! Я знаю, что «Вы, очи-очи голубые» — не Пушкин, а песня, а может быть, и романс, но тогда я этого не знала и сейчас внутри себя, где всё — еще всё, это не знаю, потому что «разрывая сердце мое» и «сердечная тоска», молодая бесовка и девица-душа, дорога и дорога, разлука и разлука, любовь и любовь — одно. Все это называется Россия и мое младенчество, и если вы меня взрежете, вы, кроме бесов, мчащихся тучами, и туч, мчащихся бесами, обнаружите во мне еще и те голубых два глаза. Вошли в состав» («Мой Пушкин»). Оттого и перевод «Бесов» на французский Цветаевой написан изнутри, как стихи о том, что стало ее плотью и кровью…

…Цветаевские переводы Пушкина… непосредственно продолжают эту (ее — В. Б.) гениальную прозу в самых сильных ее сторонах. Переводы Цветаевой настояны на ее детских, самых непосредственных и ярких восприятиях пушкинских стихов, на внутренней ее перекличке с теми же стихиями, наитием которых на Пушкина она объясняла силу его стихов. Поэтому Пушкин в переводе Цветаевой составляет неотъемлемую часть всего того, что она написала о Пушкине и на пушкинские темы; подобно французским стихам Рильке, столь ею ценимого, эти вариации на пушкинские темы могут заставить думать, что поэт, к тому времени почти завершивший свой труд на родном языке, пробовал свои силы в другой языковой стихии. Степень участия личности Цветаевой в этих стихах настолько велика, что переводами их можно назвать с некоторыми оговорками. И в то же время едва ли с такими стихами, как «Бесы» могут соперничать другие переводы Пушкина на французский.

Ю. П. Клюкин

«Иноязычные произведения Марины Цветаевой»

М., «Филологические науки», 1986. № 4. — С. 72

В связи со столетием со дня гибели А. С. Пушкина Цветаева решает перевести на французский стихи великого поэта, горячо любимого ею с детства. Как подчеркивается в комментариях к сборнику «Мой Пушкин», «то была работа не по чьему-либо заказу, а по чистому вдохновению, желанию подарить французскому читателю подлинную поэзию Пушкина, не искаженную и не ослабленную переложением на другой язык»{6}. А существовавшие переводы Пушкина, как правило прозаические, Цветаева считала «ужасными». Кроме того, Цветаеву пригласили выступить на большом юбилейном пушкинском концерте в Париже, а также обратились с просьбой бельгийцы, не может ли она дать что-нибудь для бесплатного сборника поэзии Пушкина.

Цветаева была уверена в превосходстве своих переводов и хотела, чтобы их напечатали. Она посылает в Бельгию редактору пушкинского сборника Полю Буайе перевод песни Председателя из «Пира во время чумы» и «Пророка» в надежде, что они понравятся и ей закажут перевести другие стихотворения.

В начале июля 1936 г. она уезжает в укромное местечко под Фонтебло. «Я сюда приехала, — писала она в Брюссель, — чтобы беспрепятственно работать, т. е. переводить Пушкина — лучшие стихи, невзирая — переведены ли уже, или нет, ибо я ни одного перевода не знаю, да и знала бы — не слушала бы. Хотите, чтобы я осенью с этим приехала в Бельгию, т. е. с вечером моих переводов — предисловие… Давать заочно мои стихи мне бы не хотелось — и вот почему: у меня много вариантов, и Ваши поэты из «Журналь дэ Поэт» мне м. б. помогли бы утвердить лучший (беда, что один другого лучший: один содержательно ближе, другой — французски — или образно — лучше, вообще хорошо бы посоветоваться — устно, по горячему следу первого впечатления). Пока сделаны: Когда могущая Зима — Пророк — Для берегов отчизны дальней — К няне — и сейчас идет, именно волнами идет! Свободная стихия (К морю). Но я хочу целый сборник: все, что есть лучшего. Посмотрим, что успею за лето… Что будет с самой книжкой — не знаю: я могу дать бесплатно несколько стихов, я вообще бы работала бесплатно — если бы государство — или к.-н. меценат мне бы оплачивал мое скромное существование, но пока — это мой единственный источник существования, а напечатай я пушкинский сборник в из-ве «Журналь дэ Поэт», не только ничего не дадут, а еще приплачивать нужно, — за много месяцев непрерывного труда… Дальше: всего Пира переводить не буду: там лучшее — обе песни, а остальное для перевода мало увлекательно, ибо беспрепятственно. Я не люблю стиха без рифмы — и этого размера не люблю: скучаю»{7}.

Переводам Цветаевой из Пушкина специально посвящены упоминавшиеся статьи П. Г. Антокольского и Вяч. Вс. Иванова. В них подробно освещаются составляющие ее переводческого искусства, разбираются достоинства и техника ее переводов в сравнении с другими. Эти переводы получили восторженную оценку всех, кто писал о них, и считаются вершиной переводческого творчества поэта. Хотелось бы только обратить внимание на мысль Вяч. Вс. Иванова о том, что переводы из Пушкина следует относить «к вещам итоговым, подводящим черту», что «подобно французским стихам Рильке, столь ею ценимого, эти вариации на пушкинские темы могу заставить думать, что поэт, к этому времени почти завершивший свой путь на родном языке, попробовал свои силы в другой языковой стихии»{8}. Эта мысль перекликается со словами Цветаевой о французских переводах Рильке, которые цитировались выше.

Цветаева в общей сложности перевела 20 стихотворений Пушкина. В дополнение к перечню из 14 стихотворений, приводимому в сборнике «Мой Пушкин», можно прибавить еще семь: «Приметы» («Я ехал к вам…»), «Брожу ли я вдоль улиц шумных», «Я вас любил: любовь еще быть может…», «Клеветникам России», «Герой», «Что в имени тебе моем», «Анчар»{9}.

Много труда вложила Цветаева в пушкинские переводы, но ее надеждам увидеть их в печати, в том числе и в Бельгии, не суждено было сбыться. При жизни поэта было опубликовано всего три перевода.

О том, как относились французы к ее переводам Пушкина, Цветаева писала А. Тесковой: «…никак и никуда не могу пристроить. Всюду — стена: «У нас уже есть переводы». (Прозой и ужасные.) Вчера на французском чествовании (посвященном Пушкину. — Ю. К.) в Сорбонне, по отрывкам, читали бог знает что. Переводили — «очень милая барышня» или «такой-то господин с женой» — частные лица, никакого отношения к поэзии не имеющие. Слоним мои переводы предложил проф. Мазону — Вы наверное знаете — бывает в Праге — так он: (перевод с французского — Ю. К.) — Но у нас уже есть очень хорошие переводы стихов Пушкина, их перевел один мой друг с женой… (далее по-русски. — Ю. К.). И это профессор, и даже, кажется — светило…» (с. 150–151).

Анализируя причины отрицательного отношения французских издателей к стихотворным переводам Цветаевой, следует помнить и о глубоком различии между русской и французской традициями стихосложения, а, следовательно, и переводческих школ. Это различие детально рассмотрено, например, в книге П. Г. Антокольского «Путевой журнал писателя». Данное «обстоятельство» во многом «виновато» в том, что до сих пор поэзии Пушкина во Франции практически не знают. Показателен один пример. В 1981 г. по-французски был издан двухтомник стихотворений Пушкина, самый полный за все времена, в который были включены предшествовавшие переводы поэта, в том числе и Цветаевой{10}. В рецензии на этот двухтомник французский славист М. Окутюрье писал:

«Именно по этой причине (различие русского и французского стиха — Ю. К.) попытки создать «французского» Пушкина, который мог бы занять в нашей литературе такое же место, какое в русской литературе заняли Гете или Гейне, безусловно утопичны»{11}. Поэтому, видимо, цветаевские переводы, очень нравившиеся русским знатокам Пушкина, вызывали сдержанную реакцию французов, воспитанных на свободном стихе и считавших рифму неуместной в серьезной поэзии.

К настоящему времени цветаевские переводы Пушкина опубликованы в ряде советских и зарубежных изданий. По словам А. С. Эфрон, уцелели все черновики пушкинских переводов, а также беловая тетрадь, правда, с пропусками некоторых строк, которыми Цветаева осталась недовольна. А. С. Эфрон также говорила о существовании в частном архиве в Ленинграде машинописной копии всех пушкинских переводов в окончательном варианте{12}. Машинопись переводов Пушкина на французский язык с правкой есть и в описании архива Марины Цветаевой, сделанном Е. Б. Коркиной{13}.

В июле-августе 1939 г. в Болшеве Цветаева перевела на французский двенадцать стихотворений М. Ю. Лермонтова: «Сон» («В полдневный жар…»), «Казачья колыбельная песня», «Выхожу один я на дорогу…», «И скучно, и грустно», «Любовь мертвеца», «Прощай, немытая Россия…», «Эпиграмма» («Под фирмой иностранной иноземец…»), «Родина», «Предсказание», «Опять, народные витии…», «Нет, я не Байрон…», «На смерть Пушкина».

Три из них были переведены по заказу для журнала «Revue de Moscou», остальные Цветаева переводила «для себя (и для Лермонтова»!){14}. Последняя редакция переводов Лермонтова находится в цветаевской части коллекции А. Крученых{15}.

Таким образом, иноязычные произведения Марины Цветаевой представляют собой значительную страницу в ее творческой биографии. Надо надеяться, что продолжающееся освоение созданного Цветаевой на иностранных языках не преминет явить нам много нового об этом выдающемся русском поэте.

Анна Саакянц

«Марина Цветаева. Жизнь и творчество»

Цветаеву не покидала тщетная надежда «завоевать» французского читателя. И вот теперь, в апреле 1936 года, предполагая ехать в Брюссель с чтениями, она принялась за французскую прозу: маленькие эссе под названием «Отец и его музей». Почти все сюжеты воспоминаний уже были написаны по-русски, три года назад: «Музей Александра III», «Лавровый венок», «Открытие музея». В свою очередь, отдельные сюжеты оттуда превратились в маленькие самостоятельные французские очерки: «Мундир», «Машинка для стрижки газона», «Царица». Это был поистине «неблагодарный труд» (впрочем, к Марине Ивановне такие слова никогда не относились). Две тетрадки плюс еще одна — со вставками и поправками. На работу, по-видимому, ушла часть апреля и первая половина мая. И тогда же стал зарождаться новый замысел: дать французам Пушкина. Эта мысль овладевает поэтом через месяц, а пока в тетради появилась грустная запись:

«…Стихов почти не пишу: строки приходят и уходят — откуда пришли. Но нынче до тоски захотелось написать про Негуса:

Кровь абиссинца: кровь эфиопа —

Льется твоя черная кровь,

Пушкин… 8 мая 1936 г.»…

Теперь она увлеченно работала над переводами на французский стихотворений Пушкина — к предстоящей в феврале следующего года годовщине со дня его гибели. Денежные интересы за этой работой не стояли; часть Марина Ивановна предполагала напечатать в «Журналь де Поэт» у Шаховской, а также составить для французов сборник из переводов своих любимых стихотворений (всего перевела четырнадцать). В сущности, все второе полугодие 1936-го ушло на эту адову работу, составившую, по словам самой Цветаевой, две черновых тетради «по двести страниц каждая — до четырнадцати вариантов некоторых стихотворений». Она преследовала высшую творческую задачу: внутренне — возможно ближе следовать Пушкину, не впадая вместе с тем в рабскую зависимость от него, убегая от слепого подражания. Увы, переводы эти, как и почти все французское у Цветаевой, постигла та же роковая участь: лишь малая их часть увидела свет…

Февраль (1937 года — В. Б.) проходил в хлопотах по устройству пушкинского вечера; опять Марина Ивановна обратилась за помощью к В. Н. Буниной в распространении билетов. Она отказалась от большого зала «Токио», так как хотела, чтоб на вечере присутствовала ее, то есть «демократическая» публика, которая в богатые залы не пошла бы. В первых числах месяца вышла однодневная двенадцатистраничная газета «Пушкин», с цветаевским переводом «Бесов». (Остальные переводы Пушкина Цветаева имела удовольствие прочесть на вечере, устроенном негритянским населением Парижа.) «Последние новости» четырежды анонсировали вечер Цветаевой. Он состоялся 22 марта и прошел с успехом, — даже и в денежном отношении…

После почти недельного пути (сначала морем в Ленинград) Марина Ивановна с сыном прибыли в Москву… Девятнадцатого же июня Марина Ивановна с Муром приехали в поселок Болшево, около тридцати километров от Москвы…

Как бы там ни было, но без работы она не могла. Аля достала ей для «Ревю де Моску» переводы на французский стихотворения Лермонтова: «Предсказание», «Опять, народные витии…», «Нет, я не Байрон…». Однако безо всякого заказа она перевела еще несколько лермонтовских стихотворений. Примечателен сам их выбор: «Выхожу один я на дорогу…», «Любовь мертвеца», «Прощай, немытая Россия», «И скучно, и грустно…», «На смерть поэта» (так она назвала стихотворение «Смерть поэта»). Перевела «для себя (и для Лермонтова!)», работала с 21 июля по 19 августа. Под стихотворениями ставила даты перевода: «Сон» («В полдневный жар…») — 22 июля, «Прощай, немытая Россия…» — 12 августа, и т. д.

«Для себя и для Лермонтова»… Великий поэт был ее тайным собеседником; его же стихами Цветаева поверяла ему свою боль, которою была пронизана ее душа. Она строго соблюдала размер в некоторый ущерб французскому переводу, — и порой переосмысляла на свой лад, еще больше приближая к себе.

Лермонтовское «Я б хотел забыться и заснуть» она передает по-французски так:

Ah, m'évanouir — mourir — dormir!

(«Ах, забыться, умереть — уснуть», — между тем, как у Лермонтова нет слова «умереть»…).

В «Казачьей колыбельной песне» строки «Богатырь ты будешь с виду И казак душой» она перевела:

Par le coeur et par la taille

Vrai enfant du Don,

(буквально: «Сердцем и станом — истинное дитя Дона). Да, Дону и его сыновьям она осталась верна на всю жизнь. Но эта верность — она никого, никого не волновала, никому на белом свете не была нужна, а здесь (в СССР — В. Б.) просто была опасна. Трудно представить, чтобы Марина Ивановна показывала эти строки мужу или сыну, — и тем более дочери…

Валерий Босенко

«КАЖЕТСЯ, ХОРОШО…»

…Приписала Марина Цветаева под своим французским переводом классического «Выхожу один я на дорогу…».

Приписка эта внизу листа перевода была сделана в Болшево 29 июля 1939 года, спустя сорок дней по возвращении из Парижа в Москву. А за два дня до оконченного перевода в лермонтовском первоисточнике в строке «Я ищу свободы и покоя» ею были выделены два смысловых слова: «NB. Я! МЦ». Оценивая же качество переведенного ею текста, она еще знать не знала — возможно, что и отказывалась верить, — Сколь пророческими окажутся заглавные слова первоисточника. Именно тогда так называемая фортуна семьи Цветаевых-Эфронов переводила свое колесо из драматической ипостаси в трагическую — «Выхожу один я на дорогу…»

Еще через месяц Молотов и Риббентроп подпишут в Москве исторический пакт, который развяжет фашистской Германии и Советскому Союзу руки. Тогда же, в ночь на 27 августа, в Болшево будет арестована дочь Ариадна. А 10 октября — и муж Сергей Эфрон. Цветаева в отчаянии останется с 14-летним сыном Муром одна — оба они, каждый по-своему, окажутся беспомощны в советских условиях.

Предложенный к изданию в Гослитиздате сборник ее стихов 1940 года будет приговорен к неизданию критиком Корнелием Зелинским, который назовет цветаевские стихи «формалистичными в прямом смысле этого слова, т. е. бессодержательными». Возможно, Марина Ивановна сама убойной рецензии на свою последнюю книгу и не читала, а знала ее лишь в пересказе щадивших ее друзей. Но на хранящейся в РГАЛИ машинописи сборника Цветаева написала: «P.S. Человек, смогший аттестовать такие стихи как формализм, — просто бессовестный. Это я говорю из будущего».

Впереди будет война, эвакуация, угроза безработицы и бескормицы, еще большее отчаяние с финальной петлей в Елабуге.

* * *

Состоявшийся в 1999 году очередной архивный кинофестиваль «Обретенное кино» («Il Cinema Ritrovato»), который традиционно готовит Городская чинетека Болоньи, если и обещал сенсации, то сугубо цеховые, внутрикинематографические, интересные исключительно историкам и киноархивистам.

Эту же сенсацию в Болонье не заметил никто, ибо никому там она ничего не говорила.

Собственно, каковы были ее составляющие?

О бульварном французском беллетристе 20-х годов прошлого века Морисе Декобра суждение сформировалось под прямым влиянием саркастических (вплоть до издевательских) реплик Сергея Эйзенштейна в его «Автобиографических заметках», ныне составивших два тома его «Мемуаров». Классик с издевкой называл забытого ныне автора «мадонной спальных вагонов», который пишет свою «нетленку» на выкраденной в отелях почтовой бумаге, переезжая из города в город.

Правда, изустно припоминались и весьма доброжелательные свидетельства Дон-Аминадо о том же Морисе Декобра, который активно помогал нищим русским эмигрантам первой волны.

Готов охотно поверить в благородные человеческие поступки Мориса Декобра, но уровень его художественного творчества вполне соответствовал литературе бульваров, а его «фельетоны», романы с продолжением, были тем чтивом, которое охотно и легко потребляла, в частности, киноиндустрия эпохи.

Так, экранизация в 1927 году одноименного романа автора «Мадонна спальных вагонов», осуществленная режиссерами Марко де Гастином и Морисом Глэзом, была очередной киноподелкой на материале русской революции и ее изгнанников. Ни с французским «Авангардом» с его обостренным вниманием к формальным поискам, ни с шедеврами последнего десятилетия Великого немого «Мадонна спальных вагонов» ничего общего не имела.

Лишь определенный интерес могли вызвать имя русского актера Владимира Гайдарова и русские фамилии среди персонажей, как то Ирина Муравьева, Иванов, Чапинский, Варышкин.

Банален был и сюжет фильма, который раскручивался в начале 20-х в Лондоне и в Берлине, а также и в Батуме, уже при Советах.

Экстравагантная, удачливая и очаровательная леди Диана Уайнен, которую из-за ее частых поездок по Европе принято называть Мадонной спальных вагонов, находится на грани разорения. Ее секретарь Жерар, он же князь Селиман, намерен спасти ее от катастрофы. Заручившись поддержкой представителя Советов Варышкина, он отправляется в Батум, чтобы договориться там о принадлежащих леди Диане Уайнен нефтяных концессиях. Любовница Варышкина Ирина Муравьева подозревает, что ее возлюбленный сам строит планы женитьбы на леди Диане. Она затевает замысловатую интригу, в результате которой по приезде в Батум Жерара арестовывают, ему грозит расстрел, который чекисты вот-вот должны привести в исполнение. Спасенный в последний момент Жерар все же возвращается на яхту леди Дианы Уайнен, а стараниями Варышкина интриганку Ирину Муравьеву удается обезвредить.

Роман представлял собой вполне непритязательное буржуазное чтиво в железнодорожных переездах, привычных для самой героини — Мадонны спальных вагонов.

Действительно, ни сюжет книги, ни экранная его разработка особо интереса вызвать не могли. И сам автор романа Морис Декобра, и сопостановщики ленты Марко де Гастин и Морис Глэз давно канули в Лету подобно их современникам, французу Пьеру Мак-Орлану или англичанину Стореру Клаустону, хотя оба последних оставили по себе пусть и опосредованный след в поэтическом кино Франции предвоенной эпохи.

На фестивале восстановленных фильмов «Обретенное кино» в Болонье лента «Мадонна спальных вагонов» была показана для того, чтобы представить современный уровень реставрации фильмов.

Все перечисленное не то что не располагало к внеархивной сенсации, но и исключало ее по определению. Ибо героя сенсации на Апеннинах не знали в лицо, а в Москве не ведали про существование самого фильма.

Тут я должен признаться от первого лица, что, будучи представителем Госфильмофонда России на МКФ «Обретенное кино» в Болонье, я формально должен был смотреть кинопрограмму фестиваля, но был волен и не пойти, занимаясь в библиотеке, в самой чинетеке, посещая городские музеи и прочее. Но в каменном болонском мешке в июле было очень жарко, и единственным спасением был фестивальный кинозал с кондиционером, который усыплял даже в полдень не хуже снотворного.

Каюсь, я дремал на этом скучном фильме, пропуская сюжетные хитросплетения и повороты интриги. Но что-то заставило меня не упустить из виду единственный микросюжет. Правда, стоящий внимания исключительно российского зрителя.

Сокамерник героя по батумской тюрьме вводит арестованного Жерара в курс местных порядков и, в частности, принятого здесь условного языка: когда охранники ночью отпирают очередную камеру и объявляют заключенному, что ему выпала очередь выходить на прогулку, это означает расстрел. На пару со своим товарищем по несчастью герой прислушивается к тому, что происходит за тюремной перегородкой, в соседней камере, куда и заявилась стража.

Далее следует крошечный эпизод, в котором сидящего на земляном полу заключенного, для которого эвфемизм о «прогулке в город» более чем прозрачен, конвоиры выволакивают из одиночки. Следом включаются специальные заглушки, призванные смикшировать звук выстрела в тюремных катакомбах.

Почему-то, по-прежнему следя вполглаза за сюжетом, в голову пришла совершенно бесконтрольная аналогия, что, мол, через четырнадцать лет (фильм, повторюсь, был 1927 года), вот так же выволакивали из лубянской камеры Сергея Эфрона.

Реле мгновенно замкнулось, меня словно пронзило током, я тут же пробудился от дрёмы и… эпизод кончился!

Ошибиться, обознаться было совершенно невозможно. Промелькнуло столь знакомое по многочисленным коктебельским и московским фотографиям 10-х годов узкое, «подобно шпаге», лицо. Оно и в эмиграции сохраняло характерную эфроновскую линию губ, глаза с поволокой, узнаваемый даже в стремительных ракурсах графический профиль Сергея Яковлевича.

Короткий, почти мгновенный эпизод на экране был более чем красноречив. Чахоточная красота юношеского избранника и единственного мужа Марины Цветаевой и после войны, революции и белого похода, после Чехии, и во Франции не потускнела, но лишь трансформировалась с возрастом. Экспрессивность пластики, резкость в поворотах головы и плеч, долгая кисть выразительных ладоней — то в мольбе, то в отчаянии перед неотвратимым… А худоба облика — впалые щеки, тонкая шея, острые коленки сидящего на земляном полу человека!.. А нервность и взвинченность отмеренных и замкнутых казематом движений!..

Только ли задачей роли они были отмеряны?! Да и сыграл ли подобную микроскопическую роль кто другой из русских эмигрантов, какой-нибудь актер-дилетант, живший тогда же где-нибудь в парижском Пасси, в собственном, как Мережковские, доме? Философов, к примеру? Была ли ему нужда?! При всей той же общей русской эмигрантской нищете…

А у Эфрона и всей цветаевской семьи с их неизбывным кочевьем, с вечным бездомьем и безденежьем — была, и еще какая! Стоит перечесть письма Марины Ивановны и Сергея Яковлевича того далекого года. Эфрона — сестрам в Москву, Цветаевой — кому бы то ни было. В одном из них, к Анне Тесковой в Прагу, от 20 октября 1927 года, она пишет: «С<ергей> Я<ковлевич>… теряет… последнее здоровье. Заработок с 5 ½ ч. утра до 7–8 веч<ера>… игра в кинематографе фигурантом за 40 фр<анков> в день, из к<ото>рых 5 фр<анков> уходят на дорогу и 7 фр<анков> на обед, — итого за 28 фр<анков> в день. И таких дней — много — если 2 в неделю…».

Да, это уже не Пасси, а парижские выселки — Исси-ле-Мулино, Мёдон, Бельвю, Кламар, Ванв — с нищенствующими Цветаевыми, Андреевыми, Ельчаниновыми и несть им числа.

Сергей же Эфрон, по обыкновению, в письмах к сестре Лиле в Москву хорохорится, рассказывая о своих кинематографических успехах. Так, в письме от 30 июня 1927 года, к Е. Я. Эфрон он пишет: «Утром ездил наниматься в кино на съемку. Через неделю опять буду сниматься с прыганьем в воду, в Сену. Презреннейший из моих заработков, но самый легкий и самый выгодный… По всей вероятности, буду еще сниматься в Jeanne D’Arc. Иду завтра на переговоры. За одну съемку я получаю больше, чем за неделю уроков».

Откуда было знать подённому статисту Сергею Эфрону, возможно занятому в «Страстях Жанны Д’Арк» (1927), французском фильме датчанина Карла Теодора Дрейера, что конфликт в нем строился на психологическом единоборстве между Жанной, актрисой Фальконетти, и судьями, в одном из которых не сразу, но можно было признать начинающего актера Мишеля Симона. И на протяжении всего фильма поединок между ними решался исключительно на крупных планах. Единственно в финальной сцене крестьянского бунта, где стражники цепями на мосту разгоняют бунтовщиков, под слоем утрированного грима можно предположить в одном из крестьян мелькающего статиста Эфрона. Не более того.

Утверждение же Ирмы Кудровой в ее книге «Версты, дали… Марина Цветаева: 1922–1939» (М., Сов, Россия, 1991, с. 198), что, кроме «Жанны Д’Арк», Эфрон снимался тогда и в «Казанове» не подтверждается. В одноименном фильме Александра Волкова его действительно нет среди персонажей фона. Не везти же безвестного фигуранта в экспедицию в Венецию, где снималась большая часть постановочной ленты и где статисты-итальянцы из числа безработных стоили куда дешевле сорока франков.

Но сам Эфрон, как это чаще всего ему было свойственно, не терял надежды даже в тех случаях, когда надежды не оставалось. 9 ноября того же 1927 года пишет своей любимой сестре Лиле: «…О себе писать нечего. Все это время снимался в кино — вставал в 5, приходил в 8. А вечером еще уроки. Теперь съемки кончились — ищу новых…».

Позднее, в 1931 году, он будет строить планы стать кинорепортером и даже кинооператором, выписывая через сестру из Москвы выходившую там литературу по кино. Посещает технические курсы Патэ, пробует самостоятельно снимать. Но ни в каком качестве кинематографиста из Эфрона, как известно, не получилось. Ни актера, ни репортера, ни оператора. Как ни получилось и литератора. Как не получилось никого…

Но не став кинематографическим актером и, вероятно, не сыграв больше ничего, Сергей Эфрон роковым и совершенно необъяснимым образом сыграл собственную судьбу.

Согласившись на предложенную в «Мадонне спальных вагонов» роль — был ли у него при этом выбор? — роль заключенного-смертника в батумской тюрьме, статист Сергей Эфрон действительно предвосхитил финал собственной жизни. Предвосхитил ровно за 14 лет до своего расстрела в казематах Лубянки в октябре 1941 года.

Вряд ли он ощущал этот выпавший ему кинематографический приработок как трагическое знамение. Так же маловероятно, что ему вспоминалась при этом русская рулетка, ее смертельный замкнутый круг. Впрочем, ни тогда, ни потом никому этого знать было не дано.

Как не ведомо нам, видела ли «Мадонну спальных вагонов» любившая посещать парижские и пригородные кинематографы (если, конечно же, случались деньги на билет) Марина Ивановна Цветаева. Во всяком случае, ни в одном из опубликованных цветаевских документов эмигрантского периода это название не фигурирует.

Но позволим себе допустить, что по выходе фильма на французские экраны после премьерного его показа 28 апреля 1928 года картину эту она все же посмотрела. Чрезвычайно отзывчивая на земные приметы, усматривая во многих совпадениях не случайную связь (если не перст судьбы), не замкнулась ли она в молчании по этому — столь роковому! — поводу? Дети, по малолетству, в счет не шли и идти не могли. Сергей Яковлевич, осуществив на экране неважно какую, но собственную роль, окунулся далее в литературные дела по изданию эмигрантского журнала. А Цветаева молчала все следующие годы с последовавшей в них эфроновской траекторией — от «Союза возвращения на родину» до принятия твердого решения вернуться в СССР, с его агентурным сотрудничеством с НКВД в промежутке. Не стояли ли у нее перед глазами, врезавшись в память, эти 12 последних секунд жизни любимого мужа — а если всей семьи? — по возвращении? Недаром именно на 1928–1929 годы падает чтение источников и сбор материалов о трагической смерти императорской фамилии, а с 1930 года — работа над «Поэмой о Царской семье», впоследствии утраченной! И не было ли все это если не причиной, то составляющей ее твердого желания не возвращаться, страха перед возвратом на столь любимую и такую страшную родину?! Как известно, и муж, и дочь, и подраставший сын горели желанием вернуться и осуществить себя в социалистическом переустройстве отечества. Цветаева же в своем протестантизме, который все считали обскурантизмом, и тут оставалась в одиночестве. Оставалась до самого последа него момента.

Петля стала затягиваться загодя, когда все начинало становиться неотвратимым. Тут и провальный теракт советских органов в Швейцарии по убийству Игнатия Рейса (Людвига Порецкого), советского резидента в Западной Европе. И прозрение самого Рейса, что служит не мировой революции, а кровавой сталинщине. И слежка за отступником Сергея Эфрона. И лихорадочное бегство последнего в Москву под крылом советского посольства, когда полиция обнаружила труп убитого бывшего резидента. И допросы в полицейском комиссариате оставшейся в Париже на пару с несовершеннолетним Муром Цветаевой. Дочь Ариадна вернулась в СССР первой — первой и будет арестована. Вокруг же Цветаевой, словно вкруг прокаженной, сомкнется кольцо эмигрантского проклятия, которое мало чем будет разниться впоследствии от советского.

Впрочем, никакого выхода им уже не оставалось… И в последнем перед Москвой письме к той же Анне Тесковой, от 12 июня 1939 года, Цветаева на ходу поезда напишет: «Сейчас уже не тяжело, сейчас уже — судьба…».

Трагедия семьи Цветаевой в СССР, как известно, с лихвой превзошла все самые мрачные опасения.

Единственное, о чем не узнала все ведавшая Марина Цветаева, что пару месяцев спустя после роковой ее петли в Елабуге 31 августа 1941 года судьба уготовит ее любимому Сергею Эфрону столь страшивший ее роковой исход — тот самый, который и был сыгран им за 12 секунд на экране в «Мадонне спальных вагонов» в том далеком и, как говаривала по другому поводу Анна Ахматова, вегетарианском 1927 году.

А на рубеже XX–XXI веков в своей посмертной книге «Твой миг, твой день, твой век». Жизнь Марины Цветаевой» (М., АГРАФ, 2002) первый отечественный биограф: и исследователь жизни и творчества поэта Анна Саакянц напишет после просмотра «Мадонны спальных вагонов», когда копия фильма к концу 2000 года была прислана из Французской синематеки в Москву, в Госфильмофонд России:

«Мой шок не поддается никаким словам — не буду и пытаться их найти.

Лишь одно скажу:

От Марины Цветаевой не сохранилось даже голоса.

От ее дочери и сына — тоже.

И вот только теперь, по воле Великого Случая — одного на сотни тысяч, оживший на экране Сергей Яковлевич Эфрон посылает нам, сквозь толщу времен и судеб, свой безмолвный и мгновенный привет».

* * *

Знакомство же с Анной Александровной Саакянц случилось лет за десять до эфроновской находки.

Именно тогда по первому же моему зову в Госфильмофонд приехала Саакянц и Мария Ивановна Белкина, автор едва ли не лучшей книги о Цветаевой в России — «Скрещение судеб».

Проверяя версию Ирмы Кудровой (впоследствии не подтвердившуюся), мы просмотрели «Страсти Жанны Д’Арк» и «Казанову», а последнюю часть «Страстей» с массовой сценой разгона стражниками крестьянского бунта пересмотрели и на монтажном столе. Эфрона de visu мы там не углядели.

Зато десять лет спустя, на исходе 2000 года, в Представительстве Госфильмофонда в Москве, в Малом Гнездниковском переулке, та же Анна Александровна Саакянц писала по поводу только что увиденной ею «Мадонны спальных вагонов» с Сергеем Эфроном:

«…Эти кадры я просила прокрутить несколько раз, но все равно было мало.

Мой шок не поддается никаким словам — не буду и пытаться их найти…».

На этом и завязалось наше приятельство, отмерянное несколькими последними месяцами ее жизни: Анны Александровны не стало 28 января 2002 года.

В один из нечастых моих визитов домой к Анне Александровне в ее маленькую однокомнатную квартирку в Сокольниках, на Русаковской улице, разговор зашел о цветаевских переводах из Пушкина на французский язык, которым не нашлось места в семитомнике автора издательства «Эллис Лак» (1994–1995), в пятом томе первого собрания сочинений поэта, частично отведенном под переводы. На титуле первого тома у меня написано рукой Анны Александровны — «Валерию Босенко — на память от составителей. А. Саакянц, Л. Мнухин. 6.9.1997. ВДНХ». С Львом Абрамовичем Мнухиным именно там, на осенней Всесоюзной книжной выставке-ярмарке, мы и познакомились. А с Анной Александровной это была вторая наша встреча через несколько лет после госфильмофондовского просмотра.

Я полагал, что пушкинские переводы Цветаевой на французский язык не вошли в семитомник из-за того, что архив М. И. Цветаевой был закрыт ее дочерью Ариадной Сергеевной Эфрон до 2000 года. Однако Саакянц мне возразила с обезоруживающей прямотой:

— Да нет, вот они. Просто я не знаю французского языка. А коль уж Вы с французами на легкой ноге, то Вам и карты в руки. Берите и издавайте.

И протянула мне маленькую красную в пол-листа книжицу.

Это была переплетенная машинопись 11-ти стихотворений А. С. Пушкина и 12-ти стихотворений М. Ю. Лермонтова, переведенных Цветаевой на французский язык к столетним годовщинам смерти русских гениев, незадолго до собственной ее гибели. Пушкинские переводы были начаты во второй половине 1936 года под Парижем, а лермонтовские составлялись и завершались уже под Москвой, в Болшево и далее — везде, по мере перемены мест, в 1939–1941 годах.

Моя реакция на подарок была сравнима разве что с первым пастернаковским откликом на Нобелевскую премию — «…признателен, тронут, горд, удивлен, смущен». Но, в отличие от Бориса Леонидовича, обстоятельства благоприятствовали тому, чтобы этот дар принять.

Анна Александровна, конечно же, лукавила, что она несведуща в языке и не владеет этим материалом. В книге «Марина Цветаева. Жизнь и творчество» (М., «Эллис Лак», 1997) она писала о своей героине: «Теперь она увлеченно работала над переводами на французский стихотворений Пушкина — к предстоящей в феврале следующего года годовщине со дня его гибели. Денежные интересы за этой работой не стояли; часть Марина Ивановна предполагала напечатать в «Журналь де Поэт» у Шаховской{16}, а также составить для французов сборник из переводов своих любимых стихотворений (всего перевела четырнадцать). В сущности, все второе полугодие 1936-го ушло на эту адову работу, составившую, по словам самой Цветаевой, две черновые тетради «по двести страниц каждая — до четырнадцати вариантов некоторых стихотворений». Она преследовала высшую творческую задачу: внутренне — возможно ближе следовать Пушкину, не впадая вместе с тем в рабскую зависимость от него, убегая от слепого подражания. Увы, переводы эти, как и почти все французское у Цветаевой, постигла та же роковая участь: лишь малая их часть увидела свет…».

К сожалению, по роковому стечению обстоятельств по самому расположению звезд над миром! — стихи эти не были нужны ни Парижу, ни Москве.

В своей книге «О поэтах и поэзии», в главе «Цветаева до Елабуги» (Париж, 1973), писатель Владимир Вейдле пишет: «…По моей рекомендации журнал доминиканцев с улицы Латур-Мобур («La Vie Intellectuelle») напечатал несколько ею переведенных пушкинских стихотворений (как раз и Песня Председателя{17} была среди них). Я хотел их устроить в «Nouvelle Revue Française», но это мне не удалось. Дело в том, что Цветаева невольно подменила французскую метрику русской. Для русского уха переводы эти прекрасны, но как только я перестроил свое на французский лад, я и сам заметил, что для французов они хорошо звучать не будут. Не сказал я об этом Цветаевой, да и о неудаче в N.R.F. не сообщил. Довольно было у нее обид и без того. Трудно ей жилось и в Париже, и в русском Париже…». (Цит. по сб. «Марина Цветаева в воспоминаниях современников. Годы эмиграции». М., АГРАФ, 2002, с. 266.)

Цветаевой была известна еще одна публикация, на которую она указала в Москве в разговоре с поэтом и коллекционером Алексеем Крученых, впоследствии собравшим цветаевские французские переводы из Пушкина и Лермонтова. Марина Ивановна сообщила ему, что в каком-то журнале, издававшемся в Палестине, изданы ее Песня Председателя из «Пира во время чумы» и «К няне». В предуведомлении к своей машинописи переводов из обоих поэтов Крученых помечает, что Цветаева, запамятовав, вместо первого стихотворения назвала также переведенные ею пушкинские «Бесы».

По-видимому, сама Цветаева не обольщалась насчет реакции носителей языка на ее переводы. Как бы предощущая их чисто фонетические — не смысловые! — претензии, Цветаева, не дожидаясь нападения, как это было ей всегда свойственно, рвалась в бой первой. Так, в беседе с Надеждой Городецкой «В гостях у Марины Цветаевой», опубликованной в газете «Возрождение» (Париж, 1931, 7 марта), она сама бросает вызов французскому уху: «Вот вам одно из основных правил французского стихосложения, в каждой грамматике найдете: нельзя, чтобы встречались две гласные, так, например, нельзя написать “tu es”{18}.

Скажите на милость, почему “tuer”{19} можно, a “tu es” — слово, которым Бог человека утвердил: ты еси, — сказать нельзя? Я с этим не считаюсь. Пишу — как слышу.»{20}

В СССР два французских перевода Марины Цветаевой из Пушкина были впервые опубликованы Вячеславом Вс. Ивановым в сборнике «Мастерство перевода — 1966», в его статье «О цветаевских переводах песни из «Пира во время чумы» и «Бесов» Пушкина» (М., «Советский писатель», 1968, с. 389–412).

Сопоставляя перевод Цветаевой первого из пушкинских стихотворений с переводом его на французский же язык Луи Арагона, Вячеслав Иванов совершенно справедливо замечает: «Сравнение внешне очень близкого к оригиналу перевода Арагона с цветаевским, казалось бы, далеко ушедшим от подлинника, выявляет, как порою обманчиво сходство и недостоверно отличие. То, что Арагон выигрывает в передаче отдельных строк, он теряет в передаче целого, большего, чем отдельные строки».

Ибо, помимо верности каждого из переводчиков своей национальной традиции стихосложения, они оба, поэты-современники, ориентируются во многом на разные ценностные системы: Цветаева — на пушкинскую традицию и на русский XIX век в поэзии, а Арагон с его богатым опытом поэтического сюрреализма в юности — на достижения модернизма в XX веке (но одновременно оставаясь буквально пригвожденным к подстрочнику, наверняка сделанному женой, Эльзой Триоле).

Исходя из этого сопоставления, Вяч. Вс. Иванов делает верный вывод: «Переводя стихотворение как единое целое, Цветаева считала возможным перемещать его составные части из одной строфы в другую. Но ее заботило при этом сохранение внутреннего музыкального единства стихотворения».

И далее — «В искусстве, как и в современной науке, нет единственных решений. Можно удивляться виртуозности построчно (а иногда и пословно) верного перевода Арагона, его изобретательности и стройности. Но еще более поражает чудо цветаевского обращения с подлинником, вольного и в то же время проникающего в самую суть пушкинского стихотворения».

Первый публикатор цветаевских переводов из Пушкина на родине абсолютно справедлив, когда определяет эти ее тексты как «опыт воссоздания пушкинских голосов стихии», каковыми являются ее «Бесы»: «Цветаевой удалось передать и пляшущий хореический ритм этого стихотворения, и его стремительно переходящие друг в друга образы, которые она впитывала с раннего детства <…> Оттого и перевод «Бесов» на французский Цветаевой написан изнутри, как стихи о том, что стало ее плотью и кровью».

Если цветаевская Песня Председателя из «Пира во время чумы» потрясает, то ее «Бесы» — завораживают с первой же строфы:

LES DEMONS

Les nuages fuient en foule

Sous la lune qui s’enfuit,

Les nuages fument et roulent,

Trouble ciel et trouble nuit.

Это буйство аллитераций, кружевная вязь благозвучности отличает, как правило, оригинальный стихотворный текст и лишь в редчайших случаях — переводной. Но именно эта красочность, ритмическая насыщенность характеризуют цветаевских «Бесов». А посему всякие другие резоны, которые порой прикладывали к ее переводам, выглядели малоубедительными, если не смехотворными.

Так, в частности, по заверениям, французское ухо не может воспринять цветаевскую метафору из «Бесов»:

…C’ets un loup aux yeux-flambeaux!..

(…Это волк с глазами-факелами!..)

По-французски, де, надо сказать, что это «волк с горящими глазами», то есть существительное требует себе прилагательное и только, но никак не дополнение в виде другого существительного. Сказать-то можно, чего не сказать?! — да только стихами в русском звучании и в русском понимании это быть тут же перестает! «Волк с горящими глазами» в лучшем случае по своей стертости тянет на газетный стиль! И Цветаева это понимала как никто, ощущая подобную замену как подмену.

В уже цитированном давнем интервью на вопрос интервьюера Надежды Городецкой, проверяет ли поэт свои стихи на слух, Цветаева отвечает: «Как же иначе? Когда-то их пели. Когда нравится строка, непременно ее произносишь вслух. И даже если про себя читаешь стихи, так внутренне их все-таки выговариваешь…».

А в целом, отзываясь и откликаясь на развернутые образы различных стихий у Пушкина — Чумы, Бурана, Моря, — Марина Цветаева и воспринимала их сквозь стихию языка, родного, либо чужого как своего. «Свободную стихию» из пушкинского «К морю» она и перевела как «Espace des Espaces» — как «пространство пространств», как «стихию стихий». Ибо именно так ощущая язык — не только как стихотворец, но и как языкотворец! Вопреки всем пуристам, книжникам и фарисеям…

* * *

До гибельного смыкался ближний цветаевский круг — что в Париже, что следом в Москве, что в Чистополе и в Елабуге.

В Париже 1937 года, после бегства Сергея Эфрона в красную Москву, ее допрашивали ажаны именно как политическую подозреваемую. Заподозренная полицией в сходном преступлении — в похищении генерала Е. Миллера — русская певица Надежда Плевицкая к тому времени еще не отсидела за своего мужа генерала Н. Скоблина и половины срока из 15-ти лет французской каторги, где она и умрет. Не без оснований Цветаевой мнилось такое же будущее.

После всех московских бед и бедствий ее будущее окажется еще хуже. В Чистополе ее как всеми проклятую не возьмут даже посудомойкой в столовую эвакуированного Союза писателей. А гвоздь, который она с год уже для себя присматривала и подыскивала, в дому Бродельщиковых в Елабуге, где они пристроились с Муром, окажется надежным, крепким…

И все-таки вопреки всему, что было столь же очевидно, сколь и невыносимо… «Но с мокрых пальцев облизнет чернила» и припишет под своим никем не заказанным переводом, который «переводила для себя /и для Лермонтова/»:

«Кажется, хорошо».

Примечания

1

Lorsque le tout-puissant Hiver,

Tel un guerrier au poing de fer,

Nous tombe sus avec ses troupes

De loups, de vents et de grêlons —

Nous emplissons nos larges coupes

Et près du rouge feu — buvons.

2

Un hôte, pire que l’Hiver,

La Peste, fille des Enfers,

Nous tombe sus, — ravit nos proches.

A nos fenêtres, nuit et jour,

Frappe et refrappe avec sa pioche:

— Un tel est mort. A qui le tour?

3

Que faire? Lui tourner le dos!

Fermons nos portes au fléau,

Humons les fleurs, formons des rondes,

Noyons nos craintes et remords.

Et glorifions avec nos blondes

Le Règne de la Noire Mort.

4

Chantons l’ivresse du combat,

Du précipice sous nos pas,

De l’Océan qui nous charrie

En pleine nuit, derniers à bord,

De l’ouragan de l’Arabie,

Et de l’haleine de la mort.

5

Le trou, le flot, le feu, le fer —

Oh, toute chose qui nous perd

Nous est essor, nous est ivresse!

Ivresse de la perdition,

Est tu, peut-être — qu’en sait-on? —

D’une immortalité — promesse?

6

Donc, Peste, gloire, gloire à Toi!

Sans nul espoir, sans nul effroi

Nous te voyons venir, ô Reine!

Et, main en main, sans nul remords,

Des Filles-fleurs buvons l’haleine —

Peut-être — celle de la Mort!

7

Les nuages fuient en foule

Sous la lune qui s’enfuit,

Les nuages fument et roulent,

Trouble ciel et trouble nuit.

Mon traîneau bondit et plonge,

Les grelots résonnent clair,

Que de leurres, que de songes,

Dans la plaine qui se perd!

8

— Va toujours, cocher! — Barine!

Choses vont de mal en pis,

La bourrasque m’enfarine

Mes deux yeux et mes esprits.

Ni lumière ni demeure,

En aveugles, nous errons!

C’est le Diable qui nous leurre

Et nous fait tourner en rond.

9

Le vois-tu danser sur place?

Maintenant — me crache sus!

Le vois-tu donner la chasse

Au cheval qui n’en peut plus?

As-tu pu le méconnaître

Sous la forme d’un poteau?

S’allumer et disparaître

L’as-tu vu, sur le coteau?

10

Les nuages fuient en foule

Sous la lune qui s’enfuit;

Les nuages fument et roulent

Trouble ciel et trouble nuit.

Et voilà que tout s’arrête.

Les grelots reposent, morts.

— Qu’est-ce, un tronc ou une bête?

— Lui toujours et lui encor!

11

Geint et grince la rafale,

Soufflent et ronflent les chevaux,

Le démon, au loin, détale —

C’est un loup aux yeux-flambeaux!

Et la course recommence,

Les grelots en disent long.

Vois — dans les lointains immenses

Cette ronde de démons!

12

Des démons et des démones

Se joignant, se disjoignant,

Papillonnent, tourbillonnent —

Folles feuilles sous le vent!

Quelle foule! Quelle fuite!

Et pourquoi ces tristes chants?

Un ancêtre qui vous quitte?

Une belle qu’on vous prend?

13

Les nuages fuient en foule

Sous la lune qui s’enfuit;

Les nuages fument et roulent,

Trouble ciel et trouble nuit.

Survolant la blanche plaine

Geignent, hurlent les malins,

De leurs plaintes surhumaines

Déchirant mon cœur humain.

14

Adieu, Espace des Espaces!

Pour la dernière fois mon œil

Voit s’étirer ta vive grâce

Et s’étaler ton bel orgueil.

15

Telle une fête qui s’achève,

Supplique d’une chère voix —

Ta grave voix, ta voix de rêve

J’entends pour la dernière fois.

16

Refuge de mon cœur sauvage!

Combien de fois, fuyant le bal,

Longeais-je tes déserts rivages

Rongé par je ne sais quel mal.

17

Comme j’aimais tes indolences,

Tes fauves pas, tes rythmes lents,

L’intensité de tes élans,

L’immensité de tes silences…

18

La frêle barque, ce berceau

Sauvegardé par ton caprice,

S’en va sans crainte sur tes eaux.

Mais tu te dresses, tu te hisses —

Et engloutis — trois cents vaisseaux!

19

Que n’ai-je pu pour tes tempêtes

Quitter ce bord qui m’est prison!

De tout mon cœur te faire fête,

En proclamant de crête en crête

Ma poétique évasion.

20

Tu m’appelais… Semaines mornes…

En vain ce rêve fut rêvé!

Esclave d’un amour sans bornes

Aux rives je restai rivé.

21

Que regretter? A toutes voiles

Courir vers quels climats et lieux?

Un seul objet sous tes étoiles

Aurait frappé mes tristes yeux:

22

Un seul rocher — couleur d’ébène:

Là s’alignaient en bataillons

Ressouvenances surhumaines,

Là s’éteignait Napoléon.

23

Là l’acheva l’Ignominie…

Et le suivit — coulez, nos pleurs!

Un autre éblouissant génie,

Un autre maître de nos cœurs…

24

Pleuré par tout ce qui est libre,

Laissant un monde sans sommeil…

Gémis, Abîme! Hurle! Vibre!

Tempête, chante ton pareil!

25

Il fut créé à ton image,

Il subissait ta seule loi:

Profond, impénitent, sauvage,

Et indomptable comme toi.

26

Sans ses figures de merveille

Que me présente l’Océan?

Calamité toujours paréille!

Sur toute belle chose veillent

Un tas de rustres — un tyran.

27

Adieu, ô Gouffre! L’heure presse,

Mais en tout temps et en tout lieu

Me poursuivra sans fin ni cesse

Ta voix à l’heure des adieux.

28

Dans mon désert sans sources vives

J’emporterai, empli de Toi,

Tes durs granits, tes belles rives,

Tes jets, tes flots, ton bruit de voix…

29

Semeur la liberté chérie

Je me levai avant le jour,

Et d’une main inassouvie

Je projetai dans les labours

La liberté, divine graine.

Mais je perdis en vain ma peine,

Mon temps, mes soins et mon amour.

30

Paissez, ô foules bienheureuses!

L’honneur n’est point pour les troupeaux

Le couperet et la tondeuse,

Hélas, c’est tout ce qu’il vous faut:

Le joug qui sied aux têtes creuses,

Le coup de fouet qui vous tient chaud.

31

Pour ton pays aux belles fables

Tu reprenais la vaste mer.

Peine indicible, inénarrable,

J’ai tant pleuré, j’ai tant souffert!

Mes mains, raidies de torture

Se cramponnaient en vain à toi.

Mon seul désir était — que dure

Mon mal aussi longtemps que moi.

32

Mais du baiser plein d’amertume

Tu arrachas ta lèvre en pleur,

Tu me parlais d'un ciel sans brume,

Bien loin de ce pays de pleurs.

Tu me disais: — Demain, cher ange,

Là-bas, au bout de l’horizon,

Sous l’oranger chargé d’oranges

Nos cœurs et lèvres se joindront.

33

Mais là, où sous l’immense cloche

D’azur, au bienveillant soleil

Les ondes dorment sous les roches,

Tu t’endormis du grand sommeil.

S’en sont allés comme l’écume

Ta jeune grâce et tes émois

Et ce baiser qui me consume…

Mais je l’attends, tu me le dois…

34

Compagne de mes longues veilles —

O ma colombe aux cheveux blancs!

Dans tes forêts, toujours pareilles,

De lustre en lustre tu m’attends.

35

A ta fenêtre, pleuve ou vente,

Tu guettes, guettes l’attardé,

Et tes aiguilles se font lentes

Et glissent de tes doigts ridés.

36

Par le portail d’antiques âges

Tu vois s’enfuir le grand chemin.

Tourments, pressentiments, présages

Oppressent ton fidèle sein…

Tu vois venir…

37

Dans le domaine de l’ardeur

Je me traînais sans fin ni cesse;

Un Séraphin dans sa splendeur

Se présenta à ma détresse.

38

Et, tel un baume merveilleux,

Posa ses doigts sur mes deux yeux.

Les yeux frémirent, puis — s’ouvrirent

Et, tels les yeux de l’aigle, virent.

39

Mes deux oreilles il toucha

Et les emplit un grand fracas.

J’ouïs des cieux le large souffle,

Des anges le sublime vol,

40

Le cœur du germe dans le sol,

Le cours des monstres dans leur gouffre.

Et me ployant comme un osier

Il arracha de mon gosier

41

Ma langue vaine, langue folle

Et de sa dextre tout en sang

La sage langue du serpent

Y mit, — que pèsent mes paroles.

42

Et de son glaive me frappant

Il m’enleva mon cœur de sève

Et un charbon incandescent

Mit dans la trace de son glaive.

43

Et je restais pareil aux morts,

Et le Seigneur me dit alors:

— Debout, Prophète! Vois, écoute!

Emplis ton être de ton Dieu!

Que ta demeure soit — la route,

Et que ton verbe soit — du feu.

44

J’allais vers vous. Mes vœux secrets

M’accompagnaient en folle danse.

C’est à ma droite que courait

La lune — pronostic de chance.

45

Je m’en venais. Soupirs, regrets

Suivaient — telle une noire traîne.

C’est à ma gauche que courait

La lune — pronostic de peine.

46

Poète suis et rien n’y puis,

Tout m’est transport, tout m’est supplice.

Ainsi le moindre des indices

Est maître de mes jours et nuits.

47

Oh, s’il est vrai que dans la nuit,

Tandis que les vivants sommeillent

Et Dame-Lune seule veille

Sur le sépulcre qui reluit,

Bravant grillages et gardiens

Se vident les demeures sombres, —

Je jette un nom, j’attends une ombre

— A moi, mon cœur! Reviens, reviens!

48

Apparais-moi, fantôme cher,

Comme tu fus quand nous nous dîmes

Adieu; plus pâle que l’hiver

En proie aux affres de l’abîme.

Ou comme un souffle aérien

Ou comme un son, vivante, morte,

Epouvantable — que m’importe!

— A moi, mon cœur, reviens, reviens!

49

Déverserai-je mon courroux

Sur le bourreau de mon amie,

Implorerai-je à deux genoux

De m’éclairer sur l’autre vie,

Quémanderai-je ton soutien?

Non, non, mon cœur, — c’est pour te dire

Qu’encor, toujours — jusqu’au délire

T’aime et te veux. Reviens, reviens!

50

Aussi longtemps que le poète

Est oublié du dieu vivant,

Dans le souci et dans la fête

Il est plongé piteusement.

51

Se rouille sa divine lyre,

Son âme goûte un lent venin,

Et parmi tous ces tristes sires

C'est lui, peut-être, le plus vain.

52

Mais dès que le divin appel

Alerte sa profonde fibre.

Son âme vit, son âme vibre,

Tel l’aigle regagnant le ciel.

53

Il fuit les dires du vulgaire,

S’écarte du commun sentier;

Devant l’idole populaire

N’incline pas son front altier.

54

S’en va sans aviser qui vive

Empli de songes et de voix

A l’ombre des antiques bois.

Au large des désertes rives.

55

Mais sommes-nous si peu? De Perm jusqu’en Tauride,

Des glaces de Finlande aux pâtures de Colchide,

Du vieux Kremlin que nul n’aura

Jusqu’aux murailles de la Chine

Tel un géant dressant l’échine

Tout le pays se dressera.

56

Blessé à mort, par un midi de flamme,

Dans un vallon du sombre Daguestan

Je reposais. Mon corps rendait mon âme.

En lentes gouttes s’écoulait mon sang.

57

Abandonné aux serres des rapaces,

Seul je gisais au pied des fauves monts

Et le soleil brûlait ma pâle face

Sans m’éveiller de mon sommeil de plomb.

58

Et je rêvais: illuminé de cierges

Un gai festin là-bas, à la maison,

Et sur les lèvres de ces belles vierges

Avec des rires revenait mon nom.

59

Mais entre toutes il en était une:

De la belle heure négligeant la loi.

Elle rêvait, penchant sa tête brune,

Dieu sait à quoi rêvait, Dieu sait pourquoi.

60

Elle rêvait: du plomb dans la poitrine,

Dans un vallon du sombre Daguestan

Je reposais. En gouttes purpurines

Sur l’herbe sèche s’écoulait mon sang.

61

Dors, mon bel enfant! Silence!

Clos tes doux beaux yeux.

Sous la lune se balance

Ton berceau d’osier.

62

Je te conterai des contes,

Chanterai des chants;

A qui dort la nuit est prompte.

Dors, mon bel enfant.

63

Vagues roulent, perles pleuvent.

Tout velu, tout noir

Un Tchétchène sort du fleuve,

Tâte son poignard.

64

Mais ton père ni Tchétchène

Ni démon ne craint.

Dors, mon bel enfant des plaines.

Dors, ma fleur de lin.

65

Oh, que vite le temps passe

De son pas égal!

Te voilà, riant d’audace

Sur un grand cheval.

66

Que ta selle sera belle.

Toute en perles d’or!

Dors, mon ange, sous mon aile,

Dors, mon doux trésor!

67

Par le cœur et par la taille

Vrai enfant du Don,

Partiras pour la bataille

Sans tourner le front.

68

Que de larmes mes deux manches

Essuieront ce jour!

Sous la haute lune blanche

Dors, mon bel amour!

69

Feuilles viennent, feuilles partent,

Le jour prierai,

La nuit tirerai les cartes,

Toujours pleurerai,

70

Me disant que tu t’ennuies

Chez les mécréants —

Chère vie de ma vie,

Dors, mon bel enfant.

71

Tu emporteras en guerre

Ce bijou bénit,

C’est du Don la Bonne Mère,

Prie-la, petit!

72

Et au pire de l’attaque

Pense à ta maman.

Dors, mon bel enfant cosaque,

Dors, mon bel enfant!

73

Je m’en vais tout seul sur la grand’route,

Le silex reluit dans le brouillard.

Dieu énonce — et le désert écoute,

L’astre à l’astre lance un long regard.

74

Dans les cieux — accord et allégresse,

Et la terre dort comme un enfant.

Qu’est-ce qui m’attire et tant m’oppresse

Ne regrette rien et rien n’attends.

75

Dans ce rude sein plus rien ne vibre,

Rien, — ni avenir, ni souvenir.

Je voudrai finir tranquille et libre…

Ah, m’évanouir — mourir — dormir!

76

Mais non pas du sommeil de la tombe!

Que mon sein gonflé d’un cœur vivant

Se soulève et doucement retombe

En de pleins et calmes battements

77

Et que nuit et jour quelqu’un me berce

D’un refrain d’amour qui me fut cher,

Et qu’un chêne sur mon front déverse

Son doux bruit et son ombrage vert.

78

Ennui et tristesse… A qui donnerai-je la main

A l’heure où plus rien ne nous leurre?

Désirs? A quoi bon désirer constamment et en vain?

Et l’heure s’en va — la meilleure.

79

Aimer — mais qui donc? A quoi bon — ces amours

pour un jour?

Que dure l’amour le plus tendre?

Je sonde mon cœur. Ce qui fut, est parti sans retour,

Et tout ce qui est n’est que cendre.

80

Je vois mes passions, sous la faux de la froide raison

Gisant — comme tiges éparses.

Oh, vie! Soupirs et plaisirs et retour des saisons —

Oh, vie, tu n’es qu’une farce.

81

Qu’importe que la tombe blême

Prive mon corps?

Toujours, partout mon âme t’aime,

Toujours, encor!

Oh, rêve qui m’ôte la vie!

Cloué, bandé,

Au froid pays où tout s’oublie

Je t’ai gardé.

82

Dans cette souterraine ville

Aux toits si lourds

J’ai espéré dormir tranquille,

Et c’est l’amour!

J’ai vu les hôtes de l’espace

Et j’ai pleuré

Car nul d’entre eux n’avait ta grâce,

Etre adoré!

83

Hélas! Que sais-je des délices

Du paradis,

Si tous mes amoureux supplices

M’y ont suivi!

Et me voici, ô, jeune femme,

A tes genoux!

Toujours en pleurs, toujours en flamme,

Toujours jaloux!

84

Enfant! Quand un démon effleure

Ta joue en fleur

Mon âme d’homme qui demeure

Répand des pleurs,

Et lorsqu’en t’endormant tu nommes

Un homme heureux

Mon cœur qui fut celui d’un homme

Refond au feu —

85

N’en aimera jamais un autre,

La tombe voit!

Par l’âpre amour qui fût le nôtre,

Tu es à moi.

Malgré les messes mortuaires

Et le froment

Le pauvre mort dans son suaire

Reste un amant.

86

Adieu, pays mangé des puces!

Pays de serfs, pays de grands!

Adieu, gendarmes bleu de Prusse,

Adieu, esclaves-paysans!

87

Peut-être que ces monts de glace

Me cacheront à tes pachas,

A leur regard qui tout embrasse,

A leur pouvoir au trop long bras.

88

C’est un intrus parmi vous autres Russes,

Et rien n’y changera jamais:

A ses jurons l’on reconnaît la Prusse,

Et quand il loue, c’est un Polonais.

89

Je sius à toi, patrie bien aimée!

Mais quel amour mystérieux —

Ni ta tonnante renommée,

Ni ton repos confiant et orgueilleux,

Ni ton passé, chanté par nos nourrices

Ne m’attendrissent point ni me ravissent.

90

Mais je chéris, si tu savais comment,

Tes vastes champs dans leur neigeux silence,

Tes sombres bois qu’un rude vent balance

Tes fleuves, larges comme l’Océan.

Dans un bruyant chariot j’aime courir

les routes

Guetter les rouges feux de tes villages gris.

J’aime ta route qui chemine,

Tes charretiers et tes chevaux,

Et quelque part sur la colline

Le pâle couple de bouleaux.

91

Profondément jusqu’aux entrailles

J’aime l’ennui de tes relais,

Et ton isba au toit de paille,

Et la fenêtre aux gais volets.

Et que de fois dans la nuit noire

J’ai oublié tous mes tourments

En regardant danser et boire

Tes doux et simples paysans.

92

Et l’an viendra — l’an noir de mon pays

Quand le pouvoir aux Tzars sera ravi…

93

Toujoiurs le Polonais se lève

Pour la divine liberté

Et tombent sous son ronge glaive

Les défenseurs des Majestés.

94

Je suis un autre que Byron,

Nouveau sur cette terre ronde.

Comme Byron haï du monde

Mais Russe jusqu’à mon tréfonds.

95

Sous une vile calomnie

Tombé, l’esclave de l’honneur!

Plein de vengeance inassouvie,

Du plomb au sein, la haine au cœur.

96

Ne put souffrir ce cœur unique

Les viles trames d’ici-bas,

Il se dressa contre la clique.

Seul il vécut — seul il tomba.

97

Tué! Ni larmes, ni louanges

Ne ressuscitent du tombeau.

Tous vos regrets — plus rien n’y change,

Pour lui le grand débat est clos,

98

Un noble don vous pourchassâtes —

Unique sous le firmament,

Incendiaires qui soufflâtes

Sans trêve sur le feu dormant.

99

Tu as vaincu, humaine lie!

Triomphe! Ton succès est beau.

A terre le divin génie,

A terre le divin flambeau!

100

Son assassin avec aisance

Visa — et le destin fut là.

Le vide cœur bat en cadence

Еt l’arme ne bronchera pas.

101

Qui est-ce? Un maître de l’astuce,

Pas autre chose qu’un fuyard1

Chercheur de titre, par hasard

Il est venu en terre russe.

102

Est plein d’un souriant dédain

Pour nos statuts et nos coutumes.

Qu’a-t-il compris à sa victime?

A-t-il compris quelle sublime

Merveille… détruisait sa main?

103

Et vous, seigneurs à l’âme basse,

De tristes pères tristes rejetons,

Vous dont les bottes insolemment terrassent

Les nobles au grand cœur, les pauvres au grand

nom,

104

Vous, foule de mendiants sur l’escalier du trône,

Serviles assassins et orgueilleux valets,

La loi vous couvre, la rumeur vous prône,

Tout tremble devant vous, tout ploie et tout se tait.

Комментарии

1

Byron — Байрон. (Прим. — M. Ц.)

2

Pâle — бледный. (Прим. — M. Ц.)

3

Un fuyard — un de centaine de… — один из сотен. (Прим. — М. Ц.)

4

Из письма М. Цветаевой 1936 года. Цитируется по статье: А. Эфрон, А. Саакянц. Марина Цветаева — переводчик. «Дон», 1966, № 2, стр. 178.

5

Из письма М. Цветаевой 1936 года. Цитируется по указанной статье, стр. 178. Эта установка существенно отличает цветаевские переводы Пушкина от выполненного за 13 лет до этого перевода стихов Маяковского «Сволочи», где точность построчного нерифмованного перевода напоминает скорее обычные западноевропейские переводы русский поэзии, столь отличные от традиций русского поэтического перевода.

6

Цветаева Марина. Мой Пушкин. М., 1981, с. 221.

7

Письмо от 9 июля 1936 г. — Новый журнал, Нью-Йорк, 1967, № 87, с. 139.

8

Иванов Вяч. Вс. О цветаевских переводах песни Председателя из «Пира во время чумы» и «Бесов» Пушкина. — В сб.: Мастерство перевода 1966. М., 1968.

9

Марина Цветаева. Письма к А. Тесковой. Прага, 1969, с. 150; Vaněčková. Marina Cvetajevova a Praha. Praha, 1984, с. 65; Литературное обозрение, 1981, № 12, с. 96.

10

Pouchkine Alexandre. Oeuvres poétiques, v. I–II, Lausanne, 1981.

11

Le Monde, 30 mars 1982.

12

Письмо к П. Антокольскому от 18 марта 1963 г. — Литературное обозрение, 1981, № 12, с. 96.

13

См.: Встречи с прошлым. М., 1982, вып. 4, с. 427.

14

См.: Revue de Moscou, 1939, № 10. Стихотворение «Предсказание», «И скучно, и грустно» и «Нет, я не Байрон…».

15

См.: Встречи с прошлым. М., 1978, вып. 3, с. 298.

16

Речь идет о бельгийском издательстве и периодическом издании «Журналь де Поэт», с которым сотрудничала приятельница М. И. Цветаевой, проживавшая в Брюсселе, Зинаида Алексеевна Шаховская, литератор и мемуаристка. Ее брат, Дмитрий Алексеевич Шаховской, в 1926 году напечатал в своем журнале «Благонамеренный» прозаические тексты Цветаевой «Цветник» и «Поэт о критике» — ее литературную полемику в ответ на высокомерно-снобистские отзывы о ней записного критика русской эмиграции в Париже Георгия Адамовича.

17

Речь идет о Песне Председателя из пьесы «Пир во время чумы».

18

«ты есть» (фр.)

19

«убить» (фр.)

20

Цит. по сб. «Марина Цветаева в воспоминаниях современников. Годы эмиграции». М., АГРАФ, 2002, с. 258–259.

Content

Свободная стихия

А. С. Пушкин 12 стихотворений и фрагмент

Песня председателя из «Пира во время чумы»

CHANSON DU FESTIN PENDANT LA PESTE

Бесы

LES DEMONS

К морю

ADIEUX A LA MER

Свободы сеятель пустынный…

LE SEMEUR

Для берегов отчизны дальной…

* * *

Няне

A ma vieille bonne

Пророк

Le Prophete

Приметы

INDICES

Заклинание

INCANTATION

Приятелям

A MES BONS AMIS

Поэт

LE POETE

Клеветникам России

AUX DETRACTEURS DE LA RUSSIE

М. Ю. Лермонтов 12 стихотворении и фрагментов

Сон

UN REVE

Казачья колыбельная песня

BERCEUSE COSAQUE

Выхожу один я на дорогу…

И скучно и грустно

* * *

Любовь мертвеца

L’AMOUR DU MORT

Прощай, немытая Россия…

* * *

Эпиграмма

EPIGRAMME

Родина

PATRIE

Предсказание

PROPHETIE

10 июля (1830)

* * *

Нет, я не Байрон, я другой…

* * *

Смерть Поэта

SUR LA MORT DU POETE

Приложения

Владимир Вейдле Из книги «О поэтах и поэзии» Париж, 1973

Надежда Городецкая В гостях у Марины Цветаевой» Газета «Возрождение» (Париж), 1931. — 7 марта

Борис Казанский О цветаевских переводах из Лермонтова

Вяч. Вс. Иванов О цветаевских переводах песни из «Пира во время чумы» и «Бесов» Пушкина Мастерство перевода — 1966. М., Сов. писатель, 1968. — С. 389–391, 402, 403-104, 412.

Ю. П. Клюкин «Иноязычные произведения Марины Цветаевой» М., «Филологические науки», 1986. № 4. — С. 72

Анна Саакянц «Марина Цветаева. Жизнь и творчество»

Валерий Босенко «КАЖЕТСЯ, ХОРОШО…»

LES DEMONS

Примечания

Комментарии