Марк Казарновский

Дым отечества. В поисках привычного времени

© М. Я. Казарновский, 2015

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2015

* * *

Новая, девятая по счету книга Марка Казарновского, написана для соотечественников, которые когда-то жили в привычном времени.

В книге отражены реалии советского периода. О счастливых, но и опасных годах жизни в СССР.

Читатель становится свидетелем любви, отправляется в морскую экспедицию. И плавно переезжает во Францию, где автор показывает жестокосердие и равнодушие людей к животным, за которых мы всегда в ответе. Но и обаяние этой прекрасной страны.

Часть четвертая книги посвящена горькой и суровой теме – Отечественной войне. Показаны и смешные, нелепые военные будни, и судьбы наших бедных девчонок, угнанных в неволю и «обугленных» и покалеченных той войной молодых ребят.

Венчает этот раздел краткий обзор предвоенного состояния Германии и СССР. Автор ещё раз напоминает всем нам – у нас, россиян, долг непреходящий. Перед всеми, кто неоплаканный и не отпетый лежит в могилах. А сколько ещё не найдено.

И напоминает всем нам – мы не забыли!

Благодарность

Я благодарен жене за постоянную поддержку, за энтузиазм и любовь к русской литературе. Все это заражало меня оптимизмом.

Владимиру и Ирине Алексеевым. Для меня более чем честью является прочтение ими ряда рассказов этой книги. И я с радостью принимаю их язвительные замечания.

Ирине Володиной – профессионально составляя и «монтируя» книгу, она добилась того, что читать стало легко. А автору – даже интересно.

Всех обнимаю.

Часть I

СССР

О чем бы ни писали литераторы,

проживающие вне России,

все равно все пишут о России или о тоске по ней

Для Родины – отдай все…

Февраль 2013

Антони. Франция

Все персонажи этого рассказа – вымышлены. Ситуации, случавшиеся в рейсе, равно как и программа и задачи плавания – подлинные. Совпадения с реальностью – как в жизни и за них автор не отвечает.

1.

Тем более я это отмечаю и подчеркиваю особо, ибо после рассказа «Морской рассказ», (извините за тавтологию), публикации в книге восьмой, вот что произошло.

Меня вызвали в районный суд. Басманный. Повесткой. Выяснилось, Игорь Соломонович Зарихман, с такой любовью описанный мною в предыдущем рассказе, подал на меня в суд о защите чести и достоинства, а так же возмещении морального ущерба.

Я пытался обсудить проблемные вопросы в приватном порядке, приглашал даже в столовку, что была на Верхней Красносельской, 38. Для чего были куплены бутылка портвейна «777», а так же напиток отвратительного вкуса под названием «Златый бряг». Производство Народной Республики Болгарии.

Ничего не получилось. Игорь Соломонович гордо отвечал – общение и переговоры только через адвоката.

К слову, история эта закончилась ничем. Ибо судья, расспросив меня и Зарихмана, ничего не понял в сути претензий последнего и велел нам больше в здании суда не появляться.

Выйдя в коридор, он в сердцах сказал Зарихману: «Тут дел невпроворот, воры, диссиденты, контрабанда, убийства. А вы, как последний сутяга…» и далее текст пошел непечатный. То есть, теперь бы я его, конечно, изложил без отточий, но в советское время это было невозможно.

Закончилось, как вы понимаете, все благополучно. Игорь получил от дирекции новое задание на изготовление модели трехпалубника, с пушками. Ибо у первого секретаря горкома КПСС был юбилей. И Минрыбхоз решил, естественно, достойно отметить это серьезное событие.

Как всегда, вечером мы спустились в подвал, где Зарихман как раз прилаживал среднюю палубу. При этом напевал. Мы почувствовали – уже было! В смысле, казенный спирт, выданный для протирки. Пушек, палубы и амплитуды.

И Игоряша встретил нас приветливо. Постепенно мои опасения улетучились. Особенно по мере потребления. А что любят делать россияне в тесной компании во время выпивки? Правильно. Выяснять отношения.

Вот и выяснилась обида Игоряши. Я де раскрыл секрет использования казенной жидкости «не по назначению».

Во-вторых, раскрыл его знание староголландского, что делать ни в коем случае было нельзя.

И, в-третьих, вообще описал его в смокинге с сигарой, над чем смеются в лаборатории, дома, друзья и даже соседи. И не только по подъезду. Мол, он стал героем почти половины спального квартала. «А это мне надо?» – вопрошал он с одесским акцентом, принимая очередную дозу для «протирки».

Чем же заканчиваются у россиян такие вот выяснения отношений при принятии? Правильно. Или дракой или поцелуями и объяснениями в реальной любви.

У меня с Игорем Зарихманом произошло последнее. То есть поцелуи и рассказы, как мы друг друга любим и уважаем. Если бы за нами наблюдали в эти моменты французские парламентарии, то точно пришли бы к выводу: однополым бракам в России дали зеленую улицу.

2.

Тем временем жизнь в НИИ текла своим чередом. Ссоры.

Интриги – не особенно. Романы. Ибо, на каком же производстве их, этих служебных романов не бывает. В общем, наука – работала. Зарплата – шла.

К нашему предыдущему рейсу ФАО была зависть. Ехидство. Да и как не завидовать. Все мы щеголяли в плащах под названием «болонья».

Голубоватого цвета и хорошего покроя, они обладали одним существенным недостатком – совершенно не пропускали воздуха. Что, при отсутствии шампуней, давало в атмосферу соответствующую отдушку. Которая наших научников не украшала.

А ежели к этому прибавить нейлоновые рубашки, то далее и обсуждать нечего. Просто или «выходи из метро» или «стой в этом» (Жванецкий).

На самом же деле, когда наши сотрудники шли на работу в одинаковых «болоньях» и нейлоновых, сверкающих белизной рубашках, то создавалось впечатление – идет подразделение на спецзадание. Но это – не так.

Хотя, вероятно, и у иных служб была слабость – одеть «болонью», да щегольнуть. Что говорить, все люди, все человеки.

Но однажды по институту пронесся слух. Вначале шепотом. Затем – вслух.

Предстоит ещё один рейс ФАО. ФАО ООН обратилась в Госкомитет по экономическим связям (ГКЭС) с просьбой организовать учебный рейс для работников рыбной промышленности стран Латинской Америки.

Две организации сразу же дали положительное заключение: МИД и КГБ.

Не собираюсь развивать эту тему – завязнешь в холодной войне на десятки страниц. А у нас другая задача.

Короче – выделен НПС «Академик Книпович», уже имеющий опыт подобной работы.

Начальником рейса назначен директор института, а научный состав почти остался без изменений. Правда, Арженухина, гидрохимик, почему-то отказалась. Все недоумевали. Такой рейс. Сказка. Мечта.

Не знали мы, что через некоторое количество лет будет жить мадам Арженухина на Лазурном побережье Франции в звании баронессы. Да знала ли это она сама.

Поэтому в рейс пошла одна гидрохиминя – Наташа Мордасевич. Она обладала тем же недостатком: как только ступала на палубу корабля, одевала шорты, и состав команды начинал переживать.

Но «облико морале» выдерживалось.

Был ещё один вопрос, который следовало решить. ФАО прислало программу проведения подводных экспериментов. Мы не поняли толком, в чем они, эти эксперименты, заключаются. Но уяснили, что необходим подводный пловец со знанием английского и постройка каких-то клеток, которые должны быть установлены на дне морском.

Второй вопрос разрешился быстро – была дана команда капитану изготовить. Что и было принято к исполнению.

А вот подводного пловца со знанием английского просто не было. Не было – и все. Директор вызвал меня и стал почему-то раздраженно объяснять, что от него требуют невозможного.

– Вот, видите ли, нужно в экспедицию послать специалиста, чтоб говорил по-английски, нырял, владел аквалангом и обладал навыками разговора на глубине. А так же был специалистом по орудиям лова, да и член КПСС к тому же. Ну, и где я вам, батенька, найду такого вот идеального. Да у меня или разведен, или не член партии, или член партии, но пьет. Или не пьет, член партии и даже не разведен, но связно и по-русски то не говорит. Что уж тут до английского. А уж про ныряние… – и директор презрительно махнул рукой.

Он был спортсменом в свое время, и неплохим и презирал молодых сотрудников ВНИИ за их мягкотелость, очки, толстые щечки, расплывшиеся задницы и тому подобное, что приобретали специалисты, орудием производства которых были ручка да карандаш.

Через три дня я вновь был вызван к директору.

– Ничего не остается, – опять раздраженно начал он, – как заняться этим нырянием Вам. Вы – уже плавали в предыдущем рейсе. Даже баранину ели, – и он усмехнулся. – Вот и беритесь. И без возражений. Считайте, это – поручение ЦК КПСС.

И дал мне прочитать, в знак особого доверия, Постановление Политбюро ЦК КПСС. Привожу его целиком, так как в РЦХИДНИ[1]мне любезно дали этот документ для ознакомления. А я взял, да переписал. Но уже страшно мне не было. Ибо Партия и её аппарат исчезли. Навечно ли?

«П О С Т А Н О В Л Е Н И Е

Политбюро ЦК КПСС

о рейсе НПС «Академик Книпович» по заказу ФАО ООН

Вопрос Минрыбхоза СССР (т. Ишков А. А.)

№ 67 п. 165

1. Разрешить Минрыбхозу СССР провести учебный рейс для стипендиатов ООН стран Латинской Америки на НПС «Академик Книпович».

2. МИД СССР и КГБ дать предложения о возможностях использования морского семинара для пропаганды советского образа жизни.

3. Разрешить заход на Кубу для поддержки Кубинской Народной республики (МИД СССР).

4. Использовать плаванье в водах Кубы, Венесуэлы, Мексики для решения стратегических вопросов (КГБ СССР).

5. Ответственность – Минрыбхоз СССР»

Я и не возражал. Да хоть без акваланга. И без трусов. И вообще, хоть как, все равно согласен. Ещё бы. Воды Карибского моря. Мексика. Индейцы. Но романтика – романтикой, а дело-то – не игрушка.

В институте жарко обсуждали, кто же нырять-то будет. Как всегда, из подвальчика Зарихмана новости приходили одна волнительнее другой. То, например, что ныряльщику в день ныряния – по 100 долларов и блок «Мальборо». То – ныряльщику – специальная трехдневная поездка по Амазонке за счет ФАО.

А я – затаился. И стал похож на серого зайца. Кругом охотники, лошади, собаки, рога трубят. Кажется – беги без оглядки. А серый присел под куст, да у самой дороги, уши прижал и не шевелится. Неизвестно, дышит ли. Вот вся эта свирепая орава и проносится мимо. Ну, сегодня Бог миловал, только и промолвит заяц. И ноги в руки в сторону от охоты.

Сидел я тихо-тихо, но однажды дома вечером с ужасом подумал, во что я ввязался и чем эта жуткая авантюра может кончиться.

При этом нужно серьезно налечь на английский. Но – тайно. Узнают в институте, точно пойдет слух – готовится отбыть на свою историческую родину. Только этого ещё не хватало.

Ну, английский – ладно. А что делать с аквалангом? Я видел его конечно. На фотографиях и в кино. Но не более. Но страх родил отчаянную энергию. Нашел знакомого аквалангиста. Тот привел меня в бассейн и за 5 рублей нас пустили понырять после занятий. Но только один раз. Так за 2 часа я «овладел» легководолазным делом и, не глядя в глаза директору, доложил, что готов выполнить задачу, как говорили в те времена – Партии и Правительства.

3.

У путешествующих есть поверье – как начнется, так и пойдет. В смысле – рейс, полет, экспедиция и т. п. Наш рейс в Латинскую Америку начался терпимо. Правда, помимо команды и научной группы, в связи с «особыми условиями рейса», на борту появились два новых члена экипажа. Представились они как сотрудники Внешнеэкономического ведомства. А кто, да что – «Это вам нужно?» – как говорят у нас в Одессе. Вернее, учитывая, что Одесса уже давно украинская, то уместнее сказать – у них в Одессе.

Мы полным ходом шли в Белен (Бразилия), где должны были взять на борт участников семинара ФАО и руководителя от ФАО.

А пока готовились. Заканчивали какие-то клетки для подводных экспериментов, намечали полигоны для исследований (кстати, они так и не были выполнены). Учили фразы на испанском. Основные: кванто куэсто – сколько стоит, мухерес – женщина, трабахо – работать, нон трабахо – не работать.

Белен встретил нас духотой, влажностью, жарой и полным безлюдьем в дневное время. То есть тогда, когда нас отпускали на берег. Но мы не волновались.

«Старый матрос» Зарихман авторитетно заявил, что брать все нужно только в Мексике. Дешевле нигде не получится. И уже знали, что нужно брать. Патроны! Да не пугайтесь. Так у нас на морях называют помаду. Блок – 40 «патронов» разного цвета, а стоимость смешная – 2 доллара. А в Николаеве один «патрон» уходит за 15 рублей. А доллар стоит от 2 до 4 рублей. Вот и считайте.

Да что это я – увлекся.

На борт приняли стипендиатов из 9 стран: Аргентины, Уругвая, Бразилии, Венесуэлы, Коста-Рики, Кубы, Никарагуа, Мексики, Гондураса. Ребята были все красивые, подтянутые, вежливые и веселые.

Сразу начался смех, особенно оживленный, когда в окружении стипендиатов оказались наши поварихи, официантки. Или научницы. Мордасевич, Букальцева, Любимович. Да что говорить, тропики.

Начальник рейса вызвал меня и предупредил, на борту находится один семинарист – очень важного значения персона. Поэтому попросил, чтобы все было прилично среди нашей научной публики. Это в отношении «братания», тайной, но частой выпивки по каютам и вообще. И директор – начальник рейса сделал неопределенный жест рукой. «Капитану я уже все сказал». Я согласился, но думал о важном. Как нырять!

* * *

Для эксперимента, суть которого из памяти стерлась совершенно, были изготовлены две клетки, обтянутые прочной делью. К ним прикрепили груза, чтобы ни течение, ни иная подвижка водных масс клетки сдвинуть с места не могла (см. фото 2 и фото 3). (Я эти клетки и груза помнил долгие годы – увидите, почему).

«Нужно спокойно смотреть, что делает твой напарник и небрежно повторять и все будет ОК», – думал я, раскладывая на палубе полученное от ФАО подводное снаряжение. Но голова шла кругом. Уж очень это снаряжение было классным. Часы подводные, манометры, глубиномеры, датчики воздуха, указатели содержания азота, костюм пловца, подводный нож, грузы, ремни. Акваланги, наконец. Белые, сверкающие нержавейкой баллоны – было от чего растеряться. Подошел директор и долго смотрел, как я раскладываю всю эту подводную технику.

Фото 1. Участники рейса: (слева – направо). Сидят: Пабло дон Рамирес, третий – М. Казарновский. Второй ряд: второй – Пабло де ля Фуэнте, представитель ФАО, 4-ая – судовой врач, 6-й – директор, нач. рейса А. С. Богданов, 8-я – Буркальцева, 10-я – Любимова, 11 – Акъюз (ФАО), 12 – Гершанович. Третий ряд: 4-й – Богданов (ученый секретарь), 6-й – А. Петухов (капитан), 7-я – Михлина, 8-й – В. Быков, 10-й – Б. Иванов, 11-й – Щербино, 12-й – Ю. Тимофеев.

Фото 2. Постройка клеток для подводных экспериментов ФАО.

Фото 3. Спуск и установка клеток на глубине.

Фото 4. Погружение. С аквалангом – Акъюз (ФАО ООН). Рядом – М. Казарновский.

«Вы уверены, что справитесь? – тихо спросил он. – Лучше отказаться, чем провалить дело. За вами сейчас многое стоит». – И он почему-то посмотрел в сторону «представителя ГКЭС» и вздохнул.

Я же понимал – отступать просто невозможно. Баллоны были уже заряжены и отступать некуда. Разве утонуть сразу.

Вот с такими грустными мыслями, страхом и полной растерянностью, которую как-то удалось скрывать, я пошел на первое погружение.

Площадка была выбрана в районе Мексиканского залива. Договорились, что мы погрузимся на дно – 25 метров глубина – и затем спустят клетки с грузами, которые мы должны будем отрегулировать. (Фото 2 и 3).

Все погружение проходило под дружные комментарии команды, свободной от вахты, и научной группы. Комментарии были соответствующие. Уж лучше их не вспоминать.

* * *

Эксперимент начался. Мы с Акъюзом – ФАО ООН – лихо, к моему удивлению, занырнули. (Фото 4 и 5).

Дно оказалось хорошее, песчаное. Немного поплавали. Я осваивался и вдруг увидел, что нахожусь в раю. Где изумительной расцветки рыбы, на дне ракушки с манящей раскраской, и прозрачность – мама мия! Что же меня по настоящему удивило – на дне ни консервных банок. Ни битых бутылок. Ни иных ржавых предметов человеческого присутствия. Только через минуту я осознал, насколько мои удивления глупы и беспочвенны. Ведь это Мексиканский залив, а не Пестовское или Можайское водохранилища. Где даров человека водоему – немерянно.

В общем, пока я осваивался, восторгался красотами моря, мы потерялись. Я Акъюза не видел, но зато увидел первую клетку. Она с грузами медленно и плавно (ах, команда, такелажники, молодцы) опускалась почти прямо на меня.

И тут это произошло! Да и не могло не произойти. Нелепо бы было судьбе вот так вот, без всякого «назидания» да отпустить новичка на поверхность.

Короче, клетка плавно и спокойно опускалась. А я с какого такого ума, но поднырнул, встал в этой клетке и вроде её начал кантовать поудобнее. В чем необходимости никакой не было.

И только через минуту я понял: клетка стоит прочно. Груза (см. фото) держат её плотно. А в середине клетки нахожусь я, в полном здравии. Вначале я засуетился, чтобы выбраться сразу. Не тут-то было. Дель была капроновая, прочная. Груза тяжелые. Я схватился за пояс. Все было. И часы. И манометр. Ножа – не было. Забыл. Просто, по-идиотски, забыл и все.

Вот теперь, кажется, по-настоящему – ВСЕ!

Я не видел ни соседней клетки. Ни Акъюза. Пытался подкопаться под нижние обручи. Не получается. Порвать дель. Куда там, крепкая.

Приборы показывали, что воздуха осталось на 7 минут. Интересно теперь вспоминать, «сидя в теплом сортире».

Паника сменилась апатией. Я представил, как меня достают судовые водолазы. Стало тошно. Но страх! Страх никуда не подевался. Я продолжал метаться в клетке. Трясти её. Но все было сделано на славу, дабы не посрамить умение советских моряков.

Фото 5. Погружение. М. Казарновский.

Фото 6. Окончание ныряния. Помогаем Акъюзу снять акваланг.

Оставалось 3 минуты. А воздуха я потратил чрезмерно. От волнения. От страха. От безотчетной тоски. И только через минуту я увидел Акъюза, который медленно, ох, как медленно подплывал ко мне, удивленно за мной наблюдая. Ему нужна была ещё почти минута, чтобы понять, что произошло. Дальше-то все – как во сне. Акъюз ножом влегкую порезал дель, я рванул было вверх – осталась минута воздуха – если бы меня не остановил мой спаситель. Он разъяснил мне, что после окончания «воздуха» есть ещё форс-мажорный резерв. Нужно просто потянуть вот за этот рычажок.

Через пять минут, проверив оставшуюся клетку, мы спокойно, с остановками для декомпрессии поднялись к шлюпке. (Фото 6).

Судя по высказываниям команды, никто и не заметил, что погружаюсь я в море в первый, по сути, раз.

Директор прошел мимо, пока мы развешивали костюмы и раскладывали оборудование. Так спокойно сказал: «Ну вот, а Вы боялись». Откуда ему было известно. Правда, вечером пригласил меня и Акъюза на кофе.

Кстати, аппаратура для общения под водой (новое изобретение Кусто) не сработала. Слышимости не было никакой, только какое-то урчание, шушукание, бульканье и скрипение. Поэтому мои вопли в клетке, которые доходили до Акъюза, понимались им как восторженные восклицания при обзоре подводных красот.

4.

А корабль шел полным ходом на Кубу. Шел то он шел, но и капитан, и замполит, и наш директор час от часу мрачнели все более и более.

Дело объяснялось просто. Задумка МИД СССР и ЦК КПСС заключалась в «гениальном», как им казалось, плане. Куба – в блокаде противных американцев. Так покажем народу Латинской Америки, что Остров Свободы живет и процветает даже при полной блокаде. Потому что идеи социализма преодолевают любой кризис и любую блокаду мрачного, алчного и лицемерного капитала.

А уж группа латиноамериканских представителей донесет увиденное в свои страны, что, конечно же, послужит мощным порывом к революционной борьбе угнетенных масс Латинской Америки.

Но мрачнело наше руководство на корабле не по дням, а по часам из-за информации, поступающей с Острова Свободы. Шифровки от посла СССР на Кубе и иных организаций однозначно сообщали, что ситуация на Острове очень сложная. Особенно с продовольствием. Его просто нет, а то, что доставляется танкерами братского Советского Союза, уходит молниеносно.

Поэтому прибытие на Кубу представителей ряда стран Латинской Америки представлялось в данный момент не только нецелесообразным, но и просто – вредным.

И задумали было мы ещё просто поработать в море, благо эксперимент с клетками закончился вот чем. Вернее – ничем. Ибо через три дня, когда корабль снова подошел к тому месту, где мы устанавливали клетки и я с содроганием ждал момента очередного погружения, так вот, через три дня оказалось, что буи исчезли и клетки мы найти никак не сможем.

Было решено отметить, что эксперимент проходил только начальную фазу, а основное действие было перенесено на следующий год.

Но против этого плана вдруг стали возражать все представители стран Латинской Америки и Пабло – представитель ФАО ООН.

Поэтому наши умные головы, все время получающие консультации то из посольства, то из ЦК, то из МИДа решили: на Кубу – идем. Стоим в Гаване два дня. На берег никого не пускаем. А на корабле устраиваем ряд приемов для местного руководящего состава. С лекциями. Культурной программой. Танцами – манцами. И песняком.

Так и произошло. И очень даже неплохо. После посещения корабля партийным руководством города была зачитана информация о рейсе. С графиками. Слайдами. Рассказами о подводном погружении и результатах оного (которых, результатов, и не было вовсе).

Затем на корабле же был устроен прием, после которого несколько часов все приходили в себя.

А затем неожиданно на корабль прибыл ансамбль песни и пляски и врезали такой, извините, «музон и песняк», что на причале от кубинской публики было не протолкнуться. Выступление эстрады продолжалось всю ночь и следующую половину дня. (Фото 7, 8, 9).

Затем снова скромный товарищеский ужин. Далее произошло ожидаемое. Наши участники семинара взмолились о немедленном отходе. Рассказывая, что впечатление у них неизгладимое. И они будут стремиться свои страны превратить в Остров Свободы. Но в данный момент с них довольно. Просятся немедленно в Мексику, в порт Веракруз, откуда они должны будут разъехаться по домам.

Фото 7. Кубинская эстрада на палубе корабля.

Фото 8. Кубинская эстрада «зажигает». 24

Фото 9. Звезда кубинской эстрады. Пел всю ночь.

Ура! Отход от гостеприимного Острова. Радовался и «старый больной матрос» Зарихман (пусть, пусть подает на меня снова в суд. Да хоть в Страсбургский – не боюсь).

Но просто отмечу, что Игорек подробно и со знанием дела рассказал, что, и где, и почем нужно брать в Веракрузе. И оказался, как всегда, прав.

Вся команда закупила для жен и продажи куртки кожаные, которые в те времена в СССР были просто неизвестны.

В общем, рейс, слава Богу, катился к концу.

Когда вдруг неожиданно для всех нас случился на корабле роман.

Ну и что – скажете вы. И будете правы. Море. Звезды. Борщ в кают-кампании. Гитары в каютах. Ну как же без романа. Очень даже обыкновенно.

Да нет, в том-то и дело, что все произошло совершенно необыкновенно и имело неожиданные последствия для экономики двух стран. Маленькой Венесуэлы и большого Союза ССР.

Вот ведь как. Поэтому я вынужден рассказать о романе этом и его результатах с определенными подробностями. Боюсь, что после этого и мадам Мордасевич и представитель Венесуэлы Пабло дон Рамирес подадут тоже на меня в суд. И выиграют – они богатые.

5.

Стали замечать, а на корабле, естественно, все замечают, стали замечать, что Наташа Мордасевич все время о чем-то разговаривает с участником семинара из Венесуэлы (на фото № 1 сидит первый – слева направо). Звали его Пабло дон Рамирес. При этом ни у кого не возник вопрос – на каком языке они говорят-то.

Нет, конечно, мы, интеллигенты Московского разлива, тоже знали испанский. В пределах. Так, слов пять, не более. «Сколько стоит. Дорого. Спасибо. Нет, нет, руссо матросо – импотенто. Облико морале». Вот, пожалуй, и все. Что же до дона Рамиреса и нашей Натальи – то трещали они без умолку. Хотя её коллеги по лаборатории клялись – никаких курсов по ихним языкам она сроду не заканчивала.

Дон Рамирес вдруг попросил дополнительные занятия по гидрохимии. Желательно, в университетском объёме.

В общем, развитие романа шло нормальным путем. Да и как ещё. Тропики. Звезды – вот они. Ночь черная, словно сажа. А у Мордасевич – шортики. А у дона Рамиреса – темперамент латиноамериканский.

Нет, остановить этакое цунами никому не под силу. Мы и не пытались. Правда, осторожные, а может немного завистливые девочки и шептали, мол, Наталья, не сходи с ума. Или сходи. Но не столь уж явно. На виду у всего корабля с его замполитом, на виду у научной группы, у тропиков – наконец. Тропики эти, как сатиры, выглядывали отовсюду и шептали «аморе, аморе». Почему-то по-итальянски.

Как и в предыдущем, африканском рейсе, прояснился окончательно этот роман в каюте начальника рейса. Меня вызвали по громкой связи. В каюте директора уже были капитан, замполит, дон Рамирес, почему-то Зарихман, переводчик Юра Тимофеев. Конечно, начали культурно. Стояли уже чашечки с кофе и «Куантро». Новое наше открытие западного мира.

Дон Рамирес начал без обиняков. Сказал, что рейс подходит к концу. «Все хорошее когда-то кончается», – и тяжело вздохнул.

«Так вот, – продолжал он, – расстаться просто так было бы как-то не по-русски, – рассмеялся он. – Поэтому я предлагаю Вам, господин директор и капитан, заехать на день на мою фазенду. Поедим хорошего мяса, выпьем вина и, как говорят матросы у вас на корабле, «оторвемся по-черному».

Наступила тяжелая пауза. Уверен, что в душе хотели, но, конечно, все выскажутся соответственно. Ибо мы ещё жили в государстве, где думали одно, говорили другое, делали третье, а результат, как говорил премьер Черномырдин, получался, как всегда.

Было тихо. Только звякнула рюмка у Зарихмана, который, пользуясь паузой, освежил свой сосуд ещё одной порцией ценнейшего для нас в то время «Куантро».

Тишину нарушил, по старшинству, начальник рейса.

Опытен, ох, опытен был наш Александр Сергеевич. Конечно, никакого отказа. Ни в коем случае. Все мы – морские люди и «оторваться» в конце рейса – мысль приятная и здравая. И мы, тут директор посмотрел на всех нас, конечно одобряем это приглашение и благодарны. Но…

Я видел, ка по мере излагаемого напрягались кэп, замполит и даже почему-то Зарихман.

Но. Это осуществить ну никак невозможно. Смотрите сами, дон Рамирес. У нас стоянка в Веракрузе 5 суток. Одни сутки уже прошли. Второе. Как добираться до Венесуэлы. Третье. Необходимы визы в Венесуэлу, которые не получить за сутки или двое. Поэтому, как говорят французы, «дизоле», то есть сожалеем, увы!

Да, да, дружно закивали мы все. Кэп и замполит оживились. Конечно, сказал кэп. Куда как хорошо встряхнуться. Но вы сами видите, дон Рамирес, обстоятельства против нас.

«Их, эти обстоятельства, не смогут преодолеть даже большевики», – решил внести свою лепту замполит. Мол, не даром ест хлеб и получает суточные.

Дон Рамирес, единственный из присутствующих, выслушал все это спокойно. Равнодушно даже. Чуть улыбнулся.

А затем просто поставил нас в тупик.

«Господа, все не так трагично. И даже совсем наоборот. Во-первых, визы в Венесуэлу на 5 дней уже получены. Вот список приглашенных», – и передает список начальнику рейса.

«Во-вторых, за нами прилетит завтра мой самолет «Фальконетт», заберет нас, доставит прямо к бунгало и через сутки вернет вас всех целыми и невредимыми», – и он почему-то взглянул на Зарихмана. А Игорь незаметно так мигнул ему.

Мы онемели.

«Более того, – продолжал Дон. – У вас на корабле имеются двое представителей ГКЭС, – он усмехнулся. – Так вот, с ними вопрос согласован и я полагаю, возражений не последует».

Наступило молчание. Я бы назвал его – растерянное молчание. Но директор наш был не только опытен и хитер. Он был смел. В меру обстоятельств, конечно. А здесь обстоятельства сложились так, что директор неожиданно объявил:

«Так. Принимаем следующее решение. Завтра, в 8.00 вылетаем к Вам в гости. Сколько берет человек Ваш самолет? По списку всех. Отлично.

Капитан. Дайте соответствующие указания. И вызовите такси к пирсу на 7.30. Как, успеем доехать до самолета?»

«Конечно. Только ничего вызывать не нужно. Автобус уже вторые сутки на пирсе. Ждет команды»

Тут директору выдержка изменила:

«Вы кто, дон Рамирес, волшебник?»

«Да нет, я только учусь».

Мы все облегченно засмеялись. Хлопнули ещё по рюмочке и пошли готовиться к отъезду.

Список я успел посмотреть. Вот он:

Начальник рейса;

Капитан;

Замполит;

Директор семинара (т. е. я);

Акъюз (представитель ФАО);

Зарихман;

Мордасевич Наташа – гидрохимик;

Тимофеев – переводчик.

* * *

На следующий день на самолете дона Рамиреса «Фальконетт» мы заложили вираж над тропическим морем лиан, пальм, цветов различных расцветок, обезьян и попугаев, и он побежал по дорожке частного аэродрома.

Как ни хорохорься, но все мы, даже Наташа, были в шоке. Потому что все происходящее с нами мы видели только в трофейных голливудских фильмах. А чтоб вот так, наяву! Нет и нет.

Я смотрел то на Наташу, то на Зарихмана. И успокоился. Не один я был взволнован. У моих коллег тоже легкий мандраж наблюдался.

Однако вскоре все встало на свои места.

Не буду описывать бунгало. Отмечу только, что все, и внутри, и снаружи, было сделано из красного дерева. Паркет был наборный, из бразильских сортов, как небрежно отметил Зарихман. Хотел было я вспылить. Но – промолчал.

У дома нас ждали официанты в белых куртках. Но с выправкой морских пехотинцев. (Потом Рамирес оговорился, что оно так и есть – морпехи, но работают у него по контракту).

Заметил я так же два бассейна. И массу непонятных приборов. Мы ещё не знали, что это – тренажеры.

Но осматриваться стало некогда. Сели за стол и… Такого мяса волшебного вкуса я не ел, естественно, никогда.

Да ладно.

Вино было бесподобно. Красное «Фалернское». Вчера из Рима привезли», – с какой-то мальчишеской гордостью рассказывал дон.

Конечно, мы догадывались, для чего, вернее, для кого весь этот волшебный сон производится. Вон она, сидит напротив меня, Наташка Мордасевич. И брючки легкие такие, в меру прозрачные надела. И кофточка рассказывает, что там, под ней скрывается.

В общем, дорогие мои, выпили мы и как-то стало казаться, что мол, чё такого.

Зарихман закурил традиционно сигару, уселся в плетеный шезлонг и стал мечтательно смотреть на пальмы.

Наташа сидела задумчивая. Я заметил, что в конце обеда, который плавно перетек в чай с кофеем, ей тихонько официант передал маленькую коробочку красного бархата. Наташа, как каждая нормальная девушка, тут же её открыла и – немедленно захлопнула. И даже сквозь загар можно было видеть, как полыхнули её щеки. А тело? Тело ничего. Затрепетало так немножко. Все-таки советская школа. Пионерия. Комсомол. В общем, может быстро совладать с волнением.

Тем не менее, мы все-таки оторвались от вина и волшебного мяса.

Зарихман наконец отбросил свой «отсутствующий» вид и стал интересоваться, сколько соток земли вокруг жилого помещения. Вопрос для Игоряши на тот момент животрепещущий. Ибо, наконец, он большими трудами со своей «мышкой» (так зовет свою жену) получил 5 соток земли в лесу по Белорусской дороге. И мучился, как на этих сотках разместить бунгало, огород, сад, спорт и баню. Так что для него вопрос не праздный. Но после ответа Дона Рамиреса спрашивать вообще ничего не захотелось. Ибо, что такое сотка, Рамирес не знал. А ответил Игоряше вот так: «У меня здесь 1220 гектаров. Но – чистая сельва и я её не трогаю. Вот, немного только использую», – он показал рукой на аэродромное хозяйство, бассейны, конюшни.

Виднелись ещё какие-то постройки, но мы вопросы уже не задавали. Просто пришли к бассейну и сели в шезлонги. Сил идти, купаться и даже говорить – не было.

Иногда у меня мелькала мысль, что оставили, свинство, Наташу одну. Но эта мысль быстро покрывалась вуалью выпитого красного, белого, снова красного. Я – заснул. Слава Богу, не один. На шезлонгах мирно спали кэп, начальник рейса, переводчик Юра и даже замполит.

Эх, проворонили мы Наташку. Уж яснее ясного.

Проснулись все как по команде и дон предложил искупаться. Мы радостно бросились к бассейну. Правда, Рамирес предупредил, что у бассейна обитает старый красный попугай. Плавал на сухогрузах. И нахватался разной лексики. Он, в общем, за попугая не отвечает.

На самом деле получилось смешно. Как только мы подошли к бассейну, попугай начал нас разглядывать. Так пристально и с таким пониманием нашей сущности, что даже стало как-то не по себе. Под его пристальным вниманием мы разделись и побежали к бассейну. Неожиданно услышали скрипучий голос, который несколько раз повторил: «Руссо матрозо, пидерррасо». Мы стали смеяться. «Руссо, комунисто, пидерассо»…

И это я привел только самые «печатные» выражения этого старого хулигана. Костя, наш замполит, после вина расслабился и требовал, чтобы антисоветского попугая немедленно ему передали на корабль для последующих действий. Каких, он объяснить не мог, так как бросился в бассейн и стал постепенно отмокать.

* * *

Стемнело. Везде зажглись свечи, другие светильники. Снова замелькали белые куртки. Приглашали на легкий ужин. Мы чинно сидели за столом и ели райскую пищу – плоды, которых точно на земле не бывает. Стрекотали, квакали и крякали различные обитатели леса.

«Где это мы?» – неожиданно шепотом спросил меня Юра Тимофеев, наш переводчик.

«Ой, начальничек, доктор – чайничек, отпусти до дома», – раздался из-за кустов хриплый голос антисоветского попугая.

«Вот он и ответил, Юра. А ты уж сам понимай, что эта фраза значит», – тихо прошептал я Тимофееву.

Неожиданно прожектора осветили небольшой подиум. Мы и не замечали его. На подиуме стояла женщина, описанию не поддающаяся. Вернее, Толстой, или Тургенев, или Михалков – быть может, и смогли бы рассказать нам её облик.

Но – не мы. Не я – во всяком случае. Просто вот что это было.

Стояла высокая, стройная рыжая женщина лет от 30 до 40. В веснушках. Чудесного овала лицо. Да и все остальное – на уровне мировых стандартов. Кстати, вся в белом. Какие-то воздушные кофты, юбки, шальвары. Поди, разберись да пойми, когда ты практически в невесомости.

Дон Рамирес радостно сообщил, что сейчас перед нами выступит известная немецкая оперная певица Вероника Штрум.

Я обмер. Сам-то не очень разбираюсь во всех этих музыкальных делах, но перед отъездом одна моя знакомая слезно умоляла купить пластинку звезды оперы – немки Вероники Штрум. Де, её нигде нет, на черном рынке – с руками отрывают, а все из-за голоса. Говорит, редкой он чистоты, тембра и поет очаровательно.

И вот, нате вам, она собственной персоной. Стоит, улыбается, положив руку на плечо Рамиреса.

«Ну-с, господа, я объявлять ничего не буду. Сама Вероника все сделает».

И неожиданно для нас над тропическим лесом полился глубокий контральто. Я посмотрел на моих коллег. У всех на лицах было непередаваемое изумление.

А нам неслись чудесные романсы Глинки, Пушкина, Есенина, Цветаевой, Баратынского.

Неожиданно она сняла накидку. Затем кофточку. Затем снова надела. Вдруг запела: «Мой золотой Иерусалим». А под конец – «Хава Нагила».

После окончания концерта принесли осетрину-на-пару, шампанское и черную икру в серебряных вазонах.

Дон Рамирес взял бокал и попросил слова. Видно было – он взволнован.

«Уважаемые господа. Я имел честь быть участником этого увлекательного рейса. Этот рейс обогатил меня знаниями. Но главное – я встретил чудесный народ. Добрый. Сердечный. Красивый. Было бы преступлением потерять связь с этим народом, который проживает в такой далекой от моей родины стране. Поэтому я решил оставлю себе на память о рейсе, о чудесных людях, о России Натали Мордасевич. Я прошу вас, коллеги, выпить за её здоровье, за мое и за наше счастье. Остальное мы купим».

В этот же момент, когда мы, растерянные донельзя, чокались с Рамиресом и Наташкой, к директору подошел официант и передал лист бумаги.

Директор прочел. И неожиданно, посмотрев на Рамиреса и Наталью, произнес тихо, но внятно:

«А шампанское-то горчит. Ну, просто горько да и только».

Тут пришел в себя весь наш небольшой советский коллектив.

«Горька-а-а!» – завопили мы все, почувствовав, что возвращаемся в нашу родную действительность.

Совершенно неожиданно чинный вечер стал набирать непонятные обороты лёгкого загула.

После третьего бокала бразды правления неожиданно перешли ко мне. Сказалась, может, школа частых застолий в институте. Или на даче, где у соседей распорядок выпивки был сформирован и не требовал изменений. Просто, ежели на даче в субботний день каждый из моих друзей не брал на грудь 800 граммов водки, то день субботний считался испорченным, проведенным без пользы, удовольствий и впустую.

Прежде всего я заявил, что пить без тостов – это в СССР называется пьянкой. (Замполит Костя одобрительно закивал). А ежели тосты – то это называется мероприятием.

И вечер пошел по накатанной наклонной дорожке, да такой, что соседние латифундисты ещё долго расспрашивали Рамиреса и его охрану об этом загуле.

Далее я не могу ничего рассказать. Тем более – описать в данном исследовании. Но Зарихман мне рассказал все в деталях. На самом деле, не у директора же или кэпа расспрашивать о безобразиях, которые и называются «зажигать по-черному».

Рассказ Зарихмана:

«Ну, традиционно, первый тост ты предложил за встречу. Второй – за женщин. Третий – за певицу Веронику. И полез к ней целоваться. Кэп и директор смотрели на тебя уже несколько удивленно. Затем неожиданно ты предложил всем пойти в бассейн. Рамирес чуть от хохота не захлебнулся.

Затем ты предложил идти к соседям. Рамирес ответил, что до соседей полдня езды на авто. Тогда ты просил, чтобы соседей предупредили – все их виллы и фазьенды – под детские сады и санатории для туберкулезных.

Затем ты предложил составить хоровод. Все мы, мокрые, уперев головы в спину соседа, двигались вдоль бассейна. А наверху этой кавалькады сидела совершенно обнаженная Вероника и пела песенку про два сольда.

Затем ты начал исполнять вместе с кэпом «лезгинку».

Ну, а к 4 часам ночи все уже натурально выпали в осадок. Ты же попросил кофе и сигару и тут же уснул.

Вот и все приключения».

«А где Вероника?» – спросил я.

«Да она час назад улетела в Нью-Йорк. У неё там концерт. Чё ты хочешь, график», – невозмутимо сказал Тимофеев.

Мы выпили кофе. Ели какие-то круассаны. Рамирес сказал, что из Парижа ему их привозят два раза в неделю. Эка, подумал я. Такую завернутую булочку у нас любой хлебозавод сварганит за три минуты. А тут – Париж.

Далее мы двинулись к самолету. Последнее, что осталось у меня в памяти от этого невменяемого вечера, это хриплый крик из джунглей: «Руссо, корефано, идиотто».

Под этот крик мы погрузились в самолет. Рамирес всех поцеловал. Наташа стояла чуть поодаль и, мне показалось, немного плакала.

Мы уже подходили к Севастополю, в нашу любимую Камышовую, когда директор пригласил меня на утренний кофе.

Усмехаясь чему-то, сказал: «Хотите, покажу Вам один документ». Эту бумагу передал директору официант у Рамиреса в момент его просьбы отдать Мордасевич в жены. Я его запомнил почти дословно:

«Уважаемый Александр Сергеевич. МИД СССР, по поручению Политбюро и лично Генерального Секретаря, уже несколько лет прорабатывает вопрос о возможностях организовать нефтеперерабатывающее производство в Венесуэле. Переговоры идут сложно. В основном из-за владельца 90 % скважин дона Пабло Рамиреса. В настоящее время он находится у Вас на корабле. Узнали мы и цель его пребывания. Он уже давно питает чувства к нашей соотечественнице Н. Мордасевич. Она отвечает взаимностью. Поэтому прошу рассматривать мою просьбу, уважаемый Александр Сергеевич, как личную, но и конечно, как поручение Правительства.

Правительство СССР санкционирует брак гражданки Наталии Мордасевич с доном Рамиресом (Венесуэла) и одобряет все действия, Вами предпринятые в этом направлении.

С уважением.

Подпись.

Министр иностранных дел СССР.

Дата. Год».

Мне стало все ясно. И я успокоился. Никто меня за то, что «зажигали по-черному» ругать не будет.

Никто и не ругал. Просто 5 лет не выпускали за рубеж. И выехал я уже в годы перестройки, когда спрашивать ни у кого было не надо.

Пришла свобода.

Уже давно ряд фигурантов этого сумасшедшего рейса живет в разных странах. В Испании. Франции. США. Что и кто их разбросал по свету. Пойди, догадайся.

Я тоже из Европы иногда звоню Наташе Мордасевич. Говорю коротко, все же Венесуэла. Дорого для меня, как говорит Зарихман, «бедного, больного, старого еврея».

Наташка не выезжает. Все-таки 6 детей. Но не скучает. Поменяла самолет и два раза в неделю к ней прилетают ведущие музыканты мира. «Но вот по-черному оторваться уже не получается, школа не та», – грустно говорит Наталья дон Рамирес.

А на побережье Венесуэлы уже несколько десятков лет работает совместное предприятие «ВенРуссо Петролеум К°». Говорят, весьма продуктивно. Во всяком случае, все офшоры довольны. Довольны и семьи российских акционеров. Директор совместного предприятия долгие годы – Юрий Тимофеев.

Недавно Наташа все-таки пригласила меня к себе. Я прожил неделю и все было прекрасно. А когда улетал, конечно, на Наташкином частном, вслед мне неслись из джунглей крики: «Марррко, руссо пидерассо»…

Жизнь продолжалась.

15–18 февраля 2013 г.

Памяти Петра Алексеевича Моисеева

Декабрь 2012 г

Эти заметки о Петре Алексеевиче Моисееве совершенно не претендуют на полное, тем более всестороннее изложение его пути в рыбохозяйственной науке. Я пытаюсь напомнить только часть той огромной научной и организационной работы, которую он осуществлял на протяжении всей своей жизни.

Мне посчастливилось работать с Петром Алексеевичем во ВНИРО многие годы. И повезло. Да и не только мне. Ибо в начале 1960-х годов во главе института стояли два высокопрофессиональных, интеллигентных руководителя – А. С. Богданов и П. А. Моисеев. И я, и многие и даже очень многие, сами того не замечая, перенимали вначале стиль общения. Затем, не сразу далеко, пришло понимание смысла научной деятельности – безраздельное служение науке. Которой Петр Алексеевич был предан до последних дней своих.

Петр Алексеевич коренной дальневосточник. И всегда эта неизменная любовь к родному краю, делам и людям Дальнего Востока жила в нем. И она была неистребима.

Поэтому никто другой кроме него и не мог возглавить сложнейшую комиссию по рыболовству между СССР и Японией (СЯРК).

От руководителя комиссии зависело очень многое. И ответственность была соответствующая.

Нужно было сохранить запасы дальневосточного лосося и краба у западного побережья Камчатки. В то же время, не дать Японии уйти от процедур, которые повлекли за собой официальное урегулирование отношений между странами.

Иначе говоря, главе советской делегации все время нужно было лавировать между Министерством рыбного хозяйства, Министерством иностранных дел, ЦК КПСС, Рыбной промышленностью Дальнего Востока и иными властными структурами.

Петр Алексеевич многие десятилетия возглавлял Советско-Японскую Комиссию.

Переговоры с японцами были всегда исключительно напряженными. Одним из результатов переговоров о рыболовстве лососей явилось продолжение переговоров о нормализации советско-японских отношений. В результате дипломатические отношения между странами были восстановлены.

Незаметна, но неизмеримо высока роль Петра Алексеевича в советско-японских рыболовных отношениях. Её сложность обуславливалась и полной неразберихой в кадровом подборе людей, осуществляющих переговоры.

Например, со стороны Японии состав делегации почти ежегодно менялся. Но два человека были несменяемы. Ивао Фудзита, начальник Депертамента рыболовства, (хорошо, кстати, владеющий русским языком) и Кензо Каваками, сотрудник МИД Японии. Благодаря такой несменяемости Фудзита всегда знал, когда и что говорил советский представитель в том или ином году.

Иногда ситуации при переговорах были просто курьезные.

Наш глава делегации, как правило, П. А. Моисеев, долго, горячо и аргументированно разъясняет необходимость установления квоты уловов лососей в размере, например, 50 тыс. тонн. Фудзита сидит и дремлет. Как, впрочем, и остальные члены японской делегации. Когда же Петр Алексеевич заканчивает, Фудзита вежливо отвечает: «… японская сторона не может согласиться с заявлениями советской стороны. Так как год назад, 15 марта в 15 часов 50 минут глава советской делегации предлагал совершенно иную цифру…»

Среди советской делегации начиналась легкая паника. Никто не мог уже восстановить, кто, когда, где и при каких обстоятельствах что предлагал. Ибо зачастую в Москве переговоры проводил П. А. Моисеев, а в Японии на следующий год – ответственный чиновник Минрыбхоза, которому было необходимо ещё и понять, о чем идет речь.

Курьезного, грустного и смешного в этих переговорах было предостаточно. Министр Ишков обычно заканчивал многомесячные московские переговоры подписанием Соглашения о рыболовстве на текущий год.

И вот почти торжественный момент. Соглашение готово. Завтра в 11.00 в зале Коллегии Минрыбхоза подписание. И вдруг… японцы заявляют, что квоту вылова лососей на… год нужно изменить. Конечно, в свою пользу. Петр Алексеевич кипятится, что бывает с ним не часто. А Фудзита невозмутимо советует: «Вы, Моисеев-сан, позвоните господину Александрову» (помощник Л. И. Брежнева).

Звонок происходит и Александров объясняет, что вчера поздно вечером Л. И. Брежнев принял делегацию ведущих рыбопромышленников Японии и согласился, по рекомендации МИД СССР, увеличить японцам на… год квоту вылова лососей ещё на 20 тыс. тонн.

Как говорится – пауза!

Но не все так грустно. Однажды мы с японцами и Петр Алексеевич осматривали Кремль. Осмотр закончен. Нами намечен скромный обед в гостинице «Украина». Японцы дисциплинированно идут в автобус. Вдруг Петр Алексеевич говорит мне: «Вон ещё пятеро японцев, сажайте их в автобус».

«Да это не наши. Это – туристы», – отвечаю.

«Сажайте быстрее, потом разберемся».

Я предлагаю японцам садиться в автобус. Японцы – народ организованный. Надо – значит надо. Хотя пытались объяснить мне, что ещё не осмотрели Царь-Пушку и Мавзолей Ленин-сан. Но в автобус – сели.

В «Украине» выяснилась ошибка, но Моисеев сказал: «В виде нашего извинения приглашаем вас пообедать с нами и вашими соотечественниками». Чем Бог послал. Обед был скромный. Правда, водки было много.

Да потом неделю отписывались, так как Интурист и иная организация были крайне недовольны несанкционированным похищением японских туристов.

* * *

Петр Алексеевич мыслил крупномасштабно. Во ВНИРО имелся НПС «Академик Книпович». Когда Петру Алексеевичу было предложено провести семинар ФАО ООН в Черном море, он сразу же предложил проводить семинар для стран Африки, затем Латинской Америки. Конечно, к семинарам проявили интерес и иные ведомства, не только МИД, но это «не телефонный разговор».

Петр Алексеевич являлся основателем постоянно действовавших советско-японских симпозиумов по марикультуре.

Не успели они начать работать, как превратились из двусторонних в многосторонние: делегации США, Канады, Польской Народной республики, Болгарии активно принимали участие в работе симпозиумов.

Петр Алексеевич, будучи многие годы заместителем директора ВНИРО, проявлял незаурядную волю и творческую инициативу. Он заражал коллектив своей преданностью науке и все это происходило без показухи, крика, шумихи и авралов. Он обладал, несмотря на твердость в отстаивании своей правоты, чертой настоящего русского интеллигента – деликатностью.

Петр Алексеевич был широко образованный человек. Ценитель музыки и поэзии, глубоко порядочный в науке. В личной жизни.

Сейчас другое время. Иные люди. Прогресс, достижения науки несоизмеримы даже с тем, что происходило 20–30 лет назад. Но и сейчас есть чему учиться у блестящего ученого. Прежде всего – порядочности и интеллигентности. Тому, что мы потеряли, строя коммунизм, а затем – капитализм.

В моей памяти он продолжает жить как добросердечный, красивый, веселый человек, необыкновенный труженик, добрый советчик и мудрый наставник.

М. Казарновский

6.02.2013.

Международная деятельность П. А. Моисеева

Лекция о мировом рыболовстве. Семинар ФАО ООН – 1972 год. Москва.

П. А. Моисеев среди ученых-лососевиков Японии и Дальневосточных научно-исследовательских институтов

Подписание Коммюнике о постоянном Советско-Японском Симпозиуме по марикультуре

Доклад П. А. Моисеева о развитии советско-японских рыбохозяйственных отношений. Общество Советско-Японской дружбы

Участники советско-японского симпозиума в Батуми. 1978 г.

Попытки продвижения Японской подводной техники на советский рынок. Батуми. (Время ещё не пришло). П. А.Моисеев. Цуладзе

Подписание советско-японских документов о рыболовстве в северо-западной части Тихого океана. 1970-е год

Невеселый рассказ

Март 2013

Антони. Франция

Рассказ вымышлен.

Действующие лица – нет.

Я поступил после окончания 10 классов в «непрестижный» вуз. Это значило, что в «престижные» – институт международных отношений, институт востоковедения, МГУ и некоторые другие – по различным, иногда вполне определенным причинам, я попасть не мог. Да и не только я.

А вот в разные иные институты, типа рыбного, архивного, пищевого, лесного и прочих – поступить было возможно.

Я и поступил. В рыбный. Им. А.И.Микояна. И другие мальчики тоже.

Поэтому образовалась у нас на факультете веселая, интересная компания ребят хорошего интеллекта. Все они впоследствии заняли определенные жизненные позиции. Но для этого должно было пройти много времени, да и в государстве необходимы были определенные изменения.

Они, эти изменения, тяжело, со скрипом, но проходили. И мои друзья неожиданно, а может, и закономерно, вдруг оказались в чинах и на государственных постах весьма значительных.

Компания составилась очень быстро. На первом курсе. Фамилии я указывать не буду, а просто перечислю.

Зямка оканчивал Ленинградский Госуниверситет. Философский факультет. Как вдруг неожиданно, с 4-го курса был отчислен по причинам, ему непонятным. Шел 1950 год. Поступил в рыбный, на первый курс. Окончил институт с красным дипломом. Работал где-то в Астрахани, но вдруг неожиданно оказался в Москве, в группе спичрайтеров Генерального секретаря ЦК КПСС.

Феликс не поехал по распределению, а остался в Москве и начал работать помощником Министра здравоохранения. А через много лет оказался зам. заведующего ТАСС.

Назим поражал на курсе всех тем, что знал наизусть таблицу Брадиса. Вероятно, поэтому его и не взяли на математический факультет МГУ. А через десяток лет он возглавлял расчетный центр нашей космической отрасли.

Боря плавал многие годы на рыболовных траулерах, приписанных городу Мурманску. Затем вернулся в Москву и неожиданно стал писать морские рассказы. Да так здорово, что стал членом Союза Советских Писателей и начал получать различные премии. Премии и тиражи его рассказов свое черное дело сделали. Боря стал пить. Затем – очень часто. Потом – без перерыва. Перерывы наступали после очередной больницы. Но хорошо известно – никакая больница от такой болезни никого ещё не излечивала.

Оскар всегда увлекался аквариумными рыбками. Выпустил несколько книг. И неожиданно для всех нас в годы перестройки вдруг оказался владельцем двух магазинов, где продавались изумительные рыбки, а так же иная живность в виде попугаев, лягушек, змей и других гадов.

И наконец, к нашей компании примыкал Васька. Вернее – примыкала. Ибо Васька была девочкой, ничем особенным не отличавшейся. Но вот ходила за нами. Канючила, если мы хотели побыть только в мужском коллективе. Звали её вообще-то Василиса. Но мы называли её Васькой. И всем это было удобно.

Один раз, правды ради, я забастовал, требуя Ваську, как особу женского полу, из нашей компании удалить. Все молчали хмуро, и я пришел к выводу – мои претензии по удалению Васьки беспочвенны. И вовсе даже не нужны.

Вот так мы и жили. Весело. На ул. Горького – в кафе – мороженое. В парк им. Горького – на каток. Летом – в Химки. Купаться. Потом можно залечь в тени и пива попить. Да и девчонок «закадрить».

Все было. Молодость. Озорство.

* * *

По окончании института я уехал работать на Сахалин. Ребята меня провожали тепло. Договаривались писать. Васька даже всплакнула. Что взять-то – девочка.

На Сахалине меня направили директором рыборазводного завода. От Южно-Сахалинска около 100 километров.

Дороги – никакие. Дожди. Мошка. Зимой – пурга и заносы.

Но мне нравилось. Зимой я бегал на лыжах. Летом занимался производственными вопросами. И не очень я вспоминал друзей. И маму не часто баловал письмами.

А в маленьком поселке у меня составилась компания. Как бы теперь назвали нас – местная элита.

Мы часто, особенно по субботам – воскресеньям собирались вместе. Раздобыли патефон. У нас были три пластинки – Утесов, Вертинский и Лещенко. Под них мы и пели, и танцевали. И флиртовали дамы – жены моих друзей. А как иначе – дама без флирта – что авто без бензина – трястись будет, а вот ехать – никогда.

Мы очень весело проводили время и дружили. Я чувствовал, вот они, мои милые и настоящие друзья. Мужики. Которых мне так не хватало в жизни. Мы ведь были ребята, обожженные войной. И отцов у нас не было. Поэтому мы опыт жизни приобретали сами, спотыкаясь и набивая себе шишки об острые углы судьбы.

А здесь – друзья. Настоящие. Валерка – военный врач, помогал всем и таблетками, и советами. А уж укол от гонореи делал в любое время дня и ночи.

Я снабжал друзей рыбой и икрой в неограниченных количествах.

Виктор – прокурор – всех нас оберегал в случае глупых происшествий.

А жены моих друзей были веселы, красивы и… скучали. Поэтому выдумывали мы разные забавы. Большей частью – глупые. Но и сами-то мы какие были. Да и кто вложил в нас домашний уют и образование. Но я был счастлив компанией с друзьями. И уж твердо был уверен – мои меня не подведут. Выручат в случае беды.

* * *

Но, как хорошо известно, никогда в человеческой жизни не бывает все гладко да ладно.

У меня не подошла рыба. Горбуша. Следовательно, мы не смогли взять икру. То есть, не выполнили план по закладке. И так далее.

В общем, понизили меня до инженера.

Но догнал меня ещё один удар. Жена моя ехать ко мне категорически отказалась. Мол, далеко. Опасно, если ребенок заболеет, так как врачей на 60 км. в округе нет и в помине.

Но я понимал главное. Жена меня не любила. Просто пришла необходимость ей выйти замуж. Вот и вышла.

В зимние вьюжные вечера я бродил по комнате. Где кроме матраса на ножках да ящиков из-под китайских яблок, заменяющих мне стол, ничего не было.

Я ходил по комнате. Мне было плохо. Я вспоминал Москву. Моих милых, верных друзей. Я скучал по ним. И только гораздо позднее я понял, что на самом деле я скучал по маме.

Я решил написать письмо моим друзьям. Написал каждому. Подробно описал ситуацию. Сгустил краски по поводу жизни и быта. Просил поискать место в Москве.

Прошло много месяцев, но ответа я ни от кого не получил.

А в довершение всех напастей пришло уведомление суда о расторжении брака. К нему жена приложила письмо, где писала о полном моем несоответствии её идеалам и моей патологической ревности.

Ну, идеалы – куда ни шло. Но ревность. Какая она, эта ревность может быть и из чего возникнуть. Ведь мы вместе не жили совершенно.

А в довершение случилось вот какое происшествие. Тривиальное для нашего времени и страны проживания. Но это теперь так кажется. А раньше, в молодости, все воспринималось куда как трагично.

В общем, жена потребовала брак расторгнуть. Но и освободить жилплощадь. Я проделал это быстро и четко. Не взял ничего, кроме свитера и сапог. В которых, собственно, и ушел из этой самой жилплощади.

Шел дождь. Вечер и было очень темно. В те времена города не освещались вовсе, или только улица, где жил секретарь обкома партии и иная, уже настоящая элита города.

Но я не унывал. У меня были мои друзья и я знал, что не пропаду. Вот сейчас переночую на вокзале, а утром соберу друзей и вопрос с жильем будет решен уж точно. Да и не только с ним.

Кому из мужиков не знакомо чувство тоски, грусти и потерянности в период развода. Да, правильно, всем. Поэтому я и уверен был – мои друзья для меня и женским полом озаботятся. У Валерки медсестры в избытке, у Виктора – прокурорские стажерки, да и вообще – жизнь не кончается.

Но оказалось – она «кончается».

Ребята собрались в обед в местной пивной и выслушали мой сбивчивый рассказ о «жилплощади». Затем все разом заторопились. У Виктора образовалось срочное прокурорское расследование, у Валерки – внеочередное вскрытие тела погибшего солдата. Я растерялся. Стал звонить их женам. Они были все веселые, хорошенькие и ко мне относились «неоднозначно». Но – ничего результативного не произошло.

Я же устроился приемлемо. То есть – днем работал в конторе. Вечером сдвигал столы и спал на них в видавшем виды спальнике.

Крысы были недовольны. На столы они залезть не могли. Но я с ними подружился. Чтоб они не «базарили» по ночам и не шумели, я оставлял корки хлеба и сыра. Все это крысы безо всякого чувства благодарности уносили в свою дыру и ночь проходила спокойно. Правда – спать было жестко.

А друзья мои неожиданно стали меня избегать. Я это почувствовал, конечно. Мне было горько.

Все это повергло меня окончательно в уныние. Я начал задумываться. А симптом этот очень опасен.

* * *

Вдруг неожиданно мне приходит посылка. Вернее, она пришла на почту, до которой зимой уж точно не добраться. Но я встал на лыжи и с двумя мужиками мы пошли в поселок. Благо, мужикам срочно нужно было купить тройной одеколон. Выпивка в лавочке на нашем заводе уже давно кончилась.

Я шел да гадал, от кого мне посылка. От мамы? Или от ребят, наконец? А может, от жены, которая поняла, наконец, пагубность своего поведения? Поняла, что лучше меня вообще на свете нет мужчин и без меня грозит ей остаться одной. Или может прислала мне альбом фоток моей дочери. Которую я толком и не видел.

Я шел, а тоска меня все-таки не отпускала.

Вот и поселок. Конечно, почта давно была закрыта. Мы переночевали у знакомых. Наутро я посылку получил.

Фанерный ящичек был от Васьки. От Василисы. В письме она писала о каждом из моих друзей и желала успехов и здоровья. А счастье – будет.

В посылке же было сало, лук, чеснок и краковская колбаса.

На заводе мы устроили пир.

А писем от друзей я так и не получил.

* * *

Прошло несколько лет. Я вернулся в Москву. Стал работать в одном из НИИ. Конечно, встретился с друзьями. Мы ходили в коктейль-бар. Выпивали. Веселились. Не так, как в бесшабашное студенчество, но все грело душу.

Про письма я не вспоминал. А вот Ваську благодарил и даже подарил ей какой-то узор на моржовом клыке. Их продавали на Чукотке в большом количестве.

И снова жизнь пошла своим мирным чередом.

Я стал получать письма от сахалинских друзей своих. А в свои приезды в Москву они приходили ко мне, и мы прекрасно проводили время. Включали магнитофон, слушали Окуджаву, Высоцкого. Танцевал я с их женами аргентинское танго. Вспоминали наш патефон.

Я больше ничего не вспоминал. А друзья мои просто и не понимали, что у меня на душе что-то есть. Пили вина грузинские. Пиво.

Мы старели. Меняли страны, благо это стало возможно. Болели.

Я собрался уезжать во Францию, где жили мои родные. Мало уже кого осталось в Москве.

* * *

Ребята пришли на прощальный вечер притихшие. Выпивали понемногу. Рассказывали, что знали о наших сокурсниках. Просили меня перед отъездом зайти к Ваське. Она тяжело больна и давно находится в больнице. Да и вряд ли выйдет.

Я огорчался и обещал обязательно к Ваське зайти. Да так и не зашел. Завертели сборы. То да сё.

И уже в Париже узнал, что Василиса скончалась на следующий день после моего отъезда.

* * *

В Париже я получил посылку. Первую! Из Москвы. Посылки идут и России долго – дней 40. Это была посылка от Васьки. Вернула мне моржовый клык и написала:

«Успехов и здоровья. А счастье – будет».

3.03.2013

Ламблер, Нормандия.

Шесть соток для Ивана[2]

Шесть соток садового участки близ станции Театральная (Белорусская ж/д) – хорошо и предел мечтаний для горожанина эпохи развитого социализма.

А для гражданина, у которого никакой иной недвижимости нет и уж точно не предвидится – шесть соток – это не только хорошо. Это предел счастья.

Иван Львович Кабанов этим предельным, даже запредельным счастьем обладал в полной мере. Так как у него жить было негде совершенно, то отдельная хибарка типа почти сортир на участке садового товарищества была верхом мечты Ивана.

Сотки он получил неожиданно легко. Ведь существует «по жизни» и «у судьбы» правило – ежели не хочешь, не мечтаешь и не бьешься за что либо – так оно само и свалится. А ежели мечтаешь и борешься – это ещё посмотреть.

Иван работал последние предпенсионные годы в стольном граде. Но прописку имел вовсе в Хотькове, у бабки за 10 рублей в месяц, что и платил ей исправно. Бабка была довольна. И Иван – тоже. Ивана долгие годы наши славные органы, нет, не преследовали. Но и жить не давали.

Поэтому-то обитал он, не имеющий жилья никогда никакого, в котельной на Верхней Красносельской. Ему никто не мешал и в свои «сутки через двое» он аккуратно выполнял необходимые действия в котельной, уже давно перешедшей на газ. В закутке и спал. Конечно, не раздеваясь. Уже привык за кочевую свою жизнь раздеваться на ночь считанные разы.

Вот ему неожиданно и предложил начальник ЖЭК’а, к которой котельная и была приписана, участок. Мол, ты, Иван, без жилья. Вот тебе и шанс. Бери участок, строй виллу (так и сказал – «виллу») и обитай на пенсии. И меня вспоминай.

Иван на самом деле вспоминал. Ибо обладал свойством, у племени homo sapiens редким – благодарностью. Да и сам участок стоил сущие копейки, раз, да и начальству – три бутылки белого – два. Вот и все. Стал обладателем. За что другие бедолаги – горожане годами бились. В очереди стояли. Боролись в парткомах, профкомах и ещё не пойми как, чем и каким способом – лишь бы получить эти жалкие сотки.

Иван после получения довольно быстро ушел на пенсию. И начал на своей земле жить. И удивляться. Было чему.

Ему в жизни не то, чтобы не везло. Просто всегда появлялась какая-то преграда, которая не давала ничего. Двигаться вперед. Получать то, что другие.

Теперь он бродил по своим шести соткам. Годы уже подошли такие, что тянуло на воспоминания. Хотя их, этих воспоминаний, было не густо. Да и что было-то?

Детский дом в Пензе. Вначале его мальчишки побили. Он испугался. Долго плакал. Хотя били много, но не особенно больно. Всем-то – по 6, 7–9 лет. На следующий день его опять побили. Легонько. Он снова испугался. А ночью неожиданно для себя решил – чтоб не били, нужно, во-первых, не бояться. Пусть бьют – не бояться и все. И, во-вторых, надо стать сильным. Поэтому ещё через несколько дней, когда мальчишки снова на предобеденной прогулке к нему подступились, он достал из кармана камень и стал на «врагов» своих смотреть.

Вот, оказывается, как просто. Больше к нему не приставали. А вскоре все стали взрослеть и появились иные заботы.

Правда, одна забота доставала Ивана, как и других и денно и нощно.

Голодно было. Есть хотелось. Составлялись ударные группы – воровать на рынке. Или у теток сумки рвать. Или у столовок крутиться – обычно сердобольная уборщица нет-нет, а кости с мясом да передаст. Кости тут же летели в детдомовскую столовку и для многих этот отвар мясной был сущим спасением. Ещё бы – шел голодный 1946 год. И другие за ним, не менее голодные.

Воспоминания мелькали. Да не особенно тревожили душу и сердце Ивана.

Работа всегда была тяжелая. Или трелевать. Или земляные работы. Или лес валить.

После детдома пошел Иван, вернее, послали, в профтехучилище (ПТУ). Окончил и стал хорошим мастером по наладке станков. Его хвалили. Иван же радовался. Ибо впереди высвечивался большой завод с ребятами и девчатами, теплый цех, неплохая зарплата и премиальные. А там и комнату могут дать. Дальше мечты не шли. И правильно. Потому как вызвали его неожиданно в дирекцию, куда работяг вообще не вызывали. И какой-то дядька, в глаза не глядя, сообщил, что мест наладчиков нет совершенно нигде. Поэтому вот распределение на земляные работы по укреплению железнодорожной насыпи.

Иван было хотел возмутиться, не такой уж он был и тихий, но тут на него как гаркнули несколько здоровых до крайности мужиков. Он и замолчал.

Кормил несколько лет комаров на земляных. Руки от лопаты и тачки совсем такие сделались, что он однажды даже заплакал. Потому что уж теперь наладчиком станков никак не сможет работать.

Но пришла армия. Иван в неё с радостью. Школа жизни у него уже была хорошая, поэтому медкомиссии в военкомате он понравился. Сухой, здоровый. Зубов только двух не хватает, да и то в драке ещё в детдоме.

Завел с ним разговор веселый майор. Мол, на флот тебе надо, по всем статьям подходишь. Иван соглашается. В пыльной комнате запахло морем.

Но тут неожиданно к майору подошел лейтенант, что ли. И папочку ему тоненькую, серого цвета передает.

Майор прочитал и аж крякнул. Ивану приказал ждать в коридоре. А потом и объявили, мол, Ивану, как окончившему ПТУ и имеющему опыт строительных работ – в стройбат.

Иван не знал ещё, что в армии хуже стройбата – только дисбат.

Вернулся Иван из армии, а куда. Не в детский же дом. И поехал по контракту на Дальний Восток. Где и работал и на лесе, и на золоте, и на рыбе, и на нефти. Да где и кем только не работал. Но однажды плюнул да и рванул в Пензу, в детдом. Единственное теплое место.

Встретили его как родного. Кто-то из преподавателей помнил. Кто просто знал, что ежели пришел бывший воспитанник, то значит, ничего у него в жизни уже нет. Поэтому и старались Ивана все обиходить.

Сразу же дали, вернее попросили Ивана поработать.

Истопником. Уж очень пил дядя Саша, который ещё при Иване с углем возился. Иван согласился, но просил дядю Сашу не трогать и даже готов был на полставки. Но работать, как целый день.

Там же в котельной и закуток оборудовался. И стало здорово. До того, что и какие-то женщины стали в дежурство Ивана заглядывать. Просили, чтоб зашел в барак, посмотрел, чего это батареи не теплые.

Иван заходил. Да. Разное, правда, бывало, но Ивану упреков никто не устраивал, скандалов не чинил. Иван просто просил прощения и уходил. И женщина понимала – нет, не удержать его.

В душе у Ивана была пустота. Горечь и тоска. Которую он не показывал. Не показывал, да женщины все чувствуют. На то они и женщины.

А через год окончилась лафа Ивана. Вызвала его директриса. Новая. Но, видно, неплохая баба, как Иван про себя отметил.

Неплохая, потому что была зареванная вся. Тушь давно плыла по щекам.

Сказала – держать его на работе не может. И позвала пройтись по садику, что Иван и разбивал, живя здесь мальчуганом.

«Иван, милый, мне горько и больно, но есть такие суки на свете, что не дают жить вам, таким молодым да светлым мальчишкам», – и она снова заплакала. Вернее, заревела. А между всхлипываниями и затяжкой «Примой» сказала: «Поезжай в Калязин, к Полине Ивановне Кабановой. Она уж старая, все пишет нам, чтобы мы тебя разыскали. Да нам эти твари письма не отдавали. Случайно одно из твоего «Дела» я увидела, вот и адрес запомнила.

Прости нас, Иван, какие все вокруг сволочи». И снова принялась плакать.

Но Иван уже не слушал ничего. Вернее – не слышал. Он мысленно уже мчался в Калязин.

А пока добирался поездами, да автобусами, воспоминания его душили.

Его душил один день детства. Этот день он всю жизнь загонял, выгонял, выжигал из памяти. Ему удалось. Он не помнил ничего из детства до детдома. Но оказалось, все помнил. И теперь в автобусах да на грязных вокзалах, в плацкартных вагонах с запахами пота, ног, водки и курева – теперь плотина рухнула и он уже не сдерживал себя.

Воспоминания. Только один день детства навсегда отпечатался в сознании. Будто других и не было.

«Бог мой, гусь не дожарился. А ведь сейчас гости придут. Ой, что делать, Полина», – это голос мамы. «Поля, – плачущий голос мамы, – чернослив хоть положила? А яблоки?» «Да, не волнуйтесь, все положила». Это Поля, домработница и самая любимая после мамы и папы.

Но происходило на даче волнение необыкновенное. Гости собрались, но вели себя сдержанно. Мальчик видел, чувствовал – по всей даче разлился какой-то страх. А ему и интересно – ведь придет в гости друг отца, главный нарком по шпионам, как говорил папа, товарищ его старинный, Ежов Николай Иванович.

Мама бегала, плачущим голосом упрашивала Полину поторопить гуся. Гости были тихи, непривычно молчаливы, звякали рюмками.

Отец смотрел из окна на ворота дачи и был весь напряжен. Мальчик прижался к папиной ноге, но неожиданно получил команду – иди, дорогой, к Поле на кухню.

Уже уходя, услышал, как мама говорила отцу громким шепотом: «Но ты ведь звонил Сталину. Он ведь тебя успокоил».

«Да врет он все», – как-то досадливо сказал отец. И поразил мальчика в самое сердце. Как! Сталин – и говорит неправду.

А ещё через несколько минут на кухню вошел папа и быстро сказал: «Полина, бросайте все. Берите ребёнка и прямо сейчас к себе домой. Там вас искать не станут. Вот, возьмите деньги, какие есть, да от хозяйки – кольца. И немедленно».

Так вот мальчик с няней Полиной оказался на платформе электрички, а ещё через сутки – в деревне близ Калязина. И началась совершенно иная жизнь.

Мальчик через несколько месяцев стал называть Полину – мама Поля и лихо управляться с дворовым хозяйством. В его ведении оказались куры и очень красивый петух, который мальчика к курам не подпускал.

Да нужно было наливать каждое утро болтушку в корыто к хряку Борьке. Борька съедал все, не знал своей судьбы.

Но хорошее житье кончилось неожиданно через год. Приблизительно в 1939 году (а может в 1940-м) у ворот дома появились две женщины и милиционер. Они говорили с мамой Полей. После с ней произошло неладное – она так плакала, так кричала, так убивалась, что сбежалась вся улица. Но тут тетка одна что-то сказала всем, показала какую-то книжечку и все тихо разошлись.

Оказалось, что мальчик едет в Пензу, в детский дом.

«Хоть отчество-то оставьте ему, изверги», – вопила мама Поля, когда мальчика тетки уводили.

Вот и записали его по фамилии Полины – Кабанов. И стал он Кабанов Иван Львович. Стало быть, сжалились тетки, отчество мальчику оставили.

В деревне же Иван маму Полю не застал. Она уже несколько лет, как ушла в иной мир. Но её племянница передала Ивану несколько листков. Они были записаны фельдшерицей. Их продиктовала умирающая Полина.

Таким образом, Иван узнал, что звали его в детстве вовсе не Иваном. И отец его был главным человеком в Госбанке.

И что не помог папе ни его друг Ежов, ни обещания Сталина.

А возвращаться Ивану было некуда и поехал он в Москву.

Так и оказался в котельной на Верхней Красносельской, а затем – в домике на шести сотках станции Театральная, что по Белорусской железной дороге.

Он не узнал, что в серенькой папочке, что следовала за ним всю его простую трудовую жизнь, была запись:

«Ребенка председателя Госбанка по достижении совершеннолетия по службе не продвигать.

Поскребышев, по указанию т. Сталина».

Отомстил И. Сталин Председателю Госбанка за то, что тот учился в Швейцарии. Правда, до революции.

Не узнал Иван, что сделалось с гостями после того злополучного вечера с жареным гусем.

С каждым годом воспоминания этого дня становились все ярче и насыщеннее. Он уже вспомнил запах духов мамы и цвет галстука отца.

А гости все – погибли. Был расстрелян и покоится в обшей могиле на Донском кладбище в Москве веселый друг отца – Семен Урицкий. В этой же могиле прах писателя Бабеля и многих других.

Ивана уговаривали соседи, что в летний период на свои сотки выезжали, ходатайствовать об отце, о применении закона «О реабилитации жертв политических репрессий». Но Иван ничего делать не стал. Да и не написать ему эту сложную, по его разумению, бумагу.

Ничего не поменял. Живет в домике зиму и лето. И лохматая собака Боб, что щенком прибилась к нему.

А дамский пол соседней деревни пристроить и оприходовать бобыля Ивана давно надежду бросил. «Нам ево не понять» – говорили одинокие тетки и вздыхали.

31/03—1/04 2013.

Антони

Зимняя дача

Январь 2014

Антони. Франция

Мальчик стоял у замерзшего окна и занимался важным делом. Пальчиком, а затем и двумя, он оттаивал дырочку в морозных узорах, что зима нарисовала на всех окнах.

Было это на даче в поселке Мамонтовка. По Ярославской железной дороге. Там, на даче, жил мальчик, его мама, бабушка и няня Поля. У мальчика няня считалась главной. Даже главнее мамы. И бабушки.

А оттаивал от мороза дырочку мальчик для того, чтобы не пропустить приезда папы. Папа приезжал каждую субботу, вечером. А в воскресенье вечером же уезжал в Москву. Правда, иногда не приезжал совсем. Телефона на даче не было, но прибегал шустрый сторож из близкого санатория и радостно сообщал. Мол, ваш папа просил передать, оне не приедут. Шли маневры. Или заседания. Или, сторож переходил на шепот, в Кремль вызывали.

В общем, мальчик ждал. Окошко было расположено удачно, напротив дорожки. Забор же и калитка были из штакетника. Поэтому всегда видно было, как «Эмка» останавливалась и папа ещё несколько минут говорил с шофером, дядей Сережей Медниковым. И у обоих шел пар изо рта. Зима. Мороз.

Когда мальчика отправляли гулять, он работал. Во-первых, чистил снег от калитки до крыльца. Потом чистил скамеечку и устраивал там коня. То есть, седлал скамеечку, дергал за веревочку и мчался на белых. Размахивал саблей – прутиком. Рубил их беспощадно.

Няня Поля атак мальчика на белых не одобряла:

«Мало их погубили, так и ты ещё хочешь добавить. Вон, борись, чтобы у усех еда была. А-то в деревнях да колгоспах ваших голодують. И скотина и люди».

Няня Поля была с Украины. И, оказывается, вместе с папой воевала в кавбригаде Примакова. Даже наградили её серебряным портсигаром.

Вот от этих боев и стала Поля смелая. Правда, понимала, где, что, когда и с кем. Но мальчика образовать пыталась.

Папа привез её с гражданской как вдову своего друга. Да всю больную. Вот она и стала няней. В общем, для всех, не только для мальчика. Хотя детей у Поли не было (верхом да в бой, вот все и вытрясла), но мальчик этот и был для неё самым-самым мальчиком.

Да что говорить. Любое животное своих мальчиков любит. Вот и бывает, что собака выкармливает и щенят и котят. И куры высиживают утят. Которые потом смешно за курицей семенят. Попискивают, мол, ма, не торопись, не оставляй нас. Мы – не поспеваем.

* * *

Далее я расскажу немного о дачах в Мамонтовке. К нашему рассказу это не относится, но не упомянуть о проживающих на дачах не могу. Уж очень интересные особи проживают на казенных дачах. Эти дачи называются поселком старых большевиков. Вернее, назывались они, дачи, поселком политкаторжан. Но местные молочницы, что по дачам молоко разносили, всегда по утрам кричали:

«Дуня, ты к кому?»

«Да к каторжникам я, у Фейгельсонов маленький болеет, дак ему молока поболе надоть».

Конечно, старые большевики, они же каторжники, обижались. И в один прекрасный день поселок стал называться – «старых большевиков». Что тоже было иногда смешно.

«Дуня, ты к кому?»

«Да большевики померли, вот просили на поминки им свеклы принесть».

Старые же большевики жили своей уже немолодой жизнью. В большинстве они были въедливые, всем недовольные и, можно сказать, скандальноватые.

Помимо того, что каждый норовил писать в ЦК ВКП(б) замечания по текущей внешней и внутренней политике, обращались к членам ЦК и даже Политбюро по-старинке – Гриша, Клим, Анастас, Вячеслав, Николай и т. д. Что уже многим не очень нравилось. Помимо этого они внимательно и ревниво следили за соседями – дачами Совета Народных комиссаров СССР, Минобороны РККА. А дачи НКВД были в ином месте.

Да и не уверен, что старые, тертые каторжане додумались бы за этими дачами следить.

После обеда, который большевикам доставляли в судках из санатория, они выходили на прогулки. Гуляли по двое, говорили тихо (привычка). Но разговоры были до того смешные и такой неожиданной тематики и странных выводов, что, уверен, соответствующие службы дорого бы дали, чтобы подслушать.

(Впрочем, обошлось и так. Скоро все каторжане будут прибраны к «ручкам» и уйдут в небытие с признаниями в шпионаже в пользу Японии, Англии, Германии и иных государств).

А пока – гуляли, говорили.

Вот двое большевиков, конечно с дореволюционным стажем, обсуждают итоги 20-летия Советского Союза.

«Знаешь, Матвей, мне кажется, что мы не туда идем. Вот смотри. Уже 20 лет, как мы начали строить светлое, равное для всех, честное общество. И что мы имеем?»

«Как что. Ты раньше, когда твой папа, царство ему небесное, держал сапожную мастерскую в подвале, ты кем был? Вот, вот, набойки ему подавал, да чайник разогревал. А теперь? Где тот подвал твой в Бердичеве и где ты, Зелик? У Мамонтовке. Еду приносят аж 4 раза в день. С уважением. Вот то-то».

«Нет, Матвей, не согласен. Там я был в своей мастерской, учился делу. А здесь я чувствую, не сегодня – завтра меня отсюда вытурят. Да ещё хорошо. А ежели пришьют, что начинал все с Бунда, то и загремлю под фанфары. Не пойму, кому это было нужно, нашу мастерскую закрыть.

Ты же, Мотя, и закрывал её, не помнишь? А как папа мой тебя ругал. И что? Прошло уже двадцать лет. В Бердичеве с ревизией был, когда ещё в Наркомате финансов работал. Ну, прошел по нашей Жохлинерской. Подвал остался. Окна досками заколочены. Репей, бурьян. У окон – помойка. И кому это нужно? Ты закрывал, Мотя, ты и ответь, каторжанин херов».

«Да если бы её не закрыли, не быть бы тебе замнаркома финансов, дурья твоя голова».

«Ну и ладно. Наследовал бы подвал от папы. А то сидишь теперь и не знаешь, когда и куда тебя вышибут».

Старый большевик Зелик как в воду глядел. Поселок большевиков неожиданно в одночасье обезлюдел. В живых осталось очень мало. Да и они, живые, были так перепуганы, что молчали до своей естественной, к их счастью, кончины.

* * *

Все это отвлечение я написал, чтобы вы видели – разный контингент проживал в дачном поселке Мамонтовка.

А мальчик оттаивал окошко и смотрел на калитку. Он уже знал, сегодня суббота. Скоро будет ужин. Но он не начнется, пока не приедет папа.

Ну, наконец-то. Мелькнули за штакетником фары «Эмки». Вышел папа. О чем-то они говорили с дядей Сережей. Затем закурили. Мороз был. Снег хрустел под сапогами. Птицы и собаки – все попрятались, кто куда. Снегири с красными грудками, как у конногвардейцев когда-то, полностью распушили на брюшках перья и прикрыли ими лапки. Так – теплее.

А вот и папа! Ритуал был разработан давно и не нарушался. Отец подхватывал мальчика, подбрасывал его, ловил и затем щекотал усами.

Пахло от папы упоительно. Табаком, кожей от ремней, немного – сапогами и шинелью. Запах требовал от мальчика – расти быстрей и становиться таким же, как папа. Большим, в шинели и весь в ремнях.

Затем начиналась суета. Поля, мама, бабушка все ходили взад-вперед, что-то носили, подавали, уносили. Наступал ужин.

Мальчику, впрочем, ужин был не очень важен. Он знал – после ужина – сон. И не волновался. Вечер принадлежит папе и маме. Недаром мама с субботнего утра всегда делала на голове какие-то закрутки и поливалась «Красной Москвой». На даче в это время пахло волнующе.

А вот утро и день воскресный были мальчика. Как только разносился по даче дымок «Беломора», мальчик безбоязненно бежал в папин кабинет.

Папа сидел уже за столом и разбирал какие-то бумаги. Это называлось – папа работает и в это время мальчик сидел, не мешал. Правда, садился так, чтобы можно было дотронуться до кобуры. В которой находился такой заветный. Такой тяжелый. С потертой рукояткой. Под названием – «наган».

Далее папа начинал работать с мальчиком. Показывал карту – нужно было пройти из деревеньки Мокшино в деревню Синие Бугры. Это было не так легко, так как то мальчик терял тропку, то попадал в болото, то не находил брод у ручья. Папа выговаривал:

«Пойми, сын, за тобой люди. Ты же командир. Ведешь секретно полк. Приказ тебе какой? Правильно, незаметно выдвинуться в деревню Синие Бугры и ходом, утром, в 4 часа, захватить её.»

При этом папа загорался, входил в роль и громко кричал:

«А ты технику, пушки, машины и главное (он усмехался), полевую кухню утопил в болотах. Или они завязли при форсировании речушки. Как её название? Так, Светлая Грязь. Вот полк и не выполнил задание. А кто виноват? Правильно, ты, командир полка».

Затем, после перерыва, наступала игра легкая. Заводной танк должен преодолеть массу препятствий и войти в тыл врагу.

Мальчик иногда спрашивал, а кто враг-то? Белые опять? Нет, отвечал папа, уже не белые. А похуже. Скажу, но это военная тайна. Ни-ко-му.

Мальчик клялся серьезно. И знал, что не скажет. И так уже слишком много тайн он знал. И чувствовал, хоть и годов-то шесть – седьмой, что никому ничего рассказывать про папу, маму, Полю и бабушку – нельзя. Особенно, когда на улице соседи или знакомые паточными (в смысле сладкими) голосами интересовались. На машине ли папа приехал. И много ли продуктов привез. И так далее.

Иногда любопытные тетя сердились на него и ворчали: «Ишь, молчит, ну чистый энкавэдэ, да и только».

На самом деле мальчик носил в себе много секретов.

Например, нельзя говорить, что папа привез «кремлевский паек». И что именно. Нельзя говорить, как няня Поля ругает колхозы и что очень голодно. Нельзя говорить, что друзья папы вдруг оказались врагами, а папа (это мальчик подслушал) маме сказал – «чудом, сам не пойму. Я ведь с Михаилом всю гражданскую, от и до».

Нельзя говорить, что у бабушки до революции была «мануфактура». Что это такое, мальчик не понимал, но знал – раз говорят, молчи, значит нужно молчать.

Вот такая школа у мальчика началась.

Однажды день воскресный, зимний прошел особенно хорошо. Мальчик и карту прочел без ошибок. И полк вывел так, что побеждай, не хочу. И стихи прочел про Ворошилова, что наш красный маршал.

Тут папа вздохнул, посидел, покачался и неожиданно сказал:

– Ладно, сын, доставай.

Вот это и было высшее наслаждение. Даже лучше, чем Герой Советского Союза. Мальчику позволили взять тяжеленную кобуру, отстегнуть и вытащить черный «наган». С серебряной табличкой на рукоятке: «За разгром врага…»

Они садились за стол и папа начинал наган разбирать, а мальчик готовил масленку, отверточки, щеточки для чистки оружия.

Ах, ребята, вот оно – счастье. А не мандарины или шоколадка. Да ну их, у нас дела мужские, военные.

* * *

Вот так прошел воскресный день. А ведь ещё и вечер. Значит – ужин. С папой. Проводить – папу. И потом ждать – папу. Иногда выполняя домашние задания. Например, за дачей сделать из снега штабную землянку. Ох, как это не просто. А надо – вот всю неделю и строишь.

Вот сидят за столом. Как хорошо. Потрескивает «голландка».

Но няня Поля выходит из кухни. Быстро подходит к папе и шепотом ему что-то говорит.

Папа бледнеет и быстро идет на кухню. Мальчик, было, устремился за ним. Но мама и бабушка в один голос крикнули – сиди. Ослушаться, мальчик это понял, нельзя.

А через некоторое время няня Поля мальчика позвала.

На кухне он ничего особенного и не увидел. Просто сидел какой-то дед, пил чай. Папа сидел рядом, курил и все старался подложить этому деду то колбасу, то сыр. Колбасу дед не брал. Улыбался, поглядывая на папу. А сыр ел. И ещё очень натекло на пол от валенок деда. За такие нарушения мальчика няня Поля «пилила» беспощадно. А тут даже бровью не повела. Обидно.

– Ну, малыш, – неожиданно дед обратился к мальчику, – кем ты думаешь быть?

– Да тут и думать нечего, военным, конечно, как папа.

– Да, – протянул дед, – а вот доктором не хочешь ли, а?

– Нет, нет, я уколы не умею делать.

Дед допил чай и сказал папе – позови жену, попрощаюсь.

Мама пришла тут же, поцеловала деда в плечо и руку, удивив мальчика. Потом заплакала. Они говорили на совершенно незнакомом языке. Иногда какие-то слова вставлял и папа.

Неожиданно дед встал. Он оказался большого роста.

– Поеду, уже стемнело. А на станции не узнают, кто и к кому приходит. Ну, прощайте.

И ещё произнес фразу, которую потом мальчик слышал часто:

– Зайн гезунд[3].

И ушел.

Папа пошел его проводить до калитки. И долго стоял один. Мальчику даже казалось, что папа плачет, чего быть не могло. Но было уже темно, можно и ошибиться. Легко.

Ужин уже не продолжался. Почему-то плакали и Полина, и мама, и бабушка. Папа позвал мальчика в кабинет.

– Ты уже большой мальчик, все поймешь. И ты знаешь, как нужно хранить тайну. Поэтому слушай: дедушка, что приходил, это мой папа, а твой дед. И он сказал, что ты на него похож. Такое же ухо большое, как у него, у меня и у тебя.

А дедушка с нами жить не может. Он – священник. Но это я тебе объясню позже, когда подрастешь. Все ясно?

– Да, все, – ответил мальчик, – я понял, никому про дедушку не расскажу. А мы его ещё увидим?

– Как Бог даст, – задумчиво ответил папа и начал складывать бумаги. Через штакетник виднелся силуэт эмки.

* * *

Мальчику не удалось увидеть деда. Никогда.

А папа в 1941 году уехал на фронт и пропал. Навсегда.

Мальчик взрослел, но все тайны, которые знал в детстве, хранил и берег, как память о светлых и теплых безмятежных днях.

11–12 января 2014 г.

Часть II

Про любовь и другие рассказы

Пятая парковая

Хорватия

Брела. Отель «Марина»

11–14 сентября 2013 г

Все – вымышлено.

Никаких претензий.

(автор).

Все коммуналки счастливы одинаково.

Но каждая – несчастлива по своему.

(перифраз Л. Н. Толстого)

Пятая Парковая бывшего сельца Измайлово, где царь Петр во вьюношестве гонял верхами с Александром Меньшиковым, была в конце сороковых годов ХХ века застроена хорошими пятиэтажными домами. Кирпичными, об 3-х подъездах.

А кругом сохранили строители рябину, черемуху, да сирень разного цвета и немыслимого по весне запаха. От которого парни сходили с ума поголовно, а девы млели и просто-таки не знали, что же им делать. Так как время было послевоенное, суровое и «этого самого дела» в нашем, сталинском обществе не было. А может и было, но на таком заоблачном верху, что обыкновенный народ просто этого не знал. Недаром в те суровые, голодные и безденежные трудовые годы мамаши на вопросы детишек, мол, откуда они взялись, смеясь, отвечали – да дедушка Ленин принес. И все тут. Ни аист. Ни в капусте. Ни Бог послал. А просто – дедушка Ленин.

Дом № 7, квартира 35 по Парковой 5-й была заселена разным людом. Но заселением все были довольны. Потому что строили дома немцы. Пленные. Расплачивались, видно, и за «внезапное и вероломное» на нас нападение, и за уничтожение городов наших, и за гибель сотен тысяч, вернее, миллионов наших пленных.

Строили, что там ни говори, немцы хорошо. Дома по Парковой стояли аккуратные, даже с эркерами, что в нашем государстве уж точно являлось излишеством и выговорить это мудреное слово не каждый коммунальный жилец мог.

* * *

Утро в квартире № 5 начиналось рано. С осторожного стука в дверь девушки Гали Приклонской (по мужу). Стучала Дора Семеновна, которая, конечно, имела папу Соломона. Но для простоты и иных соображений звалась она Дорой Семеновной. Мало ли что там в паспорте! Как говорят в Одессе, кто вам туда заглядывает.

Вообще, немного отвлекаясь, хочется отметить – что это наше государство советское так пеклось об лицах еврейской национальности? Мол, ассимилируйтесь, мать – перемать, и все тут. Вот и стали появляться: Петр вместо Пинхуса, Семен вместо Соломона, Марк вместо Меера, Александр вместо Шлемы и так далее. Но! Во-первых, все-таки, да, правильно, таки бьют по физиономии, а не по паспорту. А во-вторых, остается это гонимое племя. Остается и от всех горестей только крепнет.

И ещё вопросик к государству. Почему не требуется ассимиляции татарам, узбекам, чукчам. Даже айсорам. А вот только им, этим, которые в общем.

Вот так Дора Соломоновна стала Семеновной. Ей это было нужно и по производственным соображениям. Ибо Дора Соломоновна была, нет, не поверите, мастером штукатурки и маляром высшего класса. Была бессменным бригадиром. А как рабочий уважаемого мастера называет. Да, правильно, по отчеству. И, конечно, удобнее звать её Семеновна, а не Соломоновна, разумеется.

Тетя Дора, как звали её в квартире жильцы молодые, была, конечно, белой вороной. Вот найдите мне женщину, крепкую, активную, подвижную, во все дела лезущую, да к тому же еврейской национальности и вот нате вам – маляр-штукатур высшего разряда.

Только один пример. Ещё в 1943 году в одном из залов Кремля возьми да какой-то пилястр с ангелами да грифонами и обвались. А как нарочно, должен был кто-то приехать. Не то Черчилль, не то Гарриман, не то король Ирана. В общем, скандал. Да в момент обрыва этого самого грифона в зале находился сам Верховный Вооруженных Сил СССР.

Команда последовала спокойная – за два дня все сделать. К чему я все это. Да к тому, что привезли обмершую Дору – мастера штукатура, маляра и вообще. Дали ей два дня. Трех помощников. Один, правда, в чине майора. И результат!

Через два дня вроде бы невзначай прошел Верховный через зал и только к вечеру сказал своему секретарю: «Вы там найдите эту маляршу и узнайте, что ей надо. Сделайте все».

Таким вот образом наша Дора стояла в списке Моссовета номером первым и получила на 5-й Парковой комнату и медаль за оборону Москвы. А затем и за победу над Германией.

Дора Семеновна имела вот какую особенность. О которой распространяться не любила. Но и не скрывала. И даже иногда, попивая чаек на общественной кухне, двум девчонкам-соседкам рассказывала то, что вызывало у девиц восторг и острое желание – пройти через вот все это. В общем, рассказывала про свое замужество.

Дора, когда рассказывала, ощущала себя не маляром-штукатуром, а лектором ну, например, в Первом Меде на Пироговской. С лекцией – секс и его последствия. Девчонки-соседки слушали её, открыв свои ещё вполне девственные рты.

– Первый муж, девочки, – пела Дора, – это все рано как первый «шлеп» мастерком, когда стенку начинаешь выравнивать. У нас ведь как строят, – отвлекается Дора, – абы да кабы, да чтоб премия – сюды.

В общем, в замужестве так бывает – как начнешь, так оно и пойдет. Положишь гипсу, например, много. Ну и что? Да то, что переделывать придется, да не один раз.

Вот я, видно с моим первым Ароном шпателем чего-то и переложила. Или не доложила. В общем, он у меня через год сбежал. И сразу – на финскую. Но мы развод оформили. Я все его пытала – в чем же дело. Он мялся, мялся, да и говорит: Дора, ты хорошая мейдл и мичпуха у тебя уважаемая, но со своим малярством ты все время усталая. А на усталых кого только не возют. Мне надо, чтобы было это самое и сию минуту. А у тебя то рано, то поздно, то белье замочила, то чего я кричу. Услышать же могут.

Я это все на заметку взяла. А уже бригаду получила. У нас всегда – переходящий вымпел. И знак ударника соцсоревнования – отдай, не греши.

В общем, стал у меня муж Зямка Кугель. Низенький, как и я. В очках. Из института марксизма-ленинизма. Расстались быстро. Я, помятуя моего Арона и его упреки, «употребляла» Зямку до полного его изнеможения. И думала, дура, что все идет правильно, по законам брачных, семейных, то есть, отношений.

Но и опять не тот мазок положила. Зямка, философ х…, только записку и оставил. Мол, у тебя, малярщицы, на уме только это. А о Фейхтвангере, Гегеле, Дидро и советской школе философии – у тебя в голове и трава не расти. Прощай.

Я поплакала, поплакала, да и пошла в загс. С запиской.

Меня развели. Тогда это быстро все делалось. Но знаете, девочки, свято место пусто не бывает.

Да не хихикайте. Вовсе не это место я имею в виду, дуры.

А что хочется все-таки семью иметь. Я уже вроде и привыкать стала. В смысле, уже и не говорю мужу, что устала. Что весь день мастерком махала.

Дора Семеновна смеется.

– И вышла я замуж, аккурат перед самой войной за горячего парня Нури-Заде. Звали его Мансур. У нас все было как в фильме «Свинарка и пастух». Как, не знаете, что это за фильм?

Ну, вы девки и дремучие. Мои малярши и то развитее. Мы с ним познакомились на ВСНХ – в общем, на выставке. Он чего-то по нефти был, а я была приглашена, как мастер высшего разряда – показывать, как мастерок держать. Да колер накатывать.

В общем, Мансур меня за рога, ресторан, шашлыки-пашлыки, любовь-морковь, панымайшь.

Тут вдруг Дора заговорила с кавказским акцентом.

– Но и с Нури-Заде я побывала недолго. Бабахнул 1941 год и мой Мансур исчез в одночасье. Только осталось от него ремешок кавказский наборный да извещение – пропал, мол, без вести. А где, чего, и похоронен ли – ничего мне не сообщили. Ко мне уж и его деды из села горного приезжали – у нас, говорят, похоронить надо обязательно.

Я согласна. И поплакали вместе. А тут эта история со Сталиным случилась, ну, вы знаете, меня в Кремль на ремонт вызвали, так мои деды из аула смылись молниеносно. Как ветром сдуло. Чего испугались.

И перестала я искать замужество. А просто вышла за нашего парня, из нашей же бригады и стала Петрова Дора Семеновна.

Дора гордо оглядела девочек.

– Но, видно, мне на роду написано быть одной. Как смоковница, что в Хорватии и Палестине растет.

Дора ещё хлебнула чайку.

– Да, с Иваном я разбежалась быстро. И по собственной, как говорят, инициативе. Просто на второй день он как начал все считать. Что и участочек надо взять. СМУ выдают. Где-то под Талдомом. И менять жилплощадь, да мою, да бабкину – на квартиру с бабкой. И детей чтоб было много – но не сразу. И так вот бубнил весь вечер. Я уж опытная, по национальностям мужей моих. Все бубнит да бубнит. Поверите, девочки, я не выдержала и однажды прямо на работе хлопнула моего Ивана мастерком по лбу. Был товарищеский суд. Ну и присудили, для меня неожиданно прямо. Ивана Петрова в связи с занудностью от брака освободить. А Доре в случае 5-го замужества, сдерживать руки и не распускать чувствами.

Так и было записано в протоколе. Я его до сих пор храню.

Ну, вот и все, девочки. Стала я жить одна. Да вся ушла с головой в работу. Не тут-то.

Вдруг появляется Цабель Арон. Мой первый. Конечно, жизнь не сахар. Он ничего мне и не рассказывал. Да и не надо. Я все у него прочла и в глазах, и на лысине, и в отметинах на теле разных.

Стали мы жить. К моему удивлению – счастливо. Вы помните, девочки, какой мой Арон был всегда заботливый. Умер от сердца. Я уж ни за кого больше не пойду. Так и останусь, как в первый раз, мадам Цабель. Вот верно сказал один еврей – все возвращается на круги своя.

Чай был допит. Девочки тихонько всхлипывали. Правда, въедливая Анька не удержалась и сказала, что Дора Семеновна браками подтвердила многонациональность нашей Родины. И что, как пел товарищ Дунаевский, «за столом у нас никто не лишний»…

К тому времени Анна увлекалась пением и предполагала после Гнесинки покорять вокалом народы республик Союза.

Дум же о Западе не было совершенно. Его в головах советских простых людей просто не было. Ха, Запад какой-то!

* * *

Так вот, день в квартире начинался с осторожного стука Доры Семеновны в дверь соседки Галочки. Галя училась в «Плешке» (не буду даже расшифровывать. Кто не знает, пусть не читает этот рассказ). И только-только вышла замуж за мальчика Андрея.

Дора же Семеновна осторожно спрашивала:

– Галочка, деточка, тебя Андрюша не обижает? Что-то ты кричишь громко.

– Нет, Дора Семеновна, – задыхается Галка. – Это я во сне.

Галя попала в одну комнату путем сложнейшей схемы обмена. Не будем раскрывать все. Хитрости при переговорах Сталина с Черчиллем в те годы были просто детскими играми. Вы сами понимаете, читатель, что значит в 1945 и другие годы иметь девушке комнату.

Узнав об этом, мальчики, юноши и иных возрастов особи мужского полу входили в такую ажиотацию, что доставали не только мимозу, но даже флоксы.

В общем, Галина купалась в любви и отрезвил её только папа Либерман. Он провел с ней часовую беседу, из которой Галя вынесла многое. Ох, не глупа была Галя, далеко не глупа.

Так и появился мальчик Андрей. Ставший мужем и отцом.

Вот такой стала спокойной, домовитой, тихой, но с твердыми принципами Галина Приклонская.

Но крики из комнаты Галины доносились. Из чего следовало сделать вывод – секс в СССР все-таки имеет место быть.

* * *

Часть кухни занимал дядя Тимоша. Он был инвалидом Первой Мировой, попав на фронт в 18 лет и через 2 месяца потерял ногу. Получил медаль из рук Императрицы Александры и деревянный протез.

Выучился Тимоша на нужного во все времена человека – сапожника. И стал хорошим, можно сказать блестящим мастером. Жил он с женой Машей ладно. Машу почти не поколачивал, но, как каждый сапожник, конечно выпивал. Марку гильдии нужно было поддерживать.

Тимоша (Иван Тимофеевич) целый день сидел на табуреточке у окна кухни и стучал, делая набойки, союзки, меняя подошвы, а очень редко и из материала заказчика – ладил или строил сапоги офицерские. Дело это было сложное и уж только в виде особенного одолжения этот заказ Тимоше можно было навязать.

Кстати, медаль государыни-императрицы дальновидная тетя Маша, жена Тимоши, в страшные 1937-е годы выбросила на помойку, что находилась в торце их барака на 1-м Самотечном. Тимоша же, если можно так сказать про беспартийного, колебался вместе с партией и её линией. В общем, то он требовал повышенной пенсии по инвалидности. Как потерявший ногу в войне. Какой – он уже умалчивал. То, когда ему разъяснили, что война была империалистическая и воевал он за класс буржуев и помещиков, он затихал и пытался вернуть почему-то в больницу Склифосовского свой протез, выданный ему лично Императрицей, угнетательницей, как оказалось, рабочего класса.

Но все оканчивалось тем, что верная жена его Маша приносила чекушку и все устаканивалось.

* * *

Как мы видим, все жильцы – с особенностями. Разными, но тем не менее.

Ещё одна жиличка, занимающая комнату в коммуналке, звалась Анной Левенсон. В школе её дразнили «рыжая», в институте Гнесиных её звали «логарифм» за математические познания. А друг её (правда тогда ещё своих мальчиков друзьями не называли) звал просто «веснушка».

Анна обладала «характером нордичесим, к врагам Рейха беспощадная» («17 мгновений весны»), то есть никому ничего не спускала, уж если что заслужила – отдай, не греши. Спорщицей была необыкновенной и только на занятиях марксизма-ленинизма молчала, читая английский детектив. Она бы и тут ринулась в бой, но вспоминала наставления всего клана Левенсон и свою им клятву – молчала честно. На экзаменах всегда получала пятерки.

Так вот, в обыденной жизни у «веснушки» были особенности. Например. Например, умываться в ванную она шла всегда только в трусиках. Дора Семеновна сдала позиции сразу, как только Анна все объяснила ей про неё, Дору, про её семью и всех её мужей. Произнесено все было на чистейшем идиш с немецкими дурными словами.

– Деточка, откуда у тебя такой идиш. Только в Варшаве я слышала эту золотую речь. Но это было до эпохи эмпириокритицизма.

– От папы и мамы, тетя Дора. В общем, дайте мне жить в единении с природой моего тела и мнениями моей души, ву ферштеен?

Дора энергично кивала в ответ и быстренько ретировалась в свою комнату.

Иначе все произошло с Тимошей. Он вставал рано и тихонько набивал набойки, крепко придерживая блестящую от долгой работы «лапу». Тимоша ногу-то потерял, но на самом деле был мужик ещё крепкий и совсем даже не старый. Дефиле Анны безо всего он воспринимал с пониманием и часто, оглянувшись – нет ли Маши – произносил одно и то же:

«Розы Чаира

В кустах расцветают,

Чувства в грудях

У меня набухают».

Кончилось все для Тимоши совершенно неожиданно. Просто однажды, когда Анька проходила мимо рабочего места Ивана Тимофеича, на его тирады она, вытирая капли воды на умопомрачительных выпуклостях, сказала с акцентом марьинорощинских девчонок:

– Тимоша, хватит трепаться. Чекушку в карман и ко мне через 30 минут. Что – слабо, а?

– Да я, да мы, да… – задохнулся Тимоша и через 30 минут, стараясь не скрипеть протезом, появился в комнате Анны.

Был полумрак. На полу расстелен ковер иранского происхождения. Посредине ковра в полной обнаженности тела сидела Анна в позе лотоса. По бокам горели свечи.

Тимоша онемел от происходящего, а когда услышал голос Аньки, то просто растерялся. Как дворовый пацан, которого неожиданно поймали у щели в женском туалете. Анна четко выговаривая каждую фразу, вдруг произнесла:

А ну,

Доставай из

Широких штанин

Дубликатом

Бесценного

Груза

Свой

член.

Ведь ты

Гражданин

Советского

Союза.

– Ань, да ты чё, – забормотал растерявшийся Тимоша, – ну чё так сразу. Давай по граммуличке, я принес. Да на кровати, оно лучшеé.

– А ну, – вдруг произнесла Анна страшным шепотом, легко вскочила и медленно стала наступать на Тимофеича. Совершенно, как мы отметили, голая. – Я тебе сейчас, охальнику, это дело вырву, – и заорала – Во-о-о-н!

Тимоша выбил дверь. Вылетел прямо в объятья Доры и Галины и только это спасло его от увечья.

Теперь Анечка по утрам ходила в ванну на утренний помыв полностью нагишом. Из одежды на ней были только веснушки.

Тимоша же лежал два дня пластом. Потом был вызван батюшка (подпольный, так как в СССР религии не было) и произведено соответствующее действие против духов зла, которые могла навлечь на Тимошу носительница другой конфессии.

С тех пор Аня ходила по утренней квартире в совершенном неглиже, Тимоша опускал глаза всякий раз да промахивался – вместо набойки садил себе по пальцам.

Жизнь шла своим чередом. Не забывать «отоварить» карточки (по 5 талону дают мясо). Отметить, чья очередь подметать коридор да Тимоше в очередной раз воткнуть:

– Не ссы, мил друг, мимо унитаза.

Это очень любила делать Дора. Она получила очередной знак победителя соцсоревнования СМУ-5 Горжилстроя и могла бы уже по совокупности грамот, вымпелов и значков претендовать и на орден какой-ништо. Например, «Трудового Красного Знамени». Увы, увы, народ несправедлив. Так и уйдет Дора Семеновна на заслуженный отдых без ордена. А орден (один на СМУ по разнарядке) получит шалава малярша Дуська, что приехала в столицу из Торжка за квартирой и мужиками. Мужика в лице зам. начальника СМУ она тут же получила, а за безотказное кувыркание орден – нате, пожалте. Правда, маляром она была хорошим, работала много и по молодости усталости не чувствовала ни в одном из органов своего здорового тела, выращенного на молоке, твороге и сливках коров в пригороде Торжка.

Доре же ничего не светило. И она знала – почему. Но менять себя не могла.

Дело в том, что в СМУ и даже выше Дору Семеновну руководство ненавидело люто и навсегда. Бригада же любила. Все знали – Дора закроет наряды хоть и без туфты или приписок, но твердо. «Что мое – то мое».

А вот руководство Дору терпеть не могло, но терпело – как же, ети его…, рабочий класс.

Ларчик открывался просто. Где бы, на каком бы объекте не работала Дора Семеновна, он всегда сдавался в срок. Не раньше. И без недоделок. Поэтому там, где отделывает дом Дорка, начальству нечего и мечтать сдать его к 1 мая, или к 7 ноября, или к 8 марта. Как водится, с недоделками, но это потом исправится. Хрен два. Как только начиналось такое движение, то от Доры Семеновны, ветерана малярной кисти и мастерка, летели письма-голуби: в райком ВКП(б) (потом КПСС), в КПК[4](хоть и беспартийная), КНК[5], ЦС Профсоюзов[6]Строителей. А так же в ЦК ВКП(б) (потом КПСС), в отдел капстроительства – для начала. Но этого было достаточно. Сверху, из ЦК шел «втык», к нему добавлялся «втык» от всех Комитетов. И обидно то, что отбиться от выговоров не было у начальства никакой возможности – жалобы идут не от какой-то прослойки интеллигентов (знамо каких), а от рабочего класса.

* * *

Так все и продолжалось в нашей квартире. Галочка покрикивала по ночам, Анна тоже звуки издавала, Дора Семеновна волновалась – не обижают ли её девочек эти прыщавые наглые мальчики и тому подобное.

В общем, секс шел. Хотя, его вроде и не было. А любовь ещё не подходила, но время любви начиналось.

А наша Анна все-таки пошла в Гнесинку. У неё была полная уверенность – она пройдет все три конкурса и её обязательно возьмут. Поэтому относилась к поступлению легко. Но известно – когда легко к делу относишься, оно к тебе и благосклонно. А если гундишь, волнуешься и думаешь про диафрагму – ни фига и не выйдет.

Так Анна думала. Так и получилось. Учиться было легко. Да что это за учеба – петь. То, чему она предавалась все детство. Главное, что можно петь во весь голос и соседи не будут шикать.

Приблизительно через месяц проректор Гнесинки вызвал Анну к себе. Пыхтел. Курил.

– Анна, я послушал тебя несколько раз. Скажу сразу – голос замечательный. И будущее твое будет блестящим – в залах и театрах Парижа, Лондона, Нью-Йорка.

(Тут Анька не выдержала – хихикнула)

– Да, не смейся. Вы, молодые, ещё не понимаете ничего. И не видите ничего впереди, кроме затылка какого-нибудь вонючего мальчишки. А я массу уже видел таких вертихвосток – сегодня хихикает, а завтра – в Большом. А ежели в Большом, то и в Лондонах, и Лиссабонах, – и директор хитро прищурился.

Анна снова прыснула.

– Но. Тебе нужно менять фамилию. Ну сама представь. Исполнила партию Татьяны. Народ неистовствует, бис, браво. И все кричат что? Левенсон?

И они оба неожиданно рассмеялись.

– Вот я даю тебе псевдоним. Я, кстати, всем даю. Послушай его. Попробуй на слух. На вкус. Представь, как будут кричать в залах: «Бис», «Ласкари», «Бис».

Проректор вскочил и вдруг заорал во весь голос:

– Народная артиска СССР Анна Ласкари!

Вот так Анька с Первомайки сделала первый шаг к славе.

* * *

У Доры Семеновны никого не было. Кроме, как мы от неё же и знаем, многих мужей.

Но не совсем верно. Был у неё племянник Изя. Иначе – Исаак Григорьевич Гуль. Все, с кем по проживанию не контактировала Дора, знали Изю. И все про него. В основном, что это – шлимазл[7]. Да такой, что, как говорила Дора, в первенстве шлимазлов займет второе место. Потому что даже первое занять не сможет – он же шлимазл.

С Изей и Дорой связан один случай, который Доре чуть не стоил жизни.

Война, 1941 год. Положение аховое. А Изе исполнилось 17 лет и его сразу же призвали в военное училище. Танковое. В Ульяновске. Изя писал домой бодрые открытки (другие не пропускали). Училище все окончили в 1942 году, ускоренный выпуск. Изя стал водителем на Т-70. Но шлимазл и на фронте шлимазл. Танк Изи обязательно попадал или в кювет или куда похуже. Командир и комиссар части уже подумывали – не диверсант ли этот Гуль. Или саботажник. Лучше, мол, со своим танком в болоте застрять, чем на дороге под Смоленском гореть.

Решили перевести Изю для проверки в башнеры.

И тут произошло удивительное и непонятное. Только на войне такое бывает.

В том смысле, что Изя стал расщелкивать немецкие Т-III как орехи.

Через два месяца боев экипаж легкого танка Т-60 не только не горел. Не только не был бит или сломался. Но он побил немецкой техники прямо по инструкции о госнаградах на Героя Советского Союза – командиру и «Ленина» – всем остальным. Надо награждать.

Но командир получил «Ленина», механик-водитель – «Боевого Красного Знамени», Изя – «Красную Звезду».

Правда, все, обмывая награды, глаза прятали. По справедливости, Изе, который и колотил из пушечки своей немецкие Т-III, а затем «тигры» и «Фердинанды», полагалось уж не менее Красного Знамени. С начальством не спорят. Команда же подобралась на редкость совместимая, спокойная и во всех отношениях положительная.

Но рассказывать мы начали с Доры. Которая, получив первую открытку от племянника Изи из училища, на всю кухню общежития в Мытищах, где она до Первомайки обреталась, закричала (конечно, от большого ума):

– Боже мой, мы точно войну проиграем. Уж ежели мой шлимазл Изя назначен на танк, да шофэром – это конец всем нам. Точно.

Читатель, в 1941 году за пораженческие слухи и их распространение лагерь. Если не хуже.

Но Бог отмечает. Кого. Когда. Куда. И на долго ли.

На Дору никто не стукнул. Просто из кухни все схлынули, а поутру делились друг с другом – как это я проспала и даже вечером чайку не попила, на кухню-то не выходила. Вот так Дора осталась жива.

* * *

Изя продолжал воевать. Уже был отмечен в полковой газете. Уже появилась в дивизионной «За Родину» его фотография. Приезжали для обмена опытом. Изя всем рассказывал просто:

– Слейся с пушкой. Ты с ней – одно целое. Следи в прицел и попадешь. Немецкий T-III горит за милую душу. Только выстрелов нужно делать сразу два. Лучше – три.

Команда Изи одна из первых получила Т-34. День обкатывали это чудо. Утром пять машин, в том числе и Изина, были брошены в прорыв, на подавление огневых точек под Наро-Фоминском.

Танк Изи замыкал пятерку. Вдруг неожиданно Изя толкнул командира:

– Давай в лесок с дороги. И стоим 20 минут.

– Ты что, о. л! – заорал командир. – Меня – под трибунал.

Изя спокойно продолжает.

– Говорю, давай. Чувствую – это засада.

Через 10–15 минут на дорогу выскочили 4 немца и самоходка «Фердинанд» – наши машины прошивала насквозь.

Вот тут-то и началось. Изя бил из пушки не переставая.

Только сапогом толкал водителя в левое или правое плечо. Чтобы подворачивал удобнее.

Все танки немцев были разбиты, а ещё через несколько минут показались три наших – из пяти, что ушли в прорыв. Верно Изя вычислил – это была засада. Поэтому и уцелели оставшиеся танки. А к вечеру по этому случаю все танкисты были пьяны.

И с Изей никто не разговаривал. Он был в отключке совершенно и просто не понимал, за что его все колотят по спине, целуют и обливают наркомовскими стограммами. И только просил – напишите тете Доре, что я не шлимазл.

Но танкисты ничего не понимали. Кроме – нужно написать его тетке Доре.

Вот так воевалось Исааку Григорьевичу Гулю. Сокращенно – Изе. Что удивительно – с боями, наградами и машинами прошел его экипаж и Подмосковье, и леса Белоруссии, и страшные бои под Кенигсбергом. Конечно, были и отчаянные моменты. Когда горели они, войдя уже в Польшу. К счастью, уцелели, но отметины получили все. У Изи – половина спины и, извините, задница. Поэтому далеко после войны привычка у Изи осталась – садиться осторожно.

А в 1944 году старшего лейтенанта Гуля срочно затребовали в штаб армии к маршалу Рокоссовскому. В полку да и по дивизии было нешуточное волнение. К Маршалу лейтенантов, даже старших, не вызывают срочно.

Изю чистили и приводили в порядок всем полком. Полностью было задействовано отделение парикмахерского дела, девочки из санитарно-прачечного так все выгладили, что когда комполка Изю увидел (а «Виллис» Маршала уже ждал), просто развел руками.

Да и девицы загрустили. В вечно чумазом и немытом Изе вот не смогли разглядеть то, о чем мечтали в жаркие ночи между боями.

К Маршалу Рокоссовскому Изя явился по всей форме. Доложил уверенно и четко. Не мямлил, как обычно. Тут уж с ним замполит поработал. В полку уже вовсю гуляли слухи, что собирают группу танкёров, особо и так далее, для личного представления Верховному.

Маршал распорядился принести чай. На столе лежала тоненькая серая папочка. Надпись – личное дело Гуля Исаака Григорьевича.

Чай попили. Маршал расспросил о жизни вообще. О семье – в частности. Неожиданно спросил:

– Скажи мне, Исаак, как это у тебя получается так здорово бить немецкие машины? Говорят, ты вообще заколдован. – И Маршал улыбнулся, показав металлические передние зубы. Ибо его собственные в 1938 году были выбиты на допросах профессионалами.

– Да нет, товарищ Маршал, – Изя все порывался встать, но Рокоссовский не разрешал. – Никакого здесь уменья нет. Я просто сливаюсь с пушкой.

И Изя подробно, загоревшись и уже не стесняясь неотмытых от тавота и масла рук, начал, двигая, как Чапай в известном фильме, предметами сервировки, читать Маршалу увлекательный рассказ о бое с немецкими танками.

Неожиданно Маршал Изю прервал и спросил:

– А ты не задумывался, почему до сих пор тебе не дали Героя? По всем разнарядкам – давно пора.

– Никак нет, товарищ Маршал. Герой, конечно, хорошо, но мы за другое воюем, – Изя четко повторил слова замполита.

– Да, – произнес задумчиво Маршал и помолчал, помешивая остывший чай. – Вот у меня какое предложение, Исаак Григорьевич. Война идет к концу. Через год – от силы два – немцу придет полный капут. – И он хитро посмотрел на Изю. – А стране нужны будут опытные молодые командиры. Ты – не худший, имей в виду. А награда – не огорчайся, она тебя найдет, я уверен. – (Кстати, как в воду глядел). – Поэтому принято решение послать тебя в Академию Генштаба Советской Армии.

Изя открыл рот да так его и не закрыл.

– В штабе получишь предписание, проездные документы, подъемные, прощайся с друзьями и за учебу. Завидую тебе, – непонятно почему вдруг произнес Маршал грустно. Хлопнул Изю по обожженной спине и…

Вот так в конце 1944 года Изя оказался в Москве, в Академии ГШ.

Там он повидался с теткой своей – Дорой Семеновной.

– Уж всего от тебя ожидала, Изя, но что ты танкистом будешь, да акадэмию заканчиваешь – это мне и в страшном сне не снилось. Ах, ты мой милый, молодой, а смотри – уж седины сколько. И вообще, тебе уже пора остепениться. Вот ты комнату получил, в месте хорошем – на Фрунзенской. Теперь давай хозяйку.

– Ну какую хозяйку, тетя Дора, – смеялся майор Исаак Григорьевич. – Мне бы Академию одолеть, уж тогда буду думать. Да и думать особо у меня, тетя Дора, желания нет. Все мои невесты на фронте остались, – он вздыхал и надолго замолкал.

И Дора молчала. Чувствовала, что было где-то там, в той фронтовой жизни, о чем он забыть не может. И, вероятно, не хочет.

* * *

А жизнь продолжалась. Пришла Победа. Немец появился в Москве – строил дома. И в Измайлове.

Начала свою жизнь наша коммунальная, что на ПятойПарковой.

Девчонки бегали в «Плешку», в консерваторию, заводили романы и уже Галя обзавелась мальчиком Андрюшей. Из мальчика он быстро переквалифицировался в мужа.

А Дора Семеновна нет-нет, да утром постучит в дверь Гале:

– Деточка, ты чего опять вскрикиваешь. Андрюша не обижает?

Анна бегала по коридору, в чем мама, а Тимоша, то есть Иван Тимофеич, промахивался и садил молотком по пальцам.

Приходили и гости. Ко всем. К девочкам – ещё прыщавые ухажеры. К Доре Семеновне – её сестры, их мужья и дети – мичпуха, в общем.

Короче, появился и Изя. Уже очень изменившийся. Настоящий боевой офицер и не только с колодками орденов и медалей, но и с нашивками с правой стороны кителя – за ранения. Изя считал эти нашивки – важнее всех медалей.

Когда приходил Изя, а это было редко, то Дора неизменно приглашала девочек – Галю и Анечку. Конечно, не нужно и в «акадэмии» учиться, чтобы просчитать стратегию и тактику тетки – усмехался про себя Изя.

Но внимания девочкам практически не уделял. Разве что с Галей про институт да прикладную математику. А на Анечку ну совершенно внимания не обращал. Да что там, рыжая да вертлявая.

Тетя Дора никакого давления на племянника не оказывала, только обиженно поджимала губы на едкие замечания Изи о соседских девочках.

Да и появлялся он редко. Учеба, танкодром, командировки, учеба. Все Изе удавалось легко, но вот марксистская философия и диалектический материализм давались ему так, что он в подпитии своим коллегам жаловался:

– Нет, мужики, мне лучше два «тигра» расколоть, чем материализм сдать. Ох, нет, не окончу я Академию, чует душа.

Но Академию он закончил. По этому поводу даже забежал к тете Доре и принес торт. «Ленинградский». Он в те времена пользовался у сладкоежек, престарелых тетушек и резвых девушек заслуженным вниманием. Но посидел недолго и ушел. Опять, конечно, разрушив планы Доры на окончательное решение семейного вопроса майора Гуля. Кстати, ему по окончании академии и звание присвоили – подполковник.

* * *

Вот так жизнь шла. Уже 46 год прошел. 1947 надвигался. В государстве Советов рабочих и крестьян события разные, в том числе и не очень радостные. Голод 1947 года валил людей.

Появились безродные космополиты. Черчилль вроде друг был, а произнес нехорошие слова на каком-то митинге и началась холодная война. Которая каждую секунду готова была перейти в горячую.

В эти годы Верховный стратег нашего государства решил нанести удар в подбрюшье Британской Империи. И не только первый признал вновь создаваемое в Палестинах государство, но и решил защитить его в плане военном. Поэтому в 1946 году начали вызывать по одному лиц известной национальности с предложением секретно выдвинуться в армию Израиля в виде советников, экспертов, техников и просто – военноначальников.

Исаак Григорьевич Гуль был в списке одним из первых.

И не потому, что хотел. Вовсе даже нет. Он потихоньку дописывал книгу о тактике танковых сражений времен Великой Отечественной войны. Она же должна быть его докторской.

В общем, в планы вовсе не входило снова стать башнером.

Но! Партия сказала надо – Гуль ответил – есть.

Посетил тетю Дору. Ничего, конечно, не рассказал – секретность высшего порядка. Да и ушел быстро.

Дора нервничала. Время шло. Изя – не женился. Галя уже вроде бы даже беременная, Анна где-то в облаках музыки, Гнесинки, бредит стать великой певицей и обещает многое. Ну, как пролетит мимо Изи, думала Дора Семеновна. И очень просто даже. Ходют же к ней какие-то волосатые. С гитарами. Поют.

Бутылки потом Тимоша сдает полные авоськи.

С такими невеселыми мыслями сидела как-то вечером Дора на кухне. Пила чай. Подошли Галя и Анечка. Стали чаевничать вместе. Чего-то вдруг разговор перешел на войну. Тем более, что она, судя по «Правде», все нагнеталась, да нагнеталась.

А раз о войне, то плавно – об Изе. Дора говорит:

– Вот все-таки везучий мой Изя. За всю войну орденов – куча, и ни одной царапины.

Анька же ей живо так возражает:

– Как это ни одной. У него вся спина обожжена и попа вся в рубцах от ожогов.

За столом на минуту наступило полное онемение. Дора и Галя изумленно смотрели на Анну.

Анна, сообразив, что произошло, стала сначала пунцовой, а затем ярко-красной. Разговор увял быстро. Все разошлись по комнатам.

Галка перед уходом показала Анне кулак. Мол, подруга, твою маму, а поделиться секретом века, можно сказать, не могла.

Дора же Семеновна только в комнате дала волю своим чувствам. То есть поджала обиженно губы и поняла, что провели её, её, маляра 1-го класса, как воробья на мякине.

* * *

– Милая, у меня нет выхода. Я еду. Это приказ, а я – военный. Хоть и еврей. Вот ведь как. Ты ведь институт заканчиваешь. Нам разрешают брать с собой жен, ежели они еврейки. Так что ты подпадаешь. Ты – еврейка. Осталось немногое – стать женой офицера. Давай, завтра подадим заявление. У меня это пролетит пулей.

Все это говорил Исаак Григорьевич Анечке у себя в комнате на 3-й Фрунзенской. Было уже 3 часа ночи. Анна плакала и гладила обожженную спину Изи.

– Ну как я поеду. Я маму не могу оставить. Она одна, папа – ты знаешь – завинтился за молодой. Ну умоляю, откажись. Мы поженимся. Я буду петь. Мне все обещают блестящее будущее. Ты ведь видишь, как я тебя люблю. Останься. Покажи им, гадам, спину. Если не вдохновит, покажи задницу. Пусть поймут, нам нельзя друг без друга. А я, ты видишь – не могу. Как маму оставлю – она сразу умрет.

И они оба плакали. Аня ревела в голос, а Изя глухо мычал. Так он мычал только на фронте, когда хоронили сожженных танкистов.

* * *

Можно все-таки отметить, что стратегия и тактика Доры Семеновны сработала. Только она об этом догадалась слишком поздно.

* * *

Но не все было так уж безмятежно на 5-й Парковой. Заболел Тимоша. Врачи определили болезнь запущенную и уже не излечимую. Заболел Тимоша раком. Боли приглушал водкой, а когда стало уж совсем невмоготу, просил позвать попа. Тимошу причастили и, казалось, ему стало легче. Увы.

Маша делала все, что могла. Да и другие соседи помогали.

Однажды Тимоша сказал Маше:

– Мать, видно помираю я. Вон, вишь, и вина не хочется.

Маша заплакала. Тимоша уходил из жизни просто. Как простой рабочий, живший честно, трудившийся много и радостей видевший незначительное количество.

– Иван, а Иван, – позвала как-то Маша Тимошу. Он уже не вставал. – Ты ето, как туды попадешь, за меня попроси. Чтоб, значит, нам вместе быть. А то без тебя я и здеся пропаду и тама прям не знаю, куда итить и что кому сказать.

Она заплакала сильно-сильно и все продолжала просить Тимошу, чтобы не забыл он про неё в загробном миру. Тимоша в полузабытьи все же спросил:

– Ты, мать, подумай. Меня в рай-то вряд ли пустят. Я ить беспартейный. А в геену куды ж тебе со мной переться. Ты ж у меня как голубь белый. Только всем добро и делала. Прости, что обижал тебя. И не реви. Дай глоток белого. – Маша быстро налила немного водки. Но Тимоша выпить не смог. Водка полилась по небритому подбородку.

– Эх, мать, вот и выпить не могу. Все, видать смерть моя.

И умер. Было 22 часа.

Маша заголосила. Прибежали все: Анна, Галя, Дора. Да уж ничего не сделаешь. В комнате стало тихо. Странно, видно так всегда бывает, когда подходит смертное таинство – ты смотришь в лицо умершего. И не знаешь, что же происходит.

Слышит ли он. Что он чувствует. Где душа его.

Девочки плакали, а Дора увела Машу и сделала единственно правильное дело – заговорила о том, как прибрать Тимошу.

И что сделать, чтобы все было как у людей, да и Тимоша чтоб не сердился. Маша начала успокаиваться.

Но в эту ночь не спала коммуналка. Галя и её Андрей набрасывали список – кого оповестить. Анна сидела у окна и просто плакала. Что там говорить, люди искусства подвержены эмоциям более иных смертных.

После ухода Тимоши квартира сразу как-то стала другая. Даже хулиганка Анька вышла умываться, накинув халат.

И ещё долго оставшиеся и Маша, конечно, прислушивались. Им всем, они потом признались, слышалось тихое постукивание на кухне у окна молотка Тимоши.

Пустела квартира. Пустела.

Прошло много лет и квартира № 35 по улице Парковая постепенно исчезла. Вернее, она осталась, но жить там стали совершенно иные люди. И постепенно перестал звучать на кухне Тимошин молоток. Просто исчез. Как и сверчок, который постоянно пел в комнате Маши и Тимоши.

* * *

В Соединенных Штатах Америки, в городе Нью-Йорке в 1991 году состоялась церемония, посвященная пятидесятой годовщине начала войны между СССР и Германией. Были приглашены ветераны войны СССР, живущие ныне в США, в Израиле.

Особенно отмечали Исаака Бен Цви, бригадного генерала танковых войск Израиля, много сделавшего в войну «Судного дня». Он уже давно является признанным экспертом в вопросах танковых войн и книги его распродаются, как бестселлеры. Кстати, он – один их немногих, удостоенных награды «Герой Израиля». Сбылось пророчество Рокоссовского.

Церемония шла своим торжественным чередом и только генералу Бен Цви, то есть, нашему Изе, не давало что-то покоя. Он все время из президиума старался рассмотреть в зале женщину, сидевшую в третьем ряду, с краю.

После торженственной части объявили – подарок для ветеранов – им будет петь несравненная Анна Ласкари, солистка Нью-Йоркской Метрополитен Опера.

А дальше произошло то, что многие журналисты, освещавшие это событие, назвали блестящим пиар ходом, заслуживающим самую высокую номинацию.

На самом деле произошло вот что. Как только Анна подошла к микрофону, неожиданно на сцену вышел, скорее – выбежал генерал Бен Цви и стал рядом с ней. Минуту они молча глядели друг на друга. Затем оба заплакали и обнялись.

Кто-то начал апплодировать. Затем зал подхватил.

И пожалуй никто не догадывался, что апплодируют они горьким годам разлуки, безутешной тоске и одиночеству этих двух людей, молча глядящих друг на друга.

Наконец, все решились. Один из устроителей концерта и бессменный импрессарио Анны Бен Либерзон или просто Бенчик волновался больше всех. Впервые он организует выступление своей подопечной на государственном уровне. В первом ряду сидел Вице-Президент США. Рядом с ним – заместитель министра обороны Израиля, бригадный генерал и герой Войны Судного дня Исаак Григорьевич Бен Цви. Тот самый Изя-шлимазл, что не уставала повторять когда-то тетя Дора.

Пресса внимательно следила за разговорами Вице-Президента и Генерала танковых войск. Впрочем, разговоров почти не было. Никто не знал, что всю предыдущую ночь генерал и Вице-Президент провели, обсуждая поставки оружия, отношения суннитов и шиитов, Дамаска и Ливана. Да мало ли что они обсуждали.

Я повторяю, они почти не говорили. Исаак Григорьевич смотрел на сцену не отрываясь.

Оркестр, блестящий и профессиональный оркестр Метрополитен Опера был готов. Программа у каждого профи лежала не только на пюпитрах. Но и в голове. Улыбался всем гениальный Мон Индино – дирижер Божьей милостью. Он всегда работал с госпожой Ласкари и улыбался – работать с ней – это больше, чем профессиональное удовлетворение. Это – счастье творчества. Ибо в каждом концерте у неё по новому, так свежо и неожиданно звучит классика и джаз и фолк. Мон улыбался.

Ещё бы. Когда он приехал в Нью-Йорк, он был Моней Ривкиным. Просто Моней Ривкиным. Но, господа, эта страна может дать многое. Только попробуй. Но об этом Мон и не думал. Он знал, что сейчас он будет вести этот слаженный музыкальный механизм и радость переполняла его весьма тучное тело.

Анна подошла к микрофону. Смотрела она только на генерала в первом ряду. Да и никто её не осуждал. Все понимали – произошло нечто экстраординарное.

Правда, оркестр и Мон обмерли в первые секунды начала, ибо вместо сложнейшей арии «Царицы ночи» Анна вдруг запела «Хава Нагила». Сопровождения не было только 21 секунду. Профессионалы – они и в Ковент-Гардене – профессионалы. И Моня повел за собой и оркестр, и Анну, и «Хава Нагилу». Далее все пошло вот как. Вперемешку с ариями сложнейших партий вдруг зазвучали «Шаланды, полные кефали» и «Ты одессит, Мишка», после прекрасных блюзов вдруг слышалась «Эй, давай, гони-ка к Яру», «Мамелэ», «Тум-балалайка» или цыганская «Ехали цыгане, хрен догонишь».

Народ вопил. Все уже давно слушали стоя. И холеные миллиардеры и юные программисты. Только пресса не спускала глаз с Вице-Президента и Генерала. Но ничего не происходило. Генерал сидел прямо и у него все время текли слезы. А Вице, конечно, «ничего не замечал» и только один раз спросил, что это значит – «хрен догонишь». Ведь хрен – это растение и в лавках на Брайтон Бич продается за 95 центов.

Генерал на ухо шепотом разъяснил Вице-Президенту идиому «хрен догонишь». На что Вице-Президент реагировал бурно и ещё долго сотрясались его плечи. А затем и супруга Вице, после разъяснения, не могла удержаться от хитрой улыбки.

Пресса не спала в эту ночь. Каждый гадал, что «он» спросил и что «тот» ответил. Уже выкладывали в утренний выпуск и Египет, и Сирию, и Россию.

Но все кончается. Этого вечера, этого концерта культурное общество США не забывало долго.

Публика расходилась медленно. Генерал сказал Вице-Президенту, что хочет пройтись. И отпустил охрану, которая ушла, но… осталась. «Служба» не любит нарушений инструкций.

* * *

Так вот и получилось, что по блестящей после дождя мостовой шли два человека. Анна взяла под руку генерала. Прислонилась к его плечу и впервые почувствовала, Боже, как же она устала. Как ей нужно прислониться к кому-нибудь и не думать ни о чем. А ночью уткнуться носом в обожженное плечо Изи. Вот это и есть, вероятно, любовь, которая началась в коммунальной квартире на Пятой Парковой.

Ночью Нью-Йорк накрывает туман. В котором и исчезли постепенно две фигуры, нашедшие, наконец, друг друга.

А куда они исчезли? Как говорят в Одессе – их вейс? Я знаю?

The end.

Хорватия

Брела.

11–14/IX 2013 г.

Анна Скорая и другие

Октябрь 2013

Антони. Франция

Имена и фамилии, это давно и подробно изучено, имеют определенное воздействие на обладателя. Ну, например, Авдотья. Дуня. Ну, ничего нельзя предсказать яркого. Дуня – она Дуня и есть. Например, несчастная Авдотья Лопухина, первая жена Петра I. Вот и была сослана в монастырь юным Петром. И любовь он у неё отнял. Крайне, кстати, жестоко. Вот вам и Авдотья. То есть, Дуня.

Или Наталия. Наташа, то есть. Так и видится, сидит Наташа у окна, что в сад выходит, Слушает, как тяжело падают яблоки да гудят пчелы. Они с взятком летят в дом. Хотя и подозревают, что человек двуногий их работу украдет.

А Наташа сидит себе в одной сорочке, смотрит в сад и меланхолично грызет соленый огурец (значит – беременная). Или ест малину (значит – не беременная). И думает этак неспешно о разном. Например, написать ли письмо Евгению. Жене, то есть. Ну, месье Онегину.

В общем, имя «Наташа» – спокой, меланхолия и безмятежность. Ведь известно, что все рано за генерала выйдет, так чего волноваться-то.

Ольга – совсем другое дело. Во-первых, она блондинка. Во-вторых, не очень в науках преуспела. Поэтому делает жизненные ошибки. И ревет из-за этого. Вот одна из Ольг жениха потеряла на дуэли, а поди – сыщи достойного. Ау, где вы. Да и недостойные тоже не валяются. Слезливы наши Ольги, совсем в разряд бизнес-вумен не годятся.

Вот так медленно мы подбираемся к героине нашего маленького рассказа – Анне.

Анна – совсем иное дело. Например, была в стародавние времена Анна королевой галлов, то есть королевой Франции. Вероятно, Анну побаивались. Недаром её супруг, король, от неё все по командировкам да охотам. И в результате заточил её в башню. (Времена были такие). Но видно – характер был.

Да какую Анну не возьми – характер сразу проявляется.

Наша Анна характер имела. Потому что нельзя, имея фамилию Скорая, быть мямлей, тихоней, растяпой. Или заниматься воздыхании при лунной рапсодии.

Анна Скорая соответствовала как имени, так и фамилии. Все у неё происходило скоро. Быстро, иными словами.

Так, она быстро, да с одного захода, поступила в Мед. В положенные сроки его закончила и благополучно вышла замуж за сокурсника.

Мама, дама красивая, замужем за генералом, дочери за замужество пеняла. Мол, нужно уже со стабильностью и с машиной хотя бы. А-то – голь перекатная. Студентик. На что Анна маман сразу осаживала.

– Ты, ма, тоже могла бы сразу за генерала. Но вышла-то за лейтенанта. Вот то-то.

Анна Скорая фамилию свою оставила (на всякий случай), но в остальном – не промахнулась. Тихий, очень правильный Олег Волков вдруг в разгар пика беременности молодой жены Анны бросил ординатуру и иные врачебные премудрости и начал заниматься медицинским оборудованием. И незаметно выбился в средние олигархи. Когда энергичная Анка требовала продвинуться в первые ряды, Олег молча указывал на портрет кое-кого из первых (ты, читатель, их знаешь). И был прав.

Поэтому как-то незаметно образовался дом в Сан-Тропе, да для сына – дом в Калифорнии, да в Москве – квартира не очень хилая. Да в Швейцарии где-то. Но, как говорят в Одессе – кто вам считает.

И Анне с её Скорой фамилией стало просто некогда работать. Да и жить стало некогда. Вот пословица: «Богатые тоже плачут». Не знаем, как богатые, а Анна, бывало, просто выла.

Оказалось, она ничего не успевает.

Как раньше было хорошо. В институте. После второй пары она забирала подружек – Наташу меланхолика, например, да Ольгу слезливую и у себя в генеральской квартире предавались подружки чревоугодиям, обсуждениям различных вопросов личной жизни. А все больше (вот дуры-то были) прыгали перед зеркалом в чем мама их родила и меряли, чья грудь больше. Анька и здесь побеждала – Скорая, чего уж там.

И ещё у глупых молодых медичек было развлечение: поставить на грудь бокал вина, а партнер-подруга его выпивает. Называется – «глоток вина с груди моей любимой подруги».

Придумала эту «фишку» Анька. Ибо только на её бюсте бокал с «Киндзмараули» стоял, как вкопанный и для распития вполне подходил. У подружек все было в эмбриональном состоянии и часто обсуждение происходило не прозаическое – как это самое дело увеличить да Анькиных размеров.

Но время шло. Девы, подружки и друзья разлетелись по жизни, а Анна осела в домике об двадцати комнат в Сан-Тропе и со своей подругой коротала дни в наблюдении за яхтами (без зависти), а вечера – за бокалом прекрасного бордо. Что укрепляет сердечную мышцу и способствует, что немаловажно, умственной деятельности и перистальтике кишечных органов. Когда же совершенно одуревали от тоски и желания чего-то необычного, то «зажигали».

Делается это в Сан-Тропе просто. Один звонок на фирму, которая «типа» туристическая. И вот у вас уже гости. Если не на «Бентли», то на «Феррари». А граф Гумбаридзе – на «Жигулях» первой модели. То есть – на «копейке». Правда, в наши годы стоимость «копейки» была не намного меньше, чем разные Вольвы и иные.

Люди же были вполне светские. Но простые. Наши, одним словом. И «зажигали» красиво. Но фантазия дальше купания в одежде в бассейне и шампанское из туфелек – у публики не шла.

Драк и разбития ценного практически не бывало – Скорая этого не оценивала. И прислуга убирала молча и быстро. Только между собой обсуждая вечер (а какая прислуга этого не делает) они удивлялись постоянной российской привычке. Не только тошнить в унитаз, стоя на коленях, что понятно вполне. Но и там же почему-то мыть голову. Это в ум французского жителя не укладывалось совершенно.

В Москву Анна возвращалась под осень. И всегда – с радостью. Ибо её бывшие подружки по Первому Меду были тут как тут.

Судьбы существуют под стать именам. Одна из подружек, Натали, например, исколесила весь мир. Уже от этого «колесения» проявились не только дети, но и внуки. Но вот письма своему товарищу Онегину Жене так и не пишет. Но и соленые огурцы уже не хрумкает. Не беременная. Но почему-то пристрастилась к салу. Одной иностранной державы. И чтобы обязательно с прожилками. Почему именно с прожилками? Никто этого не расшифровал пока. Иногда Натали поет тихонько:

«Как много

Девушек хороших,

Парней же тянет

На плохих…»

Ольга все ждет, чем кончится следствие об убиении её жениха. Ленского то есть. Иногда произносит загадочную фразу:

«Однолюбка может сделать несчастным только одного мужчину». Явно намекает на потаенное, что у неё где-то в глубинке ждет, не дождется своего часа.

Анна при встречах с подружками первые 20 минут млела и радовалась.

Но затем начинался разнос, разгром и полное Ватерлоо.

Скорая, выпивая «Московскую отвратительную», вопила, что подруги опустили руки, ноги, тело и иные части корпуса совершенно. Не следят за собой. Только курят да трындят о счастье.

«Не забывайте, идиотки, в мире кроме чужих неприятностей есть и другие радости».

«Эх, – вздыхала она, – мне бы ваши заботы».

И на самом деле, Анька и здесь задыхалась от нехватки времени. Дело все в том, что в московской Аниной квартире шел постоянный ремонт.

Собственно, ремонт шел по всей Руси великой, но её, нашу Анну, интересовал в основном только её личный ремонт.

Югослав, прораб, который успел за счет ремонта купить маленький домик на Адриатике, ремонт оставить, в смысле, закончить, никак не мог. Так как нужно было ещё немного, и получалась хорошая квартира в центре Белграда, на улице Броз.

Каждую встречу в прорабом Анна начинала с отборного мата. Который унаследовала от генерала-папеньки. Да мало помогало. Югослав ссылался на все и вся, приводя 76 твердых строительных случаев невозможности зкончить этот прекрасный ремонт в текущем году. Но вот уж на следующий год, в марте – разбиваем бутылку об порог, донна Анна.

«Ах а….а, мать твою», – вопила Анна и мчалась к мужу. Муж в последние годы строго требовал пребывания Анны в его энергетическом пространстве. Попросту, в его кровати.

«Чего тебе, дуре, не хватает, – проводили с ней работу её подружки. – Да мы за Олежку душой и… телом», – тихонько добавляла Ольга.

Анна разговоры эти не поддерживала.

На самом деле, что-то не ладно было в Датском королевстве. А что – не мог бы определить и премьер-министр. Небольшой страны, например. Когда уж совсем становилось невмоготу от меланхоличных да слезливых подружек, Анна устраивала праздник души. И тела. И это были – Сандуны[8].

* * *

Кажется, Сандуны в Москве были всегда. И всегда народ московский получал от бань этих полное удовольствие души и чистоту тела. И в незабвенной памяти царское время, и во времена строящегося социализма и теперь, в период развивающегося капитализма каждый не москвич докладывал по возвращении из стольной: был и в цирке на Цветном, и в Большом и в Сандунах – два раза.

И ежели про культурные заведения упоминал мельком, мол, чё там, «Красный мак». Бегают кули китайские с красным флагом. Ни танца, ни балета. Но вот про Сандуны всегда шли подробности. И про пар. И про бассейн. И про пиво. И про воблу – к пиву. Даже про чаи восторженные слова.

Нет, зря бояться власти. Что государство Российское может пропасть, «расчлениться», быть завоеванным иноземцем-супостатом. Пока стоят и действуют Сандуны, Россия ни в жизнь не пропадет. А Сандуны – будут всегда.

* * *

У наших девчонок, которых Анна в Сандуны вызвала, был, конечно, полный банный «джентельменский» набор. Были пузырьки с мятой, эвкалиптом, рябиной, малиновым листом.

Были шапочки войлочные и клеенчатые перчатки – чтобы не жечь ни голову, ни руки. Другие места девы наши не страховали. Им, местам, жар только на пользу.

Анька по приезде в баню ходила всегда. Её знали и уважали. Во-первых, за знание ритуала помыва. Во-вторых, за понимание расслабления после парной. В-третьих, за щедрость.

В-четвертых, Анна всегда 2–3 подруг приводила. Что персоналу Сандунов тоже не лишне. Хотя никогда персонал бедным не был. И даже после 17-го года, когда в женское отделение захаживала сама Надежда Константиновна, персонал хоть и говаривал ей, как при царском прижиме было ой как скользко, но про себя – молчали. Уж были уверены – ентая главная партейка за домик в Харькове и знать не могла и думать – не думает. Хитер народ российский. (Правда – до определенного предела. Иначе не прос…л бы многое). Да что говорить, мы ведь про баню и помыв наших дев в женском, естественно, отделении.

Правда, была здесь небольшая интрига. Как же без неё.

В интриге все и заключается.

Дело в том, что уже два года в женском, подчеркиваю, в женском отделении I-го разряда работал массажист. Мужчина.

Факт сам по себе непонятный.

Удивительно и то, что к нему всегда была очередь. В неё записывались и дамы первых-вторых лиц государства. Попал мужчина в женское отделение обычно для лихих 90-х. Пришел однажды к директору Сандунов средних лет мужчина. Помят, потерт, одет плохо. Просит работу. Директор человек искушенный в психологии. Ещё бы – начинал с банщика в III разряде. Да когда это было.

Чутье и опытный глаз подсказали – этот не пьет и дурью не занимается. Состоялся разговор.

– Ты кто и какую работу можешь делать?

– Я врач. Вот мой диплом. Я – доктор наук. Но Вы понимаете, в институте уже 7 месяцев зарплату не платят. Я за квартиру уже должен катастрофически. Жена меня не пилит – она с дочкой меня попросили уйти. Ночую пока на вокзалах.

– Ну а что делать-то можешь, – продолжал директор.

– У меня предложение. Выделите мне массажный кабинет и дайте испытательный срок – 30 дней. Я уверен – я Вам прибыль дам в два раза больше нынешней.

– Нет, мил человек. У меня уже два массажиста работают и никто не жалуется.

– Да Вы не поняли. Мне нужен кабинет в женском отделении.

Удивлению директора не было предела. Такого никто ему ещё не предлагал. Но что-то было в лице и глазах этого «доктора», поэтому директор, человек на решения скорый, сказал:

– Дам тебе кабинет. Оборудование. Но без глупостей и никакими делами с пациентками ни в коем случае. Вылетаешь немедленно.

Вот так доктор Николай Лотнер, немец по отцу, стал вначале просто хорошим массажистом, а затем – фигурой, к которой в записи стояли жены министров и иной администрации страны России.

Как и что он делал, это профессиональная тайна, Но слава, особенно у «сарафанов» разлетелась по Москве молниеносно. Что вы хотите – лихие 90-е.

Но следует со всей строгостью отметить – ни в чем предосудительном наш Лотнер замечен не был. Как ни старались. И дамы никак не хвастались, хотя ой как хотелось. Но не могли и боялись – вот дашь напраслину и уж точно потеряешь эту возможность – хоть изредка, пусть за деньги – но ощущать эти руки.

Так наша Анна попала на стол к Николаю Лотнеру. И – провалилась. Пропала. Исчезла. Растворилась в руках, которые властно и жарко поворачивали Аньку в разные стороны.

Проснулась, вернее, очнулась она неожиданно. Долго не могла понять, что же произошло. Только чувствовала – она родилась заново. Совсем. И телом. И даже душой.

– Где я? – спросила она у мужчины, который мыл руки в углу кабинета.

– Все там же, голубушка, в Сандунах Вы, – и массажист засмеялся заливисто.

Анна спрыгнула со стола. Своего тела она не чувствовала.

Но будучи все-таки воспитанной в духе военного папеньки, она все расставила во своим местам. Во-первых, почему весь Белый Дом (дамы) и Аппарат стоят в очереди.

Во-вторых, ей стало ясно, что массажиста нельзя ни в коем случае отпускать от себя.

В-третьих… массажист неожиданно подошел к Анне и сказал следующее:

– Мадам, я, как Вы могли узнать, не только массажист, но и доктор медицинских наук. Семьи у меня нет. Она, конечно, была, но это было давно-давно, в прошлых веках. И живу я не в квартире, а при котельной. Но это все ничего не значит. Вы должны понять, я не занимаюсь здесь тем, о чем думают барышни после парилки. Через меня, естественно, проходит не одна сотня женщин. Но вот сейчас произошло то, что должно было произойти. Я увидел у себя на столе мою женщину.

Я не знаю даже, как вас зовут. Но уверен – Вы – моя женщина. И замужем Вы или нет, меня совершенно не интересует.

Вы будете моей навсегда. Через час я за Вами зайду в раздевалку. Желательно, – он улыбнулся, – чтобы к этому времени Вы были одеты.

На самом же деле Анна была настолько изумлена этой речью, что даже не заметила – простынь давно сползла и сидит она перед незнакомым мужчиной (!) в том, в чем обычно сидят в бане – то есть, совершенно голая.

Но поразило её не это. И не речь массажиста Лотнера. Она была в шоке от того, что восприняла его «бредовые» предложения, как нечто само собой разумеющееся. И ни капли не сомневалась – она на все согласна. Только бы не потерять эти руки.

А Лотнер и не ждал ответа. Он накинул махровую простынь (все-таки I-й разряд) и нежно Анну поцеловал. С тем она и объявилась у своих подружек, которые допивали чаи свои с медом и бубликами. Лучше московских бубликов в мире нет ничего. Даже меренгов, которые так любила Натали Пушкина.

Девы у Анны ничего спрашивать не стали. Тактичные стали теперь, в постсоветское время-то.

Анна исчезла. И её никто не мог найти. Ни подружки. Ни муж. Ни родители.

Правда, догадалась написать записку мужу. Не ищи, мол. Не волнуйся. Считай – меня нет. Обнимаю. Прости.

* * *

Прошло несколько лет. Все в жизни меняется и все, тем не менее, остается по-прежнему. Так, по-прежнему рабочие выносят шоколад с фабрики им. Бабаева. По-прежнему воруют обои с обойной фабрики, что наискосок от «Бабаевки» и перебрасывают рулоны через забор с торца фабричного склада.

По-прежнему работает котельная, обслуживающая эти предприятия и дома по Верхней Красносельской.

Я уже описывал эту котельную. Она была стандартная. Четыре котла, из которых работали три. Четвертый был на постоянном ремонте.

Комната, где шло управление котлами, а так же домино, когда собиралось общество. Правда, распитие спиртных напитков не допускалось совершенно.

И ещё одна комната была при котельной. Так называемая комната отдыха. В которой, однако, никто не отдыхал. А проживал постоянно Николай Лотнер без определенного места жительства. Но и без вредных привычек.

И в качестве кочегара-контролера (так по штатному расписанию ЖЭКа № 7) работала появившаяся из ниоткуда Анна Скорая. Переговоры о её трудоустройстве были быстрые и трудовая книжка оформлена незамедлительно. Видно, имел какой-то непонятный авторитет начальник котельной и сам Лотнер.

Анну теперь было не узнать. В свою смену – сутки через трое – она в тельняшке и душегрейке, повязанная платком, в обвисших и вытертых на заднице и коленях зимних «трениках» 1955 года выпуска (фабрика «Динамо») споро чистила котлы. Убирала золу. Записывала показания манометра. Вела все необходимые журналы. А также поливала цветы. Протирала пыль везде, где возможно её скопление. А в котельной её скопление возможно именно везде. И пела.

Начальник котельной, Яков Маркович Казальский был на седьмом небе. Ещё бы. Найдите такого кочегара. Да к тому же непьющего.

Давайте немного о начальнике, Якове Марковиче.

Он был доктром наук в сфере энегретики. Нормально продвигался по научной лестнице вверх и уже задумывался было о конкурсе член-корреспондента АН СССР. Но вместо этого пришлось ему участвовать в «конкурсе» на замещение вакансии начальника котельной при ЖЭКе № 7 по Верхней Красносельской. На самом же деле «конкурса», конечно, не было. Была команда райкома КПСС Сокольнического района и наш доктор энергетики был трудоустроен. Произошло все так неожиданно, что Яков Маркович Казальский ощутил себя начальником котельной в полной мере только через месяц. А месяц находился в прострации полной.

История же была простая. Тривиальная, можно сказать, история. Просто дочь Якова Марковича неожиданно вышла замуж за французского гражданина. И вместе с мамой бодро, но не быстро (вы понимаете) выехала во Францию. Где тут же начала активно размножаться мальчиками. А мама стремительно превратилась в бабку, которая французских детей еврейско-русского разлива выгуливала в сквериках и готовила для французского зятя изумительные борщи и котлетки с чесноком.

Яков же Маркович остался в СССР, а затем в России со своей энергетикой, статьями и монографиями и в полном вакууме как личной, так и общественной жизни.

Узнав, что дочка доктора наук, комсомолка и спортсменка, не только изменила Родине, но и рожает «за бугром» споро и активно мальчиков, что не пополняет потенциально численность защитников СССР, советская власть обиделась. И отправила Якова Марковича в котельную. Обвинив его в плохом воспитании дочери. И, естественно, запретив ему выезд зарубеж, куда бы то ни было. Намекнули, что и в приграничные республики лучше не показываться. Сиди, мол, там, где сидишь и не рыпайся. Яков Маркович и не рыпался. Он хорошо руководил котельной, а самое главное, заканчивал монографию «Энергетика в СССР в период развитого социализма». Монографией уже вовсю интересовались различные зарубежные издательства и, кстати, за неплохие деньги. (Оплачивало все это ЦРУ – очень этой организации нужно было знать про энергетику СССР).

Вот так проживал Яков Маркович в одиночестве в своей пустой квартире по ул. Дмитрия Ульянова. С монографией. Поэтому можно понять его чувства и ощущения, когда по утрам запись с манометров давления делала Анна Скорая, напевая при этом что-то про хабанеру.

Знал, конечно, знал Яков Маркович ихнюю любовь с Лотнером. Да ведь сердцу-то не прикажешь.

И понял он – увлекся. И никакая монография не заменит вот такую нежную, с голубым глазом Анну.

Но был Казальский старой формации, советской, то есть. Поэтому и ухаживать за Анной начал вежливо. Куртуазно, как сказали бы в обществе. Вначале пошли открытки. К праздникам. Со стихами. Ну, например:

«На дворе 7 ноября.

Наш народ ведь пролил кровь.

Чтобы было всем нам счастье

Ну, а Вам – любовь, любовь, любовь».

И подпись «Я.К.» в смысле – Яков Казальский.

Или к Новому году:

«Фантазии. Все вновь.

Пусть Вас не обойдет

Любовь – морковь».

И подобное. Идиотское по смыслу и невыносимое – по форме.

Анна терялась. Краснела. Но такую чушь она даже своему Лотнеру показать не могла. Поэтому незаметно сжигала в топках котлов поэтические творения нашего энергетика.

Но ведь должна наступить развязка. Она и наступила. Яков Маркович пригласил днем Анну в кафе. Испить кофию. Благо, теперь все в шаговой доступности. Пришли. Сели. Анна прятала руки, которые она не могла отмыть от угольной пыли и копоти. Хотя Яков Маркович и чувствовал себя не очень хорошо, но принялся читать Есенина. Затем, и это правильнее, перешел на Пушкина. Параллельно попросил пару кусочков торта фруктового. Его здесь делали отменно. Но вот тут все и случилось.

Что уж в торте было, осталось загадкой. Скорее всего, скорлупа от ореха. Но факт, что неожиданно при надкусе сладости, челюсти Якова Марковича, верхняя и нижняя – треснули.

Одновременно что-то случилось и в голове у нашего энергетика.

В общем, Яков Маркович повернулся к официанту и начал произносить шепелявя и хрумкая, только одну фразу: «Кохфе, кохфе, жубы где, кохфе, кохфе…»

Текли слюни. Про Анну он забыл совершенно. Анна все-таки была медиком. Поэтому через 20 минут скорая мчалась по Сокольникам, везя несчастного Казальского в больницу.

Прошло некоторое время. В клинике Яков Маркович вел себя совершенно адекватно. Принимал аспирантов. Все время что-то писал и прятал листы под матрас. Врачи на такого больного только радовались. Особенно после того, как он разъяснил им схему существенной экономии электроэнергии. Для нищей больницы – подарок неба.

Оказалось, что у нашего скромного энергетика имеются три дочери. Одна – парижская. Остальные – российские. Никто, как ни странно, его не бросил. Даже парижанка приехала. Сидели у папашки и обсуждали разные дела. Особенно его интересовало, как работает третий котел кочегарки. Анну назначили начальником объекта, но Якову Марковичу пока не говорили.

Анна хотела навестить Якова, но он воспрепятствовал.

«Пока не вставят жубы, я дам не принимаю», – невнятно, но твердо произносил Казальский.

Дочки ездили и на квартиру папеньки. Запущена она была до крайности, но отсутствие пыли на письменном столе и большой доске на козлах подтверждало – Яков Маркович работал.

Обнаружили дочки и девять увесистых папок с рукописями. Все было написано от руки. Рукописи оказались рассказами. Во время уборки девочки пытались что-либо прочесть.

Но было и непонятно и не интересно. Решили вместе с другим мусором в виде галош, рваного зонтика и 3-х дырявых плащей выбросить на помойку.

В последний момент одна из дочек сказала:

– Давайте, девочки, я все-таки покажу это в издательствах. Если не возьмут, там же и выброшу.

Никто не возражал.

Три издательства даже смотреть не стали. Мы, мол, принимаем рукописи только в электронном формате. А в четвертом, видно совсем скромном, произошло вот что.

Редактор смотреть не стал ничего, но громко позвал какую-то Эльзу Ивановну. Сказал – это по вашей части. Текст доисторического, ископаемого периода. Взгляните мельком.

Через три дня редактор позвонил и попросил девочек прийти на переговоры. Пришли все и Анна. Редактор сказал, что тексты трудно читаемы, но он предлагает договор на право приобретения. Платит 1000 долларов.

Девы согласились, но Анна их остановила. И предложение её было просто невменяемое:

– Договор на 100 000 долларов.

– Право на 3 года.

– Если работы будут оценены премиями, все премии – автору и девочкам.

Через год в Российских литературных кругах гремела «Антология катакомбных рассказов времен Юрского периода» неизвестного автора. Растаскивали сюжеты на пьесы, сценарии. И только выход за рубеж не получался. Ни один переводчик текст внятно на ином языке изложить не мог.

Послесловие

Яков Маркович давно живет на старой фермочке в Нормандии. Общество – четыре курицы. Петуха у них нет. Они считают, что Казальский – это и есть петух.

Котельная на Верхней Красносельской давно закрыта. В трансформированном помещении – элегантный, клубный и очень дорогой ресторан. Если ты приехал не на «Бентли», «Мазератти» или «Роллс-Ройсе» 1930 года, то могут и не пустить.

Владелец ресторана – Анна Скорая (!) Её подружки, тем не менее, имеют в ресторане свой столик. Всегда Моэт и устрицы свежайшие. Из Бретани.

Яков Маркович что-то на фермочке пишет. К нему 2 раза в неделю приходит украинская «фамм де менаж», готовит борщ.

Из Парижа иногда присылают котлетки. Супруга его видеть не желает. Не может ему простить безобразного увлечения – романа с Анной.

Последнее

Все действующие в рассказе лица – не вымышлены. На автора можно подавать в Страсбургский суд. Он докажет – все – правда.

3–9 октября 2013 г.

Антони

Осенний ветер

Январь 2014 г.

Антони. Франция

По ночам я писала. Это приходило ко мне неожиданно. Я слушала облака, их шорох, их тяжесть. От ветра хлопали ставни. Ветер же приносил и звон колоколов.

О чем я писала ночами. О горечи любви. О том, что она уже не придет ко мне никогда. И что она – всегда со мной.

_____

На веранде холодно. Но дым от сигареты так хорошо пахнет, что не хочется уходить. Зимний запах дорожек. Трава уже хрустит, но днем эти заморозки убирает дождь.

_____

Я пишу ни о чем. И всегда – о нем. И не важно, что мое ночное стихотворение умещается в две – три строфы. Не думаю, что оно станет хуже.

_____

В середине ночи я иду к мужу. Он говорил мне, когда был здоров – мои глаза темнеют от любви. Я вытираю ему лоб, беру руку. Он спит, но руку мою сжимает. Маленький ребенок. Или большой. Я не могу уже много лет понять, что происходит в его голове. Что он думает. Что чувствует. Слышит ли он запах трав и палой листвы, стон ветров, мое дыхание.

_____

Утром я с моей няней выносим мужа в кресле на веранду. Когда холодно, я плотно укрываю его верблюжьим одеялом. Подарок крымских татар. Когда же холод подходит к веранде вплотную, я ложусь на краешек кресла и грею мужа. Моего смелого, страстного мужчину, который не может понимать, что я одна. Что тоскую.

А может, все не так. Он понимает. И говорит мне, что слышит мои стихи. Узнает мою боль. Чувствует мою тоску. И ещё тихонько просит не бросать его.

Так просят тяжело заболевшие собаки, когда их отвозят в ветлечебницу. Уже навсегда.

_____

Я обещала любимому, что не оставлю его. И это нас обоих успокаивает.

И ладно, что стихи мои ты не читаешь. Но они звучат в нас и порой мне кажется, что ты, как прежде, в другой жизни, улыбаешься, когда мне удалось. Нет, не хвалишь. Просто улыбаешься.

_____

Я хорошо знаю, как это происходит. Неожиданно, то в разговоре, то за чашкой кофе, то ночью. Когда я иду проверить, спит ли мой муж. Мой ребенок. Мой возлюбленный.

И вот оно накатывает. Дрожит душа.

И я снова пишу.

Если это ночь и муж спит, я шепчу ему стих. Он не просыпается. Но и не отпускает мою руку. Так мы и засыпаем иногда. Я на полу у его постели.

Но рук мы не отпускаем.

4/I—2014

Короткий рассказ

19–20 апреля 2014

Антони. Франция

1. Ну, хорошо, давайте ещё раз и бодрее, – устало произнес управляющий, сидящий на низкой скамеечке у бронзовых ворот. Шестеро пожилых мужчин подравнялись, армянской внешности человек взмахнул рукой и все хором запели:

– Сталин – наша слава боевая…

Сталин – нашей юности полет…

– Теперь хорошо, – произнес управляющий. Можете входить – и бронзовые двери приоткрылись.

«Добро пожаловать в ад» – было написано над входом.

2. Маменька, душечка, ну скажите мне правду. Что Вы прошептали, когда стояли под венцом.

Дама вздохнула.

– Ладно, слушай: Боже мой, ведь этот срок пожизненный. – Дама вздохнула. – осторожно, не мни фату, уже машина сигналит.

3. В нашем дворе рос дуб. Он был замечательный. Бабки во дворе говорили, что дуб этот помнил и Пушкина, и Грибоедова, и Ахматову, и Солженицына. Мы же знали этот дуб с иных позиций. Просто у каждого мальчика нашего двора первый в жизни поцелуй происходил у дуба.

К нему я привел свою юную жену-француженку. Она просто таки бежала к дубу. Была причина. В нашем дворе жил великий поэт СССР, а потом – России, лауреат всего и награжденец всем. Француженка моя его стихи знала и задыхаясь от волнения спрашивала:

– Вольёдя, он и вправду может выйти?

– Да, шери, – отвечал я. – Около дуба он всегда прогуливается по вечерам.

Я не договорил, увидев изумленное лицо моей юной супруги. Из-за дуба выходил наш поэт всех народов России, застегивая штаны.

4. Боль в ногах, избитых о камни, была невыносима. В каком-то мареве увидел он глиняную, вперемежку с камнями, хибару. И шагнул через порог. Очнулся очевидно через сутки.

– Спасибо тебе, женщина, – сказал мужчина, одевая сандалии поверх перевязанных ног. – Как зовут тебя?

– Мария, – ответила девушка.

– Откуда ты?

– Да я здесь и живу. Почитай, с рождения. Мы все из Магдалы.

– Ну, спасибо тебе, Мария из Магдалы, – улыбнулся мужчина. Прощай.

– Прощай. Да ты-то кто?

– Я? – Мужчина помедлил. – Я Исус из Назарета, – ответил он и шагнул в зной.

5. – Дай и ему пить, – хрипло сказал привязанный ко 2-му кресту. И повернул голову в сторону товарища. Глаза заплыли от зноя и ничего почти не видели, но все же он почувствовал – его обманули – губку с водой к первому кресту не дали.

– Зачем обманываешь, – хрипло крикнул на втором кресте. Обещали всем равную смерть.

Веревки жгли запястья и локти.

В дверь постучали. Секретарь испуганно заглянул.

– Уже пришли, – прошептал он.

– Пусть войдут, – ответил мужчина.

В кабинет вошли двое рослых молодых людей.

– Ну, давай, подписывай дарственную на фабрику и катись, – сказал старший.

– Но мы ведь договаривались о равных долях, – хрипло проговорил директор.

– Когда это было-то? Подписывай и катись. Покуда жив.

– Ну что ж, не хотите равные доли – все получим равную смерть, – сказал директор и выдернул из гранаты чеку.

6. Мне иногда хочется просто зайти к друзьям, сесть с ними за кухонный стол, выпить водку – запить пивом и обсудить все: мерзкую погоду, президента, Израиль, друзей, жен друзей, футбол, США, царя Соломона, царицу Савскую, Агарь, и многое, многое. И хочется, чтобы стучал дождь по карнизу окна.

Я подхожу к двери друзей, ставлю у стенки косу, откидываю капюшон и… не звоню.

Я вспомнила – кто я.

7. День сложился удачно. Можно сказать – счастливо. Он давно располагается возле метро Порт Рояль. Здесь тихо и никто не мешает наслаждаться травой, цветами в свое удовольствие. Сегодня удовольствие было в полной мере: у «Данфер Рошро» он нашел Taboulé aux 5 légumes, банку с овощами, почти не начатую. А чуть дальше – остатки креветочек в пакете с соусом пуавр. Вот и наслаждение. Он про себя хихикал. Полное наслаждение он испытывал по сути только два раза в жизни: когда женился и обладал Эдитой. И второй – когда сбежал от Эдитки и жил под мостом. Где ему никто не мешал, а «коллеги» его относились с большим интересом. Ибо видеть человека, погруженного в свои мысли весь день и ночь, и обходившегося без доброго бордо – это не часто.

А сегодня вообще именины сердца. Во-первых, Пасха и он получил от сердобольной дамы почти целый кулич.

Во-вторых, он нашел у помойки старую, грязную и засаленную газету «Гардиан», где внятно было сказано, что теорема Пуанкаре доказана русским чудаком, который теперь прячется от бандитов где-то на краю земли, в Петербурге. Призовой фонд – 1 000 000 долларов. Газета была года 2010. Вот этому-то он и смеялся.

Поев и свернув всю нехитрую снедь, он завернулся в одеяло, приткнулся к стенке и задремал, счастливо улыбаясь.

Никто не знал, что на животе, под трусами у него лежит тонкая тетрадка с задачкой Пуанкаре по топологии. Она решена им ещё 9 лет назад до опубликования сенсации в «Гардиан».

– Идиоты, – думал он и счастливо задремывал.

День сегодня проходил покойно и счастливо.

8. Инна шла из хосписа № 1, что недалеко от метро «Спортивная» и плакала. Уже ясно, что мужа не вернуть. Ему плохо, да и он никакой. Кожа да кости. Но мышление ясное. Вот это-то и угнетало её больше всего. Уже неделю, как он в забытьи. Но открывая глаза и видя тревожное, измученное лицо жены, он улыбается и внятно говорит: «Тоня, я люблю тебя».

Часть III

Во Франции

Старая собака

Октябрь 2013

Антони. Франция

По трассе № 12, мимо городка Верной-сюр-Авр (чудесного, с сохраненными старыми домами 18–19 веков) можно проехать к многочисленным «хуторам», здесь их называют фермами.

Начало Нормандии, одним словом. И редко у фермы не встретишь лошадей. Пасутся. Фыркают. Иногда лягаются.

Вот на такой хутор я еду. Хутор, как и все хутора, тихий, уединенный. Мой же ещё и почти заброшен. Может поэтому я его и выбрал. Но скорее всего – стечение обстоятельств. Просто я разбил на кухне стакан. Стакан стоял в холодильнике и я неловко, воруя кусок колбасы, задел. Стакан – вдребезги.

Супруга же моя, ангельской души, но когда на кухне беспорядок, то ей это очень не нравится. Даже за несанкционированное проникновение в холодильник я должен получить серьезный выговор, а тут – стакан разбитый. Да стекло на полу. Я его, конечно, убрал, но безусловно не так. И все – не то. И помощи – никакой. А разгильдяйство – все вокруг меня. На уме одни тетки (мягко выражаясь).

Все это услышать от ангела души моей было грустно, даже – нестерпимо.

Поэтому я решил на время поселиться на почти заброшенной ферме близ Вернона. Французы такие места называют – задница мира. В том смысле, что дальше уже некуда. Думал же я о том, что россиянину вообще свойственно стремление к уединению. Сколько старцев проживало на Руси по скитам, землянкам, заимкам, пещеры тож были. И все старцы почитались. Что старец Зосима. Что Никодим. Что Сергий. Что Кузьмич. А на Валааме! На Соловках!

Размышляя об отшельничестве, я пришел к неожиданному. На Руси отшельники – только мужчины. Тогда все объяснимо. Ибо хоть и говорят об уединении, молитве, умерщвлении, но кажется мне – смотались в отшельничество в основном от супруг своих. Баб, видать, въедливых, скандальных, упрямых и добротой мало наделенных. А в ските или в заимке – поди сыщи его.

Вот они и молятся. Даже с огромным удовольствием.

Во Франции отшельников отродясь не было. А ежели и жили одиноко в лесах, как дева Женевьева, например, то молились, творили полезные населению чудеса и никакие мужья их не искали.

Иначе говоря, отшельничество в России – дело сугубо мужское. А во Франции практически женское. Да и большого движения в религиозных отправлениях отшельничество во Франции не заняло.

В России же, что ни отшельник – то личность. Возьмите, например, Кузьмича. Томского отшельника, что жил в заимке у купца томского же. Почти выяснилось – это Александр I, благословенной памяти.

* * *

Я ехал в свое отшельничество и о нем, Александре, думал.

Мне казалось, что судьбы наши несколько схожи. (Кроме происхождения и убиения отца). Александр I уважал Наполеона.

И я – тоже. Александр говорил по-французски легко и грассировал отменно. И мне это – пристало.

Александр увлекался дамами и даже гулял в Мальмезоне с Жозефиной. И я – увлекался. Но до уровня Жозефины не поднимался. В том смысле, что не было в мое время Жозефин. Ау, где вы, Ваше Императорское. И так далее.

Александр смотался может от своей супруги. И я – в какой-то мере.

Поэтому я себя утешал. Ну ладно, не будет у меня русского телевидения. Я уже привык во Франции смотреть сериалы.

Особенно про реку – сегодня 184 серия. Правда, я напрочь забыл 183 серии.

Не будет и ангела моего, что готовит мне борщи и котлетки. И ладно, нужно в отшельничестве пострадать. И вина, вероятно, тоже не будет. Думается, что и наши отшельники в России не очень-то романец распивали. В общем, надо держаться и жить. И ещё я решил – никому никаких адресов. Иначе российские эмигрантские люди, прознав про меня, старца, потянутся. Знаю, знаю.

Мол, как документы выправить. Да как квартиру получить. Думаю, что некоторые вообще мне предложат:

«Негоже, старец, тебе одному. И постирать, и приготовить, и спину потереть некому. Вот я и останусь, в услужении твоем буду находиться и мне утех парижских – без надобности».

А я – слабовольный. Только дай слабины – вот коготок и увяз. Поэтому утвердился в решении – адреса не давать, а отшельничество переживать в спокойствии, в ладах с природой и любви к окружающим. Благо, все окружающие были не близко. Правильно отметили, место мое – задница мира.

Но окружение было. Через несколько бессонных ночей я понял, что не дает мне спать. Под крышей жили зверьки. Их было много и они устраивали ночью такую возню, что спать было невозможно. Вначале просто неуютно. Однажды утром я зверьков увидел. Двое выскочили из-под крыши, пробежали по забору и исчезли. Чуть больше белки. Круглые уши. Большие глаза. Пушистый хвост. После этого я бояться их перестал.

Были и четыре курицы. Я о них уже писал и даже получил замечание от одной дамы – явно интеллектуала. Она, чуть щуря глаз, сказала мне: «По Фрейду, сударь, ваше пристрастие к описанию кур имеет очень четкое объяснение – озабоченность сексуальная». И она победно улыбнулась.

День мой проходил размеренно и спокойно. Я даже успевал набрасывать кое-какие мысли. Хорошо, что все уничтожил. Вот читатели бы смеялись.

Наладив быт, я подумал, что отшельничество при электричестве, газовом баллоне, холодильнике – не такая уж плохая штука.

* * *

Утро я организовал отменное. Кормил кур. Затем выносил кресло, ставил раскладной стул и начинался полный кайф. То есть, я пил первую чашку божественного напитка – кофе, которое я и молол и в турке кипятил. В большой фаянсовой кружке, сидя в кресле (если не было дождя – Нормандия) я получал первый заряд бодрости.

Конечно, созерцание природы, мошек, букашек и птичек рождало и различные чувства.

То я вспоминал родителей. То – ребят нашего двора. Девушек. Даже жен. Иногда меня охватывало беспокойство, происхождение которого я долго понять не мог.

Пока неожиданно меня не осенило. Мне здесь чего-то не хватает.

Мне очень хотелось собаку. Уже прошло 5 лет, как из жизни ушел мой любимый Джим. Я понял, что больше собаку заводить не имею права.

Мы, конечно, за них отвечаем. А у меня уже, по расчетам, так получается, что собака может остаться одна. И это страшно.

Но мне собаки не хватало. Я тосковал по ней. И знал, что уже никогда не будет сопеть рядом с креслом мой пес с агатовыми глазами.

Вот что часто мелькало в моих кофейных фантазиях рано утром. Кё фер!

* * *

Однажды утром пил я вот так свой утренний кофей. Туман.

В Нормандии осенью по утрам всегда туман.

Думал, что на самом деле нужно бы знать молитвы. Раз отшельник. И произносить их потихоньку, прося мира и любви ближним и покоя душам усопших.

Туман тихонько рассеивался и я неожиданно увидел силуэт собаки. Большой черный пес, слегка посеребренный туманной влагой, появился из ниоткуда. Стоял в воротах моего участка (всегда открытых) и пристально на меня смотрел.

Наваждение – первое, что я подумал. Но «наваждение» тихонько двинулось ко мне. Медленно, но – я видел, без особой опаски.

Это был большой черный лохматый пес, очень похожий на моего Джима. Не может быть! Этого просто не может быть!

Но оказывается – может. Ибо пес потихоньку подходил ко мне. Вот и подошел. Стоял передо мной, смотрел уже в ноги и даже хвостом не шевелил.

Я ужаснулся. Пес был невероятной худобы. Просто скелет какой-то. Без ошейника. Все это было не странно. А прост дико. Во Франции бездомных собак нет. (Невольно вспомнил стаи наших, российских бездомных, которые боролись за жизнь в парке Измайлово).

Пес был так худ, что я боялся до него дотронуться. Но все решается ведь просто – была бы еда. Еда была. Я отдал свои запасы котлет, сосисок, свиные ребрышки и две отбивных. (Неплох был рацион отшельника). Делал все это я не сразу, а постепенно. Уже ребрышки он доедал на кухне. Затем выпил огромную миску воды и вновь стал на меня смотреть. Правда, немного покачивался и глаза почти закрывались. Я все понимал. Помнил, как мой Джим, нагулявшись, приходил на дачу. Ободранный. Грязный. Голодный.

Но мой пришелец на гулену похож не был.

Как бы то ни было, я встал и подошел к креслу. «Давай, иди спать», – сказал я псу по-русски. Уж не знаю, что он там понял, но тяжело взобрался в кресло и тут же уснул.

Вот вам и «рождественская сказка» – «мальчик» получил подарок, о котором мечтать.

* * *

Прошло затяжная осень. И зима с дождями, мокрым снегом – прошла. Жизнь моя конечно же изменилась. Как изменился и пес. С ним хлопот особых не было. Он быстро поправился. Ел аккуратно.

Утро мое теперь начиналось с того, что кто-то дышал мне в щеку, нос или вообще – в лицо. Я просыпался и видел на подушке кожаный пятачок с двумя дырочками – нос собаки. Так деликатно она требовала прогулки. Нужно было его и назвать как-то. Я остановился на самом обиходном – «Рекс». Четко, резко и коротко. К моему удивлению, пес сразу все понял. Мол, Рекс так Рекс. И вообще, довольно быстро освоил команды на русском языке. Эх, если бы я так же легко освоил французский. Да, вероятно, для этого нужно сделаться собакой.

Для очистки совести я объехал близлежащие фермочки (хутора). Часть из них явно не жилые. В остальных хозяева приветливо отвечали, мол, никакую собаку не теряли, никто не убегал и не прибегал. Мол, спите спокойно, дорогой сосед.

Я и стал спать спокойно. Тем более, что пес голос подавал. Когда в ночи подбегала к дому лиса или хорек, либо какой другой ночной тать.

Голос у Рекса оказался хороший. Глухой немного, но хорошего тембра рык.

Куры успокоились. И даже стали довольны: ведь теперь, когда появлялась лиса, чтобы скрасть или кого-нибудь из них либо яйцо, раздавался защитный рык и лиса убегала от греха – подальше.

Правда, в магазинчике, что был в поселке типа деревни, отметили – я стал брать больше продуктов и особенно – мясных. Отбивные. Кости. Любопытная мадам Стелла, владелица мясной лавки, так ненавязчиво интересовалась – «что же это, у вас видно прибавление на ферме. Пусть бы дама приехала, я ей вырезку уж точно со скидкой бы отпустила. Хорошо всем известно, ни один мужчина, особенно одинокий, никогда мяса не выберет. Подружка всегда его критиковать будет.

Права лавочница Стелла. Получал, получал я критику за неудачные продуктовые закупки. Да когда это было. До затворничества. А затворничество, это и есть самое ценное – воля.

Вот так мы и жили. Теперь – с Рексом. И так это было счастливо, что я постепенно потерял счет дням, затем – и неделям. И месяцы я уже отмечал, как homo sapience первобытный. Подул ветер – холодно. Значит ещё январь или февраль. А вот запахло теплым ветром Атлантики. Значит, уже март или апрель.

Наконец, как писали острословы

Пришла весна,

Запели птички.

Набухли почки

И яички.

Но у нас с Рексом все было безмятежно. Без набухания.

И хотя я по своей привычке мелкого интригана лавочнице Стелле не сказал истиной причины увеличения закупки продуктов, а туманно намекнул, мол, «да, жизнь моя течет и катится, кто не любит и не пьет, тот спохватится. Это как природа, мадам Стелла».

«Да, мьсье, – отвечает любезная дама, – но природа, заметьте, пустоты не терпит». – И при этом загадочно на меня посматривала.

Кстати, вот что я никогда не покупал, это яйца. Куры мне их исправно приносили, устраивая гнезда для кладки прямо под окнами. Я с утра в окно глядел – эх, молодцы, ещё три яичка. И делал свежайший омлет для себя, а теперь и для Рекса.

* * *

Звонки из дома стали не очень частыми. Знакомые, а себя они именовали друзьями, звонить перестали. Жена сказала мне все, что думает про отшельников. Мол, уж точно, люди это – подвинутые на голову. Так она выражалась. Что же вы хотите, культура речи прививается с детства.

Я стал даже забывать, какой год. Телевизор не работал вовсе. Радио – не было.

И поверьте, если бы наступил, как все предрекают, конец света, я с Рексом и курями узнал бы об этом последний.

Но весна и начало лета наступило неотвратимо. На мой затхлый пруд прилетели утки. Крякали, несли яйца.

Куры шептались: ещё, мол, мигрантов Бог послал. Да есть ли у них документы. Рекс же не убегал. Когда я в кресле – он рядом. Когда я на диване – он в кресле. Когда я на улице – Рекс рядом.

* * *

А летом вот что произошло. Вроде бы и ничего, просто приехала машина к нежилой фермочке, что в километре приблизительно от меня. Я обратил на это внимание, потому что Рекс вдруг завизжал и, оглядываясь на меня, побежал по тропинке к этим домикам.

Я пошел следом. А так как Рекс уже быстро бегать не мог, так же как и я – ходить – то я подошел к дому почти с Рексом одновременно.

Уже по поведению Рекса я все понял. Он не лаял, а скулил и подвывал. То переходил на бег, а когда уставал, шагал быстро. Немного задыхался, как и я.

Я понимал, приехали люди, которых он хорошо знал. От ворот я встал чуть в сторонке. Приехавшие носили вещи.

Хорошенькая дама, явно хозяйка этого поместья, громко заорала: «Дети, Поль, идите скорее. Смотрите, наш Брет явился».

Рекс сидел на тропинке недалеко от машины и скулил не переставая. Видно, хотелось ему рассказать, как он холодал и голодал здесь. Как никуда не уходил и только уж когда решил умереть – ушел от дома. И как ему повезло – он остался жить. И как все снились ему: и хозяин Поль, и хозяйка, и две девочки.

«Вот, – звонко кричала хозяйка, – а ты говорил, мол, давно, наверное, помер. А он вон какой, живой и здоровый. Ну, Брет, ты молодец. Дети, быстро в дом. Мыть руки и «а табль». Поль, брось эту сумку, потом занесем. В дом, ребята, есть чертовски хочется».

И вся семья исчезла за дверью. Рекс было двинулся к двери, но войти не успел. Дверь закрылась.

Я тихонько отошел подальше, чтоб меня не было видно и посвистел Рексу. Но Рекс сидел у крыльца, неотрывно глядя на дверь. Я решил немного подождать.

И был вознагражден. Через час я увидел Рекса. Совершенно другая собака уходила со двора фермочки. И хвост, и уши, и голова – все было опущено. Он брел, просто спотыкаясь, очень медленно. Но ни разу не обернулся.

Дома я его обнял и увидел – он плакал. По шерсти морды просто шли две влажные дорожки. Почему-то заплакал и я.

Заварил чай. В миску Рекса положил кусочек мяса. Рекс есть не стал. Только пил.

Как всегда на ночь Рекс забрался в кресло около моей кровати. Было тихо и грустно. Я его погладил и сказал, что нужно все забыть. Ведь ему не очень-то уж плохо со мной. Рекс тяжело вздохнул. Дом мой затих.

* * *

Утром я увидел Рекса в кресле. Он не вставал. Он умер. Я похоронил его недалеко от дома. Положил много камешков на могилу.

И неожиданно собрался. Уехал. Я боялся, что встречу эту веселую семью с хозяином Полем, хозяйкой и девочками, что приехали на лето в свой дом.

Все.

17–19 октября 2013 г.

Антони

Мираж

Апрель 2014

Антони. Франция

Несколько недель тому назад пришлось мне быть в районе Барбеса. Там, на площади Charles Dullin, есть театр «Аталант».

Мне и была назначена встреча в этом театре. По правде говоря, для меня совсем не нужная, пустое, можно сказать, свидание.

В чем-то даже неприятное. Но, «вляпался, так вляпался», как говорят обычно пожилые мужчины, ведущие под венец молоденьких претенденток. Мне это не грозило, но плохое настроение от предстоящей встречи меня тревожило. Однако, не об этом.

Времени у меня было много. Вечер наступал прохладный, но не холодный. А что может быть лучше в Париже, да и не только, как сесть за столик в кафе, взять простенького – капучино – и смотреть на народ.

Что я и сделал. Взял кофею, посмотрел, не мешаю ли я соседним столикам и закурил свой «Голуаз». Ах, господа. Ах, дамы. Ну просто именины сердца.

Неожиданно почувствовал я тень рядом. Повернулся и увидел девушку очаровательной наружности. Она мне улыбнулась без смущения, однако и спросила почему-то по-английски. Можно ли, мол, присесть за ваш столик, сэр. Я тут же загасил сигарету, подвинул столик, чтобы было удобно и дама грациозно на стул вспорхнула. Украдкой я её разглядывал, пока она, чуть щурясь, смотрела на дома вокруг, уже начавшие утопать в закатном сумраке.

Кроме красоты и свежести девушка меня ничем не удивила. Да, декольте весьма смелое. И платье все прозрачное до двусмысленных мыслей. И прическа необычно высокая. Такие я видел только на портретах аристократов 18–19 веков.

А не удивился я по причине банальной. Напротив – театр «Аталант». Артисточка выбежала перед спектаклем выпить свой кофей. Торопится. Мест нет. Вот и подсела ко мне. Так как мой вид уже внушал почтение к преклонному возрасту и не обещал опасений на что-нибудь иное.

– Сэр, – продолжала девушка, – не закажете мне чашечку кофе? Мне среднюю и без молока. Точно, актриса, мелькнуло у меня успокоительно. Ибо все-таки Барбес. Разных штучек ожидать возможно.

– Конечно, мадмуазель, – ответил я и через минуту кофе со сладостным ароматом появился перед моей vis-a-vis.

Только было я хотел спросить у девушки, какую роль она сегодня играет, как она, чуть улыбнувшись, сказала:

– Готова спорить, сударь, что Вы – русский.

– Да, Вы угадали. Как это Вы определили, мадмуазель? – ответил я, невольно подстраиваясь под странный выговор английских слов моей собеседницей.

«Нет, верно роль дворянки. Уж не Мольера ли дают сегодня в театре», – подумал я. А дальше события развивались неожиданно.

– Раз Вы русский, то не откажете ли мне в любезности сопроводить меня. Я в Париже давно не была. Хотела посмотреть. Тем более мне брат сказал, сегодня русские войска входят, – без тени смущения произнесла девушка.

Мне стало смешно. Не хватало мне в Париже этой утки. Украины не хватает, подумал я и девушка мне вдруг нравиться перестала.

Тем не менее, я же все-таки джентельмен. И я бодро встал.

Тут нужно сделать одно замечание. Наблюдая со стороны за собою, я стал видеть, как отвратительно я хожу. Просто «как улитка по заднице Марго», – как говорят в Перигоре. То есть, медленно и некрасиво. Вот об этом я подумал в первую очередь, выходя из-за столика.

Девица же мыслей моих не читала, поэтому мило щебеча, взяла меня под руку и мы шагнули с Монмартра в Париж. Девушка тут же и представилась.

– Называйте меня, сударь, Элизой.

– Хорошо, но я, поскольку вы определили мои национальные корни, буду звать Вас, мадмуазель, просто Лизонькой.

Лиза фыркнула.

Далее произошло необъяснимое. Во-первых, я почувствовал, что вовсе не шаркаю ногами, а почти не касаясь тротуара, лечу в центр города. И Лиза рядом. Да, слышу, каблучки постукивают, но от меня не отстают.

И главное. Я вспомнил, что в кафешке я не расплатился.

И что странно – это меня совершенно не смутило. Вроде так и надо.

Вот таким образом, нисколечки даже не запыхавшись, мы оказались у Триумфальной Арки. Правда, вид Елисейские Поля являли неожиданный. Не было ни авто, ни автобусов. Народа же было много. Все толпились по тротуарам и хором кричали:

«Да здравствует Александр!»

«Ну, съемки фильма, весьма затратные», – подумалось мне.

Ведь парализовать и очистить Елисейские Поля от движения – раз, и убрать все провода, антенны и освещение – два – весьма дорогое удовольствие. Верно, Голливуд решил «забабахать» что-либо эпическое.

Девушка же моя, Лиза, смотрела на все это действо с грустными глазами и шептала:

«Ах, брат мой. Видел бы ты свой народ. Он позабыл и предал тебя в несколько часов».

«Роль учит», – мелькнуло у меня. А далее, в конце Елисейских Полей, с изумлением увидел и лагерь нашего казачьего воинства. Кто-то жарил шашлык, стояли котелки с супом типа «щи», вокруг толпились парижане, изумленно взирая на шалаши, котлы, дрова и оружие.

А у моста Генриха IV мы с Лизой вдруг увидели, как воины российской армии купают в Сене своих коней.

Я был в полном шоке. Для съемок фильма было все, кроме аппаратуры, кинооператора, режиссера и тому подобное.

«Я схожу с ума», – подумалось мне.

Но нет, не сошел. Ибо под руку меня держала обворожительная Лиза.

Держала и тихонько теребила за плечо. Я повернул голову и все стало на свои места.

Я сидел в кафе. Кофей был выпит. Тарелочка со счетом в 4 евро и 50 сантимов стояла передо мной. Официантка мило улыбалась.

– Устали, вероятно, вот и задремали.

Я посмотрел на часы. Пора было идти на встречу.

– Извините, мадмуазель, а вот дама, которая со мной была, где она?

– Дама? Какая? Вы были один совершенно. И кофе взяли один. Официантка была удивлена. Удивлен был и я – надо же, приснилось целое действо. Да какое!

Я быстренько расплатился и пошел на встречу. Правый карман пиджака несколько мешал мне. Я твердо знал – в левом кармане мобилка, а в правом – ключи. Но было и ещё что-то. Я опустил руку в карман и извлек медальон с миниатюрным портретом очень красивой женщины. Известного художника-миниатюриста Гамэ.

К медальону была прикреплена бирка с надписью:

Elisa Bonaparte.

* * *

Я понял, что сошел с ума. Но делать нечего. Притворяясь нормальным, я пошел, шаркая и чуть заплетаясь ногами, на встречу в театр «Аталанте».

17 апреля 2014

Антони

В поисках снега

Сентябрь 2014

Антони. Франция

Примечание:

Все диалоги и иные разговоры ведутся, конечно, на языке страны проживания. То есть – на французском. Для более легкого прочтения излагаемого, учитывая российского читателя, автор весь разговорный текст перевел на русский язык. Поэтому заранее просит у читателя извинения, ежели встретятся в тексте несообразности. Их нужно отнести к недостаточному знанию автором языка Флобера, Дюма, Гюго, Бальзака и др.

I.

«…Я тебя никогда не увижу,

Я тебя никогда не забуду…»

Он долго жил во Франции. И все не мог успокоиться. Все искал то зиму подмосковную со снегом, снегирями, белками и повседневными, грохочущими, как танк, электричками. То давно забытых. Ушедших из этой жизни. Поэтому он и бродил по Нормандии, например. Нашел городок Верной сюр Авр и все искал, как бы так обустроиться, чтобы и народа не было. Но и не совсем, как в ските. Хотелось ему несбыточного. Казалось, вот он найдет дом, который пахнет деревом, скрипят ставни, за окном шумят ели и снег, сверкая в солнечном луче, блистает пылью в прихожей. А ещё огромные голубые сосульки загораживают окна.

Зима!

Но он понимал, ничего такого он не найдет в Нормандии.

В горах – да. Но горы ему были не нужны. Он был лесостепной житель. Вот и кружил по окрестностям Верной сюр Авра, все ему не подходило.

Хотя понимал, то, что он ищет – отсутствует здесь и он никогда не найдет елей, снега, что с грохотом сползает с крыши.

Друзей и газеты «Известия», на которой полный натюрморт в стиле Машкова. То есть луковица, сало – грудинка, картошка из печки в мундире, хлеб бородинский, ну и конечно…

И тем не менее поиск увенчался успехом. Проезжая по поселку Ферте – Видам, он уже в который раз увидел на окраине обветшалый, кустарниками почти скрытый дом.

– Видно, и сад там имеется, – подумал Александр. – Да и ели какие-никакие, а растут.

Кроме елей, кустов и общей заброшенности, его привлек уже выцветший плакатик. Мол, сдается.

Александр с трудом нашел звонок. Позвонил. Долго пришлось ожидать. Но вот калиточка отворилась и на пороге увиделась старушка. Милой наружности. Черное платье с белым воротничком – мода захолустных городков России конца 19 века, шаль голубоватая, но видно, далеко не новая и – глаза. Глаза у старушки были голубые, чуть на выкате и являли смесь удивления, испуга, любопытства и доброжелательности.

– Бог мой, вот это старушка. Нет, хочу здесь жить, – твердо решил Алекс.

– Мадам, у вас написано, что вы сдаете помещение для проживания. И сказано – одиноким. Вот я перед вами. Одинокий. Хочу проживать. Не курю, пью умеренно и занимаюсь писательством. Поэтому никому докучать не буду. Зовут меня Александр.

Старушка выдержала достаточную паузу, видно было – она колебалась.

– Мне кажется, вы, сударь, русский, не так ли?

– Да, мадам, я русский, но уже давно живу в благословенной Франции. Простите за любопытство, вы что, русским не сдаете? Это в связи с санкциями или иные причины?

Тут старушка громко рассмеялась.

– Другие, другие, сударь. Не волнуйтесь и входите. Не уверена, что вам подойдет то, что я предлагаю, но нам нужно сдать часть дома. Вы же видите, времена какие.

– Да уж, дальше некуда, – ответил Александр, идя за старушкой по заросшей тропинке к дому.

– Нет, нет, – подумалось ему. Здесь что-то есть. Я здесь жить хочу.

Старушка сразу провела Алекса к мезонину, который и сдавался. Это было то, что нужно. Скрипели половицы ещё крепкого деревянного дома. И под входной дверью, которая давно рассохлась, была маленькая щель. Сейчас, в осень, в щель забегали паучки. И сразу начинали обживать углы дома.

Александр открыл окна. Ветер шевелил старые газеты.

В «Фигаро» за 1939 год было написано о войне с Германией.

В углу залы стоял покрытый пылью патефон и лежало несколько пластинок. Он заметил Рахманинова и Плевицкую.

– Все, я согласен. Вот моя карточка. Я хотел бы жить у вас один год. Ежели будет хорошо (а он чувствовал – будет), то и дольше. Скажите, что мне подписать и куда перевести деньги.

Старушка неожиданно казалась растерянной. Словно ещё не решилась на такой ответственный шаг – пустить квартиранта, да русского, да в мезонин.

Алекс заметил, что есть и ещё кто-то помимо хозяйки. Кто-то возился за её спиной, потрескивали сучки, слышалось какое-то пыхтенье.

– Мари, ну кто тебе разрешил заходить сюда без спросу, – бабушка неожиданно живо повернулась к входной двери мезонина.

И он увидел девочку лет этак десяти, всю в веснушках, курносую, цвет волос вроде бы спелой ржи, но и в рыжину отдавал.

На девочке был короткий сарафанчик, который не скрывал полностью исцарапанных ног и ободранных коленок.

Чудо, как хороша была эта замазанная девочка Мари.

– Знакомьтесь, сударь, это моя внучка Мари. Она вам мешать не будет, хотя на участке озорует. Что поделать, я с ней почти не справляюсь – все это старушка выпалила быстро и как-то весело. Ей явно доставляла удовольствие и внучка и возможность её покритиковать.

Кроме всего, Александр увидел и причину возни и пыхтения. Это была большая мохнатая черная собака разных пород.

Сейчас у нее была одна задача – облаять незнакомого, да ещё мужчину и тем самым показать – нет, не даром она ест, что дают. Не обильно, но и не очень плохо.

Собака все-таки вырвалась из рук девочки, которая пыталась ей пасть зажать руками, и гавкнула на будущего постояльца.

А постоялец неожиданно для всех встал на четвереньки, тоже гавкнул басом и смело пошел навстречу псу. Пес ну ожидал всякого от людей, но такого! Отступать было некрасиво, да и позиции в доме потеряешь. Поэтому пес и Александр какое-то время стояли один против другого, гавкали друг на друга, но все тише и тише. Пока не исчерпали представление. После чего Алекс встал и строго сказал псу: иди ко мне. Сидеть.

Пес подошел сразу. Сел. Он соскучился по твердой мужской руке и командам. Исполнять которые он любил. И ещё – он надеялся, кто-нибудь ему будет чесать спину. Не как эта Мари, а твердо, чтобы разобрать все колтуны, да вычесать хорошенько.

– Как тебя зовут? – строго спросил Александр?

– Хвост, – прошептала девочка и сразу же спряталась за бабушку.

Бабушка же прекратила все представления, распорядившись Мари и Хвосту отправляться на точку постоянной дислокации. Сама же предложила Александру располагаться, белье она принесет, а к 18 часам прошу пожаловать к чаю.

Александр к визиту был готов, ибо ещё утром купил себе к чаю какой-то яблочный штрудель.

– Вот и славно, – мелькнуло в голове, – приду как приличный. А не как «этот русский».

А пока интересно стало Александру посмотреть жилье. Первая комната, кроме старого патефона, потемневших и выгоревших занавесок ничего особенного не представляла.

– Ничего, – думал Александру, – здесь есть стол вполне хороший. Лежанка ветхая, но терпимая. И с этими мыслями он прошел во вторую комнату. Она была заставлена старой мебелью. На стенах висели барельефы диковинных богинь и животных неизвестных, таинственных стран. А на пыльных стеллажах вперемешку с книгами лежали раковины. Рядом с камином нелепой формы висел лук и тарелка настенная. На ней была изображена красивая девушка с грустными глазами. Оказалось, это невеста будущего императора Николая II.

– Вот те на, куда я попал, – подумал он. На подоконнике лежала, вся в пыли, старая, выгоревшая соломенная шляпа. Тулья была в дырках, видно мыши здесь хозяйничали, не оглядываясь на хозяев мезонина.

– Ну ладно, разберусь.

В дверь тихонько постучали. Вошла девочка, уже умытая, в платье и смущаясь и краснея, прошептала, что месье ждут к чаю. Затем смело ввалился Хвост. На правах равного он подошел к Александру, прижался к его ноге и потребовал – чеши спину.

Девочка прошла к стеллажам, взяла раковину и тихо, все ещё стесняясь, сказала:

– Хотите послушать, как они поют?

– Они не поют, – сказал Александр, – они плачут. О море, в котором они счастливо жили. О шуме прибоя и звездах, они уже никогда не увидят их.

Слеза скользнула по смуглой щеке девочки.

– Ладно, ладно, не расстраивайся. Я тебе потом расскажу, как эти ракушки жили. Придешь ещё?

– Да, спасибо, – и шмыгнула носом, – бабушка вас ждет, месье, – прошептала она.

Хвост выбежал первый. Знал, верно, что идет сбор за столом. Судя по машущему хвосту, жизнь у собаки стала совершенно налаживаться.

II.

Чай был сервирован, как в «лучших домах Лондона».

Эту пословицу Александр помнил ещё со времен далекой России.

Хрусталь сверкал и отсвечивал голубыми и красноватыми сполохами. Свечи были в старинных бронзовых подсвечниках.

И все горели. А электричество не зажигали вовсе.

Александру показалось, он попал в старую сказку. И что маленькая Мари превратиться в красивую девушку – фею. Ему захотелось придумывать разные истории. Про пропавшие корабли. Про раковины, которые отдавали людям большие, тяжелые черные жемчужины. Про собак. Они помнят своих хозяев и умирают, если хозяева исчезают. Все это рассказал Алекс хозяйке и Мари. Хозяйка тихонько ахала, а Мари сидела, глаз не поднимала и часто тихонько плакала. И ещё прятала руки. Отмыть до чистоты пальчики с грязноватыми ногтями ей с одного раза не удалось.

Чаепитие всегда располагает. Хозяйка рассказала историю семьи. Она была и банальна и загадочна. На самом деле он был прав. Какая-то тайна в доме была.

– Нет, нет, я буду жить в мезонине. Долго. И счастливо, – мелькало в голове Александра.

– Ну, сударь, расскажите-ка мне, как вы оказались здесь. В этом забытом Богом поселке.

– Все очень просто, мадам. Просто однажды я разбил вазу. В квартире, в Париже. Думаю, что ваза была последним предлогом для моей супруги. Она мне сказала все. Про мои руки, что растут совершенно не из того места. Про мою рассеянность и несобранность. Наконец, про мои занятия словесностью. Которые ничего, кроме расхода бумаги, в дом не приносят. Тут я возразил. Бумага мне выдается друзьями бесплатно и в достаточных количествах. В общем, я оделся. Взял, правда, зубную щетку. Вот таким очень простым образом я здесь. И ежели оставите меня, то я напишу для Мари много разных историй. Про фей, ракушки, джинов и диковинных зверей, тигров, слонов и питонов. Которые живут в джунглях, воюют с обезьянами и охраняют сокровища магараджей.

Мари сидела, раскрывши рот. И только в конце тирады Александра прошептала:

– Ой, и все это вы мне расскажете?

– Да, если позволит бабушка и Хвост не будет лежать на моих ногах.

Все весело рассмеялись и стали есть праздничный пирог, испеченный хозяйкой по случаю.

В доме была тишина. В камине потрескивали поленья. Какая-то птица пела в садике, несмотря на ночное время. Парадиз, да и только.

– Эх, снега бы, – с грустью подумал Александр.

– Ну, мадам, расскажите мне про этот дом. Долго ли вы здесь живете. Ежели, конечно, это удобно, ведь кто я для вас.

– Верно удобно, – сказала раздумчиво хозяйка. – Вот я попрошу Мари идти спать, а-то уже глаза, что у Хвоста, закрываются.

– Мари, видно, привыкла слушаться бабушку. Она чинно присела перед Александром и побежала куда-то наверх. Хвост посмотрел, посмотрел, но провожать Мари раздумал. Штрудель, как оказалось, он уважал больше.

– Вот я сказала, сударь, что вы русский. Вы и подумали – видно, что-то есть у дамы к этим русским. И правильно подумали. Ну да ладно, расскажу все по порядку.

Мы из старой дворянской военной семьи. Польской. Дед мой поступил в армию Наполеона и воевал храбро. Был награжден. Вот у меня осталось, – и с этими словами мадам Доминик, так она себя назвала, показала Александру прекрасную миниатюру – портрет Императора.

– В общем, приехал дед в Париж. Император ведь был щедр, не чета последующим. Нет, нет, не говорите. Не везет Республике после великого Императора. Пожалуй, только де Голль ещё выделялся. Да с таким ростом и с таким носом любой будет хорошим президентом. Ладно, не об этом. В общем, стали мы жить в хорошем особнячке. Он и сейчас наш, только его сдают под свадьбы да гулянки. А деньги – государству. Расскажу, почему.

Дочь моя видно польскую кровь унаследовала. И гонор.

И очарование. Да она скоро приедет, с ней и познакомитесь.

В общем, стал за ней ухаживать русский художник. Правда, живет без документов. Картинки, ничего не скажу, хорошие.

И продавались хорошо. В общем, моя Жаклина влюбилась, потом – женилась. Родили они мальчика. Он сейчас в Эколь политекник. А что это такое, вы, сударь, знать должны. В общем, мальчик хороший. Гонор польский, ум французский, а сердце верно русское. Очень отзывчивый, за что его и любят все.

И вот Мари, с которой вы уже познакомились. Вообще, назвали её Маша, но я уж решила, коли во Франции живет, то пусть – Мари. Как-то ближе к народу, – и бабушка весело рассмеялась.

– Знаете что, сударь мой, давайте-ка наливочки, как вы на это смотрите?

– Мадам, только положительно. Но может я в магазин… – московские «гены» Александра проснулись. Вечер обещал быть удивительным.

– Да нет, ничего не нужно. Только вот там, за шкафом бутыль. Не затруднит вас её принести?

Наливка вишневая оказалась чудо как хороша. И разговор пошел живее. И казалось Александру, что живет он здесь, в доме, уже давным-давно. Пишет Маше сказки, гуляет с Хвостом и думает о гордой шляхтичке.

Все это пролетело в его голове после третьей рюмочки.

Когда солнечная темно-красная жидкость побежала по жилам, разгоняя грусть этого чудесного вечера.

– Ну-с, вот, значит, живем все. В Париже. Моя Жаклина, вижу – счастлива. А муж только её и пишет. Галереи его работы берут охотно, платят. И документы уже поданы, чтобы его оформить, как полагается. Да что я говорю попусту, пойдемте, я вам его работу покажу, – с этими словами старушка встала и прошли они в следующую комнату. Тихонько свистел ветер в щелях старого уже дома. Хвост под разговор, да с наливкой, задремал и не встал, чтобы пойти с хозяйкой. В комнате было тепло и тихо. Александр взял свечи и просил свет не зажигать. Он любил смотреть картины при свечах. Тогда они оживали, начинали двигаться тени.

Он увидел портрет. Женщина в бежевом платье смотрела на Алекса большими глазами. Они были печальны и невысказанный вопрос остался без ответа.

Александр стоял молча. Он ничего не мог сказать. И хозяйка молчала. Она была довольна произведенным впечатлением.

– Вот, сударь, – сказала старушка с гордостью. – Никто не проходит мимо. Все гости ахают, да редко я показываю дочь свою. Ещё загордится, – Доминик засмеялась и предложила ещё чаю. Или наливки. Уж кто как.

Но Александр не отвечал. Он вышел из комнаты, оглушенный этими глазами. Матовым цветом плеч. Откровенно сказал, что после портрета хотел бы пройтись по саду и уснуть. Но старушка должна обещать завтра историю жизни продолжить.

III.

Продолжить историю не удалось. Утром Александр сварил традиционный кофей и сел за стол. Повесть в голове уже сложилась. Он написал заголовок: «В поисках снега».

И даже уже пошла первая фраза повести: «Он искал то зиму подмосковную со снегирями, белками и повседневными, грохочущими как танк электричками…»

А дальше заскрипела дверь и два посетителя у порога скромно остановились. Конечно, Мари и Хвост. Мари, ещё стесняясь, но уже и достаточно осмелев, спрашивала тихонько, а что будет, если хрустальная туфелька разобьется. А Хвост требовал, чтобы его погладили и давали много заданий. Он их все готов выполнить. Или палку приносить, или считать, или давать лапы (он готов от радости давать даже задние), или просто – лаять.

Лаять пришлось сразу. Ворота открылись и во двор въехала «Реношка». Из которой вышла женщина. Александр вчера ночью видел её на картине.

Гости Александра с визгом и лаем бросились к приехавшей. Уже было ясно – это мама приехала.

Он смотрел через окно на даму. Стройная. Эта огромная кипа тяжелых волос. И глаза.

Мари тараторила и все рассказывала маме, что есть бедные девочки, у которых даже нет башмаков, чтобы пойти на бал. И Хвост пытался вмешаться и рассказать, мол, появился новый жилец. На-сто-ящий. И он колотил хвостом то маму Мари – Жаклин, то Мари, то бока ни в чем не повинной реношки.

Алекс снова сел за стол, но дальше первой фразы повесть не пошла. Пришлось вслушиваться, что происходит в главном доме.

В нем происходило счастье. Жаклин рассказывала маме последние парижские сплетни. И доставала вкусности. Мари все развертывала и взвизгивала. Одобрительно сопел Хвост, определяя запах грудинки, фуагры, копченой утки и иных изысков, которые в Фертей-Видаме появлялись не часто.

За обедом Доминик рассказала о новом постояльце. И спросила, не против ли, ежели пригласить его на чай.

– Конечно, мама.

– Только ты опять не влюбись, – подумала Доминик. А Жаклин села в кресло у книжных полок и стала наугад вытаскивать книги.

– Боже, какое счастье никуда не спешить. Ни с кем не разговаривать. Никому не улыбаться. – Ей даже расхотелось знакомиться с постояльцем. Ну, живет и живет. Как же хорошо. Ветер. Листья шуршат. А может мыши или бурундуки. Она открыла книгу и прочла:

«Она вздохнула и перевела

Взгляд на гравюру в деревянной рамке,

Где человек в соломенной панамке

Сопровождал угрюмого вола»[9].

– Что такое. Что меня этот портрет сопровождает. – Она вытащила другую книгу.

«Как плачущий журавль во мраке черной ночи

Лишь слышен крик его издалека,  —

Ужели так же буду плакать я,

Лишь вести о тебе из стран далеких слыша

И больше никогда не видя здесь тебя?»[10]

– Что за книги. Все мне напоминают об этом сумасшедшем.

Она закрыла книгу. И счастье, и покой её охватили. Можно ничего не делать. Слушать ветер. Перебирать книги. Или задремать в углу старого дивана. И ноги будет греть верный Хвост, который, ворча, заберется в другой угол дивана.

Жаклин заснула. А Мари убежала в мезонин. Ей нужно было много рассказать Александру: и про еду из Парижа, и про новости о новой жене президента, и про то, что мама заснула, а книга выпала на пол и Хвост рассердился. Да много чего ещё.

Он написал ещё пять предложений. Но писание не шло. Пришло ожидание – очень хотелось, чтобы на вечерний чай его пригласили.

Пригласили.

Александр почувствовал – Жаклин на него посматривает. А ежели красивая женщина на мужчину посматривает, то он обязательно превращается или в петуха, который кукарекает без перерыва, либо в попугая какаду. Уж ему есть, что показать. Таких перьев у мужчин точно нет.

Все было рассказано. И про снега в Москве и Подмосковье. И про церкви. Низенькие, пузатые, они зовут путника. Приди, помолись. Мы тебя обогреем. И про монастыри. Какие тайны хранят в монастырях. И как стойко они держались за веру, отечество. За царя, наконец.

Бабушка благосклонно улыбалась. Мари, раскрыв рот, слушала все – как сказку. И Жаклин слушала. Смотрела большими своими глазами. В них Александр видел и смущение, и испуг, и радость непонятно от чего.

Ему становилось тепло. Договорились, ежели дождя не будет, пойти, осмотреть поместье Сен-Симона достопримечательность Ферте-Видама.

IV.

Александр и Жаклин увлеклись прогулками. По уже пустынным холодным полям. По просекам. По овражкам, разгребая замерзшие листья. По окрестным поселкам. Церкви везде стояли серые, вытянутые вверх. Словно грозили – ты должен войти. Долг отдать Господу. А не ждать, что будет в храме тепло.

Говорил Александр. Жаклин слушала, опустив глаза. Иногда смеялась. Часто хмурилась. И неожиданно однажды где-то в поле, пугая зайцев, она сказала:

– Хотите, Александр, я расскажу про мужа? Уверена, вам это будет интересно. В конце концов напишите новеллу. Или рассказ. Или повесть.

У Александра чуть было не вырвалось – я уже пишу. Написал уже пять предложений. И заголовок. Но хватило ума промолчать.

Они зашли в местное кафе. Конечно, их уже знали. Деревня. Все про всех и гораздо подробнее, чем на самом деле. Но кофе было хорошим.

– Мой муж, как вы знаете, художник из России. Успешный, что в наши годы, да в Европе, да во Франции – дорогого стоит.

Мы счастливо жили. Вот один из результатов счастья – Мари.

Которую он называл Машкой. И сын уже в высшем заведении.

Все хорошо, но стало с ним происходить что-то непонятное. То он бросал писать. То рисовал каких-то чертей. То собирал в мастерской друзей и пили они беспробудно.

Я беспокоилась. Чего тебе не хватает. Ты – уважаемый.

Ты – талантливый. Наконец – есть деньги. Я тебя люблю. Тебя и теща, моя мама, любит. Ну что тебя гнетет.

А он смеялся. Но иногда говорил – я вот пишу тебя и вдруг меня охватывает страх. Что ты исчезнешь. Ты не знаешь. В мастерской, по ночам, когда я остаюсь работать, ты все ходишь и ходишь по зале. Работать мешаешь.

Я начала понимать – нужно показаться врачу. Да не успела.

Меня вызвали в полицию и долго расспрашивали о муже. Я ничего не понимала. Только умоляла сказать, жив ли он.

– Ещё как жив, – смеялся комиссар. А на втором допросе рассказал, что произошло.

Просто мой муж с тремя друзьями ограбил банк. Взяли хорошую сумму.

Я пришла в себя через минут 20, когда мне дали веками проверенное в участках лекарство – нашатырь. А через три дня комиссар дал мне свидание. Первое. При этом сказал:

– Убей меня Бог, ничего не понимаю. Впервые у меня такой клиент.

Да и я тоже ничего не понимала. На свидании плакала и все просила объяснить, зачем! Для чего! А муж меня утешал, но был весел.

– Да ты и не поймешь, Жека (так он меня называл). Скучно вы живете. Все есть, а куража не хватает. Не русские вы. Поэтому и не нужны эти смешанные, вернее – смешные – браки. А деньги мы частью прогуляли. Где их возьмешь!

Вот именно – где взять. Поэтому и арестовали наш родовой дом. Выплачиваем за счет приемов да раутов. Государство французское, то есть, мое, неспешное. Уже подсчитали, что ещё праправнукам сына платить придется.

Тут Жаклин рассмеялась.

– Но не так все плохо. Нашли какого-то потомка князя Радзивилла, он вдруг воспылал патриотизмом и заявил, что польскую княжну в обиду не даст. Суммы переводят значительные и адвокаты меня успокаивают – все будет хорошо. А пока я каждую неделю езжу во Фрэн. Это тюрьма рядом с городом Антони. Вожу передачи. И право, у меня настроение улучшается.

Муж пишет портреты руководства тюрьмы и своих друзей – сидельцев. Обещают срок сократить и отпустить по УДО. Пусть только скажет, где деньги. А мне он уже сказал. На свидании. В тюрьме. Шептал: «Милая, если бы я знал, где деньги, давно бы отдал. Их бандюганы хапнули и привет».

– А дальше ещё смешнее. Мне адвокат сказал: через год освобождают вашего мужа по условно-досрочному. За него какие-то аристократы польские хлопочут.

Да не тут-то было. За пять месяцев за решеткой до решения суда вдруг мой муж устраивает побег. Бегут пятеро. Конечно, поймали всех.

Спрашиваю, ну что с тобой происходит. Отвечает. Скучно, ты этого не поймешь.

Кстати, он за три месяца написал «Ночной дозор» с лицами всего персонала Фрэна. До сих пор идет борьба, где должна находиться эта картина.

В общем, езжу я теперь, передаю передачи в спецлечебницу. Картины пользуются бешеным спросом.

Вот такая, Александр, история.

* * *

Прошло несколько лет. Александр продолжает снимать мезонин. У него по-прежнему трое уже теперь верных друзей: Доминик, Мари (Маша) и Хвост. Есть и любимая. Конечно, Жаклин. Но отношения не простые. Женя не может оставить мужа, болезнь которого тихонько, но прогрессирует. На выставках в Италии, Германии, Австрии, Бельгии, Франции картины мужа Жаклин получают только золотые медали. В США обязательно почти каждая галлерея держит несколько полотен.

* * *

– Эх, Жека, – говорит каждый раз на прощание муж, – скучно вы живете. Нет куража. Э-э-эх.

* * *

Александр закончил повесть «В поисках снега» словами забытого романса:

«Приходи на меня посмотреть.

Я живая, ты сделал мне больно.

Этих рук никогда не согреть,

Эти губы сказали – довольно».

26–30 сентября 2014

Антони

Часть IV

Ах, война, что ты сделала, подлая…»

Сад имени Баумана (1946–1947 годы)

Сентябрь 2014

Антони. Франция

Куда бы нас не бросила судьбина

И счастие куда б не повело,

Все те же мы: нам целый мир чужбина.

Отечество нам Царское Село.

/А. С. Пушкин/

Рассказ этот о «золотом треугольнике». И о первых послевоенных годах – 1946–1947 гг. И о нас, ребятах, что в «золотом треугольнике» проживали, вовсе даже не зная, каким богатством мы обладаем. Бегая по Старой Басманной, Новой Басманной, да по переулкам – Доброслободскому, Токмакову, Гороховскому. Залезая в пустующие и брошенные храмы. Все это и многое другое составляло старую Москву. Которая ещё до сего дня держится из последних сил. Молчаливо взывая к гражданам: я ещё жива, мои стены помнят Петра I, купца Хлудова, князя Голицина, Перовских, Рокотова, Мараеву, Демидова. В «золотом треугольнике» возникает то церковь Воскресенья Христова и Покрова Богородицы старообрядцев поморского согласия, то церковь Петра и Павла, то церковь великомученника Никиты. Да ещё многое и многия.

Но мы ничего такого не знали. Хотя при виде храмов в голубоватой дымке московского утра невольно затихали и хоть на несколько минут, но вели себя скромно.

А вообще, в эти первые послевоенные годы мы, пацаны, жили активно и кажется, даже счастливо. Нам так казалось, во всяком случае. Мы и не знали, что во времена «доисторического материализма» в нашем районе, в наших домах, в подъездах, в которых мы прятались, а в садах собирали остатки яблок – дичков, жили люди необыкновенные.

А. С. Пушкин часто бывал у дяди своего, Василия Львовича, в доме на Старой Басманной. Дом до сих пор стоит близ площади Разгуляй. Здесь же он и хоронил любимого дядю, пройдя скорбный путь от площади Разгуляй до церкви святого великомученника Никиты.

Подумать только, ежедневно мы бегали в школу и из школы по дорожкам, топтанным Вяземским, Погодиным, Языковым. Пушкиным! А Чаадаев, который жил на Новой Басманной и получил прозвище «Басманный философ». Гоголь, Белинский, Кольцов, Баратынский, Тургенев, Герцен – и многие другие – незримо проходили мимо нас, мальчишек, когда мы играли в пристенок, в расшибец или в футбол.

Нет, нет, что ни говори, а тени эти, я чувствую, так или иначе, но воздействовали на наш внутренний мир. Ибо ещё ничего не было разрушено, и в молочную лавку на Разгуляе, равно как и в аптеку, забегал Пушкин. Дядя гонял молодого повесу по хозяйственным нуждам.

А мы бегали по асфальтовым тротуарам, которые закрыли тропинки наших великих предков. Были мы и в какой-то мере похожими друг на друга. Ка из одной команды. Эта команда была – вся ребятня страны СССР. У нас были одинаковые брючки, ботинки и курточки (так называемые бобочки). А пиджаков у нас не было. И вот по какой причине. Война только недавно окончилась. Наши отцы в основном погибли. А мамы, оставшись одни, бились, чтобы прокормить, одеть и обуть сына. Да ещё была на иждивении, как правило, бабушка. Поэтому-то и перешивались оставшиеся и не выменянные в войну мужнины вещи.

* * *

К 1946 году, первом послевоенном, мы, ребята дворов проживания и голубятен, уже хорошо изучили окрестные переулки, улочки, подворотни. И неожиданно для себя открыли «Сад им. Баумана». Который знали давно, с малолетства, когда няни или бабушки ходили с нами гулять. Да когда это было, ещё до войны.

А теперь мы подросли и сад предстал перед нами в совершенно ином свете.

* * *

Сад был князя Голицына. Оставшиеся строения князя, что выходят на Старую Басманную, сейчас отреставрированы и призывают зайти внутрь. Ибо у кого-то хватило нахальства чужой дом превратить в ресторан. Название его – «Голицынъ». Вот так вот.

Сад, вернее, парк, был большой и соединял две улицы – Старую и Новую Басманные.

Князь в конце XVIII века подарил Москве часть своей усадьбы. А революция этот подарок «активизировала», отняв и присоединив парковые сады господ Чулковых – Ростопчиных и Левашовых. Вот и стал сад сначала имени 1 мая, а потом Баумана. В общем, сад им. Баумана.

К 1946 году мы, ватага «реальных пацанов», сад облюбовали и извлекали из посещений массу полезного.

Но вначале немного о парке – саде. В нем находились, как и полагается, культурно-развивающие заведения: кинотеатр (летний), шахматный пятачок, рядом с ним – биллиардная. В конце сада – эстрадная ракушка. В ней выступали куплетисты. Пели певцы. Редко – читали лекции о международном положении. Старички в первых рядах записывали, но райкомовских лекторов это не волновало: текст был им дан райкомом и ни одного лишнего слова лектор себе не позволял.

Кстати, вход в сад в описываемый мной период был платный. Но нас это ничуть не смущало. Ибо существовал забор, вернее, его подобие. Через дыры в заборе мы и проникали. Администрация вскоре поняла глупость этой затеи и билеты отменила.

Так вот, в начале, недалеко от входа, находился шахматный пятачок. Рядом с ним – павильон биллиардистов. Ещё несколько метров и посетитель подходит к фонтану – бассейну. Он никогда не работал, и воды вовсе не было, но был интересен – нам по крайнем мере – скульптурной композицией. Девушка – пловец наклонилась и готова прыгнуть в бассейн, только дайте воды. А рядом стоит подруга с веслом и смотрит вдаль.

Нас эта композиция увлекала. Мы изучали строение гипсовых девушек в купальных костюмах. С соответствующими комментариями.

Идем дальше. Бюст Николая Баумана практически в центре парка. А чуть левее на горке – грот. Сделан он в духе пятигорских скал. К 1946 году он был совершенно заброшен и использовался абсолютно не по назначению. То есть, вместо любования природой, народ, в основном мужского пола, делал там совершенно иное…

Весь парк пересекали аллеи липы, тополя, клены. Они многое и многих видели. Жаль, не могут рассказать.

Недалеко от грота находилась танцплощадка. Духовой оркестр из местных пожарных – а они все были в сверкающих золотом касках – играл марши и печальные мелодии. Вроде «На сопках Манчжурии» или «Прощание славянки».

Нам нравилось.

А в субботу и воскресенье играл на танцплощадке уже иной ансамбль. Мы просачивались, конечно, без билета. Стояли кучкой и смотрели. Впитывали. Познавали.

Далее, в конце, была ракушка. Шли различного рода представления. Кукольные – днем. И разговорный жанр. И эстрадные – два прихлопа – три притопа. В общем, посмотрите ещё раз прекрасный козаковский фильм «Покровские ворота». Все сцены с Велюровым сняты в саду Баумана, в нашей ракушке.

Попытки властей сделать из сада очаг культуры, как ни странно, работали. Медленно, спустя рукава, но работали. И мы многое схватывали. И не только плохое. Хотя зачастую это самое плохое и было самым хорошим.

Шахматы

Весна была в этот год затяжная. Но мы уже в парк прибегали. Чистили снег ещё плохо – дворников было мало. Эти чудесные дни мы долго не забывали. Снег ещё везде лежал. На крышах, на тополях и кленах парка, вдоль дорожек. Но уже бежали ручьи. Внизу, в парке, было тихо. А вверху дул ветер, уже теплый. Он сбрасывал с колоколен и веток снег. Хлопья задевали за ветки, рассыпались снежной пылью. Это было похоже на дождь и мне на минуту становилось почему-то грустно.

Но только на минуту. Мы уже подходили к пятачку у первого служебного помещения. Раньше там были мастерские князя, как говаривали няньки между собой.

«И што думаешь, голубушка, да и пороли. Но за дело, за дело. Да и мастера выходили не чета нынешним», – горячились бабки, обсуждая новый и старый режим. «Прижим», – говорили они.

Было ещё холодно, март, ноги подмерзали. Но уже стояли столики. В домике за деньги небольшие и документ в виде залога выдавали доску шахматную и сами шахматы.

Особо доверенным, известным завсегдатаям, выдавали и часы. Шахматные часы казались нам верхом мастерства и стратегической мысли.

Впрочем, мы ничего из шахматного богатства не брали. Ибо денег не было никаких, документов в залог – тем более. Да и главное, в шахматы играть мы не умели совершенно. Но уже увлеклись, пытались учиться, двигали фигуры – у одного Сашки были шахматы.

Конечно, как среди любого вида спорта и здесь, в саду, были свои герои. Главным был дядя Семен. У него был стул – кресло, на которое никто никогда не садился. Вот так.

Дядя Семен был огромных размеров, совершенно без шеи. Всегда красное лицо испещрено морщинами, рубцами, пятнами розового цвета. Глаз не было видно совершенно, но видел он все и всех.

Игры шахматные для нас были интересны по трем основным моментам.

Первое – хотелось научиться играть. Уже витала в воздухе послевоенная шахматная бацилла. Слышались имена Чигорина, Ласкера, Капабланки, Алехина, Ботвинника. Неохотно, невнятно говорили местные мастера про Кереса. Мол, остался у немцев и играл в каком-то первенстве. Мы ещё не знали, что Пауль Керес нигде не оставался. Просто жил в Прибалтийских странах. Там и играл. И не заметил, как одна оккупация сменила другую.

Нас волновали странные названия – испанская партия, королевский гамбит, защита Каро-Канн, ферзевый гамбит. И прочие. Дома мы тихонько бредили будущими победами, а пока их не было – бежали в парк смотреть на своих кумиров.

Второе – в нашем парке все играли исключительно на деньги. В этом был весь смак шахматной игры сада имени революционера Баумана.

Дядя Семен среди всех постоянных игроков был лучший. Не отвечая никаким шахматным стандартам, как то, субтильная фигура, очки, лысина, высокий лоб мыслителя, Семен Николаич, как говорили, чесал всех и каждого. И только на деньги. Под доску клался, как сейчас помню, рубль с каждой стороны.

И пошло. Или блиц, три минуты, с часами. Или плавная, затяжная позиционная игра. Но Семен никогда не проигрывал и это даже уже не злило его соперников. Иногда они собирались и играли все против дяди Семена. И… проигрывали.

Семен Николаич курил «Бокс» и «Ракету» и изредка – «Беломор». Всегда окурок был приклеен к губам, а пепел – на животе. Засаленный пиджак имел у дяди Семена две особенности: справа был привинчен орден «Красной Звезды», а слева из нагрудного кармана тянулась веревочка. Иногда он её дергал и появлялись часы. Они были немецкие, играли какую-то мелодию, а Семен, что-то бормоча, заводил их маленьким ключиком, висящим на этой же веревочке.

Несмотря на лихие годы, никто даже и помыслить не мог – стырить часы Семена. Ходила легенда, что однажды какие-то залетные попытались вечером на Семена напасть. В смысле – часов! Легенда рассказывала, что он просто рукой, кулаком, убил двоих. А третий сбежал. Мы верили. И ещё – у дяди Семена не было ноги. Нас это не удивляло. Мы уже привыкли, что в 1946 году редко у кого из мужиков, что донашивали гимнастерки, все с телом было в порядке.

Вот так мы и стояли у столиков. Иногда слыша бормотание мастеров: «Староиндийская здесь не катит. Её в 35 году Капабланка пытался реализовать. И реализовал – до своего полного мата. Га-га-га».

Ещё нам было интересно, кто сколько выиграл. Конечно, всегда в выигрыше был дядя Семен. Но и Валерка Лусс тоже не промах. Редко без трех – четырех рублей уходил. Мы Луссом особенно гордились, он учился в 10-м классе нашей школы.

А через несколько лет мы узнали, что школьник, комсомолец, ученик школы №… Баумановского района стал чемпионом СССР по шахматам среди юношей. И получил звание мастера спорта.

Так что играйте, молодежь, на деньги. Станете чемпионами.

Однако главной кульминацией нашего торчания у шахмат было ожидание появления Розеншельда.

Розеншельд, или, правильнее, фон Розеншельд, так он себя называл, полностью походил на Паганеля из любимого в ту пору фильма «Дети капитана Гранта».

Наш «Паганель» всегда был в дождевике, помятой, выцветшей панаме. Длинный, худой, с неопрятой рыжей бородкой.

Дополняли этакую непрезентабельность очки, перевязанные веревочкой.

Паганель приходил только в воскресенье. Где он жил, кем работал, куда исчез – загадка, которую мы, лентяи, и не разгадывали. Паганель садился на скамейку парка, доставал из потертого дермантинового портфеля бутылку кефира и булку (тогда она называлась французская, а затем стала московской). И блокнот. В блокноте он что-то писал, зачеркивал. Мы иногда пытались подойти с тыла скамейки, но Паганель блокнот захлопывал и недружелюбно спрашивал:

– Что тепе, некароший малшик, нада?

Мы уходили, тихонько бормоча:

– Немец, перец, колбаса, тухлая капуста…

Затем начиналось самое главное. Паганель прямиком подходил к столику, где сидел, курил свой «Бокс» дядя Семен, и спрашивал всегда одно и то же:

– По одному или по три? – Это значит по одному рублю или сразу по три. По три сумма казалась нам огромной. Семен молчал. Он доставал из потертого пиджака три рубля (зелененькую) и начиналась игра.

А дело было все в том, что дядя Семен проигрывал только этому самому фон Розеншельду. Иногда и выигрывал, но проигрывал чаще.

Мы только за игрой с Паганелем видели, как злился дядя Семен. Финал игры с «фоном» однажды мы наблюдали. На кону было более пятидесяти рублей, сумма, которую наши мамы получали в неделю.

Играли последнюю партию, на все. Все уже давно побросали свои столики и сгрудились около Семена.

– Давай, двигай, ты, Гиммлер, – вдруг неожиданно произнес Семен Паганелю. Паганель вздрогнул, двинул вперед ладью и громко взвизгнул:

– Нет, я не то, что ты сказаль. Это не есть спортифно бить на мою мораль!

И проиграл через три хода.

Встал и быстро ушел. Дядя Семен аккуратно деньги собрал, повернулся к нам: – Догоните фашиста и отдайте все. Скажите, советский солдат за победу деньги не берет.

Мы догнали. Конечно, барон денег не взял. Бормотал: «шайзе», «ферфлюхте», ещё непонятные слова.

Мы были довольны, деньги вернули Семену, хотя была мыслишка… Ох, была… Но, слава Богу, удержались.

Бильярд

В нашем дворе жил парень Юрка. Жил один, в моем доме, на седьмом этаже. Он был полностью взрослый, уже 18–19, девушки у него появлялись часто. Что нас, конечно, волновало.

Но не в этом дело. У Юрки был друг. Рыжий совершенно.

Худой. Вертлявый. Звали его Евгением, но всем он представлялся как Жорж.

Жорж жил бильярдом и в парке им. нашего классика Горького занимал достойное место. Но случилось происшествие – Жорж не отдал долг, проиграв кому-то крупную сумму. А долг бильярдиста то же самое, что и карточный.

В общем, Жорж, он же Рыжий, был крепко бит, но руки сохранил и после выздоровления появился у нас, в саду Баумана.

Все это про Евгения – Жоржа нам рассказал Юрка. Нисколько не щадя реноме своего друга. Мы впервые увидели, что и друзья могут устраивать вот такие мелкие подлянки.

Таким образом, в бильярдном, насквозь прокуренном зале, мы появились вместе с Юркой и Жоржем как бы одной компанией.

Залом командовал худой, высокий, одноглазый, что делало его особенно страшноватым, Владимир Владимирович. Только так его и звали. Теперь бы я сказал, что он по нашему нынешнему думскому сленгу был «смотрящим».

Юрка с Владимиром Владимировичем долго о чем-то беседовал. Мы слышали только отрывки, вроде: «зуб даю», «да, Владимир Владимирович, падлой буду», «да отдавать, как все» и ещё разное, нам не очень понятное. Но вот Юрка передал что-то в руку «смотрящему» и ввод Жоржа в семью бауманских бильярдистов состоялся.

На самом деле, мы сразу увидели – Жорж дело знал. Гибкий, худой, он играл быстро, хлестко, в меру азартно и пошло, пошло.

Мы постигали азы бильярда и уже не бредили «сицилийской защитой». Мы освоили новую терминологию, рассказывали друг другу, как наш рыжий Жорж, используя «абриколь» и «боковик», взял два шара в американке. А его соперник пытался применить «оттяжку» и «круазе», да мало что получилось. Наш Жорж и эту партию взял. На самом же деле мы не очень понимали значение этих «оттяжек», «абриколей» и «круазе» – но какая терминология! И как сладок стук костяных шаров.

Кстати, в особом месте у Владимира Владимировича хранился кий из красного дерева и шары. Мы их однажды видели, они лежали в коробке в гнездах из красного бархата, и все были желтоватого цвета. Нам сказали, что это из бильярдного набора самого князя Голицына. Конечно, ни этим кием, ни шарами никто не играл.

Существовала легенда, что князь Голицын незримо игру наблюдает. И не дай Бог взять его кий. Сразу или глаз кривой, или рука отсохнет. И мы тихонько, но верили.

Вскорости мы поняли, что эти завсегдатаи бильярда друг с другом и не играют. Мол, и так ясно. Кто есть ху.

Основное было – поймать живца. То есть, или любителя, или «игрока», но денежного. Любители были. Особенно военные. Вот тут-то и начиналось главное действо. Особенно выделялся наш Жорж. Первую партию он проигрывал. Отыграться на второй ему «с трудом» удавалось. И третью и четвертую проигрывал. А когда сумма достигала внушительного размера (а это не шахматы, по рублику не играют), то Жорж выигрывал обязательно. Но – осторожно. С разницей в один – два шара (игралась в основном «американка». Бьешь любым – любого). Таким образом, проигравший, а иногда и на хорошие деньги, себя одураченным не чувствовал. На самом деле, игра почти на равных. Одного шара не хватило.

Пришел однажды мужичок. Сразу видно – залетный. И неумеха. Что ему в бильярдной. Вероятно, до своей электрички долго ждать, вот и решил пока покатать шары. Это он объяснял завсегдатаям, которые, конечно, серьезно все выслушивали.

– Да есть ли у тебя, на что играть?

Мужик: – А на интерес не получится?

Жорж: – Нет, батя, на интерес в доме пионеров играют. А здесь, хоть мы тоже учимся ещё, но по маленькой вот я, например, с тобой сыграю.

Мужик долго мялся. Стоял, смотрел, как играют. Вздыхал.

Снял телогрейку.

– Ну, ладно, – это к Жоржу. – Давай, но только по маленькой.

Вот так и заглотил мужик крючок.

Мы, наблюдатели этой сцены, стонали про себя от восторга. (Вот гаденыши были). Знали, знали, как сейчас Жорж, ломая комедию, начнет мужика раздевать.

– Да ты откуда? – спросил Жорж.

Место проживания «живца» знать желательно. Мало, как сложится.

– Я с Голутвина, – ответил мужик.

Жорж был удовлетворен. Билет до Голутвина не дорогой, на проезд он мужику денег оставит.

Первую партию Жорж, как положено по сценарию, проиграл. Мужик, дурачок, изобразил радость, предложил вторую.

Но отыгрыш. И вторую выиграл. Правда, с одним шаром, но все же. Деньги сунул за пазуху, потом достал аж целый тридцатник – или красненькую. Поставил – и, как водится, проиграл.

Но проигрыш не обидный, об одном шаре. Жорж водил «живца» на поводке – то отпускал, «проигрывая», то подтягивал.

Мужик же вошел в азарт. Нам его даже стало немного жалко.

Ну, чистый фраер, да и только.

Он вспотел, мелом измазал и пиджак, и щеку, и руки. Партий уже отыграно Бог знает сколько, а мужик все не мог решить главную задачу Жоржа – играть по крупной.

Наконец, Жорж не выдержал.

– Ну, чо мы меньжуемся. Давай махнем по красненькой разок.

– Ну, разок можно, – сказал после долгой паузы мужик. На кон была поставлена ещё одна тридцатка. Мужик выиграл.

– Ну, фарт пошел, – захохотал мужик.

– Давай по полтиннику, у меня есть, – мужик долго шарил за пазухой и полтинник достал. Бог мой, какие деньги!

Наш Жорж знай кий мелом трет и все якобы вздыхает. Даже к нам повернулся: – Эх, пацанва, видно мне сегодня без фарта. – И так нагло нам подмигивает.

Жорж опять проигрывает и тут мужик сломался. Старая пословица: «Жадность фраера сгубила», а сколько столетий живет. Во дворе говорили, что впервые её произнес Понтий Пилат, когда узнал, что Иуда выдал своего Учителя.

Так вот, мужик сломался.

– Давай по соточке, чего уж мелочиться.

– Лады, давай, только я уже в долг возьму, – сказал Жорж и на самом деле пошел к Владимиру Владимировичу. На кону уже было, худо – бедно, по маленькой, а набежало уже более двух тысяч рублей. Мы застыли, наблюдая крах, гибель, можно сказать, конец несчастного мужика. Через несколько партий, проигранных Жоржем, он наконец, пускает в ход свою коронку.

– Вот что, друг. Время уже позднее, давай снимем кон (то есть, сыграем на все). А на кону уже более 4 тысяч. Полновесных советских рублей! Это при среднемесячной зарплате советского трудящегося в 500 рублей.

Все застыли. Мужик думал долго. Жорж вспотел. Даже рубаха на плечах и спине стала тёмно-серого цвета. И волновался он не от чего-либо, вроде как проиграет. Нет, волнение Евгения было только одно, чтобы этот лох не отказался.

Лох, он же фраер, он же мужик после долгих раздумий согласился. Но… при условии – разбивает кон он.

– Да конечно. Да ради Бога, – почти заблеял Жорж. Все. Игра сделана. 4 тысячи рублей остаются на кону. А фраеру – билет до Голутвина и гудбай, как говорят наши дорогие союзники.

Шары поставлены. Ставил сам Владимир Владимирович. Мужик перекрестился. Вздохнул. И катанул первый шар. Один – два – три – четыре шара сразу оказались в лузе. Невольно даже прожженные профессионалы, мастера кия, ахнули. Ибо далее наш мужик, фраер из Голутвина, не дал Жоржу ни одного шара. Всю игру сделал, как говорят, с одного кия.

Тишина была такая, что слышно было шуршание купюр, небрежно засовываемых мужичком за пазуху.

– Ну, прощевайте, за игру спасибо. Вот сотня на беленькую с шампусиком, прощевайте ещё раз, – и мужик вышел из зала.

Жорж переглянулся с Владимиром Владимировичем и пошел с Юркой следом.

Мы уже понимали. Сейчас будут у этого мужика отбирать выигрыш. Так бывает. Поэтому Жорж Юрке всегда часть выигрыша отдает, а Юрка смывается.

Мы выскочили следом. Мужик шел медленно. Рюкзачок перекинул через плечо.

– Эй, друг, погоди-ка, – хрипло произнес Юрка. Но он, да и мы, не заметили, как рядом с мужичком оказались двое. Под два метра, в телогрейках, галифе и прохорях[11].

– Ты, брат, не видишь, человек на поезд спешит. Чё сказать хочешь – скажи нам. Мы за него мазу[12]держим, – ответил один из парней и стало Юрке и Жоржу ясно, что сказать им нечего.

Они молча повернули в бильярдный зал. А мы тихонько прыснули в разные стороны.

Евгений больше в саду Баумана не появлялся. Вообще – исчез. Ещё бы – такой долг почти всем бильярдистам. Да что долг. Позор! Обули как лоха.

Юрка сидел дома около года. Мы приносили ему нехитрую снедь. Затем, когда сломанные ребра зажили, он тоже съехал. Соседи говорили, поменялся в другой район.

Мы сделали вывод – играть в азартные игры нужно только с близкими друзьями. А уж такой возраст у нас наступал, что оказалось – лучшая игра в карты – в «Акулину», с девочками. Фант – поцелуй. В сад Баумана мы ходить продолжали и слышали стук шаров. Но заходить в бильярдную нам пока не хотелось.

Танцплощадка

Танцплощадка располагалась за гротом, который теперь является памятником регионального значения.

На танцплощадке были, конечно, танцы. Играл оркестр, девочки, девушки и барышни танцевали друг с другом. Хотя уже и мужчин было немало. Особенно военных.

Мы, пацаны ещё, но уже подрастающие, смотрели на это действо рук, ног, тел, смеющихся лиц, блестящих глаз внимательно. Учились.

Руководила всем этим достаточно сложным механизмом Тоня. Нам она казалась совершенно взрослой, а было-то ей годов 20 с небольшим. Тоня продавала билеты, объявляла танцы, иногда и сама танцевала и, главное, улаживала споры сердечные, приступы ревности горячих лейтенантов или опасные разборки среди мелкой или средней шпаны. «Серьезные люди», как вы понимаете, на танцы не ходили.

Нас, мальчишек не из явной шпаны, но стремящейся, Тоня, как правило, в середине вечера на танцплощадку пускала. Да и вообще, потом начиналась неразбериха. Кто-то выходил. Новенькие толкались. Да и на площадку мы стремились только, когда приходил (если можно так выразиться) Лешка – танцор. Он не подходил, а подъезжал, у него не было ног. А тележка для тех времен была стандартная: сколоченная деревянная платформочка с подшипниками. Ну, ещё подстилка. Ремень, который культи ног прихватывал. Да два бруска, как правило, подбитые наждачной бумагой. Это чтобы толкаться было удобнее. Да зимой не скользили бруски.

Леша подъезжал к танцплощадке, закуривал. Все уже знали, он не разговаривает, когда на тележке. Поэтому ребята, кто поздоровее, его поднимали через ступеньки и заносили прямо на скамейку. И вот когда он сидел на скамейке, мы, да и все, видели, какой это красивый парень. Мощная шея, разворот плеч, торс – ей Богу, всем нам тут же хотелось походить на Лешку. Мы были его негласные адъютанты. Да и снять со скамейки могли, ежели по двое с каждой стороны тележки. Гимнастерка летом, всегда чистая. А зимой зеленый ватник. И только одна медаль «За отвагу». Уж в медалях мы разбирались. Даже в немецких. Поэтому знали, «За отвагу» и давали за отвагу. И только.

А Тоня объявляла. Чтобы нас не выдернула какая-нибудь шлендра на танец, мы прятались за Лешкиной скамейкой.

Музыка же играла. Тонька звучно объявляла: вальс-бостон. И без перерыва – фигурный вальс. То она объявляла медленные и романтические танцы – что это такое, мы не знали. То – па-де-грас или фокстрот. Или совсем сногсшибательное танго с плетением.

Да кто из танцующих знал все это. Сомнительно. Поэтому танцоры и плели, что подсказывает фантазия да плотно к тебе прижатое тело партнерши.

Где-то в середине танцевального вечера Лешка вдруг оборачивался к нам. «Снимите», – командовал он. Мы тотчас снимали его со скамейки и – Леша пускался в танец. Всегда танцоры останавливались, становились в круг. Музыка играла пленительное танго. И мы к удивлению почти сразу переставали замечать, что у Леши нет ног. Он толкался одной рукой. Дрогой – нежно, но властно держал женщину. Глаза полузакрыты, он напевает какие-то незнакомые слова – «бессаме, бессаме мучо» – вокруг застывшие лейтенанты и Тоня крутится. То он обводит её вокруг себя, то она отлетает от партнера, да так, что все ахают. Танец заканчивается, как и всякое танго – партнер опускает даму на колено и нежно её целует.

Поверьте мне, дорогой читатель, все это так и было.

Но музыка замолкала. Перерыв, объявляла Тоня и вместе с нами поднимала Лешу на скамейку. Только тут мы видели, что Леша насквозь мокрый, а Тоня плачет. Беззвучно. Просто текут слезы. И текут.

Вояки подходили к Алексею. Где, на каких фронтах. Обычный разговор тех, кто выжил.

* * *

Лешу мы и провожали. Шли тихонько рядом, помогали перейти улицу Старую Басманную. Леша жил недалеко, в Гороховском переулке. В его дворе с кустами сирени была скамейка.

Мы поднимали Лешу, доставали одну бытылку пива, конечно «Жигулевское», и начинался разговор за войну.

Нас война очень интересовала. Мы ведь были из неё. А вот рассказать самую суть, как там, в бою. И очень ли страшно.

И многое другое – нам никто не мог. Ибо отцы наши этого уже никогда не расскажут.

Леша был в этом отношении молодец. Рассказывал нам все, что знал. Что испытал в свои 22 года.

«Бой – это, пацаны, – не то, что в кино, где парень из нашего города». – Глоток пива.

«Бой – это кончается нормальное соображение. Но ты должен понимать, что будешь думать о себе – пропадешь сразу.

А не думать о себе тебе не дает страх, испуг. И не дай вам Бог, пацаны, видеть человека, в которого попала пуля.

В меня пуля не попала. Я наступил на мину. Хорошо ещё, по колено оттяпали. Вот жду, обещают протезы к празднику

7 ноября. Да вообще, мы на это минное поле могли и не идти. Были бы живы и целы. Да отцы – командиры, мать…»

Тут Леша замолкал и начинал плакать, как ребенок, как мальчишка, которого несправедливо обидели. Уж мы-то знали, как это бывает.

* * *

А через год нам во дворе кто-то сказал, скорее всего Зинка или Лидка, которые все знали и везде бывали, что на танцплощадке в Бауманском саду будет прощальный вечер руководительницы танцплощадки Тоньки.

Мы не могли не пойти.

На танцплощадку пускали всех. Оркестр был какой-то нарядный. Все в рубашках и галстук-бабочка. Это мы уже видели в журналах союзников. И вдруг на сцене появилась Тоня. В белом платье, с красным, неземным газовым шарфом. Ах, какая она была красивая.

А рядом с ней стоял красавец в смокинге. Правда, с костылями, но такой был ослепительный Лешка – танцор, что толпа танцующих просто замерла.

– Дорогие друзья, – сказала Тоня, и конечно заплакала.

– Дорогие друзья. Я прощаюсь с вами. Мы с Лешей расписались и теперь нас никто не разлучит. И я рожу ему мальчика.

И он будет прекрасным танцором. Спасибо вам за все».

Музыканты заиграли танго, Леша и Тоня обнялись и просто стояли.

Красивее этого я ничего в жизни не видел.

15–19 сентября

Антони

Сны

Апрель 2014

Антони. Франция

Герой нашего рассказа не очень старый. В 1941 году ему было 19 лет. «Зрелый» возраст, чтобы дать отпор наглому и вероломному врагу. А к 1945 году исполнилось соответственно 23 года. В описываемый же период – 1980 год – исполнилось Сергею Михайловичу Веснину 58 лет.

Ещё два года и – пенсия. Да кроме пенсии есть ещё и инвалидность. Правда, по воле какого-то кретина и идиота каждый год нужно идти на переосвидетельствование – не отросла ли рука!

Но в комиссии по инвалидности Сергея Михайловича помнили. Придя во второй раз на «подтверждение» инвалидности и простояв в очереди да послушав грубую медсестру необъятных размеров, он вошел в кабинет, отстегнул протез (а руки не было вовсе, полностью, культя у плеча) и этим протезом так шваркнул по столу, что разлетелись все бумаги да сам протез треснул в нескольких местах.

Медперсонал, то есть комиссия, испугалась не на шутку.

Умоляли его успокоиться. Но правильнее и мудрее всех поступил председатель комиссии, пожилой врач и военный хирург в период Великой Отечественной войны, Розенфельд Игорь Львович. Во-первых, он тут же выставил всю комиссию из кабинета, во-вторых, обратился к Сергею Михайловичу неожиданно, резко и быстро.

«Серега, тебе сотку или помене?»

Сергей фронтовой реакции не растерял.

«Сотку и конфетку не забудь».

«У нас было, – пропел Игорь Львович. – За погибших», – произнес он, выпил свой стакан, сел и заплакал. Тут и Веснин зашелся, да так, что впору наливать по второму.

Хотя плакали они об одном и том же, но все-таки немного и о своем.

Серега плакал о всех ребятах, что потерял на фронтах. О любви, которая так и не пришла к нему за всю его жизнь и ещё о чем-то, что словами и не скажешь вовсе.

Профессор Игорь Львович плакал обо всех своих, что исчезли в Бабьем Яру. О раненых, которых спасти не успел или не смог. О любимой, оставшейся в братской могиле после очередной бомбежки их госпиталя. Да ещё и о многом. О чем иногда плачут мужчины. А объяснить близким, почему вдруг мужик начинает «реветь белугой», не могут. Вот и отговариваются. Мол, опять «Реал» выиграл и это очень обидно. Домашние уж точно считали главу семейства немного подвинутым на этом дурацком футболе. (Да вот вовсе и не в нем дело, оказывается).

* * *

Сергей Михайлович просыпался всегда рано. Включал приемник и начинал налаживать жизнь. В своей однокомнатной, что в Волковом переулке, недалеко от Краснопресненского метро.

К чести Сергея, он не обрюзг, пить – много не пил. С одной рукой, правой, управлялся по немудренному хозяйству легко.

А в домах отдыха в Крыму, куда ему как ветерану и инвалиду, путевку дали под осень, и вовсе забывали про его «маленький недостаток». Особенно когда он играл в волейбол или баскетбол. Партнеры ещё и орали на него, когда мяч терял. Рука-то одна!

Семья? Нет, конечно, семья вроде бы была. Вернее – были. После войны да и до нынешнего времени ох как не хватало мужска полу.

А Сергей был мужик просто интересный. Без руки – так это – не без мозгов, – рассуждали дамы, собираясь соединиться с Сергеем Михайловичем.

Но браки распадались быстро. Просто через некоторое время Сергей Михайлович начинал задумываться и, таким вот тихим образом, брак подходил к концу.

С какого-то времени Сергей решил не жениться вовсе. И зажил в свое нехитрое удовольствие.

* * *

Сергей, после ночной смены (сторож, сутки через двое) засыпал быстро и без особых проблем. В виде снотворных или травок. Ничего ему не требовалось. И даже с интересом засыпал. Ибо снилась всегда только война. И было иногда страшно. Холодели мышцы ног, захватывало дыхание. Просыпался же Сергей и сразу понимал – сон! Всего только сон. А он лежит себе на удобной кровати и ему ничего не грозит. И он бормотал, как его бабушка в детстве учила: «А ты, милок, плюнь да скажи: куда ночь, туды и сон. А коли мертвяки присняца, так это к плохой погоде, так что ничево страшново, касатик мой».

Вот ведь как. Сколько времени прошло, в каких предрягах не побывал, а все как пацан. Он усмехался. Как проснется, прежде всего и шептал: куда ночь, туда и сон.

Жены его не понимали. Да он и не объяснял им ничего.

* * *

Часто всего ему снились соревнования по гимнастике. Он в 1941 году как раз выходил на мастера спорта. Для этого нужно было выиграть первенство Москвы. Соревновались в спортклубе «Строитель», что на Разгуляе. Да не получилось. Сразу 22 июня 1941 года его призвали, курсы артиллерии и на фронт. Так вот накрылась гимнастика.

Сергею в который раз снится, что он подходит к брусьям. Все помнит, все элементы. Подъем разгибом. Выход на стойку. Переворот. Опять стойка. И соскок в два оборота. Но в какой-то момент его охватывает страх. Он же – с одной рукой. Как же он выполнит подъем разгибом. А стойку на руках. Он видит, как летит сниз, с брусьев на мат. И тренер шепотком его материт:

– Соберись и ещё один подход.

А Сергей плачет. Он почему-то не может объяснить тренеру, что у него нет руки и никак он не может выступать на брусьях.

Сергей просыпается и в блокноте записывает: пойти в «Строитель», разыскать ребят, как они там.

(Ещё не знает, что никого в живых уже нет).

* * *

Так же часто ему снится фронт под Вязьмой в 1941–1942 годах. Особенно этот немец. Немец лежал от него на небольшом взгорке уже как с неделю. Вернее, лежал-то он давно, верно ещё с зимы 1941 года. Да вот к марту, когда все подтаяло, и стал он постепенно появляться из-под снега.

А Серега лежал в ямке, что именовалась серьезно окопом, наблюдателем для своей пушечки и уже неделю к немцу приглядывался. Было чего. На немце была ветровка зеленых расцветок. Ремень да сумка непонятного назначения. Что тоже волновало Сергея.

А главное – были на немце ботинки. Они, целехонькие, подошвами выходили на Сергея и блистали на них шипы.

Все, ежели добуду, то скользить по насту не придется. И подвижность будет хоть куда.

Но была опасность. Немцы как правило, своих не бросают. Худо-бедно, но собирают убитых. А иногда вот вроде по невозможности забрать тело оставляют его. На поле боя. Жертвуют своим товарищем боевым и он становится приманкой для советского красной армии солдата. Ведь много чего можно на немце добыть. И ремни с надписью на бляхе «God mit uns». И зажигалки. И обувка. А ежели повезет, то и браунинг какой-нибудь. Или нож боевой, десантный. Да что там, немец-жмурик всегда желанная добыча солдата.

Вот Серега и наблюдает. Сомневаться есть в чем. Неудобно лежит немец. На взгорке, хотя ноги уже с непростреливаемой вроде стороны. Все равно, подползать можно ночью. В марте ещё морозно. Оттепели пока нет. По насту тихо-тихо, но подползти можно. И снимать ботинки и все остальное – только лежа. Снайпер, ежели за приманкой следит, все же ночью не очень и увидит. Как его приманку советский камарад потрошит.

Серега подполз хорошо. Снизу. Взялся за ботинок. Ах, хорошо. Почти новый. Конечно, Сергей знал, шнурки. Но ножичком подрезал, а тянуть трудно. Видно, примерз ботинок. Он уж крутил ногу потихоньку, но ничего. Не отдавал немец трофей и все тут. Делать нечего, приподнялся Сергей, в немца ногой уперся и ботинок снялся. Со вторым пошло легче. Сережка шнурки даже развязал.

Но вот что такое – сон. У товарища Фрейда бы спросить. Да Сергей такую мудреную фамилию и не слыхал.

В общем, он шнурки на втором ботинке развязывает, а сам понимает: как он все это делает, когда у него одна рука. (То, что он потеряет её значительно позже, ему и невдомек). И вновь страх охватывает его. Но глаза боятся, а руки делают. Снял второй ботинок. Потянул ремень. Бляха отщелкнулась и уже god mit uns здесь как здесь.

Как бы теперь куртку-штормовку-то снять. Немец замерзший. Тут Сергей осторожность и потерял. Увлекся. Стал пытаться немца повернуть удобнее. Вот и повернул. Его как стегануло по руке, аж обожгло всего. Только и подумал: «Ах, сука, перехитрил меня».

Однако ботинки не бросил и пополз в свою ямку. А к утру уж санитары его забрали. Отвоевался Сергей, артнаблюдатель, на месяц. А ежели повезет, то и все два. Больше нельзя, перед ребятами совестно.

Однако, пока он брел с трудом в полевой госпиталь, ботинки не отпускал. Он знает, что делать. Отогнет их, помоет. Шнурки заменит на бечевку. Лишь бы в госпитале не пропали.

А ремень с бляхой он употребил с большой пользой. Уже в сборном госпитале поменял его на спиртяшку и сало с хлебом. Воистину, God mit uns.

С медперсоналом и хлопнул этот подарок можно сказать, с того света.

Вот какой сон снился Сергею Михайловичу. Да часто, но с вариациями.

* * *

А в госпитале случилась у Сергея любовь. Его не отправили глубоко в тыл. Мол, здесь солдат перекантуется. И снова на передок. До следующего свидания.

Вот Сергей и кантовался. И по мере заживления предплечья все чаще бегал в подразделение, которое все называли «банно-прачечный трест».

Девочки и женщины работали там по мобилизации из деревень Пензенской, Кировской и других областей необъятной страны. И работали они очень тяжело. Как вспоминала потом одна из них, иногда очень хотелось, чтобы бомба попала. Да сразу и конец.

Но бомба не попадала. Зато транспорт разный привозил много солдатского белья. То дырявое. То – в крови. То – все вместе. И в том белье и гимнастерках попадались и осколки, и лезвия ножей. Зачастую даже пульки. Девочки плакали, а пули брали себе. Кто-то решил, что это души солдат погибших. И их сберечь нужно.

А руки у женского персонала были все изъедены каустиком. Это – мыло такое было.

Конечно, Сергей влюбился.

Вот и снился ему всегда один и тот же сон: он с подругой у обрыва. Зима. Целуются. Вдруг кричат – в атаку, боец! И Сергей бросается с обрыва вниз. А уже внизу видит, как его любовь плавно скользит по воздуху, все дальше и дальше в небо.

После такого сна Сергей Михайлович просыпался всегда хмурый. Молча пил чай и гулять не шел. А открывал патефон, ставил песни Шульженко и тихонько подпевал. На душе было очень тоскливо. Ведь он так и не нашел после госпиталя свою девушку. Как сквозь землю.

* * *

А запах того полевого госпиталя, запах соды, каустика, он помнит до сих пор.

* * *

Сергею Михайловичу на фронте, в общем везло. Так с пушками своими он и двигался на Запад. Менялся калибр пушек. Менялся и состав полка. Стал Сергей уже офицером. Не очень высоких чинов, но все же. Вот так вошел в Австрию. Уж не упомнит сейчас, в каком местечке это все произошло. Точно помнит – недалеко от Вены.

Время – чудо. Все цветет. Особенно вишни белым цветом. Начало мая. Год 1945.

Вот и везенье. Начальство корпуса распорядилось подобрать для отдыха комсостава пару-тройку пансионатов. И возложило эту работу на лейтенанта Веснина и его роту.

Ну, Сергей про себя сказал разные слова, обращаясь к Богу.

В войну многие солдаты к вере потянулись. И в самом деле, кто защитит, как не ОН. Вот Сергей и благодарил Господа, что перед самым концом войны послали его и роту не в пекло боя, а совсем вроде как бы в санаторий. С такими мыслями заходит Сергей в один из пансионатов, в холле стоит группа пожилых женщин. Старушек, прямо скажем. А на лестницах – девочки.

Разного возраста – от 8 до 15 лет.

Сергей уже по Европам двигаться привык. Поэтому не оробел, а бабушек спрашивает: «Шпрехен зи русиш?»

Ему же отвечают: «Да, Ваше превосходительство. Уж более 70 лет мы говорим по-русски».

Сергей так и сел. Начал, конечно, дам расспрашивать. Под рефрен шепота детей: «Нихт шиссен, нихт шиссен, герр оберст…» и ещё разное, что Сергею было нипочем не понять.

Оказалось, что в этом особняке живут престарелые русские эмигрантки. Их американцы обещали отвезти в Италию вместе с девочками, но видно что-то не заладилось.

Но дальше – больше. Оказалось, что все бабульки – баронессы да графини. Видеть их Сереге пришлось впервые. Сначала некоторые пытались говорить с ним по-французски, но где уж там. Бабки ничего не понимали. Ибо знали ещё по той, далекой и пропавшей России, что офицер армии Императора конечно по-французски изъясняться был обязан.

Оказалось, что бабки в 1943 году открыли в доме бесплатный пансионат для немецких девочек, ослепших во время бомбежек. (Кстати, ковровые бомбежки осуществляли англичане и американцы).

Сергей пришел в себя быстро и прежде всего передал в корпус информацию. Получил приказ расквартироваться на территории приюта и оказать возможную помощь слепо-больным. А так же взять их под охрану.

Первые сутки прошли хорошо. Особенно когда подвезли продукты. И девочки перестали бояться. Сергей уже понимал, бабульки объяснили. Они подходили и пальцами по лицу. Это значит, узнавали, что за человек.

Но что-то в душе Сергея было не так. Какая-то тревога. Что это я – думал он. Войне вот-вот и конец. Здесь тихо. Боестолкновений не предвидится. Так чего же я мандражирую. Он вспоминал, как часто бывали в окопах бойцы правы.

«Эх, сегодня меня убьют», – с горечью говорил боец. И как ни ругали его, а ведь убивало. Вот и не верь в предчувствия.

Оно, это «предчувствие» и появилось в виде абсолютно пьяного майора на «виллисе».

Подозвал. Сергей по форме доложил. Мол, рота охраняет по распоряжению штаба корпуса слепо-больных и обслуживающий персонал.

«Ну, пойдем, посмотрим на твоих слепых немочек», – басил майор.

Сергей уже понял – дело будет плохо. Предложил ему выпить. Выпили. Теперь пойдем. Оказался он из рядом расположенного танкового батальона. Ну, начал приставать к девочкам. А они же слепые. Ничего не понимают. Да и маленькие.

Короче, пришлось его изолировать. Правда, он успел избить старшину. И Сергея все уговаривал. Мол, ты что, эту немчуру жалеешь. А они наших тоже жалели, ты думаешь.

И предложил Сергею. Давай, мол, двух девочек возьмем и тогда я это дело замажу, у меня в штабе все кореша.

А ежели нет, тебе, лейтенант, не жить. Мне особый отдел поверит. А не тебе, желторотику!

Вот так излагал все пьяный майор. Когда протрезвел, отпустили. Хорошо, Сергей сообразил сразу в штаб послать донесение о художествах майора. Оно и спасло его вскорости.

В общем, отпустили майора после отрезвления. На свою беду. Майор, гаденыш, обиды Сергею и его роте не простил. Вывел вечером танки, объявил, что обнаружил гнездо власовцев и начал их долбать.

Сергей бабулек и девочек с сопровождающими отправил по тропке к перевалу. Там их должны были ждать американцы. А сами приняли бой. Сергей понимал, сдаться – невозможно. Объяснить танкистам – тем более. Что делать. Сообщил в корпус, что ведет бой с танковым батальоном. Нашей же, Советской Армии. На этом военная страда Сергея закончилась вчистую.

Просто рвануло ему руку. И больше он ничего не помнит.

* * *

Очнулся в госпитале. Без руки. Оторванной снарядом своего же танка. За 5 дней до полной капитуляции Германии.

Ну, потом пошла рутина. Допросы. Объяснения.

Выяснилось. Что танковый батальон был разбит ротой Сергея. Погиб и мерзавец майор. Уцелели только девочки немецкие да графини-бабульки. Да сопровождающие из роты. Их на перевале ждали американцы. Дальше они ехать не решались – советская зона.

Вот так за 5 дней до Победы потерял Сергей и бойцов своих. И руку. И все – от своих же, что и было самым обидным.

* * *

Сергею часто снится, как он с чемоданчиком спешит в спортзал «Строителя» на Разгуляе. В голове прокручивает комбинации на брусьях, кольцах, перекладине. И сон не подсказывает ему, что без руки всего этого он выполнить не сможет.

* * *

А вот этот злосчастный бой ему не снится никогда.

6 апреля 2014 Антони

«…Когда пилотам, скажем прямо, делать нечего…»

Ноябрь 2013

Антони. Франция

Автор не утверждает, что все описываемые события и обстоятельства – чистая правда.

Разгром

22 июня 1941 года Германия объявила войну СССР. Не вероломно. Не внезапно. Для того, чтобы более ясно представить сложившуюся в Европе обстановку к 1941 году, я хочу предложить прочесть письмо Гитлера к Муссолини от 21 июня 1941 года. То есть, за день до начала ещё не виданной в мире бойни. По ожесточению. По варварским действиям СС и Вермахта на оккупированных территориях. По страшному геноциду.

Вот это письмо.

Дуче!

Я пишу Вам это письмо в тот момент, когда длившиеся месяцами тяжелые раздумья, а также вечное нервное выжидание закончились принятием самого трудного в моей жизни решения. Я полагаю, что не в праве больше терпеть положение после доклада мне последней карты с обстановкой в России, а также после ознакомления с многочисленными другими донесениями. Я прежде всего считаю, что уже нет иного пути для устранения этой опасности. Дальнейшее выжидание приведет самое позднее в этом или в следующем году к гибельным последствиям.

Обстановка. Англия проиграла эту войну. С отчаяньем утопающего она хватается за каждую соломинку, которая в ее глазах может служить якорем спасения. Правда, некоторые ее упования и надежды не лишены известной логики. Англия до сего времени вела свои войны постоянно с помощью континентальных стран. После уничтожения Франции – вообще после ликвидации всех их западноевропейских позиций – британские поджигатели войны направляют все время взоры туда, откуда они пытались начать войну: на Советский Союз.

Оба государства, Советская Россия и Англия, в равной степени заинтересованы в распавшейся, ослабленной длительной войной Европе. Позади этих государств стоит в позе подстрекателя и выжидающего Североамериканский Союз. После ликвидации Польши в Советской России проявляется последовательное направление, которое – умно и осторожно, но неуклонно – возвращается к старой большевистской тенденции расширения Советского государства. Затягивания войны, необходимого для осуществления этих целей, предполагается достичь путем сковывания немецких сил на Востоке, чтобы немецкое командование не могло решиться на крупное наступление на Западе, особенно в воздухе. Я Вам, Дуче, уже говорил недавно, что хорошо удавшийся эксперимент с Критом доказал, как необходимо в случае проведения гораздо более крупной операции против Англии использовать действительно все до последнего самолета. В этой решающей борьбе может случиться, что победа в конечном итоге будет завоевана благодаря преимуществу всего лишь в несколько эскадр. Я не поколеблюсь ни на мгновенье решиться на этот шаг, если, не говоря о всех прочих предпосылках, буду по меньшей мере застрахован от внезапного нападения с Востока или даже от угрозы такого нападения.

Русские имеют громадные силы – я велел генералу Йодлю передать Вашему атташе у нас, генералу Марасу, последнюю карту с обстановкой. Собственно, на наших границах находятся все наличные русские войска. С наступлением теплого времени во многих местах ведутся оборонительные работы. Если обстоятельства вынудят меня бросить против Англии немецкую авиацию, возникнет опасность, что Россия со своей стороны начнет оказывать нажим на юге и севере, перед которым я буду вынужден молча отступать по той простой причине, что не буду располагать превосходством в воздухе. Я не смог бы тогда начать наступление находящимися на Востоке дивизиями против оборонительных сооружений русских без достаточной поддержки авиации. Если и дальше терпеть эту опасность, придется, вероятно, потерять весь 1941 год, и при этом общая ситуация ничуть не изменится. Наоборот, Англия еще больше воспротивится заключению мира, так как она все еще будет надеяться на русского партнера. К тому же эта надежда, естественно, станет возрастать по мере усиления боеготовности русских вооруженных сил.

А за всем этим еще стоят американские массовые поставки военных материалов, которые ожидаются с 1942 г.

Не говоря уже об этом, Дуче, трудно предполагать, чтобы нам предоставили такое время. Ибо при столь гигантском сосредоточении сил с обеих сторон – я ведь был вынужден со своей стороны бросать на восточную границу все больше танковых сил и обратить внимание Финляндии и Румынии на опасность – существует возможность, что в какой-то момент пушки начнут сами стрелять. Мое отступление принесло бы нам тяжелую потерю престижа. Это было бы особенно неприятно, учитывая возможное влияние на Японию. Поэтому после долгих размышлений я пришел к выводу, что лучше разорвать эту петлю до того, как она будет затянута. Я полагаю, дуче, что тем самым окажу в этом году нашему совместному ведению войны, пожалуй, самую большую услугу, какая вообще возможна.

Таким образом, моя оценка общей обстановки сводится к следующему:

1. Франция все еще остается ненадежной. Определенных гарантий того, что ее Северная Африка вдруг не окажется во враждебном лагере, не существует.

2. Если иметь в виду, Дуче, Ваши колонии в Северной Африке, то до весны они, пожалуй, вне всякой опасности. Я предполагаю, что англичане своим последним наступлением хотели деблокировать Тобрук. Я не думаю, чтобы они были в ближайшее время в состоянии повторить это.

3. Испания колеблется и, я опасаюсь, лишь тогда перейдет на нашу сторону, когда исход всей войны будет решен.

4. В Сирии французское сопротивление вряд ли продлится долго – с нашей или без нашей помощи.

5. О наступлении на Египет до осени вообще не может быть речи. Но, учитывая общую ситуацию, я считаю необходимым подумать о сосредоточении в Триполи боеспособных войск, которые, если потребуется, можно будет бросить на Запад. Само собою понятно, Дуче, что об этих соображениях надо хранить полное молчание, ибо в противном случае мы не сможем надеяться на то, что Франция разрешит перевозку оружия и боеприпасов через свои порты.

6. Вступит ли Америка в войну или нет – это безразлично, так как она уже поддерживает наших врагов всеми силами, которые способна мобилизовать.

7. Положение в самой Англии плохое, снабжение продовольствием и сырьем постоянно ухудшается. Воля к борьбе питается, в сущности говоря, только надеждами. Эти надежды основываются исключительно на двух факторах: России и Америке. Устранить Америку у нас нет возможностей. Но исключить Россию – это в нашей власти. Ликвидация России будет одновременно означать громадное облегчение положения Японии в Восточной Азии и тем самым создаст возможность намного затруднить действия американцев с помощью японского вмешательства.

В этих условиях я решился, как уже упомянул, положить конец лицемерной игре Кремля. Я полагаю, т. е. я убежден, что в этой борьбе, которая в конце концов освободит Европу на будущее от большой опасности, примут участие Финляндия, а также Румыния. Генерал Марас сообщил, что Вы, Дуче, также выставите по меньшей мере корпус. Если у Вас есть такое намерение, дуче, – я воспринимаю его, само собой разумеется, с благодарным сердцем – то для, его реализации будет достаточно времени, ибо на этом громадном театре военных действий, наступление нельзя будет начать повсеместно в одно и то же время. Решающую помощь, Дуче, Вы можете всегда оказать тем, что увеличите свои силы в Северной Африке, если возможно, то с перспективой наступления от Триполи на запад; что Вы, далее, начнете создание группировки войск, пусть даже сначала небольшой, которая в случае разрыва Францией договора – немедленно сможет вступить в нее вместе с нами и, наконец, тем, что Вы усилите прежде всего воздушную и, по возможности, подводную войну на Средиземном море.

Что касается охраны территорий на Западе, от Норвегии до Франции включительно, то там мы, если иметь в виду сухопутные войска, достаточно сильны, чтобы молниеносно прореагировать на любую неожиданность. Что касается воздушной войны против Англии, то мы некоторое время будем придерживаться обороны. Но это не означает, что мы не в состоянии отражать британские налеты на Германию. Напротив, у нас есть возможность, если необходимо, как и прежде, наносить беспощадные бомбовые удары по британской метрополии. Наша истребительная оборона также достаточно сильна. Она располагает, наилучшими, какие только у нас есть, эскадрильями. Что касается борьбы на Востоке, Дуче, то она определенно будет тяжелой. Но я ни на секунду не сомневаюсь в крупном успехе. Прежде всего я надеюсь, что нам в результате удастся обеспечить на длительное время на Украине общую продовольственную базу. Она послужит для нас поставщиком тех ресурсов, которые, возможно, потребуются нам в будущем. Смею добавить, что, как сейчас можно судить, нынешний немецкий урожай обещает быть очень хорошим. Вполне допустимо, что Россия попытается разрушить румынские нефтяные источники. Мы создали оборону, которая, я надеюсь, предохранит нас от этого. Задача наших армий состоит в том, чтобы как можно быстрее устранить эту угрозу.

Если я Вам, Дуче, лишь сейчас направляю это послание, то только потому, что окончательное решение будет принято только сегодня в 7 часов вечера. Поэтому я прошу Вас сердечно никого не информировать об этом, особенно Вашего посла в Москве, так как нет абсолютной уверенности в том, что наши закодированные донесения не могут быть расшифрованы. Я приказал сообщить моему собственному послу о принятых решениях лишь в последнюю минуту.

Материал, который я намерен постепенно опубликовать, так обширен, что мир удивится больше нашему долготерпению, чем нашему решению, если он не принадлежит к враждебно настроенной к нам части общества, для которой аргументы заранее не имеют никакого значения.

Что бы теперь ни случилось, Дуче, наше положение от этого шага не ухудшится; оно может только улучшиться. Если бы я даже вынужден был к концу этого года оставить в России 60 или 70 дивизий, то все же это будет только часть тех сил, которые я должен сейчас постоянно держать на восточной границе.

Пусть Англия попробует не сделать выводов из грозных фактов, перед которыми она окажется. Тогда мы сможем, освободив свой тыл, с утроенной силой обрушиться на противника с целью его уничтожения. Что зависит от нас, немцев, будет, – смею Вас, Дуче, заверить, – сделано.

О всех Ваших пожеланиях, соображениях и о помощи, которую Вы, Дуче, сможете мне предоставить в предстоящей операции, прошу сообщить мне либо лично, либо согласовать эти вопросы через Ваши военные органы с моим верховным командованием.

В заключение я хотел бы Вам сказать еще одно. Я чувствую себя внутренне снова свободным, после того как пришел к этому решению. Сотрудничество с Советским Союзом, при всем искреннем стремлении добиться окончательной разрядки, часто сильно тяготило меня. Ибо это казалось мне разрывом со всем моим прошлым, моим мировоззрением и моими прежними обязательствами. Я счастлив, что освободился от этого морального бремени.

С сердечным и товарищеским приветом

Его высочеству Главе королевского

итальянского правительства

Бенито Муссолини, Рим.

Отмобилизованные, работающие слаженно, как часовой механизм, части вермахта задачи «плана Барбаросса» выполняли. Пожалуй, стоит сказать, в полном объеме. К сожалению.

70 дивизий Западного и Прибалтийского военных округов были разгромлены, взяты в плен.

Новые 60 дивизий в период с 22 июня – 9 июля также были частично разбиты. Частично взяты в плен.

Немцы заняли Белоруссию. 16 июля – вошли в Смоленск. К середине июля танковые войска вермахта вышли к пригородам Киева.

Разгром войск сопровождался как катастрофической потерей живой силы Красной Армии, так и потерей вооружения. Были выведены из строя свыше 11 тыс. танков, 19 тыс. орудий и минометов, более 1 млн. единиц стрелкового оружия.

При этом Красная Армия не уступала вермахту ни в численности – превосходила, ни в вооружении. Более того, превосходила в танках и авиации.

Но произошло то, что произошло. Теперь давайте остановимся и оглядимся «окрест себя».

«Неожиданность и вероломство» – так везде до последнего времени объясняла советская военная наука и политика поражения Красной Армии в 1941–1942 годах.

Но ясно со времен первобытного строя, что воин, или военная единица, будь то когорта, легион, рота, полк, дивизия, в любое время дня и ночи, в любой точке дислокации должны быть готовы к немедленному военному действию. Будь то нападение или защита.

Так и наши армии Западных военных округов, невзирая на окрики и указания, должны были в любую минуту быть готовыми к жесткому отражению удара.

Ничего этого не произошло. Танковые корпуса исчезли, оставив груды брошенной техники.

Самолеты горели на аэродромах. Потеряно огромное количество стрелкового вооружения.

Армия разбежалась. И произошло это по простой причине.

Исчезли военачальники всех рангов.

И выяснилось – Красная Армия, её солдаты вовсе не были готовы к войне. К бою. К понятию – смерть. К этому понятию вообще мы готовы чисто умозрительно. Но если в царской армии и офицер и солдат понимали, что их служба потребует, быть может, смерти, то в Красной Армии, благодаря нашим генералам типа Ворошилова, Мехлиса и конечно Сталина, армия была морально разложена. И уж никак не готова была умирать.

Добавим сюда 1937 год, разгром всего офицерского корпуса.

Уже давно, с 1930-х годов офицерский корпус Красной Армии был испуган раз, навсегда и насовсем. И этот страх довлел над командирами всех рангов до 1941 года, во время войны и после, вплоть до 1956 года. Развенчания культа.

При этом военные командиры высочайших знаний и военного опыта уничтожались и перед началом войны. И в ходе её. Ну как здесь не бояться и воевать храбро. Вот и началась война с огромной оглядкой на свой «спецотдел».

Некоторые примеры, связанные непосредственно с ВВС, о которых и идет наш рассказ.

1941 год. Май месяц. До начала ВОЙНЫ 1 месяц.

18 мая – арестован начальник Научно-испытательного полигона авиационного вооружения ВВС полковник Шевченко Г. М.

Конец мая 1941 г. – арестован генерал-майор Филин А. И.

30 мая 1941 г. – арестованы генерал-майор авиации Шахт Э. Г., И. П. Сергеев и замнаркома А. К. Худяков.

31 мая 1941 г. – арестован генерал-майор авиации Пумпу П. И.

1 июня 1941 г. – арестован комдив Н. Н. Васильченко.

4 июня 1941 г. – арестован генерал-майор авиации П. П. Юсупов.

7 июня 1941 г. – арестован Штерн Г. М., генерал-полковник.

8 июня 1941 г. – арестован генерал-лейтенант авиации Я. В. Смушкевич.

9 июня 1941 г. – арестован генерал-полковник А. Д. Локтионов.

17 июня 1941 г. – арестован генерал-лейтенант авиации Г. М. Гусев.

19 июня 1941 г. – арестован генерал-лейтенант авиации П. А. Алексеев.

До войны оставалось 2 дня.

24 июня 1941 г. арестован главком ВВС РККА П. В. Рычагов.

Далее перечисляю. Арестованы ведущие генералы ВВС 26 июня 1941 г., 27 июня 1941 г., 28 июня 1941 г., 8 июля 1941 г., 12 июля 1941 г.

В октябре 1941 года и в январе 1942 года расстреляли всех.

И ещё многих, мною не поименованных.

Они были опытны. Мужественны. Молоды – 30–40 лет.

А в это время РККА терпела страшное поражение.

Вся и все бежали. И гражданское население и армия. Хаос и разгром. Паника.

Паника царила и в голове главного человека Страны Советов. Иначе чем объяснить письмо И. В. Сталина У. Черчиллю от 13 октября 1941 г. В котором он просил «высадить 25–30 дивизий в Архангельск или перевести их через Иран в южные районы СССР». И получил достойный щелчок от главы британских империалистов: «…акция, ведущая лишь к дорогостоящей неудаче, – как бы похвальны не были её мотивы, – может быть полезна только Гитлеру.»

25 ноября 1942 года (военные неудачи продолжали терзать страну) было подписано соглашение об участии ВВС Франции в военных операциях на территории СССР.

Во время эвакуации английской и, частично, французской армии основная тяжесть боев по прикрытию выпала на долю французской авиации. Несмотря на значительные потери и общий хаос в стране, французские летчики достойно выполнили свой долг. На самолетах, уступающих «мессерам» они сбили вдвое больше самолетов противника, чем потеряли сами. Так, французы во время воздушных боев потеряли 250 самолетов, Люфтваффе – 684.

Поэтому выбор нашего военного руководства, см. – Сталина, был далеко не случаен. Да и выбирать возможности не было. Никто в 1941–1942 гг. не стремился быть в коалиции с СССР.

Далее все развивалось быстро. 25 ноября 1942 года было подписано соглашение. И к концу года в г. Иваново прибыли французские летчики. Летчики носили французскую форму, вся документация велась на французском языке. Тут же начались тренировки на УТ-2, У-2, затем на ЯК-7 и Як-1.

В марте 1943 года эскадрилья перелетела на прифронтовой аэродром Полотняный Завод.

Любовь

Тямушкина Надя (85 лет).

«Мы всегда прозывались господские. Уж так наши деревенские были привыкшие. Потому что мы всегда при барском доме работали.

Да мы особо и не сердились. Хотя власть уже давно совецкая, а, как поется, жизнь наша – соловецкая.

Нет, нет, ничего не скажу. Жили хоть бедно очень, но не голодно. Голодно уж совсем стало, когда нас от оккупации освободили. Что немцы похватали. Что наши забрали. Но неча Бога гневить, коровку мы сохранили.

Вот значит оккупация. Сначала было страшно. Мы из усадьбы-то сбежали и в деревню нашу «Устье» и нырнули. Немец ничево не успел. Правда. Солдаты нам шоколадные дольки давали и все смеялись: «медхен – шнацирен». Но мы не шнацырели. Во-первых, боялись. Во-вторых, мамаши нас драли. Все потому за нас боялись. Мы ведь все девчонки по 15–16 были красивые. Может, в давности и от господ. Все ведь могло получиться.

Ну, в оккупации ничево не получилось. Немец не успел. Мерз очень. Поэтому весь барский парк на дрова и вырубли. Слава Богу, сосновый бор оставил. Да когда бежали, сожгли усадьбу. Мы уж потом похватали, что могли. Нет, нет, ничево не успел. Даже старосту в деревне не назначил. Значит, наших мужиков спас.

Потому что как оккупация закончилась, так понаехали наши и давай всех допрашивать. Кто, мол, с немцем дружил. Кто ему помогал. И ещё срамоту спрашивал – кто, мол, из наших девчонок с немцем…

А нам-то было по 15 годов. Мы все в рев. Бабы гудеть стали, мол, напишем товарищу Сталину.

Хотя, правда. Мы немцу помогали. Дороги от снега чистили. Они нам за это суп эрзац давали. Да наплевать на эрзац, лишь бы поесть. Но что помогали, то мы молчали. Ума хватало.

Ну, нас в покое оставили. А только сделали недалеко от усадьбы аэродром. Самолетов было мало. Нас не пускали, хоть летчики иногда к нам в деревню приходили. Парни были видные и веселые. У всех шоколад был – нам, девчонкам, давали не то что немец. Не дольку, а сразу как ломанет – так пол плитки.

А мы все девчонки красивые и наши летуны млели. Да и мы, неча сказать, тоже млели. Если бы не мамаши. Больно строги наши родители были. И правильно.

Но к весне 1943 года, как счас помню, все вдруг переменилось.

Нас, девушек, неожиданно собрали в сарае, который давно был переделан под клуб. А был, по секрету, сараем раньше, в котором Мосеич наш, местный мужик, сено держал. Да его с семейством ещё в 30-е годы отправили, где Макар с телятами, а сарай достался нам, то есть колхозу.

Вот собрали нас, девушек и вдруг все эти, с синими фуражками стали вежливые. Уже за оккупацию нас не бранят. Всем дали печенье «Москва». А вкусное. Просто дух захватывает. И дают нам вояки объявленье. Мол, в марте на аэродром прилетает полк иностранный. Будут они жить на Полотняном и воевать тоже немца. Но – иностранцы. К ним нужно внимание и уважение, потому что теперь они – наши боевые товарищи. То есть французы.

Ну, мы не удивлялись. Когда в школу ходили, то про Наполеона знали. Он Москву пожег. И ежели бы пошел старой калужской дорогой, то уцелел бы.

Ну, это ладно.

А эти военные говорят, что мобилизуют нас для помощи этим летчикам, чтобы их кормить и работать при столовой.

Мол, повар есть, ихний. Да и наш. А вы все будете подавальщицы. Вот ваш лейтенант Вахрутдинова Роза Магомаевна все расскажет, покажет и научит. И кроме всего, воинская часть всех вас, девушек, на довольствие поставит.

Ну, мы чё. Во-первых, мобилизованные. Во-вторых, при столовой. При нашем-то голоде, куда как хорошо. И в третьих, летчики. Опять, значит, ребята, молодые. Мы друг на дружку смотрим. Краснеем да хихикаем. Знамо, какие глупости у дур-девок деревенских в голове. Да и не только в голове. Вот мы и почувствовали, что значит подавальщица при летчиках, да иностранных.

Нам дали платья. Хорошие, из шерсти. Уж моя маменька даже всплакнула, мол, ей бы в молодости такое. Уж она бы.

Роза Магомаевна была строгая. Все учила нас спину держать, да не дай Бог в тарелку с борщом чтобы палец попал. И про ногти. И про шею, чтобы мыть. (А мыла то у нас и в помине нет). Но вру. Выдали хорошее, хозяйственное. От нево по телу такая свежесть, что нюхай, где хошь, Господи меня прости.

В общем, все про гигиену нам рассказала. И в столовой репетицию несколько раз проводила. Столовую сделали в оранжереях барских. Очень хорошо и тепло. Немцы маху дали – оранжерею, конюшни, телятник да каретник не разрушили. Видать, не успели. А церковь и родовое барское кладбище было разрушено раньше, ещё до окупациона, нашей властью. Так до сих пор горы кирпича да бурьяна и видны.

И ещё приехала врач. Строгая женщина. Военная. Нас пять девушек отобрали и она нас осматривала. Чему-то удивлялась и по гигиене делала нам инструкцию. Что, мол, и когда надо делать. Да мы сами ученые – нам маменьки давно все растолковали.

И ещё врачиха очень удивлялась, что как это у нас ничего ещё с парнями не было. Галю нашу аж до слез довела. И мы все красные были. Как же ей рассказать, что сначала немец был. А парней мы аж с 1939 года и не видели. Всех подгребли под метелку.

Но и это не все.

Нас потом поодиночке вызывал ещё один, из НКВД который. И разговор вел странный. Мы все потом аж дней пять гадали, что хотел сказать. Потом вроде поняли.

А говорил он с нами, мол, нужно все ж таки с этими французами быть осторожнее. Конечно, фронтовое братство и все такое, но они все ж французы. Единственная надежда, говорит, что они и вы языкам не обучены. Может и обойдется. А что обойдется, не сказал.

Потом о другом совсем заговорил. Мол, они за нас жизнью будут рисковать. Так ежели и у них возникнет чего к нам, мол, то мы, девушки, особо даже препятствий чинить не должны, а оказывать им посильную женскую помощь. Ибо оторваны они и от семей и от любимых подруг. И главное – начальство нас за «дружбу» с летчиками бранить не будет и никаким взысканием мы наказаны не будем.

Вот и пойми. То «осторожнее», то «дружба».

Да мы потом плюнули, но мамам рассказали. Мамы посмеялись, поплакали да и сказали – Бог управит.

В марте 1943 года самолеты прилетели на наш аэродром – Полотняного Завода. Мы с утра были в оранжерее – столовке.

Волновались. Роза Магомаевна нас всех шипром полила. Запах был восхитительный.

И все прошло хорошо. Токо наша Людка, то есть Людмила, понесла ихнему начальнику конпот на подносике. Подошла да как на него уставится. А конпот по подносику то едет к краю.

Тут командир вскочил, поднос придержал, конпот взял да как Людку поцелует. Мы все вслух и ахнули. А…ах! А столовая вся в смех. А Людка наша, Людок то есть, убежала и рыдала минут 20. В туалете, вестимо где. В будке деревянной. Звали командира Ролан де ля Пуап. (Потом он стал Героем Советского Союза). Во как все началось.

За мной начал ухаживать Жан Лебадю. Он был худой-худой, шея тонкая, но носил на шее платок. Мол, это у них так полагается. И все смеялись.

Мы вечерами огородами выходили на тропку, что петляла к реке. И шли тихо-тихо. Потому что были крепко прижатые друг к дружке.

Мы целовались. От Жана пахло какими-то духами, машинным маслом, бензином. И до сих пор, уж чего и не перенесла, а запахи эти – со мной. И нестерпимая нежность к этому худому мальчику меня охватывала. И знала уже, как женщина чувствовала – все для него сделаю.

И, конечно, уже стали понимать друг друга. Да что понимать, у меня первая, можно сказать, любовь. И у Жана.

В апреле полк улетел. Все девочки плакали. Мне было плохо. Хоть Жан и говорил, что все кончится. Он увезет меня в Нормандию. Там у его мамы ферма. Есть и коровы. И лошади. Рисовал мне все. И ещё говорил – лублу тебя, ты мое сердце – это я понимала, хоть и слов не знала никаких.

Вот так все окончилось на нашем Полотняном.

Конечно, все забывается. Только мы, девушки, не забыли ни наших парней, ни нашу первую любовь.

А у меня память об этом полку появилась особая. Просто я поняла, что ношу ребенка Жана. И что это будет мальчик.

Меня даже мама не ругала. Мы не обсуждали – вернется – не вернется. Просто ждали. Письма от Жана приходили. Их, видно, писали наши, русские, под его диктовку. Все уже в полку знали, что я жду ребенка. И Жан этого ждет.

Но не дождался. В 1943 году пришло письмо от летчиков части. Они писали, какой Жан был хороший, добрый и веселый. И как он меня любил. И сколько он сбил мессеров – даже наградили его орденом посмертно. В общем, сбили моего Жана.

Я даже не плакала. Как это все было неожиданно и все думала – больше не будет у меня мужчины. Кто бы меня так целовал, как Жан.

Да что вспоминать, дурочка, хоть уже и горя хлебнула.

А ребенок был чудо как хорош. Я к январю 1945 года в полк фотку прислала Что удивительно, мы с мамой и с моим Жаном (я вот его так назвала) каждый месяц получали много денег. Все переводы – от летчиков полка «Нормандия».

Мама как перевод, так плакала. Я, оказывается, её и утешала ещё. Вот так мы встретили победу. Со слезами. И с переводами.

Только в конце мая 45-го приехали на эмке военные из Калуги. И увезли меня. А мой Жан остался с мамой.

Меня не били. Но кричали. Обзывали. У нас в деревне так не ругались. Спать не давали. И грязно очень было.

Так я вот получила 5 лет уж и не знаю за что. Как-то сложно было написано.

Была я в Коми, а то потом в Мордовии. И осталась живая, как видите.

И вернулась после 1956 года. Мол, написали, «За отсутствие состава…» Я и не стала разбираться. Работала до 75 годков. И хорошо все было. Жан мой вырос такой же длинный, как и отец. Теперь уже на военной пенсии, летчиком был. Об отце знает. Но мне говорит, ему как военному писать за границу нельзя. Да и кому».

СПРАВКА

Эскадрилья «Нормандия – Неман».

1. За 2 года войны (с весны 1943 по май 1945) в боевых действиях приняло участие 98 летчиков.

2. Погибли 42 летчика.

3. 17 летчиков одержало 200 побед.

4. 273 немецких самолета сбито.

5. Звания Героя Советсткого Союза удостоены Марсель Алобер, Ролан де ла Пуап, Жак Андре, Марсель Лефевр.

Последнее

Полковник ВВС России в отставке Жан Тямушкин посетил несколько лет назад Францию. Был и в Нормандии. На ферме его встречали родственники семьи Жана Лебадю, то есть его семьи. Во главе с бабушкой. За столом Жан поднял бокал вина в память отца, которого он никогда не видел. В память погибших в этой кровавой бойне. Выпил за маму, которая продолжает ждать длинноногого, неуклюжего Жана из далекого уже 1943 года.

5—10 ноября 2013 г.

Антони

«Германия, Германия – чужая сторона…»

(Из песен, которые инвалиды пели по электричкам в 1944–1950 гг.)

Май 2014

Антони. Франция

Мне много лет. Уже взрослый, можно сказать, пожилой мужик. Даже, более того, старый.

Так почему я до сих пор так тоскую по маме. По отцу. По всем близким когда-то большой и дружной семьи.

* * *

Прочел и задался вопросом – зачем я это написал. Ведь мое повествование совсем о другом.

* * *

«Уважаемый товарищ писатель. К Вам пишет Ирина Качановская вот по какому случаю. Извините, что мое письмо будет долгое, но я, хоть и грамотная, но писать больно не приучена. Вы потом поймете, почему.

Адрес Ваш мне дала моя подружка, Элла Иоффе – Симонич. Такая сложная фамилия. У Элки характер, как решит, что так надо, так и не отступится. Вот так и здесь. Мою жизнь она знает хорошо. До сих пор вместе в бараках архангельских проживаем. Хоть и говорится везде, что те, кто от войны пострадал, тем все в первую очередь, да вот на-ка, выкуси. (Это я не удержалась и власти ругаю). Да как не ругать. Посмотрите на бараки. В лагере трудовом немецком в сто раз лучше было. Хоть чисто и не текло. Да и туалет был. Ну, да это я в сторону отвлеклась.

А в самом деле Элка рассказывает, что она вовсе даже по отцу французского роду. За это её и её маменьку и сослали в Архангельск. Даже можно сказать, не сослали, а предложили, чтобы они работали.

Мне Элка все трындит. Мол, у меня писатель знакомый. Пишет хорошо, но все в стол. В смысле, не печатают, потому, что уж очень хорошо пишет. Мол, все энти писаки, что из Союза Писателей СССР, никого, кто таланту имеет излишек, не пропускают. Вот так она с Вами знакома. А как и какие отношения с Вами нам, её подружкам, не рассказывает. Только хихикает. Да что скажешь, видно и вправду кровь французская есть.

Вот так я адрес Ваш получила и как Вы просили свой рассказ о жизни Вам пытаюсь писать. Хотя уже и говорила, что писать не приучена и грамотная, конечно, но не так чтобы, а почему – все узнаете из моего письма к Вам.

Я хочу, чтобы мою жизнь Вы описали лучше меня и чтобы это было бы не в стол, как Элка говорит, а все чтобы прочли и поняли, что с нами, юными девчатами, эта война сделала, и что немцы вытворили, да под конец наша Советская власть добавила.

А главное – отметить хочу, что любовь побеждает зло. Вот это опишите подробно и красиво. А я уж расскажу Вам, как сумею.

* * *

Мы жили в Сталинграде в районе Тракторного завода.

И домик у нас был. Сестра была да мама. А отец куда-то сбег, мы его и особенно не интересовали. Видно, другую нашел, как мама говорила.

А когда война началась, я узнала на третий день. Мы ездили к крестной яблоки собирать. И привезли много. Мама сначала ругалась, а потом их сушить начала. Они нас и спасли.

Потому что нас немцы погнали с нашего места и всех жителей гнали. Я была вообще всегда шустрая и веселая. Не могу удержаться, смеюсь где нужно и не нужно. Немцы на меня всегда удивлялись.

А было чему. Я очень смеялась, что пока нас гнали до Белой Калитвы, солдаты всех останавливали и все забирали. Просто все. Я не думала, что они такие жадные да бедные. Все брали – и мыло, и свечки, и косынки. Особенно носки. Во какие.

А что надо мне отметить. Теперь уж, в 1995 году бояться вроде нечего и я расскажу Вам, товарищ писатель, как мы с моими подружками сговорились.

Нас было четверо. Совсем молодые мы были. Мне, например, когда нас угонять начали, было 14. Это в 1942 году. В октябре. И моим подружкам – одной 13, остальным – 15. Тоже не шибко. И вот мы решили что. Сами, замечу. Никто не подсказывал. Решили мы в ту Германию поехать. На работы и учебу. Язык? Что язык. Выучим. Зато мир посмотрим. Че мы видели на тракторном-то. У меня, например, в детстве и штанишек не было. Так и бегала, как говорится, голожопая команда.

И ещё мы решили, что выйдем там, в Германии, замуж. Это потому что у одной из подружек журнал немецкий. Мы его до дыр пролистали. И все в журнале видели. И как одеваются там дамы. И моды какие (а слово «мода» мы и не знали вовсе). И как в столовках со свечами едят. А чё, мы хуже – мы же в то время были хорошенькие, хотя дуры ещё те. Ничего не понимали. Знали только, что мамы говорили – с ребятами не целоваться и ночью не ходить. А ведь хочется.

Но к тому, что нас погонят, как скот, мы не ожидали. Как мы ехали, вспоминать страшно. Есть не давали. По нужде не выводили. В вагоне многие умирали, так и лежали все вперемешку.

В Польше нас повели на дезинфекцию. И всех загнали вместе, и мужчин и женщин. А воды долго не давали и народ стал говорить, что с нами будет, как с евреями – всех в крематорий. Вот тут я и мои подружки испугались уже серьезно. Здесь же нас наголо подстригли. Мы с подружками друг на друга посмотрели и заплакали. Какое уж тут – замуж. Прям мы были, как скелеты.

А как из Польши выезжать стали, нас ещё раз остановили, да стали отделять. Старых оставили на месте. Говорят, их сразу в крематорий.

Затем мужчин отдельно, нас, девочек – отдельно. Маму с сестрой Райкой я нашла уже в конце войны.

И всех колотили палками. За что, до сих пор не понимаю.

Приехали в Германию. В бараки, конечно. Город Дорн. Там завод металлургический, маленький, делал снаряды. И нас поставили. Вот так можно сказать мы уж точно стали пособниками врага – снаряды то против своих. Да что делать, уже я поняла – жить захочешь и не то сделаешь.

И с подружками мы все смеялись – вот, мол, приехали в Германию замуж выходить.

С едой было так. Я маленькая и подружки мои тоже не толстые. Но даже нам не хватало. Но терпели, то картоху украдем, то немцы так незаметно на станок остаток хлеба, либо бутерброд положат. А больше давали французы – то шоколадку, то конфету, то печенье. И все учили нас французскому. Да куда там. Мы все хихикали. Чё понимали то.

А меня не знали видно, куда пристроить. И отдали в семью к немке. Вот тут я ахнула полностью. Дом, как в журнале, что мы с девчонками смотрели. Мне нужно было мыть полы, топить камин в зале, а я в этот камин сама влезала. И на стол нужно накрывать.

Нет, товарищ писатель, я хозяйку дома вспоминаю до сих пор. Как хорошо она ко мне относилась. И одежду дала. И хоть есть на кухне, но от пуза. И не контролировала и не считала. В общем, какая-то ненемецкая немка. Вы бы её описали. Она стройная, высокая. Вся – шатенка, а глаза – голубые.

И учила меня немецкому. Я по вечерам в лагерь прибегала. Из штанов конфетки, шоколадки вытащу, да своим подружкам.

И немцы, что в цеху, говорили, я уже понимала многое. Мол, повезло этой дурехе русской, к баронам попала. Глядишь – баронессой станет. И хохотали.

А забыли, как меня лупили в цехе и как за то, что украла брюкву, меня пять ударов плеткой пороли. И очень больно.

* * *

Но всего, конечно, не опишешь. Да и надоедает. Я ж говорила, писать не приучена. Это вы, писатели, можете с утра до утра, вот и выходит «Война и мир». А мы ничего кроме «Хождения по мукам» описать толком и не можем. Ну – извините.

Вот теперь перехожу к тому, что со мной случилось.

В доме, где я убиралась после цеха, был портрет хозяина.

Генерала. Очень красивый. Только в углу – черная ленточка.

Уже я знала – значит, погиб.

Так и было. И в моем городе погиб, в Сталинграде. Вот почему, я уж после поняла, эта хозяйка так иногда на меня смотрела. Вроде пыталась спросить, где её муж. Да как там вообще. Да что у меня, дурочки, спросишь. Я же шпрехен дойч не очень ещё.

А однажды меня попросила: «Когда вернешься в Сталинград, пришли мне земли. А откуда взять, я покажу». И показывает мне у моего района Тракторного точку. Где взять-то землю. И плачет. Конечно, ничего не получилось. Мы ж не знали, как оно будет на самом деле.

А в 1943 году, в конце, приехал к хозяйке сын. Летчик. В отпуск. Его наградил сам Гитлер и дал ему 30 дней отпуска.

Вот тут я и ахнула. Прям этот Пауль как из журналов, мы уж их смотрели. И про него, кстати, целый журнал.

В общем, я, можно сказать, вспомнила первая нашу договоренность с подружками – влюбилась. Конечно, в Пауля.

Я журнал у фрау-хозяйки попросила. Обещала, что верну обязательно. Но она мне его подарила. Смеялась. Сказала, что у неё ещё есть.

Он у меня под подушкой соломенной лежал и пропал только, когда репатриация началась. Там с нами не церемонились. Ни книги, ни журналы – все в помойку.

Ну, это как говорится, плюс квам перфектум.

* * *

А любовь у меня началась так. Я стала краснеть не только при виде Пауля, а даже когда только к дому подходила.

Видно, он был важной персоной. Все время в дом приезжали военные. Ставили музыку. Много пили. Были фройлины. Все такие красивые. Я на себя смотрю в ихние зеркала – ни попы, ни грудей. Нет, думаю, это у меня любовь односторонняя.

Пауль на меня не смотрел совершенно. Только подойдет, протянет ремень с бляхой да ордена и скажет коротко:

– Чистить, фрейлен, битте.

А я и рада стараться. Шел конец 1943 года. До конца отпуска оставалось Паулю 12 дней.

Вот однажды он подходит. Я золу из камина выгребала. Ну, думаю, сейчас по попе шлепнет. А как мне реагировать. Он же хозяин – во-первых. Военный – во-вторых. И я в него влюблена, аж холод все время между грудей. Хотя какие это груди, в 15 лет-то, да на брюкве и картохе.

А он меня поворачивает за плечи и смотрит так строго и говорит:

– Их либе дих – мол, люблю я тебя.

Меня аж шибануло. Все поняла, а сказать не могу. Отвечаю только – яволь, герр Пауль.

Он так улыбнулся и снова говорит:

– Я повторяю – их либе дих. В общем, я завтра маму отправляю в Гиссен, а ты приходи попозже, к обеду. Это – приказ.

И все так строго.

* * *

Конечно, я пришла, как Пауль велел. И начальству лагеря объяснила – мол, мне велели прийти к 13.00 И уже знала, что сделаю все, что Пауль захочет. Хоть и не целовалась ещё ни разу. Но у нас ведь сарафанное радио. Или обмен опытом.

Да и без обмена девушка, которая любит, все сделает. На то она и девушка.

А обед сделал сам Пауль. И свечи были на столе, как в журнале. И сидели мы напротив друг друга. И вино какое-то было, называлось «Мозельвейн».

В общем, я Паулю ляпнула сразу. Что, мол, их либе дих, раз и можно я его поцелую.

Ах, какой это был вечер, я его вспоминаю всегда. Всю жизнь.

Вот только главного – не было. Пауль был такой нежный и все шептал мне:

– Любовь моя, душа моя, счастье моё. Я люблю, и это серьезно. Это Бог послал мне тебя. За что. За мои грехи. На мне столько крови, что я боюсь – Бог не даст мне тебя. Имей в виду, Ирэн (так он назвал меня), война кончится вероятно к 1945 году. Я жив уже не буду – мы – истребители, живем 3–4 вылета. Это меня Бог задержал на три года. Вот ежели вернусь – ты будешь моей женой?

Я чуть не закричала – конечно буду. Потому что я люблю тебя больше жизни. И даже больше Родины. И я заплакала.

А Пауль смеялся и читал мне стихи. Я, конечно, ничего не понимала. И сказал, что его мама все знает. Он ей давно рассказал, ещё как только меня увидел.

А через год, в марте 1945 года на фабрику пришли важные немцы. Поговорили с мастером. Он меня вызвал. Посадили меня в машину и привезли в дом фрау. К Паулю.

Фрау встретила меня сердечно. Да чего говорить, американцы уже бомбили вовсю. Мы все ждали, когда по заводику нашему шарахнут.

А Пауля вывезли в кресле. У него не было ног. Правда, ниже колен. Везла его медсестра, вся в переднике белом и косынка с красным крестом.

Я даже не заплакала, а просто заорала. И нас оставили одних. Мы пробыли три дня вместе. Я купала моего милого. И слаще этих дней у меня ничего уже в жизни не было. И я не думала про лагерь, пока за мной не приехали. Я слышала – требовали меня – я, мол, бежала из лагеря и меня будут судить. Я уж и выйти хотела, но тут увидела, как бароны умеют защищаться. Эх, если бы мы так могли, уж может все по-другому бы пошло.

Просто Пауль меня задвинул, выехал сам в кресле и так рявкнул, что даже мне стало страшно:

– Ну, вы, тупорылое дерьмо. Первый, кто сделает шаг в залу, получит пулю от меня лично.

А фрау вынесла две шпаги с золотыми рукоятками (эфесы называются) и холодно сказала:

– Прочтите это вслух, господа.

На первой шпаге было написано: «Баронессе… в память о генерал-майоре… отдавшем жизнь за Германию. Скорблю вместе с вами. Адольф Гитлер».

А на второй было вот что написано:

«Майору авиасоединения Рихтгофен, барону…. в знак особой благодарности от правительства Рейха. Адольф Гитлер».

* * *

Самое смешное случилось дальше. Просто охранники стояли и когда Пауль снова рявкнул: «Чего стоим», – наш начальник лагеря проговорил:

«Мы ждем разрешения уйти, господин майор».

Вот так я осталась в этом доме до прихода американцев.

* * *

Дальше как всегда, товарищ писатель, произошла глупость.

Американцы моего Пауля попросили в Америку, читать лекции о воздушных боях. Он ещё сказал мне – жди, это ненадолго.

Меня же со всем лагерем погнали в Гессен. А оттуда прямиком в теплушках в СССР. И оказалась я снова в Сталинграде. Правда, все мои подружки остались в Германии. И живут хорошо.

А я была как потерянная. Видно потому, что токсикоз был сильный. О чем я узнала, уже подъезжая к границам Родины.

* * *

В 1995 году я с сыном приехала-таки в Дорн. И пошла в дом моего Пауля.

Увы, фрау умерла, а в 1990 году скончался и Пауль. Он так и не был женат. Его хоронила вся коммуна, то есть город. И из Берлина приезжали. В доме живет дальняя их родственница. И мой сын Павел так и не узнал, что он барон, да ладно. И так живем неплохо. У Павла хорошая работа – он летчик. Есть и внук с внучкой. Но это уже никому, товарищ писатель, не интересно.

Спасибо Вам за внимание.

С уважением, Ирина Качановская.

2 мая 1996 года.

Да, совсем забыла. Эта женщина, что живет в доме Пауля, про меня видно знала. Спросила, как меня зовут, и вынесла коробку с письмами. Все они были написаны мне. А адрес был дурацкий: СССР, Сталинград, фрейлен Ирэн Качановской.

Письма возвращались за не нахождением адресата.

За годы разлуки с Паулем их накопилось очень много.

Но я их не читаю».

2 мая 2014 г.

Орденоносец Фима

Май 2014

Антони. Франция

Ефиму исполнилось в конце 1942 года 18 лет. Возраст призывной и никаких возможностей – конечно, в армию, конечно, на фронт.

Ефим был не то, чтобы уж очень ярый патриот, но, во-первых, все ребята идут. Во-вторых, ежели не пойдешь в армию, будет стыдно.

Поэтому мама стала молча собирать теплые вещи и пока даже не плакала. А папа ходил по комнате, поглядывал на Ефима и иногда покачивал головой.

– Ну что ты, Мосей, все подвергаешь скепсису, – говорила мама. Это мама, которая должна была бы плакать и не пускать единственного в это пекло. А папа – успокаивать всех. Внушать бодрость и надежду.

Но в семье Ефима все было наоборот. Мама была здесь папой, а папа просто любил маму, сына, а по вечерам, после работы, можно было слышать такие смешные диалоги из комнаты наших героев:

– Циля, эта картина уже давно перекосилась. Рамку нужно бы подклеить, что ли?

– Ладно, безрукий, завтра сделаю. Сегодня не могу, у нас на работе зачет по марксизму, будь он неладен, я ещё конспекты «Краткого курса» не написала.

Папа сразу начинал веселиться.

– Представь, Циля, а если бы это был не «Краткий», а «Длинный курс истории ВКП(б)», а?

– Тише ты, ребенок услышит.

Так, о ребенке. Расскажем, что он такое. Собственно, Ефим был среднестатистический мальчик одной из московских школ. До войны они были смешанные, мужские и женские. Ефима, конечно, звали все – Фима. К десятому классу он вытянулся и вид являл интересный. То есть это был длинный мальчик определенной рыжеватости, с веснушками, голубыми глазами чуть навыкате, как у мамы, и большим левым ухом, как у папы.

Учился хорошо. Не дрался и девочек ничем таким не изводил.

К десятому классу и окончательно сформировались и некоторые особенности Фимы.

Собственно, у каждого человека, равно и у иного живого существа особенности имеются. Один агрессивен, другой не пропускает особ женского пола, третий – просто мерзавец. И так далее.

Фима обладал двумя основными особенностями.

Первая – феноменальная рассеянность. И в семье, и в доме, и в школе все знали – Фима – это источник массы неожиданностей. На химии Фима всегда смешивал не те растворы. Химичка кричала, что ставит Фиме до конца жизни твердую «четверку», но при условии – никогда никаких реактивов не трогать.

Он мог пойти в школу, забыв надеть ботинки. И возвращался домой, только на улице увидев, что ноги от снега и грязи очень мерзнут.

Немецкий ему давался легко и все он проделывал на уроках, следуя немецкой пословице «шпас мюс зейн»[13].

В общем, Фима был рассеянный и его многочисленные тетушки судачили, сердя маму Цилю:

– Циля, ты представь, Фима по рассеянности может вообще пройти мимо невесты. В первую брачную ночь.

– Нет, – возмущалась мама Циля, – вы только посмотрите на этих адиёток. У них в голове только это самое. А мой Фимка рассеянный, но где надо, там уж точно будет собранный.

Вы уже догадались, кстати, какого национального происхождения была семья Фимы.

И не будем об этом.

А упомянем, что ключи от квартиры Фима забывал или терял постоянно. Так что расход по металлоремонту папа Фимы имел.

Вторая особенность. Даже сложно сказать – особенность ли это. В общем, Фима очень нравился девочкам. Уже в 8–9–10 классах он получал записки почти одинакового содержания:

«Фима, давай дружить. Ты знаешь, с кем».

Фима ничего, конечно, не знал и вертелся, разглядывая классных девчонок.

– Фима, не вертись, – говорила училка, к 10-му классу уже хорошо понимавшая, какого рода записки Фимка получает.

И конечно, по рассеянности, попадал в ряд неловкостей. Например, мог подойти к красавице Жене на перемене и сказать:

– Ну чё, куда пойдем после уроков?

Женя изумленно смотрела на длинного, нескладного Фиму с вечно мокрым носом и возмущенно давала отпор наглому новоявленному Дон Жуану.

А так в остальном Фима был нескладным (а в 16–18 лет кто складный-то), добрым мальчиком. Мечтательным. Для себя он решил точно, что станет писателем. Конечно, никому об этом не говорил и когда в 10-м классе шел обмен мнениями, кто и куда, Фима смущенно сообщал:

– Да я, наверное, в пищевой.

Ребята смеялись. И вот от чего. Фамилия у Фимы была – Булочник. Полностью он именовался: Ефим Моисеевич Булочник.

Конечно, и во дворе, и в школе сразу к Фиме прилипло: баранкин, булкин, сайкин, сушкин, сухариков, батонкин и так далее. Сколько у дворовых хватало фантазии.

Фима, конечно, обижался. Но не очень, будучи по природе незлобивым вовсе. В общем, «шнас мюс зейн».

Дома Фима, конечно, родителей пытал. Что это, мол, за такая фамилия, не героическая, можно сказать. Папа Моисей улыбался и рассказывал уже взрослеющему сыну. Мол, у евреев в старые века, то есть в 18 веке, например, вообще фамилий не было. Был Ефим бен Моисей – то есть, Ефим сын Моисея. А когда страны, где евреи проживали (а где их не проживало, скажите мне), стали вводить паспортизацию, то и стали награждать еврейский народ фамилиями. Вот и появился у нас, например, Гиммельман (человек-ангел), Городинский (значит, жил в городе). Булочник – это потому, что мы всегда были хлебопеки. И была у нас в местечке булочная, где все мы и выпекали: и сайки, и халы, и булки, и батоны.

– Эх, вздыхал папа, – мы здорово трудились. И все были довольны. И кому это было нужно, – на этом месте мама Циля папу всегда прерывала.

– Все, Моисей, прекращай свои выпады, знаешь, против кого – и она глазами многозначительно показывала на портрет Маркса. Кстати, на стене висели Маркс, Ленин и Сталин. Когда гости шепотом спрашивали, чего это он иконостас вывесил, Моисей уклончиво отвечал:

– А, пусть их. Кто знает?

После этого все замолкали на минуту, а про себя задумывались. Ох, дальновидный этот Моисей, ох, золотого ума мужик.

Моисей Булочник работал, кстати. На хлебозаводе № 12 главным статистиком. А на самом деле руководил производством. То есть, делал то, что его отцы, деды и прадеды. Пек хлеб. Не даром хлебозавод № 12 всегда имел Красное знамя и прочие награды и премии.

Булочника, кстати, звали, даже страшно сказать в какую организацию и для кого выпекать. Но отказался. Сослался не то на экзему, не то на коклюш.

Циля сказала коротко:

– Молодец. Там тебя расстреляют через год, на твои баранки с тмином не посмотрят. Все правильно, дай я тебя поцелую, умный ты мой.

Вот так Фима узнал сразу несколько полезных вещей:

– во-первых, он еврей,

– во-вторых, фамилия гордая, трудовая,

– в-третьих, болтать много нельзя. Время такое. Вообще – лучше не болтать.

* * *

В военкомате торопились. Да как иначе. К 1943 году нужно пополнять то, что исчезло в 1941–1942 годах. То есть, армии.

Миллионы солдат, сгинувших в эти тяжелые, разгромные годы.

Фима ни во флот, ни в авиацию, ни в танковые части – не попал. Длинный, нескладный, пока в танк или самолет залезет – уже поздно. Все – или ушли в наступление или, что вернее, успели отступить. Поэтому взяли Фиму в пехоту. В пехоте всегда пополнение нужно.

Фиме Булочнику повезло сразу. Ибо их, пехотинцев, пехтуру, не погнали сразу на передовую, а наоборот – отправили на формирование. В Пензу.

Формирование многим спасло жизнь. Ибо ребята научились сразу всему: ползать в снегу в метель и морозы, искать укрытия, стрелять. Владеть саперной лопаточкой и прикрывать ею живот, заткнув за ремень рукояткой вниз.

Фима военную науку осваивал не хуже других. Сержант попался хороший. Твердый, требовательный, но и понимающий. И уже побывал там!

Вечером, когда служба была выполнена, ребята просили сержанта рассказать, как же все-таки там! Сержант отвечал неохотно. Но прямо. Без форса и вранья.

– На фронте тоже жить можно. Только нужно запомнить – страшно всем. Но ты должен делать дело, а страх – страхом. Не пытайся его перебороть и все. И ещё. Как только остановился – лопатку в руки и копай себе укрытие. Я видел уже у немцев. Окопы, индивидуальные ячейки – во весь рост. Поэтому у них и потери в три раза меньше. А нам что. Углубление нашел, ветки постелил и думаешь, что ты у Дуньки за пазухой. Вон и нет. Первая мина – твоя будет. И ещё. Ежели к весне на передок попадем, подснежники пойдут. Это значит, из под снега вытаивать солдаты будут. Как ни противно, но ты – солдат, а значит, лежит – твой брат. Обыщи его, возьми хоть документы, хоть письмо, хоть что. И замполиту. Он отпишет, что, мол, ваш сын смертью храбрых и похоронен там-то. Хоть и не похоронен вовсе.

Отвечаю на твой вопрос, Булочник. Немцы попадаются, но мало. У них похоронный учет налажен капитально. Так что лежат все боле наши бедолаги.

– Да ладно, – хмуро обрывает себя сержант. – Живы будем – победим. Отбой.

Очень так же солдаты интересовались едой на фронте. Что, мол, и тушенка и иное мясо. А перед атакой – сто грамм. На формировании кормили скудно. У ребят и десны начали кровить и фурункулы по всему телу. Приказано было пить хвою. Пили. Но как шутили записные острословы – хвоя – не тушенка, много не выпьешь. В общем, от голодухи и постоянных марш-бросков солдаты волей-неволей ждали – лучше уж на фронт. Да побыстрее. Хоть пожрать от пуза. Не знали ещё, что на фронте так же голодно. Хотя и не всегда. Это – как старшина расстарается.

А пока – подъем! Рота – подъем! И все быстрее. А спать-то как хочется. Ведь ещё всем 18 лет. Ещё от мамки толком не оторвались. Ох, что ни говори, формирование – очень даже не сахар.

Фима в народ влился вполне. Все ребята были незлобивые. Доходили до науки разбора затвора быстро. У Фимы, правда, всегда оставалась какая-то деталька лишняя, но ей место сразу находил сержант. Конечно, в части случались и ЧП, то есть, чрезвычайные происшествия. То кто-то в самоволку. Кто к девушке, с которой-то и не очень знаком. Но все знали, солдаты с формирования, скоро – на фронт. Поэтому местные девчата относились к солдатам с пониманием.

Фима по части происшествий в роте прочно занял первое место. И не очень бы ему и сдобровать из-за его природного свойства – рассеянности, но скоро на фронт – это раз. Хороший сержант – это два. И комроты – командир человечный. Ребята уже прозвали его батей. И про себя думали, уж если с ним на «передок» попадут, то шансов уцелеть много. Вообще человеку свойственно. Думать, что пронесет. Что не его.

* * *

А Фима отличался. Началось все с марш-броска на 10 км.

Вместо отдыха – ползком. Иногда – бегом. А все более – быстрым шагом.

В общем, Фима потерял штык. От винтовки. Правда, винтовка была почему-то бельгийская, но штык-то был наш, трехгранный, вороненный. А в снегу, да темнеет-то рано. Попробуй, найди.

С бойцом Ефимом Булочником сержант провел воспитательную беседу.

– Ты, Ефим… пойми, что потеря… вооружения Красной Армии… это —…трибунал. А трибунал —… прямая дорога… в штрафбат. А штрафбат… это искупление… кровью. Вот и подумай, боец Булочник, стоит ли трехгранный твоей крови, а может и жизни. Молчишь. Отвечаю за тебя…, не стоит. Я вам всем, солдатам…, вдалбливаю… не бояться. Биться. Но… вернуться живыми. Запомни… Фима, и гляди в оба. Ещё такой случай – тебя отмазать… будет… очень тяжело.

Мой…тебе… совет… Все время повторяй:

Сапог, портянка и ремень,

И штык с ружьем на целый день.

Лопаткой немца зарублю,

Окоп себе я углублю.

И уцелею я в бою,

Бойца-соседа я спасу.

Вот будешь повторять по утряночке и перед отбоем – через неделю вся твоя рассеянность в дым… улетит. Станешь самым справным… бойцом в роте…

Штык каким-то образом замотали. Бардак, он и на формировании бардак.

* * *

Стрельбы шли по утру после завтрака. Да какой это завтрак. Пшенка на воде и пустая вовсе. Чай, кружка большая, два куска сахара. 1942–1943 годы. Годы лихолетья, голодные.

Фимке посылки из Москвы шли регулярно. Всегда много сухарей. Папа! Чеснок, лук, баранки. Сахар. Папиросы. Это – мама!

Фима не курил, но «Казбек» отдавал сразу комбату. А «Дымок» – сержанту и ребятам. Да вообще – всю посылку отдавал Фимка на общий стол – своему взводу. Не из-за подхалимажа. Просто не смог бы есть потихоньку, после отбоя, накрывшись одеялом.

* * *

Перед стрельбами побежал Фимка в туалет. Уже привык и не обращал внимания, кто и в каких позах сидят над отверстиями в полу под названием «очко».

Как бывалый солдат, Фимка ремень отстегнул. Патронташ чуть оттягивал, да это ничего. Фимка ремень через шею перекинул, орлом взгоромоздился над очком, стараясь сапогом не попасть в «отложения», чуть шевельнулся поудобнее. И… о ужас. Ремень вместе с патронташем плавно скользнул с шеи Фимки и исчез в черной и зловонной дыре.

Фимка взвыл от ужаса, от горя – ну за что ему это! – от ожидания трибунала с приговором его, солдата Булочника, к расстрелу через повешение. Вот такую формулу выдумал Фимка с испугу.

И на самом деле. Утеряно военное имущество – ремень дермантиновый солдатский, бляха латунная с медью и тиснением – звезда (эмблема СССР) и патронташ! С пятью боевыми патронами.

Фима решил: вымолит у комбата помилование. Полезет в этот проклятый клозет. И достанет боевые патроны. Вот с такими мыслями Ефим вернулся в строй.

Сержант прошел вдоль строя, мельком сказал: приведи себя в порядок, рядовой Булочник.

И тут с Фимой это и случилось. Он вначале заплакал, затем зарыдал, и потом просто завыл в голос.

Ребята заволновались:

– Письмо получил, – пустил кто-то догадку. Ибо письма от родных приносили ребятам только горестные вести.

Однако, выяснилось, что почты не было. А вскоре все и разъяснилось.

С бойцом Ефимом Булочником беседовал комроты. Иначе – ротный. Ефим ожидал всего, но только не этого.

Просто комроты предложил Ефиму чаю. Хорошего, крепкого и сладкого. Расспросил о семье. О фамилии, почему, мол, такая необычная. Узнав, засмеялся.

– Дело в том, он понизил голос и заговорчески наклонился к Ефиму, – моя фамилия – ты знаешь – Кузовков. Вот мне дед в деревне и рассказывал – издревле наша семья делала и плела из бересты кузова. Для грибов, ягод, зелени, яичек и ещё разной нехитрой крестьянской снеди. И пошло – сначала прозвище, а затем и фамилия. Так вот, мы с тобой, солдат, можно сказать, из трудового что ни на есть класса. Мои короба делали, твои в них булки да сайки укладывали. – И он рассмеялся.

– А скажи, правда, что ты собирался в уборную лезть, доставать ремень с подсумками?

– Да, – прошептал Ефим, покрасневший так, что не видно стало и веснушек.

– Ну, ладно, иди. Да в туалет не лезь. Успеешь ещё на фронте извозиться. Я на тебя надеюсь. Говорят, ты будешь хорошим солдатом. Не подведи меня.

Фима вернулся и такое у него было выражение лица, что сержант спросил:

– Чё, ротный тебя к медали представил?

– Бери выше, товарищ сержант, к ордену.

* * *

На самом деле стал Ефим собранным солдатом. Но ничего человеческое не чуждо солдату, как отметил ещё Карл Маркс. Правда, солдата в виду не имел, а себя, любимого.

В общем, в этой Пензе, зимой 1943 года, Фима влюбился. А в кого можно и должно влюбляться солдату. Правильно, в медсестру либо санитарку либо вообще в медперсонал местного эвакогоспиталя.

В Аглаю.

Аглая закончила курсы санитарок и работала при госпитале. Романов у Аглаи не было. Потому что она была девушка религиозная. Из религиозной же семьи. И ничего такого себе не позволяла. Хотя вечерами искуситель её посещал. Да и подружки своими секретами делились. Поэтому Аглая часто спала плохо и даже предпочитала ночью дежурить. Так как днем, засыпая в госпитальном закутке под звуки склянок, стоны раненых, ворчание нянечек – она знала – искуситель мешать ей спать не будет.

Ростом Аглая была невысокая. Словно воробей. Курносая, круглолицая, темноглазая, в очках, она вертелась в госпитале с утра до вечера и успевала помочь многим.

И ещё вечерами, когда в редкие минуты наступал в госпитале «мир», только Аглая могла из ничего накрыть стол. Да такой, что главврач всегда говорил одно и то же:

– Эх, Аглая, мне бы 60 лет сбросить (это шутка у него такая), я бы тебя украл и в глухую деревню Москву привез. И была бы ты у меня золотая рыбка. А я бы был Кащей, что над златом чахнет, но никому ничего не отдает.

Все знали – сейчас предложит тост за Аглаю. Так оно и было.

И вдруг произошла у Аглаи любовь. Она «нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждешь»…

Конечно, она никому ничего не рассказывала, но молилась. Во сне ей привиделся батюшка, которого давно сослали на Соловки. Он ей и сказал слова проникновенные:

– Не противься этой любви. Ибо она тебе дана Свыше. И солдата этого любовь будет хранить в огненном смерче. Не противься. Ступай.

И исчез.

С этого момента Аглая не сомневалась и с такой страстью этой любви предалась, что медперсонал госпиталя только ахал.

Да что делать. Любовь! Это раз. А формирование заканчивается – два.

* * *

Сформированные части послали зимой под Сталинград. Немца там уже добивали, но на то он и немец – ещё как сопротивлялся. Уже, правда, сдавался, но с трудом и не всегда.

Вот тут и произошло с солдатом Ефимом Булочником происшествие, которое ещё долго в виде баек горело на фронте Степном, затем 1-м Украинском и так далее.

Приехал даже писатель из самого Союза Писателей СССР, но ему в политотделе армии отсоветовали. Мол, фронт в движении, где вы этого солдата найдете. Да и найдете ли вообще. Все знают, на передке солдат живет очень недолго.

* * *

Вот что призошло. К северу от Сталинграда в боях наступило некоторое затишье. Войска требовали пополнения.

В землянке, правда наскоро сбитой, сидел заметно возмужавший Ефим и пил чай. Конечно, с ребятами. Окончание Сталинградской эпопеи они прошли, можно сказать, средне. Везло.

Потери были, но могло быть и хуже. Правда, все солдаты и Фима в их числе, говорили: «Нет, братва, не тот стал немец. Не тот. Да, огрызается. Но – не тот».

Полк расположился по овражкам. Ждали танков. Пехотного пополнения. А в полк зачастил начальник оперчасти штаба дивизии подполковник Михненко. О нем слава ходила не больно хорошая. Что крут. Не добр. Разборка одна – к стенке. Всех подозревает. А ежели ты был в окружении (уж о плене не говорю), то рано или поздно – сживет со света.

И – выживал.

Смотрите, такой вроде плохой человек – а служит. Даже награды получает.

Зачастил он в полк. В полку командир роты уже поменялся. Первый, батя, тяжело раненый, из армии уволен. И ещё долго жил после войны. Все добивался, чтобы наградили его медалью «За оборону Сталинграда». Военкомат обещал. Конечно, обещанного долго ждут.

А в полк наш подполковник Михненко ездил не зря. И вовсе не по ловле шпионов или выявлению нелояльных. Он ловил в медсанчасти медсестру Грушу.

Уж как все уговаривали Грушу сдать свои позиции и капитулировать. Нет, Груша сопротивлялась и открытым текстом говорила, что ей этот самый Михненко противный. И не как начальник первого отдела дивизии, и не как подполковник. А просто как мужик.

– Он потеет, – ругалась Груша, – от него плохо пахнет, ладони потные и норовит сразу под гимнастерку. Он мне – противен.

Уговариватели разводили руками. Ведь не отвяжется, говорили они, мы его знаем. Не ты первая.

– Ну и пусть. Меня ему не получить, я Сталину писать буду. Да я лучше с Фимкой рыжим гулять буду, он мне давно нравится.

Конечно, подполковнику в общих чертах было доложено. Но подполковник приезжать продолжал. Однажды сидел он в землянке с новым комбатом. Вроде изучал личный состав. Хотя не его это дело. Но комбат новый, в боях ещё мало тертый, робел перед особистом. Тем более, что была семейная проблема – его семья жила в Сталинграде и при освобождении города стало известно – всех угнали немцы в Германию.

Комбат чуть с ума не сошел. Но стал воевать так свирепо, что даже в дивизии просили – ты хоть пленных до штаба доводи. Они сейчас ох, как нужны.

И в этот приезд Михненко все теребил комбата – подай ему языка, и все. Комбат устало возражал:

– Смотри, какая у них оборона. Вон, хутора на пригорке.

Без танков и близко не подъедешь. Да у меня и разведрота вся погибла – 5 дней назад, ты ведь знаешь, пошли за языком. Вот и сходили.

– Ладно, капитан, я сам все организую. Ежели ты не можешь. Дивизия его просит, а у него, видите ли, разведроты нет.

И выскочил, разгоряченный, из землянки.

Надо же. На беду, недалеко, в окопчике Груша кокетничала с Ефимом. В балке, конечно, не так задувает. К тому же март, теплеет. Ох, потеплело!

– Рядовой, ко мне, – заорал Михненко. – У комсостава в землянках холод, дров нет, а ты с этой б… развлекаешься.

Фимка побелел. Опер заметил и кобуру расстегнул. Он любил эти коллизии, здесь был в своей стихии.

– Слушая боевой приказ, боец. Сейчас берешь лошадь, телегу. И дуй вон на хуторок, набери дров и с разрушенных изб досок приволоки. Исполнять!

– Товарищ подполковник. На хуторе немцы. Солдата посылаем на верную смерть.

– Ты что, мне, моим оперданным не веришь. Может, ты больше немцам веришь. Там немцев нет! Солдат, исполнять приказ, иначе сейчас перед строем за трусость в бою, твою…

– Боя никакого уже неделю как нет. Я еду. А что такое трусость, это я вам после войны объясню.

Сел на телегу и поехал к хутору. Солдаты Фимке, правда, передали пару «лимонок» и ППШ с диском.

И все бросились смотреть в бинокли, стерео, просто от руки – как будет погибать их друган, хороший солдат и отличный парень Фимка Булочник.

А лошаденка ничего не знала. Шла себе по замерзшей степной дороге и думала: только бы не стегал, да груза бы немного было. Лошадь была фронтовая, понимала многое.

Фима лошадь не стегал. Он про себя материл особиста и давал слово – убить его, коли останется жив.

Но живым ему оставаться было, видно, не суждено. Судя по всему, на хуторе немцы были.

* * *

В стереотрубу комбат и подполковник видели, как к пустому домику на хуторе подъехал боец Булочник. Привязал лошадь к забору, постоял, посмотрел и шагнул на крыльцо дома.

– Хоть бы ППШ взвел, – шептал комбат.

– Ну, кто тебе говорил – там немцев нет, – рычал подполковник.

* * *

Фима уже решил телегу нагружать дровами, но все-таки лучше спросить у хозяев.

Год войны не мог отучить Ефима не брать чужие вещи без спроса. Этому учили, когда он был октябренком, потом – пионером, потом – комсомольцем. Поэтому он и решил зайти в домик. Право, никаких немцев он и в самом деле не обнаруживал.

Изумление Фимы было полное. В темном проеме входной двери стоял немецкий офицер. (К своему стыду, Фима живого немецкого офицера ещё ни разу не видел).

Офицер одет был по форме. Только не брит и очень худ. Что спасло Фиму и о чем он неоднократно рассказывал после войны – это преподавательница немецкого языка в его московской школе. Строгая, но милая Мария Абрамовна Боген.

– Вы прибыли как парламентер? – неожиданно и сразу спросил немец, не впуская в домик Фиму.

– Да, конечно, – ответил Фима. Ноги ослабли, а спина стала мокрая. – К вечеру сюда будут выдвинуты танки и вы будете сметены с лица земли.

– Вечера не будет, – устало произнес офицер. – Мы готовы прямо сейчас капитулировать. Со мной разрозненные части пехоты, артиллерии, тыловых служб и рота румынских солдат. Мы сдаем все оружие. Единственная просьба, по законам солдатской чести, можете ли вы покормить нас немедленно. Мы не едим уже 6 дней.

– 7, – крикнул кто-то из комнаты.

– Сколько всего военных? – спросил Фима. Он чувствовал, что мокрое у него все – рубаха, гимнастерка, и даже спина ватника.

– Всего в поселке 268 человек. Из них две женщины – врачи. Хотя медикаментов давно уже нет.

– Так, постройте ваших людей и колонной по трое идете за мной. Вы идете рядом, несете белый флаг.

– Все будет выполнено.

Колонна была построена на удивление быстро и по команде Фимы двинулась в сторону балки. Лошадку с жердями Фима расположил сзади. На телегу сложили все вооружение. Лошадкой взялся командовать румын. Он объяснил, что ранг у него – полковник, поэтому с гужевым транспортом он справится.

Колонна двигалась не быстро. Было видно, что немцы здорово ослабели. Но шли.

Офицер смотрел на мокрую спину Фимы и думал:

– Ну куда, к черту, с ними воевать. На улице -15 °C, а парламентеру жарко, аж «ватная куртка» мокрая. Нет, проиграли подчистую. Погибла Германия. Ещё бы. Доверить войну художнику-недоучке. Уцелею ли я. И что будет с Лоттой, когда эти варвары ворвутся в наше имение. – А это произойдет, у офицера сомнений не оставалось.

Фима смотрел вперед, на замерзшую дорогу в сторону балки и тоже очень беспокоился. Правильно ли он делает, что ведет врага в расположение своей воинской части (на минуточку он забыл, это враг, но пленный. И пленен им, рядовым Ефимом Булочником). Чем их кормить, когда самим жрать мало что есть.

В наших же окопчиках было смятение. С одной стороны – подготовились к бою. С другой – офицер идет с белым флагом, а рядом с ним – Фимка.

Подполковник послал всех подальше, сел на виллис и был таков. Сказал – доложу в дивизии.

Вот так закончился для Фимы этот боевой эпизод.

Утром пришли полуторки и забрали всех пленных.

Лошадку с дровами и немецким оружием румынский полковник передал нашим коноводам. И просился оставить его при части вольнонаемным по конскому составу. В чем ему было отказано.

В дивизию пошел наградной лист на Булочника – к ордену Боевого Красного Знамени.

Но кто-то это дело тормозил. Корреспондентов далее дивизии не пустили. Все пояснения этой истории давал начальник особого отдела полковник Михненко.

Полк же, в составе которого воевал Фима, неожиданно перебросили на северо-западное направление.

Фима вернулся с войны в 1945 году. По демобилизации. Поступил в медицинский и уже много лет – профессор, врач – кардиолог.

Жена его, Аглая, не работает. Пятеро детей. Какое там работать.

Фима награду получил – медаль «За отвагу». Но в подпитии он всегда рассказывает фантастическую историю о пленении двухсот немцев. Ему, конечно, не верят. Если бы в ФРГ не выступил бывший полковник вермахта. Он рассказал, как он понял, что они, немцы, войну проиграли подчистую. Это когда он увидел русского парламентера, которому было жарко на морозе при –15°. Ну как можно у такой нации выиграть войну. Никогда.

Прошло много лет, но дотошные журналисты ФРГ нашли бывшего солдата Ефима Моисеевича Булочника, ныне профессора Первого мединститута.

Он получил приглашение в Посольство ФРГ и таки что вы думаете, пошел. С супругой, так было написано в приглашении.

Думал Фима, что празднуют немцы какую-то дату, но оказалось – весь сбор по случаю награждения его, профессора Булочника, каким-то орденом ФРГ.

Все, как и бывает в таких случаях, происходило торжественно. Почетным знаком Ефима награждал престарелый сенатор. Ефим при награждении осторожно поинтересовался, за что собственно ему такая честь от государства ФРГ. Сенатор, награждающий, пояснил: этим орденом награждается военнослужащий на поле боя, проявивший милосердие к врагу, который уже не в состоянии оказывать сопротивление.

Фима, конечно, был доволен. Аглая все время щебетала в кругу дам. Слышалось: ах, Париж, ах, Монмартр, ах, Лувр. Будто она там бывала.

А к Фиме подошел этот пожилой сенатор и предложил выпить водки. Да кто откажется. Да под тарталетки с икрой красной. А была на столе и черная. Но это так, к слову.

Выпили. Сенатор все время пристально смотрел на Фиму и улыбался каким-то, видимо, своим мыслям. Наконец, сказал:

– Вы меня, конечно, не помните, господин парламентер.

Фима начал судорожно вспоминать где, на каком конгрессе их пути могли пересечься.

– Да нет, герр Профессор. Мы с вами встречались под Сталинградом. Просто, это Вы взяли в плен голодных 268 солдат в степи под городом. И спасли нас от голодной смерти. Больше всего меня знаете, что поразило, геноссе. Что вы выполнили мою просьбу покормить солдат – мы все подыхали от голода. Даже лошадей павших не было.

И он снова предложил выпить. А Ефим все вспомнил. И как в этот день почти все ребята из роты отдали немцам, пусть немного, но отдали – кто сухарь, кто кусок сахара, а прижимистый Симоненко даже небольшой кусок сала.

И как в этот день комроты налил Ефиму полкружки спирту. И как Груша целовала его при всех и все орали – мы победили!

И как матюгался подполковник. Хотя что было ругаться-то. В то время, зимой 1943 в плен свыше 200 немцев, да с офицером, да с полковником-румыном, ещё никто не брал.

Чистое «Красное Знамя» светило бойцу Булочнику. Но вот кто-то тормозил. Но солдатский телефон на фронте работал лучше всякой связи. Совершенно на другом фронте ребятам полка рассказывали, как в степи под Сталинградом один абсолютно бесстрашный разведчик (он, мужики, пальцами немцев убивал, так был обучен) забрал в плен полк немцев в полном вооружении. И что все немцы были пьяны в дым.

Солдаты Фимкиной роты слушали серьезно и потом донимали Фимку – покажи, как ты одним пальцем немца убиваешь.

– Да ладно, – бурчал Фимка.

P.S. Кстати, Фима чуть было не загремел под трибунал за потерю боевого оружия, ППШ. Ибо в суматохе он забыл его. То ли в этой избе, то ли в телеге, то ли украл румынский полковник.

Спасла Ефима срочная передислокация полка.

18–19 мая 2014

Антони

Мотя-пулемет

Август 2014

Антони. Франция

В бывшем Советском Союзе в старые 1920-е и далее, иногда встречались семьи с абсолютно запутанной генеалогией. Причем, большинство этаких запутанностей выявлялось «органами» и наказывалось. Но иногда и проходило. Не выявлялись подделки, подчистки, путаница в метрических свидетельствах – и жили тогда эти семьи тихо. Но со страхом. Да и кто в 20–50-е годы жил иначе. Покажите.

Вот и семья мальчика Матвея, о котором мы будем в дальнейшем рассказывать, была, ежели копнуть глубоко, вовсе даже не тем, за кого, как говорят, себя выдавала.

(Кстати, к нашему мальчику Матвею это никакого отношения не имело. Но я представляю, как бы возбудился настоящий историк, особенно занимающийся историей Партии и Революции, узнав, что живет в Токмаковом переулке скромный бухгалтер какой-то потребительской кооперации. И фамилия у него вовсе не его. И имя – не его. И что он был действующий боевик партии, которая в свое время, себе, правда, на погибель, помогла прийти к власти партии большевиков).

А папа мальчика Матвея был отчаянный революционер – социалист. Боевик. Увидев, что светлые идеалы революции попраны, он вступил на путь вооруженной борьбы с большевиками. И только в 1921 году, когда ГПУ начало повсеместные аресты эсэров, он, как настоящий боевик, ушел в подполье. Было это где-то под Смоленском, в глухой деревушке. Так получилось, что у своих дальних друзей, к политике отношения не имевших, в это же время проживала фельдшерица Анна. По фамилии Нисская. Так называлась речка в Восточной Польше, а по её имени все проживающие в деревеньке и стали зваться – Нисские.

Анна окончила фельдшерские курсы. В период 1914–1917 годов врачевала раненых, а после развала Империи подалась к себе в деревеньку. Где её приняли с великой радостью.

Ибо врачей и в городах не доставало, а уж об деревнях что говорить.

Кстати, опыт Первой Войны дал Анне многое. И уважение в деревнях окрестных она имела полное. В общем, полный респект.

Кроме всего прочего, была Анна и хороша собой. Да мужской пол был весь повыбит. Вначале – войной. Затем – революцией. После – репрессиями Советской власти.

Так вот и горевали молодые вдовы да девки. Танцуй сама с собой. Или с подружками.

* * *

Тут и появился на выселках этот самый боевик из эсэров. Впрочем, последнего никто не знал. Просто видели энергичного красивого парня. Помогал по хозяйству. Хорошо помогал.

И, конечно, Анну не проморгал. И стало происходить на выселках то, что должно было происходить, когда парень молодой вдруг увидал Анну – фельдшерицу.

Я, кстати, назову, как звали боевика – эсера. Нюма. А фамилию не указываю. Она была известна в те сумашедшие и кровавые времена. А потом знать её не нужно, так как Нюмка – боевик с 1921 года был в подполье. В бегах. И сдаваться Советской власти не собирался.

«Я не баран и под нож уж точно не пойду».

Особенно взъярился Нюмка, когда понял, что процесс над его партией большевиками готовится и вероятно начнется не позднее 1922 года.

* * *

А любовь у Анны и Нюмки набирала обороты и все шло к женитьбе. То есть, к хупе[14]. К шалашу, где по древним обрядам все и должно было бы совершиться.

Вот тут-то Нюмка, пламенный революционер, и сознался своей избраннице.

Анна отнеслась к подпольному положению своего жениха с полным пониманием ситуации. Тем более, что уже с 1917 года поняла – с новой властью ни в какие игры не играть. А уж лезть в самое пекло, идти и сдаваться – «да так и дурак не сделает. А ты у меня, любимый, все, что угодно, но только не дурак».

Таким образом было проведено закрытое конспиративное совещание мамы и папы Ани с участием виновника всего – Нюмки. Была рассмотрена масса вариантов легализации. Нюмка запутался полностью. Но все решил в конечном итоге Анин папа.

– Все, ша. Вот что я предлагаю и этот вариант самый реальный. У нас в деревне, ты помнишь, дорогая, был Колька Нисский. Ну да, у которого никого не осталось в родне, а он сам сгинул в Первую Мировую. Так вот. Я иду к раввину и мы за «два Николая» (10 рублей золотом, две монеты с изображением Николая II) делаем тебе все документы за рождение, за родственников и за войну. И ты становишься Николаем Нисским. Вот и все.

Нюмка, как человек практический и социалист – революционер, тут же предложил после оформления документов раввина отправить к праотцам, чем вызвал полное изумление папы, мамы и Анны.

Но – изумление прошло, Нюмка получил документы и стал Николаем. А папа Анны тут же определил его в дело. В лавке, где в основном продавали сельдь, стал он счетоводом. И постепенно эту сложнейшую профессию освоил. И стал тихим, скромным, молчаливым бухгалтером. С двумя особенностями: сельдь ненавидел и терпеть её не мог. И второе – никогда не говорил о политике и газет не читал никаких.

Как и все нормальные люди тех времен, переехал Николай в Москву, где в Токмаковском переулке купили они с Анной и с помощью папы комнату. В коммуналке ещё три семьи. Но комната была большая, светлая, теплая.

А в 1929 году родили они мальчика. Назвали его Матвеем, в честь дедушки.

* * *

Как и все дети, Матвей рос. Вырос он к 1941 году в длинного, нескладного, но спокойного мальчика. Все больше времени проводил во дворе. Мальчишки дворовые его пытались дразнить, мол «Мотя Нисский, Вытащи пиписку».

И тому подобное. Что ещё могут придумать дворовые ребята. Но Матвей, которого, конечно, все звали Мотя, не обижался, усмехался. А раз так, то, по закону дворового социума, и дразнить не интересно.

Кроме двора, играл с папой в шахматы, но вскоре папа с Мотей играть перестал. Потому что Матвей стал папу обыгрывать. Ну, а кому это интересно. Тем более бухгалтеру.

В общем, все-таки Мотька рос в какой-то степени необычным мальчиком. Задумывался. Возился с цифрами. В пятом классе вдруг стал спрашивать у физика про атомы – молекулы.

Физик отвечал четко и ясно: атомы будем проходить в седьмом классе, а пока, Нисский, не забивай себе голову глупостями.

Мотя и не забивал.

Вообще, с учебой у Моти было вот как. Физика, химия и математика отлетали от Моти, как от чумного. То есть, проблем никаких. А вот литература, русский язык, география, биология и особенно (!) конституция СССР (был такой предмет) не шли даже на три балла.

Учителя жаловались. Как писал Мотя в третьем классе, например, «интиресно», так и в 6, 7 классах – «интиресно» и писалось.

Не помогало ничего. Ни дневники, ни двойки, естественно, ни родители.

У Моти к шестому классу образовалась в школе группа оболтусов. Все, что касалось алгебры, геометрии, физики и химии, так же задач разных, примеров и тому подобное, этими двоешниками – троешниками из Мотькиных тетрадей аккуратно переписывалось.

Мотьке было все равно. Он в это время думал о вечном.

Но однажды для оболтусов халява закончилась самым печальным образом. Математик, мужчина строгий, приказал встать следующим ученикам. Встали Чапа, Жека, Лола, Филин и Марик.

– Вот смотрите, что происходит, – сказал учитель. Я задал контрольную ну, худо-бедно класс справился. На отлично написал, как всегда Нисский и вот эти друзья. При этом Матвей, мы знаем, решает все «через голову». Не так, как все. И, о моё удивление, все задачки так же оригинально решили наши Ломоносовы. И не объясняйте.

Только скажи мне, Матвей, зачем ты им оказываешь медвежью услугу. Они и так – гм-гм. А теперь вообще – ни к черту. Объясни мне, пожалуйста.

Мотя встал и с прямотой римлянина и пионера сказал, что это – его друзья и они дают ему списывать диктанты по русскому и сочинения по литературе. Особенно Марик.

Весь класс грохнул от хохота. Во главе с учителем.

Тем не менее, все плохие мальчики получили по заслуженной двойке и мучились ещё долго. Пока математик куда-то не исчез, а новая математичка оказалась хорошая. Ей было все равно.

* * *

Кстати, у нашего Моти была одна речевая особенность, которая выручала его часто, но иногда и шла во вред. Короче, с детских лет Матвей так много хотел сказать этим взрослым, что он видит и думает. Какие сны ему снятся. И как можно решить ту или иную задачку.

Он торопился. Слова не успевали. Получалось сплошное тарахтение, за что Матвея справедливо во дворе прозвали «Мотя-пулемет». Далее это прозвище разлетелось далеко по дому и школе. Часто просто спрашивали – ты пулемета не видал? И всем ясно – ищут Мотьку.

* * *

Тем временем на педсовете решали, кого после седьмого класса оставить в школе, а кого – направить в профтехучилище. В эти тяжелейшие годы рабочих рук не хватало катастрофически. РОНО[15]баумановского района на школу уже была дана разнарядка.

Перевесили литература и Конституция – решили не рисковать провалами по этим дисциплинам и направили в числе других Мотю в ПТУ.

А Мотя и не особенно расстроился. Ему понравилась шинелька черная. Да ремень с бляхой подходящей. Кстати, как только Мотька появился в новом обмундировании, поведение ребят во дворе резко изменилось. Мотьку приняли за своего. А от его ухода из школы очень огорчались халявщики – Жека, Чапа, Лола, Филин и Марик. Им уж точно нужно было идти в ПТУ, да вот видишь, как судьба иногда распоряжается перспективами на жизнь молодежи.

* * *

Матвей руками работать любил и на первой производственной практике неожиданно наладил станок. Не то по резанью металла. Не то по выделке особо точных конструкций. Станок был немецкий и получен в 1939 году, после подписания известного Пакта. Между СССР и Германией. Да так и стоял без употребления. Что-то в нем было не так, как глубокомысленно говорил Иваныч, мастер цеха и наставник Мотьки.

Пуск станка наделал на заводе много шума. Ходили смотреть на станок и на Матвея. Но расспрашивать, как это удалось ему, быстро перестали. Так как он начинал так тараторить и все непонятно, что рабочие, привыкшие не «трындеть», а вкалывать, чтобы рабочую карточку заслужить, кивали, закуривали махорку да и уходили.

* * *

А к 1944 году Иваныч сказал Матвею, что в Политехническом музее пройдет выставка – техническое творчество юношества. И директор распорядился, чтобы на стенде их завода юношество в лице Матвея Николаевича Нисского изобразило свое творчество. Для чего ему дается в неделю два дня на изготовление чего-нибудь эдакого и прикрепляются два рабочих в помощь.

Матвей спросил можно ли сделать макет, чтобы не «все для фронта, все для победы», а изделие чтобы было направлено на мирную послевоенную счастливую жизнь.

Иваныч доложил секретарю парторганизации. Тот – наверх и добро было получено. В том смысле, что война шла к победе и показать, как юношество думает о мирной счастливой жизни очень даже полезно. Тем более, что грозились с выставкой ознакомить и союзников. Мол, пусть не боятся, а видят, наше юношество – самое мирное юношество в мире. Вот такую или приблизительно такую тираду произнесли в ЦК ВКП(б) чиновники промышленного отдела слегка испуганному партийному секретарю завода.

Правда, главный инженер завода Илья Ильич перестраховки ради поинтересовался у Иваныча, что молодежь может представить на выставку.

– Да какое-то устройство по выработке электричества, – отмахнулся Иваныч. Его в этот момент мучила ежемесячная Голгофа – закрытие нарядов.

* * *

Вот каким образом на стенде под девизом «техническое творчество юношества» появилось устройство Матвея Нисского, учащегося ПТУ № 5. Была изготовлена маленькая модель котла с подписью «Котел на энергии атомов».

Да и никто какое-то время не замечал все эти модельки, станочки и прочее, что так трудолюбиво и красиво мастерили пэтэушники.

Дней через 10 выставку посетил сотрудник посольства США, страны – союзника в этой кровавой бойне.

Это был атташе по науке и культуре. Смотрел экспонаты. Скучал. В его служебные обязанности входил обход в месяц почти всех музеев и выставок Москвы и подготовка соответствующих докладов. Так вот, он подошел скучающей походкой к стенду с творчеством ПТУ и застыл на несколько минут. Затем сфотографировал стенд и так же вяловато пошел к своему старому форду.

Зато в Посольстве США, что было рядом, напротив Кремля, атташе проявил удивительную прыть. Шифровка была написана в пять минут, фотографии приложены и вот какая информация полетела в Разведцентр США.

Экз. 1

Совершенно секретно.

Н 1/1—10/5570, 1944 г.

При ознакомлении в Политехническом музее со стендом училища рабочих и мастеров № 5 (ПТУ № 5) под девизом «Техническое творчество юношества» я обнаружил макет известного только мне изделия – атомный реактор.

Вероятно для конспирации это изделие названо «Котел для выработки электроэнергии без топлива».

Вывод. СССР уже имеет атомный реактор и, (не исключено), бомбу. Таким образом, мы отстали в этом вопросе по крайней мере на 5–6 лет.

Атташе по науке и культуре. Подпись.

По получении шифровки паника в определенных кругах разведки и науки США достигла серьезных величин.

Созданы были несколько комиссий. Задачи у комиссий были почти одинаковы – узнать, как удалось Советам добиться таких результатов.

Разведку нацелили на добывание информации по следующим вопросам:

– Методы получения в СССР урана;

– О тяжелой воде: применяется ли она при работе реактора;

– О плутонии 240;

– О конструкции бомбы и некоторые другие.

И главный вопрос – зачем Советы показали на выставке для широкой публики «атомный котел», разработку совершенной секретности.

* * *

Паника происходила и в недрах Госбезопасности СССР.

Л. П. Берия доложили расшифрованную депешу атташе США по науке. С ней ознакомились трое академиков АН СССР и пришли в полное недоумение.

Дело в том, что в 1944 году программа по атомной бомбе ещё только начинала разворачиваться. И вопросы, которая получила разведка США, именно они и интересовали узкий круг специалистов – физиков СССР.

Конечно, стенд в Политехническом «О творчестве юношества» был закрыт по причинам «дополнения экспозиции моделями, изготовленными молодежью ПТУ».

Тут же был разыскан и автор этого «котла для выработки электроэнергии» Матвей Нисский.

Горячие головы тут же предложили этого пэтэушника взять в оборот и за сутки получить всю информацию. Однако этих идиотов быстро привел в чувство Л. П. Берия.

На заводе, в кабинет парткома в обеденный перерыв вызвали Матвея. С Мотей говорил низенький толстый человек в пенсне. Разговаривал уважительно и с неподдельным интересом слушал Мотю-пулемёта о перспективах его котла – он придумал его, прочитав ряд статей в изданиях АН СССР, раздел физика. И ответил даже на ряд вопросов этого толстого человека. Например, как сделать так, чтобы его «котел» не перегревался.

– Да проще пареной репы, – лихо заявил Мотька. – Графиту добавить. И все дела. Только где его взять-то. Да чистого. Вот в чем задача.

Собеседник Мотьки хохотнул и стал прощаться.

* * *

Далее понеслось все так быстро, что я и записывать не успеваю. Вот, коротко, что успел записать:

1. Матвея Нисского с завода уволили «в связи с переходом на другую работу». (Гл. инженера Захермана и мастера Иваныча предупредили, что если где-нибудь, когда-нибудь, то…)

Захерман сразу немного заболел, а Иваныч пил два дня. Но в запой не ушел. Жене говорил: «теперь не имею права», – и показывал пальцем вверх, на потолок.

2. Неожиданно семья Нисских получила квартиру об 4-х комнатах на ул. Карла Маркса, недалеко от Токмакова переулка.

3. Моте почти в приказном порядке предложили учиться в физтехе сразу на 4 курсе. Правда, заявление, к ужасу деканата, он переписывал 7 раз. Пока не понял, что не нужно писать «зо-явление».

4. А в 1947 году Мотя переехал под город Кыштым, что в Челябинской области и стал жить отдельно в домике. С ним переехала и мама Аня, а отец Николай (Нюма) остался в Москве. Стал стареть.

5. И ещё о Моте. В 1950 году, на президиуме АН СССР с короткой информацией обратился Л. П. Берия. Вот что он сказал:

«Уважаемые товарищи академики. Совет Министров СССР выходит с ходатайством в АН СССР о присвоении звания члена-корреспондента АН СССР одному из ученых-физиков. Я не могу назвать его фамилию. Но это кандидатура достойная, можете мне поверить. С товарищем Сталиным согласовано».

Президиум АН СССР единогласно проголосовал «за».

Так Мотька стал членом-корреспондентом АН СССР.

Заключение

Матвей во времена редкого посещения Москвы обязательно забегал в свой старый дом в Токмаковом переулке. Мужики, его сверстники, забивали козла. Матвей подходил. Доставал «Московскую». Обсуждали, почему «Динамо» на третьем месте. А уж в подпитии кто-нибудь не удерживается и ляпает:

Мотька Нисский,

Доставай пиписку.

P.S. В 1956 году, в возрасте 83 лет умирал отец Нисского. Уже перед самым концом просил Мотю подойти. Врачи вышли.

«Матвей, слушай меня внимательно. Я – не Николай Нисский. Я – боевик партии эсеров. Запомни моё имя – Нюма. И я один – остался жив. Поэтому прошу – запиши имена расстрелянных. А расстреляна вся партия социалистов-революционеров. Запиши и хоть раз в год выпей за их светлую память. Вот мои друзья, товарищи, члены ЦК партии: Абрам Гоц, Марк Либер, Евгений Тимофеев, Дмитрий Донской, Михаил Гендельман, Михаил Лихач, Лев Герштейн. И другие – их много».

Нюма помолчал немного. «Но мы ни о чем не жалеем. Прощай, Мотька, береги маму. А свобода придет, поверь мне». После этого врачи констатировали смерть Николая Нисского.

5–6 августа 2014

Антони

Туманный переулок

Ноябрь 2014

Антони. Франция

Обыкновенный заштатный городок российской глубинки. Годы – послевоенные. То есть, конец сороковых – начало пятидесятых. С едой было плохо. С одеждой – тоже. Да и со всем остальным не лучше. Но народ (тогда звался советский) выживал. И не такое видали.

Улочка на окраине городка сбегала не очень круто к речке. Речка была тихая. Вода – чистая, но темноватого цвета. Это просто в верховьях она забирала много болотистых ручейков. Но – хорошая была речка.

Промышленности в этом городке никакой особенно не было. Поэтому речку ещё не успело человечество загадить. Как вздыхало местное руководство – «прогресс, вишь ты, запаздывает».

А природа шепталась – эх, благодать, ихний прогресс наш городок обходит мимо. Хорошо.

Вдоль улочки, поросшей травкой, что подтверждало – по ней ездят редко – стояли деревянные домики. Народ здесь жил не шибко зажиточный. Поэтому даже гужевой транспорт появлялся не часто.

Летом, по утрам женский пол с корзинками шел на местный рынок. Крыжовник, малина, смородина. Нехитрая природа давала средний доход теткам, что с огородов кормились.

Кроме огородниц утром к речке важно шли гуси, собрать в бочажках ряску, утки выводили своих детей. Куры у домов разбирались с червячками и следили за петухами. Ведь всякая курица понимала – петух – всему голова. Поэтому-то и мчались на призывные петушиные вопли, когда он, стоя над червячком или жучком, вопил своим дурам – давайте, быстрее, быстрее.

Улица была незаметная вроде, но две особенности придавали ей неизъяснимую привлекательность.

Первое – палисадники. Эка невидаль, палисадники в России! Да и здесь они простые, нехитрые. Но цветы в них отдают такой аромат, что и человек, и пчелы, и жучки – паучки разные наслаждаются запахами резеды, левкоев, роз, гвоздик, маков, маргариток, лилий в полной мере.

А вечерами они дарят такое благоухание, что даже сварливая Агафья (а такая должна на каждой улице жить), даже Агафья переставала пилить мужа, стояла, положив груди на заборчик своего палисадника и жмурилась: «Кость, ты погляди, что сирень-то вытворяет. Прям нюхай где хошь» и вздыхала чему-то. Впрочем, чему вздыхала, объяснить не могла.

Вторая особенность улочки состояла в том, что вечером всегда появлялся туман. И летом. И осенью. И зимой даже.

Жители туман особенно не любили по причине девчат. Ибо девчата летом, ввечеру из дома выскользали и только их в тумане и видели. Наблюдательные бабки, да мамаши, да свекрови разные были недовольны. Ну никак не углядишь за туманом чертовым, с кем Наташка пошла. Да Дарья не целуется ли вон тама, в кустах. Ах, туман, туман, ну никак не дает получить полную и ясную информацию.

Название улочки, кстати, было ни то Клары Цеткин, ни то Розы Л. Но все это официальное наименование давным-давно забыли и звали улочку просто, но даже и романтично: Туманная. Многие и путали. То ли улица, то ли переулок. Но «туманный» – оставался и улочка даже в городке числилась в достопримечательностях. Не особенно первого разряда, но все же. Даже раз в год, когда в местной газете «Путь к коммунизму» все темы были исчерпаны, американские агрессоры заклеймлены, мелкие воришки из промторга – выведены на чистую воду (а крупных воров в СССР, так же как и секса – нет), в газете появлялась заметка об особенностях городка. Где говорилось о грибах в местном бору, выловленной щуке в речке и туманах на улочке, где вечерами сирень отдает такие запахи, что и Нина Риччи и Ив Сен Лоран и даже жемчужина японской парфюмерии – принцесса Кики – ничего подобного загнивающему западу предложить не могли.

* * *

Но наступал вечер. Подходила темнота и все неожиданно менялось. Кусты принимали очертания невиданных зверей, цветы закрывали свои красоты, а ветви сирени приобретали вид лица какого-то. Вроде даже давно виденного, но страшного, из какой-то сказки что ли.

В эти темнеющие мгновения, когда уже туман, застревая в деревьях обрывками ваты, уходит из улочки, в окне одного из домиков появляется лицо. Вернее, лицо не очень даже видно. Потому что всегда немного прикрывается кисеей занавески.

Но проходящие, кто взглядывал, знали: Ромка после дежурства или после возни в огороде отдыхает и разглядывает народ. Народ же двигался. Мимо домика Романа. Но сначала про народ, в основном женского пола, что двигался до полных сумерек не переставая.

Нет, давайте все-таки сначала про Ромку. Ромка, Роман Асхатович Камальдинов, здесь и родился. И хоть числился, как вы видите, татарином, но на самом деле получил от россиянки – мамаши такой генный букет, что никак не мог решить – кто же он.

Но ежели вы думаете, что Ромка этим очень заботился, то ошибаетесь. Не больно то.

Вот только вернулся от с войны в пустой дом. Мама умерла неожиданно от крупозного воспаления легких. В 1942 году, да в глубинке, какие лекарства могли быть. А уж пеницилин – про него уж верно и ЦК ВКП(б) не знало. Хотя, вероятно, НКВД все-таки информацией может и владели, да вот получи её!

А отец ушел из жизни на следующий год. Больно горевал. Тем более, что пришла ему похоронка на Романа.

Роман же воевал очень хорошо. И своему взводу танковому внушал – делай, что должно, а там – Бог управит. Вероятно, не такими словами, но до бойцов доходило. Роман же ещё в 1941 столкнулся в бою с немецкими танками. Наши были ещё не КВ и не Т-34, но быстрые. Правда, обзор не годился никуда. Вот Рома и придумал. То есть, встал на башню, попросил заряжающего его держать и с верхотуры отлично начал немца расстреливать. Подбил машин пять, а это в горькое лето 1941 года – просто подвиг. Хотя в это лето и летчики тоже бились не слабо.

В общем, сразу был награжден орденом «Красная Звезда». Конечно, отметили. Даже своей девушке Рае он написал. Похвастался.

А уже в 1942 году, зимой, попала их танковая бригада в передрягу. Вот немцы танк Романа и сожгли. И Роман горел.

Спина была задета и лицо. Лицо все превратилось в головешку черную. Только глаза уцелели – вот чудо-то. Нос и губы сгорели.

Пока его несли да перекладывали, врач посмотрел и говорит, не от большого ума – этот не жилец.

Рома слышал, но горло все было забито чем-то горелым, поэтому он только в уме и пробормотал: На-ка, выкуси.

И оказался прав. Поправился. Но теперь все, кто с ним говорил, глаза отводили. Просто смотреть было тяжело. Лицо, как у «человека, который смеется». В общем, лихой политрук быстренько написал Рому в списке погибших. Командир корпуса за бой представил Романа Камальдинова к ордену «Боевого Красного Знамени» – посмертно.

А Рома помотался по госпиталям от души, но врачам в те годы было не до эстетики. Здоров? Здоров. Ходишь? Хожу.

И давай. Правда, повреждения даже в здоровом организме Ромки были. Ибо дали ему инвалидность и отпустили в свободное плаванье. То есть – домой.

Характер же у Романа оказался на редкость позитивным.

Он вовсе из-за своего увечья не пал духом – хотя и расстраивался, конечно, часто. Когда дети пугались. Да девчата, со спины видя стройного военного, пусть и с палочкой, вдруг, обгоняя, ахали. Впрочем, ахали только дуры. (Да их немало). А остальные – шли себе тихонечко дальше. Некоторые даже плакали.

Роман же дом привел в порядок. Теперь была бы привинчена табличка: «Дом образцового содержания».

Роман устроился сторожем на какие-то склады. Работа называлась – сутки-трое. И все знали, что в дежурство Романа вывезти что-либо со склада невозможно. Как ни странно, за это

Романа и начальство и улица его, Туманная, уважали.

В горкоме вздыхали: Эх, если бы Камальдинову сделать пластику, ну точно, быть бы ему секретарем Горкома. По меньшей мере.

Кстати, сразу по возвращении Рая, его девушка, к нему прибежала. И ночевала у любимого. Только утром, после яишни и чая, вдруг упала перед Ромкой на колени, заголосила и умоляла ее простить и отпустить. Жить, мол, с ним у неё сил не достанет.

Вот ведь какой Ромка! Утешал её как мог и конечно отпустил. Правда, было это под вечер, когда туман уже по улице разгуливал и быстро Рая в том тумане исчезла.

Конечно, Ромке было грустно. Вот с той поры он и пристрастился вечером, не зажигая света, сидеть у окна и смотреть на проходящих.

Ибо ожег ожегом, а парень Ромка был молодой. Вот он и посматривал. Чтобы не пугались – через кисею.

Вон сколько женщин проходит мимо окна. Одни – вечером искупаться. Другие – уже белье прополоскали и назад, в свой дом. Да, проходят. Но Ромка ни одну не позовет. Как ни странно, он уважает себя и мимолетной подачки ему не нужно.

Он и тоскует. Печалится. И отвлекаясь от горьких мыслей, классифицирует проходящих.

Вот идут усталые, полные женщины. После работы река их не освежила. Еще дома сколько дел.

Идут молодые, яркие. Замужние. Хотя их век недолог. Слишком тяжела жизнь. И борьба – каждый день.

Нет-нет, а мелькнет счастливая, по расчетам Романа, женщина. Она идет просто выкупаться.

И, наконец, идет женщина (может это Ромка с тоски все нафантазировал), для которой не существует времени. Она всегда прекрасна. И верно какое наслаждение просто прикасаться к ней.

Скрипит дверь. Входит кто-то.

– Уже темнеет, хочешь, я пойду с тобой на речку.

– Нет, спасибо. Уже поздно. Сейчас туман уйдет, сирень скажет нам – спокойной ночи.

– Я сегодня хочу остаться с тобой.

– Конечно. Ну зачем ты зажгла свет.

– Извини, я сейчас его потушу.

Рома подходит к женщине. Он обнимает её и ощущает – все лицо его любимой – мокрое.

* * *

Никогда не зажигайте свет вечером.

24–25 ноября 2014

Антони

Черный день календаря – 22 июня

(к 70-летию Победы в Великой Отечественной войне)

Введение

Касаться истории Великой Отечественной войны – нужно обязательно. Ибо у нас, россиян, долг непреходящий. Перед всеми, кто не оплаканный и не отпетый лежит в могилах. Братских. А сколько ещё не найдено.

Все мы, наши семьи, наши родные и близкие, обожжены этой войной. И мне думается, что нет в России семьи, в которой кто-нибудь да не вернулся из боя.

Мы должны всегда помнить погибших, замученных, пропавших без вести – они и сегодня – как часовые.

Мы никогда не забудем тех, кто горел в танках и самолетах, кто шел под ураганный огонь, кто умирал в плену от холода и голода.

Мы точно знаем, что во Второй Мировой войне главной составляющей является наша Великая Отечественная. На наших полях и кровью наших близких был остановлен вермахт. Но мы не забываем и тех, кто помог нам в смертельной схватке. Наших союзников: Англию, США. Не забудем и подвиг и кровавые бои югославских партизан. Сопротивление Франции.

Потери в каждой семье тех лет были ужасны. Вот и ищем мы до сих пор ответы на, казалось бы, простые вопросы:

Можно ли было избежать такой бойни.

Почему именно 1941 год.

Почему РККА[16] была застигнута врасплох.

Рассматривая опубликованные материалы и архивные документы, постараюсь ответить на эти вопросы.

Но главное – я хочу напомнить всем нам – мы не забыли!

Немного о роли личности в истории

К 1930-м годам Западная Европа, приходя в себя от кровопролитной Первой Мировой войны, воевать совершенно не хотела. Не хотела, а должна была вновь готовиться и воевать.

В 1930-е годы лидерами ведущих государств Европы – Англии, Франции, Испании, Италии, Германии и СССР стали амбициозные, с диктаторскими склонностями, политики.

Один из маршалов Советского Союза рассказывал: «Уже после войны я принимал участие в ежегодном ноябрьском параде. Находился на Мавзолее и пошел погреться в комнату отдыха. А там находился Сталин. Я поздоровался, попросил разрешения выпить горячего чаю и стою, пью. И вдруг ни с того, ни с сего летит тяжелая кружка, пущенная мне в голову рукой Сталина. Хорошо, попала в плечо. Сталин же повернулся и вышел. Никогда ни он, ни я тем более, к этому происшествию не возвращались».

Вот краткие характеристики лидеров.

1. Сэр Уинстон Черчилль (Англия) 1874–1965 – высокоэрудированная личность. Владеет глубокими познаниями в военном деле. Обладает личной храбростью. Черчилль уже к концу 1930-х годов понимал, сдержать агрессию Гитлера не удастся. Или Англия потеряет полностью свое влияние в Европе, или – война.

И ещё одно. Черчилль, равно, как и Франция, упорно направляли Гитлера на Восток. Но! Все военные Англии и не только, в один голос утверждали: СССР сейчас в военном отношении ничего опасного не представляет. А что будет с Англией, ежели Гитлер получит такой выгоднейший экономический ресурс, как Украина, Баку и Москва. Логика подсказывает – тогда Гитлер всей мощью обрушится на Великобританию. Поэтому он так жестоко критикует Чемберлена и его политику умиротворения. «У вас был выбор между войной и бесчестьем. Вы выбрали бесчестье, теперь вы получите войну».

В 1939 году началась битва за Британию. И на все предложения начать переговоры Гитлер получал или отказ или молчание.

2. Франсиско Франко (1892–1975).

Как и Черчилль – диктатор с «человеческим лицом». Пожалуй, из всех диктаторов той поры, Франко наименее других был подвержен агрессиным стремлениям. Да, он видел, что Испанская Республика разваливается.

А Франко начал строить испанское государство.

Вообще, он был и отважным военным – в 21 год стал капитаном испанской армии – самым молодым, и достаточно опытным политиком. Так, в 1947 году издал закон о престолонаследии. И будущего короля Хуана отловил где-то во время гонок на мотоцикле и разъяснил ему, что пора браться за ум.

В 1939 году, видя общую обстановку в Европе, издал декрет о нейтралитете. Таким образом Франко в общей заварухе в Европе, предшествовавшей Второй Мировой войне активного участия не принимал.

3. Бенито Амелькарте Андреа Муссолини (1883–1945).

Жажда власти. Основной постулат – массами должна управлять сильная личность. В 1903 году становится членом итальянской социалистической партии. Журналист.

Участвует в боевых действиях в период Первой Мировой войны, где был ранен. В 1919 году создает «Боевой Союз».

В 1922 году совершает государственный переворот. Создает фашистскую партию и к концу 1920 года в Италии устанавливает фашистскую диктатуру.

Начиная с 1933 года проводит внешнюю, да и внутреннюю политику в союзе с Гитлером. Что его и погубило. 28 апреля 1945 года Муссолили расстреляли партизаны.

Муссолини обладал сильным, импульсивным характером.

В 1941 году направил на фронт с СССР несколько дивизий. И хорошо сделал. Ибо на участках фронта, занятых итальянскими войсками, можно было добиваться успеха без значительных потерь.

4. Адольф Шикельгрубер – Гитлер (1889–1945).

Наиболее одиозная личность.

Психопат и ипохондрик. Живет в придуманном им самом мире. Совершенно равнодушен к людским массам. Пишет хорошие акварели. Виды Вены с явным уклоном в архитектуру.

Но вот в Венскую академию художеств его не приняли. На что он навсегда затаил злобу. К художникам – во-первых. И к евреям – во-вторых. Так как решил, что все зло, неустроенность, бедность, отсутствия ответных чувств девушек и прочее – все это от евреев.

В 1914 году пошел на фронт. Где и проявил и храбрость и впервые понял, что может управлять людьми.

После 1918 года – госпиталь. Там он серьезно решает идти в политику, вытаскивать Германию из дерьма и освободить мир от плутократии вообще и еврейской – в частности.

Не буду упоминать всеми известное – «майн камф». Отмечу, что в ряде случаев он был настырно последователен: это и антисемитизм, и Восточные земли.

И конечно видел строительство Германской империи только через войну.

5. Иосиф Виссарионович Джугашвили (Сталин) (1879–1953).

Дениэл Ранкур-Лаферьер[17] в психологическом портрете Сталина приводит в основном правильные характеристики: сдержанность, мстительность, садистские наклонности, нарциссизм, мегаломания, паранойя и др. С чем нельзя согласиться, так это с утверждением о паранойе.

Известный психиатр Михаил Иванович Буянов[18] отмечает: «… страдал ли Сталин шизофренией, эпилепсией, слабоумием или иными психическими расстройствами, традиционно относимыми к компетенции психиатра? Нет, таких свидетельств нет. Если он и заболел каким-либо из этих расстройств, то не мог бы исполнять свои государственные обязанности и был бы быстро смещен: это для простого народа он был живым богом, а для своего окружения, такого же, как и он сам, только и ждавшего его падения или немощи, Сталин не был ни сумасшедшим, ни сверхчеловеком. В старости черты характера солнцеликого корифея заострились – это бывает у любого человека. Усилилась и мания преследования. Это не тот бред, который бывает у душевнобольных, это, если можно так выразиться, причина и следствие склонности к тирании, склонности социальной – не только психопатологической».

Но было и везение. Зачастую – фантастическое.

Сталин верит только в силу. Насилие. Страх.

И удивительная жестокость. Жуков, например, сообщает Сталину информацию о противнике, полученную от пленного немецкого солдата. И получает ответ: «Допросите его с пристрастием, а потом – расстреляйте».

Не сомневаюсь, что Жуков исполнил приказ Верховного Главнокомандующего.

Не уверен, что в истории войн можно найти пример, подобный этому – Верховный Главнокомандующий решает таким вот образом судьбу пленного солдата.

И, наконец, Сталин, в отличие от Черчилля, Гитлера, Муссолини и Франко в боевых действиях не участвовал. И личной храбростью не отличался. Можно сказать, что он был «разумно осторожен».

Можно закончить портрет цитатой из брошюры Буянова: «…хищный, жестокий, подлый, но психически здоровый вождь общества, которое он превратил в ненормальное».

И, безусловно – Сталин – это война.

* * *

Таким образом, ответ на вопрос – можно ли было избежать войны – неутешителен. С такими правителями ведущих европейских стран – нельзя.

Война была неизбежна. Хотя в Европе к ней никто не стремился. В памяти оставалась страшная Первая Мировая война.

Европа – 1935–1941 гг.

Рассматривать подробно европейские политические коллизии 30–40-х годов прошлого века – труд малоприятный и утомительный. Объем статьи к тому же не позволяет углубиться в хитросплетения политической жизни Европы тех времен.

К 1939 году германский рейх приобрел в Европе Рейнскую область (1936 год), Австрию (1938 год), Судеты и затем – Чехословакию (1938 год).

Помимо территориальных, политических и тактических приобретений следует отметить, а это редко упоминается, и чисто экономические выгоды для Германии.

Так, в результате присоединения (Аншлюсса) Австрии в руки немцев перешла развитая австрийская промышленность. Золотой запас, химическая промышленность, австрийские банки, капиталы Ротшильда – все это наполнило экономику Германии. Кроме этого, в вермахт в 1938–1945 г.г. было призвано 500–600 тысяч австрийцев. Гитлер смог сформировать 35 новых дивизий.

В результате захвата Судет, а затем и всей Чехословакии Германия получила высокоразвитую военную, энергетическую, угольную и др. промышленность. В частности: 3 тыс. металлургических заводов, 100 шахт, 400 химических предприятий, 600 текстильных предприятий и весь оборонный комплекс.

Материальный ущерб Чехословакии составил 200 млрд. крон.

Остановимся на позиции СССР в период чехословацкого кризиса. На мой взгляд, она не так однозначна, как её излагает Л. Безыменский («Сталин и Гитлер перед схваткой») и, например, Г. Розанов («Германия под властью фашизма»).

Май 1938 года – Секретарь Компартии Чехословакии Клемент Готвальд сообщает Президенту Чехословакии Бенешу: Сталин ясно и определенно заявил о готовности Советского Союза оказать военную помощь Чехословакии при одном условии: если сама Чехословакия станет защищаться и попросит о советской помощи.

И ещё. Чешскому правительству было сообщено, что в соответствии с Договором о взаимопомощи с Чехословакией от 1938 года СССР выполнит обязательства при условии:

1. Если первой помощь окажет Франция.

2. Если Польша и Румыния дадут согласие на пропуск советских войск.

3. Если СССР получит просьбу о военном вмешательстве при акте агрессии на Чехословакию[19].

Однако, по моему мнению, все заявления СССР – они исходили только и ещё раз – только – после согласования со Сталиным, были, мягко говоря, совершенно не искренними. Ибо уже к маю 1938 года разведданные ГРУ и НКВД, дипломатические круги, сообщали – Франция и Англия в эту войну не ввяжутся. Поэтому обещай и даже мобилизуй дивизии – все равно войны не будет. Это и было нужно Сталину. Воевать он был не готов.

СССР начал менять свое отношение к Германии. И Германия поумерила свой агрессивный пыл в отношении СССР.

Пакт о ненападении СССР – Германия

(23 августа 1939 года)

К лету 1938 года начинает спадать напряженность между СССР и Германией. Безусловно, Сталин внимательно изучил Мюнхенский сговор. И сделал вывод – Франция и Англия могут поддержать Гитлера, если он нападет на СССР. Поэтому в 1938 году было сделано обеими странами движение к сближению. В декабре 1938 года в Берлине подписывается германо-советское торговое соглашение. В марте 1938 года на 18 съезде ВКП(б) Сталиным была сделана очередная попытка показать, что наша страна готова к сближению. На съезде Сталин заявил: «…между двумя странами нет непреодолимых различий, кроме идеологических разногласий»[20].

4 мая 1938 года пост Наркома иностранных дел передается Молотову. Нарком Литвинов, строивший коллективную безопасность в Европе против Гитлера, проиграл.

Внезапная отставка Литвинова не прошла мимо внимания немцев. Они поняли – им дан сигнал.

В Германию был вызван старейший сотрудник посольства Хильгер. Кстати, недавно он опубликовал интереснейшую книгу «Германия и Россия – друзья или враги?».

Хильгер, по его воспоминаниям, доложил Гитлеру и Риббентропу о настоящей ситуации в СССР. С одной стороны – ослабление советской армии благодаря репрессиям. Но с другой – несомненные успехи индустриализации.

Реакция Гитлера была неожиданной: «… если Хильгер пал жертвой советской пропаганды, то его доклад ничего не стоит.

Если он прав, то мы не можем терять время и должны принять меры против укрепления советской власти».

19 августа 1939 года Молотову посол Германии граф Шуленбург передал информацию о том, что «если двумя странами будет заключен пакт о ненападении, Риббентроп сможет подписать особый протокол о разграничении сфер интересов в Прибалтике»[21]. Через 10 минут Шуленбургу был вручен проект пакта о ненападении. Молотов также сообщил, что германского министра иностранных дел ожидают для подписания этого пакта.

22 августа Риббентроп прилетает в Москву. Интересно отметить, что 21 августа ничем окончились англо-франко-советские переговоры. Затянутые и совершенно, как оказалось, бесплодные. 20 августа Гитлер направил телеграмму, в которой предлагал послать 22 или 23 августа в Москву Риббентропа для заключения пакта о ненападении. Ответ из Москвы поступил 21 августа вечером.

Отметим, что англо-франко-советские переговоры закончились ничем в 17 часов 25 минут. Ответная телеграмма Гитлеру была направлена в 19 часов 30 минут[22]. Можно считать, что Сталин тянул до последнего.

23 августа 1939 года был подписан Пакт о ненападении и секретные протоколы.

Конечно, мы никогда не узнаем рассуждений Сталина в тот период (как и во все последующие). Но предположить возможно.

– Гитлер вторгся в Польшу. Начинается ожесточенное сопротивление польского государства. Войска вермахта в войне завязли.

– Англия и Франция, имеющие с Польшей договора о взаимопомощи в случае агрессии, начинают военные действия. А война между Англией, Фарнцией и Германией будет безусловно, по мнению Сталина, затяжная.

– Таким образом на несколько лет нападение Германии на СССР ожидать не приходится.

– Затяжная война приведет к истощению и Германию, и Францию, и Англию.

– В это же время ускоренными темпами работает советская программа вооружений.

– И, как итог, СССР вмешивается в удобный момент.

Подтверждением этому служит запись беседы в Кремле.

Присутствуют: Сталин, Молотов, Жданов, Дмитров.

Сталин: «…мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга. Мы можем маневрировать, подталкивать одну сторону против другой. Что плохого, если в результате разгрома, например, Польши, мы распространим социалистическую систему на новые территории»[23].

Нельзя отрицать и определенные экономические выгоды в результате заключения договора с Германией. Мы получили станки, незаменимые при производстве Т-34.

Крейсер «Лютцов», переименованный в «Петропавловск», из своих 203мм орудий громил в 1941–1942 гг. немецкие войска при блокаде Ленинграда. Огромное количество зуборезных, карусельных станков в определенной мере способствовало развитию отсталой промышленности.

В авиационной промышленности мы скопировали с юнкерсов термические антиобледенители для ДБ-3, капоты МИГ-3 скопированы с «Мессершмидтов», и т. д.

Не осталась в проигрыше и немецкая сторона. Хильгер отмечает: лес, нефть, фуражное зерно, жмых, марганцовая руда – далеко не полный перечень сырья, которое Германия начала получать по пакту. Мы редко упоминаем, что в этот период немцы закупали у СССР и золото из-за хронической нехватки твердой валюты[24].

Немного о Красной Армии и Финской войне

31 декабря 1939 года генштаб вермахта дает следующее заключение по РККА:

«Организация, снаряжение и методы командования – плохи. Боеспособность войск сомнительна…»[25]

Наглядным подтверждением того, что в «хозяйстве» Красной Армии очень далеко не все в порядке, может служить так называемая Финская война.

Она началась 30 ноября 1939 года с провокаций советской стороны у хутора Майнила, где якобы финские пограничники обстреляли советских военных. Были и жертвы. (Подтверждение: черновые планы этой операции обнаружены в бумагах А. Жданова)

Продолжалась война 105 дней и закончилась в марте 1940 года. Бойцам эта война запомнилась плохим управлением командиров, нехваткой зимнего обмундирования, замершей смазкой механизмов и лютыми морозами.

Сравнительный пример потерь только техники показывает, что в «Датском королевстве» все далеко не благополучно.

Каждый день войны обходился стране примерно в 1247 человек убитыми и 3142 ранеными[26].

Потери личного состава Красной Армии – 207 538 чел.[27]

Эта малая война со всей очевидностью показала всю разруху в рядах Красной Армии. Можно привести множество примеров. Так же как и примеров отваги, героизма, упорных и умелых военных действий. Однако, нам важно остановиться на негативе. Тогда мы лучше поймем трагедию 1941–1942 г.г.

Вот записка в адрес Наркома обороны Ворошилова от полковника Н. П. Раевского.

«По городу и в общественных местах можно видеть много пьяных красноармейцев. Распущенный, расхлябанный и неопрятный внешний вид. Никто и не думает о взаимных приветствиях. Взаимоотношения между начальниками и подчиненными построены не на требованиях устава, а во всем чувствуется панибратство и какая-то семейственность».

Поражает письмо наркома обороны К. Ворошилова Сталину и Молотову (от 21 декабря 1939 года). Поражает тем, что о полной беспомощности и неумении воевать, то есть о своих войсках пишет нарком, который и отвечает в первую очередь за боеспособность войсковых единиц. Вот это письмо:

«Дороги в завалах, пехота действует на фронте не как организованная сила, а болтается туда-сюда, как почти никем не управляемая масса, которая при первом раздавшемся выстреле разбегается в беспорядке по укрытиям и в лес. Многие полки отправились воевать с единственными пулеметами на пехотное подразделение, остальные ожидают прорыва, чтобы торжественно промаршировать в Выборг»[28].

Просто не верится, что эта расписка в собственном бессилии написана рукой наркома обороны. По законам военного времени в лучшем случае Ворошилову нужно уйти в отставку. А по временам 1939–1940 гг. – и расстрелять не грех.

Но, увы. Расстреливали талантливых. Знающих.

Вообще, ситуация в Красной Армии в 1937–1941 гг. была близкая к катастрофе. Несколько примеров.

К 1937 году резко возросло количество самоубийств и несчастных случаев среди солдат и офицеров. Пьянство стало такой проблемой, что Наркомат обороны издал приказ «О борьбе с пьянством в РККА»[29].

Гитлер, несмотря на хитрость, вероломство и лживость, был в определенных вопросах исключительно последователен. Поэтому текст 1926 года – «…мы должны обратить свой взгляд на Восток, где бескрайние земли могут обещать работу и благоденствие немецкой расы» – должен был бы настораживать «государей», живущих на Востоке.

Совершенно ясно неуклонное движение немецкой армии на Восток, что было показано много ранее. А в движении совершенствовалась и армия. В 1934–1937 гг. Гитлер приказал укреплять и перевооружать армию. В эти же году Сталин активно занимался уничтожением высшего и среднего командного состава Красной Армии.

Например, авиация! Эталонные войска, на подготовку офицеров и вообще летного состава требуется не менее 4–5 лет, да затем и практика летных часов. Однако с воздушными асами расправлялись весьма активно. В 1937 году расстрелян командир 2-го ранга ВВС Я. И. Алкснинс. В 1940 году расстрелян сменивший его генерал-полковник А. Д. Локтионов. Герой Советского Союза генерал-лейтенант П. Рычагов, сменивший Локтионова, был арестован и оба расстреляны в октябре 1941 года. Арестованы и погибли уже в ходе войны генерал-лейтенант Я. Смушкевич, зам. начальника генштаба РККА. Герой Советского Союза, организатор победных боев с японцами у Халхин-Гола, генерал-полковник Штерн Г. М., блестяще проведший военные операции в Испании, Монголии и Финляндии. Перечислять можно тысячи фамилий офицеров, погибших уже в 1941 году. И не на фронте!

Война началась 22 июня. А 24, 26, 27, 28 июня, 8 июля, 12 июля арестованы ещё 8 генералов ВВС.

И главное – все эти разгромные действия осуществлялись только с ведома и инициативы главного руководителя страны. Опутанный страхом, обманом и доносительством, Сталин громил цвет армии. Что это? Психическое расстройство. Специалисты считают – нет. Так и хочется сказать – измена. Ибо как ещё можно квалифицировать приведение боевой армии в полностью недееспособное состояние.

Ещё несколько цитат. Совещание в мае 1940 г. в Наркомате обороны. Зам. наркома И. И. Проскуров заявил:

«Как бы ни было тяжело это сделать, я должен прямо сказать, что такой расхлябанности и такой низкой дисциплины нет ни в какой другой армии, кроме нашей».

Состояние вооруженных сил к 1940 году ярко демонстрирует Акт передачи дел от наркома Ворошилова к преемнику Тимошенко. Вот коротко, что отражено в Акте:

1. Генеральный штаб не имеет точных данных о состоянии прикрытия госграницы.

2. Твердо установленных взглядов на использование танков, авиации и авиадесантов у Генштаба нет.

3. Подготовка театров военных действий к войне во всех отношениях крайне слаба.

4. Точно установленной фактической численности Красной Армии Наркомат не имеет!

5. Качество подготовки командного состава низкое.

Вот уж кого надо бы расстрелять за такое руководство обороной страны – так это товарища Ворошилова. Но он расстреливал сам. И весьма успешно.

* * *

А если бы! Если бы в 1940 году, в тайне, были приведены войска в полную боевую готовность и встретили армию вторжения в 1941 году во всеоружии – конечно, результат был бы другой.

Да, отступили. Да, произошла бы неразбериха. Но в целом ядро армий, техника смогла бы держать врага и наносить ему ощутимый урон.

Увы, ничего не было сделано. Ни-че-го.

* * *

Только паникой можно объяснить письмо Сталина У.Черчиллю от 13 октября 1941 года. В котором он просил высадить 25–30 английских дивизий в Архангельске или перевести их через Иран в южные районы СССР. И получил вот какой ответ от главы британских империалистов:

«…акция, ведущая лишь к дорогостоящей неудаче, – как бы похвальны не были её мотивы, – может быть полезна лишь Гитлеру».

А ведь о нападении Сталину сообщала не только наша разведка. Он получал информацию – в марте 1941 – от США, в апреле 1941 – от Англии, в июне 1941 – от Зорге, и, наконец, разведчица «Красной Капеллы» Грета Кукхоф сообщила точную дату – 22 июня 1941 года.

Гитлер зря времени не терял. 9 января 1941 года, на совещании с высшим военным командованием (которое не было ни расстреляно, не сидело в лагерях), Гитлер заявил, в частности:

«Сталин, хозяин России – умный парень. Он не станет открыто выступать против Германии. Он хочет унаследовать истощенную войной Европу.

Лучше разбить Россию сейчас, когда русские войска не имеют хорошего руководства, плохо оснащены и русские испытывают большие трудности в военной промышленности».

Так рассуждал Гитлер.

Сталин же рассуждал, к беде всей страны, совершенно иначе. Он считал, что Гитлер завязнет в Польше – не произошло. В Югославии – не произошло. Франция – 40 дней войны и перемирие.

Все это очень сердило вождя. Но оставался ещё один предлог – займ у Германии по торговому договору оканчивался в 1943 году. Ну кто же нападет на должника. Поэтому и планировал войну не раньше 1943 года.

Вот из-за таких просчетов, из-за отказов видеть очевидное Сталин и не разрешил готовить Армию и страну в целом к отпору агрессора.

Только 21 июня 1941 года Жуков и Тимошенко настояли на приведение войск Западного Военного Округа в состояние боевой готовности. Было, однако, поздно.

3,2 млн. солдат, опытных офицеров, с 19-ю танковыми дивизиями вторглись в нашу страну.

В 4 часа утра посол Германии в СССР граф Шуленберг в присутствии первого секретаря Хильгера объявил в Кремле Молотову о войне.

«Мы наверняка не заслужили этого», – сказал Молотов. Об этих словах свидетельствует Хильгер. Как жалко это звучит из уст Наркома Иностранных дел нашей огромной державы.

Так начался летний день 22 июня 1941 года.

Краткие итоги

9 января 1941 года Гитлер провел совещание с высшим военным командованием. В частности, он сказал: «Сталин – хозяин России – умный парень. Он не станет открыто выступать против Германии. Он хочет унаследовать истощенную войной Европу. Мысль о возможности войны России с Германией поддерживает британцев. Поэтому лучше разбить Россию сейчас, когда русские войска не имеют хорошего руководства, плохо оснащены и русские испытывают большие трудности в военной промышленности»[30].

Поэтому 22 июня 1941 года на нас надвинулась армада: 3,2 млн. солдат, 19 танковых дивизий, 12 мотодивизий, 3350 танков, 5000 самолетов, 7000 артиллерийских орудий, 14 умынских дивизий, 21 финская дивизия.

Разгром и падение СССР определялся в краткие сроки:

– немецкие генералы – до 5 месяцев (июня – октябрь 1941 г).

– разведывательный комитет в Лондоне – 4–6 недель на завершение оккупации Украины и взятие Москвы.

– анализ ВМФ США – Гитлеру потребуется от 6 недель до 2 месяцев.

Гитлер определил: топлива – на 2 месяца боев, антифриз – не нужен. Зимняя одежда не требуется. Боеприпасы – ограниченно.

Торговые представительства Германии докладывали, что Советский Союз поставил все в соответствии с торговым договором. По многим позициям – даже сверх того.

Сталин упрямо отрицал все данные о готовящемся вторжении и запрещал любые шаги военным, панически боясь спровоцированных действий. Поэтому-то к моменту вторжения

– мосты не были заминированы;

– дороги были без заграждений;

– укрепрайоны не были оборудованы вооружением;

– артиллерия была без снарядов;

– у авиации не было горючего;

– большинство частей были на казарменном положении;

– командиры не знали обстановки, запрашивали штабы, что делать. И часто не получали ответа.

Гельдер и отмечал в дневнике – полная тактическая внезапность.

Но все равно, даже в «котлах», даже в окружениях наши части бились. Там, где ими руководили смелые, честные офицеры.

* * *

Мы воевали 1418 дней. И отдали за Победу 27 млн. жизней. Наш долг – помнить каждого погибшего в этой страшной войне.

В первые дни войны у нас было вроде бы полное военное преимущество. На западном фронте – 12 тысяч танков против 4 тысяч немецких, 8 тысяч самолетов против 2 тысяч. И даже если наша военная техника была хуже качеством, все равно – могли бы. Да, отступать. Но наносить врагу ощутимый урон.

Мы же оказались не готовы с точки зрения человеческого фактора. Ибо нам противостоял упорный, стойкий противник.

Но мы бились. Учились. И к 1943 году воевать стали уже по другому. Хотя по-прежнему большой кровью.

И в эти памятные дни мы обязаны вспомнить павших. Всех поименно.

* * *

Минеры матерят потери.

Горят три танка за рекой.

А я то верю, то не верю,

Что я – тот самый, удалой.

Что не кого-нибудь другого

Оплачет дождик полевой,

Меня, такого молодого,

Сейчас зароют под сосной.

Вот три прокуренных солдата,

Косую смерть перехитрив,

Меня дотащат до санбата

Комбату скажут: будет жив!

С тех пор за годом год те трое,

Прокуренных, с передовой,

Меня выносят с поля боя

И от меня уходят в бой.

(В. Раздольский)

15.10 – 4.11.2014

Антони

Приложение № 1

ОБРАЩЕНИЕ ГИТЛЕРА

22 июня 1941 года.

(Зачитывалось в подразделениях командирами)

Солдаты Восточного фронта! Мои солдаты.

Отягощенный грузом величайшей заботы, вынужденный многие месяцы хранить наши планы в тайне, наконец-то я могу сказать вам открыто всю правду. У наших границ выстроилось до ста шестидесяти дивизий русских. В течение многих недель границы постоянно нарушаются – и не только границы самой Германии, но и другие, на Крайнем севере, а так же границы Румынии. Солдаты Восточного франта, как раз сейчас силы наши так велики, что равных им не было в истории всего мира. Плечом к плечу с финскими дивизиями и героями Нарвика наши товарищи ожидают схватки с противником в Арктике. Вы – на Восточном фронте. В Румынии, на берегах Прута, на Дунае, вдоль побережья Черного моря германские и румынские силы, руководимые главой государства Антонеску, стоят в едином строю.

Величайшие в истории армии готовы к бою не только потому, что их вынуждает к тому суровая текущая военная необходимость, требующая окончательного решения, или тому или иному государству требуется защита, а потому, что в спасении нуждается вся европейская цивилизация и культура.

Немецкие солдаты! Скоро, совсем скоро вы вступите в бой – в суровый и решительный бой.

Судьба Европы, будущее германского рейха, само существование народа Германии находится теперь в ваших руках!

Приложение № 2

ОБРАЩЕНИЕ ШВЕРАН ФОН КРОЗИКА

к германскому народу по поводу капитуляции

ЛОНДОН, 7 мая, (ТАСС). Как передает агентство Рейтер, германское радио передало 7 мая из Фленсбурга, что Дениц отдал приказ о безоговорочной капитуляции всех сражающихся германских войск. В радиопередаче было сказано:

«Говорит германское радио. Передаём обращение рейхс-министра графа Шверин фон Крозика к германскому народу:

«Германские мужчины и женщины! Верховное командование вооружённых сил по приказу гросс-адмирала Деница объявило сегодня, 7 мая, о безоговорочной капитуляции всех сражающихся германских войск. В качестве ведущего министра имперского правительства, которому адмирал флота поручил ведать военными делами, я обращаюсь в этот трагический момент нашей истории к германской нации.

После героической борьбы с непревзойденной стойкостью в течение почти шести лет Германия уступила превосходящей силе своих врагов. Продолжение войны будет означать лишь бессмысленное кровопролитие и бесполезное разрушение. Правительство, чувствуя ответственность за будущее своей нации, было вынуждено действовать, учитывая крах всех физических и материальных сил, и просить противника о прекращении военных действий.

Это было благороднейшей задачей адмирала флота и правительства, поддержавшего его после страшных жертв, которые потребовались для того, чтобы спасти на последнем этапе войны жизнь максимального числа соотечественников. То, что война не была закончена немедленно и одновременно, на западе и востоке, должно объясняться единственно этой причиной. Завершается этот серьёзнейший час для германской нации и её империи.

В этот серьезнейший час для германской нации и её империи мы сейчас исполнены чувства глубокого благоговения по отношению к погибшим в этой войне. Эти жертвы возлагают на нас высочайшие обязательства. Наше сочувствие, в первую очередь, принадлежит раненым, осиротевшим и всем, пострадавшим в этой борьбе. Никто не должен питать иллюзий по поводу суровости условий, которые будут поставлены германскому народу нашими врагами. Сейчас мы должны посмотреть в глаза нашей судьбе прямо и безоговорочно.

Никто не может усомниться в том, что будущее будет трудным для каждого из нас и что оно потребует жертв от каждого из нас во всех областях жизни. Мы должны принять это бремя и верно выполнить обязательства, которые мы на себя берем».

«Вечерняя Москва», 9 мая 1945

Примечания

1

РЦХИДНИ – Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории.

2

Автор выражает благодарность В. Амурскому за заголовок рассказа.

3

Зайн гезунд – будьте здоровы (идиш).

4

КПК – Комитет партийного контроля.

5

КНК – Комитет народного контроля.

6

ЦС Профсоюзов – Центральный Совет профсоюзов.

7

Шлимазл – неудачник, растяпа, рассеянный.

8

Сандуны – Сандуновские бани в Москве, на Неглинной. Популярны во все времена.

9

И. Бродский. Назидание. 1970 г.

10

Японская любовная лирика. Пятистишья. Каса.

11

Прохори – сапоги с голенищем в гармошку. (Шик 1940–50-х годов).

12

Маза – ответ (жарг).

13

Шпас мус зайн – с шуткой, весело (нем.)

14

Хупа – шалаш, тент, под которым совершается обряд бракосочетания у евреев.

15

РОНО – районный отдел народного образования.

16

РККА – рабоче-крестьянская Красная Армия.

17

Дениэл Ранкур-Лаферьер. Психика Сталина. М., 1996.

18

Буянов М. И. Ленин, Сталин и психиатрия. М., Российское общество медиков-литераторов, 1993, с. 72.

19

Там же.

20

Стенограмма 18 съезда ВКП(б).

21

Г. Хильгер, А. Майер. Россия и Германия. Союзнки иои враги? М., 2008. С. 353.

22

Международная жизнь. 1959 г. № 3, с. 155. Цит. по: Г. Розанову «Германия под властью фашизма».

23

Безыменский Л. Сталин и Гитлер перед схваткой. М., 2009 г. С. 268.

24

Хильгер Г., Майер А. Россия и Германия. Союзники или враги? С. 345.

25

Картье Р. Тайны войны. 1948 г. «Посев».

26

Шестаков В. Трагедия сорок первого года. «Русич», 2005.

27

ЦАМО, Ф. 16А, оп. 2951, л. 121.

28

Шерстнев В. Трагедия 1941. Русич, 2005.

29

Сувениров О. Ф. «Всеармейская трагедия».

30

Картье Р. Тайны войны. «Посев». 1948 г.

Content

Марк Казарновский
Дым отечества. В поисках привычного времени

Благодарность

Часть I СССР

Для Родины – отдай все…

Памяти Петра Алексеевича Моисеева

Невеселый рассказ

Шесть соток для Ивана

Зимняя дача

Часть II Про любовь и другие рассказы

Пятая парковая

Анна Скорая и другие

Осенний ветер

Короткий рассказ

Часть III Во Франции

Старая собака

Мираж

В поисках снега

Часть IV Ах, война, что ты сделала, подлая…»

Сад имени Баумана (1946–1947 годы)

Сны

«…Когда пилотам, скажем прямо, делать нечего…»

«Германия, Германия – чужая сторона…» (Из песен, которые инвалиды пели по электричкам в 1944–1950 гг.)

Орденоносец Фима

Мотя-пулемет

Туманный переулок

Черный день календаря – 22 июня (к 70-летию Победы в Великой Отечественной войне)

Приложение № 1

Приложение № 2

Примечания