Вячеслав Денисов

Трибунал для судьи

Все герои и персонажи в романе являются вымышленными. Совпадения с реальными лицами и событиями случайны.

Автор

Пролог

Я оторвался от компьютера и посмотрел на Сашу. Она лежала на диване лицом ко мне и читала книгу. Жена была настолько прелестна, что я не мог оторвать от нее взгляд. Ее стройные ноги, на всю длину которых не хватало короткого шелкового халатика, заставили меня понять: к «домашней судейской» работе – отписанию вынесенных за день решений, я уже не вернусь. Поднявшись из-за столика, я приблизился к своей Сашеньке и опустился пред нею на колени. Удивленно вскинув брови, она подарила мне одну из тех улыбок, что в последние несколько месяцев буквально сводили меня с ума.

Я был счастлив и нежен, как ребенок. Глупо скрывать свое счастье в любви, когда оно приходит.

– Что читаешь? – спросил я, не сводя с нее глаз.

– Цветаеву, – она вновь открыла отложенную в сторону книгу. – Тут есть и о тебе.

– На самом деле? – Я искренне удивился. – Вот уж не думал, что в своем наследии она упомянет и меня.

– Она упомянула всех. Хочешь послушать о себе?

Прильнув щекой к ее плечу, я едва заметно кивнул…

Хочу у зеркала, где муть

И сон туманящий,

Я выпытать – куда Вам путь

И где пристанище…

– Красиво, – согласился я. – И, самое главное, умно. Но безнадежно. Она никогда не выпытает. И тем мила в своих мыслях. А у меня все теперь просто и светло, и в нашем доме, на зеркалах, никогда не будет пыли. Я прошел этот путь, Сашенька. Прошел его, чтобы остаться самим собой… Для тебя.

Саша, не отрываясь, смотрела в мои глаза, и я чувствовал – еще мгновение, и она расплачется. Боже мой, моя девочка читает Цветаеву и плачет от того, что почти сорокалетний мужик сумел сказать вслух то, что застыло у него в сердце.

– Я не хочу уезжать в Москву, – сказала она, отложив книгу. По тому, как она ее закрыла, я понял – она не шутит. – Я не хочу ехать ни на какие курсы повышения квалификации. Пошли они к черту. Я хочу быть с тобой.

Вот и «завела» меня женщина Цветаевой… Растаял, вместо того чтобы поддержать перед дорогой.

– Саша, тебе нужно ехать. – Мой голос стал чуть тверже. – Ты ждала этой должности, ты ради нее делала карьеру. Мы будем жить долго и умрем в один день. – Я улыбнулся. – Я поддерживаю Грина в этом. Но ты должна перед этим стать начальником юридического отдела банка, а я… Ну, я тоже не потерянный человек. Один месяц разлуки перед целой жизнью – одна капля в стакане воды. Езжай, Сашенька.

Я проводил ее до аэровокзала на следующее утро. В ней еще жила последняя ночь, и это помогало нам расстаться на ЦЕЛЫЙ МЕСЯЦ без переживаний и досады…

Все началось через неделю после отъезда Саши. А точнее, через два дня после моего ухода в отпуск. Мысль о том, что я целый месяц буду ходить на стадион «Динамо», где мы с прокурором Вадимом Пащенко играли в одной любительской команде, омрачал лишь факт отсутствия жены. Не успела Саша улететь, как на следующий день председатель моего родного Центрального суда объявляет, что мне нужно в этом месяце уйти в отпуск.

– Антон Павлович, вы сами знаете, у Шмидт заболела дочь, и ее срочно нужно везти в санаторий. Поэтому придется ваш январский отпуск перенести на декабрь.

– А у меня жена улетела в Москву, – попробовал отвергнуть я такой вариант.

Но не получилось. У меня с председателями никогда не получается. Первый, Заруцкий, меня ненавидел лютой ненавистью за принципиальность. Нового, Николаева, за то же самое уважал я. Бог с ним, может, дочери Шмидт от этого на самом деле станет лучше. Жизнь – это счастье. А не об этом ли я говорил перед отлетом Саше? Буду с Пащенко пинать его модный «найковский» мяч в ветеранской команде да читать по вечерам книги. Если позволит все тот же Пащенко. Иногда, по причине безбрачия, у него нет-нет да и мелькнут шальные мыслишки относительно того, чтобы вместе развеяться… Но на этом фронте я уже отвоевал. Наш последний мальчишник состоялся три месяца назад. На следующий день прокурор транспортной прокуратуры с белой розой в петлице костюма от Рико Понти вел меня под венец.

С Сашей мы перезванивались каждый день. Казалось, что никаких новостей у меня, помимо счета в матчах, не было. Но я говорил и говорил, словно меня, молчавшего все эти годы, прорвало. И нам казалось, что нет людей, счастливее нас. И уже ничто не сможет встревожить или побеспокоить наши вновь рожденные души…

Итак, на третий день бестолкового отпуска, третьего декабря две тысячи второго года, я проснулся, включил кофеварку и отправился в душ с полотенцем через плечо. Жена Александра уже неделю находилась в командировке в Москве, и ожидать ее приезда оставалось еще три недели. Вчера Саша по телефону уверила меня, что наиболее успевающим, в категорию коих входила и она, срок обучения могут сократить на неделю. Это радует. Значит, около недели мы сможем все-таки побыть вместе. И доделать, наконец, одно важное дело. С момента нашей встречи мы жили у нее в квартире. И первым грандиозным планом нашей семьи было мероприятие по совмещению двух однокомнатных квартир в одну, более приемлемую для совместного проживания. Оставшись после отъезда жены один, я ушел в свою квартиру. Одиночество вновь потянуло меня в привычное место.

Если бы я остался тогда в ее квартире!

И какие странные изменения могут произойти в судьбе по причине того, что в сахарнице не окажется одной-единственной ложки сахара…

Слегка переборщив с контрастным душем, где холодного было больше, чем горячего, я, стуча зубами и с вожделением думая о чашке кофе, выбрался из ванной. Скорее по привычке, нежели по необходимости, проводя расческой по коротко стриженным волосам, я зашел в кухню и понял, что кофе отменяется. Еще вчера, то есть второго декабря, я выгреб из сахарницы последний сахар.

Меня поймет тот, кто, умирая от жары, приползет на людный пляж и, вдохнув свежий морской воздух, вспомнит, что забыл дома плавки.

Заперев в домашний мини-сейф газовый пистолет, облачившись в дубленку, я вытряхнул из пакета какую-то любовную лирику, что позабыла Саша. Вздохнув и совершенно не думая о будущем, я шагнул за порог родного дома «изменять жизнь к лучшему». Так, во всяком случае, гласила надпись на пакете. Закрывая дверь на замок с суперсекретом, который дважды судимый сосед из одиннадцатой квартиры, на спор со мной, открыл ровно за восемь секунд, я услышал за спиной голос Иваныча. Иваныч – выпивоха с верхнего этажа. Точнее – не «выпивоха», а «пропивоха», ибо он пропивал все, что имело материальную ценность. Не пропитой у него оставалась только однокомнатная квартира. И то по причине, что в ней, кроме Иваныча, была прописана еще его сестра. Она уже в тридцать восьмой раз отклонила предложение брата «квартиру продать, а деньги поделить». Логично, если рассуждать мозгами сестры. По ее, да и по моим подсчетам тоже, Иваныч должен был скоро пропить сам себя. Вот тогда сестра и решит, что делать с квартирой…

Итак, я услышал голос:

– Антон, «пушнинка» есть?

Мой ключ замер в «суперзамке». Я вспоминал. Не поворачиваясь, отчеканил:

– Есть. Штук двадцать. Пивных.

На всякий случай поясняю: «пушнина» – это пустая стеклянная тара из-под напитков. Она подлежит обмену на деньги, с целью приобретения тары наполненной, с последующим ее осушением и подготовкой к сдаче.

Если бы я откликнулся на мольбы Иваныча и вернулся в квартиру, чтобы отдать ему пустые бутылки, моя жизнь была бы сейчас совершенно другой. Смешно. Даже не верится. Но это так. Однако я решил тогда, что возвращаться – плохая примета… Хотя, я вру. Мне было просто лень. Я попросил Иваныча подойти через часок, когда вернусь с рынка. Опять же, почему я сказал – «с рынка», когда под боком был гастроном? Снова глупая случайность, которая запрограммировала меня на дальнейшие действия. И я впрямь отправился на рынок, расстояние до которого было в два раза больше, чем до магазина.

Проходя мимо стихийно организованных рядов вдоль рыночного забора, я познакомился с Рольфом. Так он представился. С этого все и началось…

Часть первая

Пес, не попавший в рай

Глава 1

Он сидел на грязном половике, постеленном на дно огромной картонной коробки из-под холодильника «Фунай», и грустными голубыми глазами, похожими на огромные голубые миндалины, встречал и провожал прохожих. Не знаю, что заставило меня остановиться и присесть на корточки перед коробкой. Наверное, ее нелепость. Щеночка еще можно поместить в коробку. Так он больше вызывает умиления и демонстрирует свое одиночество. Но подросток в коробке из-под холодильника – это чересчур. Я никогда не интересовался собаками и не имел ни малейшего представления об их поведении, желаниях и стремлениях. Проработав восемь лет федеральным судьей в суде Центрального района, я знал лишь об их возможностях. Точнее – о двух. Собаки умеют быстро бегать и больно кусаться. На себе мне это еще испытывать не приходилось, но вот людей, кому посчастливилось это узнать, я видел очень много.

Заметив мою заинтересованность, зависшая над коробкой, как фонарь над дорогой, хозяйка пса пояснила:

– Немецкая овчарка. Кобель. А «папа» у нас сейчас в Германии, на выставке.

Я поднял глаза на хозяйку. У такой женщины щенок немецкой овчарки может появиться только по одной причине – она его где-то «свистнула». Во-первых, щенок упитан, а хозяйка имеет все признаки спивания. Во-вторых, собаки ненавидят алкоголиков. Патологически. И вряд ли этот пес был привязан к такой хозяйке. У него вообще был вид, что он точно знает – над ним издеваются! И сейчас ищет способ закончить этот беспредел.

– А «мама» тогда где? – спросил я.

– Дома, дома, – быстро ответила хозяйка.

– Ждет «папу»?

– Очень породистый, – стала она объяснять, не отвечая на мой последний вопрос. – Очень. Отдаю дешево, потому что – последний.

– Почему глаза голубые и грустные? – не унимался я. – Болен?

– Да что вы, молодой человек! – возмутилась бабушка неподалеку. К груди она прижимала какого-то сопливого пекинеса. – Вы на нос поглядите! Он влажный у него, то бишь – здоровый пес. А глаза у них у всех голубые в младенческом возрасте. Хорошая овчарка – как специалист говорю.

– А что с прививками? – поинтересовался я, припоминая собственные запросы в кинологические клиники по фактам укусов собак потерпевших.

– Сделаны, конечно. Все три.

«Прививки не сделаны…» – услышал я. Кобелю не менее четырех месяцев, а это значит, что прививок должно быть гораздо больше. Это тоже из моей судебной практики. Я этому, что называется, «насобачился» благодаря именно тому, что граждане в городе собак покупают, а потом начинают узнавать, чем кормить и чем колоть. А пока слушают ответы, их подрастающие питомцы кусают ноги прохожим. А вторая, покусанная сторона, идет с исками в суд…

– А документы?

– Через неделю «папу» привезут, и я вам дам документы. Адрес запишите.

«Документов нет…»

– А «дешево» – это сколько? – спросил я, поражаясь своему вопросу.

Запрошенные за щенка деньги составляли незначительную часть моего заработка мирового судьи и такую же, если верить красавцу-щенку, его истинной стоимости. Но дело не в этом. В мои планы не входило приобретение четвероногого друга. Быть ответственным вне зала судебных заседаний за чью-то, пусть даже собачью жизнь, я не хотел. Просто смотрел, как завороженный, на вислоухого пса и не мог отвести от него взгляд. В том, что он добрых кровей, я не сомневался. Как-то одна дама во время хода процесса сделала мне полную выкладку по собачьим характеристикам. В процессе она участвовала как специалист по укусам. Нужно было доказать, что на правой ягодичной части потерпевшего находится именно укус добермана, а не след от неудачного преодоления забора. Я повспоминал ее речи и пришел к твердому убеждению – «мой» щенок в коробке из-под «Фуная» определенно входил в элитную группу.

– Ну, – пробормотал я, протягивая руку к голове пса. – И как тебя зовут?

Щенок неожиданно сменил ленивость валенка на прыть. Изловчившись, он цапнул меня за палец своими молочными зубками и вперил в меня взгляд исподлобья.

«Черт, больно!»

– Отдай, – потребовал я, пытаясь выдернуть палец из маленького капкана. – Лучше, по-хорошему…

Щенок, видя, что его жертва настроена не совсем игриво, решил тоже проявить характер и, не выпуская пальца, зарычал так грозно, как может рычать щенок через четыре месяца после рождения: «Ррррр-о-о…»

Внезапно им овладела зевота. Он разжал челюсти и обнажил свою маленькую пасть, демонстрируя передо мной весь набор иголок и черные десны. Зевнув как следует, он смачно чихнул – «Фф!!!» и улегся на подстилку, позабыв о своей свирепости.

– Рольф? – усмехнулся я, вытирая обслюнявленный палец о джинсы. – Тебя зовут РОЛЬФ?

Щенку было на меня наплевать. Он глубоко вздохнул, раздув до безобразия свое и без того круглое тело, и закрыл глаза. Внезапно за моей спиной раздался голос:

– Во, давай этого возьмем.

Капризный женский голос возразил:

– Ну, ты же знаешь, лабрадор в джипе будет смотреться гораздо прикольнее!

– Не, «немец» лучше. Почем продаешь?

Последнее, очевидно, относилось к хозяйке Рольфа, так как она, сделав сливочное лицо, заголосила чуть ли не на весь рынок.

– Дешево, дешево! Всего двести рублей! Забирайте!

Я, слыша шуршание купюр за спиной, продолжал поглаживать щенка.

– Слышь, ну-ка, подвинься!

Это – уже мне. Я, не вставая, повернул голову.

– Ты мне? – уточнил на всякий случай.

– А че, себе, что ли? Отойди от щенка, дай-ка, возьму…

Надо мной стояли сорокалетний «бычок», «прикинутый на все «сто», и его подруга, «чисто по жизни». Типа жена, как бы. Про таких «бычков» говорят, что у них большой живот не от пива, а для пива, а их жены, как правило, являются непревзойденными специалистами в вопросе подбора породы собаки к марке автомашины. Эта категория клиентов – моя самая любимая. Когда у меня в кабинете они начинают предъявлять друг другу претензии и ставить перед судом такие задачи, что мне, высококвалифицированному юристу, хочется сначала заплакать, а потом расхохотаться. Заплакать от грусти, что в моей стране плодятся, как кролики, дегенераты, а расхохотаться, когда слышу, о чем идет речь. При наличии шести автомобилей и четырех квартир они пришли в судебном порядке разделить недостроенную дачу. Я разделил так, как велит закон. Ей отдал забор, а ему – шесть соток земли. Ушли счастливые. С ума сойти! Додуматься до этого сами не могли…

Но я немного отвлекся. Быть тактичным мне мешали две вещи – я был не в мантии, и еще свежи были в памяти «крещенские» забавы Пастора в заводском морозильнике. Да и случай сейчас был другой. «Бык», совершенно не интересуясь моим мнением, покушался на Рольфа.

– Щенок мой.

– Я чет не понял, кто здесь торгует? – попытался «бык» распрямить в своей голове тугую рессору. – Чья собака?

– Моя! – заверила тетка.

– Нет, моя, – возразил я, бросив в коробку деньги и вытаскивая щенка.

– Миш! – заверещала спутница «бычка». – Он че тебя, кидает, что ли?! Ты объясни ему! Что за дела-то?!

Объяснить нужно мне. Это должен сделать «Миш». Он должен сейчас убедить меня отдать ему Рольфа и забыть о случившемся. Но «Миш» просто не понимает всей серьезности сложившейся ситуации. Если Струге Антон Павлович, бывший федеральный, а ныне – мировой судья федерального Центрального суда города Тернова, совершает такой противоестественный для себя поступок, как приобретение собаки, да еще отдает за это деньги, то мешать ему не нужно. Но у «быка» на этот счет было иное мнение.

– Положь собаку. Только быстро. Себе во дворе найдешь.

Спокойно так сказал. С ломаным блатным акцентом. Почему-то почти все «быки» думают, что если расслабленными губами цедить сквозь зубы какую-то галиматью и лениво коверкать слова, то на оппонента это оказывает такое же устрашающее воздействие, как удары Кинг-Конга себе по груди.

– Выплюнь муху, – посоветовал я.

– Ты че, твою-мою? С кем базаришь, мля?

Потрясающий синтаксис. Я решил отстегнуть от эволюции человечества пару миллионов лет и ответил:

– Мою твою в рыло имел. Рольф мой.

Это был МОЙ щенок. Мой РОЛЬФ.

Пес, заскулив, подтвердил. Глянув на коробку, я не обнаружил ни хозяйки, ни денег. Вероятно, та решила не устраивать аукциона, поняв серьезность претензий на лот. Взяв щенка за прилагаемый к нему поводок, я направился в сторону дома. Но идти он не хотел. Он замерз и дрожал. Пришлось поднять его на руки.

Через пять шагов я ощутил вполне предсказуемый удар по ноге. Это меня догнал «бычок». Ему до зарезу нужен был Рольф. Мой Рольф. А еще ему до зарезу нужно было меня попинать, чтобы в будущем я, чмо, знал свое место. Справа от меня стоял мужик и продавал какие-то запчасти от орбитальной станции «Мир» и гаражные замки. Я протянул ему поводок Рольфа и попросил подержать полминуты. Потом развернулся и впечатал нос «быка» в голову. После удара барсетка полетела в одну сторону, «моторола» с выскочившей антенной – в другую, куда-то в снег, а «бык» – трансформер – в третью. Туда, где в ожидании окончания расправы надо мной стояла «типа его жена». Под крики: «Миша! Миша!», «пощупайте у него пульс!» и «пирожки-и-и!.. пирожки-и-и!..» я пересек дорогу. Когда услышал: «Вызовите милицию!», я быстро прошел по дворам к гастроному, купил сахар и вернулся домой. ВОТ ТОЛЬКО ЕЁ, РОДНОЙ МИЛИЦИИ, МНЕ СЕЙЧАС И НЕ ХВАТАЛО!

Все это время Рольф правдоподобно рычал, аки зверь, и кусал мне пальцы на левой руке.

Вскоре он отогрелся и начал под отворотом моей дубленки какие-то движения. Упрашивать дважды меня никогда не приходилось. Я просто вынул его и поставил на утоптанный снег. И сразу поразился одному явлению. Как бы я ни менял движение, он постоянно шел слева от моей левой ноги. Я даже пару раз сознательно изменил направление и повернулся кругом. Но чуда не случилось. Рольф упрямо находил мою левую ногу и шел рядом.

Сегодня же иду покупать книги по собаководству. Сходил за сахаром…

* * *

Кофе, конечно, остыл. Поставив переключатель кофеварки в режим «подогрев», я закурил и стал думать, как избавиться от щенка. И еще о том, что я конченый идиот. Если бы я вернулся в квартиру, чтобы отдать Иванычу бутылки, то Рольф был бы уже куплен «быком» и впереди щенка ожидали «прикольные» поездки на джипе, ежедневное пожирание эскалопа и глодание сахарных косточек. У меня он мог рассчитывать только на кости из супа, остатки обеда и «Педигри». Сука этот «бык»! Попросил бы по-человечески, мол, старик, уступи собаку, будь другом. Я бы слова не сказал! Но что сделано, то сделано. Рольф у меня дома.

Первое, что он сделал, оказавшись на полу моей квартиры, это лужу. Я сходил за тряпкой и вытер ее. Пока относил тряпку в ванную, он залез под низкий диван и заорал, будучи не в силах вылезти. Пришлось становиться на карачки и играть роль специалиста МЧС. Цыкнув на маленького охламона и поместив его на середину комнаты, я пошел на кухню пересыпать сахар в пластмассовую емкость. У меня все всегда находится на своих местах. Носки – в ящике, аккуратно разложенные попарно, сахар – в специальной посуде, а обувь всегда вычищена и стоит в коридоре на полочке. Это я говорю к тому, что с детства органически не терплю беспорядка. Я могу часами вешать на стене картину, по миллиметрам выверяя ее расположение, по два раза в день пылесосить палас и столько же раз вытирать пыль. Наверное, именно поэтому ушла моя первая жена к какому-то торговцу недвижимостью. Сейчас живет в Израиле. И в качестве компенсации за испорченные мною два года совместной жизни присылает издевательские письма, в которых рассказывает, в каких странах отдыхала, какое на вкус крокодиловое мясо, и сетует на свою рассеянность – потеряла в опере ридикюль с двумя тысячами долларов. Муж так упрекал…

Саша, читая их, хохотала как безумная. «Ты ей, Антон, – говорит, – напиши – мол, очень переживаю за то, что тебе с мужем приходится ловить для пропитания крокодилов»! Как я сам раньше до этого не додумался?

Выходя из кухни, я своей судейской душой почувствовал неладное. Тут же, в подтверждение этому, раздался сухой треск разрываемой бумаги. Рольф старательно превращал в лапшу корочку гражданского дела по иску господина Мухачева к ЗАО «Стройсервис» по невыполнению сроков поставки мягкой мебели. Я грудью бросился на дело, с ужасом думая о том, что могло произойти, если бы это мохнатое, юридически неграмотное существо сожрало все расписки и накладные. Глядя на дело, а точнее на то, что от него осталось, я быстро подсчитал возможный исход. Все было на месте, а о внешнем виде можно не заботиться. Спросят, почему на корочках слюна, у меня ответ готов. Я пробовал высосать из него все, что приемлемо к практике гражданского производства. Однако я тут же убедился, что к моей подписи на бланке определения дела к судебному разбирательству, добавилась еще одна… Чертыхнувшись, я снова направился в ванную за тряпкой, веником и совком. Нужно срочно найти канал сбыта Рольфа, пока он не добрался до моего удостоверения судьи и кобуры с пистолетом. В том, что он сумеет открыть сейф, я уже не сомневался.

Звонок в дверь застал меня в положении «упора лежа», когда я пытался вытащить Рольфа из-под дивана. Он затащил туда мою тапку и, яростно рыча, делал попытку оторвать от нее пятку. На команду «кака!» он не реагировал. Тогда я вспомнил кинологический клуб и рявкнул: «Фу!». Зверь от неожиданности струхнул, но это состояние продолжалось недолго. В тот момент, когда я, щелкая замком, открывал дверь, под диваном раздался звук, не оставляющий сомнений в том, что пес с задачей справился.

В проеме двери светилась радостная физиономия Иваныча. Он пришел за обещанной стеклотарой.

– Иди на кухню и забирай. – В моем голосе пылал неприкрытый гнев. – Только разуйся!

Сосед, не понимая истинной причины моей ярости, суетливо стянул с себя кроссовки и засеменил на кухню.

– Ну-ка, выходи оттуда! – заорал я под диван. – Выходи, иначе задницу ремнем располосую!

Иваныч послушно выскочил из кухни и встал передо мной, как конь перед травой. Его глаза светились ужасом. Проанализировав ситуацию, я спокойно ему бросил:

– Это не тебе. Продолжай…

Сосед снова утонул в глубине кухни.

Под омерзительный перестук «чебурашек» я наконец вытянул Рольфа из-под дивана. Щенок скулил, визжал, рычал и кусался одновременно. Сев на пол и подняв дебошира под мышки, я как можно спокойнее принялся разъяснять собаке банальные вещи:

– Не смей ничего трогать в моей квартире. Все, что в ней находится, мое. Твоего здесь ничего нет. Тапки – мои. Документы – мои. И этот палас тоже мой, черт возьми! Если хочешь в туалет, нужно проситься! Гавкнуть там, к двери подбежать или что там еще вы делаете.

От щенка пахло топленым молоком и «псинкой». При мысли о том, что в моей квартире, да и от меня самого вскоре будет пахнуть так же, я ужаснулся. И вдруг меня осенило. Поводом к этому был именно запах. Нужно позвонить в питомник УВД Петьке Варфоломееву! Мой друг еще по военному училищу, которое он непонятно зачем окончил, да еще и с «красным» дипломом, сразу после выпуска уволился из войск и устроился работать в питомник! От него всегда пахло псиной. Даже на свадьбе его смокинг был насквозь пропитан запахом собачатины. Как я мог забыть?! Вот мое спасение. Передам пса Петьке. Из Рольфа должна получиться отличная служебно-розыскная собака по уничтожению на корню незаконных вооруженных формирований и террористов. Именно – по уничтожению.

Я уже потянулся к телефону, как вдруг вспомнил, что по воскресеньям Петр Андреевич Варфоломеев имел обыкновение выводить многочисленное семейство из шести душ – жену, троих детей и двух собак – на прогулку в парк. На работе его в этот день недели не найдешь с огнем. А сегодня – именно воскресенье. Облом. Ладно, Рольф. Ты здесь переночуешь, но завтра, в восемь тридцать, я снимаю трубку с этого телефона и ровно через десять минут мы помчимся в питомник. В твой новый дом! От радости я даже ухмыльнулся, почувствовав, что с моих плеч сваливается камень величиной с Эверест.

– По-о-онял? – довольно протянул я.

Щенку надоело висеть в воздухе, и он коротко рыкнул, напоминая мне о том, что воспитание – воспитанием, но пора и честь знать. Я опустил его на пол. Рольф сделал несколько шагов, смешно выгибая в дугу задние лапы, остановился около кресла и упал на бок как подкошенный. Кажется, в процессе уничтожения моей домашней обуви пес использовал последние калории. Он положил морду на передние лапы и закрыл глаза. Мой барбос устал.

Подумав о калориях, я вспомнил, что пора собираться за продуктами. Во-первых, мой холодильник был пуст, как сейчас голова Иваныча, а во-вторых, Рольф скоро выйдет из комы, и его нужно будет чем-то кормить. Я вздохнул и направился в кухню. Появление пса в моем доме совершенно выбило меня из колеи. Сегодня я собирался выпить чашку кофе, совершить набег на гастроном, посмотреть матч «Ювентус – Бавария», а вечер посвятить торжественному мероприятию, посвященному сорокалетнему юбилею своего бывшего коллеги по прокуратуре Сашки Пермякова. Празднество должно состояться в «нашей» прокуратуре, в центре города. Однако последние события породили во мне сомнение, что я буду активным участником данного мероприятия. Оставить маленькую бестию один на один с квартирой – это значит плюнуть на все, что в ней находится.

Иваныч закончил сбор бутылок и стоял передо мной с улыбкой президента на саммите Совета Европы. В обеих руках, оттянутых почти до пола, красовались сумки.

– Тридцать две штуки! – сказал он таким голосом, как будто речь шла не о пустых бутылках, а о евро. – Ну, я пошел, Антон?

Я опять вздохнул.

– Иваныч, выпить хочешь?

– Ну, дык ить, это ж… Хорошо бы.

Открыв холодильник, я вынул единственное, что он морозил – початую бутылку «White Horse». После отъезда Саши одиноким стал не только я.

А бутылку мне подарил на мой день рождения все тот же Пермяков.

– «Вите хорсе», – прочитал Иваныч.

После второй он спросил, словно извиняясь:

– Антон, ты что, приговор по завтрашнему делу репетируешь? – В слове приговор, как и положено бывшим зекам, ударение он ставил на первом слоге.

Я опешил.

– Какой приговор?

– Ходишь по хате, сам с собой разговариваешь.

– А-а… – понял я. – Это я с собакой.

– Ты собаку завел? – изумился Иваныч. – Какое погоняло дал? «Прокурор»? А можно посмотреть?

– Сиди! – зашипел я. – Разбудишь… Кстати, ты не знаешь, какой корм ему нужен, четырехмесячному?

Видя, что в бутылке еще достаточное количество «вите хорсе», он попытался начать ответ издалека. Настолько издалека, чтобы к концу рассказа виски закончился. Поняв его полную несостоятельность по этому вопросу, я разгадал этот коварный план. Быстро выпроводив соседа за дверь, вернулся к щенку. Он лежал, уже свернувшись в клубок, поджимая под себя еще короткий, но толстый хвост. Его тельце вздрагивало, и он коротко скулил. Ему снился хозяин, который почему-то защищал такую нехорошую тапку, и злой веник, который гнался за ним и рычал: «В питомник! В питомник! В питомник…»

– Да, в питомник! – подтвердил я.

Когда я вернулся из гастронома с полными пакетами провианта и стал бряцать ключами, пытаясь найти нужный, дверь рядом приоткрылась и на пороге появилась соседка – Альбина Болеславовна. В ее возрасте, а ей было уже восемьдесят, многие старушки все больше говорят о лекарствах и завтрашней плохой погоде (ломит в пояснице). Альбина Болеславовна пережила Сталина, лагерь под Салехардом (в 39-м сосед по коммуналке заметил, как она растапливает титан газетой с портретом вождя) и еще многое другое. Вместе с ясным разумом она сохранила свою неповторимую интеллигентность, и от нее до сих пор веяло той культурой старого времени, которую нам уже не обрести. Мое имя она произносила по-своему, с ударением на первую букву, и делала это так восхитительно, что даже я представлял себя уже не коротко стриженным сыщиком бандитской наружности, а рыцарем времен войны Англии с Шотландией.

Вот и сейчас она, приоткрыв дверь, с мягким упреком произнесла:

– Антон, мне кажется, ваш щенок испытывает муки одиночества. Не оставляйте его одного надолго. Судя по голосу, он еще мал…

Я поспешно поблагодарил старушку и стал лихорадочно открывать замок своей двери. Услышав, что творится в квартире, мне стало ясно, о чем идет речь. «Судя по голосу», в моей однокомнатной «хрущевке» находился матерый волк, которому только что, без анестезии, топором отрубили хвост.

Невозможно описать мое состояние, когда я увидел интерьер своего жилища. Именно – «жилища», потому что иначе это помещение назвать было нельзя. Моя милая квартирка, всегда радующая глаз чистотой и порядком, представляла собой жалкое зрелище. За время моего отсутствия щенок стащил с полки и расшнуровал всю обувь, причем половина шнурков была разодрана на части по сантиметру длиной каждая. Потом щенок, очевидно, посетил ванную, так как на всей площади квартиры были разбросаны щепки от веника. Помимо паласа, части распотрошенного веника, словно осколки от разорвавшегося снаряда, валялись на кресле, диване и в коридоре. Увидев под ногами пустую коробку из-под йогурта, которую я вчера выбросил в ведро для мусора, я расхотел идти на кухню…

– Вот гад! – вырвалось у меня. – Хорошо жена не видит.

Увидев меня, пес прервал свой истеричный фальцет и закосолапил ко мне.

– Ну, ничего, – бормотал я, собирая обратно в ведро помои и щепки. – Я потерплю, потерплю… До завтра. А завтра ты будешь сидеть в вольере и жрать из мятой алюминиевой миски перловку… Хмырь.

Но сегодня пес жрал мясные собачьи консервы. И – из моей тарелки. Покончив с консервами, Рольф переключился на воду. Он минуты две щелкал языком над второй тарелкой, и я уже стал думать, что его скоро разорвет. Однако, раздувшись как пузырь, он отвалился в сторону. Ему, видимо, хотелось игриво отскочить от тарелки, но от того количества пищи, которое он в себя поместил, щенка занесло и он шлепнулся на бок.

– Ага-а-а! – злорадно воскликнул я.

Однако Рольф тут же вскочил и заковылял в комнату, которую я только что привел в первозданный вид. На середине дороги между комнатой и кухней он принял позу, не оставляющую сомнений в его намерениях. Из моей обессиленной руки выпала тряпка, и я с безнадежностью наблюдал, как из-под него медленно расплывается лужа. У этого щенка прямая кишка начиналась сразу после пасти, а заканчивалась под хвостом! Если до утра меня не хватит паралич или не случится психоз, то это будет просто удачей. Между тем пес развернулся и, как близорукий, приблизил морду к результату своего труда. Изучив масштабы и качество, он остался доволен и вприпрыжку помчался в комнату. Я понял, что у него там еще остались неотложные дела…

Перед Пермяковым пришлось извиниться и выслушать вполне обоснованный упрек. Уж кто-кто, а Александр всегда отмечал мои праздники, и без него не обходилось ни одно наше конторское веселье. Он так же, как я, жил один после развода и очень остро переживал, когда кто-нибудь о нем забывал хотя бы на час. Это был не снобизм, а живое чувство – чувство необходимости рядом друга. Я уже ненавидел сегодняшнее утро и проклинал себя за то, что не оставил вчера в сахарнице хотя бы ложку сахара.

Этот воскресный день был самым длинным в моей жизни. Он закончился поздно ночью, когда щенок, уже изнемогая от усталости, свалился на бок в углу комнаты. Накрыв его старой джинсовой курткой, я добрел до дивана и, не раздеваясь, лег на живот. Что было дальше, я не знаю, но проснулся я уже утром от неприятной сырости на лице.

Так прошел мой первый день с Рольфом.

Глава 2

Проснулся я от неприятной сырости на лице.

Не в силах шевельнуться после вчерашней битвы со щенком, я смог лишь открыть глаза и сразу увидел перед собой морду Рольфа. Он стоял на задних лапах и старательно облизывал мое лицо. Поняв, что я очнулся, он хлопнул меня лапой по щеке. Несмотря на юный возраст песика, после такого «леща» с меня окончательно слетела пелена полудремы.

– Да знаю я, знаю… – пробормотал я, подтягивая к подушке левую руку с часами. – Накормить, выгулять, все такое…

Рука затекла, поэтому пришлось ее переместить другой рукой.

Черт! Уже девять часов! Нужно срочно звонить Варфоломееву и Пермякову. Пока я листал записную книжку в поисках телефона Петьки, пес начал делать какие-то подозрительные вращательные движения на середине паласа. После вчерашнего я стал понимать кое-какие непроизвольные жесты в мой адрес со стороны пса, поэтому чертыхнулся во второй раз. Схватив Рольфа под мышку, я сунул трубку радиотелефона в карман и пулей вылетел из квартиры. Дубленку и шапку надел уже на улице.

Я слушал в трубке длинные гудки и наблюдал за Рольфом. После совершения утреннего ритуала, на который мы с ним успели секунда в секунду, пес преобразился. Его осанка стала ниже, хвост палкой повис к земле, и он, как хищник, стал рывками передвигаться от куста к кусту, что-то вынюхивая, словно собирая невидимую мне информацию. Природа брала свое. Даже щенок, попав в неизвестное дикое место, невольно старается быть менее заметным, невидимым для других. Его чепрачный окрас на фоне белых сугробов выглядел мистически, и только здесь, на улице, я понял, насколько красив мой пес.

Мой?! О чем это я? Где же ты, Варфоломей, моя надежда и спасение?

Но и в третий раз набрав номер питомника, я услышал лишь длинные гудки.

Рольф бегал по снегу, все было спокойно и выглядело вполне идиллически. Но моя старая судейская хватка подсказывала, что не все ладно и хорошо. Пытаясь понять причину беспокойства, я стал медленно, не вращая головой, вести взгляд вдоль всего двора. Это срабатывало не один раз, и я знал – как только будет обнаружен предмет беспокойства, подсознательный тормоз моментально остановит движение глаз. Главное – не вертеть головой.

Пес нарвался на кошку из соседнего подъезда и под ее шипение залетел ко мне под ноги с яростным лаем. Чем ближе он подбегал ко мне, спасаясь от кошки, тем смелее и наглее звучал его лай, а уже забившись ко мне под ноги, Рольф стал демонстрировать чудеса героизма. Он делал яростные рывки в сторону спокойно стоящей и смотрящей на него, как на слабоумного, кошки и рывками возвращался обратно, мне под ноги.

«Держите меня всемером, иначе я ей морду набью!..»

Сам того не понимая, щенок очень удачно мне подыграл. Присев над ним и потрепывая его за уши, я уже свободно, исподлобья обозревал окрестности. Мой взгляд тупо уперся в «Фольксваген-Пассат» цвета гнилой вишни, припаркованный в пятидесяти метрах от моего подъезда. То, что я вижу эту машину в своем дворе впервые, было ясно как божий день. Мне уже замылили глаз привычные: «Нива» пенсионера МВД, бывшего начальника паспортного стола Капустина; «Волга» рыбного магната Крохи (начинал с удочки и десятка карасей); полусгнившая, но продолжающая наматывать километры на спидометр «Победа» и «Блюберд» из семейства «ниссанов», принадлежащий бизнесмену Мыльникову. Он с надоедливым постоянством приходит ко мне два раза в месяц для составления исков в суд. Бизнесмены – наивный народ. Они свято верят в то, что с ними вовремя рассчитаются за пятьдесят тысяч тонн угля, и под эти деньги уже заключают новый договор на поставку из Таджикистана такого же объема яблочного повидла. Когда вместо денег им присылают из Кузбасса драповые пальто, а братьям из Таджикистана по вполне понятным причинам пальто не нужно, особенно в июне (у них в июне пальто очень плохо раскупаются), бизнесмены бегут к адвокатам, а Мыльников бежит ко мне. Он экономит пятьсот рублей на адвокате, так как исковое заявление ему в устной форме составляю я. Но он совершает ошибку. На пиве «Туборг» и корюшке для меня он тратит в два раза больше. Но это его дело. Мое же дело – убедиться в том, чтобы суд, где рассматривается его дело, находился не в нашем городе. И еще – чтобы Мыльников ни разу нигде не трепанул, кто ему составил иск. Иначе помогать ему меня в дальнейшем не заставит ни контейнер с семгой, ни вагон с «Туборгом». Извини, брат. У тебя слово купца, а у меня – присяга судьи.

Так вот у тех, кто проживает в моем дворе, никогда ранее не было и ни у кого нет во владении (а я бы об этом узнал первым от Иваныча) «Пассата» темно-бордового цвета. К кому-то приехали в гости? Исключено. Три силуэта сидят в салоне неподвижно уже полчаса. Более того, у меня уже стало зарождаться неприятное ощущение, что они наблюдают именно за мной.

Я снова вынул из кармана трубку и набрал телефон конторы. Пермяков был уже на работе и, судя по голосу, «лечился» он сегодня утром явно не таблетками «алка-зельтцер». Вместо него трубкой завладел Вадим Пащенко.

– Антон! Здорово! Давай подъезжай! Мы тут уже, это…

– Вадик, остановись. Я подъеду чуть позже, а сейчас…

– Давай, все бросай и мчись в прокуратуру. Лучше, если окольными путями. А то потом твой «новый» шеф, или мой «старый», маршрут проследит, потом делов будет.

Времена идут, привычки не меняются. Только не нужно о них говорить по телефону. Значит, и Вадим подшофе.

– Очень хорошо. Я подъеду. Но сейчас у меня вызрела одна проблема. «Пробей» мне номер одной машины. Я трубку отключать не буду.

По тому, какая в трубке наступила тишина, и по последующему вопросу Пащенко: «Ты на улице, что ли?» я понял, что «лечение» ему пошло на пользу. Я, в свою очередь, смог разобрать по шумам лишь хохот Кольки Рехтина и приглушенный басок Валерки Куст – моих коллег по прокуратуре. Вся немногочисленная компания была в полном сборе. Вся, кроме меня, что по ныне действующим нашим законам было уже неправильно. Остальные – непосвященные. Так было, есть и будет. Есть «посвященные», испытанные временем и дорогами, а есть просто хорошие люди. Но теми же параметрами не испытанные.

– Угадал. Я на улице.

– Давай номер, – вздохнул мне в ухо Пащенко. – Номер я, конечно, пробью, но если через час ты не появишься…

Номер на таком расстоянии определить было сложно, поэтому я поднял с земли сучок и поднес к морде Рольфа. В соответствии с моим планом я должен был бросить сучок в сторону «Пассата» и, таким образом, пока пес будет его грызть, подойти к машине поближе.

Черта с два.

Маленькая бестия одним щелчком челюстей перешибла сучок, как ножницы – нитку. Пришлось искать другой. Трубка что-то забормотала. Я поднес ее к уху:

– Что?

– Я говорю, ты что там, уснул, что ли?

– Сейчас…

Наконец я подошел к машине ближе и, пока Рольф перемалывал ветку, пробубнил в телефон:

– Три-пять-два. Наш регион.

– Через пять минут перезвоню. Ты со своей трубки звонишь?

Да, Пащенко соображал хорошо.

Уже засовывая трубку в карман, я увидел, как Рольф бросился к машине. Естественно, не к машине, а в ее сторону, но этого мне вполне хватило для того, чтобы понять, по чью душу прибыл «Фольксваген». Задняя дверца авто наполовину распахнулась, когда Рольф пробегал мимо, и на землю уже почти опустилась нога, обутая в лакированный ботинок. Но сидящий рядом резко дернул выходящего за плечи. Дверца громко хлопнула. Нога исчезла.

Вот теперь, кажется, ясно.

Рольф.

В моей голове отчетливо всплыли воспоминания о моем неожиданном во всех отношениях посещении рынка и прямо перед глазами, как из кусочков мозаики, материализовалась лоснящаяся рожа «быка». «Твоя – моя…». Простить не может, что ли?.. Так кто ему нужен – Рольф или я? Или – оба сразу, чтобы и рыбу съесть, и кости сдать?

– Рольф, а ну-ка, пойдем домой!

Щенок, играясь, подпрыгнул на месте, как ужаленный, и, ужасно косолапя, пулей полетел к подъезду. Было удивительно, но он бежал именно к моему подъезду, хотя он из него всего раз выходил и единожды был в него занесен.

Захлопнув за собой дверь, я тут же ее приоткрыл и посмотрел в образовавшуюся щель. «Пассат», неслышно урча двигателем, уезжал со двора. Вот теперь точно все понятно. Следопыты недоделанные…

* * *

Пока мой овчар выедал из очередной банки «чаппи» ее содержимое, я курил и разглядывал его раздувающиеся с каждой минутой бока. Было над чем подумать. Минуту назад позвонил Пащенко и сообщил, что номер «три-пять-два» принадлежит автомашине «Газель» цвета «белая ночь». Буквы в номере совпадали. Можно было, конечно, предположить, что Вадим между «первой и второй», да еще и на «свежие дрожжи», попутал масти, но это предположение не имело под собой никаких оснований. Зная Пащенко много лет, я могу твердо сказать, что он может с похмелья уйти от женщины в туфлях, позабыв надеть носки, но уже через полчаса, сидя в кабинете прокуратуры розыска, он может без труда развязать узел на самой хитросплетенной «мокрухе». Причем, без носков и с ноющей головой. С тех незапамятных времен, когда он занял кресло прокурора той самой транспортной прокуратуры, никаких видимых изменений в его поведении не произошло. Поэтому перепутать Вадик ничего не мог.

Тогда получается, что ребята из «Пассата» неплохо обо мне осведомлены, если, наблюдая за мной, даже меняют номера. Им бы, дуракам, не светиться передо мной на своей машине. Я бы вовек не догадался, что меня «ведут».

Я затушил окурок в пепельнице.

Может, «гоню»? Мало ли братков, которые по своему узколобию считают, что, если перевешать номера на машинах, они становятся чуть ли не невидимыми. И приехали они, может быть, не ко мне, а к господину Мыльникову, чтобы выяснить подробности превращения антрацита в повидло… Я утешал и уверял себя, как мог. Мол, у тебя, судья Струге, после потрясений семимесячной давности, паранойя. Мол, много возомнил о своей персоне, дескать, кому ты нужен… Мания преследования – это всегда хорошо, когда ее симптомы вписываются в происходящие вокруг события. Но чем больше я себя уверял, тем сильнее во мне укреплялась уверенность в том, что ребята приехали бить мне морду и отбирать щенка. Проверить это прямо сейчас можно было только одним способом. Увидев, как Рольф наелся и, ткнувшись плечом в холодильник, не торопясь проследовал в комнату, я решил действовать.

Первым делом я позвонил в дверь Альбины Болеславовны. После того, как я заручился ее согласием не открывать никому дверь – что бы ни происходило в моей квартире за время моего отсутствия – и никуда не звонить (у старушки была привычка по малейшему поводу беспокоить милицию), я вернулся к себе. Рассовал по карманам документы, какие-никакие, но деньги, вложил «газовик», невероятно похожий на ПМ, в кобуру и вышел из дома. Если меня кто-то «пас», то он обязательно отметит, что я вышел из дома с большой сумкой через плечо. К моему великому изумлению, проверка моих догадок не заняла более пяти минут.

Через сотню метров от моего дома меня догнал «Пассат» цвета гнилой вишни и из него на ходу выскочили двое молодцев. Их лица не были обезображены интеллектом, поэтому я без подсказки догадался, что сейчас произойдет. А произошло следующее. Первый из подбежавших врезал мне в солнечное сплетение так, что я сразу увидел себя со стороны. На мне был белый, до пят, саван и нимб над головой. Потом я почувствовал удар в челюсть. Ощущение было такое, что надо мной раскрылся купол парашюта и меня от этого подбросило вверх…

Наверное, потом было еще что-то, потому что, когда я открыл глаза, не было ни «Пассата», ни сумки. В голове у меня искал мед целый рой пчел, а перед глазами танцевала «польку-бабочку» сотня фиолетовых мотыльков…

Глава 3

– Очнулся? – спросил меня женский голос.

Я повернул голову и только сейчас сообразил, что мой затылок покоится на чьих-то коленях. Черт! Этого еще не хватало. Я с трудом встал сначала на четвереньки, потом вытянулся во весь рост. Это действие напоминало ускоренный эволюционный процесс превращения земноводного в человека. Отряхивая пьяными движениями брюки и пряча разбитое лицо, я спросил:

– Они давно уехали?

– С минуту назад. Они у вас собаку украли?

Я удивленно поднял глаза на женщину… девушку. Хороша!

– Почему вы решили, что собаку?

– А тот, что был за рулем, крикнул, чтобы эти двое, которые вас били, скорее хватали сумку со щенком и садились в машину. Они что, правда у вас собаку украли?

– Украли… – раздраженно выдавил я, сплевывая на землю сгусток крови. – Это не кража, красавица. Это – разбой.

Представив, как, отъехав с километр от места моего избиения, трое придурков расстегнули сумку и сейчас вытаскивают из нее восемь томов из полного собрания сочинений В.И. Ленина, я усмехнулся:

– Хрена лысого они у меня украли, а не собаку!

В этот момент я понял, что пора убираться с этого места. Пора, потому что знал, где сейчас находится троица на «Фольксвагене» и куда поедет после.

– Слушай, – обратился я к девушке, – мне пора уходить. Спасибо, что позаботилась обо мне.

Я развернулся и направился во дворы, подальше от дороги. Нужно было где-то переждать пару часов.

– Парень! – позвала она. – Давай, я тебе помогу до дома дойти. Ты же еле идешь!

– В том-то и дело, что мне нужно подальше от него держаться. Да и ты уходи отсюда, пожалуйста. И желательно, если тебя видели со мной – в другую страну. Так тебе будет лучше…

– Пойдем со мной. – Она подошла ко мне и потянула за рукав. – Пойдем.

– Куда – пойдем?! – Я рывком освободил свою руку. – С ума сошла? Я тебе говорю – убирайся отсюда!

– Вон моя машина. – Девушка показала на стоящую недалеко «восьмерку». – Там тебя никто не найдет. А я тебе пока губу подлечу и кровь сотру. У меня аптечка.

Я провел рукой по лицу. Действительно, кровь была в изобилии. Только почему-то она быстро засохла. Ладно, предложенный ею вариант – лучший из возможных. Ходить по дворам с рассеченной губой и кровью на лице мне не улыбалось. Еще не хватало, чтобы кто-то сделал логичный вывод о том, что судье Струге за его профессиональную деятельность рожу бьют. Факта, что я валялся в таком виде на виду у всех, я почему-то тогда не устыдился. Очевидно, еще не отошел от нокаута. Точно такое же состояние собственного наива я испытывал почти год назад, когда «законник» Овчаров одним ударом слева едва не оторвал мне судейскую голову.

Мы подошли к машине, и, пока мой ангел-хранитель открывала дверцу, я услышал бормотание старушки, сидящей на лавочке около подъезда:

– Наконец-то парня подняли. Столько лежать-то…

Эх, бабулька! «Столько лежать-то…» Для тебя и минута – вечность.

– Садись! – приказала прекрасная незнакомка, хлопнув ладошкой по сиденью рядом с собой. – Раны зализывать будем.

Я лихо, насколько позволяла разбитая голова и отбитая грудь, заскочил в машину и… тут же из нее выскочил, позабыв про боль и головокружение. Вслед мне несся дикий рык какого-то зверя и веселый смех девушки.

– Да садись ты, не бойся! – Кажется, ей на самом деле было смешно. – Это – Люк, мой мастиф. Он, во-первых, очень боится посторонних, а во-вторых, он в наморднике!

– Я больше доверюсь второму, – пробормотал я, еще не остыв от притока адреналина. – Его пасть действительно похожа на люк. На канализационный. И так же пахнет…

Она опять рассмеялась, глядя, как животное – больше я его никак не могу назвать, – лениво кладет мне голову на плечо.

– Вот видишь! Ты очень понравился моей собачке.

– Собачка… – недоверчиво бурчал я, пытаясь сдвинуть стокилограммовый череп со своего плеча. – Это не собачка. Это бегемот какой-то. Слюнявый.

Девушка перегнулась через сиденье, пытаясь достать аптечку. Ее упругая грудь, туго обтянутая тонкой водолазкой, почти коснулась моего лица. Было удивительно наблюдать за ее действиями, так как я точно знал, что с переднего сиденья достать аптечку, лежащую на задней панели, невозможно. Видимо, это же самое поняла и она. Рассерженно откинув вперед спинку, она проникла в салон с улицы и, наконец, передо мной появилась черная пластмассовая коробка.

Через минуту, когда кровь была стерта и рана обработана, выяснилось, что моя верхняя губа рассечена почти до носа. Если я не хочу остаток жизни проходить с «заячьей губой», нужно срочно ехать в поликлинику и накладывать швы. Время играло на меня, поэтому я дал согласие отвезти себя в больницу. Я уже и не помню, какое по счету боевое ранение, связанное с профессиональной деятельностью и своим характером, я получил.

Я ехал, болтаясь вперед-назад и вправо-влево (мой ангел-хранитель, по-моему, только вчера сел за руль), и постоянно думал о Рольфе. Интересно, как сейчас чувствует себя маленький хулиган? Наверное, хорошо. Разодрал в квартире все, что находится ниже двадцати сантиметров от пола, нагадил, где только можно, и сейчас или воет, или спит. Лучше бы спал, иначе всему, что я задумал, грозит провал. А еще я думал о квартире. О своей квартире. Сейчас она наверняка напоминает дом старого раввина после махновского налета. Трое дебилов, не найдя в сумке щенка, естественно, подумали, что единственное место, где тот может быть, – квартира. Моя квартира. Но Струге не пальцем деланный. Струге отнес Рольфа Альбине Болеславовне.

Теперь уже не было сомнений в том, что я кому-то испортил настроение. Мною решили заняться всерьез. Подтверждением тому была ноющая боль в голове. Вот и проверил правоту своих догадок. Честно говоря, я знал, что произойдет нечто похожее, но не думал, что настолько похожее…

В больнице мне наложили три шва, порадовав известием о том, что губа рассечена не насквозь. Пока это единственная хорошая новость за сегодняшнее утро. От новокаиновой блокады левая сторона лица опухла, как у шарпея, и Люк меня принимал уже за своего. Его гигантская голова не покидала моего плеча, поэтому, разговаривая с девушкой и по привычке поворачивая голову налево, я лишь утыкался носом в морду мастифа. О девушке я пока знал немного. Зовут ее Виолетта – очень «распространенное» имя в средней полосе России. Сокращенно – Виола. После окончания медучилища в Брянске она приехала в мой город поступать в медицинский институт.

– Где ты, говоришь, живешь? – прошепелявил я, в очередной раз сдвигая череп убийцы слонов в сторону.

– У тетки. Это же рядом с твоим домом, на соседней улице. – Виола отвела взгляд от дороги и посмотрела в мою сторону. – Я же тебе говорила.

– Послеоперационный криз. Потеря памяти. Куда мы едем?

Девушка снова, но уже с тревогой, бросила взгляд в мою сторону.

– Да что с тобой?! Ты же сам сказал, что тебе нельзя домой! Мы просто жжем бензин.

– А-а… – облегченно вздохнул я, разворачивая к себе боковое зеркало заднего вида.

Да, видок у меня, прямо скажем, неважнецкий. Слава богу, грудина не сломана. Господи, разве можно так живых людей бить! Больно же! Мое самолюбование в зеркале прервала девушка.

– Антон, а почему эти негодяи хотят у тебя кобеля забрать?

Я застопорил взгляд, глядя на свое отображение.

– Не знаю… Наверное, он им слишком понравился.

– И из-за этого так избивать его хозяина?! – возмутилась Виола.

– Наверное, хозяин им слишком не понравился.

Она снова посмотрела на меня.

– Антон, ты хорошо себя чувствуешь?

– Я себя никак не чувствую. Голова, как африканский бубен.

– Ничего удивительного. Что ты хотел после укола анестетика в голову? Прими обезболивающее. В аптечке есть кетанов.

– Не люблю химию. Лучше буду страдать.

– Ну и страдай!

Некоторое время мы ехали молча. Она вела машину, я не отрывал взгляда от зеркала.

– Может, поедем и заберем твоего щенка?

Предложение было разумное, но уже неприемлемое для меня. Уже неприемлемое…

– Виола, – попросил я. – Можно я за руль сяду? Казаку, чтобы вылечить недуг, нужно на коне по степи промчаться. Может, и мне стоит попробовать?

Девушка недоверчиво покосилась на мой пластырь, закрывающий чуть ли не половину лица. Тем не менее она сбросила скорость, стала притормаживать и только после остановки спросила:

– А ты сможешь?

– Элементарно. Я же не буду гнать, как ты.

Я соврал. Как только мы поменялись местами, «восьмерка», визжа проворачивающимися колесами по льду, рванулась с места.

– Осторожно! – закричала Виолетта, видя, как задок машины при старте понесло влево.

– Все прекрасно! – ревел я. – Вот новый поворот!.. Что он нам несет?! По-моему – взлет!!!

«Восьмерка» оторвалась от земли и под визги Виолы и Люка перелетела через бордюр дороги. Грохнувшись брюхом на сугроб газона, она вновь почувствовала под колесами землю и снова стала набирать обороты. Поскольку я и не думал их сбрасывать, машина вырвала из-под себя две струи обледеневшего снега и понеслась по дворам. Я едва успевал на скорости объезжать веревки с бельем, песочницы, похожие на дворцы Снежной королевы и деревья…

– Ты с ума сошел! – визжала девушка, округляя от ужаса глаза. – Что ты делаешь?!

– Что я делаю?! – заорал я в тон Виолетте. – Что я, мудак, делаю, а?! Наверное, Виола, я пытаюсь уйти во-о-он от той синей «Мазды»! Тебе ее сейчас очень хорошо видно в зеркало. Ты не поверишь, но мне эта тачка очень не нравится! И знаешь – чем? Тем, что она стояла у дома, когда я очнулся у тебя на коленях! Тем, что она стояла у больницы, когда ты меня оттуда увозила! Тем, что она уже дважды пересекла сплошную линию, то есть дважды нарушила правила в том же месте, что и ты!

– Нас преследуют?! – закричала девушка не своим голосом.

– Ага, – ответил я, на скорости выезжая на междугороднюю трассу. – Подлецы какие-то. Ты, случайно, не знаешь кто?.. Ой, менты. Пристегнись, родная.

Обдав ветром молоденького сержанта, который и палку-то не успел толком поднять, я промчался мимо стационарного поста ГАИ. Последнее, что увидел сержант, были дикие глаза черного мастифа.

После ухода с должности федерального судьи и до назначения на должность мирового, я трижды на чужих машинах пытался «уходить» от ГАИ. Из них дважды я был пойман и жестоко нравственно третирован. Кто я в прошлом, эти ребята знали очень хорошо, поэтому с глубоким удовлетворением отыгрывались на теперь уже беззащитном Струге. Сейчас я снова слышал за спиной сирену, но не она меня пугала. Если я буду задержан ими сию минуту, представляю, какое дикое разочарование их постигнет. Но я не горел муками «мести». Меня пугала схожесть характеров моего и сержанта. Мы оба были упрямы до неприличия, и я бы на месте инспектора уже начал вести прицельный огонь из табельного ПМ. Нет ничего более глупого, как «уходить» от ГАИ по междугородней трассе. Но и устраивать полемику посреди проезжей части не имело смысла. Я уходил не от милиции, а от людей в иномарке, преследующих меня. А еще минута, и они меня достанут. Пора было принимать решение…

Сбросив скорость, я подпустил бело-голубую «шестерку» метров на тридцать и под истошный вопль Виолы развернулся на сто восемьдесят градусов. Проезжая мимо сержанта, я услышал только последнее слово из фразы, которую он произносил в громкоговоритель. Оно звучало так – «СУКА!..».

Въезжать в город, где меня «накроют» уже через пять минут, было бы глупо. Поэтому я свернул к лесополосе. Перестроился в «мертвую зону» – пространство между двумя рядами деревьев. Еще через пять минут, выкатываясь из лесополосы и въезжая в лесок, я стал успокаиваться. Когда через километр показалась полоска реки и мы съехали к берегу, я понял, что мой счет с ГАИ сравнялся. 2: 2.

Выходя из машины, я скосил глаза на Виолу. Та сидела бледная как смерть, уставившись в лобовое стекло невидящим взглядом. Я проверил защиту двигателя. Погнута. Неудивительно. Зашел сзади. Резинка на выхлопной трубе разорвалась.

– Виолетта, принеси какую-нибудь тряпку или кусок проволоки!

Она подошла ко мне молча и медленно, как зомби. В руке у нее был носовой платок… Ох, женщины! В багажнике я разыскал моток алюминиевой проволоки и, пачкая руки и брюки, примотал глушитель. До СТО доехать можно запросто.

– Пойдем, водичку на руки польешь, – предложил я, взяв ее за руку.

Но она никак не могла отойти от ралли. Очевидно, ни она сама, ни те, кого она знает, так по дорогам не ездят.

– Ты – сумасшедший… – Это все, что она смогла выдавить.

Мне такое ее состояние было совершенно не нужно. Сейчас я хочу видеть перед собой человека, способного реально оценивать ситуацию и делать правильные выводы. Набрав в пригоршню воды из пластиковой бутылки минералки, я бросил ей в лицо. Брызги попали в нос и глаза. В глаза – болезненно, в нос – неприятно. Через мгновение она пришла в себя и зашлась в крике. В ее скоростном монологе не было только матов, все остальное, особенно применяемые ко мне прилагательные, были в изобилии. Врезать ей, что ли?

Мы подошли к машине, и я откинул вперед спинку сиденья.

– Люк! Иди гуляй…

Мастиф не заставил себя ждать и вывалился из нутра салона. За ним волочился поводок. Я пошел за ним и, как только он остановился возле дерева, чтобы его полить, поднял поводок и намертво привязал ремешок к ветке. Виола с удивлением наблюдала за моими действиями. Дернув поводок и убедившись, что пес сможет отойти от дерева только с самим деревом, я сел на капот машины и закурил.

Виолетта подошла ко мне, скрестив на груди руки. Я смотрел на воду, а она на меня. Наконец, она не выдержала:

– Антон, что все это значит?

В ее глазах было удивление. Удивление и ничего больше. Она не знает меня и двух часов, и на ее месте, когда собака – единственная защита, не может ей помочь, если случится непредвиденное, я бы маленько испугался. А если я ее сейчас начну насиловать? Но она этого не боится. Значит, есть что-то, что не позволяет ей меня бояться.

– Что все это значит, Антон? Зачем ты привязал Люка?

Я щелчком отбросил сигарету в сторону.

– Зачем вам нужен мой щенок?

– Ты спятил? – изумилась девушка. – О чем ты говоришь?

– Брось… – Я чувствовал, что морщусь от неприятного чувства. Это чувство приходит всегда, когда понимаешь, что тебя держат за идиота, которому можно плести что угодно и он поверит. – Брось. Я под новокаином, а не под кокаином. Хочешь еще покататься? Сейчас покатаемся. Только синюю «Мазду» найду в городе. Вот уж от души погоняем! Говори, пока отходняки после обезболивающего не начались. Я тогда сразу стану нервным и непредсказуемым.

– Антон… – застонала девушка. – Антон, я не понимаю, о чем ты говоришь. Я только хотела тебе помочь…

Это могло продолжаться бесконечно, а свободного времени у меня не было ни минуты. Соскочив с капота, я на ходу достал из кобуры «ПМ» и подошел к дереву, к которому был привязан мастиф. Этим «оружием» Люку можно было лишь прочистить ухо. Но появление пистолета произвело на хозяйку собаки-убийцы магнетическое действие. Она не сводила с него глаз.

– Ты любишь своего пса?

– Да… Что ты хочешь делать?!

– Виола, я сегодня очень занятой человек. Терпеть не могу, когда мне врут! Кровь не запекается за одну минуту! Я лежал после нокаута минут десять! Этого времени хватило, чтобы понять, что в сумке нет собаки. Естественно, после этого вы метнулись в мою квартиру, думая, что я оставил пса дома. Обыскав ее, вы поняли, что у меня дома собаки тоже нет! И все это время я валялся на земле! До меня только потом дошел смысл слов бабки на скамейке, когда та сказала: «Слава богу, парня подняли, столько валяться-то»! Она все видела. И разве я тебе называл пол собаки, а, Виола? Или кто ты там еще? А ведь ты меня спросила, зачем, мол, эти негодяи хотят у меня кобеля забрать. Почему не суку? Тебя просто подставили для меня. Дуру. Тьфу!.. Неужели ты думаешь, что я тебе сказал бы, где щенок, и мы бы туда поехали? Из двух последних часов только первые пятнадцать минут я мысленно благодарил тебя за бескорыстную помощь. – Я перевел дух и сплюнул себе под ноги розовую слюну. – Одним словом, если через секунду после вопроса ты не начнешь говорить правду, я прострелю эту огромную, уже почти понравившуюся мне собачью башку. Другого выхода у меня нет. Итак, зачем вам нужен мой Рольф?

– Это не Рольф! Не Рольф он! Чертов ты придурок…

Как это – НЕ РОЛЬФ? Я опешил. Это что еще за новости? Весь мир сошел с ума? Или я все еще иду за сахаром, а завтра – снова понедельник?

– Объясни.

Виолетта сползла на землю и наклонила голову. Длинные белокурые волосы золотым водопадом скатились по ее плечам и упали, закрыв лицо.

– Придурок чертов…

– Это не объяснение. – Я снял предохранитель и загнал патрон в патронник. В случае следующего отказа говорить правду, все, что мне останется, это отвернуться в сторону и пукнуть из «газовика» с подветренной стороны. Чтобы себя же не отравить. После этого останется искать какую-нибудь оглоблю, чтобы начинать бить ни в чем не повинного Люка. Опыт подобного общения я приобрел в период локальных стычек с Пастором и Тимуром…

– Стой!!!

– Стою.

Девушка устало поднялась, шатаясь, подошла к машине и стала рыться в бардачке. «Ствол» ищет, что ли? Застрелиться или меня застрелить? Так ведь – не успеет.

Но Виолетта достала пачку «Мальборо» и закурила.

– Это не Рольф.

– Ласточка, может, на тебе какую-нибудь кнопку нужно нажать?

– Кличка щенка – Маркус фон Штефаниц.

– А поподробнее?

– Ты собаками интересуешься? – Девушка подняла на меня уже спокойный, отрешенный взгляд. В ее зеленых глазах светилась безысходность. Как перед расстрелом после зверских пыток.

– С сегодняшнего утра. А после удара в челюсть – просто с ума схожу, как интересуюсь.

– Знаешь, когда впервые появились немецкие овчарки?

– Знаешь, через сколько секунд после выстрела в затылок издохнет Люк?

– Не нервничай, – обеспокоенно попросила девушка. – Я хочу, чтобы ты понял все с самого начала, иначе мне не объяснить тебе ничего!

– Хорошо, – согласился я, пряча пистолет в кобуру. – Только давай уложемся в десять минут, иначе я его снова достану. Как ты понимаешь, мне нужно ехать к Рольфу.

– Тебе им не владеть… – прошептала Виола.

– Почему это?

Придавив недокуренную сигарету каблуком, она вздохнула и, наконец, заговорила:

– Считается, что немецкая овчарка, как порода, впервые выведена в конце девятнадцатого века Густавом Эмилем Фредериком фон Штефаниц. Длинношерстную овчарку он впервые показал в 1884 году на выставке в Ганновере, а гладкошерстную – в1892-м, в Берлине. Так считают все. Точнее – так принято считать.

– Давай поближе к Рольфу.

– Поближе – не получится. Будет, скорее, наоборот. Историю хоть знаешь? – Она недоверчиво покосилась на меня.

– Историю – знаю.

– Что такое «немецкая слобода»?

– В шестнадцатом – семнадцатом веках на Руси – часть города, где жили иностранцы.

– Правильно. – Теперь ее взгляд можно было истолковать, как удивленный.

– Я знаю. Поближе к Рольфу.

– Хорошо. Так вот, немецкая овчарка была впервые выведена в 1630 году дальним предком Густава Штефаниц – Фредериком. С того времени и идет из поколения в поколение помет первой немецкой овчарки, или, как ее еще называют, восточноевропейской. Имя первого кобеля – Маркус. Так он был наречен женой Фредерика Штефаниц – Алисией. Всех кобелей в роду называют Маркусами. Сук – Мильен Ди. К имени добавляется приставка – Штефаниц. Вот почему твоего Рольфа зовут Маркус Штефаниц.

– И за это мне разбили морду?

– Нет, не за это. На третьем помете Маркуса и Мильен Ди производитель заметил высокий интеллект собак. Производя дальнейшие наблюдения, Фредерик Штефаниц понял главное – если не смешивать кровь с другими собаками аналогичной породы, интеллект собак возрастает с каждым новым пометом. С этого момента ученый изолировал собак от окружающего мира, создав им аналогичный мир в слободе. Когда он понял, что более в слободе города Пскова удержать в тайне свои планы не удастся, он покинул Россию и уехал в Германию, увозя с собой Маркуса, Мильен Ди и двух щенков – суку и кобеля. В Ганновере он откупил на последние средства небольшой домик с угодьями и принялся реализовывать свой план. После смерти в 1639 году Маркуса и в 1641-м – Мильен Ди, их место заняли новые Маркус и Мильен – их дети. Для того чтобы предотвратить смешивание с другими породами и аналогичными, но не их рода, Фредерик Штефаниц принимает жестокое, но, по его мнению, оправданное решение. Через месяц после рождения щенят уничтожаются все, за исключением одного кобеля и одной суки. Целью Штефаниц не было разведение и увеличение новой породы собак. Он стремился создать собаку, равную по разуму человеку. Стандартная ошибка того времени. Из невозможного сделать реальное. Собачье поколение Штефаниц – на самом деле высокоразвитое и сильно отличаются от себе подобных. У них исключительное обоняние, великолепная память, и они чуть ли не близки к тому, чтобы делать выводы. Вот так.

– И что, совершенно никто не знал, чем занимается Фредерик Штефаниц? – усомнился я.

– Никто. Вскоре после смерти собак – основоположников породы, умерла Алисия, а бедный Фредерик через десять лет тронулся умом, когда понял, что ему не хватает жизни для достижения цели. И только через триста с небольшим лет Густав Эмиль Фредерик, пряча от всех секрет предка, параллельно вывел аналогичную породу и объявил ее первоначальной. Но кровь Маркуса не смешалась еще ни с чьей. У тебя – его потомок. А в Ганновере сейчас находится его сестра – Мильен Ди. Теперь понятно, за что тебе набили морду?

– Нет, не понятно. Собаку я купил за двести рублей у какой-то алкашки на рынке. Если о твоем волшебном Маркусе четыреста лет не догадывались в Германии, то как его нашла в России русская алкоголичка? У меня что-то мозгов не хватает проследить логическую цепь…

– Где же тебе хватит?! Четырехмесячного щенка кормить «чаппи» для взрослых собак…

– А-а-а… Ты тоже в квартире побывала? Баночки нашла? Телевизор хоть целый?

– Нет, разбили.

– Все, хана твоему бульдогу. – Я снова поднялся на ноги.

– При чем здесь Люк?! – заплакала девушка. – Это Енот разбил со злости!

– А на хера было енота с собой приносить?!

– Енот – это тот, который тебе губу повредил! – Виола смотрела на меня жалобными глазами. – Не делай больно Люку. Пожалуйста.

– Ничего себе – «повредил»! Ладно, давай дальше.

Девушка быстро вытерла слезы.

– Месяц назад в питомнике Штефаниц была совершена кража. Вместе с ценными вещами был украден компьютер со всеми записями, касающимися Маркусов и Мильен Ди. Маркуса прихватили, видно, случайно. Это подтверждает тот факт, что он был продан какому-то русскому эмигранту за пятьдесят евро.

– Откуда это известно?

– Штефаниц наняли частных детективов за бешеные деньги. Неделю назад эмигранта нашли мертвым у себя дома. Щенок пропал. На его след детективы вышли, уже будучи в России. Они и сейчас здесь. Похитители щенка скрылись, поняв, какую опасность для них представляет Маркус. Но, очевидно, на вокзале они проглядели, и тому удалось улизнуть. Скорее всего, там, на вокзале, его и нашла твоя алкашка. И продала тебе.

Я слушал ее, не веря собственным ушам.

– А дальше?

– Дальше – больше. Штефаниц объявили награду в триста тысяч евро тому, кто вернет Маркуса.

У меня перехватило дыхание.

– Триста тысяч – премия… Сколько же стоит щенок?!

– Речь идет о пяти-шести миллионах долларов.

Видя, как я впал в ступор, Виола пояснила:

– Он ценен, пока существует. Умрет Маркус – умрет трехсотпятидесятилетний труд. Десять дней назад скончался отец Маркуса. На твоем Рольфе замкнулся род Штефаниц, Антон.

Я присел рядом с ней, и мы закурили.

– Хорошо, Виолетта, тогда у меня еще один вопрос. Как вы вышли на меня и кто вы вообще такие? Мне же нужно знать, за что вас убивать.

– Люди, которые мне помогают, – ваши, российские субчики. За двадцать тысяч евро они, кажется, маму родную продадут. Впрочем, таких ублюдков хватает и у нас, в Германии.

– У вас, в Германии?

– Да, именно там. Я один из тех самых частных детективов, которых наняли Штефаниц. Удивляешься, почему я так хорошо говорю по-русски? А я и есть русская. Специалист-консультант по России в детективном агентстве «Брюгер».

– Коллега, значит? Что ж ты так паскудно работаешь? Паскудно и непрофессионально. Думаешь, как девочка-припевочка из пионерского хора, а поступаешь, как отъявленная нацистка. Меня ведь и убить могли твои помощники. А за это у нас суд приговаривает. К различным срокам.

– Я знаю, кто ты. Извини, я не думала, что все так получится. Ты не судья, а прямо монстр какой-то. Думала – пугнем, да и все образуется.

– Я тебе потом скажу, как у нас с тобой образуется. Ладно, проехали… Придется задать еще несколько вопросов. Первый – тот же. Как вы на меня вышли?

– Планомерно прочесывали все дворы рядом с вокзалом, справедливо полагая, что люди с чемоданами, следующие далеко, щенка с собой не возьмут. Хлопотно. Если подберут, а в этом я не сомневалась, то подберут местные, живущие неподалеку. Рядом был рынок, и я вчера там побывала. Когда мне рассказали о случившемся и показали направление, куда ушел человек, купивший щенка, я достала из сумочки визитку, которую мне на выставке в Дрездене дал один заводчик немецких овчарок. Ваш, кстати, местный. Он мне оказал услугу, выделив на пару дней троих молодцев.

– Врезать бы тебе, как следует…

– А что мне было делать, когда я узнала, что человек, купивший щенка, отметелил какого-то бугая?!

– И что?! Тебе сейчас легче?

– Нет, не легче.

– Ведьма немецкая. Но как ты меня-то нашла? Почему вы пасли во дворе на своем «Пассате» именно меня?

– А ты у своего соседа спроси. Смотрю, идет мужичок с кошелками. Из кошелок бутылки пустые торчат. Я возьми да спроси – мол, не знаешь, кто тут недавно щенком обзавелся? И достала две купюры по сто рублей. Через секунду уже знала, где ты живешь. Правда, сутки почти перед домом простоять пришлось, прежде чем не убедилась, что щенок – Маркус.

– Вот, Иваныч, сука! – вылетело из меня, как струя из брандспойта. – Он меня продал за столько же, за сколько я собаку купил! Ну, и что ты сейчас будешь делать, Виолетта?

– Антон, я думаю, что тебе лучше будет, если ты вернешь мне щенка и я увезу его в Германию. Да, и для щенка тоже… Я заплачу тебе сто пятьдесят тысяч. Ровно половину награды.

– А ты не хочешь отказаться от этой идеи и вернуться назад?

– Исключено. Я уже получила половину суммы.

– Отдай обратно.

– Не знаю, как у вас, а в Германии я сразу поставлю этим крест на карьере частного детектива.

– При таком отношении к делу, как у тебя, крест тебе поставят в России. Ты что думаешь, тебе отдадут щенка эти дегенераты? А, «специалист» по России? Эти добры молодцы во главе с дрезденским другом заберут у тебя сначала двадцать тонн евро, потом твой аванс – сто пятьдесят, затем – машину, а после отвезут за город, на какую-нибудь дачу, там засунут в попу плойку для волос и включат прибор в сеть. Через минуту ты сама им расскажешь, как лучше доехать до Ганновера, каким рейсом и где там найти герра и фрау Штефаниц. И в то время, когда они будут пить ром на Каймановых островах, ты будешь кормить сомов на дне ближайшей речки. Тут среди бандитов нет Робин Гудов, тут среди бандитов – одни отморозки. Ферштейн, фройляйн Виолетта? Теперь понятно, почему судьям на Руси жить тяжело? А ты – «припугнем, и все образуется»… Из-за таких дур, как ты, и приходится потом сидеть судье сутками в совещательной комнате да ломать голову – какой приговор вынести человеку за разбой, изнасилование, убийство, угон автотранспорта, совершенные одновременно! Это у вас судья в бассейне поплавает, виски шибанет, присяжных послушает да «втетерит по самые помидоры» – пятнадцать пожизненных заключений! Если на пару-тройку ошибется, его все простят!

Я выплюнул в сугроб доселе торчащую из моего рта сигарету и рявкнул:

– Только у себя-то ничего незаконного не творите! Все к нам норовите! Финны – водку жрать, а немцы – русских пугать! Чем это заканчивается – всем известно. Историю учи, девочка, а не учебники по хирургии.

Видя, как девушка задумалась, я решил ставить точку в разговоре.

– На синей «Мазде» – твои «помощники»?

Получив утвердительный ответ, я сел в машину и захлопнул обе дверцы.

– Машину заберешь на стоянке у вокзала. До города дойдешь сама. Пять километров для бешеной собаки – не крюк. И прошу тебя, забудь про эту дурацкую идею – забрать у меня пса. Порву, как Маркус – Мильен Ди…

Я развернулся и, проезжая мимо Виолы, сказал:

– Кстати, медицинского института в нашем городе нет.

Я нажал на педаль подачи топлива. Пора забирать Рольфа и делать ноги.

Глава 4

Не было печали…

Жил себе тихо и никого не трогал.

Не совсем, конечно, тихо, и, если честно, то кое-кого трогал, но это никоим образом не связано с тем, как в последнее время трогают меня. Были и угрозы, и драться приходилось, и даже – скрываться. В жизни каждого судьи рано или поздно наступают такие периоды. Но вот только в моем случае подобные издержки профессионально выполняемой работы стали носить характер константы. Жены-изменницы грозили меня, «подонка», сжить со света, когда я вынужденно оглашал в присутствии их «папиков» границы ареала их сезонного обитания. Директора и президенты фирм – «бабочек-однодневок», созданных для того, чтобы, взяв кредит, к вечеру «умереть», задыхались от ярости в моем судебном процессе, когда узнавали о невозможности «кидняка». Шли в другой банк, и через некоторое время все для них повторялось. Это все настолько обыденно в трудовой деятельности судьи, что хамство и угрозы начинаешь воспринимать, как обычное дело. Взяток я не брал, «договорным» никогда не был, и ко мне в кабинет никто и никогда не заходил, предварительно не спросив на то разрешения. Зарплата достойная, если судить из регулярных докладов министра труда на тех или иных заседаниях Правительства. Не скрою, по своему объему она хоть и не была Нобелевской премией, но позволяла жить безбедно. Пиво под матчи чемпионата России по футболу и цыпленка под чесночным соусом в кафе по воскресеньям я имел регулярно. Но судья, честно отработавший в СИСТЕМЕ хотя бы десять лет, все больше режет свой бюджет на неизвестные ранее цели. Те самые, о которых умалчивает министр труда. Квалифицированное лечение, дополнительный отдых и… просто человеческое к себе отношение. СИСТЕМА укрепляется, пережевывая слабых. И часто слабым является самый беззащитный от судейского произвола судья. Тот, кто не брал чужой копейки, аккуратно упакованной в пакет, и не вел масляных разговоров с людьми иного предназначения – адвокатами, прокурорами, денежными родственниками подсудимых. Часто именно они бывают беззащитны, неугодны. СИСТЕМА – пылесос. Она всасывает в себя мусор и выбрасывает чистый воздух. И не забивается только потому, что ей не позволяют себя выбросить самые «чистые» из чистых.

Никто не задумывался над простым вопросом – зачем человек изобрел пылесос? Да потому что после работы веником вся грязь – налицо. И ее много. Попробуй, отдели агнцев от козлищ…

А пылесос может работать сколь угодно долго, и весь шлак можно разглядеть лишь после капитальной чистки накопителя. В быту этот процесс называется вытряхиванием мусора из мешка. По-научному это звучит, как РЕФОРМА. Важно лишь то, КТО ее проводит и с какой целью.

Все шло своим привычным чередом, пока в моей жизни не появился Рольф. И теперь, если враги еще не сожгли мою родную хату, то лишь по той причине, что они меня там ждали. Голову даю на отсечение – рядом с домом, во дворе, выставлен пеший пост наблюдения. Скорее всего – один человек. При моем бесшабашном появлении он тут же доложит в квартиру. Кричать оленем во время брачного периода, подавая условный знак, он, конечно, не будет. Просто передаст информацию по станции. А в квартире меня будут ждать еще двое. Пристегнут судью Струге Антона Павловича к батарее центрального отопления и, наивно обещая подарить ему жизнь в обмен на информацию о местонахождении щенка, станут «колбасить» до полусмерти. Кажется, когда-то это уже было…

Нет, им не двадцать тонн валюты нужно. Им нужен Рольф. Точнее, даже не Рольф, а процесс его обмена на пару-тройку миллионов евро. Виолетта наверняка рассказала им все. Эксперт по России, мое-твое… Дура ты, а не эксперт.

За квартал от своего дома я сбросил скорость и загнал «восьмерку» в тупик, в глубину капитальных гаражей. В одном из этих гаражей содержал своего «Блюберда» Мыльников. Я открыл багажник в надежде найти что-нибудь подходящее для предстоявшей битвы. Стрелять из «газовика» средь бела дня в собственной квартире мне не улыбалось – потом неделю проветривать. Хотя вряд ли я откажу себе в этом, если придется. Так… Набор инструментов, трос… Вешалка для одежды – очень нужная в багажнике вещь… Бейсбольной биты, клюшки для игры в хоккей на траве или, на худой конец, монтировки, чье пребывание в багажнике было бы более оправданно, нежели вешалки, я не нашел. Зато обнаружил вещицу, на которой даже на секунду не задержит свой взгляд обыватель, если будет искать оружие. Но человек, который этой вещицей пользовался или получал аналогичной по голове, сразу обрадуется. Эта вещица в ряде стран мира используется полицейскими и сыщиками в качестве ударного инструмента. Эффект – потрясающий. Двадцатипятисантиметровая дубинка напоминает собой ложку для надевания обуви, только очень толстую. Эта игрушка входит в разряд тех, которыми сразу хочется поиграть, как только они попадут в руки. И еще – это единственное, с чем приехала в Россию Виолетта отстаивать чистоту родословной Рольфа.

Интересно, чем она сейчас занимается? Бредет, наверное, со слюнявым мутантом по пыльной дороге и думает о своем пошатнувшемся авторитете частного сыщика. Пусть. Пусть идет и думает. Я ее в это дерьмо не втаскивал. И не мне должны заплатить сто пятьдесят тысяч евро. «Евро»… Язык даже не поворачивается деньгами это назвать. Впрочем, ей и это тоже не заплатят. Уж я-то расстараюсь.

Сунув дубинку за пояс, я направился к дому. Войти в подъезд незамеченным вряд ли удастся. Получается, что задачей номер один является поиск и обнаружение наружного «поста наблюдения». Я обогнул стоящую фасадом к моему дому пятиэтажку, закурил и подпер плечом угол здания. Все как на ладони. Вот площадка с детишками. «Блюберд» Мыльникова. Двое бродяг что-то распивают из полуторалитровой пластиковой бутылки. Не минеральную воду. Это ясно, потому что ее не нужно занюхивать просаленным рукавом. А вот и искомое. «Газель» цвета «белая ночь» с номерами «Пассата» цвета гнилой вишни. Нет, это – артисты театра «Сатирикон»! Да простит меня Константин Аркадьевич… Сначала номер «Газели» вешают на «Фольксваген», потом демонстрируют мне саму «Газель» с этими же надоедливыми «три-пять-два». Я даже не знаю, как они будут выходить из тупиковой ситуации, когда все варианты перемешивания будут исчерпаны. Остался последний – «пасти» меня на «Газели» с номерами «Пассата». А свой джип «Мазда» синего цвета с перламутровым оттенком и игрушечными боксерскими перчатками, болтающимися на зеркале заднего вида, они используют исключительно для «сопровождения» и погонь, очевидно, как наиболее неприметную машину…

Я распахнул дверцу водителя «Газели» в тот момент, когда водитель пытался прикурить сигарету. Надо было видеть его глаза в этот момент. Это были не глаза, а противотуманные фары. Я имею в виду, конечно, размер. Звук от удара дубинки по голове подсказал, что оба предмета сделаны из однородного материала. Повалившись на бок, водитель зацепил рукавом рычаг под рулевым колесом и щетки, как бешеные, стали стирать пыль с лобового стекла. Не дожидаясь, пока прозвучит глупый и неуместный в данной ситуации вопрос: «За что?», я обошел «Газель» и сел в машину.

Когда юный следопыт пришел в себя, а это произошло уже через полминуты после отключения мною щеток, его руки были стянуты «мертвой петлей» его же собственным ремнем.

– Очнулся? – повторил я вопрос Виолы.

Отроку было лет двадцать, не больше, но наши габариты, несмотря на почти двадцатилетнюю разницу, совпадали. Я даже не уверен, что вышел бы победителем из честной схватки с этим дитем порока. Он смотрел на меня оловянными глазами и пытался вспомнить, кто он и зачем.

Времени для его воспоминаний у меня не было, поэтому я схватил его за орган слуха и произвел испытанный милицейский прием – «загиб уха за спину». Но этого оказалось недостаточно. Реакция на внешний раздражитель – нулевая.

– Ну, хорошо, давай начнем с самого начала. Готов? Повторяй за мной – «ма-ма мы-ла ра-му»…

Я, собственно, шутил, пытаясь разговорить парня, тем более что по «противотуманкам» я понял, что он меня узнал, но, очевидно, я не рассчитал силы удара.

– Ма-ма мы-ла ра-му…

Ты это хотел услышать, судья Струге? Молодец, добился своего.

На сиденье лежала бутылка «Нарзана». Повалив парня себе на колени, я открыл бутылку зубами и залил ему в нос пенящейся минералки. Нашатырь тут «рядом не валялся»…

– Мля!.. Ёпт!! Бу-у-а!.. На фиг!.. Уррр… Кха!!!

Неразборчиво по форме, зато ясно по содержанию – парень пришел в себя и продолжать пить носом не желает. Гайморовы пазухи не предназначены для хранения газированных жидкостей.

– Сколько человек в квартире? – осведомился я. – Только не спрашивай: «В чьей?», иначе опять по бестолковке получишь.

– Двое… – прохрипел подрастающий бандит, стараясь дышать ртом.

– Молодец, – похвалил я его. – У тебя, случайно, в машине скотча нет?

– Есть. Сзади, на сиденье… В пакете.

– Переползай назад.

Выбросив из целлофанового пакета с изображением полуголой тетки маски из черных чулок и перчатки, я достал широкий скотч. Очевидно, все это предназначалось для борьбы со мной. А может, осталось еще с прошлой «делюги»…

Выходя через боковую дверь салона, я вспомнил о телевизоре.

– Ты – Енот?

Перемотанный скотчем водитель яростно помотал головой.

Я забрал с сиденья радиостанцию и захлопнул дверь.

Войдя в родной подъезд, я постарался не греметь металлом механического засова. На дерматине моей двери в районе замочной скважины красовался пыльный отпечаток «адидасовской» кроссовки. Повреждений снаружи не было видно, но легкий запах сухой древесины говорил о том, что все повреждения внутри. Я плохо рассмотрел тогда «молодцев» Виолетты, тем более эффект нападения визуально увеличивает рост нападающих. Это вам скажет любой психолог. Но если верить цифрам, отпечатавшимся на двери вместе с подошвой, хозяин кроссовки был одного со мной роста. У меня тоже размер кроссовок – девятый.

Эх. Все «там» будем… А мне еще нужно сберечь Рольфа.

Сделав шаг назад, я оттолкнулся спиной от стены и ударил ногой по отпечатку на двери…

Вбежав в распахнувшуюся дверь, я увидел стоящего в проходе человека. Этот человек несколько часов назад двумя ударами ввел меня в состояние глубокого нокаута. Теперь очередь была за мной. Преимущество было в том, что в моей руке была дубинка, а в его руках – булочка и кефир из моего холодильника. В тот момент, когда он бросал все это на пол, я резким ударом ноги в колено лишил его опоры. Грязно выругавшись от боли, он сделал недвусмысленное движение рукой за отворот пиджака. Уже заметив краем глаза второго молодца, я врезал дубинкой по кисти любителю чужого кефира. От дикого вопля и хруста костей, раздавшихся в моей квартире, стало немного не по себе, но воспоминание об изуродованной губе влило мне в кровь ведро адреналина. Ярость к ублюдкам, таким бесцеремонным образом вмешавшимся в мою жизнь и готовым за деньги убить человека не задумываясь, захлестнула остальные чувства.

Прерывая вопль и болевой шок покалеченного «друга» Виолы, я с силой пробил ему ногой в лицо. Так бьют по мячу «с лета». Голова бандита дернулась назад, и он мгновенно потерял сознание. Все это продолжалось секунды три, не больше. Три секунды – достаточно для меня, понимающего, что я делаю, и совершенно ничтожно для второго, который не ожидал ничего подобного. Все, до чего он смог додуматься за этот отрезок времени, это повторить ошибку первого. Пытаться достать из подмышечной кобуры пистолет, когда в метре от тебя стоит противник, – это то же самое, что прикрывать ладонью шею от падающего ножа гильотины. Преодолев за мгновение этот метр, я схватил бандита за запястье руки и ударил головой в лицо. Из обоих ноздрей его сломанного носа хлынула кровь, и второй бандит впал в состояние прострации. Пытаясь хватать обеими руками воздух, он, покачиваясь, словно пьяный, сделал несколько шагов назад и сел на пол. Его глаза, как у мертвого окуня, смотрели на меня бессмысленным взглядом.

Забрав у них оружие, которое оказалось новенькими «вальтерами» с привинченными приборами для бесшумной стрельбы, в простонародье именуемым «глушителями», радиостанции, я подтащил сначала одного, потом второго к батарее. Стараясь до поры не смотреть на разгром, царящий в квартире, я прошел к нише. Там у меня стоял миниатюрный сейф, в котором я хранил пистолет и другие полезные вещи. Сейф, естественно, был раскурочен. Щенка они там, что ли, искали?! Все содержимое металлического ящика валялось рядом. Подняв с пола наручники, я понял, что не хватает одной детали. Незначительной для любого, кроме меня.

Я старательно пристегнул двоих террористов к батарее и принялся тщательно выворачивать их карманы. Мне нужна была эта вещь. Как я мог забыть ее, уходя из дома и зная, что вскоре квартира превратится в свалку?

Наконец я нашел ее. Из бокового кармана спортивной куртки любителя чужого кефира блеснула медаль «Анатолия Кони». Моя первая и единственная награда…

– Сынок, эту медаль вручают за эффективное обеспечение прав и законных интересов личности, а не за разгром квартиры судьи.

Хотелось еще раз врезать ублюдку по башке, но я сдержал себя. Среди смятых рублей и аккуратно перетянутых резинкой долларов, водительских удостоверений и презервативов, сваленных в кучу перед двумя телами, я не мог разглядеть ничего интересного. Перевернув одного из гостей на живот, я обнаружил в заднем кармане его джинсов маленький, исполненный книжечкой калькулятор. Я машинально раскрыл его и оттуда выпала пластиковая карточка. Сначала мне показалось – банковская, но подняв ее и рассмотрев, я понял, что не прав. Это была на самом деле карточка, но не банковская, а визитная. Судя по качеству – очень дорогая. Такие раздают либо избранным, либо хозяин таких карточек, мягко говоря, не стеснен в средствах.

Мельком изучив написанное на пластике, я подумал, что ошибся. Ошибся, потому что и без того постоянно о ней думаю. Чувствуя, как начинает холодеть спина, что происходит со мной только в предчувствии приближающейся опасности, я медленно и теперь уже внимательно прочитал текст.

«Violetta Shtefanitz. Bremen, Germany…»

Далее шли адрес и телефоны.

Виолетта. Штефаниц!

Так вот почему легче голову сложить в России, чем потерять сто пятьдесят тысяч евро! Очередной отпрыск рода Штефаниц пытается сохранить чистоту другого рода Штефаниц! Ай да Виола! Ай, молодца-а… Эксперт по России, частный детектив с незапятнанной репутацией! Как она тебя, а, судья Струге? Развесил уши, как спаниель, и хаваешь все подряд, без разбора! Кто бы из Штефаниц доверил тайну рода во всех подробностях какому-то частному сыщику, тем более – бабе?! Ты сам подумай, Антон Павлович, голова твоя бестолковая, кто-нибудь из твоих «клиентов» в процессах добровольно посвящал тебя в святая святых? Черта с два!. Пока к стене не прижмешь – врать будут до последнего. Даже когда врать совсем не нужно. А уж здесь – сам бог велел. Я что, нюх теряю, что ли?

Ну, что же, фройляйн Виолетта Штефаниц… В твоих действиях уже явственно просматривается corpus delikti. Организация преступной группы, грабеж, умышленное уничтожение чужого имущества, нанесение телесных повреждений – все то, в чем ты прямо или косвенно принимала участие. И неизвестно, до чего сможешь додуматься еще… Теперь-то мне понятно, что на достигнутом, точнее – на недостигнутом, ты уже не остановишься. Щенок тебе нужен, как воздух. Значит, покой мне теперь будет только сниться. Мне этот пес, вообще, не нужен, но… Но я тебе его не отдам. Даже за сто пятьдесят тысяч в инвалюте. Из принципа. Ты, Виолетта, как тот «бык» на рынке, невзирая на лица, готова запросто отнять то, что очень плохо отнимается. Не отдам. А когда все закончится, подарю Рольфа Варфоломееву. Пусть дрессирует на страх жуликам. Нет, собак, я слышал, не дарят, а только продают… Хорошо. Продам. За рубль.

Наконец-то появилась возможность осмотреть свою квартиру. Все в ней носило характер тотального обыска. Вещи разбросаны, аппаратура разбита. Чувствовалось по всему, что все было сделано от души и специально. В отместку, что их, как детей, провели с сумкой. Особенно досталось оставшимся дома томам сочинений Ленина. Так в тридцать третьем году нацисты уничтожали произведения Брехта и Маркса. Но больше всего мне было жаль телевизор. Диагональ – «семьдесят два». Я мечтал о нем всю сознательную жизнь. Для того чтобы его купить, я пять месяцев питался одной только корейской лапшой быстрого приготовления. Верите, что судья может жрать корейскую лапшу за десять рублей? Кто в это не верит?!

«Нужно взять себя в руки», – я окинул квартиру взглядом. На двери висела НЕТРОНУТАЯ МАНТИЯ.

Я сунул визитку в карман и толкнул ногой пожирателя дармового кефира.

– Подъем, мурло.

Но очнулся другой. Поняв, что он прикован, пистолета нет, а нос сломан, ярость на лице он сменил на смирение.

– Вот так-то лучше, – поощрил его я. – Долго разговаривать у меня нет ни желания, ни времени. Зачем вы меня ищете – я знаю. Кто вы такие – я знаю. Кто вас нанял – я знаю. Поэтому ни о чем спрашивать не буду. Если хотите сохранить здоровье, забудьте про меня и мою собаку. Продолжайте выколачивать «бабки» у кого-нибудь, создайте какую-нибудь фирму. На худой конец, займитесь кражами, только не вынуждайте меня делать из вас инвалидов. Это хоть и приятно, но занимает много времени…

– Ты – труп… – тихо выдавил из себя парень, осторожно ощупывая свободной рукой сломанный нос. – Ты разве не понимаешь, что теперь ты – труп?

– Ты на себя посмотри. И на соседа слева. Кто из нас ближе к трупу?

– Ты ведь понимаешь, что такое не прощается?

Я вдруг вспомнил про телевизор и рассвирепел.

– А кто из вас Енот?

Со мной никто не хотел разговаривать. Будь по-вашему, молчите. Я наклонился и поднял с пола водительские удостоверения.

– Так… Это кто? Ага, постоянно молчащий господин справа от меня. Стадницкий Альберт Наумович. И фамилия не подходит, и Алик похож, скорее, на муравьеда, чем на енота. Отпадает. – Я отшвырнул удостоверение в сторону и занялся другим. – А этот фанатик, обещающий меня убить, кто он? Читаем… Енотович Максим Егорович. Ну, что, Макся, с фамилией Енотович да не иметь погоняла Енот – практически невозможно. Согласен? Это – за телевизор.

Сделав шаг вперед, я всадил ботинок в живот Еноту. Нечестно, конечно, с моей стороны. Но после утреннего избиения и постоянного разбора ежечасно получаемой информации, я уже стал плохо разбираться в том, где честно, а где нет.

Енот отключился, а злость не проходила. Оставлять подонков в квартире было нельзя. Во-первых, обнаружить их здесь и освободить могу только я. Во-вторых, перед смертью (Енот ведь обещал…) хотелось сделать им приятное. Пока Максим Егорович с Альбертом Наумовичем искали своих мам в темных закоулках подсознания, я раздел их догола и поволок к выходу. Проверив, чтобы никого из соседей не было на площадке, я стащил двоих аборигенов на пролет между первым и вторым этажами, и пристегнул наручниками к перилам. Интересно, кто первым приедет – «02» или «03»? И еще любопытно, что они в милиции объяснять будут? Не будут же они утверждать, что пришли разгромить квартиру судьи федерального районного суда, да заодно – лишить его жизни. И все это за то, что он прячет собаку, которая стоит пять миллионов евро. А судья неожиданно пришел домой, побил их маленько, раздел и на площадку вывел голых… Да любой опер им за этот бред расшибет голову телефонным справочником! Менту из УР, конечно, можно плести какие угодно истории, он все поймет, простит и посадит, вот только не нужно ему объяснять свое нахождение в костюме Адама в общественном месте древностью происхождения собачьего рода Штефаниц. Не стоит. Максим Егорович и Альберт Наумович, безусловно, объяснят это так: шли к знакомой на пятый этаж, напали восемь человек в черных полумасках, избили, забрали деньги, документы и раздели.

Я положил деньги и документы пленников в сумку, повесил ее через плечо Еноту и, ядовито улыбаясь, поднялся наверх. Скоро они встретятся с Иванычем. Вот будет удивлен старый козел…

Теперь уже точно не было времени.

Нажав на кнопку звонка Альбины Болеславовны, я услышал ее торопливые шаги.

Рольф встретил меня урчанием и тут же вцепился в ботинок. Альбина Болеславовна с волнением рассказала о странных звуках, которые несколько часов подряд раздавались в моей квартире и затихли перед самым моим приходом к ней. Я спешно ее поблагодарил, забрал Рольфа и поторопился уйти.

Глава 5

Прошло четыре дня с того момента, как я покинул свою квартиру. Теперь моя жизнь делилась на два этапа – до подполья и в подполье. Я уже не беру в расчет развод с женой, расставание с которой считал исторической вехой в своей судьбе. Встречу с Сашенькой, вынужденную отставку и новое назначение я вообще считаю малозаметным событием. Теперь все сосредоточилось на совместном проживании мирового судьи Антона Струге и начинающего наглеть пожирателя всего, что имеет органическое происхождение – Рольфа. Интересно, что скажет Саша, если к ее приезду все это не закончится и она увидит меня на аэровокзале с этим зверем? Нет, нет! Это исключено.

Вадик Пащенко, прокурор, услышав про мои злоключения, сначала хохотал, как безумец, а потом проникся чувством жалости, причем – к щенку, и за два часа решил все проблемы. Сейчас я жил на руоповской «кукушке», на другом конце города. У Вадима двоюродный брат работал заместителем командира СОБРа, вот он и разыскал для меня приют на ближайшие полгода. По восточным обычаям, однажды отведя от меня смерть, он теперь владел моей жизнью. В данном случае – продолжал спасать.

Квартира ранее принадлежала рецидивисту с плотным стажем отсидки, а после его смерти сразу объявилось не менее двух десятков наследников в виде теть, внучатых племянников и троюродных братьев. В этой же когорте в первой шеренге в ногу шагали несколько начальников ЖЭУ, мастеров и работников собеса. На их беду однокомнатная квартира всех не могла принять при всем желании, поэтому ее «взял в аренду» РУОП, разрубив, таким образом, этот гордиев узел. Но, как известно, до всех новости доходят по-разному, поэтому мне часто приходилось открывать дверь, пряча «газовик» за спиной, алкоголикам, жуликам, бабам и бывшим подельникам усопшего вора. Человека нет, а память о нем жива. Причем жива настолько, что некоторые приходили по несколько раз, хотя еще в первый им было растолковано, что «Вован на небе».

Я по-прежнему находился в отпуске, если такое существование можно таковым обозвать. Отпускные таяли в два раза быстрее. Теперь мужиков в доме было двое, причем один из них ел, словно в последний раз. И это был не я.

Пес рос прямо на глазах. В его голосе явственно ощущались баски, которых я раньше не слышал. Очевидно, полученное мною сотрясение мозга излечивалось. Рольф, если это выражение приемлемо для собак, мужал.

Практически весь запас денег, кроме выданных в суде отпускных и премиальных, я передал Петьке Варфоломееву. УВД денег просто так бродячим судьям и собакам не дает. Собственно говоря, оно, Управление, и своих-то собачек не слишком балует. Во-вторых, мне нужно было искать варианты покупки квартиры. Причем, не просто квартиры, а более просторной, чем была до этого. Теперь я буду жить уже не только с молодой женой, а и с довольно объемным питомцем. А этому хулигану необходим свой угол.

Процесс продажи квартиры, в которой произошло сражение за мою независимость, проходил весьма своеобразно. После того, как я бежал из дома и рассказал все Пащенко, он немедленно отправил в мой адрес Александра Пермякова и Валерку Куст. Пока они ходили в разведку и собирали мои вещи в разоренной квартире, я пил кофе, а Рольф грыз туфли транспортного прокурора. Вадим матерился, пес рычал, и ни у одного не хватало ума пойти на мировую. Пермяков с Валеркой появились через два часа. Они волокли два баула с моими вещами и не могли успокоиться от потрясения. Дело в том, что процесс пленения Альберта Наумовича и Максима Егоровича, а также их нахождение в недвусмысленном виде на лестничной клетке совпал по времени с приездом из «белокаменной» Председателя Облисполкома. Если бы я знал, что эти два события окажутся так сильно связаны между собой, то, возможно, поступил бы с Альбертом Наумовичем и Максимом Егоровичем иначе. Но я поступил так, как поступил, а Председателя Облисполкома, по его же заданию, повели «в люди», демонстрируя дома Высокой Культуры. Это те дома, на стенах подъездов которых не пишут адреса местных проституток и не малюют свастик. Это дома с газончиками, цветами в подъездах и отсутствием запаха мочи. Я жил как раз в таком доме. И в тот момент, когда Главе Исполнительного Комитета старший дома уже рассказал на улице о бабушках-цветочницах, о ежегодном ремонте дома силами самих жильцов (я сам красил стены в зеленый цвет), о порядке на площадках и высокой культуре проживающих, комиссия приближалась к подъезду. Главу вели в гости к Альбине Болеславовне. Затем случилось то, что должно было случиться. Старший дома все еще продолжал рассказ о чистоплотности жильцов и высоких нравственных устоях, не видя, что творится за его спиной, а главный экскурсант уже разглядывал в упор архитектурный ансамбль, состоящий из двоих аполлонов. В тот момент на Альберте Наумовиче и Максиме Егоровиче из одежды была только одна сумка на ремне на двоих.

– А это что за композиция? – ткнул пальцем в сумку первый человек области. – Сфинксы?

Выше он подниматься уже не стал, посоветовав управдому посадить «сфинксов» на постаменты у входа в подъезд.

Я быстро выдал Вадиму Пащенко доверенность на право продажи квартиры, и он ее весьма удачно продал. Деньги лежали на открытом мною счету в отделении того банка, где работала Александра. Том самом банке, который перевернул мою жизнь до неузнаваемости. Каждый вечер я с пакетом еды для пса шел в питомник, где Варфоломеев, глядя на Рольфа, уже недвусмысленно намекал мне на то, что щенком всерьез заинтересовались некоторые высокопоставленные чины Управления. Петя «отмазывался» перед ними, как мог, ссылаясь то на молодость собаки, то на «подозрение на чумку». А пес на самом деле был до изумления красив. За неделю он окреп еще больше и стал все больше и больше походить на взрослую собаку. Варфоломеев, которому, в общем-то, это совсем было не нужно, воспитывал пса и поучал меня.

– Запомни, Антон, – твердил он, – собака должна слушаться только своего хозяина. Я, конечно, могу его натаскать, но в этом случае ты будешь третьим лишним. Не вздумай хоть раз не прийти к нему. Неделю назад, когда тебя не было сутки, Рольф отказывался жрать и не выходил из вольера. Честно признаться, я не понимаю одной вещи. В этом возрасте у собак еще слабо развито чувство привязанности к конкретному человеку, а он ведет себя, как двухгодовалый кобель. И еще – хитрый, как лиса. Вчера я заметил, как он стравил между собой моего Сайгона и Черного Клайда. Ты когда-нибудь видел, как собака стравливает других собак? И не просто собака, а четырехмесячный щенок?

– Петя, где я мог это видеть?

– Черный Клайд постоянно задает Рольфу трепку. А вчера твой интеллектуал сумел разозлить его и «подвести» к Сайгону. Причем твой как бы организовал коллективную драку. Когда Сайгон с Клайдом сцепились, он прижал уши, отбежал и со стороны смотрел, как Сайгон дерет Клайда. Бьюсь об заклад, Рольф сидел и улыбался…

Я тоже сидел и улыбался, слушая Варфоломеева.

Пес каждый вечер, около семи часов, по рассказам Петьки, начинал беспокоиться и скулить. Ходил из угла в угол и не обращал внимания на все происходящее вокруг него. В это время должен был прийти я. И я приходил. Набегавшись с ним в питомнике и глядя, как он, болтая еще не окрепшими ушами над тарелкой, перемалывает «педигри», шептал: «Потерпи, Рольф, скоро мы будем дома…». Когда я уходил, пес скулил, отчаянно тявкал и пытался просунуть сквозь сетку-рабицу толстую лапу. Я уходил, чтобы рано утром прийти снова.

Меня не оставят до поры в покое ни Виолетта Штефаниц, ни опущенная братва. Забрать Рольфа на «кукушку» я не мог. Мы могли засветиться на первой же прогулке. А в том, что нас ищут, я ни минуты не сомневался. Нужно было уезжать из города. И делать это как можно быстрее. Вместе с бурей навязанных волей злого рока проблем я решал еще одну. Как все это закончится и при каком раскладе – неважно. Важно, чтобы это закончилось до приезда Саши. После случая с утерянным ворами и найденным мною общаком, второго такого эпизода она не переживет. Я и без того был виновен перед ней за все перенесенные ею страдания и благодарен за то, что она их вынесла, хоть и не вместе со мной, но поняла. Впутывать Сашу в очередной казус непонятной судейской жизни я просто не имел права. Так или иначе, все должно встать на свои места до того, как она вернется из Москвы. А уж появление пса в нашем доме я смогу ей объяснить. Однако лгать по телефону ежедневно напоминало сизифов труд. Едва провравшись с вечера, я отходил душой, но, как только ровно в девятнадцать ноль-ноль раздавался междугородный звонок, камень моей души опять скатывался под гору, и в течение десяти-пятнадцати минут я пытался объяснить жене, что у меня «все в порядке, с готовкой пищи проблем нет, допоздна телевизором не балуюсь, а гавкает в квартире Джерри Ли – идет фильм «К-9». Уфф…

Вскоре появилась еще одна проблема. Пес отказывался принимать из рук пищу у кого бы то ни было, за исключением меня и Петьки. Нам по очереди приходилось по вечерам приезжать в питомник, чтобы его покормить. Петька изумлялся и расстраивался:

– Через двадцать лет общения с собаками я вынужден признать, что ничего не понимаю в их психологии. В этом возрасте щенки еще не настроены на подобного рода отказы. Им можно только начать прививать это качество – не брать из рук чужих предметы и пищу. И я его этим не напрягаю. Такое впечатление, что он по ночам читает книги о самовоспитании.

И я опять улыбался, пряча лицо. Позвонить Виолетте в Бремен и сообщить об успехах Рольфа? Меня так и тянуло это сделать. Но в эти моменты я вспоминал про бывшую жену, ее рассказы о крокодильем мясе, своих словах, которые произносил в ее адрес, читая письма, и отказывался от этой затеи. На подобную жестокость я, наверное, не способен. И еще мне было искренне жаль Виолу. Девчонка умная и не из робких. Интересно было бы знать: где она сейчас, чем занимается и какие коварные планы вынашивает в отношении меня? В том, что встреча не за горами, я не сомневался. Слишком велика была ставка. Честь рода и продолжение традиций – с ее стороны, и привязанность к Рольфу – с моей. И про какие бы мы традиции и честь ни говорили, а пять миллионов долларов, они и в Африке – пять миллионов. Я неплохо разбираюсь в биржевых делах, сделках и переоценке материальных ценностей в зависимости от обстоятельств. Если история выплывет наружу и станет достоянием общественности, то предлагаемая за Рольфа сумма может вырасти в два раза. Но это так – размышления ни о чем. Пса я не отдам ни за какие деньги.

Как-то в один из душных июльских вечеров мы с Пащенко задержались в офисе. Домой не хотелось идти ни мне, ни ему. Я уже побывал у Рольфа, поиграл с ним и накормил. Собаки питомника лаяли, завидев меня, уже не поднимая переполоха, как было раньше, в первые дни моего появления, а по привычке. И хотя в их голосе сквозила какая-то неприязнь – собака есть собака, врагом они меня не считали. Обо всем этом я рассказывал прокурору, и он лишь удивленно цокал языком и прихлебывал чай из кружки. В конце разговора, когда необходимость идти домой еще не прозвучала вслух, но назрела подсознательно, Вадим вдруг спросил:

– А тебе никогда не хотелось за эти два месяца вернуть пса в Германию, получить огромные деньги и свалить из этой богом забытой страны?

– Поменять Рольфа на бабки? – изумился я.

– Ну, назови это так.

– Ты что говоришь? Он же привык ко мне! Да и… я тоже.

– Ты еще не устал от постоянных тревог и мыслей о том, что с тобой будет, когда тебя найдет братва или эта дамочка? Всю жизнь не пробегаешь. Здесь нет сроков исковой давности. Тебе либо голову оторвут, либо просто заберут тайком от тебя собаку, и ты останешься и без Рольфа, и без денег. А скорее всего, произойдет все без «либо». Смешанный вариант. Ты, наверное, совсем позабыл о твоем увлекательном приключении с Пастором и Тимуром. Спасло тебя вчистую лишь совпадение счастливых случайностей да помощь друзей. Но когда-нибудь меня может просто не оказаться рядом. Или случайность окажется не счастливой, а несчастной.

Мне стало не по себе. Пащенко и ранее разговаривал со мной запросто о самых страшных вещах, но мне чувствовалось, что сейчас это не просто его поддержка. Это его совет. Конечно, с кем он еще будет ходить на матчи с участием «Рыбхоза», если меня пристукнут где-нибудь в подворотне?

– Ты дошутишься, Струге. У тебя удивительная особенность вступать в дерьмо обеими ногами сразу. Но однажды в него можно так вляпаться, что тебя найдут не по радиомаячку или мобильнику, как Дудаева, а по исходящей вони. И как мне кажется, этот запах я уже ощущаю. Но мне должностью положено ощущать запах дерьма раньше остальных. Однако скоро, когда вонь станет невыносимой…

Пащенко и раньше имел право так со мной разговаривать. И тот факт, что он стал инициатором моего исчезновения, говорил лишь об одном – он уважал меня и относился с искренней мужской дружбой.

– Удивляешься моим словам? – предвосхитил он мой вопрос. – Не стоит так удивляться. Тобой сегодня интересовались.

– Кто?

– Один дяденька с большими погонами. Из областной Управы.

– И что ему было нужно? – Я чувствовал, как нарастает напряжение в моей голове.

– Посмеялся, посетовал на проигрыш «Рыбхоза» и удивился, почему на последнем матче не было тебя.

– Дашь мне неделю подумать – кто из ментов ходит на игры местного футбольного клуба? И какого беса он интересуется мной?

– Вот и я спрашиваю – с чего бы? – Вадим почесал висок. – Не знаю, Антон. Хотя… Ты меня прекрасно знаешь по бывшей работе. Есть одна версия. Но не скажу. Если не дурак, сам поймешь. – Он помолчал и, словно невзначай, добавил, вставая из кресла: – Когда речь идет о сотнях тысяч – появляется братва, когда о миллионах – большие люди при законе… Пошли домой? Сегодня мой «Спартак» с твоим «Зенитом» в Лужниках бьется. Спорим на две «Балтики» – твои обделаются?

Я не дурак. Поэтому прекрасно понимал, о чем говорил Пащенко. Понимал, потому что помнил слова Варфоломеева о заинтересованности «людей из Управы» моим щенком. Придя домой, я не мог уснуть. Провертевшись на подушке полтора часа, я не выдержал, оделся, сунул за пояс «газовик» и вышел из квартиры. Поеду в питомник. У дежурного есть тахта, которая вечно пустует. Вот на ней и переночую. Может, дежурный разрешит взять к себе в домик Рольфа?

Закрывая дверь, я услышал приглушенный разговор несколькими этажами ниже. Судя по шагам и придыханию, кто-то поднимался по лестнице. Моя «кукушка» на седьмом, значит те, кто поднимается, сейчас находятся где-то на четвертом. Я глянул на кнопку лифта. Она горела, а значит, лифт работал. Зачем идти пешком при свободном и исправном лифте? Только в одном случае – если необходимо по пути до верхнего этажа обсудить последние детали. Я почувствовал приближение чего-то неприятного, словно по моей руке пробежал таракан. Может быть, человеку, который не связан опытом судьи, живется на свете легче, потому что он не видит того, что совершенно ясно для судьи – бывшего следователя прокуратуры. Может быть. Вот, например, обывателю и в голову не придет, что квартирные разбойники и воры никогда в жизни не воспользуются лифтом, даже если нужно будет идти на двадцатый этаж. Что обещает российский лифт? Во-первых, поломку. При наличии в карманах масок, перчаток, набора инструментов и оружия – это худшее, что может произойти. Во-вторых, неожиданные встречи при открывающихся дверях. Но это знаю я, следователь в прошлом и судья в настоящем. Поэтому, бесшумно закрыв тщательно смазанный замок двери («кукушка» есть «кукушка»), я поднялся на пролет выше и замер. Если альпинисты пройдут мой этаж и станут подниматься выше, я просто спущусь с тупой миной на лице.

Каждый судья обречен на небольшую дозу паранойи. Без этой дозы можно только называться судьей, но быть им невозможно. В этом он схож и с сыщиком из уголовки, и со следователем. Схожий склад ума, разные лишь выводы из одинаковых ситуаций…

Нет ничего неприятнее, чем в трех метрах от двери своей квартиры наблюдать за тем, как в нее звонят трое молодых людей с пистолетами, не состоящими на вооружении МВД.

Может быть, мужики просто телеграмму принесли? А я тут, как параноик, стараюсь не дышать! Если бы не оружие, можно было бы предположить, что это внеплановое посещение «кукушки» или знакомые Пащенко. Но всех его друзей я знал, а операм здесь делать нечего. Квартира раньше не использовалась в качестве «рабочей» и сейчас проходила срок короткой «реабилитации», то есть выжидался момент, когда соседи забудут старых хозяев и ничего не смогут сказать по поводу новых.

После третьей попытки до меня дозвониться один из пришедших не выдержал:

– Ничего не понимаю. У него же горел свет!

Голос звучал приглушенно и в нем чувствовалось волнение.

Еще звонок…

– Может, он в ванной? – высказал предположение второй. – Голову мылит, а мы тут названиваем.

Очень хотелось, чтобы они продолжали разговор. Так можно легко определить, из какого «стана» прибыли гости. Если мент станет «ботать по фене», я сразу это определю так же легко, как если бы жулик заговорил без ее применения. И хотя сейчас все органично перемешалось и заимствовалось, и те и другие общаются на одном языке – полуворовском, полугражданском «эсперанто», опытное ухо моментально уловит истинную частоту. Жулик, к примеру, среди мата и сленга никогда не произнесет слов-предателей, типа – «установил». Ему ближе – «прокнокал». И из его уст не услышишь «поехали в адрес». Жулик обязательно произнесет «поехали на хату». Зато я знаю одного опера, который, делясь со мной опытом размена квартиры, в абсолютно неслужебной обстановке «выдал»:

– Знаете, Антон Павлович, я уже сеть хат отработал, и все без толку.

Опера, внедряемые в преступные сообщества, прокалываются практически всегда не из-за того, что кто-то из «новых друзей» подслушал, как в фильмах, его телефонный разговор, а именно из-за своего либо слишком акцентированного, либо недостаточно ориентированного «базара».

Моя левая нога уже стала затекать, как я услышал еще один вариант, почему я не открываю дверь:

– Может, судила бабу «пашет»?

Теперь осталось только одно – догадаться, по чьему повелению на законспирированную оперскую квартиру прибыли «отморозки». С этим было бы легче, если бы среди присутствующих находились Альберт Наумович и Максим Егорович. Но они либо были не при делах, либо проходили курс психиатрической реабилитации на дому.

Между тем время текло, а момент принятия гостями решения даже не назревал. У этой категории людей процесс мышления в неординарной обстановке заторможен, как у зайца, увидевшего однородное существо. Если это зайчиха – ее нужно трахнуть, если заяц – «вломить» тому по первое число. Мысль о том, что могут «вломить» самому, приходит тогда, когда ошибка уже совершена. Очень хотелось выйти из укрытия и подсказать им направить одного на улицу, чтобы проверить, продолжает ли гореть свет в моей квартире. Но потом придется развернуть целую лекцию о том, что, поскольку свет не горит, значит, искомый человек находится в подъезде, так как он не выходил из дома, а на лифте никто не спускался. Руководить работой по своему обнаружению не хотелось, но сливаться со стеной в течение всей ночи – тоже малоприятное занятие. Должны же они что-нибудь придумать, в конце-то концов!

– Может, дверь «вынесем»? – долетело до меня.

Все правильно. Заяц, увидевший зайца…

– Офуел? Они же двойные. Че, не по глазам?

– А че делать? Гурон сказал, чтобы без собаки не возвращались!

Вот тебе и «твою-мою». Негромко музыка играла, недолго фраер танцевал! Нашли. Самым беспардонным образом высчитали и пришли меня трясти не куда-то, а на оперскую «кукушку»! Всем ублюдкам планеты Земля практически одновременно понадобился мой щенок по кличке Рольф. И что самое интересное, в данной ситуации самым ненужным оказываюсь я – владелец пса. Уважаемый Фредерик Штефаниц, ваше детище опережает по своей убийственной силе даже изобретенный на пятьсот лет раньше порох!

Зайцев, как и гусей, я «гонять» не умел, поэтому в голове тут же появился план исчезновения из ставшего уже ненадежным дома. Этот план был ориентирован именно на «зайца». Точнее – на трех «зайцев».

Бесшумно ступая, я поднялся на девятый этаж и нажал кнопку лифта. Голоса внизу притихли. Было ясно, что друзья пытаются понять причинную связь между сработавшим лифтом и отсутствием стука входных или квартирных дверей. Догадаться, что лифт вызвал человек, стоявший до этого на лестнице, нетрудно даже им. В том, что они не двинутся с места, я был уверен – они не понимают, куда движется лифт – вверх или вниз. Когда створки распахнулись передо мной и братва услышала шум двумя этажами выше, я нажал кнопку первого этажа, и пустой лифт начал свое унылое движение вниз.

Я бежал за пареньками, стараясь не стучать обувью. Нас разделяли два пролета лестницы. В азарте движения они не слышали моих шагов, а лишь подбодряли себя приглушенными выкриками. Первая часть плана сработала.

Дождавшись, когда за ними захлопнется уличная дверь, я юркнул в темноту под лестничную клетку, около самого выхода. По моим подсчетам сейчас должно было произойти следующее. Трое искателей приключений с дикими от возбуждения глазами выбегут на улицу и тут же поинтересуются у четвертого, сидящего в машине, в какую сторону побежал человек, который только что выскочил из подъезда. После его ответа они стремглав побегут обратно и рассосутся по этажам в поисках хитрого судьи Струге. Впрочем, машины с четвертым может и не быть, но я почему-то был уверен, что она есть. Психология братвы всегда заставляет оставлять крайнего на шухере. Это только коллеги из Управления приезжают и всей толпой идут в адрес. Если, конечно, адрес – не на первом и втором этажах и никого не нужно ловить на руки. С седьмого жулику прыгать опасно – может ногу вывихнуть…

План работал. Через минуту «группа захвата» снова залетела в подъезд и помчалась на всех парах наверх. Теперь одного они оставят у лифта, чтобы четвертый во второй раз над ними уже не хохотал, а двое начнут поиск. Молодцы. Грамотно. Так и сделали…

Прикинув, сколько им понадобится времени на «прочесывание» подъезда, я решил поторопиться. Осторожно, сантиметр за сантиметром открывая противно скрипящую дверь, я вышел на улицу. Так и есть. В десяти шагах от дома стоял припаркованный джип «Мазда» синего цвета. За рулем сидел знакомый мне по минувшим боям водитель «Газели» и откровенно скучал, вперив взгляд в фото голой девки на листке дешевой газетенки. Фотография была мне хорошо видна – я подходил к джипу сзади.

Сейчас фортуна повернется к пареньку тем же местом, которое он внимательно изучал на журнальной красавице. Наверное, в прошлый раз я чересчур сильно ударил водителя, потому что в данной ситуации нормальный человек ни за что не поставит машину задом к подъезду.

Я, как и в тот раз, резко открыл дверь и в ответ на блеск уже надоевших «противотуманок» врезал водителю по тому же самому месту дубинкой. С трудом протолкнув бесчувственное тело на сиденье пассажира, я сел за руль и включил зажигание. В тот момент, когда внедорожник, провернув на месте передние колеса, стал набирать скорость, я увидел в зеркало заднего вида выбегающую из подъезда «группу захвата»…

Глава 6

Пока мой «пассажир» справа отдыхал, уткнувшись носом в обшивку двери, я попробовал успокоиться и поразмышлять. Гости оказались не из будущего, а из прошлого. Компания Альберта Наумовича и Максима Егоровича. Только сейчас на площадке другое звено. И еще я сделал немаловажное открытие. «Дрезденский друг» Виолетты – не кто иной, как глава разросшейся до неприличия организованной преступной группировки города Гуров. Это он сменил на боевом посту почившего в тюрьме штата Огайо Пастора. Если хотите очень быстро с ним познакомиться, то откройте в моем городе свое казино, ломбард или организуйте притон для занятия проституцией. Гурон моментально об этом узнает, и, помимо государственного налога (за исключением последнего случая), вы сразу станете платить налог негосударственный. Попадете в ситуацию, когда от предложенных условий будет отказаться невозможно. Будете артачиться – вашему лучшему крупье сломают пару пальцев на правой руке или всех «рабочих» проституток заразят триппером на внеплановом «субботнике». Нужно делиться, без этого в наше время нельзя… РУОП и сыскари УР чуть ли не на локоть «наматывали» информацию о Гуроне, но вместо него бесплатно валить кедры командировались другие. Исполнители, свято верившие в «гангстерское» братство и хранившие обет молчания. Они верили, что их семьи, пока они не дома, будут согреты и обеспечены, что за их молчание на «зоне» они будут ходить на положении неприкасаемых «пацанов», что по выходе «оттуда» они заживут всласть… Если есть организация – есть идеология и умение свертывать мозги набок. Сам же Гурон был не «при делах» и доказать фактами его участие в организации и руководстве преступной группировкой было невозможно.

Мне удалось один раз столкнуться с Гуроном. Неприметный, серый сорокалетний мужичок. На первый взгляд – любитель почитать газеты и побродить по музеям и выставкам. Там-то, скорее всего, Виолетта его и встретила. Но если вгрызться зубами в криминальную историю и обстановку в городе, то при виде этого щуплого гражданина по спине будет пробирать холодок. Все, что именуется преступлениями, связанными с суммами десять тысяч долларов и выше, – в компетенции Гурова. По моей информации, когда я еще топтал территорию в качестве следователя прокуратуры, его лет десять назад «закрывал» следак из райотдела на трое суток – «по подозрению в совершении преступления». За банальное вымогательство у чурок на рынке. Естественно, через трое суток его выпустили. Еще через час чурки приехали в райотдел и признались дознавателю, что перепутали гражданина Гурова с кем-то другим, из Смоленска, но отсидка в сырой камере дала небольшой сбой в системе жизнеобеспечения организма мафиозного деятеля, и его притихший на время туберкулез проснулся и не засыпал до сих пор. Вот теперь у него появилась счастливая возможность и рыбку съесть, и на санках покататься. И бабок на Рольфе срубить, и Струге, теперь уже судью – что даже лучше – в дерьмо втоптать. А лучше – сначала втоптать, а потом еще и уничтожить. Довольно серьезный противник, если учесть сумму, стоящую на кону, и неутихающий туберкулезный кашель.

Теперь другое. Как они на меня вышли? Вопрос, который меня мучает с момента появления в моей жизни Рольфа. Само собой разумеется, не через Вадима Пащенко и не через его брата. Слишком сложная получается комбинация. Вадик поминутно знал мое местонахождение и мог «сдать» меня проще, не впутывая в оказание помощи мне силовиков. Где-нибудь в питомнике.

В питомнике…

По совету Виолы Гурон мог начать поиски Рольфа и, соответственно, меня с кинологических клубов. Где-то должен был я делать псу прививки и лечить, в случае чего, щенка! Вольдемар знал – я не стану этого делать, чтобы не «засветить» собаку, и тогда остается только одно. Обойти вниманием питомник УВД он просто не имел права. Гурон – не «заяц». Он думает. Поэтому еще живет и до сих пор не «заказан». Зато «заказан» сейчас другой человек. Я.

Так, с этим все ясно. Теперь нужны подробности.

Загнав «Мазду» в темноту двора одного из домов, я стал приводить в чувство уже начинающего привыкать к своему состоянию водителя… черт его знает, водителя чего! У них тут целый трамвайно-троллейбусный парк!

«Нарзана» в машине не было. Нашатыря в аптечке я не нашел, но обнаружил там вату. В некоторых случаях она может его заменять. Даю бесплатный совет из числа «полезных». Хотя, если вам приходилось будить мертвецки пьяного преступника на предмет получения объяснений, вам это не нужно. Чиркнув зажигалкой, я поджег вату, подождал, пока она разгорится, потушил и сразу сунул под нос парню, предварительно закрыв ему ладонью рот. Если вы этого никогда не делали, проделайте на себе.

Через пару минут парень с завязанными сзади все тем же ремнем руками уже прояснял мне ситуацию. Я его слушал, выпуская струйки дыма через опущенное стекло.

– Когда менты приехали и увидели Енота и Алика, ну…это… неодетыми, они их забрали в ментовку. Там спросили, чьи «бабки» в сумке. Макс сказал им, что «бабки» его…

– Так, дальше, – незаметно улыбнулся я в темное окно, чувствуя логичную концовку рассказа про «Енота с Аликом».

– А менты взяли и проверили баксы. Одна «сотня» оказалась фальшивой. Их тут же взяли в оборот и дело возбудили. Трое суток отсидели в изоляторе, и все трое суток их «кололи» на изготовление и сбыт фальшивых долларов. А откуда Енот про них знает? «Маляву» передал, кричит, что не при делах, и ментам за это базарит, а те, как видно, не верят, ну и… Сейчас под «подпиской» ходит, суда ждет. Менты, суки! «Сотню» фальшивую сами ведь подсунули!

– Не менты, а я, – заступился я за правоохранителей. – Давай дальше.

Скоро выяснилось, что Виолетта, на самом деле, спонсировала розыск Рольфа и объявила большую награду, если он будет возвращен, то есть – отобран у меня. Сколько именно пообещала Виолетта, парень не знал, но, по его словам, немало, потому что Гурон отложил все дела и сосредоточил усилия на поисках «мирового судьи и его собаки».

– А тебе-то сколько перепадет, сынок?

Помня о дубинке, парень почти сразу ответил:

– Три «штуки».

– Чего? Рублей? Долларов? Баб?

– Баксов, естественно.

– Было бы это естественно, я бы не спрашивал. Тебе не стыдно за три тонны «зеленых» лишать человека жизни?

– Я водитель.

– Да, конечно, извини. Я совсем забыл, что ты – только водитель. Не тебе же стрелять. Это будут делать те трое. Да?

– Они должны только выяснить у тебя, где собака.

– И всего-то? – удивился я, вспомнив про «беретты» в руках гостей. – А я-то, дурак, напраслину на парней возвожу и думаю о них плохо!

– Ну, они не без грубостей, конечно… – осклабился мой дважды недобитый собеседник. – Ты ведь не сразу бы сказал, где псина.

У меня возникло дикое желание размотать ему руки, вытащить за шиворот на улицу и отделать до состояния невменяемости. До его невменяемости. Однако вместо этого, подавляя в себе чувства, я открыл дверь с его стороны и вытолкнул парня на улицу. Потеряв равновесие, он свалился как куль на землю. Разговаривать с ним еще и выяснять подробности далее не имело смысла. Это слаборазвитое дитя играло роль «шестерки», которая знает ровно столько, сколько должна знать, по мнению хозяина.

– Если ты попадешься мне в третий раз, я проломлю тебе «крышу». Остаток дней проведешь не в муках, куда потратить три «штуки», а в блаженном созерцании белых стен в дурдоме. Бегом отсюда!

Мой путь лежал в питомник. Если они вышли на меня, проследив путь от Рольфа до квартиры, то я им нужен был только для того, чтобы забрать щенка из питомника. Сами они этого бы не сделали. В питомнике вооруженный сотрудник милиции, и вновь прибывших незнакомцев сразу возьмут в оборот. Сейчас мне стоило поторопиться, чтобы забрать Рольфа. Трое друзей наверняка уже просчитали мой ход и следуют в том же направлении. Они понимают, что я должен забрать пса и исчезнуть прежде, чем они подъедут к питомнику. Если я не успею, выход мне будет перекрыт, и в любой момент после этого, как только мне захочется выйти наружу, я стану жертвой…

* * *

– Послушайте, – не поздоровавшись, сразу «наехал» на меня Шилков – старшина, дежурный по питомнику, – ваш подросток обнаглел! – Он показал мне перемотанную бинтом руку. – Варфоломеев сегодня вечером не приехал, пришлось вашему Рольфу жратву нести мне. Этот подлец отказался есть, а когда я присел над ним, он цапнул меня за руку! Воет, как настоящий! Волк, а не кобель! Вот, послушайте сами…

С последними словами Шилков, которого все с уважением называли не иначе, как по отчеству – Сергеич, поднял в воздух указательный палец здоровой руки и превратился в статую. Метрах в ста от дежурного помещения раздавался протяжный вой. Рольф требовал моего появления. На мгновение вой затих, и старшина быстро сказал:

– Сейчас опять начнется!

После короткого подвывания Рольф опять затянул заунывную песнь и к нему подключилось еще несколько голосов.

– Эта спевка будет продолжаться всю ночь. Ваш сейчас устанет и вырубится, а взрослые не успокоятся до утра. Забирайте вы его, а? Он весь питомник скоро деморализует.

– За ним и приехал. Пока я за ним хожу, присмотри за выездом, чтобы никого не было.

– А что такое? – удивился Шилков.

– Ну, посмотришь или нет?

– Да ради бога.

Рольф узнал меня, еще не видя. Я подходил к вольеру сбоку, и он просто не мог меня видеть физически. Вольеры с трех сторон были обшиты досками, и только лицевая сторона клетки состояла из ограждения сеткой-рабицей. Приближаясь, я слышал, как мой пес скулит и топчется на одном месте.

Увидев, наконец, хозяина, щенок бросился на сетку и жалобно тявкнул, словно жалуясь на свою тяжелую судьбину. Пока я, чертыхаясь и торопясь, разматывал проволоку на петлях дверцы, Рольф прыгал на месте и беспрестанно скулил, топая лапами по деревянному настилу вольера. Справившись с проволокой, я шагнул внутрь и присел. Пес положил мне на плечи лапы и, работая языком, как помелом, стал вылизывать мне лицо.

Увидев, как он между делом высматривает у меня привычные пакеты с провизией, я вспомнил, что пора отсюда убираться.

– Все, малыш, уходим! Теперь нам и здесь покоя нет.

Нести его на руках было противоестественно. Рольф опережал в развитии всех своих сверстников и у меня на руках выглядел уже нелепо. Однако думать об этом времени не было. Преодолев рысью территорию вольера, сопровождаемый лаем собак, я выскочил на улицу. У входа курил старшина и выполнял мою просьбу – присматривал непонятно за кем.

– Слава тебе, господи! – произнес он и перекрестился. – Насовсем или как?

– Или как, – уклончиво ответил я, открывая свободной рукой заднюю дверь джипа.

– Ну, и – легкой вам дороги, – облегченно вздохнул Шилков.

Попрощавшись, он исчез в глубине дежурного помещения.

Я понимал – времени остаются какие-то секунды. Гурон меня «считал» так же легко, как я его. Но мне нужна была еще минута для звонка Пащенко. Я остался без крыши над головой, со щенком на руках в угнанной машине. Он должен мне помочь. Только бы Вадим был дома!

– Это опять вы? – изумился Шилков, не успев поднести к губам кружку с чаем.

– Один звонок! – заверил я его и поднял трубку телефона.

Пащенко был дома. Высказав все, что он обо мне думает, он пригласил меня с Рольфом к себе на рюмку кофе.

– Посмотрю хоть, из-за кого весь сыр-бор, – добавил он напоследок.

Когда я, выходя, пошутил, желая Шилкову спокойной ночи, то не знал, насколько пророческой окажется моя шутка на следующее утро…

Джип стартовал от питомника, забираясь в темноту улицы. Милицейское начальство могло бы позаботиться о том, чтобы установить соответствующее освещение перед входом в собачье общежитие. Набирая скорость, я вдруг увидел машину дорожно-патрульной службы. Один из «гаишников» вышел было на дорогу, но я, сбросив скорость, показал через стекло судейское удостоверение. Прочитать он, конечно, ничего не мог, но по формату и исполнению документа догадался, что это кто-то из своих. Махнув рукой, он развернулся.

Посмотрев в зеркало заднего вида, я увидел, как тот снова садится в машину. Ребята ждут следующую жертву…

Оставив джип во дворе одного из домов, я пешком дошел до дома прокурора. Завтра утром джип вернут владельцам. Как только обнаружат и сообщат в милицию. Угонять его никто не станет. Тернов – городок небольшой. Всем хорошо известно, кто ездит на таком джипе.

Прокурор, одетый в бордовый атласный халат, гостеприимно отступил в сторону, пропуская меня и Рольфа в квартиру.

Пес тяжело дышал после пешего подъема на шестой этаж и сейчас сидел у моей левой ноги, вывалив розовый язык. Это был уже не любознательный щенок, который четыре дня назад бесцеремонно ввалился бы в покои Пащенко. Команды не было, он и сидел. Я, никогда ранее не общавшийся так тесно с собачьим племенем, относил это к мастерству воспитания Варфоломеева. Петр – к необычайной, удивительной одаренности Рольфа.

– И что мы стоим? – обратился Вадим скорее к Рольфу, чем ко мне.

– Заходи. – Я показал псу направление движения.

Тот лениво оторвал заднее место от бетона и вошел в квартиру. Он шел и почти с каждым шагом оборачивался, смешно выворачивая голову – проверял, иду ли за ним я.

За последние два часа я устал настолько, что едва хватило сил, чтобы пересказать другу хронику моих злоключений. После третьей рюмки водки я почувствовал, что засыпаю за столом.

– Все, – констатировал гостеприимный хозяин. – Всем спать. Завтра подумаем, куда вас пристроить. И завтра же позвоню своему, в РУОП. Пусть они там всю братию, которая будет «пасти «кукушку», заметут к себе… Да, кстати, если, конечно, это кстати, тебе Сашка вариант с квартирой подыскал. Того, что у тебя сейчас уже есть, вполне хватит, еще и останутся деньги на намордник для Рольфа.

Сашка – это все тот же старый друг Александр Пермяков. Один из лучших следователей транспортной прокуратуры Пащенко. Удивительными узлами иногда связываются воедино судьбы людей.

Лучший следователь.

А раньше лучшим был я…

В голове появилась мутная поволока.

Рольф поел, все нормально… Он проглотил миску вчерашнего борща Пащенко…

Передо мной плыл сиреневый туман.

Я проснулся ночью. Опять в одежде и опять на диване. Только теперь уже на диване Пащенко.

Рядом со мной, на полу, свернувшись калачиком, лежал Рольф.

В соседней комнате посапывал Вадим.

Осторожно, стараясь не скрипеть, я встал с дивана и прошел на кухню. Щелкнув зажигалкой, прикурил, подошел к окну. Внезапно появилось ощущение, что за спиной кто-то стоит и смотрит мне в затылок. Медленно повернувшись, я увидел Рольфа. Он стоял в проеме кухонной двери и смотрел на меня.

– Соскучился? – тихо спросил я.

Словно понимая, о чем идет речь, пес вильнул хвостом, осторожно подошел ко мне и, как тогда, в младенческом возрасте, словно подкошенный рухнул на пол. Похоже, это стало его привычкой. И если верить Варфоломееву – из числа вредных.

– Собака не должна падать, как мертвый конь, – твердил он мне. – Она должна ложиться мягко и бесшумно.

– Но ведь по команде он так и делает, – возражал ему я, но Петька был неумолим.

– Ни разу не видел собак, которые валятся на бок, как с инфарктом.

А Рольфу просто нравилось так делать. Этого не мог растолковать ни я, ни, понятно, он. Никто ведь не может объяснить, почему чешет голову, когда впадает в состояние задумчивости.

Очень хотелось пить. Это все прокурорская водка.

Открыв холодильник, я чуть не взвыл от радости, когда обнаружил там коробку яблочного сока. Видя, как Рольф прыгает на меня, увидев жидкость, я плеснул ему немного в миску. Разок щелкнув языком, пес отказался от сока и снова стал прыгать на мои ноги. Пришлось ополоснуть его посуду и налить туда воды. Она пришлась ему по вкусу, и в темноте кухни я услышал знакомые щелчки. Только теперь по всему чувствовалось, что лакает взрослое животное.

Стрелки на часах показывали половину пятого утра. Раньше девяти Пащенко не проснется, а мне было уже не до сна. За четыре последних дня я вымотался, как собака, да простит меня Рольф за сравнение, и день с ночью, как время суток и биологическая программа жизнедеятельности человека, уже не имели для меня никакого значения. Засыпая сегодня, я точно слышал, как Вадим говорил про то, что Сашка подобрал для меня вариант квартиры. И, мол, денег хватит, и еще останутся… Вот жена удивится, когда я ее из аэропорта домой повезу. «А здесь одна дорога!» – скажу я ей. Я глядел на Рольфа и все больше убеждался в необходимости покинуть город. Уехать, а когда все разрешится и уляжется и фройляйн Штефаниц расторгнет бессмысленный контракт с Гуровым, вернуться. Пащенко должен меня понять. Как это «все» уляжется и разрешится, я не имел ни малейшего представления. Я знал одно – Рольфа я никому не отдам, а ровно через семнадцать дней встречу жену и повезу домой…

Будучи уверен в том, что через несколько часов Вадим проснется, я вернулся в комнату и лег на диван. Сегодня мы с ним едем в банк, я забираю деньги, вырученные за квартиру, и исчезаю. Бог не выдаст, свинья не съест.

– Рольф, – тихо позвал я щенка.

Тот с готовностью вскочил с пола и уперся в мой лоб своими карими миндалевидными глазами.

– Кажется, теперь мы с тобой – бродяги.

Пес радостно согласился с таким положением вещей, подскочил и упер свои толстые лапы в диван. Даже не видя его нижнюю часть, я был уверен в том, что его хвост мечется из стороны в сторону. Ему было совершенно наплевать, кто мы. Главное – мы вместе.

До окончания моего отпуска оставалось двадцать пять дней.

Глава 7

– Это безумие чистой воды! – орал Пащенко, теребя воротник на форменной рубашке. Он уже в третий раз пытался застегнуть прокурорский галстук-»селедку». – Кому ты будешь нужен там, где тебя никто не ждет?!

– Я только так смогу обезопасить Рольфа.

– Да на кой хер тебе сдалась эта собака?! Отдай ее немке и получи деньги! Когда пес будет в Германии, с Гуроном мы быстро определимся! Главное, чтобы у тебя на руках не было этого пса!

Рольф сидел на полу и вертел головой, словно пытаясь выяснить, о чем идет речь. Он наелся колбасы из холодильника Вадима и сейчас имел весьма забавный и благодушный вид. Все утро он вертелся юлой, догоняя свой хвост, и сейчас ему хотелось на улицу. Во-первых, он уже к ней привык, а во-вторых, нужно было срочно побрызгать на какое-нибудь дерево или другой, вертикально расположенный предмет. Глядя на нашу перепалку, он словно понимал, что нужно немного подождать и все мы выйдем погулять. Люди одеваются для того, чтобы выйти на улицу, не иначе.

– Ты пойми, Вадим, я привык к Рольфу!

– Судья Струге, с вашими мозгами в суде даже секретарем работать опасно! Как можно привыкнуть к собаке, видя ее два раза в день? Вот пока ты на самом деле не привык, отдай ее ради бога и живи спокойной жизнью! У тебя все для этого есть: семья, деньги, работа, какие-никакие, но связи. Родной город, в конце концов! Куда ты собрался? К черту на кулички? Или хочешь, чтобы у тебя в поезде украли деньги, а тебя скинули? У тебя нет даже дальнего родственника, к которому можно было бы прибиться на время!

Пащенко был прав. Абсолютно. Но вместе с тем я был уверен в том, что исчезнуть на время из города необходимо. Так будет лучше и для меня, и для Рольфа.

Прокурор, наконец, справился с галстуком, и я, зная, что он опять начнет меня убеждать, поторопился вывести Рольфа на улицу. Глядя, как он бегает по кустам и озирается, я думал о том, что еще недавно у меня было все, о чем говорил Вадим. Работа. Квартира. Друзья. Сейчас, буквально через пару часов, у меня останется Рольф, служебное удостоверение Министерства юстиции России и уверенность в отсутствии каких-либо планов на жизнь.

Подростка было решено оставить у Пащенко. Он сам это предложил. Тыча в Рольфа пальцем, он говорил мне, делая ударение на каждом слове:

– Если хочешь жить, отдай его. Пока он с тобой, у тебя на спине будет висеть ватманский лист с огромной мишенью. За триста тонн «зеленых» каждый будет рад всадить в эту мишень пулю.

Рольф, которому сразу не понравилось, что в него тычут пальцем, сначала сдерживался, а под конец выступления прокурора утробно зарычал. Колбаса – колбасой, уважаемый, но, хоть и ты ее резал, кормил-то меня хозяин! Пальчик ведь можно и приговорить…

– Во! – воскликнул Вадим, но палец убрал. – Вся благодарность! Накормил, спать положил и в своей же квартире остался облаян. Хамье.

Усаживаясь на еще не нагретые солнцем сиденья «Волги», мы молчали. Каждый по-своему переживал скорую разлуку. Что ни говори, нас связывало около пяти лет знакомства, и за это время никому из нас не приходилось об этом сожалеть.

– Деньги все будешь забирать? – наконец выдавил друг.

Я не знал, что ответить. В моей голове не было никаких планов, а значит, не было и промежуточных решений. Вздохнув, я на выдохе ответил:

– Не знаю.

– Дурак.

На этом разговор закончился и не возобновлялся до самого офиса. Уже почти подъехав к дому, где располагалась наша контора, Вадим остановил «Волгу» и развернулся ко мне всем телом. По его глазам я понял, что он намерен совершить последний штурм, после которого смирится с положением вещей.

– Не старайся, – оборвал я еще не начатую прокурором обработку. – Бесполезно. Мне нужно спасти себя и пса. Причем сделать это я хочу одновременно. Не расставаясь с ним.

– А со мной, с Сашкой Пермяковым? Это по-твоему – нормально? Мы ведь жили одной семьей! С людьми, с которыми ты общался много лет, расставаться можно, а с собакой, которую знаешь через пень колоду, распрощаться не можешь?

– Толя, я вернусь через три недели! И все эти дни буду работать, чтобы вся эта бодяга рассосалась! Но если я отдам пса – он погибнет. А меня все равно в покое не оставят! Лучше наблюдать за событиями со стороны, чем в них участвовать. И это… Если что случится… В общем, присмотри за женой. Мне нужен тайм-аут. Без этого я не смогу во всем разобраться.

– А какого, извини, хера тут еще разбираться?! – Пащенко начал уже свирепеть. Видимо, я молол какую-то совершенно нелогичную чушь, и Вадим прекрасно это понимал. – В чем разбираться? Все совершенно прозрачно, как говорит наш президент. Пока кобель с тобой, в любой момент тебе могут разорвать жопу на британский флаг! Что тут еще разбирать?! Не нужно передо мной лепить горбатого, я прокурор, а не соска! Не заплачу! Да и ты, парень, не забывай, что мама твоя родила сыскаря, а не собачника! И если тебя вышибли из суда, то не потому, что ты был хреновым судьей! Я тебя знаю, поэтому не верю ни единому твоему слову. Ты и в прокуратуре так работал – никаких планов, все на предчувствиях. Ввяжемся в драку, а там посмотрим, да? Но сейчас не тот случай, Антон. Сейчас на кону твоя жизнь. И ввязываться в драку, не имея планов своих и не ведая о планах чужих, я тебе не советую.

Заводя двигатель и пыхая прикуренной сигаретой, он бросил на меня косой взгляд:

– Я знаю одно. Тебя в покое не оставят и найдут везде. Приблизительно за ту же сумму Бендер разыскивал Корейко. Чем это закончилось, ты знаешь. Только ты на родину не на верблюде поедешь, а в «деревянном бушлате». Если найдут.

Вопреки моим ожиданиям, на этом процесс перетягивания каната не закончился. Пащенко расходился все больше и больше. Он уверял меня в том, что Эльдорадо находится именно здесь, что без него и Пермякова я «загнусь», что «бабки» имеют свойство быстро утекать в песок, а их запас необходимо пополнять, и я уже стал понемногу раздражаться. От неминуемой склоки нас спасло то, что «Волга» въехала во двор, где располагалась транспортная прокуратура. Выйдя на улицу, я оперся на капот и стал ждать Вадима.

– Ты о жене-то хоть подумал? – Я его слышал, но не видел. Тот собирал на заднем сиденье какие-то папки и бумаги. Привычка Пащенко. Разбросать все документы, а потом мучительно вспоминать, какой из них к какому делу относится.

– Я только о ней сейчас и думаю! – Моя рука скользнула было в карман за сигаретами, как чей-то спокойный голос остановил это движение. Меня в большей степени испугал не голос, а тупой холодный предмет, мягко уткнувшийся в мою спину.

– Не двигаться. Руки на капот.

Странная команда, если учесть тот факт, что я стою, опершись на капот – во-первых, и что я судья – во-вторых… По нелепости таких распоряжений легко распознать отдельных сотрудников УВД. У ребят в экстремальных ситуациях срабатывает «автомат».

Теперь раздался голос чуть левее:

– Струге Антон Павлович?

– Да, – сознался я. Было бы глупо это отрицать. – Судья Центрального районного суда, если позволите. Теперь, когда вам стало ясно, кто я, мне можно повернуться?

Будь мент хоть трижды дурак, первое, что он выучит назубок, это список лиц, которым никогда нельзя отдавать команды и с кем нужно всегда здороваться первым. Значит, существует разрешение Лукина, председателя Областного суда, ввести меня в разработку. Без команды «руки на капот» можно было еще о чем-то предполагать, но именно это заставило меня понять неприятный факт. Я в «обороте» у милиции.

Фраза неизвестного: «Мы из милиции. Пройдемте с нами…», совпала с появлением прокурора, мгновенно понявшего, кто есть кто и что происходит.

– Какие проблемы? – пробасил он, обходя капот и двигаясь ко мне.

– Вы – Пащенко? – спросил тот, что любил удивлять незнакомых ранее людей угадыванием их имен.

– Я-то Пащенко, а вот вы – кто?

– Управление уголовного розыска Областного УВД. Капитан Ступицын. – Я услышал спиной знакомое потрескивание раскрывающегося удостоверения. Судя по треску, «ксива» совсем недавно была оклеена пленкой. Из этого можно сделать вывод – либо недавно переведен в Управу из райотдела, либо только что получил очередное звание. В любом случае удостоверение новенькое, и у парня есть мотивация очень стараться. Оправдывает доверие. Вывод мимолетный. Но умение делать такие выводы и замечать на первый взгляд ненужные вещи – основа сыска. Это прекрасно знает и Пащенко.

– Ты «пушку»-то убери, не на охоте! – попросил Вадим того, кто продолжал прижимать меня к «Волге» оружием. – Поляны не сечешь, юность мимолетная? Ты судью «стволом» подпираешь!

– Убери, – коротко приказал назвавшийся Ступицыным, и у меня появилась возможность развернуться и оценить обстановку. «Оценивать» долго мне не пришлось, так как, едва повернувшись, я почувствовал щелчки металла у себя на запястьях. Я снова ощутил приступы раздражения.

– Что за дела? – поинтересовались мы с Пащенко в один голос.

– В основном – уголовные, – ответил Ступицын. – Ничего особенного. Нам нужно побеседовать с гражданином Струге в Управлении.

Второй розыскник стоял напротив меня в полуметре и старательно пережевывал жвачку. Его мятное дыхание и запах одеколона вызывали у меня чувство отвращения. Год назад у меня была подружка, и ее кошка, почувствовав мой дорогой одеколон, фыркала и убегала прочь. Прочь я убежать не мог, поэтому попросил парня дышать в сторону. Тот продолжал стоять и демонстративно обдавать меня мятными парами.

– А разрешение Председателя Областного суда есть?

– Конечно, есть, – заверил Ступицын. – Просто нужно поговорить. Ничего особенного.

– За «ничего особенное» железом в спину не тычут, – веско заметил Вадим. – Вы «работаете» у порога моей прокуратуры, поэтому я спрашиваю – что случилось? Вы в курсе, кто подписывает санкцию на арест судей? Я ведь довольно хорошо разбираюсь в Законе, поэтому Областному прокурору поведаю, как вы тут свои оперативные разработки «бацаете»!

– Это не «ваша» прокуратура, а государственная. И вы в ней – служащий. Развели вотчин… – презрительно бросил в сторону Пащенко любитель мяты. Его презрительность заключалась в том, что, обращаясь к прокурору, он даже не повернул в его сторону голову и продолжал упираться в меня взглядом. Было видно, что более умный Ступицын хотел прервать фразу своего подчиненного в самом начале, но тот выпалил все единым духом. Теперь Ступицын стоял и желал отдать полжизни за то, чтобы вернуть время хотя бы на десять секунд.

Это была ошибка. Прокурору можно все сказать, он все простит, но только в том случае, если ты – из его команды, или просто – друг. Спутнику Ступицына было года двадцать два-двадцать три, и я даже через карман его джинсовой куртки ощущал запах чернил от свежепоставленной печати на его удостоверении милиционера.

– Сынок, – спокойно, но как-то угрожающе начал Вадим, – когда я заканчивал работу «важняком» в Облпрокуратуре, твоя мамка еще держала твою пипиську над горшком, приучая тебя попадать в него струйкой. Свою службу в органах, молодой человек, нужно начинать с уважения к старшим. Ты хочешь посмотреть на самом деле, кто здесь служащий?!

Ступицын, для которого фамилия «Пащенко» была, по всей видимости, хорошо знакома, тут же загладил вину перед прокурором объяснением того, что ему необходимо со мной переговорить по «одному важному делу». Меня же еще и касающемуся. Странно. Насколько мне известно, дела, меня касающиеся, все до одного лежат в моем сейфе Центрального суда. За дверью с табличкой – «Мировой судья 5-го участка СТРУГЕ А.П.». И вряд ли они могли заинтересовать УВД. И уж кто со мной говорил о них, так только не эти два молодых человека…

– Машина рядом, – сказал Ступицын и показал рукой за угол. – Проедем, поговорим. Я думаю, это много времени не займет.

По его фразе я понял, что это может занять очень много времени. Когда я работал в этой прокуратуре и не хотел устраивать на улице ненужную перепалку и выяснение отношений, я тоже так говорил – «это не надолго…». Потом выходило, что некоторые направлялись после «короткого» разговора не домой, а в СИЗО.

– Антон Павлович, я поеду за вами, – жестко произнес Пащенко. – Адвокату позвоню из машины, там же и ознакомимся с решением председателя Облсуда.

Зря, Вадим, зря…

Пустая трата времени. Как красиво ты меня «сделал», Лукин… Было от него разрешение, было. Это тогда, полгода назад, ты просчитал все мои ходы и мне же помог. Да как красиво сделал! Бумажку дал с фамилиями людей, которые будут голосовать против моего назначения мировым судьей! Всех я убрал! Всех до единого. И ошибся. Убирать тебя нужно было, отца родного! Все карты в моих руках были. А сейчас сколько ему до законной отставки осталось? Месяц? Два? Как раз то время, когда мирового судью Струге будут в очередной раз смешивать с грязью. Только разница между тем случаем и этим заключается в том, что сейчас будут смешивать ПРЕДМЕТНО. Дело рук Земцова, который никак не может простить мне общак Пастора? Ладно, думай не думай, а на чем-то они меня зацепили. И, видимо, неплохо, раз Лукин подписался под этим. Но самое смешное то, что я понятия не имею, где преступил закон!

Я ПРЕСТУПИЛ ЗАКОН. Это не самое смешное. Это самое страшное.

– Ну уж, сразу и адвокату! – недобро усмехнулся Ступицын. – Придумаете тоже! Я же сказал – просто поговорить.

– Пока адвокат не подъедет, – не обращая на капитана внимания, объяснял мне Пащенко, – ни единого слова им не говори.

Это скорее для милиционеров сыграл Вадик. Я сам могу научить кого угодно – что и когда нужно, а когда не нужно делать. Наш Закон позволяет определенными действиями делать то, что при других действиях называется его нарушением. Просто нужно знать его, Закон. Любишь ты его или ненавидишь – это твое дело. Но его нужно знать. Иначе окажешься неправым. Многие возмущаются – «Милиционеры «садят» одних исполнителей, мелочь. А настоящие бандиты гуляют на свободе и продолжают чудеса творить»! А кто с этим спорит? Одни милицейские начальники. Те, что поглупее. А те, что поумнее, всегда скажут – «сидят» в наших пресловутых зонах только те, кто не знает, как пользоваться законом! И лжец тот, кто уверяет – преступники ненавидят закон, поэтому живут по своему, неписаному, воровскому. Как раз они-то живут по российскому законодательству. Как ни дико это звучит, самыми большими знатоками российского законодательства являются самые отъявленные негодяи. Потому что выучили назубок простую истину – досконально зная закон, всегда сможешь украсть, не нарушая уголовного кодекса.

Прокурору транспортной прокуратуры можно было верить на слово, хотя я и сам не настраивался на диспут. Ступицын по-своему отреагировал на совет, хотя ничего незаконного в нем не было.

– А вот это вы напрасно! – И тут по его лицу я понял, что он раздражен и совершенно не умеет владеть чувствами. – Не нужно давать советов, у него своя голова на плечах. Если захочет все исправить, будет говорить.

У-у-у-у… Вот она, истинная песня! Одной фразы опытного в «убойных» делах Пащенко хватило, чтобы выбить табурет из-под седалища опера. Значит, разговор коротким не получится. Вадим тем временем удовлетворенно хмыкнул, недвусмысленно посмотрев на меня. Его хмыканье означало – «теперь ты все понял?», а взгляд вдогонку спрашивал – «куда ты еще, мудак, вляпался, а мне не рассказал?».

– Мне говорить нечего, – произнес я не для опера, а для Вадима.

– Я поеду следом, – повторил Пащенко. – И обо всем позабочусь.

Значит, Рольфа он берет на себя. У меня немного отлегло. С Вадимом мой барбос не пропадет.

Меня затолкнули в «Волгу», и «мятный мальчик», чью пипиську держала мама в годы «важнячества» Пащенко, подпер меня слева.

Едва машина тронулась с места, в зеркало заднего вида я тут же увидел «Волгу», вынырнувшую из-за угла, и за ее рулем – Вадима, который уже разговаривал с кем-то по телефону, держа около уха трубку «алтая».

– Спортом занимаешься? – спросил Ступицын, развернувшись ко мне с переднего сиденья.

«Грамотно», – отметил я. Умный опер никогда не станет разговаривать о «деле» с задержанным, пока последний не прочувствует запах казенных стен милиции. Железное правило умного опера – никогда не разговаривай с человеком в машине, выясняя основное. А мудрый опер отличается от умного тем, что в машине начнет сразу задавать бестолковые вопросы, не давая сосредоточиться задержанному и принимать решения. Не давать думать до приезда в кабинет – железное правило опера мудрого.

– Настольным бадминтоном.

– Это – как? – улыбнулся капитан и глаза его нехорошо блеснули.

– Каком кверху.

На любого мудрого опера всегда найдется другой. Если сразу нахамить в машине во время такой «обработки», желание задавать бестолковые вопросы пропадает. Чересчур мудрым Ступицына я не считал, поэтому знал, что его злость и неприязнь ко мне победит профессионализм и он отвернется с видом, говорящим мне: «Ну, шути, шути, браток. Сейчас до кабинета доберемся – тебе сразу не до шуток станет…».

До Управления было езды не более десяти минут, если делать скидку на автомобильные пробки и стояние на светофорах. Этого времени мне было вполне достаточно для того, чтобы сделать совершенно четкий для себя вывод. Ничего противозаконного, что могло бы вызвать интерес милиции, тем более – «убойного» отдела, я не совершал и не могу проходить даже в качестве свидетеля. Вспомнил между делом про Енота, подумав, что он мог в конце концов «поплыть» и рассказать следователю, что фальшивую сотенную купюру ему сунул я, но эта версия успеха не имела, так как Енот находился уже «за судом» – во-первых, и, во-вторых, этому дебилу и в голову не придет, что липовая «сотка» могла оказаться в его сумке подобным образом. Но главное – этим никогда бы не заинтересовались опера по линии раскрытия тяжких преступлений. Конечно, я не был чист перед Законом, как слеза протоиерея. В России нет людей, чистых перед Законом – кто-нибудь, когда-нибудь его преступал по разным причинам. Доказательством того служит сейчас «невиновный» Енот. Преступал его и я, но не до такой степени, чтобы он, Закон, на меня обиделся и решил покарать. И не до такой степени, чтобы, глядя в судейское кабинетное зеркало, мне стало стыдно. Есть у меня такое, в кабинете суда. Я его лично протираю каждый день и перед уходом домой смотрюсь. Если не заскребли кошки на душе при виде своего лица, значит, все в порядке. Карать меня, по большому счету, было не за что. Все мои грехи отпустятся в суде Высшем, а не в Верховном.

Машина остановилась напротив гранитного входа в Областное УВД. Краем глаза я успел заметить «Волгу» Пащенко, стоящую в десяти метрах поодаль. Меня, не церемонясь, вытащили за рукав из салона, провели мимо дежурной части и в наручниках, как последнего гада, повели по коридору этажа, где размещался уголовный розыск.

– Надо же, ни разу здесь не был…

Капитан и «мятный» проигнорировали мои слова. Наверное, обиделись, что не удалось меня «лохануть» в машине. А навстречу нам шел Цуканов – самый несостоявшийся из всех несостоявшихся сыщиков криминальной милиции города. Несколько раз мы с ним сталкивались по работе, и во время всех этих «столкновений» я просил его «свалить в сторону и не мешать делу». Как и все ущемленные и ограниченные люди, Цуканов был злопамятен и жесток, как сиамская кошка. Его не выгоняли только по той причине, что он старался работать, не пил на работе, не опаздывал и был аккуратен до тошноты. Однако эти качества никак не сказывались на профессионализме оперативника. Точнее – на отсутствии такового. Бесталанный Цуканов хорошо бы смотрелся на месте контролера билетов в луна-парке, но никак не опером в «самом» Управлении. Кто его туда перевел из «моего» райотдела и по каким причинам – никому не известно.

– Ваша Честь? – воскликнул он, увидев меня в наручниках, и радости его не было предела. – Я всегда почему-то верил, что увижу вас именно в этом качестве! Допрыгались?

Чтобы была понятна его радость, стоит объяснить причины ее возникновения. Это был один из тех бесталанных оперативников, который после задержания по подозрению в совершении преступления какого-нибудь жулика, не мог ему за три часа ничего доказать. Тогда он бежал в суд договариваться с судьями. Мол, задержанный – опасный человек, и нужно время, чтобы его «расколоть». А сейчас, понимаете, времени не хватает. Не могли бы Вы, Ваша Честь, подарестовать его суток на пять-десять? Мол, пьяный на дороге валялся, матерился, оскорблял человеческое достоинство, а? За мелкое хулиганство, одним словом? А документики с липовыми свидетелями мы сейчас поднесем! Сей момент! После того, как он дважды культурно выставлялся мною из кабинета, его озарила светлая мысль. «Надо дать», – решил он, и в третий раз пришел ко мне с пакетом, в котором была завернута либо граната, либо огнетушитель. Через секунду я догадался, что «дешевка» пришел ко мне со взяткой в виде бутылки какого-то пойла. Когда я вызвал судебного пристава и попросил выкинуть этого – в полном смысле слова – мусора вон, он что-то шептал о том, что «все вы берете, чем же я хуже»? Логики в этой фразе я не поймал, как ни старался. То ли я негож для получения взятки, то ли он рылом не вышел для ее дачи.

– Зато ты, как я вижу, стабилен, как лом. Седьмой год в лейтенантах ходишь. Не стыдно, карьерист?

– Пошли, пошли, – толкнул меня в спину капитан.

– А как насчет того, чтобы меня оформить в дежурной части? Через три часа, капитан, мой срок истечет и мне будет пора домой. Адвокат в пути. Он будет очень расстроен, что в дежурной части моя фамилия не значится и не проставлено время доставления. Я знаю адвоката, которого транспортный прокурор покличет, он ненормальный. Все процессы мне в суде разваливает. Сразу в прокуратуру жалоба полетит…

– А вас никто не задерживал, – возразил капитан Ступицын. – Вас пригласили для беседы.

– Правда? Тогда очень быстро дай команду этому юноше, чтобы он с меня снял наручники. А после этого я пойду выписывать пропуск. Для беседы.

– Хочешь по Закону? – угрожающе поинтересовался капитан, не понимая, что таким вопросом ставит под сомнение все свои предыдущие действия. Спросил, и сам же ответил: – Хорошо, будет по Закону. Челпанов, отведи гражданина в дежурную часть и зарегистрируй.

– А что отметить в графе «причины доставления»? – промычал «мятный».

– Для установления личности, – секунду подумав, ответил Ступицын.

– Смешно, – возразил я. – Когда я буду жаловаться в суд на ваши незаконные действия, на столе у судьи будет лежать протокол моего личного досмотра. А у меня с собой удостоверение судьи федерального суда.

– Тогда оформи Его Честь «по подозрению в совершении преступления»! – Капитан посмотрел на меня, как на гадюку.

– Как у вас все быстро! – своим ответом Ступицын заставил меня грустно усмехнуться.

Меня забавлял не сам процесс изначально обреченной на провал процедуры моего задержания, а предвкушение того, что сейчас будет происходить в дежурной части. Нормальный дежурный по УВД сейчас просто откажется ко мне прикасаться, не то что водворять в камеру. А ненормальный начнет досмотр, и это на вполне законных основаниях позволит мне превратить трагедию в фарс. Оформляя меня, помощник оперативного дежурного начнет мой личный досмотр и…

Они оба повели меня в дежурку. Там записали данные, и помощник, приказав мне встать и приподнять руки, принялся хлопать меня по карманам. Естественно, первое, на что он наткнулся, было не разрешение на ношение оружия, а непосредственно само оружие. Обалдевший старшина вынул из моей кобуры Макарова, на котором красной краской, естественно, не написано, «ГАЗОВЫЙ» и, не обращая внимания на табели о рангах, заорал на Ступицына:

– Ты ох…л, или как?! Приводишь в дежурку человека, задержанного «по подозрению», с «волыной» в кармане?! «Убойник» херов!

На его возмущенные крики появился оперативный дежурный, покачал головой, вздохнул и снова исчез. Ступицын стоял красный, как рак. Он забыл и только сейчас вспомнил еще одно железное правило опера. Если кого-то задерживаешь – будь любезен его обыскать. Я деланно виновато улыбался. Время идет, а тех, кто должен меня сейчас «колоть» на неизвестные мне противоправные деяния, назвали «ох…шими» за промашку. Если это можно назвать промашкой. Глупость такого характера при других обстоятельствах многим могла стоить жизни. Счет в мою пользу все увеличивался, но я по-прежнему ничего не понимал.

– Веди его в кабинет! – рявкнул Ступицын, обращаясь к Челпанову. – Я сейчас буду.

Конечно, товарищ капитан, вам сейчас просто необходимо остаться в дежурке, чтобы «затереть» инцидент. Ну и гад я!

Глава 8

В ожидании Ступицына я сидел в его кабинете и читал надпись на небольшом плакате, оформленном в аккуратную рамочку и даже взятом под стекло. Надпись гласила:

«ДУРАКАМ ЗАКОН НЕ ПИСАН.

ЕСЛИ ПИСАН, ТО НЕ ЧИТАН.

ЕСЛИ ЧИТАН, ТО НЕ ПОНЯТ.

ЕСЛИ ПОНЯТ, ТО НЕ ТАК».

Изумительно велик и могуч русский язык. С ним можно творить все, что угодно, и все равно будет понятно. Надпись, очевидно, предназначалась для тех, кто приводился в этот кабинет по разным причинам, в том числе и по моим, непонятным. Я опустил глаза от плаката вниз. Под ним сидел Челпанов, вертел в руках ручку, смотрел на нее и двигал челюстями, как изголодавшаяся корова. Создавалось впечатление, будто он только что сожрал колпачок. Надпись над его головой только усиливала эти впечатления.

Наконец, дверь резко отворилась, и в кабинет влетел Ступицын.

– Нехорошо… – бросил он мне и швырнул на стол какую-то папку.

– Сунь два пальца в рот, – посоветовал я. – Станет легче.

– Нехорошо поступаете, Струге. Мы с вами по-человечески, а вы как последний подонок поступаете.

– Выбирай выражения, уважаемый. А пистолет всегда при мне. И рассказывать про это каждому встречному я не намерен. Кстати, с этой минуты можете покупать газеты типа «Работа для всех», «Профессия» и другие. Вскоре они вам очень понадобятся. У вас какое образование?

– Пугаете? – возмутился Ступицын.

– А у меня должность такая – пугать людей. Приговорами да решениями. Я сейчас вижу перед собой человека, совершающего огромную жизненную ошибку. Даже не представляю, как вы собираетесь ее исправлять. Вы на самом деле даете себе отчет, с кем разговариваете и какие действия производите?

Капитан отошел от меня и сел за свой стол. Очевидно, он имел настолько веские причины так вести себя с судьей, что глупость перехлестывала через разум.

– Ладно, хватит прелюдий… Где вы были сегодня ночью?

– У прокурора транспортной прокуратуры.

– Всю ночь?

– Всю.

– А чем вы там занимались? – медовым голосом произнес Челпанов.

– Если еще раз ступишь подобным образом, я тебе ранетку с плеч собью. Прямо здесь и сейчас. – Я старался говорить как можно спокойнее. – Твое дело телячье – сиди и соси. И моли бога, чтобы по уходе отсюда я не передал твой вопрос прокурору Пащенко.

– В котором часу вы к нему приехали? – быстро сменил тему Ступицын.

– Не помню. Темно уже было. Около часу, наверное.

– А где были до этого?

Нехороший вопрос. Вернее – вопрос в точку, но честный ответ на него мне будет дать весьма затруднительно. Что я могу ответить? «Живу на «кукушке»?

– Бродил по городу.

– А где вы живете, Антон Павлович? Почему-то ваших данных нет в базе.

– Вас в Управление что, по недогляду перевели? Я – СУДЬЯ. Вы до сих пор не понимаете, что это такое? Моих данных там и не может быть. А вы думали почему? Бюрократия? Это, как его… формализм? – Я наклонился и сплюнул в урну.

Такое не выведет из себя только бюст Дзержинского на столе этих двоих. Я это очень хорошо знаю.

Вообще-то мой отпуск проходит очень занятно и расслабляюще…

– Добро, – согласился Ступицын. – Тогда назовите свой адрес.

– А у меня сейчас нет адреса.

– Как это так? – дал о себе знать Челпанов. – Так не бывает.

– Тогда где вы живете, Антон Павлович? – поддержал его старший опер. – Насколько мне известно, у вас была квартира.

Я могу прекратить все прямо сейчас. Сию минуту. Но тогда, по выходе из этого здания, я не узнаю, что от меня сегодня хотели. «Нет, Струге, будешь сидеть и терпеть…»

– Я ее продал. Деньги потерял. Сейчас скитаюсь по вокзалам.

– Насколько мне известно, газовое оружие могут выдать только в том случае, если у владельца есть местная прописка, и дома у него имеется металлический ящик, именуемый сейфом. Недоразумение какое, а, судья Струге? Нарушение закона о частной детективной деятельности! Пистолетик придется изъять, а разрешение аннулировать. Вот я и говорю – «нехорошо». А вы мне – пальцы в рот засунь.

– Чего ты привязался к моему пистолету? – Мое удивление было совершенно искренним. – Ступицын, я на самом деле нахожусь в «убойном» отделе, или мне это только кажется? Может, я попал в отдел лицензионно-разрешительной работы?

– В «убойном», «убойном», – утешил меня он. – Что вы сегодня ночью делали в питомнике УВД?

Я почувствовал, словно по моей спине, под рубашкой, проползла змея. Чувство чего-то страшного и непоправимого, неизвестного и тем пугающего захлестнуло мои мысли. Я ничего не понимал, и это было самое плохое. Откуда незнакомый мне ранее опер по раскрытию тяжких преступлений УВД области может знать, что сегодня ночью я был в питомнике? Шилков, дежурный, доложил? Но в связи с чем?! Зачем?!

– Я забирал своего пса.

– Во сколько?

– Я же сказал – не помню. Ступицын, теперь с линии ОЛРР ты переключился на линию служебного собаководства? Что будет следующим? Линия профилактики правонарушений и преступлений среди несовершеннолетних? Не мути воду, ты знаешь, с кем разговариваешь. Что случилось?

– Это вы мне скажите, Антон Павлович, что могло произойти между вами и старшиной Шилковым!

Гадюка проползла по телу в обратном направлении. Теперь только дурак мог не понять, что Шилков мертв. А не догадаться, что он убит, мог только дважды дурак. Вот теперь, кажется, все проясняется. Я уезжаю с территории питомника, а какой-то подонок убивает Сергеича. Из-за чего, черт меня побери?!

– Он убит? – спросил я и не узнал свой голос. Сейчас отдал бы все, что имею, лишь бы меня убедили в обратном. В том, что я неправильно понял Ступицына и Шилков жив…

– А разве я говорил, что он убит? – въедливо поинтересовался Ступицын.

– Не валяй ваньку. Я же не идиот.

– И я не идиот, – с готовностью заявил он. – Время вашего нахождения в питомнике совпадает со временем смерти дежурного.

– Откуда ты можешь знать, во сколько я там находился, если даже я не могу с уверенностью до часа это вспомнить?

– Элементарно. В ноль-ноль часов пунктуальный Шилков доложил по телефону дежурному по Управлению, что в хозяйстве «без происшествий», а в ноль-ноль часов двадцать пять минут к Шилкову приехал с проверкой начальник питомника и обнаружил подчиненного с пулей в голове.

– А если я уехал до его доклада дежурному?

– Опять не получается. С двадцати трех часов до двадцати четырех у Шилкова находилась его жена. Их дом рядом. А в одиннадцать часов вечера, насколько мне известно, еще светло. Да и это тоже несущественно, потому что последний кинолог ушел из питомника в десять вечера. Вот так. Ты что, не знаешь – все Управление во главе с начальником на ногах с половины первого ночи? Уже отработано все, что можно отработать! На тебя могли бы и не выйти, если бы прибывший на смену мертвому Шилкову старшина не признался, что ты незаконно содержал в питомнике собаку.

– А с чего бы ему в этом признаваться? – удивился я в который раз. – Там содержал пса, причем – незаконно, не один я. Между прочим, бультерьер начальника Управления содержится там же. Как и собака Шилкова, которую наверняка приходила кормить и выгуливать его жена.

– А мы пошли смотреть вольеры. Все собаки были на месте, кроме одной. Спросили, почему в клетке нет псины и почему клетка распахнута настежь. Сменщик Шилкова и признался.

Клетка была распахнута настежь? Я прекрасно помню, что закрыл ее, когда уходил!

Пора было ставить все точки в этом деле. Пришел момент, когда стало все ясно и понятно. Люди Гурона приехали вслед за мной и опоздали. Старшина их послал подальше. Им ничего не оставалось делать, как устранить преграду и найти в питомнике Рольфа. Черт! Брать на себя вину за смерть Сергеича было глупо – эти сволочи могли убить любого, кто бы встал на их пути. Рольф стоил денег, а деньги – цель их существования. Но Шилков… Он-то здесь при чем? Спокойный мужик, всю жизнь с собачками провозился.

– Ладно, что от меня-то нужно? – Я уткнулся взглядом в пол, боясь, что серый оттенок на моем лице Ступицын воспримет как осознанную необходимость признания.

Да в чем? В убийстве Сергеича, что ли?!

– Антон Павлович, ты же умный человек, – заговорил Ступицын голосом проповедника, по-свойски переходя на «ты», словно стирая доселе существовавшую меж нами грань недоразумения. – Ты прекрасно понимаешь, что приходит момент, когда дальнейшее упорство только усугубляет и без того тошное положение…

– Прекрати эти песнопения. Я сам их пел по молодости. Лучше взвесь факты. Из моего пистолета нельзя человеку сделать дырку в голове.

– Можно вполне предположить, что ты стрелял из другого пистолета.

– А почему бы тебе не предположить, что стрелял другой человек?

– По времени не сходится.

– Ты спятил, Тупицын. Зачем мне убивать Шилкова? Мотив?

– Он мог не отдавать тебе собаку.

Я посмотрел на него, не веря своим ушам.

– Как он мог мне не отдать мою собаку?

Он смотрел на меня, не отвечая, и я читал в его глазах, что все мои доводы для него – не доводы. Ох, как я его понимаю! Кому же не хочется раскрыть по горячим следам убийство сотрудника милиции, да еще и «подписать» под него не кого-то, а СУДЬЮ!

Вздохнув, я предложил ему еще одну мало значащую для него версию, которая была совершенно ясна для меня. Собственно, так все и произошло.

– Послушай, ты говорил, что убийство совершено в период между двенадцатью и двенадцатью двадцатью пятью. Я находился там пять-семь минут, не больше. Просто забрал пса и уехал. Там мог побывать еще кто-то. Времени хватало.

– А кто сказал, что Шилков жил все эти двадцать пять минут? Он мог умереть в пять-семь минут первого… Не так ли, Антон Павлович?

Так, черт меня побери, так! Ты прав, как никогда!

– Очень хочется раскрыть «мокруху»? – сочувственно произнес я.

Ступицын мотнул головой – «очень!» – и улыбнулся.

– Ну, раскрывай… – вяло отмахнулся я от него и уставился в потолок.

Еще с полчаса Ступицын ходил надо мной, как лев над дикобразом, уговаривал «облегчить душу», грозил, подбивал на какие-то сомнительные сделки, обещал чуть ли не поездку во Флориду, путаясь в механизмах программы защиты свидетелей, из чего я сделал вывод, что убийство мною Шилкова он рассматривает не иначе, как носящее заказной характер, и венцом всего этого стало обещание посадить меня на двадцать лет. Меня разбирал смех.

После очередного, заданного мне подряд вопроса я ужаснулся, поняв, что за тридцать минут разговора Ступицын задал двадцать восемь вопросов! Неизвестно, у кого из нас «поехала» бы крыша, если бы в кабинет не вошел дяденька с аккуратно «подрубленной» клинообразной бородкой. Его безупречной чистоты белую рубашку украшала черная бабочка, и будь на нем фрак, а не пиджак зеленоватого оттенка, я бы подумал, что в «убойный» отдел пришел дирижер.

– Здравствуйте, – ядовитым голосом, внушившим мне уверенность в скором освобождении, произнес он. – Я адвокат Яновский, представляю интересы частного детективного агентства «Аристократ». Как мне стало известно, моего подзащитного, Струге Антона Павловича, задержали по подозрению в совершении преступления. С момента задержания прошло три часа и восемь минут. Уже восемь минут, господа, вы нарушаете закон и незаконно лишаете свободы передвижения моего клиента. Я могу вам это простить и не обратиться в прокуратуру при двух условиях – либо ваш следователь составляет протокол в соответствии со статьей сто двадцать два Уголовно-процессуального кодекса и задерживает Струге на трое суток, либо вы его немедленно выпускаете. В любом из указанных случаев мне необходимо поговорить с клиентом.

– А если он не желает, чтобы с ним разговаривал адвокат? – как-то неубедительно и нелепо спросил Ступицын.

– Как это – не желаю? – усмехнулся я.

– Хорошо, говорите, – согласился опер. – Даю вам пять минут.

– Вы не можете мне ничего давать, – спокойно возразил адвокат. – Я не ограничен в общении с клиентом. И уж что мне совершенно не нужно, так это ваше согласие. Откройте Уголовно-процессуальный кодекс. Или – пойдемте к прокурору, он объяснит, кто из нас заблуждается.

Яновский явно перегибал палку. Причем делал это сознательно. Я знал этого умнейшего юриста уже около десяти лет. Его участие более чем в тридцати моих процессах уверило меня в том, что он очень хорошо знает Закон, чтобы его обходить, не нарушая. Всякий раз Яновский поражал меня ясностью ума и оригинальностью мышления. Обычно адвокаты более сдержанны и объясняют истины вечно заблуждающимся в тонкостях адвокатской работы следователям и оперативникам тактично, не стараясь вызвать конфронтацию. Но, очевидно, господин Пащенко, хорошо знающий, что такое «убойный» отдел и за что туда попадают совсем не рядовые граждане, прогнал такую пургу перед адвокатом, что появление последнего даже деморализовало Ступицына. Времени его морального паралича хватило на то, чтобы адвокат успел спросить у меня о здоровье, не применяли ли ко мне физическую силу и дать совет взвешивать каждое свое слово.

В кабинет вошел Виктор Путенин – эксперт Управления, положил на стол перед опером пистолет – я сразу узнал в нем свой – и, увидев меня, смутился. Так же молча кивнул мне – «привет» и как-то виновато, боком, вышел из кабинета. Глядя на старающегося не показать свое разочарование «убойника», я отвернулся. Он что, ожидал, что я совершу убийство из газового оружия, переделанного для стрельбы боевыми патронами? Оружия, которое за мной закреплено в этом же УВД? Впрочем, если он полагает, что я мог бы убить Шилкова за то, что тот не отдавал мне мою собаку, то вправе ли он был упускать такую существенную деталь, как проверка моего оружия? Парень старательно отрабатывает все детали, чтобы руководство потом не спросило: Ступицын, отец родной, ты Струге на Шилкова «колол», а пистолет-то ты его проверил, мудила? Слава богу, что оружие было при мне, иначе долго бы мне тут еще сидеть. Без адвоката или с ним, я все равно скоро выберусь отсюда. Пойду в полный отказ и по питомнику, и по собаке. Кто подтвердит реальными фактами мои первоначальные показания? Никто. А давал я их только потому, что нужно было прояснить все мелочи. Даже если следователь решится выписать «сто двадцать вторую» на трое суток, прокурор района не даст санкции. Не даст только по одной причине: чтобы «приземлить» СУДЬЮ, нужна санкция ГЕНЕРАЛЬНОГО ПРОКУРОРА РОССИИ! Нет совершенно никаких оснований для задержания. А на одной своей слепой уверенности свежеиспеченный капитан далеко не уедет. Генпрокурору его уверенность нужна, как дятлу – цитрамон. Генпрокурору нужны официальные показания и вещественные доказательства.

– Итак, – обратился Яновский к Ступицыну, – вы его отпускаете? Пока со стороны вас нарушений Закона я не вижу, но время идет.

– Со стороны нас?! – изумился опер.

– Нет, вижу нарушения. – Адвокат подчеркнуто долго смотрел на золоченые «Tissot». – Вы уже одиннадцать минут безосновательно, грубо нарушая Закон, задерживаете моего клиента.

– Мы никого не задерживаем! – попытался возразить Ступицын. – Мы просто разговариваем.

– Антон Павлович, вы хотите продолжить разговор? – повернул ко мне свою бородку Яновский.

– Нет.

– Тогда вам лучше освободить гражданина Струге, – посоветовал настырный адвокат.

– Ваш клиент признался, что находился на месте убийства.

– Мы все ежеминутно находимся на месте совершенных убийств. За двадцать тысяч лет истории человечества под нашими ногами скопилось такое количество костей, что признание моего клиента ровно ничего не значит. Вы, между прочим, тоже сейчас находитесь над парой десятков трупов.

– Но он признался, что находился там приблизительно в тот момент, когда убийство было совершено.

– Это что за юридический термин такой – «приблизительно»? – сострил Яновский. – Я о таком не слышал. Приблизительных убийц не существует, как не существует приблизительно изнасилованных женщин. Есть подозреваемые.

– Вот он и есть подозреваемый! – Недотепа Челпанов показал на меня рукой, как Ленин на Зимний. – Он не отрицает того, что забирал из питомника собаку, когда убили дежурного!

– Какую собаку? – Я непонимающе поднял брови. Теперь можно врубать дуру на полную катушку. Я узнал все, что хотел.

– Свою личную собаку, которую содержал в питомнике! – подключился Ступицын. Я видел в его глазах вспыхнувшее желание встать и всадить мне кулак промеж глаз.

– Что за собака? – спросил у меня адвокат. – Собаку убили?

– Понятия не имею. – Я развел руками. – Сначала все про питомник какой-то расспрашивали, а потом товарищ Ступицын говорит – если признаешься, что дежурного по питомнику убил – во Флориду поедешь, там тебя никто не найдет.

Адвокат смотрел на оперов, как на слабоумных.

– Антон Павлович, потерпите еще пять минут. Я схожу к прокурору. Не вижу смысла разговаривать с людьми, которые обещаниями красивой жизни пытаются подсластить пилюлю с ядом для невиновного человека. Куда вы говорите – обещали? Во Флориду?

– Да. Говорят – скажи, что нечаянно милиционера застрелил, – у тебя на зоне все будет. Бабы, курево, водка. Королем ходить будешь…

– Так, так, так… Чтобы не забыть. Бабы, водка, курево?

– Точно, – врал я, стараясь не глядеть на потерявших дар речи от возмущения Ступицына и Челпанова. – А прокурор сразу выпустит?

– Он, думаю, после моего рассказа сюда сам придет.

Ступицын понимал, что как бы он ни был уверен в моей причастности к убийству Шилкова, выпустить меня сейчас все равно придется. Он также увидел свою ошибку: желание раскрыть преступление быстрее быстрого. Это и сыграло с ним злую шутку. Он не был готов к разговору со мной. Но по взгляду, застывшему на мне, я понял, что моя свобода – понятие относительное. После такой ошибки Ступицын не ошибется даже в мелочи. Не зря, в конце концов, он оказался в Областном Управлении. Да еще – в «убойном» отделе. И сейчас он твердо уверен в том, что убийца – я. Если честно, то при сложившихся обстоятельствах, на его месте, я думал бы точно так же.

– Не уезжайте никуда из города, Струге… – Эти слова прозвучали, как приговор. – Пистолет можете забрать.

По полировке стола ко мне проскользнул «газовик».

– На каком основании вы «выписываете» мне подписку о невыезде? – бросил я Ступицыну, не поднимая головы.

– Это просто совет.

– Значит, он вправе им не воспользоваться.

Это были последние слова адвоката Яновского.

Когда мы вышли из кабинета, адвокат повернулся ко мне и протянул руку:

– Здравствуйте! Какой ужас! Эти милиционеры вообще скоро мэра сюда приведут! Я возмущен до глубины души! Кстати, Антон Павлович, дело моего подзащитного Стропилина вы на среду или пятницу назначили? Я что-то запамятовал…

Ах ты, хитрая лиса! Но, увы, мэтр. Вы только что исполнили Закон. А в пятницу следующего месяца я исполню Закон также. Только, к сожалению, не в пользу вашего подзащитного Стропилина. Так велит Закон. Потому что Стропилин по данному делу, где его защитником является Яновский, неправ. Но я вам об этом сейчас не скажу. И не потому, что сейчас не время и не место. Просто Закон велит мне оглашать решение сразу по выходе из совещательной комнаты. То есть сразу по окончании процесса. Закон суров, но он – Закон. И большое спасибо вам за то, что вы его только что исполнили.

До того самого момента, пока я не увидел курящего на улице в ожидании меня прокурора Пащенко, я шел по коридорам Управления и все больше уверялся в простой истине – защищая Закон, что-нибудь да нарушишь. Адвокат Яновский сейчас играл на грани фола, честь и хвала ему за это. Он сыграл на неожиданности и на своей уверенности в том, что нападение – лучшая защита. Пока меня не стали бы официально оформлять, как задержанного по подозрению в совершении преступления, его появление де-юре не имело никакого значения согласно Закону. Я могу требовать адвоката лишь при действиях следователя, когда тот растолкует мне причины задержания и составит соответствующие документы.

Самое же смешное, что Яновский не нарушил Закон. Ему не запрещено появляться в милиции и вести ораторские речи. Другое дело, что Ступицын мог его просто попросить выйти за дверь и не мешать да еще припугнуть жалобой в коллегию адвокатов – мол, человек, уважаемый в городе, а мешает проведению оперативно-следственных мероприятий и, судя по всему, не знает, когда ему дано право проявлять свои ораторские качества. Но произошло то, что произошло. Ступицын спасовал, и мое совершенно нелепое освобождение из плена состоялось. Вот тебе и польза от знания Закона, и убыток – от его незнания.

Я, как всегда, прав. Потому что это право дал мне сам Закон. Он вручил мне мантию.

Глава 9

В последний день перед моим отъездом из города было решено устроить прощальную вечеринку. По плану, который изложил Пащенко мне и Пермякову, она должна была состояться в лесу.

Там она и состоялась. Всю ночь горел костер, в радиусе ста метров от его эпицентра стоял устойчивый аромат шашлыков, раздавались смех и лай. Словно все было в порядке: не было проблем, забот и разочарований. Каждый, как мог, давил в себе чувство скорого расставания. Каждый его испытывал, это чувство. И всегда кажется, что именно сейчас самый неподходящий для этого момент.

Рольф бегал между нами. По сути, за время всей своей короткой жизни он не видел воли. Его жилищами до сих пор были дорожные сумки, закрытые квартиры и клетка питомника. Он словно сошел с ума от пьянящего ощущения свободы. Гонялся за брошенными ветками, ловил пастью, громко ею хлопая, «белых» мух, потом возвращался к костру и выпрашивал куски мяса. Больше всего его очаровало море. Точнее не море, а то безмолвное снежное пространство, что находилось над ним. Пес долго не решался подойти к откосу, прижимал уши и убегал мне под ноги от внезапных порывов ветра. Осмелел он тогда, когда я сам спустил его вниз и мягко бросил в пушистый сугроб. Он барахтался в нем, словно плыл. И делал это не как взрослая собака – что вполне объяснимо, – уверенно и размеренно дыша, а как испуганный ребенок, яростно махая лапами. Вскоре его было от берега уже не оттащить. Рольф пожирал вспорошенный им же снег и играл с ледышками, как кошка играет с мышью – издевательски просто и уверенно.

Едва стемнело, он стал проявлять признаки беспокойства. Бросался в темноту леса, словно видел угрозу с ее стороны, лаял, но сразу после моего свиста возвращался. Не проходило минуты, как он снова бросался в сторону бора.

– Перед хозяином выдрепывается, – заметил Пермяков. – Есть у них эта тема…

После истории со Ступицыным прокурор уже не спорил со мной по поводу отъезда. Он лишь минуту смотрел на меня оловянными глазами, когда я ему поведал причины своего задержания, потом сплюнул в окно «Волги» и спросил:

– Когда собираешься ехать?

Он, как и я, прекрасно понимал, что расскажи я Ступицыну, да и кому бы то ни было, фантастический рассказ о секрете рода Штефаниц и предоставь им для смотрин Рольфа-Маркуса, то в лучшем случае я буду отправлен после безусловного ареста на принудительную психиатрическую экспертизу. Там меня признают вменяемым, и в акте-заключении будет записано черным по белому – «на момент совершения преступления реально осознавал свои действия». То есть – их общественную опасность. Со мной, как с самым ненужным во всей этой истории, в следственном изоляторе случится инфаркт, а Рольфом свора ублюдков будет торговаться, как нутриевой шубой на барахолке. И не исключено, что в момент заключения сделки с Рольфом что-нибудь произойдет. Для этих людей и собака – свидетель.

Поэтому Вадим и не предпринимал никаких дальнейших мер по моему «задержанию» в городе.

– Теперь ты понимаешь, – говорил он, – что гонки за тобой «братвы» были детскими играми. Теперь за тобой гоняется власть. Через десять минут после твоего ухода Ступицын наверняка уже рвал на голове волосы, и сейчас ты – объект номер один в городе. Интересно, кто тебя вперед найдет – Гурон или «убойный» отдел? Кто бы это ни был, результат будет один. Плачевный. Сейчас главная задача – найти твою Виолетту и склонить к даче показаний в российских органах правосудия. Будет неплохо, если она это сделает по линии Интерпола. А если она вообще этого не сделает, а продолжит тебя искать, используя «косоголовых», тогда за твою жизнь я не дам и ломаного гроша.

Немного помолчав, он вдруг усмехнулся.

– Аналогичные беседы мы с тобой вели ровно полгода назад. Помнишь «дело Пастора-Тимура»? – Уже не улыбаясь, он отвернулся. – Тогда все прошло на удивление удачно. Счастливый ты, что ли, Антошка?

– Найди ее, Антон! Найди Виолетту! – уже не советовал, а просил он. – Отдай собаку, ради бога. Тогда девка будет тебе спасением, а не мышеловкой. Бабы – они вредные. Чувствую, не успокоится твоя немка. Ох, не успокоится…

«Газовик» я передал на хранение Пащенко, «вальтеры» Енота и Алика утопил в промоине. Мне они были не нужны, а «привязать» их к гуроновским шестеркам в законном порядке все равно было невозможно. Я был уже далек от своего кабинета в суде, но рассуждал, как его хозяин. Радиостанции спрятал в лесу, обмотав куском старого одеяла. При мне находились лишь служебное удостоверение судьи, паспорт на мое имя, документы на Рольфа (помог оформить Варфоломеев) и сумма денег, позволяющая пару недель просидеть в подполье, в каком-нибудь городе. Билеты было решено купить на вокзале перед непосредственным отправлением.

– Так будет спокойнее, мне не хватало только милицейской засады с публичным выворачиванием рук, – сказал, нечаянно скользнув взглядом по Саше Пермякову, Вадим.

Я лежал на спине у тлеющего костра и слушал в кронах сосен бродящий и страдающий от бессонницы ветер. Относительно теплая зимняя ночь, ворох старых одеял и жар от пепелища позволяли спать под открытым небом. Периодически кто-то из нас вставал и подбрасывал в костер пару веток. Спать не хотелось, и мы изредка перебрасывались словами.

Рольф, утомившись за самый счастливый в своей жизни день, лежал рядом, поместив свою морду на мой живот. Завтра, как и я, он попадет в никуда, только вряд ли это поймет. Он счастлив тем, что сыт, и тем, что я рядом. Ему хотелось завтра проснуться и снова забежать в огромную миску белого, играющего с ним непонятного порошка. А я хотел, чтобы эта ночь тянулась долго. Мне хотелось бесконечно вдыхать запах сгоревшего костра и чувствовать на своем животе голову преданной, любящей меня собаки.

Пес то вздыхал, очевидно, вспоминая, как получил шлепок за то, что пытался взять из рук Вадима мясо, то рычал. В этот момент, ему, наверное, снились кошмары. Ему виделось, как совершенно неопасный снег вдруг превращался в целое море бирюзовой воды. Он ни разу не видел такую большую и злую миску воды.

Собачий кошмар от переедания… Волна нападала на него и вновь отступала. И тогда он, защищая себя и хозяина, злился и хватал зубами за пенистый хвост эту непослушную волну…

* * *

Следующей станцией назначения, где мне и следовало сойти, был вокзал города Омска. Пащенко перед прибытием фирменного поезда «Россия», следующего с Востока в Москву, обрадовался, узнав, что есть свободное купе «СВ».

– Сунешь проводнице половину ее месячной зарплаты, она вякать не будет насчет Рольфа, – сказал он и исчез в суете вокзала.

Уже через пять минут, решив вопрос с комендантом, он вышел с двумя билетами. Пащенко откупил купе полностью. Не припомню случая, чтобы комендант вокзала хоть раз в чем-то отказал транспортному прокурору.

– Посадим тебя за минуту до отправления.

Пермяков, позвонив поутру домой, получил разнос от своей единственной и неповторимой за лесной «мальчишник» («Где наверняка у тебя была девка!..»), прощаться, тем не менее, не торопился. Остался в качестве охраны и наблюдателя. Сашка перед прокуратурой работал в службе наружного наблюдения ГУВД, так называемой «семерке». «Хвосты» и пышущие враждебностью организмы он чует за несколько миль от себя и моментально уловит флюиды еще до того, как кто-то неизвестный только подумает о том, чтобы проявить совершенно незначительный интерес к моей персоне или персоне потомка Штефаниц. Тут я спокоен.

Как раз в тот момент, когда все провожающие уже вышли из вагона, а проводница стала нервно похаживать кругами у входа в вагон, ожидая отправления, вся троица, точнее – четверка, во главе со мной, деловито и быстро пересекла перрон. Приложив к билету несколько крупных купюр, я без проблем разместился в СВ.

Не помню, кто меня из друзей подсаживал, толкая в спину, но у меня опять, как и тогда, полгода назад, сложилось ощущение чужой руки в своем кармане. Словно кто-то, воспользовавшись случаем, сунул мне в карман какой-то предмет.

Все прощание заняло пару минут. Замахнув подряд «стременную» и «закордонную» по казачьим обычаям, мои провожатые стали ретироваться. Уступая право последнего прощания Вадиму, Пермяков потряс меня за плечи и выскочил в тамбур.

– Ну, давай, браток… – молвил прокурор и крепко обнял меня. Едва его выбритая до скрипа щека коснулась моего уха, я услышал: – Немедленно сойди на следующей станции, немедленно… В твоем кармане билеты в обратном направлении до Новосибирска. Устроишься там и сразу позвонишь.

Оторвавшись, он громко, с грустью, попросил:

– Не забывай нас там… С Пермяковым.

Мгновение спустя я уже рассматривал в стекле искаженные изображения лиц Пащенко и Пермякова. Рольф, не желая быть в стороне от процедуры прощания, встал на задние лапы и бестолковым взглядом «прочесывал» весь перрон.

В дороге мы уничтожали оставшиеся после пирушки шашлыки, помидоры и яйца. Обыкновенное путешествие, ничем не отличающаяся от других поездка, если не считать ужасную автокатастрофу на параллельной железнодорожному пути автомобильной трассе. Поперек дороги лежал огромный, пылающий, как факел, бензовоз. Еще несколько машин, столкнувшиеся с ним, добавляли в общий пожар черные клубы дыма. Окинув картину взглядом, я понял, что спасение людей, находящихся в эпицентре этого ужаса, будет лишь исключением из общих правил. Еще не было видно ни пожарных машин, ни спасателей. По обе стороны от места столкновения десятки машин образовали огромные пробки. Несколько наиболее сердобольных водителей пытались подойти к огню с маленькими автомобильными огнетушителями, но тут же отходили, не сумев приблизиться и на десять метров. Потушить такой пожар огнетушителем – все равно, что пытаться загасить плевком пионерский костер. Вскоре эта картина, вызвавшая суматоху во всем поезде, скрылась из наших глаз…

За два часа пути я лишь однажды смог вывести пса на улицу. По всему было видно, что ему до смерти надоел этот дурацкий, постоянно стучащий пол, часто опрокидывающий его на бок, мазутная вонь и ограниченная свобода передвижения. И вот теперь, когда поезд медленно въезжал в незнакомый мне и пугающий размерами город, Рольфу словно передалось мое волнение. Он уже не отходил от окна. Он чувствовал, что мы прибыли в пункт назначения.

Почему я ехал именно в Новосибирск? По двум причинам.

Это в обратном направлении от Омска. И этого хотел Вадим.

Меня в очередной раз предали. И предал близкий по моим меркам человек. Александр Пермяков. Я не могу и не хочу сейчас рассуждать на эту тему. Стук в голове и всю дорогу скулящий Рольф мешали не просто совершать логические выкладки, но даже думать о моей Саше.

* * *

Рольф был моим спасением от налетевших, словно чайки, частных извозчиков. Своим беспардонным «куда едем?» они встречали в лобовой атаке всех, кто входил на территорию вокзала с сумками. У меня тоже была сумка, но еще у меня на поводке «болтался» Рольф, поэтому меня обходили, как невидимого. Зачем везти в личной машине собаку, если и без этого полно клиентов? Рольф избавил меня от объяснений, что мне ехать никуда не нужно.

Не выходя из здания, я сдал сумку в камеру хранения, решив забрать ее после обустройства. Сомнения в том, что обустройство состоится уже сегодня, рассеялись как дым, едва я вышел на привокзальную площадь. Стайка теток с табличками на груди: «Сдам квартиру на сутки», «Сдам квартиру (комнату) по часам» толпилась у киоска с копчеными курами и напоминала стихийно образованный митинг с транспарантами.

Рольф трусцой следовал рядом и всем своим видом показывал, что вывел меня погулять. Пару раз гавкнув для приличия в сторону лежащей у ограждения большой, грязной, словно специально вывалянной в глине собаки, он потянулся мордой к бабульке с армейским термосом. Даже не обладая нюхом Рольфа, я догадался, что в термосе пирожки. Надпись на обрывке картона так и гласила: «Пирожки с картошкой, капустой, мясом».

– Берите, берите! – обрадовалась старушка, заметив наш неподдельный интерес. – О-о-чень вкусные! О-о-чень горячие!

– Ты с чем будешь? – спросил я Рольфа. – С капустой?

Я купил один – с картошкой – для себя, и второй – с мясом – для пса. Насчет «очень горячих» можно было поспорить, но щенку горячая пища все равно была противопоказана, а я сроду горячее не мог есть. Даже в чай доливал холодную кипяченую воду. Пирожки исчезли как-то сами собой. Глянув на Рольфа, которому только подкладывай, а об остальном он сам позаботится, я понял, что пора выступать.

– Бабуль, – обратился я к продавщице пирогов и мотнул головой в сторону теток с табличками, – А кроме этих дам в городе можно подыскать приличное жилье?

– А откель ты будешь?

– Издалека.

Вспомнив про реку, которая перечерчивает поперек всю страну с юга на север, я добавил:

– С Волги. Так можно или нет?

– Студент али как?

Этот вариант разговора именуется цыганским.

Повторив по просьбе Рольфа заказ, я окончательно расположил старушку к себе и вскоре выяснил, что зовут ее Марией Ивановной, живет неподалеку, имеет двухкомнатную квартиру и кошку Муську на иждивении. Обо мне она узнала, что я молодой ученый, занимающийся проблемами демографического кризиса, прибыл в город для социологического опроса населения сроком на одну неделю и имею на иждивении пса по кличке Рольф. Опрятность бабушки и запрошенная за проживание сумма меня более чем устроила. Мы договорились встретиться на этом месте ровно через час, когда пирожки будут распроданы. Это время я решил посвятить шапочному знакомству с городом, которому собрался отдать целую неделю своей жизни.

Оттащив Рольфа от термоса, я намотал на руку длинный кожаный поводок (подарок Пащенко) и направился прямиком в первый попавшийся на глаза просвет улицы. Как и положено в городах крупных и мелких, отдаленных от цивилизации и приближенных, от главного вокзала тянулась улица имени Ленина. В скольких городах я ни был, обязательно сталкивался с этим необъяснимо совпадающим решением каждого Горсовета. Такой, на первый взгляд, парадокс объясняется тем, что в первой трети двадцатого века деньги на переименование улицы Купеческой в улицу Ленина были, а в конце тысячелетия денег на переименование улицы Ленина в улицу Купеческую – нет. Поэтому улица Ленина во всех городах – основная. Положено по статусу.

А еще у каждого города есть свой запах. И именно с запахом ассоциативно связаны все воспоминания о нем. Мне очень понравилось, как пахли улицы Новосибирска. В их аромате я не чувствовал привкуса крови и подлости. Но невидимое не всегда является отсутствующим наверняка. Оно лишь затаилось…

Последний раз я разговаривал с женой по телефону с Терновского вокзала. Саша говорила, что очень соскучилась, постоянно думает обо мне и считает дни до встречи. Я повторял ей то же самое, стараясь не выдать голосом своего волнения. Но тогда я был не в зале суда, поэтому, наверное, и «сломался».

– Милая, милая моя… – Как много я хотел ей сказать и как мало мог. – У нас все с тобой будет хорошо, поверь. Ты только жди.

И это было ошибкой. Названный мною пароль обещал горе, разлуку и тоску. И моя бедная девочка поняла это.

– Антоша, где ты? Что опять происходит, родной?

– Все в порядке! Ты что?! Я просто соскучился! Я побежал – сегодня «Рыбхоз» драть будут, и меня прокурор ждет!

Кое-как успокоив жену, я повесил трубку. Нет, не лги себе, Струге. Она все поняла. Но успокоиться можно было лишь тем, что она догадалась бы о тревоге в любом случае.

Завтра она снова будет звонить. И меня не окажется дома. Она не знает ни о проданной квартире, которую мы собирались соединить с ее, ни о Рольфе, ни о том, что я в очередной раз бегу от несчастья. Поэтому завтра я позвоню ей сам раньше назначенного времени.

Так мы дошли с Рольфом до огромной площади. Мне она очень приглянулась, а Рольфу – нет. Напротив, через дорогу в парк, возвышалась над суетой бытия белая куполообразная крыша замысловато сооруженного здания. По афишам, расклеенным рядом с монументальным входом, я понял, что это театр. Но перед ним, словно преграждая дорогу гражданам к прекрасному, стояли вооруженные гранитные атланты во главе все с тем же Лениным.

Рольф тянул поводок в сторону, стараясь убежать подальше от проезжающих мимо машин и снующих людей. Я решил, что первое знакомство, чтобы оно не было навязчивым, пора заканчивать и направляться на привокзальную площадь, где я «забил стрелку».

Добавив к плате за проживание еще половину, отчего старушка пришла в восторг, я договорился на бесплатные обеды и ужины. Осталось, как было условлено до отъезда, позвонить Пащенко, сообщить о своем местонахождении, выспаться и с завтрашнего утра готовиться к встрече с Виолеттой. Понятно, я не мог бегать вечность. И не мог поехать в Германию. Но официальные показания Виолетты были для меня важны, как воздух. Проблема заключалась в том, что я не был уверен даже в том, согласится ли девушка мне помочь в обмен на Рольфа. А Рольфа я отдавать не собирался. Но была еще одна, почти неразрешимая проблема. Согласившись мне помочь, Виоле бы пришлось раскрыть секрет рода, который хранится в тайне более трехсот пятидесяти лет. Слишком большая жертва для спасения одной, никому не известной и не нужной русской душонки. Моей жизни.

Моя голова и без того ломилась от перемен и одновременно от старых забот. Хотелось забыться, хоть на мгновение…

Все, Струге! Ты в Новосибирске.

Закрыв глаза, я опустил голову на подушку. Еще не войдя в сон, я слышал, как Рольф, мягко ступая, ходил и изучал комнату, на интерьере которой я даже не удосужился застопорить внимание. Вскоре шаги стихли и раздался стук толстого бока о деревянный пол. Ничего не поделаешь. Привычка – вторая натура. Нравилось Рольфу так ложиться, нравилось.

Глава 10

Ночь была беспокойной. Я до рассвета крутился на кровати, сдвинув в ноги одеяло, и находился в том странном состоянии, которое, наверное, испытывал каждый. Желание уснуть боролось с усталостью, и, одновременно находясь в каком-то полузабытье, я не мог из него выйти. Одним словом – невозможно ни крепко уйти в сон, ни окончательно проснуться. Рядом с домом проходила железная дорога, и стук металла доводил меня до исступления. Казалось, пол комнаты соединен с рельсами невидимой нитью и колыхался одновременно с перроном.

Рольфа эти неудобства не смущали, очевидно, он подходил к этой проблеме философски, но поднимал голову всякий раз, когда я начинал раздраженные движения на постели.

По привычке сосредоточившись и закурив, я сел за столик напротив темного окна. Сколько командировочных локтей вытирали по ночам этот подоконник? Радовало хоть то, что старушка вряд ли могла позволить этим командировочным пользовать кого-то из привокзальных шлюх на «моем» диване. Старой закалки бабушка, сталинской…

Почему Пащенко купил два комплекта билетов, один из которых тайком сунул мне в карман, а второй торжественно вручил при Пермякове?

Что означают его слова шепотом – «сойди на следующей станции и езжай в обратном направлении»?

Только одно. Пермяков – ПРЕДАТЕЛЬ.

Но как об этом узнал Вадим?! Мы практически всегда были вместе! А это значит, что визит незнакомцев на «кукушку», посещение ими питомника УВД с убийством несчастного Шилкова – его рук дело. А значит…

Мне даже думать об этом не хотелось. Это означало, что Саша Пермяков, мой закадычный друг, человек, однажды спасший мне жизнь, – сволочь. И не просто сволочь, а человек, сотрудничающий с Гуроном. А значит – с Виолеттой.

Боже мой, Струге… Сколько ты еще не знаешь и сколько должен узнать, чтобы выжить? Пермяков – это не девочка из Германии, приехавшая в Россию искать пса, и даже не Гурон, отмороженный от макушки до пят. Пермяков – это страшная сила. Он прекрасно знает меня, знает мои привычки и знает все мои сильные и слабые стороны.

Теперь я точно не усну. Мне нужна правда, а не догадки бывшего «важняка» и нынешнего судьи. Мне нужна настоящая правда. Вот почему Пащенко и шептал, рискуя: «Обязательно позвони, как устроишься…»

До восхода солнца оставалось часа два-три. Я подтянул к себе пачку «Кэмела». Даже без часов смогу точно сказать, когда будет ровно половина седьмого. В шесть тридцать, постучав лапами по доскам пола, встанет и зевнет Рольф. Потом потянется от ушей до хвоста, подойдет ко мне и ткнется влажным носом в бок: «Пойдем, а?..»

Утром Мария Ивановна накормила меня чаем с пирожками, а для Рольфа она специально приготовила целую кастрюлю овсянки. «На целый день…» – пояснила она, и я был благодарен ей за заботу. Все утро, с самого рассвета, старушка месила тесто и готовилась к привокзальным торгам. Из дома мы с ней вышли одновременно, да и маршрут наш совпадал. Междугородный телефон находился на вокзале, и я вошел в его двери широкой поступью.

Пока я набирал номер служебного телефона Пащенко, мимо меня уже трижды прошел сержант-милиционер и все три раза одарил меня пристальным взглядом. Я узнаю такой взгляд из тысячи. Из миллиона. Таким взглядом обычно потерпевший смотрит на статистов во время опознания истинного преступника. Уж что-что, а этот взгляд мне хорошо знаком.

– Вадим, – тихо произнес я в трубку, – кажется, меня «пасут». Если не ведут сознательно, то хотят хотя бы убедиться, что я – это я.

– В смысле? – не понял Пащенко. – В Новосибе ты тоже уже кого-то «убил»? Или думаешь, что Ступицын ориентировку разослал?

– Думаю – да, – ответил я, на всякий случай уточнив: – В смысле, последнее.

– Антоха, у меня очень много есть что тебе сказать. Боюсь, что, слушая, ты потеряешь чувство собственной опасности на том конце провода. Однако вполне возможно, что у тебя нервишки просто не в порядке. Делаем так, братишка. Мент далеко?

Я оглянулся. Добрый молодец с тремя лычками на измятых погонах помахивал палкой в пяти шагах позади меня.

– Метрах в трех.

– Понял. – Пащенко ориентировался в ситуации мгновенно все годы, что я его знал. Поэтому был уверен, что он меня сейчас заставит провериться. – Вырони на пол, чтобы он видел, свое служебное удостоверение. Дальше, надеюсь, объяснять не нужно. Как оторвешься, срочно звони! И это… Осторожнее, Антоха. С кем я буду в следующем сезоне за «Рыбхоз» болеть?

Вадим Пащенко был одним из тех прокуроров, что занимают должностные кресла не по династической линии и не благодаря мощным знакомствам. Люди с аналитическим складом ума, такие, как прокурор транспортной прокуратуры Тернова Пащенко, просто не могут оставаться на достигнутом ранее. Их ум опережает в своей последовательности каждое действие на два шага вперед. До того, что он посоветовал, я если бы и додумался, то через пару минут, когда в этом не будет совершенно никакой необходимости. Голова Пащенко, ах голова!

Мои красные корочки вывалились из кармана и шмякнулись о мраморный пол вокзала как раз в тот момент, когда сержант переместил на меня свой взгляд. Я его, естественно, «не замечал». Если милиционер сейчас просто скажет мне, как коллеге, о пропаже или даже поднимет и подаст мне удостоверение, можно на время успокоиться. Это не мой «топтун». Но сержант сделал именно то, чего я боялся больше всего…

Он быстро поднял удостоверение, раскрыл его, быстро пробежал глазами и лишь после этого протянул его мне. Все это время я старательно делал вид, что не замечаю его манипуляций.

Мое удостоверение схоже с милицейским. Если парень захотел коллеге оказать услугу, он никогда не засунет рыло в его документ. Но он раскрыл его и прочитал: «Управление Судебного департамента при Верховном Суде Российской Федерации в Терновской области. СТРУГЕ АНТОН ПАВЛОВИЧ. Состоит в должности МИРОВОГО СУДЬИ Центрального районного суда г. Тернова».

Он не просто знакомился из интереса. Он внимательно вчитывался.

Чтобы – наверняка.

Пащенко, сколько еще раз в этой жизни я скажу тебе спасибо…

– Ваше удостоверение. Оно выпало из кармана.

Розовые щеки сержанта говорили о его глубокой удовлетворенности.

Я мотнул головой, молчаливо поблагодарив за услугу, и отвернулся. Сержант напряженной походкой уходил за колонну. Выждав момент, когда он исчезнет вовсе, я молниеносно оторвался от будки и стал ужом уходить в нахлынувшей толпе пассажиров и провожающих. Не дойдя до выхода каких-то двух шагов, я нырнул в промежуток между служебной дверью и лестницей.

Тупик.

На полу, опершись спиной на заплеванную стену, сидел бомж и сжимал в желтых, почти оранжевых от табака пальцах сантиметровый окурок «Примы». Я, не раздумывая, вывернул наизнанку двустороннюю куртку «пилот» и сменил особую примету – «человек в короткой черной куртке», на – «человек в короткой красной куртке». Подняв воротник до затылка, я присел рядом с полузамороженным бродягой и уткнулся носом в колени.

Мимо моего носа протопали черные ботинки и низ серых брючин с красным кантом. Я уже собирался сменить диспозицию и, как в том случае, на «кукушке», уйти в обратном направлении, но бомж остановил мое движение, прижав грязной рукой к полу. Следом за ботинками и брюками милиционера на той же скорости протопали две пары кроссовок и исчезли за дверью.

– Не ссы, – просипел бродяга, не убирая руки. – И не дергайся. Мент не один, с ним еще двое…

Я, наконец, повернул голову к своему неожиданному спасителю. Мужику, как и всем бомжам, можно было дать лет пятьдесят с поправкой на плюс-минус в десяток. Испитой вид, спертый запах, месячная небритость – все атрибуты присутствовали, что называется, налицо.

– А теперь вали за мной. «По-пырому»!

«По-пырому» – значит быстро. Тот, кто видел наш тандем со стороны, наверняка был удивлен и не находил причин, по которым приличный тридцатисемилетний мужик мог быть вместе с пятидесятилетним алкоголиком. Мы быстро уходили через первый этаж в сторону выхода на пути. Бомж свернул за угол, я за ним. Он трусцой засеменил к хозяйственному отделению вокзала, я следовал рядом. Наконец, бродяга стал спускаться в какой-то подвал, и у меня в голове мелькнула мысль, что я, как дурак, послушавшись какого-то бича, тороплюсь навстречу своим неприятностям. Сейчас меня в подвале отоварят по бестолковой голове кирпичом, вывернут карманы, снимут часы, одежду и приведут в такой вид, что меня даже Рольф не признает. От предчувствия правоты таких мыслей я даже сбросил обороты, и это не ускользнуло от внимания бомжа.

– Не ссы, – повторил он свою волшебную фразу, и я не стал этого делать. Могут же некоторые люди убеждать…

Мы шли, по моим представлениям о подвалах, довольно долго. Казалось, еще поворот, и я увижу берег, лодку, а в ней того, кто перевозит пассажиров в царство Аида. В проеме одной из дверей я увидел яркий свет. Бомж подошел к ней и знаком предложил войти.

То, что предстало моему вниманию, превзошло все ожидания. В огромной комнате, площадью около пятидесяти квадратных метров (наверное, администрация вокзала держала это помещение под склад), сидело около двадцати человек женского и мужского пола. Мне хватило секунды, чтобы понять – я стою посреди клана людей, которых объединили общие проблемы – процветающий алкоголизм, отсутствие жилья, денег, здоровья и цели в жизни.

– Не ссы. – Другого от этого типа я уже и не ожидал. – Здесь тебя никто не тронет. Сюда менты не суются, а мы – люди мирные.

– А я и не боюсь, – перефразировал я слова бомжа для более приличного ответа. – Спасибо, что помог, кстати…

– Ха! – Бродяга обнажил пеньки зубов, которые были одного цвета с его пальцами. – Мы ментов за версту чуем.

У меня по спине невольно пробежал холодок.

– Жисть, падлы, портят, – подтвердил сидящий в углу член клуба потрепанных, но не побежденных.

– Ага, – подключилась дама слева, элегантно одергивая на коленях почти картонную от грязи фланелевую юбку. – Я вчера «посуду» на перроне собирала, один подошел и матом, прямо матом, грит: «Пошла отсюда!».

– Звери, – согласился я. – Ничего святого.

Тема, как видно, была наболевшая и непроходящая. Знакомый бродяга взял меня за рукав и повел. Показав на поставленный «на попа» пластмассовый ящик, жестом предложил сесть и попросил закурить. Едва я вынул пачку любимого «Кэмела», как она вмиг опустела. Все обитатели комнаты полукругом разместились вокруг нас и закурили. От сигаретного дыма и затхлого запаха помещения мне стало дурно. Тут, как назло, кто-то, наиболее сердобольный, протянул мне мятый пластиковый стакан с полупрозрачной жидкостью и кусок грязного (именно – грязного!) беляша. Не выдержав, я метнулся к выходу…

Меня рвало так, как не рвало никогда в жизни. Меня выворачивало наизнанку до боли в висках. Когда я поднял от пола мутные глаза, передо мной стояли около десятка человек и сочувственно смотрели на мое потное лицо.

– Выпить бы парню не мешало да закусить… – превратно понял меня один из присутствующих. – Вот до чего менты людей доводят.

– На воздух его!

Меня подхватили под руки и повели по коридору. Мне было и грустно, и смешно одновременно. Видел бы сейчас меня Председатель Терновского Областного суда или, на худой конец, прокурор Пащенко. Знатное проведение очередного отпуска судьей федерального суда Струге…

Я почувствовал запах сырости из входной двери, и голова стала работать более продуктивно. Меня пошел сопровождать и показывать маршрут, который не пересекается с маршрутом движения милицейских патрулей, конвой из четырех человек. Главным среди них был Йети. Так, во всяком случае, называли моего спасителя все обитатели подвала. Йети – так зовут снежного человека. Интересно, кто из этих пропитых подвальных босяков изучал научную литературу, чтобы обладать подобными знаниями?

Сотрудники «службы спасения» завели меня за хозяйственные постройки вокзала и опустили на бетонное ограждение.

– Ну, как? – заботливо спросил меня Йети.

– Окейно…

Было ощущение, что меня сначала провернули через мясорубку, потом слепили из фарша панду и посадили на бетон. Руки и ноги еле двигались. Я отравился, не будучи отравленным.

Вытянув из кармана брюк несколько купюр, я протянул их одному из бродяг:

– Возьми пару бутылок водки, что-нибудь закусить и сигарет.

Эта фраза произвела такое фантастическое действие на всех присутствующих, что наступило молчание. Курьер исчез мгновенно, а оставшиеся подняли меня на ноги и, как двухмесячного, принялись чистить и приводить в порядок. Я чувствовал себя полным идиотом. Для полной картины Йети не хватало сделать из пальцев козу и крутить ею перед моим носом: «Гули, гули…»

– Хватит! – рявкнул я, вырываясь. – Кто хочет заработать на бутылку?

Хотели все.

– Йети, помнишь сержанта и тех двоих, что искали меня?

– Сержанта и вспоминать не надо, – сразу среагировал тот. – Это Мишка. Он постоянно здесь работает. Из «железки» он. А двоих помню.

– Из какой «железки»? – не понял я.

Йети окинул меня подозрительным взглядом.

– Ну, Железнодорожный РОВД.

– А, ясно. Вот что… Бери с собой всю эту компанию, рассоситесь по вокзалу. Как отыщете Мишку с друзьями, постарайтесь приблизиться и «поймать» их разговор. Меня интересуют любые факты из их беседы. Каждое слово. Если будут расходиться – расходитесь вместе с ними и вы. Сильно не «светитесь». Мишка хоть и не сыскарь, но все-таки погоны носит.

Йети прищурился:

– Слушай, а ты не легавый, часом?

– Нет. Я СУДЬЯ.

Гоголь со своей «немой сценой» тут просто «отдыхал».

Каждый из этих персонажей за свою жизнь был по нескольку десятков раз осужден в судах такими, как я, за мелкое хулиганство, кражи, резню и прочую гадость. Поэтому меня сейчас либо убьют, причем каким-нибудь зверским способом – еще и других покличут, чтобы поучаствовали, – либо исчезнут с этого места со скоростью звука. Но произошло то, чего я не ожидал. Вся братия разразилась таким диким хохотом, обнажая гнилые зубы из рекламы Меньшовой про «Дирол», что мне стало еще страшнее. Больше всех неистовствовал Йети:

– Во, мля, во, мля… Ха-ха-хо! Ну, мля ты, е-мое! Ёпт, я такого прикольного бродягу в жизни не видал!..

Я всегда призываю в суде говорить правду и только правду. Это всегда помогает. Лучшее доказательство – перед моими глазами. Теперь я для них лишь источник огненной воды. Вскоре роль Задорного мне надоела. Если бы эти хмыри меня двадцать минут назад не спасли, с удовольствием раздолбил бы, как боксерские мешки, весь десяток. Еще я начал беспокоиться, что мои преследователи и сержант Мишка могут исчезнуть.

– Молчать, – едва слышно произнес я, но этого оказалось достаточно. Хохот прекратился мгновенно. – Вот еще что, Йети. Если Мишка будет один, попробуй навязаться, чтобы он тебя порасспрашивал. Если никаких вопросов не последует, сам не навязывайся, иначе приведешь сюда за собой всю вашу «железку».

Взяв с меня обещание «не откупоривать до прибытия», мгновенно завербованная агентурная сеть цепочкой покинула место будущего распития.

* * *

Весь мир сошел с ума.

Я сидел в компании четырех бомжей и пил с ними водку.

На развернутой и брошенной на траву газете лежали пара помидоров, вареные «кафешные» яйца, нарезанная колбаса и ломти хлеба.

Понятно, что мне не хотелось ни есть, ни пить. Но по устоявшимся традициям не делать этого в компании столь чувственных натур, от которых мне нужна была братская искренность, означало, черт возьми, обиду и непонимание. Подавляя в себе толчковые спазмы организма, я крякал после каждого незамысловатого тоста, самый порядочный из которых звучал так – «Чтоб хер стоял и деньги были» – и в промежутках между залпами слушал свою «службу» наружного наблюдения.

Йети, провернув, как в мясорубке, пластик колбасы, промычал:

– Они какого-то мужика ищут. Приезжего.

– Почему ты так решил? – спросил я.

– Сопля слышал, как один из тех двоих сказал Мишке-менту: «Если поможешь этого «залетного» поймать и организовать купе обратно, считай, что сотня баксов твоя». «Залетный» – это ты, – уверенно закончил ответ Йети.

Не размениваясь на расспросы, я улыбнулся и поднял вверх брови. Ответ последовал незамедлительно.

– Потому что только чужак не знает, что такое – «железка». Город хоть и большой, а ментовка эта привокзальная каждому известна.

– Ну, хорошо, – согласился я со своим статусом вынужденного переселенца. – А что им ответил «железный» Мишка?

– Что он ответил дословно, я не слышал, но тебе, Судья, и без этого скажу, что он за сто «зеленых» муравья в поле до смерти загоняет.

– Послушай, Йети, – меняя тему, обратился я к главе клана. – Почему тебя зовут именно так?

– А-а-а… – махнул рукой Сопля, не давая тому шанса для объяснений. – Он когда к нам прибился в прошлом годе, у него вся харя разбита была. Нос набок, зубы спереди выставлены. Лежит весь чахлый на матрасе и долдонит: «Йети шволоши ишшо поплатятшя…» Вот и пошло – Йети да Йети…

Я заметил, что вся гоп-компания уже настроилась на веселые воспоминания. Это не входило в мои планы. Завинтив пробки на бутылках и подтянув «посуду» к себе, чем вызвал всеобщее недовольство, я призвал «Йети и К» к порядку и уже через десять минут знал всю суть происходящего на привокзальной площади.

Первое было ясно, как божий день. Меня кто-то сдал. И как ни больно было это понимать, сдал кто-то из тех, с кем мы провели последнюю ночь на берегу. Меня продал кто-то из друзей. Будь все проклято! Тут не нужно быть семи пядей во лбу! Если бы меня выследили люди Гурона и видели мою с Рольфом посадку в поезд, то через пару часов пути они были бы уже в моем купе. И сейчас бы я не водку с бродягами пил, а валялся под насыпью железной дороги с дырой в голове. Без Рольфа, естественно.

Меня «сдали» сразу после отъезда. На перроне до отправления моего поезда были только Вадим Пащенко и Сашка Пермяков. Пащенко не в счет. И тут объяснять самому себе ничего не нужно. Конечно, Пермяков Александр, друг лепчайший! Но одного я понять просто не могу. Хоть убей! То ли от напряжения начавшегося дня, то ли от привкуса технического спирта из этих бутылок водки «Экстра». Откуда он мог знать, что Пащенко купит билет до Новосибирска и меня нужно искать именно здесь? Ведь я должен был сейчас мчаться на фирменном поезде до Омска!..

«Ступицын?» – подумал я и криво усмехнулся.

– И чего это ты щеришься, как блаженный? – Йети опрокинул в рот очередную порцию.

– Как насчет пятнадцати суток за неуважение к судье? – Ломтиком помидора я попробовал затушить запах спирта.

– Не, у тебя заседателей нету, – усмехнулся он. – И секлетаря.

– Тогда – раз в сопатку и два раза по печени?

Йети извинился и больше не шутил.

А я горько усмехнулся, подумав о том, что жизнь моя стоит на целых семьдесят сребреников дороже жизни Христа.

Захотелось взять одну из бутылок и прямо из горла влить в себя все ее содержимое. Вот тебе и спасительные «друзья-связи-работа», что оставил я позади себя…

Попрощавшись с «генералами улиц» и выслушав напоследок совет «если что – вертайся, с нами не пропадешь», я побрел незнакомыми проулками. Мимо помоек, каких-то клеток и пахнущих мочой стен к дому Марии Ивановны.

Теперь запах города уже не казался мне таким приятным, как в день приезда. Зная настойчивость знакомой мне братвы и предполагая тот факт, что у милиционера Мишки из «железки» есть мозги, вполне можно предположить скорую и не совсем желанную встречу. Опять напрочь отсутствовала стратегия в моих дальнейших действиях. Была только тактика. А она сейчас била в виски и твердила: «Забирай Рольфа и вали подальше».

Глава 11

Я так и сделал. Оставив на всякий случай записку – «Спасибо за все. Уезжаю в Астрахань», я намотал на руку поводок, закинул за спину сумку и, стараясь быть невидимым, вышел из дома. Рольф был непомерно счастлив от одной мысли о том, что он снова шел на улицу.

Мой путь пролегал сквозь дворы старого, густонаселенного района. Что это за район, я не знал. В моем распоряжении были лишь насквозь проржавевшие таблички на стенах. Тратить бюджетные деньги на восстановление указателей с названиями улиц власти, видимо, не считали нужным. Поэтому, в очередной раз бросив взгляд на стену одного из домов, я прочитал – «ул…мская, 2…». Впрочем, для меня это было неважно. Это никак не воспрепятствовало моей цели – убраться из города посредством автостопа.

Независимый вид красавца Рольфа возмущал местных дворняг. Чувствуя собственную ущербность внешнюю и, по собачьим меркам, духовную, они лаяли на моего пса так, словно тот был их кровный враг. У Рольфа хватало терпения не отвечать на эти провокации. Он лишь в недоумении прижимал уши к голове и послушно шел рядом с моей левой ногой. Бытует мнение, что собаки, как и дети, растут незаметно для глаза хозяина. Враки! Рольф взрослел прямо на моих глазах. В его щенячьей осанке и взгляде уже явственно стали угадываться задатки взрослого кобеля.

По истечении пяти месяцев своего возраста его поведение стало вызывать во мне тревогу. В Рольфа словно вселился бес. Подросток стал проявлять повышенную самостоятельность, словно пытаясь самоутвердиться. Рольф стал игнорировать команды, которые до сего дня выполнял с удовольствием. И первым сигналом того, что происходит что-то неладное, стал случай, когда, гуляя с ним в пригородной лесополосе, я позвал его:

– Ко мне!

Рольф, который по этой команде ранее, сломя голову мчался в моем направлении, скосил на меня взгляд и, словно глухой, отправился в противоположную от меня сторону.

Своего я, разумеется, добился, но с этого момента пса словно подменили. Он несколько раз пытался отстоять свои права в доме и даже несколько раз огрызнулся. Понимая, что если в этой тесной мужской компании мне сразу не удастся втолковать спутнику, кто есть настоящий хозяин, то потом будет поздно, я задал ему трепку. Но после нее стали происходить другие, не менее странные вещи. Рольф во время прогулок стремился облюбовать свой собственный маршрут движения. Причем такой маршрут никогда не совпадал с моими планами. Не было ни разу, чтобы он совпал!

Когда мои треволнения достигли своего апогея, я надел на него намордник и отправился в первый попавшийся клуб собаководства. Адрес я узнал из местной газеты «Доска объявлений». Едва я ввел Рольфа в кабинет кинолога, разговоры в нем прекратились. В кабинете находились две девушки и молодой мужчина. Они, словно по команде, вперили взгляды в мою собаку и замерли. Я стоял и ничего не понимал. Первой подала голос одна из девушек.

– Боже, какая прелесть…

– Это я еще не побрился, – съерничал я.

Девушка махнула рукой в мою сторону. Так отгоняют за обедом мух.

– Я о кобеле.

Через десять минут я уяснил для себя три вещи. Во-первых, я негодяй. Нормальный хозяин регулярно прививает своего пса. И то, что Рольф еще не издох от чумки или от какого-то «энтерита», это заслуга не моя, а самого Рольфа. Второе. У кобеля наступил «пубертатный период».

– Глохнет, что ли? – встревожился я, вспоминая реакцию Рольфа на мои команды.

– Не глохнет, а выясняет – кто в доме главный, – пояснил парень.

А-а-а… Ну, эту проблему мы быстро «растолкуем».

И, наконец, третье. Я перекармливаю своего лохматого друга. Он весит столько, сколько должна весить почти семимесячная собака. Странно. Глядя, как пес сжирает свой и половину моего суточного пайка, я был уверен, что он недоедает.

– Если поставите перед ним ведро каши, он съест и ведро. Когда собака здорова, она всегда голодна.

С этим напутствием я и покинул клуб. Но перед тем как уйти, я отклонил с десяток просьб о приписке Рольфа к клубу. Если бы эта кинологическая братия знала, что в моих руках находится наследник дел Макса фон Штефаница, они бы меня, наверное, не выпустили вовсе. Рольф уходил из клуба в подавленном состоянии духа. То ли он понял, что умные люди объяснили мне причины его поведения и теперь надежда на захват власти исчезла, то ли оттого, что перед уходом ему под шкуру загнали иглу шприца. Теперь около трех недель нужно будет ограничивать прогулки и побольше находиться дома. Дома… Был бы он. Дом-то есть, но он очень далеко. Так что, дорогой друг, вместо стационарного лечения придется ограничиться амбулаторным.

Сидя на лавке в тени деревьев сквера, я думал: в чем разница между оплатой коммунальных услуг и выпиской постановления о разрешении проведения оперативно-розыскных мероприятий в отношении судьи?

В скорости реализации. В ЖЭУ отстоишь полдня, чтобы заплатить за сожженное тобой электричество и пролитую горячую воду. А на то, чтобы начать профессиональную травлю судьи, Ступицыну понадобилось… Сколько? Все правильно – два часа. Председатель Областного суда Лукин, единственный, кто может дать на это разрешение, обычно прибывает на работу в семь. У него возрастная бессонница. Меня «хлопнули» у дверей прокуратуры в девять. Ровно два часа на то, чтобы объяснить Лукину ситуацию, взять разрешение, выследить меня с Пащенко и задержать. Не слишком ли короткий срок для того, чтобы рядовой мент так оперативно сработал с Председателем Облсуда?

Так не бывает. Я даже опущу тонкий момент того, что Председатель должен артачиться и посылать Ступицына подальше: «На кого рылом землю роешь? На МОЕГО судью?! Да у меня судьи!.. Да именем Российской Федерации!..». Это уж потом, когда что-то разнюхается да прояснится… Тогда можно еще ПОДУМАТЬ! Но сделать все вышеперечисленное менее чем за два часа Лукин не смог бы при всем желании. Он же не Гарри Поттер.

Не получается в этой части, Ваша Честь…

Получается в другой. Лицензию на мой отстрел Ступицын получил у Лукина гораздо раньше. Значит, раньше убийства Шилкова. И раньше того момента, как я поместил Рольфа в питомник УВД. Иначе его давно бы оттуда изъяли. И я бы узнал об этом только вечером того дня. Когда пришел бы кормить пса.

Варфоломеев говорил, что моей собачкой интересовался кто-то из ГУВД. С какой целью? Собака понравилась? Может быть. Она всем нравится. Но его никто не желал похитить до того момента, как меня едва не накрыли на «кукушке». Истинный интерес к Рольфу появился именно в это время. Тогда кто-то и решил добыть пса любой ценой. Даже ценой смерти Сергеича. Сволочи…

Но о каком отрезке времени я сейчас говорю?

Это временной отрезок от разговора с Вадимом, где он убеждал меня отдать собаку Виолетте, и до момента моего «задержания».

А что было между этими эпизодами? «Кукушка», предоставленная братом Пащенко, попытка меня на ней пристрелить, мой побег с Рольфом, ночлег у Вадима.

А что было после? Прощальная вечеринка в зимнем лесу, инициатором которой выступил Вадим, его странная манипуляция с билетами, и именно в Новосибирске меня едва не накрывает какая-то братва, ведомая лопоухим сержантом.

Вадим, Вадим, Вадим… Везде Пащенко.

Шилкова «валят» не по нужде великой. Шилкова конкретно «вешают» на меня.

Но если бы все эти гадости делал Вадим Пащенко, то Рольф был бы уже далеко-далеко, а я – глубоко-глубоко. Да я и без этих выкладок поверить не могу, что меня предает друг, полгода назад спасший от смерти!

Именно в промежуток между вселением меня в явочную квартиру РУБОП и убийством Шилкова и было получено то сволочное разрешение меня травить, как мелкого хулигана. Об истинной ценности Рольфа-Маркуса знали лишь Виолетта Штефаниц, Гурон, Вадим и я.

– Вот и все, Антон Струге, – прошептал я, стряхивая снег с носка своего ботинка. – Ты в полном тупике.

Что делать дальше? Несмотря на слепую уверенность в преданности Вадима, червь сомнения заполз мне под кожу. Опереться на того же Лукина? Бред! Опять сказать Саше: «Ты жди, сколько сможешь», – и исчезнуть вместе с псом? Вернуть собаку Штефаниц? И после всего остаться в полном идиотском положении, да еще и почти с доказанной «мокрухой» на шее? Предать Рольфа? Вот это существо, которое сидит рядом и не сводит с меня глаз?

А вот вам – именем Закона! Вот – именем Российской Федерации!! А вот – обжалование приговора!!!

Оставив в покое рукав своей дубленки, я смущенно посмотрел по сторонам. Слава богу, рядом никто не проходил.

Рольфа вы моего захотели?! Только СУДЬЯ мешал мне сейчас впасть в ярость. Ждете все моего решения? Так я объявляю его: ПРИГОВОР ОСТАВИТЬ В СИЛЕ.

Часть вторая

Чем ночь темней, тем ярче звезды

Глава 1

Когда я впервые, почти девять лет назад, пришел работать в Центральный суд, многое мне казалось необычным с точки зрения человека «несудейского». Мой мудрый наставник, председатель суда Анастасия Макаровна Лощакова, прекрасно знала, что больше всего сейчас нужно молодому судье. Кем бы ты ни был до того, как тебя назначили судьей, – работником прокуратуры, следствия, юридической службы, ты никогда с ходу не обретешь всего того, чем должен обладать настоящий СУДЬЯ. Я даже когда подписываю документы, слово «судья» так и пишу – СУДЬЯ. Все буквы – заглавные. С этого начала мое невидимое для посторонних глаз воспитание Анастасия Макаровна.

– Тебя никто за это не осудит, – говорила она, – зато ты сам всегда будешь помнить, КТО ТЫ.

Именно она объяснила мне простую истину – невозможно стать СУДЬЕЙ идеальным. И выражение «без права на ошибку» в данном контексте утрачивает смысл. Ни в одном из законов других ведомств нет предусмотренного права на ошибку. И только в Законе о статусе судей такое право есть. «Судья не может быть привлечен к ответственности за выраженное им при осуществлении правосудия мнение и принятое решение». Если, конечно, приговором суда не будет установлена его виновность в преступном злоупотреблении.

– Запомни, Антон, – говорила мне она, – для служащих других ветвей власти это естественно, поэтому акцент не делается. Но могут за ошибку так по башке врезать, что звезды будут сыпаться, как бенгальские огни. Тебе дано право ошибиться и сделать неверный шаг. Просто не будь сволочью, сынок.

Как просто и как сложно… не быть сволочью. Слишком большая возможность для того, чтобы ей быть и не получить по башке.

ПРОСТО НЕ БУДЬ СВОЛОЧЬЮ.

В любом другом ведомстве за твою продажность разорвут, как порешат. А в суде для того, чтобы это сделать, нужно решение самого суда. А просто ли это сделать – доказать судье, что он – СВОЛОЧЬ? Я знаю, что непросто.

Я постоянно повторяю слово «сволочь», потому что, задыхаясь, поднимаю на седьмой этаж на руках больного Рольфа. Я постоянно твержу:

– Сволочь… Сволочь…

Потому что если бы не было этой санкции Председателя Облсуда Лукина, такого же судьи, как и я, то мне не нужно было бы скрываться от «правосудия» в лице Ступицына. Не было бы этого «мокряка», повешенного на меня. С Гуроном и этой соской из рода Штефаниц я разобрался бы сам, не выезжая из города. Мой пес бы сейчас не болел. Он лежал бы около горячей батареи, пил теплое молоко и набирался сил после этого «противоэнтеритного» укола в клинике. Привили собаку, суки… Сколько же ты получил, Лукин, за то, чтобы мой пес болел, а у меня не было ни средств, ни места для его лечения? Сколько тебе, сволочь, дали за то, чтобы я страдал? Сколько ты получил за кровь Шилкова?

В Новосибирске я разыскал своего старого друга – Алексея Холкина. Он, как и я, судья в одном из районных судов. Только его не постигли, как меня, перипетии преследования, смещения и перевода из разряда федеральных судей – в мировые. И вот сейчас, выслушав в сокращенном варианте с опущением элементов криминала мою историю, Леша тут же дал мне ключи от квартиры, сунул в карман несколько купюр и отправил к себе домой. Слава богу, жена и дети у него гостевали в другой области у родственников. Им только моего Рольфа со слюнявой мордой да всклокоченной шерстью не хватало.

Наконец-то… Седьмой этаж. Лифты работают, как и в Тернове – не работают. Мать их…

Моя дубленка была перепачкана фекалиями и липкой слюной пса. Недолго думая, я захлопнул ногой дверь, положил Рольфа у порога и бросился к телефону. Единственный, кто меня сейчас интересовал, был врач-ветеринар…

– Чума плотоядных. Она же – чумка. – «Лепила» поднялся от Рольфа и стянул медицинские перчатки. – Видите, из носа слизистые выделения и гнойные истечения. Положительно, чума.

От прозвучавшего диагноза и мерзкого треска резины у меня побежали по спине мурашки. Для меня это был ПРИГОВОР, а не диагноз. Сам ты чума, Пирогов хренов!

– Он жить будет? Жить, говорю, будет?! Нет?! – Я вперил взгляд в мужика в очках. Я едва сдерживал дрожь в руках. Под моими ногами лежал и умирал Рольф!

– Кгичать, конечно, не нужно. Кгичать мы все умеем. – Ветеринар ужасно картавил, но веселья это у меня сейчас не вызывало. – Чумка – болезнь, конечно, стгашная, если запоздалая. Животное кгепкое, пги пгавильном уходе чегез тги-четыге дня встанет на ноги. Вы успели.

С этой минуты я должен: вкалывать «но-шпу», «баралгин», всовывать в пасть «смекту», «супрастин». А также содержать Рольфа в темном углу, потому что у него сейчас светобоязнь.

– А лучше всего, – посоветовал «вгач», – дайте ему полстакана водки. Чегез вогонку влейте.

Я опешил.

– Может, еще – пару дорожек кокаина через «пятак»?

– Шутить, конечно, мы все умеем. – Врач пошел к выходу. – Но если вы безггамотный от пгигоды в медицинском плане, то лучше следовать гекомендациям специалистов. Честь имею.

Я остался один на один с больным другом.

И не отходил от него трое суток. Кипятил молоко, делал уколы, вытирал морду. Через три дня, как и обещал врач, Рольф стал подниматься на лапы. Его уже не била эта отвратительная дрожь, пес перестал бояться света. На четвертый день я вывел его на улицу. Он сидел, держа лодочкой над головой еще не окрепшие уши и смотрел на меня. Он словно винил меня за свою боль и неопрятный внешний вид.

Ничего, Рольф, все будет в порядке…

Я слепил маленький снежок и бросил в щенка «парашютиком». Он вскочил, попытался игриво мотнуть головой, что у него получилось довольно смешно, и вяло подошел ко мне.

Болезнь ушла.

Глава 2

В этот же день я потерял связь с Сашей. Я звонил ей в гостиничный номер, в Москву. Помня обещание вернуться раньше, каждые полчаса тревожил номер телефона ее квартиры в Тернове. Сейчас мое ментальное состояние было сродни тому, когда я ехал с Рольфом в поезде. Глупая, ненужная, бесчувственная качка, когда не хочется ничего делать. Голова не работает, организм замер. За два дня до того, как пес выздоровел, и за час до прихода с работы Алексея Холкина я набрал номер служебного телефона Пащенко.

– Антон?! Черт тебя побери! Куда пропал?! Я же сказал – сразу дай знать о себе!..

Далее шло длинное, изысканное, идиоматическое выражение.

Когда он иссяк и я почувствовал, что он приготовился к новому штурму, теперь уже – информационному, я вмешался:

– Вадим, у меня слишком много проблем. И все они начинаются с фамилии «Пащенко». Я признаюсь честно: кроме того, что меня подставил Лукин, я совершенно ничего не понимаю. У меня на руках едва не умер Рольф. Возвратиться мне в Тернов, Вадим? Или еще какую умную вещь подскажешь? С двойными билетами, с потерей удостоверения? Что происходит, друг?

На другом конце связи послышался вздох. То ли облегчения, то ли обреченности. Расстояние ретушировало оттенки чувств. Однако пауза была. А по сему – темна вода в облацех! Оставалось выяснить, что из того, о чем я размышлял, – правда, а что – паранойя. Хотя паранойей мне казалось все.

– АНТОН, ОТДАЙ ЧЁРТОВУ СОБАКУ.

Вадим, Вадим…

За долгие годы дружбы мы научились понимать друг друга с полуслова. С полужеста. А ты – так откровенно… «Отдай чертову собаку». И этот вздох… Дальше можешь ничего не говорить. Ты в курсе всего, Вадим.

Я повесил трубку. Теперь, без Пащенко, мне трудней во сто крат. Я предан вокруг. Всего одна ложка сахара заставила засахариться и встать колом, превратиться в неудобоваримое месиво то, что нарабатывалось годами. Взаимопонимание и дружба.

Почувствовав себя в западне, мой мозг стал совершать диковинные, многомиллионные операции в секунду. Передо мной поплыла кухня Холкина. Информация выбрасывалась на экран моего сознания телеграммными выкладками.

Первое. В розыск меня не выставят, потому что я не допрошен по убийству официально.

Второе. Меня «повели» сразу после моего отъезда из Тернова.

И тут.

Черт меня побери…

Почему я раньше не сказал себе эту фразу: «МЕНЯ ПОВЕЛИ СРАЗУ ПОСЛЕ ОТЪЕЗДА ИЗ ТЕРНОВА»?!

Может быть, я ее и говорил, но она прозвучала для меня ясно только сейчас!

Если бы меня «сдал» прокурор, то меня на вокзале Новосибирска не искали бы через некоторое время, а уже встречали бы вместе с собакой! У тех, кто меня искал, произошел «прокол» на направлении, обратном столице Сибири. Поэтому меня стали искать в направлении обратном. Это Вадим «увел» меня от них…

Убедиться в том, что происходит на самом деле, можно было лишь одним способом.

– Извини, Рольф. Сегодняшняя прогулка будет без тебя.

У меня был второй комплект ключей от квартиры, так что за проникновение к себе домой Алексея можно было не беспокоиться. Придавливая позывы совести за неблаговидный поступок, я разыскал у него в шкафу кусок эластичного бинта. Что-то мне подсказывало, что он мне сегодня обязательно пригодится. Как и дубинка Виолетты Штефаниц. Я разве не говорил, что не выбросил ее?

Мишу из «железки» долго искать не пришлось. Гораздо больше времени я потратил на то, чтобы добраться до железнодорожного вокзала. Сейчас главное – не столкнуться с Йети или с кем-нибудь из его джаз-банды. Не хватало только их дружеского – «Судья, ты куда пропал?!». Эта рок-группа мне понадобится чуть позже.

Вот и Миша. Та же нестираная рубашка, те же измятые погоны с тремя желтыми лычками. Судя по всему – зубы у него здоровые, ибо только такими можно наесть такое лицо. О лицо Миши можно ломать бейсбольные биты. Моя дубинка во внутреннем кармане куртки шептала мне: «Антон Палыч, может, уйдем, а?». Уйти я не мог. Стремление к истине, свойственное судьям, помноженное на любознательность бывшего следователя прокуратуры, мешало мне вернуться.

Миша курсировал по вокзалу, как бригантина со сломанной астролябией. Повторяя его путь в десятке метров позади, я чувствовал себя полным идиотом. «Железный» Миша выпил на халяву у стойки закусочной уже три стакана чая и, втихаря за углом, бутылку пива. После этой гремучей смеси я ждал момента истины. Но молодой сержантский организм продолжал стойко держаться. Он пережевал еще два пирожка с капустой и направился на улицу. Если он и сейчас не пойдет в туалет, то это не российский милиционер, а киборг. Однако, вопреки мнению о том, что все воспитанные люди должны оправлять естественные надобности в соответствующих для этого местах, сержант Миша, на ходу прикладываясь свободной от дубинки рукой к ширинке, стал сворачивать за угол вокзала.

Я терпеливо ждал, любуясь картиной. Вот он, символ вокзального милиционера – сержант Миша, прогнувшийся к стене. Могучая, обтянутая в засаленную форму фигура защитника закона, стремящаяся одной рукой удержать два предмета. Вторым предметом было резиновое изделие ПР-73. Молодой человек был настолько увлечен прогоном через свой организм чая с пивом, что вряд ли чувствовал, как позади него на кисть своей правой руки наматывает бинт хорошо знакомый ему мужик. Я не зря употребил термин «чувствует». Человек, ведущий борьбу с криминалом, не слышит, а чувствует. Особенно это относится к чувству собственной опасности. Это у него на уровне подсознания. Миша с криминалом не боролся. Судя по его спокойным водящим движениям, он был очень далеко от этого места. Я ждал. Ждал, потому что прекрасно знал – в такие мгновения человека даже змея не жалит. Хотя имел полное право прямо сейчас вдолбить его бестолковый лоб в серую стену вокзала. И выиграл бы на этом в два раза. Но я ждал.

В студенческие годы я боксировал в среднем весе. После института похудел, потом набрал лишнего жирка, но сейчас уверен – остался в том же весе. Мише я проигрывал килограммов пятнадцать веса и лет десять жизни. Еще при первой встрече я заметил на правой стороне его измятой куртки два почетных знака. «Участник боевых действий» и «Кандидат в мастера спорта». С Чечней все ясно, а вот с «кандидатом»…

Сложив внизу живота руки, я оценил окончание процесса у стены. Год назад я купил утюг «филипс». Прочитав там одну из функций «отсекатель капель», рассмеялся. Сейчас я хорошо понимаю, о чем шла речь. Утюг нужно хорошо встряхнуть…

Миша повернулся ко мне лицом в тот момент, когда застегивал последнюю пуговицу форменного гульфика…

У меня получилось даже лучше, чем я рассчитывал. Перворазрядником я был целых десять лет назад, но талант, как видно, не пропьешь. Мой первый тренер всегда говорил: «Струге, если есть такая возможность, то бей в подбородок». Я не понимал, зачем бить в подбородок, если можно ударить в глаз. Сиреневый закат на минуту обеспечен. На что мой первый тренер возразил: «После удара в подбородок обеспечен не только сиреневый закат, но и сиреневый рассвет». Дважды я это испытал на ринге.

Сейчас это испытал Миша. Не знаю, в каком виде он был «кандидатом» и в каком теперь уже не скоро станет мастером. Мой прямой правый в его подбородок с переносом центра тяжести всего тела можно было записывать на видеопленку для школьного учебника бокса.

– Судья Струге… – шептал я, подтаскивая за плечи Мишу к входу во владения Йети. – Если бы жить тебе не хотелось, ты бы это делал? Ох, Лукин, ну, Лукин…

Где-то на полдороге к «царству Аида» сержант пришел в себя. И сразу потянулся ко мне своими полуметровыми клешнями…

Остаток пути я проволок его без проблем. Вот этот ящик, на котором меня угощали какой-то брагой, десяток рваных матрацев и… И эта вонь. Раздирающая ноздри и легкие вонь. А ведь здесь живут люди. По своему строению совершенно идентичные мне и Мише.

С пояса горе-коррупционера я снял наручники и намертво пристегнул его к металлической скобе на стене. Это на время. Сержанта я здесь не оставлю. Форма есть форма. И какой бы ублюдок ее ни носил, я ее уважаю. Форма не виновна в том, что ее носит подонок по имени Миша. Он очень быстро пришел в себя. Не понадобилось ни минералки, ни ваты. Судя по всему, мой кандидат был не из шахматистов.

– Миша… – Я присел перед ним на корточки. – Есть два варианта. Один – хороший, второй – плохой. Какой выбираешь?

Миша выбрал второй.

– Ты – труп, сука. Я порву тебя…

– Придется встать в очередь, – вздохнул я. – Понимаешь, парень, ситуация складывается так, что от твоих ответов зависит – будешь ты здоров или нет.

– Ты же судья! – усмехнулся сержант. – Тебе этого делать нельзя-я-я.

– Понимаешь ли, Миша… Я на самом деле – СУДЬЯ. Ты слышал когда-нибудь такое выражение: «Спокойно зри на правых и виновных, Не ведая ни жалости, ни гнева»? Нет? Это из пушкинского «Бориса Годунова». Это мой девиз. Я вырезал его складным ножом на торце столешницы своего судейского стола. Когда какой-нибудь подонок, типа тебя, меня заводит и мне очень хочется встать и задушить его, я опускаю взгляд и читаю эту фразу до тех пор, пока СНОВА НЕ СТАНОВЛЮСЬ СУДЬЕЙ. После этого продолжаю. Сейчас этого стола здесь нет. Ты понимаешь – о чем это я? Итак, кто тебя просил меня найти?

– Пошел ты…

– Да что же это такое?! – со злостью и разочарованием выдавил я. – Ты что, не понял, КТО – Я, ты, козленыш?! Я здесь тоже судья!

Чувствуя, что мной овладевает гнев, я пытался успокоиться, но перед моими глазами снова и снова вставал, как живой, Сергеич – ни в чем не повинный старшина милиции Шилков. У него остались жена, двое детей и собачка. На кой черт им сейчас оды начальника ГУВД – «Был отличным милиционером, свято и честно берег честь сотрудника милиции…»?! Жена потеряла мужа, а дети – отца. Мать моя, и этот подонок помогает им!

Я потом очень стыдился этого своего поступка. После 1996 года, когда все «проголосовали сердцем», настала новая жизнь, я своей первой жене всегда внушал: «Говори с людьми так, чтобы у тебя потом вставал сам собой вопрос – а достаточно ли тактично я с ними обошлась?». То есть – борись за себя. Она эту истину не приняла, потому как была увлечена новаторством в мире зарабатывания денег. Бог с ней, я всегда желал ей счастья. Но дело не в этом. Когда я остыл, а Миша стал соображать элементарные истины, он выдал:

– Мне за тебя давали сто баксов. За то, чтобы сообщил…

Далее он мне рассказал, что некий дядька, если верить Мише – из Городского УВД Тернова, представившийся Ступицыным, позвонил в Железнодорожное РОВД города Новосибирска замначальнику уголовного розыска.

– Попову, Попову он позвонил. – Миша свободной рукой размазывал кровавые сопли. – Они со Ступицыным земляки, с Орловщины.

– Плевать. Дальше!

– А Попов сказал мне, что если я хочу хорошо заработать, то должен на вокзале или прилегающей территории найти…

Дальше я услышал полностью свое имя, отчество, фамилию и должность. Приятно знать, что тебя знают во всей стране.

– Все?

– Абсолютно.

Отстегивая Мишу от скобы, я поучал его, как заботливый отец:

– Мишенька, сейчас я тебя отпущу. И ты должен сделать так, чтобы я тебя никогда в жизни больше не увидел. Но тебя должен ровно через два часа увидеть Попов, которому ты сообщишь, что я с какой-то четвероногой скотиной убыл в город Тернов. Помешать мне ты не смог. Короче говоря, отмазку найдешь сам. Судя по тебе, ты мастер на такие дела.

Поднимаясь по крутой лестнице на свежий воздух и чувствуя за своей спиной свистящее дыхание из сломанного Мишиного носа, я не удержался, чтобы не спросить:

– Миша, а ты «кандидат в мастера» по какому виду-то?

– По дзюдо…

Модный спорт. Далеко пойдет.

Глава 3

Так, теперь то, что меня интересует всю последнюю неделю. Удивительно, как это не пришло мне в голову сразу. Наверное, этому мешал постоянный нравственный террор со стороны Пащенко и непрекращающиеся стрессовые ситуации. КАК ВИОЛЕТТА СМОЖЕТ ОПРЕДЕЛИТЬ, ЧТО РОЛЬФ – ЭТО МАРКУС? Не скажет же он ей об этом сам-то! Где там визиточка, изъятая у Енота?

– Hello? – По шуму можно было предположить, что юная Штефаниц едет на автомобиле, либо, извините, расстояние.

– Привет кинологам братской Германии от собаководов России! – Рядом со мной в будках на Главпочтамте раздавалась речь каких-то азиатов, кавказцев, так что атмосфера у меня мало чем отличалась от той, что была в Бремене. – Как здоровье Мильен Ди?

Я надеялся чуток поиздеваться, в качестве компенсации за исчезающие нервные клетки, да заодно узнать главное. Однако услышал то, от чего пришел в шок.

– Вадим, ты?!

У меня пересохло во рту.

Вадим?

Вадим!

Из всех известных мне «Вадимов», связанных с этой гнусной историей, я знаю лишь одного. Пащенко.

Я хотел было уже положить трубку на рычаг, как вдруг в голову пришла шальная мысль. Накинув на мембрану носовой платок, я засипел:

– Да, да, это я! Говори громче! Я тебя плохо слышу!

Кажется, трюк удался.

– Вадим, что с судьей и с собакой?

– Разговаривай поосторожнее, я в служебном кабинете. – Я решил играть роль до конца.

На том конце возникла небольшая пауза, потом трубка голосом Виолетты Штефаниц недоуменно спросила:

– В каком служебном кабинете?

После еще одной небольшой паузы Виола спросила:

– Что по моему делу?

– Работа идет полным ходом, – доложил я. – Мы уже установили его местонахождение. Только у меня один вопрос. Как я узнаю, что собака – та, что тебя интересует? Он ведь мог запросто подменить пса и вояжировать с другим. А Маркус будет отсиживаться где-нибудь в частном секторе и ждать своего звездного часа.

– Я знаю, как отличить Маркуса от миллионов кобелей, – отрезала Виолетта. – Просто найдите судью и заберите у него собаку. И помните, что вы на этом деле можете либо выиграть, либо потерять триста тысяч долларов. И звоните сразу, как что-либо прояснится. И вообще, Вадим, вы как-то странно изъясняетесь… Auf Wiederseheh.

Я хорошо знаю английский, но понять эту фразу, сказанную на немецком, было очень просто – «до свидания». До свидания, до свидания, Виолетта Штефаниц… Хотел узнать одно, а выяснил другое. Мой лучший друг Вадик Пащенко помогает сжить меня со света, завладеть кобелем и поменять его на триста тысяч долларов.

Я вышел из дверей Главпочтамта. Если сказать, что мое настроение было отвратительным, то это значит ничего не сказать. Меня предал лучший друг, и опоры, что была у меня раньше, уже не стало. И эта глупая немочка… «Что-то вы сегодня странно изъясняетесь». Не голос попутала, а манеру говорить. Ладно, что теперь? Семнадцать дней до окончания отпуска и двенадцать – до приезда Саши. После звонка в Германию я звонил по всем телефонам, где ее возможно только найти. Бесполезно. У меня, как тогда, в момент моего первого к ней прихода, сжалось сердце…

Очнувшись от дум, я понял, что сижу на лавочке. Мимо меня двухметровой метлой мела тротуарную порошу какая-то тетка.

– Ноги подбери, – был мне совет.

Ничего не скажешь, гостеприимный город. Впрочем, не лучше Тернова.

«Ноги подбери».

– Ноги подбери, ноги подбери… – шептал я. Я шел, стараясь не торопиться. Мой мозг резала мысль.

Резко наклонившись, я стал завязывать неразвязавшийся шнурок. Воистину, глупость человеческая не имеет границ. Ограничен только разум отдельных лиц. Старая тетка напомнила мне, человеку, съевшему собаку на сыске, о том, что существует такое понятие, как «наружное наблюдение»! И совсем неважно в моей ситуации, кто его ведет! Кто эти двое, в кожаных куртках и норковых шапках, чьи лица одинаково небриты уже три дня? Люди Гурона или менты Ступицына – Попова? Разницы нет, потому что им нужно только одно – вывести меня на Рольфа, а там за сто баксов попросить пару трубадуров-архангелов сыграть надо мной похоронный марш. Собачка, естественно, уйдет с ними.

Если Ташкент – город хлебный, а Тернов – нервный, то Новосибирск просто какой-то невыносимый. Здесь тебя готовы как собаку убить за собаку. Ладно, теперь ты опять, Струге, не совсем судья. «Завязав» шнурок, я мгновенно развернулся и направился к тем двоим.

Струге, главное – не дать им сориентироваться…

Антон, ни секунды им на принятие решения.

Они сейчас должны растеряться. Главное – это заставить их растеряться. Тогда все пойдет не по их плану. Они начнут делать ошибки. И тогда – прокачивай, прокачивай…

Подойдя к ним на расстояние вытянутой руки, я заметил в их глазах тревогу. Это хорошо. Значит, процесс пошел.

– Парни, как пройти на улицу Королева?

Я знаю, где в Новосибирске улица Королева. Она на другом конце города. Если объяснят, как проехать, значит – местные. Значит, люди Попова. Если начнут нести чушь или показывать рукой направление – это мой «хвост» из самого Тернова. Еще один нюанс. Они обязательно вдвоем должны развернуться в сторону той части города. Элементарная психология. Срабатывает рефлекс.

Они не местные. Они лишь пожали плечами. Но все дело в том, что на пальце одного из парней болтался брелок с эмблемой и ключами от «Мерседеса». Я очень хорошо знаю такие ключи. Однажды мне их пытались подарить за «нужный» приговор. Ошибки быть не могло – ключи от «мерса». А имея такую машину, как «Мерседес», невозможно не знать, где находится улица Королева. Ибо именно на улице Королева расположена Новосибирская Таможня, которая и занимается «растаможкой» таких авто, как «мерс». Ну, здравствуйте, земляки? Терновские…

Парни хлипкие. Их обеих двумя «двойками» можно привести в состояние завядших ромашек. Но устраивать побоище посреди улицы, да еще средь бела дня? Обязательно появится милиция. Новосибирск – город серьезный. А Попову это только и нужно будет. Пока будут разборки «кто есть кто» и «почему», будет утеряно время. Ступицыну с Пащенко как раз этого времени и хватит, чтобы подъехать. «А моя неприкосновенность – это все проформа. Плевать на нее все хотели. Что мне на них, потом в суд подавать? И Холкин не поможет. Нет, не пойдет. Думай, Струге, думай…»

Я, к их изумлению, которое прочитал в широко раскрытых глазах топтунов, оттиснул обоих плечами и пошел в противоположную сторону. Они обязательно направятся за мной. Им делать больше нечего, во-первых, и до них дошло, что их «развели», это – второе. Будут тупо «вести», пока не получат указания по мобильникам. Кто-то из них сейчас вынет из кармана «моторолу» и начнет вызванивать «штаб». По тому, кто именно будет звонить, я узнаю ведомого. Я обернулся.

Один из небритых отморозков уже нажимал кнопки на трубке. Понятно… Значит тот, что с ключами – «шестерка» на подхвате, водитель. Так, через минуту будут получены четкие указания, и тогда мне придется все начинать сначала. Этих ребят потому и называют «отморозками», что они способны действовать лишь поэтапно. Малейшее изменение обстановки вызывает в их головах такой сумбур, что им необходима срочная подзарядка. Именно поэтому у них всегда сотовые телефоны. У меня, конечно, тоже есть мобильник, но я звонить сейчас не стану. Мне сейчас нужно увести их с улицы. И узнать, от кого именно свалились на мою голову эти черные ангелы. Я сделаю следующее, пока мозги этих двоих придурков еще не включились в работу в заданном направлении…

Подойдя к ближайшему киоску, я купил пакет «Чаппи». Я слишком долго не видел моего Рольфа. И точно знаю, что он тоже сходит с ума в квартире Холкина. Я иду к Рольфу.

За спиной снова послышался писк кнопок на мобильном телефоне. Идиоты! Они увидели у меня в руках собачий корм. Ситуация для них снова поменялась. Давайте…

Теперь моя очередь звонить. Мне ответил старший оперативный дежурный ГУВД.

– Будьте любезны, номер телефона дежурного РУБОП.

Затянув время в пути, насколько это возможно, я смело вошел в подъезд судьи Холкина. На этаж я поднимался пешком. Это самые тяжелые секунды. Если все пойдет так, как я задумал, мы с Рольфом уйдем достаточно спокойно. Нужно лишь будет дождаться хозяина квартиры, дать соответствующие показания и все. Если РУБОП здесь работает так же, как и у нас, в Тернове, то в трех шагах перед дверью мне нужно будет откинуться в сторону, чтобы не получить удар по голове. Я не хочу, чтобы в квартиру Леши «на моих плечах» заходили двое подонков. Хлипкие-то они, хлипкие, но у меня из оружия – пакет «Чаппи», а что у них?..

Последний лестничный пролет.

Площадка. Черт, неужели будет все так трудно?

Пять метров до двери.

Четыре.

Тр… Я резко откинулся в сторону, и на уровне моей головы просвистел тяжелый кастет. Пакет улетел в сторону, за дверью раздался истерический лай моего маленького друга.

РУБОП опоздал.

Развернувшись, я без разбору, с придыхом, влепил «тройку» с апперкотом первому же попавшемуся. Его голова, как сломанный одуванчик, откинулась назад, и он стал заваливаться на идущего следом.

Господи, почему я сейчас в дубленке, а не в легкой куртке?!

Наконец, появилось то, чего я боялся. НОЖ.

Первый уже не в счет. Глухо стукнув своим деревянным затылком о бетонный пол, он остался лежать на площадке с кастетом в руке. Именно он должен был нанести мне первый удар, когда я подойду к той квартире, ГДЕ НАХОДИТСЯ РОЛЬФ. Он выжидал момент, чтобы я подошел именно к ТОЙ КВАРТИРЕ. Удар кастетом моя шапка вряд ли удержала бы. Я бы вырубился, как юниор в первом раунде с мастером, меня бы квалифицированно ошмонали, вынули ключи, заволокли внутрь квартиры, добили бы, забрали Рольфа и ушли.

Какая же я сволочь! Испортить такой план…

Однако он мог еще состояться. У второго, с довольно симпатичной «финкой» – такие на зонах обычно не делают – такие продают в охотничьих магазинах – было преимущество. Он находился в центре лестничной клетки, а я был зажат в проходе между квартирами.

Вдруг… Напротив нас, замерших в гладиаторских стойках, щелкнул замок и в дверях показалась старушка с мусорным ведром! Твою мать, а?! Как вовремя!

– Назад, бабка! – скомандовал я.

Вот это и помогло.

В боксе миллионная доля секунды решает все. «Раскрыл варежку» хоть на мгновение – ПОЛУЧИТЕ…

Мой визави лишь на мгновение дернул головой, словно ожидая опасности сзади, и этого мне хватило. У каждого боксера есть свой фирменный удар. Он не отрабатывается годами. Он всажен в сознание боксера, как кол. Его в дальнейшем можно лишь совершенствовать. Самое главное – понять, что это за удар.

Мой прямой правый в подбородок остервенелого терновского бандита был просто бесподобен. Так хорошо у меня еще ни разу не получалось. Это, наверное, оттого, что мне не доводилось еще боксировать с человеком с ножом.

Как я устал…

Опять появилась бабка со своим ведром.

– Иди, иди… – пробормотал я, дрожащими руками прикуривая «Кэмел». – Невтерпеж, что ли?

Она окинула диспозицию и резюмировала:

– Культурные люди вроде живут, а что вытворяют. Ты зачем мальчишек так побил? Я вот сейчас милицию вызову. – И она снова скрылась со своим любимым ведром.

Мой план выяснить принадлежность отморозков при помощи сотрудников милиции срывался. Придется выяснять самостоятельно. Я ни на секунду не забывал, кто я, но иногда, наверное, именно это называется правосудием. Как там, у Гете? «Когда же все использованы средства, тогда разящий остается меч»… А как же – беспристрастность и терпимость, не ведая ни жалости, ни гнева?

Вот именно – не ведая жалости!

Оторвав за ухо от пола голову того, который остался без ножа, я коротко спросил:

– Кто?

Признаться честно, я ожидал «быкоты». И был даже немного удивлен, когда услышал такое же короткое:

– Ступицын…

Было очень приятно узнать, что у меня не мания преследования, а здравый рассудок, который еще не притупился за годы борьбы за хоть небольшую, но правду жизни.

Больше дискутировать не о чем. Прямой правый сверху вниз…

Потом было: «Стоять!!!», «Лицом к стене!!!», короткие автоматы, маски, веревки, зачем-то вышибаемые на лестничном пролете со стороны улицы стекла, пятнистые молодцы в альпинистском снаряжении и прочая дуристика из арсенала антимафиозного ведомства.

Как все это вовремя. По моим подсчетам выходило, что это прибытие «псов войны» произошло как раз после того отрезка времени, как люди Гурона должны были увести из Лешкиной квартиры собаку по кличке Рольф далеко-далеко.

– А пошли вы все на х…

Потом было выяснение – что произошло, сколько в квартире заложников, какую сумму требуют вымогатели…

А я молча курил «Кэмел», дрожащими руками сгребал с пола в разорванный пакет кусочки «Чаппи» и с горечью слушал, как разрывается хриплой истерикой ставший мне таким родным за это время Рольф…

Я возвращаюсь в Тернов. Поездка в Новосибирск была не напрасна. Странно, но именно здесь я приобрел преимущество в схватке. У меня на руках теперь свои «тройка, семерка, туз»: я знаю, кто они, где и что будут делать. Им же не известно: ни где я, ни чем займусь сразу по приезде.

В Тернове есть человек, который может мне помочь. Это начальник отдела РУБОП по борьбе с бандитизмом Александр Земцов. Нам нечего делить, и наши интересы совпадают. Я не смогу спокойно спать до конца жизни, если не узнаю, кто именно всадил в лоб Шилкова пулю. И это не моя самозащита, ведь абсолютно ясно, что, найдя убийцу, я отведу удар от себя. Мне… Сергеич… Ох, как это тяжело объяснить даже самому себе! Сергеич любил собак, свою жену и детей и по большому счету воевал с криминалом лишь постольку, поскольку носил свою старенькую, но всегда выстиранную и выглаженную форму старшины милиции. Он воспитывал собак и гладил их меж ушей, говоря: «Умница, хорошо»… ВОТ И ВСЯ ЕГО БОРЬБА С ПРЕСТУПНОСТЬЮ! Так за что же вы его, гады? Он не дал вам пройти к своим собачкам? Черт, ведь он даже не понимал, за что его убивают… Вот почему мне нужен тот, кто по-скотски, как последний подонок, взял и выстрелил безобидному старшине в голову. Будь ты проклят, гад!

Земцов мне поможет, обязательно поможет. А одному мне просто не справиться.

На вокзале меня провожал друг, так и оставшийся другом – новосибирский федеральный судья Алексей Холкин. Я в десятый раз извинился перед ним за тот погром, что устроил Рольф в его квартире, и в десятый раз был прощен. Мы коротко обнялись, и он, как в том мультфильме, хрипло бросил:

– Ну, ты это, если что – заходи.

И покосился на довольного Рольфа.

Через четыре месяца он будет незаконно отправлен в отставку. Не пришелся «ко двору» Председателю Областного суда. Потому что судил Лешка не по «понятиям», а по Закону. И его приговоры не всегда соответствовали понятиям нужных в городе людей. Справедливости, читай – восстановления, он добьется лишь через полтора года, исписав несколько килограммов бумаги жалоб и заявлений и дойдя до Верховного Суда Российской Федерации. Он снова наденет мантию и сядет за стол, под герб страны, вершить правосудие. Но «зайти» к нему мне больше не пришлось. Еще через полгода после восстановления он будет убит во дворе дома, где обитали мы с тогда еще юным Рольфом, в собственной машине. Его старенькая «пятерка» будет пробита в тридцати местах. Ровно столько патронов входит в магазин автомата Калашникова.

Умер судья. От профессиональной болезни под названием МАНТИЯ ПРЕСЛЕДОВАНИЯ. Чести судьи не бывает мало или много. Она или есть, или ее нет. И именно в тот момент, когда нужно выбрать между честью или бесчестием среди круговорота грязи, Алеша остался незапачканным. Такие же подонки, что преследовали нынче меня, просто испугались того приговора, который судья Холкин должен был вынести на следующий день их подельникам. Они испугались его. Потому что знали – денег он не возьмет, и договориться с ним невозможно. И судья умер.

На его невысоком могильном камне будет начертано:

«Чем ночь темней, тем звезды ярче»…

Глава 4

Рольф опять «бичует». Еще в поезде я купил терновскую газетку – нужно было чем-то отвлечься от мыслей и голодных глаз пса. На третьей странице я нашел чудное объявление: «Приму на содержание собаку от суток до месяца». Сразу после прибытия на вокзал мы совершили к огромной радости овчарки небольшой марш-бросок в сторону указанного в газете адреса. Вряд ли кто ожидает от меня подобной дерзости – при сложившихся обстоятельствах прибыть в родной город с собакой, которую разыскивают все, от бандитов до милиции. Но осторожность не помешает. Говоря – «от бандитов до милиции», в данном случае я имею в виду лишь категорию бандитов. Потому что бритоголовый бандюган в городе Новосибирске с сочащейся изо рта кровью не стал бы называть фамилию опера из «убойного» отдела лишь по причине сотрясения мозга. Как бы то ни было, до адреса мы добрались незамеченными.

Я так думал…

Вручив миловидной сорокалетней женщине пятьсот рублей и поводок, я постарался побыстрее покинуть ее частные владения. «Побыстрее», потому что по бегающим глазам хитрого пса понял, что сейчас произойдет сценка из известного рассказа О'Генри «Вождь краснокожих»: «Сколько вы сможете его удержать? – Думаю, минут на пятнадцать меня хватит. – Успеем добежать до канадской границы». Под рев просекшего тему Рольфа я выбежал за ограду частного дома.

Теперь – Саша Земцов. Риск огромен. Изменился ли он с тех пор, когда мы виделись в последний раз? В любом случае я полагаю так – если он за сорок два года жизни не сумел стать подлецом, то вряд ли это у него получилось за один год. Кажется, именно столько мы не виделись.

Я позвонил ему и «набил стрелку» на старом месте – в парке, около фонтана. Сам фонтан не брызгал, дай бог памяти, вот уже лет пятнадцать, но его «Писающий мальчик» посреди бетонной окружности по-прежнему не менял позы. Там мы встречались с Земцовым еще в те времена, когда я не восседал в зале суда, а следачествовал в прокуратуре. Земцов откликнулся, нисколько не удивившись. Словно ничего не происходило, либо он не был в курсе тех событий, что развернулись вокруг меня. Но старая лиса Земцов не из тех, кто упускает даже чей-то пук на другом конце города. Он знал все.

По старой привычке все перепроверять, ибо, говоря словами папаши Мюллера, в нашей жизни доверять нельзя никому, даже самому себе, я устроился в подъезде дома напротив фонтана. Если за полчаса до назначенного времени по парку разбредутся, как коровы, люди Земцова – можно уходить. В том, что я их просчитаю, я не сомневался. Я, извините, все-таки бывший «важняк». Уж кого-кого, а любого из оперов, которые сами себе кажутся невидимыми, я сумею просчитать в два счета.

Однако я переусердствовал. Саша пришел в парк своей фривольной походкой один и уселся на лавку у фонтана. Сел по-босяцки, на спинку, поставив ноги на сиденье. Никакой вычурной показухи. Вся его «хулиганская» суть говорила – «заканчивай страдать херней, выбирайся из подъезда и иди сюда». И я подошел.

Земцов курил и смотрел на меня так, будто мы с ним расстались пару часов назад. Ничего не скажешь – профессионал. Подождав, пока я подойду на расстояние звуковой связи, он поинтересовался:

– Не стыдно прятаться по подъездам, Антон Павлович? Я твое лицо на третьем этаже еще на подходе заметил. Проверяешь меня на вшивость?

– Проверяю, – сознался я. – Время нынче такое, Александр Владимирович. Не подстрахуешься – либо кошелек утянут, либо перо в спину засадят. Как здоровье?

Со здоровьем у начальника отдела по борьбе с бандитами региона было все в порядке. Печень вот только пошаливает. Он знал все. Единственное, что миновало его внимание, – это моя поездка в Новосибирск.

– Антон Павлович, вся информация ходит на низовых уровнях, поэтому шуму пока мало. Единственное, что я знаю из наиболее нашумевшего, это то, что ваш Лукин, председатель Областного суда, обращался в квалификационную коллегию судей с вопросом о возбуждении в отношении тебя уголовного дела.

– По факту? – на всякий случай осведомился я.

Земцов вздохнул и зашвырнул окурок в сторону «Писающего мальчика».

– Ступицын предоставил ему материалы, подтверждающие твою причастность к убийству старшины Шилкова. И тот «повелся». Только я думаю, что повелся он не от неопровержимости предоставленных фактов, а по другой причине. Что-то слишком многие из вашего стана приют в Областном суде не находят. И, насколько мне известно, это не самые худшие судьи области. А утверждают на должности… ты сам знаешь кого. Сука он, ваш Лукин. Мне так кажется. Я не ругаюсь, а даю квалифицированную милицейскую оценку – «сука».

Мне в очередной раз стало грустно. Кажется, я пошел на второй круг. Первый раз меня поломать не удалось. У Председателя появилась вторая возможность. На этот раз наиболее реальная. Загнать судью Струге если не в гроб, то в подпол.

– Саша, ты сам-то веришь в то, что обо мне говорят?

– Если бы верил, ты пять минут назад уже был бы в наручниках, на снегу. Кстати, на квалификационной коллегии судей Лукина твои коллеги «побрили»! Лишь двое, насколько мне известно, тут же каркнули – «за»! Каркнули, но это оказалось гласом вопиющего в пустыне. Антон Павлович, я хочу помочь тебе, но пока не знаю чем. У меня не хватает правды. А ты сам знаешь, как трудно делать добро, не видя правды.

Я знаю. Поэтому и рассказал ему ВСЁ. Абсолютно все.

– Твои коллеги в Новосибирске с моей подачи «сломали» двоих терновских ублюдков. Один всуе произнес вслух фамилию Ступицына. Мне произнес, по моей горячей просьбе. Свяжись с ними, они тебе еще подкинут свежего. Но то, что я тебе рассказал – от похода за сахаром, до моего звонка тебе, – и есть правда. И вот что, Саша… Ты остался один, кому я руку на плечо могу положить.

И Земцов узнал историю о Пащенко.

– Не может этого быть! – Старый опер решительно замотал головой, как упрямая лошадь. – Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Вадим Пащенко и вся эта бодяга? Да он же друг твой по жизни?! Вы же в выходные даже в сортир вместе ходите мочиться!

– Друзья иногда, оказывается, меняют окраску. Виолетта Штефаниц – Гурон – Ступицын – Пащенко. У меня у самого в голове это не укладывается. Я сам в это верить не хочу. Но я вижу то, что вижу, а не то, что хочу видеть. Я же не идиот! И где, вашу мать, в конце-то концов, моя жена?!

Сашка не выходила у меня из головы ни на секунду. Почему-то сейчас я за нее боялся больше, чем за себя, хотя она в Москве, а я – здесь.

– То есть? – раскрыл седоусый рот Земцов.

– Вот то и есть! – Я чувствовал, что начинаю терять самоконтроль. – Она уже три дня не отвечает на звонки, хотя до этого мы созванивались каждый день да по несколько раз!

Опер задрал на затылок шапку и почесал лоб.

– Антон (это был первый раз, когда Земцов назвал меня по имени, без отчества), это же Москва… Третьяковка, Кремль, Красная площадь… Загляделась женщина на «белокаменную», да и подзабыла о муже. У них это иногда случается. Дай только на что-нибудь рот разинуть, обо всем забывают. Заговорилась с коллегами…

Я слушал Земцова и видел, что он убеждает сам себя. Если бы это было вне происходящих событий, он бы убеждал не себя, а меня, ревнивого. Но каждый опер, а опытный – в особенности, поражен в той или иной степени вирусом подозрительности. И там, где как раз все в порядке, он будет искать криминал. И глаза Земцова бегали от меня к замерзшему фонтану, в поисках причин того, почему Александра Струге не выходит на связь со своим мужем.

– Ладно, оставим это на время. Если бы на нее вышли, меня давно бы уже третировали и забрали Рольфа. – Я решил прекратить этот разговор.

Но тут из Земцова полезло то, что должно было появиться с самого начала.

– Антон Павлович…

– Да перестань ты меня величать! – взорвался я. Обстановка походила на боевую, а в этом случае «товарищ полковник» всегда заменяется кратким «батя» или «командир». – Пора переоценить наши отношения. Ты – Саша, я – Антон. Другие версии?

– Нет проблем. Так вот, Антон, я думаю, что если эта «команда», которую ты только что перечислил, нашла тебя, она найдет и Сашу. Они тебя сломают на ней. У них другого выхода нет. А не третируют тебя только потому, что не успевают тебе ничего сказать. Ты сразу табло разбиваешь. А после этого какие разговоры?

Решение было принято сразу. Мне нужно ненавязчиво «засветиться» на какой-нибудь ерунде. Пусть на меня выйдут. Виолетту «отмели» сразу. Ей международный бандитизм ни к чему. Ей проще заплатить внутри России группе отморозков и затихариться в Германии. Потом, если крыша загорится, она скажет: «Позвольте, а при чем здесь я»? И в том, и в этом случае Земцов прав.

Мы встали с лавочки и отряхнули дубленки.

– Пойдем, – усмехнулся опер, – покажешь хоть, из-за чего весь сыр-бор.

Понятно, что речь шла о Рольфе, который, наверное, уже разорвал в клочья весь интерьер частного дома на улице Барьерной. Именно там проживала та миловидная сорокалетняя женщина, которая любезно приняла от меня пятьсот рублей и поводок.

Это я так думал, что меня с Рольфом никто не видел…

Мои иллюзии в отношении этого рассеялись, как утренняя дымка, едва мы вошли во двор частного дома, где я оставил пса.

Проходя мимо уже околевшего, с оскаленной смертной маской «кавказца», лежащего перед крыльцом, мы уже доставали пистолеты. Земцов – свой неизменный ТТ, я – газовый ПМ. Кровь на морде огромной кавказской овчарки, кровь на утоптанном снегу во дворике, кровь на крыльце…

В доме было тихо.

Земцов со вздохом посмотрел на мое «картонное» оружие и знаком показал – «уберись за спину и страхуй, боксер».

Крыльцо, сени… Кровь. Кругом кровь.

Опер врезал ногой по двери, и она, подломившись на одной из петель, влетела внутрь…

Мы ворвались в комнату.

Не хотелось верить в то, что было перед нашими глазами. Хозяйка брала на содержание лишь больших собак (за них дороже платят), и все пять в ужасных позах лежали в одной комнате. Немецкая овчарка, «азиат», два лабрадора и дратхаар. Они все были мертвы. Судя по лужам крови, в них стреляли, что называется, «до упора», пресекая малейшую попытку напасть. Кажется, у меня даже тряслась голова, когда я в убитых собаках пытался узнать Рольфа. Но его не было. МОЕГО РОЛЬФА НЕ БЫЛО НИ СРЕДИ МЁРТВЫХ, НИ СРЕДИ ЖИВЫХ! Его просто не было!

У окна, зацепившись рукой за подоконник, лежала женщина. Раны на ее лице и голове говорили о том, что ее били по еще молодому, красивому лицу несколько раз, не жалея. По-зверски, как гиены добивают раненую львицу.

– Антон, вызывай «Скорую»! – крикнул мне Саша. – Она жива!

Сунув обратно в карман сотовый телефон, я стал помогать Земцову. Мы перенесли женщину на кровать, я придерживал ей голову. Какая сволочь могла так поступить с женщиной?! Я нес ее и опять чувствовал угрызения совести. Шилков, женщина…

«Скорая» приехала очень быстро. Парамедики действовали, как роботы – молниеносно и четко.

– Жить будет? – Земцов доставал из пачки сигарету.

– От нас еще ни один не уходил! – усмехнулся врач одного со мной возраста.

Смешно. Это очень смешно.

Когда женщину увезли, в проеме двери появился заместитель Земцова, давно знакомый мне парень по имени Макс. Сколько его знаю, никак не могу спросить фамилию. Впрочем, это мне никогда не было нужно. С ним приехали еще двое оперов в штатском.

– Вперили в меня свой взгляд. – Саша стоял посреди комнаты, стараясь не глядеть на собак. – К тому моменту, как приедет «тормозная» опергруппа из местного райотдела, нам нужно кое-что выяснить. Даю пять минут на полный шмон хаты. Искать все, что может быть связано с этим преступлением. Макс убывает на улицу. При входе я видел четкие следы от широкого протектора. Меня интересует марка. И быстро пробегись по соседям. Поехали…

Через пять минут все с готовностью доложили, что, кроме мертвых собак, в доме ничего не обнаружено.

– А теперь быстро подводим итоги. – Земцов посматривал на часы, чувствуя приближение районных милиционеров. – Стреляли из барабанных пистолетов с приборами для бесшумной стрельбы. Гильз на полу нет, собирать их было некогда, а вокруг никто ничего не слышал, несмотря на то, что мы находимся посреди частного сектора. Собаки огромные, на каждую ушло около пяти-шести патронов, значит, в доме было как минимум трое человек со стволами в каждой руке. У дома следы от колес «бриджстоун». Ты не ошибся, Макс? Значит, «бриджстоун». Протектор очень широкий, поэтому делаем вывод, что это – джип. Далее. Пропала собака породы немецкая овчарка, возраст пять месяцев. Кличка – Рольф…

Все обернулись на стук в косяк.

Оперативники быстро шагнули к двери, заслоняя вид внутри комнаты. На пороге стоял невзрачный старикашка и поправлял на голове кожаный треух.

– Я это… Тут парнишка прибегал, хозяев спрашивал. А я в загоне был, потому ничего не знал. Мне соседка сказала, что милиции помощь оказать надо. Я и пришел.

– И с чем пришел, отец? – прищурился Земцов.

Старикашка шмыгнул носом, пытаясь сквозь оперов разглядеть интерьер. Впрочем, догадаться, что здесь произошло, было нетрудно. «Кавказец» у крыльца, и кровь на снегу, словно выплеснутая из полного ведра, говорили сами за себя.

– Час назад к Татьяниному дому машина подъезжала.

– Что за машина? – ускорил процесс соображения Земцов.

– Большая такая. Синяя. С черными колесами.

– Было бы странно, если бы было наоборот, – отрезал я. – Дед, ты видел, кто выходил из машины и кто потом в нее садился? И… с кем?

– А как же! Я, парень, в войну снайпером был. Тело дряхлеет, а глаза – как у сокола. Трое молодцев вышло, зашли в дом. Я как раз у своего крыльца снег сгребал. Через минут пять вышли, сели в машину и уехали.

– С кем они в машину сели?! – Я с трудом сдерживал свои чувства.

– Как это с кем?! – изумился дед. – С собакой, понятно! Татьяна ведь собак держала. Общежитие у нее здеся такое шикарное было.

Я знал, что он обязательно скажет, что кто-то вывел и увез Рольфа, но не думал, что это будет так больно. От бессилия я опустился на кушетку у стены и закрыл глаза.

Все в этом мире всегда приходит вовремя к тому, кто ждет. Кто-то очень сильно ждал, и его время праздновать победу пришло. Старшина Шилков, раненая женщина, убитые собаки… Все это произошло лишь потому, что я когда-то, на базаре, не отдал толстомордому братку Рольфа. Этого всего могло бы и не быть. Жизнь вращает всех по спирали, и если моему псу однажды было суждено попасть ко мне в руки, значит, он в эти же самые руки должен и вернуться. Я верну его, мать вашу! Меня колотило от того, что я чувствовал, как сейчас плохо псу. Я привык к его выходкам, он – к моим. И я уже не могу жить без его хулиганства и любви. Я верну свою собаку!

– Вернешь… – На мое плечо легла ладонь Земцова. Оказывается, я сейчас кричал. – Мы обязательно его найдем. И того, кто в Антоныча пулю всадил, и кто изуродовал эту милую женщину. Мы найдем их, Антон. Верь мне.

Мне хотелось ему верить. Ох, как мне сейчас хотелось ему верить!

На улице раздался совершенно дикий визг. Это скрипели тормоза дежурного «уазика». Прибыла группа из РОВД.

– Спасибо, дедуня, – поблагодарил Земцов старика. – Иди и расскажи все, что нам рассказал, во-о-о-н тем милиционерам. Лады?

«Снайпер» с готовностью понес свое «дряхлеющее» тело навстречу опергруппе.

– Макс! – Саша уже разворачивался к своему заму. – Это, конечно, понт корявый, но передай нашим в Управление, чтобы объявили по области «Перехват». Синий джип, скаты «бриджстоун», три человека, собака… Херня это все.

Окончание его речи выглядело более реально. Прошло более часа. Чтобы пересечь город, нужна лишь половина этого времени. Кто будет с оружием и собакой, которая стоит несколько миллионов долларов, кататься туда-сюда?

– Поехали ко мне, Антон. – Земцов продолжал держать руку на моем плече. – Тебе нужно отдохнуть.

Поехали. А что еще делать?

Мой Рольф пропал. И сейчас я чувствую его боль. Возможно, эти скоты его даже бьют. Моего Рольфа… Мой хитрый пес всегда голоден. Чем они его будут кормить? Своими объедками? Ему нельзя давать куриные кости, свинину и рыбу с костями. Знают эти уроды об этом?! Эти уроды знают, что у Рольфа сейчас этот, как его… пубертатный период и он может не слушаться?

Я окинул глазами тела убитых собак. Чувствуя боль свою, я понял, что будут чувствовать хозяева этих животных. Убийцы даже не понимали, что нажили себе минимум пять кровников. Их никогда не простят за этих собак. А собаки…

Все псы попадают в рай.

Глава 5

Конечно, операция «Перехват» ничего не дала. Невозможно перехватить то, что уже давно не движется. Я сидел во втором отделении кабинета Земцова и прислушивался к себе. Такой смеси чувств у меня не было давно. Но единственное чувство, что сейчас довлело над всеми остальными, было чувство утраты. Так, наверное, ощущают себя те, кто навсегда распрощался с близким человеком. Но сидеть так и тихой сапой двигаться к окончанию отпуска я не собирался. Я, безусловно, сейчас встану со стула и пойду. Куда – не знаю. Не знаю направления, но знаю – за кем. До выхода на работу осталась неделя. Пять дней – до приезда жены. Но где она? Я уже вызвонил три номера в Москве, на которых она могла находиться, и пять в Тернове. Ответ один – ее нет. Я не верю, что эта банда добралась до нее. Слишком все наигранно будет выглядеть. Грубо и киношно. Так не должно быть. Как сказал Земцов – «потому что не может быть никогда». Впрочем, если я не ошибаюсь, автор этого бесформенного выражения не он, а кто-то из классиков. А сейчас я сделаю один звонок.

– Пащенко, здравствуй.

– Антон, мать-перемать! Где ты есть? Что это за выкрутасы по телефону?! Какого черта ты бросаешь трубку?! Я же предупредил, что должен тебе сказать что-то очень важное! Ты почему ко мне не приходишь?! Я весь на нервах, как проститутка перед вызовом! Что происходит, Антон?!

– Вот именно – проститутка, – жадно бросил я в трубку. – Где моя собака, Пащенко?

– Антон, да что происходит, в конце-то концов? Ты что, меня подозреваешь в чем-то?!

– Где собака? – жестко повторил я.

На том конце связи повисла тишина, и лишь спустя несколько мгновений раздался выдох:

– Подожди… У тебя что, Рольфа увели?

– А ты не знаешь? – Если бы прокурор был сейчас рядом, я бы одним движением оторвал бы ему ранетку с плеч. – Ах ты, сука… Пятнадцать лет жизни… Ты одним движением изгадил пятнадцать лет жизни! Мы познакомились с тобой ровно пятнадцать лет назад, на Новый, восемьдесят восьмой год. Ты помнишь это?

– Я помню это, – послышался усталый голос Вадима Пащенко. – Объясни немедленно, что происходит.

– Пащенко, я бы никогда не променял бы тебя на пса, но речь уже не об этом. Тебя немецкая сучка купила за несколько сот тысяч долларов. Вот о чем речь. И ты с радостью оценил нашу дружбу в эту сумму.

– Какая сучка?! – Голос прокурора едва не разорвал мою барабанную перепонку. – Ты что, Струге, совсем уже е…нулся там, со своей работой?! Недаром говорят, что вам больше пяти лет нельзя давать работать! Ты гонишь, судья Струге! Тебе врач нужен!!!

– Жди меня, друг. Ты просил – я приду. Скоро я к вам ко всем приду.

– Идиот проклятый! Не смей бросать трубку! Я должен тебе сказать важную вещь! Вот гад, а?!

– Откуда ты знаешь номер телефона Виолетты Штефаниц в Германии? Почему она называет тебя по имени, как давнего знакомого?

– Ты псих, Струге! У тебя мания преследования! Ты забыл, что ты – судья, и никак не можешь вспомнить, как выглядит следователь прокуратуры! Ты завис, Антон! Я не знаю номера телефона Штефаниц, и уж что совершенно точно, так это отсутствие связи между мной и ей. А сейчас слушай меня внимательно. Я…

Разговаривать дальше не было ни смысла, ни желания. Если Пащенко уперся рогом – его не сдвинуть с места. То же самое он знает обо мне. Осталось дождаться Земцова и попытаться что-нибудь спланировать на ровном месте. Если, конечно, Земцов не приведет сюда Гурона или Ступицына. Или – обоих вместе. Я уже ничему не удивлюсь. Тогда у меня останется лишь адвокат Яновский. Да и тот, поняв, что судья Струге вскоре может судьей не быть, увильнет в сторону, как карась. Зачем ему Струге, если тот не СУДЬЯ?

Ждать опера долго не пришлось. Он решительно вошел в ту часть своего кабинета, где находился я, и хлопнул передо мной лист бумаги. На таких обычно пишут рапорта об увольнении или заявления с просьбой выдать материальную помощь. Обычный лист белой бумаги формата А4.

– Пиши заявление!

Я же говорил…

– Какое, Саша? – устало спросил я.

– Я, такой-то, такой-то, в связи со служебной необходимостью прошу выдать мне табельное оружие из средств УВД. На имя начальника ГУВД.

– Ты спятил?! – ужаснулся я. – Меня «убойники» ищут! Лукин из меня дворника сделать хочет! Я в отпуске! Какое оружие?!

– Я почитал закон. Там говорится, что судьи имеют право на получение оружия за счет УВД.

– Мог бы не читать, а меня спросить! Есть такое дело. Но, боюсь, объект получения и время получения ты выбрал неудачно!

– Не валяй ваньку! – Земцов поморщился. – Я уже все утряс. Начальник ГУВД ждет бумагу.

Лихо. Ты молодец, Александр Земцов. Только спешка в этом деле – вещь неблагодарная. Ты рассуждаешь, как мент, у которого понос. Будь мудр, как змей, и прост, как голубь. Давай сделаем все грамотно, чтобы тебе потом за это добро по отношению ко мне лишнюю звезду с погона не сорвали.

– У нас с Сашей дома стоит телефон с автоответчиком. Ну-ка, Макс, набери мой номер и скажи пару ласковых…

Зам Земцова прокашлялся и пробасил в трубку:

– Судила, сука, слушай сюда, чтобы потом не вспоминать там. У тебя восьмого января процесс по делу винзавода. Нам, братве, почему-то кажется, что ты неправильно «разведешь». Так вот, если «разведешь» неправильно, твой ряд восьмой, ямка номер двадцать четыре. А еще, помнишь дело Артемова? Должок за тобой. Считай, что мизинца на правой ноге у тебя уже нет. Адью.

Мы с Земцовым округлили глаза.

– Ты где так народ пугать научился?

Макс засмущался:

– Для дела ведь стараюсь…

– Молодец, – похвалил я. – А сейчас – вот тебе ключи от моей квартиры. Гони туда и привези пленку.

Следом я написал письмо начальнику ГУВД, в котором жаловался на разбойное нападение, совершенное на мою квартиру, из-за чего я был вынужден ее, эту квартиру, продать и поменять место жительства. Добавил, что опасаюсь за свою жизнь, а посему прошу не скупиться и отслюнявить мне один ПМ с шестнадцатью патронами со склада ГУВД.

– Вот так, господин Земцов. – Я придвинул лист оперу. – Судьи милиционерам заявления не пишут. А на письмецо, будьте добры, ответьте. Когда едем расписываться за оружие?

– Как только приедет Макс. – Саша прятал улыбку за седыми усами.

Но приезд зама лишь отсрочил это мероприятие. Едва глянув на него, я заподозрил неладное. Макс вынул из кармана пленку и загнал в автоответчик Земцова. Все это он делал молча, словно старательный ребенок. Земцов, созерцая обстановку, с серьезным видом вынимал сигарету. Сигарета выниматься не хотела. Земцов заметно нервничал. Он ждал звука.

Перед «угрозой братвы относительно ситуации на винзаводе» было два сообщения.

Первое (голос Саши): «Антоша, я очень соскучилась. У меня все хорошо. Здесь вполне сносно, но нет тебя. Жду тебя с нетерпением. Целую, милый».

По моей спине пробежала холодная волна…

Где вполне сносно?

Где она меня ждет?

Я постарался даже не дернуться. У меня получилось. Видно, то же самое заставил себя сделать и Земцов, потому что он даже не бросил взгляда в мою сторону.

И второе. Совершенно незнакомый мне голос: «Антон Павлович, я вам настоятельно рекомендую следить за событиями без комментариев и не предпринимать, типа, глупых действий. Как бы замереть на время. После Нового года можете шевелиться. А собаку искать не нужно».

– Гурон, – тут же объяснил Земцов. – Это его голос. Голос Гурова Вадима Андреевича.

Максу можно было ничего и не надиктовывать в трубку. К начальнику ГУВД можно было ехать и с этим.

– Но это еще не все. – Макс потер ладонью лоб. Так делают, когда досадуют на что-либо. – У последнего подъезда вашего, Антон Павлович, дома стоял синий джип «Мазда». Госномер «Алексей пять-пять-три Николай Владимир». Водителя я не рассмотрел, но на пассажирском сиденье располагался известный мне паренек из «убойного» отдела. Ступицын.

Черт! Как я мог забыть?! Ну, конечно – синяя «Мазда»!!! Именно от нее я тогда уходил с Виолеттой через дворы! Опять синяя «Мазда»! На ней увезли Рольфа, и сейчас поджидают меня. Ай-я-яй… Я поведал об этом Земцову. Макс не в курсе деятельности Ступицына относительно меня, поэтому информация проверке не подлежала. Одно непонятно – почему «убойник» так открыто работает с бандитами? Он обнаглел или просто дурак?!

– И то, и другое, – заметил Земцов. – Деньги, Антон, деньги… Люди теряют из-за них голову.

Но не настолько же… Это же неприкрытый «косяк»! Если капитана увидят в машине бандитов с сияющей рожей, то потом не отмажешься отписками наподобие: «в результате оперативного контакта получена следующая информация»… Какие контакты могут быть у сотрудника отдела по раскрытию тяжких преступлений с приближенными городского положенца Гурона? Это, уважаемые, не оперативный контакт, а взаимодействие!

Пленка шокировала. Я вдруг снова почувствовал на спине холод.

– Макс, ты проверял время получения сообщений?!

Если они следовали одно за другим, с промежутком в одну-две минуты, значит они очень тесно связаны между собой. Значит, вполне возможно, что Саша говорила под контролем Гурона!

– Первое – в девять ноль-семь. Второе – в пятнадцать двадцать. Моя «бура» – в пятнадцать сорок четыре.

Я вздохнул. Хоть разница во времени еще ни о чем и не говорит, но стало легче. Все-таки у подчиненных Земцова неплохая школа. Готов ответ на любой вопрос. Все зависит от учителя. А он у них прекрасный.

Я сидел и чувствовал, что моя голова разламывается на части. Где Саша? Где Рольф? Как «достать» Ступицына и Гурона? Отпуск выдался на славу.

Земцов мягко потянул меня за рукав, и мы вышли из кабинета. Пистолет я в этот день все-таки получил. Макарова, 1980 года выпуска, № 8008. Блатным людям – «блатные» пистолеты. Через пять часов, в девять часов вечера, я стану должником Земцова в этой жизни. Нет, не Александр Владимирович спасет мою жизнь. Это за него сделает пистолет Макарова № 8008. Получить который у меня не хватило бы ума, если бы не начальник отдела по борьбе с бандитизмом.

А сейчас у меня нет сил даже на то, чтобы прожевать хотя бы один из бутербродов, что вскладчину собрали на столе рубоповцы. Четверо мужиков, молчаливо поедающих свой черный хлеб с домашней колбасой. Я не могу есть. Я запираюсь в дальнем кабинете Земцова и осторожно, чтобы не рухнуть, присаживаюсь на скромный диван.

Так, теперь – разуться.

Теперь – ноги.

Где я? Туман…

Вера без дел мертва. Я проснулся в половине девятого вечера от понимания необходимости действовать. Мои знакомые ребята после колбасы и чая расслабились и сейчас в недвижимых позах застыли на своих столах. Макс спал так сладко, что на рукав его свитера изо рта пролилась тоненькая струйка слюны. Совсем как ребенок.

Земцова не было. Вместо него я нашел рядом с диваном, на котором спал, записку. «Я приеду в 22.00. Проснешься – жди меня. На улицу не выходи и глупостей не делай. Добра вне этих стен не ищи, ибо снаружи добрыми намерениями ад вымощен». Интересно, где он это прочитал? Вообще Саша Земцов – личность весьма загадочная. Как капитан Немо. Никто не знает, что у него на душе и каков его максимальный потенциал.

Но я не собираюсь искать добра на улицах. Мне нужно побывать у нашего с женой дома. Что-то свербило во мне и загоняло в голову мысль о том, что именно от своего дома я найду дорогу к Рольфу. Стараясь не скрипеть пружинами дивана, повидавшего тысячи сумасшедших снов усталых руоповцев, я обулся. Вынул из кармана 8008 и засунул сзади за пояс. Подумав, стоит ли снимать с плеч кобуру с газовым пистолетом, решил – не стоит. Взял со стола дубленку, шапку и выскользнул из кабинета. Дежурный на входе дернулся, но, узнав меня, спокойно сел на свое место. В данный момент он покорял какой-то детективный роман. Начитаются сказок, потом такое творят…

Улица встретила меня мертвым, словно стоящим колом, морозом. После сна такой резонанс температур был и к месту, и неприятен. Зачерпнув пригоршню снега, я растер лицо. Вытираться пришлось платком. Вот теперь, кажется, все в порядке.

Я шел в темноте, стараясь идти по наиболее освещенной стороне улицы. Элементарная человеческая психология – больше всего прохожие обращают внимание не на тех, кто на виду, а на тех, кто в тени. Потому что боятся. В человеке и так с пещерных времен заложена боязнь темноты, а уж в российском-то человеке! Похлеще каменного века ощущения. Один наркоман пострашнее двух саблезубых тигров будет.

Я бы удивился меньше, если бы около дома стояла «Мазда». Но около дома стояла… Не угадаете. «Газель»!

Есть люди, которым можно бить по голове до бесконечности, но они все равно будут нарушать закон. Некоторые делают это по убеждению, но их единицы. А мой старый знакомый, уже почти ставший братом водитель «Газели», как и большинство других, ему подобных, делают это из-за непроходимой тупости. Как я понимаю, он сменил на посту «Мазду». Братва упорно сторожит мой дом, хотя я им не заплатил ни копейки. Я понимаю – «пост сдал – пост принял». Сам служил. Но на фига, простите, при этом держать включенным в салоне свет и опять читать какой-то дегенеративный журнал? Впрочем, чему удивляться? В третий раз уже…

Вздохнув, я привычным жестом распахнул дверцу со стороны водителя. Увидев меня, парень выронил чтиво и схватился обеими руками за голову. Молодец, догадался, что сейчас произойдет! Но бить его в третий раз у меня уже не было моральных сил. Как-то унизительно. То ли учитель я хреновый, то ли понимал, что это бесполезно.

– Ну, что ты сидишь, как бабуин, увидавший мотоцикл? Подвигайся!

Продолжая держать руки на голове, придурок при помощи одних ягодиц, как гусеница, за секунду преодолел расстояние в метр. Я не спеша вынул «Кэмел», закурил и выключил гудящую печку. С чего начать? Хук слева в пятачину, а потом допрашивать? Или делать это по необходимости, в ходе допроса? Если первое – могу не рассчитать сил, потом полчаса откачивать придется. Хотя минералка вот она, на передней панели.

– Я тебе говорил, что если еще раз увижу, то калекой сделаю?

– Г…говорил…

К СУДЬЕ всегда нужно обращаться на «ВЫ». После короткого взвизга почти двухметровый малыш схватился за нос.

– Ты мне не тычь, засранец. Сколько вас здесь?

– Я один… – Парень дышал ртом, стараясь сливать кровь на коврик.

– Когда смена?

– Через полчаса… Не бейте больше, пожалуйста. Я все скажу. Мы здесь телку какую-то стережем. Гурон сказал звонить сразу, как она появится.

У меня внутри взорвался фейерверк радости. Они ждут Сашу, значит, она не у них! Теперь можно даже не спрашивать – зачем они ее ждут. Она им нужна, как гарантия того, что я не стану искать Рольфа. Будет чем торговаться, если я заартачусь. Теперь все понятно. Следующий логичный вывод, исходя из предыдущего – Рольф еще не передан Виолетте. И, видимо, будет передан не так скоро, раз им нужны гарантии его спокойного удержания. Где же ты, мой славный пес-хулиган?!

– Где собака? – Я бросил окурок под ноги водителю. – Говори, сука, быстрее – где пес, иначе всю башку в лохмотья превращу!

– В гараже!!! – Юный балбес понял серьезность моих намерений.

Пока он не пришел в себя, его нужно было быстро «продавливать». Эту кухню я знаю еще со времен работы в прокуратуре. Только тогда я не действовал подобными методами. Потому что ситуация и цели были тогда другие.

– В каком гараже? – Следующим хуком я сильно, насколько позволяло пространство, пробил водителю в грудь. – В каком гараже, петух?! Где гараж?

Молодой бандит, как кукла, дергался под моими ударами, пытаясь набрать в грудь воздуха. Ничего, время есть. Пусть поймет, что сейчас грудина проломится. Пусть почувствует, как кровь заливается из носа в рот. Я боксер, я знаю, что такое нокдаун и как чувствуешь себя, когда тебя добивают. Но добивать его я не собирался. Мне нужен был его страх. Я остановлюсь, когда он совсем потеряет мужское начало и, задрав ноги, начнет закрываться коленями…

Этот момент наступил. Он не то орал, не то гудел, пытаясь закрыть ногами все болезненное пространство. Все… А теперь – прокачивай его, Струге, прокачивай!

Сбросив шапку за руль, я вытер с лица пот рукавом и дотянулся до головы бандита. Что за привычка – налысо стричься?! Схватить даже не за что. Найдя на этом огромном эмбрионе ухо, я потянул к себе его голову. Бандюк обезумел от ужаса. Закрываясь, он размазал по своему лицу кровь и сейчас был похож на Сталлоне в последних кадрах фильма «Рокки». Я подтянул его голову и уткнулся губами в оттопыренное ухо.

– Сейчас ты мне говоришь, где гараж, и я тебя отпускаю. Если будешь молчать – отвезу тебя в свой гараж. Ты знаешь, что у меня есть гараж? Гурон тебе не говорил? Я там насильников допрашивал! Там крючья и веревки! И длинные иглы. Я повешу тебя вниз головой и буду бить металлической трубой…

Я сам пришел в ужас от того, что говорил.

– У меня там еще одна собака есть! По кличке Белочка. Я ее даже на улицу не вывожу, потому что она однажды откусила стопу одному педофилу. Я буду отрубать от тебя палец за пальцем и кидать ей…

Мать моя! О чем это я?!

– Я скажу, где щенок!

– А потом я тебя вздерну на дыбу и буду капать расплавленным оловом на затылок. Слава богу, брить не надо. Ты разве не знаешь, малыш, сколько людей пропадает, когда их забирает прокуратура? А потом находят искалеченные останки пидоров и некрофилов где-нибудь в лесу…

– Улица Печатников, дом семь!

– А вешают эти убийства на других пидоров. Вот так, милый, прокуратура и работает!..

– Я даже дорогу покажу! Я прямо сейчас покажу! Поехали, а?! Ну, пожалуйста, поехали, а?!

– А поскольку пидоры в нашей стране никогда не заканчиваются, находят и находят люди в лесах изнахраченные прокуратурой трупы зоофилов и трансвеститов. Ну, просто не может иначе прокуратура работать, пойми! Дел в производстве по сто штук! Куда убийц девать?! Тюрьмы переполнены!!!

Струге, ты маньяк…

Мой тестируемый снова стал сворачиваться в эмбрион. Как бы у него психологического шока не было.

– Кстати, а сколько людей сейчас в доме? Ты говоришь – это частный дом?

– Да… – прошептал тот откуда-то из-под сиденья.

– Что – «да»? – уточнил я. – К Белочке, что ли, хочешь?

– Частный, частный дом… Там брат Гурона живет, Витька. Человек пять там, наверное…

Так, Печатников, дом семь. Единый государственный экзамен сдан на оценку «пять с минусом».

– Пшел вон отсюда! – Я вытолкнул тело из машины ногой и кинул в темноту его норковую шапку. – В четвертый раз встречу – отвезу к Белочке!

Самым умным было сейчас вернуться с информацией и этим подонком в РУБОП и организовать четко спланированную операцию по задержанию преступной группы. Мне – Рольфа, Земцову – все остальное. Но я жил уже не разумом, а чувствами. Я слышал, как меня зовет щенок с еще не окрепшими ушами по кличке Рольф.

Или – не зовет. А просто лежит на ледяном бетонном полу темного гаража и беззвучно плачет. Я видел один раз, как он плачет. И сейчас эта картина стояла передо мною…

Я не помнил дороги, выжимая из бандитской «Газели» всю мощь. Я не замечал ни светофоров, ни встречных машин, ни перекрестков. Кто-то свыше хранил меня. Хранил до тех пор, пока я не въехал на улицу Печатников в частном секторе.

Глава 6

В темноте меня вело к дому наитие. Машину я оставил в самом начале улицы. Темнота была такая, что ее можно было даже не загонять за какой-нибудь дом. Однако по улице могли проехать люди Гурона. И первый вопрос, который они задали бы сами себе – какого дьявола их «Газель», вместо того, чтобы выслеживать жену Струге, стоит неприкаянная в другом конце улицы, да еще около интересного дома? Поэтому я, выворачивая наружные зеркала, загнал ее в бурелом, подальше от дороги.

Да, очень нелепо выглядел сейчас находящийся в очередном отпуске мировой судья Струге Антон Павлович. Вооруженный до зубов, он огородами, по пояс в снегу пробирался к седьмому дому по улице Печатников. Темень была такая, что я боялся сбиться с курса и уйти к какой-нибудь свалке. Время от времени я поглядывал вправо, туда, куда пробивался свет из окон домов. Я совершенно сейчас не понимал, что за чувство меня ведет. Или это природное упрямство, – отобрали то, что мне принадлежит, или желание восстановить справедливость. Может, это… Нет, это не чувство долга. Только не чувство долга! Тогда что меня вело? Я вспомнил морду Рольфа и понял. Привязанность.

Еще меня мучил один вопрос. Как скоро за псом прибудет Виолетта Штефаниц? С момента похищения Рольфа не прошло и суток. Если Гурон отзвонился в Германию, то молодая особа постарается прибыть за ним как можно раньше. Не дай бог, собака заболеет, не дай бог, будет неспособной к воспроизводству! Трехсотпятидесятилетний труд предков пойдет прахом. Тем не менее, Германия – это не соседняя деревня. Оттуда еще нужно приехать. Что ж, время у меня есть.

Седьмой дом можно было определить, не загибая пальцев. Среди рубленых хат затесался такой маленький двухэтажный особнячок брата Гурона – Вити. Он больше походил на замок Бэтмена, нежели на дом. Ничего не поделаешь. Такой дом может купить только тот, кто способен украсть даже вонь у козла. Судя по всему, стиль жизни Вити мало отличался от стиля жизни его брата. На судейскую зарплату такой дом не построишь. Нет, судья, конечно, может позволить себе жить в таком доме, и я даже знаю многих таких. Но я сейчас речь веду о зарплате, а не о…

Что я теряю? Жизнь? Я могу потерять ее в любой момент. Я нажал на кнопку звонка у кованых трехметровых ворот. Если дверь не откроют, а сработает самый банальный домофон – что сказать? «Вам телеграмма»? Ага, Гурону – телеграмма… Смешнее ничего не придумаешь. Но вышло все гораздо проще. Через минуту по ту сторону ворот заскрипел снег и стали лязгать засовы. Сейчас что сказать? Спросить, как пройти к библиотеке?

Дверь открыл юный бычок в короткой кожаной куртке.

– Тебе чего?

К СУДЬЕ нужно обращаться только на «Вы».

Бычок оказался не Мишей из «железки». Как выяснилось, мы с ним оба какую-то часть жизни посвятили одному виду спорта. Я промазал мимо его небритого подбородка и тут же получил хук слева. Сработал автомат, и я наклонил голову в сторону удара. Профессиональный прием. Рисковый, но когда получается, эффект потрясающий. Больно, правда. Зато у бычка выбиты о мою твердую голову все пальцы на левой руке. Это я по треску понял. А это очень хорошо. Раз он сразу сработал с левой, значит – левша. Теперь – правша. Главное, чтобы на помощь не позвал…

Однако паренек оказался не из трусливых. Стиснул зубы и пошел напролом. Ногами не работал. Сто процентов – боксер! Спарринговаться посреди двора у меня желания не было. Он был меньше ростом, руки, соответственно, короче. Я разорвал дистанцию, а когда он расслабился и пошел вперед, поймал его на противоходе все тем же прямым справа.

Ох, как хорошо получилось! Как тогда, в подъезде у Леши Холкина. Только сейчас, кажется, дело закончилось переломом челюсти… Это я опять по треску понял.

Нокаут!

На десятой секунде боя. Струге, а ты еще очень даже ничего!

Парень с размаху грохнулся на задницу, некоторое время посидел, словно размышляя о прожитом дне, и завалился на бок. Схватив его под мышки, я поволок его в тень двора. Без аммиака он очнется не раньше, чем через минут пять. Но потом все равно ничего сказать не сможет. Только показать.

Во дворе светло так, словно он был освещен театральными юпитерами. Электроэнергию здесь не экономят. Сейчас все решают секунды. Передо мной гараж. Он наверняка не заперт. Зачем запирать щенка на запор? Бычка хватятся через минуту. Забирать Рольфа и мотать отсюда! Приоткрыв дверь гаража и сразу ощутив запах бензина и инструментов, я тихо позвал:

– Рольф!

Тишина.

Что-то я не понял. Пес всегда чувствовал мое приближение за несколько метров.

– Рольф!

Удар сзади был такой силы, что я, пролетев несколько метров, не успел даже выставить перед собой руки. Темнота глушила расстояния и пространство. От удара лицом о капот какой-то машины я на мгновение потерял ориентацию.

Уже переворачиваясь на спину и скатываясь под колеса, я услышал звук закрываемого замка…

Некоторое время я лежал, не в состоянии прийти в себя. Кто же меня сзади так трахнул? Электричка, что ли?! В сознании, перескакивая из одного полушария в другое, кружились две мысли – я еще жив, и я идиот. Я заперт в абсолютно темном гараже бандитского дома, в котором вместо Рольфа присутствует лишь масляно-бензиновая вонь. Я уселся на капот, вынул из-за пояса арендный 8008, загнал патрон в патронник и задумался. Картина называется – «СУДЬЯ СТРУГЕ В СОВЕЩАТЕЛЬНОЙ КОМНАТЕ». А какие золотые слова Фокс тогда говорил! «Самое, – грит, – дорогое в жизни – это человеческая глупость. Потому что за нее дороже всего приходится расплачиваться». Действительно, золотые слова! Какой, простите, хер понес меня в этот гараж, не оглядываясь за спину? И вообще зачем я сюда пошел один?!

Умные мысли стали приходить в голову именно сейчас, а не тогда, когда я рихтовал гуроновского «газелиста». Кому поверил?! Следователь ты прокуратуры! Если выберусь отсюда, обязательно найду его и свожу к Белочке.

Рольф здесь, я уверен. Но только не в гараже! Собака стоит несколько миллионов долларов! Какой гараж?! Только теплый дом, мягкая подстилка и вырезка из магазина по сто рублей за килограмм! А в гараже место для идиотов. Для таких, например, как судья Центрального федерального суда Струге. Машинная вонь, холод и разбитая челюсть.

Сейчас начнутся переговоры. Что я имею? 8008 с двумя магазинами и газовый ИЖ, как две капли воды похожий на 8008. Да, и еще штук десять монтировок.

– Эй! – раздалось за дверью. – Ты кто такой?

– Кролик Роджер.

А что еще говорить?

– Ты, бля, щас добазаришься, что в натуре Роджером станешь! – последовал незамедлительный ответ. – Ты кто такой?

Заходить боятся. Справедливо полагают, что им из темноты запросто лоб зеленкой могут помазать. Я бы на их месте тоже не стал заходить.

– Ты че там, оглох, что ли?!

– Что ты орешь, как потерпевший? – Я сейчас вспоминал свой мобильный телефон, оставленный в кабинете Земцова. Сегодняшний день с самого утра посвящен глупости Антона Павловича Струге. – Это девятый дом?

Есть вопросы, которые со свистом вышибают почву из-под ног отморозков. Несмотря на ситуацию, я с трудом давил смех. Представляю, как сейчас братва напрягает затылки! Чувак ошибся домом? И че, типа, с ним делать? Не убивать же.

– Ты хочешь сказать, что как бы домом ошибся? – Процесс пошел. – А ты как бы девятый дом видел, чтобы перепутать его с седьмым? Они маленько разные. По виду.

Точно, отморозки. Ставлю вторую неразрешимую задачу!

– А если я здесь в первый раз, откуда я знаю, как выглядит седьмой, а как – девятый?

Мат. В смысле – шахматный. Сейчас или дверь откроется, после чего нужно будет применять 8008 по луне в качестве пугача, либо последует еще какой-нибудь вопрос. Слушаю я их и понимаю, что именно эти братки совершенно не обучены производству допросов. Гурона здесь нет, потому что тот давно бы уже спросил: «Домом ошибиться можно, но…».

– Домом ошибиться можно, но обычно идут к хозяевам, а не лезут в гараж, – опережая мою мысль, раздалось за дверью. – Воровайка, что ли? А ты знаешь, к кому залез?

Я горько усмехнулся. Кажется, все в сборе.

– А ты милицию вызови, – посоветовал.

– Это за собакой, – снова услышал я. – Хер с этой «Тойотой», мочите.

Секунду я соображал, пытаясь уловить смысл последней фразы.

Я обманул свою смерть на полсекунды.

Мгновенно скатившись с капота, я рухнул в угол гаража…

Слышался лишь стук гороха о металлическую дверь и короткий свист. Рядом со мной на бетонный пол осыпались стекла машины, хлопали разбиваемые фары и трескалась обшивка салона. Все это происходило в кромешной темноте. Когда я поднял голову, мрак гаража рассекали десятки тонких лучей.

Выстрелов не было слышно. Оружие снаружи «работало» с приборами для бесшумной стрельбы. По частоте пробоин я понял, что меня «мочили» из автомата и нескольких пистолетов. Вот где они, собакоубийцы!

Через десять секунд послышалось клацание. Меняли магазины.

Господи, спаси и сохрани…

Вторая партия пуль изрешетила дверь так, что я даже стал различать тени снаружи. Что делать сейчас? Сдаваться? Все равно сейчас будут проверять результаты своего труда. Так что лучше сэкономить несколько секунд на то, чтобы пораскинуть мозгами. Как сделать, чтобы оказаться на улице? Только быстро, Струге, быстро!

Я начал действовать быстрее, чем оформил свою мысль.

Встав на колено, я несколько раз выстрелил сквозь дверь.

По вою на улице я понял, что попал. Расстреляв весь магазин, я снова услышал знакомый гороховый стук. Уже лежа под колесами машины, сменил магазин и вытащил из кобуры «газовик». Им сейчас не просто убить меня нужно будет! Им нужно будет поиздеваться! Наверняка уже и боксера со сломанной челюстью нашли. Да еще эта неожиданная кровь – укус из-за двери!

– Сука! Сука! Я порву тебя! – слышалось между хлопками выстрелов.

Давай, давай, копи злобу! Это мне и нужно! Вытащи меня отсюда и порви! Ну!!!

– Сдаюсь! – крикнул я. – Все, все, хватит! Я выбрасываю пистолет!

Выстрелы стихли, но отборный мат не прекращался. Куда это я ему так попал? В голову, что ли?

– Откройте дверь, я «ствол» скину! Сдаюсь я, сдаюсь…

– Витек, открой калитку, пусть эта падла волыну выбросит! – По тональности голоса я догадался, что фразу можно было продолжить так – «А потом я ему колени прострелю и за ребро на крюк повешу».

Дверь резко распахнулась, и в гараж ворвался сноп света.

– Кидай, сука!!!

В проем двери полетел зарегистрированный на мое имя в Центральном РОВД газовый ИЖ-71. Тот самый, что как две капли воды…

– Отлично! – похвалил меня невидимый голос. – А теперь пакши вверх подними и выходи! Да побыстрее, олень!

Я даже не припомню, когда меня так в последний раз открыто называли. Кажется вообще никогда. За глаза – точно, называли. И еще не так. Да и сейчас называют…

Щурясь от яркого света, я шагнул за дверь гаража. Судя по присутствующему контингенту, после слова «мочите» Гурон уехал. Передо мной, как рейнджеры, стояли двое бандюков с пистолетами и один – с автоматом. На крыльце, мучаясь от нестерпимой зубной боли, сидел боксер-привратник. Складывалось впечатление, что перед отъездом Гурон ему добавил за мое «свободное проникновение». Один из тех, что был вооружен пистолетом, корчился от боли и держался за левый бок. Если бы ему так «приехало» в правый, он давно бы уже был на том свете. В этом случае восстановить печень не помогло бы никакое «Эссенциале– форте».

– Ох ты, блядь! – удивился автоматчик. – Смотри, Витек, а олень-то солидный. В костюмчике. Ну-ка, иди сюда, родной.

«Сюда» – это к стене. Так, во всяком случае, указывал длинный глушитель автомата. Я пригляделся к пистолетам. Земцов был прав. Барабанные «кольты» с короткими, пузатыми ПБСами. Из них и убивали собак в доме, когда похищали Рольфа. Кстати, где он?

Ствол автомата и глушитель того, кого не задела моя пуля, стали неприятно ползти вверх. Первый остановился на моих коленях, второй – на уровне пояса. Вот скоты! Даже убить по-человечьи не могут! Нет чтобы в голову – раз, и все дела! Им нужно, чтобы помучился.

Пора работать, иначе меня уже никто и никогда не найдет. Закрываясь левой рукой от яркого света, я бросил простую фразу:

– У вас кто за электричество платит?

Всего тысячная доля секунды на переваривание информации.

Ровно столько, сколько мне нужно…

Появление на свет божий 8008 вбило клин в сознание бандюков. Это было уже слишком для их понимания. Появилась еще одна тысячная доля. Ровно столько, сколько мне нужно. Стрелять мне пришлось дважды.

Автоматчик выронил на вычищенный от снега асфальт автомат и обеими руками схватился за горло. Кровь хлестала из сквозной раны, как из дырявого пожарного рукава…

Тот, что с пистолетом, сразу завалился сначала на колени, потом опрокинулся на спину. С ним сразу все стало ясно. Он лежал в позе грузинского танцора, подломив колени, и сливал изо рта кровь на ледяной асфальт. Его кольт после моего выстрела отлетел метров на пятнадцать в сторону.

– Брось! – коротко приказал я раненному в бок. Его поразил шок от увиденного. Его глаза и рот были широко открыты, рука сжимала пистолет так, что от костяшек отсвечивали зайчики лампочного света. – Я сказал – брось!

Все это время я держал его под прицелом. Но этого не требовалось. Парень был в ступоре. Я медленно подошел к нему и вынул из руки оружие.

– А теперь – к крыльцу! – Толчок в спину.

Мой славный боксер, очевидно, претерпевал такую челюстную боль, что все происходящее вокруг его совершенно не занимало. Кто там кого убивает – какая разница? Меня тошнит, меня мутит, сейчас я снова потеряю сознание от боли… Я усадил «робокопа» рядом с ним.

– Кто еще в доме? Щенок в доме?

Вопрос в пустоту. Обоим сейчас можно было прививать черенки вишни или сливы. Им было все равно. Я обшарил карманы загипнотизированного убийцы собак. Все, что мне нужно, это мобильный телефон. Нет, у этого лишь портмоне и упаковка презервативов. Триппера он боится. А вид такой, словно только что его поймал.

Давай, боксер, выворачивай кармашки. Енот не твоим ли другом был? А вот и телефон. Хотя нет, судя по виду – это таксофон. Впрочем, неважно. Меня сейчас устроила бы даже телефонная будка.

– Братан, заберу, ладно? – Я уже набирал номер телефона кабинета Земцова. – Все равно он тебе ближайшие два месяца не понадобится. Все, что тебе нужно, это карандаш и бумага… Алло!

Глава 7

– Да-а-а-а…

Земцов ходил по двору, держа руки в карманах и рассматривал «убранство» двора Виктора Гурова. В гараже, в подсобных помещениях и на улице изыскивали криминал человек десять в масках и камуфляжной форме. СОБР. В доме несколько оперов во главе с Максом допрашивали жену Вити и производили обыск. Только мне там делать было уже нечего. Когда РУБОП штурмовал уже опустевший дом Гурова, я оставил на крыльце двоих своих подопечных и бросился в особняк. Случилось то, чего я ожидал, но во что не хотел верить. Рольфа в доме не было. Но все указывало на то, что совсем недавно он здесь находился. Я даже не задавал вопросов перепуганной супруге бандита. Две миски – одна с водой, вторая с сухим собачьим кормом, стояли у стены на первом этаже. Рядом же стоял огромный пакет «Педигри». За все это время мой вечно голодный Рольф, который всегда сметал все до последней крошки, даже не притронулся к еде. Он брал пищу лишь из моих и Петьки Варфоломеева рук.

Земцов остановился у распахнутого настежь гаража. В десятый раз он оглядел прошитые насквозь ворота и «Тойоту-кэмри». И в десятый раз спросил:

– Антон, как они тебя не зацепили?

Я понимал, что этот вопрос сейчас носит уже риторический характер. Саша о чем-то думал и уже принимал в голове какие-то решения. Он ткнул пальцем в мертвого автоматчика:

– Марат. После того, как Гурон стал положенцем, проявил себя в полную мощь. Все «черные» на рынках обложены данью именно им. Удачный выстрел…

В лежащего рядом:

– Это – гуроновская «шестерка», Слон. Я его раз привозил к себе, но зацепить было нечем. Ты зацепил удачно. А теперь пойдем, побеседуем с Гуроном-младшим. Надо Витю из комы вывести, иначе разговаривать будет невозможно. Ты ему «козу» показал, что ли? Парень из шока выйти не может.

Мы приблизились к крыльцу. Боксера на нем уже не было. Земцов приказал погрузить его в микроавтобус. Мини-автозак такой, беленький.

– Родной, – опер похлопал Гурова-младшего по щеке, – приди в себя, пока я тебя попинать не приказал.

Тот поднял голову и бессмысленными глазами посмотрел на Земцова.

– Расскажи-ка мне, откуда в доме столько оружия и почему вы решили убить судью Струге. Только быстро, иначе я «Скорую» еще долго не вызову.

У Вити ныл простреленный левый бок, но он словно не замечал этой боли. Было видно, что он, наконец-то, стал приходить в себя. На щеках появился румянец, движения приняли осмысленный характер. Он уже понял, что на этот раз влип окончательно, поэтому тянул с ответом. Мне хорошо знакомо такое поведение преступников. Когда у них в жизни все хорошо и даже в голову не приходит, что за это «хорошо» придется отвечать, они смелы и беспредельны. Но когда их в самый неподходящий момент накрывают, как мышь – стеклянным колпаком, к ним сначала приходит чувство того, что это – сон, потом – дикий страх, и, наконец – мысль о том, как из всего этого дерьма выбраться и не замараться. Витя Гуров перешел в третью фазу. Я знал, что предметно разговаривать с ним здесь, на крыльце его собственного дома, бесполезно. Существует много факторов, способствующих откровению жулика. Это и толковая оперативная «прокачка», и «работа» с ним в камере через своего человека, и зловоние камеры, и голод, и отсутствие сигарет, и недостаток сна… Я могу перечислять до утра. Но это все теория. Нужна практика. А здесь, на крыльце, рядом с визжащей женой и перед трупами подельников, он ни за что не заговорит.

– Сади его в автобус, – посоветовал я Земцову. – Нужно побеседовать с женой.

Жену «прижучить» получилось очень быстро. Боевая подруга Вити оказалась на редкость пугливой бабой. Она и поведала, что в момент моего прибытия на эту «базу» в доме находилось семь человек вместе с ней. Сам Гурон, его брат, она, трое подручных и какой-то «мусор». Когда мое появление было обнаружено, Гурон приказал убить меня и закопать труп в огороде. Сам он забрал щенка, которого привез совсем недавно, и вместе с ним и ментом уехал. Куда – она понятия не имеет.

– Чья машина в гараже? – спросил Земцов.

– Наша.

– Кто убивал собак в частном доме и бил женщину?

Она замялась. Понятно, что без Вити тут не обошлось. Земцов поступил проще:

– Я знаю, что Виктор. Еще кто?

А еще – двое тех, что замерли в неестественных позах во дворе. Синий джип «Мазда», который я даже не заметил, увез Гурона, неизвестного мента и моего пса в неизвестном направлении. Я потянул из пачки сигарету:

– А что за мент-то? Ступицын, что ли?

– Не знаю, я у него фамилию не спрашивала.

Витя молчал, как рыба. Он окончательно пришел в себя и сейчас, ожидая могущественной поддержки брата, тянул время. Зато разговорился тот, кто по всем показателям должен был молчать. Проблема была лишь в том, что он не говорил в общепринятом смысле этого понятия, а действовал знаками и качал больной головой. Именно боксер поведал, что в доме был Ступицын, что он был в курсе отдачи Гуроном команды «мочить» и что они уехали вместе. Собака с ними.

– Вызывай прокуратуру. – Земцов повернулся к Максу. – Сейчас у них работы будет невпроворот.

Покуривая, мы отдалились в сторону. Мудрый Земцов, он все понимал.

– Если не хочешь «светить» Рольфа, замотивируй свое появление здесь. Судья в гараже городского бандита, перестрелка, трупы… Черт, проблематично!

А уж как я это понимаю! К перечисленному Земцовым осталось добавить – «в отпуске, не при исполнении служебных обязанностей». И картина совсем станет ужасной. И как я сейчас это буду объяснять сначала в прокуратуре, а потом – председателю Центрального суда, а потом – Областного? Получил лицензию на частную детективно-оперативную деятельность, которой не существует в природе, и начал отстрел бандитов? Сезон охоты… Вот тебе и без гнева и пристрастия! Я бы легко все выстроил в логическую цепь, произойди все вышеуказанное на улице. Но как объяснить гараж?! А после появления трупов, горы оружия и наркотиков в доме Гурова прокуратура начнет выворачивать всех причастных наизнанку. Это не карманная кража, которую в милиции «замазывают», как оконную щель – пластилином. Это событие, подпадающее под юрисдикцию городской, или даже Областной прокуратуры. У меня иммунитет, так называемая судейская неприкосновенность. Но сейчас вряд ли кто станет обращать на это внимание. Особенно – Лукин. И если в Квалификационной коллегии судей до недавнего времени «ворон» было всего две, то сейчас многие могут призадуматься – чем же это на самом деле занимается СУДЬЯ СТРУГЕ.

Кажется, я влип.

Эх, не будь Пащенко таким гадом, он бы обязательно сейчас что-нибудь придумал. Он «гуся выведет» из любой ситуации. Кстати, Пащенко…

Я вернулся в дом и расспросил жену Гурова-младшего обо всех известных ей прокурорах. Обо всех фамилиях, звучавших в последнее время в этом доме. Звонили ли братья когда-либо человеку по фамилии «Пащенко»? Звонил ли он хотя бы раз в этот дом или на их мобильные телефоны.

Ответ – «НЕТ».

Боксер. Ответ – «НЕТ».

Больше спрашивать было не у кого. Витя продолжал хранить хоть и испуганное, но молчание.

Я готовил себя к разборкам. Это будут самые тяжелые минуты в моей жизни. Оправдать меня за убийство двоих человек и проникновение в чужой дом не поможет никто. Саша здесь не помощник. Я опять остался один.

Почему я не вернулся тогда в РУБОП и не привел в дом Земцова с командой?! Сейчас бы и ситуации этой не было, и Рольф наверняка был бы уже со мной! Воистину, кого бог хочет наказать, того сначала лишает разума…

Самое гадкое то, что, пока будут идти эти разборки, Рольф может быть уже репатриирован на историческую родину. Я теряю его.

И теперь, чтобы его на самом деле не потерять, мне придется его «светить». Жаль, пес ничего не сможет подтвердить из сказанного мною. Дедушка Павлов научил собак выделять желудочный сок, но, к сожалению, так и не научил говорить. Однако все подтвердит боксер и, возможно, жена Гурова-младшего. Кстати, Витя выглядит не таким уж и молодцом. Уверен, что и его в прокуратуре «продавят».

НО ВСЁ ЭТО НЕ ДЕЛАЕТ ЧЕСТИ МНЕ, СУДЬЕ.

И я боюсь, что сегодняшним днем завершена моя восьмилетняя карьера. Я ни в чем не повинен. Но раз возникло сомнение в этом – я уже замаран. Сомнение будет рассеяно, но грязь, останется. Потому что я – судья. Потому что судья даже за пивом «под» чемпионат мира по футболу должен ходить поздно вечером, чтобы его никто не увидел с бутылками. Потому что судья должен оставаться СУДЬЕЙ даже во время сна. Он должен быть им всегда. И уж никак не заниматься перестрелками с бандитами, которых завтра, возможно, ему придется судить за какую-нибудь бодягу. Я перешагнул черту, которую не позволит себе переступить ни один настоящий судья. Ты пропал, Струге. Если не по жизни, то для самого себя – точно.

Я прислушался к себе. Сожалею ли я об этом?

Не готов к ответу. Перед моими глазами стоит Рольф.

В руках – легкий тремор. Я еще никогда не убивал человека. Тем более – двух. Даже понимание того, что я защищал свою жизнь, не может загасить чувство вины. Судья, убивший человека…

Как-то раз, на заре моего становления в Центральном суде, когда я проработал всего полгода, в мой кабинет вошла председатель, молча села рядом с моим столом и вынула пачку «Мальборо». Я был тогда поражен. То, что Мария Александровна курит, я знал, но еще я знал, что она строго запрещает судьям и секретарям курить как в кабинетах, так и в туалете. Этого же правила придерживалась и сама. Но она молча распечатала пачку, щелкнула зажигалкой и пустила под потолок тонкую струйку дыма. Я сидел и ждал. Был поздний час, я задержался на работе, поэтому увидеть, что председатель курит в кабинете, да еще – в моем, никто не мог. Все ушли домой – кто, у кого еще остались силы, отписывать решения, кто – готовить завтрашние дела, а кто – просто лечь и уснуть. Скрутив из листка бумаги маленький кулек-пепельницу, она повернулась ко мне.

– Знаете, что самое трудное в работе судьи, Антон Павлович?

– Оставаться беспристрастным, – ответил я, хотя знал, насколько неважен мой ответ. Важно то, что и как я сейчас сумею выслушать.

Она качнула головой.

– Это не самое трудное. Это самое важное. А самое трудное, и часто – просто невозможное, это оставаться невидимым в повседневной жизни. Говорить о тебе вне стен суда будут всегда – и чаще плохое. Потому что потерпевший тебе никогда не скажет «спасибо». Он воспринимает суд как должное. А вот осужденные всегда будут клясть тебя. Поэтому остаются только те, кто проклинает судей. Но ни они, ни те, чьи права ты защитил, никогда не должны узнавать тебя на улице. Самое трудное – оставаться без того общения, что свойственно другим людям. Не заводить отношений, не иметь общих интересов. Отношения имеют свойство портиться или укрепляться. Но пройдет день, месяц, год, и этот человек окажется перед тобой в зале суда. И тогда ты с ума сойдешь, прежде чем принять справедливое решение. Поступишься своей честью – можешь снимать мантию и писать заявление об отставке. Ты больше не судья. А чтобы не было так тяжело, чтобы не было искуса скользнуть мимо закона в чью-то пользу, оставайся всегда невидимым. Вместе с мантией ты взвалил на свои плечи ряд лишений и обязательств. Оставайся верен им до конца. А когда отслужишь свой век верой и правдой, тогда делай что хочешь. Тогда можно и в футбол с друзьями играть, и по кабакам ходить. Удачи тебе, СУДЬЯ…

Она поднялась и вышла.

По кабакам я не ходил, но за день до этого мы с Пащенко играли в футбол на городском стадионе. Мы там собирались по четвергам. Откуда она об этом узнала, я спрашивать не стал. Мария Александровна была из тех, кто знает ВСЁ. Но я очень хорошо понял, зачем она тогда зашла в мой кабинет.

Уберечь.

Я курю сигарету за сигаретой, вспоминая этот эпизод своей жизни. Вспоминаю, потому что сегодня я совершил нечто большее, нежели то, от чего она меня оберегала.

А вот и прокуратура – «уазик-таблетка» серого цвета с надписью – «Прокуратура Терновской области». Я так и знал. Я имею право не давать никаких показаний. Но я их дам. Ты готов, Струге?

Глава 8

– Как вы оказались в доме Гурова?

– Я оказался не в доме, а в гараже. Эти люди похитили мою собаку. Они же угрожали мне расправой по телефону. Они же устроили разбойное нападение на мою квартиру, разгромив ее, в результате чего я был вынужден поменять место жительства.

– Почему вы решили, что похитители собаки и люди, угрожавшие вам, одни и те же лица?

– Послушайте аудиозапись моего автоответчика.

– Хорошо, но почему вы не вызвали милицию, если знали, что перед вами – преступники?

– Вызывать или не вызывать милицию – это мое право.

– Вы даете себе отчет в том, что осуществили проникновение в чужие частные владения и совершили попытку самоуправства?

– Вы только что сделали подмену аргумента. На самом деле я позвонил в дверь, мне ее открыли. После этого на меня напал какой-то человек и стал меня избивать. Заключение судебно-медицинской экспертизы покажет травму на моей голове. Рядом находился открытый гараж, в который я заглянул. Я в него не проникал умышленно. Меня затолкнули туда силой и открыли по мне огонь. Баллистическая экспертиза выдаст точную идентификацию – пули будут идентичны тем, что убили собак в частном доме. Никаких незаконных проникновений не было, тем более факта самоуправства. Я искал свою собаку. А после того, как моей жизни стала угрожать опасность от неизвестных мне лиц, я стал ее защищать всеми доступными и законными методами…

Я разговаривал с «важняком» из Областной прокуратуры до трех часов ночи. Естественно, мне симпатизировали, естественно, все писалось на пленку, а сидевший следователь незримо для магнитофона поддерживал мои ответы кивками головы… Только легче мне от этого не было. Я гораздо грамотнее этого следователя и всех остальных. Никто здесь не знает Закон лучше, чем его знаю я. И я прекрасно осведомлен в том, что в данном уголовном деле я буду проходить лишь как свидетель. Но судья-свидетель – уже не судья.

8008 я сдал. Так положено. Свой фуфловый «ПМ» забрал. Он тут ни при чем, хоть и сыграл главную роль в той кровавой пьесе. Маленькую роль, секундную. Но именно за них в таких случаях дают «Оскара».

После допроса я почувствовал полное равнодушие к своей судьбе. Моя задача сейчас – найти убийцу Шилкова и вернуть Рольфа. А дальше пусть все горит синим пламенем. Отправить меня в очередной раз в отставку Лукин успеет. Теперь он уже не промажет. Я дал ему в руки все козыри из колоды. Впрочем, нет…

Козырную двойку я оставил. Его обращение в Квалификационную коллегию судей по демаршу Ступицына. Засуну эту двойку подальше, за пазуху. Может так случиться, что она ляжет поверх всей колоды.

Кто сеет ветер – пожнет бурю. Вместе со мной черту дозволенного перешагнули Ступицын и Гурон. Мы имеем разное понимание о градации поступков на дозволенные и недозволенные, но все мы оказались за чертой. И сейчас вряд ли кто остановится. Наоборот, все будет нарастать, как снежный ком, катящийся с горы. Для них это дело нескольких миллионов долларов. Для меня – дело чести. Судейская осталась за той самой чертой. Осталось сохранить просто человеческую. Шилков и Рольф. Когда все встанет на свои места, вот тогда я и… Пойду играть в футбол.

Новый удар. Словно специально кто-то вышибает из-под меня табурет! Звонок в Москву, случайное попадание на руководителя курсов обучения начальников юридических отделов банков и ответ:

– Струге Александра Николаевна три дня назад закончила обучение раньше установленного срока и уехала домой. Группа еще здесь, но ваша жена… гм, простите… Ее как бы здесь нет. Она… За ней какой-то мужчина приехал, и она срочно убыла вместе с ним. Я подумал, это вы… Кстати, после ее отъезда с этим мужчиной, вечером этого же дня, ее спрашивали еще какие-то люди. Мне они очень не понравились.

– Чем, простите?

– Вы знаете, они не «дотягивают» ни до сотрудников банка, ни до юристов. Скорее, знаете, охрана банка. Хамовитые, они здесь только что на пол не плевали…

Спасибо тебе, мужик, за откровенность! За мужскую солидарность. Только ты не понимаешь, что происходит. И не нужно так смущаться. Она не с мужиком уехала, а с неизвестным!

Да что же это такое? Меня ежеминутно бьют по голове, даже не спрашивая, больно мне или нет. Сашку похитили так же, как похитили Рольфа. С той только разницей, что во втором случае была применена сила, а в первом – хитрость. Вот тебе и телефонное сообщение. «Жду тебя». Если раньше я думал, что она ждет меня зачем-то в Москве, то теперь совершенно непонятно, где она меня ждет! Неужели ты, Саша, не могла хоть намекнуть о том, где ты есть? Вывод может быть только один – она уверена в том, что я знаю. Значит, тот неизвестный все ей «объяснил».

А если честно, я вообще ничего не понимаю. Если бы рядом был Пащенко… Но он уже «побывал» слишком рядом. Настолько «рядом», что у меня несть конца проблемам.

Ночевал я в кабинете Земцова. Домой мне сейчас нельзя. Прихлопнут, простите, как собаку. Гурову и Ступицыну сейчас даже не то, чтобы терять нечего, а очень выгодно, чтобы Струге замолчал. И, желательно, навсегда. У них в руках несколько миллионов долларов в виде живого собачьего организма. И совершенно определенно об этом знаю только я. Я могу выдать прокуратуре, в случае необходимости, и историю Маркусов, и связь с Виолеттой Штефаниц. Всем остальным просто рассмеются в лицо. Пес, миллионы… Муть голубая, шизофрения. Есть трупы, конкретные преступления. Вот это реально! Были бы преступления, а мотив всегда найдется. Не говоря уже о подозреваемых.

Мне только одно непонятно. Если люди Гурона выжидают у дома Сашу, тогда кто ее обманом увез из Москвы? Ретроспектива последних событий мне ничего не дала. Говоря языком Гурова и иже с ним, я «в непонятках».

Пытаясь заснуть на знакомом диване, я понял, что зря теряю время. Вера без дел мертва. Участвовать в «расколе» Гурова Виктора не было совершенно никакого желания. Я просто попросил Макса:

– Если он назовет возможные адреса появления Гурона, не забудь про меня. Хорошо?

После ответа «договорились», он появился ровно через два часа, в половине шестого утра.

– Витя «поплыл». Выдал два адреса, где может находиться братан. Земцов уже собирает группу. Только вас он велел не брать.

Саша беспокоится и за мою репутацию, и за жизнь. Понятно…

– Какой разговор! Конечно, мне там делать нечего. А что за адреса, Макс?

Тот рассмеялся, отвел взгляд и бросил на стол ежедневник. Между его страниц лежали какие-то ключи.

– Все вопросы к Земцову.

То есть – в пустоту. Нет, этих даже в момент шухера не проведешь. Соображают мгновенно.

Макс ушел экипироваться. А зачем он ежедневник на стол бросил? Да еще с таким грохотом? Я подошел к блокноту и раскрыл его на последней странице.

«Ветлужская, 6-51».

«Лаптева, 45–11».

Настала моя очередь рассмеяться. Земцов не хочет брать на себя ответственность за мое участие в проверке адресов и одновременно не желает оставлять меня мучиться в неведении. А ключи – от «девятки» его отдела. Значит, они снова убывают на микроавтобусе, надеясь на богатый урожай? Интерес Земцова понятен. Во-первых, есть реальный шанс раскрыть убийство милиционера на питомнике. Во-вторых, организованные бандгруппы – это его прерогатива. В-третьих, вооруженное нападение на судью, хотя в данном случае последнее неважно. И, наконец, нужно же руоповцу выяснить, что за оружие находилось в доме Виктора Гурова! Только странно, что он так откровенно оставляет мне адреса и ключи. Он не думает, что я могу прибыть туда раньше и все испортить? Значит, Саша надеется на мою порядочность. Странное качество для мента. Если пахнет жареным, ни один опер даже во сне не проговорится об имеющейся информации! А если кто перехватит?! А Земцов спокойно отдает мне адреса. Значит, верит, что не обрыгаюсь во время бала.

Я вышел в коридор и стал медленно спускаться по лестнице. В кармане лежали ключи от «девятки». На улице шестеро оперов уже усаживались в «Мицубиси-делика». Земцов бросил на меня взгляд – я подбросил на ладони ключи. Ни слова не говоря, он уселся на переднее сиденье. Едва автобус стартовал, я сел за руль «Жигулей» и двинулся следом.

Первый адрес – Ветлужская. Нет сомнений. Адреса расположены в противоположных направлениях, а автобус ехал именно туда, где располагался элитный спальный район Тернова. В район улицы Ветлужская.

Оперативники рассыпались перед домом – квартира находилась на первом этаже. Земцов, Макс и еще двое с ними вошли в дом. Я вышел из машины и расположился неподалеку. Оставалось ждать результата. Глядя на оперов, я понял, что они стоят под окнами, на которых нет решеток. Через секунду я понял, что адрес на улице Лаптева этой ночью посетить не придется.

В квартире, под окнами которой засели опера Земцова, раздались беспорядочные хлопки. Черт!.. Я отбросил в сторону только что прикуренную сигарету и автоматически полез за «газовиком». Смешная картина.

Тем временем со стороны улицы стали выламываться рамы вместе со стеклами. Не желая оставлять шефа с замом в беде, его подчиненные, запрыгивая один на другого, стали проникать в квартиру.

Выстрелы прекратились, зато внутри помещения стоял отборный трехэтажный мат. Я остался на улице один. Что происходит внутри – загадка, не поддающаяся разгадке. Есть ли там Гурон, Ступицын и Рольф?..

Додумать я не успел. Из подъезда, озираясь и включая крейсерскую скорость, вырвался и побежал молодой человек лет эдак двадцати пяти. По стрижке и форме одежды он очень походил на «моего» боксера. Интересно, как ему удалось ускользнуть от восьми руоповцев?! Браток несся мимо меня под углом в сорок пять градусов.

– Братишка! – крикнул я и распахнул дверцу пассажира. – Быстрее сюда!

Некоторые иногда очень плохо понимают, что происходит на самом деле. Какого дьявола здесь будет делать ангел-спаситель? Да еще на «девятке» с включенным двигателем. Но парень с округлившимися глазами рванулся в мою сторону. Очень опрометчиво. Если бы он хоть немного подумал и продолжил бежать так, как бежал, я бы вряд ли его догнал даже на машине. Но он побежал ко мне. Стыдно, стыдно, дяденька Струге, молодых, неопытных пацанов обманывать!

Оп!

Мало.

Еще разок – слева и справа. Вот теперь, кажется, достаточно.

Уже несколько часов кряду я задаю один и тот же вопрос:

– Где собака?

Молодой отморозок поднял на меня мутные, как у уснувшего окуня, глаза и размазал по лицу сочащуюся из носа кровь. Он еще не совсем пришел в себя. Ангел-спаситель оказался демоном-искусителем. Он смотрел на меня, и у меня складывалось впечатление, что он не понимает смысла вопроса. Я был для него одним из тех «мусоров», что ворвались в квартиру. Поэтому я сейчас должен задать любой вопрос, но только не о какой-то собаке.

– Да, да, ты не ослышался! Я спросил – где собака?

– А я знаю? – наконец вырвалось у него. – Гурон с ней, как с драконом на цепи, шарахается. То там, то здесь. Эта псина уже всех по тихой грусти перекусала. Он куда-то на Южный массив с ней полчаса назад отправился. Слышь, отпусти меня, а? Я денег дам. Ну, никто же не знает! Двести баксов, а?..

В его глазах светилась надежда и уверенность в том, что я с ходу соблазнюсь трехмесячной милицейской зарплатой.

Подняв его из сугроба, в котором он уже пригрелся, я взял его за воротник и повел к подъезду.

– Ну, что вы за суки, а?! Один в открытую с братвой дела делает и ничего не боится, а другой в темноте денег взять боится!

Я остановил наше шествие на полпути.

– Это ты о ком?

Спохватившись, я понял, что сейчас нужно «прокачивать», а не задавать глупых вопросов.

– О Ступицыне, что ли? Так он давно на вас информацию сливает! Это не вы, лохи, с ним дела делаете, а мы.

Парень не возражал. Лишь напрягся и замолк.

– Ты что думаешь, мы сюда с неба свалились или случайно на огонек забежали?

– Вот сука… – едва расслышал я. Затем последовал красный плевок на белый снег. – Рвать вас всех надо, как шакалов!

– Ну-у… Не будь так строг. – Я продолжил движение.

Значит, Ступицын был здесь. И он очень хорошо известен окружению Гурона. Нет, такого наглого мента я еще не видел. Всяких видел: жадных, трусливых, тупых и бесполезных. Но такого наглого еще не видел. Днем он добросовестно ходит по коридорам ГУВД, наверное, еще и «колет» кого-то на причастность к различным неочевидным преступлениям. А по ночам он, как оборотень, напяливает шкуру волка и полностью перевоплощается. Обычно такие либо увольнением тихой сапой заканчивают, либо на погосте. Братва долго не терпит в своем обществе ментов. Они рядом, пока нужны. Потом уничтожаются, как бешеные койоты. Ступицын не знает этого? Знает, конечно. Просто он хочет разыграть главную в своей жизни карту – Рольфа. «Зашвырнуть» фройляйн Штефаниц на пару-тройку миллионов гринов на пару с Гуроном. А ведь я ее предупреждал. Помнит ли? Или надеется на порядочность российского преступного мира? Интересно, какую роль во всей этой кутерьме играет Вадик Пащенко? «Вадим?» – так просто спросила Виолетта. Она спросила так, словно все уже решено, осталось доделать до конца, рассчитаться и разбежаться.

Да, Струге. У тебя все меньше и меньше времени на поиск ответов на возникшие вопросы. Все меньше времени на поиск Рольфа и жены.

Я уверен, что Саша появится сразу, как только разрешится проблема с Рольфом. Но кто эти загадочные доброжелатели, которые увезли ее из Москвы, устроили, обнадежили моим скорым появлением, да еще и не напугали? Эх, Саша, ну могла же хоть намекнуть по телефону! Где ты?..

Я сдал беглеца Земцову. Тот был несказанно рад:

– Вот и вся компания в сборе! Наш Малыш объявился! Если я не ошибаюсь, господин Гуров сейчас остался совсем-совсем один… Даже без водителя.

Надоело это все до чертиков! По приезде в управление я отдал ключи Александру и пошел вон. Пустые хлопоты это все. Я иду не той дорогой. Я не преследую милицейских целей, значит, и методы милицейские здесь не подойдут. БОЙ С ТЕНЬЮ! Вот что это такое. Я занимался этим на протяжении нескольких лет на тренировках. Рутинное занятие, которое никогда не заканчивается победой. Только усталость и наработки. А они мне сейчас не нужны. И возраст не тот, и бой – настоящий. Помогать Земцову задерживать бандюков, дело, конечно, хорошее. Но у меня другие цели.

– Ты куда? – крикнул мне в спину Саша.

– Домой, – не оборачиваясь, ответил я.

Глава 9

На этот раз около моего дома подозрительных лиц не наблюдалось. И это хорошо. Пытаясь весь предыдущий день потушить в себе ярость всеми доступными средствами, я сейчас чувствовал, что она вырывается наружу. Если бы кто-то опять «караулил» мой подъезд, я бы, наверное, сам к ним подошел. Чтобы разорвать на куски. Что было бы со мной потом – неизвестно, но я бы обязательно подошел…

Поднявшись на этаж, я открыл дверь. В лицо сразу пахнул такой родной аромат Сашиных духов и нашего уютного гнездышка. В квартире пахло Сашей, независимо от того, была она дома или нет. Скинув куртку, я первым делом подошел к автоответчику. Молодец, Макс! Вынув кассету, он вставил в гнездо другую, перемотав на начало. Нет, есть все-таки в этом парне рациональное зерно. Таких называют – «опер от бога». Такие люди никогда ничего не забывают и никогда ни на чем не прокалываются. Я отмотал кассету на начало и нажал кнопку воспроизведения.

Председатель моего суда напоминал мне, что скоро заканчивается отпуск. Я это лучше него знаю, черт побери!

Боря Каплаух сообщал, что теперь мы играем в футбол не по четвергам, а по субботам. Спасибо, Борис, но мне сейчас только футбола не хватало.

Иваныч осведомлялся, не скопилось ли у меня пустой тары. Алкаш продажный. За две сотки начал мое приключение.

Пащенко?!

– Антон, если ты дома, то немедленно возьми трубку. Если нет – обязательно мне перезвони. Брось страдать ерундой. Нужно во всем разобраться. У тебя, в конце концов, все-таки должны остаться мозги.

Мозги… Вот их-то мне скоро и вышибут. Те, что остались и продолжают кипеть. Зачем ты мне звонишь? Я боялся того, что позвони я ему – и все. Он меня проведет, как лиса курицу. У Пащенко было столько времени подготовить этот разговор, что теперь он меня, обессиленного, как мальчишку обманет.

Я прошел на кухню и распахнул холодильник. «WHITE HORSE», обидно обозванный Иванычем «Вите Хорсе», стояли там, где я их оставил. Жаль, нет пива. Но виски тоже подойдут. Войдя в зал, я рухнул в кресло и свинтил с бутылки крышку.

Зачем ты мне звонишь, Вадим? У вас есть моя собака. Отдайте ее немке, получите бабки, «поколите» по справедливости да угомонитесь! Приложившись к бутылке, я с удовольствием почувствовал, как горячий напиток приникает внутрь. Зря винят тех, кто так снимает стресс. Мне уже стало лучше. Если, конечно, не надираться ежедневно, как Иваныч, то это самый лучший способ расслабиться. Я ощущал, как в воспаленной голове затихает бурный процесс. Это можно сравнить с чайником, доведенным до кипения. Вот он бурлит, бурлит… Кажется – сейчас взорвется! Но вот – щелк! – кипение затухает и наступает успокоение. Лишь усталый пар, выходящий из-под крышки…

Я сделал еще глоток и стал вспоминать свой неожиданно нелепый телефонный разговор с Виолеттой. Она даже не колебалась. Спросила первое, что пришло в голову – «Вадим»? Почему, не «Ступицын»? Не «Гурон»? Впрочем, человека, с которым она познакомилась на выставке, по кликухе она величать не станет. Она бы его по имени назвала. Как там Гурова-старшего зовут?

У меня бывают моменты, когда кажется, что через мозг прошла молния. Это был тот самый миг.

От неожиданности я даже выпрямился на кресле.

Мать моя…

Передо мной, как на экране монитора, возникли строчки из уголовного дела десятилетней давности. Это был тот самый случай, когда по моей «прокурорской» информации районные опера задержали Гурона за вымогательство у лиц кавказской национальности. Когда потом потерпевшие резко изменили свои показания и Гуров «отскочил»!

«… В 17.00 на овощном рынке Центрального района был задержан за вымогательство у гр-на Нукерова гражданин Гуров Вадим Алексеевич, 1962 г.р.»…

Вадим Алексеевич!

ВАДИМ!

Мать моя!

В бутылке оставалось еще около ста пятидесяти граммов виски, и я влил их в себя одним махом.

Вот кого Виолетта Штефаниц назвала, когда я позвонил ей по телефону! Она разговаривала не с Пащенко, а с Гуровым! Вот почему родилась ее непонятная фраза: «Вы сегодня как-то странно изъясняетесь»! У всех юристов одни и те же акценты, хотят они этого или нет. Я говорил языком Пащенко, поэтому она меня плохо понимала. Потому что с ней нужно было разговаривать языком Гурона!

Во мне перемешивались разнозвучащие аккорды. Чувство вины перед Пащенко, понимание того, что ситуация кардинально меняется, прилив сил…

Дотянувшись до автоответчика, я сдернул трубку. В голове плыл легкий туман расслабления от выпитого на голодный желудок спиртного. Я еще не забыл номер домашнего телефона своего друга? Только бы не ошибиться, только бы все было так, как я понял это сейчас.

– Алло… – Я не узнал свой голос.

– Антон, ты? Слава богу.

Мы сидели и долго молчали. Он ждал, пока я начну говорить, а я не знал, как начать объяснение в том, что своего лучшего друга я принял за сволочь.

– Вадим… Скажи мне, что ты никак не связан ни с Штефаниц, ни с Гуровым, ни со Ступицыным. Скажи мне, что ты не имеешь никакого отношения к этому делу!

В другой раз он отматерил бы меня так, что я бы больше никогда не делал подобных просьб. Но сейчас ситуация зашла очень далеко. И он это понимал. Поэтому спокойно ответил:

– Я клянусь тебе, Антон.

Ошибка, которая заставила меня, словно бесконечную веревку, намотать на локоть такую же череду последующих неверных ходов. Я ошибся. И сделал это там, где было наиболее надежно и прочно. Сломался не на самом тонком месте, а на самом крепком.

– Ты мне нужен… Ты просто не представляешь, как ты мне нужен…

– Я знаю, – просто сказал он. – Мне тоже без тебя плохо. И Саше.

– Саше? Ты знаешь, где она?!

– Она у моей тетки в деревне. Это Пермяков по моей просьбе увез ее из Москвы. Иначе ее бы взяли, Антон.

Перед моими глазами плыл сизый туман.

Вадим забрал мою жену из Москвы за несколько часов до того, как за ней приехали люди Гурона.

«Они только что на пол не плевали…»

Вадим позаботился о моих проблемах и моей жене лучше, чем это сделал я сам. Прокурор мгновенно сделал то, что я был просто обязан сделать в первую очередь. Прежде чем бросаться в драку, мне нужно было укрепить тылы и подготовить базу. А я закрыл глаза и бросился вперед, позабыв обо всем. Где же свойственный тебе холодный расчет, Струге? Где же твоя вера в друга?

А друг как был, так и остался настоящим. Я клял его по телефону, обвинял в сволочных делах, а он, стиснув зубы, терпел и молча спасал меня и нашу дружбу.

– Не молчи, Антон… Все будет нормально. – Я чувствовал, что ему тоже нелегко дается этот разговор. – Ты из дома звонишь? Я сейчас приеду.

И он повесил трубку.

А я держал свою в руке. Смотрел на нее и с трудом сдерживал рвущееся желание бить ею о голову до тех пор, пока она не разлетится вдребезги. Впервые в жизни я себя презирал.

Он ворвался в мою квартиру, как ураган. Словно не было этой недели сомнений и разочарований. Выдернув из-за пазухи теплой кожаной куртки бутылку неизменной «смирновки», он улыбнулся и сказал:

– Я ждал. Знал, что позвонишь. Потому что ты умный человек, Струге. Тратишь чуть больше времени, чем нужно, но ты обязательно примешь верное решение. И я очень рад. А сейчас скажи, что толкнуло тебя на умную мысль…

Мы сидели, пили согретую его телом водку, и наш разговор не прерывался ни на секунду. Я говорил и говорил. Я рассказывал ему о своих злоключениях и о том, к чему они привели. Вадим усмехался и качал головой. Глядя на него, я чувствовал, что набираюсь энергии, что теперь силен, как никогда. Потому что рядом со мной был Пащенко. Мы снова были вместе.

Он ни на мгновение не дал мне понять, что обижен моими прошлыми подозрениями.

– Ты зациклился на своей работе, Струге. – Его лицо после выпитого слегка порозовело, и глаза весело щурились. – Ты мыслишь как судья там, где нужно думать мозгами простого человека. Видя перед собой один лишь Закон, ты пытаешься следовать ему в минуты бесшабашного риска. Ты праведен, как лама, Струге. Вот в чем твоя беда.

Беда ли это моя? Готов поспорить, но не сейчас. Прокурор не заслужил спора. Я просто молча радовался тому, что снова появилось плечо, на которое можно опереться. Больше всего его удивил тот факт, что мне помогал Земцов.

– Это на самом деле какая-то сенсация, Антон. Очевидное, но невероятное. Тебе помогают даже те, кто за кусочек информации землю из-под любого вырвут. Знаешь, почему это происходит? Потому что тебе верят. Ты шесть лет в прокуратуре и восемь в суде пахал на свое имя. Теперь оно пашет на тебя. Это происходит только со счастливыми людьми, Струге. Несмотря на все свои беды, ты счастливый человек, Антон Павлович. Значит, тебя не замарало то дерьмо, что кружится и летает вокруг. Тебе верит Земцов, тебе верят судьи и коллегии. Тебе верю я. Значит… Значит, мы найдем Рольфа и убийцу Шилкова. А вот со Ступицыным разговор будет особый. Наливай по последней.

Время тянется медленно, как резиновый бинт, когда ты один. И оно летит, как сумасшедшее, когда рядом друг. Пащенко уже смотрел на часы. Начинался новый рабочий день, а прокуратура без прокурора, как колокольня без звонаря.

– Говоришь, к Белочке отвезу? Хххе! – усмехнулся он. – Жди меня через два часа. Отдам указания своим сатрапам и приеду. Только я тебя прошу – не выходи на улицу! Обязательно наступишь в дерьмо!

Уже в дверях, надевая шапку, прокурор развернулся и спросил. Не у меня, а просто так, вслух:

– И все-таки, как она даже спустя время может опознать Маркуса среди миллионов кобелей? Надо подумать.

Он ушел, а я остался думать. В который раз Пащенко сумел из всего сказанного выделить главное. Мне, наверное, эта способность дана лишь в зале суда.

Всего через десять минут после ухода Вадима раздался звонок в дверь.

Я подумал, что он что-то забыл, и затопал к двери.

В последний момент нечто остановило мою руку на полпути к замку, и я прильнул к дверному глазку. Иногда этот глазок может сыграть спасительную роль, а иногда он может стать убийцей. Все зависит от количества выпитого и заложенной в человека реакции. Видимо, я выпил недостаточно, а реакция была отменной. Это и спасло мою жизнь.

В глазке я отчетливо увидел дульный срез пистолетного глушителя…

Моментально сориентировавшись, я отвел голову в сторону!

За дверью раздался глухой хлопок.

Глазок мгновенно превратился в сквозную дырку, а на кухне крякнул, высыпая на пол землю и любимую Сашину фиалку, глиняный горшок…

Издав, каким я его себе представляю, предсмертное хлюпание, я грохнулся на пол. Хорошо грохнулся, стараясь стучать коленями и локтями как можно отчетливей. Чтобы тот урод за дверью понял, что не промазал.

Я лежал под дверью всего около минуты. Именно этого времени бестолковому киллеру хватило на то, чтобы прислушаться к тишине в квартире и исчезнуть из подъезда. Что за сволочи, а?! А если бы это не я, а жена к двери подошла? Или – ребенок? Понятно одно. Работал не профи – халявщик. Профессионал сидел бы в подъезде до упора, ожидая моего выхода из квартиры. Узнал бы меня, а после – два выстрела в левую половину спины, чтобы задохнулся и не орал. И следом – выстрел в затылок. Дело сделано, деньги получены, можно отваливать до следующего «заказа». А этот… пульнул в глазок и ушел, довольный. А если у меня привычка задницей к глазку приваливаться?

Кряхтя, я поднялся с пола и направился в кухню пересаживать фиалку в поллитровую банку. Сашка меня за нее получше этого киллера «замочит». Я и так уже черт знает сколько времени ее цветок не поливал. Кстати – полить нужно. Хорошо, что этот придурок напомнил…

Пащенко разглядывал глазок и изнутри, и снаружи, словно что-то от этого могло измениться. Потом рассматривал девятимиллиметровую пулю, угодившую в горшок.

– Ментов лучше не вызывать, – заключил он. – Пойдут слухи, что судья Струге на фоне собственного кризиса «дуру лепит», чтобы значимости себе придать. Кто поверит, что в тебя стреляли, когда ты смотрел в глазок, и после этого жив, как никогда? А затем заботливо пересадил герань в баночку, как ни в чем не бывало? Никто же не знает, что это только судья Струге способен цветами заниматься после того, как его только что едва не пристрелили.

– Это не герань. Это фиалка.

– А какая на хрен разница?! Разница только в том, что одна дает, а другая дразнится! Короче, судья, ты живучий, как кошка. Тебя даже прибить невозможно.

Захлопнув дверь, он прошел в комнату и сел на диван.

– Всех сил у нас – ты да я. Да мы с тобой. Ну, еще Пермяков, конечно… Этот, если его авантюрой не кормить хотя бы раз в месяц, зачахнет, как твоя герань. Я вот что думаю, Антон.

Из продуктов у меня было только полтора десятка яиц и полбулки засохшего хлеба. Стуча вилкой по тарелке, Пащенко пережевывал неподатливую корочку.

– Я думаю, пора тебе Гурона дразнить. Его нужно вывести из состояния равновесия. Пусть ошибется хотя бы один раз. Нам этого раза хватит.

– Ступицын? – усмехнулся я.

– Догадливый. Видишь, как легко с тобой работать, когда у тебя голова начинает соображать! Да, именно через него. Почему Гурон так свободно по городу передвигается? Земцов его накрывает везде, где только можно. Вспомни сам – куда бы вы ни приезжали, Гурон только что, да уехал! У него в кабине «мусор» сидит, понимаешь?! А у Земы в «конторе» крыса сидит! Ступицын уводит положенца отовсюду, где начинает пахнуть жареным. И вместе с ним уводит Рольфа. Я уверен, у Ступицына план такой – «развести немку на несколько миллионов, поделить их с Гуроном да сквозануть на вольные хлеба. Поэтому он так и рискует. Ступицына надо «лотошить», Антон, Ступицына…

Идея хорошая. Я и сам об этом думал. Но как? «Убойник» – очень весомая фигура на доске ГУВД. Таким людям, как правило, дают полную «отвязку», спрашивая лишь за результат. Ступицын уже общался с Лукиным, с его подачи собиралась коллегия для моего четвертования, парень на хорошем счету, раскрытия делает волшебные.

– Подстава. – Пащенко с тарелки собирал кусочком хлеба последние крошки. – Его можно только «подставить». А Ступицын поведется легко, Антон, поверь мне. Пока ты километры по Сибири наматывал, я о нем справок мно-о-го навел. Жаден, беспощаден, жесток, скрытен, не очень умен, но предприимчив. Лучшие качества для того, чтобы вляпаться в дерьмо по самые уши. Лиса, и та в капкан попадает. А уж Ступицын… Почву нужно вышибать из-под ног Гурона. В Ступицыне его сила! Помнишь Челпанова?

– Это сотрудник из «убойного» отдела. – Память сработала мгновенно. Я никогда не забуду глупую жующую физиономию под плакатом «Дуракам Закон не писан».

– Ага. Вот через этот тупой персонаж и попробуем сработать.

Глава 10

Никто не знает Пащенко так, как его знаю я. Он кажется всем строгим аккуратистом. Совещания, четкие наработки, официоз и педантизм. Плюс полное отсутствие чувства юмора. На самом деле вся жизнь Вадима строится по одной простой формуле. Главное – идея, остальное – импровизация. Периодически он заражает этим вирусом и меня, но я быстро излечиваюсь от этой болезни. Есть еще Пермяков, который знает об истинном содержимом транспортного прокурора, но он уже много лет член нашей команды, а в ней существует негласное правило держать рот закрытым.

Именно поэтому тему Ступицына долго обсасывать не пришлось. Через полчаса подъехал Пермяков, а еще через двадцать минут мы уже ехали в «Волге» по городу. Перед отъездом я позвонил Земцову. Он наверняка хоть немного, но переживает. А раз так, он может начать меня искать и вклиниться в процесс в самый ненужный момент. От чего сейчас нужно было держаться подальше, так это от людей в масках и бешеных криков. Опера РУБОП в штатском тоже не подарок, поэтому нужно было избегать и их. Однако Александр Владимирович меня приятно удивил. Он сообщил, что с самого утра в нашем аэропорту скучает Макс. Он встречает все самолеты, прибывающие с западного направления. Из Дрездена на нашу взлетно-посадочную полосу не приземлишься. Мала. Но прибытие подданной Германии незамеченным пройти не может. Чепуха, что Макс не знает в лицо Виолетту Штефаниц. Он консультируется в диспетчерской. Зная Макса, я могу точно сказать, что он там всем уже до смерти надоел, но об этом никто не скажет вслух.

«Волга» подъехала к зданию ГУВД. Из нее легко выскочил Пермяков и вошел внутрь. Через три минуты он уже выходил из дверей с возбужденным Челпановым и что-то шептал ему на ухо. «Важняк» Пермяков мистификатор еще тот. Обмануть глупого Челпанова для него – раз плюнуть. Слюной.

Они заскочили в «шестерку» «убойного» отдела и тотчас помчались в город. Ступицына, как и предполагалось, в ГУВД не было. Он сейчас занимался делами, очень далекими от раскрытия на территории города убийств…

Пора и нам.

– Слушай, – обратился ко мне, включая передачу, Пащенко, – они все там такие тупые или только Челпанов?

– Нет, не все, – заметил я. – Тех, других, мало, но вокруг них Земля крутится. Однако боюсь, что скоро и они вымрут, как мамонты.

– Это произойдет сразу после того, как наши одногодки в милиции уйдут на пенсию. Осталось совсем немного. Однако поехали, брат судья. Разминай пока язык.

По легенде, Пермяков сейчас повезет Челпанова к кафе самой длинной дорогой. Мы едем самой короткой. Челпанов хоть и недалекий парниша, но все же – мент, поэтому Вадим загнал «Волгу» за кафе. Охранник хотел было выразить сомнение в правильности данного маневра, но Пащенко, вынув удостоверение и рявкнув, как цепная собака, отогнал его метров на пятьдесят.

Внутри приглушенно играла музыка, посетителей, как и думалось, было мало. Пащенко уселся за стойку спиной к залу, рассматривая меня, сидящего за столиком, в огромное зеркало перед собой. Если не вглядываться, то среди бутылок и блоков сигарет это зеркало теряет для посетителей свою суть. Оно здесь лишь для объема интерьера и блеска. Я заказал бокал пива и стал поглядывать на дверь. Долго ждать не пришлось. На стоянку въехала «шестерка», и из нее вышел Челпанов. Пермякова уже не было. Все понятно. Сотрудник «убойного» отдела решил сам «развести» судью. Видно, Челпанову никак не удавалась роль подчиненного. Очень хотелось тоже стать начальником какого-нибудь отдела. Но для этого нужно совершить что-нибудь грандиозное. «Грандиозное» он увидел сразу, как вошел. Судья Струге сидел за столиком и смотрел на него, как бык на плащ тореадора. В глазах Челпанова на мгновение мелькнуло сомнение. Но так хотелось стать начальником чего-нибудь! Сомнения исчезли за маской спокойствия.

Он без разрешения сел за мой стол и положил локти на столешницу. Может, он мне еще по роже съездит? Я смотрел на него и думал о том, что вся его поза представляет для меня легкую добычу. Если сейчас без размаха… Я тут же отогнал от себя эти мысли. Я здесь не для этого.

– Слушаю тебя.

Это он – мне. С СУДЬЕЙ нельзя разговаривать на «ты». Но я не стал ему делать замечания. Есть люди, которые на них не реагируют в силу непонимания своей роли в обществе.

– Ты хороший парень, Челпанов… – Ох, с каким трудом далась мне эта фраза! Я вынул сигареты и закурил. – Смотрю на тебя и не понимаю, что сейчас происходит в милиции. Полный развал. Ты не боишься остаться за бортом в момент шухера?

Он такого начала не ожидал. Он приехал сюда по «моей» просьбе через знакомого «важняка» из транспортной прокуратуры. По его подсчетам, я сейчас должен доказывать свою непричастность к убийству Шилкова, а он должен был меня задержать. Так ему думалось. Он ехал лишь за этим. После того, как он введет меня в дежурную часть ГУВД, он будет там весьма заметной фигурой. Но начало разговора шло вразрез с его планами. Судья не оправдывался, а деловито рассуждал о кризисе в МВД. Я знал о его секундном смятении, поэтому не стал терять время. Противник, на мгновение потерявший равновесие, – легкая добыча. Его нужно добивать, прижимая и прижимая спиной к канатам.

– Ты мне скажи, дружок, тебе еще не надоело быть на побегушках у Ступицына?

Тот сделал до глупости суровое лицо.

– Не о том говорим.

– Нет, о том, – возразил я. – Именно о том, о чем надо. Ты думаешь, я не знаю, зачем ты сюда приехал? Да я сквозь тебя стену вижу! Ты приехал задерживать судью, который по предположению Ступицына убил старшину Шилкова! Только ты промазал, парень. Меня ты не задержишь. Во-первых, я лицо неприкосновенное, во-вторых, имею полное право тебе не подчиниться вплоть до расквашивания твоего носа. Ты сам подумай – КТО ТЫ И КТО Я. Даже если предположить, что я с тобой поеду, то через две минуты слава твоя угаснет. Я снова выйду на улицу, а ты останешься в ГУВД, как оплеванный. Над тобой будут смеяться даже собаки в питомнике! Я снова войду в суд, а тебя за твою глупость переведут опером на «землю», в какой-нибудь РОВД. На этом и закончится твоя доблестная карьера.

Он слушал. Совершенно очевидно, что я его «зацепил». Пусть грубо и пока бесплодно, но – «зацепил».

– Ты думаешь, что Ступицын уверен в моей вине? А ты никогда не задумывался, чем на самом деле занимается Ступицын? А? Не задумывался?

Он не задумывался.

– Давай я тебе сейчас поведаю, как у вас рабочий день проходит. – Я ткнул окурок в мокрую пепельницу. Что за привычка у наших барменов – пепельницы мыть, но не протирать? – Ступицын утром отдает поручения, а потом исчезает на весь день. Раз или два, когда его вызывает руководство, он появляется, а потом снова исчезает. Челпанов, ты думаешь, он убийц ищет? Скажи мне, откуда у него появилась машина? Да еще не какая-нибудь «шестерка», типа той, на которой ты сюда примчался, а вполне конкретный «Крайслер» девяносто восьмого года выпуска? При зарплате в три тысячи рублей? На обедах экономил? С голоду подохнешь, Челпанов! Восемьсот тысяч на обедах не сэкономишь! Но он на ней к ГУВД не подъезжает, верно? Почему? Потому что знает – отдел собственной безопасности сразу возьмет его за жопу. А где сейчас Ступицын? Сказать? Он сейчас в машине преступного авторитета Гурова по кличке Гурон, которого даже воры не хотят короновать за свойственный ему беспредел. Гурон – бандит и убийца! А Ступицын сейчас ездит с ним по городу. Кстати, с моей собакой.

– «Крайслер» ему брат подарил! Он у него в Питере бизнесмен.

Судя по тому, что Челпанов выделил из сказанного, на этот раз я его «зацепил» уже покрепче. Дави, Струге, дави…

– Ступицын прекрасно понимает, что меня на убийство «колоть» – нулевой результат. Во-первых, я невиновен, во-вторых, я бывший прокурорский «важняк», в-третьих – я судья. Я на вас на всех хер забил, понимаешь? Для меня указка лишь судейское сообщество да Генпрокурор. Однако он ставит тебе задачу меня задерживать! А ты этого не понимаешь, поэтому и примчал сюда, слюну роняя! Он тебя под танки кидает, как тимуровца. В результате ты окажешься круглым дураком, а Ступицын будет не при делах. Я ему нужен для того, чтобы выиграть время. Моя информация о нем не знает предела. Поэтому я выгоден ему в мертвом виде. Понял? Ступицын – бандит, который ведет тебя, неразумного, к эшафоту. Поэтому я и спросил тебя – ты не боишься оказаться за бортом в момент шухера?

Я даже через кости черепа этого недотепы вижу, как зашевелились в его голове мозги. Вот они, мысли, поперли. А какие нехорошие-то!

– Ступицыну погоны носить – не больше месяца. Его или друзья-бандюки прихлопнут во время очередной делюги, или его ФСБ прищемит, как крысу. Освобождается место начальника отдела. Как думаешь, поставят на это место Челпанова? Черта с два! Найдется другой, посмышленее. А все почему? Потому что Челпанов себя ничем не проявил! Он, например, не смог в коллеге разглядеть оборотня. А если он не видит преступника рядом, то как он его найдет на улице? Смешно сказал, правда? А тебе, парень, двигаться вверх нужно. У тебя ситуация сейчас аховая! Либо ты – перспективный начальник, либо тебя вместе со Ступицыным за шиворот возьмут. Почему в ФСБ должны верить в то, что сотрудник, который работал вместе с милиционером-бандитом, не предпринял никаких действий по его разоблачению? Потому что сам замешан! Даже если докажешь обратное, в системе МВД ты уже никогда не отмоешься! Поверь мне на слово, старина, я на этом собаку съел. Когда ты начинал в своей ментовке учебники учить, я уже прошел школу прокуратуры и давно работал в суде. Нарушая судейский этикет, могу точно сказать, что за все деяния Ступицын угреется лет на двадцать. Вместе с Гуроном. Думай! Думай! Я для этого тебя сюда и вызвал!

Я сказал – «вызвал». Не «пригласил», и не «позвал». «ВЫЗВАЛ»! Пусть щенок поймет, что перед ним человек, который в силах решить его судьбу.

– Почему я должен Вам верить?

А вот это уже – ВСЁ! «Вам». Вербовка состоялась. Теперь, Антон Павлович, очень осторожно. Наступает момент истины. Самый трудный момент. Или Челпанов сейчас «срубится» и уйдет в тину, после чего повторный разговор будет бессмысленным, или он сломается.

– Ты хочешь стать начальником отдела? – Я наклонился над столом. – Тогда скажи Ступицыну, что судья Струге сегодня в семь вечера будет встречать жену на автовокзале. Сначала ты увидишь недоумение. Потому что сегодня утром, по подсчетам Ступицына, я должен быть уже мертв. А потом подъезжай к семи часам на автовокзал и посмотри, с кем туда подъедет твой шеф. – Я вынул из кармана и положил перед ним мобильный таксофон боксера. – Возьми эту трубку. Если убедишься в том, что я прав – позвони. Я скажу тебе, как стать на то место, которое ты заслуживаешь. Если поймешь, что я во всем солгал, – не звони. Вера без дел мертва, Челпанов. Чтобы кем-то стать в этой жизни, нужно думать головой и пахать.

Я смотрел на него и видел в его глазах терзания. Он, как буриданов осел, метался от собственной алчности к собственным сомнениям. Он молчал и смотрел куда-то сквозь стол. Я придвинул к нему трубку.

– Возьми и езжай. Проверь мою информацию. Ты опер, в конце концов! Ты обязан проверять все, что касается преступлений. Такой информации, которую тебе «слил» я, тебе не сольет уже никто и никогда в жизни. Это твой шанс, Челпанов. Не упусти его.

Неужели он возьмет таксофон? Мать моя, неужели Вадим был прав и игра стоит свеч?! Ведь у него нет на Ступицына ничего, кроме моих слов! Значит, и верить мне нельзя! Я для него – враг! Челпанов не знает этой поговорки, но думает по ней – «Не верь данайцам, дары тебе приносящим»!

– Бери…

Челпанов смахнул со стола трубку и молча вышел из кафе.

Его вел не Закон и чувство долга. Им руководило чувство страха. Он очень хотел быть начальником чего-нибудь, но ему было легче оставаться там, где он есть, нежели рисковать и играть по-крупному. Даже зная, что я представляю власть. Зная, что я могу помочь. В ГУВД ему никто не поможет. А я – могу. Однако он никогда не пойдет на сделку. Он трус. Вадим понял это раньше, а я почувствовал в ходе беседы.

Пащенко не слышал ни слова из нашего разговора. Но, отвалившись от стойки и подойдя ко мне, он не то спросил, не то подтвердил:

– А я что говорил?

В девятнадцать тридцать в моей квартире раздался телефонный звонок. Мы с прокурором переглянулись и одновременно потянулись к автоответчику. Я – к трубке, он – к пристроенной аппаратуре параллельного прослушивания.

– Я все видел.

– Что ты видел?

– Он подъехал на вокзал на синей «Мазде» вместе с человеком, о котором вы говорили. С ними было еще двое. Они простояли полчаса и уехали.

– Теперь ты мне веришь?

После паузы:

– Что нужно делать?

Вот теперь – окончательно, ВСЁ. Что делать? Сейчас я тебе скажу, что нужно делать…

Игра началась.

Пащенко положил трубку чуть позже, чем я.

– Челпанов точно «сдастся» Ступицыну? – Пермяков на диване листал журнал.

– Сто процентов. – Вадим потянулся к чашке остывшего кофе. – Его трусливая натура не способна на большую игру. Он способен лишь на мелочи. Поэтому первое, что он сделает по приезде, это доложит шефу о разговоре. Но меня сейчас больше волнует – где собака? С ней они приехать не могли, значит, Рольф где-то чалится. Он – их козырь в этой жизни. Второго такого шанса не предоставляется.

Пащенко «работал» на грани фола. Затеянная им комбинация позволяла вселить в бандитов уверенность, что они теперь нас «ведут». Он просчитал буквально все – и дешевизну характера Челпанова, и его последующие действия. Гораздо большей удачей было бы, если бы «убойник» на самом деле «повелся». Тогда мы имели бы возможность таскать каштаны из огня чужими руками. Но Челпанов не предаст Ступицына. Не потому, что верен их отношениям. Он просто побоится это сделать. Слишком большой стресс для его ничтожной душонки. Но где же, в самом деле, Рольф?!

– Ты помнишь адреса, которые тебе подбросил в РУБОПе Макс? – Вадим резко выпрямился. – Один вы проверили. Второй Зема не стал проверять, обрадовавшись добыче. Помнишь второй?

Память сработала мгновенно.

– Улица Лаптева. Дом сорок пять, квартира одиннадцать.

– Где у нас в городе собак продают?

Я опешил. Но газету с городскими объявлениями все-таки достал.

Прокурор обзвонил все адреса, которые нашел в рубрике «Животные». После этого мы сложили на столе все деньги, что были в карманах. Пересчитав их с ловкостью валютного менялы, Вадим засунул их в карман.

– Этого хватит. Антон Павлович, ты хорошо помнишь, как выглядит твой Рольф?

Хорошо ли я помню?! Его хитрая морда стоит передо мной, как живая!

– Тогда поехали.

Через час мы подъезжали к сорок пятому дому, расположенному на улице Лаптева. Рядом с Пермяковым, на заднем сиденье, сидел пес, очень похожий на Рольфа. Похожий, но не он. Пятимесячный щенок, за которого мы в кинологическом клубе «Кинос» отдали свои последние деньги. Не привыкший к подобного рода перемещениям, он сидел, прижав уши, и от возбуждения из его раскрытой пасти непрерывно текла слюна. От его присутствия у меня снова сжалось сердце. Мой пес был в руках негодяев. Рольф – щенок, поэтому не сможет долго отказываться от пищи. Рано или поздно он подойдет к миске и поест. Однако я был уверен в том, что он ждет меня…

– «Мазды» у дома нет, – констатировал Вадим. – Это хорошо. Сейчас остается надеяться на лучшее и верить, что пса мы купили не зря. Господин Пермяков, пистолет при вас?

Мы вошли в подъезд. В таких домах обычно живут состоятельные люди. Разве в простом доме будет на первом этаже сидеть охранник? Пройти мимо мы сможем без проблем. Но оставлять его за своей спиной с телефоном никак нельзя. Обученный тридцатилетний страж сразу обзвонит все необходимые квартиры. Насчет одиннадцатой квартиры он наверняка предупрежден в отдельном порядке. Поэтому он сразу сообщит в адрес, что прибыла прокуратура. Двери нам никто не откроет, а выламывать их мы не имеем права. Нам только «хулиганки» не хватало. Отморозки поступят умно – вызовут милицию. И тогда во всех направлениях поползет ненужная информация. Цели не достигнем, а репутацию подмочим. Нет, охранника оставлять с телефоном нельзя…

– Пойдем-ка, документацию проверим. – «Важняк» Пермяков, деловито шевельнув плечами, направился в помещение для охраны.

Привратник в форме, поправив на поясе «плевашку» «Удар», палку и наручники, двинулся следом.

Через стекло было очень хорошо видно, как Пермяков, пару раз листнув журнал приема и сдачи поста под охрану, ткнул пальцем в страницу. Охранник наклонился и тут же получил удар «электрошоком» в шею. Очевидно, Пермяков посчитал, что этого недостаточно, поэтому на всякий случай проверил на прочность челюсть своего визави. Что ж, нашему коллеге виднее…

Нехорошо, конечно, так поступать, но, защищая Закон, всегда сам что-нибудь нарушишь. Пермяков пристегнул охранника к батарее его же наручниками, вышел и запер входную дверь.

– У нас очень мало времени. – Пащенко глянул на часы. – В любой момент кто-нибудь может прийти домой. И будет лучше, если это будет не Гурон со Ступицыным. Им терять нечего, поэтому перестрелка обеспечена.

Пролетев вместе со щенком лестничные пролеты, мы остановились у двери одиннадцатой квартиры. Собака была привязана за перила на лестничной площадке. Ее никто не должен видеть.

Звонок в дверь. Странно, но не пришлось даже врать. Находящиеся внутри были настолько уверены в своей защищенности, что после клацанья замка дверь мгновенно распахнулась. На пороге появился невысокий парень. Определить его возраст я не успел, потому что он влетел в квартиру, закрывая голову от ударов Вадима. Вот теперь – вперед…

Парень никого не звал на помощь. Он лишь молча закрывал голову и смотрел на нас в щель между локтей. Его испуг был настолько силен, что он, сидя на полу, вздрагивал и икал.

Я остался с ним, держа в руке свой «газовик». Вадим и Пермяков бросились в комнаты.

Что я слышу?

Это… Это гавканье! Неужели Пащенко опять оказался прав?!

Пермяков вышел из спальни и махнул головой.

– Я останусь с ним. А вас, кажется, там ждут.

Рольф, прижимая уши и скуля, яростно облизывал мое лицо. Оторвавшись, он нырял мне под ноги, потом снова выскакивал и снова принимался за лицо.

– Рольф…

Наверное, это был один из самых счастливых дней в моей жизни! Моя собака была снова со мной!

– Антон, нам пора уходить. Подожди, пока я этого отморозка в кухню уведу…

Я отвязал поводок от батареи и осторожно вывел беснующегося пса в коридор. В кухне Пащенко «гнал дуру»:

– Где наркотики, мать твою? Где героин?!

Сейчас главное – чтобы собаки не увидели друг друга. Перекрестный лай мог перечеркнуть весь план. Отвернув морду Рольфа в угол лестничной площадки, я наблюдал, как Пермяков заводит в квартиру только что купленного кобелька. Нет, они были очень похожи друг на друга – Рольф и этот пес! Спохватившись, я снял ошейник и вместе с поводком швырнул Пермякову.

– Поменяй ошейники!

Через пару минут, когда я уже почти спустился вниз, меня догнали Пащенко и его «важняк».

– Ну, если это прокатит…

Я вывел Рольфа на улицу и быстро загнал в тонированную «Волгу». Друзья чуть задержались – нужно было отстегнуть охранника и привести его в чувство.

– Жить будет, – сообщил Пермяков, падая на переднее сиденье.

Когда мы отъезжали от дома, я смотрел на Вадима. Он кусал губу и поглядывал в зеркала. Рольф без остановки лизал мое лицо, а я сидел и думал – ради чего Вадим делает все это? Наша дружба не испортилась бы, если бы даже он так не рисковал. Мне не в чем было его упрекнуть. Мы так же ходили бы болеть за «Рыбхоз», играли бы сами, а по праздникам выезжали на шашлыки. РАДИ ЧЕГО?

Благодаря ему я встретился с Сашей. Сейчас он только что вернул мне Рольфа. И я постоянно чувствую его плечо. Я знаю ответ на вопрос. Вернее, я думаю, что знаю. Если я произнесу это вслух, Пащенко лишь рассмеется и бросит:

– Перестань ты ерунду городить!

Но я знаю, почему он так поступает. Большая половина жизни уже прожита. И если есть что-то, что можно перенести из прожитого в будущее, так это – дружба и верность. Ее очень легко разменять и очень трудно сохранить. Невероятно трудно оставаться человеком среди грязи. И единственное, что можно будет вспомнить в конце пути, это как ты жил среди нее и сумел не замараться.

Глава 11

Наша с Сашей квартира с простреленным дверным глазком встречала гостей. Рольф прошел в нее осторожно, словно на минное поле. После вынужденной отлучки я заметил в нем некую надломленность. Вполне возможно, что с ним обращались не очень ласково. Было заметно, как он исхудал, шерсть уже не имела прежнего лоска, при малейшем шуме он прижимал к голове уши. Да, пребывание в руках Гурона далось ему нелегко.

Первым делом я решил его накормить. Но чем? В холодильнике оставались не съеденные мной с Пащенко яйца. Когда я доставал их, Рольф едва не сходил с ума. Он видел руки, из которых привык принимать еду, и саму еду. Он понимал, что сейчас будет привычная команда «кушай» и он начнет глотать что-то. Что – он еще не знал, но верил, что это очень вкусно. Жарить яйца я не стал. Я вывалил пяток яиц в глубокую суповую тарелку и поставил ее перед псом. Жуткое чавканье заполнило кухню.

– Как в свинарнике, – заметил равнодушный ко всему Пермяков, разглядывая содержимое холодильника. – Слушай, может, ему фасоль в томате дать?

– Если ты ему это дашь, то он пукнет так, что у него хвост оторвет. – Вадим демонстрировал знание собачьей кухни.

– А ты откуда знаешь? – удивился я.

– Да… Читал книжку после твоего отъезда.

В комнате прозвучала телефонная трель.

– Ступицын на работу звонил. Сказал, что задерживается, – прозвучал знакомый голос. – Кажется, он нервничает. Что-то случилось.

Как приятно знать, что делается в стане врага! Интересно, почему Ступицын нервничает? От того, что они с Гуроном поняли наш финт, или от того, что их перевалочную базу посетил отдел по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, назвавшийся охраннику прокуратурой? Действительно, тут занервничаешь! Бьют морду охране, человеку в квартире и уходят? С чего бы это? Море вопросов, на которые нет ответа. Если бы пропал пес, все было бы понятно. Но пес сидит там, где его оставили…

Едва я успел положить трубку, как раздался новый звонок. Пащенко снова метнулся к параллельной трубке.

– Судья, кажется, я предупреждал о том, что не нужно шевелиться до Нового года?

Гурон, если не ошибаюсь. Как вовремя!

– Отдай собаку, – сделал я пробный заброс.

– Неужели не понятно? – Развязная, тянучая манера говорить, свойственная многим уголовникам. – Второй раз голову не успеешь убрать… Забудь о собаке. Просто живи, пока дают. Не нужно больше цирк устраивать. ОНОН, прокуратура… Я ведь, в натуре, рассердиться могу. Короче, последнее албанское предупреждение. Больше не будет.

Гудки.

Пащенко тут же набрал номер.

– Откуда звонили?

– Лаптева, сорок пять, квартира одиннадцать.

С размаху сев на диван, он расхохотался.

– Ей-богу, Гурон даже не смотрел на того, кого за собой на веревке таскал!

Рольф, испуганно прижав уши, резко поднял голову. Это была его реакция на смех прокурора.

Пащенко в одиночку переиграл всех. Сначала он из-под самого носа бандитов увел Сашу, теперь подменил пса. Сейчас в руках Гурона и Ступицына нет ничего, чем можно было бы манипулировать. Один глупый Челпанов, который будет добросовестно дарить им дезинформацию. Они ждут Виолетту Штефаниц, чтобы за три миллиона долларов продать ей кобеля, которого мы купили за две с половиной тысячи рублей. Гнев немки будет неподделен.

Но мы лишь вернулись на исходные позиции. Те, на которых находились до моего отъезда в Новосибирск. Только сейчас начинается то, ради чего были все эти мучения. И на все у нас оставалось всего пять дней. Потом будет Новый год, после которого я должен выйти на работу. Не знаю, как сложится там моя судьба, знаю одно – непросто. Есть повод поговорить обо мне на фоне стрельбы и дела Шилкова. Судейское сообщество – это не то место, где легко забываются моменты, касающиеся репутации его члена.

«Старайся быть невидимым вне стен суда»…

Я постараюсь, но боюсь, из этого ничего не выйдет. Вернее, уже не вышло. Лукин меня сейчас сознательно не тревожит. Сейчас он все действия будет предпринимать, максимально приблизившись к букве Закона. Я говорю – «максимально», потому что меня невозможно обвинить в чем-то де-юре. Значит, нужно подготовить базу, чтобы де-факто было оправдано и в глазах коллег, и в глазах вышестоящей инстанции, где я обязательно стану искать правды. Но у меня есть еще та самая «двойка» в рукаве. А для того, чтобы она превратилась в туз и все действия председателя Областного суда, который непонятно на какие деньги отгрохал особняк на море, превратились в пыль, мне нужно доказать, что Ступицын связан с оргпреступностью. Ведь именно по просьбе последнего Лукин выступал на коллегии судей с просьбой о возбуждении в отношении меня уголовного дела.

– Одно странно, – подал голос Пащенко. – Почему Гурон, зная, что ты побывал в квартире на улице Лаптева, не удивлен тем, что ты ее не забрал?

– А он и не думает, что в ней побывал я. Пришли люди от меня. А этим людям было наплевать на собаку. Их интересовали наркотики. Гурон очень хорошо осведомлен о том, как иногда поступают отдельные товарищи из органов. Каждый преследует свои цели. Зачем им возиться с собакой, если есть информация о криминале? И потом он думает, что в большей степени эти люди ищут его, а не собаку. Вряд ли я кому-то сказал бы об истинной стоимости пса! А криминал поважнее какого-то кобеля будет…

Когда позвонил Челпанов, то ему была поставлена задача выяснить местонахождение пятимесячного пса по кличке Рольф. Сейчас и Гурон, и Ступицын об этом знают. Может быть, еще и поэтому их подозрения сошли на нет. Помимо этого Челпанов должен будет мне сообщать о всех действиях своего начальника. Уверен, сейчас появится шквал информации, получив которую, нужно будет действовать от обратного.

Опять возникли две извечные проблемы – куда на все это время прятать Рольфа и где находиться мне? Квартира исключена. Нас здесь накроют в два счета. Мотаться по городу с собакой тоже глупо. Мы снова должны разъехаться. Причем так, чтобы я больше не волновался.

– Давай я отвезу его к своей сестре? – предложил Пермяков. – Она живет за городом, псу там будет хорошо.

Других вариантов просто нет. Рольф будет депортирован из Тернова в деревню Ельцовка на прокурорской «Волге» с тонированными стеклами.

– Только покрутись полчаса по городу, «проверься» как следует, – посоветовал «важняку» Вадим. – Черт его знает, кто нас сейчас у подъезда встречает…

То, что у Челпанова не телефон, а таксофон, очень хорошо. С нашей стороны не будет выглядеть навязчивым, если звонить будем мы. Гурон и Ступицын сейчас очень увлечены идеей нашего обмана, поэтому можно не беспокоиться о том, что Челпанов выпадет из связи. Наоборот, сейчас он будет беспрестанно тревожить нас звонками. И чем ближе приезд Виолетты, чем ближе развязка, тем чаще будут перезвоны. Они постараются не терять контроль над нашими действиями. Что ж, ребята, не теряйте…

Вместе мы проверили улицу, после чего недовольный Рольф был насильно усажен на заднее сиденье «Волги», и Пермяков уехал. Я почувствовал, как у меня с плеч свалилась гора величиной с Эверест. Я свободен, я ничей. Сейчас это самое лучшее. Пока я возился на кухне, пытаясь банку фасоли в томате превратить в удобоваримое блюдо, Вадим беспрестанно с кем-то разговаривал по своему мобильному телефону. Если позвонит Челпанов – линия свободна. А в том, что звонок вскоре прозвучит, я не сомневался. Друзьям по ту сторону баррикады должно быть очень интересно, чем я займусь сегодня ночью. Недостаток информации всегда порождает интерес. Лоханется Струге, да выдаст в разговоре свои планы. А «друзья» подберутся в темноте – и вот тебе, Струге, мыло душистое да веревка пушистая! После абсолютно глупого покушения на меня в собственной квартире вряд ли подобная глупость повторится еще раз. Киллеру наверняка за этот разбитый глазок разбили оба глаза. Я уверен, что этот «заказ» – не Гурона. Этот бы заказал «намертво». Это шутка неопытного в проведении подобных неоперативных мероприятий Ступицына.

– Я связался с прокуратурой, ведущей дело Шилкова, – появился в кухне Вадим. – Интересная складывается ситуация. Шилков был убит на крыльце. Рядом с трупом обнаружена разбитая кружка с остатками чая. Пистолет старшины находился в застегнутой кобуре. Головной убор – внутри помещения. Зная Шилкова, ты можешь утверждать, что он вышел встречать неизвестных с кружкой недопитого чая в руке?

Ни за что! Осторожный старшина никогда бы не стал так делать! Шилков известен всем как очень ответственный и даже подозрительный человек.

– А кого мог встречать Шилков так расслабленно? – Пащенко жевал спичку и внимательно смотрел на меня.

– Знакомого.

– Возможно. Но что знакомый делал в одиннадцать вечера в питомнике? И почему ему нужно убивать Шилкова? Не похищен пистолет, не похищена ни одна собака. А искали Рольфа! Так к кому Шилков, находясь на дежурстве, мог так спокойно выйти?

Видя мой взгляд, озаренный догадкой, Пащенко почти прокричал:

– Правильно! Шилков мог выйти, не подозревая об опасности, только навстречу МИЛИЦИОНЕРУ! Милиционер стрелял в него или нет, но Шилков увидел перед собой сотрудника милиции!

Я продолжал молча мешать на сковороде фасоль.

– Пулю идентифицировали. Аналогичными четырьмя пристрелен «кавказец» в частном доме. Прокуратура собирается объединять дело Шилкова, дело разбойного нападения на женщину, содержавшую собак, и дело о покушении на жизнь… Кого ты думаешь?

– Меня?

– Точно. Пульки из сидений «Тойоты» в гараже, где Ваша Честь имела честь тариться, тоже совпали. Земцов сейчас, если верить словам следователя, дерн рвет из-под себя. Вот так. А пульки-то выпущены из пистолетика того парнишки, Марата, которого ты так ловко лишил возможности созерцать настоящее. Я боюсь только одного. Сам знаешь, что сейчас произойдет. Прокуратура может запросто прекратить дело в связи со смертью основного обвиняемого. Дело списать всегда легче, нежели расследовать…

Да, я это знаю. Хоть и не могу себя в этом упрекнуть. Но видел, как это делают другие. Только я не уверен, что стрелял Марат. Шилков бы его близко к себе не подпустил, даже с милиционером вместе. Стрелял сотрудник. Но из пистолета Марата. Но как все удачно для прокуратуры сложилось в один пасьянс! Сейчас следователь, говоря актуальным в последние дни языком, одним выстрелом трех зайцев убьет. Все подвесится на «не созерцающего настоящее» бандита, а все остальные отскочат, как резиновый мячик от стены! Учись, Струге!

Если бы я мог так же, одним выстрелом, решить все свои проблемы…

Наконец-то раздался долгожданный звонок!

Пащенко прильнул к своей волшебной трубке, я снял обычную. Конечно, звонил Челпанов. Братва задыхалась от недостатка информации так же, как и я.

– Обнаружить местонахождение собаки пока не представилось возможным…

Да, мента можно даже по телефону отличить от обычного гражданина!

– …но я веду работу в этом направлении. Было бы лучше, если бы вы подсказали мне сюжет работы. Я с такими проблемами столкнулся впервые, поэтому все представляется сложным.

Слово «сюжет» явно не вписывается в лексический запас Челпанова. Это слово Ступицына. Спроси сейчас Челпанова, что такое «сюжет», он скажет, что это рыбное блюдо. Наподобие заливного.

– Челпанов, я рад, что наше сотрудничество начинает приносить свои плоды. На этом этапе важно одно. Добиться, чтобы Ступицын тебе доверял. Кажется, это называется «войти в доверие»? Не форсируй события, но и не затягивай. Скажи шефу, что у тебя появился человек, который тебе «сливает» по мне информацию. Просить сдать ему человека он тебя не станет. У вас это не принято. Но заинтересуется. Прокинь ему, что я пытаюсь связаться с некой Виолеттой Штефаниц. Тебе не нужно знать, кто это, он сам все поймет. Как только появится какой-то результат или он начнет волноваться, сразу звони мне. Я скажу, что делать дальше. Действуй.

Едва я положил трубку на рычаг, Вадим тут же откинулся в кресле:

– Звони Виолетте.

Я набрал номер автотелефона Штефаниц. Если бы не было Эдисона, то телефон придумал бы кто-то еще. Но сейчас я говорю спасибо именно ему.

– Йаа?

Это все, что я знаю по-немецки. «Да»?

– Виолетта, здравствуй. Это Антон Струге.

– А-а-а… Похититель чужих собак без качеств джентльмена?

– Точно. В первую нашу встречу ты была ласковее. Даже лечила меня, помнится.

– Что, Антон, говорят, у тебя Маркуса украли? Ай-я-яй. За животными следить нужно. Но ничего. Ты себе другую украдешь. Кстати, зачем звонишь? Соскучился?

– Нет, решил отплатить добром за добро. Виола, если ты приедешь к Гурову за щенком, то найдешь здесь свою погибель. Кажется, я тебя об этом предупреждал раньше, но ты не вняла совету. У Гурова сейчас не тот, кого ты ищешь. Поэтому не торопись с приездом.

По паузе я понял, что Виолетта уже собрала дорожный чемоданчик, а сейчас находится в крайнем недоумении.

– Откуда ты знаешь?

– От верблюда.

Не прощаясь, я положил трубку.

– Последнее было лишним, – посетовал на мою невоспитанность Пащенко. – Ваша Честь, вы деградируете. Вам пора на работу, потому что долгое нахождение вне стен суда превращает вас в хама. Звони на мобильник Гурова. Сейчас там должно быть «занято»…

Действительно. Скорее всего, Виолетта выясняет отношения с терновским гангстером. Сейчас будет звонок от Челпанова. Он просто обязан сообщить мне о том, что «собака обнаружена». Назовет адрес на улице Лаптева и попытается меня туда вытянуть. Да, братва сейчас в гневе и непонимании.

Звонок опередил мои мысли. Действия этих негодяев сейчас можно было предсказывать с точностью до слова:

– Антон Павлович, кажется, я нашел вашу собаку. Улица Столетова, дом пятьдесят три. Квартира, кажется, пятнадцать. Ступицын проговорился!

Ну, конечно – «КАЖЕТСЯ»! А ведь я тогда, в кафе, почти поверил в то, что Челпанов на самом деле станет сотрудничать! Нет, трус в нем оказался сильнее карьериста…

– Молодец, Челпанов! Даже не знаю, как тебя благодарить! И как это ты смог быстро узнать?! Вот что значит толковый опер! Ты, Челпанов, пардон муа, золото, а не опер! Я сейчас срочно выезжаю. Если будет меняться обстановка или появится что-то новое, сразу звони!

Может оказаться, что это наш последний разговор. Потому что я уже звоню Земцову. Последний ход в этой комбинации. Теперь точно известно местонахождение Гурона. Может оказаться, что там и Ступицын. Хотя вряд ли. Ему передо мной в такой роли светиться не резон. Совсем уже глупо получится.

Земцов воспылал, как факел. Попросил, как в прошлый раз, посмотреть за событиями со стороны, без комментариев. Ему нужен был Гуров, а вместе с ним разъяснения по всем фактам пролития крови за последние дни в Тернове. Собачьей и человечьей.

После разговора с Виолеттой Гурон и Ступицын наверняка поняли, что либо пса подменили, либо тот изначально не являлся Маркусом. И сейчас, как и Земцову, им нужны были разъяснения. Их могу дать только я. Поэтому меня вытягивают на непонятную хату на улице Столетова. Задавать вопросы будет Гурон. Это поручить он не может никому. Речь идет о миллионах долларов, которые уходят из рук! Вопросы должны прозвучать в следующей последовательности: «Струге, сволочь, Маркус это или не Маркус? Если это не Маркус, то где Маркус?!»

Стараясь держаться максимально открыто и вызывающе, мы с Пащенко вышли из дома. Сейчас нужно добраться до прокуратуры и взять какую-нибудь машину, потому что «Волга» повезла Рольфа в деревню Ельцовка на зимние каникулы.

Глава 12

После вызволения Рольфа из плена самым главным было узнать точное местонахождение Гурона. Хотя бы Гурона. Я говорю – «хотя бы», потому что точно знаю – Ступицына там не будет. Он далеко не дурак и прекрасно понимает – в дальнейшем ему такая глупость может стоить очень дорого. Но мои рассуждения, как обычно, одним махом перечеркнул Пащенко:

– Антон, тебе отпуск не идет на пользу. Ты тупеешь прямо на глазах, как Шура Балаганов. Кто тебе сказал, что после разговора с Гуроном ты будешь жив и здоров?! Ребятам абсолютно нечего терять, поэтому там будет и Гурон, и Ступицын! А после разговора тебя пристрелят и закопают на берегу Терновки! Как ребенок, ей-богу…

Я в очередной раз убедился, что чересчур трогательное отношение к Закону иногда мешает соображать рационально. За своими приговорами и решениями я часто забываю о другом законе – волчьем. Так уж получается, что правосудие у нас торжествует лишь в зале суда. И то, не у всех судей. Я бы даже сказал – далеко не у всех. Одним мешает природная глупость, другим – сволочное строение организма. Черная мантия – темные дела… А вся жизнь строится совершенно на других отношениях человека с человеком. Желание забить ближнего, вырывая себе кусок побольше, заложено практически в каждом.

– Ты родился не в то время. – Вадим шел по тротуару и сам себе пасовал ледышкой. – В то время, когда Лукин, ваш областной председатель, покупает себе «Форд» и строит себе и сыну два особняка, ты жрешь фасоль в томате, которую нельзя давать собаке, и пытаешься защитить себя от банды отморозков.

– Лукин купил себе «Форд»? – От изумления я едва не потерял дар речи! Зачем этому старому пердуну «Форд»?!

Впрочем, я неправильно сформулировал вопрос. Не «зачем», а на «какие деньги». Вот как нужно было спросить. Действительно, на какие средства председатель областного Терновского суда строит два особняка и покупает иномарку? У него зарплата – чуть больше четырнадцати тысяч в месяц. Рублей, разумеется. А на это все «уйдет гринов аршин – где деньги, Зин»? В моем рукаве появляется еще одна козырная карта. Хорошо рядом иметь Пащенко, который знает обо всех человеческих подлостях в городе. На то он и прокурор…

Я уже стал порядком уставать, когда мы, наконец, дошли до прокуратуры. Отказавшись подниматься, я остался на улице и подошел к стоянке машин. Сейчас Пащенко заберет у кого-нибудь ключи от машины и мы тихой сапой двинемся на улицу Столетова. Торопиться не стоит, потому что первым на этот адрес должен прибыть Земцов со своими архаровцами. Там все и закончится…

После ухода Вадима прошло около трех минут. Именно через это время я, задумавшийся о будущем, и услышал этот голос:

– В машину.

Сразу после этой короткой, но понятной фразы я почувствовал, как мне под левую лопатку уперся твердый предмет. Его холод я почувствовал даже через дубленку.

Я повернул голову и увидел перед собой равнодушное лицо накачанного детины. Оно светилось сытостью и презрением. Рядом с нами уже стоял «Мерседес» с распахнутой задней дверцей.

Устроить переполох у дверей прокуратуры?

Попробовать отобрать пистолет?

Как бы предугадывая мои мысли, из темноты салона появился дульный срез пистолетного глушителя. Струге, два хлопка – и «Мерседес» бесшумно отъедет со служебной стоянки. Тебя обнаружат только тогда, когда на улицу выйдет Пащенко. Совершенно глупая смерть. Тогда, когда все уже должно было закончиться.

Напрягая мозги, я шагнул к машине.

– Давай, давай! – поощрил меня детина. – Шире шаг…

В голове одна мысль перебивалась другой. Что происходит? Меня сейчас должны ждать на улице Столетова! Вместо этого похищают у самых дверей транспортной прокуратуры! В программе произошел сбой. Выходит, меня не ждали, а «вели»? Выдержали момент, когда я останусь один, и сыграли наверняка. Ну, и что сейчас? Куда мы едем? На улицу Столетова? Сомневаюсь. Она расположена в другой части города.

Я сидел на заднем сиденье «мерса» меж двух молодых людей. Впереди сидели еще двое. Один, понятно, за рулем, второй – рядом. Выходит, не прав был Земцов, когда по-ребячьи радовался тому, что все люди Гурона у него в руках?

– Не трекайся, – посоветовал один из развалившихся рядом, уловив мое движение головой назад. – Здоровее будешь.

Нужно срочно выяснить отношение к себе. Как будет вести себя эта четверка, так же меня встретят и в пункте назначения. «Шестерки» придерживаются точных поведенческих интересов своих хозяев. Они никогда не возьмут на себя ответственность круче, чем боссы. Но всегда поступят точно так же. Сейчас и выясним.

– «Трекаться», молодой человек, это невпопад оборачиваться в момент карманной кражи. Хреновато вы блатным сленгом владеете.

Ответом мне была мощная зуботычина. Сжимая зубы от боли, я почувствовал, как снова «поплыла» не так давно зашитая губа…

Кровь живой струйкой побежала по подбородку и стала капать на воротник дубленки. Мех впитывал ее, как губка. Вот и выяснил. Если мне по морде бьют «шестерки», то что меня ожидает впереди?

Развернувшись, сидящий впереди еще раз врезал мне по лицу. Как и в случае с боксером, я резко наклонил голову, и раздался хруст костяшек пальцев. Бандит заорал от боли. Или перелом, или вывих.

– Вот сука! Я пальцы себе сломал!..

Это была несправедливость, которую тут же принялись восстанавливать сидящие рядом. Под все удары голову не подставишь – ее разнесут, как арбуз. Последний раз меня так били на ринге, лет пятнадцать назад. Разница была лишь в том, что сейчас против меня работали четыре руки, да еще и с противоположных сторон…

Через тридцать секунд перед моими глазами поплыл сиреневый туман. Боль от ударов уже притупилась, лишь с каждым ударом туман становился все гуще.

Когда меня стали вынимать из машины, я понял, что сознание все же осталось при мне. Но вот куда меня вели и в какой части города я нахожусь – это уже оставалось за углом понимания. Я даже не могу сказать точно, на какой этаж меня подняли. Уверен лишь в одном. Обработка меня в машине – лишь аванс. Главное – впереди. Плохо то, что голова ничего не соображает. Она пустая и гудит, как печка. Может, этого и добивались сопровождающие? Если да, то это им удалось. Я совершенно не способен соображать. Остается надежда на мое быстрое восстановление. А пока меня роняют в глубокое кресло и еще раз стегают по лицу. Грамотно стегают, с разворотом. Квалифицированно.

Кажется, я отключаюсь…

Пытаясь изо всех оставшихся сил удержаться сознанием за действительность, я понимаю, что это невозможно. Удар в подбородок повел меня куда-то в сторону. Я сидел в кресле, а казалось, что падаю в угол…

Сколько времени я был в нокауте, не знаю. Когда я разлепил веки, за окном по-прежнему светило солнце и щебетали воробьи. Наверное, недолго, если это уже не завтрашний день…

С трудом оторвав разбитый подбородок от груди, я уронил голову назад. Ужасно хотелось пить. Туман рассеялся, осталась лишь тупая боль на лице. Глаз стал заплывать. По тому, каким деформациям подверглось лицо, я подсчитал время, на которое потерял сознание. Минут пять, не больше. В комнате находилось три человека. Еще двое ворковали на кухне. Четверка плюс пятый…

Он сидел напротив, курил и с интересом наблюдал за моим возрождением. Лет сорок, лицо в морщинах, дорогой костюм и золотой перстень, скрывающий перстень наколотый. Стесняется своего прошлого, зараза.

Мысли в моей голове появлялись не в виде плавных рассуждений, а как телеграммы – «Это Гурон. Я помню его. Прошло десять лет, он постарел, но черты те же. Ему нужен Рольф. Мне отсюда не выбраться. Очень хочется пить…»

– Антон Павлович, рад, что ты ожил! – Сидящий напротив улыбнулся, блеснув верхней челюстью. Она вся состояла из золотых зубов.

– С судьей нужно разговаривать на «вы», Гуров…

Мои губы едва шевелились. Облизнув их, я почувствовал, как мне в рот вывалился один из зубов. Вот суки, а?! Подобрав его языком, я плюнул в центр комнаты. Вместе с зубом вылетела густая струйка крови и ниткой повисла на подбородке. Твою мать, в какой вид меня привели.

Улыбка сползла с лица терновского положенца. А кому понравится, когда в тебя зубами плюются? Он замял окурок в хрустальной пепельнице и вздохнул.

– Струге, ты хоть понимаешь, где находишься? Предполагаешь, что на улице Столетова? Тогда ты дурак. Неужели ты на самом деле думал, что я поведусь на эти радиоигры? Кто сейчас там, Струге? РУБОП с Земцовым? Несчастные хозяева! Вот удивятся, когда их раком в собственной хате начнут ставить!

Я с огорчением понял, что в спешке задуманная комбинация удалась лишь наполовину. Найдя Гурона, я сделал это при нежелательных обстоятельствах. Теперь о моем местонахождении можно лишь предполагать. Я даже сам не знаю, где нахожусь! Ни Челпанова, ни Ступицына в квартире не было. Во всяком случае, я их не видел. Диспозиция прекрасна. Я нахожусь в квартире по неустановленному адресу среди пяти живодеров. До конца отпуска остается пять дней. Почему-то я уверен в том, что больше никогда не надену мантию…

Часть третья

Приговор оставить силе

Глава 1

И не только не надену мантию. Я больше никогда не увижу Сашу. С такой бестолковой головой, которая у меня сейчас, после нескольких десятков ударов я даже время потянуть не смогу. Остается тупить. До упора, пока Пащенко с Земцовым не перевернут город и не выйдут на этот адрес. Только вряд ли они успеют это сделать. Тернов – городок небольшой, но не настолько, чтобы, не имея никакой информации, найти в нем человека. Сколько я и РУБОП искали Гурона? Результат налицо – он передо мной, в хорошем настроении, уверенный в том, что его не задержат и в последующем.

Тупить, Струге, тупить. Авось шанс и появится…

– Антон Павлович, когда вы позвонили Виолетте Штефаниц и сказали, что у меня не та собака, что она ищет, что вы имели в виду?

– Что Рольф – не Маркус. Только я ей об этом уже давно говорил. – Если бы не ситуация, то мое бормотание могло бы показаться смешным. Я не узнавал свой голос. Язык и губы распухли и едва шевелились.

Гурон опять вздохнул.

– Давайте сразу расставим все точки над «и». Я очень не хочу причинять вам страдания, тем более не хочу лишать вас жизни. Но, сами понимаете… Речь идет о больших делах. Что ваша жизнь по сравнению с ними? Копейка. Поэтому либо вы говорите мне правду, говоря ментовским языком – помогаете следствию, либо… Антон Павлович, я вам обещаю, что чистосердечное признание на суде вам зачтется.

Гурон опять продемонстрировал мне свою гордость – золотую челюсть.

Я уперся в него взглядом.

– Гуров, вы никогда не думали свой рот на сигнализацию поставить? Во сне обнесут ведь какие-нибудь лиходеи.

Предложение ему не понравилось. Это я понял по взгляду.

– Тебе голову так сильно растрясли, или ты быкуешь? – В нем светился неподдельный интерес.

– Я быкую, потому что мне голову растрясли.

– Надеешься улизнуть так же, как улизнул из гаража? Не пройдет номер. Это мой братец лоханутый способен тебя упустить. Он никогда не отличался большим умом. Итак, что у меня за собака, Струге?

– Если ты не завел другую, то мой Рольф. Немецкая овчарка, купленная у алкашки на рынке за двести рублей. На хера он тебе – понять не могу.

– Паша! – крикнул Гурон куда-то внутрь квартиры.

И Паша появился. Оказывается, Паша – это тот самый Паша, что рассек мне губу в самом начале приключения. Когда я «подарил» ему сумку с томами Ленина.

– Паша, помоги человеку настроиться на разговор…

Молодой человек «настраивал» меня минуты две. Когда Гурону показалось, что этого вполне достаточно, он остановил уже порядком разогревшегося бойца. Есть отморозки, которые при виде крови теряют рассудок. После этого они перестают рассчитывать силу и количество ударов.

По повторной, уже гневной команде Гурона он от меня отошел. Сопротивляться было невозможно, а защищаться – проблематично. Я лишь берег голову. Пусть хлопает в грудь и по бокам. С кресла я не встану – оно закрывает половину моего туловища. В результате молодой бандит вспотел, как на тренировке, а я лишь чувствовал легкий дискомфорт в руках. Основные удары приходились на них.

– Паша, ты все тома Владимира Ильича прочел? Перескажи-ка «Апрельские тезисы».

– Подними-ка Его Честь из кресла! – догадался Гурон.

Сейчас Паша очень об этом пожалеет…

Едва он поставил меня на ноги и на шаг отошел, я расслабленно, как наркоман, моргнул. Бей в голову меня, беззащитного.

И Паша ударил. Вернее, не ударил, а махнул рукой. На встречном курсе я с огромным удовольствием встретил его всем телом. Удар получился не ахти какой красивый, но Паша, падая на колени и держась обеими руками за причинное место, завыл, как пароходная сирена. Это удар не из бокса, но и мы не на ринге. Глядя, как Гурон встревоженно выскочил из кресла и зовет на помощь, я решил не терять времени. У меня было секунды три-четыре, и я их использовал с пользой для дела.

Меня хватило на то, чтобы свернуть Паше нос и, кажется, сломать челюсть. Что с ним было после того, как он перестал выть – я уже не видел. Весь личный состав Гурова навалился на меня и стал трамбовать, как закапываемый столб…

Больно, конечно, но все лучше, чем на довольную Пашину рожу смотреть. И еще я чувствовал глубокое удовлетворение от того, что счелся за свою рассеченную губу.

Терпи, Струге, терпи. Насмерть забивать не станут. Гурову правда о Рольфе нужна…

И я терпел.

– Делай что хочешь, Гуров! – подавал я с пола голос. – Только не бросай меня в колючий кустарник!

– Издевается, сука, – расстраивался Гурон.

После того, как меня порядком отвалтузили, я остался лежать рядом с телевизионной стойкой. Умеют ведь японцы вещи делать. Домашний кинотеатр, аккуратная стоечка, объемный звук, плоский экран.

– Что вы там шепчете, Струге? – поинтересовался Гурон.

Можно, конечно, было бы отдать ему Рольфа. Но тогда я сразу потерял бы жизнь. И не только я. Пес у сестры Пермякова, а привычки оставлять свидетелей я за Гуроном в последнее время не наблюдал. Я просто не мог отдать Рольфа. Пострадал бы не он, а люди. Тупить, Струге, тупить.

– Стихи…

– Что? – прошептал Гурон. – Какие стихи? Ты что, тупишь, что ли?! Я же тебя завалю здесь, уебка, как барана! Что за собака у меня, урод?!

– Пятнадцать суток за неуважение к суду…

Гурон бросился ко мне, но в этот момент в кармане его пиджака запиликал телефон. Он секунду думал – «валить меня, как барана» или сначала ответить? Потом, видимо, решил, что я никуда не денусь, а вот информация «пролетит» мимо.

– Да? Да… Да… Хорошо, я сейчас подъеду.

Сунув в карман телефон, он встал надо мной в задумчивой позе. Я вытер сочащуюся из носа кровь. Экзекуция откладывалась.

– Я скоро вернусь, – пообещал Гурон. – Ты никуда не уходи.

Лягнув меня напоследок, как конь, он приказал какому-то Свату стеречь меня и не «покупаться на шнягу».

– Он хитрый, сука, – кивал на меня Гурон, одеваясь. – Лису посреди поля лоханет. Помни, что случилось с Витей, и не повторяй его глупость.

После этих увещеваний братва покинула квартиру. Один из них вел под руку шатающегося Пашу. Сват еще до их ухода пристегнул меня наручниками к батарее, а сейчас что-то жевал на кухне. По телевизору давали «Вести». В Волгограде избили сотрудника милиции, прокуратура возбудила уголовное дело. У какого нелюдя поднялась на святое рука? Сотрудника милиции-то?! Самое главное – за что?! В Тернове вот судью убивают, но это за дело. Потому что судья, потому что взяток не берет, потому что свою собаку отдавать не хочет, потому что личность неприкосновенная, потому что упрямый. За это можно.

Я окинул пространство взглядом. Пока Сват чем-то хрустит, как телок перед яслями, нужно оценить обстановку. Во-первых, нужно дотянуться вон до той вилки, что лежит на столике рядом с тарелкой. Гурон, пока я был в отключке, кушали колбаску с яичками. И запивали минералкой. Полулитровая бутылочка «Боржоми». Традиционная еда тех, у кого времени в обрез – судей да бандитов.

Рукой не дотянуться.

Вытянув ногу, я зацепил столик ногой. Бесшумно скользя по ковровому покрытию, он подъехал ко мне. Взяв вилку, я отодвинул стол на прежнее место.

Сват продолжал что-то поглощать в непомерных количествах. Кукурузные палочки, что ли? Кушай, Сват, кушай! Наедайся так, чтобы на том свете голодать не пришлось… Я согнул у вилки один из зубцов.

Милицейские наручники – фикция. Такая же, как на войне – пистолет Макарова. Через несколько секунд браслеты повисли на батарее. Сейчас можно воочию убедиться в том, что жрет Сват. Случай с «Витей» его ничему не научил. Гурон как в воду смотрел, когда его предупреждал! Накаркал…

Захватив со столика пустую бутылку, я вздохнул и направился на кухню.

Видел бы сейчас Лукин, чем занимается мировой судья Струге.

Сват сидел, смотрел в окно и задумчиво пережевывал чипсы. Уберегая себя и дело от моей хитрости, он решил поступить просто – не сидеть со мной в одной комнате, чтобы со мной же не разговаривать. Хотел как лучше, а вышло как всегда.

Бутылка разбилась о его голову вдребезги, как о чугунный котелок. Я даже испугался, что он сейчас положит руку на череп и обиженно скажет: «Че, дурак?! Больно же»! Пока я думал, чем добавить, Сват свалился со стула. Как ни кощунственно это звучит, у меня отлегло от души. Схватив охранника под мышки, я поволок его к батарее. Вскоре он оказался на моем месте в той же позе. В карманах куртки парня я обнаружил пистолет ТТ, паспорт на имя Сватникова Игоря Михайловича и портмоне с деньгами. Портмоне я вернул на место, а пистолет с документами положил во внутренний карман своей дубленки. Меня подстегивало чувство побыстрее уйти из этой квартиры. Вместе с тем, уйти просто так я не мог. Куда поехал Гурон и каковы его планы?

После пятой пощечины Сват стал приходить в себя. Чипсы вываливались из его рта, как из мясорубки. Едва его взгляд принял осмысленное выражение, я спросил:

– Куда поехал Гурон? Только быстро! Я тебя прессовать не намерен!

Ствол погрузился в его переполненный чипсами рот. Когда ужас в его глазах достиг своего апогея, я спросил:

– Ну?!

– Они с ментом около ТЮЗа встречаются!

– Мент – Ступицын?

– Да…

Я поднялся и направился к двери. Все тело ломило от ударов. Появляться в таком виде на улице мне не хотелось. Я свернул в ванную и намочил полотенце. Уже в дверях услышал голос Свата:

– Он меня убьет…

Прости, браток, но ничем тебе помочь не могу. И не хочу, что самое главное.

Этаж был третий. Сейчас я считал хорошо. По дороге я успел вытереться мокрым полотенцем. Бросив его в темноту, под лестницу, я приоткрыл дверь.

– Мать-перемать! Тебя хоть на минуту можно одного оставить?! Я ведь ушел всего на пять минут! За это время ты успел опять вляпаться в дерьмо…

Я понимаю гнев Пащенко. Сейчас, лежа на его диване с коробкой ледяных котлет из морозильника на голове, очень легко представить, что он пережил. Испуг, замешанный на чувстве полной беспомощности. Если бы на его месте был я, то не исключено, что мной овладела бы паника.

– Убери эту коробку, – попросил я. – Лоб уже разламывается от холода!

Через десять минут котлеты уже жарились. Я и не знал, что иногда лед можно заменять субпродуктами.

– Ты лицо свое в зеркало видел? – спросил прокурор. – Иди, подойди к зеркалу.

– Боюсь, – признался я. – Что теперь Саше говорить?

Пащенко едва не задохнулся от злости.

– Ты еще доживи до Саши!

После того, как я ему позвонил, он тут же примчался за мной на чьей-то «семерке». Увидев меня, побледнел и повез к себе. Пообещав в который раз не вляпаться в историю, я остался, а он помчался к ТЮЗу. То, что он там увидел, потрясло не столько его, сколько меня. Действительно, у театра Гурон встречался со Ступицыным, но, помимо этого, рядом с «Мерседесом» бандита и «Маздой», за рулем которой приехал на встречу начальник «убойного» отдела, стояла «Волга»… председателя Областного суда Лукина! И весь разговор проходил именно в «Волге».

Как удивительно все переплелось! Милиционер, председатель суда и бандит Гуров в одной машине. Менее всего это похоже на отправление правосудия. А я удивлялся, откуда у Лукина деньги на новый «Форд» и строительство двух особняков… Оттуда! Вот тебе и квалификационная коллегия судей, и судейское сообщество, и – без пристрастия и гнева.

Я вспомнил, как на одной из судейских конференций Лукину задали вопрос:

– Куда уходят средства, выделяемые судьям на квартиры и путевки в санатории?

Лукин не успел открыть рот, чтобы в очередной раз свалить вину на вокруг сидящих, как подскочила одна из судей Кировского суда и запричитала:

– Я не могу понять, как можно в чем-то обвинять нашего уважаемого председателя Областного суда?! Он столько для нас делает!

Вот из-за таких вот «проституток» и наживают свой жир Лукины. Причем совершенно безболезненно и уверенно. Вот поэтому каторжане, наподобие Гурона, и позволяют себе захватывать в плен судей и издеваться над ними, как над рыночными торговцами! Потому и менты, наподобие Ступицына, позволяют себе делать то, что нормальный милиционер не позволит себе сделать в самом кошмарном сне! О каком уважении к суду может идти речь, если самый главный судья области строит себе особняки и покупает иномарки? Кто я для Гурова и Ступицына? Материал, который нужно отработать и выкинуть! И каким бы глупым сейчас было бы мое обращение к тому, к кому я должен идти за помощью – к Лукину?!

Все сыплется пеплом на мою, начинающую седеть голову. Во имя чего я служу Закону, если вижу предательство и преступления среди тех, кто судит?! Когда-то Лукин помог мне после моей отставки с должности федерального судьи. Пригрел мне местечко мировым. Зачем? Ведь он уже в то время занимался тем, чем заниматься не должен? Я и раньше был у него костью в горле, а сейчас эта кость встала поперек. Возможно, думал, что я стану членом его «команды». Неужели сразу не понял, что это невозможно? А сейчас пришло время сожалеть о содеянном. Членом команды я не стал, опять перешел дорогу.

И он даже не подозревает, что в мой рукав вползает очередной козырь.

– Будь мудрее, Антон. – Пащенко доел котлету и бросил вилку на стол. – Твоя задача – вернуться к прошлой жизни. И не нужно напрягаться в бесполезном направлении. Лукин только что из Москвы. Там его хвалили за качество работы областных судей и желали успехов в работе. Москва далеко, и никто там не станет копаться в делах Лукина. И без него проблем хватает. Вы сами делаете ему результат для отчета в столице, живете, обделенные, и жалуетесь лишь сами себе. Будь хитрее. Лукин останется на своем месте при любом раскладе – это не пешка и не Ступицын. Слишком махровая ваша система, чтобы ожидать в ней революций и вспышек судейского гнева. Лукин ведет себя так, как позволяет ему Закон и все ваше судейское сообщество.

С чего все началось? С ложки сахара. Окажись тогда в сахарнице хоть пол-ложки… И не было бы ничего. Ни Рольфа, ни этих откровений. Я жил бы прежней жизнью, судил и выносил решения. Любил бы Сашу и ощущал ее любовь. Ложка сахара оказалась ложкой дегтя в бочке меда. На языке лишь горечь и чувство отврата. Вокруг – предательство, масштабы которого страшно представить.

А мне тогда показалось совпадением, что судью, женщину с грудным ребенком на руках, отправили в отставку, лишив средств к существованию, и в этот же месяц судья, дочь председателя квалификационной коллегии, поехала в отпуск на Кипр… Кстати, в обществе нескольких адвокатесс из юридической консультации. Я посчитал это ошибкой. Однако никакой ошибки нет. Судью, отправленную в отставку, не восстановят, а дочь председателя на следующий год опять поедет на Кипр. И опять – с адвокатами. Я содрогнулся от одной мысли о том, что поехал бы куда-то отдыхать за счет адвокатов! Это же судья, купленный с ног до головы, со всеми потрохами!

Никакой ошибки нет. Как и то, что Рольфа хотят продать немке Штефаниц за очень большую сумму. Настолько большую, что язык не поворачивается, чтобы ее произнести. Маленький щенок, еще даже не научившийся поднимать лапу, как консервную банку, вскрыл то, что доселе пряталось за милицейской формой и черной мантией.

СКОЛЬКО СТОИТ МАНТИЯ?

Это вопрос не к Пащенко. Даже всезнающий прокурор не сможет ответить на этот вопрос. Но ответ знает Лукин. И он просто обязан мне ответить. Я умру от любопытства, если не узнаю.

– Звонил Земцов. – Сытый Пащенко слегка разомлел. – Отматерил нас, как сапожник. Отдельный привет тебе передал. Что-то он на тебя обижаться стал? Раньше такого не было. Вы что, подружились, что ли?

– Я тебе рассказывал. Не начинай все с начала. Лучше думай, как причленить Ступицына и Гурона. У них, оказывается, крыша такая, что я сражен наповал…

К вечеру, когда мой левый глаз заплыл окончательно, вернулся Пермяков.

– Твой волчина отказывается жрать, – сообщил он. – Укусил Иркину кошку, когда она подошла к его миске, но есть не стал. Положил морду на лапы и лежит так уже четыре часа.

Что-то подобное я ожидал услышать… А кошку мне не жалко. За свои харчи Рольф родину продаст, не то что какую-то кошку покалечит. Привычка.

– Вадим, когда я ехал обратно, я вспомнил, что у меня есть дело по некоему Бармашову. Он у меня ходит под подпиской за изнасилование. А задерживал его Ступицын. Может, попробовать его «прокачать» по нашей теме? Потерпевшая близка к тому, чтобы взять назад заявление. Мне уже задавался известный всем нам вопрос: «А что будет, если я откажусь от показаний?». Похоже, и с ней кто-то поработал. Может, Бармашов, а может…

– Кто потерпевшая? – прищурился Пащенко.

– Шмара привокзальная. Лера. Похоже, Бармашов ей просто не заплатил, потому что она пишет заявление на мужиков уже в третий раз. Два предыдущих раза я прекращал дело. Ну, ты же мне подписывал!

– Да помню я, помню, – решительно ответил Пащенко, хотя по его блуждающему взгляду я понял, что он ни черта не помнит. – Ты эти истории Антону Павловичу расскажи…

Ай, молодец, Пащенко!

Ты, Пермяков, Струге расскажи, а я заодно послушаю да врублюсь – что к чему!

Леру, Валерию Кременцову, мы нашли на вокзале сразу. Ее вел под руку сержант милиции, очень напоминающий внешним видом Мишу из новосибирской «Железки». Я сидел в машине, но очень хорошо слышал разговор.

– Сержант, я прокурор Пащенко. Куда ведем Кременцову?

– К мужчинам приставала, материлась. Веду в дежурное помещение составлять протокол.

– Давай ее сюда. Мы сами протокол составим. И сразу осудим…

Леру поместили в «Волгу» рядом со мной. Она с ужасом посмотрела на мое разбитое лицо, но, слава богу, не узнала. Зато ее очень хорошо узнал я. Три года назад я судил ее за кражу детской коляски у входа в Центральный универмаг. У Леры тогда появился ребенок, но денег на коляску никак появиться не могло. Поэтому свою проблему она решила самым древним в истории путем – украла. Я осудил ее на один год лишения свободы условно с испытательным сроком на два года. Похоже, девочка не исправилась.

– Лера, почем триппер для народа? – осведомился Пермяков.

Кременцова фыркнула и отвернулась. Потом придумала ответ и выпалила:

– Я ничем, кроме простуды, не болею!

– Да ну? – удивился Пермяков. – А Бармашов говорит, что после того, как вас Эрос воссоединил, он на винт что-то намотал. Грипп?

Лера огрызалась, Пащенко вел машину к прокуратуре, я молчал. Пермяков заполнял возникающие паузы. Нельзя сейчас молчанием пугать девицу, иначе она замкнется и не станет отвечать. Пермяков это знал, поэтому болтал без остановки.

В кабинете Пермякова Лера закурила и расслабилась. Очевидно, это было уже привычное для нее место. Обычный человек, впервые оказавшись в прокуратуре, как правило, нервничает. Я сел за ее спину, прислонившись спиной к сейфу. Боль во всем теле заставляла меня к чему-нибудь прислониться и уходить от разговора. Пермяков и Вадим поговорят не хуже меня. А с моей физиономией в «раскрутке» лучше не участвовать. Смешно выглядеть будет.

– Вот что, Лера. Давай-ка поговорим, как брат с сестрой. – Пермяков разобрал на столе бумаги, демонстративно отодвинув их от себя, и положил локти на стол. – Ты здесь уже в третий раз. И уже в третий раз я тобой занимаюсь. Сколько это будет еще продолжаться?

– А сколько меня еще насиловать будут?! Это твоя обязанность, гражданин Пермяков, заниматься заявлениями остальных граждан! – Кременцова старалась выглядеть возмущенной, но это у нее плохо получалось. Меньше всего она была похожа на жертву изнасилования. – Но я решила забрать заявление.

– Ты что, Кременцова, в загсе, что ли? Заявление она заберет! Все, хана твоему Бармашову! Лет семь ему обеспечено.

Лера не на шутку встревожилась. Не за судьбу Бармашова-насильника, а за свою собственную. Очевидно, события для нее развивались так, что привлечение Бармашова к ответственности грозило для нее крупными неприятностями. Мне хорошо знакома такая ситуация. Много лет назад я был на месте Пермякова. Лера после активного секса за вознаграждение не получила того самого вознаграждения. Обида перехлестывает через край, и она идет в прокуратуру. Так легче заставить Бармашова расплатиться. Следователь, естественно, задерживает Бармашова, после чего тот просекает тему и быстро расплачивается с «потерпевшей». Причем с излишком, ранее не обговоренным. Обязательным условием при этом является отказ Леры от сделанного заявления. И Лера, получив расчет вместе с компенсацией морального ущерба, его делает. Сейчас дело нужно прекращать и освобождать Бармашова от уголовной ответственности. Прокуратура заставила клиента расплатиться с проституткой за половой акт. Смешно, но это так. Самый страшный надзирающий орган занимается банальным контролем за исполнением клиентом своих обязанностей перед проституткой.

Но есть другая сторона медали. «Тупой» следователь Пермяков сейчас упрется рогом и будет продолжать разводить Бармашова за все тяжкие. В этом случае Лера рискует не только здоровьем. Бармашов и иже с ним может рассердиться не на шутку, потому что обязательства по договору нужно исполнять! Пермяков, конечно, обязан прекратить дело, но Лера этого не знает. Лера знает, что теперь ее жизнь может превратиться в кошмар.

– Как это – хана?.. Как это – семь лет?! Я не хочу!

– Ты бы так Бармашову орала, когда он тебе спаривание предлагал! Я сказал – хана, значит – хана.

Лера впала в панику, а Пермяков продолжал свою филиппику:

– Если хочешь, Кременцова, я в отношении Бармашова уголовное дело прекращу, а в отношении тебя возбужу.

– За что?!

– За заведомо ложный донос. До двух лет. Распишу обвинительное так, что тебе на суде и говорить ничего не нужно будет. Судья по максимуму бабахнет. И трехлетний ребенок не поможет. Тебя – на кичу, его – в детский дом.

Лера взревела, как пожарная сирена. Последний раз я такую истерику видел два года назад, когда приговорил одного разбойника к десяти годам. Взревела его невеста. Сейчас проститутку можно будет «прокачивать» на все, что только можно.

– Не базлай, как сигнализация! – рявкнул Пермяков. – Есть предложение. Кто тебе «отходные» выплатил? Бармашов?

– Не-е-е-е-ет!

– А кто?

– Ме-е-е-ент, который его заде-е-е-ержива-а-а-ал!

– Не понял я тебя, Кременцова. Ты какими-то недоразумениями говоришь. Точнее – воешь. Ты от огорчения масти уже путать начала? Какой мент?

– Ступицын! Какой… будто не знаешь! Никаких недоразумений. Он мне тысячу рублей отдал и сказал, чтобы я заявление забрала.

– Ага. – Пермяков быстро придвинул к себе бланк. – А теперь – под запись, в протокольчик. А потом – под роспись. Люблю на милиционеров каку собирать.

– А мне потом – секир башка?! – Лера вытирала слезы, пытаясь понять, зачем следователю компромат на милиционера.

– Дура. Домой отпущу, – пообещал «важняк». – Давай, давай, рассказывай, как на духу…

Долгим этот разговор назвать было нельзя. Лера уложилась в три минуты. Но содержание превзошло все ожидания. Товарищ Ступицын занимался очень неблаговидными для его погонов делами. Лера и две ее подружки, находясь под полным контролем вышеупомянутого сотрудника правоохранительных органов, занимались тем, что вступали в случайную, на первый взгляд, интимную связь с различными гражданами. С какими именно – подсказывал Ступицын. После «контакта», перед которым совершенно не обговаривались ни способ расплаты, ни обязательства, девицы фривольным галопом бежали в прокуратуру. Когда заявление регистрировалось, на сцену выходил сам Ступицын. Он задерживал ничего не подозревающего любителя «клубнички» и волок в прокуратуру. Когда «насильник» понимал, что «попал», ему внушалось, что лучше все разрешить по-хорошему. Такса по данным делам составляла тысячу долларов. Любой из «попавших» понимал, что задница стоит дороже, поэтому искомая сумма быстро находилась. Впрочем, Ступицын знал, кого нужно «работать». Тех, кто не был стеснен в средствах. Вот им и объяснялось, что эти деньги нужны, чтобы заплатить следователю прокуратуры, ведшему дело. «Девочкам» после каждого «контакта» перепадала тысяча рублей плюс удовольствие.

– Вот сука, а?! – едва не задохнулся от возмущения Пермяков. – Кременцова, значит, те два раза…

– Ага, – подтвердила царевна Несмеяна. – И не только те.

Я сидел и улыбался. Черт побери, бедный Пермяков! Ему это в диковинку. А сколько раз адвокаты брали и продолжают брать «под меня»?! Правда, трудно сравнивать эти случаи. Если адвокаты делают это без шухера и очевидного криминала, то «милицейское сутенерство» Ступицына насквозь пропахло сроком. О таком новаторстве в деле получения дополнительного дохода я даже и не слышал. Ай да Ступицын! Молодец! Я посмотрел на Пащенко. Тот тоже хлопал ресницами.

Все было записано, после чего Лера расписалась.

– Значит так, Кременцова, – подал, наконец, голос прокурор. – В следующий раз, когда Ступицын опять предложит тебе кайфануть да заработать, позвонишь вот по этому телефону.

Пащенко через стол бросил свою визитку.

– Иди, Кременцова. – Пермяков укладывал протокол в сейф. Сейчас этот протокол стоил дороже, чем все остальное, что лежало в металлическом ящике. – Еще раз тебя здесь увижу с заявлением – отправлю в Красноярский край шить рукавички. Поняла? Ну а о том, что ты здесь говорила, никому говорить не нужно. Особенно – Ступицыну и Бармашову. Тоже поняла? Или – Красноярский край?

– Да поняла я, поняла! Заколебал… Че я – дура?!

Правильно сделал Пащенко, что отпустил Кременцову. «Работать» с этой истеричкой в перспективе было невозможно. Ступицын «расколол» бы ее в два счета. Но с этой заблудшей овцы – хоть шерсти клок. Теперь на Ступицына есть хоть какая-то конкретная информация. Позвонит Кременцова или нет – уже неважно. С этого момента «убойника» можно было бы подставить через обманутых «насильников». Вряд ли они решатся добровольно это делать – кому интересно пойти в суд не так, так эдак? В любом случае огласка неизбежна. Но на то и опера, чтобы предлагать условия, от которых невозможно отказаться. Вот только самому Ступицыну сейчас не до комбинаций с проститутками. Однако все и всегда приходит вовремя к тому, кто умеет ждать…

Теперь – Бармашов.

После звонка ему Пермякова мы не успели даже попить чая. Тот примчался в прокуратуру на такси. С ним все повторилось. Рассказ, протокол, подпись.

– Где ты обычно встречался со Ступицыным?

– В ресторане «Садко». Он там постоянно ужинает.

Да, наши люди в ресторане каждый день не ужинают…

– Кстати, в компании с Гуроном. Слышали о таком? – Бармашов говорил даже о том, о чем не просили. Парень очень хорошо понимал последствия попадания на зону по «стремной» статье.

– Нет. – Пермяков сделал глупое лицо. – А кто это?

– Положенец местный. Он после Пастора стал в городе рулить. Говорят, он судью какого-то хотел завалить. Сейчас в розыске.

– А откуда ты про судью знаешь?

– Так у меня сестра секретарем в Областном суде работает. – Бармашов похлопал ресницами, рассудив о целесообразности сказанного уже после того, как информация прозвучала. – Ей же ничего за это не будет?

– За что, Бармашов? Насколько я понимаю, с Кременцовой спал ты, а не она. – Пащенко улыбнулся. – Ты говори, говори, ничего не бойся. Из этого кабинета никогда ничего не уходит.

– Она сказала, что на судью было покушение. Все в Областном суде возмущены, говорят – судья толковый. А Гурон скрывается. Только мало кто знает, что он ежедневно вечером в «Садко» тусуется. Администратор ему платит.

– И что, он в зале сидит? – усмехнулся Пащенко. – А ты говоришь – «скрывается».

– А че ему в зале делать? – удивился Бармашов. – Он наверху отдыхает, в нумере. Вы точно меня садить не будете?

– После Нового года, третьего числа, позвонишь следователю, – зевнул Пащенко. – Пошел вон.

Глава 2

– Ваша Честь, когда вы в последний раз в ресторане обедали? – Пащенко крутнулся на офисном стуле в мою сторону. – У следователя не спрашиваю. У него двое детей и молодая жена. Ему не до кабаков.

– Может, сегодня все и закончится? – вырвалось у меня. Я настолько от всего устал, что мысли непроизвольно начали пробиваться наружу.

Стрелки часов на стене показывали половину десятого вечера. Это то время, когда ужины в ресторанах только начинаются. Очевидно, к этому часу подъезжают и Ступицын с Гуроном. Ресторанный «ужин» – это не просто вылизать тарелку и отправиться восвояси. Это – целый ритуал. Насквозь пропитаться духом веселья, чувством собственной свободы и караоке. Посидеть за столиком, выпить граммов двести коньяку, понаблюдать за чужими столиками – вот что такое ресторан. Это испытывает каждый, независимо от социального положения и наличности в кармане. Даже Гурона, прибывающего туда в большей степени по делам, этот вирус не минует. Я уверен. Поэтому время подготовиться к встрече у нас еще было.

Бандита сейчас нужно было заставить волноваться, торопиться и совершать ошибки. Недопонимание между преступной группой и их главной связью, Штефаниц, уже внесено. Последняя пропиталась сомнением. Придержать ее в Германии – вот что было нужно. А она, терзаясь сомнениями, должна будет обязательно сказать Гурону, как отличить Рольфа от «миллионов кобелей». Судя по всему, она уже сказала. В противном случае не нужно было меня похищать и так прессовать! Они бы кишки мне размотали, лишь бы узнать, где сейчас Рольф. Вот почему в квартире не было собаки. Они проверили нашего кобеля и вышвырнули его вон. А сама подмена была нужна лишь на мгновение – проверить Челпанова на «работоспособность». Сдастся он Ступицыну или нет. Было бы глупо давать задание Челпанову узнать местонахождение Рольфа, если бы он был похищен, а на его месте никого не было. Промах был лишь в одном. Нам тогда нужен был не Рольф, а местонахождение бандита. Но он со Ступицыным оказались умнее. Элементарная недооценка противника с нашей стороны. Виолетта тут же сказала Гурову, как отличить Маркуса, после чего отморозки поняли, что их кинули. Разглядев как следует пса, они, наверное, пришли в дикую ярость. Представший их взорам кобель менее всего походил на философский камень. Тогда и был мне сообщен липовый адрес. А пока мы с Пащенко прохлаждались, за нами следовали братки. Пащенко удалился – меня сунули в «Мерседес».

Вот и весь расклад.

Сейчас мне нужен убийца Шилкова, а Гурову и Ступицыну – Рольф. Компромисс исключен в принципе, ситуация вошла в точку кипения.

– Позвони Земцову, – сказал я, разыскивая на столе Пермякова лезвие. – Негоже прокурорам бандюков по ресторанам гонять.

Запечатанное лезвие лежало в канцелярском наборе.

– Вскрой мне веко, – огорошил я прокурорских работников. – Одеколон есть?

Пермяков побледнел от ужаса, а Пащенко матюкнулся:

– Мать-перемать, я до твоей смерти буду это делать?!

– Я не понял… – прошептал «важняк».

Когда мы с Пащенко учились на юрфаке, он играл в футбол, а я боксировал. Два раза ему уже приходилось выполнять эту малоприятную операцию. Слегка надрезается заплывшее веко, и из раны выдавливается кровь. Глаз довольно быстро принимает обычный вид, а шрам исчезает.

– Струге, – заволновался Вадим. – У меня нервы уже не те, что в молодости!

– Вскрывай!

Пермяков поставил на стол бутылку водки, вынутую из сейфа, и вышел из кабинета. Последними его словами было:

– Я на это смотреть не могу.

Трупы каждый день переворачивать он может, а на надрез смотреть – нет!

Пащенко, несмотря на мандраж, со своей задачей справился легко и быстро. Лезвие улетело в урну, а я прижал к глазу платок, смоченный водкой… Об этом неприятно ни говорить, ни читать. Эстетичнее было бы соврать, что глаз зажил за два часа. Однако врать я не люблю. Жизнь есть жизнь, и никуда от нее не денешься. Пермяков, наверное, думал, что это мероприятие сродни удалению аппендицита, потому что когда я через десять минут за лезвием отправил окровавленный платок, его все еще не было. За это время Пащенко успел опять зажечь в Земцове искру надежды. Слушая их телефонный разговор и вдыхая отвратительный запах водки, которую гораздо приятнее пить, нежели нюхать, я понимал – Земцов интересуется. Интерес выглядит в двух словах так – ресторан «Садко» – это то же самое, что адрес на улице Столетова?

Пришел Пермяков и первым делом посмотрел на меня. В его взгляде я прочел удивление произошедшим на моем лице переменам.

– Ё-мое… Я и не знал, что так делают.

Через полчаса мы были у ресторана. Там уже маячил Земцов с тремя оперативниками. На этот раз его войско выглядело весьма скромно.

– Если там пусто – бойся, – предупредил он Пащенко.

– Как сказал арестованный мною вчера вор: зубов бояться – в рот не давать. Ты, Саша, делай свою работу, делай…

Макс был отправлен на разведку. Хотя я плохо представлял, как можно незаметно разведать второй этаж ресторана. Там, как объяснил Бармашов, коридор и пяток кабинетов. Какой из них – «нумер» Гурона, оставалось лишь предполагать. Через десять минут Макс вернулся из звенящего самопальной музыкой ресторана.

– Бесполезно. – На первом этаже одни лабухи да пьянь. У входа на второй этаж стоит мутант с биркой на груди – «Охранник». Я только сунулся – он меня тут же остановил.

– Раз охраняет, значит, есть кого охранять, – решил Земцов. – Поехали…

Мы скромно потянулись за четырьмя руоповцами. Сейчас все решает скорость. Ставить засаду сзади ресторана – нет людей. Поэтому все нужно делать так быстро, чтобы у сидящих наверху не хватило времени даже на то, чтобы оторвать задницы от стульев.

Пост № 1 был ликвидирован так молниеносно, что я даже не успел моргнуть подбитым глазом. «Мутант» уже бежал на второй этаж, поощряемый пинками под зад. Все правильно. Он должен показать, в каком именно «нумере» восседает господин Гуров и, если повезет, оборотень Ступицын.

После того, как охранник показал на нужную дверь, его тут же сбили с ног и посоветовали не шевелиться…

Является ли преградой закрытая дверь, если она открывается вовнутрь? Не для компании Земцова. Однако она была дубовая, поэтому влетела в кабинет лишь после пятого удара Макса. В группе Александра Владимировича он был, очевидно, «штатным пенальтистом»…

Все произошло за какие-то три-четыре секунды. Плюс те пять, которые Макс потратил на вышибание дверей. Когда мы ворвались в помещение, Гурон уже находился в полете, где-то между столом и окном. В тот момент, когда я последним забегал в «нумер», он уже вылетал вместе с кусками тонированного стекла на улицу. Если бы мне сказали, что на это способен Челпанов – я бы поверил. Но как на это мог решиться, имея измученный зонами организм, Гурон? Его обезьяний прыжок не укладывался в моей голове.

Ответ нашелся быстро. На столе лежало несколько никелированных пластин с белым порошком и тоненькие трубочки. Героин… Теперь резвость Гурона была понятна. Хорошо, этаж второй. Но если был бы восьмой, он все равно бы сиганул. На его пластине порошка уже не было…

Зато к двум остальным присутствующие прикоснуться не успели. Поэтому, наверное, и не последовали за Гуровым. В противном случае Земцов от злости всю мебель превратил бы в щепки. Людей на улице не было.

Гурон ушел, Ступицына не было. Смотреть на то, как РУБОП вяжет администратора ресторана и какого-то мудака, у меня желания не было. Мы опять сработали на РУБОП, не выиграв для себя ничего. Бежать на улицу смысла нет. Подстегиваемый дозой, неуловимый Гуров сейчас мчится по дворам, сбивая на своем пути бельевые столбы. Если учесть, что сейчас не лето, то прыжок со второго этажа в сугроб можно оправдать. Но его кросс по ночной улице в костюме от Кардена за четыре дня до Нового года будет выглядеть по меньшей мере странно.

Зато доволен Земцов. Через четверть часа прибудут его люди, он опять обнаружит наркоту, какое-нибудь оружие, необоснованно большую сумму денег… Да мало ли что он найдет! Все это мне не нужно. Мне нужны двое человек. И до сих пор они оказываются проворнее меня. Меня ловят, бьют в лицо, а я их поймать никак не могу.

Политика «выдавливания» фигурантов с насиженных мест может продолжаться бесконечно. Это меня выгони из дома – мне либо к Пащенко, либо на вокзал. Все. А у этих ребят – куда зашел, там и привал.

Нет, как Гурон летел, а?! Как Икар, которого пнул Дедал! Такой динамики я даже в фильмах не наблюдал.

– Пошли. – Я потянул прокурорских работников за рукава. – Есть хочется.

До конца отпуска остается четыре дня.

Глава 3

Что сходит с рук ворам, за то воришек бьют. Я сидел в квартире Пащенко и смотрел местные ночные новости. А именно – криминальные. Журналист сообщал, что задержана группа несовершеннолетних преступников, сбежавших из детского дома. Они прошлой ночью проникли в подвал продуктового магазина и похитили пять палок копченой колбасы. Теперь их ждет следствие и приговор суда. Все трое достигли к моменту задержания четырнадцатилетнего возраста. А следом давал интервью председатель Областного суда Лукин. Степенно жмурясь и снисходительно улыбаясь, он отвечал на вопросы ведущего программы.

– Случаи вынесения заведомо неправосудных решений в судах нашей области существуют, но они носят единичный характер. С подобными вершителями Закона мы боремся беспощадно, стараясь побыстрее от них избавиться. Для судьи прежде всего важна его честь и незапятнанная репутация. Новый метод отбора судей на вакантные должности путем конкурсного отбора открывает перед нами широкие возможности по привлечению в суды наиболее честных и преданных Закону граждан…

Я выключил телевизор. В голове до сих пор стояли слова Лукина, недавно встречавшегося с бандитом Гуроном, и информация Вадима о приобретении председателем «Форда» и строительстве двух особняков. «Для судьи прежде всего важна его честь»… Красиво сказал. Но это не новость. Во всяком случае, не для меня. Я очень хорошо помню, по какому «конкурсному отбору» попала в судьи тупая, как обух топора, дочь заместителя главы областной администрации по энергетике. Лукин лично присутствовал во время сдачи ею экзаменов и лез из кожи вон, лишь бы та их сдала. И та сдала. На тройки, ничего не ответив, но сдала. Молодец, Лукин. Теперь Фемида сойдет с ума от выносимых новым судьей решений. Я очень хорошо знаю, как попадают в судьи по «конкурсному отбору». Зачем молодой бабе двадцати восьми лет, имеющей отца-бизнесмена, совершенно не разбирающейся в праве, идти в судьи на зарплату в семь-восемь тысяч? Она каждый день приезжает на работу на джипе «Мерседес», увешанная, как новогодняя елка, золотом.

Власть. И огромное желание помогать «своим» через судейскую «деятельность». Не это ли называется организованной преступностью, господин Лукин?

Зачем Гурону и Ступицыну председатель Областного суда? Ведь пару-тройку миллионов долларов гораздо легче и приятнее поделить на две части, нежели на три? Затем, чтобы затереть все шероховатости и издержки производства, связанные с похищением у меня Рольфа и перепродажей его за границу. А Лукин председательствует последний год – возраст. Поэтому сейчас он старается схавать то, что не мог себе позволить все эти годы. Обеспечить себя и отроков всем необходимым, желательно – до конца их дней. Его положение позволяет это сделать безболезненно. Председатель Областного суда – это не председатель суда районного. Он выше подозрений, хотя о его стяжательстве говорят уже не шепотом, в судах, а во всеуслышание, через газеты. Однако свалить такого колосса, как Лукин, очень проблематично. Разнятся весовые категории.

Он наверняка знает об убийстве Шилкова. Однако делает вид, что об убийстве ему известно из средств массовой информации и органов внутренних дел. Вместе с этим он продолжает жать там, где не сеял. И когда, наконец, судью Струге пристрелят, он скажет тем же журналистам:

– Судья Струге неоднократно выпадал из коллектива. Очевидно, его смерть явилась следствием криминальных разборок.

Я вышел из комнаты на кухню и закурил. В спальне посапывал Пащенко. С утра ему нужно ехать в областную прокуратуру на совещание. Я опять остаюсь один. И сидеть сложа руки, несмотря на данное мною обещание не выходить из дома, я не собираюсь. Потому что не устаю повторять – вера без дел мертва. Мой шок и вызванный им сумбур мысли после событий первых дней давно прошел. А «пресс», организованный для меня в неизвестной квартире, успокоил меня не хуже валерьянки. Сейчас я опять тот же рассудительный и спокойный судья Струге. Без жалости и гнева.

Для тех, кто не спит, рассвет всегда приходит мучительно долго. Тех же, кто в забытьи, он всегда застает врасплох. Я едва дождался, когда в спальне запищит будильник. Пащенко, поворочавшись на кровати, вздохнул и побрел в ванную.

Пепельница передо мной полна окурков. За окном – ночь, на часах – семь утра. Распахнув холодильник, я достал из него несколько яиц. Нужно накормить Пащенко и выпихнуть на совещание. Побыстрее, чтобы не слушать нотаций и увещеваний.

Однако прежде чем он закрыл за собой входную дверь, я выслушал их предостаточно. Нечто среднее между наказом мамы переходить улицу только на зеленый свет и запретом вообще на нее выходить. Выждав несколько минут после его ухода, я умылся и стал собираться.

В половине девятого я вышел из дома, а через полчаса был уже в Областном суде. Кого не ожидал его председатель увидеть в своем кабинете, так это меня. Но его растерянности хватило лишь на долю секунды. Лукин улыбнулся и хозяйским жестом показал на ряд стульев, стоящих за длинным столом. Представляю, какой сейчас торнадо в его голове!

– Рад видеть вас, Антон Павлович, живым и здоровым!

Это стандартное приветствие прозвучало для меня мистически жутко.

Расстегнув дубленку, я откинулся на спинку стула.

– Слышал, на работу из отпуска скоро выходите?

– Верно. Какие слухи обо мне ходят, Игорь Матвеевич? – Я даже усмехнулся, постаравшись придать всем возможным слухам оттенок навета. – Говорят, вы даже с идеей возбуждения в отношении меня уголовного дела выступили? Если, конечно, не военная тайна – по какому факту?

Лукин вздохнул и повертел в руках знакомые мне очки в золотой оправе.

– Понимаете, Антон Павлович, мне и коллективу не все понятно в вашем поведении…

– Минутку, – остановил я его. – Давайте сразу будем отделять мух от котлет. Какому коллективу? Вы судей имеете в виду?

Он бросил в мою сторону жалящий взгляд.

– Разумеется, коль скоро я являюсь председателем Областного суда! Что за перестрелки в чужом доме? Как вы вообще выглядите, судья?! Вам через несколько дней садиться в процессы, а у вас лицо, как у семейного дебошира! И вы еще удивляетесь, что вас осуждают? – Лукин слегка покраснел. С ним это происходило всегда, когда он готовился сказать какую-нибудь гадость. – Я буду ставить перед коллегией вопрос о прекращении ваших полномочий в должности мирового судьи.

– Что так? – поднял я разбитую бровь.

– А вы полагаете, что можете работать дальше, застрелив несколько человек?! Это похоже на месть, Струге! Получаете в ГУВД табельное оружие и практически в этот же день убиваете двоих человек! Вы сможете после этого надевать мантию?

– Легко, – отозвался я. Объяснять причину стрельбы и получение оружия я Лукину не собирался. Он хорошо знал о моей невиновности и происходящих событиях. Даже очень хорошо! – Игорь Матвеевич, я полагаю, что не имеет смысла рассказывать человеку о том, что он знает лучше меня. Я здесь по другому поводу. Поскольку в данный момент нуждаюсь в средствах, хочу подписать у вас заявление о предоставлении материальной помощи. Решил вот воспользоваться своими правами.

– Ничем не могу помочь. – Лукин бросил очки на стол.

Ну, конечно! Я и не сомневался. Деньги мне не нужны, мне просто очень хотелось посмотреть, с какой радостью Лукин произнесет эту фразу.

– Тогда, может быть, купите у меня пару коробок масла «Мобил-1» для «Форда»?

Председатель не поднимал взгляд.

– Все, Струге, идите. Ничем вам помочь не могу.

– А еще у меня на даче сорок листов шифера стоят. Дорого не возьму. Если не устроит шифер, могу помочь кровельным материалом «ондулин». Я перед самым отпуском директора строительной фирмы с женой разводил.

– Вы что, издеваетесь надо мной? – Лукин побагровел, и я хорошо знал причину этого.

Председатель Областного суда мгновенно приходил в ярость, когда кто-то всуе начинал разговор об его имуществе или личности. Плюс ко всему я был дерзок, а пререканий Лукин не терпел. Если какой-то судья ошибался и сдуру не соглашался с его мнением, он навсегда терял расположение Лукина. Следом обещались склонения на конференциях и скорая отставка. Вся судейская система предполагает строгий табель о рангах и широкие возможности для растаптывания рядового судьи. Если даже кассационная инстанция отменяет законные и оставляет без изменения заведомо неправосудные решения по блату, то что говорить об отношениях внутри судейских коллективов. Я работаю судьей восемь лет и не знаю ни одного судейского коллектива, где не велись бы подковерные игры и один не мечтал сожрать другого. Как и в дремучем лесу среди медведей, росомах и змей, в суде выживает сильнейший. Тот, у кого покрепче сердце и нервы.

Мне сейчас терять было абсолютно нечего. Лукин все равно прыгнул бы мне на спину. В первый же день моего выхода из отпуска. Чего же ждать? Тем паче, что меня каждый день стараются лишить жизни. И каждый день – новым способом. Так можно вообще лишиться удовольствия разговора с Лукиным.

– Издеваюсь ли я? – Я потрогал разбитую губу. – Пожалуй, нет. Скорее, я ищу ответы на мучающие меня вопросы. Игорь Матвеевич, вам же известно, что я в суд из прокуратуры пришел? Я «важняком» пять лет оттарабанил. Вы в курсе? Так вот, все, что со мной происходит в последнее время, я рассматриваю не как неудачу, а с точки зрения следователя прокуратуры по особо важным делам. То есть с криминальной точки зрения.

– Возвращайтесь в прокуратуру, – посоветовал Лукин. – Я дам вам прекрасную характеристику. Скрепя сердце, но дам.

– Вы меня опять неправильно поняли, – тихо произнес я. – Я не отставку пришел просить. Я вообще ничего не собираюсь просить. Я хочу, чтобы вы подобрали мне место федерального судьи. Приелись мне эти разводы, установление отцовства да жалобы на действия ГАИ…

– Вы обнаглели, Струге? – Лицо Лукина приобрело свекольный цвет. – Вы с ума сошли?! Пишите заявление и уходите в почетную отставку, сохраняя звание судьи! Я даю вам такую возможность! Пока даю! Я сейчас, пока вы в отпуске, просто права не имею предпринимать в отношении вас какие-то действия! Мне закон не позволяет! Если не уйдете сами, я вам обещаю, что вы из суда вылетите с треском!!!

Он орал так, что в приемной стихли разговоры. Все слушали, чем закончится его разговор с судьей Струге.

Я встал и молча направился к двери.

– Хотите пари, Игорь Матвеевич? В первый же день после моего отпуска вы предложите мне ставку федерального судьи. На что спорим? Ваш «Форд» против моего заявления об отставке?

– Убирайтесь отсюда, Струге! Вы забылись!

– Грубо. – Я приоткрыл дверь в приемную. – Кстати, в ТЮЗе началась премьера «Красной шапочки». Говорят, вы большой поклонник этого театра – даже во время рабочего дня на служебной «Волге» туда подъезжаете. Так я зайду к вам сразу после отпуска?

Не дожидаясь ответа в виде порции очередной грубости, я вышел и направился на улицу. Что сейчас будет делать Лукин? Звонить Гурову или наоборот – рубить концы? Уверен – первое. Рубить концы не получится по той причине, что он увяз по самые уши. Глупо бить по руке, кормящей тебя. Да и невозможно. Особняки и машина – это доля, полученная авансом в счет реализации Рольфа. А это все равно, что судье занять денег у адвоката. После этого он в твой кабинет будет открывать двери ногой. Попробуй, вякни…

Зато я знаю судью, которая вместе с адвокатами, за счет юридической фирмы, даже летала на отдых в Анталию. Это протеже Лукина Петельникова. Дочь президента инвестиционной компании. Впрочем, хватит об этом. Лучше смотри по сторонам, Струге. Сейчас в Тернове очень часты случаи, когда машины сбивают пешеходов. Потом пешехода хоронят, а водителя ищет ГАИ. Очень часто не находит, впрочем, пешеходу на это уже наплевать…

Ветер насквозь пронизывал и дубленку, и свитер. Говорила мне тогда Саша: «Антон, в дубленке холодно. Давай зимнее пальто тебе купим?». Как она была права, моя милая Саша. Мне сейчас так холодно.

Сев в такси, я назвал улицу и номер дома Шилкова. Не знаю, зачем я это делал. Наверное, все-таки чувствовал какую-то вину за смерть старшины. Не привези я тогда Рольфа в питомник… Однако, не устройся Шилков работать в милицию, он тоже был бы жив. Глупо винить себя в том, в чем не виновен.

Разговор с его женой занял полчаса и убедил меня в том, что уж она-то меня убийцей не считает. Я до этого видел ее лишь пару раз в питомнике, куда она приходила к мужу и оставила о себе хорошее впечатление. Добрая, отзывчивая, рационально мыслящая женщина. Теперь уже – вдова.

– Вы знаете, я как чувствовала. В ту ночь я не могла заснуть. А перед этим не хотелось уходить из питомника. Словно знала, что произойдет страшное.

Я пил с ней на кухне чай и думал о том, как страшно потерять близкого человека. Я сам едва не ошибся, совсем позабыв о Саше. Если бы не Пащенко, я был бы наказан на всю оставшуюся жизнь.

– В половине первого ночи я не выдержала и позвонила Андрюше в питомник. И вот тогда-то мне сказали…

– Кто сказал? – Я отвлекся от своих мыслей.

– Оперативник из ГУВД. Он сейчас ищет Андрюшиных убийц. Ступицын.

– Он в половине первого ночи уже был в питомнике? – напрягся я.

– Да. Приехала проверка из ГУВД – они всегда около двенадцати часов приезжают. А потом туда приехал Ступицын.

Слушая ее неторопливый рассказ, теперь ей торопиться было уже некуда, я вдруг почувствовал, как застучало в висках. Догадка обожгла мой мозг, как кипяток.

– Скажите, – не замечая, что перебиваю ее, спросил я у жены Шилкова, – а вы ранее знали Ступицына?

– Нет, я впервые о нем услышала только в ночь смерти Андрея.

– А Андрей знал?

– Он никогда ни с кем не общался. Все, что интересовало Андрюшу, – это семья и собачки. Он в ГУВД-то старался не ездить, только – когда вызовут…

– Значит, он не был знаком со Ступицыным?

– Нет. Он мне рассказывал обо всех знакомых. А их у него было очень немного. Тем более их у него не могло быть в «убойном» отделе.

Поблагодарив бывшую жену Шилкова за чай, я вышел на улицу. Через полчаса я был в кабинете Земцова.

– Саша, – вместо приветствия бросил я с порога, – узнай, кто приезжал с проверкой в питомник в день убийства Шилкова.

– Я это знаю с ночи убийства. – Земцов встал и протянул мне руку. – Плохо выглядишь.

– Так – кто?

– Майор Савинов, из кадров ГУВД. Он и обнаружил труп. Следом приехал Ступицын. Слушай, ты с Пащенко-то разобрался? Я чувствовал, что ты ошибаешься в отношении него.

– Что Савинов за человек? Ты знаешь его лично?

– Шапочно. Незаметный в ГУВД типаж, старается не высовываться и честно доработать до пенсии. Кстати, любит собак, часто бывает в питомнике, поэтому, когда бывает «ответственным», для проверки всегда выезжает в питомник. А что произошло?

– Пока ничего. – Боль в голове заставила меня сесть на стул. – Кофе есть?

– А то!

Карты из моего рукава стали укладываться в удачный пасьянс. Я боялся ошибиться и снова уйти не той дорогой. Поэтому больше ничего Земцову не рассказывал. Сняв телефонную трубку, я набрал номер Пащенко.

– Ты что делаешь в РУБОПе? – прошипел он, аки змей, едва услышав мой голос. – Мы же договорились, что ты из дома носа не высунешь?!

АОН в «панасонике» прокурора работал безошибочно.

– Вадим, я, кажется, кое на что наткнулся. Боюсь и ошибки, и правды. Слишком все нелепо, но очевидно.

После небольшой паузы Пащенко бросил:

– Через час я тебя заберу из РУБОПа. Сиди там, мотай Земе нервы. Понял?

Что я, глупый, что ли? Конечно, понял.

Глава 4

Потрясенный моим рассказом, прокурор долго молчал. Потом, скинув китель, ушел на кухню. Бормоча: «Да что же это такое делается?», вернулся с двумя бутылками пива. Опять обрушившись на диван, он рявкнул:

– Вот тебе и рассказ жены Шилкова! Вот тебе и рассказ жены Вити Гурова! Вот тебе и наши догадки относительно разбившейся кружки старшины! А все потому, что мозги укладываются в шаблонный цикл, в пространстве которого невозможно мыслить перспективно! Можно было и раньше догадаться, что опер никогда не носит формы, а на улице перед питомником – темно! А что покажет экспертиза? «Смерть наступила в период с 23.30 до 24.00»! Хрен она когда точное время выдаст! А почему – в 24.00? Да потому что эксперту уже известно, что проверяющий обнаружил труп в 24.00, когда приехал в питомник! Глупо после этого писать, что смерть наступила с 23.30 до 24.30! А?!

Закашлявшись, он ушел в ванную и кричал уже оттуда:

– А пуля-то из револьвера мудака, которого ты завалил во дворе дома Гурова-младшего! Все укладывается в схему, кроме одного! Выпадает главный подозреваемый! За эти дни «засветились» уже все, кто мог! А главный подозреваемый – нет.

Он вошел в комнату, вытирая лицо полотенцем.

– Слушай, Струге, может, у тебя болезнь какая? Только течение болезни какое-то странное. Что ни скажешь – вроде верно. Начинаешь отрабатывать – прокол. Ты ведь страшные вещи сейчас предполагаешь.

– Их не нужно предполагать, Вадим. Они происходят на наших глазах. Я видел жену Шилкова. Не хочу, чтобы так выглядела моя Саша.

Все очень просто. Догадка, которая меня обожгла, должна была прийти гораздо раньше. Пащенко прав – иногда мозги, вместо того чтобы мыслить нестандартно, начинают укладываться в определенную схему, от которой трудно отойти. Шилков не знал Ступицына. Ни в лицо, ни понаслышке. Ступицын – оперативник, а опер никогда не надевает форму. Снаружи питомник практически не освещается. Мог ли Шилков выйти навстречу незнакомцу в гражданской одежде, как к своему знакомому?! Да мы же об этом говорили – НЕТ! Часы показывают приближение проверки. И подъехал именно человек в форме сотрудника милиции! Поэтому Шилков и вышел навстречу с кружкой чая в руке. И получил пулю в лоб. А потом некто прошмонал клетки в поисках Рольфа. Он очень хорошо знал, в какой именно находится Рольф. Он проверил пустую клетку и оставил ее открытой, хотя я хорошо помню, что закрывал ее на щеколду. Вот и всплыли в моей памяти слова Варфоломеева о том, что моим Рольфом интересуются крупные фигуры из ГУВД.

А что в его понимании – «крупные фигуры»? Вот для меня, например, Савинов – не фигура, а никто. А для Варфоломеева? Я снял трубку, полминуты просидел, прижав ее ко лбу и вспоминая номер. Вспомнив, набрал. Петька был дома. После коротких и необходимых «как дела?» – «все нормально» я спросил:

– Петя, кто интересовался Рольфом, когда тот проживал в питомнике? Назови фамилию. Ты же знаешь, я – могила.

– Савинов. Кадровик. Он тоже «немцами» болеет. А от Рольфа чуть с ума не сошел. Продай, говорит, за любые деньги.

– Спасибо. Созвонимся. – Я положил трубку.

Что, догадка стала приобретать реальные формы?

– Савинов? – уточнил Пащенко. Получив утвердительный ответ, он снова откинулся на диван. – Ничего не понимаю. Вроде все сходится, а если начать вникать – полный бардак. Помнишь, ты меня с Гуроном из-за имени перепутал? Тоже ведь все правильно было, логично, хоть и не верилось. А когда Струге подумал как следует – все изменилось к лучшему. Я знаю Савинова. Это канцелярская крыса, какую свет не видывал. Натура у него гнилая, конечно, но я не верю, чтобы он был связан с Гуроном, Ступицыным и тем более с Виолеттой Штефаниц. Взяток он не берет не по убеждениям, а из-за трусости. Но – не берет же! И потом, Антон, наши дороги постоянно пересекались с одними и теми же лицами. И нам ни разу не встречалась фамилия Савинова. Жена Гурова не знала, как зовут мента, с которым уехал брат ее мужа. Но это не означает, что им является Савинов! Что-то тут не так…

Я уже сам не знал, что «так», а что «не так». Савинов сообщил об обнаружении трупа милиционера в 24.05, то есть в момент проверки. Но это не время факта смерти Шилкова. Он умер раньше, это дураку понятно. Ступицын приехал в половине первого. Живет он неподалеку от питомника, поэтому полчаса – как раз тот срок, который нужен для того, чтобы встать с постели, умыться и приехать на место происшествия. Но ни у одного, ни у второго нет алиби на промежуток времени с 23.30 до 24.05! Но на этих основаниях можно подозревать кого угодно. У Пащенко тоже алиби нет! И у Пермякова! И у Земцова нет.

Уже в который раз я стал прокручивать в голове ретроспективу той ночи.

Я забираю Рольфа, прощаюсь с Шилковым.

Потом возвращаюсь, чтобы позвонить Пащенко.

У Шилкова в руке полная кружка дымящегося чая.

Сажаю Рольфа в джип и отъезжаю…

Все. Потом я сворачиваю с основной дороги в переулок, чтобы случайно не столкнуться с теми, кто будет ехать мне навстречу. Бросаю джип, как теперь видно, не зря я не волновался за его угон, и прибываю с Рольфом к Пащенко.

Давай, вспоминай снова! Каждую деталь, каждую мелочь! Что я мог упустить?

На десятой или двадцатой по счету «прокрутке» я едва не вскрикнул – «МЕНТЫ НА ДОРОГЕ»! Когда я уезжал из питомника, меня едва не остановил ночной патруль! «Светанув» удостоверением, я проехал, не останавливаясь…

– Вадим! Ты можешь узнать фамилии сотрудников роты ДПС, которые обслуживали район питомника в ночь убийства Шилкова?!

Через пять минут мы разглядывали листок бумаги, на котором убористым почерком прокурора были написаны две фамилии.

«Чертанов, Верясов».

А перед этим Пащенко солидным голосом произнес в трубку:

– Пусть они к четырнадцати часам подъедут в транспортную прокуратуру и зайдут к прокурору. Нет, ничего страшного… Нужно задать им пару вопросов… Поехали в прокуратуру!

Последнее – уже мне, и голос был не солидный, а заговорщический. Пащенко почуял дичь.

Два сержанта, один – старший, второй – младший. Они переминались с ноги на ногу, не понимая, зачем понадобились транспортному прокурору. За дверью секретарь Пащенко Мила готовила кофе и бутерброды. Мне мой секретарь сандвичи не делает. Сгорю от стыда, если она сделает это даже по собственной инициативе.

Окинув их взглядом, я понял, что командир роты ДПС, просматривая по просьбе Пащенко график, не ошибся. Младший сержант – это тот, что вышел мне навстречу, когда я на бандитском джипе увозил из питомника Рольфа.

– Вы хорошо помните ту ночь, когда в питомнике убили старшину милиции? – спросил я.

Ночных дежурств у этих сержантов были сотни, поэтому они морщили лбы и напрягались. Милые парнишки, изо всех сил старающиеся помочь прокурору и незнакомому дядьке. Видя их напряжение, я назвал число. Напряжение спало.

– Вспомнил, – отозвался младший сержант. – Нужно было сразу число сказать. Это во вторник было. Точно, во вторник! Нам в тот день зарплату выдали. Помнишь?

Он обернулся к старшему экипажа. Тот качнул головой.

– А что нужно рассказать-то? Мы вроде не нарушали…

– Кто в период с половины одиннадцатого до двенадцати часов проезжал мимо вас?

– Джип темный ехал от питомника. То ли черный, то ли синий.

– Это было где-то без четверти двенадцать, – подтвердил младший. – Потому что мы где-то без двадцати на пост подъехали. В половине выехали от площади Ленина. Да, без двадцати мы уже стояли, а через пять минут джип ехал.

– С джипом выяснили, – поставил я точку. – А кто ехал потом в направлении питомника? Сразу, после джипа?

– Буквально через пять минут туда проехала белая «девятка».

Теперь, настроившись на нужную волну, память сержантов работала безотказно.

– За рулем был офицер милиции, рядом сидел еще один человек в «гражданке». Мы машину остановили, тогда и увидели, что это свой.

– Майор сильно торопился? – спросил я, думая о Савинове.

– Это был не майор, – неожиданно ответил старший.

Мы с Пащенко встрепенулись.

– А кто? – глухо поинтересовался Вадим.

– Капитан.

– Капитан? Вы ничего не путаете?!

– Нет, не путаем, – подтвердил младший сержант. – За рулем сидел капитан милиции. В бушлате. Ростом – с вас, наверное… – Он кивнул на меня. – Лет тридцать на вид. Светлые волосы – я бачки из-под шапки видел. Поздоровался с нами, и мы их пропустили.

Младший ночного патруля только что нарисовал портрет Ступицына.

– А потом? – продолжал «качать» я.

– Потом, минут через пять-семь, он проехал в обратном направлении. А еще через минуты три-четыре в сторону питомника проехала красная «шестерка». Мы и ее остановили. Вот там и был майор. Только он был не за рулем, а на пассажирском сиденье. За рулем сидел прапорщик. Оба были в форме. Мы еще чертыхнулись, что встали неудачно – одни коллеги туда-сюда ездят. Едва майор проехал, мы снялись и уехали на другую дорогу.

Другими словами говоря, капитан сделал то же самое, что и я. Проехав милиционеров, он, чтобы не маячить на дороге, свернул в переулок. Именно по этой причине он не встретился с «шестеркой» Савинова.

Поблагодарив сержантов за помощь, Пащенко пожелал им успехов в службе, личной жизни и отпустил. Этот непонятный допрос они будут помнить еще долго.

– Теперь ты понял? – едва мы остались одни, воскликнул прокурор.

Бедняга Савинов здесь совершенно ни при чем! К питомнику в форме подъехал Ступицын! Кто стрелял – он, или его пассажир – неизвестно, но мы это узнаем. Главное – что бумажный червяк Савинов оказался «чистым». После убийства Шилкова, Ступицын с корешем обыскивают вольеры и, не найдя Рольфа, сматываются. Потом капитан едет к себе домой, там переодевается и ждет звонка из ГУВД о тяжком преступлении. Получив, выезжает на место уже в гражданском платье! Даже если кто-то вспомнит той ночью милиционера в форме капитана, то никому в голову даже не придет предположить, что это был начальник отдела, оперативник Ступицын. Я уверен, что он форму надевал три раза. Первый раз, когда фотографировался на удостоверение лейтенанта милиции, потом – старлея, и – капитана. «Убойник» вряд ли мог предположить, что судью Струге заинтересует момент с формой.

Теперь все начинает складываться в более-менее понятную мозаику. Это уже не набор кусков информации, а четкая картина.

– Вот так, – заметил Вадим. – Не вспомни ты вовремя о «гаишниках», обработка Савинова привела бы к тому, что у него от страха началась бы диарея. Но на понос наплевать. Главное, мы опять потеряли бы время. А его у нас все меньше и меньше.

В коридоре послышалось оживленное движение. В кабинет, минуя секретаря Милу, вошел Пермяков. Плотно притворив дверь, он подошел к нам и вполголоса произнес:

– Во дворе дома сорок по улице Лазарева обнаружен труп мужчины с огнестрельным ранением в голову. В кармане его куртки обнаружено удостоверение сотрудника «убойного» отдела ГУВД. С двух раз отгадаете?

– Ступицын? – не веря ушам, выдавил Вадим.

– Челпанов.

Глава 5

Я едва успел плюхнуться на заднее сиденье, как «Волга» под управлением Пащенко резко взяла с места. Пермяков сидел молча. Он сам был ошарашен этой информацией. В тонкости он нас не посвящал, так как буквально через несколько минут мы сами все увидим своими глазами.

Пока ясно было одно: Челпанова убрали известные нам люди за то, что «он слишком много знал». По всей видимости, в компании Гурона начал проявляться кризис. Челпанов мог оказаться ненужным только тогда, когда стал представлять определенную опасность. Как носитель нежелательной для обнародования информации.

Сороковой дом по улице Лазарева располагался в пяти минутах езды. При том, как ехал Пащенко, это время сокращалось почти вдвое. Вскоре мы увидели толпу людей, среди которых выделялись несколько сотрудников милиции в форме. Неподалеку стоял «УАЗ» дежурной службы райотдела и «Жигули» районной прокуратуры.

– Тебе, Антон, там делать совершенно нечего. Тебя еще здесь не видели… Достаточно того, что все узнаю я. – Вадим хлопнул дверью, оставив меня в тишине и полумраке тонированной «Волги».

Действительно, еще там меня не наблюдали! В последнее время, если в Тернове появляется труп, то рядом обязательно оказывается судья Струге. Это уже тенденция какая-то…

Пащенко и Пермяков вернулись очень быстро. Вадим посадил Пермякова за руль.

– Поехали.

Челпанов был убит одним выстрелом в затылок. Если судить по отверстию в коротко стриженном затылке – пулей из девятимиллиметрового пистолета. Табельное оружие, четыреста долларов в портмоне и толстая золотая цепь на шее жертвы убийцу не заинтересовали. Его волновала лишь проблема существования на этой грешной планете Челпанова. Также в кармане его куртки обнаружен сотовый таксофон. Тот самый, посредством которого мы с ним играли в подкидного дурака. Труп привезен на машине и сброшен в кусты. Убили его в другом месте, так как крови на снегу, несмотря на изувеченный череп, не было. Все эти выводы Пащенко сделал, осмотрев место происшествия. Верить ему на слово было можно – он даже сейчас, слегка отойдя от практики, мог дать сто очков форы любому следователю.

– Ступицына там нет, и это очень странно. Когда у милиционера убивают коллегу, он должен первым прилететь на место трагедии и вырвать себе все волосы. А после этого искать убийцу.

Не будет там Ступицына! Он потом будет рвать волосы, когда труп Челпанова увезут в морг. Вот там он и появится. А сейчас – мотается, как проклятый, без сна и пищи по делам, раскрывая преступления. Откуда он может знать о смерти подчиненного?! Мобильный телефон у него наверняка «сломан». Или – «батарейки сели». Так что дозвониться ему невозможно. А версия по убийству Челпанова официально останется одна – профессиональная деятельность оперативника. Вышел на след очередного убийцы и… Убийца оказался дерзок и проворен. Скоро в фойе ГУВД появится большая фотография Челпанова и свежие цветы. «От нас ушел один из лучших сотрудников милиции города»… Впрочем, о мертвом – либо хорошо, либо – ничего. Гурону и Ступицыну придется подписаться и под этим убийством. Два сотрудника милиции за две недели – это чересчур!

А вечером этого же дня нас ждал еще один сюрприз. Позвонил Земцов и сообщил – поступил сигнал из аэропорта. Рейсом из Москвы в Тернов прибыла гражданка Германии Штефаниц Виолетта. Она заказала такси и через пять минут убыла в город. Поскольку Макс опоздал с ее «встречей», местонахождение Штефаниц в данный момент неизвестно. Скорее всего, она остановилась в одной из гостиниц.

Виолетта Штефаниц, вопреки всем моим предостережениям и просьбам, приехала в Россию за своей смертью. Я так и не понял – она дура, потому что баба или потому что немка? Первое, что она сделает – позвонит своему «дрезденскому другу», а проще говоря – отморозку Гурову. После этого звонка она из Тернова уже не уедет. Естественно, она не увидит в кобеле Маркуса, поэтому сделка, по ее мнению, не состоится. У нее – нет. Но если бандит Гурон точно знает, что с нее можно стрясти три миллиона, то он это сделает и без кобеля. Посредством других сделок. Виолетта сама превратится в Маркуса. И ее будут выкупать из России за те же самые деньги ее родственники. Поскольку немцы – люди законопослушные, то вскоре этой сделкой заинтересуется сначала местная полиция, потом – Интерпол. А Гурон – не немец. Он – русский преступник, поэтому чхать он хотел на Интерполы и прочих мусоров. Красивую девушку Виолетту ожидает в лучшем случае несколько месяцев отсидки в наполненном крысами сыром подвале. Ну, почему она такая дура?..

Кстати, и Гурон, и Ступицын сейчас в диком цейтноте. По ее звонку они сразу помчатся на встречу. Макс Виолу проморгал, поэтому мы просто не успеваем за событиями. Единственная наша задача – предотвратить появление еще одного трупа. Хватит Шилкова с Челпановым. Не хватает в Тернове еще международного скандала.

– Герр Пермяков, садитесь за телефон и в темпе самбы обзванивайте все гостиницы! А нам с герром Струге нужно кое-что сделать… – Пащенко потянул меня за рукав к выходу.

После спуска со второго лестничного пролета я не выдержал:

– Куда бежим?

– На второй этаж. К моему помощнику. К нему персонаж один явился с сообщением о том, что его хотят убить. Назвал два имени, очень хорошо тебе известные. Назвать?

– Не нужно. – Я терялся в догадках относительно другого – кто этот прибывший?

Когда Пащенко пропустил меня вперед и я вошел в кабинет, удержаться от улыбки уже не мог. На стуле, держа сигарету в дрожащих пальцах, сидел… до боли знакомый мне водитель «Газели»! При виде меня, его едва не хватил паралич. Ужас настолько легко читался на его лице, что я не выдержал. Воздух все же прорвался сквозь мои надутые щеки, и я расхохотался. Вадим и его помощник смотрели на меня, как на лишенного рассудка.

– Я говорил тебе, что если увижу в четвертый раз, то калекой сделаю?!

Сигарета выпала из рук парня, и он вскочил со стула. Забежав за спину помощника прокурора, он заорал:

– Он убьет меня! Пусть он уйдет!..

– Я не понял, – насупился помощник. – Вас кто убить хочет? Вы уже упомянули криминального авторитета, милиционера. Теперь еще – судью. Вас все убить хотят? Сядь на место!..

Я быстро разъяснил ситуацию. Помощник так же быстро рассказал о цели прибытия водителя «Газели». Оказывается, он был свидетелем убийства незнакомого ему ранее гражданина и выброса его тела у сорокового дома на улице Лазарева. Парень уже признался в том, что состоял ранее в организованной преступной группировке Гурова, но сейчас решил стать на путь исправления. Понятно, что не угрызения совести пригнали его в прокуратуру. Его привел страх за свою бестолковую и никому не нужную жизнь. Он признавался во всем, за что можно было приговорить не более чем на год, отметая от себя все серьезное. Услышав, как Гуров сказал Ступицыну: «Ты насрал, ты и убирай», он не сразу понял, о чем идет речь. Лишь потом, когда он ехал в город, увозя от «явочной» квартиры всех троих, он услышал сзади, в салоне, глухой хлопок. Обернувшись, парень заметил, как Ступицын прячет за пазуху дубленки пистолет. Увидев его интерес, Ступицын так посмотрел на водителя, что тому стало не по себе. Труп сбросили по дороге, на улице Лазарева. Поняв, что грядут перемены в жизни, возможно даже – трагические, молодой отморозок не выдержал и помчался в прокуратуру. В ближнюю к дому. Самой ближней оказалась транспортная. Это он удачно зашел…

– Ну, мне есть очень много чего добавить к этой явке с повинной. – Я подошел и положил руки на плечи парня. Он вздрогнул, как от удара током. – Так что сейчас, когда я начну задавать вопросы, постарайся отвечать быстро и не задумываясь. Мы встречаемся через день, поэтому вся твоя деятельность у меня на глазах. Кто убил милиционера в питомнике?

По отчаянию на его лице я понял, что он не знает. Сейчас я ему верю.

– Хорошо. Где сейчас Гуров и Ступицын и каковы их планы?

А вот сейчас – «в тему». На его лице радость от того, что может помочь следствию и выклянчить себе хоть небольшое, но снисхождение.

– Я знаю, что они ехали забрать какого-то кобеля и ехать на встречу к какой-то немке! Но о месте встречи они мне не говорили! Клянусь мамой!

– Ты еще задницей поклянись, – посоветовал Пащенко. – Скоро ты не будешь знать, куда ее девать.

У парня забегали глаза и на лбу выступил пот.

– Ладно, ладно… – успокоил я его. – Где ты их высадил?

– У Областного суда. Они в гараже суда собаку прячут.

Оп-па!

– Кстати, коль скоро мы заговорили о гаражах… – Я шумно втянул носом воздух и присел рядом с молодым человеком. – Сынок, во время нашей последней встречи ты меня уже направил в один гараж.

– Бес попутал!!! Вы меня так били! Так били…

Пащенко встал со стула.

– Довольно. Свяжись с городской прокуратурой. Выйди на следователя, что ведет дело об убийстве Шилкова. Потом с тем, что ведет дело по убийству Челпанова. Передай первому этого юношу. Все равно ему дела придется объединять в своем едином производстве.

Вадим уже вышел, а меня в дверях окликнул помощник. Когда мы вышли из кабинета, он меня спросил:

– Антон Павлович, это правда, что у вас собака есть?

– Какая собака? – прищурился я.

– Белочка.

– А-а-а… – Я облегченно вздохнул. – Не есть, а была. Лет двадцать назад. Мне мама на пятнадцатилетие белую болонку подарила. Я ее Белкой назвал. Белка, Белочка… Хорошая была собака. А ты откуда знаешь?

Присутствие Виолетты Штефаниц «герр» Пермяков обнаружил в гостинице «Сибирь». Ничего удивительного, что она поселилась в самой дорогой и фешенебельной по меркам Тернова гостинице, в номере «люкс» за пятьдесят долларов в сутки. У нас с собой сейчас не было и на троих пятидесяти долларов, тем не менее мы помчались туда.

В фойе нас встретил администратор и с резиновой улыбкой сообщил, что гостиница дорожит своей репутацией, поэтому информации о клиентах здесь кому попало не дают. Пащенко взял его под локоток и отвел в сторону. Через минуту администратор, походкой очень смахивающей на певца, композитора и хореографа Борю Моисеева, уже пулей летел к стойке. Шурша листами учетных журналов, как мышь в банных вениках, он искал любую информацию о фройляйн Штефаниц. Ему помогала милая девушка в форменной короткой юбке. По всему было видно, что он ей только мешал, но Пащенко сказал ему что-то такое волшебное, что с этого момента он делал все лично. Попроси я сейчас кофе, через минуту он уже дымился бы на той же стойке.

– Номер триста пятьдесят пять. Это один из самых дорогих номеров, – сообщил он, найдя нужную запись. – Мы его бережем для самых состоятельных клиентов.

– Но она уехала, – неожиданно сказала девушка в короткой юбке.

– Куда уехала? – глупо спросил я. Кто сообщает портье или администратору о своих намерениях? Тем более, если это клиент из «триста пятьдесят пятого» номера? Как всегда, выручил Пащенко, переориентировав внимание служащих с пространства на время – «когда уехала?».

– За полчаса до вашего прихода.

– Запасной ключ от номера! – Пащенко протянул руку.

Администратор замялся:

– Понимаете, мы не можем, репутация…

Пащенко взял его за руку и стал вытягивать из-за стойки.

– Пожалуйста. – Сорокалетний блондин уже протягивал ключ с огромной деревянной грушей на кольце.

Уходя к лестнице, я услышал в спину:

– Боже, как грубо…

Номер двухкомнатный. Если бы я жил в такой квартире, то не стал бы делать ремонт лет пять, чтобы вдоволь насладиться красотой и богатством убранства. Но рассматривать гобелены и мраморные колонны у нас не было времени. Все внимание на пластиковый чемодан и записную книжку, лежащую у телефона.

Да простит нас Виолетта. Не корысти ради мы перебираем ее трусики и блузки, а ради спасения ее же жизни. Складная вешалка для одежды, роман на немецком языке, вещи, вещи, вещи… Толстый кожаный кошелек. Пащенко раскрыл его и присвистнул. В нем покоились две банковских упаковки стодолларовых банкнот. «Лопатник» опять полетел в чемодан.

– Ничего…

Я поднял записную книжку. Все записи велись на немецком языке. Даже под номером мобильного телефона Гурона значилось – «Gurov Vadim». Одна из последних страниц блокнота была безжалостно вырвана. Я поднес книжку к окну, наклонив страницу к свету. На следующей странице продавливалась запись. Очевидно, она была сделана совсем недавно. И, скорее всего, вот этим карандашом, что лежит рядом с телефоном.

Очень простая операция по извлечению данных с чистой страницы. Я поставил карандаш под углом и стал быстро и легко водить им по листку. Когда лист из белого превратился в серый, в середине появился текст на русском языке. Очевидно, в спешке Виолетта лучше писала и соображала на русском, нежели на родном языке. А может, умела легко переключаться в зависимости от страны пребывания. Однако хреновый из нее частный сыщик. Разве нормальный человек оставит в номере двадцать тысяч долларов наличными и записную книжку со всеми своими связями?

«Ул. Ме…ная, 23, кв…2. 14.00».

– Расшифровывай! – Я кинул книжку прокурору. – У меня голова разламывается…

Тот не думал и трех секунд.

– А что тут расшифровывать? Это же не германская «Энигма». «Улица Мебельная, дом двадцать три, хата… Ты, случайно, не знаешь, сколько квартир в этом доме?

Нет. Я даже не знал, где эта улица находится.

Но это знал Пермяков. В тридцать пятом доме по этой улице проживали родители его жены. Через двадцать минут, потратив пять из них на заправку, мы подъехали к искомому дому. Воистину Гуров имел такое количество явочных квартир, что мог скрываться, меняя их ежедневно, до старости!

– Который час? – Вадим копался в бардачке, разыскивая фонарик.

До времени, указанного в записной книжке Штефаниц, оставалось тридцать пять минут. Скорее всего, в адресе сейчас нет ни встречающей стороны, ни прибывающей. Дом был двухподъездный и имел три этажа. Таким образом, номер квартиры мог быть либо вторым, либо – двенадцатым. Или первый подъезд, первый этаж, или второй подъезд, третий этаж. В любом случае весь двор был как на ладони. Автомобильная стоянка пуста, в окнах предполагаемых квартир никто не «отсвечивает». Всегда лучше догонять, чем ждать. Под урчание двигателя и теплый воздух, нагнетаемый из печки, я стал советь. Ничего, выйду из машины – разотру лицо снегом. А сейчас наслаждайся истомой, пользуйся случаем…

После того, как Ступицын не появился на работе в течение вчерашнего дня и сегодняшнего, стало ясно, что возвращаться на нее он не собирается. Никто в отделе не знал о его местонахождении, тревожить подчиненных и начальников звонками в ГУВД он, вероятно, стеснялся. Ступицын, как и Гурон, сейчас идут ва-банк. Или пан, или пропал. Тот случай, когда терять уже нечего, а перспективы еще маячат. Виолетта их последняя надежда. Если не удастся сыграть от пса, они сыграют от нее. Бросить бы ее здесь, дуру, за непослушание! Нет, потом всю жизнь расстраиваться буду. Подождем.

Сухие и горячие потоки воздуха меня доконали. Глаза слипались, словно на ресницах был клей. Сначала я решил на секунду закрыть глаза, чтобы снять напряжение. Раскрыв, понял, что стало еще тяжелее…

Когда я их раскрыл во второй раз, то понял, что пробыл в забытьи около минуты.

Бессонные ночи и усталость давили на плечи и затылок. Закрывая и снова открывая глаза, я чувствовал, что взгляд становится все мутнее и мутнее…

Еще через минуту я сломался.

– Антон! Антон!..

Разлепив ресницы и встрепенувшись, я увидел перед собой лицо Пащенко.

– Смотри – это она?

Через дорогу, сжимая в руке маленькую сумочку, шла Виолетта Штефаниц. Казалось, с момента нашей последней встречи, хоть та была и не так давно, она похорошела. Хотя это иллюзии. Я ее в первый раз увидел, когда мне «стрясли лампочку», и теперь я пребывал в том же состоянии.

По тому, как она уверенно прошла к третьему подъезду и вошла в него, становилось ясно – местом встречи избрана квартира с номером двенадцать, на третьем этаже. Едва она скрылась в темноте, из второго подъезда вышли… Гурон со Ступицыным и проследовали за ней! Гурон вел на поводке точную копию Рольфа. Не сумев получить от меня ответы на мучающие его вопросы, Гурон решил действовать наудачу.

А с подъездами ловко придумано! Похоже, в этом доме все квартиры явочные! Даму «проверили», после чего пошли на встречу. Значит, в квартире, как минимум, еще один человек, который и должен был пригласить немку внутрь. «Они сейчас подойдут, располагайтесь. Чай? Кофе? Глоток вина?». Возможен и второй вариант. В квартире человек десять отморозков. «Иди сюда, сука! На тебе по макияжу и падай сюда, к батарее!».

Пермяков меня лишь подогрел своим вопросом:

– Интересно, сколько их там?

Сколько бы ни было, надеяться нам не на кого. Поэтому все они наши. Нет ничего отвратительнее, чем рисковать своей жизнью из-за человека, который к своей жизни относится наплевательски. Или ей так важен этот пес, что ради спасения дела жизни всех поколений Штефаниц она готова расстаться с самым дорогим, что у нее есть? Прямо какой-то самурайский подход к делу!

Просто некоторым людям для того, чтобы понять, что они не правы, нужно добиться своего.

Глава 6

– Ну, что? – Пермяков проверил пистолет и переложил его из кобуры в карман куртки. – Минут через пять можно идти.

– Черта с два, – отрезал я. – Будем ждать час. Иначе она опять ничего не поймет, и это будет продолжаться до бесконечности! Через минуту она убедится, что кобель на веревке – не Маркус. Еще пять потратит на возмущение и разочарования. Через десять догадается, что выйти из квартиры без разрешения ей уже не удастся. В течение получаса, после угроз и шантажа, она придет в ужас и по-настоящему напугается. Ее будут убеждать позвонить в Германию и перебросить на счет в терновский банк деньги для выкупа Маркуса. Она, понятно, не согласится. И вот, когда на гладильной доске нагреется утюг… Вот тогда и нужно стучаться в дверь двенадцатой квартиры.

Пащенко и Пермяков, перегнувшись через подголовники сидений, смотрели на меня, разинув рты.

– Струге, вы – маньяк, – заключил прокурор.

– С кем поведешься…

Однако оба согласились, что я прав. Раньше я бы так никогда не поступил. Но до этого и со мной так никто не поступал. Поговорка «клин клином вышибают» здесь более чем уместна.

Время тянулось медленно, но я дал себе слово открыть дверцу не ранее, чем через шестьдесят минут. Пусть немка впадет в отчаяние, а братки успокоятся, поняв, что подкрепления ей ждать неоткуда. Возможно, сейчас все и закончится. В квартире находятся и Ступицын, и Гурон. А также Штефаниц, которую в данной ситуации можно будет убедить в том, что пора смириться с потерей. Рольфа я все равно никому не отдам. Мысль вызвать Земцова пришла в голову сразу и всем одновременно, однако мы прекрасно понимали, что это не тот случай. Кроме шухера и сбора огромной толпы зевак, они не добьются никакого результата. Возможно, что эти мысли весьма самоуверенны, но каждый из нас согласился с тем, что лучше действовать втроем. Тем более что этот коллектив уже проверен временем и дорогами.

– Пошли. – Я распахнул дверь. – Утюг уже красный. Если не успеем, Виолетта Штефаниц уже никогда не появится на пляже в открытом купальнике.

Обойдя дом так, чтобы группу лиц, на лбу которых явственно читалось «ПРОКУРАТУРА», не было видно из окон, мы вошли в подъезд. Деревянные ступени старого дома скрипели, как диван в кабинете Земцова. Дойдя до двери, Пащенко, не раздумывая, распахнул электрощиток. Старый, проверенный метод милиционеров и квартирных грабителей. И кто от кого этому научился, теперь выяснять так же бесполезно, как и что произошло раньше – курица или яйцо. Однако он наиболее действен, когда на улице не три часа дня, а девять вечера. Сейчас хозяин пойдет проверять пробки…

Одно движение перочинным ножом, и от электрического счетчика отскочили провода. Квартира двенадцать полностью обесточена. Однако из присутствующих внутри этого никто не заметит, если не работает телевизор или не включен чайник. В принципе дверь можно выбить – она деревянная и открывается вовнутрь. Но шутники типа Гурона и ему подобных иногда любят шутить. Эта шутка специально для лохов-милиционеров. За хлипкой на первый взгляд дверью они ставят бронированную. Пока опера поймут, что вышибают то, что можно выдавить только бульдозером, шутники успевают десантироваться из окон.

Пащенко спрятал нож, и я услышал, как в кармане его дубленки щелкнул снимаемый предохранитель. Очевидно, что-то из бытовой техники все-таки было включено, так как через мгновение раздались шаркающие звуки. Однако дальнейшее совершенно не поддавалось логическому объяснению. Послышался старческий голос:

– И хто?..

Мы в удивлении переглянулись. Голос принадлежал семидесяти-восьмидесятилетней старухе.

– Бабуля, дверь открой, – тихо попросил Пермяков.

– А хто?

– Проку… Милиция, бабушка, милиция.

– А чаво надо?

– Поговорить, – еще тише произнес «важняк».

– А сколько вас?

– Трое. Твою мать…

– Вот промеж собой и поговорите! – Вновь послышались шаркающие звуки, только теперь уже – удаляющиеся.

– Вот коза, а?! – возмутился Пермяков. – Какие все грамотные стали!

Он был зол, что его «купила» старая бабка. Отойдя на шаг назад, он врезал по замочной скважине ногой. Дряхлая дверь, стоявшая в проеме со дня постройки дома, распахнулась, и мне в нос ударил спертый запах старческой квартиры. Под причитания старушки мы быстро обошли все комнаты. Пусто, если не считать больного деда, который лежал на кровати в дальней спальне.

– Ерунда какая-то! – На его покрасневшем от возбуждения лице я читал лихорадочную работу мысли.

Бабка ничего не поясняла, лишь возмущалась и обзывала нас бандитами и убийцами.

Думай, Струге, думай!

Когда я понял, как нас обвели, я ринулся на лестничную площадку. Но было уже поздно. Дверь в десятой квартире распахнулась, и я увидел автоматный ствол…

Поняв, что деваться некуда, я боком ввалился в смежный, пахнущий гнилью и мочой санузел. Больно ударившись плечом о край ванны, я вынул совершенно бесполезный газовый пистолет.

Автоматная очередь в пять или шесть патронов прогрохотала в тишине подъезда в тот момент, когда меня уже не было в коридоре. В комнате глухо ухнул простреленный кинескоп телевизора и раздался треск штукатурки. Ответом были три пистолетных выстрела. Это была реакция Пермякова и Пащенко.

На лестнице уже вовсю грохотали ботинки. Топот был так част, что было очень трудно понять, сколько человек сбегает вниз – пять или двадцать…

– На улицу, быстро! – заорал Вадим. – Они уводят девчонку!

Пока Вадим с Пермяковым сбегали вниз, я заскочил в десятую квартиру.

Кухня… Зал… Комната…

К ножке дивана был привязан поводок, на другом конце которого был посредством ошейника закреплен старый знакомый – купленный в кинологическом клубе пес. Он отыграл заданную роль от начала до конца. Увидев меня, он стал яростно махать хвостом. Он не догадывался, что теперь он уже никому не нужен…

Я поспешил на улицу, где уже отчетливо слышалась перестрелка. Одиночные выстрелы хлопали рядом с нашим подъездом. Это стреляли прокурорские работники. Метрах в ста, уже от дома напротив, рявкал автомат и ухали импортные пистолеты. Группа Гурона уходила.

Когда вся братва забежала, наконец, за соседний дом, до меня донеслись маты Пермякова:

– Мать-перемать!!! Да разве это оружие?!

Он с ненавистью смотрел на зажатый в руке «макаров».

– Их шестеро! – На лбу Пащенко выступил пот. – Немка с ними, и у нее уже разбита губа. Как они нас с двенадцатой квартирой, а, брат Струге?! В машину, быстро!

– Ступицын тоже стрелял?! – на бегу спросил я.

– А то! У меня над головой полкирпича из стены вынесло!..

Едва мы уселись в «Волгу», из-за дальнего от нас угла дома выскочил черный «BMW» и знакомый мне «Мерседес». Винить себя за то, что не осмотрели все рядом расположенные дома и стоянки, было бы глупо. Вместо того чтобы посыпать голову пеплом, нужно было действовать и не терять рассудка.

«Волга» – не «Мерседес» и не «BMW». Российские автомобилестроители еще не дошли до того уровня, чтобы создавать такие машины. Гоняться за ними – все равно, что пытаться догнать в лесу зайца. Однако российские архитекторы… То преимущество в скорости, которое было у иномарок, терялось на дорогах, похожих на рокады, и в хитросплетениях терновских дворов. Не прошло и двух минут, как мы догнали обе машины. Стекла «Мерседеса» и «BMW» были тонированы так, что невозможно было определить даже количество человек в салоне. То, чего я больше всего боялся, произошло в самом центре Тернова. С визгом выехав на кольцо, автомашины стали разъезжаться в противоположных направлениях. «Мерс», накренившись порогом почти до асфальта, ушел вправо, а «BMW» резко свернула влево. После маневра водители обеих машин выбрали максимальный скоростной режим.

– Куда ехать? – рявкнул Пермяков. – За кем?!

В какой машине сейчас Виолетта? В какой – Гурон? Я лихорадочно соображал. «Мерседес» – его машина, и он наверняка в ней. Виолетта с ним. Это точно! Но он знает, что я так думаю. Поэтому вполне возможно, что он сел в «BMW»! Но он также думает, что и я так думаю! Поэтому он должен сесть именно в «Мерседес»! Дурдом, твою мать!

– Вправо, за «Мерседесом»!

И «Волга» ринулась за «пятисотым». Те, за кем мы гнались, кажется, сошли с ума. Черная иномарка нарушала все мыслимые правила дорожного движения. Дважды водитель едва не сбил людей. Один раз, когда «Мерседес» вылетел на остановку, людей от смерти спасло лишь то, что их там не было. Машина, скользнув дверями по коммерческому киоску, вылетела на середину дороги и стала уходить в проулок. Пермякову нужно отдать должное. Стараясь не отставать, он уверенно держал машину на дороге.

Через пять минут погони я услышал омерзительный звук милицейской сирены. Это и неудивительно. Равнодушно просматривать кинофильм «Мерседес» уходит от погони» гаишники не собирались.

– Кажется, мы весь парк ДПС на маршрут вывели! – усмехнулся Пермяков.

Оглянувшись, мы с Пащенко увидели четыре «Дэу» с проблесковыми маячками. На таких в Тернове несут службу сотрудники дорожно-патрульной службы. Они, как в американских боевиках, колонной гнались за сумасшедшими «Мерседесом» и «Волгой». А тем временем братва рвалась за город. До контрольно-пропускного пункта ГАИ на выезде из города оставалось минут пятнадцать обычной езды, и минут пять – нашей.

Одна из «Дэу» приблизилась к нам на расстояние вытянутой руки.

– «Волга», «пять-семь-пять»! Прижаться к обочине и остановиться!

– У нас тоже такая штука имеется… – Пащенко взял в руку микрофон и щелкнул тумблером громкоговорящего устройства. – В «Волге» сотрудники транспортной прокуратуры! Немедленно окажите помощь в задержании черного «Мерседеса»!..

Повернувшись назад, я развернул удостоверение и прижал к стеклу. Прочитать написанное там они все равно не прочитают, зато поверят. По крайней мере, стрелять не начнут! А то сержантик справа уже пристраивается с АКСом к окошку…

«Дэу» рванулась было вперед, но следующие в обратном направлении автомобили мешали нас обогнать. На такой скорости бесполезно было что-то говорить в устройство и включать сирену с проблесковым маячком. Пащенко махнул рукой и потянул из-за пояса ПМ.

– Все, сейчас минуем площадь, там одностороннее движение. Догоняй и не дергай рулем!

Выждав, он скинул с головы шапку и по плечи высунулся из окна…

Левое колесо «Мерседеса» разлетелось в клочья и превратилось в рваную тряпку после четвертого выстрела. Машину круто понесло влево и стало ясно, что водитель не сможет ее удержать на дороге. Слишком быстро для него все произошло. На скорости около ста шестидесяти километров в час иномарку словно могучей рукой выбросило с дороги, и она, перелетев через крышу около пяти раз, стала крутиться, как юла. Черт с ним, с Гуроном, но, если я не ошибся, в машине сейчас и девушка…

Я с Вадимом подбежал к разбитому автомобилю в тот момент, когда он прекратил вращение, а из служебных машин стали выскакивать милиционеры. Открывать двери было бы глупым занятием. Они были деформированы настолько, что становилось ясно – открыть их можно только при помощи волшебных ножниц Службы спасения. Мы выбили стекла ногами и встали на колени.

В машине находилось двое человек. И это были не Гурон с Виолеттой. Двое молодых отморозков. Одного я узнал сразу. Мой похититель от дверей прокуратуры. Они лежали, неестественно подвернув голову. Их лица были в крови. Она стекала по прикрытым векам и капала на воздушные подушки безопасности. После ухода «Мерседеса» с дороги они сработали. Но после всех переворотов подушка водителя лопнула. Именно он и выглядел наиболее пострадавшим.

– Обычно подушки не лопаются, – заметил, тяжело дыша, словно он не ехал, а бежал, один из сержантов.

– При одном исключении. – Пащенко рассматривал материал подушки. – Если в нее выстрелить, она лопается.

Сидящий рядом пассажир сжимал в руке «вальтер». Очевидно, парень готовился к войне. Но вступить в бой не успел. А когда машина стала переворачиваться, случайно нажал на курок…

– Вызывайте «Скорую». – Вадим, держась за обмороженные на ветру уши, пошел к «Волге».

Я испытывал то же чувство, что и он. Разочарование, переходящее в досаду. Оба негодяя опять оказались умнее прокурора и судьи. Поиски, приведшие к заключительному этапу, опять привели к начальному результату. Только теперь дело осложнялось тем, что в руках бандитов оказалась девушка. Если раньше Гуров и Ступицын козырей не имели, то теперь они приобрели самый главный.

Пащенко протянул Пермякову телефон.

– Звони следователю прокуратуры. Пусть орлов под свою опеку принимает. А нам здесь больше делать опять нечего. Кстати, пусть осмотрит квартиру десять. Сообщи адрес.

Мне вдруг пришла в голову мысль.

– Мистер Пермяков, вы собак любите? А ваша жена и дети? Тогда поехали и заберем пленного пса.

Среди огромной толпы сочувствующих, столпившихся на третьем этаже дома «сталинской» постройки, менее всего нашему приезду обрадовалась старушка из двенадцатой квартиры. Выслушав в свой адрес проклятия, я вызвал из ЖЭУ слесаря, и он за весьма скромный гонорар отремонтировал покалеченную дверь пенсионеров. Бабушка надолго запомнит этот день. Хорошо еще, что простреленный телевизор не работал с июля 1992 года. Последними известиями, которые старики получили из телевизионного приемника, было известие о начале приватизации в стране.

Мы ехали домой к Пермякову, и рядом со мной на заднем сиденье «Волги» сидел пятимесячный щенок. Не такой красивый, конечно, как Рольф, но все равно очень милый. Он очень понравится жене и детям «важняка». Еще одна спасенная собачья душа.

А кто спасет наши?

Глава 7

– Немку нужно выручать.

Кабинет Пермякова был настолько заполнен сигаретным дымом, что, казалось, эти слова Вадима застряли между слоями и повисли в воздухе.

Хорошо сказал.

Интересно, можно ли было предусмотреть, что Гурон окажется таким хитрым? Дать Виолетте адрес другой квартиры, ожидая ее совершенно на другой. Если она свяжется с органами – органы проколются. Это и произошло. Нашего мини-штурма квартиры пенсионеров хватило, чтобы скрыться с заложницей. Все случилось в конечном итоге так, как я и предполагал. Только я не просчитал промежуточные ходы. Собаку они оставили. Она теперь – лишние хлопоты. Хорошо еще – не пристрелили. А могли, по запарке, от злости. Зачем им собака, если теперь у них есть совершенно реальный товар? Более дорогой и перспективный для реализации.

Ступицын сжег все мосты, снял овечью шкуру и теперь превратился в обыкновенного уголовника. Впрочем, я неправильно выразился! В необыкновенного уголовника! В бандюгана-консультанта по вопросам борьбы с правоохранительными органами. Даже если это не он нажал на курок в момент смерти Шилкова, он все равно – убийца. Он убил Челпанова. Своего коллегу, человека, который остался предан ему до гробовой доски. Теперь, когда Ступицына и Гурона не связывает с Терновым ни собака, ни приезд Виолетты, не исключено, что они решат покинуть город. Они это сделают даже тогда, когда перекрыты вокзалы, аэропорт и на всех постах ГАИ уже дежурят усиленные посты милиции. Какая разница – из какого города будет звонить Штефаниц своему семейству с просьбой перечислить деньги?

Эти негодяи, словно репей за штанину, постоянно цепляются за чьи-то души. Сейчас у них в залоге очередная. Пащенко хорошо сказал. Немку нужно спасать. И делать это нужно прямо сейчас, пока эта беспредельная братва из нее всю кровь не выпила.

Город перекрыт. Земцов работает уже и без наших звонков. Куда двинутся Ступицын с Гуроном? Им было бы проще, не будь у них на руках Штефаниц. Она – как визитная карточка для первого попавшегося милиционера. Пока я тупил, размышляя о дальнейших действиях, Пащенко уже принял решение. Лера!

Вот самый лучший способ укрыться от посторонних глаз и сесть на телефон. Когда все адреса под контролем, самое удобное – осесть в съемной квартире проститутки.

– На вокзал, – сказал Вадим. – Лера наверняка там.

Но мы опоздали. Приведенная Пермяковым подружка Кременцовой и одновременно коллега по нелегкому девичьему труду пояснила:

– Лерку знакомый мент час назад снял. Похоже, ее «субботник» ожидает. Где-то она очко пронесла…

Вполне милая и безобидная трактовка ситуации.

– Куда обычно Лера ведет клиентов? – завис над проституткой Пермяков.

– А я почем знаю? – Та отвела глаза и стала что-то искать в сумочке. Искала нарочито долго, будто пачка сигарет, которую она вынула, лежала не на самом верху, а на дне, среди презервативов и тубусов губной помады.

– Слушай, милая… – Пермяков посмотрел по сторонам, словно собирался сделать какую-то гадость. – Ты хочешь остаток дней смотреть искоса, низко голову наклоня? Я ведь тебя отвезу сейчас в гараж, зажму голову в тиски и буду бить резиновым шлангом по голой заднице до тех пор, пока не вспомнишь – «почем»!

Пащенко кашлянул. Жрица любви этот кашель восприняла по-своему.

– Господи боже! Я думала – зажму голову в тиски и… Зачем шлангом-то?! Вон девятиэтажка стоит, напротив вокзальных часов! Тридцать первая квартира!

– Все правильно. – Пермяков повернулся ко мне. – Бармашов мне этот адрес и называл.

– А чего раньше молчал?! – возмущенно прошипел Вадим, шагая к машине.

– Проверить нужно было. А то у нас что-то в последнее время слишком много проколов происходит…

В подъезде Пащенко сориентировался первым.

– Я – на лифте. Вы – пешком.

Ждал он нас этажом ниже восьмого.

– Дверь металлическая, – сообщил Пащенко. – Открывается, понятно, наружу. Внутри слышны движения. О жильцах не может быть и речи, раз квартира снята под притон.

Дверь сейчас никто ни под каким предлогом не откроет. Хоть провода режь, хоть соседку проси за солью сходить. Если вызвать Земцова или спасателей с ломом, то Виолетте не поздоровится. Сколько нужно времени, чтобы скинуть ее с балкона? Докажи потом, что она не сама выпала, а ее выбросили. И не из этой квартиры, а из соседней. Кстати, о балконе…

Едва мне пришла в голову эта мысль, как Пермяков стал снимать куртку.

– Сверху спускаться – засекут. Нужно подниматься с седьмого этажа. В детстве я так делал, когда ключи терял. Правда, этаж был – второй. Эх…

У меня внутри все похолодело. Не от того, что я представил висящего между небом и землей бывшего сокурсника, а от его – «э-э-эх»… Более обреченного произношения я не слышал. Его никто не просил. Но он знал, что сделать невозможное должен именно он. Поэтому и не стал дожидаться нашего «совещания». Быстрее всех догадавшись, что нужно делать, он тут же стал снимать куртку. Честно говоря, я надеялся, что дома не окажется соседей. Тех, что находятся этажом ниже, под тридцать первой квартирой.

Черт! Щелкнул замок, и после коротких переговоров молодой здоровый мужик впустил нас внутрь своего жилища.

Я уже не раз убеждался, что самое страшное в нашей профессии – привязанность к интересам дела. Будь то дела судьи или следователя прокуроратуры. За стремлением найти и восстановить справедливость забывается не менее важное. Никто из нас, в том числе и Пермяков, не подумал о том, что у него одного дома двое детей. Мужики на такой работе забывают обо всем, кроме самой работы. Женщина так никогда не поступит. У нее иная шкала ценностей. Чаще всего – с более разумными делениями. Пермяков полез вперед, потому что ему первому пришла в голову мысль. И он знал наверняка, что если он промолчит, то на балкон будет карабкаться тот, кому эта мысль придет во вторую очередь. И если случится непоправимое, то Пермяков потом всю жизнь будет мучиться. Трусом быть всегда легче. Но, струсив раз, перестаешь быть строгим с самим собой. Есть ли для мужчины более строгое наказание?

– Ты только вниз не смотри, – советовал слегка порозовевший Пащенко. – И перчатки не снимай. Мы сейчас дверь будем ломать, поэтому на балкон они обращать внимания не будут. Только не суйся туда! Только не суйся…

Пермяков вышел на балкон и засунул пистолет за пояс. Теперь оставалось встать на перила. А потом – самое трудное. Ему нужно было в прыжке успеть зацепиться за ограждение балкона этажом выше…

Слегка пошатываясь на ветру, он смотрел вверх на металлический каркас балкона. Он был уже там, наверху.

Держась за стену, он согнул ноги в коленях…

Прыжок!

Сверху посыпался снег. Если сейчас начнется движение вниз, значит, руки не смогли найти спасительного выступа.

Когда он повис, крепко уцепившись за металлический прут, я почувствовал, как по моей спине течет пот.

– Матерь божья… – пробормотал хозяин квартиры. – На хер вам все это нужно?

Пермяков висел и улыбался. Сукин сын!

– Я назову его Акелой.

– Кого?! – Краска сползла с лица Пащенко, и сейчас он был бледен, как саван.

– Кобеля, – ответил Пермяков и легко подтянулся на руках. Еще мгновение, и он, скользнув ужом по перилам, опустился под балконное окно.

Мои руки охватил легкий тремор. Адреналин волной вошел во все артерии. Сейчас бы затянуться сигаретой… Но наверху в одном свитере на снегу лежал Пермяков. Мужик, испугавшийся не менее нас, сразу вынес по нашей просьбе маленькую фомку и гвоздодер.

– Больше ничего нет, мужики, – извинился он.

Хватит и этого. Трехмиллиметровая дверь – не броня. Главное, отвлечь их внимание от балкона и быстро выломать замок. Я плохо представлял, как это можно будет сделать быстро, но почему-то мыслями я был уже в квартире. Пащенко говорил, что из подъезда «сталинского» дома выбежали шесть человек. Плюс Виолетта. Минус двое в «Мерседесе». Итого – в квартире сейчас минимум пятеро, включая Виолетту, Ступицына и Гурона.

Мы разделись все у того же мужика.

– Вызывай милицию. – Пащенко подтолкнул его к телефону.

Фомка и гвоздодер вгрызлись в дверь одновременно. Гораздо лучше здесь выглядел бы лом, но с таким же успехом можно было мечтать о пятидесяти граммах тротила. Мы остервенело выгибали металл из косяка, пытаясь обнажить замок. Как только покажется ригель – дело сделано. Ни один замок не выдержит такой нагрузки.

Внутри началось сумасшедшее движение. Сейчас главное для Гурова – не убить Виолетту, а избавиться от нее. Но для этого и рисковал три минуты назад Пермяков!

Когда я услышал два глухих одиночных выстрела, я понял, что прав. Стрелял Пермяков, что должен был он сделать лишь в одном случае. Если Штефаниц будет угрожать опасность. Его выстрелы потонули в автоматной очереди. В квартире послышался звон разбитого стекла и истерический женский визг.

Я проклинал эту дверь, что встала своими тремя миллиметрами между нами и квартирой. Пащенко было не до проклятий. Он уверенными движениями выламывал уже выгнутый наружу замок.

Последнее движение и…

Вторая дверь была открыта. Может, это и спасло наши жизни. В коридор выскочил какой-то бритый юноша и выбросил руки перед собой. Если бы он стрелял через деревянную дверь, то эти девятимиллиметровые пули из армейского кольта превратили бы нас в ничто. Но мы его видели, поэтому все произошло иначе. За моей спиной раздался хлопок «макарова», и отрока отбросило к стене. Размазывая по ней кровь, он рухнул на пол. Кажется, я становлюсь владельцем кольта…

Обстановка в зале, на балконе которого сидел Пермяков, напоминала Ливан. «Важняк» стрелял внутрь, высовывая руку, а ему отвечал автомат и несколько пистолетов. Четверо минус один – трое. Значит, стреляют Ступицын, Гуров и еще один их подельник. Где Виолетта?

Проскочив коридор и едва не поймав плечом очередную пулю Пермякова, я встал с другой стороны двери, ведущей в зал.

– Эй, уроды! – рявкнул Пащенко. – Я прокурор транспортной прокуратуры! Я хочу услышать звук упавших на пол трех металлических предметов!

В квартире воцарилась тишина. Глаза резал дым, и в ноздри вползал кислый запах сгоревшего пороха. Откуда дым? Значит, у одного из них не пистолет, а обрез охотничьего ружья с дымным порохом. Это хуже. Дробь – дура. Проскакивая перед этим коридор, я заметил, что комната не представляет собой замкнутого пространства. В дальнем углу находилась дверь, значит, есть еще одна комната. Виолетта в ней?

– Струге, ты здесь? – услышал я знакомый голос.

– А как же… Ступицын, помнишь, я говорил тебе, что ты плохо закончишь?

– Я еще не закончил. Лучше подскажи, как быть с девкой и вашим мужиком на балконе!

– Слышь, начальники! – Этот хриплый бас я слышал, когда из меня пытались сделать дуршлаг в гараже Вити Гурова. – Хватит горячиться. Пока мусора не понаехали, давайте быстро обрешимся! Мы вам – девку, вы нам – коридор в подъезд! Если будете долго думать, я сейчас гранату на балкон брошу!

– Где немка? – спросил Пащенко. – Пусть ответит.

– Я здесь! – раздалось из соседней комнаты.

Нужно было срочно принимать решение. Им терять нечего. На балконе практически беззащитный Пермяков, который, по моим подсчетам, остался с одним или двумя патронами в магазине, а в комнате еще более не защищенная Штефаниц. Если со следователем им еще нужно будет повоевать, то девушку они лишат жизни, не задумываясь.

– Я хочу уйти отсюда! – раздался мужской визг. – Дайте мне уйти отсюда! Суки! Мля буду, не могу здесь больше!

– Гуров! – усмехнулся Пащенко. – А я и не знал, что у тебя в штате такие нервные педики!

– У меня в руке граната! Пожалей своего мусорка, прокурор! Если я за окном услышу сирену, он упадет вниз вместе с балконом! Отвечаю, мать твою!..

– Идите! – Я не раздумывал, уловив нотки истерики в голосе Гурона. – Только сначала пусть Виолетта выйдет к нам. Пятьдесят процентов гарантии за свободу. Меня больше девочка занимает, нежели Пермяков, сидящий на балконе…

Последнюю фразу я произнес как можно громче.

Девушку вытолкали из комнаты, и она с мокрым, перекошенным в ужасе лицом выбежала в коридор. Я дернул ее за руку, и она упала мне под ноги.

– В кухню, быстро!

– Ну?! – Гуров начинал терять терпение.

А нам нужна была еще хотя бы одна минута… Хоть – тридцать секунд!

– Гурон! – раздался крик Ступицына. – Они делают нас! Я еще не понимаю – как, но они нас делают!.. Мля, я понял!!! Бросай гранату! Только не на балкон! В Струге бросай, в коридор!!!

Если бы твой разум, Ступицын, да на благие дела… Ты умница, Ступицын. Может, именно поэтому, а не из-за череды случайностей, я никак не могу тебя поймать. Ты умен, но ты – сволочь.

Чугунная «Ф-1» ударилась о стену и, сколов кусок известки, упала на линолеум. Такой гранаты, у которой радиус разлета осколков двести метров, я не ожидал. Схватив за шиворот оцепеневшего Пащенко, я одним рывком затащил его в ванную. Граната лежала в коридоре, и я молил бога, чтобы в квартиру не успел вбежать Пермяков. Наверное, я единственный, кто в подобной ситуации мечтал о скорейшем разрыве…

Грохот был такой, что, казалось, рушится дом. Я снова услышал дикий визг Виолетты. Раз орет, значит, все в порядке. Ни осколки, ни взрывная волна ее не достали. В коридоре послышался топот. Братва, как в бою, прорывалась из квартиры.

Выпав в коридор, я дважды выстрелил по ногам последнего, бегущего к искалеченной двери. Того, для которого Пащенко не пожалел эпитетов. Пуля словно угодила в стакан с томатным соком. Из бедра молодого бандита ударила кровь и мелким бисером опорошила стену. Заорав скорее от ужаса, чем от боли, он сделал несколько шагов и рухнул между квартирой и лестничной площадкой. Для него надежда вырваться из этой квартиры превратилась в несбыточную мечту. Ступицын и Гурон, стараясь успеть до приезда уже вызванных машин милиции, торопились вниз по лестнице.

И снова раздались выстрелы!

Их встречал спустившийся с балкона Пермяков. То время, которое мы тянули в разговоре с Гуроном и Ступицыным, он использовал так, как я и думал. Пользуясь суматохой, он спустился вниз, где его наверняка принял на руки законопослушный мужик.

Уже будучи спасенным, Пермяков попал из огня в полымя. Он вышел навстречу бандитам с двумя патронами в магазине! Он вышел их задерживать, потому что это было основной задачей дела. Он вышел бы им навстречу, даже если бы у него вообще не было оружия…

Он лежал у стены, сжимая в руке пистолет с отскочившим назад затвором. Его магазин был пуст. Пермяков лежал, а из его рта широкой лентой вытекала кровь.

– «СКОРУЮ»!!! – заорал я мужику, оглушая самого себя.

Мы с Вадимом рухнули перед «важняком» на колени.

Держа его голову, я чувствовал, что могу сорваться и заорать так, что из окон вылетят стекла. Плотный комок подкатил к моему горлу и мешал дышать. Стараясь держаться из последних сил, я раскачивался из стороны в сторону, как сумасшедший.

– Холодно… – причмокивая кровью, прошептал Пермяков. – Холодно, как на балконе…

Вадим растирал его начинающие леденеть руки. Жизнь выходила из моего друга с каждой каплей крови.

Он поднял вверх помутневший взгляд, нашел мое лицо и улыбнулся:

– Акела промахнулся…

Вместо меня закричала сидящая на ступенях Виолетта Штефаниц. Безумными глазами глядя на угасающего с каждой секундой следователя, она зарыдала. Девушка еще никогда в жизни не видела приближающуюся к человеку смерть-хохотунью…

Глава 8

«Форд» парамедиков прибыл на две минуты раньше первой машины милиции, несмотря на то, что был вызван на пять минут позже. Пермякова спускали на лифте, потому что каждая минута сейчас измерялась годами жизни. Носилки с ним встретились с сержантами патрульно-постовой службы уже на первом этаже.

– Уходи, Антон, – устало произнес Пащенко. – Я это дерьмо сам расхлебаю. Тебе нельзя в очередной раз попадать на первую полосу «Вечерки»…

Ленивые сержанты уже поднимались на испачканном кровью лифте, когда я на непослушных ногах спускался по лестнице. Когда я служил срочную на границе, тогда было такое же ощущение. Дилетанты говорят, что самое трудное – подъем в гору. Ничего подобного. Тот, кто жил в горах, знает, что самое тяжелое – спуск с нее. Когда ты уже побывал наверху и вся усталость, которую ты терпел, сжав зубы, поневоле входит в каждую клетку твоего тела.

Виолетта осталась с Вадимом. Сейчас будут протоколы-допросы, опознания-показания… Через некоторое время, по информации платного стукача из какой-нибудь дежурной службы РОВД, на место происшествия прибудут телевизионщики. «Мы находимся у дверей квартиры, где только что произошла перестрелка бандитов с сотрудниками правоохранительных органов…» Судью Струге они там уже не застанут.

Вот и проявил себя спокойный молчаливый Пермяков. Мой бывший однокурсник, следователь транспортной прокуратуры по особо важным делам. Он вышел навстречу негодяям, потому что знал – он обязан выйти. И ничто его не остановило. Ни страх, ни боль. Воистину – чем ночь темней, тем звезды ярче. Каждый в минуту смертельной опасности выворачивает наизнанку все свое существо.

Я шел по улице и вряд ли понимал, куда меня ведут ноги. Кажется, Вадим сказал, чтобы я ехал к нему домой. Сунув руку в карман, я убедился, что прав. Там лежали ключи от квартиры.

Легкое чувство сумасшествия овладело мной. Один и тот же день повторялся и повторялся, словно у бога Времени иссякла фантазия. Менялись эпизоды, но суть оставалась та же. Я ищу Ступицына и Гурова. А они уходят, как песок сквозь пальцы, вопреки всем моим мольбам и желаниям. Для меня приближается судный день. Утро третьего января, когда я войду в суд, в свой кабинет. Возможно, что именно в тот же день я отвечу за все свои прегрешения перед долгом СУДЬИ. А в чем он заключается? Вершить правосудие, восстанавливать справедливость и защищать закон. И ничего более. Триединое понимание судейского долга. А в каком из этих постулатов я проявил преступный умысел или корысть? Меня можно наказать, если судом будет доказано, что я вынес заведомо неправосудное решение. Но где, в какой точке я переступил Закон? Ответ на этот вопрос знаем только мы с Лукиным. Я не виновен. Ни разу за все эти дни я не преступил черту, разделяющую судью и подлеца.

А Ступицын и Гурон приобрели в моем и Пащенко лице двух кровников. Это та форма мести, которая преследуется Законом особо строго. Ведомые беспределом, они загнали себя в угол. Им нет выхода из города, они потеряли Рольфа, теперь лишились Виолетты. Мосты сожжены, узел разрублен. Осталось одно – животное чувство самосохранения. Но это чувство волка, офлажкованного со всех четырех сторон. Теперь они даже внешне начнут превращаться в животных. Бессонные ночи, невозможность помыться и побриться изменят их облик. Теперь толпа им не нужна. Тот истеричный малый с простреленной мною ногой в руках районных оперов. Они остались вдвоем, и это для них самый оптимальный вариант. Я очень не хочу, чтобы с ними что-то произошло. И отгоняю мысль о том, что кого-то из них застрелят во время задержания. Я хочу увидеть их за решеткой, как опасных зверей, в зале суда. Не факт, что они получат то, что заработали. Мне нужны их глаза, тоскующие по воле…

С неба валил густой пушистый снег. Он опускался на землю вертикально, как сотканное полотно. Словно и не было того ветра, что раскачивал стоящего на перилах балкона Пермякова.

Когда я входил в квартиру Вадима, я был похож на Санта-Клауса. Забытье было настолько велико, что я даже не додумался отряхнуть одежду. Вздохнув, я повесил дубленку на вешалку и прошел в кухню. В холодильнике оставалось полбутылки водки. Ее я и влил в себя в три приема, уже сидя на диване.

Где эти неуловимые сволочи? Сейчас, когда Ступицын остался не у дел, они лишены главного – информации. А значит, возможности предугадывать и просчитывать шаги противника. Противник – я. Как бы то ни было, самую страшную угрозу сейчас для них представляет не Пащенко со своим аппаратом, не Земцов и не божья кара. Я. Как свидетель почти всех их преступлений за последние три недели. Точно такую же опасность я представляю и для Лукина. Клянусь, когда председатель Областного суда впрягался в эту повозку, он даже не представлял, что обеими ногами ступает в дырку деревенского туалета! Зная осторожного Лукина, я могу с уверенностью это утверждать! Может, его изнанка и не вывернулась, если бы не новенький халявный «Форд» да пара строящихся особняков. Однако его звезда в этой ночи воссияла. Яркая, с ореолом цвета детского поноса! Акела промахнулся…

Вадим появился около десяти часов вечера. За это время я успел отоспаться и привести свой вид в порядок. Целый час я мылся, брился и скоблился под душем. Сообразив, что было бы неплохо переодеться, я облачился в чистые брюки и рубашку прокурора. Хорошо у меня проходит отпуск!

– Он будет жить, – то ли надеясь на чудо, то ли обманывая себя и меня, с порога произнес Вадим. – Операция сделана, состояние стабильно тяжелое. Но ведь не умер же он за все эти часы?! Значит, не умрет и сейчас!..

Не обнаружив в холодильнике спиртного, он предложил:

– Пошли в какой-нибудь бар. Посидим.

– Как-то раз я с тобой в бар уже сходил, – заметил я. – При совершенно аналогичных обстоятельствах. Впрочем, вне привычных стен всегда думается лучше…

Мы вернулись из рюмочной около часу ночи. Пришлось, во избежание случайных встреч, «сидеть» на другом конце города, где среди полупьяной братвы и романтических разговоров никто не узнал бы в нас судью и прокурора. Поэтому возвращение и было столь поздним. Расслабление, на которое возлагались большие надежды, связанные с употреблением алкоголя, не приходило. Как не приходило и чувство опьянения. Такое впечатление, что мы выпили не пять раз по «сто», а по несколько пакетов молока. Чувство усталости и напряжения, что увозили мы с собой в ночь, мы привезли с собой обратно вместе с бутылкой рома. Стыдно признаться, но хотелось напиться до поросячьего визга и хотя бы на минуту позабыть обо всех проблемах. Если кто-то думает, что СУДЬИ падают на Землю с неба, по распределению всевышнего, то он очень сильно заблуждается. СУДЬИ выползают наверх из грязи, попадая в еще более густую, профессионально замешанную грязь. СУДЬИ – не от бога, они – от земли. Только многие из НАС забывают, откуда они выползли. А некоторые даже не понимают – во имя чего…

Ром – не водка. Он бьет по голове своими пятьюдесятью градусами с той же силой, с какой бьет палкой взбесившегося фаната милиционер. Чувство тяжести, постоянные разговоры о Пермякове и Шилкове придавили меня к дивану, как рюкзаком. Досада от того, что двое подонков продолжают утаптывать в городе снег, придавала этим ощущениям особый оттенок. Если это то, чего я добивался, пытаясь заглушить боль алкоголем, то я был очень неправ…

Воскресное утро застало меня врасплох. В ванной, как морж, фыркал Пащенко. Он подставлял свое спортивное тело под мощные струи холодной воды и смывал вчерашнюю минутную слабость. Дождавшись появления свежего прокурора, я занял его место под душем.

За завтраком были подведены итоги прожитого дня. Фрейлейн Штефаниц, которой в прокуратуру вызывали врача, пришла в себя и наплела следователю жуткую историю о похищении с последующим выкупом. Ни слова о тайне семьи. А что ей оставалось делать? Рассказ с похищением выглядел правдоподобно. Она – богатая наследница из уважаемой в Германии семьи. После ма-а-аленьких угроз и нескольких подзатыльников она согласилась связаться с родственниками в Дрездене и попросить ма-а-а-аленькую сумму в виде двух миллионов долларов, как залог своего успешного возвращения на Родину. И ни слова о Маркусе. Не упомянула она и меня. Откачка врачами ей не пошла на пользу. Теперь, когда она избежала казематной скуки в каком-нибудь подвале и периодических избиений, к ней снова вернулась надежда вернуть собаку в Германию. Интересно, эта сучка представляет, сколько человек из-за нее уже лишились жизни и сколько еще лишатся?!

Ей на все наплевать. Был бы готов к воспроизводству Маркус! Чем она отличается от Гурона и Ступицына? Та же жажда денег и стабильного процветания за счет чужой крови. Уж не преувеличиваю ли я? Нужно об этом обязательно спросить Лукина. Он у нас лучше всех в области знает Закон. Потому и поставлен самым главным законником. Председатель «в законе»…

Подстреленный в попу отморозок, лежа на животе в лазарете СИЗО, с готовностью давал показания и был счастлив от того, что жив. Он-то и рассказал, что Ступицын передал Лере тысячу долларов и велел месяц не появляться в городе. Собранные нами по крупицам сведения о деятельности Гурова и Ступицына превратились в обширный и официальный следственный материал. Объявлять их в федеральный розыск никто не станет – они не допрошены. Однако даже обывателям Тернова, далеким от его криминальной жизни, стало ясно, что на ногах вся милиция. Фотографии Гурона и Ступицына не сходили с телевизионных экранов. Когда уходит надежда, тогда за поимку преступников назначается награда. Раньше этим занимались потерпевшие, а умелые сыскари, разыскав жуликов, использовали награду для ремонта кабинетов и приобретения дорогостоящих средств связи. Время идет, меняются руководители, умелые сыскари уходят на пенсию. Им на смену приходят другие. Но не очень умелые, ибо как понять такое заявление начальника ГУВД области: «За информацию о местонахождении Гурова и Ступицына объявляется награда в сто тысяч рублей»? Что поделать… Теперь милиция платит посторонним людям за поимку бандитов. То есть – за свою работу. Это после заявления министра внутренних дел о приеме на работу в органы исключительно на конкурсной основе. Интересно посмотреть на тех, кто не прошел по конкурсу…

Мне сто тысяч не надо. То есть – очень надо, но не за кормежку милиционеров подножным кормом. Я сдам Гурона и Ступицына им. Но живьем. Или – телами, поштучно. Как получится – выбор за искомыми. Но лучше – живьем. Потому что мне нужны их глаза, тоскующие за решеткой по воле.

Как бы то ни было, имя судьи Струге во вчерашнем инциденте не фигурирует. А когда всплывет, будет уже поздно. Зря Лукин отказался от пари…

Глава 9

– Хочу предложить тебе небольшую прогулку по Тернову.

Сытый и довольный Пащенко переворачивал полки в шкафу в поисках чистых носков. Ему не везло в жизни с женщинами, и в этом отношении он шел по моим стопам до того момента, пока я не встретил Сашу. Он так же, как и я, женился сразу после выпуска из института. Как принято писать в исковых заявлениях о разводе, которые я последнее время рассматриваю, «не сошлись характерами». На самом деле все было гораздо прозаичнее. Он повторил мой подвиг. Его вторую половину, как и мою бывшую, интересовали лишь купюры и курс рубля по отношению к доллару. Вот здесь они и не сошлись. Вадим несколько долгих лет пытался наладить отношения, сохранить семью и изменить отношение к истинным ценностям у жены. Однако тяга к совершенству у той оказалась гораздо сильнее человеческих отношений. Поэтому пять последних лет Вадим Пащенко стирал и готовил себе ужины сам. Где-то в глубине души он, безусловно, переживал по этому поводу, однако всем казался счастливым в своем одиночестве. Желающих обрести в лице Пащенко спутника жизни было предостаточно, но пока Вадим предпочитал браку долгий поиск чистых носков в шкафу.

Вряд ли под «прогулкой» он имел в виду бесцельное брожение по улицам, поэтому я подключился к поискам, и через минуту мы уже одевались.

Улица встретила нас легким морозцем. С удовольствием глотая свежий воздух, я шел по тротуару и думал о том, что скоро рядом со мной будет и Саша, и пес. Уверен, что они подружатся. Мысли о проблемах на работе я гнал прочь. У меня еще есть три дня до Нового года.

Мы переходили улицы и двигались в направлении, которое выбирал Вадим. Я невольно подчинялся ему, как ведущему. Раз идет – значит, знает, куда идти. Тем не менее все-таки интересно. Перебивая его рассуждения об отвратительном выступлении сборной России на чемпионате мира-2002, я спросил:

– Ладно, ладно, Ковтун-Онопко… Куда идем, прокурор?

– А я разве не сказал? – Пащенко очень хорошо помнит, кому и что говорит. Поэтому, когда он с таким глупым лицом задает этот вопрос, я знаю – тянет время. – В ГУВД. В отдел «Р».

Отдел «Р» занимается борьбой с преступлениями в сфере радиосвязи, незаконным прослушиванием разговоров и прочей дуристикой. Когда власть не хочет, чтобы кто-то, помимо нее, вмешивался в чужую личную жизнь и бизнес, она создает отдел «Р». Работают там одни «ботаники», сиречь – люди, продавшие свою жизнь компьютерному дьяволу. Умники и умнички со своим, отличающимся от нормального, словарным запасом и сленгом. Если ты решил поговорить с «ботаником» из отдела «Р», то сначала возьми их словарь и запомни, что дисплей на сотовом телефоне именуется «мордой», «опсос» – это оператор сотовой связи, а «пчелофон» – это телефон, подключенный к «БиЛайн». Поэтому, если кто-то из них тебя спросит: «Ты вапишься?», не пугайся. Тебя не склоняют к мужеложству. Просто «ботаник» интересуется, пользуешься ли ты WAP-режимом.

Вадим Пащенко выучил их язык быстро, пообщавшись с ними всего день. Это было в прошлом году, когда его пугал по телефону арестованный им и отпущенный судьей под подписку вагонный вор. Но пугать Пащенко – это все равно, что угрожать терновскому ОМОНу. Он съездил в отдел «Р», и через сутки дракона задержали. Пащенко позвонил судье, и делать глупость с подпиской во второй раз она не решилась.

Встретили нас, как родных. Точнее, не «нас», а Пащенко.

– Ребята, – обратился Вадим к одному из компьютерных гениев, – нам бы местонахождение одного нехорошего гражданина выяснить.

– Официально или как?

– «Или как».

– Двухлитровка «Очаковского».

– Нет проблем. Точнее, у двоих человек сотовые телефоны…

– Две двухлитровки. – Спец деловито прижал очки к переносице.

– И снова нет проблем.

– Тогда поехали. Что у него за «труба» (мобильный телефон)? «Лыжи» (LG), «банан» (Nokia)?

– Я не знаю, – сознался Пащенко. – А какая разница?

– Одна дает, другая – дразнится. Номер «кривой» (федеральный) или городской?

– Городской.

Парень подключил «моторолу» Пащенко к какой-то приладе и, как волшебник, стал щелкать кнопками и гонять окна на экране монитора. Бросив напоследок: «Если у него не «мертвяк» (неработающий телефон), или они не «отвязались» (перепрограммировали телефоны), сейчас все узнаем», он велел Вадиму набирать номер. Через пять долгих секунд из компьютерных динамиков раздался глухой голос:

– Да…

Настроение Ступицына хорошим назвать было нельзя. Спец напротив, надев наушники, показал большой палец – пошла фиксация местонахождения абонента. Я взял у Вадима телефон.

– Ступицын, здравствуй, дорогой. Это я, Струге.

По тому, как переглянулись спецы «Р», я понял, что мою фамилию они знают достаточно хорошо. Неприятное чувство змеей заползло под рубашку.

– А-а… – отозвался Ступицын. – Кристально чистый судья? Чем обязан?

По тому, что Ступицын со мной разговаривает, а не отключает связь, становилось ясно – парень полностью изолирован от какой бы то ни было информации. Разговор со мной мог дать хоть какое-то удобрение в почву для размышлений.

– Как насчет – в плен сдаться? Я уже не в том возрасте, чтобы за тобой, молодым, бегать. Шилкова убил, Челпанова убил, в следователя прокуратуры стрелял. Сутенерством с вымогательством занимался. На судью не единожды покушение организовывал, человека похищал. Ты, как бывший опер, должен знать, что такое никогда не прощалось. Особенно тем, кто погоны носил. Явка с повинной облегчит твою участь. Это я тебе как судья говорю.

– Не понимаю, Струге… О чем ты говоришь? Какой Шилков? Какое вымогательство? Ваша Честь, у вас мания преследования!

– Не осли, Ступицын. Твоего «букета» статей вполне хватит для острова Огненный. В камере, соседней с Чикатило, уже провели дезинфекцию. Приди, покайся. Гурова с собой захвати. А то получается, что ты никак не можешь раскаяться в содеянном. Твоего будущего судью этот факт насторожит. Судьи очень не любят, когда подсудимые не просят отпущения грехов. Мы ведь, Ступицын, как батюшки. Слезу покаянную пусти на скамье, мы сразу плывем, как парафиновые.

– Ты чего такой разговорчивый, Струге? – В голосе Ступицына прозвучало откровенное подозрение. О том, что его «ведут», он сейчас догадается. Своим умом он уже блеснул при мне. Тогда, когда догадался, что я «увел» Пермякова с балкона.

Я едва открыл рот, чтобы произнести очередную тираду, выигрывающую по времени еще секунд пятнадцать, как Ступицын отключил связь. Он понял. Одновременно с этим спец в наушниках снова поднял большой палец.

– Район стадиона «Динамо».

– А точнее? – спросил Пащенко, вынимая из гнезда своего телефона штекер. – В площади ворот?

– А точнее – нужно было дальше тянуть разговор. Мы не волшебники, мы только учимся.

Звонить Гурону не имело смысла. В том, что они вместе со Ступицыным, я был уверен. А раз так, то никто не ответит. Понял это и Пащенко.

Поняв, что нам здесь больше делать нечего, мы стали прощаться. Уже в дверях я спросил:

– Ребята, а кто давал вам команду слушать мой мобильный телефон?

Любитель пива снова прижал очки к носу. На этот раз уже смущенно:

– А вот здесь мы вам ничем не можем помочь…

Пообещав к вечеру доставить две двухлитровые бутылки пива, мы вышли из отдела. Широко шагая по коридору, Вадим набирал номер. Я знаю, куда он звонит. Начальнику городской ГАИ.

Так и вышло. Стадион «Динамо» – на окраине города. Там наш «Океан» рубится во второй лиге. Рубится уже двадцать лет, с момента создания команды. Но в первую лигу он выйдет, наверное, тогда, когда сборная России выиграет Кубок мира. Школа-то одна… На этот стадион я дойду с закрытыми глазами из любой точки города.

Начальник пообещал дать патрулям ориентировку на «BMW» Гурона. Только что это даст? Машина наверняка укрыта от людских глаз, а заглядывать за каждый угол «гаишники» не станут. А наши «друзья» сейчас постараются как можно резче покинуть спортивное сооружение. Если, конечно, они отсиживаются внутри. Ведь «район стадиона «Динамо» – понятие весьма относительное. Вокруг – спальные районы, учреждения. Если Ступицын на самом деле понял смысл нашего звонка, то они в любом случае покинут этот «район». Черт возьми! А он все-таки умен, этот Ступицын…

Однако нужно уметь ценить то, что есть. До прокуратуры мы доехали на такси, а там пересели в «Волгу».

Пащенко гнал машину так, что я стал бояться за окружающих. «Волга», как гоночный болид, едва вписывалась в виражи, визжа колесами на поворотах. До стадиона мы доехали за десять минут. И тут случилось невероятное. На стоянке, перед стадионом, стоял «BMW» с искомыми номерами! Значит, двое пилигримов на самом деле прибыли на стадион? Что общего может быть у туберкулезника Гурова с данным спортивным сооружением?! Может, это связи Ступицына их сюда привели? Что-то я не видел раньше здесь этого милиционера, хотя на стадионе я частый гость.

– Только не радуйся раньше времени, – посоветовал Пащенко, снова набирая номер на трубке. – В прошлый раз они тоже были в наших руках… Алло! Зема? Привет, Александр Владимирович! Знаешь, почему «Океан» обречен на провал в следующем сезоне? Потому что Гуров и Ступицын входят в тренерский штаб. Нет, я трезвый. Сейчас объясню…

Он «объяснял» до тех пор, пока мы не вошли в огромный холл административного здания. Если судить по машинам на стоянке, то «Рыбхоз» сейчас в полном составе балуется мячом на заснеженном поле. «Camri» Бояркина, нападающего, «Ranner» Ласкова, хавбека. Все здесь. Может, и наши бандюки, тоже, в составе команд? Я уже ничему не удивлюсь. Одни отморозки от братвы в Оперном театре скрываются, на «Иване Сусанине», другие – от милиции, на футбольном поле…

– Что-то мне твой вид не нравится, – заметил Вадим, прерывая мои бестолковые рассуждения. – Какой-то лирический. Лучше фары протри да по сторонам гляди! А то получишь девять граммов в самый болезненный орган.

Я бывал в этом здании десятки раз. Оно примыкает к стадиону, и в нем находятся все тренерские комнаты, раздевалки, душ и даже коммерческий магазин. Дверей здесь не меньше, чем в ГУВД. От одной мысли, что придется заглядывать в каждую, хотелось идти побыстрее. Жажда встречи с двумя негодяями перехлестывала все остальные желания. Пащенко выбрал левую сторону коридора, я – правую.

Почти все двери были открыты. На стадионе команда проводила тренировку, поэтому все сочли своим долгом быть на месте. Единственное исключение составляли двери с надписями «женская раздевалка» и буквой «Ж». Пройдя таким образом почти весь коридор спорткомплекса, я почувствовал внутри себя легкий дискомфорт. Где братки-то? Пащенко, наоборот, с каждой секундой становился все азартнее. По его мнению – чем меньше остается непроверенных помещений, тем выше шанс обнаружить интересующих нас людей. Но подошел тот момент, когда стало ясно – их нет на этом этаже. Второй в зимний сезон намертво замыкался на ключ – там вотчина спринтеров-стайеров и метателей копий.

– На выходе на стадион есть еще одна комната, – уверенно произнес Пащенко.

Я знаю. Это благоустроенное помещение для журналистов и проведения пресс-конференций. Мы двинулись туда. У выхода стоял охранник в камуфлированной форме. На обеих рукавах замысловатые шевроны, на груди – бирка с группой крови. На погонах тоже какие-то прибамбасы. Он был больше похож на дембеля из стройбата, нежели на охранника солидного охранного предприятия. Пащенко не спеша предъявил удостоверение и спросил:

– Полковник, вы не видели двоих людей, которых никогда ранее здесь не встречали? Они не похожи ни на спортсменов, ни на менеджеров «Интера». Скорее – два подонка с бегающими глазами и желанием спрятаться от милиции в туалете.

Судя по заспанным глазам охранника, он проснулся как раз в момент нашего с Пащенко появления в холле. Тем не менее он нагло заявил:

– Я здесь для того, чтобы не было посторонних.

– Ну да, конечно. – Вадим спрятал удостоверение. – Простите за глупый вопрос. Только если я сейчас найду этих посторонних, следующим твоим местом работы будет железнодорожная станция «Тернов – сортировочная».

Минуя охранника, он пошел по коридору, к выходу на поле. Я на мгновение задержался и спросил испуганного стража:

– Молодой человек, а кто здесь находится из известных вам, но не относящийся к команде?

– Час назад приехал Виталий Алексеевич. Я фамилии не знаю, но муж его сестры – помощник главного тренера. Получается, родственники. Он часто к нему приезжает.

Бесфамильный Виталий Алексеевич – это начальник «убойного» отдела ГУВД – Виталий Алексеевич Ступицын. Бывший начальник. Как все меняется, если об одном и том же спросить по-разному! А один ли он приехал?!

– С мужиком каким-то. Но, раз они вместе, значит – свой. Я так понимаю.

– Где они?!

– Около поля. Туда ваш коллега пошел…

Оттолкнувшись от перегородки ограждения охранника, я метнулся в коридор.

– ВАДИМ!!!

За спиной прокурора захлопывалась запружиненная дверь…

Он не мог услышать мой крик. Шум на улице заглушил голос в длинном коридоре…

Так быстро я еще никогда не бегал. Я мчался по пластиковой плитке, преодолевая метр за метром и проклиная всех, кто выстроил этот стадион. Зачем он нужен, такой длинный коридор? Зачем?!

Когда до дверей осталось пять шагов, я понял, что опоздал.

Первый выстрел прозвучал глухо, как сухой треск. Плотная дверь мешала оценить, из какого пистолета сделан выстрел. Когда же я рванул на себя ручку, мне в уши ворвался второй выстрел. Это не хлопок «макарова», это «иномарка». В любом случае, второй выстрел был в сторону Вадима. Я сейчас очень жалел, что Пащенко заставил меня отдать кольт. Хотя он был абсолютно прав.

Вадим лежал у самого выхода на поле, подломив под себя ногу. Его левая рука, прижатая к боку, была красной от крови. На дубленке расползались два черных пятна – одно на уровне пояса впереди, второе – сзади. Сквозное ранение. Мать-перемать!..

– Они здесь, Антон. Не дай им уйти! Держи…

Он толкнул ко мне свой табельный ПМ.

– К Северной трибуне двигайся! – крикнул мне вслед Пащенко.

На поле прошел первый шок, и сейчас царила неразбериха. Половина команды лежала на снегу, другая половина оцепенело смотрела на бегущих по бровке двоих мужиков. Самым странным для них было то, что один из бегущих был родственником их тренера.

Ступицын и Гурон мчались по полю, стараясь как можно быстрее достигнуть запасного выхода со стадиона. Ворота были заперты на цепь, но расстояние между створками было такое, что мог легко пройти слон. Я бросился наперерез, выигрывая время. За убегающими тянулся отчетливый след. Гурон был ранен в руку, и через каждые три метра на снегу оставалась капля крови. Значит, первым стрелял все-таки Вадим.

Я не успеваю. Находясь в центральном круге, я вижу, как они приближаются к северным воротам. В пятнадцати метрах от них стоит хавбек Леня Мухачев и оторопело наблюдает за событиями. В трех метрах от него застыл «найковский» мяч…

– Муха, родной! – взревел я. – Пробей хоть раз за сезон по-человечески! Я все прощу!!!

Бросив на меня взгляд и услышав свое футбольное погоняло, двадцатый номер «Океана» сделал короткий разбег и хлестким ударом направил мяч в сторону беглецов. В футболе такие удары называют «не берущимися» для вратаря. Мяч просвистел, как пуля, и выбил опорную ногу Гурона. Взлетев в воздух, как лягушка, терновский авторитет как-то неавторитетно хрюкнул и плашмя рухнул рядом с правой штангой! Гол! Если бы в прошлом сезоне так!..

Увидев вылетевший из рук Гурона пистолет, Мухачев, словно камень из пращи, побежал к другим воротам. Если бы в сезоне 2001–2002 ты так бегал.

Теперь я успею.

– Лежать! – задыхаясь, рявкнул я, держа Гурова на «стволе». – Лежать, сука, иначе башку прострелю!

Гурон с оскалом вытянул ноги и привычно заложил руки за спину. Пуля Вадима его лишь царапнула. Крови много, а опасности – никакой. Все равно, что разбитый нос. Упав коленями на поясницу бандита, я с тоской смотрел в спину убегающему Ступицыну. Однако лучше синица в руках, чем «утка» под кроватью. На одного, жаждущего моей смерти, в городе Тернове стало меньше.

Заломив Гурону здоровую руку за спину, я заставил его согнуться почти пополам и повел к зданию. Быстрый бег и падение на землю как нельзя хуже сказались на здоровье бывшего зека. Он беспрестанно кашлял и сплевывал на землю розовые сгустки крови. Туберкулез – вещь серьезная.

– Струге, тебе хана, – пророчил он. – Тебе хана, Струге. Я через сутки выйду, и тогда тебе конец. Мля буду…

– Будешь, – заверил я его. – А на Лукина зря ты надеешься. Он тебе больше не помощник. Ты лучше продумай ответы на вопросы прокуратуры. За Шилкова разговор будет, за Челпанова, за Виолетту Штефаниц, за избитую женщину! О себе я вообще молчу! Пока.

Кто-то из тренеров уже вызвал «Скорую», и один из врачей уже осматривал курящего Пащенко. Раз курит, значит, умирать не собирается. Бросив Гурона на снег, я стянул с его брюк ремень и двойной петлей затянул ему руки. Только после этого заглянул в медицинский «рафик».

– Вадим?

– Все нормально, – заверил огромный мужик с волосатыми руками. Белый халат грозил с грохотом разорваться на его могучей груди. – Ранение сквозное, органы не задеты. Сейчас поедем в больницу – маленький зондаж, и можно идти домой. Больничный нужен?

Вот дела, а?! На снегу валяется задержанный бандит, футбольная команда, как стадо гусей, сгрудилось у Южных ворот, а этот лепила интересуется – нужен ли больничный? Типа, от работы отскочить – как сказал бы Гурон, если бы мог сейчас говорить. Он кашлял, как первый советский грузовик, ритмично и безостановочно. Я попросил врача оказать ему помощь.

Наконец, на стадионе появился Земцов со своим доблестным СОБРом. Я даже не знаю, что бы без него делал в этом месяце! Хотя что душой кривить… Когда ты загибался, Струге, он плечо тебе подставил. И не он виноват, что бойцы всегда опаздывают. Система виновата. Конкурсный набор.

Тренировка закончилась и больше не возобновлялась. Хотел бы я посмотреть на того, кто после всего случившегося стал бы играть в футбол. Игроки «Океана» проходили мимо нас, внимательно разглядывая Гурона и Пащенко. Криминал города ворвался даже на футбольное поле.

– Муха! – окликнул я «двадцатку». – Ты был бесподобен. Какие планы на грядущий сезон? Народ желает видеть родную команду в первой лиге.

– Я, пожалуй, в «Зарю» из Братска переберусь. – Он внимательно посмотрел на Гурона. – Отсюда подальше…

После больницы Пащенко превратился в кладезь ругательств. В хирургическом отделении ему дезинфицировали рану, засовывая в нее какой-то штырь. Очевидно, физические ощущения в момент этой процедуры и явились поводом для гнева прокурора. Я вез его на «Волге» к дому, а Земцов вез Гурова в ИВС. Несмотря на выходной, следователь прокуратуры сейчас будет поднят для производства допроса одного из подозреваемых в убийстве милиционеров и еще ряда преступлений. И я очень хочу при этом присутствовать. За один только выстрел в сторону прокурора, учитывая прежние «заслуги», Гурон наматывал себе солидный срок. Ступицын не совершил глупость даже в экстремальной ситуации. Он сделал так, чтобы в Пащенко выстрелил Гурон. А все то, в чем ему предстоит быть обвиненным, нужно еще доказать.

Я только сейчас начинаю понимать, насколько опасен сообразительный милиционер, продавший свою совесть.

Глава 10

В городской прокуратуре есть две смежных комнаты. Одна – для производства допросов, а вторая – чтобы смотреть за ходом допроса. Их разделяет не дверь, а толстое стекло площадью около двух квадратных метров. Для тех, кто находится в комнате № 1, оно выглядит, как огромное зеркало. Для тех, кто сидит в комнате № 2, – это слегка затемненное стекло. Из второй комнаты можно задавать вопросы допрашиваемому, и звуковое устройство изменит голос до неузнаваемости. За триста восемьдесят лет своего существования прокуратура России вплотную приблизилась к мировым стандартам. Теперь бы еще компьтеров подкупить да решить проблему с обыкновенной писчей бумагой…

Мы с Вадимом сидели на стульях и внимательно слушали рассказ Гурова. К моему – да и не только моему – великому удивлению, Гурон больше не играл в крутого гангстера. Он не требовал адвоката и не удручал присутствующих гордым гробовым молчанием. Поняв всю безысходность своего положения и надеясь на определение своей роли, как второстепенной, он подробно повествовал об истории, начавшейся три недели назад. Он уже не сомневался в том, что вскоре окажется в колонии. Гурон смирился, но на его лице не было мук страдания. Удивляться было нечему, ведь из сорока лет своей жизни пятнадцать он провел в колониях. Поэтому вправе носить на плече наколку «КОТ», Коренной Обитатель Тюрьмы, и ничуть от этого не переживать. Свободу он рассматривал лишь как промежуток времени между ходками. Рольф подарил ему надежду на беспроблемную жизнь до старости. Однако после его потери он переживал недолго. К зоне он был готов полностью.

С Виолеттой Штефаниц он познакомился год назад, в Дрездене, куда ездил утрясать проблемы с российской братвой за рубежом. Немка прекрасно разговаривала по-русски и сразу привлекла его внимание. Поговорив с ней, ему стало ясно, что молодая немка сразу поняла, к какому социальному слою населения России принадлежит Вадим Гуров. То, что она дала ему визитку и пообещала связаться, лишь уверило его в своей правоте. Чувствуя, что общение с этой дамой рано или поздно может реализоваться в фиксированные денежные средства в валюте, он дал ей свой номер. Гурон уже почти забыл о ней, как вдруг в начале декабря этого года в его загородном доме раздался телефонный звонок. Виолетта Штефаниц сообщала, что у нее украли щенка и, по ее информации, щенок вывезен в Россию. Через сутки она приехала в Тернов.

Сумма в триста тысяч евро не то чтобы ошеломила Гурона. Он держал в руках состояния покрупнее. Изумило другое. Если за обнаружение щенка платят такие деньги, то сколько стоит сам щенок? Вот то, о чем я предупреждал Виолетту! Никогда не нужно вступать в деловые отношения с российским преступным миром, если ты совершенно не разбираешься в его менталитете! Гурон не задумался о том, как заработать триста тысяч евро! Он сразу стал вычислять, сколько стоит сам щенок! И решение «нагреть» немку он принял сразу и безоговорочно!

Виолетта рассказала, что частные сыщики, нанятые ею, проследили путь движения щенка вплоть до поезда, отправлявшегося в Тернов из Москвы. Сыскари выяснили, что люди, купившие в Германии щенка за пятьдесят марок, едут именно до Тернова, хотя поезд следовал до самого Владивостока. После прибытия в Тернов Виолетта тут же встречается с Гуровым. Последний организует мгновенное оповещение своих «низовых» по всем местам появления владельцев собак. Сами же они отправляются на рынок. Став свидетелем моего боестолкновения с «бычком», Виолетта вскрикнула:

– Это Маркус!

После этого участь судьи Струге, отправившегося за сахаром, а вернувшегося с собакой, была предрешена. Однако то, что я – слуга Закона, они узнают лишь спустя несколько часов. Проследив меня до подъезда, они встречают незнакомого алкоголика с двумя сумками пустых бутылок. Он-то за скромную сумму и поведал, что собаку приобрел не кто иной, как его «кореш по жизни» Антон Струге. Гурон, справедливо полагая, что в данном деле не нужно скупиться на долю – лишь бы дело выгорело, связывается с оперуполномоченным уголовного розыска ГУВД Ступицыным. Гурон мог позвонить кому угодно, но рука набрала номер телефона Ступицына. Через два часа у них есть по мне полный расклад. Вот тебе и неприкосновенность судей.

Вот тут-то и начинается самое интересное. Желаемая быстрая развязка превращается в затяжные боевые действия с переменным успехом. В руки людей Гурона попадают несколько томов полного собрания сочинений В.И. Ленина…

Прошло долгих два часа, в течение которых Гурон повествовал о том, что мне хорошо известно. Но несколько моментов он опустил. Следователь прокуратуры, ведший допрос, естественно, не знал о том, что они имели место быть, поэтому я щелкнул тумблером и спросил:

– Как ваши люди вышли на квартиру, в которой Струге жил вплоть до его прибытия на питомник?

Гурон повертел головой в поисках динамика и, не найдя его, ухмыльнулся.

– У нас оперок в РУБОПе на подсосе…

Вот то, о чем говорил мне Пащенко! Прокурор лишь улыбнулся в мой адрес и пожал плечами.

– Фамилия?

– Вы у нас сыскари, вы и ищите. – С лица Гурова не сходила улыбка.

– Вопрос второй. – Я снова наклонился к микрофону. – Как вы узнали, что Струге выехал в Новосибирск?

– Мы его «пасли» до самого вокзала. Были свидетелями и пирушки на берегу замерзшей реки… Хотели разом все кончить, да слишком много вас там было. А на вокзале, когда товарищ Струге пошел покупать билеты, один из людей Ступицына пошел следом. Если бы не крупная авария на автомобильной трассе, люди Ступицына успели бы в Новосибирск раньше прибытия поезда. Спасатели, тушившие огонь и растаскивавшие машины целых три часа, помешали это сделать. Все могло закончиться гораздо быстрее. Однако Ступицын контролировал действия братков в Новосибе по телефону. Еще звонил какому-то менту в местный привокзальный райотдел…

– Кто стрелял в Струге через дверной глазок, когда он находился в собственной квартире?

– Ступицына спроси. – Внезапно лицо Гурона перекосила злобная гримаса. – Он много чего тебе расскажет! Говорят, бывшие мусора «раскалываются» быстрее самой низовой «шестерки»! Если он, мудак, слушал бы меня каждый раз, то я сейчас не парил бы зад на шконаре, да и он по шалашам не ныкался!

Мы с Вадимом переглянулись. Кажется, во фракции «Братва и воля» произошел раскол! Лишнее подтверждение того, что все наши удары до сегодняшнего момента попадали точно в цель. Разобщение организованной преступности – первооснова всей борьбы с ней, ибо уничтожить ее невозможно.

И все-таки я задал вопрос, который мучил меня более всего:

– Каким способом Виолетта Штефаниц определила, что щенок – не Маркус?

Гурон некоторое время медлил, разминая обеими руками окурок в пепельнице – запястья были соединены наручниками, а потом медленно повернул голову к зеркалу-обманке.

Он смотрел долго, и его взгляд не останавливался на своем отображении. Он пронизывал зеркало насквозь.

– Она не объяснила. Положив пса на бок, она что-то выискивала на его левом бедре. После этого встала и сразу стала прощаться. Не сказала и потом, через час. Что было дальше – вы знаете…

Знал и следователь. Но Закон заставлял его все записать под диктовку Гурона. Исписанные его быстрой рукой листы протокола постепенно превращались в объемный материал. Венцом допроса стал его вопрос:

– Куда вы поехали после того, как ваш третий подельник случайно выстрелил себе в ногу из своего же пистолета?

Гуров рассмеялся.

– Ну да, да… Конечно, случайно… После этого я и Ступицын уехали на стадион, к его зятю. Мне очень жаль, я не хотел стрелять в прокурора… Это Ступицын неожиданно заорал: «Стреляй!». Я трекнулся, и все получилось некстати даже для меня. Однако ему тоже не следовало в меня палить, не так ли? Как там у вас? Сначала – «Стой», потом – «Стой, стрелять буду», потом – предупредительный выстрел вверх… Да и не представлялся он. Самозащита – это, граждане начальники, самозащита. Вменяйте незаконное ношение оружия. Я согласен.

– А старшину Шилкова в питомнике кому вменить? – По интонации Пащенко я понял, что Гурон задел его за живое.

– Ты отморозку Ступицыну этот вопрос задай! – Гурон опять дернул веком. – Я думал, что мой младший братец Витя самый отмороженный на этом свете! Оказывается, нет. Слушай, начальник, у каждого вора есть свои пределы деятельности! Да, это я хлестал немку по лицу! Может, еще какую статью нарушил в вашем кодексе, но я никогда не стану стрелять в ментов, если они в меня не стреляют! Я был в питомнике, но в мента не стрелял. Все!

– А кто стрелял в следователя прокуратуры в доме на улице Мебельная?

– Я НЕ СТРЕЛЯЛ, – делая акцент на каждом слове, произнес Гурон.

От этой бравады может стошнить. Смешно становится, когда матерый вымогатель, похититель людей и организатор убийств воодушевленно пытается отстоять свою воровскую честь. А неудавшаяся попытка похищения Саши? Ведь не кодекс чести вора предотвратил это преступление! Просто Пащенко оказался гораздо умнее всех! Разум не остановил бандитов Гурона, когда они, с его подачи, убивали собак и женщину в частном доме! А что заставило Гурона отдать приказ о моем убийстве в гараже?! Самозащита? Может, и так, но Закон трактует это понятие несколько иначе. Это называется – «организация убийства». Так что не нужно, Гуров, ваньку перед прокуратурой валять… А уж передо мной – подавно.

– Где сейчас может находиться Ступицын? – задал последний вопрос следователь и передал ручку Гурову.

Тот, держа в зубах сигарету и морщась от дыма, старательно подписывал каждый лист протокола допроса. Следователь ткнул пальцем в последний лист:

– В конце напишите.

– Да знаю я! «С моих слов записано верно, мной прочитано»… Я это писал, когда ты еще в школу ходил.

– Я повторяю вопрос.

– Не нужно повторять. – Гурон, закончив, отшвырнул от себя ручку и прислонился к спинке стула. – Я не глухой. Его и без моих подсказок найдут.

И он очень медленно повернул голову к зеркалу. На этот раз мне показалось, что он смотрит прямо мне в глаза.

Я не стал задавать вопросы Гурону относительно их со Ступицыным контактов с Лукиным. И об исторической встрече у ТЮЗа, и о содержании Рольфа в гараже Облсуда – тоже. Мне сейчас не нужна эта огласка. А Гурон об этом никогда не заговорит. У него оставалась слабая надежда на то, что ему помогут. Не могут не помочь, ведь в противном случае он может и заговорить! Однако мне сейчас это не было нужно. Я еще не закончил своей игры. В рукаве хранились козыри, и выбрасывать их сейчас было бы по меньшей мере глупо. Жизнь в судейском коллективе учит многому. И главным является умение достать ложку в тот момент, когда суп разлит, а не тогда, когда он еще в кастрюле.

В отличие от замшелого преступника Гурона, «законопослушная» Виолетта Штефаниц не была честна даже на его десятую часть. Она поведала удивительную историю, после прослушивания которой даже мы с Пащенко разинули рты. Оказывается, гражданка Германии прибыла в город Тернов для установления связей по обмену опытом в чистопородном скрещивании. Инбридинг – сказала она.

– Чего? – наморщил лоб следователь.

– Инбридинг. Это метод, используемый только опытными заводчиками, – нагло и спокойно излагала Штефаниц. – Скрещивание близких родственников. Например – брата с сестрой.

– Это как? – почти прошептал бедный сотрудник прокуратуры.

– Господин следователь, мы ведем речь о собаках, а не о людях. – В говоре Виолетты для вящей солидности появился немецкий акцент.

– Вот сучка! – восхитился Пащенко. – Если бы не эта маленькая стерва, не было бы всего того, что произошло за последние три недели!

Следователь взял себя в руки и снова настроился на деловой лад:

– Как вы оказались в квартире десять по улице Мебельная?

Адрес, в который она прибыла, был дан ей в Германии на международной выставке в Вене! Ну, если та старуха с неходячим дедом – профессиональные заводчики немецких овчарок, тогда я – пророк Моисей.

– Только не десятая квартира, а…

– …двенадцатая, – окончил за нее Вадим.

– У нас есть все основания предполагать, что вы говорите неправду. – Следователь откинулся на стуле. – Повторить вопрос?

– Я подданная Германии. Требую, чтобы во время производства допроса здесь находился германский консул!

Испытанная отмазка для всех «грязных» иностранцев.

– Извините, но правительство Германии почему-то не хочет открывать свои представительства в таких городах, как Тернов, Бодайбо и Зюзя. Где я вам консула возьму? – Следователь повесил на лицо издевательскую усмешку. – Нужно было по вопросам (он склонился над протоколом) ин…бри…динга ехать в Москву или Санкт-Петербург.

– А адвокаты есть в таких городах, как Тернов и Зюзя?

– Обязательно. Но в выходные дни найти их не представляется возможным. Придется допрос отложить до завтра. Поставьте подпись в подписке о невыезде…

Все. Уже сегодня Виолетты Штефаниц не будет в Тернове. Однако мне на это совершенно наплевать. Теперь это дело следствия. А моя задача – найти Ступицына. В том, что это он застрелил Шилкова, теперь уже нет никаких сомнений. Не знаю почему, но я верил Гурову. По крайней мере, он говорил правду там, где ее можно было укрыть. И эта правда была не в его пользу. Он, конечно, законченный негодяй, но сейчас я ему верил. И не мое дело, как сейчас следствие будет снимать показания с Виолетты. Опыт международного общения у прокуратуры есть – кому, как не мне это знать! – так что пусть голова болит у городского прокурора. А я чист и перед Виолеттой, и перед органом надзора. Первой я спас жизнь, второму передал все нити для расследования преступления.

Скатертью дорога, как говорят в Зюзе и Тернове…

Глава 11

Сейчас, когда я вспоминаю свои сумасбродные новосибирские подозрения относительно Пермякова, мне становится стыдно. Словно лишенный разума, я бросался тогда из крайности в крайность, подозревая то Вадима, то Пермякова. Но именно они остались верными мне до конца. И теперь, когда я сижу на кушетке рядом с женой следователя, мне почему-то очень хочется повиниться. Не потому, что лежащему на операционном столе другу, словно по взмаху волшебной палочки, станет легче, а для самоочищения. Пермяков не думал о том, кто прав, а кто виноват, когда лез на балкон. И не выгадывал, вставая на пути убийц. Он просто делал свое дело. Рутинное, нудное мужское дело. Наверное, именно он в тот день оставался без жалости и гнева, выходя навстречу бандитам с пустым пистолетом.

– Ничего, ничего! – рубил ладонью воздух, шагая по коридору, Пащенко. – Ничего! Он парень крепкий, у нас в команде защитником играл! Ты помнишь, Струге, как он играл?! Ага! Всем бы так играть! Нападающих с поля сносил, только свист стоял! Ничего, все нормально будет…

Мы уже два часа находились в больнице вместе с Мариной – женой Пермякова. Только она, в отличие от нас, сидела на этой кушетке уже сутки. Мы принесли ей сок и вареную курицу с хлебом, но пакет так и остался стоять под кушеткой. Она молчала и глазами, полными слез, смотрела на дверь палаты. Там резали и шили ее мужа… За два часа она не сказала ни единого слова и ни разу не пошевелилась. Она сидела, словно изваяние. Дети были отправлены к бабушке и ничего не знали о случившемся. И сейчас Марина была совершенно одна. Понимая это, мы говорили безостановочно, пытаясь заполнить мучительные паузы словами поддержки и даже шутками. Только шутки получались какими-то стеклянными. Как эта дверь, за которой уже третий час шла вторая для Пермякова операция…

Когда, наконец, из палаты стали выходить хирург, в насквозь пропитанном потом халате и ассистенты, нас кто-то словно лишил дара речи. Каждый из нас боялся произнести фразу – «Как он?».

– Как?.. – выдавил Вадим.

Врач подошел к Марине и взял ее за локоть. Однако встать она не могла. Силы она потеряла еще сутки назад, когда мы сообщили ей о муже. Поняв, что она не встанет, я вскочил с кушетки, освободив для хирурга место.

– Не волнуйтесь. Это всегда глупо звучит в наших устах, но – не волнуйтесь. Сейчас у него стабильное состояние. Через день он придет в себя и станет снова набирать здоровье. Но на месяц ему у нас придется остаться.

Марина беззвучно зарыдала.

Все! Ее нужно везти домой.

– Мы ее к сестре Пермякова отвезем, – решил Пащенко.

Рольф едва не сошел с ума, увидев мое приближение к калитке. За те дни, пока я его не видел, он словно вырос! Вылизывая мое лицо, стараясь, чтобы не осталось ни одного «необработанного» участка, он скулил и яростно махал хвостом.

Проводив Марину в дом, сестра Пермякова вернулась на улицу:

– Горе с ним! Кошку подрал и нашу, и соседскую. Никого в ограду не пускает. Лает и рычит, как Цербер! И не ест ничего! Ты, Антон, хоть покорми его!

Домашние щи со свининой – не самый лучший корм для немецкой овчарки. Свинина моему псу вообще противопоказана. Но больше ничего не было, а из-за Марины я не стал просить Вадима остановиться и купить корм. Но Рольфу было невдомек, что ему противопоказано, а что назначено! Суп изчезал из кастрюли в его пасть, как вода в помпу. Вылизывая уже блестящую кастрюлю, он долго не мог успокоиться и гонял ее мордой по всему двору. Поняв, что больше ничего не дадут, пес опять вернулся ко мне показывать свою преданность. Я ввел его в дом и заставил повалиться на пол. В течение четверти часа, несмотря на яростное сопротивление, я копался в его шерсти. Искал родинки, шрамы и другие приметы, которые именуются «особыми». Искал бросающиеся в глаза метки, посредством которых Рольф мог быть причислен к знатному семейству Штефаниц. Ничего, кроме царапин от зубов пса на своих руках, к моменту окончания осмотра я не обнаружил. Как же Виолетта выделяет его среди прочих собак?!

Мы задержались в доме до вечера. Едва темнота стала опускаться на деревню, мы засобирались. Разговаривать о человеке, который стрелял в Пермякова, в присутствии близких ему людей было бы противоестественно, поэтому о Ступицыне в тот день не прозвучало ни слова. Однако едва «Волга» покинула ограду дома, нас с прокурором словно прорвало:

– Где сейчас этот урод может тариться?!

– Из города путь ему заказан, – как бы направляя разговор в нужное русло, заметил я. – Его «ждут» на всех дорогах, ведущих из города. Кстати, он женат?

– Нет, – покривился Вадим. – Я узнавал.

– Ступицын может затаиться в квартире любой своей хорошей знакомой. Их у него, наверняка, не перечесть. Ладный на вид мужик, я бы даже сказал – секс-символ терновского ГУВД. К таким бабы липнут, как на гов… Как на мед.

– Хорошая версия, – похвалил Пащенко. – Осталось узнать адреса всех прилипших к нему баб.

Вынув из кармана телефон, он зубами вытащил антенну и набрал номер.

– Александр Владимирович? Привет, это Пащенко. Будь на месте. Мы сейчас подъедем.

Вадим что-то бормотал, проклиная пробки и бестолковых юнцов за рулем, а у меня в голове как надоевшая мелодия песни вертелась фраза Гурова: «Если бы он слушал меня каждый раз, то я бы не парил сейчас зад на шконаре, да и он по шалашам бы не ныкался…»

Что это за фраза такая – «по шалашам»? Совсем не в духе братка. Он должен был сказать – «по норам», «по хазам», но никак не «по шалашам». Я спросил об этом Пащенко.

– Просто Вадик Гуров решил применить аллегорию, – объяснил он. – Они на допросах и не такое поют. Мне неделю назад такой же ухарь выдал: «Дело не в том, чтобы быстро бегать, а чтобы выбежать пораньше».

– Образованный ухарь, – заметил я. – С творчеством Франсуа Рабле знаком.

– Серьезно, что ли?! – наморщил лоб Пащенко. Покачав головой, добавил: – Наверное, Ступицын тоже его почитывает. Куда ни приедешь – он уже убежал. Кстати, кто такой Франсуа Рабле?

Земцов, как и обещал, был на месте. Протягивая для приветствия руку, он второй уже вынимал кружки под чай. После традиционных вопросов-ответов, необходимых для «протокола», Александр сообщил:

– Все «плывут», как мыло по стеклу.

Показания задержанных и находящихся в СИЗО братков полностью подтверждали показания на допросе Гурова. Однако ни один из них не обмолвился даже словом о связи Гурона и Ступицына с Лукиным. Скорее всего, эти моменты оставались вне поля зрения рядовой гвардии. Бумажки складываются – к допросу – допрос.

Тем не менее, пора переходить к главному.

– Саша, у тебя в конторе засела крыса. – Прикурив, Пащенко бросил пачку на стол. – И эта крыса довольно успешно «сливает» всю информацию о наших движениях Ступицыну.

– Откуда известно, что – у меня?

– Гурон покаялся.

Земцов отвернулся к окну и прищурился от солнечного света. Признавать такой факт для начальника всегда трудно. Обычно в таких случаях, когда информацией владеет сама структура, предатели убираются без шума и лишней огласки. Сначала – увольнение «по статье», чтобы не было возможности для восстановления, а потом сама система его «хлопает» уже не как своего коллегу, а как совершенно постороннего гражданина. И волки сыты, и овцы целы. И справедливость восстановлена, и позорная ударная волна мимо прошла. Когда же в структуру информация о предательстве проникает извне, скандала не миновать.

– Ты вспомни: как только мы с точностью до ста процентов узнаем о местонахождении Гурона и Ступицына, у нас происходит прокол. Постоянно опаздываем на десять-пятнадцать минут. Все это время я работал с тобой. Значит, информатор среди твоих людей. Именно – твоих, а не из другого подразделения. – Допив чай, я поставил кружку на стол. – У тебя их не так много. Макс и еще четверо.

– Макс исключен. Все время он был со мной и никому не звонил.

Земцов растер лицо руками и пригладил усы:

– Мы вот что сделаем… Номер мобильного телефона Ступицына знаешь?

Я назвал, но предупредил, что теперь это не имеет никакого значения. Ступицын этим телефоном после моего звонка пользоваться уже никогда не будет.

– Вот как раз это, действительно, не имеет никакого значения.

Он набрал номер и, не поднимая трубки, нажал на «spiker».

– Сотовая компания «БиЛайн». Добрый день.

– Мне нужен начальник Службы безопасности. – Земцов смотрел на телефон, словно на его дисплее должно было появиться лицо.

– Одну секунду. Соединяю.

Выслушав первую часть гимна США в электронной версии, мы отшатнулись от телефона – настолько громким был крик «Слушаю!!!».

– Ты что так орешь, Герман?! – возмутился оглушенный Земцов.

– Совещание провожу! Слушаю тебя, Саша.

– Герман, я тебе сейчас дам номер телефона, который подключен к вашей конторе. Срочно подними мне распечатку за этот месяц и все до единого номера, что набирались с этого номера или поступали на него, продиктуй мне в трубку.

– Саша, у меня…

– Бегом, – тихо произнес Земцов. – Я перезвоню ровно через пять минут.

Назвав номер телефона Ступицына, он положил трубку и пояснил:

– Раньше парень в уголовке областной работал. Сейчас на «Мерседесе» ездит и костюмы каждый день меняет. Уйду на пенсию – тоже нэпманом стану.

В голове не переставала нудно прокручиваться фраза, сгоряча сказанная Гуроном. Я поделился муками с Земцовым.

– Шалашах? – удивился он. – «Шалаши» – это новый микрорайон.

Черт! Гуров имел в виду не «шалаши», а – «Шалаши»! По произношению некоторых имен собственных невозможно понять, что под этим подразумевается на самом деле! Трехэтажные коттеджи, напоминающие своей формой шалаши. С сауной, двумя санузлами и шестью комнатами. Каждый дом – на два хозяина. Вот что такое «Шалаши»! Это микрорайон, сданный в эксплуатацию в начале прошедшей осени! Вот тебе и аллегория, товарищ Пащенко…

Земцов снова снял трубку. Герман, обладатель трехсот шестидесяти пяти костюмов, работал молниеносно. До того, как из дежурного «уазика» пересесть на «Мерседес», он, пожалуй, такой оперативностью не отличался. Похрустывая бумажной распечаткой, он стал надиктовывать Земцову номера телефонов. Старый опер на листке бумаги помечал лишь время и дату звонка.

Когда прозвучал сороковой или пятидесятый – я уже сбился со счета, – Земцов остановил порядком уставшего Германа:

– Достаточно. Спасибо, выручил.

– Четверо моих оперов сидят в двух кабинетах. По два – в каждом. Герман мне сейчас двенадцать раз назвал номер одного из этих кабинетов. В нем у меня работают Сычев и Ковалевский. Кто-то из них двенадцать раз за этот месяц разговаривал со Ступицыным.

Чувства Земцова мне знакомы. Я испытывал точно такие же, когда два года назад узнал, что сидящий в соседнем кабинете судья Коломеев взял деньги за вынесение условного наказания шапочному грабителю. Тому молодому человеку явно не хватало денег мамы и папы, несших тяжкое бремя коммерсантов. Несмотря на то, что ему уже нечего было желать – у него все было, – захотелось своих острых ощущений. И он их испытал, будучи уже через двадцать минут задержанным операми Центрального РОВД. Но заплаканная мама вместе с адвокатом пришла к Коломееву перед самым процессом. Через пять минут вышла, а адвокат остался. Изумлению потерпевшей стороны не было предела, когда судья Коломеев зачитал приговор, очень похожий на оправдательный. Но решение судьи никто не имеет право обсуждать. И он не несет ответственности за свое волеизъявление, если не доказано, что он вынес заведомо неправосудный приговор. Однако кто обжалует его в кассационную инстанцию, если родители потерпевшей девушки не имели денег на адвоката? Хорошо, что жива осталась. А через три месяца от того же адвоката, что приходил к Коломееву с мамой злодея, я узнал правду. Есть у меня такая черта – с адвокатами я врубаю дуру и всегда улыбаюсь, как судья, назначивший пенальти. Так проще узнать правду. Вот и узнал. Цена приговора Коломеева – две тысячи долларов. Я могу приводить такие истории десятками – восемь лет ношения мантии позволяют быть свидетелем самых невероятных событий. После них остается лишь стыд и чувство русской печки, из которой уже много лет никто не выбрасывает золу…

– Я понял, почему Гурон так спокойно сдал Ступицына, – неожиданно произнес Пащенко. – Меня постоянно мучил вопрос – почему Гурон не отказывается от показаний и говорит правду?

Взоры сидящих невольно обратились в его сторону.

– Он догадался, что Ступицын рано или поздно уберет его с дороги. И первые шаги в этом направлении горе-милиционер уже сделал. Мы слушали не раскаяние Гурова. Мы стали свидетелями мести. Помните, мы приехали в ресторан? Там не было Ступицына, но Гурон спокойно нюхал героин и даже не подозревал об опасности! Информация, которую нам скинул Бармашов, исходила от Ступицына! После того, как мы взяли в оборот Леру, Ступицын засуетился. И наверняка его встреча с Бармашовым произошла раньше, чем мы нашли того. Ты заметил, Антон, как он быстро прибежал по звонку Пермякова? Ступицын через Бармашова сдал Гурона, желая стать единственным, кто мог бы сыграть игру с Виолеттой! Пока прокуратура будет «колоть» Гурона на все тяжкие, интерес к Ступицыну заметно ослабится. Этой незначительной потери внимания к его персоне Ступицыну как раз хватит, чтобы закончить начатое. Гурон это понял и сразу сдал мента-подельника. Это месть, Антон! Самая банальная месть. Вот почему во всех случаях мы не успевали, а в этом успели, да варежкой прощелкали! Ступицын убежал.

После сказанного мысль о том, что Ступицын скрывается именно в «Шалашах», а не в «аллегории», становилась более чем реальной.

– Сычев и Ковалевский… – бормотал Земцов. – Как же сейчас Ступицын поддерживает связь с кем-то из них? После вашей шутки с отделом «Р» телефон исключен. Пейджер?

– Пейджер… – Я задумчиво покрутил в руках пачку «Кэмел». – Вадим… Помнишь, мы с тобой обалдели, когда Гурон сказал: «Мы стали свидетелями вашей пирушки на берегу замерзшей реки»? И то, что они не решились устраивать на нас налет, потому что хотели обойтись меньшей кровью?

– Ну, – неопределенно буркнул Пащенко.

– Значит, они прекрасно видели, как мы с тобой закапывали под сосну две радиостанции, которые я отнял у разбойников в своей квартире! Помнишь – все утопили, а радиостанции – спрятали?! Ты еще говорил: «Не топи! Вернешься – на охоту пойдем – пригодятся?!» Никто не хочет проверить наш тайник?

Время сейчас было то же, что и в ночь пирушки. Темно, легкий ветер, свежий воздух. После нас на месте нашего бивака никто не бывал. Занесенное снегом и превращенное в сугроб костровище. Теперь я понимаю поведение моего пса. Увидеть кого-то в глубине темного леса, когда тебя постоянно ослепляет костер, для человека – неразрешимая задача. Но собаку не проведешь! Вот почему Рольф постоянно рвался в темноту и лаял! Будь он постарше да поумнее, мы бы в ту ночь увидели незабываемые кадры фильма Гайдая «Пес Барбос и необычный кросс». Эти наблюдатели не знали бы, куда бежать! Нет, Рольф не передо мной тогда «выдрепывался». Он чуял врага и предупреждал об этом.

Все стало на свои места, когда мы подошли к тайнику. Радиостанции исчезли.

– Занести сюда кого-то случайно могло только дураков, типа вас, – заметил Земцов. – Раскопки свежие. Один-два дня прошло, не больше. Скорее всего – день, потому что вчера в обед столбом падал пушистый белый снег. Да и ветерок на берегу реки – тоже немаловажный фактор. Сегодня днем дело было, клянусь.

Земцов мог не клясться. Все настолько очевидно, что продолжать тему не имело смысла. Радиостанции исчезли. Их никто не трогал до того момента, пока у Ступицына не произошел прокол с телефоном. Теперь оставалось одно. Обнаружить одну из станций у кого-то из тех, кто сидел в кабинете РУБОП. Сычев и Ковалевский…

Глава 12

В любом случае станция всегда находится при фигуранте. Кто знает, в какой момент она может пригодиться? Это первое. Второе – ее нужно постоянно прятать, иначе возникнет вполне резонный вопрос: «Откуда она у тебя?». Резонный, потому что РУБОП оснащен станциями типа «Alcatel», а изъятые мною аппараты – «дальнобойные» «Kenwood». Ну и, наконец, третье. Радиостанция пока не установленного опера работает только на передачу. Было бы смешно смотреть, как в момент поимки Ступицына она заговорила бы голосом самого Ступицына.

Однако мысль о радиостанциях – не более, чем версия. Пока не доказано иное. Средства связи из тайника в лесу могли стащить рыбаки или любопытные пацаны, которых всегда заносит туда, куда не нужно. А связь со Ступицыным оперативник поддерживает другим способом. Тем не менее раз есть версия, долг каждого – ее отработать. Хотя бы для того, чтобы потом не мучиться от неловкости за то, что ситуацию можно было исправить, да помешала самоуверенность.

Так кто? Сычев или Ковалевский?

Земцов снял трубку.

– Сычев, зайди ко мне.

Саша мог хотя бы предупредить, что делает.

В кабинет просунулся конопатый паренек лет двадцати трех.

– Надежда моя, – представил Земцов. – И смена. Вот что, Игорек… Помнишь тот день, когда мы в ресторане «Садко» Гурона брали? Что тебе там показалось странным?

В остроте ума Земцова и его способности провоцировать ситуацию сомневаться не приходилось. Но все же, что он делает?

– Странным? – Сычев задумался. – Да ничего особенного. Если только…

– Что? – равнодушно глядя в стену, поторопил его начальник отдела.

– Их в кабинете было трое, а порошок был разделен на четыре порции.

– Пять баллов. – Так Земцов рецензировал ответ.

А ведь я на это даже не обратил внимания! Я лишь отметил тот факт, что Гурон свою дозу уже принял! Только непонятно, к чему подводит Земцов. Ступицын что, принимает наркотики, что ли?

– А в каком единственном случае наркоман не придет за дозой? – продолжал старый оперативник, теперь уже внимательно наблюдая за Сычевым.

– В том случае, если ему там будет угрожать опасность. То есть в том случае, если он об этом предупрежден.

Опер ясными голубыми глазами смотрел на начальника и ничего не понимал. Это было понятно по тому, как он беспомощно хлопает ресницами. И тут я понял, что делает Земцов. Никаких сложных комбинаций или расставления капканов для поимки предателя! Если ты на протяжении двадцати лет работаешь в сыске, то совершенно неважно, какие ты задаешь вопросы. Важно то, как на них отвечает человек. Когда он знает, что у него рыло в пуху и в любой момент он может понести за это наказание, виновный выдаст себя и изменением голоса, и нестандартным для себя поведением, и движением рук. Главное – увидеть это. Земцов встал и погладил усы.

– Игорь, мне тяжело об этом говорить, но ты должен сейчас раздеться. Если я окажусь неправ, на что и надеюсь, то принесу тебе свои извинения.

Молодой оперативник молча скинул куртку и пиджак. Обе вещи протянул Земцову и пояснил:

– В куртке – сигареты, ключи и зажигалка. В пиджаке – удостоверение, платок и расческа. И не нужно извиняться, Александр Владимирович. Время сучье сейчас, понимаю.

Убедившись, что в кабинете нет Ковалевского, он велел Сычеву открыть его сейф. Аккуратная стопка оперативных дел, несколько папок, традиционная для оперативного состава бутылка водки. Все. Если Сычеву нужно будет срочно предупредить Ступицына об опасности, он не сможет этого сделать при всем желании. Однако, если Земцов ошибся, мы «попали».

– Где Ковалевский?

– Они с Максом поехали за лапшой быстрого приготовления и чаем. Чай у нас закончился, Александр Владимирович.

Кажется, Земцов потряс Сычева. Не тем, что дал понять о наличии Иуды в коллективе, а подозрением того, что Иуда – он, Игорь Сычев. Это была не обида. Это было потрясение. Государственный сыск – очень неблагодарная работа. Людям с чахлыми нервами и неумением держать удары делать в нем нечего. Тебя могут заподозрить в любой момент самые близкие люди. К этому нужно быть готовым всегда. Каждого оперативника хотя бы раз проверяли свои же коллеги. И я не знаю ни одного опера, который хоть раз не проверял бы своего коллегу. Если кто-то из милиционеров со мной не согласен – пусть меня переубедит. Я очень хочу посмотреть, как это у него получится…

– Игорь, у меня к тебе одна просьба. До приезда Ковалевского и Макса побудь в каком-нибудь нейтральном кабинете. Сходи в СОБР, с мужиками кофе попей да байки их послушай. Только не высовывайся.

Сычев, накинув куртку, молча пошел по коридору. Я видел, как у него дрожали руки, когда он на ходу прикуривал сигарету. Молодой мальчишка, а как держится! Нервы железные – пальцы затряслись лишь тогда, когда остался один.

– Магазин рядом, – сообщил Земцов. – Они сейчас приедут. Господи Иисусе, только бы не Макс…

Последнее я еле расслышал. Вот тебе и сыск! О Максе и речи не было, а Саша своим подозрением цепляет уже всех! Если для Сычева проверка Земцова вызвала потрясение, то для самого Земцова предательство заместителя будет настоящим ударом. Сколько они вместе? Кажется, последние четыре года…

Старый опер был прав. Вскоре мы услышали в коридоре шаги и приглушенный разговор. Сунув руки в карманы брюк, Земцов вышел в коридор.

– Оба зайдите ко мне.

Опера с заиндевевшими ресницами ввалились в кабинет.

Я на всю жизнь запомню этот поздний вечер.

Если меня кто-нибудь когда-нибудь спросит: «Антон Павлович, какой самый страшный эпизод в вашей жизни?», я вспомню не расстрел в гараже и не тот случай, когда меня пытались заморозить в заводской морозильной камере. Я сразу вспомню, как обезумевший Макс повалил на пол Ковалевского и стал бить его по лицу. И как мы, трое здоровых мужиков, не могли его оторвать от молодого опера…

Но все было потом. А сейчас Пащенко зашел за спины оперативников и щелкнул замком. От двери он больше не отходил.

– Мужики, – начал Земцов. – Я рад, что у вас есть на вечер чай. Но одному из вас его сегодня пить, возможно, не придется. Я подчеркиваю – возможно. Потому что после того, как вы разденетесь, одному из вас я надену на руки наручники. Если же я ошибусь, завтра я уйду из отдела. Надоели вы мне все… Дача полынью зарастает.

Шок проявляется по-разному. Слегка побледневший Макс подошел к столу, положил на стол пачку чая и несколько упаковок лапши. После этого несгибающимися пальцами стал расстегивать дубленку. Если сейчас при нем, или в его сейфе, не окажется радиостанции «Kenwood», я в очередной раз удивлюсь тому, насколько велик страх, когда тебя, невиновного, подозревают в предательстве. В этот момент человек, наверное, молит о том, чтобы ему в карман никто ничего не засунул. Глупо, а насколько сейчас Макса пробирает ужас!

Ковалевский же окинул всех взглядом и спросил:

– Я не понял, что делать-то?

– Все ты понял. – Земцов сидел на столе и внимательно следил за своими подчиненными. – В моем отделе бестолковые не работают.

Посмотрев на Макса, он стал расстегивать молнию на куртке. И тут я увидел, как его лоб покрыла испарина. Люстра отсвечивала от его лица, поэтому микроскопические капельки влаги были видны лишь мне. Не слишком ли рано потеть для человека, который только что побывал на морозе? С этого мгновения я понял, что версия о пропавших станциях превращается из предположения в состоявшийся факт…

Макс скинул дубленку, стянул свитер и бросил его на стул. На его атлетичной фигуре оставались лишь брюки и клетчатая рубашка. Вскоре в таком же обличье предстал Ковалевский. С той лишь разницей, что на нем были джинсы и толстовка.

– Выложите все из карманов верхней одежды. – Земцов морщился, старея на глазах, и по всему было видно, как тяжело ему даются подобные распоряжения.

Ключи, сигареты, запасные магазины к пистолетам, удостоверения, записные книжки…

Земцов дотянулся до куртки Ковалевского и перевернул ее вверх полами.

Блак!

Выскользнув из бокового кармана, на паркет упала маленькая черная радиостанция. Одного взгляда на нее мне было достаточно, чтобы мороз прошел по моей коже. Я готовил себя к этому моменту, но когда он настал, я оказался полностью к нему не готов.

– Она? – глухо спросил Земцов.

Я кивнул головой и добавил:

– Да.

– Что происходит? – Макс смотрел то на меня, то на Земцова.

– Вторая такая у Ступицына, – объяснил Александр Владимирович.

Макс стоял и смотрел на пол. Он все уже понял. Он не мог понять только одного – только что с этим человеком они собирались пить чай и в очередной раз проклинать трудоголизм Земцова, который не дает им покоя ни днем, ни ночью. Еще две минуты назад!

– Это правда? – Он повернул голову к Ковалевскому.

– Это все слова, – заверил его тот.

Не тот ответ. И Макс развернулся всем телом…

Глава 13

– На каком канале вы работали, урод моральный? – Земцов сидел на столе и вертел в руках радиостанцию.

Сдерживая льющуюся из носа кровь, Ковалевский боком сидел на стуле посреди кабинета. Еле успокоившийся Макс, уже в свитере, глухо бормотал проклятия, пытаясь вынуть из пачки сигарету.

– На втором…

– Он же все знал! – взорвался Макс. – Ступицын знал каждый наш шаг! Теперь я понимаю, почему нашего опера постоянно приходилось лишних три минуты ждать в машине! Я все относил за счет нерасторопности при сборе на операцию. А он у нас, оказывается, очень расторопный! Все успевал!..

– Когда ты стал работать на Ступицына? – Пащенко надоело стоять в дверях, и он сел рядом с Ковалевским. – Только не говори, что с момента получения от него радиостанции. Первый звонок с мобильного телефона «убойника» в твой кабинет операторы «БиЛайн» засекли в середине месяца.

Да, так оно и было. Связь Ковалевского со Ступицыным состоялась на следующий день после того, как я, вернувшись из Новосибирска, встретился с Земцовым. После этого капитан из ГУВД в полном объеме обладал информацией относительно всех движений РУБОП, то есть и моих. Неудивительно, что мы всегда опаздывали.

– Когда у вас был последний сеанс связи?

– Сегодня. – Ковалевский говорил ртом, так как нос был зажат. – Час назад. Я сказал ему, что вы приехали в РУБОП.

– Где он?

– Я никогда не знал, где он. Я лишь сообщал информацию.

– Чем же он так тебя зацепил, Ковалевский? – поинтересовался я. Мне была очень интересна природа превращения человека в животное. – Деньги? Компромат?

– У меня брата в сентябре за разбой закрыли. Дело передали в Кировский районный суд. Он обещал для брата условный приговор выхлопотать…

– А как фамилия судьи, что дело рассматривать будет?

– Квитко Михаил Леонидович.

– Это ты «попал»! – улыбнулся я. – Вместе со своим братом! Квитко берет взятки исключительно билетами на матчи плей-офф кубка Стэнли. У тебя или Ступицына есть такие билеты? Тебя купили, как ребенка. Я помню случай, когда Миша Квитко на пинках вышибал из кабинета адвоката, который предложил взять у потерпевших «под него» деньги и поделить. Твоего брата ждет от трех до десяти, или – от шести до пятнадцати. Извини, точно сказать не могу. Дело не листал.

Дальнейшее напрашивалось само собой. В наших руках был «радист», «шифр» и «передатчик». Военная контрразведка в подобных случаях хлопает пробками от шампанского.

Я взглянул на часы. Было двенадцать часов ночи. Самое время позвонить председателю Областного суда домой.

– Игорь Матвеевич, не разбудил?

– Струге, вы окончательно сошли с ума?

– Нет еще. Я все думаю… Дешевле, чем у меня, шифера вам не приобрести нигде. А у меня как раз на две крыши. На две больших крыши. Как раз то, что вам нужно.

– Струге, о состоянии вашего здоровья я завтра же поставлю вопрос на Совете Судей.

– Обязательно. А я на Совет принесу копию справки-счета на покупку вами автомобиля «Форд» двухтысячного года выпуска. Вам хоть известно, что за фирма произвела перечисление на счет магазина? Мне тут случайно удалось узнать, что данным благотворителем является организация по торговле горючим. Как ни странно это выглядит, но учредителем является некто Гуров. Незнакомая фамилия? Кстати, он имел глупость быть задержанным за организацию ряда убийств и сейчас дает кое-какие показания. Вы подумайте насчет шифера. Я вам еще позвоню.

Положив трубку, я сладко потянулся.

– Все, Ковалевский, за работу!

– Нет, еще не все, – твердо сказал Саша, и я в очередной раз убедился в том, что настоящий опер не заканчивается никогда. – Какой у вас условный сигнал работы «под контролем»?

Ковалевский секунду помялся:

– В начале разговора мне нужно сказать: «Это я»…

Земцов усмехнулся и положил ему руку на плечо.

– А я-то думал, что в моем отделе работают одни профессионалы! – Его лицо вдруг стало серьезным. – Ежу понятно, что это ТЫ, раз радиостанций всего две! Ты думаешь, что Ступицын такой же идиот, как и ты, раз согласился на такую глупость? Не заставляй меня применять к тебе меры превентивного характера! Последний раз спрашиваю – условный сигнал работы «под контролем»?

Врать второй раз было бы уже несерьезно. И потом Ковалевский наверняка знал, что такое «меры превентивного характера».

– Если все нормально, я должен сказать: «Третий, Первому». Если нет: «Пятый, Первому».

– Похоже на правду, – согласился я. – Только если ты сейчас продолжаешь «спасать» своего брата, то совершаешь самую большую ошибку в своей жизни. Возьми радиостанцию!

После того, как он ее включил, я ему продиктовал сообщение.

– Третий, Первому…

Мгновенная реакция на том конце связи.

– Слушаю, Первый!

– Нужно срочно встретиться. В два часа будь за кинотеатром «Аврора», около строящегося дома.

– Что за спешка? Зачем нам встречаться?

– У меня нет возможности долго говорить, а сказать нужно много. Это очень важно. Все, до встречи.

Земцов забрал у него станцию.

– Начало хорошее. Макс, отведи его в дежурку и посади в камеру. Проследи, чтобы он сидел один.

Когда они вышли, Земцов стал распаковывать пачку чая. Самое страшное для него уже случилось. А самое главное оставалось впереди. Нужно будет суметь ответить на вопрос начальника РУБОП: «Как, Земцов, в твоем отделе столько времени смогла работать «сука?». Ничего, Саша ответит, я уверен.

Макс вернулся с Сычевым, и остаток времени мы молча пили чай. Каждый думал о своем, но я уверен – никто из оперов на Земцова не обижался. Дело настолько же привычное, насколько неприятное. Если кто-то из оперов хочет меня переубедить – пусть попробует. Я очень хочу посмотреть, как это у него получится…

Остается последний день до Нового года. Он же, фактически, последний день моего отпуска. Новогодние выходные – не в счет.

Я не случайно местом встречи выбрал стройку за кинотеатром «Аврора». Этот дом строится столько, сколько я помню себя в Тернове. После того, как в Москве прошла Олимпиада, партийные власти города решили выстроить гостиницу, по образу и подобию похожую на одну из московских новостроек. И выстроили. Но до отделочных работ дело так и не дошло. Оказывается, данное девятиэтажное строение не отвечает требованиям, предъявляемым к высотным строениям. Не бог весть какое «высотное строение», но для Тернова и девятиэтажка – небоскреб. После этого прошло уже двадцать два года. Пока умы города решают, что делать с этой «Пизанской башней», бомжи облюбовали ее под летнее место жительства. Бомжей с помощью ОМОНа вскоре выселили, но остались отходы их жизнедеятельности. В школьные годы мы с Пащенко и с остальной дворовой ребятней превратили несостоявшуюся гостиницу в место ристалищ и сходок. Здесь дрались, играли в карты, превратив здание в место постоянных толковищ. Я знал в этом доме каждый угол, расположение каждого коридора и все ходы-выходы.

И потом, это самое безопасное место для случайных прохожих, если вдруг возникнет что-то вроде маленькой перестрелки. Несмотря на то, что сейчас два часа ночи, не могу с уверенностью утверждать, что именно в это время кто-то не окажется рядом с кинотеатром. В том, что Ступицын придет на встречу, я не сомневался. Но сделает это с высшей степенью осторожности. Наверняка он уже там, для того чтобы перепроверить местность на наличие оперативного состава. Но никакого оперативного состава там нет и быть не может. У самого входа, на высоком крыльце, сидит Ковалевский и ежится от холода и предчувствия заслуженного наказания. Я, Пащенко и Земцов наблюдаем эту картину из подсобного помещения, предназначенного под гараж гостиницы. Только я и Пащенко знаем, что из него в здание ведет подземный коридор. Земцов сидит на улице, в ста метрах от входа. Его задача – загнать Ступицына в здание. Если он в него войдет, у него останется одна возможность для движения – наверх. Это нам и нужно. Пусть поднимается и поднимается. Если не запутается в лабиринтах коридоров и комнат, то вскоре окажется на крыше…

Ступицын вышел из-за угла жилого дома, расположенного торцом к стройке, и, держа руки в карманах, двинулся в сторону Ковалевского. Тот, уловив это движение, приподнялся и стал ждать.

Признаться честно, такого развития событий я не ожидал. Вместо того, чтобы подвести Ступицына ко входу и, по возможности, даже завести внутрь, Ковалевский дождался приближения бывшего милиционера и одним ударом сбил его с ног!

У Пащенко едва не упала на грудь челюсть! Очевидно, в небольшом замешательстве находилась вся группа захвата, так как после истошных криков Ковалевского «Ко мне!», «Ко мне!», из укрытия выбежал один я. Поздно проснувшаяся совесть опера РУБОП совершила не самый умный ход в задуманной комбинации.

Едва Ступицын увидел, как к нему с трех сторон бегут знакомые лица, он мощным броском перевалил через себя тело оперативника. Не устояв на ногах, он упал сам, но эта неразбериха продолжалась мгновение. Ковалевский катился вниз по ступеням, а Ступицын, путаясь в отворотах куртки, доставал из кобуры пистолет…

Я видел, как стреляет Земцов, но поразить из пистолета Макарова с такого расстояния цель практически невозможно. Тем более – на бегу. Хлопки лишь играли роль пугача, способного отвлечь внимание «убойника» от катящегося вниз Ковалевского.

До входа в гостиницу оставалось пятьдесят метров, когда Ступицын вытянул в сторону своего резидента руку с ТТ.

Три выстрела прогрохотали, как из ружья. Дальше тело опера РУБОП катилось уже, как ватное…

Чтобы бежать на улицу – не могло быть и речи. Ступицыну оставалась лишь одна дорога – в здание. Очевидно, он понимал, что это не лучший выход, однако времени на рекогносцировку у него уже не было. Одно мгновение – и он скрылся в темноте первого этажа.

– Эх!.. – выдохнул Земцов, подбегая к крыльцу. – Уйдет через тылы в окна!

– Черта с два! – возразил я. – Сзади все окна заварены листами железа! Вадим, вызови «Скорую»!

Уже со второго этажа вновь замолотил ТТ. Патронов Ступицын не жалел, что давало все основания предполагать – ко встрече и ее возможным последствиям он приготовился основательно.

Пули просвистели чуть в стороне. Одна из них ударилась в столб ограждения кинотеатра и со стоном ушла в небо. Начало неплохое…

Мы ворвались на первый этаж, не рискуя получить выстрел в живот. Сейчас Ступицын поднимается выше и выше. Пока в его организме бурлит, как кипяток, адреналин, он не думает, куда бежит. После небольшого психологического шока его ноги несут тело подальше от нас. Но вскоре он успокоится и станет выбирать место для обороны. Но пока он стремится ввысь по лестнице, мы спокойно поднимаемся по ней, переводя дыхание.

На четвертом этаже мы остановились.

– Я пойду западным крылом и перекрою ему лестницу на другом крыле. – Вынув магазин из изъятого у Ковалевского пистолета, я осмотрел магазин. Шесть патронов. – На пятом этаже, где «ресторан», есть шахта хозяйственного лифта. Помнишь, Вадик, где тебе Борька Кривой подшипником в глаз зарядил?.. Я стану подниматься по ней. Ты двигайся по восточному крылу. Александр Владимирович, ты – по западному. Так мы перекроем все магистрали. По пассажирскому лифту он не спустится. Там скоб настенных нет.

Двигаясь по мрачному коридору, освещаемому через так и не вставленные окна уличными фонарями, мы разошлись в разных направлениях. Сейчас каждый из нас в любой момент может нос к носу столкнуться с оголтелым врагом. На его сдачу я не надеялся. Лучшим исходом этой операции может быть задержание Ступицына, посредственным – его смерть. Был еще и худший. Если в результате мы не досчитаемся кого-то из нас. Но об этом никто не думал.

Скинув порядком потрепанную за этот месяц дубленку и влезая в шахту, я вновь подумал: «Видел бы меня сейчас председатель Центрального суда»…

Скобы, которые потом, по плану, должны были быть вырваны, располагались, как на внешней окружности заводской трубы. Если мне не изменяет память, то в районе шестого этажа две скобы подряд отсутствуют. Их выломал отец Борьки Кривого, когда узнал, как проводит свободное от школы время его сын. Он предполагал, что таким образом предотвратит движение вверх и вниз. Ошибся. Движение не прекратилось, просто стало опасным. Где сейчас Ступицын? Моя задача – опередить его и первым оказаться на девятом этаже. Там есть коридор, ведущий на крышу. Лестничные пролеты, следуя велениям моды того времени, шли снаружи стены дома. Если я успею, то Ступицын окажется меж двух огней. Сжимая кольцо, мы должны свести его желание к сопротивлению на нет. Где сейчас Вадим и Саша?..

Вот и шестой этаж. Только теперь какая-то сволочь отломала еще и третью скобу! После пятнадцати лет я, конечно, вырос. Но теперь мне придется, чтобы дотянуться до следующей спасительной ступеньки, вытянуться во весь рост. Струге, координация-то уже не та…

Этажом выше два раза кашлянул «макаров». Через секунду трижды пролаял ТТ. Надеюсь, мимо.

«Узелок завяжется, узелок развяжется». Самая нелюбимая песня альпинистов. Если ты сейчас сорвешься, Струге, то закончишь свою жизнь на первом этаже, среди фекалий бомжей. Самая достойная смерть для судьи. Эх, мать моя…

Упершись ногой в противоположную стену, я засунул пистолет за пояс брюк и вытянул вверх руку. До скобы оставалось каких-то жалких три сантиметра.

Залп из трех пистолетов заставил меня отмести все сомнения относительно движения наверх. Еще не хватало, чтобы, когда я вылез, друзья мне сообщили об удачном задержании Ступицына! Хитро я, получается, спланировал!

Если скоба под моим весом треснет – мне крышка. Оттолкнувшись ногой, как Пермяков, я мертвой хваткой вцепился за металлический прут.

Треска не послышалось, и я не летел вверх. Вперед! Оставшиеся три этажа я преодолел, как мастер спорта по пожарно-прикладным видам спорта. Когда я выбрался из шахты в просторный холл, стрельба, перемежаемая нецензурной бранью, слышалась этажом ниже. Теперь нужно дать понять Ступицыну, что наверху его ждут. Плохо, что здесь нельзя спрятаться – лестница выходила прямо в холл. А так можно было бы – хук слева, прямой – справа…

По лестнице уже слышался топот. Не желая устраивать дуэль посреди огромного зала, я крикнул:

– Ступицын! Я говорил тебе, что ты – Тупицын?

Топот затих, после чего раздался шорох подошв куда-то за угол. Нет, это не очередной коридор, куда может побежать заблудившийся «убойник»! Я знаю, куда он прошмыгнул! За выступ стены. Там расположена площадка для обозрения достопримечательностей города. Вместо спившихся бродяг на эту красоту уже двадцать два года должны были любоваться туристы… Но не срослось. Не знаю, на что сейчас любуется убийца Шилкова, однако он лихорадочно менял в ТТ магазин. Значит, в сторону моих друзей ушло уже восемь пуль. Только бы не в…

– Антон! – раздался крик снизу. – Ты уже наверху?

– Ага! – усмехнулся я, услышав голос Вадима. – А Саша с тобой?

– Со мной! Куда он денется? А где наш боевик?

– Помнишь, где я тебе нос расквасил после уроков?

Если судить по молчанию – Пащенко вспоминал. Такое впечатление, что ему в этой гостинице каждый раз разбивали нос!

– А-а-а! Вспомнил… Гад!

Ступицын не выдержал:

– Эй, уроды! Хватит херню молоть!

– Сам ты урод! – отозвался Пащенко. – Ступицын, у тебя два варианта. Либо бросай пушку и выходи, либо тебя отсюда вынесут вперед ногами. Третьего не дано.

– Либо вас отсюда вынесут! Это третий вариант.

– Ты вниз посмотри, они все тебя ждут! Да, АНТОН?!

Среагировал я мгновенно. Мы со Ступицыным сейчас находимся у оконного пролета. Только он – этажом ниже. Стену внутреннюю и внешнюю разделяет полметра, и этот просвет идет с первого этажа до последнего. Если после слов Пащенко он посмотрит вниз, то его макушка вместе с плечами окажется как раз подо мной!

Перегнувшись через перила, я опустил руку с пистолетом вниз. Теперь, если он не выдержит и посмотрит вниз, его верхнюю часть туловища и ствол моего оружия будут разделять жалкие полтора метра…

И Ступицын купился!

Поймав шнурки на его шапке на мушку, я начал выжимать курок, но… Нет. Это будет слишком для него просто. Его душа уйдет в небо без страданий, унося с собой лишь легкий испуг и надежду. Я не хотел оставлять ему эту надежду. Меня никто бы никогда не упрекнул, нажми я сейчас на курок. Выстрел спишется на Ковалевского – пистолет его. Да и получится идеально – и волки сыты, и овцы целы. Правда, не все. Однако никто не уполномочивал меня судить сейчас.

Сместив ствол вправо, я нажал на курок…

Ступицын взвыл, как волк. Если я попал туда, куда целился, то у него прострелена правая лопатка. Есть от чего выть! Впрочем, стрелок из меня всегда был никудышный. Самое главное – я не попал, промазав, в голову.

– Ступицын! – окликнул я подранка. – Тебе врач нужен, иначе боты закусишь! Не тупи – выходи!

Ответом на мое предложение были два выстрела. Пули просвистели мимо моей головы и врезались в бетонную балку крыши.

– Антон, ты что, не пристрелил этого гаденыша? – возмутился Пащенко.

Святая простота. Ты думаешь, очень легко выстрелить в беззащитного человека?! Даже несмотря на то, что Ступицын откровенный подонок, я никогда бы не смог этого сделать.

– Ступицын, на тебе уже два трупа милиционеров! – призвал я его к разуму. – Возможно, внизу лежит и третий! Мы же сейчас начнем ждать, пока из тебя вся плазма выйдет, а потом просто за ноги вниз стащим!

Но тот выделил из сказанного более важную для себя часть.

– Где три, там и пять! Плюс один судья!

– Антон, пристукни этого Евклида! – взревел Пащенко.

Но ответить ему я не мог. Оставив пистолет на девятом этаже, я медленно спускался вниз в просвет между двумя стенами…

Здесь не было скоб. Роняя в темноту капли пота, я упирался локтями в стены и втискивал ступни ботинок в ничтожные выступы неровно лежащих кирпичей. Если сейчас я ошибусь и продуваемый всеми ветрами бетон раскрошится, я камнем полечу вниз. Зачем я это делаю? Ведь через полчаса Ступицын просто потеряет сознание от потери крови. Куда бы я ему ни попал, девять миллиметров свинца сделают такую рану, что остановить кровопотерю можно будет лишь хирургическим путем. На крайний случай, нужен хотя бы товарищ, способный перетянуть рану.

Тот незначительный шорох, который я издавал, спускаясь вниз, полностью заглушал ветер, разгулявшийся на высоте. И вряд ли Ступицыну придет в голову, что я могу сойти с ума настолько, что для достижения цели я стану рисковать собственной жизнью. Пащенко и Земцов также вряд ли понимали суть происходящего. Я им не отвечал, Ступицын молчал. Буду очень признателен, если сейчас, когда я уже стою на верхней балке окна восьмого этажа, меж стен, кто нибудь из друзей отвлечет внимание несостоявшегося миллионера. Но коллеги поневоле, видимо, выбрали тактику выжидания.

Оружия у меня нет. Уперевшись спиною в стену, я закрыл глаза. Вот я быстро опускаю ногу и наступаю на подоконник… Отталкиваюсь рукой от стены и вталкиваю тело в окно. Ступицын с мутными глазами поднимает ТТ, но я успеваю навалиться на него всем телом и отвести руку в сторону. По ступеням седьмого этажа уже торопятся наверх Зема и Вадим…

Да, получается хорошо. Я открыл глаза. Ступицын не дурак. Еще минута, и он полезет своей любопытной головой в окно. Теперь уже осторожно, чтобы не поймать еще одну пулю. Все, Струге… Туш!

Скользнув спиной по стене, я быстро ступил на подоконник. Еще одно движение, и я ввалился в окно.

Где Ступицын?! На бетонном полу валяется пустой магазин от ТТ и несколько стреляных гильз. Где Ступицын?!

Скорее спиной, чем слухом, я услышал металлический звук. Это взводился «самовзводом» курок ТТ. Ступицын получил пулю в плечо, не успев передернуть затвор…

Отбрасывая тело в сторону, я успел подумать: «А зачем Ступицын ставил оружие на предохранитель? Почему у него не был взведен курок, когда он поменял магазин?!». Ответ означал лишь одно – бывший «убойник» ставил предохранитель, чтобы совершить сложное перемещение!

Под эту мгновенно сверкнувшую мысль раздался выстрел, и мне на голову посыпалась бетонная крошка. Понимая, что это может повториться еще семь раз, как минимум, я оттолкнулся ногами от пола и распластался за небольшой стенкой. Если не ошибаюсь, именно здесь располагался туалет. Я занимал одну из кабинок, а где находился Ступицын?! Морщась от боли, я встал и прижался спиной к косяку. Напрягая память, я пытался вспомнить, какой акробатический трюк совершил Ступицын, что ему понадобилось предохраняться от случайного выстрела в собственные штаны и ставить оружие на предохранитель.

И вспомнил!

Небольшое слуховое окно, ведущее в соседний туалет! Значит, «убойник» стрелял, уже сидя на нем! Я выглянул наружу. Держа ТТ на вытянутой руке, Ступицын уже просовывал в соседнее помещение плечи. Он делал это настолько неуверенно, что было ясно – ему осталось недолго. Скорее всего, пуля перебила кость, и то, что он еще не в глубоком обмороке или не в состоянии болевого шока, заслуга его мужества.

Уже не боясь получить пулю, я вышел из-за укрытия и спокойно подошел к раненому. Без замаха, коротким хуком вышиб из вялой кисти ТТ. Рука, как плеть, рухнула вниз и повисла вдоль согбенного тела. Ступицын все понял…

Когда он просунул плечи в обратном направлении и я увидел его лицо, он улыбнулся белыми губами. Он был без шапки, волосы всклокочены и мокры. По лбу и щекам струился пот. А он смотрел на меня мутными, безумными глазами и улыбался…

От отвращения и собственной боли я схватил его за безжизненную руку и рванул на себя. Он, как резиновая кукла, дернулся в моем направлении и ввалился внутрь. Ступицын даже упал, как паралитик, неестественно подломив ноги и откинув назад раненое плечо. От удара о бетонный пол он резко выдохнул и застонал. Дубленка негодяя уже находилась внутри соседнего помещения, куда он предусмотрительно ее бросил, и теперь вся правая половина его серого пиджака была насквозь пропитана кровью. Он терял кровь, и, казалось, это вполне его устраивало. Надеяться на чудо, спасение – глупо и смешно. Может, поэтому он и смеялся. Самый простой выход из сложившейся ситуации был один – умереть сейчас, когда боль уже почти затихла из-за сонного состояния.

– Вадим! Вызывай врача! Срочно!

Чего я не хотел, так это смерти Ступицына. Он должен, он обязан выслушать приговор на скамье в зале суда! Не умирай, сволочь, слышишь?! Только попробуй уснуть!

На этаж, словно на крыльях, влетели мои единомышленники. Пащенко уже вынимал из кармана телефон, а Земцов склонился над раненым.

– Так вот ты какой, северный олень… Ты зачем мне куртку с пиджаком продырявил?

– Он тебя не слышит, Саша. – Став на колени, я пытался добраться до пулевого отверстия на теле Ступицына. Рука скользнула по теплой крови и уперлась в сломанную кость. Пуля моего «макарова», раздробив ключицу, застряла в правой мышце груди.

Я вынул руку и сказал:

– Вадик, посвети!..

При бледном мерцании зажигалки я разглядел свою ладонь. Кровь была алого цвета, не черная. Я чуть ободрился. Если не задета артерия, значит, не все потеряно!

– Он что-то лопочет. – Земцов указал на лицо Ступицына. – Что он говорит? Явку с повинной диктует или пугает?

Я склонился над губами «убойника».

– Струге, позд… рав… ляю…

Не отвечая, я просовывал ему под рубашку свой платок. Чушь, конечно, но все-таки выигрыш времени. Пока доктор с чемоданом и группой «поддержки» поднимется на девятый этаж этого долгостроя, раненому нужно сдерживать кровь всеми доступными способами. Махнув курящим друзьям, я велел им рвать свои рубашки. Больше всего от этого расстроился Саша. И я знал почему. В эту ночь, еще до выезда, я обратил внимание, что на нем чудная сорочка, минимум за семьдесят долларов. Тем не менее оба сняли пиджаки и на двадцатиградусном холоде стали устраивать стриптиз.

Когда кровью пропиталась последняя, земцовская рубашка, на ступенях послышались тяжелые шаги. Это поспели врачеватели.

«Струге, поздравляю», – звучало у меня в ушах.

Глава 14

Где Ступицын?

Сейчас я могу точно ответить на этот вопрос. Он в тюремном лазарете, приблизительно в том же состоянии, что Пермяков. Две совершенно разных судьбы, прочно связанные одними обстоятельствами. Два характера, столкнувшиеся в непримиримых противоречиях. И две дороги, ведущие в разных направлениях.

Вот и закончилась эта история. Раньше мне казалось, что конец невозможен. Я никогда не увижу Сашу, и у Рольфа будет другой хозяин. Когда же пришло время подводить итоги, мне кажется, что я только вчера вышел за той роковой ложкой сахара. Я мог пойти другой дорогой, мог выйти из дома на пять минут раньше или позже, и ничего бы этого не случилось. Измененный пространственно-временной континуум повел бы меня параллельной дорогой. Виолетта вышла бы совершенно на другого человека. Он мог оказаться не таким твердым орешком, как я, заработал бы денег и боготворил бы тот день, когда ему в руки совершенно случайно попал изумительный пес с родословной кличкой Маркус. Он не назвал бы его Рольфом, а я бы проводил счастливые дни отпуска вместе с любящей меня женой.

Но случилось то, что случилось. И сейчас на заднем сиденье прокурорской «Волги» сидит совершенно счастливый пес. Его никто и никогда не назовет Маркусом. По той простой причине, что он на нее уже никогда не отреагирует. Он время от времени лижет мое лицо, и, когда во время тряски ему становится совсем страшно, он утыкается мордой в мои колени. Может ли какая-то сила заставить меня продать эту собаку за миллионы долларов? Смешно. Я не способен на продажу. Может быть, пройдет время, и он отблагодарит меня за преданность. Спасет жизнь или отгонит воров от квартиры. Ведь самые не защищенные в нашем городе люди – это СУДЬИ. И Закон об их статусе написан их же кровью и словами поруганной чести. Человек, защищающий Закон, становится в нашем городе беззащитным. Иначе давно не было бы Лукиных и ему подобных. Я не могу говорить за другие города. Но в Тернове, надевая на себя мантию, судьи надевают мантию преследования.

Мы едем с Вадимом за Сашей. Только сейчас, когда все позади, я чувствую, как ноет от боли каждая клетка моего тела. Стараясь держаться подальше от вечно мокрого языка Рольфа, я откинулся в угол.

– Саша сойдет с ума, – заметил я, взглянув на свое отражение в узком зеркале.

– В смысле? – не понял Пащенко.

– Как ей объяснить, что случилось? Как рассказать о ее спасении, о том, что пришлось пережить? А мое лицо? Нет, она сойдет с ума…

– А зачем тебе ей рассказывать эти байки из склепа? Пожалей жену, Струге!

Я в недоумении выпрямился на сиденье.

– Она ничего не… Ты ей ничего не говорил? Ты ей не сказал, зачем ее прячешь подальше от города?!

– Я похож на идиота, Струге? – Пащенко с недоумением посмотрел на меня в зеркало. – Зачем ей эти подробности. Я сказал, что тебя срочно вызвали на выездной суд в другую область. А чтобы ей не было скучно, ты попросил меня забрать ее из Москвы. Обещал, что Новый год вы будете встречать вместе. Струге, ты уже дважды женат, а ума до сих пор не набрался… Кто травмирует жен подобными новостями?

Откинувшись на прежнее место, я закрыл глаза и улыбнулся. Действительно, зачем Саше знать обо всем этом? Вот только лицо…

– А насчет рожи скажешь, что подрался на улице с восемью мужиками. Они это любят. И даже жалеют, что не довелось посмотреть.

Это был лучший Новый год в моей жизни. Саша всю ночь держала меня за руку и слушала наглую ложь Пащенко о моих похождениях. О значимости процесса, который я провел где-то в Удмуртии, об удачном приобретении Рольфа и о том, как я ему надоел постоянным нытьем о жене. Так великолепен в собственной лжи Пащенко не был еще никогда. Саша удивленно раскрывала глаза и прижималась все теснее. Словно не хотела больше оставлять меня одного ни на минуту. Я обязательно расскажу ей правду. Когда заживут ссадины, сойдут синяки и перестанет болеть голова. Потом, когда почувствую, что вся эта история мне самому больше напоминает сон.

Рольфу эта кутерьма, напротив, была отвратительна. Он, обреченно рыча и нарезая круги по комнате, с неприкрытым неудовольствием наблюдал за нашей с Сашей близостью. Он ревновал, как человек. Ничего, скоро он поймет, как прекрасно жить в мире, где больше не будет утомительных поездок, незнакомых городов и сырых подвалов. Где тебя окружают любящие люди и уют. И тогда он станет защищать эту семью, не жалея живота. Это все будет, обязательно будет.

Выбритый, в белоснежной сорочке и ярком галстуке, я иду по коридору Областного суда. Идущие навстречу оборачиваются, чтобы навсегда запомнить запах одеколона «Темперамент» от Франка Оливье, которым пользуется судья Струге. Струге Антон Павлович, мировой судья Центрального районного суда. Я иду по коридору, приближаясь к дубовой двери с медной, до зеркального блеска начищенной табличкой – «Председатель Терновского Областного суда. ЛУКИН ИГОРЬ МАТВЕЕВИЧ». Улыбаясь одними губами, я здороваюсь с одной из тех, кто на коллегии повелась под лозунг «Долой СТРУГЕ!». Это ее право. Никто не может обвинить судью за принятое им решение, если не будет доказано, что он сделал это вопреки собственным убеждениям. Это относится как к процессам, так и поведению в жизни. Каждый вправе выбрать дорогу, по которой идти дальше. Поэтому удивленно-испуганный взгляд слабой женщины я встречаю улыбкой и здороваюсь первым.

Посетителей в приемной нет. Идут процессы. Я мигаю секретарю и берусь за ручку двери.

– Мне нужно предупредить! – шепотом останавливает меня секретарша.

– Я хочу сделать ему сюрприз. – Снова улыбаюсь и распахиваю дверь.

Если бы кто знал, как тяжело даются мне эти улыбки!

– Игорь Матвеевич! Еле прорвался к вам! Как вы выдерживаете такой темп работы? Я бы уже давно с ума сошел.

Старик Лукин выскочил из-за стола и, к моему изумлению, пошел мне навстречу. Глядя в его радостные глаза, я испугался, что он поцелует меня, деформировав диафрагму. Но он лишь слегка коснулся рукава моего костюма и указал на стул рядом со своим столом. Стол был настолько огромен, что он, сидя за ним, напоминал взбалмошного ребенка, забравшегося за стол для взрослых.

– Антон Павлович! Вы прекрасно выглядите! А еще неделю назад… Впрочем, зачем ворошить старое? Я рад, что вы нашли время сразу после отпуска, чтобы заскочить к старику. Процессов нет на сегодня? – Надев очки, он серьезно посмотрел мне в глаза. – Не откладывайте на потом, Антон Павлович. Вы, конечно, профессионал, но мой долг как старшего товарища подсказывать и контролировать.

У мужика что – провалы в памяти?

– Как насчет моего освидетельствования на предмет состояния психики? Я Измайлову сейчас в коридоре встретил… Такое впечатление, что идея провалилась. А, Игорь Матвеевич?

– Да бросьте вы! – Лукин широким жестом, как пловец, сдернул с носа очки и бросил их на ежедневник. – Вы тоже хороши – в час ночи председателю Областного суда звонить! Есть грани, Антон Павлович, за которые нельзя позволять себе переступать.

Ты еще поучи меня, старый пердун! Еще в атаку сейчас пойди, рогами вперед!

– Я, собственно, вот по какому поводу. Вы, конечно, в курсе, что прокуратура расследует дело об убийствах милиционеров? Задержаны трое человек, фигурировавшие в этом деле. Это криминальный авторитет города Гуров, бывший сотрудник уголовного розыска Ступицын и бывший сотрудник РУБОП Ковалевский. В данный момент все они дают признательные показания. Говорят об одном и том же, но разными словами. Это лишь убеждает следствие в искренности их показаний. Но вот что интересно, Игорь Матвеевич… Пока ни один из них ни словом не обмолвился, кто им помогал в реализации их преступных планов. Следователь просто с ног сбился, выясняя, как эти бандиты могли безнаказанно прятать собаку в гараже Областного суда, где, кстати, находится автомобиль «Форд», купленный председателем. Кто пытался инициировать возбуждение уголовного дела в отношении судьи Струге? Удивительно, но куда-то задевалась бумажка, где председателю Областного суда нынешний уголовник Ступицын расписывает все тяжкие того же судьи. И вдруг обнаружилась!

Я полез во внутренний карман и вынул вчетверо сложенный лист бумаги. Не что иное, как навет Ступицына. Вверху почерком Лукина было отписано – «На ККС». Подпись.

– Откуда это у вас? – Лукин снова потянулся за очками.

– Удивляетесь, как этот документ мог оказаться у меня? Действительно, странно. Ведь он должен был быть приобщен к уголовному делу! А потом, как материал, имеющий оперативную информацию, оттуда изъят! Но случилось западло. Эта бумага, уже тщательно потертая и готовая к применению по назначению, валялась в столе Ступицына. Представляете, какой шухер начнется в Верховном суде, если его председателю на стол ляжет этот документ вместе с материалами уголовного дела в отношении Ступицына, Гурона и Ковалевского?! А ведь он, ради установления истины по делу, не поленится и комиссию сюда прислать.

Лукин полез куда-то в стол. Щелкнула фольга таблеточного стандарта, и Игорь Матвеевич поместил круглую шайбу под язык. Наверное, он представил, как члены комиссии из Верховного суда с материалами дела под мышками входят в его кабинет. Тут впору не валидол пользовать, а глушить стакан неразбавленного спирта…

Дождавшись, когда на щеках главного из судей Терновской области вновь появится румянец, я продолжил:

– Дальше – больше. О подлости и мелочности членов комиссии из Верховного суда слагают легенды. Они ведь не успокоятся на достигнутом. Зря, что ли, в такую даль перлись?! И тут, как в сказке про западло, появляется какой-то подонок и сообщает, что в разгар оных событий, очевидно – от горя, кое-кто покупает за средства Гурова автомобиль «Форд» без пробега, пардон муа, по Тернову. И, подкашивая под дурака, добавляет – а еще два особняка мелкие хулиганы из ИВС строят…

– Какие мелкие хулиганы?! – Таблетка, не удержавшись на языке, запрыгала по полированной столешнице. Я загреб ее кляузой Ступицына и протянул Лукину. Тот схватил и метнул ее в урну. – Какие мелкие хулиганы, Струге?!

– Да хулиганов-то нет, конечно! Как вы сразу не поняли! Есть особняки, на которые наткнется комиссия! А о хулиганах ее члены сразу забудут! Тут и без «мелких» гром грянет.

Очки председателя перемещались в пространстве с такой скоростью, что я не поспевал за ними взглядом. В какой-то момент я даже стал бояться, что вскоре стекла вылетят из оправы. А очки-то дорогие, золотые.

– Струге, вы знаете, что я вас никогда не любил.

– Знаю, – заверил я.

– И вы никогда не были членом команды.

– Не был.

– Но всякому упрямству есть предел. Когда человек понимает, что конфликт неизбежен, то он обязательно идет на компромисс.

– Никаких компромиссов. Без жалости и гнева. Закон не любит, когда изо рта судьи капает слюна преданности не ему, а отдельным субъектам.

– Нет проблем, которые не решались бы на моем уровне. Я и есть Закон.

– Ну-у-у… – Я рассмеялся. Не нагло, а смущенно. – Вы как Наполеон излагаете, Игорь Матвеевич! А он плохо кончил. Умер в полном забвении на острове Святой Елены. История любит аналогии.

Лукин устал. Это мне не нужно. Человек он старый, с рваной аурой, штопать которую у него нет времени из-за таких негодяев, как я. Не хватало, чтобы он сейчас замкнулся.

– Тем не менее, я верю в вас. – Лист Ступицына лег на стол перед Лукиным. – Я не хочу, чтобы кто-то рвал вас на части из-за каких-то негодяев.

Лукин поднял на меня глаза.

– А как же показания этих?..

Вот она, беспомощность, помноженная на страх заслуженного наказания! Я улыбался, глядя в эти глаза. Эта пауза была для него хуже всяких проклятий. Я сидел и улыбался. На этот раз уже не натянуто.

– А кто поверит законченным отморозкам? Не вы ли, Игорь Матвеевич, полгода назад в передаче «Открытая студия» убеждали всех в том, что нанесете сокрушительный удар по криминалу справедливостью приговоров ваших судей? Неужто ваш авторитет просядет под этими жалкими обвинениями? Кто поверит в их сказки?

Лукин медленно разорвал лист бумаги. Хорошо, что ты это сделал при мне. Это – как повязаться кровью. Он только что пошел со мной на сделку.

– Но у каждой сказки должен быть свой хеппи-энд.

Я отбарабанил по столешнице спартаковский марш.

После этой фразы Лукин вновь принял прежний вид, готовый «помочь и подсказать».

– Антон Павлович, я полагаю, что позволять вам, с вашим опытом работы, рассматривать дела подсудности мирового судьи – это непозволительная роскошь со стороны Областного суда. В Центральном суде третий месяц пустует ставка федерального судьи… Благо, экзамены вы сдавали совсем недавно, и трехгодичный срок еще не истек. Думаю, Квалификационная коллегия не станет затягивать со сбором документов и отправкой их в Москву. Через два-три месяца Президент подпишет и…

– Я подумаю. – Встав из-за стола, я направился к двери. Разговаривая дальше, я уже не оборачивался. – Рассмотрение дела Гурова и Ступицына – подсудность Областного суда.

– Процессы пройдут на высоком профессиональном уровне, если вы это имеете в виду. С учетом всех отягчающих и смягчающих обстоятельств. Закон прежде всего. Даже не знаю, зачем я вам это говорю. Наверное, из симпатии.

– Это слова настоящего судьи.

– Не берите на себя лишнего, Антон Павлович. Будете рассуждать, когда дослужитесь до моего уровня. А добро – оно всегда победит зло.

Давай, давай, строжься. Это выглядит очень мило. Называется – хорошая мина при плохой игре. А добро… Оно обязательно победит зло. И поставит на колени. И зверски убьет.

Эпилог

Как приятно осознавать, что возлежание на диване в собственной квартире не явится причиной смерти или увечья. Что никто не караулит тебя около подъезда или рядом с дверным глазком. Зайти в подъезд, не оборачиваясь за спину, и нажать на звонок. И встретить не пулю, а поцелуй…

– Антон, что за несчастный случай произошел с нашим дверным глазком? – Саша на кухне мыла посуду. Рядом с ней лежал Рольф и не терял надежду выпросить подачку.

Положив на живот газету, я уставился в потолок.

– Э-э-э… Мальчишки хулиганили. Жалко, что меня дома не было! Уши бы оторвал! А?

– Я говорю – если тебя не было, то откуда ты знаешь, что это проказы мальчишек? И почему моя фиалка из горшка переехала в банку?

– Ей уже не хватало места!

Звон посуды прекратился – Саша шла в комнату. Следом за ней, путаясь под ногами, брел пес. Очевидно, ему очень хотелось посмотреть, как я буду отмазываться. Рухнув по привычке на бок, он громко вздохнул. Причиной тому было переедание.

– Антон, с каких пор ты стал флористом?

Я хотел что-то сказать, но внезапно все мое внимание захватил экран телевизора. Шли «Вести», и специальный корреспондент в Германии увлеченно рассказывал о выставке собак в Дрездене. Мгновенно нажав на пульте кнопку усиления звука, я отключился от всего мирского. На экране сияло улыбающееся лицо Виолетты Штефаниц, и она что-то бойко бормотала по-немецки. Менее всего она сейчас была похожа на несчастного человека. Под ногами девушки тусовались два щенка немецкой овчарки – ровесники Рольфа. А корреспондент переводил:

– Госпожа Штефаниц, по традиции, существующей вот уже много лет, представила на выставке чистокровных кобеля и девочку немецкой овчарки. Элитные щенки от элитных производителей стоят немалых денег. Об истинной стоимости можно только догадываться, поскольку госпожа Штефаниц десять минут назад с задорным смехом отклонила предложение арабского шейха продать Маркуса и Мильен – так зовут щенков – за два миллиона долларов. Анатолий Брюлов, Константин Маслов, «Вести», Дрезден…

Мои пальцы разжались, и пульт скатился на палас. На ватных ногах я дошел до мебельной стенки и среди множества визиток раскопал нужную – именно на ней значился телефон Виолетты Штефаниц в Германии.

– Антон, что происходит? – Саша заметно заволновалась.

– Потом, Сашенька, потом. – Непослушным пальцем я тыкал в кнопки автоответчика. – Я все расскажу потом…

Долго ждать не пришлось. Немцы всегда славились своей пунктуальностью и дисциплиной. Если человек этой национальности дал вам свою визитку, то не сомневайтесь – вы найдете его именно по этому номеру, а не по иному.

– Hello?

– Разве вы не поставили свою закорючку на подписке о невыезде? Нехорошо наплевательски относиться к законам страны, где вы обрели второе рождение.

– Антон?.. Боже мой, это вы, Антон?!

– Вас ист дас, фройлен Виолетта? Что происходило на базаре в городе Дрездене? Я только что видел вас на экране телевизора с двумя животными, очень похожими на щенков немецких овчарок! «Подстава» во имя спасения деловой репутации рода Штефаниц?

– Антон… Я хотела вам позвонить, но радость заставила меня позабыть обо всем.

– Что за радость? Вы нашли в кармане конфету?

– Антон… Мне очень стыдно перед вами… Не знаю, сколько я еще буду переживать из-за своей ошибки. Я виновна перед вами.

Менее всего мне нравится, когда человек не может сказать главного, пряча собственную неловкость за бестолковыми фразами! Да говори ты, черт тебя побери!

– Маркус никогда не покидал пределы Германии, Антон… Он нашелся. Полиция розыскала и задержала воров, совершивших кражу в имении семейства Штефаниц. Щенок находился все время у этих негодяев. Мои частные детективы взяли ложный след и вышли на вокзал Тернова, совершив чудовищную ошибку! Ошибку, из-за которой я сейчас чувствую перед вами неловкость.

У меня пересохло во рту. Неловкость передо мной?.. Она чувствует?.. Ошибка?!

– Когда ты узнала об этом?

– В тот же день, как приехала в Германию!

– Как ты можешь отличить Маркуса от остальных, похожих на него щенков, даже после прошествия долгого времени? – Если Штефаниц говорит правду, то она обязательно ответит правду.

– На левом бедре каждого щенка каждого помета собак Штефаниц в трехмесячном возрасте наносится татуировка. Латинские буквы «М» и «S» для кобелей, и «M», «D» и «S» – для девочек. Ты представляешь мою радость, Антон?! Я самый счастливый человек на свете!!!

Самый счастливый человек?

– Ты знаешь, что из-за твоей… ошибки… – Я не узнавал свой голос. Так я хрипел в квартире, когда меня утрамбовывали в пол отморозки Гурона. – Ты знаешь, что из-за тебя погибло двое человек? Ты знаешь, что из-за твоей ошибки ранен мой друг – сотрудник прокуратуры?! Ты имеешь представление о том, что только его ум и верность долгу позволяет тебе чувствовать себя живой и здоровой?! ТЫ ЧУВСТВУЕШЬ НЕЛОВКОСТЬ?!

Я почувствовал, как мою голову охватил обруч из раскаленного железа. Острая боль молнией пронзила мой мозг. Ощущения, которым я не позволял вырваться наружу все эти дни. Слабость, боль и беспомощное состояние.

– Бросьте, Антон. – Голос Штефаниц прозвучал милой женской просьбой. – Вы сами выбирали свою работу. Мне очень жаль ваших ребят, и я рада, что слышу ваш голос. И очень хочу тебя увидеть, Антон… Мы живем ради прекрасного, судья. Кому, как не вам, это знать? Я еще не встречала более обаятельного мужчину. Красота – это то, ради чего нужно жертвовать всем. А красота, как известно, спасет мир. Я увижу вас в Германии? Поверьте, проблем с визой не будет…

Я медленно положил трубку на рычаг. Надо мной стояла Саша, а Рольф, воспользовавшись удобным случаем, лизал мое лицо. Взяв его за лапы, я уронил щенка на бок. Минуту-другую я, под возмущенные повизгивания, копался в его шерсти. Саша смотрела на меня, как на сумасшедшего. Когда я понял, что на бедре Рольфа нет ни одной наколки, я его отпустил. Вскочив и для порядка клацнув зубами, он забежал за спину жены.

– Щукин сын… – Шипя как змея, я уткнулся взглядом в пса. – КТО ТЫ ТАКОЙ?

На этот вопрос уже никто не ответит. Нужно было спрашивать раньше, когда покупал его у сомнительной бабы! Скорее всего, парень, ты стоишь ровно столько, сколько я за тебя уплатил. Спустившись на пол, я ухватил его за щеки, и снова повалил на бок. Поняв, что с ним играют, Рольф стал смешно косить своими миндалинами и припадать на передние лапы…

Красота спасет мир. Я знаю это. Но когда придет этот момент? И что называть красотой? Для меня красота – это поступки Пащенко и Пермякова. Любовь жены, вера в величие своей работы. Чистота и свежесть ума.

Красота обязательно спасет мир. Окончательно и бесповоротно. Но до этого момента пройдет очень много времени. А Пащенко и Пермяков существуют для того, чтобы, пока КРАСОТА БУДЕТ СПАСАТЬ МИР, ЕГО НЕ ПОГУБИЛИ УРОДЫ.

Content

Вячеслав Денисов
Трибунал для судьи

Пролог

Часть первая Пес, не попавший в рай

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть вторая Чем ночь темней, тем ярче звезды

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть третья Приговор оставить силе

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Эпилог