Пиллаев Александр

Мария в Заповеднике

Александр ПИЛЛАЕВ

МАРИЯ В ЗАПОВЕДНИКЕ

(Маленький роман)

В.КЕРИМОВУ

«И Дарвин прав, и евреи правы. Часть людей действительно произошла от согрешившего Адама, а другие и в самом деле произошли от несогрешившей обезьяны».

– Лев Шестов.

ГЛАВА I

Вопрос не в том, спускались ли к нам боги на Землю, а в том, – что здесь делали мы. Если и теперь еще вышколенный Цивилизацией человек не в силах вынести одной только искры божьей (в другом), то не трудно вообразить, с каким именно чувством наши дикие предки, эти двуногие твари, могли воспринять зрелище, например, целокупной богини, вид спереди, в полный рост. Вопрос, следовательно, – либо плод запретен и сладок, либо он... недоступен и ненавистен!

Главный техник Станции Пер, оператор Йоцхак Смоленскин и офицер безопасности Дермот Уэлш спустились вниз по шоссе на север от столицы Большой Империи в правительственный Заповедник вместе с Министром и его свитой для одной недели отдыха и охоты – если верить официальным сообщениям газет; моралисты из Цивилизации долго еще будут пускать отравленные стрелы критики и негодования в адрес Станции и ее заслуг, но ведь даже цивилизованному моралисту никогда и не подняться выше каких-нибудь приземленных ценностей на точку зрения – богов.

Заповедник на подступах загромождали полосатые шлагбаумы, у которых охрана была, в общем, безоружна, хотя и наряжена в военную форму – лишь безобидный штык-нож на поясе нарушал эту боевую невинность, но солдаты могли вытаскивать его из ножен только для чистки и полировки, чтобы сверкала сталь, – применять в бою нож солдат, не дай бог, никто не учил. Выходец из России, Пер (сложная техника Станции вынуждала аборигенов пользоваться для обслуживания связи с Большим Конгрессом услугами иностранных специалистов), любил поговорить на этот счет в том смысле, что зрелище безоружных солдат подтверждает именно версию о неустойчивости и зыбкости данной политической популяции, хотя внешне, может быть, она производит впечатление закоснелой и неподвижной. Если правительство не может уже вполне положиться на психику военных, охраняющих Заповедник, – утверждает Пер, – значит, самое время для Цивилизации благополучно пожрать культуру Большой Империи как очередную со времени появления человека на Земле.

...Министр и свита третьи сутки не расставались с охотничьими ружьями и даже в испуге палили по шевельнувшимся на ветру кустам: и все потому только, что преступно раненый и недобитый охотником медведь мучительно бродил теперь здесь где-то близко по Заповеднику.

Говорили про облаву шепотом (медведи почитались у аборигенов за свое обитание в дебрях – монахи!). Поэтому облава готовилась натурально как заговор. Так ведут себя дети, для которых время течет лишь в грядущей минуте. Так ведут себя дикари. Так отличаются от Цивилизации – культуры: цивилизованный человек погребает друзей своих как должное; культурный же обязательно устроит из этого шествие и истерику. Белые бы шума не подымали. Добить раненого зверя ведь не есть уже строго охота, и если так, то специфика требует уже известной – бездуховности и бездуховнокультурности.

Пер заподозрил в облаве каверзу. Впрочем, это была его обязанность как главного техника, предвидеть опасности, и он умел их распознавать далеко впереди – или позади? – если верить утверждению оккультистов, что время, на самом деле, течет вспять. Благодаря только проницательности Пера Персонал Станции вовремя унес ноги из этого чумного района, из этого взбесившегося Союза в Южном Полушарии, где они работали в последний раз прежде своего появления здесь, в Большой Империи, и где (не по их вине) началось вдруг массовое самоистребление аборигенов методом особо энергетических молитв... Итог? Район закрыт на двадцать лет на карантин и только после специальной дезинфекции сможет войти туда Цивилизация со своими намерениями и фирмачами. В качестве профилактики и наказания Персонал был временно отстранен от работы с культурами... А ведь все шло так хорошо, по отработанному плану трехпоколенной ассимиляции аборигенами человека, с сохранением некоторых допустимых и приемлемых для Цивилизации местных обычаев и культур (в гуманитарных целях); этнос, по оценкам экспертов из офиса планирования, не был тупиковым...

– Что это они все вооружились? – сказал Пер.

Йоцхак и Уэлш посмотрели внимательно на своего специалиста. Персонал без дела томился в Домике, отведенном для них неподалеку от Резиденции Министра. Домик был с удобствами, как для гостей правительства. Министр имел слабость брать с собой Персонал даже на короткий отдых в Заповедник, чтобы была возможность срочно говорить с секретарем Большого Конгресса в любое время дня и ночи.

– Странно, что нас не пригласили на облаву, – согласился Йоцхак в тон главному технику. – Это мало походит на охотничий кодекс, иностранцев обычно не допускают к священным действиям, хотя табу лежит именно на участии – посмотреть культ со стороны мало возбраняется, но они даже наблюдать не пригласили! Пожалуй, Пер, как всегда, прав – наши индейцы опять собираются нашкодить...

– Медведя ранили три дня назад, в день приезда Министра в Заповедник, и за это время зверь будто бы успел подрать кухаркину дочку, но кто ранил медведя – неизвестно, и никто еще не видел этой кухаркиной дочки, или хотя бы... слез самой кухарки, – сказал Пер.

– Я чувствую, как по Домику витает мысль пойти последить за облавой тайно, – вмешался в разговор Дермот Уэлш, – и этим лазутчиком, разумеется... быть мне.

– Есть возможность пощадить твою, Уэлш, щепетильность, – сказал ему оператор Йоцхак насмешливо, – я могу снять информацию со спутника, мы будем знать, в каком углу Заповедника бродит зверь с поврежденным эфирным телом, и тебе не придется ползать под деревьями, выслеживая дикарей. Мы просто пойдем туда погулять...

– Они даже у Резиденции в испуге палят по кустам. Такая прогулка под жаканами на медведя будет небезопасной, – сказал Пер.

Уэлш и Йоцхак замолчали. Пер подошел к открытому окну, за которым гуляли, качаясь на ветру, зеленые ветки березы.

– Люди Прокурора, – сказал он, – поселились со своим патроном где-то в районе Усадьбы и тоже готовятся к облаве, но они идут отдельно, не со свитой Министра, и даже – они будут заходить с разных сторон, разделившись именно по этому странному принципу: Министр – с севера, Прокурор – с юга... Не может быть, чтобы они разделились случайно, – сказал Пер, помолчав. – Боюсь, медведь – не главная цель охоты

– Пер! – вскричал Йоцхак Смоленскин вдруг кукольным голосом, – а не ждешь ты Красную Шапочку и злого волка? Уж очень вглядываешься ты в лес за окном...

Со стороны Резиденции послышался шум и бодрые возгласы. Несколько человек высыпали на площадку перед парадным. В них можно было узнать охотников по костюмам, а по лицам и голосам, – свиту Министра. Все традиционно упитанны и розоволицы, словно сошли со страниц восточных сказок, в которых персонажи делятся на худосочных бедняков и толстых богачей, но только толстота их была рыхлой и болезненной, а не той, подбитой и жизнедеятельной, о которой всегда утверджают противники макдональдсов.

Незаметно и демократически вышел из дверей и соскочил с крыльца пожилой, гладковыбритый господин, которому двое из свиты сразу подали дорогое английское ружье, вынутое из футляра и пославшее в пространство вокруг себя ощущение высококачественной стали и сбитости формы. Господин перекинул ружье из одной руки в другую и любовался секунду.

– А вот и сам Шенк.

Пер отпрянул от окна и на миг задумался.

– Если охотники пройдут невдалеке от Домика, можно будет заговорить с Министром!

Пер быстро опустился на четвереньки перед топчаном у стены, запустил под него руки, потянул оттуда что-то тяжелое и выволок на свет плоский короб, какие бывают в домах под кроватями почти всюду, где в семьях есть дети: короб был наполнен блестящим и разноцветным барахлом.

– Мне кажется, главный техник злоупотребляет игрушками, – обратился Йоцхак к Уэлшу. – Еще и месяца не прошло, как Министру были подарены кубики из искусственного золота.

– Между прочим, он отослал их своей сестре в деревню, – сказал Уэлш. – Теперь прессе большое послабление из-за кризиса, они писали про эти кубики и эту сестру. Министр задабривает ее и балует, чтобы она оставалась в деревне. Ему кажется, что его родня так будет выглядеть со стороны демократичнее.

Пер, между тем, рылся в игрушках, беря в руки одну вещицу за другой, прицениваясь к ним и неудовлетворенно откладывая в сторону. Наконец он извлек какую-то блестящую коробочку с усиком, напоминающим антенну. Он открыл в ней маленький контейнер, вставил туда батарейку и нажал кнопку. Игрушка издала слабый электронный писк, перемигнули красный и зеленый огоньки встроенных в коробочку лучевых элементов.

– Послушай, Пер, – сказал Йоцхак, – судя по содержанию переговоров, которые этот Министр ведет с Большим Конгрессом, мы еще не близки к завершению работ... Как бы не вспугнуть его какой-нибудь безделицей раньше времени. Мне кажется, они тут даже более развиты, чем были эти высокоорганизованные аборигены в Союзе в Южном Полушарии.

– Мы незнакомы с Прокурором и его людьми, – прервал Йоцхака Пер, – время идет, а эта группа совсем еще не приручена. На облаве мы хотя бы на них посмотрим.

В эту минуту Дермот Уэлш вдруг оказался у двери и сразу ее открыл: через порог к ним едва не упал егерь. Он там явно подслушивал, был теперь напуган и первые слова проговорил, заикаясь, но быстро оправился.

– Прошу прощенья, господа… Господин Шенк прислал меня просить вас быть осторожнее в лесу, а лучше пока из Домика совсем не выходить. Видите ли, господа, сегодня как раз та облава на раненого медведя, о которой шла речь.

Это, конечно, был приказ, сделанный в учтивой форме.

– В таком случае, я мог бы предложить господину Министру испытать одну вещицу, с которой у меня на родине обычно не расстаются во время коллективной охоты. Она простовата на вид, но зато она убережет охотника от шальных зарядов.

С этими словами Пер протянул ему на вытянутой ладони коробочку, нажал кнопочку, коробочка пискнула и перемигнула лампочками. Лицо егеря просветлело, как у малыша при виде яркой игрушки.

– Извольте обождать, – почти мгновенно сказал он. – Я доложу.

Как только егерь удалился, Пер стал доставать из шкафа охотничье обмундирование. Взявшись рукой за карабин в чехле, он подумал секунду и оставил его на месте.

– Пер, почему ты думаешь, что вопрос уже решен положительно? – спросил Йоцхак. – Егерь мог обрадоваться и воздушному шарику, но вот Шенк...

– Если Шенк встревожится, что не успеет освоить устройство самостоятельно, клюнет на эту приманку и тогда пригласит меня для инструкций, то дело и вправду обещает быть интересным.

– А что ты собираешься рассказать ему про эту табакерку?

Но дверь уже опять открылась, и на пороге встал все тот же егерь. Он сказал, что Министр готов посмотреть устройство.

Пер облачился в охотничью куртку, зашнуровал высокие ботинки, положил в карман игрушку и быстро пошел к ожидавшей его у Резиденции свите Министра.

Толстая подошва ботинок Пера утопала во влажной подстилке леса. Асфальт покрывал лишь дорогу к Резиденции Министра, ухоженных дорожек в Заповеднике почти не было. Кажется, обслуга здесь занималась в основном собственной персоной и тем, что не пускала в Заповедник посторонних. Лес мало или совсем не чистили, и Перу, шагавшему к свите напрямик через низкий папоротник, наверное, думалось, что придется сегодня полазить по валежнику много.

В свите о чем-то тихо переговаривались между собой и, кажется, не особенно интересовались главным техником Станции. Охотники держались друг от друга на расстоянии, им даже не пришлось расступиться, когда Пер прошествовал среди них к свежевыбритому господину с английским ружьем наперевес.

– Господин Шенк?

–Господин главный техник? – Министр обернулся к нему, прерывая какой-то разговор с подчиненными. – Вы уже настроили Станцию? Мне могут понадобиться переговоры с секретарем уже завтра. Господа! – обратился он к свите. – Кто еще незнаком, рекомендую: специалист Станции по связи с Большим Конгрессом, главный техник Пер.

Охотники с плохо скрываемым высокомерием посмотрели на Пера самым странным образом – сверху вниз. Непонятно, как им это удалось: собственно – Пер был на голову выше самого высокого среди них!

– Станция к работе готова, – сказал он.

– Господа! – вскричал Министр. – Прошу всех следовать за егерями!

Два или три егеря, обслуживающих группу, шагнули в лес, и следом – вся свита. Пер сразу извлек из кармана игрушку. При виде блестящей коробочки Министр просветлел, как ребенок, в точности как егерь полчаса назад в Домике Персонала. («Черт их подери! Им только хвостов не хватает, чтобы вилять!..» – заметил однажды Йоцхак). Пер сдержал улыбку и подал игрушку Министру.

– Этот датчик считывает с пространства ось ствольных поверхностей, – объяснил он. – У нас такие обычно берут с собой на охоту, и тем более – на облаву, когда есть опасность попасть вместо зверя под выстрелы соседней группы. Датчик кладут в нагрудный карман, и если откуда-то ствол ружья направлен случайно на вас, вы сразу услышите или увидите сигнал. В таком случае, надо пригнуться или зайти за дерево. Прибор действует до ста метров…

Тотчас министр выхватил игрушку у него из рук. Этот странный жест нисколько не удивил Пера: Персонал Станции уже привык к некоторой несдержанности аборигенов, напоминающей хватательные рефлексы маленьких детей при виде ярких вещиц. Успокоившись, что игрушка надежно перешла к нему в руки, Министр сказал:

– Вы – дикая цивилизация, общество насилия, вы даже не думаете, что кроме вас есть еще люди за деревьями, стреляете, куда придется...

Они уже входили в лес вслед за охотниками.

– ...но мы здесь придерживаемся строгих правил стрелять только по близкой цели и вниз в землю, или не меньше, чем сорок пять градусов под углом вверх... Так вы говорите, в нагрудный карман положить?

– Да, куда-нибудь поближе к ушным раковинам, оттуда будет хорошо слышен сигнал, – объяснил Пер.

– Не думаю, чтобы здесь могло пригодиться, – опять сказал Министр, поспешно пихая, однако, игрушку в верхний карманчик, как советовал Пер. – Люди Прокурора будут заходить к нам с юга, они надежные и проверенные охотники...

Именно в этот момент кусочек свинца с силой шлепнул по карманчику у Министра – он как раз его застегивал, упрятав туда игрушку. Пер даже не ожидал, что может начаться что-то так скоро, так близко от Резиденции, он только успел сообразить, что били из ружья с глушителем. Пер повалил Министра и бросился на землю сам. Мучительно заревел где-то рядом медведь, раздался треск ломаемых кустов, и зверь прокатился мимо них прочь из леса в направлении Резиденции. Вслед ему со всех углов залпом ударило охотничье оружие, наверное, не меньше двух десятков жаканов злобно прошипели над Министром и Пером, стукая о стволы и сшибая сучья и листья с деревьев.

Затем стало тихо. Пер почувствовал, что Министр жив, но уже в следующую минуту он смог убедиться в этом на деле: Министр сам вдруг прокричал будто зверь, неожиданно дремучим голосом, встал на четвереньки и запрыгал резво тоже в направлении своей Резиденции, вспомнив, наверное, что стены ее могут надежно защитить, – и следом, еще более дружный залп прогремел из леса на треск ломаемых Министром кустов. Сам Пер направился было ползком под дерево в двух шагах, чтобы там переждать, но стрельба вокруг пошла уже самая беспорядочная, и он просто вжался в землю, положась на судьбу.

Вначале жаканы летали с шипением с разных сторон и в разных направлениях. Потом охотники стали выбегать из леса, все так же стреляя перед собой на ходу. Наконец, множество их проследовало мимо Пера в сторону Резиденции, где только что исчез из виду раненый зверь, а затем и ошалевший Министр.

Наступила долгая тишина, Пер поднялся с земли, откашливаясь пороховым дымом, плававшим в ветвях и листьях от безветрия.

...Посреди площадки перед Резиденцией лежал бесформенной грудой мертвый мишка. Подбежавший член свиты еще раз по нему выстрелил, хотя и так было ясно, что зверь не притворялся, а ушел, наконец, из этого неприветливого Заповедника в свой медвежий Рай. Нигде не могли найти Министра.

ГЛАВА II

– Егерь! – окликнул Пер недавнего своего посредника в переговорах с Министром. – Передайте Прокурору, что Министр, наверное, у себя в спальне...

– И, кстати, живой.

Пер обернулся: Дермот Уэлш как обычно стоял сзади незамеченным – этому «искусству» Дермота обучили в специальной школе, и с тех пор он уже не умеет подойти к человеку по-простому, открыто, по-человечески.

– Ты его видел?

– Люди Прокурора не вполне довольны результатами охоты... Это заметил бы и ребенок, но почему – в спальне, Пер?

Пер окинул мечтательно Резиденцию взглядом. Потом сказал:

– Когда кончится мой контракт, Уэлш, я не стану больше возобновлять его ради этих забытых богом задворков мира, я хочу отдохнуть в своем собственном доме, и чтобы лошади были – пара лошадей, как нормальный человек... А что такое нормальный, Уэлш? На твой вкус, это, наверное, тот, кому нипочем любой противник, хоть сам сатана... А по-моему, Уэлш, нет ничего более нормального для человека, чем прятаться от бед этого мира в спальне своего дома. Видишь ли, вопрос спальни в истории человечества пока только с одной стороны освещен, и только поэтому кажется банальной физкультурой. На самом деле, о спальне можно писать философские трактаты. Здесь такое же невозделанное поле – для литературы, как этот вот пустырь, обитатели которого называют себя Большой Империей, – для Цивилизации. Спальня исхожена литературой вдоль и поперек, но... в одном только направлении, а именно, – ввиду нашего происхождения на этот свет. Но разве не из спальни мы все предпочитаем также и покидать его, когда приходит срок? Открой некрологическую энциклопедию, где описаны кончины всех известных персон. Пропустим случаи ухода в мир иной из собственной постели «после тяжелой и продолжительной болезни» – здесь все ясно. Но посмотри, кто был застигнут врасплох вблизи своего очага. Все они или самостоятельно из последних сил доползают умирать в спальню, или их переносят туда слуги, но... Мы можем пренебречь фактами, закрыть некрологическую энциклопедию и довериться только интуиции многих честных писателей. Даже те из них, кто любит приканчивать своих героев на каждой странице, чтобы поменьше говорили, но побольше бы стреляли и целовались эти сильные, красивые и положительные во всех отношениях люди, – уверяю тебя, ни один благовоспитанный, из хорошего общества такой литератор не бросит никогда своего героя покидать этот мир с улицы, как бродяга, если будет хотя бы толика возможности покончить с ним по-людски вблизи дома, а еще лучше – внутри дома, чтобы герою уже наверное хватило сил приползти в спальню. Думаешь, случайность? – недоверчиво спросил Пер. – Вовсе нет! Настоящий писатель интуитивно знает правду! И если фрейдист тебе скажет, что нет большего либидо для человека, чем прятаться под своим одеялом, когда страшно и больно, то Пер тебе скажет больше: если в последнюю минуту жизни мы лезем под одеяло, из-под которого когда-то сюда пришли, значит, дальше – по ту сторону спальни – действительно есть та дверь. Поверь, Уэлш, только сознание этой тайны дает мне силы верить в нашу миссию и работать на Цивилизацию здесь, с аборигенами.

– Ты уверен, что стреляли именно в Министра? – прервал его Дермот Уэлш.

– Видел своими глазами. Представь, его спасла именно «табакерка», как ее назвал Йоцхак. Первый выстрел был предназначен именно Министру, а не медведю. Стреляли с глушителем, я, ничего не слышал, зато жакан прямо перед моим носом шлепнул по «табакерке», когда она уже лежала у него в нагрудном карманчике.

– Ты удачно выбрал на этот раз именно стальную вещицу, – сказал Уэлш. – Она сработала не совсем так, как ты это расписывал, но жизнь Министру она спасла. Наш ящик с игрушками теперь только подымется в цене.

– Все же, Йоцхак прав, мы еще далеки от цели и надо быть осторожней. Теперь вот Прокурор стал мутить воду – я на него не рассчитывал.

– Слышишь, кричат, что нашли Министра?

– Причем в спальне, под одеялом, дрожащим от страха, как я и сказал. Пошли отсюда, – распорядился Пер. – Не надо колоть им глаза, будем деликатны с ними.

Пер и Уэлш вернулись в Домик. Йоцхак Смоленскин в ожидании коллег развлекался тем, что наговаривал в диктофон фразы разными голосами, и после с удовлетворением прослушивал, стирал запись и опять наговаривал бессмыслицы вроде: «... ситуация в мире сложилась довольно благоприятная, вы бы могли ею воспользоваться... насколько это хорошо известно, мировое сообщество вполне разделяет ваши стремления... мы прекрасно сознаем всю мощь и значимость вашей политики для мирового сообщества».

– Жаль, что мы не можем пустить сюда прислугу, – сказал Пер. – Приходится подавать себе самому, а так хочется иногда принять из рук женщины горячий чай в стакане, с парком... на русского это действует усмиряюще.

Он включил плитку, на которой быстро закипела вода в чайнике.

– Должен вам также сообщить, – произнес вдруг голосом Пера Йоцхак в диктофон, – поскольку приехал в Заповедник Прокурор, то завтра будет здесь и племянница его, красивая девушка, чей образ, без всякого сомнения, был сейчас в воображении перед главным техником Станции связи с Цивилизацией.

Пер налил себе чай и сел с этим задушевным напитком в кресло.

– А теперь послушаем философские рассуждения русского, – произнес Йоцхак нарочито с «аканьем»...

– Смоленскин, заткнись, – зарычал на него Дермот Уэлш, – ты же знаешь, как я этого не люблю, репетируй у себя на Станции.

– Наверное, Дермот, тебе пора возвращаться домой, в Цивилизацию, здесь ты скоро превратишься в сторожевого пса. Уэлш и Пер – один с сожалением, другой с осуждением – оба посмотрели на Йоцхака.

– Просто я знал одну собаку, – объяснил тот... голосом кинолога, подающего команду собаке, – которая не переносила звуков пианино, и поэтому так и не научилась охранять театр...

– Если Мария приедет лишь завтра, – прервал его Пер, – то станет еще доказательством больше, что дядюшка ее замышлял тут недоброе. Я почему-то уверен, что Мария всегда все знает наперед, и вот побереглась...

– Возможно, Мария просто не любит эскортов, – сказал Йоцхак, – которые сопровождают Прокурора даже на рыбалку,

– Да, Мария редкая индивидуалистка в здешнем стаде, – начал усложнять Пер беседу: это была рутинная словотерапия для Персонала, как притчи бога, чтобы «апостолы» чувствовали себя комфортно рядом с главным техником. Все-таки они занимались тут деянием, которому Цивилизация не могла пока дать окончательной моральной оценки самой себе, действовала, что называется, положа руку на сердце, но если у самой Цивилизации сердце казалось техногенным произведением, то исполнителями ее воли были живые люди, для которых обычно не к лицу идти против совести и душа их часто требовала у разума объяснений и логику их поступков. Персонал можно было бы обвинить в самооправдании такого рода, но легко рассуждать, мирно трудясь или вкушая отдых, среди людей – Там;  и совсем по-другому станет думать иной, оказавшись среди диких аборигенов Земли – Тут...

– Необычный для патриархальных империонов индивидуализм девицы Марии производит впечатление даже некоторой цивилизованности, – продолжил Пер. – Впрочем, во всей популяции, может быть, наберется и еще десять, и пятьдесят праведников – мы же не знаем наверное, мы пока работали только с лидерами. Если между Министром и Прокурором действительно в чем-то конфликт, значит, у нас в планах – ошибка. В программах, которыми снабдил нас планирующий офис, стадо оценено как монотонное, конфликтует только на нижних кишечных уровнях, в основном из-за корма. Допустим, мы вызвали некоторую активность и противоречие у особей привнесением в среду техногенных игрушек – в особенности, электронных в последнее время – но эксперты прогнозировали оценку наших игрушек стадом значительно ниже, чем оценку корма. Означает ли это, что эксперты ошиблись в прогнозах, и реакция на игрушки оказалась наоборот даже столь высокой, что особи выдвинули непредсказуемого лидера? Конечно, мы должны учитывать, что опасной нехватки корма пока что популяции не грозит, и поэтому на игрушку может быть высвобождено больше личной энергии особей. Этот момент безусловно вносит в жизнь стада повышенную агрессивность... Рост насилия и убийств в стаде из-за электронных и механических устройств, кстати, развивается нормально по прецеденту в Союзе в Южном Полушарии, а в отношение текстиля и музыки даже заметно некоторое охлаждение. Однако принципиального предпочтения особями игрушки перед кормом пока не наблюдается, стадо в целом остается пока культурой, а не цивилизацией, хотя взаимно раздражено уже в более кривой плоскости... Мы запросим еще раз экспертов и заранее подготовим жизнеобеспечение Станции в условиях игрушечной войны, то есть войны из-за игрушек... Впрочем, это будет, конечно, большим сюрпризом для экспертов по планированию. Мы впервые столкнулись с феноменом утраты аборигенами – по причине игрушек – чувства самосохранения. Их реакция на игрушку поистине феноменальна. Я даже могу заподозрить в этом хорошую предрасположенность этноса к очеловечению, и если так, то мы столкнулись здесь с известной степенью лояльности аборигенов к чуждому им техногенному продукту. Вспомним, в Союзе в Южном Полушарии особи убивали друг друга уже только за одно то, что кто-то осмеливался владеть лично техногенной игрушкой, тогда как здесь убивают уже обратно, чтобы завладеть игрушкой именно в личное пользование. То есть мы имеем безусловно здесь дело с более развитой культурой, – и это упрощает задачу. Если стадо в целом положительно смотрит на игрушку, значит, умственное развитие здесь уже не двухнедельного, а, по крайней мере, двухлетнего малыша, когда он не только уже сознательно измазывается в своих экскрементах, но хотя бы уже бессознательно реагирует на звук погремушки или яркие цвета воздушных шариков. Таким образом, возможно переключение общего внимания популяции с ее лидеров на более высокие и стабильные ценности... Что ты на меня смотришь как на рехнувшегося, Йоцхак, ты прекрасно знаешь, что я говорю о простейших ценностях, таких как Десять заповедей, для начала... Просто тебе оскомину уже набила фраза «общечеловеческие ценности», которую ты постоянно слышишь от Министра во время ваших переговоров, или как там это у вас называется... Да, так вот, – успешное отвлечение внимания стада с лидера на игрушку – то есть на ценности более высокие – можно теперь прогнозировать положительно, и, следовательно, можно говорить о завершении миссии Станции в Большой Империи уже к следующему лету. Но если Прокурор действительно стрелял в Министра, то Прокурор – именно тот второй лидер, которого выдвинуло стадо неожиданно для наших экспертов, причем та часть стада, которая быстрее других среагировала на игрушку как отличное от корма, и выделилась она уже после начала наших с вами здесь операций. Безусловно у данной части аборигенов произошло снижение чувства самосохранения в условиях кризиса, вызванного привнесением в район техногенной игрушки. Но мы можем предположить и обратное: именно, что на популяцию частично снизошла почему-то благодать... и они заподозрили, что, занимаясь только едой, они так и останутся культурой, а не цивилизацией. Если так, то мы, повторяю, имеем дело, несомненно, с более развитой психикой, что, с одной стороны, упрощает нашу миссию. Но лишь в том случае, если все это – результат нашей деятельности, – хотя трудно предположить, что игрушки могли так продвинуть аборигенов: обычно на это уходит два или три поколения особей, уже включившихся хотя бы в простейшую работу Цивилизации, а если это не игрушки, тогда – что?

– Я тоже думаю, что они здесь сильно шагнули вперед, – заявил Йоцхак. – Разыгрывать драму на охоте вместо того, чтобы просто огреть своего Министра дубиной, – это конечно уже немного – Цивилизация.

– Твой цинизм, Йоцхак, только тем хорош, что ты умеешь его вовремя сыграть. Вот и Уэлш, наконец, проснулся, прямо ожил при слове «дубина», а я как раз хотел сказать нечто важное, что пришло мне в голову. Ведь если это – благодать, если это – Он обратил, наконец, здесь свое внимание, то... наши операции здесь становятся, в общем-то, проблемой. Как вы сами понимаете, мы не можем Ему переходить дорогу. Нам придется менять всю программу, или оставить пока этот район Земного шара в покое.

– Мне тоже хочется домой, Пер, – отозвался Уэлш. – В отличие от тебя, я бы не стал прерывать свой контракт с офисом – меня чем-то притягивают эти, богом забытые, как ты говоришь, задворки мира, эти дикари, эти земные аборигены, но такие рожи, как здесь, в Большой Империи, я еще нигде не видал и очень надеюсь, что больше не увижу... Нет-нет, скорее домой! К дьяволу этот район! Мне даже удивительно слышать – о каком это озарении ты говоришь? У моего кота дома в Сан-Кузнечихе более осмысленный взгляд, чем у любого здесь из свиты Министра, я не говорю уже о людях Прокурора...

– У Марии довольно умное личико, – вставил Йоцхак.

– Истинно говорю, мутант она, да простятся мне мои прегрешения... – сказал Пер.

ГЛАВА III

Министр и глава правительства Шенк Стрекоблок, все еще потрясенный дневным происшествием, отогревал свой ужас в Резиденции у камина. Греться у открытого огня было привилегией лидеров, простые империоны могли жечь дрова только в закрытых печках. Зато слово «простые» было, в свою очередь, символом нравственной чистоты, и сознание морального превосходства как бы заменяло им тепло и радость от игры открытого огня в камине, как в Резиденции у Министра.

– Господин Калиграфк! – доложил слуга.

Через минуту в дверях выросла фигура Прокурора. Он кивнул, прошел тоже к камину и надолго вдруг замолчал. В отличие от шарообразной головы Министра у Прокурора лицо было плоским, вытянутым и, если говорить в терминах главного техника, вряд ли «по экстерьеру» можно было судить о принципах выдвижения лидеров в стаде: к тому же, вполне может быть, что сейчас у камина сошлись не самые красивые представители стада, хотя в массе, конечно, «простые» аборигены Большой Империи были еще уродливей, чем даже их лидеры. Сказать уродливей, впрочем, все равно, что ничего не сказать. Племя было настолько внешне без-образным, что, наверное, из инстинкта самосохранения выработало в своей культуре уникальную этику «прекрасной души». Считалось, душа тем прекрасней, чем уродливей лицо и тело. Уродливый, – значит, с прекрасной душой. И в этом была даже своя логика. Уродливый внешне получал взамен от стада аванс в виде прекрасной души, попадал в сословие «простых», а значит, нравственно более чистых и морально более превосходных. Однажды Пер обратил внимание, что некоторые дети здесь лет до пяти-шести выглядели как нормальные человеческие дети; и все равно после вырастали почему-то уродами. Познакомившись с местной этикой опрощения, Пер больше не удивлялся.

– Охота сегодня не удалась, – произнес Калиграфк, выходя из задумчивости.

– Судя по тому, что я остался жив, действительно не удалась, – ответил Министр.

– Это все напутали егеря. Я бы их убил! – сказал Прокурор.

– Конечно, напутали. – Министр пошевелился в кресле. – Выпустили медведя слишком близко от Резиденции, и мне удалось уйти от твоих людей.

Прокурор в смущении покосился на Министра и опять надолго и раздраженно замолчал. Свет от огня бесновался у него на морде. Наконец, он еще раз попробовал заговорить.

– Все это твоя подозрительность, Шенк. У нас не в традициях убивать министров. Тем более теперь, когда такие важные переговоры ты ведешь с Большим Конгрессом...

– По мне вели прицельный огонь, Калиграфк, а первый выстрел был просто снайперским.

– Тебе показалось, Шенк.

Министр равнодушно протянул Прокурору иностранную игрушку – глубокая вмятина на ее стальной поверхности, портящая весь вид, просто выводила его из себя, но он был еще слишком слаб для эмоций.

– Вот, полюбуйся, след от выстрела с вашей стороны. Эта вещь спасла мне жизнь, она как раз лежала в карманчике на моей груди.

– Это только шальной заряд, и большое счастье для Империи...

– Вскрытие тоже бы показало, что это, как ты выразился, «шальной» заряд, – перебил его Министр. – Все было рассчитано. Первый выстрел с глушителем, а ружье охотничье, и жакан – на медведя, как положено.

– У тебя нет доказательств, – рассердился Прокурор. – Ты все выдумал, и эту вещь и глушитель...

– Она между прочим, импортная, ты и сам видишь. Мне ее подарил главный техник Станции, наверное, за минуту, как в нее ударил жакан. Этот иностранец, по имени Пер, не успел даже отойти в сторону, и все видел.

– Как же я ненавижу всех этих иностранцев! – не сдержался Прокурор.

– Разумеется, ненавидишь! Ведь это он спас меня и от второго выстрела тоже, – впрочем, это был уже целый залп.

– Я совсем не то имел в виду, – спохватился Прокурор. Я действительно их терпеть не могу. Все они подозрительные, хотя они и подчиняются законам Империи и слушаются нас, но – я чую – на самом деле они от нас... не зависят. Когда кто-нибудь из них проходит рядом, меня бросает в дрожь и хочется напасть и загрызть эту двуногую тварь, но какой-то безотчетный страх останавливает... А эта негодница Мария однажды заявила мне, что мои чувства к Персоналу, – это чувства дворовой собаки к прохожему из чужой деревни... Я бы убил ее, не будь она мне племянницей.

– Ты отвлекаешься, Калиграфк.

Министр встал с кресла, открыл сейф и спрятал туда игрушку Пера.

– Ты пришел убедиться, что я жив и здоров, и не понимаю, что там, на самом деле, произошло во время облавы... на меня. Ну-ну, не надо воротить нос, господин Прокурор. Все именно так: я и жив, и здоров, и облава проводилась именно на меня... Но я не держу зла, Калиграфк. Мы с тобой старые волки и понимаем, что, согласно святой традиции, у нас нет морального права идти к власти не по трупам. Я вовсе не хочу сказать, что убил кого-то, чтобы стать Министром, но пожрал, что называется, многих. Я бы мог съесть и тебя, Калиграфк, но боюсь отравиться. Чем ближе к трону, тем больше яда скапливается у нас в жилах...

– И поэтому ты пытаешься лишить нас части нашего законного наследства в правительственной династии? Мы все равно не позволим тебе искать наследника на этот раз не в партии краймеров! – закричал вдруг Калиграфк. – Наша партия сильна как никогда, и если тебе удается еще контролировать подданных, то лишь потому только, что мы держим их в страхе.

– И по традиции, и по сегодняшним политическим условиям – в особенности – Отцом Наследника должен быть простолюдин! Это создает видимость демократии, а она теперь пользуется большими надеждами в обществе, – сказал Министр. – Как бы вы ни были сильны теперь, я пока не вижу никакой возможности отступить от освященного временем закона.

– Шенк, либо ты и впредь будешь висеть на волоске от гибели, либо ты примешь наши условия: простолюдин должен быть из нашей среды!

– Я уже говорил с дочерью. Она святая, и ради спокойствия и порядка в Империи она готова родить от производителя с уголовной наследственностью, но... – Министр смутился.

– Надеюсь, Шенк, не твоя к нам брезгливость, которую ты не всегда умеешь учтиво скрыть, сдерживает тебя? – занесся Калиграфк.

Шенк сказал: – Нет.

Минуту они молчали.

– Не брезгливость! – повторил Шенк Стрекоблок. – И даже... Ольга, дочь моя, святая девушка, говорю тебе, ради будущего Империи согласна на все... Но... – Шенк опять остановился.

– Послушай, Шенк, не ломай себе голову, – развязно поторопил его Прокурор. – Вряд ли ты что-нибудь придумаешь стоящее, чтобы от нас отделаться...

Министр прервал его:

– Конечно, доля людей с уголовными наклонностями увеличивается в Империи, наверное, с четверть уже будет от всех... – Министр воодушевился. – И все-таки, хотелось еще хотя бы одно правление не вносить пока уголовную наследственность в правящую линию. Разумеется, в будущем это необходимо будет сделать, краймеры должны занять подобающее им высокое положение, как в обществе, так и в правительстве... Но сейчас нам надо укрепиться в мире, а если Большой Конгресс пронюхает, что мы ввели в правящий род уголовный ген, никакие ссылки на древние законы нам уже не помогут. Большой Конгресс прекратит с нами всякие сношения, как это бывало уже в истории, и тогда мы лишимся экономической помощи – «гуманитарной», как они там ее называют. А в течение еще хотя бы одного спокойного правления мы бы могли вытянуть из них домашней утвари, механизмов и электроники достаточно для счастливой жизни.

– Если бы ты поменьше принимал мелких подарков от этих иностранцев, которые обслуживают у нас Станцию, то и пронюхать они бы ничего не смогли... – сказал опять заносчиво Калиграфк.

– Но это так, к слову... – пропустил мимо ушей Министр. – Меня смущает другое. Только я стыжусь об этом говорить тебе, Калиграфк. Наверное, смешно такое слышать, а тебе и подавно покажется странным...

– Не понимаю, с каких это пор ты стал видеть во мне неженку? – обиделся Прокурор демонстративно.

Министр протянул руки к огню и с минуту грел их в поклоне перед камином. Прокурор выжидал в позе.

– Хорошо, – наконец произнес Стрекоблок. – Только я заранее Прошу тебя выслушать меня с пониманием, я не умею объяснить правильно, я не знаю, как все это высказать, не задевая твоей щепетильности, Калиграфк, да, впрочем, и всей вашей партии в ее лучших чувствах...

– В самом деле, ну что ты. – Прокурор сменил позу, польщенный.

– Сердце... – произнес вдруг Министр, отняв руки от огня. – Я повторяю, Калиграфк, это, наверное, смешно звучит, но ты ведь знаешь, это общеизвестно, у людей вашей породы – нет сердца.

Прокурор насторожился.

– То есть... не то… – есть, конечно, – поспешно поправился Стрекоблок, – я хочу сказать, само сердце есть... Вот именно, сердце есть, но только оно как бы бесчувственное, что ли... Ты меня правильно понимаешь, Калиграфк? – участливо справился Министр. – Я ничего не хочу сказать плохого лично о твоих душевных качествах, но это общепризнанно, это не я один так говорю, Калиграфк... в общем, все знают, что краймеры... бессердечны. – Министр, наконец, произнес слово, которое с таким трудом подбирал.

Прокурор заметно успокоился.

– Не понимаю тебя, – Шенк, – сказал он почти игриво. – При чем здесь сердечные дела, ведь речь идет не о любви?

– Благодарю, что не понял превратно... Разумеется, не о любви, Калиграфк! Но я же еще не кончил! Бессердечны – сказал я, и мы понимаем, что это только метафора, но ведь она что-то значит? Ведь не может такое мнение быть безосновательным? Нет-нет, Калиграфк, я вовсе не хочу сказать, что среди вашего типа людей не встретишь личностей задушевных и даже жалостливых – в общем, сердечных, что называется. Но, Калиграфк, ты должен согласиться, это специфическая жалостливость и специфическая сердечность, и я боюсь – даже если вам удастся наиболее тщательно выбрать самого мягкосердечного жениха из вашей среды – все равно способности его могут оказаться слишком неудовлетворительными для должного завершения священного Обряда...

– Но, Шенк! – в тревоге воспротивился Прокурор. – Ты ведь знаешь, ничего не стоит помочь жениху другими средствами до конца исполнить этот долг перед Империей!

– Я-то знаю, господин Прокурор, – с ударением на должностную принадлежность Калиграфка к закону и праву возразил Шенк Стрекоблок, – других средств много, и даже мастерство исполнения у вас обычно на хорошем артистическом уровне... чтобы, например, разыграть драму на охоте, – не преминул съязвить он. – Но хватит ли у вас таланта, чтобы обслужить священный для всех подданных Обряд Оплодотворения Матери Будущего Наследника, когда будет присутствовать и наблюдать вся свита, весь кабинет министров, представители общественности, пресса Империи? Ты понимаешь, что произойдет, если в Священной Смерти Жениха гости заподозрят фальшь? Ты ведь знаешь, Калиграфк, как заканчивались в истории все эти попытки искусственного умерщвления производителя! В лучшем случае, – лишалась сана Матери Будущего Наследника сама невеста, а родившийся через девять месяцев ребёнок немедленно зачислялся в свиту и, таким образом, навсегда лишался Достоинств Простолюдина, и не мог уже претендовать на отцовство в следующем правлении.

– По-моему, не велика честь умереть во время оплодотворения невесты, – заметил на это Калиграфк. – Но каким бы вычурным ни был наш национальный идиотизм, Шенк, это дает нам власть.

– Мы ее потеряем немедленно, – повторил Министр упрямо, – если в священной смерти Жениха заподозрят фальшь. Нет! Жених должен умереть во время оплодотворения, у всех на виду как положено – от сердечной недостаточности! Вот я и боюсь, Калиграфк, сможете ли вы найти в своей партии такого надежного сердечника, – сказал Министр, – если даже среди обычных простолюдинов они встречаются не часто...

– Да, действительно, члены нашей партии несколько бессердечней, чем обычные простолюдины. Но Отцом Наследника теперь должен стать краймер! Я все сказал! Это веление времени – ничего не поделаешь! Приходится только признать, что далеко не всегда так уж удобна наша национальная самобытность. Да и Обряд этот, честное слово, какой-то он немного языческий! В странах Большого Конгресса относятся к нему не иначе как к дикарскому и совершенно уже не понимают смысла его. Может быть, мы пригласим твоих тупых иностранцев наконец, этих двуногих варваров, пускай вкусят удовольствие от нашей древности, и тогда, может быть, они станут понимать немного в нашей уникальной стране?

Министр оживился.

– Правильно, Калиграфк, я и сам об этом уже думал. Пускай посмотрят, пускай прикоснутся к нашей истории, и, может быть, Большой Конгресс станет сговорчивей, и весь этот дикарский мир, вся эта так называемая Цивилизация оценит, наконец, нашу великую культуру, и тогда мы опять сможем показать всему миру...

Он увлекся:

– Но если и удастся вам найти у себя нужный экземпляр, у которого сердце не выдержит половой связи с женщиной – притом, учти, Калиграфк, я еще не оставил своих сомнений, ведь люди со слабым сердцем, наверное, вообще избегают резкого поведения в жизни, и уж тем более – преступлений, совершение которых требует всегда больших душевных и физических усилий, – видишь, пастырь-Калиграфк, я вовсе не отказываю твоим овцам в известных движениях души... – в общем, если даже удастся вам найти его – Отца Будущего Наследника Власти, то, Калиграфк, иностранцев приглашать все равно очень рискованно! Они ни в коем случае не должны знать, что мы ввели в правящий род ген краймеров, иначе разразится международный скандал, и мир отвернется от нашей культуры.

– Но они и не будут об этом знать! – возразил Прокурор.– С какой стати?

– Они догадаются. Уголовник-простолюдин – это же совсем не то, что твои люди при Дворе или мои министры, – эти не только уже вышколены верхним обществом, но им и тюрьма уже не грозит, внутренне они спокойны, и поэтому внешне почти не отличаются от… нас с тобой. Но уголовный-простолюдин внешне очень характерен и своеобразен: он вертляв, кожа на лице у него всегда будто бы плавает и дергается, от него за версту исходит неустойчивость – сразу хочется быть начеку или обойти стороной...

– Говорят, в безвыходной ситуации приходят гениальные мысли, – прервал его Прокурор, – но я теперь убедился, что, наоборот, – бредовые. Я понимаю, Шенк, тебе не хочется брать на себя ответственность, что именно в твое властвование в правящий род будет занесен наш ген, – вот почему ты начинаешь придумывать черт знает что! А ты подумай лучше, сейчас еще наша криминальная общественность не пользуется в народе популярностью – хотя, было же золотое времечко, и в честь разбойников слагали шансонные песни в народе! – но завтра уже власть будет в наших руках, и настанет тысячелетнее царство справедливости, когда, наконец, и наше униженное сословие сможет жить по-человечески, не страшась и не оглядываясь на этих трусливых граждан. Ты говоришь, внешность? Я не понимаю, что вообще может сравниться эстетически с волнительной внешностью красавца-краймера? Что ты придумываешь? На меня лично этот сгусток больных нервов, развязности, непредсказуемости производит только самое душевное впечатление!

– Я это не придумал, Калиграфк, – возразил министр. – Я это прочитал в бюллетенях информации Большого Конгресса, они давно изучают вопрос, и, между прочим, наш тихий угол мира тоже их очень интересует в этом отношении. Поэтому, Калиграфк, ты предлагаешь два совершенно взаимоисключающих решения: и Жениха отобрать из криминального сословия, и иностранцев пригласить на Обряд, где, узрев Жениха, они немедленно определят его родословную.

– К черту иностранцев! Пускай вообще убираются вон из пределов Империи! – закричал Прокурор Калиграфк.

Но министр прервал его:

– Если, мы прекратим отношения с Большим Конгрессом, то ваша партия первая лишится опоры в массах рядовых ее членов, потому что прекратятся поставки заграничных механизмов, электроники, автомобилей, видеомагнитофонов – всего, что сейчас является целью вашей партии. Уж не из идейного ли вдохновения станете вы тогда терроризировать простолюдинов?

От такого поворота мыслей Министра Прокурор несогласно сплюнул в камин.

ПЕРВЫЙ ПРОТОКОЛ

– Хочешь послушать переговоры? – спросил Йоцхак Смоленскин, когда Пер вошел к нему в аппаратную.

Станция, в сущности, из одной только аппаратной и состояла. Вдоль стен тянулись сплошь приборные доски, украшенные мигающими разноцветными лампочками, и вся это электронная мощь сходилась целенаправленно у задней стенки, где громоздился пульт управления, количеством своих кнопок, индикаторов и экранов наводящий священный ужас на местных «специалистов»-аборигенов – чтобы те даже не приближались, где бы Станция не появлялась для сеансов связи их начальников с высшими чиновниками Цивилизации; но иной местный «спец» мог прийти «своим умом» и к тому, что и вовсе заподозрил бы в этом чудовищном электронном собрании какую-то скрытую нелепость – и даже вовсе не стал бы проявлять к ней интереса, чтобы случайно не повредить своей «технической репутации» по своей «душевной простоте», обнаружив собственную некомпетентность из-за какой-то обидной шутки, из-за вообще какой-то двусмысленности всех этих электронных нагромождений. Впрочем, пускай себе думает, что хочет, – лишь бы не приближался...

– Когда начинаете?

– Они еще не договорились, – ответил Йоцхак с серьезным видом. – Эй! Не трогай настройки!

Без тени улыбки Пер убрал руку от приборной доски. У него было предчувствие, что главные события произойдут не в столице, когда они туда вернутся, а здесь, в правительственном Заповеднике. Поэтому он хотел послушать переговоры лично. План и содержание их всегда заранее известны, но, если миссия близится к завершению, то лучше не упускать из виду нюансы, например, – настроение Министра: сдержан или напорист, заискивает или самоуверен в диалоге с «секретарем», – это, в свою очередь, позволит планировать миссию дальше.

– Наверное, я послушаю. А это – донесение в офис...

Йоцхак принял у него из рук листочек бумаги с текстом:

«ДОНЕСЕНИЕ 1

В Заповеднике наблюдается активность. В субботу возможно увеличение численности популяции в ареале. Объективных данных для изменения сроков миссии пока не имею.

– Пер».

– Я, наверное, никогда не привыкну, – произнес Йоцхак, пробежав текст глазами. – Я понимаю, это удобно для передачи в эфир: не надо шифровать, никто и так ничего не поймет. Но как только подумаешь, что речь идет на самом деле...

– Кажется, вызывают... – Пер кивнул на мигавший огнями пульт.

Йоцхак нажал клавишу ответа, и они сразу услышали в динамике голос помощника Министра: тот интересовался, какова договоренность с Секретарем Большого Конгресса. «Просим обратить внимание на пожелание Министра провести переговоры срочно, сегодня», – сказал помощник.

Пер и Йоцхак переглянулись.

– Если ты настроен, то предложи начинать, – сказал Пер.

Йоцхак вдруг изменился в лице, – а именно, сделался чрезвычайно напыщенным, как будто это с ним. желал теперь говорить глава правительства, которого они обслуживали, а не с самим Секретарем Большого Конгресса.

Он приблизил лицо к микрофону, встроенному в пульт и произнес:

– Помощники Секретаря предупреждены и ждут на линии.

Пер понял, что переговоры, вероятно, сейчас начнутся, и прошел в специальную кабинку для прослушивания, чтобы не мешать оператору. Разумеется, Йоцхак мог бы работать и «при зрителях»: он был великий артист – и искусство лицедеев определенно теряло здесь, в заброшенных до поры районах мира, лучшего из своих представителей.

Пер сел в кресло, взял в руки наушники. В аппаратной засветились экраны с видами рабочего кабинета Секретаря Большого Конгресса, отвлекая внимание оператора от сугубо технического дизайна Станции, – с тем, чтобы настраивать его на официальную и высокую роль и ответственность, которую он теперь играл в истории. Пер вспомнил об этой маленькой хитрости, потому что сам теперь не мог сосредоточиться на переговорах: ему хотелось услышать в наушниках или церковное пение, или «концерто гроссо», или... в общем, – только не самоуверенный голос «на равных» Шенка Стрекоблока, Министра.

Наконец, тонко зазвучали мембраны, раздраженные слабым электрическим током, Пер быстро нацепил наушники на голову и услышал, конечно, не «музыку», а неизбежно политкорректный голос.

Министр: «Во время прошлых переговоров с вами, господин секретарь, вы продолжали выступать с позиции силы. Это вряд ли отвечает требованиям времени. Не следует Большому Конгрессу игнорировать и не брать во внимание политический и экономический мощный потенциал Нашей Империи. Все это может привести к глобальным, непредсказуемым последствиям для нашего мира».

«Голос секретаря»: «Вы, безусловно, правы, господин Министр, и когда Вы говорите о глобальных проблемах мира, с одной стороны, и когда упоминаете одновременно о своей Империи – с другой. Но мы с Вами смотрим на это с разных точек зрения. Для нас глобальность заключается именно в том, что мир уже заинтересован в цивилизованном освоении вашего района Земли, однако Ваше общество все еще не способствует проникновению или, если угодно, вживанию у Вас Цивилизации».

Министр: «Господин секретарь, именно некоторое пренебрежение к Нашему обществу присуще идеологии Большого Конгресса. Мы не можем этого принять. Что значит, проникновение к Нам Цивилизации? А Мы, выходит, – не цивилизация? Но это опасное заблуждение – думать, что наша Империя не оказывает серьезного влияния на весь мировой процесс! Это тупиковый путь, господин секретарь, он ни к чему хорошему не ведет, это гибельно для обеих сторон. Мы же, наоборот, полагаем, что надо говорить об объединении Наших общих усилий на равных, паритетных началах, только такой подход будет правильным».

«Голос секретаря»: «Наша философия, философия Большого Конгресса, уже преодолела известный дуализм в вопросе о «цивилизациях». Мы теперь не можем заблуждаться на тот счет, что на Земле могут существовать одновременно две, три, пять «цивилизаций» или сколько кому заблагорассудится: восточная и западная, современная и древняя – как это представлялось долгое время человечеству... Мы пришли к убеждению, господин Шенк, что Цивилизация едина и неделима, она появилась на Земле десять тысяч лет назад, и с тех пор распространяется по Земному шару, принимая лишь разную национальную окраску – разумеется, там, где люди к ней расположены... Именно в таком смысле следует понимать мои слова, что Ваше общество Цивилизацию пока не воспринимает».

Министр: «Позвольте, господин секретарь, я буду пользоваться принятой у Нас терминологией. У Нас человечество принято называть населением, или народ. Так вот, народ не приемлет такого деления на цивилизованных и... да-да, Вы именно это хотели сказать – дикарей. Это оружие из арсенала холодной войны, господин секретарь. Сегодня Мы Все должны думать о другом – о выживании всех населений, или – людей, если угодно, – а такое выживание возможно только при равноправном сотрудничестве и партнерстве».

«Голос секретаря»: «Что Вы предлагаете со своей стороны?»

Министр: «Господин секретарь! Весь мир знает, что у Нас Богатейшая культура и Замечательный Народ».

«Голос секретаря»: «Потребуются годы и десятилетия усилий, пока Ваш народ сможет полноценно участвовать в мировых общественных процессах. Но и то, при условии, что Цивилизация получит возможность беспрепятственно участвовать в таких процессах у Вас».

Министр: «Но есть другой путь, может быть, несколько более долгий, но зато менее болезненный... для народа».

«Голос секретаря»: «Если у Вас появились новые идеи, то Большой Конгресс к Вашим услугам, господин Шенк.

Министр: «Время не ждет, и я буду предельно откровенен. В Нашем обществе наметились опасные тенденции к расколу, а это, в условиях традиционной монолитности, чревато непредсказуемыми последствиями. Дело в том, что на политическую арену Нашей Империи выходят большие слои, чтобы не сказать – целый класс новых и непредсказуемых людей. Есть только один способ их нейтрализовать и выиграть время для качественного переустройства общества».

«Голос секретаря»: «Но, может быть, раскол Вашему обществу пойдет только на пользу? Возникнет движение, перспектива...»

Министр: «Господин секретарь, не время шутить нам. Речь идет о возрастании в обществе роли и числа людей с преступными наклонностями. Не будем сейчас обсуждать причины случившегося. Промедление смерти подобно. Надо искать выход из создавшегося положения».

«Голос секретаря»: «Цивилизация всегда к Вашим услугам, господин Министр».

Министр: «Товары! Господин секретарь, нужны товары! Как можно больше товаров! Если мы каждому продадим товары, которыми пользуются люди во всем мире, – магнитофоны, холодильники, машины, – то Мы надолго отвлечем внимание преступного слоя от власти, к которой они так стремятся».

«Голос секретаря»: «Господин Министр, Вам должно быть хорошо известно, что преступные кланы везде и всегда стремились к влиянию в политике, а также к самой власти, и мне поэтому не совсем понятна Ваша тревога».

Министр: «Но у нас это уже не просто преступный клан, у нас это уже – массы!»

«Голос секретаря»: «Не могли бы Вы пояснить, что такое «массы»? Род занятий, пол, количество извилин, процентное отношение к общему числу извилин в обществе?»

Министр: «Массы, господин секретарь, – это массы, вы должны понимать, о чем идет речь. Мы тут еще не подсчитывали, но, по Моим предварительным оценкам, может быть, четверть населения...»

«Голос секретаря»: «Вы предлагаете насытить товарами именно эту часть?»

Министр: «К сожалению, Я так не думаю. К сожалению, Я думаю, что надо насытить всех, иначе, обнаружив преступный слой общества обладателем роскошных товаров, остальные подданные также обратятся в их веру, если можно так выразиться».

«Голос секретаря»: «Почему же – к сожалению? Цивилизация способна всю Вашу территорию завалить товарами, ей это ничего не стоит. Но вот, что беспокоит. Наверное, преступную часть мужчин и женщин действительно можно таким образом нейтрализовать, но при этом не хотелось бы попутно развратить остальных».

Министр: «Что вы имеете в виду?»

«Голос секретаря»: «Позвольте нам еще подумать, господин Шенк, мы будем советоваться, и с Вами тоже. Нет-нет, нам не жаль ничего для Вас. До свидания, господин Шенк. До встречи в эфире – так иногда говорят у нас ведущие в телешоу».

ГЛАВА IV

Племянница Прокурора Калиграфка Мария была в том возрасте, когда пора уже выходить замуж. Чтоб отвязались... За ней водилась слава очень заметной девушки – если такие слова еще говорят о чем-нибудь в наше время, когда свободная игра человеческой породы в условиях Цивилизации сделала женщин норовистыми, – а кто станет отрицать привлекательность, своенравной, породистой лошади? Мария была тем нежным, душистым («только что из ванной») урбанистическим цветком, которого злой рок занес жить среди так называемой дикой природы больших империонов, по колено в глине и черноземе их заснеженных и не паханных так называемых диких полей и лугов, в их мокрых, кишащих слепнями и гнусом так называемых девственных лесах и «дубравах» и купаться в их коряжистых, илистых, никогда не чищенных так называемых природных водоемах и «реках» вместо ослепительных, стерильных, теплых бассейнов Цивилизации. Среди аборигенов Земли, которых Цивилизация не коснулась еще даже пальцем, Мария была хороша вызывающе, и если бы не дядя ее, Прокурор Калиграфк, то, наверное, судьба этой девочки сложилась бы ужасно в условиях естественного равенства чистой природы. Против такого предположения можно было бы возразить, что породистость Марии, наоборот, не могла пройти незамеченной мимо правительствующего дома – но тогда ее, без сомнения, укрыли бы там, в стенах, как наложницу, для сексуальных «развлечений» – первичных развлечений больших империонов, у которых секс правит... искусством, по общему представлению (?). Но Пер однажды сказал:

– Когда я вижу Марию, мне кажется, что у всей здешней публики ее внешность может вызывать одно только страдание и пытку, и до сих пор ее не извели здесь и не загубили только по причине еще большего страха перед дядей ее, Калиграфком. В Империи равенство женщин по красивости почитается их священной обязанностью перед Родиной, как равенство мужчин по умности.

Большие империоны ужасно конфузятся того естественного чувства превосходства, с которым горожанин в Большой Империи смотрит на крестьянина, чиновник – на ученого, а среди самих чиновников и ученых обыкновенный – на одаренного; в последнем случае правомерно говорить даже о ненависти. Земные аборигены недолюбливают умственного превосходства у человека, и они этим подтверждают как бы внеземное происхождение человеческого мозга. «Коренной землянин» не любит большого ума, как социал-демократ не любит больших капиталов. Всякий развитый ум абориген на Земле встречает как чужака, инородца, вознамерившегося согнать его с насиженной территории, с которой сам он ни за что бы не сдвинулся во веки веков. Аминь. Именно это чувство, без всякого сомнения, испытывали земляне к первым богам, которые приземлились на Атлантиде. Потеснили там перзренную живую природу и постепенно смешивались с землянами, разбавляя их генетически и духовно. В итоге принудительных инъекций аборигенкам божественной спермы мы имеем теперь картину разделения человечества на людей не только одаренных и неодаренных, но и просто еще больших империонов.

– Пер, сдается мне, что где-то мы это уже проходили, дай бог памяти, – расизм? – прервал его Йоцхак Смоленскин.

– Ты, Йоцхак, плохо судишь о веке двадцатом, а по мне так это был золотой век человечества, поделивший окончательно людей на человека и двуногих. Это – во-первых. А во-вторых, мы говорим о красавице Марии. Именно желание дикарей, пока еще недоделанных богами, пребывать в равенстве, освященном чувством страха, которое дикарь испытывает перед божественным мозгом, нашло свое продолжение в страхе перед телесным иноподобием  человека – и женщины в том числе. Как и далекий его предок, современный дикарь нутром угадывает в ней – божественное, иноприродное, а ощущение недоступности этой красивой странности только усиливает в нем «танталовы муки» – ведь он догадывается, что насильное обладание богиней – если представится случай – не принесет удовлетворения. Я однажды испытал нечто подобное, – признался Пер. – Я видел дорогую скаковую лошадь, ее вели под уздцы и она гарцевала, голая, и мне казалось, что будь я кентавром, то из моего восхищения этой лошадиной аристократкой могло бы вырасти вполне определенное желание против шестой заповеди. Но вот, я представил себе, что добиваюсь ее благосклонности, и уже смотрю на красавицу-кобылку удовлетворенным взглядом, и – вижу, что это – всего лишь лошадь... хотя бы даже и c ногами, – во всех отношениях достойная, но – женщина другого вида, которую мне не дано знать. И я уверен, что схожие чувства испытал бы дикарь, изнасиловавший богиню.

– Ты хочешь сказать, Пер, что страх перед мужскими извилинами и страх перед женскими очертаниями у аборигенов Земли – одного происхождения? – опять спросил Йоцхак.

– Да. И не будь дяди Калиграфка, Марии бы здесь давно не стало, потому что она отвратительна именно той красотой, которая... затруднительна для мужчины дикого.

– Откуда тебе известно?

– Я сам однажды поймал себя на этой мысли...

– Да он просто любит Марию, – прервал их Уэлш. Воспоминание о Марии ему тоже всегда поднимало настроение.

...Как Йоцхак и напророчил голосом Пера в свой диктофон, Мария приехала в Заповедник на следующий день в русских «жигулях» – так, на иномарках, Прокурор Калиграфк поддерживал в глазах партии краймеров престиж своих родственников, чтобы у партии всегда текла слюна, как хороший отличительный признак.

Мужчина средних лет, с внешностью католика и мефистофельским носом, оказался с ней рядом в машине. Своим появлением он несказанно удивил Персонал: было хорошо известно, что никакие христианские миссии не работали сейчас в данном районе.

Они остановились перед Резиденцией Министра.

– Не делайте пока никаких резких движений, Магнус! – крикнула Мария этому человеку поверх синей крыши «жигулей», когда они вышли. – С вами сначала познакомится Комендант...

– Какие движения здесь считаются резкими? – спросил, в свою очередь, тот, кого назвали Магнус. – Могу ли я отойти от машины на два шага? – попытался шутить он и вдруг прибавил: – Да, действительно, такое ощущение, что ты на мушке...

– Два шага можно, – сказала Мария равнодушно. – Но не бегите пока собирать землянику в лесу. За вами следит снайпер...

Приезжий покосился на крыши Резиденции.

– Как только Комендант осмотрит вас, с вас сразу снимут прицел, – обнадежила Мария его и скрылась в дверях Резиденции.

Строили в Большой Империи безбожно – фантазия у архитекторов, несомненно, была опасной, и только плохие технологи не позволяли им разнуздать ее, как хотелось бы. В результате крыша у Резиденции напоминала крышку от кастрюли, которую как бы накрыли временно, не зная пока, что еще добавить в суп. Резиденция была той архитектуры, где чересчур близко к сердцу принимают стандарты и равенство: комнаты для гостей правительства помещались в один ряд в три этажа, и поэтому Резиденция больше напоминала пансионат для престарелых, чем Загородный Дом для Начальника Империи.

Приезжий едва успел взять сумку с переднего сиденья, когда выросший неожиданно как из-под земли слуга влез за руль и, ни слова не говоря, загнал «жигули» под навес в глубине леса. Так же неожиданно вырос перед ним другой человек в неинтересной униформе.

– Господин Магнус! – выкрикнул он по-военному. – Хотя вы записаны гостем члена семьи Прокурора Калиграфка, но комната вам отведена в Резиденции Министра, но мы рекомендуем не заводить никаких разговоров с обслугой, и тем более, – с членами семьи Министра!

Он сделал знак рукой, и Магнус послушно двинулся вслед за ним вверх по крыльцу.

Сразу за парадной дверью начинался продолговатый холл с неуютно высоким потолком, который можно было бы «приблизить» к полу «хоть бы крупной люстрой, что ли…», – машинально подумал Магнус. Вслед за военным провожатым он свернул в коридор с коротким рядом одинаковых дощатых дверей, одну из которых перед ним открыли.

Магнус переступил порог и оказался в обычном трехзвездочном люксе.

– Надеюсь, вы нам не причините беспокойства, – сказал слуга вместо какой-нибудь стандартной любезности перед тем, как исчезнуть.

Магнус бросил сумку на широкое ложе у стены – обычный жест гостя с дороги, и, следуя привычкам постояльцев всего мира, только что въехавших, вторым своим шагом он приблизился к окну – вместо лесного пейзажа он увидел в окне фигуру с кривым колесом ног и лицом сильно испитым. Существо пристально глядело на него сквозь стекло, потом ткнуло впереди себя палкой с вырезанными, как у пастушка, узорами по коре, требуя, наверное, чтобы ему открыли.

Магнус нащупал шпингалеты и толкнул створки настежь.

– Дайте на вас посмотреть, – сказал испитый, отступая на шаг и как бы прицениваясь к пиджаку Магнуса.

Магнус молчал.

– Так, все в порядке, – произнес минуту спустя Странный. – Я здесь Комендант. Я люблю оценивать приглашенных по одежке. Мне кажется, вас на время можно оставить в покое, временно вы внушаете мне доверие.

– И когда это «временно» закончится? – спросил Магнус.

– Вместе с вашим пребыванием в Заповеднике.

«Вы очень гостеприимны» – хотел поблагодарить Магнус, но кривоногий сбил его с этой хорошей мысли заносчиво:

– Не позднее чем в двадцать четыре часа после окончания лекции, которую вас пригласили сюда прочитать в присутствии дочери Министра и Будущей Матери Наследника, девицы Ольги.

Он вдруг сделал «кругом» и поколесил прочь на своих таких кривых ножках, что даже кавалеристский полк рассмеялся бы вслед ему, но в окне вдруг возникла Мария, и от неожиданности Магнус всего лишь осклабился.

– Сейчас он отдаст команду, и у вас пройдет ощущение, что в вас целятся, вот увидите...

Мария прошлась взад-вперед перед окном. Она отнюдь не улыбалась.

– Ну вот, теперь все, – наконец, произнесла она, еще выждав минуту. – Теперь идемте, тут у нас тоже есть иностранцы, я познакомлю вас.

– Я не люблю иностранцев, – огрызнулся Магнус и вдруг почувствовал, что в него больше не целятся, отчего вылез нечаянно прямо через окно и спрыгнул на землю.

– Правда? У нас тоже соотечественники не любят друг друга, – согласилась с ним Мария.

– У вас это поправимо, у вас это временное помрачение духа, – ответил Магнус, оказавшись с ней рядом, – а вот Цивилизация больна безвозвратно...

Мария взглянула равнодушно и пошла вперед.

Персонал Станции воззрился на пришельца с таким выражением лиц, как будто не столько изучал, сколько дивился тому, что это он здесь делает? Все замерли и некоторое время молчали.

– Магнус, Истома, – наконец представила им своего спутника Мария. – Художник. Путешествует, читает лекции по новой энергетике. Я правильно выразилась? – спросила она у гостя.

Тот склонил голову в знак согласия.

– Вы сейчас откуда? – спросил Йоцхак.

– Последнее время живу в Москве, – ответил Магнус.

– И давно здесь, в столице? – опять спросил Йоцхак... потому что Пер как воды в рот набрал, а Дермот – тот никогда и не считал своим долгом разговаривать.

– Я наездами здесь уже второй год... А вы служите при посольстве? – в свою очередь спросил Магнус, Истома.

– В Империи сейчас нет посольства, – опять за всех ответил каким-то тоном Йоцхак Смоленскин. – Мы обслуживаем Станцию правительственной связи с Большим Конгрессом. Мария, радость наша, – поменял свой «тон» Йоцхак, которому было в этом не занимать, – главный техник Пер мечтал получить горячий чай из твоих... черт подери, непростительная оговорка... Я хотел сказать – вообще из женских рук.

– Но у нас есть напитки и погорячительней, – обронил, наконец, свое слово и Дермот Уэлш. – Я надеюсь, мы посидим в Домике, а не на этом треклятом «свежем воздухе», полном комаров.

– Супермен Дермот однажды был прострелен в трех местах сразу, – объяснил Йоцхак, – и даже не вздрогнул, но бледнеет от одного только писка комара.

– Пойдемте, Магнус, я немного поухаживаю за ними, – пригласила Мария всех в Домик Персонала.

Пер пропустил Марию вперед, а Художник поэтому с большим сожалением посмотрел ей вслед.

– А в чем состоит ваша наука? – спросил Йоцхак Смоленскин, устраиваясь в кресле со стаканчиком виски со льдом, которое всем подал Уэлш.

– Я читаю ряд лекций, которые в двух словах не объяснишь, – сказал Магнус с улыбкой на тонких католических губах.

– Попробуйте, господин Истома, вам надо потренироваться, – поддержала Мария оператора Станции по связи с Большим Конгрессом.

– Да, господа, дело в том, что я приглашен сюда почитать о духовных тайнах земли самим членам правительства, – ответил Магнус, покосившись взглядом на Пера.

– Главное, Магнус, – вовсе не членам. Главное, – я привезла сюда вас из-за Ольги.

Мария поставила свой стакан с растаявшим кубиком льда и обратилась к ним своим ровным, твердым, редкостным для аборигенки голосом.

– Вы знаете, господа, девица Ольга, наша бедная девочка, очень набожна и очень несчастна, она так близко к сердцу принимает беды и несчастья нашей очаровательной Империи, что почти не осушает глаз. А тут еще из-за опасного общественного кризиса ее будут торопить стать Матерью Наследника нашей священной власти. Надеюсь, все здесь понимают, что зачинать ребенка в таком состоянии опасно. Ольге требуется скорая духовная помощь, а наши жрецы – это же ни для кого не секрет – под своим одеянием носят только свои вожделения. Если до революции у наших жрецов еще только и было одно на уме, когда они смотрели на женщину или на мальчика, то сегодня уже никто не может поручиться, есть ли вообще у них теперь что-нибудь на уме.

– Конечно, наша очаровательная Империя не первый раз оказывается в этом интересном положении, – продолжала Мария, пригубив пахучего цивилизованного виски, – но Праотцам как-то всегда удавалось верить в свою избранность и особую миссию народа, к которому мы имеем честь все здесь принадлежать, и это вселяло надежду и укрепляло силы. Но вот, все устои опять пошатнулись, и даже набожная и глубоко верующая Ольга понемногу стала приходить в сомнение. В душах у нас теперь царят разруха и одичание. Недалек тот день, когда жрецам уже нечего будет сказать о миссии и избранности больших империонов. А этот барин, – Мария указала на Художника, – кажется, так у вас обращаются к мужчине в Москве? – он приехал издалека и как ни в чем не бывало проповедует нам именно о миссии и именно об избранности...

– Но, госпожа Мария, дело не в избранности, да и вообще, все несколько сложнее, – воспротивился вдруг Магнус.

– Неважно, – прервала его племянница Калиграфка. – Главное, что этого вполне достаточно. Простым людям нравится. Они валом валят на лекции барина Истомы, – пояснила Мария для Персонала. – На них это действует возбуждающе. И вот, я подумала, может быть, ваше слово вселит душевные силы и уверенность Ольге? – обратилась она к Художнику.

– Разве Ольга – из простолюдинов? – спросил вдруг Пер, до сих пор хранивший молчание.

– Нет, но она так же слезлива, как простолюдин, – сказала Мария. – И еще говорят, что силы небесные внушили ей мысль, что она должна пострадать за Отчизну, она стала очень набожной, бедная наша девочка...

Но сообщала обо всем этом Мария с такими интонациями в голосе, как будто бы речь шла самое большее об упавшем бревне на дороге, и черта эта в ней всегда производила очень сильное впечатление на слушателей. Вначале могло казаться, что она лишь издевается над предметом беседы, но интересное лицо ее при этом всегда оставалось серьезным, не допускавшим никаких возражений.

– А что еще говорит в своих лекциях о вашем народе барин Магнус? – опять спросил Пер, обращаясь почему-то к Марии, а не лично к Художнику.

– Мне не удалось подробно послушать в столице, я слишком привлекаю внимание толпы... Магнус, что же вы молчите, расскажите что-нибудь моим друзьям...

– И братьям по разуму, – добавил скромно Йоцхак.

Магнус с плохо скрытым презрением посмотрел на него.

– Ничего особенного, – сказал он, – все это истины, давно известные миру, и только из-за особого положения Большой Империи ей пока недоступные. Вундеркинд, как правило, вырастает посредственностью, быстро выдохшись, и только из упорных и много переживших детей иногда получаются гении и таланты... в будущем.

– А кто получается из империонов? – спросил Пер Магнуса, – и они впервые и как-то странно посмотрели друг другу в глаза: один – с раздражением, другой – с презрением.

– Вот об империонах именно отдельный разговор, господин... техник, – не слишком учтиво обратился к нему Истома. – Если этот принцип – вундеркинда – с одной стороны, и упорно работающего ученика – с другой, приложить к общественному развитию, то мы увидим, насколько затруднительно вообще говорить о будущем рано развившихся стран Большого Конгресса, и, наоборот, только такие аскетические империи, как Большая, измученные трудом и несчастьями, добьются в будущем подлинного, именно настоящего успеха. Но здесь были упомянуты конкретно империоны... Леди! – обратился к Марии Магнус, – из всех оставшихся в мире простых народов именно ваша Империя сподобилась благодати ввиду своей исключительности, ее ждет поистине волшебное будущее...

– Хорошо. Достаточно. Это подойдет Ольге, – прервала его Мария в своей бесчувственной манере, словно бы речь шла не больше, чем о женихе, брошенном накануне свадьбы, а вовсе не судьбах мира.

– А нас вы пригласите на лекцию? – обратился Пер к племяннице Калиграфка.

– Вам это неинтересно! – закричал вдруг Магнус, Истома, Художник.

Его католический профиль при этом утратил самоуверенности, и он затараторил быстро, как украинка: – В развитом обществе не принято посещать лекции. Зачем идти на другой конец города, куда-нибудь в тесный зальчик, а потом еще битый час взаимообмениваться энергией с лектором, если информацию можно получить дома, по телевизору или через компьютер?

– Не всю, – возразил ему Пер, – иногда, например, хочется видеть лица в зале...

– Вот видите! – взмолился Художник перед Марией, – их на самом деле больше интересует реакция империонов, чем сама лекция!

Но Мария сказала на это: – Это правда? Тогда я тем более должна замолвить словечко у помощника Министра, чтобы вас пропустили, ведь сама я буду занята Ольгой, и кто тогда проследит за другими?

– Я думал, вас интересует именно лекция, – обиженно возразил Художник.

– Меня интересует все – все, что может помочь мне сохранить этот очаровательный уголок...

На этот раз, Пер и Магнус с одинаковым интересом переглянулись.

ГЛАВА V

Девицу Ольгу стерегли как драгоценность. Тем более это казалось странным, что Ольга была, собственно, – на взгляд какого-нибудь «невоспитанного идиота» – двадцатилетним худосочным и умиравшим на вид «сокровищем», не стоившим и ломаного гроша, а теперь еще эта тяжелая, внезапная набожность, которая вдруг поразила ее в высшей степени незаслуженно, поскольку грешить у дочки Министра пока еще не было никакой возможности. Так что уж, что там на самом деле лежало у Ольги на душе, можно было только гадать и обманываться, обманываться и гадать и снова гадать и обманываться на этот счет.

– Вас просили не заговаривать с членами семьи Министра, – напомнила Мария Художнику, когда они выходили из Домика. – Имейте в виду, речь идет именно об Ольге... если она случайно встретится вам на пути. Впрочем, – Мария сделалась насмешливой, – вряд ли вы испытаете желание с ней беседовать. Останьтесь хотя бы внешне «интересующимся», если вдруг она покажется вам «не интересной». Не отводите скромно глаз – все еще может пригодиться.

– Я буду вежливым, – серьезно ответил Магнус.

– А также, постарайтесь войти в ее положение, – опять сказала Мария. – После революции Двор вынужден скрывать свой быт, чтобы не раздражать подданных известной роскошью. Придворная жизнь теперь нелепа и вымучена, а проще говоря, – мучительна для тех, кому выпало несчастье ею жить. И, разумеется, больше всего страдает Матерь Будущего Наследника... Вот и Ольга живет чуть не в клетке, прямо под домашним арестом...

– Будьте уверены, Мария, – заверил Магнус, – я и бровью не поведу... то есть, я хочу сказать, вы это только говорите так, а на самом деле, во всем мире знают, что нигде больше нет таких замечательных девушек, как в Большой Империи. Нигде вы не встретите у женщин такого самопожертвования, как здесь, в ваших женщинах. Вы находитесь под Женским Покровительством – я еще буду говорить об этом в своей лекции, – а ваш священный Обряд, о котором ходит столько слухов, просто недоступен для уразумения так называемым цивилизованным умом, но разве этот Обряд случаен? Простое сопоставление некоторых известных исторических фактов, таких, например, как история Онана – с одной стороны, и вашего Обряда Оплодотворения – с другой, вызывает предположение, что этот Обряд вам – Ниспослан! Но я скажу больше, – вдохновился Художник. – Методом Новой Энергетики мы у себя рассчитали, что именно в этом году следует ожидать Чуда, что именно Ольге отведена историческая миссия родить в мир Наследника, в правление коего ваш высокодуховный народ своей культурой спасет и возглавит, наконец, черствую человеческую Цивилизацию. В наших Энергетических Сетках и Табличках определенно видна связь между данной дочкой Министра Ольгой и той, исторической Ольгой, супругой погибшего предводителя, которая почитается у вас теперь как святая. Мы видим те же страдания о судьбе своей Отчизны, ту же мучительнейшую веру в избранность своей судьбы... В мире нет сведений о внешности дочки Министра, вы ее скрываете – и правильно! Миром руководит непристойное любопытство! Но из летописей мы знаем, что ваша историческая Ольга была мудра, прекрасна и величава. Женщины Большой Империи и теперь славятся в мире своей дебелой красотой, поэтому дочка Министра – нынешняя Ольга, – должно быть, божественно как хороша, и вы только из своей трогательно национальной скромности...

На этом Художник замолчал вдруг с таким выражением лица, как будто увидел за спиной у Марии, по меньшей мере, змею.

Мария слушала его без интереса и с таким же равнодушным видом наблюдала еще несколько мгновений эту внезапную перемену в нем. Наконец, она обернулась и произнесла:

– Здравствуй, друг мой, тебя выпустили погулять?

Это была сосновая жердь. Длиной около двух метров. С двумя «голыми ветками» вместо рук, с кривым, дышащим «сучком» – вместо носа. Два коричневых глаза смотрели на Магнуса пристально. Волосы на голове у жерди были приглажены, зато девичья коса спускалась сбоку вдоль этой твари почти до самой земли. Истома Магнус обездвижел.

– Это тот самый Художник, о котором я тебе говорила, – обратилась Мария как ни в чем не бывало к чудовищу. – Вот, Ольга, полюбуйся минуту, и оставим его, ему еще надо собраться с мыслями перед своей эзотерической лекцией.

И Мария потащила прочь «сосну», которая слабо упиралась и все пятилась, и пятилась задом, не сводя глаз с Магнуса – своих чудовищных, то есть больших, глаз, покуда «обе» женщины не скрылись в кустах.

На первой же лужайке «жердь», которую только что назвали «Ольгой», вырвалась из рук Марии, но как бы передумала и опять сама вцепилась ей на груди в рубашку и стала рыдать с таким воодушевлением, что от содроганий обе они повалились на землю; Марии пришлось еще побарахтаться, прежде чем она смогла отцепить у себя от груди эти длинные пальцы.

– Кончился плач Ярославны? – спросила Мария сердито, когда рыдания стихли до всхлипываний, на земле, с поджатыми ногами, с непременным щипанием капризно травки вокруг себя.

– Какой Ярославны? – всхлипывания.

– Царевна такая была. Много плакала и вот, попала в историю.

– В какую историю?

– Ольга! Что случилось опять! – спросила Мария строго.

– Ничего. Они что-то замышляют. Все что-то замышляют! – Ольга рассердилась – Они мне ничего не рассказывают, а я чувствую, – замышляют! Мне страшно быть здесь на привязи. Все говорят загадками, все говорят о моем каком-то долге перед этой жуткой Империей, а мне от этого еще страшней. Я не хочу долга… Я хочу, чтобы меня выпустили отсюда. Я хочу ребенка! Вот! А Министр говорит: кто тебя возьмет? Если только последний урод или преступник... А я говорю, – пускай хоть преступник или урод, лишь бы – вон из этого проклятого Заповедника! Я боюсь. Я боюсь охраны, боюсь Коменданта, я боюсь... твоего дядьку Калиграфка! Он что-то замышляет...

– Конечно замышляет, – сказала Мария невозмутимо. – Разве может Калиграфк без чего-нибудь на уме жить хоть минуту? И нет здесь ничего страшного, если конечно знать, что у него там на уме...

Вдалеке ударило охотничье ружье с долгим эхом.

– И тебе это известно? – спросила Ольга с любопытством.

– А еще лучше, самим направлять его алчную башку, – продолжала Мария, не слушая Ольгу, – если туда можно впихнуть что-нибудь положительное в принципе.

– Вот ему бы и внушала на старости лет богу молиться, а не мне тут – изображать набожную дуру по твоей милости!

– Учти, Ольга, – пригрозила Мария, – если не будешь меня слушаться, то все твои страхи могут здесь, в Заповеднике, очень даже материализоваться! Я тебе все расскажу, милая, когда сама разберусь, а мне самой еще тут не все ясно. Я примерно представляю себе, что замыслил теперь Калиграфк, этот мой славный дядюшка, вообразивший себя крестным отцом... А теперь ему захотелось поиграть в вождя... Но я пока не понимаю, что здесь делают эти славные ребята со своей Станцией...

– Что делают? Иногда соединяют моего папочку по телефону с секретарем Большого Конгресса. Как пришли сюда, так и уйдут.

– Не сомневаюсь, – произнесла Мария, покусывая травинку. – Как пришли, так и уйдут, да только вот, что они здесь после себя оставят?..

– Господи, Мария! – взмолилась Ольга. – Еще не хватало пугать меня этими иностранцами!

– А это чтобы ты меня слушалась, моя девочка.

Мария опустилась рядом в траву и нежно обняла Ольгу за тонкие плечики.

– Ты должна твердо мне обещать, что поступишь в точности, как я тебя прошу. Ты выслушаешь эту лекцию с самым набожным видом и еще сделаешь все, что я тебе прикажу после... А теперь мы с тобой пойдем искупаемся.

– Я не в купальнике, – уныло отозвалась Ольга.

– Мы пойдем на протоку. Там даже звери не ходят.

– Там вода холодная, – опять уныло воспротивилась Ольга.

– Да пойдем же, господи ты боже мой! – Мария схватила ее за руку. – Ребеночка она хочет, а в лесу боится голенькой...

...Мария обернулась, с удовлетворением отметила, что за ними тайно следовала мужская фигура, и повлекла Ольгу в чащу.

Протока, куда привели дамы совой хвост в кустах, могла даже водолазу показаться местом для погибели. Внизу, среди ветвей, текла холодная и черная вода шириной в пять гребков, и казалось, если туда ввалишься, зазевавшись, то оттуда уже назад его обитатели не выпустят.

Тот, который устроился тайно – и классически – в кустах, замер обескуражено: неужели Ольга с Марией полезут в омут? Русалочки!..

Мария поспешила снять с Ольги сарафан. Он отчего-то застрял повыше худого живота, Ольга подняла вверх руки, повертела нежно бедрами и, наконец, выскользнула из платья. Неожиданно тяжкие груди вдруг выкатились наружу у жердеобразной Ольги. Мария взялась рукой ей за трусики.

– Отвяжись, Мария! Я сама! – вскрикнула красиво Ольга.

– Сама ты будешь еще долго озираться по сторонам! – сказала Мария тоном равнодушной мамы.

Ольга инстинктивно оглянулась, плавно спустила трусики до коленок и выпростала из них одну за другой свои длинные ноги.

Наблюдавший в кустах сразу позабыл о своем первом впечатлении, которое, как известно, самое сильное, и уставился внимательно туда, где недавно еще видел «жердь». Что вначале показалось вешалкой для одежды под сарафаном, было на самом деле тонкими ключицами на аккуратных плечиках с необыкновенно плавным рисунком линий. Девичьи позвонки сбегали с изгибом вниз по спине к высоким ягодичкам и превращались дальше в тонкую, розовенькую соразмерность бедер. Ольга сделала шаг к воде, пробираясь через кусты, нависшие над протокой, и от усилий мышц сухожилия на стройных худых ногах напряглись и заиграли, и теперь каждую ямочку под коленками и внизу, у лодыжек, наблюдавший без всякого сомнения не отказался бы покрыть поцелуйчиками прямо здесь и сейчас, на месте, невзирая даже на опасность быть обнаруженным за этим своим школьным занятием.

Убедившись, что Ольга достаточно покрасовалась и, наверное, поменяла уже мнение у того, кто сидел в своем укрытии, – если, разумеется, там не мертвец! – Мария сама скинула одежду, отстегнула бюстгальтер, театрально бросила его чепчиком в воздух, но осталась в трусиках, и тоже полезла в воду через кусты. У наблюдавшего был уникальный шанс отгадать, наконец, причину необыкновенной привлекательности Марии, увидеть из своей мальчишеской засады те эротические подробности ее тела, которые вынуждают оборачиваться ей вслед всех без исключения в Империи, но – увы! – Мария чересчур быстро потонула в прибрежной растительности вслед за Ольгой, и наблюдавшему остались одни только странные воспоминания о ее локтях и коленках, о ее возмутительно тесных бедрах спереди...

Протока оказалась на самом деле комфортабельной и вовсе не гибельной для купальщиц. Плотный кустарник подходил к самой воде по берегу, и, не ступая в илистое дно голыми пятками, можно было выбираться обратно, держась только за гибкие кусты. Над водой низко стлались толстые ветви деревьев, давно уже очищенные от коры тлением, голые и гладкие, куда Мария и Ольга выползли и грелись теперь посреди протоки на солнце.

– И как же это ты хочешь ребеночка? – спросила Мария негромко, чтобы следивший за ними наглец не слышал. – Кого бы ты сделала своим мужем?

Ольга сразу приуныла и задумчиво брызнула ножкой.

– Это... плохо... ужасно... нехорошо, но я... не хочу мужа, – сказала она. – С тех пор, как у нас появились эти заграничные видеомагнитофоны и я увидела, какими красивыми на самом деле бывают люди, я пришла в ужас. Мария, ведь мы все здесь уродливые... Фигуры у нас недоделаны, лица толсторожи... У ребеночка – когда еще это все наружу проступит! А мужа придется ведь сразу взрослым терпеть...

– Ольга, хочешь родить от иностранца? Ну вот, от Художника... – сказала лукавая Мария, возлежа на толстой ветке, равнодушная ко всему живому.

– Кому из нас не придут в голову глупости! – Ольга развеселилась. – Сколько ужаса я нагнала на твоего Художника! По-моему, он таращился на меня, как на дерево...

– Дело не в этом, – настаивала Мария, – главное, как нам надуть Калиграфка.

– Зачем же его надувать? – удивилась Ольга. – Теперь при Дворе на все заграничное такая мода, а тут целый ребеночек! – она опять брызнула ножкой.

– Пошли, – вместо ответа распорядилась Мария.

Они полезли по гладким веткам к берегу. Ольга заспешила, поскользнулась, с визгом упала в воду и ловко подплыла к берегу.

ГЛАВА VI

– Дамы и господа! – произнес Магнус, Истома, и окинул наметанным взглядом художника гостиную Резиденции.

В ответ с кресел и диванов воззрились на него члены свиты Министра, морды у них заранее улыбались в ожидании услышать мудреную околесицу от легкомысленного иностранца. Но даже эти морды казались лишь невинными поросятами рядом со скелетообразными фигурами, окружавшими непосредственно серого урода с плоским вытянутым лицом. Художник Магнус мог бы профессионально отметить, что суть уродства как бы лезла изнутри, она как бы выдавливалась наружу и выходила на поверхность в виде малоэстетических выпуклостей, извилин и других не только явных, но и тайных признаков неоконченного антропогенеза. «Неужели это и есть дядя ее, Калиграфк?» – подумал Магнус на серого: Мария безмятежно покоилась рядом с ним как ни в чем не бывало, – «с этой... бородавкой»

Уставший от зрелища квазилюдей глаз Художника мог бы, конечно, отдохнуть на лицах Персонала, но Магнус, напротив, почему-то был особенно недоволен их присутствием. Интересно, какая муха его укусила?

Несчастная Ольга была посажена напротив Художника и не сводила с него коричневых глазищ, развлекаясь, кстати, его черной сутаной, а в особенности, профессорской шапочкой, в которые он зачем-то вырядился. Магнус скрепил сердце, мысленно раздел Ольгу догола, чтобы хоть чем-то отвлечься от ее сосновой внешности, и обратился, наконец, к прямо ней, – той, ради кого и пригласили его сюда сообщить об изысканиях Новых Энергетиков из Москвы.

– Мы знаем, что боги спускались на Землю, – сказал Магнус – и сразу морды в гостиной скривились. – Но кто они были, эти космические пришельцы? Нам удалось установить, что в местах их архаического появления – в районах погибшей Атлантиды, как иногда мы собирательно говорим, по меньшей мере, о четырех материках, ушедших под воду Мирового океана после какой-то гиперкатастрофы, случившейся на Земле, – по-видимому, это было столкновение с гигантским астероидом, – уточнил Магнус, – в этих местах нами обнаружено особое скопление земной энергии. То есть совсем не случайно пришельцы упали именно здесь! Материки Атлантиды были малодоступны для землян, потому что у них не было еще мореплавания. Пришельцы, отравленные генами некой технической цивилизацией, стали быстро осваивать море и скоро уже могли достигать материков, на которых жили истинные люди, – сказал Магнус. – Это грозило полным рабством нашим предкам уже в те далекие времена, но силы Небесные тогда впервые вступились за человека Земли: это был точно рассчитанный удар астероида, вызвавший погружение Атлантиды в воды Мирового океана, а ось Земли сместилась на пятнадцать градусов. Пришельцам, таким образом, не только пришлось вынужденно перебираться с остатков суши на другие материки, но теперь они были лишены и своей энергетической подпитки, которая, так сказать, ушла под воду вместе с Атлантидой.

– Вот когда пришельцы по-настоящему столкнулись с землянами! Возможно, они были крупнее и внешне выглядели эффектнее, чем наши древние родные и близкие, – сказал Магнус и покосился на свиту Министра, стараясь в особенности не смотреть на Прокурора и его людей. – Во всяком случае, – продолжал он, – этим можно объяснить ту мифологию, которою украсили древние люди историю своих контактов с пришельцами и оставили нам свидетельства о необыкновенной силе, мудрости и красоте этих богов и богинь.

– Но боги стали теснить землян к холоду Севера. Что ими двигало? – вопросил Магнус, обратившись как бы непосредственно к Ольге, которая и без того уже тихо приходила в восхищение от Магнуса. – Здесь мы переходим к самому важному!

Магнус прошелся взад-вперед перед своими странными слушателями.

– Наверное уважаемая публика помнит, что в результате катастрофы пришельцы лишились на Земле районов с энергетическими точками. Именно на поиски новых схожих мест было теперь направлено их переселение. Это движение продолжается до сих пор, и внешнее его проявление мы наблюдаем именно в насилии Цивилизации над исконной человеческой культурой! Современные потомки пришельцев так же наделены генетической силой далекой и чуждой Земле культуры, как и божественные их предки. Но в чем сущность этой культуры? У нас есть все основания полагать, что пославшая этих богов цивилизация есть техногенная цивилизация, внутренние усилия которой направлены не на Преображение, а только на подчинение Матери-Природы в каких-то своих корыстных целях – а в конечном итоге, и подчинение всего Мироздания! По существу своему эта культура – противобожеская, она стремится переделать божье Творение, Сей Мир, и поэтому богами называть тех пришельцев мы не будем.

– Но главная опасность не в том, – продолжал нагнетать Магнус. – С «богами» мы с божьей помощью как-нибудь справились бы. Но особенное коварство техногенных пришельцев кроется в том, что они выбрали стратегию постепенного самовнедрения в человечество. К концу Новейшего времени мир незаметно сам для себя оказался в рабстве у Цивилизации. Техногенная культура пожрала целые народы людей без остатка. Бездушная Цивилизация погубила всякую духовную человеческую жизнь в Европе и Америке, она накрыла собой японские острова на Востоке, проникла в обширнейшие районы Азии – и даже достигла ее сибирских пределов. Она наконец смогла образовать всемирный союз, и это античеловеческое образование названо – Большим Конгрессом! Цивилизация богов все больше теснит исконную человеческую культуру, но оазисы культуры остаются ей недоступны. В эти оазисы путь ей заказан навсегда! Ей не удастся окончательно погубить человеческую культуру и душу самого человека. Вспомните многострадальную историю Большой Империи! Как ни рвали ее на части, как ни старались захватить, а после революции – даже уничтожить антропологически, спровоцировав энергетическую пандемию невиданной силы при помощи внушения так называемых сильных идей, перед разрушительной силой которых может устоять только сама техногенная цивилизация... и все равно эта территория осталась ей недоступна! Спросим у себя, какая же сила бережет и хранит просторы Большой Империи как зеницу ока?

– Новая энергетика нашла удовлетворительный ответ. Дело в том, что на захваченной Цивилизацией земле живут ее пленники – представители исконной человеческой культуры, – гнул свое Магнус, тогда как Ольга перед ним уже закатывала в экстазе глаза. – Их страдающий дух продолжает оказывать посильное сопротивление колоссальному наступлению на человека этих разноцветных мыльниц и электронных безделушек, которыми так богата Цивилизация (зато лишенная духовности!). Но откуда в святых такая сила духа, что они могут противостоять Цивилизации, даже если сами живут там, в самом пекле ее, за границами Большой Империи?

Магнус на минуту стих, подняв вверх указательный палец, требуя особого внимания.

– Правильно, – закончил он, интригуя аборигенов, – сила этого духа проистекает именно с вашей святой и недоступной для Цивилизации территории! Ваша земля – последняя надежда исконной духовной культуры всего человечества. Она – последний оплот, но и плацдарм для перегруппировки сил и решающего наступления на Цивилизацию. Скоро в вашей земле, как в заповеднике, соберутся поистине святые, избранные люди. Ваша земля – это обитель святых. Конечно, жизнь их не была легкой, они и здесь претерпевали муки и страдания, но тайна как раз в том, что в каком-то другом месте Земного шара они не сумели бы вынести и толику тех мучений, которые выпадают им здесь, в поистине святой земле. О чем это говорит? Это говорит о том, что где-то в этих местах, должен быть сокрыт источник той же силы, какая питает техногенную цивилизацию из космических просторов и который дает энергию исконной человеческой культуре здесь, на земле.

– Мы позже укажем на этот источник,– опять интриговал Магнус. – Теперь же поговорим о том, почему именно ваш народ исторически отличается апатией и физической леностью, отчего он якобы отстал теперь в своем развитии. Нет ничего глупее, чем пытаться сопоставить, к примеру, современные технологии Большого Конгресса с промышленностью Большой Империи и делать из такого гибрида вывод о будто бы безусловной деградации последней... Пусть это вас пока не шокирует, – счел нужным предупредить Магнус, – после все разъяснится, да и сама Империя при таком подлом и коварном сравнении, разумеется, проигрывает. Но давайте послушаем, о чем говорят ваши простые люди? Конечно, при нынешнем отчаянном – потому что последнем – наступлении Цивилизации здесь, в заповедном районе исконного человечества, много простых людей поддалось этому колоссальному натиску и уступило место духовных интересов материальным – которые суть душа техногенной цивилизации. Но это лишь временная уступка, и последний, отчаянный натиск враждебной человеку материальной культуры будет последним лишь в том смысле, что человек теперь выстоит и перейдет в наступление на зараженных страшными космическими генами мутантов, этих изменников, продавшихся Цивилизации за игрушки. Исконный человек Земли, который в своем чистом виде все еще существует здесь, в заповедном краю, – этот человек никогда не тяготел к техногенной материальной культуре. Вспомним, о чем думает и говорит на этой земле простой мужик, не имея порой даже куска хлеба за день? Он говорит о боге! Он говорит о духе! Так было в несчастной России, поддавшейся, к сожалению, разрушительному и чуждому духу Цивилизации, а ведь когда-то мальчики в русском кабаке, по свидетельству одного русского летописца, говорили о правде и смысле жизни, – в кабаке говорили о боге! И ведь это были почти неграмотные люди. Да что неграмотные! Их и просто дураками славили. Ведь главный народный герой был у них Иван Дурак. А тайна и секрет в том, что исконному человеку Земли университетские знания не нужны – он получает информацию сразу, напрямую, из пространства. И только засилье, обман и блеск Цивилизации помешали ему развить эти исконно и истинно человеческие способности.

– К сожалению, – все больше сокрушался Магнус, – Россия, как я уже сказал, была тоже сломлена, боги дошли и сюда, не пощадили они эту жемчужину поистине человеческой культуры. Но произошло это только потому, что район там был недостаточно богат энергетическими точками, а сами люди поддались европейскому образованию, вместо того, чтобы сохранить свои уникальные культурные особенности, как это ни парадоксально звучит... Теперь, надеюсь, вы меня правильно поймете, дамы и господа, – с некоторым сомнением обратился к ним Магнус, – если я скажу, что по-настоящему богатым на людей, высоконеспособных к низкоцивилизованному обучению и образованию, остался на Земле один только ваш народ...

В гостиной возникло некоторое шевеление. Даже Ольга, казалось, пребывавшая уже в глубоком экстазе, открыла свои закатившиеся глаза и несколько округлила их, разглядывая Художника.

– Итак, мы подошли к самому важному, – поспешил продолжить Магнус, Истома.– Ваша Империя – поистине заповедный край Земного шара, в котором еще сохранился в чистом виде законный его обитатель, и главное, – в большом количестве, если можно так выразиться. Но почему – спросите вы, – как могло случиться, что эта бедная земля устояла перед чудовищным наступлением богов, как бывало не однажды в истории, если не упоминать о бесчисленных мелких нападениях, постоянного давления и провокаций со стороны Цивилизации? В ответе на этот вопрос заключена наша общая надежда, надежда всего исконного духовного человечества, за которым – будущее! Все дело в том, уважаемые дамы и господа, что именно в этой части Земного шара теперь находится самая мощная энергетическая точка...

В этом месте Министр вдруг задумчиво испустил запах. Лектор замолчал и в гостиной воцарилась мрачная тишина.

– Позвольте кончить, – сказал Магнус. – Цивилизация, которая расползлась теперь едва не по всей земной суше, готовится для решительного наступления, и в этом сомневаться нам не приходится... – Истома бросил взгляд в сторону – туда, где рассиживал теперь Персонал. – Именно ваша Империя осталась для Цивилизации, как кость в горле, поскольку вы сидите на колоссальной энергетической подпитке. Но не кажется ли вам, дорогие мои, – сфамильярничал вдруг Магнус, – что с одной только земной энергетикой человек никогда не смог бы противостоять мощной и чуждой, залетевшей десять тысяч лет тому назад к нам жизни? Конечно, такое было бы невозможно... дамы и господа, – восстановил субординацию Магнус. – И, по всей видимости, существует еще какая-то сила, которая в трудную минуту готова вступиться за человека. Именно эта сила околдовала некоторые районы Земли – и они до сих пор остаются недоступными для Цивилизации, а ваш район, по всей видимости, околдован с особым тщанием. Дамы и господа, вы можете как хотите называть эту силу: если вы атеисты, то можете говорить о закономерностях развития социума, если вы верите в единого и всемогущего бога, то вы вправе усматривать здесь и Его Промысел... Но тот факт, что вы остаетесь недоступны все еще для Цивилизации благодаря, в том числе, и этой мощной защите Свыше – факт безусловный.

– По опыту вашей тяжелой и страшной истории вы знаете, что Промысел божий спасал от гибели Большую Империю не раз, и не два, а может быть, и сто, и двести раз к ряду. История Большой Империи не дает нам права усомниться в особенном внимании Его к вам. Возникает вопрос: с какой же целью Он не помог людям сразу и допустил пасть в рабство к богам-пришельцам? Почему Он позволил им захватить едва не все основные территории нашей Земли? И не заключен ли наш ответ в самой безысходности этих вопросов? То есть – что Ему это было нужно? А нужно, дамы и господа, именно затем, чтобы в такие вот смутные времена, когда те, кто слаб и падок до блеска техногенных игрушек Цивилизации, желает теперь поспешно покинуть этот район битвы и укрыться у бездушных пришельцев, то, напротив, всех праведников, всех святых, всех отторгающих, если хотите, злое и бездушное цивилизованное образование, взять и собрать в одном месте нашей Земли, сосредоточить воедино их энергию, многократно помножить ее на силу самой мощной на Земле и до сих пор еще никем не задействованной энергетической точки, вселить в них тайны Своего Духа и после уже по-настоящему противостоять техногенным пришельцам. Итак, господа, как бы ни были теперь унижены и оскорблены люди вашей многострадальной Империи, как бы низко ни пали многие из них и как бы ни разрывалось наше с вами сердце от многопечального зрелища мучений в этой земле святых и праведников – и каким бы ни был соблазн, который несет в себе чуждая человеку и, как мы с вами сумели теперь разобраться, пришлая из холодного космоса техногенная Цивилизация, – именно вашему многострадальному народу, без сомнения, выпала честь божественной работы по возрождению истинного человечества...

На этом Истома Магнус вынужден был кончить, поскольку среди необыкновенной тишины то ли завороженных, то ли испуганных слушателей раздался глухой удар об пол упавшего навзничь тяжелого мужского тела – то свергся со стула, заснувший еще где-то в середине лекции, тяжкий Дермот Уэлш, офицер безопасности из числа Персонала Станции.

ГЛАВА VII

Ольга рыдала, приговаривая: «О бедная моя родина! О бедная моя Империя! Сколь ты несчастна...», – но Мария заметила, что Ольга была не слишком искренна. Ольга в последние дни немного переигрывала, возможно, из-за усталости. Мария подошла к Магнусу по важному делу, но ей пришлось еще выжидать, пока Министр, растроганный, обращался к нему:

– Позвольте мне вас поблагодарить от имени моей дочери и всех остальных, господин Художник.

«Остальные» подымались со своих мест, поспешно меняя выражение некоторой увлеченности на мордах на гримасы самодовольного превосходства над Цивилизацией.

Наконец Министр оставил Истому в покое, и Мария, с искрой в глазу, попросила его задержаться.

– Господин Пер! – позвала она громко, вовсеуслышанье, также и техника Станции, который вместе с Йоцхаком провожал до двери ничего еще не понимавшего спросонья Дермота. – Задержитесь немного, а ваши друзья пускай идут...

Пер подозрительно посмотрел на Магнуса, который возвышался рядом с Марией посреди быстро пустевшей гостиной, но он, конечно, махнул рукой своему Персоналу в знак того, чтобы шли.

– Это займет совсем немного времени, – живо произнесла Мария, когда они остались втроем. – Я хочу показать вам кое-что, вам будет обоим интересно, но я должна сходить и принести – здесь недалеко... А вы пока располагайтесь в гостиной как дома и подождите меня. Вам никто не помешает. Они ясно слышали, что я остаюсь здесь с мужчинами, никто не посмеет войти. Только обязательно меня дождитесь, – пригрозила с улыбкой Мария.

Пер и Магнус проводили ее рассеянно взглядами и в молчании расселись в разные углы.

Прикрыв за собой высокие двери, Мария быстро пошла коридором, потом коридорчиками и лесенками, все удаляясь куда-то в глубь здания. Наконец она встала перед неприметной дверцей, быстро нажала кнопочный код, толкнула дверцу внутрь и вбежала в крохотную комнатку.

– О боже! – вскричало испуганно какое-то бычеподобное существо, до этого мирно здесь возлежавшее в кресле перед крутящимися бобинами магнитофона и с наушниками на шее.

Это была большая прыщавая вьюноша, которая теперь неловко билась в кресле, пытаясь то ли вскочить, то ли отвернуться, панически пихая обратно в галифе то, чем она только что забавлялась собственными руками.

– Хорош! – презрительно бросила Мария, прикрывая за собой дверцу. – И зачем вас только кормят, все зря уходит...

– Госпожа Мария... Так неожиданно... – лепетало в ответ молодое чудовище, норовя извернуться от ее глаз, чтобы спрятать выпученное предательски в одном месте галифе.

– Не скули, – резко оборвала она. – У кого служишь? – Она подождала, пока тот сообразит. – Кто начальник, спрашиваю, ты же не девочка так долго думать?

Солдат назвал фамилию какого-то армейского капитана.

– А ты кто? – спросила Мария.

– Младший специалист Купо! – закричал он.

– Не кричи, Купо, – понизила голос Мария, – и слушай внимательно. Если что-нибудь напутаешь, тебе конец. Понял? А теперь – держи, на вот тебе моя ножка, делай с ней, что хочешь. Полезешь выше колена – прибью. А мне давай-ка сюда эти провода, я пока послушаю... Так... Хорошо, где тут гостиная? Здесь? Прибавь звук. Так. Нормально, Магнитофон пишет? Пусть пишет. А ты пока забавляйся моей ногой... вместо этой своей... гадости. И я очень надеюсь, младший специалист Купо, что ни капитан, ни вообще хотя бы одна мышь ничего не узнает, – или тебе больше не придется мечтать руками здесь, в элитных войсках!

Мария бросилась в кресло, закинула ноги на стол перед магнитофоном, нацепила на глову наушники и стала слушать. Платье скользнуло вниз, обнажив ей коленки на скрещенных ногах.

«Жучок» из гостиной по системе прослушивания донес пока одну только гробовую тишину. Мария в сомнении потрясла наушники.

– Надеюсь, они работают?

Но Купо уже не слышал, уставившись ей на ноги. Он широко улыбнулся и машинально вытер вспотевшие ладони о свои галифе.

Мария краем глаза следила, как он коснулся вспотевшими пальцами ее обнаженной сильной голени. Он провел рукой до колена, но, вспомнив об угрозе, отдернул руку вниз, к возмутительному подъему ноги. И тут Мария отчетливо услышала в наушниках голос Пера:

«По правде говоря, Магнус, я еще надеялся, что ты, по крайней мере, безобиден в своих увлечениях».

Ему никто не ответил.

«Когда ты стал появляться вслед за нами в этих маргинальных культурах, – опять подал голос Пер, – я думал, что ты только взял на себя роль священнослужителя, который следует за войском, чтобы причащать смертельно раненых».

Чувствительный «жучок», скрытый в гостиной, уловил какое-то шевеление, но никто по-прежнему не отозвался.

«Я вначале думал, – опять сказал Пер, – что нет ничего плохого, если ты будешь вселять надежду этим несчастным, – в конце концов, после проще цивилизовывать аборигенов, у которых в душе поселилась вера в вечную жизнь, чем тех, кого мы совсем еще не коснулись».

Опять ему никто не ответил. Мария с минуту внимательно следила за действиями бычеродного Купы. Он уже не слышал внешнего мира и увлеченно шершавил ей ногу своими квадратными ладонями, он смотрел на голень так жадно, как будто хотел обглодать ее, и у него появились признаки сердцебиения.

Вдруг Мария опять услышала:

«Но я теперь сомневаюсь, Магнус, – сказал Пер. – После того, что случилось в Союзе в Южном Полушарии, я больше так не думаю, что твоя деятельность безобидна».

«Союз весь на вашей совести, – произнес вдруг Магнус, Истома, Художник. – Это была исключительно чистая, духовная культура, – сказал он, – и вам не следовало туда влезать».

«Ты ошибаешься, – возразил Пер. – Они определенно спешили перейти к техническому развитию».

«Сомневаюсь, – голос Магнуса. – Все эти аварии на транспорте в последние годы... Им совершенно чужда была вся эта ваша техника и вся эта промышленность, по крайней мере, в том виде, в каком навязываете человечеству это вы...»

«Если ты хочешь сказать, что современная техника была чуждой их политическому режиму, тогда ты прав, – согласился с ним. Пер. – Новейшая промышленность и техника Цивилизации действительно слишком хрупкая, чтоб сразу не поломаться в неразвитых пальцах...»

Услышав это, Мария с некоторым сожалением покосилась на свою ногу, которую сама только что доверила рукам скотоподобного младшего специалиста. Там с нараставшим пыхтением, прижимались к ее бедру, терлись и пытались неловко изогнуться так, чтобы достать ногу одновременно и губами. Мария уже хотела из жалости подать ему вторую ногу – специально для губ, – но следующие слова ее особенно увлекли.

«Между прочим, здесь начались те же процессы, – сказал Пер. – Ты уже застал последнюю железнодорожную катастрофу? Виновным оказался, как это ни банально, стрелочник, который недозакрутил у стыка рельсов гайку. Именно ремонтный рабочий, и именно недозакрутил гайку. Чтобы как-то объяснить поведение-рабочего, они традиционно и много тут обсуждали дисциплину труда, но суть, как ты понимаешь, не в этом».

Марии пришлось на секунду отвлечься, чтобы дать по загривку Купе, который уже забыл об уговоре и полез у нее выше коленки. Купо со стоном вернулся к голени и ступне.

«Этому несчастному, которого вы вынудили изображать из себя промышленного рабочего, подражая вам, на самом деле совсем не до рельсов и поездов. Он занят в душе своей совсем иными мирами и материями, он ежеминутно думает лишь о том, что человеку цивилизованному – тебе, например, – никогда не понять».

Пер, показалось, пропустил это мимо ушей.

«Нет, это просто непривычка к скорости, – сказал он, – механизмы здесь мало доступны, и к тому же, свирепствуют службы министерства внутренних дел – кажется, они тут готовы арестовать подданного уже только за то одно, что он выехал в автомобиле на улицу. Они отбивают всякую охоту иметь дело с движущейся техникой. Заместо чтоб накануне нового века, напротив, приобщать подданных к технике в обязательном порядке, они здесь делают все, чтобы аборигены держались от нее подальше. Редкий человек в Большом Конгрессе не имеет лицензии на управление истребителем. Цивилизация исподволь подготавливает нас все время внутренне быть готовыми к высоким скоростям. Представь, может ли человеку, знакомому со скоростью, придти в голову не докрутить гайку у рельса, где через несколько минут пройдет скоростной поезд? Не имеет значения, какими мирами занят у себя в душе путевой обходчик, но в Цивилизации его допустят к работе, только если не докрутить гайку станет для него так же противоестественно, как противоречит природе большого империона не допить початую бутылку водки, – а это возможно, только если он не то чтобы хоть раз управлял скоростным поездом, а хотя бы руль обыкновенного автомобиля умел держать в своих руках на автобане...»

Мария почувствовала, что ее тащат за ногу на пол. Младший специалист Купо ласкал отданную ему на время коленку уже с яростью распалившегося быка.

«Ты никогда и не приучишь этих людей к скорости, – возразил Магнус. – Здесь, в Большой Империи, культура той же духовной направленности, что была и в Союзе в Южном Полушарии. Как и в Союзе, они здесь отторгнут твою бездушную техническую Цивилизацию, вот увидишь, и все опять может кончиться катастрофой. Уж если ты заговорил об автомобилях, то посмотри хотя бы, как они тут все ездят! Вы преступно спровоцировали массовый суицид, введя в Большую Империю автомобиль. Теперь человек здесь не только получает вкус к самоубийству на дороге, но и к самому убийству, давя пешеходов вокруг себя. Все это говорит лишь о том, что настоящему, истинному человеку чужда и враждебна техника Цивилизации. Не политическая отсталость больших империонов отторгает Цивилизацию, а их высокодуховная культура человека, у которого ко всем этим вашим механизмам, что называется, не лежит душа. Вы дразните теперь больших империонов автомобилями, как дразнили в свое время южных полушаров патефонами, а ведь здесь тоже есть слабые и падкие на материальный блеск души, многие теперь из-за этого блеска глотку готовы перегрызть друг другу – здесь все слишком несовместимо с вашими игрушками!.. Это преступно с вашей стороны, а вам ведь недолго уже осталось, Земля все равно отторгнет Цивилизацию, пора бы и о душе подумать...»

«Магнус! – голос Пера. – Мы уже с тобой говорили об этом. Цивилизация никогда и не посягала на душу – это обитель Бога. Цивилизация занята эволюцией, наработкой у человека навыков физического обитания в мире – искусство, между прочим, тем более успешное, чем больше укреплена душа человека религией. Цивилизация, конечно, великая захватчица, пожирает на своем пути растительные культуры, но она ведь и отдает диким аборигенам себя... Отставание больших империонов от общего уровня развития на Земле катастрофично, а мы уже подошли к пределам – в технике, в науке, в религии – и завтра надо ожидать, не то что количества, а уже нового качества состояния человека, и что там будут делать эти остатки плаценты от давних родов человечества, эти вот большие и южные разные там империоны и полушары, – одному богу известно! Неужели тебе их не жаль? Нет уж! Ты, пожалуйста, не мешай нам их заблаговременно вытаскивать из их так называемых культур... пока, впрочем, у нас есть еще время ими заниматься...»

«Вот именно, Пер, вы подошли к самому своему порогу и к своему итогу, а новое качество будет определять как раз душа человека культурного, и попомни мои слова: Цивилизация не империонов здесь от себя изолирует, а сами вы здесь закрываете себе путь к человеку душевному, который в Большой Империи...»

Мария приготовилась услышать что-то очень важное для себя, но Купо, уже вконец озверевший, выволок ее за ногу из кресла, прижал на полу, придавил и гладил, и терся своим вспучившимся местом. Разумеется, Мария могла дать ему по морде и высвободиться, потому что никто в Империи не осмеливался противоречить ей, даже в горизонтальном положений, но Мария вместо этого только приподнялась на локте и с жалостливостью мамы наблюдала за ним, как за неразумным животным. Движения Купы становились уже конкретнее, основательней и целенаправленней, вот он закатил глаза и стал постанывать, плотней прижавшись к левой Марииной ноге, потом он дрожащей рукой нашарил и ухватил правую, в изнеможении поднес к губам, облепил голень слюнявым ртом, содрогнулся и почти сразу обмяк.

Мария осторожно высвободилась.

– Бедные мои. Бедная страна. Все, мой мальчик, успокойся. Мария тебя простила... и никому не расскажет. Пойди, высморкайся, – приговаривала она.

Она вскочила на ноги и оправила платье.

– О, госпожа Мария! – захныкал Купо. – Вы так добры, так справедливы всегда, мы все тут готовы умереть за вас...

– Перестань ныть, – теперь уже в обычной своей бесчувственной манере оборвала его племянница Калиграфка. – Это я забираю...

Она смотала остаток пленки, сняла с магнитофона бобину и напоследок еще раз напомнила о своей угрозе: – Вылетишь сразу из Заповедника, – и показала многозначительно бобину в руке.

– Ну что вы, госпожа Мария, как можно! Да за вас... – зарычал ревностно Купо.

Но Мария уже выскользнула за дверь и стала теми же коридорчиками, лесенками и поворотиками выбираться из глубины здания в направлении гостиной.

...Пер и Магнус, в замешательстве, обернулись, оборвав разговор на полуслове. Мария быстро прошла к ним от двери и остановилась между их креслами.

– Я немного заставила вас ждать, – сказала она, – но для этого потребовалось известное время.

С этими словами Мария протянула Магнусу магнитофонную пленку, но секрет ее объяснила, почему-то, обернувшись, Перу:

– Вы так увлеклись, что совсем забыли об осторожности. Вот что я хотела вам показать. Во всяком случае, этот ваш разговор я вам могу вернуть обратно.

Магнус принял из ее рук бобину и внимательно на нее уставился.

ВТОРОЙ ПРОТОКОЛ

Не успел Пер вернуться в Домик Персонала, и ему сразу пришлось бежать на Станцию. Как доложил Уэлш, Министр Шенк вдруг запросил разговор с секретарем Большого Конгресса.

– Йоцхак уже там, – сказал Дермот.

По дороге Пер размышлял не столько о причине такой спешки Министра, сколько о смысле донесения, которое придется передавать в планирующий офис немедленно. На Станции он сразу прошел в кабинку для прослушивания и недолго думая нацепил наушники. На середине какой-то фразы он услышал «голос секретаря»:

«...да, мы уже советовались и решили выделить вам потребительских товаров сколько потребуется.

Министр: «То есть, чтобы удовлетворить потребности не только краймеров, но и всего остального населения? Я вас правильно понял, господин секретарь?»

«Голос секретаря»: «Совершенно верно, хотя... Вы сами понимаете, какой это риск и не только экономический...»

Министр: «Да-да, господин секретарь, именно об этом Я и хотел теперь поговорить. Именно риск и не только экономический. Ведь Я примерно понимаю ход ваших мыслей, товары надо создавать или зарабатывать самостоятельно, иначе они вместо процветания повлекут еще большее падение... нравов».

«Голос секретаря»: «Это не ход моих мыслей, как Вы изволили выразиться. Об этом предупреждают нас специалисты в области социального планирования...»

Министр: «Разумеется, здесь есть проблема... Товары надо ценить, а как их ценить, если они не заработаны... и так далее, вплоть до выводов о последующем вырождении всего общества в иждивенцев и нищих попрошаек, и в итоге, – его исчезновение с лица Земли...»

«Голос секретаря»: «Ну, это слишком мрачно и пессимистично. Всегда можно уберечь хотя бы часть».

Министр: Это именно то, что Я и хотел теперь обсудить. У Нас, господин секретарь, тоже теперь бывают иностранные философы, и они тоже видят эту здоровую часть общества, видят, что в ней заключен большой потенциал для Нашего Возрождения. Вот почему Нам особенно не хотелось бы ошибиться именно теперь и, допустив зло по отношению к этим людям, погубить все общество в целом. А что, ваши специалисты действительно подтверждают, что товары могут погубить империонов?»

«Голос секретаря»: «Мне, во всяком случае, известны такие выводы наших экспертов».

Министр: «Если эти выводы соответствуют истине, то Мы, наверное, можем пойти на риск, а также эксперимент».

«Голос секретаря»: «Какой эксперимент, господин Министр?»

Министр: «Дело вот в чем, господин секретарь. Некоторые иностранные философы, которые, как Я уже сказал, теперь бывают у Нас из стран Большого Конгресса, определенно видят в части Нашего общества, и, слава богу, – в большей его части, некое особенное качество, которое, как бы это получше объяснить вам, характеризуется больше духовными, что ли, если можно так выразиться, запросами, а не материальными. Осмелюсь предположить, господин секретарь, что именно на этих людей внезапное обладание товарами первой и второй необходимости, как наиболее противоречащее их душе, может произвести особо разрушительное действие. Один Наш философ, которого пятьдесят лет тому назад закопали живым в землю – за Наших великих предков Мы, как вы понимаете, никакой ответственности не несем, – писал, что если у людей нет мира в душе, то и на вещи, которые их окружают, они будут смотреть как на врагов, импортные товары и вещи станут как бы угрожать их спокойствию и счастью, а Нас здесь предупреждают, что, утратив именно эту часть общества, Мы потеряем, таким образом, основы, оригинальность и важное отличие от других, а значит, и силу».

«Голос секретаря»: «Какую силу?.. То есть, простите, я только хотел уточнить, какую именно часть Вы имеете в виду – краймеров?»

Министр: «Как раз наоборот, господин секретарь. Нас больше беспокоит состояние простолюдинов. При виде импортных товаров и ярких вещей они сразу впадают в панику или проводят время в мечтах о той или иной вещи или товаре. Видите ли, некоторые, как я уже сказал, иностранные философы полагают, что у Нас, как бы это сказать, не все еще в порядке с головой, и хотя именно в этом они усматривают большие перспективы для Нас, сейчас, однако, одна проблема сразу тянет за собой другую. Как только простолюдин становится обладателем той или иной вещи или товара, то сразу он становится также объектом преследования со стороны того или иного краймера... В таких условиях почти невозможно управлять Империей: одни – все время в поисках вещей или товаров, а другие – их обладателей. В Империи хаос, господин секретарь, не дай вам бог испытать что-либо подобное. И вот Я думаю, а что если нам, и правда, опробовать ваши предложения из прошлого раунда Наших с вами переговоров и действительно попытаться отвлечь от политической активности именно краймеров, с помощью ваших товаров?»

«Голос секретаря»: «Я этого не предлагал, я только интересовался, не думаете ли так Вы сами, в свою очередь».

Министр: «Ну вот, теперь Я действительно так думаю. Мы отвлечем внимание краймеров вашими товарами, на которые они так падки, а простолюдовая часть общества, которую краймеры прекращают терроризировать, потому что теперь с нее нечего будет взять, обращается на путь истины и добра, а также, – к проблемам своего духовного выздоровления».

«Голос секретаря»: «Это поистине смелое, нетрадиционное решение, господин Министр. Ведь раньше нам казалось, что только предоставив всем без исключения относительное изобилие материальных ценностей, мы бы могли постепенно определить – по отношению к этим ценностям, – кто есть кто в вашем обществе. Но от такого решения, скажу Вам без лукавства, нас сдерживала одна деликатная сторона дела, а именно, – вопрос права, которое предусматривает ответственность за провоцирование людей на определенные поступки, а также любые эксперименты, с этим связанные. Но теперь у нас появляется возможность часть общества, причем, – большинство, и причем, – лучшее большинство, если верить Вашим оценкам, – уберечь от противоправных экспериментов и не искушать этих людей заграничными потребительскими товарами. Такое решение, господин Министр, настолько оригинально, что мне придется запросить предварительно мнение наших экспертов по планированию... Всего хорошего, господин Министр, мы Вас известим о результатах экспертизы. Если будет что-то новое, выходите на связь, я предупредил своих помощников, чтобы с Вами немедленно соединяли. До свидания».

Там положили трубку и Пер услышал, что Министр положил свою только минуту спустя, будучи, наверно, в больших раздумьях. Пер прошел в аппаратную. Йоцхак сидел за пультом и барабанил по нему пальцем.

– Они не только рады игрушкам, Йоцхак, но теперь еще готовы верить любому шарлатану, – сказал Пер.

– Магнус не шарлатан, – возразил ему оператор. – Он в чем-то даже профессионал...

– Ты узнал его?

– Еще бы! Ведь это его проповеди стоили существования Союзу в Южном Полушарии.

– Может быть, мы несколько преувеличиваем его возможности, но будем, тем не менее, осторожней – он опять появился вместе с признаками каких-то наближающихся событий. Боюсь, это мое предположение не лишено смысла. Подожди, не отключай сеть. На вот, передай через спутник...

Пер протянул ему бумажку с нацарапанными на ней словами:

«ДОНЕСЕНИЕ 2

В стаде проявляет активность самка.

– Пер».

ГЛАВА VIII

Рано поутру тишину Заповедника вблизи Резиденции прорезал невообразимый зоологический крик – так наверное кричит новорожденный после первого глотка воздуха, но это был крик в пятьдесят раз капризней. Истома Магнус, который спал у себя с открытыми окнами, как был, в трусах, выскочил в окно и после долго сам удивлялся анахронизму этой странной реакции своего организма. Он даже не сразу остановился и пробежал еще до самого угла Резиденции. Но дальше ноги его отказались его нести.

За углом, на площадке перед парадным входом в Резиденцию, были солдаты. Они держали в кольце низкорослое существо, которое еще раз прорезало утреннюю тишину пятидесятикратным воплем младенца, но тут же получило удар поддых от охранника.

Существо скрючилось, обратившись с невнятной речью к близстоящим – скорей всего, что-то нецензурное, но в эту самую минуту на крыльце показалась... Мария.

Охранники сразу расступились перед ней, и Магнус испугался, как бы странное существо не бросилось и не перегрызло ей шею, но оно вдруг, наоборот, замерло и уставилось снизу вверх на Марию в страхе... впрочем, тут бы окаменел и саблезубый тигр, – Мария казалась в эту минуту взбешенной фурией.

– Что, Цаца, свежий воздух тебя так бодрит? – зловеще произнесла Мария.

Тот, кого она назвала Цаца, вдруг шагнул к ней, охрана напряглась, но Мария нетерпеливо махнула рукой, и все опять замерли.

– Ты не рад судьбе? – снова произнесла Мария, смягчившись. – Что же, подумай еще: там тебя ждет стенка и пулемет, здесь – Ольгины ложесна, там – неизвестная могилка, а здесь ты станешь священной жертвой на глазах у Империи. Ну что, хорошо подумал?

Вдруг существо проговорило человеческим голосом:

– Госпожа! Мария! Матушка наша!

– За что приговорен? – оборвала его племянница Прокурора Калиграфка.

Существо оживилось и отвечало с готовностью и удовлетворением:

– Два убийства, первоклассные ограбления, тоже с трупами... Жаль умирать, матушка, еще не насытился.

– Когда казнь? – опять прервала его Мария.

– Нам не говорят, – пожаловался Цаца.

– Здесь тебя заранее предупредят о дне Обряда, – сказала Мария ему, как одарила сокровищем.

Магнус стал дрожать всем своим голым телом. И без всего услышанного, только лишь глядя на Цацу, можно было догадаться, что его вытащили из камеры смертников: у него торчали уши – и в прямом, и в переносном смысле слова – настоящего вора и убийцы. Но зрелище ширилось и из леса, со стороны Усадьбы, материализовался Прокурор Калиграфк. Цаца сразу осмелел и напустил на себя внешнюю независимость.

Прокурор вклинился к ним с видом опоздавшего человека.

– Кажется, дядюшка, отца-производителя привезли, как ты и заказывал, – сказала Мария.

– Идиоты! Вы куда его привели! – вместо приветствия набросился Калиграфк на приезжих. – Немедленно в Усадьбу! Прочь отсюда! Там ему клетка приготовлена специально!

– Какая клетка, дядюшка? – со льдом в голосе удивилась Мария. – Это же человек!

Она отвернулась с презрительностью и быстро растворилась в дверях Резиденции.

– Черт подери, несите же его в Усадьбу, наконец! – опять приказал Калиграфк.

– Я тебе не чемодан, чтобы меня носить, – вдруг произнес Цаца и гордо двинулся в сторону, куда показывал рукой охранникам Прокурор.

Несколько метров все за ним следовали, но вдруг охрана подхватила его под руки и поволокла. И сразу лес огласился третьим уже за утро, но на этот раз сдавленным, слабым и коротким вскриком, – это был Магнус: он увидел прямо перед собой кривоногого Коменданта, в которого уткнулся ягодицами, начав пятиться обратно к своему окну по окончании зрелища.

– Вы так быстро выскочили на улицу, что снайпер несколько опешил, и поэтому вы все еще живы, – без предисловия сказал Комендант.– Ваше пребывание, как это было оговорено, закончилось вместе с лекцией. Сегодня до двадцати четырех ноль-ноль вы должны покинуть Заповедник.

Магнус послушно ответил: – Да.

Он хотел обогнуть кривоногого, но тот опять загородил дорогу:

– Куда?!

– Собирать вещи, – ответил Магнус и кивнул на открытое окно.

– Вход в Резиденцию – там!

Кривоногий показал рукой на парадное с видом, не терпящим возражений.

– Да, конечно, – согласился Магнус и двинулся за угол к парадному крыльцу.

Он взбежал по лестнице, потянул на себя дверь и хотел быстро проскочить холл, чтобы ни с кем не встретиться.

– Магнус! Господин Художник!

Племянница Калиграфка, Мария, выросла перед ним ниоткуда.

– Я вас извиняю за ваш костюм, – сказала она, приблизившись и глядя ему на ноги. – Надо же, целый парашют!

Магнус с очевидным сожалением подумал о своей слабости спать в хлопчатобумажных, бесформенных трусах в цветочек.

– Магнус, это же я вас сюда пригласила?

Она подождала, пока он кивнул в знак согласия.

– А что вам сказал Комендант?

– Выехать до полуночи сегодня.

– Вот именно, – сказала Мария, – до полуночи и... ни часом раньше Вы меня поняли, Магнус? Ни часом раньше! Вы, может быть, еще раз пригодитесь бедняжке Ольге... По одному очень важному делу, – добавила она с особенным холодом.

Магнус, Истома, проводил ее благодарным взглядом и через минуту был уже в раздумьях у себя в номере.

…Днем он бесцельно бродил вокруг Резиденции и даже имел случай снова лицезреть Цацу. Жениха, так сказать, выпустили пройтись с Отцом Невесты. В лес эта парочка, конечно, не углублялась, а ходила на виду у всех, чуть не под ручку, и Цаца несколько раз даже похлопал по плечу Шенка совсем по-родственному. Последнее обстоятельство, разумеется, не замедлило вывести из терпения прилипчивого коменданта, и скоро он выкатился к ним на своих кривых ногах.

– Господин Министр! – Комендант остановился в позе оскорбленного достоинства. – Снайперов опасно нервируют эти обнимки и похлопывания!

Министр был смущен.

– Что говорит этот кривоногий? – спросил вдруг Цаца развязно, с неделикатными уголовными модуляциями в голосе.

Эпитет, которым Цаца украсил свой вопрос, заставил Коменданта еще выше приподнять свой испитый подбородок.

– Папаня, ты ж скажи ему, кто я, а то я сам скажу, – стал теребить Министра Жених.

Шенк поморщился от такой фамильярности, хотя наверное знал, что у уголовных принято называть тестя «папой». И даже «мамой» – тещу.

Комендант с трудом взял себя в руки.

– Наши снайперы отличаются хладнокровием и выдержкой, иначе они уложили бы тебя уже ровно столько раз, сколько ты прикоснулся к господину Министру, а тебе, между прочим, господин Жених, надо еще дожить до известного отправления твоих жениховских надобностей!

Комендант развернулся на каблуках и поколесил прочь. Цаца сделался бледным.

– Обнять нельзя своего папаню! Хуже, чем в тюрьме... – выдавил из себя Цаца.

– Ну, я вам, допустим, не папаня, – ответил Министр неосторожно и Цаца сразу же затаил на него злобу. Душевное состояние Жениха явно оставляло желать лучшего.

– Дожидался бы спокойно у себя в камере казни, – с обидой в голосе проговорил Цаца. – Черт дернул меня согласиться на эту позорную смерть!

– Ну, вовсе не позорная, а наиболее почетная смерть в Империи, – возразил Министр.

– Это на бабе-то?!!

– У вас там, конечно, свой словарь, но у нас здесь не «баба», а Матерь Наследника Власти. Побудьте хоть последние дни своей жизни... культурным. – Министр посмотрел на небо.

– Одно успокаивает, – примирительно сказал Цаца, – что жертвую я не за ради Империи, а за своих же товарищей. Теперь поживут они в свое удовольствие! Со всего мира сюда разбойники съедутся. Они тут свой Большой Конгресс сделают. Вот уж правда так правда, пришло наше времечко! Хватит, попили вы у нас кровь. Уже все правили понемногу: и цари, и аристократы, и военные, и бабы, и помещики, и Министры, и даже пролетарии и крестьяне, люмпены, проститутки и те правили, да что говорить, и наши ребята тоже не раз уже стояли у власти, настоящие воры и даже убийцы, но вот, чтобы открыто, не таясь, со всеми своими регалиями и со всем почетом, – такого еще не было никогда! Царство краймеров! Двухпартийная система – партия воров и партия убийц! Правые и левые... Я бы – с ультраправыми... – уточнил Цаца, где-то слыша такое слово. Его понесло: – Комендант у нас будет шестеркой, Прокурор останется, как есть, паханом, ветеранов назовем благозвучнее – рецидивистами, своя полиция, ну, там, банкир, министр...

Цаца не удержался и опять похлопал по плечу Шенка, но руку на этот раз отнял поспешно.

– ...Министра можно не менять, и так все ясно. Шенк пропустил мимо ушей.

– А то и царицу посадим.

– Что?! – Последнее заинтересовало Шенка. – И кого же вы видите своей царицей?

– Да уж ясно кого, – не раздумывая, ответил Жених. – Ни святого, ни уголовного в стране такого нет, кто бы не хотел видеть на царстве нашу Марию...

– Какую Марию?! – изумился Шенк Стрекоблок. – Марию? Племянницу Прокурора Калиграфка?!

Цаца хитро прищурился. Кожа на его лице дергалась и неуловимо «плавала».

– Кого же еще! – загнул он с ехидством.

Шенк был удивлен: в придворной борьбе за власть Мария совершенно никакого вида не подавала.

– Но почему... она?! – опять спросил Шенк.

– Откуда я знаю? Душа к ней лежит, вот… – подумав, ответил Цаца.

Это замечание почему-то особенно расстроило Шенка.

– Я хочу в клетку, – вдруг заявил Цаца, щурясь. – Тут солнце, а я отвык, мне к смерти готовиться надо, а не под ручку расхаживать.

От таких слов у любого могли брызнуть из глаз слезы умиления, но Шенк, внезапно захваченный какой-то тайной мыслью, бесстрастно сказал:

– Мы с вами не просто ходим тут, а общаемся, – это входит в предстоящий Обряд, считайте, что ваши обязанности Отца Будущего Наследника уже начались. Отец Матери Будущего Наследника и Отец, простите, Производитель, должны близко узнать друг друга с тем, чтобы остающийся жить, то есть я, Шенк Стрекоблок, мог сделать запись в специальном журнале, или Книге, обо всем, что узнал и почувствовал в отношении Отца-Производителя...

– Два убийства, кровавые ограбления, неудовлетворенность содеянным... – начал заученно Цаца...

Но Шенк прервал.

– Я это знаю, но в Книгу заносятся только личные впечатления, таковы правила, а ваших жертв я ведь лично не видел? – поморщился Шенк.

– А что это за Книга? – спросил Цаца с любопытством.

– Древняя, – ответил Шенк. – Такая древняя, что мы не знаем даже её языка, чтобы расшифровать в ней начало, самые первые записи.

– Мы тоже ваш протокольный, фраерский язык отменим в грядущем царстве краймеров и введем свой, – уверенно заявил Цаца и прибавил: – Но я надеюсь, ты не будешь вспоминать плохо об умершем в этой своей Книге?

...Потом Магнус, Истома, Художник, увидел, как эта невозможная парочка из упитанного – с одной стороны, и исчадия тюрем – с другой, наконец была разъединена охранниками, которые подошли, чтобы унести Цацу в клетку, и, наверное, в художественном мозгу Магнуса эта парочка рождала какие-нибудь символы и образы будущей живописной картины. И Мария шла к нему со стороны Резиденции – и он вдруг впервые заподозрил в ней, хищнице, возможность мамы, способной родить детей, а может быть, даже воспитать.

– Ну вот, Магнус, – сказала Мария, оказавшись с ним рядом. – Теперь я хочу вам кое-что показать, прежде чем попросить вас еще об одной услуге для нашей Ольги. Пойдемте...

И Мария направилась в ту же сторону, куда только что увели Цацу. Магнусу ничего не оставалось, как последовать за ней молча.

ГЛАВА IX

– Я вам покажу сейчас главную святыню Империи.

Они углубились в лес по ухоженной как на кладбище дорожке.

– Это старинная Усадьба,– говорила Мария, – о которой вы, может быть, слышали, а на самом деле она – Храм для нашего важнейшего священнодействия. Вы же не откажетесь взглянуть на Храм народа, которому прочите великое будущее?

Магнус стал было что-то отвечать, но споткнулся о выгнутый из-под земли корень сосны, и пока собирал разлетевшиеся мысли, Мария продолжала:

– Про Обряд я расскажу вам позже, а пока, как художнику, вам будет интересно просто взглянуть на наше национальное сокровище...

Как из-под земли вдруг вырос перед ними солдат, вооруженный штыком в ножнах на поясе. Солдат загородил им дорогу.

Мария молча уставилась на него, и Магнус почувствовал и узнал в ней тот нараставший экстерьер взбешенной фурии, в котором она утром уже представала его глазам на крыльце Резиденции.

Солдат стал мелко вздрагивать, но не сдвинулся с места. Можно было подумать, что его сковал ужас, но солдат произнес:

– Дальше нельзя. Это приказ Министра... Нам передали только что...

– Разве ты меня не узнал?

Врагу бы не пожелал Магнус в эту минуту видеть лицо Марии,

– Я... узнал... госпожа... Мария, – с трудом выговорил солдат. – Но... не велено пускать... именно... вас, госпожа Мария,

– А как тебя зовут? – вдруг спросила Мария ласково.

На ласку солдат как-то быстро сдался и просиял отзывчиво как котенок. Он назвал ей свое имя с готовностью.

Но еще не стихли колебания воздуха от звуков его голоса и Мария уже обратилась опять в ледяную статую.

– Итак, – произнесла Мария с своим патологическим бесчувствием, – ты обязан исполнять приказ Министра и ты его, конечно, волен исполнить, но там, – Мария даже не шелохнулась, чтобы показать рукой или кивком головы, где это «там», – в Империи, вне Заповедника, любой не задумываясь исполнит мой приказ, – Мария выждала несколько ужасных секунд и произнесла вовсе уже несообразное, как показалось Магнусу:

– И я уверена, что там у тебя остались родные и близкие, а может быть, еще и девушка...

Как бы ни был потрясен Магнус услышанным, но еще больше поразился он реакции самого солдата. Вместо того чтобы немедленно арестовать и сдать Марию полиции, тот вдруг проговорил несколько раз:

– Нет... нет... нет... – бросился в кусты и пропал, словно его и не было.

Мария проводила его вдруг потеплевшим взглядом.

– Что это с вами, Магнус?! – вежливо испугалась она, обратившись к потрясенному своему экскурсанту. – Успокойтесь, ничего с его родными и близкими не случится. Я только использовала родовой инстинкт... У нас ведь тут все еще родовой строй и общинные отношения, – добавила она.

– Вы этим не отличаетесь, – сказал Магнус, немного нервничая. – Такие ценности, как семья, – исконно человеческие и настолько земные, что прижились даже и в техногенной Цивилизации...

– Разница только в том, что не всюду может придти кому в голову шантажировать ими человека, – прервала его Мария нетерпеливо. – Наверное, за что-либо подобное в Большом Конгрессе можно здорово влипнуть. Но здесь, при общинно-родовых отношениях, это отличные когти, чтобы в них держать подданных, но... Вернемся к нашему делу, – сказала Мария. – Мы уже на подходе. Готовьтесь же, Магнус, увидеть самою святыню Большой Империи! Вы должны ее оценить по достоинству, во-первых, как художник, а во-вторых... Впрочем, это вы узнаете чуть позже, потому что многое будет зависеть от вашей впечатлительности...

И в эту минуту чудесные развалины предстали глазам Магнуса!

В глубине идеальной поляны, зеленой и ровной, словно ворсистый коврик, по которому просто невозможно было бы отказать себе в удовольствии пробежаться босиком (если конечно, в мире остались еще особи дикие достаточно, чтобы касаться голой, незащищенной кожей ступней ног мать сырой земли без брезгливости), вырастало из земли строение, наверное, этажа в два, настолько ветхое, что, казалось, сложено оно было не из бревен или кирпича, а из пушистого мха, который сплошь покрывал нежной зеленью всего этого монстра снизу доверху. Заповедный лес, в котором не ступала нога человека, – да и не могла ступить без того, чтобы не сломать ее тотчас в его невообразимом валежнике, – начинался сразу позади этого архитектурного динозавра, и оба они словно вросли друг в друга на веки вечные, один – своими стенами, а другой – стволами, в прошлом могучими, а теперь такими же мшистыми и зелеными, как и сам этот древний, наверное, первенец строительного искусства местного народа.

Выждав, пока Магнус напитается достаточно зрелищем, Мария шагнула на поляну и поманила его, но Магнус словно прирос.

– Что случилось, Магнус? – удивилась она. – Вас что там, парализовало?

Он, и правда, напоминал столб. Мария проследила за его взглядом и только теперь заметила фигуры в маскировочных нарядах, словно выросшие из-под земли и нацелившие на Магнуса отвратительные стволы крупнокалиберных пулеметов.

– Магнус! – рассердилась племянница Прокурора. – Я вас пригласила сюда, чтобы показать Усадьбу, а не сторожей на ее территории. Что вы на них уставились? Пускай целятся – пока вы со мной, они вам ничего не сделают. Я забыла предупредить вас, Магнус, что здесь живет мой дядюшка, Калиграфк. Его домик во-о-он в том углу, – показала рукой Мария, – а это – из его псарни, – показала она и на опасные фигуры с оружием.

Магнус бросил настороженный взгляд в дальний угол поляны и, действительно, нашел там квадратный сарай из толстых бревен, чем-то напоминающий архитектуру пенитенциария. И хотя далеко не все, слава богу, лично имели несчастье эту архитектуру наблюдать, почему-то каждый по едва уловимым для глаза признакам станет мучиться догадками: а не то ли это самое? – хотя решеток на окнах, колючей проволоки и высоких заборов вокруг он не обнаружит в данном конкретном случае.

У Магнуса не было никаких оснований не доверять племяннице Прокурора, и, положась на попечение судьбы, он шагнул в зону обстрела...

Чем ближе подходили они к Усадьбе, тем больше она приобретала очертания чудного мохнатого страха, нависавшего над ними сверху своими рыхлыми очертаниями, в которых можно было только угадывать то ли дверь, то ли стену, то ли окно или, наконец, то, что можно было бы назвать крышей. Наверное, крыши строителям Большой Империи не давались уже в те далекие времена, когда весь этот тлен был еще каким-нибудь новеньким «домашним очагом» из свежеотесанных бревен, – так, по крайней мере, можно было думать, вспоминая о «кастрюльной крышке», над Резиденцией Министра.

Магнус даже не заметил, каким именно образом они прошли внутрь: Мария лишь приблизилась вплотную к мохнатым складкам и поверхностям, преградившим ей путь, сделала еще один шаг и – скрылась из глаз, будто растворилась в гигантской флоре. Магнус так же приблизился нос к носу к флоре, и перед ним лениво расползлась мохнатая расщелина, обнажив продолговатое древесное дупло; он неуверенно шагнул внутрь и опять увидел Марию, раздвигавшую руками с превеликой осторожностью толстый занавес ниспадавшей с потолков паутины. Когда новое узкое пространство было вскрыто, Мария, все с той же осторожностью, скользнула вглубь дальше, и Магнусу ничего не оставалось, как опять следовать за ней по пятам. Он машинально искал ногой пол, но пол, наверное, сгнил уже сотню лет назад, и внизу теперь стлался толстый ковер зеленого мха, местами вздыбленный большими валунами из-под земли, либо истлевшими остовами каких-то замысловатых, в прошлом деревянных, устройств, назначение которых теперь невозможно было угадать. Мария всё с той же осторожностью раздвигала руками паутину, которая то и дело липла у них на пути, как будто бы ей после пришлось самой все обратно занавешивать и она ленилась много напортить здесь,

В замкнутом зеленом пространстве, где теперь оказался Магнус, стоял столь изумрудный полумрак, что лучи, проникавшие сюда сквозь щели где-то на внешних поверхностях, казалось, били через увеличительные линзы.

Мария хранила таинственное молчание, и Магнус, также молча, все шел и шел за ней по пятам, пригибаясь под нависшими сверху балками и переступая широко через углубления и щели под ногами. В одном из таких вот черных проемов Магнус отчетливо услышал течение воды. Он замешкался, преодолевая препятствие, и, пока осторожно перешагивал журчащую канаву, меньше всего желая оказаться в ее загадочной черноте, вдруг с неприятным чувством обнаружил, что потерял Марию из виду. Магнус повертел головой, подумал и тогда тихо позвал:

– Мари-и-я?..

Больше он уже ничего не успел сказать. И даже самое пожалеть о том, что осмелился произнести хоть слово в этой древесной усыпальнице, – он смог только много минут спустя, когда пространство вокруг него опять улеглось. Магнус решил, что на него обрушился не только весь этот невозможный мохнатый дом со всеми его столетиями в придачу, но и само небо сверзилось напоследок ему на голову – ночные птицы, перепуганные, как дуры, в невероятном количестве поднялись внезапно от своих невидимых гнезд и в полном молчании, но зато с оглушительным хлопаньем мерзостных жирных крыльев, долгую минуту носились, кажется, с намерением окончательно разнести свое изумрудовое гнездовье.

– Ну, где же вы, Магнус, идите сюда! – услышал Магнус из глубин паутины спокойный голос Марии, когда птицы, наконец, невидимо расселись.

Он решил быть осторожней теперь, но внезапная мысль вдруг остановила его совершенно.

– Магнус! Я вас жду, – все так же спокойно произнесла где-то рядом Мария.

– Но... – Магнус в удивлении подбирал слова.

– Что опять стряслось там с вами? – позвала Мария.

– Но ведь они... эти... с крыльями... не оборвали ни одной паутины!

– Идите, идите сюда, не обращайте внимания, тут есть много чего... – позвала его нежно Мария.

Магнус пожал плечами и теперь, собственно, не церемонясь, полез вперед напролом. Паутина залепила ему лоб, глаза, но зато он сразу наткнулся на свою провожатую.

– Осторожно, здесь вода, – предупредила Мария, огибая что-то в углублении.

Магнус услышал отчетливый плеск ниспадавшего где-то рядом с небольшой высоты потока. Он сделал еще несколько шагов, стараясь ступать след в след за Марией, и они остановились перед небольшой каменной чашей, вода в которой набиралась, вытекая из мшистых камней, кружила тихо вдоль каменных берегов и стекала вниз, с мягким шумом перекатываясь через небольшую запруду.

– Мы почти у цели, – сказала Мария и повернула вдоль озерца вверх – туда, где виднелось какое-то нагромождение из камней.

Они взошли невысоко вверх по камням, и Магнус, вслед за Марией, оказался перед входом в глубокий грот. Здесь Мария остановилась, обернула свое лицо к Магнусу и долго посмотрела ему в глаза.

Магнус этот взгляд с честью выдержал, и даже без тени сладострастия: Москва! Цивилизация держала его в узде! Мария стояла, выгнув спину, откинув назад голову, и почти касалась Магнуса своей высокой грудью под рубашкой с решительным воротничком. Она, правда, была в брюках, и это не слишком помогало огню вожделения несколько старомодного, модернистского художника Магнуса, любившего, видеть на женщине длинные платья, но было бы странным даже для Москвы – даже Цивилизации! – если бы он вообще не подумал о себе сейчас хоть на минуту – хоть секунду! – как о многодумном пленнике Цирцеи, и не стал бы готовиться тайно к чему-то очень определенному.

– Вот мы и пришли, – прошептала Мария самым глубоким, грудным, не оставляющим никаких сомнений женским голосом.

ГЛАВА X

– Итак, Магнус опять будет говорить этим аборигенкам – с их первобытнообщинными «ушами спаниеля» под платьем вместо аппетитных, новеньких, полиоргансилоксановых грудей – про их превосходство над женщинами Цивилизации, как он это делал в Союзе в Южном Полушарии, будет клясться им, что в Большом Конгрессе такой жертвенности в женщинах уже не встретишь, что они там теперь только мастурбируют в свое удовольствие, лесбиянствуют, мужчин без денег и контрацептива к себе не подпускают – ну и все прочие выдумки, которые только родит воспаленный мозг всех высокодушевных мужчин вообще – и московского Магнуса, в частности...

Йоцхак и Дермот были в креслах у себя в Домике, а Пер опять философствовал, испытывая терпение Персонала.

– Было бы опрометчиво,– сказал он, – игнорировать идеи конкурирующей фирмы, мы просто обязаны со всех сторон рассмотреть эту странную, на первый взгляд, версию...

– Наконец-то у нас мужской разговор, – заметил Йоцхак Смоленскин. – И даже офицер Уэлш на этот раз не заснет.

– Что такое, Йоцхак?

– Я хочу сказать, наконец-то мы поговорим о женщинах...

– Размечтался! – оборвал его Уэлш. – О женщинах! Вот увидишь, Пер будет говорить... о самках.

– Я могу не употреблять этого слова, dear Уэлш, если оно тебе не по душе, – сказал Пер, – хотя с ним мне удобно оперировать понятиями: как только мы станем думать, что речь идет не о первобытном стаде аборигенов, то делать нам здесь будет уже нечего...

– А как же Мария?.. – спросил машинально Уэлш.

– В конце концов, ты волен думать, что хочешь, о моем отношении к племяннице Калиграфка, – отделался Пер.

– По моим сведениям, – продолжил он, перейдя к делу,– до периода длительной войны с соседями – еще более дикими – в этих районах женщину боялись и почитали ее «волшебницей». Местные популяции удержали за собой территорию, но соседний этнос, с которым они имели дело в течение двухсот лет, отличался, по-видимому, качеством не в лучшую сторону...

– Я и раньше говорил, что ты расист, нацист и коммунист, и вообще – не любишь животных, – влез опять Йоцхак Смоленскин.

– Да, Йоцхак, я не люблю двуногих животных, которые воображают себя человеком и поэтому деградируют – вместо того, чтобы эволюционировать именно как животные. Это бы их только красило... Что касается больших империонов, то, вне всякого сомнения, шестиногие (двуногий плюс лошадь), которые их воевали и потерпели поражение, все же разжижили им кровь таким образом, что их отношение к самке... прости, Дермот, – к женщине, стало натурально никаким. А мы знаем, что один из главных показателей качества рода – это отношение к женщине. То есть я бы не стал с легкостью утверждать, что предки аборигенов, составивших теперь Большую Империю, именно победили тех, шестиногих. Внешне, повторяю, они, конечно, остались сидеть на своих землях, но внутренне их качество, вне всякого сомнения, ухудшено и завоевано через генетику, а также посредством морального, то есть – аморального влияния со стороны худшего по качеству стада. Таким образом, мы имеем дело с фактом того воздействия, какое оказывает на аборигенов Цивилизация, но только со знаком минус.

– Разумеется, это обстоятельство сразу отстранило на вторые роли женщину в стаде, – приступил Пер именно к части выступления, единственно вожделенной слушателями. – «Кому воду носить? – Женщине – Кому битой быть? – Женщине. – А за что? – За то, что женщина», – стали говорить аборигены. Некоторые наши ученые, сочувствующие дикарям, указывают, что дикость нравов в отношении женщины вытекает из объективных условий, например, – плохой погоды у природы или ежедневного тяжелого труда за кусок хлеба – вместо эротических игр или усилий ради украшения своих женщин. Имеется в виду, что плохая погода навязывает свои правила игры, когда уже делается не до изящных искусств, то есть и не до женщины тоже. Но я полагаю, что все зависит, наоборот, от внутренних потребностей и Запросов души особи, и если она упорно не уходит из неблагоприятного для эротических игр с женщиной климатически и географически района, значит таковы именно потребности души и тела, а если быть точным, то именно отсутствие оных...

– Итак, около пятисот лет назад женщина в данном стаде из положения свободного животного попадает уже в положение рабочей скотины, которую держат для тяжелых домашних и полевых работ, а также для размножения. И сегодня еще в стаде особо ценятся покорность и душевные качества тех женщин, особая прелесть которых в том, чтобы на них можно было подолгу ездить, а Магнус так даже ставит эту характерную особенность вьючной скотины в пример человеческим женщинам Большого Конгресса. Но мы-то с вами должны понимать, что речь идет на самом деле именно о племенном скотоводстве, только протекавшем неосознанно и в диких условиях; однако, если бы я сказал Магнусу, что он, по всей видимости, имеет в виду корову или ослиху, то, боюсь, он бы меня не понял.

– Ты относишься с большим предубеждением к Магнусу, – попросил слова Йоцхак,– а между тем, ты и сам знаешь, что здесь по целым столетиям у власти была именно женщина...

– Некоторые события последних дней вынуждают меня думать, что и теперь все идет к так называемому царству женщины. Поэтому тем более у меня нет никаких оснований считать Магнуса слабоумным. Но мы с ним разнимся в методологии вопроса. Магнус полагает, что территория Большой Империи находится под покровительством Мокоши или, другими словами, закодирована под женский знак, отсюда проистекает его утверждение о женской специфике поведения в стаде. Например, страсть самцов наряжаться – они даже убивают друг друга исключительно, чтобы завладеть одеждой, изготовленной в странах Большого Конгресса, или возьмем, к примеру, их чисто женский стиль конкуренции: устранение противника с праздника жизни физически по причине неверных сведений о смерти... То есть в принципе я не спорю, что самцы данной популяции, с которой, надеюсь, скоро у нас все получится – и получилось бы наверняка, если бы не этот Магнус, – что они и правда сажали во главе Империи женщину. Но, во-первых, ни разу еще царство женщины наверху не меняло положения ее внизу, а во-вторых, никакая это, конечно, не Мокошь, не знак и не планида, а обыкновенное желание самцов пожить хоть какое-то время спокойно, как ребенку под юбкой у доброй матери, потому что царствование самцов здесь, случается, грозит даже полным самоистреблением стада и всей популяции в целом; или – не ребенку, а просто, как мужчине, которого женщина потчует в своем доме всегда гораздо гостеприимней, чем тот же мужчина – в своем, с пивом из холодильника.

– Мне кажется, что Пер прав, – подал голос Уэлш, – когда Мария навещает наш холостяцкий домик, сразу тянет расслабиться, забыть о службе и глотнуть виски.

– А главное, сразу бывает, о чем поговорить, – опять влез Йоцхак вдруг... натурально голосом Марии, бросив свой ироничный взгляд в сторону главного техника.

Пер и Дермот оба вздрогнули от неожиданности, но Дермот еще и побледнел, уставясь на Йоцхака, как будто выбирал, с какого члена его лучше всего приступить убивать по частям. Он мрачно подошел к нему и стал трясти своим громадным указательным пальцем.

– Я сто раз предупреждал тебя, чтобы ты при мне говорил своим голосом! Ты здесь не у себя на Станции и ты знаешь, как я этого не люблю!

– Я перепутал... – сказал Йоцхак... голосом Дермота Уэлша.

Офицер безопасности медленно, на негнущихся ногах попятился к бару.

– У меня есть одно интересное сообщение, Йоцхак,– произнес Пер, – и если бы Дермот сейчас убил тебя, ты бы никогда уже этого не услышал.

– ...по своей собственной вине, – проворчал в добавление Уэлш, проглотив дозу какой-то светлой жидкости, прикрыл бар и вернулся в свое кресло.

– Так будем мы сегодня говорить о женщинах или нет? – справился как ни в чем не бывало Йоцхак.

– Всего несколько слов еще об их детях, – попросил Пер. – Перед миссией в этот район я внимательно просматривал сведения о способах отбора лидеров в истории Большой Империи. Я обратил внимание на особенную чехарду, которая всегда бывала здесь в отношении наследования власти. То есть я имею в виду не обычные, как в Цивилизации, военные перевороты, интриги, заточения в крепость и прочие способы устранения законных и незаконных наследников и наследниц. В этом вкусы Большой Империи и стран Большого Конгресса всегда были примерно одинаковы. Но я обратил внимание на одну особенность, которая характерна исключительно для неочеловеченных популяций, с которыми нам приходится иметь дело. Вспомним, что происходило в человеческом обществе? Между кем шла борьба за власть? Кого резали и заточали или, наоборот, кем бывали отравляемы, побиваемы и сожигаемы сами участники данного процесса? Вот именно, – себе подобными, живыми людьми, «родными и близкими», друзьями и женами, любовниками и любовницами, с которыми, может быть, минуту назад они еще были в самых дружеских отношениях, а может быть, эти отношения еще и восстановятся снова! Но в Большой Империи повторялась часто одна и та же, фантастическая или даже просто невообразимая история. Вы можете посмеяться надо мной или мне не поверить, но... я должен вам рассказать, чтобы вам стали понятны некоторые мои предположения. Исторически – если мы, ради пользы дела, закроем глаза временно на тупиковость данной популяции и применим к ней это слово – исторически, – исторически здесь установилось очень странное правило наследования власти. То есть в борьбе за власть они здесь, можно сказать, почти что не отличались от человеческих обществ – та же поножовщина и авантюра, те же перевороты и интриги, но если в цивилизованных обществах такая борьба идет между конкретными, скажем так, людьми или там принцами крови, то в Большой Империи она идет из-за наследника... которого нет еще и в помине! Трудно сказать, каким именно образом они пришли к этим именно, а не иным правилам наследования. По всей видимости, это последствия той неразберихи, которая сопровождала популяцию на ранних ступенях ее развития. Но я склонен также думать, что дикие законодатели вовсе не были лишены здравого смысла, когда вывели из процесса наследования живое существо и обратили всю энергию и весь пафос борьбы – на миф! Живого наследника здесь ни во что не ставили – и правильно делали! Наследник или умирал не вовремя, или он заводил детей от разных женщин, и теперь не только он сам, но и дети начинали оспаривать право наследования. Конечно, борьба всегда полезна для развития и естественного отбора, но в данном случае почкование правителей привело к тому, что лидеры уже стали меняться, скажем, как клиенты у женщины легкого поведения, а ведь хочется пожить спокойно! Хотя бы в период брачных отношений, рождения потомства, его выхаживания и захвата для него места под солнцем! Как и у людей, здесь у особей этот период делится на: один год ухаживания за самкой, один год на первый приплод, восемнадцать лет на выхаживание, итого – двадцать лет. Это именно время, на которое необходимо было обеспечить спокойствие между двумя последовательными схватками за власть. Но и сама схватка требовала определенной регламентации хотя бы в силу откуда-то занесенной в ген дикарей склонности к бюрократии. Но о каком порядке или регламентации могла идти речь, если внешний вид конкурентов вызывал у них животную ненависть, требующую своего немедленного удовлетворения либо в победе, либо в смертельном исходе для самого себя. Середины быть не могло. В таких условиях подстановка на место наследника какого-то отвлеченного понятия была оправдана, ведь таким образом ни чья морда уже не оскорбляла своим присутствием личного достоинства конкурентов. То есть никаких отрицательных эмоций у конкурентов в момент принесения присяги наследнику не могло уже возникать в силу простого его несуществования в материальном мире. Что же это могла быть за химера такая, которая бы заменила живое существо, претендующее на власть? Правильное решение было не сразу найдено. Вначале оно было громоздким, предусматривало постоянное наличие при дворе, по крайней мере, двух лиц, причастных к наследству непосредственно, а именно – и отца, и матери наследника. Скажем так: дочь правителя, или какая-либо другая самка, имеющая отношение к правящему роду, отдавалась избранному жениху, и одновременно подданные присягали их будущему ребенку как царю. Они выигрывали, таким образом, двадцать спокойных лет жизни и, по прошествии этого срока, достигший совершеннолетия ребенок опять женился или выходил замуж, и подданные снова присягали их будущему ребенку. К сожалению, отцы наследника тоже стали вступать в борьбу за власть, или попадались бездетные пары, и это, в свою очередь, тоже путало все карты стаду. Поистине только светлые головы могли придти к смелому выводу, что и два живых существа, причастных к рождению наследника, – это слишком много! Достаточно и одного… Во-первых, таким образом навсегда решается вопрос возможных трений между законным правителем и, скажем, отцом-производителем наследника, из которых редкий не пожелал бы отхватить кусок пирога себе, а то и всю кухню власти. Во-вторых – и это самое главное, – отец-производитель... должен был умереть в день зачатия! «Ты жених и должен оплодотворить и умереть. Ибо в детородном члене заключена смерть», – говорит Иакову перед свадьбой его у Лавана собакоголовый – порождение ошибки, подмены тела матери в темноте ночи... Раньше отец для этого тщательно отбирался из онанистов – настоящих онанистов, которые не выдерживали энергетической связи с женщиной и умирали прямо в ее объятиях в момент эякуляции. Вначале такие особи охотно соглашались стать отцом наследника, не подозревая, что именно ждет их на брачном ложе. Их было совсем нетрудно убедить в возможности благоприятного исхода Оплодотворения, так как аборигенов история не учит – даже история всего-то двадцатилетней давности! Да и стал бы задумываться дикарь, которому выпало нежданное счастье пожить при дворе, ведь иногда нужных особей подбирали на задворках Империи – не всегда найдешь заядлого онаниста среди сугубо придворных. Наконец, развилась практика выращивания таких «отцов» в инкубаторе. Вначале мальчиков воспитывали, как в английском работном доме, а после полового созревания переводили на режим тех учреждений, которые Америке известны как массажные кабинеты. Здесь молодые женщины регулярно удовлетворяли мальчиков своими нежными ручками или губами в течение нескольких лет, пока мальчики не становились совершенно непригодными для полового акта с женщиной, я такой самец умирал уже стопроцентно в полноценных объятиях девушки, привыкнув лишь к извержению без всякой активности со своей стороны и не выдерживая поэтому сильного энергетического обмена. Самцы-производители одноразового использования из дворцового инкубатора теперь всегда были под рукой. К сожалению, последняя революция пятьдесят лет назад оказалась столь разрушительной, что от прежней культуры ничего не осталось. Великолепные инкубаторы по требованию революционного большинства стада пришлось ликвидировать. По их замыслу, теперь все должно было обрести формы объективности и равных возможностей, а в особенности, – отец будущего наследника должен был теперь появляться как бы случайно, в процессе естественного отбора, а не элитарного выращивания на ферме. Онанизм теперь стал широко пропагандироваться и изучаться в системе среднего образования. Появилась сексуальная теория больших империонов, которая признавала онанизм большим благом и даже как показатель хорошего питания мужских особей вследствие успешного решения продовольственных задач, причем молодых самцов стали призывать к увлечению онанизмом сами женщины, – видишь, Уэлш, я даже не употребил слова самки...

– Это, по-твоему, разговор о женщинах? – не выдержал Йоцхак. – А по-моему, ты сошел с ума! Ты уже битый час говоришь об онанистах...

Пер остановился. За окном плавал в тепле один из тех чудесных солнечных вечеров, когда природа манит на улицу, но в этот раз она будто кричала, заклиная – уловившего такие сигналы – и носа не высовывать на улицу, если ему не хотелось попасть в водоворот надвигавшихся больших событий.

– Между прочим, мне передали приглашение на этот Обряд: нас всех ждут завтра вечером в Усадьбе... – сказал Пер.

– Какой Обряд? – спросили разом Йоцхак и Уэлш.

– Обряд... Оплодотворения Матери Будущего Наследника. Поэтому, Уэлш, – сказал Пер, не обращая внимания на застывшие открытыми рты Персонала, – тебе все-таки придется исполнить роль лазутчика. Сходи сегодня, посмотри, что там делается в Усадьбе. Только, – прибавил Пер, – насколько мне известно, около Усадьбы много охраны. Прошу тебя, Уэлш, ни с кем не связывайся, охрану со всем своим искусством обходи и никуда больше не залезай – меня интересует только Усадьба!

– А жених-то кто? – спросил Йоцхак.

– Именно это, может быть, и удастся выяснить Дермоту!

ТРЕТИЙ ПРОТОКОЛ

Министр: «Господин секретарь, рядом со Мной сейчас находится второе лицо Империи, господин Прокурор Калиграфк. Мы хотим сделать вам официальное приглашение. Завтра у Нас будет свершен важнейший священный Обряд, и впервые Мы хотели бы пригласить на него представителей Большого Конгресса. Мы считаем, что этот шаг будет способствовать укреплению доверия и взаимопонимания между Нашей и вашей империями».

«Голос секретаря»: «Мы думаем, что такой жест доброй воли будет по-настоящему оценен Конгрессом, господин Министр. И кого же Вы хотели бы видеть у себя нашими представителями? Но, прежде чем Вы ответите, я могу конфиденциально сообщить Вам, что Персонал Станции, который обслуживает Вас, наделен очень широкими полномочиями, вплоть до дипломатических...»

Министр: «Конечно, Мы это знаем, именно поэтому Мы и хотели пригласить на празднество именно ваш Персонал. К тому же... тут есть еще одна деталь, которая вынуждает Нас сделать именно выбор в пользу этих людей.

«Голос секретаря»: «Я рад, что Вы их цените и доверяете им, господин Министр».

Министр: «Этот Обряд, господин секретарь, малоизвестен в мире, нигде вы не встретите ничего подобного, и вот, для того, чтобы его могли правильно оценить представители Большого Конгресса, первый раз его должны увидеть именно те, кто уже пожил в Нашей Империи и привык к ее обычаям и к ее людям».

«Голос секретаря»: «Я уверен, что наши представители из числа Персонала Станции сумеют по достоинству оценить Ваш праздник».

Министр: «Конечно, Мы им доверяем, и все же, Нам хотелось бы по возможности предупредить некоторые непредвиденные эксцессы. Например, у праздника есть вот какая особенность: одним из главных действующих лиц на нем, а лучше сказать – в самом центре этого Священного для Нас Обряда будет находиться не совсем обычный человек, вернее, наоборот, настолько обычный, что может произвести самое неожиданное впечатление на тех, кто по условиям своей жизни и работы вращается, главное, в высших и средних сферах и никогда не опускается, так сказать, до улицы. Наверное, во всех частях света простолюдины могут производить самое сильное впечатление на таких людей своей внешностью и своим поведением».

«Голос секретаря»: «Если Вы под именем простолюдина подразумеваете мужчин и женщин, которые никак не связаны с политикой или высшим светом, то, по нашему мнению, они от этого только выигрывают...»

Министр: «Конечно, господин секретарь! Я ничего плохого не хотел сказать о простых людях, но дело в том, что у Нас эти люди слишком отличаются от общепринятых стандартов, простите за каламбур...»

«Голос секретаря»: «Ничего, продолжайте...»

Министр: «Вы знаете, Наша Империя пережила тяжелые времена, и теперь Нам приходится нелегко. Все это накладывает свой отпечаток на Наших империонов и отражается на их детях. Тяжелая жизнь родителей совсем не так благоприятно сказывается на потомстве, как этого хотелось бы. У Нас сейчас высокий процент врожденной инвалидности, и зачастую люди выглядят просто ужасно, господин секретарь, они неказисты, кривы, уродливы... если не сказать больше, господин секретарь».

«Голос секретаря»: «Что может быть больше?»

Министр: «Мы не готовы заранее предугадать, какое именно впечатление произведет на ваших представителей тот простолюдин, который удостоен на этот раз исполнить главную роль в предстоящем Священном Действе, но Мы хотели бы заблаговременно вас заверить, что, несмотря на его внешность, в душе этот человек безупречен. Господин Прокурор подсказывает мне, что это, может быть, лучший исполнитель Обряда за всю его историю. К тому же, сам Обряд настолько труден, что в прошлом у Нас бывали случаи, когда исполнитель главной роли от чрезвычайного волнения не выдерживал и здесь же отдавал богу свою душу. Мы хотим сказать, что простолюдин, которого на этот раз увидят ваши представители, подвергает себя великому риску, – и это обстоятельство тоже, наверное, подымет его в ваших глазах, несмотря, повторяю, на всю его импозантную внешность».

«Голос секретаря»: «Мы, безусловно, примем к сведению все, что Вы только что сказали, и возьмем в расчет внутренний мир исполнителя главной роли. До свидания, господин Министр».

Министр: «До свидания, господин секретарь».

«ДОНЕСЕНИЕ 3

В Заповедник привезена паршивая овца. Есть основания полагать, что овца будет пущена в стадо уже завтра, в субботу, и сильно его попортит.

– Пер».

ГЛАВА XI

Дермот Уэлш оказался на поляне перед Усадьбой в том самом месте, где часом раньше проследовали Мария с Художником, и так же, как они, он увидел перед собой развалины древнего строения, так же, как и Магнус, он заметил в стороне поднявшихся как из-под земли ему навстречу вооруженных людей, но, в отличие от остолбеневшего в сомнениях Магнуса, Дермот быстро окинул их оценивающим и заинтересованным взглядом.

Уэлш прошел в свое время обычную подготовку в центре биороботов для использования в военных операциях, борьбы с терроризмом и прочих нужд Цивилизации. Мужская поросль, попадавшая туда после тщательного отбора, становилась через шесть лет обучения неуязвимыми профессиональными убийцами и либо служили в армиях Большого Конгресса, либо нанимались в частные компании со специфической сферой деятельности, не возбраняемой законом. Можно, наверное, с большой натяжкой причислить к таким сферам и Станцию, но причина появления среди ее персонала Дермота в качестве офицера безопасности носила налет и некоторой романтичности. А именно, у Дермота вышли нелады с женщиной, и его тонкая натура решила искать забвения где-нибудь вдали от Цивилизации. Этот частный случай с Дермотом Уэлшем только лишний раз подтверждает неимоверно возросшую требовательность женщин современной Цивилизации, когда они, что называется, способны сжить со свету даже биоробота.

Дермот Уэлш еще раз взглянул на Развалины и вдруг – вместо Усадьбы, – двинулся прямо в сторону вооруженных охранников.

Оказавшись на расстоянии человеческого голоса, он услышал, как ему приказывают остановиться. Дермоту не хватало дистанции, чтобы экстраполем отвести внимание этих существ – трудно было бы подобрать другое определение им с их нелепыми автоматами в руках, горами мышц и напряженными со всей значимостью лицами, как будто их специально выращивали в недоступных человеческому духу подземельях, и отсутствие этого духа в них было теперь той белизной, которая раскрашивает тараканов, выросших в абсолютной темноте.

– Стоять! Дальше нельзя!! – истошно закричал опять тот, что был ближе всех к Дермоту.

Оставалось сделать еще несколько шагов – и они бы просто не увидели Дермота, завороженные зрелищем чего угодно, но только не его фигуры, – но сарай из толстых бревен позади заградительного отряда манил его все настойчивей: чем больше становилось препятствие для успешного исполнения приказа, тем более росла у биоробота потребность его исполнить. Дермоту было приказано посетить Усадьбу, – и тем вероятней он нанесет этот визит, чем больше проблем возникнет у Дермота на его пути.

Ничего не стоило, например, проскочить мимо охранников, вынудив их бессмысленно стрелять, хотя бы даже в упор по цели, но Дермоту меньше всего хотелось подымать шум в такой тихий, чудесный вечер. Вернуться в лес, чтобы зайти с другой стороны, тоже было бы пустой тратой времени, потому что там, под деревьями, их, наверное, еще больше. Дермот еще раз, сощурясь, оценил противника, высоту солнца, ширину поляны, кучность облаков и даже густоту цветов среди травы под ногами у охранников и сделал им некий знак, напоминающий взмах хвоста обезьяны, присел, изогнулся и сразу выпрямился опять в прежнее положение. Таким образом он проделал один из тех отвлекающих приемов, которые входили в арсенал невербальной атаки на противника и применялись обычно для отвлечения врага от своих мыслей. Поза, которую принял секунду назад Дермот, должна была наладить сердечный настрой заградивших ему путь «автоматчиков» на сентиментальный лад, как-то: вспомнить о детстве, о родителях (папе и маме), о любимой и помечтать немного о чем-нибудь лирическом, а за это время сам Дермот мог бы свободно предпринять любые действия, например, быстро пройти между своими противниками, пока они пребывали в прострации.

Но реакция его нынешней аудитории оказалась настолько необычной, не описанной ни в одном учебнике по невербальной дезорганизации противника, что Дермот в первую минуту даже опешил: охранники, вместо того чтобы сесть в позы «роденовского мыслителя», пригорюнившись о жизни, вдруг, все до единого... неудержимо захохотали. Они классически взялись за животы, и смех стал душить их самым немилосердным образом. Кто-то опустился на корточки, иные повалились в траву и бились теперь в конвульсиях, не в состоянии остановиться. У всех на глазах выступили слезы радости!

Дермот настолько был поражен, убит и ошарашен, что едва не упустил время, чтобы пройти между ними. Он как раз переступал через первого, лежащего перед ним в траве автоматчика, когда заметил, что двое других впереди уже пытались преодолеть истерику и предпринять какие-нибудь осознанные действия. Дермот с интересом повторил прием, и те двое отключились окончательно.

Но от смеха еще никто не умирал. Памятуя о том, Дермот устремился меж поверженных врагов – вместо Развалин… к толстому Сараю с пенитенциарными признаками, как уже отмечалось... Единственные окна были врезаны в стенах высоко над землей и походили скорей на бойницы. Вместо фонарей ночного освещения над Сараем торчали круглые прожектора, которыми, по-видимому, при желании можно было высветить ночью, как днем, всю поляну вокруг этого странного сооружения. Если кто-нибудь мог бы наблюдать сейчас за Дермотом, он, без сомнения, испытывал бы недоумение и вопрос: куда так стремится Дермот и что он станет делать, когда достигнет стен Сарая, – ведь там не видно ни единой двери, одна только глухая стена, у которой Дермот без сомнений встретит свой конец от пуль очнувшихся охранников, как при обыкновенной казни через расстрел? Но автоматчики, насмеявшись, не могли теперь вспомнить, в каком именно направлении исчез их веселый мим, – это была еще одна «штучка» Дермота, – и теперь они вскакивали с земли и активно озирались во всех направлениях: Дермота для них – не стало...

Он пробежал еще несколько шагов вдоль стены, но и здесь не было каких-либо доступных дверей или окон. Зато Дермот заметил стыки у бревен на уровне глаз. Он поднял с земли камень и, на зависть хулиганам всей земли, с силой засветил им в прожектор. Раздался звон разбитого стекла, хлопнула лопнувшая мощная лампа. Сразу кусок бревна у стыков выехал наружу и изнутри выглянул и посмотрел вверх на разбитую вещь абориген в форме защитного цвета...

Дермот засунул его обратно в это странное окошко, влетел следом сам, и здесь ему пришлось слегка прибить не только своего не в меру любопытного привратника, но и его напарника.

И тот, и другой, по искусной задумке офицера безопасности, не успели и «глазом повести», отчего после не смогут опознать Дермота, как «одного из тех, со Станции», когда очнутся.

Теперь Дермоту надлежало определить, по какой звезде лучше сориентироваться по звездному компасу на руке: Занраку или Альдебарану (альфа Тельца), как он хорошо помнил из учебника по астросамбе. И что там будет за единственной закрытой дверью напротив – комната без окон или коридор с тупиком в конце? Дермот на цыпочках проследовал к двери и приоткрыл ее: два красавца тигра подняли ему навстречу морды, привставая на своих сильных полосатых лапах с угрожающим рыком.

Дермот захлопнул дверь и секунду думал. Он успел заметить, что комната была деревянная и пустая, но одна многообещающая лесенка вела вверх на другой этаж. Дермот покосился на сраженную охрану, которая, вероятно, скоро уже придет в себя, и тогда, как более слабые и беззащитные, они обязательно подымут тревогу, а Дермот еще ничего не успел узнать подобающего.

Надо заметить, Дермот Уэлш совсем не разделял критики Йоцхаком милого антропологического снобизма главного техника Станции Пера. Конечно, вначале было странным слышать, что эти существа мало отличаются от животных и, строго говоря, много отличаются от людей, потому что, имея речевой аппарат и сильную страсть к игрушкам Цивилизации, они, на самом деле, чем бы ни занимались – строили дом, бранили детей или убивали своих собратьев – все это они делали, как будто ничто абсолютно не содрогалось у них внутри от их проделок. И Дермот, за долгие годы работы в таких человеко-без-образных стадах, уже стал привыкать к тому, что иногда можно было не дорожить жизнью... их охранников. Ему, в редкие сентиментальные минуты, начинало казаться, что даже домашние животные, по сравнению с ними, имели хоть какое-то подобие души, «да простятся мне мои прегрешения» – говорил всегда он после таких мыслей.

Дермот взял за воротник одного охранника, затем свободной рукой другого и легко подтащил их к двери. Здесь он резко открыл ее ударом ноги, и пока обе могучие кошки приходили в себя от неожиданности, он с силой швырнул им под ноги вначале одно и следом другое бездыханное тело. Тигры, как любопытные котята, настороженно принюхались к привалившей им с неба необычной еде.

Дермот в секунду оказался у лестницы. Именно эта секунда ему и была нужна, чтобы покрыть все расстояние мимо тигров: в школе биороботов на сверхсекретном курсе по спринтерству он выучил, что крупные кошки в прыжке пролетают за секунду пятнадцать метров. Поэтому без отвлекающих предметов он ни при каком случае не успевал взбежать по лестнице.

Уже наверху лестницы его ушей настиг один только, хотя и тяжелый, но запоздалый удар лапой а дощатый пол.

Здесь Дермот быстро огляделся по сторонам и сразу увидел самого Калиграфка, Прокурора Большой Империи! Калиграфк в задумчивости шел на него и, кажется, был так занят своими мыслями, что ничего впереди не видел. В руке он нес пузатую бутылку коньяка из тех запасов, которые поступают в Империю в качестве подарков вместе с игрушками и одеждой, а также пару широких фужеров, сцепив все это меж скрюченных от долгих жизненных трудов пальцев.

Дермот вжался в стену, впился в Прокурора глазами и проделал разрешенный международной конвенцией к применению в человекообразных культурах приём «меня здесь нет». Кажется, Калиграфк без труда в это поверил. Он в глубокой задумчивости прошел мимо Уэлша, едва не задев своим плечом. Дермот осторожно двинулся вслед за ним.

Калиграфк повернул за угол, поднялся еще на несколько ступенек вверх по какой-то низкой лесенке, открыл дверь, переступил порог и сразу закрыл за собой дверь. Дермот внимательно посмотрел сквозь стену и увидел, что там кто-то есть еще. Он оказался было у двери, но сразу же навстречу ему вышел еще один охранник. Дермот, разумеется, не мог пролетать по пятнадцати метров в секунду, как дикая кошка, но ему вполне хватило времени, чтобы перевести из состояния бодрствования в положение горизонтальное и бесчувственное вооруженного аборигена, за мгновение до этого полного сил и здоровья и находившегося у него перед носом в каких-то трех-пяти шагах, – причем, противник погрузился в кому, как в приятный сон, ничего не успев ни увидеть, ни представить себе.

Дермот осторожно приблизился к двери. Он мешкал. По всей видимости, Калиграфк или кто-то другой находился там, в комнате, сразу за дверью. Но приказ главного техника Станции упрямо давил изнутри сознание Дермота-биоробота. И он стал превращаться в сгусток мышц и сухожилий, нечто от сжатой пружины появилось во всем его облике. Когда время настало, Уэлш молниеносно распахнул дверь, в мгновение он оценил по достоинству толстую деревянную клетку посреди залы на постаменте, в ней – Цацу, которого привезли в Заповедник рано поутру; перед клеткой стоял сам прокурор Калиграфк все с той же бутылкой коньяку и перевернутыми бокалами в руке. В остальном же зала была пустынной и голой, и не за что было зацепиться взгляду, но зато квадратный проем в деревянном потолке мгновенно привлек внимание Дермота. Минуту спустя он уже смог определить, что попал, по всей видимости, в вентиляционное окно – в молниеносном прыжке он успел оказаться здесь еще до того, как удивленные Цаца и Прокурор обратили свои морды на распахнутую дверь, – но там уже не было никого, кроме лежащего ничком охранника.

Калиграфк подошел, склонился над ним и ударил пару раз по щекам. Охранник застонал.

Прокурор обернулся к Цаце, потом снова посмотрел на бледного охранника, потом снова на Цацу в клетке и произнес:

– Вижу теперь, Цаца, что ты настоящий краймер – даже нервы у тюремщиков не выдерживают соседства с тобой.

Прокурор оставил охранника приходить в себя, прикрыл опять дверь и медленно подошел к клетке с Цацой. Они долгими взглядами смерили друг друга.

Калиграфк перевернул бокалы и наполнил их коньяком из пузатой заграничной склянки. Потом он поставил бутылку на пол, выпрямился и протянул один бокал для Цацы в клетку. Тот схватил его и через мгновение протянул обратно пустым, всем своим видом требуя еще одной порции. Калиграфк налил.

– Я пришел тебя исповедать, – произнес Прокурор. – Я должен окончательно убедиться, что наш выбор правильный, и ты дашь достойное и нужное краймерам всего мира потомство.

– Даже там, в тюрьме, ожидая казни, я не знал такого унижения, – ответил на это Цаца.

– Дело империальной важности, и давай больше не будем к этому возвращаться, – сказал Прокурор.

– По закону я имею право последние сутки своей жизни побыть вне видимости охранника, – опять возразил Цаца.

– Мы не должны рисковать, – сказал Прокурор. – Я отвечаю за то, чтобы ты сохранил потенцию до начала Обряда.

– Господин Калиграфк, честное слово, мне сейчас не до этого! Клянусь, все свои соки я донесу до Усадьбы завтра в целости и сохранности...

– Если бы такое произошло – не будь ты под неусыпным наблюдением, – то это бы только доказывало, что мы нашли ложного онаниста, – резонно возразил ему Прокурор. – И не будем больше к этому возвращаться, – еще раз повторил он.

Цаца сказал:

– Эта ритуальная клетка действует мне на нервы... Неужели нельзя было посадить меня в нормальную камеру?

– Зато мы сохраним ее в веках, мы поместим ее в священной Усадьбе как дорогую для всей нации реликвию, она будет служить устрашением каждому, кто посмеет посягнуть на власть краймеров... А теперь перейдем к делу, Цаца.

Прокурор строго воззрился на свою лучшую овцу в пастве.

– Отвечай же, Цаца как на духу и перед богом, как ты сподобился на подвиги, правда ли, то были исключительно корысть и зависть, а вовсе не голод, и что фраерские слабости, такие как сожаление или стыд, никогда не посещали тебя?

– Мне нечего скрывать от первого среди краймеров и благодетеля нашего Прокурора Калиграфка! – так начал свою исповедь Цаца. – Моя судьба, наверное, похожа на миллионы подобных, и не дай бог простому смертному испытать те муки ада, которые приходится переживать и претерпевать нам, духовным краймерам.

– Все началось, наверное, с того заграничного мячика, которым играл у нас мальчик из соседнего дома. Наверное, потому мне и врезался в память именно тот случай, что мячик был необыкновенно ярким, прыгучим и удобным по размеру, – а не той резиновой лягушкой, которые выпускает местная промышленность этого фраера – Министра. Мне сразу захотелось иметь такой мячик в личное пользование, и вряд ли нашелся бы на земле хоть один краймер, который бы смог совладать с той жадностью, которая захватила тогда всего меня. Я украл этот мячик при первом же удобном случае. Что это были за дни! Я не выпускал мячик из рук, я с ним спал и садился есть, кидая его себе в ноги под стол. Я был самым счастливым ребенком на свете... но и самым несчастным! Мячик, который, казалось, будет радовать меня вечно, вдруг наскучил мне смертельно, а на улицу ведь я его взять не мог, чтобы поиграть по-настоящему, – его бы сразу узнали так называемые законные хозяева, поэтому всего через пару дней я его просто разрезал и выбросил в мусор.

Прокурор удовлетворенно кивнул, а Цаца продолжал:

– В общем, у детей, родители которых бывали за границей, всегда появлялось что-нибудь необычное: жевательная резинка, зажигалка или красивая пачка из-под сигарет. Я просто ненавидел...

– Этих детей? – спросил Калиграфк.

– Нет, игрушки, все эти заграничные штучки. Мне тоже хотелось иметь их у себя. Но все это не шло ни в какое сравнение с тем, что скоро уже стало просто корежить всего меня изнутри. Когда я подрос, оказалось, что вовсе не погремушки и коробочки составляют предмет зависти окружающих, а теперь это – мотоцикл и одежда. Я был никто, ничтожество, плебей, когда ходил пешком и – в брюках производства фабрики этого фраера – Министра! Мне казалось, что на меня показывают пальцем как на клоуна. Вот тогда я испытал настоящий ад в груди и тогда именно зарезал первого щеголя, попавшегося мне в темной аллее при свете одинокого фонаря – зато хорошо просматривались на его ногах модные туфли! Но я был счастлив, как и в тот раз, с мячиком, всего только пару дней, потому что туфли оказались мне малы, и я их утопил в реке.

– Почему же ты их не продал втридорога, Цаца? – немного удивленный спросил у него Калиграфк-духовник.

– Побойтесь бога, благодетель! Ведь это означало бы совершить действия, которые могли бы квалифицироваться как работа! Но какой же настоящий краймер станет работать?

Прокурор Калиграфк потеплел лицом и причастил грешника еще одним глотком коньяку из пузатой бутылочки. Цаца осторожно пригубил все это до дна и продолжал:

– А теперь я хочу заявить вам, Прокурор, конфиденциально, что никогда нам было бы не стать настоящими краймерами на этих зажигалочках, куртках и тапочках, а вам не из кого было бы набирать свою партию – нашу партию краймеров – по причине малочисленности потенциальных ее членов, если бы не появилась в Империи электронная техника и машины из стран Большого Конгресса! Вот когда мы по-настоящему сошли с цепи, как свора породистых гончих псов! Я до самой последней минуты своей жизни завтра, в субботу, не забуду тех сильных и глубоких переживаний, которые я испытал, увидев впервые в жизни видеомагнитофон! Мне казалось, что я умру. Я не мог ждать и минуты, чтобы завладеть этой вещью. Я готов был пасть перед этой штуковиной на колени и молиться, молиться, молиться, пожирать, пожирать и пожирать ее глазами, ушами, всем телом, я хотел вобрать в себя этот сверхтелевизор и жить или умереть с ним неразлучно. Это было божественно! Эти кнопочки, эти мерцающие, как звездочки небесные, индикаторы – они приобщали меня сразу к Цивилизация, к сильным мира сего. Но учтите, я говорю пока только о самой вещи, этом шедевре, этом творении рук и мозгов тех, кого я начинал уже ненавидеть смертельно только за то одно, что они сумели сделать такую вещь! Но я не сказал еще о том, что именно эта штуковина стала выдавать на экран телевизора. Боже! Мне казалось, будто она вытаскивает меня на свет из преисподней, которая бы так и поглотила всех нас с этими презренными носочками, шляпками, жевательными резинками и кроссовками, если бы не видеотехника!

– Итак, вы убили, не мешкая, и сразу же забрали видеомагнитофон себе? – спросил Калиграфк.

– Я же сказал, что не мог ждать и минуты. Разумеется, я сразу проломил голову так называемому владельцу, и когда принес эту вещь к себе в дом, поставил и включил ее, то без ложной скромности должен вам конфиденциально заявить: я ощутил себя самым сильным, самым умным, самым достойным человеком в Империи. Мне сразу показались какими-то пигмеями все эти несчастные, не имевшие в личном пользовании такой вот вещи, а сам я вырос в своих глазах до размеров великана! Я не представляю себе, что бы я стал делать в этом мире, если бы не видеомагнитофоны, кроссовки и автомобили... я хочу сказать, если бы их не было у меня лично! Стоило мне один только раз прокатиться в машине – и ее владелец немедленно отправился в мир иной, и другого выхода у него не могло быть, потому что я уже не выпустил бы эту вещь у себя из рук. Это было бы противоестественно. Меня лихорадило, у меня был жар, у меня перед глазами плавали круги, и я не владел собой совершенно. Я вам еще и еще клянусь, Калиграфк, что я чист перед вами и всей нашей партией и что любая красивая вещь, попавшаяся мне на глаза, будет стоить немедленно жизни ее так называемому владельцу, а понадобится взорвать весь мир ради бочки такого вот прекрасного коньяку, которым вы теперь меня угощаете, я взорву его незамедлительно, меня ничто не сможет остановить... И до сих пор я даже не решил еще для себя окончательно, хорошо это или плохо, что я, наконец, покидаю жизнь, потому что, с одной стороны, я совсем еще не насытился ее вещами и винами, но с другой – меня сжигает изнутри настоящий адов огонь, я не могу больше видеть этих вещей, они заживо пожирают меня, и я не в силах больше претерпевать эти муки...

–Вы святой! – воскликнул воодушевленно Калиграфк и протянул всю бутылку к нему в клетку...

Но Цаца не успел схватить ее своими цепкими, загребущими пальцами. В глубине дома послышались частые выстрелы и топот многих ног, обутых в тяжелые сапоги. Через минуту к ним вломились охранники.

– Господин Прокурор! Господин Прокурор! В доме чужак! В доме лазутчик! – кричали они наперебой. – Разрешите осмотреть камеру, он должен быть здесь...

Охранники принялись стегать вдоль голых стен залы как рыбки в аквариуме, наталкиваясь друг на друга. Цаца и Прокурор в страхе оглядывались по сторонам, и в этот момент кто-то из его людей выпустил очередь по вентиляционному окну, подпрыгнул, ухватился за край руками, подтянулся к потолку и заглянул внутрь дыры.

Увлеченные своим делом, остальные не сразу обратили внимание, что их товарищ как заглянул туда, так до сих пор и висит там неподвижно. Наконец его нелепое положение стало привлекать внимание сначала одного, потом другого, и вдруг, все остановились, замолчали и в страхе воззрились на свесившееся сверху обездвиженное тело себе подобного.

Наконец, кто-то передернул затвор и направил автомат к потолку, в сторону отдушины – и в этот миг тело оборвалось. А если быть точным, оно – отлетело, и отлетело с такой силой, что увлекло за собой на пол еще десяток солдат. И немедленно следом из дыры вылетел страшный окровавленный ком мускулов и энергии. Что-то ужасное обрушилось на охранников и мгновенно по направлению к двери из них образовалось нечто вроде лесной просеки. Стоны и крики раненых наполнили дом. Никто не мог сообразить, что, собственно говоря, на них напало? С большой натяжкой можно было бы утверждать, что это был человек. Существо сметало все на своем пути, стремясь к выходу, но, кажется, оно не находило для этого дверей. Оно носилось по лестницам и комнатам, вышибая перегородки потоньше и расшибая головы попадавшихся на его пути – о те, что потолще. Может быть, только пять минут продолжалось это страшное разрушение, но в доме не оставалось уже ни одного целого предмета, ни одной живой души. Наконец, погас и свет, что-то где-то в последний раз рухнуло далеко в глубине – и сразу все стихло. И только долгий, одинокий вой Цацы-«младенца» разнесся окончательно по всему Сараю...

* * *

...Пер залил раны Дермоту хирургическим клеем «живучка».

– Пули вытащишь сам, – сказал он. – Как тебя угораздило забраться туда?!

– У меня был приказ, – проворчал Уэлш. – Между прочим – твой, если мне не изменяет память.

– Я тебя просил только побывать в Усадьбе и, если тебе не изменяет память, просил быть осторожней, потому что там рядом личная охрана Калиграфка.

– Но мне ведь надо было ее преодолеть, чтобы попасть в этот сарай.

– В какой... сарай, Уэлш? – удивился Пер.

– Который они охраняли, как и было сказано, – ответил Уэлш.

– О боже, Дермот! Усадьба не охраняется! Да ты же вместо Усадьбы попал в дом к Калиграфку!

– Но там больше не было никакой Усадьбы, Пер!.. Только... какие-то... развалины слева... – неуверенно добавил Уэлш.

– Это и есть Усадьба, место Священного Обряда аборигенов... Проклятье… мало того, что ты рисковал смертельно не из-за чего, но теперь нам туда до завтра вообще не попасть, и мы ничего не узнаем заранее о женихе...

– Я полчаса лично наблюдал и слышал, как его исповедовал сам Прокурор Калиграфк, – возразил Дермот. – Он сейчас в клетке, в доме у Прокурора. Это тот, приговоренный, которого привезли утром...

– Цаца?! Цаца – жених?!

– Ну да, – сказал Дремот, – если бывают черные мессы, то я был свидетелем обряда причащения... того же цвета.

ГЛАВА XII

Приключения Дермота у Прокурора начались позже, когда Мария уже заманила Магнуса в темноту грота, а там они не могли услышать шум, доносившийся из дома ее дядюшки, – языческие Развалины хранили волшебную тишину! Но сейчас еще, перед входом в «райский шалаш», Магнус с нараставшим вожделением вглядывался в запрокинутое к нему лицо и скоро уже откровенно прелюбодействовал в мыслях.

В этом Магнус не был оригинален – оригинальна и единственна в своем роде была Мария: Магнус даже подозревал, что Мария вообще не из этого племени, в котором женщины выглядели одинаково, особенно после провозглашения в Империи равенства. Редкий империон не обращал внимания на Марию, – и это лишний раз говорит о том, что женщины всего мира в политике должны, прежде всего, бороться и выступать против равенства – и они от этого только выиграют.

Сочетание плеч, коленок, посадка головы, осанка, манеры и движение – все, казалось, было как-то противоречиво у Марии. Зато грудь у нее подымалась, наоборот, очень определенно – и вот уже, в некий счастливый момент любования ею – все ее противоречивое сложение вдруг отлично сходилось с бюстом, и начинала выступать в облике Марии сразу та особенная гармония женского существа, которая предназначена, может быть, разве что для эстетствующих гурманов. К сожалению, зеваки Большой Империи не были избалованы разнообразием на улицах, и поэтому Марии вслед оборачивались даже официально признаваемые Империей малолетние онанисты. Так что уж тут говорить о Магнусе, Истоме, Художнике из Москвы!

– Как бы я хотел быть сейчас дьяволом! – произнес вдруг Магнус, наверное, первое, что пришло ему в голову.

–- Отчего же? – шепотом отозвалась Мария.

Магнус с чувством повел носом перед собой.

– Я бы, может быть, был смелее, – сказал он.

– Это все противные птицы! Так напугали нашего... моего гостя!

Мария любила насмешку.

– Да, птицы противные, – согласился Магнус, вглядываясь. – Но ведь... я не о птицах...

– Что такое, Магнус? – Мария блеснула глазами и полуприкрыла их – знак, что всегда зовет к действию.

– Я ведь, в известном смысле, миссионер, а у меня теперь один только грех на уме, – пошел Магнус в атаку.

Мария отодвинулась дальше в грот.

– Мне кажется, я догадываюсь, что у вас на уме, – едва слышно ответила Мария. – Но мы сейчас – в священном месте, и не надо об этом говорить вслух.

Магнус заметно приободрился.

– Да-да, конечно, дорогая, милая, странная моя Мария, – прошептал он, – я буду молчать, я молчу уже с тех пор, как впервые увидел тебя, мне это нетрудно, я уже привык без слов любоваться тобой, но...

– Иди сюда, иди ко мне, красивый мой иностранец! – прервала его Мария, еще на шаг углубившись в грот. – Скажи мне, мой дорогой, что тебя беспокоит? Ты хочешь обидеть свою странную Марию? Почему ты ей говоришь: «но»?

Магнус опять к ней приблизился и все так же шепотом объяснил:

– Моя миссия в том, чтобы помочь вашему народу сохраниться в невинности... Что скажут те, кто критикует меня?

– Скажут, что Магнус грубиян! – Мария как бы обиделась. – Скажут, что Магнус перепутал невинность народа с невинностью женщины...

– О! Я обожаю тебя, Мария! – поспешно прошептал Магнус, следя, как она входит в тень. – Куда же ты? Подожди, не исчезай! Я только хотел сказать, что я не имею права оставить в Империи детей! Я не могу разбавлять святую кровь богоспасаемого народа наследственностью цивилизованного варвара!

– Иди же сюда, мой милый, приди ко мне, – сказала Мария из темноты, – В этом все вы одинаковы, что здесь, что там. Что в проклятых, что в богоизбранных странах мужчины одинаково не желают нести ответственность за свое потомство. И чего только они не придумают ради своего спокойствия! Но ты, Магнус, поистине велик! Ничего подобного, наверное, не приходилось еще слышать ни одной женщине на Земле! Это действительно веское оправдание перед небом, если ты католик, как все теперь в Москве, чтобы воспользоваться контрацептивом... Но Мария, которую ты полюбил с первого взгляда, тебе этого не разрешит, она не хочет, чтобы ты погубил свою душу из-за нее – нет, Магнус, она днем и ночью мечтала заполучить твое естество таким же незащищенным, каким его создал Демиург. Иди же ко мне... – Мария подала ему из темноты свою тонкую руку. – Ничего не бойся. В первый раз, говорят, дети не родятся.

– О боже! Ты девственница? – вскричал Магнус. – Мария! Любовь моя..!

Он схватил предложенную ему руку и был немедленно вовлечен в сырую кромешную тьму. Мария вела его несколько шагов, потом высвободилась и вдруг сразу пропала куда-то.

– Где же ты? – едва прошептал Магнус, памятуя, наверное, не только о просьбе Марии молчать здесь, но и о сумасшедших птицах.

Ответа не было/

– Где же ты, дорогая? – еще раз произнес Магнус шепотом. И вдруг из темноты медленно позвали:

– Иди же ко мне, я жду тебя...

Магнус сделал в том направлении лыжный, предусмотрительный шаг.

– Здесь я, – опять прошептала темнота, – иди смелей. Твоя Мария ждет тебя, вот наше ложе.

Магнус преодолел еще два лыжных шага, пробуя ногой землю, чтобы не упасть куда-нибудь, и вдруг ткнулся коленом о каменный угол.

– Ты здесь? – прошептал он любовно.

– Я жду тебя... – ответила темнота где-то у него под носом. Магнус вытянул руку, наклонился вперед и пошарил по поверхности.

– О, Мария! – прошептал он, наткнувшись рукой на холодную голую коленку, которая вздрогнула.

Он осторожно повел рукой вниз до ступни и осторожно повел также вверх. Рука миновала колено, коснулась нежнейшей кожи бедра. Магнус почувствовал, как в страхе сжалась от его прикосновений девственница.

– Мария! Как же так? Почему мне такое счастье? – Никто ему не ответил.

Магнус нашарил рукой другую ногу и так же проследил ладонью весь путь от колена до подъема и обратно по нежнейшему и потеплевшему бедру. Магнус оперся о ложе и, придвинувшись ближе к одуряюще обнаженным ногам, стал ласкать их со всей нежностью, на какую только у него достало опыта. Ноги оказались худы, но с прелестными впадинами и выступами сухожилий у колен и лодыжек. Здесь Магнус не мог не вспомнить, как ему уже хотелось немедленно целовать такие же вот ноги там, у протоки, когда он наблюдал из кустов за Марией и обнаженной дочкой Министра, юной Ольгой. Это воспоминание помогло Магнусу дорисовать в воображении вид обнаженной в темноте перед ним, и страсть его стала неудержимой.

Магнус склонился, одарил поцелуем обе коленочки своей девственницы и осмелился наконец коснуться ее тела повыше. Ладонь в темноте, как намагниченная, сразу опустилась на мягкие волосы, под которыми словно была укрыта норушка с крохотным зверьком, что дрожал там теперь. Магнус подумал, что так, сразу, зверек еще умрет, пожалуй, от страха. Он отнял руку и проскользил ею дальше, к груди. Все здесь судорожно приподнялось на вздохе. Грудь оказалась тяжелой, породистой – в чем Магнус ни разу не сомневался, часто наблюдая за Марией со стороны с вожделением. Он опять представил мысленно двух русалок на берегу протоки в лесу и вспомнил, что и Ольга могла бы не стесняться своей груди, но ему вдруг стало совестно за эту измену в помыслах перед девушкой, замерзавшей теперь в испуге около первого в ее жизни мужчины, и Магнус отогнал от себя мысли о тонкой, с тяжелой грудью Ольге, вначале с сожалением, а когда встало перед ним ее ...лиственничное лицо, то уже – с легкостью.

Вдруг Магнус вспомнил, что ни разу еще не поцеловал девственницу в губы, лицо или шею, но решил, что здесь не его вина, что ему поневоле пришлось в темноте начать с тех мест, которыми обратилась к нему в первую очередь сама девушка: может быть, так ей было менее страшно – зажмурившись и без движения, без объятий и поцелуев, ожидать то, что должно было рано или поздно с ней произойти. Магнус еще только укрепился в этой своей догадке, когда обнаружил руки девственницы, в сладком ужасе закрывающими лицо. Магнус коснулся губами пальчиков и немедленно сразу же – нежных косточек кисти. Он почувствовал, что скоро ему станет плохо от воздержания, и он решил действовать, уж коли ему это было теперь позволено. Магнус осторожно взял ее ноги и нежно раздвинул, стараясь не нагрубить и не вспугнуть – но ноги все же испуганно едва не соединились обратно: каждое движение выдавало в ней чистое, не тронутое существо. Магнус подумал совестливо: ведь для кого-то же она была предназначена? Что же это я делаю?! И ничто уже не могло его удержать над разверзшейся под ним в кромешной тьме ласкою...

Нельзя сказать, чтобы Магнус рухнул туда, как в пустоту, – скорее, при падении своем, он ударился о выступы скал: ему не без труда довелось преодолевать стойкое сопротивление... Он даже немного обиделся на Марию, что она как бы оставила его одного штурмовать девичью крепость, ничем не помогала ему. Магнус, казалось, бился над обездвиженным телом, которое только и оставило себе за труд, что глубоко дышать всей грудью, на даже не пискнуло от боли или хотя бы сожаления в минуту своей исторической потери. И только лишь Магнус преодолел священное сопротивление и погрузился со страстью в завоеванное тепло, как он уже ничего с собой поделать не смог и, от долгого нетерпения, излился в любовницу с таким изобилием, что невольно опять вспомнил о возможном потомстве, сразу усомнившись в справедливости слов Марии, будто бы в первый раз не зачинают, – он и сам не мог понять почему, но какое-то необъяснимое раздражение на Марию росло у него в груди...

– Дорогая моя, – тем не менее, прошептал он, лобызнул еще раз любовницу в сосок, приподнялся и встал, наконец, перед невидимым ложем.

...Ни звука не доносилось из этой кромешной тьмы – до боли в глазах всматривался он туда, где только что согрешил, но черный угол отвечал ему гробовым молчанием.

– Мария, – тихо позвал Магнус.

Слава богу, там почудилось какое-то шевеление и даже послышался то ли легкий стон, то ли это был просто глубокий вздох, но сразу опять все пришло в неподвижность и таинственную черноту подземелья.

– Как ты себя чувствуешь? – опять спросил Магнус.

Ответа как не было, так и нет. Конечно, Магнус мог бы склониться над своей возлюбленной и, коснувшись ее отдыхающего, по всей видимости, такого близкого ему сейчас тела, найти, что она его прекрасно слышит, но не в силах пока еще отвечать, вследствие только что пережитых ею глубоких переживаний и, наверное, не совсем приятных, «в первый раз», ощущений, – но Магнус вдруг почувствовал, наоборот, какой-то неясный страх перед этим молчащим черным углом грота, словно бы оттуда начала исходить и нарастала некая жутковатая угроза нечистого происхождения.

Магнус округлил глаза свои до возможного, вглядываясь в жуткое Нечто, – именно так он назвал бы, наверное, то неровное движение, которое все отчетливей мерещилось ему в черноте. Оттуда начала исходить холодная рябь ужаса, грозившая перерасти в настоящие волны и захлестнуть его с головой; ему, с нараставшим страхом в душе, все больше казалось, что «Нечто» копит сейчас на него там небывалую угрозу и скоро будет готово броситься из темноты, и здесь же, на месте, пожрет его, или разорвет на части, или просто погонит из своего жилища с позором, Магнусу явно начинало казаться, что он непрошеным гостем забрался в чужой страшный склеп, в котором сидит неслыханный зверь. И вот зверь почуял чужой дух, затаился и готовится к решительному прыжку на Магнуса, осмелившегося нарушить древний покой. Магнус никак не мог предположить, что в своем возрасте еще может поддаваться столь архаической панике, ведь главный техник Станции Пер приписывал ему самому даже сатанинство в человеческом облике после катастрофы в Союзе в Южном Полушарии, намекая, наверное, что у него хорошо получается мутить воду...

Магнуса стало трясти мелкой дрожью, и, вглядываясь в черноту, он теперь только выжидал удобного случая, чтобы броситься отсюда вон. Он хотел еще раз позвать Марию, но понял, что это было бы безумием с его стороны, потому что только безумец мог бы предположить, что там была Мария, а не угроза и опасность некой твари из древнего заброшенного логова, которая теперь там вся сжалась, будто пружина, готовясь к молниеносному прыжку к горлу Магнуса.

Как бы ни был теперь помутнен мозг его, он все же еще помедлил, соображая, в каком направлении отсюда может быть выход. Магнусу представилось почему-то, что он забрался на ложе с противоположной стороны, значит, следовало бежать теперь прямо, перепрыгивая это ужасное место по воздуху. Но Магнус сразу отверг столь опрометчивое решение, потому что Тварь в таком случае запросто поймает его своей когтистой лапой, и он уже никогда не увидит белого света. Он подумал еще, что можно было бы тихо, на цыпочках обойти опасное Существо стороной, но кто мог поручиться, что слух у этой сатаны достаточно плох и что она не услышит его передвижений. Таким образом, выход для Магнуса оставался только один... Это был даже не выход, а скорее только отчаяние, и когда он уже перестал владеть собой совершенно, он просто, как был, кинулся вон, без памяти, бежать прочь в обратном направлении, даже если бы ему и пришлось при этом расшибить себе лоб в темноте о стену!

Магнус врезался в какую-то хрупкую загородь, в мгновение ока проломал ее своим телом и оказался неожиданно для самого себя на лунном свету. Но даже и этот слабый, мертвенный блеск ослепил его и вынудил мчаться еще много метров, все так же не разбирая дороги, зажмурив глаза, – настолько была кромешной тьма, из которой он только что счастливо выбрался. Он отметил про себя, что ломает на пути какие-то трухлявые стволы и сооружения, килограммами собирает себе на костюм эту мерзкую, липкую паутину развалин, но страшное видение только подстегивали его целенаправленное движение все дальше, никуда не сворачивая с прямого пути, прочь от той Твари, что гналась, безусловно, теперь за ним вслед, выскочив из проклятого своего грота, и лаяла... Может быть, перепуганные ночные птицы опять носились вокруг него с криками – он этого уже не слышал...

Магнус добрался до Резиденции в лохмотьях, изорванных в клочья. Он успел проскочить незамеченным к себе в апартамент, отдышался и стал ждать той участи, которую, безусловно, уже приготовил ему Кривоногий: время было далеко за полночь...

ГЛАВА XIII

Не успели в Домике укутать раненого Дермота в специальный стерилизующий комбинезон (Пер сказал: «в смирительную рубашку, чтоб знал...»), как вошла к ним неожиданно Мария. Она была очень некстати: вряд ли у Калиграфка догадывались, кто у них там побывал, а Дермот, конечно, хотя и посвежел от врачебных манипуляций Пера, выглядел все же подозрительно для посторонних. Он с видимым усилием двигался, и красовался ссадинами на лице настолько красноречивыми по форме и качеству, что потребовалась бы большая смелость решиться объяснить их происхождение племяннице Калиграфка, например, падением Дермота со стремянки.

Но Мария вошла и, вместо приветствия, уставилась внимательно именно на Дермота.

– Если вы, Дермот, – наконец произнесла она, – решили тоже принять участие завтра в маскараде фингалов и синяков, то я вас вынуждена огорчить: такого шествия в Священном Обряде не предусмотрено. Это вас, наверное, ввели в заблуждение люди моего дядюшки Калиграфка – многие там тоже вырядились в костюмы раненых инвалидов. Правда, ваш костюм я бы не похвалила, – добавила она, – они там, в Сарае, выглядят натуральней.

– Наш Дермот всегда отличался скромностью в гостях, – ответил за него Пер.

– И он так же был скромен в Союзе в Южном Полушарии? – быстро спросила Мария. – Или это, может быть, наш тихоня Художник Магнус устроил там катастрофу, как вы об этом имели неосторожность говорить вслух в гостиной Резиденции? – добавила она, наскучась наконец внешностью Дермота и обратив взор свой на Пера.

Йоцхак и Уэлш уже знали о магнитофонной записи, они сошлись с Пером в том мнении, что либо Мария ничего не поняла, либо ведет какую-то свою игру, вернув им пленку, точнее – Магнусу.

– Вы, мальчики, что-то здесь затеяли, а сыплетесь на каждом шагу, – сказала Мария. – Честное слово, скоро мне уже недостанет терпения вас покрывать...

– Шантажистка... – вдруг откликнулся Йоцхак из своего угла.

– Что?.. – не поняла Мария.

– Йоцхак хочет сказать, – вмешался Пер, – что ты желаешь что-нибудь получить в уплату за свое молчание. Йоцхак у нас вообще немного скептик в отношении женщин, – добавил он примирительно, на всякий случай.

– Отлично! – повеселела Мария, и это покоробило неприятно всех: до сих пор Мария не производила впечатления способной на вымогательство.

– Предлагайте! – вскричала она, бросившись в свободное кресло. – Я с удовольствием послушаю, чем вы сможете удивить племянницу всемогущего Калиграфка!

Несколько минут обе стороны молчали, прицениваясь к ситуации. Пер, в большом сомнении, вглядывался в черты Марии, Уэлш сделался угрюмым и потупился – Мария, видимо, оскорбила его в лучших чувствах, никогда бы он не поверил, что эта женщина готова терять репутацию ради игрушек, как последний охранник, подчиненный ее дядюшке, которыми Дермот кормил тигров.

Но зато вдруг безудержно развеселился Йоцхак Смоленскин.

– Мы, разумеется, не станем предлагать госпоже Марии ничего из того, что у нее и так в полном достатке, – вступил он единолично в торг. – Все эти меха, магнитофоны, автомобили... племянница Прокурора Большой Империи может получить и без нашей помощи, если у нее сломаются «жигули», дядя будет вынужден снабдить ее новой машиной, иначе какой же он, к черту, тогда Прокурор!

Мария кивнула в знак согласия и с выражением той деловой удовлетворенности на лице, как будто бы речь шла действительно о честной сделке – но покамест, увы, ей не подходят условия.

– Мы ей не будем также предлагать и валюту, потому что суммы, которыми мы можем располагать, слишком ничтожны, чтобы не задеть самолюбия одной из самых богатых женщин Империи, – продолжал Йоцхак Смоленскин торжественно.

Мария опять удовлетворенно кивнула, хотя Пер, к примеру, точно знал, что Мария бедна как церковная мышь, все ее скромные средства уходили на какую-то странную деятельность, похожую на смесь благотворительности, подкупов и просто кутежей с подданными. Дикари за это обожали племянницу Калиграфка. Можно сказать, она была доступна и снисходительна, и они платили ей за это преданностью, как давно уже отметил для себя Пер.

– Итак, – сказал Йоцхак, – я предлагаю показать наконец госпоже Марии все наши игрушки, и пускай она сама выберет себе что-нибудь по душе!

Пер умоляюще посмотрел на своего оператора, но тот уже оказался у топчана у стены, пал пред ним на четвереньки, запустил под него обе руки, потянул что-то громоздкое, и на свет появился известный уже ящик с колесиками, кубиками и шариками, из которого три дня назад была извлечена и коробочка, спасшая жизнь Министру Империи Шенку Стрекоблоку. Мария заглянула в ящик с самым искренним любопытством.

– Вот! – закричал Йоцхак. – Все наше богатство мы кладем к ногам племянницы Калиграфка!

И он подволок коробку к ногам Марии.

– Что это? – спросила Мария весело.

– Разве вы не видите? – удивился, в свою очередь, Смоленскин. – Неужели вам это ничего не напоминает?

Йоцхак, между тем, пребывал на корточках перед ящиком и заглядывал Марии в лицо снизу вверх.

Она еще раз всмотрелась в содержимое коробки, но все с тем же веселым выражением любопытства на лице лишь отрицательно покачала головой и произнесла:

– Уверяю вас, ничего я здесь не вижу, кроме, может быть, ящика с игрушками, как вы сами сказали только что.

– А я уверяю вас, здесь именно то, что вам нужно, – заявил Йоцхак.

Он залез рукой в груду разноцветного барахла и извлек оттуда какой-то яркий, веселый шарик с приделанными к нему то ли щупальцами, то ли антеннками. Йоцхак нажал у шарика кнопочку и подал его Марии. Не успела она взять игрушку, как антеннки зашевелились у нее в руке, Мария вскрикнула и бросила шарик на пол.

Йоцхак аккуратно поднял игрушку.

– «Паучок», – сказал он. – Любой ваш соотечественник будет в восторге от такой игрушки, она необычная, яркая, крикливая, и если я скажу еще, что шарик способствует возбуждению вожделенной, но несговорчивой женщины, то ваш соотечественник запродаст черту душу, лишь бы заполучить этот возбудитель...

Йоцхак еще погремел в куче, разгребая там рукой, и извлек ослепительно блестевшую на свету серебром банку. Ее он тоже протянул Марии.

– Правда, завораживает? Так и хочется ее побыстрей схватить, – пояснил Йоцхак.

Мария не шелохнулась.

– Наверное, вы первая и единственная женщина в Империи, которая сразу же не вцепилась в эту банку и не убежала с ней к себе в дом. Потом она долго бы думала, что бы такое туда положить? Крупу или спички?.. Ну, а мужчина захочет положить туда, например, гвозди и украдет эту банку, не задумываясь при первом же удобном случае... Что?.. Да нет же, ручаюсь вам, ему и в голову не придет, что теперь он до конца дней своих будет жить с чувством вора на душе...

Йоцхак положил банку рядом с собой и достал из ящика, хотя и необычайно симпатичную, но зато натурально обыкновенную погремушку, какими мамы забавляют своих младенцев.

– Тоже, между прочим, вещь, – сказал он, отложив погремушку на пол. – Однажды две женщины из-за нее так подрались у входа в магазин, что вывалили своих младенцев по неосторожности из колясок прямо на землю!

– Но все это так, к слову, – продолжал Йоцхак, роясь в игрушках. – А вот, например, штучка, которая может парализовать работу целого города. Вы забрасываете в магазин партию таких вот по низкой цене – и город остановился! Все курильщики и не курильщики, любовницы и любовники бросили свои дела, чтобы поучаствовать в свалке за этими зажигалками...

Мария взяла у него из рук милую вещицу, чиркнула, и вещица выпустила вверх ослепительный изумрудный огонек.

– Я очень рада, Йоцхак, что вы показываете мне свои игрушки, но я все же не понимаю, какую ценность они могут иметь в нашем деле?

Йоцхак, кряхтя, встал с колен и вернулся к себе в кресло. Все в молчании ждали.

– Дорогая Мария, – произнес наконец Йоцхак, – вы согласны, что любая из этих вещиц может свести с ума – и хорошо еще, не в прямом, а только в переносном смысле слова, – любого из ваших соотечественников?

– Люди в Большой Империи так бедны и несчастливы – вот и впадают в дикость при виде красивых вещей.

Мария приняла вид жалостливой мамы, защитившей своих непутевых детей от обидчика.

– Госпожа Мария, – обратился к ней Йоцхак, – когда моралисты обвиняют Цивилизацию в том, что она, к примеру, споила индейцев Северной Америки, погубив их тем самым морально и физически, и поэтому мол заняла континент, то почему-то всегда пропускают мимо внимания, что там ведь фигурировала не только водка, но и разные блестящие безделушки, которые приводили дикарей в экстаз. Я ничего не утверждаю, много или мало пьют водки подданные Большой Империи, но я только хочу вам напомнить, что Цивилизация никуда не исчезла, она как появилась десять тысяч лет назад, как была во времена переселения в Новый Свет, так и пребывает на Земле сейчас, и как встарь она обезвреживает дикарей, убирая их с пути, не столько водкой, сколько вот этими безделушками, игрушками и прочими блестящими штучками. Я хочу сказать, милая наша Мария, что большие империоны не потому впадают в грех при виде красивых вещей, что бедны и несчастливы, а потому бедны и несчастливы, что... – впадают в грех при виде красивых вещей Цивилизации.

– Пер! – обратился Йоцхак к главному специалисту после общей паузы, – как божий день ясно, Мария пришла сюда не за подарками. Она явно нас засекла, мы ей в чем-то мешаем, а она может помешать нам. Я думаю, надо ей все рассказать. Марию здесь обожают, она вправе знать, что ее ожидает... Объясни, Пер, деликатно, как будто признаешься в любви.

Мария молча воззрилась на Пера. По каким признакам женщины выделяют из множества своего мужчину? По внешнему виду или по внутреннему миру, который они умеют видеть, чтобы стать «тоже человеком»? Персонал Станции не раз уже намекал Перу в минуты скабрезных мужских бесед, что, судя по взглядам, которыми иногда одаривала его Мария, могущая, по всей видимости, сохранить самообладание даже и в огне, – у него есть все шансы охладить свой пыл в ее объятиях после долгого, вынужденного воздержания здесь, в диком районе Земного шара...

– Да, Мария, все так, – сказал Пер, – если у дикарей стали появляться наши игрушки, значит, очередь дошла, и Цивилизация положила на них свой глаз. А Станция наша...

По домику разлился звонок прямой телефонной связи с Резиденцией и прервал Пера на полуслове. Он снял трубку, коротко что-то выслушал. «Сейчас свяжемся», – ответил он, повесил трубку обратно на рычаг и сказал Йоцхаку:

– Министр хочет немедленно говорить с Большим Конгрессом... А Станция наша... тоже игрушечная,– добавил он, обратившись к Марии и доканчивая прерванную звонком фразу.

ГЛАВА XIV

Недоверчиво и с грустью Мария огляделась. Четверть часа назад она потребовала: «Именно эта игрушка меня интересует больше всего!» Пер: «Придется показать». Йоцхак: «Давно я не играл перед зрителями! Прошу...» «Я останусь дома, зализывать раны», – это Дермот Уэлш.

«Ну, разумеется...» – сказали ему.

Йоцхак у пульта глядится в зеркало, разглаживает лицо руками, как будто и правда накладывает грим перед выходом... Позади в нескольких шагах Пер тихо говорит Марии, кивая на ряды приборных щитков с разноцветными лампочками вдоль стен:

– Йоцхак когда-то был профессиональным актером, а теперь здесь – его театр, а все это – бутафория. Приборы внутри пусты, лампочки мигают, но ничего не значат, их ужасное количество только затем, чтобы наводить ужас на аборигенов, фальсифицировать сложность Станции, отпугивать местных технарей, и тогда власти вынуждены приглашать иностранных «специалистов», то есть – нас... Йоцхак ведет переговоры, подражая голосу настоящего Секретаря. У него способности... На экране перед ним – изображения официальных кабинетов Большого Конгресса, – наш Йоцхак после долгих творческих мук и поисков нашел, что они помогают ему вживаться в образ политика, чтобы преисполниться государственной важности. В принципе, он без запинки проводит любые переговоры, но лидеры политических образований, с которыми нам приходится иметь дело, часто говорят такое, что даже профессиональный актер не выдерживает и начинает гомерически хохотать прямо в микрофон... Это недопустимо.

«Господин секретарь! – раздался в динамике голос Шенка. – Большая Империя – это великая страна! Мы оказываем громадное влияние во всем мире!»

Йоцхак сразу выдал в ответ «голосом секретаря» ничего не значащий набор слов из дипломатического лексикона, а Пер стал объяснять Марии принцип «действия» игрушки.

– Современные дикари так же самолюбивы, как и их предки тысячу лет назад, но если раньше для контактов с ними Цивилизация посылала миссионеров, то теперь, избалованные авиацией и спутниковой связью, они желают говорить с Цивилизацией только «на высшем уровне», как они любят выражаться… У лидеров Большого Конгресса, разумеется, нет ни времени, ни сил для таких «переговоров», и мы здесь именно исполняем роль миссионеров Цивилизации. Какая разница, с кем будет говорить Шенк Стрекоблок, – с самим Секретарем или просто с Йоцхаком? Раз пришел срок, Цивилизация все равно войдет в этот район, и если Шенку хочется развлекать Секретаря Большого Конгресса рассказами о Большой Империи, то пусть еще скажет спасибо, что ему предоставлена возможность выпендриваться перед живым человеком, а не деревом. Мы уже рассматривали вопрос об использовании вместо актера машины – к сожалению, у нас еще нет машины, обладающей достаточно чувством юмора... – сказал Пер.

«...Попытка государственного переворота!» – опять услышала они голос Министра в динамике.

(БЕЗ ПРОТОКОЛА)

Йоцхак: «Но почему Вы предлагаете разоружиться ровно наполовину, господин Шенк? Каковы Ваши расчеты?..»

– Конечно, Цивилизация могла бы просто изолировать дикарей от внешнего мира и дать им благополучно свариться, что называется, в собственном соку, – продолжал Пер тихо говорить для Марии в нескольких шагах позади Йоцхака, работавшего с Министром. – Но здесь есть некоторые проблемы. Первое: среди аборигенов может найтись десять праведников, или даже один – и мы должны это учитывать, таковы принципы Цивилизации; второе: нельзя допустить слишком большого скопления в одном месте отрицательной живой энергии, если дикари начнут уничтожать друг друга, – это плохо переносит демон Земли; третье; атомные электростанции и химические производства, технологию которых дикари выкрали у Цивилизации, в чем, конечно, ее непростительная вина... Как только дикари увидят, что гибнут, они захотят забрать с собой и Большой Конгресс. Поэтому совсем не имеет смысла вести себя сейчас так, чтобы потом пришлось возиться с продуктами распада из-за дикарей, – пояснил Пер.

Министр: «Если Мы подпишем договор о разоружении наполовину, Мы сразу потребуем у населения сдать охотничье оружие на законных Основаниях. Законопослушные простолюдины так и поступят, но оружие останется у краймеров. Одна из противоборствующих сторон, как это подсказывает Мне второе лицо в Империи, Прокурор Калиграфк, теперь оказывается безоружной, конфликтная ситуация, таким образом, разрешается сама собой и дальнейшие попытки государственного переворота исключаются... а вы не станете отрицать, господин секретарь, как важны сейчас для всего мира тишина и спокойствие в Большой Империи».

Йоцхак: «Конечно, мы не хотим, чтобы Вы у себя там ссорились, но сокращение вооружений Большого Конгресса наполовину даже ради спокойствия в Вашем районе связано с большими проблемами».

– Поэтому изоляция неспособных ассимилировать Цивилизацию дикарей, – продолжал Пер, – теперь осуществляется поэтапно, совсем не так, как это было во времена резерваций. Теперь мы сначала отключаем от внешнего мира вождя, создавая для него иллюзию собственного политического влияния и веса в мире. И второй этап – это приведение самой популяции в экспериментальный шок с целью тестирования шкалы ценностей при помощи так называемых импортных товаров, то есть – игрушек, изготовленных техногенной Цивилизацией. Чем более сдержанны рефлексы дикаря по отношению к игрушке, тем больше он предрасположен к ассимиляции человека...

Министр: «Мы живем в век нового политического мышления, господин секретарь, и ради мира, безопасности и сотрудничества Большой Конгресс, как Нам представляется, просто обязан пойти на жертвы».

Йоцхак: «Цивилизация приносит жертвы только своим богам, господин Министр, а ради мира, безопасности и сотрудничества мы предпочитаем исходить исключительно из здравого смысла...»

– Это чудовищно, что вы говорите, Пер, – прошептала Мария.

– Я предпочитаю об этом не думать, – сказал в ответ главный техник. – Я влюблен в Цивилизацию. Я не знаю почему, но вот уже десять тысяч лет она расползается по Земле и пожирает на своем пути все эти дикие культуры, она в этом страшна и трагична одновременно. И поэтому – прекрасна... Но я отвлекся, – сказал Пер. – Итак, мы создаем для диких политиков иллюзию активного участия в международной политической жизни, а для простых дикарей – иллюзию обладания вещами. Деградация обеих составных частей стада... простите – это я случайно оговорился на нашем профессиональном жаргоне, я хотел сказать – общества... наступает ускоренная деградация общества, и через два или пять десятилетий на территории Большой Империи останутся только безвольные и совершенно безвредные существа, которые теперь скапливаются в городах-резервациях и ведут там легкое растительное существование хоть до второго пришествия – нас это уже не интересует...

– Но ведь это же люди, Пер, как вы можете такое говорить!

– Вот и Магнус ваш тоже считает именно аборигенов Земли настоящими людьми, а предков Цивилизации – некими космическими пришельцами, жестокими завоевателями из космоса. Он утверждает, что Небо в конце концов вступится за аборигенов, и они «остановят» Цивилизацию. Но Небо до сих пор благоволит именно нам, якобы потомкам богов, которые спускались на землю, чтобы очеловечить ее, а дикари сопротивляются, не даются очеловечиванию, потому что дьявол наверное им внушил, что это именно они и есть человек...

Министр: «Душа Нашего народа всегда открыта для хорошего, господин секретарь, это глубоко духовный народ, духовность в Нас заложена изначально, и с этим ничего не поделаешь... Больше того, душа Нашего народа лежит так глубоко в сердце, что не все это даже замечают...»

– Что там у вас случилось с Магнусом в Южном Полушарии? – спросила Мария.

– Магнус не имеет к нам никакого отношения. Это у него хобби такое – «спасать» от Цивилизации дикарей. Он ездит вслед за нами по свету и читает аборигенам свои лекции про их богоизбранность. При помощи слов он вселяет в дикарей надежду, и поэтому в нем видят ангела-хранителя, а на самом деле он дьявол и есть... Я уже говорил о десяти праведниках, то есть – в самом диком обществе есть люди, которых уже коснулась длань десяти заповедей, вы их почитаете как святых, а они работают на Цивилизацию и оказывают духовное воздействие на дикарей тем светом, который глубоко в тылу у противника они распространяют вокруг себя. Но в условиях дикого общества в них горит один только свет души, им недоступен свет духа в окружении дикарей. Например, Большая Империя отторгает науку, не допускает образованность в свои пределы. Поэтому мозги наших скаутов-святых здесь печально и опасно неразвиты. Они искренне переживают дикость своих «соотечественников», как свою собственную беду, и своими чистыми мозгами готовы воспринимать любую чушь, какая только может поселить в их душе хоть каплю надежды о будущем стада... – прошу прощения, Мария, я хотел сказать – народа... А Магнус именно занимается внушением таких вот неоправданных надежд. Союз в Южном Полушарии был чрезвычайно благоприятен для работы, рождалось на свет много наших скаутов, или, по-вашему – святых, и большой процент аборигенов был затронут их светлым влиянием. Мы даже рассматривали возможность Преображения этого района в Цивилизацию без изоляции Союза от остального мира... но явился этот Магнус, член общества Новых Энергетиков, со своими лекциями о Великом Будущем, которое якобы ожидает этих дикарей. Именно просветленная часть аборигенов, святые, воспылала светлыми надеждами, а потом смогла убедить в этом и всех остальных дикарей, а дикарь ведь и без того уверен, что он единственный в космосе, и из-за деятельности неграмотных святых энергия чувств непросветленных духом, каким-то образом, не просто удвоилась, но – вошла в резонанс! Весь Союз вдруг сорвался в коллективную истерию молитв и самовосхваления. Психоз завершился небывалой пандемией гордости, а гордость кончилась известно чем – всеобщим самоистреблением. Нет, этот Магнус – сущий дьявол во плоти...

– Надеюсь, что от него все-таки будет толк, – сказала Мария. – Смотрите! Они закончили? Никого нет...

Место оператора за пультом пустовало, лампочки и экраны погасли, Пер и Мария, пока шептались, наверное, не услышали, как Йоцхак попрощался и оставил их ворковать вдвоем.

– Странно, – произнесла Мария посреди затихшей Станции. – Но ведь и Магнус прав, когда говорит, что иностранцы уже не один раз пытались захватить эту территорию, но она оставалась для них недоступной, как заколдованная. Почему же теперь так уверен в своих силах Большой Конгресс?

– Большая Империя, – сказал Пер, – слава богу, не первая и пока еще не последняя популяция на Земном шаре из тех, что по целым тысячелетиям и больше занимают такие вот обширные сухопутные пространства со сложным климатом и трудным земледелием. Цивилизации надо вначале накопить известную мощь и энергетику, чтобы приступить к освоению всякий раз нового такого вот ландшафта, и если дикари, занимающие территорию, ко всему еще и неспособны усваивать человечество, то понадобится и множество свободных людей и техники, чтобы заполнить эти территории, – тогда аборигены будут оттеснены в мегарезервации. Я тебя уверяю, Мария, – сказал главный техник, – от такой роскоши, как эти вот неосвоенные «империи», где топчутся и ковыряются стада двуногих тварей, называя эту пытку земли «народным хозяйством», не останется и следа через двести лет, но... не раньше, чем Цивилизация будет готова к этому технически. И если нас сюда послали теперь, значит, для входа в район энергия уже накоплена и готова к применению. А то, о чем говорит Магнус – «рвали на части» – он ведь говорит о войне, но Цивилизация никогда не ставила на военном методе своего распространения по Земному шару больше, чем он заслуживает, наоборот, она строила, учила и вдохновляла – и именно так располагала к себе дикарей... там, разумеется, где они были для этого пригодны. В стороне остаются и постепенно вымирают только отторгающие, совершенно дикие культуры. Боюсь, Мария, к таким относится и ваша... Я сожалею, – добавил Пер.

Трудно было поверить, чтобы ее разыгрывали! Мария задумчиво прошлась вдоль погасшей декоративной электроники, тронула на пульте какие-то клавиши и опять обернулась к Перу с нетерпением.

– Но ведь цивилизации тоже исчезали, греки, римляне, испанцы... где все они теперь? Жалкие выдохшиеся европейцы. И вас ждет то же самое! – воспротивилась Мария – только что ножкой не топнула...

– Меня это не интересует, – заявил Пер без тени сожаления. – Погибают культуры, но Цивилизация уходит вглубь, сохраняется где-то в своих качествах и опять расцветает уже на новом месте. Она вечна и неистребима, и она оплетет, в конце концов, все эти жалкие культуры, она их пожрет, как лошадь траву на своем пастбище, а зачем – это уже не мое дело. Может быть, даст молоко, а может быть, просто ускачет куда-нибудь... Я не знаю. Я служу ни грекам и не римлянам, я служу – Цивилизации, прекрасной и трагической. И с этим «ничего не поделаешь» – как выразился Шенк о душе своего «народа» – у меня это тоже внутри, никому ни в чем я не присягал, наверное, это свыше...

– Пер, неужели вы нас погубите? – остановила его Мария.

Она трогала губами костяшки сцепленных пальцев и производила бы впечатление подавленной и растерянной, если бы не осанка ее, совершенно невозможная для большого империона – Мария держала свою хорошую шею, как держат ее крупные дикие кошки – хищно сутулясь. Она, если и была взволнована, то ей это не мешало стремительно что-то обдумывать.

– Да, согласилась она, – Большой Конгресс расползается и скоро всех нас пожрет...

– Нет, – возразил Пер. – Большая Империя пожрет себя сама, как это и подобает дикарям, а Цивилизация только проконтролирует безопасность химических и атомных объектов...

Мария медленно подняла на Пера глаза и вгляделась в него с нараставшим упрямством, она явно собиралась с силами, и главный техник не для красного словца произнес:

– Мария, ты всегда умела держать себя в руках!

Но Мария уже закусила удила. Она налетела на Пера, как фурия. Ничего подобного главному технику и во сне не могло привидеться. Первое, что пришло ему в голову, было просто и ясно написано у него на лице: «Не может быть!..» Мария вдохновенно ударила на него своими красивыми руками, как если бы хотела лично приготовить его к самой же ею час назад придуманному – при виде раненого Дермота – маскараду фингалов и синяков.

– Мари... Мария!.. Что случилось?..

Совсем не так представлял – если бы судьба! – Пер столкновение с хищным телом племянницы Калиграфка! Он протолкался между градинами Марииных тумаков и заключил ее в объятия, как это обыкновенно проделывают на ринге боксеры в ближнем бою. Мария и здесь оказала ему самое достойное сопротивление, во всяком случае, – не оставила никаких сомнений на этот счет. Но она только еще основательней запуталась в новой позиции и, отступая перед превосходящей силой противника, оказалась, наоборот, курьезно, двусмысленно и надежно прижата грудью – красиво расхристанной – к врагу... Интересно, заметил или нет Пер эту восхитительную минуту для себя (но – историческую и судьбоносную для Большой Империи!) превращения в нем злого негодования и деликатной осторожности – не сделать Марии больно – в более еще агрессивное и еще более нежное состояние физиологического помысла сильного – о теле слабого, «когда он боролся».

Поединок между главным техником Большого Конгресса и племянницей Прокурора Большой Империи сразу дополнился новыми и странными подробностями. Почему, спрашивается, Перу было бы, например, не заломить племяннице Калиграфка руки за спину или что-нибудь вроде этого? Наоборот, он со всяким тщанием набросил их себе на плечи! А Мария? Ведь она теперь получала в полное распоряжение для своих лакированных когтей ненавистные глаза противника – объективно женский способ борьбы. Увы! Мария теперь, как какая-нибудь потерявшая всякое самообладание любовница, буквально повисла у него на шее! Или вот еще: Пер не только не держался предусмотрительно подальше от ее рта, полного острых зубов – оружие еще более женское, чем даже лакированные когти – но, как потерявший окончательно свою собственную голову любовник, он нежно придерживал восхитительный затылок Марии и ласково прижимал ее злющее личико к своей груди, – впрочем... таким ли злющим оно было теперь в действительности, это личико, чувствительно запрокинутое навстречу «бездушной Цивилизации» Большого Конгресса? Нет, о таком лице нельзя было сказать, что оно злое или отталкивающее, скорей даже наоборот, оно было именно ждущим и заманивающим, и того известного выражения «с полуприкрытостью глаз», какое может наблюдать всякий счастливый муж, если, конечно, он не отказывает себе в удовольствии любоваться на последствия своих действий в известные минуты совсем другой борьбы в этой жизни.

Результаты всех отмеченных выше странностей не замедлили сказаться на характере схватки в целом, и уже третий раунд отличался от второго неузнаваемо. После непродолжительного затишья, которое они провели в тесных объятиях, Пер, все еще не веря своему счастью, осторожно заглянул в запрокинутое лица Марии и вдруг неудержимо повел рукой вниз ей по талии и сразу – по аккуратнейшей ягодичке. Поразительно, что оба они не удивились этому странному нападению. Мария, правда, отреагировала тем, что еще тесней прижалась к противнику, а Пер потянулся рукой еще куда-то, и племянница Прокурора своим тонким плечом вдруг и вовсе оказалась у него под мышкой. Пер осторожно поцеловал Марию в веко, потом в другое... потом они слились в одном долгом поцелуе уже губами. С нежным мычанием они опустились на пол и стали рвать друг у друга одежды, стараясь не расставаться в своих поцелуйчиках. Он помог Марии скинуть рубашку куда-то назад, за спину, а про лифчик, наверное, забыл, и стаскивал уже у нее юбку, путаясь в ногах племянницы Калиграфка. Сама Мария по возможности дергала дрожащими руками у него пояс у брюк, и ей даже удалось там что-то ослабить, потянуть и выпростать рубашку. Но это ее не вполне удовлетворило, и она опять запустила свои руки под главного техника, и что-то там лихорадочно продолжала развязывать, дергать и стаскивать. Но Пер в нападении оказался проворней, чем в защите пять минут назад: он уже ласкал обнаженное бедра племянницы Прокурора, трусики на которой теперь напоминали тонкую скрученную веревку – не больше. Мария оставила на минуту что-то там у Пера внизу, лихорадочно помогла ему избавиться окончательно от этой «веревочки», и Пер нетерпеливо застонал. Мария запустила красивые руки опять к нему куда-то, на ощупь там в чем-то убедилась, хотела потащить ему рубашку еще дальше вверх, но в этот момент Пер накрыл ее полураздетое тело совершенно в нетерпении, и, наконец, они – соединились на полу Станции по связи Большой Империи и Большого Конгресса, являя собой зрелище некоторой недосказанности из двух запутавшихся в одежде тел.

...Мария открыла глаза и склонила голову набок: главный техник стоял перед ней на коленях. Мария удивленно спросила:

– Что ты со мной сделал?

– Я ничего не помню, – ответил Пер.

Мария оценила эти слова, его честный взгляд, повела глазами по разбросанным вокруг на полу одеждам, потом уставилась на спущенные брюки Пера прямо перед собой, и веселый смех вдруг стал душить ее, не давая даже привстать. Такое неудержимое веселье передалось сразу и главному технику – он захохотал даже еще громче и счастливее, чем она. Так веселятся нашкодившие дети, счастливо избежавшие наказания. Мария билась в конвульсиях, и Пер ничем не мог ей помочь, потому что сам едва держался на четвереньках. Мария, наконец, из последних сил поползла в направлении кресла у стены, а Пер таким же способом отправился в противоположную сторону.

Счастливо подобравшись к своей цели, Мария вскарабкалась в кресло и здесь, успокоившись, любовно посмотрела на Пера. Главный техник уже натянул штаны и сидел в таком же кресле напротив, с интересом разглядывая Марию: вспомнив о чем-то, она пошевелилась, и тайное место ее сразу скрылось от посторонних глаз в тесноте сдвинутых ног. Пер наклонился, поднял с пола юбку и бросил ей на колени. Она поймала, опять переменила позу, укрыла ноги и воззрилась на своего любовника.

– Наверное, это могло произойти уже раньше и не так странно, – сказал Пер.

– Когда? – с любопытством спросила она.

– Я думаю, наверное, на третий день, когда я тебя в первый раз увидел среди генералов у Прокурора.

– А почему... только на третий, Пер?.. Как интересно... – прибавила она.

– Мне надобно было эти три дня помучиться для верности, – сказал Пер.

Судя по улыбке на ее лице, Мария одобрила такое добавление.

– Зато теперь вот как странно все вышло, – сказала она.

– Да. Но я нарушил инструкции.

– Какие инструкции, Пер, что за чушь ты несешь!

– Нам запрещают заниматься этим на рабочем месте, и теперь меня будет мучить совесть.

– Ерунда какая, три дня помучает и пройдет, – сказала Мария. – И потом... ведь это рабочее место игрушечное?..

– И еще – ты первая начала, – добавил Пер.

– Потому что ты противный, хочешь лишить меня избранного общества!..

Мария счастливо улыбалась.

– Общества? Какого общества?! Этого стада диких...

– Не смей! – вскрикнула вдруг она, вскочила с кресла и стала быстро одеваться; вначале Мария сокрыла себя пониже талии юбкой и только потом быстро надела под низ трусики, стремительно продевая в них одну за другой обе свои ровные ноги с красивыми сухожилиями.

Пер замолчал с сожалением.

– Ты даже лифчик мне не снял, я едва не задохнулась под ним, – сказала она поледеневшим голосом, уже застегивая на груди у себя пуговки. – По-моему, так насилуют, а не любят...

– Я мечтал об этой минуте, а она пришла так неожиданно! Я не помнил себя, прости...

– Не нужно извиняться, Пер...

Мария закончила прибирать себя и подошла к нему близко.

– Я тоже поняла все сразу, на том приеме с генералами, – сказала она. – Я только хотела окончательно убедиться...

Пер расслабился.

– Ты должен простить меня, – сказала Мария настойчиво. – Мне пришла в голову одна хорошая идея, и мне надо было знать, достаточно ли сильно ты меня любишь, чтобы можно было о ней тебе рассказать.

– Я и так к тебе хорошо отношусь...

– И, во-вторых, – прервала она, – может быть, нам больше не представится случай... Свяжи меня с кем-нибудь в Резиденции, – попросила она неожиданно.

Пер, немного удивленный, поднялся, подошел к мертвому пульту, нажал там клавишу, и спустя четверть минуты в динамике послышался голос помощника Министра.

– Это Мария, – произнесла сразу племянница Калиграфка в микрофон, – принесите что-нибудь выпить на двоих на Станцию иностранцев, – приказала она.

Пер подождал ответа, но динамик молчал, и он выключил связь. Мария ткнула пальцем в пульт:

– А это что?

– Прибор.

– Какой прибор?

– Не знаю. – Пер пожал плечами.

– Как?! – удивилась Мария. – Ведь ты – главный техник!

– Станцией занимается актер, Йоцхак, это не мое дело.

– Но какой тогда техникой занимаешься здесь ты? Мария посмотрела на него с любопытством.

– Я занимаюсь маргинальными культурами, искусствовед. Техникой наши древние называли искусство, мастерство... – объяснил Пер.

– Значит, ты мастер? А что такое маргинальные? – продолжала интересоваться Мария.

– Побочные, сопутствующие, второстепенные – в общем, культуры, не способные к Цивилизации, – объяснил терпеливо Пер.

– Звонят. Наверно, принесли заказ.

Пер открыл электрический замок, и вошел посыльный. Бутылку коньяка он почему-то нес спрятанной за пазухой, и когда извлек ее на свет из этого странного убежища, то Мария и Пер с удивлением переглянулись.

– В Заповедник прибывают делегации краймеров, – счел нужным объяснить свою осторожность посыльный, – на завтрашнее торжество. В лесу теперь грабят.

Посыльный отдал коньяк, направился к выходу, но вдруг вернулся, вынул из карманов два бокала и теперь ушел окончательно.

– По-твоему, культура Большой Империи маргинальна и второстепенна? – спросила Мария, когда закрылась дверь Станции.

– Я еще не пришел к окончательному решению, – сказал Пер, – надо еще некоторое время посмотреть за поведением аборигенов, что называется, в чистом виде, с заблокированными вождями, которых мы уже почти полностью отвлекли на внешнюю политику.

– Вот об этом я и хотела с тобой поговорить!

Мария напомнила Перу про коньяк. Он откупорил бутылку, плеснул в бокалы какой-то коричневой жидкости с летучим запахом и подал Марии.

– За что пьем?

– За твою любовь ко мне, – сказала Мария, приподняла, улыбаясь, свой бокал, с легким звоном коснулась стакана Пера и пригубила коньяк.

– Пер! – обратилась к нему племянница второго лица Империи.

Она поставила бокал на игрушечный пульт и посмотрела на техника с легким вызовом.

– Ты слышал? Гости уже съезжаются на бал, и в лесу стало небезопасно... Вот какие у нас гости, Пер!

– Это гости все по линии Калиграфка?

Мария посмотрела на него с сожалением.

– Нет, – сказала она, – наоборот, это Калиграфк по их линии... Мы все здесь – дети своего народа, – добавила она. – Калиграфк никогда не стал бы Прокурором, если бы у краймеров не было того признания и веса в обществе, которыми они пользуются теперь, – во всяком случае, он не мог бы проводить свою политику. Двадцать лет назад присутствие краймеров на Обряде Оплодотворения было бы немыслимым – по крайней мере, в том качестве, в каком они будут участвовать теперь – открыто и свободно, – но даже и в прежние времена на утро в лесу находили сотню трупов... Уж так мой народ празднует! Краймеры – это сливки моего народа, только здесь могла образоваться из порока целая партия, потому что народ мой в душе – ужасный преступник. Мой народ лжив, труслив и поэтому жесток до крайности, он совершает преступления самозабвенно, исступленно, позабыв самого себя, и не любит каяться. Если когда-нибудь в мире будет создана уголовная культура, то ее творцом будет мой народ! И ты хочешь погубить его на половине пути к его исторической миссии? Чудак ты, Пер, какой же ты в таком случае мастер, если не смог этого оценить? Разве для настоящего мастера не все равно, какова цель творения? Будь то прекрасное и живое или безобразное и мертвое – разве итог важен для настоящего мастера? А я-то думала, что – процесс... Я думала, что жизнь должна соответствовать стилю, и если жизнь – это цепь преступлений, значит, их следует эстетически совершенствовать, жестокость и порок должны будут создать свой великий стиль и свою эстетику. Тебе неинтересно, Пер? Ты как-то равнодушно меня слушаешь, – прервалась Мария.

– Ну что ты! Слушаю, говори, просто... это пока все банальные вещи... но... я не хотел тебя обидеть.

– Наоборот, я рада, что ты меня понимаешь. Иначе даже твоя любовь ко мне не смогла бы помочь мне убедить тебя... Я родилась среди народа, который почитает порок как добродетель, я порочна и доступна, но я и снисходительна, я – дочь своего народа, Пер, и я хочу, чтобы ты оставил мне хоть что-нибудь из того, хотя бы – моих родителей...

– Каких родителей? Они у тебя живы? Где они? – удивился Пер.

– И не только родителей, – сказала Мария, не слушая его, – но и моих сестер, подруг, братьев, друзей, мою свиту, моих слуг, фаворитов, заговорщиков, охранников, моих любовников и духовных наставников, моих поэтов, художников, святых, воров, убийц и проституток... Ты когда-нибудь видел, Пер, настоящих проституток? Не тех, дорогих – валютных – тьфу! Ну и словечки у вас; Пер... – которые уже ничем не отличаются друг от друга, – а натуральных, уличных, живописных, разногрудых, каких не встретишь теперь нигде, кроме панели Большой Империи!..

– Извини, Мария, я тебя перебью, но... как сюда затесались поэты, художники, святые?..

– В каждом обществе есть свои поэты, святые и художники, – возразила Мария, – а в избранном обществе они тоже избранны! В Большой Империи поэт больше чем поэт! Мои поэты вообще не понимают, как можно творить в вашей стерильной Цивилизации, где никто не мешается на пути и не из-за чего страдать многопечальной лирической душе!

– Чудачка ты, – сказал Пер. – Стерильной! В Цивилизации всякого дерьма побольше вашего будет... Мне кажется, я начинаю понимать тебя, но... чем я могу помочь?

– Завтра, Пер, – быстро заговорила племянница Калиграфка, – все избранное общество Империи соберется здесь, в Заповеднике, чтобы приобщиться к священнодействию Оплодотворения. Ты говоришь, что хочешь еще испытать стадо – как преступно ты продолжаешь называть подданных Большой Империи – в чистом виде, изолированном от власти, но власть происходит из среды избранного общества, и если ты предоставишь его самому себе в среде простых подданных, оно незамедлительно даст новую власть, и тебе придется все начинать сначала, но если все избранное общество запереть здесь, в Заповеднике, ты сможешь спокойно внедряться со своей Цивилизацией в Большую Империю, и если она вас примет, – ради бога, Пер, делайте с ней, что хотите, но за это вы оставите Заповедник в неприкосновенности!

– Это была бы поистине уникальная резервация, – согласился Пер, – но я не понимаю, как это возможно технически, и потом... они же друг друга здесь просто вырежут!..

– Мне кажется, ты упорно не желаешь видеть того, что лежит у тебя перед носом...

Пер взглянул на Марию и отметил в ней едва уловимую перемену: она как-то отдалилась от него недосягаемо.

– ...вернее – того, что лежало у тебя под носом полчаса назад, и все еще здесь, перед тобой... Ну же, Пер, будь внимательный!..

– Ты как всегда хороша, – сказал Пер, – и больше я ничего не вижу.

Без тени улыбки Мария произнесла:

– Я – истинная владычица Империи!

– Какие глупости говоришь ты, Мария, – Пер остался невозмутимым. – Дикари вообще скверно относятся к женщинам.

– Да, но они устали от Шенка и страшатся Калиграфка, они хотят пожить спокойно под моей женской юбкой и сделают все, что я им прикажу.

– Царство женщин? – Пер улыбнулся. – Но что же ты им собираешься приказать?

– Завтра, Пер, по окончании Обряда, охрана по моему хотению закроет все выходы из Заповедника и все мое избранное общество навсегда останется здесь со мной, а чтобы они не взбунтовались, Пер, сделай так, чтобы Большой Конгресс и впредь продолжал снабжать Заповедник товарами и едой.

Пер с некоторым удивлением рассматривал новую Марию – владычицу, и вдруг что-то осенило его.

– Ты знаешь, надо подумать, сказал он.

– У тебя есть какие-нибудь идеи? – настаивала Мария. – У нас мало времени.

– Может быть, я отправлю специальное донесение в офис по планированию...

– Какое донесение, Пер! Ведь Станция игрушечная!

– Ну, знаешь! Станция-то игрушечная, да связь, разумеется, у нас есть.

– Когда ты это сделаешь?

– Сяду составлять прямо сейчас, но... я боюсь за тебя, я люблю тебя, Мария, а здесь через двадцать лет тебе будет грозить смертельная опасность, мне кажется, отпрыск этого Цацы, который завтра... оплодотворит Ольгу, устроит здесь уголовный террор... когда через двадцать лет он войдет в права наследования власти и никакое владычество твое тебе уже не поможет...

Мария вдруг посмотрела. на Пера с очаровательной, зловредной, хитринкой в глазу.

– Ладно уж, – сказала она, – ты открыл мне ваши большие секреты, я открою тебе одну нашу маленькую тайну: в это самое время, пока мы туг с тобой развлекались, Ольгу уже... оплодотворили... Знаешь кто? Магнус, Истома!

Хотя Пер ничего не понял из этих слов, он, тем не менее, почему-то с большим интересом скользнул взглядом по плоскому животу племянницы Калиграфка, которую не далее как полчаса назад сам в исступлении ласкал на полу Станции.

ГЛАВА XV

– Я уже замерзла, честное слово, когда он стал звать тебя в темноте, – Ольга полулежала в своей постели и рассказывала. – Он назвал тебя «дорогая моя»... несколько раз...

– Я еще не покинула к тому времени грот и все слышала, – отвечала ей Мария, нежно подавшись к Ольге, как заботливая врач к больной, только что перенесшей тяжелую операцию. – А что было потом? Как все произошло?

– Это было ужасно, Мария! Вначале – ничего, потом – ужасно, потом опять ничего, потом опять ужасно, и наконец, меня обуял ужас, и я уже слова не могла вымолвить.

– Неужели он оказался так груб, Ольга? Он же художник!

– Нет, конечно, я бы не сказала, что он был груб. Наоборот, он был очень осторожен, и я ему даже понравилась, как мне кажется, несмотря на кромешную тьму.

– Недаром же я показывала тебя ему голой, – сказала Мария, мило улыбаясь и все так же заботливо склонившись к своей «пациентке».

– Меня? Голой?

– Во время нашего купания на протоке, помнишь?

– На протоке? Но ведь там никого не было!

– Никого, кроме Магнуса, он сидел в кустах, как мальчишка.

– В кустах?! Он подглядывал?! Ну и наглец же, знала бы я..!

– Это я его привела... То есть я была уверена, что он пойдет за нами сам, когда услышит, что мы – купаться... Ни один художник не упустил бы шанс подсмотреть, что там у тебя под платьем на самом деле, если, конечно, он настоящий художник. И Магнус, как видишь, не ударил лицом в грязь, он не упустил свой шанс.

– Господи, он едва не умер от страха, когда увидел меня. Зачем ему еще нужно было мою наготу? – Ольга не стеснялась иногда посетовать на свою внешность перед старшей подругой.

– Твою наготу ему надо было затем, – отвечала Мария все с тем же невозмутимым вниманием к пациенту, – чтобы он мог припомнить что-то, трогая руками в темноте, вообразить тебя и подбодрить тем свою страсть... Я это устроила для подстраховки, мало ли что там могло придти ему в голову у жертвенника в темноте. Из-за какого-нибудь пустячного его испуга все бы могло полететь к черту! Ведь знаешь, это только миф, что мужчина всегда к этому готов. Ну и потом, вдруг бы он не нашел там, в темноте, того, что ожидал? Мужчина часто не подозревает, что на самом деле таится под платьем некрасивой лицом девушки, и стоит ему только увидеть, что она отлично слажена, он сразу поменяет о ней свое мнение... Мужчины вообще часто меняют свое мнение... в угоду своим целям, и нам не грех иногда этим воспользоваться.

Ольга было приятно успокоилась, но вдруг вспомнила о чем-то снова.

– Как все это ужасно, Мария! Почему меня никто не предупредил об этом диком Обряде?.. Я бы лучше покончила собой, чем такой позор...

– До восемнадцати лет тебе никто не имел права рассказывать, а после, вот уже два года между твоим папашей и моим дядечкой идут споры, из какой конюшни брать жеребца для Оплодотворения... тьфу, мерзость, надо будет нам поменять хотя бы название Обряда, когда станем царствовать... Но что за дело тебе! Это их позор, не твой, не по своей воле ты отдашься прилюдно, это сами они со всей Империи съедутся смотреть, как старички... Ну скажи на милость, какой нормальный человек станет смотреть на такое по доброй воле?

– Но он же уголовник, черт его подери! – возопила дочка Министра.– Он людей убивал! Это я умру от омерзения – не он – во время Обряда!

– Ну-ну, моя девочка, – Мария коснулась ей коленки, укрытой одеялом. – Не бери в голову, оставь все на волю Провидения. То, что он кончится, – гарантия, я узнавала: стопроцентный онанист...

– Господи, какие слова ты говоришь, Мария...

– Слова! Если бы только слова! – воскликнула Мария. – Я специально скопировала и показала Магнусу эту древнюю запись в нашей Священной Книге – ну, в той, где наши правители оставляют записанными свои впечатления о своих «зятьях на час». Никто до сих пор не мог расшифровать эту первую запись. Но Магнус, хотя и сразу прочел, зато долго не мог понять, что все это значит. Там отрывок на древнееврейском из Библии – это у Большого Конгресса книга такая есть. Магнус не мог понять, каким образом попал этот отрывок к нам и почему именно он? Но когда он мне его перевел и объяснил, кажется, теперь я сама все поняла. А они-то нам: женский знак! Мокошь-заступница! Тайный Промысел! А в древнейшей Книге Империи первые же слава, оказывается, вот какие: «Онан знал, что семя будет не ему; и потому, когда входил к жене брата своего, изливал на землю, чтобы не дать семени брату своему», – так, кажется, и дальше: «зло было пред очами Господа то, что он делал; и Он умертвил его», – вот что там написано в переводе на наш язык, я запомнила. Женский знак! Проклятье это, а не женский знак! Натурально онанистами наши мужчины быть заколдованы: и Обряд оттуда пошел, и над женщиной потрудиться не умеют, и краймеры оттого, что только бы побаловать да по ветру все пустить… А ты переживаешь, – вспомнила Мария про Ольгины страхи. – Не думай о них и вовсе. Нам, главное, Обряд претерпеть, а там уж мы с тобой заживем...

– Мария...

– Да?

– А вдруг ничего не вышло, и я правда забеременею от этого поганого Цацы...

– Выбрось такую чушь из головы, я лучших ворожей просила все просчитать, ошибка исключена, ребенок будет от Магнуса, а ради здорового ребенка я бы и не такой «обряд» перенесла.

– А Магнус здоровый? – робко спросила Ольга.

– Ты что-то заподозрила? – встревожилась Мария сразу.

– Да нет, ничего особенного, так просто спросила...

– Ольга!– строго прикрикнула на нее сводница. – Говори все, как на духу, – в конце концов, речь идет о наследнике!

– Я не знаю, говорю же тебе, – смутилась дочка Министра.– Просто я подумала... в общем... А он – нормальный?

– Что ты хочешь сказать? – опешила Мария.

– Ну, знаешь, все эти художники... просто я подумала... У него с головой все в порядке?

– Ты сама сбрендила... Такое говоришь! Что там у вас произошло, Ольга? Немедленно все рассказывай.

– Если бы я могла! – воскликнула Ольга в сомнении, но и с большой охотой поделиться впечатлениями. – Все это так странно, что я не нахожу слов. Ну, приблизительно я представляла себе, как все это будет и что именно произойдет, – я ждала терпеливо, сжав зубы, и лицо закрыла руками... И когда все кончилось, и я уже готова была благодарить судьбу, что она дала мне так легко все это вынести, весь этот кошмар, и готовилась поскорей все позабыть и уже ждала, что он вот-вот перестанет, наконец, и отвяжется от меня, то есть – от тебя, а на самом деле – от меня, как вдруг он еще пуще прежнего навалился на меня уже совершенно, как бегемот, – я даже подумала, уж не хочет ли он в меня забраться сам с ногами, – и затрясся весь, задышал... ну, думаю, – кончается. И здесь меня так облило внутри чем-то… что я от страха едва не закричала, но он сразу сам перестал дергаться и только теперь слез с меня... Я поначалу никак не могла сообразить, чем он меня испачкал там, я совершенно ничего такого не ожидала и подумала, что он просто отравил меня зачем-то через живот, вот... Я была напугана, я, конечно, представляла себе, как все будет, но только не такое! И когда меня, наконец, осенило и я поняла, что именно это было, я вдруг испытала такую злость на своего мучителя... Мало было ему лишить меня девственности, подумала я, так он же меня еще испачкал внутри этой своей жидкостью... а я такая брезгливая... У меня совершенно все это вылетело из головы, впрочем, там ничего такого и не было, я даже и не задумывалась, знала, конечно, что так должно быть, но никак не могла представить себе, что это будет так... липко – ну откуда, в самом деле, взяться там клею?..

– Ольга! – прервала ее Мария, весело глядя на свою пациентку. – Все это, конечно, очень, очень забавно, но ты хотела рассказать мне про его голову, а не...

– Замолчи! – воспротивилась Ольга. – Не желаю больше про это слышать! Хорошо еще, что все происходило в темноте и я ничего не видела.

– Что же тут хорошего? – усомнилась Мария. – Хоть бы раз не мешало взглянуть... а то, как бы завтра тебя удар не хватил от такого зрелища в первый раз.

– Я закрою глаза и не буду их открывать, пока все не кончится. Я читала в русском романе, там было чудовище, которое ничего не могло с тобой сделать, пока ты не взглянешь на него. Один монах там не выдержал от страха и взглянул, и вот – погиб. Но я ни за что не решусь посмотреть на Цацу.

– Это, конечно, мудрое решение, и, по-моему, этикет Обряда позволяет невесте закрыть глаза, во всяком случае, я попробую внушить жрецу эту идею, но... я так и не поняла, почему ты усомнилась в нормальности Магнуса? Ведь не потому, что он честно исполнил свое предназначение? Я больше всего боялась, что он выкинет что-нибудь эдакое, возьмет да испугается в последний момент и изольется на землю, как тот Онан, чтобы детей не было...

– Фу, какие гадости говоришь ты, Мария! На землю! Он бы еще мне на кожу попал, я бы тогда точно умерла от брезгливости... Нет, только не это! Такое добро – и на землю...

Они обе рассмеялись без причины.

– Ну вот, – сказала Ольга. – Я так испугалась, что он меня там испачкал чем-то, что в страхе вся сжалась и уставилась в темноту – туда, где он должен был быть передо мной. Наверное, я перестала соображать, потому что мне вдруг ясно представилось, что у него не только внутри такая липкая гадость содержится, но и внешность у него омерзительная, как часто рисуют на картинках всех этих чертей, леших и прочую нечисть. Я вдруг представила, что у него свиное рыло, копыта вместо ног, сзади хвост и на голове рога – в общем, черт самый натуральный... Вот-вот, это тебе весело! А побыла бы там на моем месте одна, в кромешной тьме. Я так истово стала молиться про себя и заклинать его не трогать меня больше, что едва не выкрикнула этих заклинаний вслух. Я мелко крестила воздух в его направлении, но он ведь не мог этого видеть в темноте! Он два раза позвал тебя, я подумала, что он опять собирается подойти ко мне, и стала просто уже умолять высшие силы не допустить этого... Я только потом поняла, что он, когда звал тебя, уже сам был чем-то напуган, а я не отзывалась, он даже спросил один раз, жива ли ты... Но я ничего не отвечала и только еще сильней заклинала воздух в его сторону, и когда меня обуял уже настоящий ужас – наверное, это он нагнал такой страх на меня, – он вдруг сорвался с места и как сумасшедший ускакал в проем в стене, разломав на пути все затемнение и загородку... Ну, не псих разве? – закончила вдруг Ольга.

«ДОНЕСЕНИЕ 4

В целях самосохранения популяции избранные особи стремятся выйти из гибнущего стада и самоизолироваться в безопасном районе Заповедника лидеров. Нахожу целесообразным не препятствовать образованию Заповедника архаической культуры для удобства научных наблюдений и исследований маргинальных культур в дальнейшем. Финансовые предложения по содержанию Заповедника будут представлены завтра, в ночь на воскресенье, когда станет известно примерное число особей в ареале. Предлагаю приступить к очеловечиванию больших империонов сразу по выходе из стада избранных, в понедельник.

– Пер».

ГЛАВА XVI

«И был вечер, и было утро: день шестой». И если Он, Тогда, увидел, что все «хорошо весьма», то слов этих не могли бы повторить вслед за Н и м на шестой день своего пребывания в Заповеднике ни Пер, ни Йоцхак, ни Уэлш – потомки более прозаических богов, выпавших, по утверждению Магнуса – сумасшедшего, по утверждению Ольги – на Землю в начале Истории, будто, кислотный дождь. Нет – и «крышка» Резиденции вместо крыши, и тень леса, и солнце над головой – все оставалось таким, как было и вчера, в пятницу, и в понедельник, в день их приезда с Министром и его свитой, но поступившая в Заповедник за ночь «фауна» (по Перу) не настраивала на прекраснодушный лад, как Его, Тогда.

Рано утром Пер остановился перед окном и, продрав глаза, позвал вдруг:

– Дермот!..

Обернувшись, он увидел офицера, выходившим из своей спальни.

– Надеюсь, прибавил Пер, ты уже зализал свои раны, как собирался вчера?

Уэлш был теперь одет в обычные свои штаны и рубашку, а следы побоища под действием «живучки» почти совсем исчезли у него с лица.

– Я уже видел, – сказал он.

Он тоже остановился у окна, и теперь оба они что-то там стали разглядывать.

После некоторого молчания Уэлш произнес:

– Нам говорили на лекциях, что воины темных веков Цивилизации физически не выдерживали безобразного вида гуннов и поэтому не могли против них сражаться.

– Вот и не нужно как раз сегодня никакого шума, – согласился с ним Пер.

– Потрясающе! – откликнулся Йоцхак, который до этого дремал в углу в кресле. – Никогда бы не подумал, что у вас в школе биовышибал читают лекции по истории четвертого века Азии!

– Йоцхак! Между прочим, нам туда сегодня выходить... Не задирай зря офицера безопасности! – потребовал Пер сердито.

– Я и сам могу защитить себя, возьму вот наше ружье… – сказал Йоцхак невозмутимо.

– Боюсь, что краймеры тебя не поймут, – опять возразил Пер. – По специальному распоряжению Прокурора теперь в Заповеднике только краймеры имеют право носить огнестрельное оружие...

– Впрочем, как и во всей Империи, – закончил Йоцхак его фразу его же голосом.

– Я бы подписался под этими словами, но тебя ведь просили, Смоленскин, не забавляться голосами при Дермоте. Посмотри, что с ним опять сделалось...

Дермот стоял бледный как полотно, уставясь в одну точку, которая, как обычно, лежала где-то в области бара с виски и льдом. У Дермота дернулась щека, потом он сделал шаг и, глядя перед собой невидящими глазами, двинулся прямо к своей цели. Пока он деревянными руками возился с дверцей, наливал себе из бутылочки, ставил ее обратно и пил виски одним глотком, Йоцхак все это время невозмутимо рассуждал вслух:

– Насколько все-таки несовершенна еще техника Цивилизации! Полюбуйтесь, пожалуйста, перед нами современный дорогостоящий биопотрошитель, творение рук человеческих, на создание которого потрачены миллионы долларов и пятнадцать тысяч учебных часов, – и вот, столько ошибок в программе! Театр не любит, комаров – боится, и я не удивлюсь, если еще и – мышей...

– Дермот! Убьешь его после, когда будете на пенсии и встретитесь как старые добрые друзья за стаканчиком виски где-нибудь в американском баре, – вмешался Пер. – Ты же знаешь, Йоцхаку потому и пришлось покинуть театр и сцену и скрываться в качестве оператора здесь, на задворках мира, что публика принимала его почти как и ты, Уэлш... Только, разумеется, не так сдержанно. – Он строго посмотрел на Смоленскина.

– Ну что вы, ребята, я еще поражаюсь выдержке Дермота-зрителя, бывало и хуже! – согласился оператор.

Дермот оттаял и вернулся к окну. Пер стал с ним опять что-то разглядывать.

– Да, – подтвердил Пер, – у гуннов вместо глаз были какие-то пятна и вместо лица – кусок мяса – об этом говорит Сидоний и, кажется, у Марцеллина есть... Краймеры, конечно, ре-волюционировали и не так человечески без-образны, но я тебя понимаю, они производят на тебя такое же впечатление, как и гунны на врага в свое время, но я очень надеюсь, Дермот, что тебе не придется с ними воевать: до окончания Обряда, по крайней мере, они будут держать себя в руках... хотя движения их настораживают. Смотри, тот вон, все время схватить что-то хочет руками...

– Вертятся, пританцовывают... Как будто в них кто-то целится, – заметил Дермот.

– Если долго смотреть, возникает желание отравой побрызгать их, дустом, как...

– Фашист! – подал голос со своего кресла Йоцхак сквозь дрему.

На него не обратили внимания.

– Эта порода особенно расплодилась не так давно, – продолжал Пер, – в основном, после революции. Краймеры внесли определенную нервозность в стадо, как в стоячее болото. Между прочим, ни Министр, ни Прокурор не должны были иметь такие имена, Стрекоблок, Калиграфк... – это детские имена, их дают младенцам, чтобы отпугивать злых духов, и когда дети становятся взрослыми, они меняют имена на приличные. Но и Шенк, и Калиграфк росли уже во время большой численности краймеров и они сами настояли, чтобы их родители подольше не меняли им отпугивающие прозвища...

– По-моему, звучит вполне прилично, – опять вмешался Йоцхак, зевая.

– Шенк Стрекоблок у них означает – «пучеглазая лягушка», а Калиграфк – «вонючий цветок», – сказал Пер.

– Черносотенец! – отозвался Йоцхак. – Все вы там, у себя в России, в именах ищете...

Его снова проигнорировали.

– Смотри – бритый, с голым черепом, земляникой угощается... И ему еще подносят.

– Лидер группы. У краймеров очень развит коллективизм, из них легко создавать партии, нацеленные на продукты питания и вещи, которые производит Цивилизация. Они сопутствуют Цивилизации, как тараканы. Если бы большим империонам не поставлялись из Цивилизации вещи и техника, то краймеры вряд ли у них так широко расплодились или, во всяком случае, они не были бы столь активны, ведь вдохновлять могут только высокие цели – импортная одежда и вещи из Цивилизации, а то, что выходит из-под рук самих больших империонов, объектом политической деятельности краймеров в стаде никоим образом быть не может.

– Все-таки я очень сомневаюсь, Пер, что сегодня нам не придется вступить с ними в контакт, – сказал Дермот Уэлш. – Они плохо контролируют себя. Боюсь, как бы не пришлось мне опять оставить за собой гору трупов.

– Да, они все время словно бы ждут чего-то безвольно и в этом смысле, конечно, назойливы, как бывают назойливы женщины, когда алчут и мечутся в поисках театральных или симфонических развлечений...

– Я не понимаю, Пер, почему стадо не убьет их?..

– Ты говоришь о стаде империонов, как о людях. Но это – дикари, а дикари не могут убить краймеров, потому что они сами боятся смерти. Это же двуногие неочеловеченные аборигены, Дермот!

– Так мы в зверинце? – спросил Йоцхак, подходя к ним сзади.– Дайте-ка, я тоже хочу взглянуть из нашей клетки для цивилизованных обезьян на посетителей...

Йоцхак вклинился между Уэлшем и Пером.

...В лесу за окном сновали десятки людей. Они то кучковались группами, то вновь рассыпались и исчезали в зарослях; движения их были резкими, они переговаривались, что-то жевали и пили... Некоторые были пьяны или пребывали под действием наркотика. Иные из них забавлялись, толкая друг дружку, как школьники на переменке, били подзатыльники, отпускали щелбаны проигравшим в какую-то «дворовую» игру, одному просто сунули кулаком в нос, и когда он упал и его стали пинать – с методой – ногами, Пер произнес:

– Интересно было бы посмотреть, как они спариваются?..

– Клубнички захотелось?! – не преминул прокомментировать Йоцхак.

Раздался звонок и Пер снял трубку у телефона связи с Резиденцией. «Да, сейчас придем»,– сказал он и повесил трубку обратно на рычаг.

– Мария приглашает нас всех в гостиную, там у нее культурная элита. Будем считать, что для нас обряд уже начался... – Он первым направился к двери.

Появление Персонала в лесу произвело эффект выезда девственницы на бал, только, вместо одобрительных аплодисментов, в их сторону немедленно обратились со всех сторон затаившиеся, непредсказуемые лица краймеров. Реакция их могла показаться исключительно физиологической, ничто не удерживалось у них внутри, они были пусты постоянно, никакого внимания внутрь себя они не обращали и поэтому реагировали на внешние раздражители с непосредственностью маленьких детей, и так же, как у младенцев, полученная органами ощущений информация практически не обрабатывалась у них под черепом на каком-нибудь более или менее ином уровне, но исключительно только в плане: опасен объект или, наоборот, беззащитен – с тем, чтобы на него напасть. Очевидно, потребности абстрактно любоваться у двуногих не было.

А полюбоваться было на что! Все трое, появившиеся из Домика, были, как боги... хотя у самих на родине «не каждая женщина захотела бы оглянуться им вслед...». Но здесь, в Заповеднике Большой Империи, они даже в сравнении со свитой Министра выглядели как инопланетяне. Члены свиты Министра рядом с Пером, Йоцхаком и Дермотом казались драными – но еще больший контраст с Персоналом являли собой одинаково безликие, корявые краймеры. И если физически эти тела уже не принадлежали светлому царству животных ввиду специфического устройства их скелета, то совершенно пустые, как белый лист, лица уже не оставляли никаких сомнений в их тяготении к потемкам мира. Дикари боялись краймеров, потому что – как и себя самих – они принимали их уже за людей, и вместо того, чтобы немедленно локализовать их и уничтожить, они приписывали им способности к страданию, нравственность, совесть, честь, справедливость... а точнее – отсутствие всего этого у краймеров по каким-то, не зависящим от них самих причинам... «Скоро они предъявят претензии в отсутствии нравственности – курице!» – сказал однажды Пер.

Персонал, казалось, испускал в пространство вокруг неизреченный человечий свет – хотя, надо повторить, на родине не каждая женщина согласилась бы иметь от этих мужчин проблемы... Но разрушение животного стиля в краймерах человеко-без-образностью, с одной стороны, и глубокая убежденность их в своей принадлежности к человеческой расе – с другой, ставили краймеров еще в более нелепое положение. Ведь как великолепно выглядит дикое животное рядом с человеком, в той же степени карикатурно выглядели рядом с Персоналом – краймеры.

В то время, пока Пер, Йоцхак и Дермот шествовали в направлении Резиденции, краймеры при виде «иностранцев», как они называли пришельцев из Большого Конгресса, прекращали свой вечный танец в поисках добычи и натурально впивались колючими взглядами в «богов». Трудно сказать, что их в данную минуту больше волновало: рыночная цена одежды, что покрывала «богов», или ненависть к ним, как у собак к чужакам из соседней деревни.

– У них совершенно отсутствует чувство опасности, – бормотал на ходу себе под нос Дермот. – Я бы на их месте давно уже скрылся долой из моих глаз.

– После, когда Заповедник устроится, – сказал Пер, – я займусь специально исследованием их «задушевности». У меня есть некоторые интересные соображения насчет невосприимчивости краймеров даже к примитивной культуре их законопослушных собратьев по империи. ...Возможно, эфирные тела у них выступают наружу выше пояса в сторону, не обволакивая, таким образом, внутренних органов, мозга и сердца...

Уже в двух шагах от Резиденции какой-то коротышка вдруг подбежал к ним, пританцовывая, проделал несколько приседаний, выгнулся, по-видимому, в каком-то ритуальном движении и, глядя с вызовом на пришельцев, тем же Макаром оттанцевал обратно, свистнув на прощанье им в спину, когда двери Резиденции за ними уже закрывались.

«Пришельцы» взошли на второй этаж, как просила Мария, в ту самую гостиную, где два дня назад Магнус дурачил Ольгу, а также свиту Министра, которая приняла утверждения Магнуса о скором возрождении Империи на свой счет, – и, разумеется, встретили здесь и самого Магнуса.

Культурная элита расположилась вдоль стен на диванах и в креслах гостиной. Было два оккультиста с бородками; два поэта-экспериментатора с уверенным выражением лиц; два молодых человека с длинными сальными волосами и один молодой человек с густой черной растительностью на руках и шее; были два старца – один благообразный и белый и другой – опустившийся и с запахом по всей гостиной своего отшельнического тела; был в длинных одеждах представитель местной религии, которая со дня занесения ее на территорию Большой Империи переходила из рук в руки светских властей, а теперь перейдет уже в руки Прокурора... однако, судя по его виду, нельзя было сказать, что служитель это осознает: вид его упрямо говорил о смирении в сердце, а вовсе не продажности... Было еще несколько гуманитарных типов; существованию литературы больших империонов Пер особенно не переставал удивляться в минуты доброго расположения духа: «И ведь только тридцать две буквы в алфавите!» «Нет, было сорок две, это богатейшая культура в основе своей», – возражал Магнус. «Итак, – веселился Пер, – из сорока двух, подаренных богами, в какие-то тысячу лет утрачены десять! В основе главного государственного обряда положены несколько вырванных из текста строк Книги, которую полностью никто и никогда здесь не читал! Но это именно и есть стиль и поведение дикарей Земли: пока до них дойдет Цивилизация, использовать случайные осколки, части, обрывки ее и помещать их в основу всей своей духовной жизни – в точности, как и для удовлетворения бытовых нужд используются части материального продукта человеческой промышленности в виде нескольких наименований. И после этого ты будешь настаивать, Магнус, что дикари остановят Цивилизацию?».

– Магнусу тоже позволили наблюдать Обряд! – приветствовала Персонал Мария.

Магнус поднял на них угрюмо взгляд.

С чувством собственного превосходства встретили иностранцев также оба оккультиста и старец с запахом, и только гуманитарные типы все время улыбались пришельцам, как простым римским статуям, неподвижно прекрасным, но безобидным в отношение культурных карьер в Большой Империи.

Мария сказала:

– Вы первые иностранцы, которым предстоит увидеть наш Священный Обряд Оплодотворения Матери Наследника, ведущие деятели нашей культуры хотят вас предварительно познакомить с этим теоретически... У нас древние и очень сложные традиции, и многое в них недоступно для понимания цивилизованным варварам,– добавила Мария многозначительно.

– О ваших традициях много интересного говорят в мире, – произнес Пер в качестве дипломатической любезности; на самом деле, в странах Большого Конгресса о существовании Большой Империи знали только ограниченные и узкие профессионалы. Это после уже на свободные территории ринутся сразу предприимчивые фирмачи и менеджеры, но прежде, чем Цивилизация приступит к очеловечиванию больших империонов, надо вначале дать им хотя бы пример учтивости.

– Сегодня вечером вы станете свидетелями события, которое повлияет на все последующее двадцатилетие жизни нашей Империи, а значит и всего мира! – так, в обычной манере выживших из ума империонов, начал свой рассказ белый старец. Пер из этих слов заключил, что они здесь ничего еще не знают о планах Марии оставить от Империи скоро один только вот этот Заповедник.

Пер вежливо поклонился старцу.

– Это очень древний Обряд, – продолжил белый, очевидно полагая, что какие-то тысяча лет, прошедшие с того дня, как помнит себя Большая Империя, подходят под определение «древность»...

– Владыка Вселенной сначала не хотел иметь наследника, чтобы вечно самому править, – рассказывал старец. – Но вот, один его лучший слуга влюбился в его лучшую дочь, а он, как было сказано, не хотел внуков. У него же были две дочери – хорошая и плохая, и вот, за то, что слуга стал надоедать старому и почтенному Владыке Вселенной со своей неприличной просьбой, Владыка решил его проучить и дал согласие на женитьбу. Но первую брачную ночь жених должен был провести в полной темноте со своей невестой, а сам подсунул ему свою плохую дочь. «Что это ты сделал со мною? Зачем ты обманул меня?» – стал укорять на утро Владыку Вселенной слуга, а Владыка только посмеялся. Но делать было нечего, и плохой дочери пришлось принести наследника, но от плохой дочери родился плохой Мир, – и это есть тот мир, который лежит вне Большой Империи. Владыка Вселенной испугался, расстроился и решил исправить свою ошибку и отдал свою хорошую дочь слуге. Но чтобы опять не произошло подмены, он приказал всем своим подданным наблюдать внимательно за слиянием хорошей дочери и слуги. И вот, верные его помощники проследили, чтобы все прошло по соизволению Владыки Вселенной, и от этого второго брака родился хороший Мир – Большая Империя...

Тяжелый удар об пол прервал старца на полуслове.

– Он, в общем-то, человек военный... – попытался оправдать офицера безопасности Пер перед смертельно обиженным и заткнувшимся старцем.

Упавший со стула во сне Дермот виновато продрал глаза и уселся обратно.

– Вот и еще один вирус в программе, – едва слышно процедил сквозь зубы Йоцхак.

Пер заметил, что Мария едва сдерживает смех, и, чтобы не сорваться, она напустила на себя, как обычно, льду. Старец от обиды не мог больше вымолвить ни слова. Окультуривание Персонала пришлось оставить. Кажется, духовные возможности «римских статуй» в глазах культурной элиты империонов упали теперь и вовсе до нуля.

Потом они в ожидании торжества слонялись по Резиденции и вокруг. Пер с интересом разглядывал прибывающих к часу Обряда все новых и новых гостей и пытался определить их численность: Мария не захотела давать ему каких-либо стратегических сведений о своем карликовом без пяти минут королевстве. «Моя совесть должна быть чиста перед Родиной, – сказала она. – Работать в пользу Большого Конгресса – не в моих правилах. Сами шпионьте тут все, что нужно. Мешать не стану».

Некоторые избранные аборигены с завистью оглядывались на Персонал Станции. Несколько уязвленных барышень долго шли следом, но приблизиться так и не решились. Зато краймеры глядели на пришельцев с той бесподобной угрозой, которая почему-то всегда приводила в ужас простых аборигенов, – они, кстати, впервые будут наблюдать Обряд Оплодотворения Матери Наследника по телевидению: такового было распоряжение Калиграфка, – но Пер мог предположить, что после его последнего донесения Большой Конгресс, конечно, уже навесил спутники над этим районом, и завтра телевизоры и радиоприемники больших империонов заговорят совсем на другом языке – ненавистной всем аборигенам земли индокирилолатинице.

Повсюду кругом себя избранные гости, как засуха и разруха, несли с собой запустение и сеяли мусор. Весь лес вскоре был усыпан обрывками бумаги, вскрытыми консервными банками и пустыми бутылками; были поломаны сотни кустов и деревьев и даже в асфальтах появились свежие трещины и выбоины, что уже походило на мистику, поскольку все краймеры были в кроссовках. В апартаментах у Магнуса выбили окна. По-видимому, он тоже не нравился местным. Истома это чувствовал и благоразумно и ненавязчиво держался все время в пределах видимости и слышимости офицера безопасности Станции Дермота Уэлша. Домик Персонала также ограбили.

Облегчались гости у всех на виду. В районе Усадьбы прозвучали выстрелы, и куда-то пробежал по коридорам Резиденции Стрекоблок.

– Они здесь тебе все пастбище вытопчут, – предположил Пер, столкнувшись один раз с Марией в холле.

– Вот увидишь, завтра они, как только осознают, что заключены в зону и что выхода нет, сами наведут порядок – у краймеров очень развито чувство лагерной дисциплины.

– Жаль, у нас украли ящик с игрушками, – посетовал Пер,– тебе нечем будет поощрять их первое время,

– Ты обязательно должен запросить новые игрушки для Заповедника,– потребовала Мария. – Побольше барахла, погремушек, магнитофонов, электрогитар, зажигалок... игрушечной валюты... В общем, сам знаешь, что-нибудь в расчете на среднего империона – и краймеры будут ходить у меня в подчинении, в этом смысле они ничем не отличаются от простых подданных.

– А что прислать для поэтов, культурной элиты? – поинтересовался Пер, как богатый американский дядюшка.

– Я для того и собрала их здесь, в Заповеднике, чтобы сохранить цвет нашей культуры, – сказала Мария, – а ты все равно не оставляешь своих коварных варварских цивилизованных попыток загубить ее. Настоящая поэзия, истинная культура в Большой Империи исчезнет сразу, как только я стану раздавать поэтам предметы роскоши. Я буду вынуждена и впредь гнать и не печатать своих поэтов, как это делалось в Большой Империи, иначе они не напишут и строчки. Здесь, Пер, тебе не Цивилизация, где поэты свой божественный дар тратят попусту на искусство для рынка, нет, здесь они у меня, как и прежде, станут преодолевать бюрократические преграды и биться головой о стенку гонений, иначе, повторяю, они не создадут ни единого шедевра.

– Это будет поистине уникальный Заповедник, – соглашался с ней Пер.

Пока главный техник вел беседы с будущей «матушкой», произошли новые любопытные события. Йоцхак отправился на Станцию, чтобы вынести замаскированный портативный блок спутниковой связи с офисом по планированию. На пути «туда» у него сняли кроссовки и вельветовые штаны, а «обратно» – побили какие-то краймеры особой породы: они отличались от остальных отсутствием лобной кости черепа; они гнались за Йоцхаком, выкрикивая: «масон! масон!», при этом у них сильно выдавалась вперед нижняя челюсть, а в руках они держали тяжелые короткие палки с характерным утолщением на конце...

Второе событие касалось Дермота. Вместе с краймерами, служителями культа, святыми и творческой элитой Заповедник наводнили какие-то выморочные девицы с волоокими глазами. Они истово готовились к великому Обряду и с визгом шарахались от краймеров. На них Персонал не обращал внимания совсем, как на стрекоз в лесу. Девицы, однако, сразу же забывали, зачем они здесь, при виде кого-нибудь из членов Персонала. Дело кончилось тем, что одна из них подкралась к Дермоту сзади и со словами: «Так не доставайся же никому!» – плеснула ему в лицо соляной кислотой.

Она, разумеется, «промахнулась», но Пер из этого сделал вывод, что Персонал становится объектом нездорового любопытства со стороны гостей и будущих обитателей Заповедника и что при данной концентрации аборигенов отношение их к пришельцам становится уж слишком навязчивым и фамильярным, и Пер впервые задумался о том, что ждет в Заповеднике Персонал завтра, когда Мария закроет границы?

Но времени на размышления уже не было. Солнце близилось к закату и в Заповеднике возникло как бы само собой движение всей двуногой фауны в направлении Усадьбы. Перед Резиденцией высыпала свита Министра и вскоре появился сам Шенк Стрекоблок. Он не походил на счастливого тестя, хотя при сложившейся расстановке политических сил в Империи он не мог пожаловаться на жениха своей дочери, которого выбирал сам Калиграфк!

Наконец, с крыльца свели Ольгу – она была без чувств, и на этот раз, кажется, взаправду. Ольгу даже подсадили в обрядовую карету из фанеры, запряженную почему-то громадной ломовой лошадью, и вся процессия двинулась в направлении Усадьбы. Выморочные девицы, исполнявшие, по-видимому, роль «подружек»-плакальщиц, потянулись за каретой, громко взвыв на весь лес.

– Наверное, так раньше выглядели похороны в России, – прошептал растроганно Пер Йоцхаку, который был одет теперь в новые штаны из гардероба... Магнуса – Магнус явно терял самообладание и готов был делиться с Персоналом последним... – Примерно такими я и представлял себе похороны, когда читал родную историю. У нас в России похороны всегда грозили перерасти в массовые беспорядки, нигде больше так не возились с телом покойного и не доводили себя до крайних степеней истерики, как это было в России во времена ее собственной дикости и варварства. У одного нашего историка говорится, что истерия похорон доходила до такой темности, что дальше они выродились уже в плохой карнавал. Рыдания, обнимание и целование трупа умершего, перед тем как опустить в могилу, – с одной стороны, и страсть периодически самим же заваливать страну трупами – с другой, – все это некоторым ученым дало основание подозревать даже у русской нации массовое и хроническое некрофильство. Но, слава богу, как мы теперь знаем, все обошлось...

Процессия выбралась на поляну перед развалинами Усадьбы

– Вон куда я просил тебя слазать! – сказал Пер, обращаясь к Дермоту. – А ты где был?

Уэлш молча указал в направлении Сарая Калиграфка.

Поле вокруг дома Калиграфка было, как столбиками, утыкано автоматчиками с расставленными ногами; плакальщицы украдкой косились им на галифе, пока шли мимо к Усадьбе. Над вытоптанной чудесной поляной стоял стон, прорезываемый иногда белесыми воплями краймеров. Быстро опустились сумерки, загорелись свечи в руках тысяч аборигенов и засияли изнутри таинственным светом Развалины, Стало красиво.

– Как же туда все поместятся? – удивился Дермот.

– Билетов с указанными местами у нас нет. Там посмотрим, – ответил Пер.

Они шествовали вместе с толпой, а она, будучи уже в слабом экстазе, теперь мало обращала внимания на пришельцев. Голова процессии уткнулась в стену Усадьбы. Судя по начавшим исчезать впереди огням свечек, аборигены каким-то образом просачивались внутрь Развалин. Когда Персонал приблизился, оказалось, что в стенах, на самом деле, были десятки проломов и щелей, куда и стали пролезать и пробираться и Пер, и Йоцхак, и Дермот, и Магнус – который от них не отставал – вместе с другими дикарями, чертыхаясь и соскальзывая с невидимых выступов и камней под ногами.

Паутина и птицы носились по освещенному тысячами свеч воздуху. Здесь, внутри культового храма империонов, аборигены смешались: старцы, краймеры, проститутки, поэты, выморочные девицы – все они одной дружной семьей шли теперь к цели где-то в центре Развалин. Краймеры шарили по чужим карманам и порой несдержанно хвалились своим искусством, но никто не был пойман за руку. Высокая душевность империонов запрещала им осуждать вора: каждый может стать вором, говорили дикари, не судите да несудимы будете, от сумы и тюрьмы не зарекайся... И было не вполне ясно, что именно в этих древних словах им больше импонировало: что каждый может стать вором или что никто не окажется перед судом? Одно только упоминание о суде или прокуратуре приводило всегда в большое расстройство дядю Марии...

Его племянница неожиданно появилась рядом с Персоналом. Участники празднества стали размещаться по сторонам и все выше взбирались на какие-то валуны, остатки деревьев, бревна и низкие скалы, образовывая нечто вроде амфитеатра вокруг, сияющего изнутри огнями, каменного сооружения в виде шатра, с большими проемами в стенах.

– Мария! – воскликнул Магнус несдержанно. – Я, кажется, узнаю сей грот!

– Замолчите, Магнус, не богохульствуйте! – прервала его Мария, потупившись, как истая скромница. – Мы теперь около святого места! Вот то ложе, на котором свершится Оплодотворение. В Каменном Шатре.

Вначале ничего нельзя было разобрать – так ослепительно сиял огонь жертвенника, и только когда глаза немного привыкли к яркому свету, все увидели, что внутри и правда находится ничем не покрытое каменное же ложе. Мария подвела иностранцев к большому камню, с которого они и должны были наблюдать Обряд. Но Мария еще наклонилась к Перу и шепнула ему на ухо:

– Боюсь, Обряд может привести к массовой истерике. На въезде охрана предупреждена, вас выпустят, вот ключ от моей машины, она под навесом, позади Резиденции.

Она сунула ему ключ в руку и еще прибавила к сказанному настойчиво:

– Прощай, Пер. А деятельностью научной в Заповеднике будешь руководить... из столицы.

– Но... Мария... Я не хотел с тобой расставаться, – сказал Пер, заподозрив, что их изгоняют; и он, при этом, опять с чего-то покосился на живот Марии.

– За ваших детей с Магнусом можешь не волноваться, – прошептала с обидным равнодушием Мария. – Они здесь будут в большей безопасности, чем там, в Империи, в которую вы теперь полезете со своей Цивилизацией. И учти, Пер, у вас с Магнусом только один путь увидеть своих детей в будущем – это очеловечивание империонов. Если вы их погубите в какой-нибудь громадной резервации, мой Заповедник навсегда останется для тебя закрытым, Пер.

И она сразу растворилась в толпе, словно в преисподней среди чертей, потому что все вокруг них забесновалось, задергалось в конвульсиях, запрыгало и завопило. Пер почти позабыл про жертвенник, увлеченный неслыханными речами своей возлюбленной, но теперь, обратившись туда с новым любопытством, он увидел, как под гротом две сверкающие блестками девицы вводили на каменное ложе украшенную драгоценностями обнаженную дочку Министра Ольгу. Пожалуй, никто из иностранцев не мог ожидать такой красоты от больших империонов. Грот изнутри полыхал переливающимися огнями; зрелище ложа Матери Наследника через проемы в камнях открывалось со всех сторон зрителям импровизированного амфитеатра, который неистовствовал, раскачивался, нависал вокруг в корчах. Сама Ольга словно горела, она взошла и опустилась на каменную поверхность дикой своей кровати, как подхваченное горячим потоком перо Жар-птицы, и сразу обе отблескивающие девицы попятись вон из шатра и скрылись из глаз, оставив бедную Ольгу один на один с затемненным разумом, теперь прилепившимся к скалам и свисавшим гроздьями с сухих деревьев, потолков и перекрытий по всему изломанному периметру развалин. Ольга, конечно, ничего не могла видеть из своего грота, кроме мрака кругом, но сама она лежала теперь, ярко освещенная, словно под микроскопом у тысячеголового древнего зоологического чудовища. Было бы странным, если бы никто из пришельцев не почувствовал себя сейчас одним из тех космических богов, которые якобы тысячи лет назад впервые столкнулись с древней культурой диких двуногих тварей земных.

Цаца появился внезапно. О нем как-то все забыли, завороженные зрелищем пылающей под шатром Ольги, и только по глубокому вздоху всего осатаневшего амфитеатра – как будто бы на арену к гладиатору выпустили, наконец, тяжелого льва – можно было понять, что невысокая фигурка, материализовавшаяся из темноты уже перед самым входом в грот, и есть тот самый основатель династии, который должен был теперь взойти на священное ложе к Ольге! Цаца был одет сверху до пояса в грубый доспех из толстой кожи, а ноги ему покрывали до колен войлочные ленты, – и вот, весь этот наряд являл безумствующим зрителям ничем не защищенные, худые чресла Цацы, но еще больше ощущение беспомощности придавала этому странному воину сама безвольно склонившаяся вниз его боевая пика! Кажется, Цаца не смел поднять глаз туда, где его ожидала смерть.

Посреди возбужденно дышащей тишины, которая походила теперь на дыхание вулкана, раздались один, затем другой крики жреческих заклинаний, и вот уже все пространство на Развалинах застонало эзотерическими выкриками, призванными подбодрить жениха и побудить его к действиям. Цаца сделал шаг и сразу остановился, как это делают большие ящерицы, передвигаясь. Сама Ольга уже давно не шевелилась на своем неласковом лолже. Амфитеатр взревел. И Цаца, как варан, сделал еще одно стремительное движение к входу в грот.

О чем думал теперь рыцарь истинной духовности на Земле Истома Магнус, можно было только догадываться... Гул над развалинами Усадьбы нарастал, и вот уже не отдельные подбадривающие Цацу громы, но всеоглушительный и несмолкающий рев тысяч первобытных ртов буквально втолкнул Цацу под своды жертвенного шатра, и здесь он первый раз посмотрел на Ольгу своими маленькими глазками. Пика у Цацы, однако, пребывала все в том же ослабленном состоянии, и можно было бы подивиться этой чисто человеческой реакции у дикаря – ведь только кони-производители способны идти напролом, не разбирая дороги, на кобылу, лишь завидев ее, не обращая внимания ни на что вокруг, но человеческий мужчина не каждый сумеет исполнить в таких условиях подобный номер – подивиться и, таким образом, придать Цаце человеческие свойства и качества. Но стоило внимательно посмотреть Цаце в лицо, и было сразу видно, что перед девушкой оказался абсолютный онанист и самоудовлетворитель – качество, лежащее как раз посередине между царством животных и человеческим обществом, а именно – в стаде культурных землян. Ни одного чувства к обнаженной Ольге не просвечивалось в этом лице, и если в обычное время у краймеров все внимание обращено на внешний мир и на поживу, то в Цацином лице теперь замер, быть может, единственный миг, когда все его внимание истинного краймера было обращено исключительно на самого себя, а если быть точным – то лишь на определенную часть своего организма, но, увы... руки у Цацы были накрепко скручены сзади!

Две поблескивающие служительницы культа снова появились с обеих сторон под сводами у ложа Ольги и медленно развели ей ножки в бесполезной тщете расшевелить Жениха и Оплодотворителя, – как будто бы вид сего тесного входа в собственное небытие мог прибавить казнимому мужества! Странный эффект от такого действия не замедлил сказаться: Ольга, которая заклинала себя во весь Обряд не раскрывать глаз, вдруг широко и удивленно их открыла, окинув свои раздвинутые ноги, а затем и самого Жениха, в то время как Цаца буквально зажмурился пред зрелищем Ольгиных ложесн, словно под дулом оружия, из которого его должны были поразить смертельно во исполнение приговора. То ли такая заминка не входила в этикет Обряда, то ли зрелище беспомощной, обнаженной Ольги самым непосредственным образом возбудил странных гостей, съехавшихся со всей Империи, но только вдруг Развалины буквально содрогнулись от взревевшей элиты империонов, и в первый раз, может быть, Пер очнулся от великолепного зрелища жарко освещенного грота, обнаженной раскрасневшейся Ольги на каменном ложе и от самого Цацы, в чем-то поразительного и нелепого одновременно в своем наряде, – Пер нагнулся к своим коллегам по службе и произнес:

– Будьте внимательней...

Именно в этот самый миг вдруг часть зрителей обернулась к пришельцам, и вначале было не разобрать, что именно они кричат. Все больше голов поворачивались в сторону Персонала, возвышавшегося на камне, где оставила их Мария. Скоро рев дикарей отчетливо уже переместился в направлении иностранцев, и вот, весь контингент Заповедника, собравшийся под крышами Развалин, был теперь обращен на пришельцев своими мордами и в ярости отверстыми ртами.

– Что случилось! Что случилось! – зашептал Магнус, Истома.

– Разве не понимаешь? – немного зло ответил ему Йоцхак. – Они говорят, что это неверные варвары навели порчу на потенцию Жениха, то есть ты да я, да Дермот с Пером.

– Магнус! – шепнул Пер. – Не потеряйся. Сейчас будем выбираться отсюда.

Дермот Уэлш уставился куда-то в одну, только ему ведомую точку.

– Неверные! Сатана! Дьяволы! Кто их пустил сюда! Диверсия! Кощунство! Вон из святого места! Во-о-он!!!

Пер успел еще заметить, как две, блеснувшие искрами, служительницы подхватили Цацу и повалили его на Ольгу без дальнейших церемоний, и тогда началось Светопреставление! Дермот ударом руки буквально снес голову какому-то громадному краймеру, сунувшемуся было к ним на камень, и пока публика в ужасе шарахнулась от толстой струи крови, вырвавшейся из шеи погибшего, он бросился в образовавшийся провал и следом за ним – остальные трое пришельцев. Кто-то схватил сзади за фалды Магнуса, тот вырвался, пробежал еще несколько шагов, услышал, как Пер крикнул на понятном им одним глобалистском лэнгвидже: «Сбор у Резиденции через полчаса! Кто успеет... Долго не ждем!» – и в следующую минуту какой-то ангел-хранитель догадался погасить ослепительное сияние, бившее из-под Ольгиного шатра – это был единственный источник света на Развалинах, и начавшийся теперь хаос окончательно погрузился в кромешную тьму. Последней осознанной мыслью Магнуса было: «Ну, это я уже знаю!» – и он уверенно бросился напролом, не разбирая дороги.

КОНЕЦ

(c) А. Пиллаев, 1994.

(c) Художник А. Шахгелдян, 1994.

Content

Пиллаев Александр Мария в Заповеднике