Эдуард Дипнер

Горошины

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Я по природе человек очень серьезный и неулыбчивый. Даже в моей молодости женщины называли меня сухарём. А откуда взяться веселости? Я большую часть своей сознательной жизни проработал главным инженером заводов, их было несколько, а главный инженер – это очень вредная профессия, я думаю, на втором месте после хирурга, с утра до позднего вечера сплошные стрессы. Поздно вечером приедешь домой, а там на тумбочке притаился коварный черный зверь – телефон. Главному инженеру звонят, если на заводе случилась серьезная поломка или, не дай Бог, несчастный случай. И приходится ехать на завод, разбираться, страдать, мучиться. Еще долго, после того, как окончились мои инженерные страдания, я вздрагивал от телефонного звонка, как от удара током.

Но всё в нашей жизни рано или поздно кончается. Я стал пенсионером и от нечегоделать стал писать повести и рассказы, издавать книги. Сами понимаете, они у меня получались серьезными и даже грустными. У всякого ремесленника, который из жизненного сырья делает вещи для употребления, получаются отходы, мусор. То же у меня. Вот берешь жизненную корягу, узловатую, кривую, сучковатую, начинаешь ее обтесывать, обстругивать, чтобы получилось нечто гладкое, удобочитаемое, и получаются отходы, стружки. Их накопилось много, и они стали захламлять мой компьютер. Я пытался что-то из этих отходов вставлять в мои серьёзные повести, но они выскакивали из серьёзных повестей, как скользкие горошины. Тогда я решил пройтись с метлой и совком, выбросить все стружки в мусорную корзину, но мне стало жалко. Во многих из них проблескивали лукавые, смешные, нелепые и добрые бусинки. Я собрал все эти бусинки-горошинки, очистил от грязи, отмыл, подкрасил и выстроил в затылок. Вот что из этого получилось.

ДАТСКИЙ СЫР

Для советского инженера попасть в Копенгаген так же неосуществимо и нелепо, как в Гонолулу или, может быть в какое-нибудь Тимбукту. Во-первых, Копенгаген – неизвестно где, то ли в Африке, то ли в Австралии, а во-вторых, Копенгаген, это все знают, просто прикол: «я в этом деле не копенгаген!» Поэтому, когда Нинка Дротова спросила Люсю: «Где ваш муж, почему не на работе?», и та ответила: «Он в Копенгагене», Нинка нервно рассмеялась и сказала, что шутка это неудачная, и жена должна знать, где муж, а он второй день не выходит на работу. И когда Люся сказала, что это не шутка, он, в самом деле, в командировке от Министерства в Копенгагене, Нинка открыла рот и долго не могла сообразить, то ли над ней издеваются эти умники из технического отдела, то ли этот самый Копенгаген существует на самом деле.

Нинка – крикливая и распутная баба из отдела кадров, кадровичка, прислана из органов, чтобы заместить уходящего на пенсию Сергея Михайловича Акопова. Главное, что поручает ей начальник Объединения, кроме того, чтобы за всеми присматривать, кто на работу опоздал, кто долго курит в коридоре – а ей больше и делать нечего целый долгий день – это организация советов директоров предприятий, входящих в Объединение. Советы директоров проводятся раз в квартал на одном из заводов Объединения. Там, на этих советах, подводятся итоги, вручаются Красные знамена, намечаются новые задачи по росту и развитию. Организация Советов – дело серьезное, нужно всем билеты на поездку достать, проверить, как подготовился очередной директор, чтобы всё прошло без сучка и задоринки, чтобы всех разместили в хорошей гостинице, а особенно руководство Объединения – сами понимать должны. А еще на этих советах принято устраивать неофициальную часть – это выезд на природу, в какой-нибудь загородный санаторий с организацией, нет, не пьянки, но встречу все-таки нужно отметить как следует. И всё это Нинке нужно проверить и доложить. Конечно, хлопотно, но это Нинкин конёк, и злые языки говорят, что она и обслуживает директоров на этих советах.

Полтора месяца назад мне позвонила Вера, секретарша начальника:

– Звонили из Министерства, Вам нужно подойти в Техническое управление, к Вараксину.

– Вера, а в чём вопрос? К чему готовиться?

– Не знаю, не сказали. Сказали, что вопрос на месте.

Ничего хорошего от вызова к высокому начальству не бывает. Тем более, вопрос на месте. Идёшь, перебираешь в голове все возможные варианты и всё равно,

не угадаешь, обязательно какая-нибудь неожиданная подлянка застанет тебя врасплох, и не сообразишь сразу, что сказать, а от тебя требуют сразу решения. Я позвонил начальнику:

– Валерий Иванович, Вы в курсе, что меня Вараксин вызывает? В чём дело?

– Не знаю, мне не сообщали. Идите, там, на месте сообразите.

Здание Министерства – четырёхэтажная гранитная глыба на Большой Садовой улице, в двухстах метрах от нашего Объединения, – сталинской постройки, – заставляет чувствовать себя пигмеем. Поднимаешься по ступенькам на пьедестал подъезда, и оказываешься перед огромными, в два моих роста, дубовыми двухстворчатыми вратами, назвать их дверьми не поворачивается язык, если открыть обе створки, проедет колесница, запряженная четвёркой. Но левая створка всегда заперта, и колесницы, и чёрные Волги, и чёрные ЗИЛы останавливаются у подъезда, выпуская из чрева своих высокопоставленных ездоков. А ты пришёл пешком и, поборов робость, ухватываешься за геркулесовскую ручку, с начищенной бронзой, облицованную дубом, в два ладонных обхвата. Многопудовая створка открывается медленно, но беззвучно и солидно, и ты проникаешь внутрь. Дверь не хлопает тебя по заду, и её, обернувшись и натужившись, ухватившись за такую же ручку внутри, нужно закрыть. Справившись с упражнением «Дверь», посетитель оказывается в огромном фойе, перегороженном барьером со строгим пограничником в зелёных петлицах. Пропуск изучается долго, подробно и с прилежанием, посетитель начинает подозревать себя в чём-то незаконном, нервно, как Штирлиц на границе, теребит манжет рубашки… наконец, пограничный шлагбаум поднимается, и перед окончательно оробевшим вторженцем открывается ЛЕСТНИЦА. Четырехметровой ширины (какой поток людей она может пропустить!), с коваными решётками и дубовыми перилами, устланная алым ковром, она вздымается маршами на шестиметровую высоту второго этажа. По коридорам Министерства можно пускать поезда метро, позволяет и длина, и сечение, но здесь беззвучно и озабоченно снуют люди, так же беззвучно и солидно открываются и закрываются высоченные дубовые двери, а посетитель бредет по этому тоннелю с идиотским запрокинутым лицом и полуоткрытым ртом, отыскивая табличку 376 на баскетбольной высоте.

В кабинете Вараксина, как и положено, с двухметровыми окнами, забранными белоснежными фестонами штор, и Т-образным громадным распятием стола посередине, сидели двое. Полуянова я знал давно, ещё по Казахстану, а второй, лысенький и неприметный, оказался Иваном Семёнычем Зубковым из отдела внешних связей.

– Эдуард Иосифович, мы решили направить Вас на международную научно-техническую конференцию по металлоконструкциям, наше Министерство – постоянный член Международной Ассоциации, и нам по согласованной очереди предоставлена возможность выступить с докладом на конференции, она пройдет в Дании в сентябре. Мы посоветовались и решили предложить Вам подготовить доклад и прочитать его, на английском языке, конечно. Вы не будете возражать? Мы знаем, что Вы владеете английским.

Я не возражал, и Женя Полуянов протянул мне брошюру с надписью «IASS 11-14 September, Copenhagen». На третьей странице, 13 сентября, в 14-00 стоял доклад Минмонтажспецстроя, Russia.

– Значит так: – вещал Вараксин. – Поедут трое присутствующих. Переводчика вам, я думаю, не нужно, Иван Семёнович? Вы, Эдуард Иосифович, подготовите доклад о развитии отрасли в нашей стране, мы вместе его прочитаем и отдадим в бюро переводов. Все организационные вопросы – за Иваном Семёновичем. Как там наши партнёры? Созванивались?

– Да, я звонил Курту. Они готовы с нами работать и будут встречать нас в аэропорту.

– Так введите Эдуарда Иосифовича в курс дела и приступайте к работе.

На научно-технических конференциях, как на национальных, так и на международных не происходит никаких научно-технических открытий. За столом в президиуме сидят моложавые бородатые и очкастые профессора, на трибуну поднимаются очередные докладчики, делают никому, кроме них самих, не интересные доклады, демонстрируют графики и таблицы. Сидящие в зале с серьёзными лицами передают друг другу записки: они, чтобы скоротать время, играют в «морской бой» или в «балду» или читают что-то своё. Доклад окончен, вежливые хлопки, и из президиума задают какой-нибудь незначительный вопрос, так положено, ведь всё-таки конференция! Иногда случается, что какой-то чудак из зала начинает вдруг дискутировать с докладчиком. Это вызывает оживление в зале, все бросают играть в «балду» и с любопытством наблюдают за дискуссией. Если перебранка затягивается, из президиума раздаётся что-то вроде «мы считаем, что вопрос исчерпан, господа могут продолжить дискуссию в перерыве», и чинное действо продолжается. Вы спросите, для чего же проводятся эти конференции.

Во-первых, исполнительный орган Ассоциации должен отрабатывать получаемые на содержание средства, он организует, публикует и т. д.

Во-вторых, докладчики получают возможность публикации своей никому не нужной исследовательской работы, а это нужно для защиты научного звания.

В-третьих, и это самое главное, у конференций есть культурная программа!

Тем не менее, для меня это было:

Первая поездка в настоящую заграницу (Польша и ГДР – не в счёт, тот же СССР, только не по-русски говорят)!

Первое испытание моего доморощенного английского!

Я еду защищать честь Министерства и страны, чёрт возьми!

Наконец, Дания – это же страна Гамлета, принца датского и великого сказочника Ханса Христиана Андерсена!

И потом, по семейному преданию, один из моих предков, прадед с отцовской стороны, был как бы шведом, а от Дании до Швеции – рукой по- дать через пролив, то ли Каттегат, то ли Скагеррак, надо посмотреть на карте.

Дыхание в зобу у меня спёрло от волнения и радости. Доклад я накатал за день, потом его печатали, одобряли и переводили. Перевод был ужасным. Переводчица из бюро переводов – растрёпанная курящая особа неопределённого возраста – несомненно, инъяз, несомненно, глубокое знание языка Шекспира – была полным профаном в технике. Металлические конструкции она назвала «строительством», а их сварка, по её представлению, должна происходить в кастрюльке на плите. Пришлось мне перевод делать заново. Переводчица только хмыкнула, обдала меня дымом дешёвой сигареты и поставила подпись. Доклад я вызубрил наизусть и выступил с ним перед Люсей. Она ни слова не понимает по-английски, но доклад одобрила.

Организация поездки была безупречной. Финансовое управление каким-то чудом достала для нас датские кроны. Между прочим, очень хорошие деньги. Во-первых, на них в Дании можно купить ВСЁ, а магазины у них там… Во-вторых, датские монеты – с дыркой в середине! Если вы собираетесь к папуасам или другим аборигенам Тихого океана, берите с собой побольше датских крон. Из них легко получаются ожерелья на шею, их легко вешать на уши и в нос. Компания у нас получилась прекрасная, Иван Семёныч оказался добрым малым, а с Женей Полуяновым мы сразу стали друзьями.

В аэропорту нас встречали двое молодых симпатичных датчанина, представившееся: Курт Нильсен и Ханс Нильсен из компании Ramboll & Manesman, но не родственники. У них там, оказывается, пол Дании – Нильсены. R & M – солидная консалтинговая и инжиниринговая компания, работающая по всей Европе. Хитроумный план Вараксина заключался в следующем: объединить усилия Министерства и датской фирмы и выступить на конкурсе, объявленном правительством Силаева. Дело в том, что это российское правительство неожиданно обнаружило, что зерно, выращенное и собранное в стране, негде хранить, и добрая треть его пропадает, гниёт под открытым небом. Где-то предыдущие правительства, ведомые и направляемые КПСС, недоглядели, недопланировали, недомобилизовали трудящихся на борьбу за хранение, а мобилизовали только на борьбу за высокие урожаи, чтобы догнать и перегнать Америку, и вот результат. Америку-то мы по урожаям и сбору догнали, а зерна самим не хватало. Была объявлена правительственная программа борьбы за хранение зерна, конкурс на лучший проект решения проблемы, и тот, кто войдёт в эту программу, будет обеспечен государственными заказами и, конечно, будут хорошие деньги. Забегая вперёд, отмечу, что план был блестящим. Министерство в лице нашего объединения представляет проекты зернохранилищ и мощь наших заводов, наши датские партнёры облекают всё это в безупречную европейскую упаковку, выполняют экономические расчёты и ведут сопровождение и одобрение. Они умеют это делать с блеском! В любой цивилизованной стране это неминуемо сработало бы, а дальше – взаимные поездки, проекты, стройки! И мы погрузились в работу, писали протоколы, составляли планы и распределяли обязанности.

Дания – изумительная страна, и Копенгаген – восхитительный город! Мы ходили по восьмиугольной площади дворцового комплекса Амалиенборг, охраняемого гренадёрами в красных камзолах и мохнатых папахах, бродили по торговой улице Стрёгет, по набережной канала Ньюхавн, плотно уставленного живописными яхтами, смотрели на многочисленных бронзовых конных датских королей, покрытых благородной зелёной патиной и Великого Сказочника, тоже в патине. А вечером мы с Женей сидели на открытой веранде кафе Carlsberg на морской набережной, рядом с Андерсеновской русалочкой. Она, омываемая мелкими волнами, грустно смотрела на наши мешковатые советские костюмы, а мы пили настоящее пиво Carlsberg из высоких бокалов с золотой надписью Carlsberg и чувствовали себя небожителями. В Москве, в отличие от Копенгагена, пиво привозят в бочках из-под кваса, выстраивается очередь с бидончиками и банками, и мутноватый напиток цвета мочи наполняет эти бидончики из розовой резиновой кишки. Так вот, пиво Carlsberg ничего общего с этим напитком не имеет, можете мне поверить!

Копенгаген – город велосипедов, все его улицы и набережные уставлены велосипедами, а копенгагенцы и копенгагенки едут на работу и с работы на велосипедах, изо всей мочи нажимая на педали. Мы с Женей пили пиво Carlsberg и оценивали датских женщин. Белобрысые датчанки – все на одно невыразительное лицо, но какие у них ляжки! Простите, ножки… нет, всё-таки, ляжки, тренированные ежедневными велосипедными педалями!

Ещё по культурной программе конференции нас повезли на автобусе на север, через всю стра- ну, чисто выметенную и уставленную буколическими шале с высокими соломенными крышами, туда, где на берегу пролива, то ли Скагеррак, то ли Каттегат, стоит старинный и суровый Кронборг, он же Эльсинор – замок Гамлета, датского принца. Здесь, на этой мрачной стене стоял несчастный принц и гадал: Быть или не быть? А если внимательно всмотреться, то во-о-он там, на том берегу пролива, то ли Каттегат, то ли Скагеррак, всего то в четырех километрах, можно увидеть Швецию, родину моего дальнего предка! И я помахал ей рукой. Конечно, я искупался в этом самом проливе. Несмотря на холоднющую воду и скверную погоду. Должен же я как-то приобщиться к родине моего сомнительного предка! Мой порыв почему-то не поддержали ни датчане, ни наши, считай, свои люди, болгары. Они стояли, закутавшись в куртки, и рассуждали, по-видимому, о загадочности русской души.

А ещё в Дании – изумительные сыры. Они мягкие, сливочные, нежно-перламутрового цвета, тающие во рту. Их много разных сортов и оттенков вкуса, но все – просто бесподобные. Нас угощали этими сырами Нильсены – Курт и Ханс, и я, по простоте душевного восторга, выразил своё крайнее восхищение этими сырами. У нас в Советском Союзе существуют два сорта сыра. Первый – это просто сыр, если, конечно, достанешь, который, будучи отрезанным и не съеденным по пьянке, загибается к утру в жёсткую скорлупу, а также тот, который плавленый, по вкусу напоминающий сырое тесто. Так вот, датские сыры никакого отношения к нашим не имеют, можете мне поверить!

Да, чуть не забыл! Доклад на конференции я сделал и получил порцию вежливых хлопков. Из президиума мне задали какой-то вопрос, кажется, насчёт покраски профилированного листа, и я что-то ответил. Мой никому не интересный доклад вы можете прочитать в выпуске «IASS 11-14 September. Copenhagen». Там, правда, нет моей фотографии, но фамилию мою не переврали. После доклада в перерыве ко мне подошли двое болгар и сказали на хорошем русском, что мой английский – превосходен, вот только… ударение нужно поправить. Потом я выяснил, что слово «развитие» я произносил не дивЭлопмент, а дивэлОпмент. Прямо как хлоп в лужу! Какой позор! Кстати, там я заметил, что по-английски очень хорошо говорят:

китайцы, русские, немцы,

датчане и прочие шведы.

Отвратительно говорят по-английски англичане! Один из них поднялся на трибуну и начал жевать какую-то кашу, я у него ничего не понял.

Время в Дании бежит гораздо быстрее, чем в Москве, наукой это не объяснено, но это факт, можете мне поверить, и нужно уже уезжать. У нас с Женей оставались деньги, и он сказал:

– Давай не будем накупать разной дребедени, а сделаем нашим жёнам по настоящему ценному подарку. Купим им печки СВЧ!

– Это что такое? – не понял я.

– Я читал в одном умном журнале, что это такая чудо-печь, включаешь в розетку, и она сама и греет, и варит, и жарит. И даже видел в одном доме в Москве.

Печей СВЧ в магазине оказалось великое множество, глаза разбегались и мы, конечно, выбрали самые дешёвые, так что у нас осталось ещё по сотне зелёных долларов. Когда я привёз эти доллары Люсе, она побледнела, и сказала, что их нужно срочно спрятать подальше, лучше зашить в сиденье стула. Но всё обошлось. К нам не пришли с арестом за незаконное хранение вражеской валюты. А печка, действительно, оказалась чудесной. Она светилась изнутри и рычала. Но на сковородке всё-таки получалось вкуснее.

Материалы на конкурс по зернохранилищам нужно было сдать до нового года, и мы с Куртом работали в поте лица. Я составлял анализы, делал расчёты, переводил, печатал и посылал в Копенгаген, Курт оформлял, делал бизнес-планы. Всё получалось убедительно и солидно, в любой цивилизованной стране мы, точно, стали бы победителями. Но в России, увы, конкурсы выигрывают другими путями и средствами, о которых в Европе, видимо, неизвестно…

Вечером 24 декабря в нашей квартире на Шоссе Энтузиастов раздался звонок. Звонил Курт. Он пожелал Merry Christmas, счастья и успехов семье. И ещё он сказал: «Вы, конечно, получили наш gift, как он вам понравился?» Я ничего не понял, но, на всякий случай, сказал “Yes, yes, of course, thank you!”

***

Ну, вот и всё. Загадка рождественского звонка так и оставалась тайной, если бы в начале апреля нам не пришло извещение: явиться в ***почтовое отделение за посылкой. Срочно!!! Что за посылка? Откуда? Мы ничего ни от кого не ждали. На нашей шестёрке мы, заинтригованные, поехали туда. Женщина в посылочном отделении как- то странно и недобро посмотрела и повела нас. В коридоре стоял странный запах. По мере продвижения по коридору запах усиливался, и когда она открыла ключом дверь в то помещение, где, собственно, хранились посылки, оттуда повалил запах. В большом бетонном бункере с трёхэтажными стеллажными полками, уставленными ящиками и свёртками, мы получили… да, да, это была та самая рождественская посылка, килограммов на шесть, бережно упакованная в датскую плотную бумагу… Я думаю, что она могла храниться там неограниченное время, если бы не благородный Датский сыр. Возмущённый таким к себе неуважением, и для того, чтобы привлечь внимание,

он стал пахнуть. Вы знаете, как пахнет мягкий датский сыр, если его положить на три месяца в тёплое помещение? Нет, вы этого не знаете, потому что не работаете на российской почте, и вам в голову не придёт положить датский сыр на полку. Расписавшись в получении и зажав носы, мы по- грузили Датский сыр в багажник шестёрки и доехали до ближайшей помойки. Потом завернули за угол и долго проветривали багажник.

ЛУЧШЕ ВОДКИ ХУЖЕ НЕТ

(рассказы знатока)

Мы сидели за столом на нашей очередной встрече-попойке. Ни по какому поводу, просто так, ради встречи, ради удовольствия потрепаться со старыми друзьями. Мы любили эти нечаянные сходки, иногда звонили друг другу: «Как вы там? На месте? Так мы приедем через полчаса, ничего не готовьте, все привезем с собой». А иногда заваливались без звонка, по дороге заезжали в магазин…

Много лет тому назад, в восьмидесятых, работали мы на одном заводе в городке М. Завод только построили, красавец-завод на импортном оборудовании, своих специалистов в городке не было, мы, четыре семьи, приехали сюда с разных концов великой страны и получили квартиры в одном доме, только в разных подъездах и на разных этажах. Тогда всем нам было по тридцать – сорок лет. Счастливый возраст, когда дети уже выросли из пеленок, когда уже не нужно вытирать им носы, они сами понемногу двигаются на своих ногах, а родители неожиданно ощутили свободу от них, а также то, что, что в жизни еще есть много интересного, озорного, бесшабашного, чего не могли себе позволить в трудные послевоенные и послепослевоенные годы своей молодости… Нам повезло с заводом, он был новенький, там все нужно было делать сначала, и это было страшно интересно. Нам повезло с городком. Он был небольшой, чистенький, уютный, окруженный лесами, с речками и озерами. На улицах городка пахло не металлургическими и химическими выбросами из заводских труб, а лесной хвоей подступающих лесов.

Нам не повезло с занудой-директором. Он нас всех пригласил на завод, дал нам работу и квартиры, и считал, что мы должны безропотно и рабски выполнять его директорские причуды, а мы честно служили не директору, а делу. Впрочем, кому и когда везло с директорами? Есть такой парадокс: работает рядом с тобой человек-недиректор, человек как человек, а потом, по каким-то неведомым причудам судьбы оказывается он директором, и сразу меняется. Становится важным, недоступным и непогрешимым. Точно порог директорского кабинета разделяет два мира: мир простых смертных и мир небожителей, имеющих право вершить судьбы простых людей другого мира. А может быть, там, наверху, в столицах, в министерских кабинетах, куда часто вызывают директоров, с ними проделывают какую-то операцию? Удаляют железы человеколюбия и простой человеческой жалости и на их место вживляют железо и камень? Но в нашем случае тирания директора не разобщала, а сплачивала нас. Наш директор любил в воспитательных целях вызывать нас на ковер в свой кабинет в выходные дни и читать нам долгие и нудные нотации. Видимо, ему нечем было заняться в выходные. По субботам мы, как правило, работали, всегда находились недоделанные за неделю дела, зато в воскресенье чуть свет уезжали за город, чтобы не достал нас наш заводской самодур.

А мобильных телефонов тогда еще не было!

Каким счастливым было это время!

Весной, восьмого мая, на день рождения одного из нас – Толика мы купались в обжигающе-холодной реке Вилии. Синие от холодной воды, наскоро обтеревшись полотенцем, гоняли мячик на берегу и пили холодную, от речной воды, водку. А наши женщины в это время, расстелив на берегу скатерки, шили на швейной машинке какие-то свои наряды, резали для нас бело-розовое сало и огурцы, раскладывали по тарелкам вареную картошку. Летом и осенью забирались мы в грибы и ягоды, вечером, отягощенные корзинами, возвращались домой, усталые и счастливые… Зимой устраивали лыжные путешествия в дальний лес. А когда случались праздники или чьи-то дни рождения, наши женщины договаривались, в чьей квартире состоится торжество, и в тесную квартиру собиралось по двенадцать – пятнадцать человек. Почему-то к нашей лихой компании стремились наши сослуживцы-заводчане из местных, и тогда дым стоял коромыслом.

Танцевали под радиолу (у Юры было шикарное собрание пластинок с песнями Джо Дассена) и орали хором дурацкие песни. Самой популярной была песня про ботик.

Так на фига ж мы ботик потопили?

На нем совсем был новый граммофон,

И портрет Эдиты Пьехи,

И курительный салон!

Помнится, эту бессмыслицу принес нам Сеня Рубанек. Сеня был музыкант и еврей. Потом, в девяностые, Сеня слинял в Израиль, оставив белоруску-жену, а эта его песня осталась в нашей памяти. Я до сих пор не могу понять, как терпели эти наши шумные выходки до часу-двух ночи соседи, простые заводские рабочие. Почему не донесли в партийную организацию о наших бесчинствах. Может быть, потому, что на следующий день утром мы были во время на заводе, трезвые и сосредоточенные, и делали наше честное дело.

С тех пор прошло уже тридцать лет, за эти годы многое изменилось в наших судьбах. Первым не выдержал директорского гнета Герман. Уехал в Россию, работал на разных там заводах, потом пробился в Москву, занимался в девяностые годы строительным бизнесом, преуспел, а когда отошел от дел, сбежал из суматошной Москвы в нашу тихую глушь, построили они с Люсей дом рядом с лесом, на безопасном расстоянии от детей и внуков, выращивают помидоры и картошку, и считают, что лучше места на свете нет. Со временем ушли с завода и остальные. Кто – на другие заводы, а кто… и на свет иной. (Царство небесное им и память, пока мы живы!) В общем, от прежней лихой компании осталось нас немного. Мы постарели и уже не орем песню про ботик, все труднее нам сдвинуться с места, но пока еще находим силы для таких вот встреч-сходок-праздников. Право слово, каждая такая встреча для нас – маленький праздник. Никакой молодежи, одни старики! Впрочем, стариками мы себя не считаем, особенно когда сидим вот так, вспоминаем старое и болтаем всякую чушь.

На этот раз сидели мы на веранде у Германа с Люсей. Легкий летний ветерок через открытые окна чуть-чуть овевал наши разгоряченные лица, светило солнце, и нам было хорошо, потому что солнце и ветерок, потому что мы с друзьями, и еще потому, что выпили немного по-первой. Герман среди нас был самым старшим, но выглядел не хуже других. В отличие от нас пузанов, он следил за своей талией, бегал по утрам, гонял по лесу на велосипеде, а зимой, если бывал снег – на лыжах. Вообще-то, был он задавакой и считал себя шибко умным. Нет, ум у него, конечно, был, и незаурядный, но нельзя же так! Только он начинал изрекать свои заумные идеи, наши женщины открывали рты и пялились на него. Но мы ему это прощали, потому что был он хорошим другом и совсем не вредным. Был он длинным и в прошлом рыжим, а теперь совсем белым. Был он наполовину немцем, но мы ему и это прощали, потому что, как он говорил, у него только имя, отчество, фамилия и внешность были нерусскими, все остальное было русским. В этот день был Герман в особом ударе. То ли на велосипеде там, в лесу он кайф получил, то ли в интернете что-то особое сотворил…

– Ну что? – сказал Яша, – по второй что ли? – Ты, Гера, что будешь пить?

– Я? Наверное, водку, – сказал Герман. – Кстати! По этому случаю есть у меня одна история. Хотите?

– Валяй! – сказал я. Мы никуда не торопились, и нам было хорошо.

ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ

– Было это давно, – начал Герман. – Я тогда работал в Казахстане, в городишке Темир Тау, на заводе металлоконструкций. Было мне тогда двадцать шесть или двадцать семь, жены уже у меня не было, а дочь уже была, жила у моих родителей в Караганде, а я, молодой и холостой, работал главным инженером на этом заводишке, имел квартиру и жил в свое удовольствие. Был у меня приятель на заводе, Виталька Корниенко, и уговорил он меня построить лодку. Нужно вам сказать, было в Темир Тау большое водохранилище, и, Яша не даст соврать, рыба там хорошо ловилась. Виталька был деловой парень, нашел где-то в журнале чертежи, достал водостойкую фанеру и полиуретановый клей. Мы с ним вдвоем и соорудили лодку. Получилась она на славу, легкая, ход- кая и прочная, купили мы вскладчину подвесной мотор и ездили по выходным ловить рыбу на удочку. Между прочим, как-то раз на этой лодке, было дело, катал я мою будущую жену, вашу подругу. Вот она сидит, наверное, не помнит об этом случае, а я помню, до сих пор забыть не могу. Не подумайте ничего дурного, были мы с ней тогда добрыми друзьями, она была замужем, а ее тогдашний муж приходился племянником жене моего брата, да и поездка была по делу. Ей понадобилось, видите ли, съездить с острова, был такой на водохранилище, на берег, ну и я случайно подвернулся, отказать не мог. Представляете себе: вода, солнце, и она на носу лодки, вполуоборот, в позе русалки, демонстрирует фигуру. А я сзади, на корме любуюсь этим зрелищем. Не подумайте плохого, была она в купальнике, таком синеньком, а фигура у нее в то время была. Не то, что теперь. Так вот, от такого зрелища у меня даже мотор заглох. Но ничего, на веслах до берега добрались, а там мотор сразу завелся, и я назад ее на остров отвез.

Но не об этом речь в моей истории. Как-то в выходной день отправились мы с Виталькой на рыбалку. Натаскали окуньков и плотвичек, так что все дно лодки покрывали, отправились домой, и зачем-то завернули на остров тот. А там, на берегу какая-то развеселая компания, с костром и девицами. Подходит к нам парень один. «Ого, говорит, сколько рыбы наловили!» Мы ему: «Бери, сколько нужно, нам не жалко». Набрал он полный котелок, деньги нам сует мятые, мы, конечно, ни в какую, отказываемся. Приносит он тогда бутылку водки и стакан, и девица с ним, какую-то закуску несет:

– Ну, мужики, уважьте!

Наливает стакан Витальке, тот хлопнул, чем-то зажевал, подходит парень ко мне, с полным стаканом. А я в то время, должен вам сказать, не пил, просто совсем не пил, не по здоровью, а из принципа, так случилось, и давно уже не пил, вон Люся вам это подтвердит. Парень ко мне, я отказываюсь, мол, спасибо, но я не пью.

Парень понять не может: «Ты что, нас не уважаешь? Мы же от всей души!» Я говорю, что уважаю, но не пью, и все тут. Парень на меня дико так посмотрел: «Ты что, не русский, что ли!?»

Удар, сами понимаете, ниже пояса. Взял я этот стакан. А жара стоит, а водка теплая, противная! В общем, выпил я эту водку и от закуски отказался. Виталька долго потом надо мной потешался. Вот вы смеетесь, а что мне оставалось тогда делать? Вступать с нем в дискуссию по национальному вопроcу? Между прочим, по пятому пункту, я русский. Вы бы заглянули в мой советский паспорт, так там черным по белому: «русский», а надежнее документа, чем советский паспорт, нет. Почитайте Маяковского! Вот и Люся вам подтвердит. Она же за меня выходила по расчету, рассчитывала, что я немец, а расчет оказался неверным, вот и приходится нам жить по любви.

– Чтобы проверить свою национальность, – продолжал трепаться Герман, – я сдавал кровь на анализ, есть такие лаборатории. Так вот, у меня 50 процентов русской крови, 37,5 процентов – немецкой, и 12,5 процентов – смесь шведской, латышской и молдавской. Вот такая вот взрывоопасная мешанина. В какой момент какая кровь во мне взыграет – непредсказуемо!

– Да, чуть не забыл! – всполошился он, – около одного процента у меня израильского! Когда делал я себе новые зубы, мне вживили израильские импланты.

Мы выпили еще по одной, но, похоже, Германа сегодня остановить было невозможно.

– Дело, очевидно, не в составе крови, а в чем- то другом, – растрепался он. В том числе, и в отношении к водке. По этому поводу у меня есть еще одна история.

За окнами веранды чуть колыхалась листва, ласково светило солнце, после второй нас охватила приятная лень, и мы милостиво разрешили Герману трепаться дальше.

ИСТОРИЯ ВТОРАЯ

Эта история случилась позже. Я уже был женат на той самой русалке, и жили мы в городе Джамбуле, был такой город на юге Казахстана, теперь он называется Тараз, и работал я там, как всегда, главным инженером, только другого завода металлоконструкций. И принципы насчет выпить оставил, в общем, нормальным человеком стал. Был у нас хороший друг семьи Нури Ибраимов, крымский татарин, между прочим. Но несмотря на свою татарскую кровь, был он человеком необыкновенного обаяния и душой компании. Познакомились мы с ним так: когда я только начинал работать в Темир Тау, молодым и беспечным, наш трест собирал нас время от времени на Совещания Главных Инженеров. Первый день читали нам лекции и всячески воспитывали, но зато во второй день вывозили за город, и там мы, молодые телята, резвились, как могли, с водкой и закуской, разумеется. Так вот, подходит ко мне на этом Совете азиатский человек и в упор спрашивает: «Ты Борьку Митясова знаешь?» Я говорю, что знаю. «А Сашку Шарыпова знаешь?» Я тоже говорю, что знаю. «Так, вот, – говорит этот восточный человек, – я с ними учился в Уральском Политехническом». Я вам должен сказать, что у нас в Карагандинской школе номер восемь была традиция – поступать после окончания именно в Уральский Политехнический в Свердловске, где, кстати, Ельцин немного раньше нас учился. Я учился там тоже, только заочно, из-за этой моей немецкой фамилии, несмотря на мой русский пятый пункт, такое уж время было, сталинское. Так вот, Борька с Сашкой рассказывали своим сокурсникам, что был такой длинный рыжий Герка, задачки, как орехи, щелкал. Нури видит: длинный, рыжий, оказался, тот самый. В то время Нури работал главным инженером в Чимкенте, по распределению после института туда попал. Потом он пошел на повышение, стал работать в Алма Ата главным инженером треста, приезжал время от времени ко мне на завод по делам в командировку, и каждый его приезд становился праздником для нашей детворы. Дело в том, что в честь приезда дяди Нури Люся покупала на базаре большой кусок мяса и запекала его в духовке целиком, напичкав чесноком и всякими пряностями, и с картошкой. А дядя Нури умел есть мясо с таким аппетитом! И так нахваливал!

Так вот, однажды звонит мне Нури, и говорит, что есть идея – съездить в командировку на Тойтепинский завод металлоконструкций. По обмену опытом. Той Тепа – это в Узбекистане, тридцать километров от Ташкента, построили там большой, современный завод в расчете, что узбеки будут там работать и строить развитой социализм. Но расчет оказался неверным, работали там только русские, и главным инженером был там некто Соловьев. Потом, в девяностые годы почти все русские оттуда съехали в Россию, а сам Соловьев сбежал в Киров, много позже я там его сменил, вот так причудливо складывается судьба. Но речь не об этом. Обмениваться опытом, конечно нужно, тем более, Ташкент не так уж далеко.

«Только, ты знаешь, – говорит Нури, – с машинами у нас в тресте напряженка, мы на твою машину рассчитываем». «Нет вопроса, – говорю я, – выписываю командировку на своего водителя Олега, был у меня вполне приличный Уазик с надписью: «Специальная Строительная Лаборатория». Персональной машины мне, как главному инженеру, по штатному расписанию было не положено, а спецмашину держать – пожалуйста! Так мы в то время понемногу обманывали наше славное государство. Конечно, никакой лаборатории там не было, болтался в багажнике некий неработающий, но очень! очень! диковинный и солидный прибор с огромным циферблатом. Такое было время, без вранья никак нельзя было доброго дела сделать.

Так, вот, выехали мы с Олегом спозаранку, к обеду были в Алма Ате, захватили Нури и главного механика треста, по фамилии Трубецкой, и к вечеру были в той самой Той Тепе. Поселили нас в местной гостинице, хотя, какая там гостиница, так, Дом Узбекского Колхозника, номер на четверых, все удобства в конце коридора, душная вечерняя жара, и, конечно, ни телевизора, ни кондиционера. Городишко маленький, узбекский, на улицах – пыль и спящие в пыли в сумеречном свете редких фонарей ишаки. А чуть подальше – темень и никаких тебе развлечений. А мы – четверо здоровых мужиков, и как дураки, с утра ни в одном глазу. Послал я моего Олега, приносит он бутылку местной водки, называется арак, а на закуску – местные манты, круто красным перцем обсыпанные. Бутылка – мутного, грязно-зеленоватого стекла. Открыл я бутылку, и оттуда таким запахом дохнуло! Я уж не знаю, из какого дерьма они там гонят этот арак, то ли из хлопка, то ли из риса. Помните, в наше время была такая поговорка, что водка бывает двух сортов: просто хорошая и очень хорошая. Но этот арак был исключением из общего правила. Хуже этого самогона встречал я только китайскую водку из риса. Но это – уже другая история.

Так вот, под воздействием этого запаха, мой Олег тут же заявил, что ему завтра за руль садиться, причина объективная. Но Трубецкой! Механик! Он стал придуриваться, что у него печень. И почки. И врачи не разрешают. Какого хрена механиком работаешь, если печень? И вот, остались мы с Нури вдвоем, точнее, втроем с этой бутылкой. А из питейной посуды в этой деревенской гостинице были только узбекские пиалки. Представьте себе, каково в эту жару и духоту пить теплый, вонючий арак, да еще из пиалок! Врагу не пожелаю! На всю оставшуюся жизнь запомнил. И что вы думаете? Мучились мы с ним долго, и на следующий день в отрыжке арак этот о себе напоминал. Но осилили! Что мы, не русские что ли? Один – крымский татарин, другой – еще того хуже…

Вот, вы опять смеетесь, вместо того, чтобы посочувствовать. А ведь в этом сошлось очень многое из прошлого времени. Ведь водка, русская водка была не просто напитком. Она объединяла. Помогала, спасала, губила. Ну как было тогда без водки? Когда выезжаешь на своем расхлябанном, вечно ломающемся Москвиче или Жигуленке в дальний путь, когда он в любой момент подвести может, и ни одна живая душа тебе не поможет, только бутылка водки, взятая про запас, выручит. И выручала не раз. Мы все как-то ослабели в наше время, смотрите, что мы пьем. Коньяк. Виски это вражеское. Сухое вино. Зайдите в любой магазин, там водок этих – десятки разных сортов.

– Вы вот, налейте еще раз, – продолжал Герка, – а меня есть еще одна история на эту тему, как водка помогала людям.

Мы, остальные, переглянулись: сколько можно трепаться? Но Галя сказала: «Ничего, пусть рассказывает дальше». Галя была доброй бабой, маленькой и круглой, но мужья у нее почему-то мерли, как мухи, недавно четвертый умер.

От доброты ее этой что ли? Я так думаю, что если жена слишком добрая и невредная, мужик как-то расслабляется, теряет способность сопротивляться жизненным невзгодам, и тут его из-за угла – старуха с косой… Пока я так думал, Герман уже во-всю заливал с этой своей очередной историей.

ИСТОРИЯ ТРЕТЬЯ

Дело было том же Джамбуле. Звонит мне наш управляющий треста, Юрко Николай Павлович, говорит, Правительство и ЦК Казахстана доверяет нашему заводу Особое Срочное и Ответственное Задание. А дело было так: кто-то из самых высоких партийных верхов, чуть ли не сам Кунаев, Первый секретарь республиканского ЦК, не так давно был в одном из аулов Семипалатинской области, недалеко от станции Аягуз. Встречался там с народом. Они там время от времени встречались с народом. Конечно, встречи эти обставлялись как надо. И белую юрту перед приездом высокого гостя ставили, и молодого жеребенка закалывали, и всех местных аксакалов в новые халаты обряжали, и самых красивых девушек привозили. И вот, кто-то из ихних маскарадных аксакалов неосторожно пожаловался Самому, что телевидения у них нет, не могут они на голубом экране лицезреть Его Самого. Сам, конечно, несказанно удивился и пообещал, что через год будет им телевидение! Когда в столице узнали, схватились за голову. В этой глуши не то, что телевидения, электричества сроду не было. В начале тридцатых проложили комсомольцы и зэки железнодорожный путь Турксиб – от Чимкента до Барнаула, и на половине этого пути лежит забытая Богом и людьми станция Аягуз. Голая, выжженная и высушенная ветрами степь, глазу остановиться не на чем. На западе – Семипалатинский полигон, сами знаете, что там испытывали. Ну, что делать, указание Партии нужно выполнять. Проектировщики определили, что для этого в Аягузе нужно поставить телебашню 180 метров высотой. Проект срочно выпустили, а изготовление (в драконовски-срочные сроки) поручили нашему заводу, то есть под мою личную партийную ответственность. Следует вам сказать, что изготовление такой башни – сложная инженерная задача, там все делается из труб, собирается на фланцах и болтах, необходима высокая точность, а для этого нужна масса всяких кондукторов и прочих приспособлений. В России только три завода такую работу могли делать – Исетский, Челябинский и Белгородский. В общем, еще то доверие! Сказал я моему директору, что кабинет я свой закрываю и переселяюсь в заводские цеха. Под срочный заказ выбил я в тресте премию «за исполнение» и первый месяц домой ездил только ночевать, включая субботы и воскресенья. Потом дело пошло, с заказом мы справились, и я даже избежал выговора за то, что немного не уложились в сроки, Нури заступился. Так вот, прошло около месяца, звонит мне Нури: монтажники начали монтировать башню, и говорят, что сделали вы сплошной брак, и в Министерстве все на ушах стоят. Я говорю, что быть того не может, Нури в ответ: «Садись срочно на машину, заезжай за мной и – в Аягуз, потому что в Алма Ате мне жить не дают».

Взял я с собой слесаря-сборщика Павла, фамилию забыл, он у меня контрольную сборку делал, с набором инструмента, забрали мы в Алма Ате Нури и на следующий день к вечеру были в Аягузе. Первым делом, заехал я на склад и увидел там знакомую картину: наши конструкции, с которыми мы, как с малыми детьми, обращались, на прокладочках укладывали, валяются, как попало, в пыли. Подъехали на монтажную площадку, познакомились с бригадиром монтажников. Сумрачный такой мужик. «Покажи, – говорю ему, – каким инструментом работаешь, и где у тебя чертежи». Из инструмента у него оказались ломики, монтировки и кувалда с приваренной железной ручкой, а чертежей он сроду не видел, у него для этого мастер вон там, в каптерке есть. Вечером мы с Нури составили два акта, о том, что конструкции хранятся не по правилам, а инструмент и техническая подготовка персонала не соответствуют нормам. Утром были на площадке. Монтажники смонтировали первый ярус, дольше дело пошло туго, а сроки срываются, нужно найти виновных. Показывает мне бригадир: «Вон там, наверху не сходится ни х…» Расчет простой: эти заводчане в чистых костюмчиках на такую верхотуру не полезут, побоятся, и под это дело можно слупить с них денег – на исправление ихнего брака, да и сроки добавят. А мы с Павлом одеваем спецовки, берем с собой инструмент и, зажмурившись, лезем наверх. У нас с собой были специальные каленые оправки, мигом подогнали отверстия, фланец немного от сварки был перекошен, я показал, где подогреть газовым пламенем, и через полчаса все стало на свое место. Гляжу сверху: черная «Волга» подъехала, и вылезает из нее главный инженер треста Стальконструкция Лисицын, собственной персоной, выгнали его из Алма Аты. Спускаюсь, здороваюсь. Спрашивает меня Лисицын: «Ну, что делать-то будем?» «А что? – отвечаю. – Ты, Николай Харитонович, подписываешь мне три акта. Первый – что на складе у тебя бардак, и что так хранить конструкции нельзя, второй – что бригада у тебя технически не подготовлена и инструментом необходимым не обеспечена, третий – что никакого брака нет, и – мы с Нури Эмировичем поехали домой». «Ну, ты даешь! – восхитился Лисицын, – пошли, поговорим в каптерке».

«Ты понимаешь, что я не могу тебе подписать эти акты? Мой мудак мастер этот раззвонил на все министерство, что сплошной брак, сроки срываются, меня вот сюда выгнали. Ты хочешь, чтобы меня с говном съели? Давай договариваться». Мировыми судьями выступили Нури и бутылка коньяка, привезенная Лисицыным. Под коньяк на- писали совместный акт, что обнаруженный недостаток устранен на месте. «Слушай сюда, Николай Харитонович, – говорю я – мой тебе совет: во-первых, убери отсюда этого твоего мудака бригадира и поставь толкового. Во-вторых, дай людям нормальный инструмент, я вот тебе подарю три каленые оправки, без них ничего не получится.

А в-третьих, я тебя уверяю, что все сойдется. Если что – звони мне лично. Я тебе обещаю, что срочно приму меры, и все будет в порядке».

На следующее утро мы выехали домой. Но все это присказка, сказка, вернее, история – впереди. Дорога от Аягуза идет на юг, в Талды Курганской области сворачивает на запад и идет вдоль берега озера Алакуль. Это огромное степное озеро, заросшее камышом, тучи птиц, кишит рыбой, но – заповедник, охотиться и рыбачить нельзя. Уже смеркалось, как вижу я на обочине мужичка с большой рыбиной в вытянутой руке, мол, остановитесь. Остановились, выходим. Вижу, человек вконец пропах рыбой, опух от комаров, измучен рыбной диетой и совсем одичал. «Давно ли обретаетесь здесь?» – спрашиваю. «Да уж вторая неделя пошла, днем в камышах прячемся, а ночью рыбачим. Уж два дня, как за нами машина должна была прийти, да что-то нет. Совсем поиздержались мы тут». А рыбина оказалась судаком килограмма на три. Рыбак запросил пятерку, но охотно согласился на трояк. Повертел он этот мой трояк задумчиво, а тут из камышей второй вылезает с мешком. «Мужики, а может, у вас выпить что есть?» А у нас была бутылка водки. Кто же в дальнюю дорогу без бутылки выезжает? Расцвели сразу рыбаки, как заново родились, и давай из мешка рыбу доставать. «Да за такую благость никакой рыбы не жалко… Мужики, а может быть у вас закусить что есть, на рыбу эту смотреть уже невозможно». Было у нас: два яйца помятые, еще из дома, два кусочка колбасы, завалявшиеся да полбулки хлеба. Вы бы посмотрели, с каким вожделением смотрели на все это одичавшие от рыбы люди. А мы ехали дальше с пол мешком рыбы. Вот так вот бутылка водки спасает людей.

– Да меня самого однажды водка вытащила из такой пропасти! Не дай вам бог, кому бы то ни было, попасть в такое! – Герман попал в раж, и остановить его уже было невозможно.

ИСТОРИЯ ЧЕТВЕРТАЯ

Было это в Первоуральске, в середине девяностых. Вы помните, на нашем заводе я вконец разругался с директором нашим, и он начал строчить на меня доносы в горком партии и в Москву, в Объединение наше. Работать стало невозможно, и вызывает меня в Москву начальник Объединения Смирнов Александр Николаевич, царство ему небесное. Говорит, кому-то из вас двоих нужно уходить. Но завод на подъеме, поэтому уходить тебе. Предложил он мне ехать директором на Первоуральский завод. До меня два года директорствовал там небезызвестный вам Турсин. Да, Петр Устимыч. Был завод одно время на хорошем счету, но потом как-то дела пошли похуже, и доблестный Петр Устимыч слинял в Горком партии, вторым секретарем. Историю Турсина вы знаете. До Первоуральска работал он на Магнитогорском заводе начальником производственного отдела, торговал металлом, как мне рассказывали, небескорыстно, но расчетливо, подсовывая документы на подпись простаку директору. Взял их за задницу ОБХСС, и оказались они с директором на скамье подсудимых. Устимыч был поумнее, отпечатков пальцев нигде не оставлял, и получил условно, а директор загремел на пять лет. Судимость свою Турсин искусно скрыл, не знаю уж, что он наговорил в Объединении, но послали его на лежащий на боку, Первоуральский завод директором. Нужно отдать ему должное, завод он поднял с полумертвого состояния, выжал из него все соки и вовремя смылся. Через два года вышел на волю Магнитогорский директор, узнал, что эта сука, которая его подставила, процветает в горкоме партии, и поклялся отомстить. Пошло письмо в Свердловский обком, в то время Первым там был Ельцын Борис Николаевич. Был грандиозный скандал, за обман Партии Турсину грозило исключение из рядов, но… Я всегда восхищался непотопляемостью этого проходимца! В дело вмешался сам Смирнов. Он добился аудиенции у Ельцына и каким-то чудом уговорил его. Устимыч остался в Партии и потом сделал карьеру. Сначала начальником ПДО на заводе Министерства Строительства, затем главным инженером нашего с вами завода. Насколько я понимаю, главным он не работал, а копал яму под директора, Гончукова Владимира Петровича. Я убежден, что безвременная странная смерть Володи – целиком на совести Турсина. Потом Устимыч в Минском горкоме работал. Вот истинный герой нашего советского времени! Вот такими были наши доблестные советские директора. Вы спросите, чего же я полез на это позорище, в смысле, директорское. По глупости. В среде главных инженеров ходила такая поговорка: директор – это поглупевший главный инженер. Мой первоуральский опыт полностью оправдывает эту поговорку.

Попал я как кур в ощип. Смирнов-то посылал меня с благородной и возвышенной задачей – осуществить техническое перевооружение завода и переход на новый тип продукции. Вот как! Дело в том, что при проектировании завода наши доблестные проектировщики из ЦНИИСКа, был такой институт в Москве, совершили глупейшую ошибку. По их проектам делались конструкции из круглых труб, а трубы надлежащего качества советская промышленность не выпускала. Поэтому ставили – какие были. А были они кривыми и некруглыми. Сборщики матерились последними словами, когда собирали эти фермы: где – подрезать вручную приходилось, а где – зазоры, палец пролезает, всяким хламом закладывали. А, самое страшное – на морозе они трескались! И вот я, самонадеянный идиот, приезжаю на завод, где меня никто не ждет. Дело в том, что Устимыч пообещал место директора своему главному инженеру Сенину, тот уже примерял директорское кресло под себя, и тут, как снег на голову – пришлый, чужой, неуральский. Это уже потом я объяснил им, что я уральский, и еще какой! А пока… когда я вник в суть дела, душа и сердце у меня ушли вниз. Нет, не в пятки, а в задний проход. Техперевооружение – это, конечно, здорово! Но план никто не отменял. Но труб металлурги не поставляют, склад пустой. Но начальников цехов нету, куда-то разбежались. Но главный инженер в обиде, только делает вид, что работает, а на самом деле доносит обо всем на заводе в горком Турсину. Но в цехе отгрузки – полный бардак, конструкции валяются, не отгружены, потеряны. Но на директорском столе – кипа писем и телеграмм: фермы негожие, на фермах трещины, срочно высылайте представителя! Но финансовое положение завода – хуже не бывает, никто не платит из-за брака и недопоставок, денег на счете нет, банк грозит закрыть финансирование.

Первой моей мыслью было: делать ноги, пока не поздно! Но. Зашел в горком к Турсину, поймал его ухмылку и решил: не на того напали, не сдамся. Начал я так, что Сенину было, что доносить! Сначала я выгнал с завода любимца Чурсина – зам директора по транспорту Ягодина. Тот на заводе не появлялся, а за бутылки доставал вагоны под погрузку. Ему в бухгалтерии деньги на это выписывали – на материальную помощь. Поймал я его в расхристанном пьяном виде ночью в цехе отгрузки, и на следующее утро уволил. На это место принял Володю Панкратова, которого Турсин уволил с завода за грубость и непочтение начальства. Володя, в самом деле, был грубиян и горяч, на заводе Володю Чапаем называли, шашкой махал без раз- мышления, но работал на совесть, Сенина шибко не любил, в упор не видел, тот отвечал взаимностью, и мы с Володей сразу поладили. Навел он быстро полный порядок на отгрузке. Потом я вдрызг разругался с главным бухгалтером, который вздумал меня учить, как руководить заводом, как было при Турсине. На следующий день мы с Архитюком помирились и даже подружились, он оказался умным мужиком и хорошим бухгалтером. На место начальника ведущего цеха я вытащил из Шадринска своего старого знакомого Володю Максименкова, дал ему жилье. В общем, расставил всех по местам, дал задание ремонтно-механическому цеху на изготовление оснастки для новых конструкций, послал главного механика на Краснодарский станкозавод за запчастями для раскуроченных ленточно-пильных станков, оставил на хозяйстве Володю Панкратова и отправился в командировки – вышибать деньги с получателей. Сам, больше положиться было не на кого. Без малого месяц мотался я по Сибири, от Улан Уде до Комсомольска на Амуре, ругался, просил, обещал, уговаривал, пока не пошли на завод деньги. И это был первый успех. В кои-то веки зарплату на заводе выдали вовремя. Уже вовсю делалась оснастка, но везде на заводе встречал я какое-то молчаливое сопротивление. Это как бег по песку – сил тратишь много, а продвижение – с гулькин нос. Я понимал, что эти уральские твердолобые, себе на уме, затаились и наблюдали: кто кого съест – команда Чурсина – Сенина и их союзники на заводе или этот рыжий упрямец, который все ломает и жить спокойно никому не дает. Большинство склонялось к тому, что сломает он себе шею в одиночку-то. Силы больно неравные.

Однажды, после утреннего разгона горестно сижу я в кабинете, и заходит ко мне Панкратов.

«Слушай, – говорю я ему, – давай начистоту, по душам поговорим. Ты, Владимир Николаевич, видишь, как я рвусь, за двоих работаю, завод из этой ямы вытаскиваю. Но я же понимаю, что не принял меня уральский народ за своего. А ты местный, всех и все знаешь. Дай мне совет не по службе, как мне быть, как сломать лед недоверия». Володя посидел, подумал, поднимает на меня глаза. «Водки нужно, – говорит, – тогда и пойдет дело». «Ты это всерьез?» – спрашиваю.

«На полном серьезе», – отвечает. «Понял тебя, – говорю, спасибо за совет».

А было это в середине девяностых, когда, помните, Горбачев с Лигачевым антиалкогольную кампанию затеяли, только что она началась. И все бывшие, в брежневские времена, партийные выпивохи и пьяницы клялись, что больше в рот не возьмут. И доносили же друг на друга после тайных попоек. Так вот, вызываю я начальника снабжения Слепенко. Молодой проныра и проходимец был, хитрый хохол. «Сергей Михайлович, – говорю, – про тебя слух идет, что черта и луну с неба достать можешь». Улыбается, сверкает золотым зубом.

«Насчет луны не знаю, не пробовал». «А ящик водки – слабо?» «Так ведь – сухой закон…» – говорит. «А не было бы сухого закона, и разговора бы не было. Так как? Сможешь?» Встрепенулся мой Слепенко: «А достану!» А я как раз получку получил, выкладываю их кармана деньги. «Значит, ящик водки и закуску на двенадцать – пятнадцать человек. Сдачу потом мне вернешь, мне семью мою кормить. Ты, я думаю, секреты хранить умеешь? Так вот, чтобы ни одна живая душа… и в четыре часа чтобы стоял автобус со всем добром, со стаканами и прочим, ну и женщину какую, верную. Все понял?» Зарделся мой Слепенко, на крыльях вылетел из кабинета. Составил я список из начальников цехов, отделов, главных специалистов, Сенина тоже, набралось пятнадцать человек, отдал секретарше. «Ровно в четыре всех ко мне на совещание!» В четыре ровно входят ко мне, все недовольные, хмурые. Этот новый и в рабочее время всех достает, так и после работы вздумал совещания проводить. При Петре Устимыче такого не было. Говорю им: «Совещание нынче будет выездное, выходим, садимся в автобус». Едем молча, никто ничего не понимает. За городом автобус сворачивает в лесок, останавливается, слепенковская команда расстилает скатерку, выносит, расставляет все добро. Разлили по стаканам.

«Так вот, мужики, – говорю, – я здесь весь перед вами. Хочу откровенного разговора без протокола и не обижусь ни на какие слова. Если вы сейчас скажете, что я плохой директор, честное слово, немедленно подам заявление и уйду, копайтесь тогда сами в своем говне. Если признаете меня – не стану скрывать, работать придется по-другому. Ну, выпили!»

И начался серьезный разговор. Сначала Володя Панкратов обложил всех, как хотел, потом

Володя Максимовцев добавил, потом включились остальные. Водку всю выпили, и уезжать не хотелось. По пьянке, даже Сенин поклялся мне в любви и преданности! Уезжали домой уже затемно и в хорошем настроении. Но песен не пели. Из соображений конфиденциальности.

На следующее утро я пришел на другой завод. Просто перелом какой-то произошел, никому два раза говорить не стало нужно. Это явно ощущалось во всем, и дела после этого пошли вверх. Рисковал ли я? Не то слово. Если бы кто-нибудь доложил наверх про мою эту водочную инициативу, расправа была бы жестокой. Правда, зашел ко мне наш партийный вождь Баннов, такой мелкий был человечишка, лысенький, улыбчатый доносчик. «Вы знаете, – говорит, – в цехах говорят, что Вы с начальниками водку пили». Я на него глаза вылупил. «Да что Вы такое говорите, Иван Васильевич? Чтобы я, да водку? Да с подчиненными? В то время, как Партия и Правительство… как Вы поверить такому смогли? Нет, Вы своих осведомителей увольняйте за такое!» Пошарил он глазами и ушел. Больше не приходил. А дела сразу пошли лучше. Сделали первую новую ферму, весь завод прибежал смотреть и языками поцокать. Мой начальник РМЦ Злоказов Анатолий ходил именинником. Но позарез нужно было месяца три-четыре на раскрутку и обучение людей, и я мучился в поисках выхода. Помог случай. Заходит ко мне наш главный металлист Цепелева, редкой стервозности баба, незамужняя, огородному пугалу подобная, но профессионал высшей пробы. У нас с ней на этой почве любовь возникла. Мне рассказывал как-то Архитюк, что Цепелева на Турсина орала чуть не матом, а тот терпел, потому как, кроме нее, трубы никто доставать не умел. Стала жаловаться мне Нина Ивановна, что горячекатаные трубы в дефиците, никто не дает, предлагают электросварные с нового завода в Выксе, а они для нас никак не подходят. Вот ведь, как всегда, в нашей великой стране. Завод пустили, а под эти трубы проекты не успели. Спрашиваю у нее сортамент. Принесла, и я обалдел: трубы великолепного качества, низколегированные, только большого диаметра. От волнения зачесалось у меня везде. Говорю: «Нина Ивановна! Срочно! Достаньте мне подробный сортамент и, хоть из-под земли, – какую-никакую гарантию поставки из Выксы, я в Москву лечу!» Дело в том, что накануне узнал я от моего хорошего знакомого Караева, начальника Свердловского отделения проектного института ЦНИИПСК, что в Елабуге, это в Татарстане, строится новый автозавод, там нужны фермы под большую нагрузку, от конвейеров, и мучаются проектировщики, не могут найти решения. Позвонил Караеву, попросил нагрузки и поздно вечером засел за расчеты. Все получилось, как в сказке! На следующее утро я был в Свердловске у Караева, показал все ему, он проверил и загорелся тоже. На следующий день я был в Москве, и по совету Караева, попросился на прием к замдиректора института Гордону Михаилу Николаевичу. Был тогда еще жив этот удивительной души человек из старой мельниковской гвардии. Когда Гордон узнал, что к нему приехал из провинции директор завода, тут же отменил все дела и совещания, вышел ко мне навстречу. Вот как! Может ли такое случиться сейчас? Выслушал он меня внимательно, расспросил подробно о возможностях завода, посмотрел мои расчеты, вызвал начальника отдела Рожкова и велел в срок не более двух часов рассмотреть и доложить. И отложите все дела! Не видите – директор завода к нам приехал! Столь стремительного решения проблем я больше никогда не видел и не увижу. В течение недели было составлено задание на проектирование, и разработку включили в план Караеву. А тут уж мы с ним поработали! Сделали все под завод, узлы разрабатывали с нашим участием, получились фермы сказочной красоты, через неделю получили спецификацию на металл, и Цепелева полетела в Выксу. В общем, через месяц с небольшим, собрали первую ферму. К тому же начали делать новый тип конструкций. План месяца мы не только выполнили, но перекрыли отставание и получили, впервые за столько лет, Переходящее Красное Знамя социалистического соревнования среди заводов Объединения. С премией, конечно.

Отмечали в ресторане, весь партийно-хозяйственный актив завода. Там разрешено было пить, главным образом, вино, ну и водку немножко, но строго по разрешению и разнарядке Горкома партии. Я ходил за разрешением к Первому секретарю. Не к Турсину же. Говорили речи и пели песни. Про уральскую рябинушку и про город Свердловск. Вот так вот.

Если бы не тот ящик водки, что Слепенко при- тащил! Наверняка, ничего бы не получилось. Я вот думаю: этой самой антиалкогольной кампанией Горбачев с Лигачевым подорвали те скрепы, на которых держался наш Великий и могучий Союз. А без скрепов все быстро развалилось. Ведь если ты меня уважаешь, и я тебя уважаю – значит, мы – уважаемые люди. А если ты со мной не пьешь, значит, не уважаешь. Значит, жди от тебя подлюки. Вот такая история.

Мы помолчали, потом выпили за победу над всяким злом

– Так что, Вы говорите, что Турсин сдался? – спросила Люся с третьего этажа (в нашей кампании было три Люси, с разных этажей, и эта, Бабаева, всегда Германа на Вы называла. Из уважения).

– Как бы ни так, – хмыкнул Герман. Я-то по наивности, думал, что главные дела в цехах заводов решаются. А на самом деле, все судьбы решались, да и сейчас решаются, в подковерной, паучьей возне и в тиши кабинетов, а я полный нуль в таких делах, не способен.

В самый разгар наших успехов разразилось дело Турсина. Сообщил мне об этом, кстати, крыса Баннов. На подламывающихся ногах пришел, полушепотом поведал. Крысе нужно было же нового покровителя искать. Так вот, звонит мне однажды на работу Устимыч и просит принять на работу. На любую должность заранее согласен. Во, как мужика прижало, не до гонора! А я тогда уже знал про все турсинские подвиги, иметь у себя за спиной на заводе такого проходимца – не совсем же я идиот, и ответил коротко: нет. Он молча повесил трубку, и я вдруг понял, что заимел врага, какого не имел никогда в жизни. Пока Турсин на строительном заводе обретался, начала местная газета про меня гадости писать. Нелепицы, гнусности, но ведь от грязи не отмоешься! Да я и не собирался. Я был выше этого! Потом изменилось поведение Крысы Баннова. Раньше он мне звонил, просил разрешения зайти и льстиво улыбался – а вот зашел без предупреждения, и был серьезен. Потом зачастили проверки из Москвы, почему-то не по производству, там, в производственном отделе у меня верный союзник был, Ирина Майорова, отбивала все атаки на меня, а по технической части. Я спрашиваю, почему меня-то допрашиваете, это же вопросы к главному инженеру, кабинет напротив. Молчат, глаза отводят, акты пишут, и Красное знамя тут не причем. Приехал на завод замначальника Объединения Китриш Геннадий Васильевич, он, кстати, меня на пост сей ставил. Спрашиваю его, в чем дело. Помолчал Китриш и говорит: «Скажу тебе по-дружески: уходи сам, работать тебе здесь не дадут, нас завалили жалобами и кляузами на тебя. Но я тебе этого не говорил. Я написал заявление, Смирнов подписал его не глядя, переводом в Киров, и уехали мы с Люсей на новое, счастливое место. К нескрываемой радости Сенина, наконец-то он дождался! Люся моя, кстати, за здравие Устимыча свечку в церкви поставила. Уж больно гадкий город Первоуральск был, грязный и задымленный, глаза слезились на улицах. Там мы с ней оставили здоровье, зубы и остатки иллюзий о справедливости. Но нет худа без добра. Я поумнел, и больше в эту директорскую петлю никогда не совал голову. Мой удел – инженерное дело, и – никаких больше экспериментов!

– А как же насчет водки у тебя было потом? – вдруг хихикнула Галя. Эта Галя всегда выступает не по делу и не вовремя. А Герману только дай повод.

– А насчет водки я вам так скажу: водка помогает только тем, кто действует по делу и с открытой душой. В остальных случаях она, конечно, зло, и губит людей. У меня есть примеры в жизни, увы, – мои отец, старший брат и племянник. А вот я – только по делу и с чистой душой! По поводу водки руководствуемся мы в жизни двумя высказываниями. Первое – народное: водка бывает двух видов – хорошая и очень хорошая.

Второе – Черномырдина Виктора Степановича, светлая ему память, мудрому и истинно русскому человеку: лучше водки хуже нет. Очень верное и, главное, очень точное определение. Но есть исключение из этих правил, это водка китайская. По этому случаю есть у меня еще история, успокойся, Коля, последняя на сегодня.

ИСТОРИЯ ПЯТАЯ. ПОСЛЕДНЯЯ

Дело было в Китае, в середине девяностых. В то время соорудили мы с Лисицыным, тем самым, Николаем Харитоновичем, на обломках нашего всесоюзного Объединения Товарищество с ограниченной ответственностью «Лемекс». Занимались мы конструкциями, находили заказы, проектировали, размещали на заводах, проплачивали металл. Но денег стране было мало, и мы наладились работать с Китаем, они брали все и в больших количествах. Беда только была в том, что валюты у китайцев тогда не было, страна только отходила после смерти Великого Кормчего с его «Культурной революцией». Были у них бумажки с его портретами, юани, но ходили эти бумажки только в Китае. Предлагали нам китайцы разные товары «в бартер»: пуховики, штаны синие с заклепками, да только с реализацией в Лемексе ничего не получалось, городские рынки наглухо были забиты «челноками». Привез как-то Наум Штеренгарц контейнер китайских пуховиков, так целый год распродавали, каждому работнику фирмы пришлось взять по два-три, а то и больше пуховиков на всю семью, чтобы не пропали. И вот, однажды привозит наш Сережа Солоденников весть: китайцы предлагают табак.

Сначала показалось дико: что с этим табаком делать? А потом выяснилось, что наши табачные фабрики стоят колом, нет сырья. В советское время им все привозил Госснаб – из Таджикистана, из Узбекистана, из Турции, а теперь Госснаб приказал долго жить, и у них нет ни денег, ни связей за рубежом, ни умения там работать. Китайское сырье? Без предоплаты? Да с руками оторвем, в больших количествах. Только нам нужно качество и сортность. Имели мы дело с этими жуликами-китайцами. Приняли мы срочно на работу технолога с фабрики «Дукат», Наталью Ивановну, и закрутилось дело. Открыли в Пекине представительство нашей фирмы, две комнаты, спальня наверху, с телетайпом и машиной. У нашего соучредителя Пекурина оказался сын Кирилл, закончивший Инъяз по китайскому языку. Он там сносно общался с китайцами. Вагоны с конструкциями шли в Китай, вагоны с табаком из Китая и вагоны денег – к нам на фирму Лемекс. Только эти большие деньги не пошли нам впрок. Начались какие-то безумные траты, роскошные приемы, попойки, поездки за границу, заарендовали у Управления по охране памятников и отремонтировали за большие деньги, по сути дела, построили заново, купеческий особняк в центре Москвы с видом на Кремль. Лисицын посчитал, что деньги теперь никогда не кончатся, и возомнил себя важной персоной, отрастил бороду под русского интеллигента и по лестнице стал подниматься медленно и важно. Сразу же его окружили какие-то подозрительные личности, восхищались его талантами и уносили в клюве наши деньги. Один пообещал открыть счет в Швейцарии и исчез, другой соблазнил игрой на фондовой бирже и смылся. А года через два все табачные фабрики скупил «Филипп Моррис», табачный бизнес накрылся медным тазом, и все деньги кончились. Теперь предстояла тяжелая и профессиональная работа на рынке промышленного строительства, а дурные деньги развратили моих «товарищей», работать никто не хотел, да и не мог в новых сложных рыночных условиях, начались склоки и взаимное подсиживание. Сначала хлопнул дверью Штеренгарц, унеся с собой последние два договора на табак, потом я, унеся мой кровный, мной заработанный, контракт на строительство крупного объекта. Пахать за всех я не захотел и ушел с фирмы на вольные хлеба, даром что к тому времени был у меня хорошие связи со строителями. Вскоре после моего ухода все рассыпалось, за неплатежи арендной платы. Бухмана с Лисицыном выселили из особняка, а через год умер Лисицын. По пьяни. Была у него любимая поговорка: я русский человек, и не могу отказываться, когда мне наливают. Но все это случилось потом.

А пока я летел в Пекин. Мы подрядились поставить комплектный склад с шефмонтажем. За табак, конечно. Конструкции уже пришли, и я прилетел, чтобы принять

стройплощадку, фундаменты и организовать монтаж. Потом меня сменял наш бригадир монтажников. На следующий день с утра я принял фундаменты, кстати, выполнены они были феноменально аккуратно и точно. На то и китайцы. Они не понимают, что нужно делать точно, а что – можно тяп-ляп. Смонтировали четыре колонны и две фермы под моим руководством и Кирилловым переводом. Вот тогда я понял, что такое работать с переводом с русского на китайский. Я говорю Кириллу: «Вот эту колонну смонтировать вот на этот фундамент». Он долго-долго говорит по-китайски, потом собирается вся бригада, человек десять. И они галдят минут двадцать, потом берут не ту колонну и снова галдёж на десять минут. Мне это надоело, я спросил у Кирилла, кто здесь начальник. После долгих разборок по-китайски мне доложили, что самый главный начальник у них – партийный босс, но его сейчас здесь нет, он на партийном совещании. А без него нельзя начинать. «Да нет же, – говорю я, – кто здесь старший рабочий? В смысле, бригадир». После долгих препирательств выходит из китайской толпы один. А они все – близнецы на одно лицо. Я долго не смог запомнить, кто из них этот Яо. Я отодвигаю в сторону Кирилла, беру Яо за рукав и веду к лежащим колоннам. Хлопаю по нужной и, изгибаясь всеми своими членами, показываю ему, как нужно зацепить колонну, как перенести к фундаменту и как поставить. «Понял?» – спрашиваю, конечно, по-русски.

В глазах у Яо – страх. Он возвращается к Кириллу, и они долго о чем-то галдят. Наконец, смущенный Кирилл объясняет мне, что без разрешения партийного начальника ничего делать нельзя, а когда он приедет, никто не знает. Тут я начинаю приходить в ярость. Я ору, что прилетел за семь тыщ километров, летел десять часов, и теперь, как последний идиот, буду ждать еще одного идиота?

«Скажи им, – говорю я Кириллу, – что здесь – главный начальник, и если они не будут выполнять все мои команды, я тотчас же улетаю в Москву и доложу самому высокому китайскому руководству, что по их вине сорвана работа большой государственной важности!» После долгого бурного обсуждения все валят в конторку на стройплощадке – говорить по телефону. Наконец, выходит сияющий Яо с Кириллом. Партийный босс разрешил работать! Нужно видеть, с каким пиететом они все на меня смотрели. Ведь я оказался главнее их партийного начальника! Я попросил Кирилла отойти подальше, одел рукавицы, мы с бригадиром расставили людей, и работа закипела. Язык жестов оказался эффективнее всяких переводов. Правда, Яо орал на всех остальных так, что я каждый раз вздрагивал.

После обеда приехал партийный секретарь, конечно, в синем кителе и очень важный, неодобрительно посмотрел на меня, обошел стройплощадку и потрогал каждую колонну, потом увел всех в конторку на партийное собрание. Мы с Кириллом успели съездить пообедать, вернулись, а собрание все продолжалось. Наконец, вышел важный китаец, стал прямо передо мной, уставился мне куда-то чуть выше пояса (такого он был роста, а задирать нос ему, по статусу, не положено), и долго-долго убедительно что-то говорил. Потом пожал мне руку, а стоящие поодаль китайцы долго хлопали нам обоим. Потом Кирилл мне объяснил, что Главный китаец мою работу одобрил и даже похвалил. Я понял, что Кирилл-то по-китайски не очень. Партийный китаец сел в машину и уехал. До конца дня Кирилл лежал в машине, а мы с китайцами смонтировали еще один пролет. После бурного трудового дня китайская бригада, по поручению свыше, пригласила нас с Кириллом на Торжественный Товарищеский Ужин. Там же, в конторке. На сдвинутых вместе столах в плошках была разложена китайская еда, а рядом – одноразовые деревянные палочки. В китайской еде никогда не знаешь, что это такое. Мясо у них похоже на грибы, а овощи – на мясо. Только мелкие китайские пельмени похожи на наши, но они их не варят, а жарят. Ножей на столе не бывает, все мелко порублено, для палочек. Палочками китайцы орудуют с необычайной скоростью и ловкостью, а европейским гостям понимающе-вежливо кладут ложки. Ложки у них пластмассовые и по-детски маленькие. Я гордо отложил ложку и начал мучиться с палочками. Вдруг Яо воровато оглянулся, запер входную дверь и достал откуда-то две бутылки китайской водки. Китайская масса всколыхнулась, но вожак сделал жест: молчать, это без разрешения Партии, это из глубокого уважения к русскому гостю (мое имя выговорить ему было неподсилу). Китайская водка продается в полулитровых бутылках из мутно-зеленого стекла, похожих на наши пузырьки для лекарств, таких же безнадежно-тоскливых. А внутри – настоящая аптека, вонь, как от мази Вишневского. Китайцы пьют водку из крохотных стеклянных наперстков-мензурок. Помещается там один мой глоток. Перед началом питья они страшно возбуждаются и начинают хвастать друг перед другом: я сегодня выпью два стаканчика! Я сегодня выпью три стаканчика! А один самый могучий китаец, мне по плечо, встал, стукнул себя в грудь и сказал: в честь русского гостя я сегодня выпью четыре! Он стал героем дня, его все хлопали по плечу и говорили: какой ты сильный!

«Объяви им, что сегодня выпью пять», – сказал я Кириллу, чем поднял свой авторитет на недостижимую высоту. Когда я сделал последний глоток, все встали, долго аплодировали мне, и я почувствовал себя Игорем Кио, проделавшим на арене цирка сногсшибательный номер.

На следующий день мы встречали в аэропорту нашего монтажника. Им оказался Женька Лебедев, ты, Коля, его знаешь. Красавец мужик, здоровья – вагон, все бабы липли на него, как мухи на мед. Злые языки говорили, что у Женьки в каждом городе, где он когда-то монтировал металл – по жене. Вечером мы, конечно отмечали у Кирилла «за приезд». Кирилл принес бутылку водки, конечно, китайской, и какой-то мелкой закуси. Наливаю я Женьке где-то треть стакана этой жути, и предупреждаю: «Женя, будь осторожен, водка китайская». Тот покосился на стакан: «Ну, Вы меня обижаете. Где это видано, чтобы монтажнику на дно наливали?» Я долил до полстакана, снова предупреждаю: «Водка китайская». Женя весело рассмеялся: «Вздумали, чем меня пугать! Да я этой водки, да всякой! И спирт тоже!» «Ну, ладно, – говорю, – с приездом тебя!» Женька сделал первый глоток, поперхнулся, выпучил глаза: «А что это такое?» «Как, что? Китайская водка. Я тебя предупреждал». В общем, стакан он не допил. Я, конечно, никому о его конфузе никому не сообщал, не позорил перед обществом, но факт состоялся. Так что не всегда водка бывает только хорошей. И лучше китайской водки хуже нет. Кстати, у меня в шкафу есть полбутылки этой самой китайской водки. Стоит уже лет десять, с тех пор, как специально для меня, когда я в Белгороде работал, контрабандой, рискуя своей партийной честью, привез из Китая знакомый мой китаец. Хотите попробовать?

Мы все дружно отказались и начали собираться домой, было уже поздно, да еще боялись, что Герман еще что-нибудь вспомнит. Я так решил, что к ним я больше не ходок, разве только если его Люся возьмет инициативу на себя. А уж ее никто не перебьет. Мы ехали домой, и я думал: а ведь прав был Виктор Степанович, да и Герман тоже: лучше водки хуже нет!

ОНДАТРОВАЯ ШАПКА

Историю эту рассказал мне мой старый друг Сергей, и случилась она на Новый год.

А все потому, что накануне этого самого Нового года мы все спешим, как угорелые. Как будто с окончанием старого года конец света наступает. А для Сергея лично конец года – самое распроклятое время. Заканчивается год и нужно закрыть Годовой План, в смысле, отчитаться перед высоким начальством, они сидят там, в столице, отчитаться, что годовой план выполнен по всем показателям, и коллектив завода под руководством Партии и Правительства… Тфу, как навязли на зубах эти доклады парадные. Вот Вы смеетесь, вам смешно, а поставьте себя на мое место. Не отчитался о выполнении плана – и нет премии. А как людям заводским в глаза смотреть? Они же работали честно, а ты, начальник проворонил, не договорился с Министерством, они знать не хотят, что план на завод спустили неподъемный, что металл от поставщиков пришел с опозданием, что всего необходимого для нормальной работы не хватает в нашей великой стране. Уже девять часов вечера, мы сидим с моим директором, из Главка звонят непрерывно: почему не отчитываетесь? В производственном отделе женщины возмущаются: Новый год на носу, у них семьи. А у нас до этого самого плана чуть-чуть не хватает, двух дней работы. И из-за двух дней – премия накрывается? Вот мы и решили: докладываем о выполнении Плана на сто и одну десятую процента, а там – новый год, наверстаем как-нибудь. Не первый раз врём, да и не последний. Враньё это давно уже стало нормой в государстве нашем. Докладываем о пуске нового завода, а потом полгода устраняем мелкие недоделки. Докладываем о сдаче в эксплуатацию новой электростанции, а электричества с нее еще ждать и ждать. А о строительстве дорог и говорить стыдно.

В общем, попал Сергей домой в одиннадцатом часу, замученный, злой и голодный. А в квартире – стол уже накрыт, запах с кухни такой, что голова кружится! Он разделся в прихожей, и вдруг увидел – на вешалке шапка мужская висит. Ондатровая, золотистая, редкостной красоты. Вот это новогодний подарок ему Светлана приготовила!

– С Новым годом, Светик мой, семицветик! Спасибо за подарок. Как ты сумела достать такое чудо? Вот это сюрприз!

– Ка-кой подарок? – искренне удивилась Светлана.

– Как это какой? А шапка новая? Это не для меня разве?

– Какая шапка? – еще более удивилась она. Они стояли в прихожей и вертели в руках шапку.

– Честное слово, не знаю, как она здесь очутилась, – призналась Света и покраснела.

– Ничего себе. Пока я на работе, к тебе приходит мужчина, судя по шапке, молодой и красивый, от избытка чувств забывает шапку, а ты даже не можешь вспомнить, кто это был. Сколько их, молодых и красивых приходили к тебе?

Сергей хотел превратить это в шутку. Они были недавно женаты, и он ни на минуту не сомневался в своей обаятельной жене, но какая-то тень промелькнула, что-то было странное в Светиной растерянности.

Они сидели за новогодним столом вдвоем. Дочь училась в другом городе, сын Светы служил в армии, из-за проклятого завода и треклятого плана они не прибились ни к какой компании, а тут еще эта шапка возникла. Впервые за четыре года совместной жизни им было неуютно вдвоем. Ондатровая шапка, как призрак, витала между нами. Ну не могла же она сама прилететь и усесться на их вешалку! Конечно, перед Новым годом случаются чудеса, почитайте наших профессиональных юмористов, вымучивающих эти нелепые и скучные новогодние истории. Но до летающих шапок никто из них пока не додумался.

– Ой! – вдруг просияла Света, – вспомнила. Это Степан, он приезжал вечером. Поздравил и спрашивал про тебя. Наверное, оставил второпях шапку.

Дядя Светланы Степан Митрофанович жил в пригороде и работал агрономом в совхозе. Был он веселым балагуром, любителем пошутить. Мог потерять голову, но шапку, тем более такую дорогую – это на Степана было не похоже. Его жена Галина держала мужа в строгости, и был Степан непьющим.

– Ну, ладно, – сказал Сергей, – Степан так Степан. Завтра утром отвезем ему шапку.

– А может быть, это был слесарь-сантехник? – задумалась Светлана. – Вчера забилась канализация у Зойки, что под нами, так она вызывала слесаря, он проверял и у нас.

– Ну вот! – разозлился Сергей. – Ты соображаешь, что говоришь? Слесарь-сантехник в модной шапке! Он что? Оставил тебе шапку в подарок и теперь ходит по морозу с голой головой?

Предновогодний вечер был испорчен. Из-за этой проклятой шапки. Ну, как она все-таки очутилась у них дома? Они выпили по рюмке, послушали поздравление Горбачева…

– У меня что-то голова разболелась, – пожаловалась Света. – Я пойду, лягу.

А Сергей остался сидеть, как дурак, за нетронутым новогодним столом и со злосчастной шапкой на вешалке. Он принес ее в комнату и внимательно рассмотрел. Шапка была совсем новой и без этикеток изготовителя. Сшили ее, наверняка, в хорошем меховом ателье, и это ободрило. Он почувствовал себя Шерлоком Холмсом. Конечно, Степан здесь совсем ни при чём. Меховых ателье в городе не так уж много, Сергей пройдет их, выяснит, кому и когда они шили такие шапки, и выведет эту детективную историю на чистую воду!

Укладываться спать в новогоднюю ночь не хотелось, и Сергей решил пройтись, прогуляться, рассеять грусть. Город не спал, стоял легкий морозец, искрился свежевыпавший снег, и на главной площади сияла огнями ёлка. Вокруг него смеялись, плясали разгоряченные, подвыпившее люди. Катались на санках и просто на собственных ягодицах с ледяной горки, устраивали кучу-малу под этой горкой, кидались друг в друга снежками. Они искренне радовались тому, что Горбач объявил перестройку, что в старом году остались все их беды и неприятности, и в новом году все будет хорошо и счастливо. Один он бродил по веселому городу, одинокий и потерянный. Что за Новый год такой у него случился? На заводе нервотрепка, а дома эта шапка окаянная. Почему Светлана такая растерянная? И краснеет, и бледнеет, и спать улеглась рано. Что она от него скрывает? Четыре года прошло, как они вместе, а она остается для Сергея загадкой, непредсказуемой и желанной. Он не много знал о прежней жизни Светланы. Знал, что разошлась с мужем, три года ни с кем не сходилась, одна воспитывала сына, болела, а потом счастливый случай свел Сергея с ней, и он сразу влюбился. Она была красавицей, гордой и неприступной. А он… не был Сергей красавцем. Длинный, худой, неулыбчивый, измотанный работой на заводе. Давно разошелся с женой и растил дочь, оставшуюся после неудачного брака, вляпался по молодости и по глупости. Нет, женщины не обходили его вниманием, что-то находили в его спортивной фигуре, в его загадочной неприступности, но все это было не то, слишком легковесно и не серьезно. Была у Сергея одна связь, увлеченность девицей, молодой специалисткой, приехавшей на завод после института, но как-то все ушло в песок. Поулыбалась ему красавица Мариша, а потом уехала к себе домой.

Со Светланой он встретился случайно, на пьянке, которую устроил давний институтский приятель по случаю своего дня рождения. За столом было шумно, много пили, вспоминали молодость, рассказывали сальные анекдоты, и Сергею было тошно от нарочитого, фальшивого веселья. И вдруг он увидел женщину, одиноко сидевшую в дальнем конце стола. Женщина было незнакомой, и его поразила строгая, иконописная, какая-то отрешенная красота ее лица. Она не принимала участие во всеобщем веселье, не отвела глаз от взгляда Сергея, а он почему-то смутился, опустил глаза, но как магнитом, притягивало это лицо, и он украдкой взглянул еще раз и еще. Она сидела так же невозмутимо, точно случайно попала на эту вакханалию веселья.

– Кто такая, вон там, рядом с Васей? – толкнул он сидящего рядом приятеля.

– Которая? А, это Светка, подруга моей жены. Хочешь, познакомлю? Только ты напрасно потеряешь время.

Почему? Да потому, что она нас, мужиков, близко к себе не подпускает, Видишь, сидит, как пава, не улыбнется весь вечер.

– Светлана, – назвалась она, подав Сергею вялую, прохладную руку. Она оказалась ему по плечо, тонкая, как тростинка, с затаенной печалью в темных, непроницаемых глазах, со скорбными тенями в подглазьях. Зеленая вязаная кофточка висела на худеньких плечах, и Сергею почему-то стало жаль, до боли жаль эту женщину, случайно возникшую в его жизни.

– Вы извините, мне дале- ко добираться, а уже поздно…

– Я Вас провожу, мне тоже пора. Завтра рано на работу.

Светлана жила в небольшом городке в семидесяти километрах, работала учительницей в местной школе, и автобус уходил туда – она посмотрела на часы – через тридцать минут.

– Так я Вас подвезу до вокзала, – сказал Сергей, – я на машине, не моя собственная, служебная. Пользуюсь, так сказать, положением, – попытался он неуклюже пошутить.

– Вы позволите навестить Вас как-нибудь? – спросил он, провожая Светлану до автобуса.

– Зачем это Вам? – неподдельно удивилась она.

– Да я бываю по делам в Вашем городишке, – соврал Сергей, – может быть, и к Вам загляну.

Светлана недоверчиво посмотрела на него, но адрес дала.

Местный автобус, «Пазик» деловито пыхнул сизым дымом, выбираясь на загородное шоссе, а Сергей вдруг понял, что влюбился. Влюбился, как мальчишка, в свои-то тридцать пять лет.

Скорбные глаза не выходили из его памяти, и он долго мучился в поисках повода, а потом вдруг пришло в голову: День учителя! В ближайшее воскресенье! Попросил у директора разрешения взять служебный «Москвичок», (Вы там скажите бухгалтерии, чтобы высчитали у меня за использование в личных целях), усадил свою двенадцатилетнюю дочь и с огромным букетом цветов объявился утром у неприметного домика на Промышленной улице. Его не ждали и откровенно удивились.

***

После окончания института Светлана работала в почтовом ящике в областном центре, испытывала там какое-то секретное средство, случайно отравилась этой хренью и попала в больницу. Врачи прятали глаза и вынесли заключение: в ящике работать больше нельзя, рекомендуется свежий воздух, деревенское молоко и побольше фруктов. Тогда может быть… Конечно, беседа в первом отделе, подписка о неразглашении. Вот и бросила она квартиру, незаконченную диссертацию, мужа, увлекшегося молодой и цветущей лаборанткой, и с восьмилетним сыном уехала в деревенскую глушь к деду с бабкой, единственным родным людям на свете, родители ее погибли давно в дорожном происшествии. Так и жила второй год одиноко. Здоровье не поправлялось, тошнило ее временами, боли в желудке не утихали, и вообще жизнь потеряла всякий смысл. Только бы вырастить Володьку, дать ему путевку в жизнь.

– Ох ты, Боже мой, – жаловалась соседкам бабка Настя. – И что делать со Светкой нашей ума не приложу.

– Так она у вас еще молодая, – успокаивали ее соседки.

– А толку-то с того, что молодая? Смотреть не что. Тощая да больная вся внутри. Отравили ее на заводе этом. Какой мужик возьмет ее, такую? Да и смотреть она ни на кого не хочет. Сколько уговариваю ее – съезди в город, к племяннику нашему Степану, развлекись, да все отнекивается.

На день рождения попала она случайно. Уступила ворчанью бабушки, поехала в город и встретилась с подругой по институту. Та настояла – будут все свои, да и тебе пора развеяться, совсем монахиней стала. Ей было тоскливо за развеселым столом. Все радуются, веселятся, а она…. К знакомству с Сергеем и последующему провожанию отнеслась легко. «Узнает о моей болезни и – как ветром сдует», – привычно подумала она. И вот этот неожиданный визит с букетом цветов. Они ходили по городскому парку, светило солнце, их дети кормили лебедей на городском пруду, и Светлане было легко и покойно. Она рассказывала о том, как интересно работать в школе с деревенскими детьми. «Наш городок, по сути дела, это большая деревня, – говорила она. – Здесь все друг друга знают, и дети не испорчены городской цивилизацией. Мне здесь хорошо», – настойчиво уверяла она Сергея.

А когда они с дочерью уехали вечером, и Сергей застенчиво попросил разрешения приехать еще разок, Светлане стало грустно. Хватит морочить голову хорошему человеку, в следующий приезд она положит конец этому ухаживанию.

Сергей прикатил утром в следующее воскресенье, опять с дочерью, и бабушка с дедом всерьез всполошились.

– Пора Вам узнать правду, Сергей, – решительно начала Светлана во время очередной про- гулки по парку. – Я больна неизлечимой болезнью, и врачи отпустили мне не много лет жизни. Давайте расстанемся друзьями. А Ваше увлечение пройдет. Не нужно Вам больше приезжать.

– Чем Вы вздумали меня напугать! – весело рассмеялся Сергей. – Я навел справки о Вас. Так вот, Светлана, неизлечимых болезней не бывает. Нужно только, чтобы человек очень захотел выздороветь. Это сказал мне мой добрый знакомый и хороший доктор. Я сделаю все, чтобы помочь Вам. Если только Вы не возражаете…

Уже смеркалось, когда «Москвичок» Сергея отъехал от бабушкиного дома. Светлана смотрела вслед, и ей вдруг очень захотелось стать здоровой и счастливой.

Сергей приезжал каждое воскресенье, привозил шоколад, фрукты, привозил радость встреч, и Светлана с удивлением обнаружила, что у нее проснулся аппетит, привычная тошнота и боли все реже посещали ее, и появилось желание увидеть себя в зеркале. Однажды в воскресенье, это было в конце сентября, Сергей не приехал. Не приехал утром, не приехал днем, и Светлана тоскливо и бесцельно бродила по дому. День тянулся бесконечно долго, и она не смогла уснуть до глубокой ночи. Легкий стук в окошко поднял ее с постели. За окном в свете луны стоял Сергей.

– Ты сумасшедший, – обрадовалась она. – Нормальные люди спят по ночам, а не стучатся в чужие окна. Откуда ты свалился за полночь?

– Я в командировке был, – оправдывался Сергей. – Пришлось задержаться. Извини, я ненадолго. Через сорок минут идет междугородный автобус. Только тебя увидеть…

– Ничего себе, зрелище! Растрепанная немолодая женщина в ночном халате, – рассмеялась Светлана. – А как твоя дочь там, в городе, совсем одна?

– Она у меня уже совсем большая, привыкла управляться сама.

Перед Новым годом, 31 декабря, был четверг, Сергей приехал среди дня.

– Тебе на сборы полчаса, – неожиданно и безапелляционно заявил он. – Володьку в охапку, и вперед. Новогодние каникулы проведете у меня. Поторопись, мне еще на завод нужно.

Почему-то она не стала возражать и упрямиться, сунула в старенький чемодан что попало под руку, ведь не на долго уезжает, угостила подзатыльником сына: быстрее собирайся! И уже сидя в машине, она вдруг поняла: все страшное осталось позади, и она едет в новую, счастливую жизнь. В свой городок Светлана вернулась в конце каникул для того лишь, чтобы подать заявление на увольнение из школы и собрать оставшиеся свои вещи.

***

Снежок попал Сергею в грудь, чуть не в лицо.

– Эй ты, дылда, что потерял? Что ищешь? Айда к нам в компанию, у нас одного мужика не хватает, а девушка, вон какая красавица – лишняя! И выпить у нас есть!

Он повернулся и поплелся домой, а вслед неслись хохот и меткие, как тот снежок, определения. Так ему и надо!

Стараясь не шуметь, Сергей притворил за собой дверь. Наверное, Светлана не спит, ждет его. Сейчас она выйдет навстречу, обнимет, и все недоразумения и неприятности отойдут, как дурной сон. Но дома было темно и тихо. Он разделся, повесил пальто на вешалку… и дернулся. Ондатровая шапка, нахально расположившаяся на его вешалке, обожгла руку своим ворсом. Ступая на цыпочках в одних носках, он осторожно пробирался в темноте. Наткнулся на стул, стоящий на дороге, и замер. «Что это со мной? – разозлился он на себя, – крадусь, как вор в своей квартире».

Дверь в спальню была закрыта…

Она спит спокойно, когда я тут места себе не нахожу! Мне назло! Ну и пусть! Не включая света, он разделся и скорчился на диванчике, укрывшись скатертью со стола. Идти в прихожую за теплым пальто значило снова встретиться с Шапкой. Пусть ему будет хуже! И то, что длинные ноги не помещаются на коротком диванчике, и приходит- ся свернуться калачом – тоже пусть! Света утром увидит, как он промучился ночь, пожалеет, и все прояснится…

Утро нового года ничего не прояснило. Света была пасмурной, она плохо спала. Сергей где-то мотался ночью. Она прислушивалась к его шагам, услышала грохот стула. Сейчас он войдет в спальню, обнимет ее и все-все станет на свои места. Но нет, впервые за все время он спал отдельно, неудобно скорчившись на диванчике. Муж подозревает ее в чем-то. Как он смеет! Она же ни в чем не виновата! А шапка эта… Светлане очень хотелось, чтобы проклятая шапка оказалась дяди Степина. Больше некому.

По дороге до дома Степана она сидела молча, отвернувшись, глядя в окно. Ондатровая шапка лежала на заднем сидении, завернутая в белый платок, чтобы глаза не мозолил ее возмутительный блеск.

«Дуется, – думал Сергей, – что-то скрывает от меня. Я никогда не расспрашивал ее о прошлой жизни, а она не рассказывала. Я никогда не ревновал ее к прошлому, и вот теперь что-то темное стало между ними, отзывалось болью в его сердце. Он явно чувствовал эту боль в груди и незаметно ощупывал себя. Где это болит? То ли слева, то ли со стороны спины?

У Степана было, как всегда, шумно и весело. В кои веки ему не нужно было идти на работу, и он барахтался с детьми.

– О! Кто к нам пришел! – обрадовался он, встретив Сергея на пороге, – ну ка, Танька, слезай с отцовской спины! – Галя! Накрывай на стол, у нас гости дорогие.

Галина вышла из кухни, вытирая руки фартуком и церемонно поздоровалась.

Сергей любил бывать в этой семье. Степан был жизнелюб и балагур. Крепко сбитый, с проседью, терявшейся в светлых, коротко стриженых волосах он оделял неистощимой энергией все свое окружение. А вот Галина была его противоположностью. Малорослая, болезненно тощая, черная, как галка, некрасивая и не улыбчивая. Что связывало этих людей? – недоумевал Сергей. Какими нитями Галина управляет Степаном, взбалмошным жуиром и непоседой? Видимо, в ней был некий стержень, цементирующий эту семью.

– Стёпа, – пропела Светлана, – ты вчера у нас шапку оставил.

И протянула ему злосчастную ондатру.

– Ты что, Света? – пожал плечами Степан, – не оставлял я у тебя шапки. Вон она, моя шапка на вешалке.

Они молчали на всем пути домой.

«Ну, почему она изворачивается? – думал Сергей, поглядывая украдкой не бледную, сосредоточенную жену, – уж лучше бы призналась, покаялась, простил бы ее, и продолжали бы мы жить, как прежде».

«Что, я совсем потеряла память? – думала Светлана. – Не помню, кто приходил вчера, когда я возилась на кухне? Эта Зойка со своим сантехником некстати приперлась, тот в грязных сапогах наследил, а у меня пирог в духовке подгорает… Ну, не виновата я! А Сергей, как сыч надулся. Как он может меня в чем-то подозревать? Как это мерзко и недостойно! Ну и пусть дуется. А все-таки, откуда взялась эта шапка?»

Светлана, независимо подняв подбородок, прошла в спальню и закрылась там, а Сергей обреченно мерил шагами кухню, поглядывая в окно. Снег за окном был скучным и безжизненным, он стелился ковром до стен пятиэтажки напротив, серой и скучной. Никакой радости. Кроме… он еще раз вгляделся… точно, четвертый этаж, третий балкон справа. На балконе висело полотенце. Как флаг. Как призыв к спасению. Там жили Кимы, их друзья друзья по работе и жизни. Женя Ким, наполовину кореец, наполовину немец, приехал на завод молодым специалистом, показал себя хорошим работником, быстро поднялся по служебной лестнице на молодежном, растущем заводе и теперь работал у Сергея главным технологом. Надя, его жена стала подругой Светланы, несмотря на разницу в возрасте, и вывешенное на балконе полотенце был условленным знаком: «Приходите, мы вас ждем!»

– Света, хватит дуться, – постучал в дверь спальни Сергей. – Надя вывесила полотенце, приглашают нас в гости. Собирайся.

В квартире у Кимов пахло грозой.

– Светлана! Как хорошо, что вы пришли! – встретила их на пороге бесцеремонная и шумливая Надя. – Я со вчерашнего дня не могу успокоиться. Представляешь, что отчебучил мой муж? Я полгода копила от него тайком копейки, сшила для него в ателье ши-и-карную шапку, он мечтал о такой, подарила эту шапку ему вчера, а он! Потерял! И не помнит, где! Наверное, оставил на заводе! – восклицательные знаки так и сыпались из возмущенной Надежды.

– Да, не терял я этой шапки! – защищался Женя. – Не брал я ее на завод! И вообще не одевал!

– Ондатровая? – с остановившимся взглядом спросил Сергей .

– Да, – растерянно ответила Надя.

– Рыжая такая, золотистая?

– Да, – так же непонимающе произнесла Надежда.

– Одну минуту, я сейчас, – и Сергей, что позволяли ноги, помчался домой.

Это была та самая! Только как, какими неведомыми путями она совершила этот перелет? Они сидели за столом вчетвером, тупо уставившись на злосчастную шапку.

В дверь позвонили.

– Витька! – вдруг воскликнула Надя. – Это он! Больше некому! Как я могла забыть? Светлана, я же посылала его к тебе вчера за лавровым листом. Где его до сих пор черт носит?

– Правда, – ойкнула Света. – У меня тоже вылетело из головы.

Вчера в разгар дневной суматохи раздался дверной звонок. На пороге стоял почти Женя. Молодой и очень похожий.

– Я Виктор, брат Жени. Извините, Надя попросила у вас лаврового листа. У Вас есть?

– Ну, конечно, есть. Да Вы проходите.

– Нет, я на минуту, здесь подожду. – Почти Женя застенчиво топтался в прихожей, а когда Светлана принесла с кухни горстку лаврового листа, стремительно, как заяц, выскочил за дверь.

Виктор был младшим братом Жени, занимался наукой в Академгородке, под Новосибирском и приехал на Новый год погостить у брата. Он с детства был рассеянным чудаком, и теперь успешно делал научную карьеру. Здесь в городе у него нашлись друзья по школе,

вчера он ушел к этим друзьям, сказал, чтобы не ждали, Новый год он будет встречать с ними, вы уж не обижайтесь.

Все четверо ринулись в прихожую. Витя стоял на пороге, опасливо глядя на четыре пары глаз, уставившихся на него.

– Витенька, – ласковой лисой пропела Надя. – Ты Женину шапочку не брал?

– Нет, не брал, у меня своя есть, – честно заявил Витя, ощупывая свою голову. – Вот она.

– Да нет, Витенька, – продолжала петь Надежда, – вчера, когда я тебя посылала за лавровым листиком, ты случайно не надел ее?

– Не помню, тётя Надя, – так же честно признался Витя. – А впрочем… я вчера очень торопился, а Вы меня послали… Точно! Я схватил первую шапку, что попалась. Смутно помню, что она была неудобной… а что случилось?

А случился праздник. Четверо взрослых, солидных людей обнимались, целовались и радовались, как дети.

Когда выпили за Новый год, а потом за все хорошее, а потом за любовь, Сергею стало грустно. Как это могло случиться? Ведь они со Светланой любят друг друга. Уже четыре года, и нет в мире другой женщины и другого счастья для него. И вдруг какая-то нелепость, глупый случай чуть не разрушил то, что строили они вместе много лет.

Как часто мы ссоримся с любимыми людьми по пустякам, по недоразумению! Счастье любить и быть любимым – это нежный и хрупкий цветок, и его нужно беречь от чужого зла, от завистливого глаза, от собственной ревности и глупости.

АВТОМОБИЛЬНЫЕ СТРАДАНИЯ ИСТОРИИ

Машина у меня – Lada Vesta, наша, родная, российская. Хотя какая она российская, моя Vesta – невеста? Не по российски удобная, легкая, стремительная. Напичканная технологиями RENO и NISSAN. Мне на моем веку немало пришлось поездить на наших, родных машинах, так я вам открою, что наши машины делались специально, чтобы мы не расслаблялись за рулем, а закалялись в борьбе с нашим родным бездорожьем, безсервисом и беззапчастьем. Я за рулем – с шестьдесят третьего года, а если брать раньше, то первой машиной в мои юные годы был танк тридцатьчетверка, и я был ее механиком-водителем. Так вот, все наши родные машины мне всегда напоминали мою славную Т-34. Теми усилиями, которые нужно было прилагать, чтобы они двигались, и той простотой, с которой они были сделаны – любую поломку можно было починить своими руками. И в этом был мудрый расчет нашей власти, потому что станций техобслуживания в нашей обширной и великой стране просто не было. И выпускался журнал «За рулем», в котором подробно объяснялось, как регулировать зазоры в карбюраторе, в свечах зажигания и в клапанах, чем заменить сгоревший конденсатор в системе зажигания. Любопытствуете, чем? Да, сырой картошкой! И даже – как быть, если накроется бензонасос. Хотите узнать – расскажу. Только другой раз. В общем, мы делали всё своими руками – регулировали, исправляли, меняли поршневые кольца, когда машина начинала чадить, как паровоз и вкладыши коленчатого вала, когда двигатель начинал стучать, как молотилка.

Когда мы выезжали за пределы родного города, в багажнике обязательно должен был находиться джентльменский набор запчастей:

– пресловутый конденсатор (чтобы не расходовать сырую картошку),

– клапаны бензонасоса (маленькие пластиковые шайбочки),

– свечи зажигания,

– крестовина кардана,

– две-три камеры для колес,

–электрический вулканизатор, работающий от аккумулятора, и кусок сырой резины, чтобы латать эти самые камеры,

– по возможности, аккумулятор.

Ну и конечно, пара двадцатилитровых канистр с бензином, потому что бензозаправочные станции были в нашей бескрайней стране крайне редки, а если и были, то далеко не всегда на них был бензин. А также одна-две бутылки водки – жидкая валюта, незаменимая в трудных ситуациях.

Vesta- невеста у меня – девятая по счету, это не считая тридцать четверки, и мои рассказы – о том, как это было.

РАССКАЗ ПЕРВЫЙ. АНТИЛОПА ГНУ

Я работал главным инженером на заводе в городе Джамбуле, это на юге Казахстана, и мне очень хотелось иметь СВОЮ машину. Как у моего Директора Левы Горобца. Завод был небольшой, триста с небольшим человек работающих, и в моем распоряжении был «Москвич» – 407. Собственно, по тогдашнему статусу, главному инженеру такого небольшого завода персональная машина не полагалась, но были обходные пути. Это – специальная машина. В багажник моей машины был всунут недействующий, списанный осциллограф – огромный, пугающий инспекторов ГАИ циферблат со стрелкой, наглухо замершей на цифре 5, и белая надпись на борту «специальная». У меня была возможность – в нерабочее время при крайней необходимости использовать машину в личных целях, мой друг директор Лева Горобец сам пользовался и мне разрешал, но мне было совестно. К тому же каждый раз выписывать путевки… было в этом что- то постыдное. Я зашел к нашему главному бухгалтеру и сказал, что хочу заплатить за использование машины. Петро Иванович посмотрел на меня як на дурня.

– Вы бензин купляетэ? – спросил он у меня.

– Купляю, – ответил я.

– За свои гроши?

– За свои, – согласился я.

– Тоди йдыть и нэ мешайтэ мени робыты.

Все равно мне было неловко. А купить машину… Машины в то время не продавались, а выделялись и распределялись. Передовикам производства, отличникам соцсоревнования, в порядке очереди и в пределах выделенных фондов. А хотелось очень!

И вот однажды утром я делал обход завода и раскричался на начальника склада металла Иванникова. У этого Иванникова был полный беспорядок в делах техники безопасности. Журнал инструктажа заполнялся от случая к случаю, удостоверение крановщицы было просрочено, проходы для стропальщиков завалены. Самого Иванникова я уже наказывал неоднократно, а с него – как с гуся вода. Я уже говорил моему директору, что так нельзя, нужно снимать этого Иванникова с должности, но Лева делал мне большие глаза и таинственно говорил, что за Иванниковым стоят большие люди, и трогать его нельзя. Было Иванникову за сорок, был он тощим, сутулым и волочил правую ногу. Считалось, что это было ранением в войну, хотя старые работники завода ухмылялись и утверждали, что он по пьянке попал под машину, а удостоверение о ранении у него поддельное, купленное.

Так вот, когда я разошелся, ругаясь, конечно, в его каптёрке, чтобы не слышали рабочие, Иванников как-то лукаво посмотрел на меня и сказал:

– Вы меня простите, я слышал, что Вы очень хотите купить машину. Так я могу Вам в этом помочь.

Я, огорошенный, замолк и опустился на лавку у стены.

– К-а-а-к?

– Только из уважения к Вам. Есть у меня ходы и верные люди. И все будет сделано честно, по правилам. Так как?

Ну, уж очень мне хотелось иметь машину.

– Я знаю, что купить новую машину совершенно нереально, – зачаровывал меня Иванников. – Но ее можно собрать из новых, купленных в магазинах агрегатов.

– А как же ее тогда зарегистрировать? – недоумевал я.

– О, это дело техники и знакомства с нужными людьми. Я таких людей знаю.

Идея Иванникова состояла в следующем: покупается за бесценок развалюха, но с техническим паспортом и с регистрационными номерами, устраивается авария, с участием ГАИ составляется акт о невозможности восстановления кузова и необходимости заменить его новым. Вторым актом удостоверяется невозможность восстановления двигателя и необходимость заменить его другим. Таким образом, от старой машины остаются лишь номера. Но если эти номера слишком помяты и заржавели, то и их тоже можно заменить новыми.

Я не понял, что подвигло Иванникова на бескорыстную услугу мне – то ли уважение ко мне, молодому и старательному несмышленышу в сложной взрослой жизни, то ли чтобы я отстал от него – совсем задолбал этот мальчишка своими придирками. Сам я не очень верил в успех операции, слишком фантастичной она мне казалась.

Но уж очень мне хотелось стать владельцем автомобиля!

Владельцем я стал в ближайшую субботу. По наводке Иванникова за смешные деньги – четыреста рублей – я стал собственником Москвича-400. Этот самый Москвич – игрушечная пародия на взрослый автомобиль, сорок девятого года выпуска – уже много лет без движения стоял в жестяном гараже иванниковского друга. Он давно уже не заводился, стоял без аккумулятора и без признаков жизни, с прогнившими крыльями и спущенными шинами. Когда я увидел это чудо советского автомобилестроения, я понял, в какую историю я вляпался. Было совершенно очевидно, что мой Иванников таким образом выручал своего старого приятеля – и гараж освобождался от рухляди, и какие-никакие деньги он выручал.

Я попятился назад, но меня перехватил Иванников.

– Вы не смотрите, что машина немного не того, главное, у нее есть номера и технический паспорт. Все остальное мы с Вами преодолеем. Номера у Москвича действительно были. 19-39 ДЖК – год рождения моей жены, и я подумал, что в этом что-то есть, правда, жестяные номера были изрядно помяты и ржавы, и передний номер висел на одном болте. Иванниковский приятель смутился, подвязал второй конец номера бечевкой, и я решился.

Уж очень мне хотелось стать автовладельцем!

Мы втроем сели в мой служебный Москвич, и уже через час я вступил в элитный клуб владельцев автомашин. Причем, я сам ничего не делал, сидел молча и только водил глазами вправо-влево, как наблюдатель пинг-понга, а всем руководил мой Иванников. Его знали в госинспекции, как своего, близкого человека. Как из воздуха, возник нотариус, тоже добрый знакомый Иванникова, в момент оформил сделку купли-продажи, лейтенант в отделе учета и регистрации ГАИ пожал руку Иванникову, спросил его о каких-то общих знакомых, затем достал из ящика стола новенький бланк технического паспорта, синими чернилами вписал марку машину – Москвич – 400, технические номера с годом рождения моей жены и моей фамилией, бодро шлепнул печать и протянул паспорт мне.

– Поздравляю Вас и желаю гладкой дороги для Вашего новенького авто! – сказал мне лейтенант и пожал мне руку.

Я оценил его чувство юмора. Но мне самому было совсем не до смеха.

Это было доброе старое время, когда понятия «техосмотр» еще не существовало, и всё, что связано с автомобильным движением, решал стоявший на дороге сержант с полосатой палкой. Впрочем, с этим самым сержантом всегда можно было договориться.

Я вышел из гаишной конторы, растерянно глядя на кусок картона у меня в руках и робко спросил Иванникова: «Что же дальше?»

– А дальше? Дождемся следующей субботы, – загадочно сказал Иванников.

Нет, я явно недооценивал моего Иванникова. Несомненно, в нем умерли незаурядные сценарист и режиссер-постановщик. И это проявилось в следующую субботу. Я ощущал незримую руку режиссера этой комедии-буфф.

Рано утром, когда город еще спал, мы с Геной Кузьминым – слесарем автотранспортного цеха нашего завода, моим добрым приятелем – вместе ездили на рыбалку на загородные озера – подъехали к гаражу, где сиротливо дожидался своей участи приобретенный мной Москвич с двумя нолями, зацепили его буксирным тросом и поволокли к оврагу на окраине города. Овраг был глубок, крут и еще не до конца заполнен мусором, который непринужденно сбрасывали в него горожане. Мы отцепили буксирный трос и, поднатужившись, столкнули моего Москвича в овраг. Бедняга сопротивлялся из всех своих стариковских сил, но нас было двое молодых. Он сполз со склона и перевернулся на дне оврага на крышу, беспомощно растопырив свои ноги-колеса. Мне было его жаль, но большая цель, стоящая передо мной требовала жертв. Добравшись до телефона, я набрал номер ГАИ.

– Госавтоинспекция, дежурный сержант Пилипенко слушает, – откликнулся бодрый голос.

– Товарищ сержант, – с хорошо отрепетированной дрожью в голосе произнес я. – У меня угнали мою машину!

– Назовите марку и регистрационный номер, я записываю, – деловито сказал сержант Пилипенко. – Объявляю план-перехват! Мы обязательно схватим преступников!

Я взял паузу в два часа и снова позвонил в ГАИ.

– Товарищ сержант! Мы обнаружили машину! – торжествующе заявил я. – Преступники не справились с управлением и совершили дорожно-транспортное происшествие!

– Назовите адрес, – с готовностью ответил сержант Пилипенко. – Я выезжаю на место происшествия.

Машина ГАИ с проблесковыми маячками появилась через десять минут. Сержант Пилипенко не счел нужным спускаться в овраг. Орлиным взглядом сверху он оценил и одобрил ситуацию.

– Надеюсь, жертв и пострадавших нет? – спросил он.

Я подтвердил, что обошлось без жертв и свидетелей.

– Надеюсь, что документы на машину с Вами?

Я показал сержанту технический паспорт.

– Всё ясно, – удовлетворенно заявил он. – Едем в ГАИ – составлять протокол происшествия. В протоколе, уверенно составленным сержантом Пилипенко, красочно описывалось, как неизвестные преступники коварно похитив принадлежащую гр. Имярек машину Москвич – 400, с номерами 19-39 ДЖК, совершили дорожно-транспортное происшествие, в результате чего означенная машина получила существенные повреждения кузова номер такой-то, и для дальнейшей эксплуатации требуется замена кузова.

– Товарищ сержант, – робко произнес я. – А насчет двигателя?

– Ах, да, – спохватился сержант Пилипенко и добавил в акт, что двигатель номер такой-то также получил повреждения, не совместимые с жизнью, и требует замены.

Вот так, от героически погибшего Москвича остался лишь образ его – в названии модели и регистрационных номерах, и ему предстояло, как Фениксу, возродиться из пепла.

Кузов для Феникса я приобрел в автосалоне в Чимкенте, его устроил для меня мой знакомый, начальник отдела строительства фосфорного завода, мы в течение трех лет поставляли конструкции для этого завода. Кузов был полной комплекции, с сиденьями и приборной доской, последней модели от Москвича-412, яркого апельсино-автобусного цвета. Конечно, такое приобретение пробило большую брешь в нашем с женой семейном бюджете, и я выпросил финпомощь у ее дядюшки – три тысячи, под честное слово, на три года. Дядя Степан работал главным инженером пригородного совхоза и вообще был добрым и сердечным человеком.

На нашем заводе был собственный автопарк и обширная мастерская по ремонту, где заправлял Гена Кузьмин, и я договорился с ним, что займу одну из смотровых ям для сборки машины и что Гена будет мне в этом помогать, в послерабочее время, конечно.

Ребром встал вопрос о двигателе. Москвичёвские двигатели я знал слишком хорошо. Они плохо тянули, часто ломались, детонировали и чадили. То же и коробки передач – тоже ломались нещадно. А вот недавно появившиеся жигулевские, по словам знатоков, были просто класс. И мы с Геной решили – создать помесь Москвича и Жигуленка! Жигулевский двигатель объемом один и два с коробкой передач удалось достать в том же чимкентском автосалоне. Беда состояло в том, что жигулевский двигатель никак не хотел устанавливаться в москвичевское ложе, и мой Гена с автогеном резал по живому новенький апельсиновый кузов и варил новую опору. Но у Гены были поистине золотые руки, и все обошлось.

Ходовую часть собрали с бора-по-сосенке, что-то применилось с трагически погибшего Москвича, что-то нашлось из старья в нашем гараже, что-то пришлось купить на автомобильном развале на окраине города. В общем, через месяц вновь рожденный, вернее возрожденный из пепла гибрид подкатил к зданию ГАИ, и я получил запись в техническом паспорте: «Кузов заменен на номер такой-то, двигатель заменен на номер такой-то» и жирную печать с четкой подписью начальника ГАИ.

Вновь рожденному гибриду, как всякому, даже незаконнорожденному, следовало дать имя. Я настаивал на имени Феникс, ибо мой Москвич возродился из ничего, из пепла. Но моя жена безапелляционно наградила его именем, тоже из классики, Антилопа Гну. Я не стал возражать, спорить с моей женой – совершенно безнадежное дело. Кстати, моя антилопа оказалась бойким, быстроногим и надежным зверем. Был в ней один промах (а может быть, достоинство?) Дело в том, что привод жигулевской коробки передач не сочетался со спидометром на москвичевском щитке приборов, и этот самый спидометр показывал скорость ровно в полтора раза большую, чем на самом деле. Резвость антилопы, куда деваться! Зато у меня появилась возможность наблюдать ужас в лице непосвященного пассажира, когда он он видел на спидометре скорость сто двадцать при езде по городской улице.

РАССКАЗ ВТОРОЙ, НА ПЕРЕВАЛЕ

Родственники моей жены жили на юге Киргизии. В тридцатые годы смерчи коллективизации разметали многочисленную трудолюбивую семью из благословенного Черноземья по далеким просторам страны. Кто-то оказался в Сибири, кто-то на юге Казахстана, а тетю Женю судьба забросила в Ошскую область, в небольшой городок Сузак. Тетя Женя писала письма, звала приехать в гости, но добираться до этого Сузака было чрезвычайно сложно. Черт знает где он находился. А тут у нас обозначилась Своя! Машина! Которой подвластны все дороги расстояния! В начале июля у нас случился отпуск, и мы решили: всей семьей, с нашими детьми отправиться в круиз на нашей бодрой Антилопе. Увидеть древнюю, загадочную, в пыли веков Среднюю Азию – дикую Киргизию и просвещенный Узбекистан, посетить жемчужину Востока – Самарканд. Ну и, конечно, навестить тетю Женю с ее многочисленным семейством. Я углубился в Атлас Автомобильных Дорог (в те, безинтернетные времена этот Атлас был главным источником информации) и обнаружил, что добраться до Сузака можно одним из двух путей. Долгий, кружной, через Ташкент, Ферганскую долину и далее. Но был и другой путь – напрямки, через перевал, обозначенный в Атласе красным крестом с цифрой 2950, в смысле, высота перевала. Сами понимаете, я выбрал верный путь. Вот только красный крест как-то напрягал. Но моя Антилопа! Прыткая и вседорожная. Что для нее какой-то перевал? Какие-то три тысячи метров, и, проехав по трассе до селения Мерке, я бодро свернул направо, к горам, призывно голубевшим вдали. Хорошая, асфальтированная дорога, ну, немного пошарпанная, вела и звала, вдоль дороги зеленели яблоневые сады, было солнечно и жарко, и мы пели всей семьей:

Призрачно все в этом мире бушующем,

Есть только миг, за него и держись.

Есть только миг между прошлым и будущим,

Именно он называется жизнь.

Мы миновали село Сосновку. Горы все приближались, росли, загораживая горизонт. За Сосновкой дорога решительно пошла на подъем. Я переключился на третью передачу. И сразу кончился асфальт. Нет, дорога была проложена, езженная, но щебенка, мелкая и крупная. А горы вдруг приблизились, отвесно обступая и синея, а дорога все забиралась круче и круче. Я переключился на вторую передачу. Мы уже не пели, вглядываясь в стену гор. Склоны гор загораживали солнце, и было непонятно, как можно пробиться через эту крутизну. А дорога уже шла по узкой долине, она вздыбилась, превращаясь в серпантин. На второй передаче моя антилопа уже не тянула, и я переключился на первую. Крутой поворот налево, машина карабкается из последних сил, небольшая передышка, снова заход вправо, и в лобовое стекло – только небо, безнадежное и блеклое. Мотор ревет из последней мочи, вентилятор включен на полную мощность, но стрелка термометра неуклонно ползет к красной черте. Я понимаю, что если остановлюсь, то не смогу тронуться вперед – слишком крутой подъем. А если заглохнет двигатель, то никакой ручной тормоз не удержит машину на этой крутизне, она поползет назад и, неуправляемая, переворачиваясь и кувыркаясь, полетит в пропасть, зияющую справа. Пот заливает мне глаза. А дорога сузилась, случись встречная – не разминуться. И это будет конец. Но нет конца бесконечным петлям серпантина. Только вот какой дурак кроме меня сунется на эту гибельную дорогу? И кой черт понес меня сюда, где нет возврата, а только вперед, из последних сил. Еще одна петля серпантина, стрелка термометра уже вплотную приблизилась к красной черте. Будет ли конец этим петлям? У меня уже нет мочи!

Небо вдруг распахнулось, и горы расступились. Седло перевала и широкая площадка на нём. Я вылез из машины на негнущихся, подламывающихся ногах. Наши дети, Вера и Сережка катались на своих заднюшках по склону, покрытому снегом. Вот так, внизу – жара под тридцать, а здесь снег. Я подошел к обрыву и глянул вниз. Неужели это я, это моя Антилопа-Гну сумела вскарабкаться по этой отвесной крутизне?

Дорога с перевала бойко шла вниз, на плато Сусамыр. Мы заночевали в палатке на берегу журчливой горной речушки Чичкан. Горел костерок, в котелке булькало варево, беспросветная южная ночь окружала нас, наша машина, остывая и отдыхая от пережитого напряжения, тихонько вздыхала. А в небе горели невиданно-огромные, яркие южные звезды. И я думал, что, только пережив испытания, на грани возможностей, начинаешь осознавать, насколько прекрасен этот мир, дарованный нам… Богом? Или мы сами выбираем эти дороги?

РАССКАЗ ТРЕТИЙ, ПРОЩАЙ, АНТИЛОПА!

Мне позвонил из Алма-Аты наш главный механик Друбич:

– Слушай, тебе выделена автомашина. ВАЗ- 2101. Из фондов Министерства. Я сам для тебя пробил, так что с тебя бутылка. Сам знаешь, что я пью только армянские коньяки. А разнарядку я тебе высылаю.

Я повесил трубку и задумался. Новенький жигуленок – это же ценность! Только где взять деньги, без малого, пять тысяч, я еще со Степаном до конца не рассчитался. К тому же Антилопа, за эти годы ставшая родной и близкой. Что с ней делать? Мозги вправил мне Гена Кузьмин.

– Отказываться от жигулёнка – это быть последним дураком. А Антилопу нужно продать.

– Как продать? – наивно спросил я.

– Да очень просто. Узбекам.

– Каким узбекам? – недоумевал я.

– Ну, Вы просто как дитё малое. Слушайте сюда. Продать машину у нас в Джамбуле, конечно, можно, но сколько Вы за нее выручите? От силы, семь тысяч. Нормальные мужики продают свои тачки в Андижане. Там всеазиатский рынок, у узбеков денег много больше, чем у наших, и машину Вашу с руками оторвут, думаю, за восемь с половиной, а то и девять.

Я взял Гену в помощь себе, неопытному, и мы отправились в путь.

Андижанский автомобильный рынок, точнее, базар, так уж сложилось по каким-то неведомым причинами, был самым известным и крупным в Ферганской долине. На окраине города, на обширной грязной площади, основательно утоптанной автомобильными шинами, узбекскими чувяками и копытцами ишаков, стояли машины на продажу, в основном, Волги и Москвичи. Новомодные Жигули не пользовались успехом в этом краю восточных традиций, уж больно слабовато было у них кузовное железо. Вот у Волги и Москвича железо – что надо! Толстое и крепкое, а у этого жигуленка – фи-и, чуть зацепишь – и в гармошку. Тут же, рядом с машинами стояли ишаки. То ли на них приехали покупатели, то ли они продавались, наряду с машинами как средство передвижения. Мы с Геной приехали в самый разгар базара, когда толпы узбеков, в тюбетейках и цветных халатах, оживленно горланя, сновали по площади. Дело в том, что для уважающего себя узбека автомашина – предмет престижа, наряду с золотыми браслетами жены. Многочисленные узбекские дети могут быть босы, оборваны и голодны, в узбекской юрте нет ничего кроме кошмы и рваных одеял, это в порядке вещей, таков уж быт недавних кочевников, но если узбек стремится к тому, чтобы его в аиле называли мухтарам, азизом – глубокоуважаемым, почтенным, у его юрты должна стоять машина и его жена (единственная, у узбеков нет многоженства) должна быть увешана золотом. Таковы обычаи этого древнего, трудолюбивого и гордого народа.

Наш с Геной приезд не остался незамеченным. Машин такого цвета, как у меня – яичный желток, замешанный на солнечном луче – не было на всем базарном просторе. Нет, они не бросились, толкая друг друга, к моей машине. Солидно, чтобы не уронить достоинства, они поглядывали искоса, степенно обходили вокруг.

– Есть! – шепнул мне Гена. – Смотрите, не продешевите! А я пойду куплю что-нибудь пожрать.

Среди толпы выделялись двое – чернобородый, дородный, в полосатом халате и рядом с ним – цивильно одетый подобострастный переводчик. Эта пара прошлась мимо моей машины один, второй, третий раз, потом чернобородый сказал что-то резко зевакам, постепенно окружавшим мою машину, и те отступили, кланяясь. Я вышел из машины.

– Салом, – сказал мне второй. – Ви ест продават этот машын? Уважаемый Фатхулла хотел посмотрет Ваш машын.

Я открыл дверцу и широким жестом пригласил уважаемого Фатхуллу. Уважаемый уселся на заднее сиденье, ощупал и внимательно осмотрел весь салон, затем сказал что-то своему тархимону.

– Уважаемый Фатхулла хотел, как это по русски? Пра-ка-тыт на Ваш машын.

– Нет вопроса, – сказал я и сделал кольцо вокруг базара.

Спидометр моей Антилопы произвел неизгладимое впечатление на узбеков. После возвращения они долго разговаривали по-узбекски.

– Ваш машын оч-чен быстрый, – сказал мне тархимон. – Почему так?

Я объяснил, что моя машина особенная, что сердце, в смысле двигатель у нее – от жигулей, гораздо лучше, чем у москвичей, потому и ездит она быстро.

Узбеки удалились на совещание, а мы с подошедшим Геной уплетали принесенные им на картонной тарелочке узбекские манты, остро перченые, истекающие горячим мясным соком.

Наконец, узбеки, готовые, очарованные моей Антилопой, но сохраняющие достоинство, подошли к нам.

– Сколко стоит? – спросил тархимон.

– Девять тысяч, – нахально выпалил я.

– О, это ест хороший цена. Но уважаемый луды должен немного уступат.

Ну, конечно, какой восточный базар и без торга? Без торга – никакого уважения! И мы с Геной спустили триста рублей, исключительно из уважения к Фатхулле.

Уважаемый Фатхулла жил в аиле, в тридцати километрах от Андижана, и мы вчетвером поехали туда. Это была обыкновенная узбекская юрта, с очагом посредине и дырой дымохода вверху, глинобитный пол, устланный где – кошмой, где – драными узбекскими коврами. Вся мебель состояла из низенького круглого стола, вокруг которого мы уселись на корточках. Наши с Геной европейские ноги никак не хотели складываться калачом, и тархимон дружелюбно посмеивался над нами. Узбекская жена, в ярком, пестром платье и шароварах быстро выгнала из юрты босоногую детвору, также быстро-быстро и безмолвно внесла казан с пловом, после чего удалилась. Узбекским женщинам не следует встревать в серьезные мужские дела. В молчании мы ели плов, конечно, руками, Тархимон было предложил нам некое подобие деревянных ложек, но мы оказались. Из уважения к хозяину. Плов был ярко-желтый, как моя Антилопа, с изюмом и курагой, с запахом хлопкового масла, потом мы долго и чинно в глубоком молчании пили крепчайший чай, причем нам в пиалы наливали не до краев, а чуть-чуть. Из уважения к дорогим гостям. Вся церемония длилась страшно долго, и я уже начал ерзать и чувствовать боль в согнутых ногах, когда вошла узбекская жена и быстро-быстро унесла пиалки. Тархимон глубокомысленно поднял вверх палец и оглядел нас, а уважаемый Фатхулла удалился к краю юрты. Долго копался там и вынес холщевый мешок. В мешке были деньги. Деньги были в основном, мелкие, не крупнее пятидесяти рублей, и каждая укомплектованная сотня была отдельно перехвачена другой, сложенной вдвое купюрой. Я представил себе, как многие месяцы и годы этот хлопкороб копил и складывал эти сотни, отказывая своей многочисленной семье в насущном, необходимом.

Обернутые сотни выкладывались на стол, тщательно и многократно пересчитывались: бир, икки, уч, турт, беш, олти, етти…

У меня есть крупный недостаток – я не люблю и не умею считать деньги, за меня это увлеченно делает моя жена, мое дело – зарабатывать их. Я доверил расчеты Геннадию, а сам вышел из духоты юрты на свежий воздух. Пожалуй, всё детское и женское население аила скопилось напряженным кольцом вокруг юрты и причаленной к ней Антилопе. Мужчин не было, их собственное достоинство и уважение к Фатхулле было превыше праздного любопытства. Я погладил Антилопу по крыше и тепло попрощался с ней. Она попала в старательные, трудолюбивые руки. И в то же время странное чувство стыда овладело мной. О, нет, я не ограбил, я не совсем честно забирал деньги, несоразмерно большие деньги у этих простодушных людей, от мала до велика под палящим солнцем гнущих спины на хлопковых плантациях, отравленных распыленными химикатами и дефолиантами. Я признался в этом Геннадию, но он только хмыкнул.

– У Вас повышенная совесть, – сказал он, так про Вас на заводе говорят. Вам нельзя работать руководителем.

РАССКАЗ ЧЕТВЕРТАЙ, ЭХ, ДОРОГИ!

Наша дочь поступила в Новосибирскую консерваторию по классу фортепиано. Сама, без чьей-то помощи. Вот такая она у нас талантливая, вся в меня. Первый год, восторги новизны, предстояли экзамены, но мне позвонила моя тетушка из Новосибирска, Вера первый год квартировала у нее.

– Верочка заболела, очень серьезно, высокая температура, я не знаю, что делать, ведь скоро экзамены, – скорбно сказала она.

– Немедленно выезжаем в Новосибирск! – заявила моя жена. – Нужно спасать ребенка!

А я только что получил, наконец, вожделенного жигуленка. Главный механик треста прислал именную разнарядку на ВАЗ-2101, второй квартал, и я направился в наш городской автосалон. Во дворе автосалона было пустовато, и в самом дальнем углу сиротливо приткнулась беленькая копейка со смятой задней, справа, дверцей.

– Она же дефектная, – возмутился я.

Директор салона, грузный, восточного типа человек развел руками.

– Не хотите – не берите, другой не будет, – сказал восточный человек.

– Как это так? – возмутился я. – У меня же разнарядка!

– У Вас разнарядка на какой квартал? На второй? – терпеливо, как недоумку, объяснял мне восточный человек. – А второй квартал кончается, и новых машин у нас до конца квартала у нас не будет. Так Вы берете или нет?

– Беру, – сдался недоумок. – А скидку на помятую дверцу я получу?

Директор тяжело вздохнул, обращаясь взором куда-то ввысь, очевидно призывая Аллаха в свидетели, с какими простаками ему приходится иметь дело.

– О чем Вы говорите? Какая скидка? Да у меня ее с руками оторвут за двойную цену!

Я тоже вздохнул, как этот восточный директор, и согласился. В конце концов, вырученных в Андижане денег хватит и на долг Степану, и на ремонт дверцы. Кстати, дверцу мне потом поправил Гена, и ни копейки с меня не взял.

Я сел за руль жигуленка и впервые почувствовал, что я не за рычагами тридцатьчетверки. Все здесь было несерьезным, игрушечно легким и удобным, а баранка руля крутилась двумя пальцами.

Я метнулся в аэропорт, но там мне сказали, что билеты до Новосибирска выкуплены едва ли на год вперед, и – никаких надежд. В железнодорожной кассе – примерно то же самое. Пора отпусков! Понимать надо и рассчитывать вперед! И мы решили: едем в Новосибирск на нашей новой автомашине. Мы спешно оформили отпуска без содержания и отправились в путь сегодняшним же вечером. Да, чуть не забыл, мы заехали на наш джамбульский базар, накупили полмешка яблок и четыре (!) килограмма мяса. У них там в Новосибирске всего этого просто не достать. Сережку определили к соседке Надьке.

Рано утром мы были в Алма-Ате. Я поспал часа три под сенью яблони неподалеку от дороги и – снова в путь! Дорогу до Семипалатинска – девятьсот километров – я лихо проскочил по вполне сносному асфальту, только вот жара стояла – под тридцать, и я забеспокоился за наше мясо в багажнике. А дальше дорога поворачивала вправо, на Алейск – Рубцовск – Барнаул – Новосибирск, если верить Атласу Автомобильных Дорог СССР, издание Москва, 1970 год. В этом атласе дорога до Новосибирска шла жирной красной гусеницей – Дорога Республиканского Значения! И всего-то семьсот километров, моей копейке – раз чихнуть.

Мы переночевали в сосновом лесу за Семипалатинском, упоенные запахами хвои и сосновой смолы. Вот только наше мясо… оно начало подванивать от жары, и нужно было спешить! Рано утром мы встали свежие, бодрые и вдохновленные. Дорога от Семипалатинска до границы с Россией (огромный жизнерадостный плакат с приветствием) была – слегка разбитый асфальт, но после границы асфальт закончился, несмотря на жизнерадостное приветствие на плакате, и началась щебенка, узкая, летевшая коварными камнями из-под колес встречных машин. Дважды мне пришлось обгонять трактора, и каждый раз это было еще то испытание! Но самый большой сюрприз ждал меня в Рубцовске. Сразу за Рубцовском щебенка закончилась и пошла грунтовка, тоже, судя по Атласу, республиканского значения. Нет, эту дорогу строили, прежде чем внести ее в Атлас. По обеим сторонам дорожного полотна прорыли водоотводные канавы, а глину из канав использовали для дорожного полотна. Уплотнением этой самой глины строители дороги не озадачились, по дороге этой сновали автомашины разных классов и собственными шинами завершали их работу. Всё бы было ничего, если бы не туча, вставшая прямо по пути. Она росла, она надвигалась неумолимо, застилая небо, грозя молниями и громыхая громом. Я мчался изо всех жигулевских сил, но туча была быстрее, она надвинулась и пролилась потоком, бурливо наполнив до краев канавы по сторонам дороги. Щетки стеклоочистителей не справлялись с ливнем, и я остановился переждать. Туча прошла, но что сталось с дорогой! Что сталось с дорогой!

Глина пропиталась водой, она плыла, она растекалась осклизло. Я включил вторую передачу и двинулся вперед на малых оборотах. Машина вела себя, как корова на льду, задние ведущие колеса пробуксовывали и неуклонно стремились съехать направо, в залитую водой придорожную канаву. Приходилось выкручивать руль, так, что машина становилась наискосок, и выплывать на середину дороги, только там, по оси дороги можно было двигаться вперед. Через пару километров я увидел крепко сидевшую в канаве полуторку, а еще далее – Москвича, сидевшего в той же правой канаве задом наперед. Как страшный сон, впереди показалась встречная! Мы разъезжались на минимальной скорости, едва ли не ползком. Уфф! Разминулись! Теперь занять середину и включить вторую. Постепенно глина густела, тяжелела, цеплялась за колеса, забивалась за подкрылки, на второй передаче моя слабосильная копейка уже не тянула, и я перешел на первую. Вот еще одна машина в кювете слева… Я полз по середине дороги, меся тяжелую массу, гребнями замешанную впереди идущими машинами. Руль приходилось бешено крутить, чтобы удержаться на дороге, не сползти в гибельный обрыв справа, и жена утирает мне платком заливающий глаза пот. Еще одна встречная машина, и снова чудом разошлись. Если бы вышло солнце! Оно бы немного подсушило проклятую глину. Но небо пасмурно, того и гляди снова пойдет дождь… Время остановилось. Я соображаю: от Алейска до Рубцовска – сто двадцать километров, до дождя я сумел проскочить больше семидесяти, осталось… сколько же осталось? Не успеваю додумать – впереди еще одна встречка. И какого идиота, кроме меня, понесло по этой проклятой дороге? Ну, я не местный, жестоко обманутый Атласом, но они же, местные должны соображать! Еще один цирковой номер встречного разъезда… моя копейка движется со скоростью от семи до десяти километров, если остаток пути разделить на семь, нет, лучше на десять, то получится… но я уже целую вечность ползу по этому болоту! Я бы съехал с этой идиотской дороги, она хуже любого бездорожья. Но на этой дороге не было съездов! Глубокие, залитые водой, черные рвы, прорытые этими идиотами, неумолимо и гибельно отсекают от меня остальной мир. Нет, я не выдержу!

Когда я понял, что я навечно и безысходно вместе с машиной влип в это глиняное тесто, впереди вдруг показался съезд направо. Неожиданный, по какой-то небрежности оставленный строителями. Это было спасение. Побег из глиняного плена. Я рванулся, машину изрядно тряхнуло на съезде, и она выплыла! Выползла! Я, вконец вымотанный, выпал из нее. Как космонавты, вернувшиеся на землю, радуются траве у дома, так и я трогал ладонями землю, покрытую травой, мокрой, грязной. Живой.

Мы долго отдирали липкую глину от нашей машины. Недалеко оказалась обширная лужа, и я немного отмыл капот и лобовое стекло от ошметков. Ехать по мокрой, еще не высохшей от дождя земле, объезжая ямы, камни и коряги, было истинной радостью. Вскоре показался и Алейск. В общем, поздно вечером мы были в Новосибирске. Всё окончилось счастливо, как в хорошей, правильной сказке. Пока мы месили рубцовскую глину, наша дочь выздоровела и даже сдала экзамен по специальности. Как? Ну, конечно, на отлично!

А что было с джамбульским мясом? О! мы отмочили его в маринаде – это такая жижа из воды, уксуса и лука, а потом на берегу Оби жарили из него шашлыки. Это было объедение. Таких вкусных шашлыков никогда и никто не ел!

РАССКАЗ ПЯТЫЙ, МАЛАЯ КРУГОСВЕТКА

Моя жена пришла с работы поздно, но оживленной и радостной.

– Генночка, у меня для тебя сюрприз! – выпалила она с порога.

Я всегда опасаюсь сюрпризов от моей жены. Они не сулят мне ничего хорошего.

– Я купила путевку в нашем профсоюзе. Туристическую путевку на двоих, на наш отпуск в августе. Мы совершим пеший переход от Хадыженска, это на Кавказе, через горы к Черному морю, и там у нас неделя в Лазаревском – купайся – не хочу!

– А как мы доберемся до этого твоего Хадыженска?

– О, я уже всё продумала и узнала у нашего профсоюзника. Он сам турист, и всё знает. Мы едем туда на машине. На нашей новой машине, – тараторила она. – Сначала заезжаем в Караганду, встречаемся с нашими родными и знакомыми, потом заезжаем в Москву, там у нас тоже много родственников, потом – в Белоруссию, ты же хочешь навестить Зинулю с Яшенькой, потом – Киев, там живут мои Грищуки, в позапрошлом году уехали, а в Хадыженске живет сестра Тины Марковны, там мы оставляем машину и – в поход, а после похода опять садимся в машину, и едем в Баку, там есть паром через Каспийское море, мы переплываем и через среднюю Азию возвращаемся домой. Зато сколько мы повидаем! И вообще, все наши друзья и вообще все нормальные люди уже уехали из Казахстана, мы одни остались здесь, а ты вцепился в свой завод, знать ничего не желаешь, а жизнь уходит! – и она всплакнула жалобно.

Слезы – последнее, решающее оружие моей жены, я сдался и засел за Атлас Автомобильных Дорог СССР. Машина у меня была уже шестерка, солидная и мощная, честно заработанная мною. Не то, что жалкая копейка.

А дело было так: нашу Казахскую республику настигал очередной юбилей чего-то, было решено отметить этот юбилей воздвижением здания в столице Алма Ате, всем на зависть. Проявился какой-то ненормальный архитектор (а они все, по моему мнению, с приветом) и родил очередное чудо архитектуры. Алма-Ату время от времени трясут землетрясения, и здание высотой свыше четырех этажей здесь должно иметь стальной каркас. Чтобы сопротивляться. Так вот, этот ненормальный решил вывернуть здание наизнанку – каркас наружу. А каркас был ввиде сетки. Этакая гигантская сетка-авоська, внутри которой бултыхался восьмиэтажный дом. А внутри дома – муравьи-люди, навсегда закованные в эту решетчатую тюрьму. Кто-то продвинул это уродство на самый верх, к Первому Секретарю Казахстана. Первый задумчиво посмотрел на картинку.

– Так вы говорите, что такого нигде нет, ни в Москве, ни в Ленинграде?

– Нигде-нигде, Динмухаммед Ахмедович.

– Так пусть теперь приезжают к нам, пусть удивляются и учатся, эти москвичи и ленинградцы, – заключил Первый и чиркнул косо на проекте: «Кунаев».

Наш министр Ержанов был срочно вызван на ковер, ему вручили проект, и указали, насколько важно для Партии и для всего казахского народа срочно сработать этот стальной каркас. Дальше всё пошло по нарастающей, с угрозами и матюгами. В техническом управлении Министерства схватились за голову: такого еще никогда не было, и вообще непонятно, как это все делать. В узлах чудовищной сетки-авоськи были шары, шестьсот миллиметров диаметром, больше полметра, и к этим шарам плотно подходили трубы стопятьдесятдевятые. Плотно, без зазоров, с обваркой по контуру. Половинки шаров поручено было штамповать на мощных прессах какому-то секретному заводу, который штамповал стволы орудий и сопла межконтинентальных ракет.

Все заводы нашего треста открестились от этого заказа, как от чумы, и тогда вызвали меня. Наверное, потому, что среди главных инженеров я был самым ненормальным. А может быть потому, что наш Джамбул был ближе всех к столице?

А может быть, потому, что знали, что я играл в баскетбол и потому легко обращался со всякими мячами и шарами? Во всяком случае, я взялся, и мне обрадованно сказали, что если я справлюсь, и быстро, то меня наградят.

На заводе я переоделся в рабочую спецовку, закрыл кабинет на ключ и сказал нашей секретарше Наденьке, что для всех я заболел, лежу с инфарктом в больнице, и со всеми вопросами пусть обращаются к директору.

Штампованные полушария уже начали поступать в вагонах – чудовищные створки раковин толщиной шестнадцать миллиметров с фигурными закраинами после штамповки. Эти закраины нужно было очень точно обрезать, и потом сварить вместе автоматической сваркой, так, чтобы шар поручился абсолютно точным и круглым. Как баскетбольный мяч.

У меня была команда – Лёня Клыков – слесарь-золотые-руки, сварщик-газорезчик Петя Доценко и сборщик Федя Проскуряков. Я изобретал и чертил приспособления и кантователи, наш механический цех в две смены превращал мои чертежи в металл. Уже через месяц мы научились с точностью до миллиметра обрезать створки раковин, еще через полмесяца получился первый шар, идеально точный, зачищенный от сварки, ну, точно, баскетбольный мяч. Только потяжелее. А еще мы научились резать и подгонять к шарам трубы.

В общем, с правительственным заказом я справился, и в поощрение мне выделили из министерского фонда ВАЗ-2106, новенький, золотисто-апельсинного цвета. Как та моя давняя Антилопа. Кстати. Меня всегда умиляло это понятие – выделение. Как наши железы выделяют слюну, желчь, желудочный сок и разные гормоны, так там, в министерствах выделяют для нас фонды на металл и сварочные материалы, автомашины, а заодно выговоры и прочую желчь.

Вот так же профсоюз моей жены выделил эту самую путевку туристическую, и с этим нужно было что-то делать. Я засел за пресловутый Атлас и подсчитал, что весь путь по большому кольцу составит двадцать две тысячи километров, больше, чем пол экватора! Через семь республик союзных, не считая мелких, автономных и через пять столиц! Поэтому мы назвали нашу авантюру кругосветкой, только малой. И тут возник наш сын Сережка:

– А почему без меня? Я тоже хочу в кругосветку и вас не пущу одних.

– Но, Сереженька, путевку выделили на двоих. Третий – лишний.

– А я все равно хочу. Я поеду нелегалом. Как Ленин.

Мы подумали, что в этом что-то есть, хотя Сережке до Ленина еще далеко, еще мелок, но может быть, там, в горах Кавказа его и не заметят…

В начале августа рано утром мы выехали. Наш экипаж состоял из командора – это моя жена на переднем

сидении справа, – механика-водителя – ваш покорный слуга за рулем – и трех пассажиров на заднем сидении, одним из них был Сережка, а двое других – установленные на-попа скатки наших постелей. Последние вели себя нахально, на поворотах заваливались вдвоем на Сережку, и ему приходилось воевать с ними кулаками и всяко их обзывать.

После станции Чу я свернул налево на дорогу, ведущую к Балхашу. Эта дорога была построена недавно и на моем Атласе извивалась толстой красной змеей – Автодорога Всесоюзного Значения. Значение этой дороги было нешуточным. Многие годы попасть из столицы в Караганду можно было только по объезду, через Талды-Курган и Семипалатинск. И вот теперь доблестные строители дорог отрапортовали, разрезали ленточку, получили премии и внесли новую дорогу в Атлас.

Я бодро рулил по Новой Автодороге. Странно, но она была совсем не новой. Она была старой, разбитой, с ямами на асфальте. Через десяток километров она перешла в щебенку с крупными булыжниками, а еще через пять километров вообще закончилась. Эта дорога не была построена! И о ней напоминали лишь редкие бульдозеры и экскаваторы, ковырявшие каменистую степь и насыпавшие полотно будущей дороги. Конечно, по этому полотну ехать было невозможно, и по степи врассыпную змеились следы грунтовок. Иногда эти грунтовки сворачивали черт знает куда, в неведомые дали, и мне приходилось возвращаться и искать другую грунтовку. Или просто пилить по бездорожью, рискуя попасть колесом в норы сусликов – единственных обитателей этих пустынных мест.

Мы заночевали в степи. Нас окружали черные стены ночи и тишина, не нарушаемая автомобильными звуками и звенящая лишь тонкими скрипами цикад-кузнечиков и тихими шорохами каких-то существ – мыши? А может быть змеи? Я смотрел на яркие степные звезды и думал, что таких идиотов, как я, поверивших самой лживой книге на земле – советскому Атласу Автомобильных Дорог – не так уж много.

Солнце в казахстанской степи встает буднично, не размениваясь на красоты восхода, воспетые поэтами. Просто в назначенный час выкатывает из-за горизонта яично-желтый, как моя шестерка, шар и сразу начинает высушивать скудные остатки влаги, накаливать плоский блин степи. А степь сопротивляется ветром, беспрепятственно проносящимся сотни километров, поднимающим смерчики-фонтанчики сухой пыли.

Нужно было ехать дальше. Нормальный, здравомыслящий человек повернул бы назад, на далекую, надежную дорогу, пусть круголя, но без приключений сомнительного толка. Но только не я. Дурацкий комплекс – только вперед и никаких отступлений! – серьезно осложняет мне жизнь.

И всего-то осталось каких-нибудь двести пятьдесят километров…

Близ Шыганака – горстка мазанок, затерявшихся в степи – дорога подступила к Балхашу, оставляя щель. Слева – прилегающая к полотну будущей дороги полоса искалеченной, изрытой бульдозерами земли, а справа – излучина плоского балхашского берега, песчаного, уплотненного ветрами и балхашской солью. Не сомневайтесь, я выбрал второй путь. Всего-то метров триста. Если хорошо разогнаться, то может быть, проскочу…

Я недотянул метров пятьдесят. Моя шестерка, птицей почти пролетевшая, увязла в песке по самое брюхо. Это была катастрофа. Кто вытащит меня в этом безлюдье? Но удача иногда улыбается мне. Слева, невдалеке затарахтел трактор. Я замахал руками-крыльями и заорал во всю глотку. Трактор понимающе повернул ко мне, зацепил мою шестерку тросом и выволок ее на твердую землю. Платой за услугу была бутылка водки – незаменимая валюта этих диких мест и пятерка – на закуску. Я понял, что для сообразительного тракториста это было привычным, постоянным подработком.

Ближе к Балхашу (городу, а не озеру) автомобильное движение стало оживляться. Многочисленные самодеятельные грунтовки слились в одну магистраль, покрытую по щиколотку мелкой пылью, и моя шестерка плавно плыла по этой реке из пыли, оставляя за собой облако-шлейф. Мне живо вспомнились мои тридцатьчетверочные приключения. На нашем танкодроме мелкая, истолченная гусеницами пыль лежала таким же слоем, а в низинах она достигала едва не метра, и ухнуть туда, в эту перину из пыли, расплескивая ее фонтанами – было о-огромным удовольствием, только перед этим нужно было задраить водительский люк, иначе пыль может хлынуть туда и похоронить водителя.

Дорожная пыль становилась все гуще, и я начал сожалеть, что сижу не в танке. Машина поднялась на пригорок. А там, за пригорком… там было озеро из пыли! Я нажал было на тормоз… нужно было на что-то решиться… и я решился. Должна же моя ласточка преодолеть… Я нажал на газ. Волна пыли перехлестнула через лобовое стекло, в машине стало темно и страшно. Еще немного, родная! Еще чуть-чуть! Подъем из последних шестерочных сил… и мы выскочили на свет божий. Отряхивая пыль, как норовистая кобылка, моя машина вылетела из пыльного плена. А впереди, в каких-то сотне метров… начинался асфальт, и виднелись дымы балхашских заводов. Мы подъехали к самому берегу озера, вышли из машины… и стали хохотать, как сумасшедшие, показывая друг на друга пальцами. Мы были похожи на андерсеновских трубочистов. Мы сбросили с себя все, кроме плавок, и погрузились в прохладные воды, смывая пыль и наслаждаясь свободой и победой.

Мы пробились! А потом мы долго выскребали, вымывали балхашскую пыль из всех уголков нашей машины.

Мы победили Дорогу, и поэтому все остальные дороги и препятствия на нашем пути бескровно сдавались нам. На день мы остановились в Караганде, встретились и расцеловались со всеми родственниками и друзьями. Потом за два дня, с ночевкой на берегу реки Белой, это в Башкирии, добрались до Москвы.

Ожерелье крохотных бусинок на длинной нити этого пути, смешные, трогательные, нелепые историйки.

В Москву мы попали по какому-то чудесному случаю. Москва готовилась к Олимпиаде, была полупустой, оцепленной милицейскими кордонами. А тут какая-то шестерка с диковинными, немосковскими номерами. Может быть, бдительный милицейский страж отлучился в этот миг по нужде? Во всяком случае, я катил по Бутырской, мимо Савеловского вокзала в направлении станции Луговой, где жил мамин брат Леонид.

– Ой, Генночка, останови! – возникла моя жена. – Мы же едем к твоему дяде, неудобно с пустыми руками.

В небольшой будочке справа по дороге толстая тетка продавала апельсины, коих мы в нашем Казахстане сроду не видели. И очередь была небольшая. Жена купила целых пять килограмм, толстая продавщица свернула ей большой кулек, страшно неудобный, апельсины не помещались и норовили выскочить и рассыпаться по тротуару, мы с трудом их усмирили. Я уже подъезжал к кольцевой дороге, как жена завопила:

– Моя сумка!

– Какая сумка?

– С деньгами и документами! Я ее положила на прилавок, расплатилась. А потом эти апельсины… я не знаю, куда я ее дела…

Сумки в машине не было. Нигде. Ни на сидении, ни в багажнике, ни в бардачке. И это была авария. Все деньги, паспорта, документы на машину, путевки… мы были в чужом городе, без денег и документов! Любой милиционер нас арестует и будет прав.

– Подожди, успокойся, подумай, куда ты ее дела.

– Только в этой будке, больше негде.

И что теперь делать – лихорадочно соображал я. – Сумею ли я найти эту будку? И уже вечер, может быть, та бабка закончила работу и закрыла свой киоск. А если даже мы ее найдем… да у нее было такое противное лицо, да она же присвоит наши деньги… и без свидетелей…

Я развернул машину и помчался назад. Где этот проклятый апельсиновый киоск? Незнакомая улица, незнакомая Москва.

– Да вон же он! – заорала жена, показывая пальцем. Я остановился и мы вдвоем, рискуя попасть под колеса, перебежали улицу. Как здорово, что Москва была предолимпийская, полупустая!

– Простите, пожалуйста, – умильно сложив руки на груди, тонким лисьим голоском пропела жена. – Вы не видели…

– Так это Вы оставили сумку? – прокурорским взором впилась толстуха. – А какого цвета сумка? А что в ней?

– Красная, красная такая, с лямками, – заторопилась жена. – А в ней наши паспорта, можете проверить.

– Стану я проверять… – огрызнулась продавщица, выволакивая из-под прилавка сумку. – Не нужно раззявой быть. Молите бога, что повстречали в Москве честного человека.

– С большим трудом я уговорил честного человека взять от нас в знак благодарности денежную купюру, и мы, безмерно счастливые, поехали в Луговую.

Мама объясняла мне очень по-женски, что найти дядю Лёню очень просто: доезжаешь до станции, там вправо есть улица, немного проедешь по ней – у тут будет дядилёнин дом. Конечно, ни улицы, ни дома она не помнила. Я так и поступил. Действительно, от платформы вправо шла дорога, она раздваивалась и переходила в две улицы. Смеркалось, на улочках играла детвора, и я спросил у них, где живут Борисовы. Никто не знал. Мы с женой разделились – я пошел вправо, она – влево, и мы спрашивали у всех встречных, где живут Борисовы. Никто, даже встретившиеся взрослые, не знали, кто такие Борисовы и где они живут! Промаявшись почти час, я решил, что произошла какая-то роковая ошибка. Очень жаль, но придется уезжать. Я уже собирался отчалить. И последний раз! Я спросил проходящую девочку.

– А Вы кто? – встречный вопрос.

– Я стал объяснять безнадежно, что я племянник, еду из Казахстана…

– Так Вы дядя Гена? А я Лена, внучка, и наш дом – вот, рядом.. и нас здесь все знают.

Остолоп! Мне нужно было спросить, где живет дядя Лёня. И любой из детворы тут же показал мне. Кто в дачном поселке знает друг друга по фамилиям?

Но всё счастливо обошлось, была радость встречи, дядя Лёня был неуловимо похож на маму, а назавтра у дяди Лёни был день рождения, семьдесят четыре года, и в Луговую приехала вся московская родня, пятнадцать человек. И мы, трое из далекой дикой страны, были героями дня.

На своей машине? Из Джамбула? А потом на Кавказ? Ты, Гена – истинный Борисов!

Грищуки в Киеве жили на окраине, там, где кончается Воздухофлотский проспект. Я, конечно, вырулил на Крещатик, как это – попасть в Киев и не проехаться по Крещатику? Если верить моему Атласу, то после Крещатика нужно свернуть на бульвар Тараса Шевченки, немного проехать, а потом свернуть налево, на это самый Воздухофлотский. Я вручил Атлас командору, моей жене, чтобы направляла, уверенно повернул на бульвар, и вот где-то здесь должен быть этот самый проспект. Следует признаться, командором моя жена была никаким, совсем не соображала в картах, только глазела по сторонам и отвлекала своего водителя неуместными возгласами: «Генночка, смотри-смотри, а что это такое?» В Киеве, как назло не было никаких указателей, и на Воздухофлотский я свернул по наитию. Широкий, он точно должен быть Воздухофлотским. Но он не был им. Названия на стенах домов было мелкими буквами, и первой была буква «П». Где же этот злосчастный Воздухофлотский? В моем атласе улицы на букву П вообще не было. Я опять заблудился? Я остановился, приткнувшись к тротуару, и спросил у первого попавшегося киевлянина, как попасть на Воздухофлотский проспект. Он оглядел меня так, как будто я был инопланетянином, и неопределенно махнул рукой вперед. Я ничего не понял и спросил второго, с тем же эффектом. Тогда я решил подойти к домам поближе, выяснить, что это за улица не букву П, и затем найти ее в моем Атласе.

Проспект назывался Повiтряфлотским! Вот так!

Мы добрались до Хадыженска, оставили там машину и группой в пятнадцать человек под руководством двух инструкторов – Хасана и Дарьи двинулись в путь через Кавказский хребет. Собственно, не через главный, а так, через отрог. Насчет Сережки удалось договориться с Хасаном, он только махнул рукой: пусть остается. Четыре дня, через леса и горы, через речки вброд и через хлипкие подвесные мостики, с ночевками в палатках. Мы с Сережкой были крепкие мужчины, волокли тяжелые рюкзаки, собирали валежник и разводили костры, натягивали палатки. А наша мать на третий день совсем сомлела и тихонько проклинала свою инициативу. Я забрал у нее рюкзак, и она брела отрешенно и безнадежно. Каким же счастьем с последнего перевала показалось нам море, поднявшееся голубой стеной, высоко к небу!

Целую неделю мы полоскались в море и чихали на то, что палатки нашего туристического лагеря были драны и обветрены, а столовая светилась дырами дощатых стен. Всю эту неделю наш Сережка жил на нелегальном положении. Как Ленин. Нет, в море он полоскался вполне легально, а в столовой мы делились с ним нашими порциями – полпорции от меня, полпорции – от мамы. А поздно вечером он, сторожко оглядываясь, проползал в нашу палатку. На заплеванном пятачке за столовой мы покупали сливы, местные абрикосы и дешевое вино в бутылках, заткнутых газетными кляпами, и были счастливы, как в молодости.

Баку – удивительный город, еще хуже, чем Киев. Здесь не только указателей, названий улиц даже не было. Очевидно, в этом восточном городе все знали друг друга без всяких улиц. Мне нужно было пробиться на паромную переправу, чтобы переплыть через Каспий на восток, в Туркмению, и я ориентировался, в основном, на море, оно иногда проблескивало справа, и по указаниям моего Атласа, где-то здесь должен быть сворот к этой самой переправе. Но его не было! Я проехал один раз, понял, что пропустил поворот и развернулся. Движение по этой приморской улице было односторонним, и мне пришлось сделать круг по изогнутым улицам. Здесь все улицы были слегка изогнуты, по-видимому, море как магнитом, тянуло их к себе, и они изгибались лукоморьем, только наоборот, обратной излучиной. Я снова, очень медленно проехал по приморской улице, напряженно всматриваясь, пытаясь увидеть проход. Но прохода опять не было! И я пошел на третий круг. Все то же самое. Уже изученные стены домов и никакого проезда к морю. Я вышел из машины и обратился к стоящему на тротуаре бакинцу, жизнерадостному, как Бюль-Бюль- оглы:

– Уважаемый! – О, я знал толк в восточном этикете! – Уважаемый, я, видите ли, не местный. Не составит ли Вам труда указать мне путь к паромной переправе?

– Десять рублей, – живо откликнулся Бюль- Бюль-оглы. – Десять рублей, и я выведу! Вас! На бакинскую! Паромную пристань!

Десять рублей показались мне слишком, и мы поторговались. Какой Восток без торга! Сошлись на семи, и уважаемый Бюльбюльоглы взгромоздился на командорское сидение. Жена кое-как втиснулась на заднее, потеснив Сережку вместе с остальными пассажирами.

– Только деньги вперед, – сказал Бюль-Бюль-оглы. – В смысле, знаем мы вас жуликов-русских!

Я проехал около пятидесяти метров, как мой дорого оплаченный провожатый широким, благородным жестом показал вправо, на узкий, неприметный проулок.

– Сворачивайте вот сюда, и там сразу будет причал. – И гордо вышел из машины.

Так тебе и нужно, обалдуй, – подумал я. – Всем веришь, и Атласу лживому, и людям незнакомым.

Мы пересели Каспийское море, щедро покрывшее крышу моей машины сверкающей на солнце коркой морской соли. Мы проехали знойный Туркменистан, настолько знойный, что ехать днем было невозможно: пятьдесят пять градусов в тени! Хотя, какая тень? В пустыне Кара Кум нет тени днем, и мы ехали ночью, группами по четыре-пять машин, на всякий безопасный случай – нам опасливо говорили попутчики, знающие люди, что оказывается, не все басмачи были перебиты Буденным, их потомки живут в каракумских песках и ночами выходят из песков – мстить за Буденного.

От близкого и такого знакомого Узбекистана нас отделяла только паромная переправа через Аму Дарью в Чарджоу. Об этой переправе знающие попутчики говорили с придыханием и опаской. Кого вздумали пугать паромной переправой! Я уже дважды переправлялся – через реку Белую в Башкирии и чрез Каспий!

К паромной переправе я подъехал вечером. Эта переправа, действительно, внушала уважение. Берег Аму Дарьи – до него было около сотни метров, был – месиво желтого песка, полого спускавшегося к реке, широкой, несущей свои воды в пустыню. На площадке перед песком уже скопилась полусотня машин, фронтом в два ряда, как перед штурмом. Парома не было, он ночевал на том, узбекском берегу, и рано утром, пустой, должен был причалить к туркменскому берегу. Мне объяснили правила этой увлекательной игры:

– паром берет только двадцать машин и совершает три-четыре рейса в день. С учетом непрерывно подъезжающих машин, добрая половина останется на следующую ночь.

– въезжать на песок категорически запрещает басмач-туркмен в черной мохнатой папахе-тельпеке, с винтовкой на плече. Он и подаст команду «старт», когда причалит паром.

Мне удалось пробраться и занять место на самом левом фланге фронта. Я спал плохо, мне снились басмачи на аргамаках, несущиеся навстречу моей шестерке и норовящие разрубить ее кривыми саблями. Я атаковал их с левого фланга…

Лагерь пробудился рано утром. За ночь подошли еще машины, и вся площадь была заполнена густо, в четыре ряда. Причалил паром, опустив мостки-сходни на песок. Паром был не загружен, сидел в воде высоко, и мостки вздымались круто. Мне вспомнилось, что в годы моей службы я взбирался на тридцатьчетверке на железнодорожную платформу по такому же мостку. Басмач снял с плеча винтовку, поднял одной рукой в воздух. Старт! Как в гонке Формула-1. Взревели моторы, и строй двинулся вперед, взметая колесами песок. Вперед вырвался красный Москвич, но заглох на подъеме, застопорив все движение, его оттащили, и на борт парома вскарабкался первым черный бандитский вездеход. Я успешно атаковал в обход, с левого фланга, но сосед справа – зеленый запорожец нахально старался преградить мне путь к причалу. И тогда! Моя жена! Хрупкая женщина! Выскочила из машины, растопырила руки перед запорожцем! И он сдался. Не стал давить женщину. У меня уже был большой опыт езды по советским дорогам. Я шел на второй, на малом газу. Те, кто нажимали на газ на первой, застревали в песке по ступицу. А я пробился. В числе последних, когда паром уже погрузился в воду, и мостик стал горизонтально.

Мы успешно доехали до дома, полные впечатлений и восторгов. Только на моих инженерных ладонях наросли мозоли от руля-баранки. Как у труженика.

СОЧТЕМСЯ ГОДАМИ

Знатоки человеческих душ писатели и знатоки человеческих пороков психологи утверждают, что супруги, находящиеся в браке, с годами становятся похожими друг на друга – одинаковый темп жизни, одинаковые привычки. Одинаковое выражение лиц. Даже в одежде у них устанавливается одинаковый стиль. Годами они толкутся на общей кухне, в общей спальне, вольно или невольно подчиняя свои мысли и повадки привычкам супруга. А может быть, выбирая себе спутника в жизни, люди подсознательно ищут родственное, близкое существо, дабы совместная жизнь не превратилась в поле брани? У меня лично все совсем иначе. Трудно найти двух людей, менее похожих друг на друга, чем я и моя жена Светлана. Мой рост метр девяносто, у Светы – на тридцать сантиметров меньше. Я длинный, тощий и неулыбчивый блондин с явно нерусской внешностью. Когда я бываю заграницей, в Испании или в Турции, меня принимают за скандинава. Во мне, действительно, текут капли крови моей прабабушки-шведки и моего деда-немца. Светлана – знойная южанка, в ней слились украинское и греческое начала, и ее принимают то за гречанку, то за еврейку, и даже один раз приняли за казашку. Я по натуре жаворонок, встаю с постели чуть свет, полный энергии и желания что-нибудь делать, куда-нибудь бежать, зато к девяти часам вечера я превращаюсь бесформенное существо, не способное на какие-то действия и мечтающее только о постели. Моя Света просыпается к действию только к десяти часам утра, и пик активности у нее приходится на эти самые девять часов вечера, когда я… сами понимаете. У меня утро начинается в половине шестого. Я надеваю кроссовки и выбегаю из дома. Три-четыре километра спортивного бега для меня необходимы, чтобы зарядиться энергией на долгий, напряженный рабочий день главного инженера. Светлана мои терзания не одобряет, для нее лишние, бесцельные усилия совершенно неприемлемы. Бежать? Куда? Просто так, без цели и без пользы? Нет, это не для нее. Вообще, она считает, что жизненную энергию нужно экономить для реальных, практических дел. Несмотря на мою угрюмую северную внешность, я авантюрист по своей натуре, склонен к нестандартным, спонтанным поступкам, если дело вызывает мой интерес. Светлана крайне нерешительна. Если нужно принять какое-то решение, она не спит ночами, передумывая и просчитывая все возможные и невозможные варианты, тянет время до последнего момента. И в этот самый последний момент меняет долго обдуманное решение на прямо противоположное. В пище я предпочитаю овощи и молоко, Светка не может жить без мяса, и когда она жарит это мясо на сковородке, она похожа на кошку, нет, скорее, на тигрицу, урчащую в предвкушении. Я недоумеваю, как она до сих пор не съела меня самого. Я, как гирю, тащу по жизни мою тяжеловесную, гремучую нерусскую фамилию, Светлана независимо и с удовольствием носит свою, светлую и звучную – Скворцова. Я инженер – металлист, всю жизнь вожусь с тяжеленными железками, с грохотом цехов, дымом от сварки и прочей грязью, Света – наоборот, химик в лаборатории, белый халат, колбы, пробирки и идеальная чистота на столе. Всю жизнь мы работаем на разных заводах, и никто в городах, где нам довелось жить, не догадывается, что у нас с ней общая кухня. Что нас связывает при таких различиях? Притяжение разных по заряду полюсов. Так притягиваются друг к другу магниты S – N и наоборот N – S, так притягиваются положительно заряженный лепесток к отрицательно заряженному. (Только давайте не будем выяснять, кто из нас положительный, а кто – отрицательный!) Жена всегда была и остается для меня загадкой. В смысле ее поведения и выбора. Кто-то скажет, что жить в полной неопределенности нельзя, но я лично – любитель разгадывать загадки, ребусы и шахматные задачи. Кстати, и для меня, и для нее это повторный брак, после первого, неудачного. Совершенные в молодости ошибки заставляют нас со Светланой цепко держаться друг за друга, прощать мелкие недоразумения и обиды. Я замотан работой на заводе, по десять-одиннадцать часов ежедневно, тощий, унылый и неулыбчивый тип, кажусь старше моих лет, Светлана, хрупкая и подвижная, коротко стриженая, в свои тридцать четыре выглядит молодой девушкой, что иной раз приводит к потешным ситуациям.

1

Весна в предгорья Каратау приходит в начале марта. Скудный снежок, выпавший в феврале, уже давно растаял, южное солнце греет вовсю, молодые девушки сменили уродливые болоньевые плащи на летние платья, обнажили стройные ножки и лукавыми весенними взглядами смущают деловых мужчин, торопящихся в свои конторы. Птицы сошли с ума в предсвадебных тревогах и оглушают нас любовной трескотней и пением. Только земля еще не проснулась от зимнего сна. Она лежит серым ковром прошлогодних скудных, сухих трав и ждет первого весеннего дождя. Он приходит, он проливается на сонную предгорную равнину шумным весенним водопадом, и сразу же просыпается южная степь. Степь стремительно зеленеет, торопливо выбрасывает кустики трав и широкие лопухи тюльпанов. Из розеток этих лопухов вверх, к солнцу стремительно тянутся плотные стебли с каплями бутонов, эти капли разбухают, накачиваются весенними соками, чтобы однажды, с первыми лучами утреннего солнца происходит маленькое чудо: зеленая капля лопается, распускается чашкой, и в середине этой чашки разворачиваются алые лепестки с маленьким яично-желтым солнышком в середине – расцвел степной

тюльпан Грейга. Недолог этот буйный весенний праздник – последний дождь пройдет в начале мая, и безжалостное южное солнце высушит сочную листву, медленным траурным лепестопадом осыплется огненный ковер предгорий, обнажится грифельная, каменистая плита степной земли. Тюльпаны торопливо сбрасывают созревшие маковые зернышки семян в пока еще влажную почву, чтобы возродиться будущей весной, а дальние горы, еще порытые снегом, белой зубчатой стеной вырисовываются на акварельно-голубом горизонте. Скоро палящее солнце выжжет яркое весеннее небо, растопит горные снега, предгорья застынут в звенящем, неподвижно зное, и только речка Талас, сейчас лениво пересчитывающая камешки, заполнится до краев талой горной водой, будет праздновать летнее хмельное торжество.

День Первого мая, день Солидарности-Всех-на-Земном-Шаре, давно уже потерял свой международный привкус. Что мы празднуем в этот день? Да просто праздник весны. В этот день всем хочется побыстрее закончить парадную обязаловку, выехать за город с семьей и друзьями, расстелить на берегу Таласа в тени тополя скатерку с выпивкой и закуской и радоваться яркому солнцу, журчанию воды и запахам молодой листвы. Но долг пролетарской солидарности никто не отменял, вчера наш заводской партийный секретарь Мария Абрамовна Евлоева получила в райкоме разнарядку – сколько человек трудового коллектива вывести на демонстрацию, сколько каких плакатов и транспарантов должно пройти перед начальственной трибуной на центральной площади. Будьте уверены, райкомовские счетчики тщательно проверят выполнение задания и доложат кому следует, поэтому Евлоева вчера озабочено бегала о цехам и брала на карандаш всех, кто должен прийти и пронести, пока мы с моим директором делали апрельский, предпраздничный заводской план. До плана, как всегда, чуть-чуть не хватало, двух-трех дней работы, но накануне великого праздника никак нельзя портить показатели, пришлось залезть в долг, показать якобы готовой еще не готовую продукцию. В первые дни мая покроем, только… чтобы никто… ни-ни…

Наш завод новый, недавно построенный, и директором назначен мой добрый знакомый Глеб Корышев, вместе работали в Темиртау. На новый завод Глеб перетащил старую темиртаускую гвардию – меня, двух начальников цехов, трех бригадиров и дал всем квартиры из директорского фонда. Вот и работаем, как одна большая семья, все неместные, приехавшие кто из Темиртау, кто с Урала, кто даже из Сибири.

Торжественное шествие открывается в девять часов, но вредина Евлоева вытащила нас на час раньше, на заранее утвержденное место в полукилометре от центральной площади. Евлоева – рыхлая, тяжело ступающая еврейка, в свое время вышла замуж за осетина и скоро развелась с ним, злые языки утверждают, что замуж она вышла только чтобы заполучить нееврейскую фамилию. Девичья фамилия у нее была Цубербиллер, ну как с такой фамилией исполнять строгие партийные дела! Евлоеву не любят на заводе, но предпочитают не конфликтовать, она злопамятна и обожает плести козни. Собственно говоря, ей больше нечем заниматься на заводе, как собирать сплетни и докладывать о неправильных настроениях в коллективе директору и в райком. Глеб как-то ухитряется поддерживать с этой склочной бабой добрые отношения, я бы не смог. Но сейчас ни директора, ни Абрамовны среди нас нет. Глеб будет махать нам с трибуны, а парторгов срочно собрали для дополнительных инструкций. Наша очередь в демонстрации шестая, впереди идут химики, и нам предстоит маяться в ожидании нашей очереди на проход добрый час. Чтобы скоротать этот час, предусмотрительные рабочие захватили с собой.

– Андрей Эдгарович, – подходят они ко мне, – мы Вас просим на минуту в нашу компанию. Вы нас уважаете?

Конечно, я уважаю наших рабочих, расположившихся в кустах вокруг расстеленной газетки.

– Только по чуть-чуть и скоренько, пока Абрамовны нет, – соглашаюсь я.

После стопки, потом другой, в компании другого цеха, майская весна расцветает новыми красками. Мы стоим в кругу заводоуправления и треплемся на разные свободные темы. Вдруг ко мне подлетает… Светлана. Она вообще-то в колонне фосфорного завода, впереди, но не смогла устоять на месте. Одета Света крайне легкомысленно – в брючном костюме весеннего, светло-салатного цвета она кажется девчонкой (если смотреть издалека, не приглядываясь к тонким морщинкам у глаз). Она не зациклена строгими манерами поведения в солидном обществе, обнять меня за талию и прижаться к моему плечу – это у нее в порядке вещей. Я поцеловал ее в макушку и обнял левой рукой. Идиллия влюбленной пары.

– Это моя жена Светлана – представил я ее коллегам, и они понимающе заулыбались.

И в этот самый момент к нашей веселой компании подошел начальник цеха Андрей Харитонович Берёзко. Он добродушный и бесхитростный белорус, в свое время отслуживший армию в Казахстане и попавший в добровольное рабство к своей ненаглядной и необъятной жене Марии Ивановне Козаченко. Мы с Березко три года тому назад работали вместе на заводе в Темиртау, и он знает точно, что у главного инженера сроду никогда не было жены, но была подросток-дочь. И вот теперь он видит девчонку, прильнувшую к извечному холостяку главному инженеру.

С умильной улыбкой Андрей Харитонович подошел к Светлане, погладил ее по головке и ласково, по-отечески сказал:

– Верочка! Как ты выросла. И как на папку похожа!

Была немая сцена. Как в финале гоголевского «Ревизора». Я увидел выпученные глаза нашей кадровички Надежды Степановны и тихо произнес:

– Андрей Харитонович, это моя жена.

Нужно было видеть смущение Березко. Он покраснел до свекольного накала, пробормотал что- то под нос и спешно ретировался. И тут мы грохнули. Надежда Степановна смеялась громче всех, до слез, до сморкания в носовой платочек.

Вот вы тоже смеетесь. А мне обидно: неужели я смотрюсь таким стручком, что жену принимают за мою дочь?

Впрочем, спустя много лет я получил возмещение. Но это уже другая история.

2

Вам приходилось париться в бане зимой, за городом, когда навалило пушистого снегу по пояс, и он слепит мириадами разноцветных игл под ярким солнцем? Нет? Тогда вы многое не познали в экстремальных удовольствиях. Баню я построил своими руками на дачном участке в ближнем Подмосковье, тридцать километров от кольцевой дороги, и мы со Светланой по воскресеньям любили ездить туда. Расчищенная дорога не доходила метров триста да нашего дачного участка, дальше начиналась снежная целина. Для преодоления ее в багажнике моей девятки лежали два колеса с резиной для сельхозмашин – каменно-жесткой, с выдающимся тракторным протектором. Я менял передние колеса на это чудо крестьянской техники, включал первую скорость, и моя девятка, загребая колесами, как колесный пароход на снежной реке, медленно ползла вперед, останавливалась перед воротами нашего садового кооператива. У нас там был всесезонный сторож Макс, бывший интеллигент. Наше садовое товарищество платило ему какие-то небольшие деньги и предоставляло для жилья крохотную будку с печью, таким образом, Макс уже перестал числиться бомжем, что наполняло его достоинством и гордостью перед своими старыми друзьями. Я каждый раз по приезде совал Максу пятерку-десятку, и потому тоже вошел в круг его друзей.

Дальше, от ворот до нашего домишка и бани были уже вовсе непроезжие сугробы, я оставлял машину перед воротами, и мы шли пешком, шагая широко, как цапли, вытаптывая цепочку глубоких следов-лунок. Припасенными с осени берестой и дровами я растапливал печь в доме, и пока печное тепло выгоняло зимнюю стужу из углов, прогребал лопатой дорожку к бане. Наконец, удавалось открыть банную дверь, и из банного нутра вырывался терпкий, стылый дух веников и ожидания скорого банного блаженства. Баня была сухопарной, со стальной печкой-каменкой и нагревалась до первых шестидесяти градусов за полтора часа.

После холода промороженного предбанника чудесно растянуться на верхней полке и ощущать, как тепло от каменки окутывает озябшие члены, напитывает тело, и хочется вздремнуть, отрешившись от земных хлопот… первые струйки пота потекли по спине… плеснуть на камни настоем от пропаренного березового веника и когда становится невмоготу от обжигающего пара, выскочить из парной голышом и ухнуть в пухлый сугроб, покататься в нем… Снег обжигает острой радостью, сердце стучит молотком, и невольно орешь от остроты познания, как чудесен мир. Облепленный снегом, забегаешь в предбанник, снег тает на распаренном теле, сбегает струйками талой воды, и горячая волна настигает, накрывает тебя. Теперь – растянуться на простыне, накинутой на тахту в предбаннике и слушать, как горячая кровь струится по артериям и венам.

Почему в бане люди не стыдятся наготы, прикрывая ее лоскутками ткани и дома, и на пляже? Может быть потому, что это то место, где человек возвращается к своим истокам. В Эдеме, в райском саду, наверное, было так же жарко, как в моей бане, и наш праотец Адам временами погружался в прохладные воды Евфрата, так же я погружаюсь безгрешную чистоту сугроба…

Но от лежания в холодном предбаннике начинают зябнуть руки-ноги, не помогает и чай, вскипячённый в электрочайнике, нужно снова растянуться на полке. Еще одно ныряние в сугроб, третий заход… Нет,

Светлана, конечно, не катается в снегу, не забирается в парной выше первой полки и скептически наблюдает мои метания. Так взрослые, солидные люди сквозь пальцы наблюдают шалости несмышленой детворы.

Последний, пятый заход – с веником, уже давно запаренном в шайке. Светка не знает жалости, и хлещет меня что есть мочи, но я терплю, я готов терпеть любые мучения от рук любимой женщины. После веника снег в сугробе шипит и плавится от моей раскаленной спины.

Январское солнце устало играть в разноцветные зайчики со снегом и клонится к горизонту, чтобы там погрузиться, как я, в мягкий сугроб, остудить свой банный жар, и нам пора собираться. Впереди – воскресная вечерняя дорога в Москву по вечно забитой Ленинградке. На нас со Светланой любопытно посмотреть со стороны. Я, румяный после бани, одет, как фраер, в молодежные джинсы, белые кроссовки и легкую куртку, на голове – несерьезная вязаная шапочка. Света одета, как нормальная женщина зимой, чтобы не простудиться – в бесформенный китайский пуховик, голова завязана в шерстяной платок, на ногах – растоптанные, но надежные чуни. Возле нашей машины топчется пара пожилых людей, с соседней дачи.

–Не возьмете ли вы нас, хотя бы до электрички?

– А вам в Москву? Тогда довезем вас до метро.

Моя девятка стоит носом в воротам, и нужно развернуться на пятачке, в рыхлом снегу.

– Желающие добраться сегодня до Москвы, – взываю я. – Помогите развернуть машину. Я буду сдавать понемногу взад-вперед, а вы будете слегка подталкивать, чтобы не завязла в сугробе. Начали! Назад, вперед, снова назад, снова вперед.

С четвертого раза девятка стала носом к дороге, и упарившиеся толкачи подошли, чтобы забраться в машину.

– Он тебе кем приходится? – спросила Светлану женщина. – Сын или зять?

В смысле, такой бестолковый, сам развернуть машину, сопляк, не может.

– Внук! – зло буркнула та.

Бабка осеклась растерянно. На внука я никак не тянул. А впрочем, всякое бывает…

В дороге в разговоре выяснилось, что наши попутчики чуть моложе нас со Светой.

Но я торжествовал. Сбылась мечта идиота.

Меня приняли за сына моей собственной жены!

АНТОШКА

Антошке очень хотелось попробовать кокос. Кто не знает, это такие, похожие на дыни, но очень вкусные, и у нас они не растут, а растут далеко-далеко на островах Тихого океана. Там, посреди Тихого океана много островов, и на них растут кокосовые пальмы. Эта пальма очень смешная, у нее ствол покрыт волосами, а на самой макушке вырастают листья, как перья в хвосте у петуха. Антошка видел такую пальму в ботаническом саду, мама с папой водили его туда, только пальма эта была маленькой, ростом немного больше Антошки, а на Тихом океане они вырастают большие-пребольшие, и на самой верхушке, под листьями вырастают кокосы. Когда поднимается сильный ветер, называется ураган, кокосы от ветра падают в океан и плывут долго-долго, пока не доплывут до другого острова, там волны выбрасывают их на берег, и из этих кокосов вырастают новые пальмы. На этих островах живут люди, называются туземцы, у них густые кучерявые волосы, как у Мишки Фельдгаузена из пятого «Б», и они ходят совсем голыми, потому что там жарко, только повязки на поясе.

Антошка мечтал, что когда-нибудь они с папой сядут на корабль с парусами и поплывут на такой остров, и там Антошка попробует кокос. Эти кокосы очень вкусные. Если разрезать кокос, то внутри у него кокосовое молоко, белое и вкусное, как крем на пирожном, мама иногда покупает, только еще вкусней.

Когда Антошка был совсем маленьким, мама училась играть на пианино в этой, как её, кон- сер… в общем, там учатся взрослые играть на пианино. Мама очень хорошо умела играть на пианино, и Антошка не понимал, зачем еще учиться, если умеешь. Антошка не умел играть на пианино, но зато он умел выка… кавы… в общем, он умел смешно переворачивать слова, и это очень нравилось бабушке Сильве, она называла это дульди-мульди.

Маме нужно было готовиться к экзаменам, и Антошку отвезли к другим дедушке-с-бабушкой, которые жили далеко. Та бабушка была очень доброй, а дедушка очень строгим, он работал на большом заводе и принес красивую коробку с конфетами, Антошка никак не мог ее открыть, и попросил дедушку:

– Акить.

Дедушка сказал:

– Я не понимаю, что такое акить. Бабушка, ты понимаешь, что такое акить?

Бабушка тоже не понимала, и тогда Антошка сказал четко:

– Открыть.

– Ну, вот, ты умница, Антошенька, сказал дедушка, – теперь мы будем говорить правильно, а не дульди-мульди.

Дедушка однажды уехал в эту, как ее, ко-ман-ди-ровку. Антошке было смешно: что, дедушка командир что ли? в далекий-предалекий город Хабаровск. И привез оттуда… настоящие бананы. Они были как сосиски, только очень зеленые. Дедушка повесил из на веревку на кухне, и сказал, что нужно подождать, пока они не пожелтеют.

Антошка ждал очень долго. Целых три часа. Пока дедушка не пришел с работы. Конечно, он несколько раз бегал на кухню и смотрел, не пожелтели ли бананы. А когда дедушка пришел с работы, Антошка бросился к нему и сказал, что бананы уже немного желтенькие. Но дедушка сказал, что нужно еще подождать, еще несколько дней. Вот три раза сходим с тобой в детский сад, и, наверное, они пожелтеют. Антошка вздыхал. Ему очень хотелось в удивительный город Хабаровск, где растут удивительные бананы. И апельсины тоже.

Вообще-то Антошке очень не везло в жизни. Почему-то мамины любимые чашки падали со стола и разбивались, когда он проходил мимо. А Антошка совсем не хотел их разбивать. А однажды кастрюля с горячей водой, стояла на плите, сама опрокинулась на него и больно обварила антошкины ноги. Из-за этого пришлось долго ходить замотанным в бинты, бабушка Сильва сказала, как египетская мумия. И совсем не похоже. Египетские мумии не ходят, а лежат спокойно.

А однажды Антошка бежал со второго этажа, там они жили, на улицу и на площадке между этажами споткнулся, головой влетел прямо в окно и там застрял. Его достали оттуда вместе с оконной рамой на шее, но уже без стекла. От разбитого стекла порезался лоб, и текла кровь, но Антошка ни капельки не плакал.

Когда Антошке исполнилось семь лет, мама отвела его в школу в первый класс. В школе было очень скучно, учительница, Антошка не запомнил, как ее звали, говорила что-то непонятное, а Антошка сидел и смотрел в окно. А там дрались воробьи, и было очень интересно. Учительница подошла к нему и сказала, что на уроке нельзя смотреть в окно. Антошка обиделся, взял свою сумку и ушел из школы. Маме он сказал, что ни за что не пойдет в эту противную школу. Мама с папой очень расстроились, но вечером пришла бабушка Сильва и сказала, что ребенку еще рано идти в школу, пойдет на будущий год. Антошка обрадовался, ведь будущий год ещё когда будет!

На будущий год все-таки пришлось идти в школу, и сразу же вызвали маму, потому что он плохо себя вел – дрался. А как не драться, если Витька Седов прямо на уроке тихонько дразнился: «Антошка, Антошка, пошли копать картошку!» Антошка очень обиделся и врезал Витьке сумкой по голове. В школе учительница Вера Георгиевна заставляла писать в тетрадке палочки и крючочки, а у Антошки никак они не получались прямыми и правильными. И зачем только заставляют их писать, мучиться! А еще чернильница-непроливашка, ее нужно было носить в школу и из школы. Это только так её называют – непроливашка. У Антошки она все время проливалась, и на тетрадки, и на книжки-учебники, хоть мама обертывала их бумагой, всё равно непроливашка пачкала их, и все руки у Антошки были в чернилах, и даже на носу, и после школы мама заставляла его отмывать руки и нос. Но чернила никак не отмывались.

А когда Антошка учился уже в четвертом классе, папа купил мотоцикл. Настоящий, взрослый, с коляской. Папа научил Антошку, как заводить мотоцикл и как рулить, и однажды в выходной день разрешил им с другом Петькой Негодой покататься по полю. Поле было сразу за домом, где они жили, и там никто никогда не ходил. Было очень здорово и весело. Но как назло, с цепи сорвалась собака Динка. Динка была большая, пушистая, белая с желтыми пятнами. Она порвала ошейник и носилась радостно по полю, тому самому, где Антошка с Петькой. Антошка ехал себе спокойно, и вдруг видит – навстречу несется белый смерч. Он свернул вправо, и Динка тоже повернула в эту сторону, Антошка свернул влево, и Динка свернула туда же, и тут они встретились. Динке хоть бы что, отряхнулась и помчалась дальше, а вот мотоцикл перевернулся вверх колесами и придавил мальчишек.

Мотоцикл папа потом отремонтировал, и с Петькой ничего не случилось, а вот Антошке опять не повезло – сломал два ребра и больно ушибся головой.

***

В этот день Антошке очень не хотелось идти домой. Третьим уроком была математика, ее Антошка не любил, и учительницу Анну Семеновну тоже. Он сидел и мечтал, как они с папой поплывут на корабле с парусами на остров Таити, и там он попробует кокос. Даже не только попробует, там этих кокосов завались, так размечтался, что даже не услышал, что Анна Семеновна его вызывает. Мишка Селезень его в бок толкнул, и Антошка вскочил.

– Что? – спросил он Анну Семеновну.

– Не что, а иди к доске.

И там Анна Семеновна спросила у него таблицу умножения на самую противную цифру – на семь. Антошка знал только одиныждысемь – семь и дваждысемь – четырнадцать, а дальше он забыл, и Анна Семеновна закатала ему пару в дневник. Эту таблицу умножения Антошка просто ненавидел. Ну зачем учить семьюсемь, семьювосемь, все равно не запомнишь, а можно, если нужно, просто посмотреть сзади на обложке тетради, там вся таблица умножения написана.

Антошка шел и думал, что мама всё равно узнает про двойку. Нет, она ругаться не будет, просто очень расстроится, сядет, сложив руки и скажет:

– Ну, что мне с тобой делать?

А Антошка не знал, что с ним надо делать. Просто он очень не любил эту таблицу умножения и никак не мог ее запомнить. Зато с конструктором, папа подарил на день рождения, там много разных железок, болтиков и гаечек, Антошка мог сидеть на полу сколько угодно времени и мог собрать хоть самолет, хоть космический корабль.

Антошка шел домой самой длинной дорогой, даже заходил в магазины по пути, чтобы не сразу домой. Даже в большой гастроном зашел. Просто так, чтобы потянуть время. И вдруг увидел там на витрине… он не поверил своим глазам – кокос, настоящий, тёмно-коричневый, волосатый! Антошка сразу забыл про двойку и помчался домой. Он бежал что есть мочи, не разбирая дороги, даже попал в лужу и весь забрызгался.

– Мама! – закричал он, открывая дверь. – Там кокосы!

– Какие кокосы? – не поняла мама.

– Там, в нашем магазине продают кокосы. Настоящие, с островов! Пойдем скорее!

– Почему такая спешка? – сказала мама. – Раздевайся, нужно почиститься, ты весь забрызгался. Пообедаем, а вечером придет папа, и тогда сходим в магазин.

– Нет! – чуть не плакал Антошка. – Они кончатся! Ну, мамочка! Ну, пожалуйста!

Мама вздохнула, и они пошли в гастроном. Кокосы уже кончались, оставалось совсем немного, но они успели. По дороге домой Антошка прижимал к груди кокос. Он был теплый и волосатый, как Динка.

Конечно, Антошка суп есть не стал. А него был кокос! У кокоса на конце есть три такие пятнышка, их нужно

расковырять, и оттуда потечет кокосовое молоко. Антошка расковырял шилом все три, но молоко почему-то не потекло. Тогда нужно, как делают туземцы, большим острым ножом вскрыть кокос. Антошка взял самый большой мамин кухонный нож. Но кокос не поддавался. Он был весь в твердой броне. Тогда Антошка взял папин молоток и стукнул по кокосу. Кокос подпрыгнул и скакнул на пол, но не раскололся. Антошка разозлился на кокос, побежал в папину мастерскую и взял папин топор. Он положил кокос на стол, прицелился и тюкнул его топором, но попал не посередине, а по краю. Кокос скакнул вправо, на пол и покатился к двери. Антошка догнал его и теперь уже изо всех сил рубанул топором. Но опять не попал, только топор завяз в деревянном полу. Антошка даже вспотел. Тогда он положил кокос на стол, принес из мастерской папину стамеску, наставил на кокос и стукнул по стамеске молотком. Кокос крякнул и развалился на две половины. Только кокосового молока там внутри не было, а была желто-серая мякоть. Антошка взял столовую ложку и стал есть кокос. Но был он по вкусу совсем не как крем из пирожного, а как сырая картошка и пах болотом, а не волнами Тихого океана. Но Антошка все-таки мужественно съел весь кокос. Он предложил попробовать маме, но она отказалась.

После кокоса Антошка сразу сел делать уроки. Чтобы мама не догадалась про двойку. А когда пришел с

работы папа, он спросил его, почему в книжках обманывают про кокос.

– Давай разберемся, почему так получилось, – сказал папа. – Ты же знаешь, где растут кокосы. Правильно, на островах Тихого океана. Их собирают туземцы и на тележках везут в порт. Там кокосы упаковывают в большие сетки и ждут, когда придет теплоход. Может быть, три дня, а может быть, неделю. Теплоход приходит, и его начинают грузить разными тропическими товарами. Теплоход большой, и грузят него долго. Потом теплоход долго плывет по Тихому океану, а потом по Индийскому океану, и кокосы лежат в жаре, в темном и вонючем трюме. Потом теплоход приплыл в Индию, и его разгрузили в порту, там тоже очень жарко. Чтобы кокосу добраться до нашего магазина, ему нужно было пересечь много границ. Он ехал в поездах, на грузовиках и много-много раз его перегружали. На весь путь понадобилось много времени, наверное, полгода. И за это время он стал немного другим и даже чуть-чуть попортился.

Вечером в животе у Антошки забурчало. Всё сильнее и сильнее. Как хорошо, что в туалете никого не было, и он успел! Потом ещё раз. Потом еще и еще. И так до самого утра. А утром он еле таскал ноги. Мама дала ему лекарство, не пустила в школу, уложила в постель и даже простила ему двойку.

Вы спросите меня, что же дальше случилось с Антошкой. Он так всю жизнь прожил неудачником?

А вот и нет! Он научился бороться со своими неудачами, окончил школу, потом институт. Теперь он работает ведущим инженером в крупной айтишной компании, и его называют Антоном Викторовичем. Ему стало везти в жизни, ему повезло с женой и детьми. А всё потому, что он научился преодолевать свои неудачи.

НА ПЛОТУ

Нас было пятеро на этом плоту. Мы были молоды, беспечно смелы, и все работали на одном заводе. Впрочем, в Караганде, в Старом городе был всего один завод, завод угольного машиностроения. Мы дружили. Мы собирались в заводском общежитии, набивались в маленькую комнатку, спорили, пели душевные песни и ухаживали за девчонками. Поверите вы мне или нет, но на этих сходках у нас не было алкоголя. Мы были пьяны воздухом свободы, обрушившейся на нас в это удивительное время – конец пятидесятых, конец сталинской эпохи.

Как я попал в эту компанию? Я недавно отслужил свой почетный долг нашей стране. Так называлась тогда эта тягостная повинность – на плакатах по всем заборам нашего города затянутый в мундир красавчик с сержантскими погонами лихо отдавал честь под торжественными литерами: «Служба в Советской Армии – почетный долг каждого гражданина СССР». Мои одноклассники как-то сумели увернуться от этого почета, кто успел поступить в институт, хотя бы даже в девчоночный – педагогический, а Санька Березкин, тот откосил – добыл липовую справку, у него дядька был медик. А я попал на полных три года этого ср… почета. Я после школы работать на завод пошел и в заочный институт поступил. Три года строгой казармы и танковой брони, три года украденной молодости.

Я чувствовал себя молодым зверем, выпущенным из клетки. Лез во все спортивные забавы, что организовывал наш профорг Володя Савченко – волейбол, баскетбол, велосипед, зимой – лыжи и коньки. И почти каждый выходной всей компанией мы отправлялись на рыбалку на речку Солоничку на пригородном поезде. Главным рыбаком у нас был Гриша Горобец. Угрюмый, неразговорчивый Гриша терпеливо отбывал работу в конструкторском отделе, как повинность, и жил одной, но пламенной страстью – рыбалка! Гриша знал о рыбе и рыбалке всё. Он выписывал журнал «Охотник и рыболов» и зачитывал его до дыр, а на книжной полке в его комнатушке стояли только правильные книги про рыбалку – Аксаков, Сабанеев, Паустовский. Всё остальное пространство Гришиной комнатки было занято снастями – удочки, спиннинги, катушки с леской, блесны и крючки. Гриша был единственным сыночком Ганны Палны – хохлушки с Полтавщины. Ганна Пална горько жаловалась соседкам, шо ее Гриша нi з якой дiвчиной нэ дружить, i колы ж вона дождется унуков, варила Грише варэнiкы з вышнэй и терпеть не могла чистить эту Гришкину рыбу, шоб йiй пусто было, той рыбе.

Так что Гришино увлечение ловлей было чистым альтруизмом, всю пойманную рыбу он раздавал соседям.

Приближался август, заранее оговоренное время наших отпусков, и на очередной нашей сходке Гриша спокойно и безапелляционно заявил, что в отпуск едем на Убу, на горную рыбалку. В свежем номере «Охотника и рыболова» Гриша прочитал, что нет лучше рыбалки, чем ужение хариусов и тайменей в горной реке Убе. Гриша никогда не повышал голоса и среди общего бестолкового шума молчал, но если он выдавал что-то негромким голосом, то это был вердикт, тщательно им продуманный и не подлежащий сомнению. Я живо представил себе: скалистые горы, поросшие лесом, бурная горная река и я стою на плоту, высокий, стройный, героический, с обнаженной грудью, напряженно всматриваясь вдаль. Наш плот швыряет на камни и я… в общем, я тут же, первым вызвался. Я вообще охотник лезть в разные опасные авантюры, а тут горная река и схватка с могучими тайменями… так, кажется, называются эти рыбины. Вторым, следом за мной, был Виталька Гаврилов. Виталька, коротко стриженый дюжий хлопец, с чисто русским, незамутненным лицом, косил под хохла и имел слабость – рассказывать бесчисленные байки про Гапку. При этом он сам первым так заразительно ржал, что мы не выдерживали и хохотали вместе с ним. Виталька недавно женился на обаятельной Ларисе Арейковой, и молодая жена тут же заявила, что едет с нами тоже. Совершенно неожиданно для всех заявил, что едет, Алекс Арейков, брат Ларисы. Алекс ростом был метр с кепкой, а телосложением напоминал семиклассника. Он работал главным энергетиком, обладал острым умом и потрясающей памятью, за что его недолюбливали наши электрики, злорадно толковавшие, что главный выпендривается потому, что ему легче жить – одежку-то он в Детском мире покупает! Брат и сестра были похожи не только внешне – строгой классикой линий лиц. Их отличала тонкокостная, хрупкая интеллигентность, незащищенность. Алекс, казалось, слегка стеснялся своей утонченности и старался идти в народ, которого представляла наша бесшабашная, бесцеремонная компания. Мы великодушно согласились принять его, перекрестив в просто Алика, и он против этого не возражал.

Были еще желающие в нашу команду, но Гриша сказал, как отрезал: всё, прием закончен! Плот шестого не выдержит!

Конечно, всю подготовку к походу взял на себя Гриша, сколько и чего взять с собой, и даже распределил всё по рюкзакам. Основную рюкзачную тяжесть честно разделили трое мужчин, Алик был не в счет. Мы полностью положились на Гришу. Он списался с Никитенко – автором статьи в журнале, и теперь досконально знал всё – о плотах, о наживках, удочках и спиннингах и даже о тамошних, алтайских жителях.

Самолет был несерьезно маленький и изрядно потрепанный АН-24. При разбеге он долго скрежетал

всеми своими старческими суставами, и нам казалось, что у него не хватит мочи, что он развалится по кускам, но в последний момент, когда уже кончалась взлетная полоса, он подпрыгивал, слегка поднимался над землей и долго-долго карабкался вверх, в воздух. Сил долететь до Усть-Каменогорска у него не хватало, и он останавливался отдыхать – сначала в Акмолинске, затем в Павлодаре.

Наш водный путь начинался в Карагужихе – небольшой деревне лесорубов в верховье Убы, и добирались мы до нее на узкоколейке из Лениногорска – небольшого старинного городка, затерявшегося среди гор Рудного Алтая, истинно русской земли, по какому-то недоразумению оказавшейся в составе Казахстана. Узкоколейный поезд был несерьёзно игрушечным – всего шесть платформочек с высокими стойками для перевозки леса и забавный паровозик с высокой, не по росту, трубой. Поезд отправлялся вечером за очередным грузом леса. Мы заикнулись было о билетах, но машинист, усач в форменном картузе, только махнул рукой.

– До нас, в Карагужиху? На рыбалку? Та, какие билеты? Сидайте на любую платформу.

Паровозик лихо, по-мальчишески свистнул, выпустил по-взрослому облако пара, нетерпеливо заерзал колесами и, набирая скорость, покатил навстречу нашей рыболовной, плотогонной мечте.

Фара на лбу паровозика прорубает световой туннель среди обступивших черных великанов.

Они снисходительно поглядывают на суетливую мелкоту, ползущую у их подножий, с величавым достоинством помахивают нам тяжелыми руками ветвей. Дорога сворачивает, загибается плавно, и трудолюбивый паровозик задорно свистит, настойчиво карабкается на подъем. Я сижу, прислонившись спиной к стойке платформы, плыву в полусне в мерном постукивании колес, в завораживающем кружении елей.

В Карагужиху мы прибыли рано утром. Деревня еще спала, в плотном тумане гасли, тонули звуки. Только где-то рядом негромко пересчитывала камешки река. Мы постучались в окно крайней избы. Лохматый со сна мужик в накинутой телогрейке вышел на крыльцо.

– Вас Ермолай Палычем зовут? – робко спросил Гриша.

– Ермолай Петровичем, – поправил мужик. – А вы откуль будете? Ну, заходьте в избу. Так значица, городские будете, – с сомнением оглядел Ермолай Алика и Ларису. – А топоры-то у вас хоть есть? Аль не боитесь? Уба-река-то у нас с норовом. И тонут, случай, которые раззявы. Более что дожди добрые прошли, вода ноне высокая. Ну, Бог вам в помощь. Значица так: тута, в Карагужихе вам леса для плота не найти. Повырубили уже всё. Так вы тропкой, тропкой по бережку, верст семь але восемь. Тама распадок будет, тама сухостою вы и найдете. И черемуха тама добрая растет. Вицы-то вязать сумеете али как? Ну-ну. Хлеб-от? В Карагужихе у нас пекарня добрая, на всю округу славится. Как от меня выйдете, на левую руку третий дом.

Искусство вязки плота мы постигали на месте, под техническим руководством Гриши. Шесть семиметровых бревен из сухостойной, звонкой сосны связывались попарно вицами – хитрыми, с петлей-удавкой, хомутами из тонких, в палец, гибкими ветками черемухи. Очищенные от пахучей коры, они были голыми и скользкими, легко затягивались в узлы. Мы с Виталькой увлеченно работали топорами, валили сосны, делили из на бревна, тащили очищенные от смолистой коры стволы волоком к реке, спускали с берега, и они послушно колыхались на убинской воде. На передке плота и на корме ладились опоры под греби – длиннющие весла с лопастями. Многими поколениями отточенное народное творчество.

Первая ночевка в пути. Неяркое местное солнце быстро-быстро проглотили обступившие горы, оно бессильно посылает из-за этих гор прощальные лучи, и на угасающем, остывающем небе черной тушью нарисована неровная зубчатая цепь. А с другого берега реки черной кошкой крадется ночь. Она гасит отблески реки, одевает в темный бархат деревья, кусты, и мы сидим в кольце колеблющегося света костра. На перекладине над костром в котелке булькает варево – картошка с тушенкой из консервов. И всю ночь будет нам петь незамысловатую песню река, бесконечно пересчитывающая свое богатство – округлые речные камешки. Пламя костра бросает на лица моих товарищей неровные блики, их лица странно и таинственно меняются, и мы молчим, чтобы не нарушить очарование этой придуманной нами тайны.

Мы отплыли на следующий день. Перед отплытием мы окрестили наш корабль, назвав его «Арго», как у древнегреческого Ясона, и подняв на мачте посреди плота флаг аргонавтов – треугольный, белый, с красным цветком, его специально сшила для этого случая Лариса. Я, конечно, стоял на носовой греби, отгребая от берега, ведя плот на стрежень, и река подхватила и понесла наш плотик. Течение в этом месте было не быстрым и не медленным, то что надо, лесистые берега проплывали, оставались сзади, детский восторг охватил нас, и даже воспитанный Алик исполнил на середине плота танец дикаря. Мы чувствовали себя дикарями, свободными от пут и условностей цивилизации, мы вернулись в детство, и я проморгал, поздно заметил лоб округлого камня прямо на пути. Поздно спохватившись, я лихорадочно отгребал, отворачивал плот, не успел, и валун глухо стукнул нас в левый борт, накренив наш Арго так, что Алик чуть не свалился за борт. Но наш плот только огрызнулся и поплыл дальше. И ни одна вица не ослабла! Ура! – закричали мы.

– Ура-то ура, – тоном сурового наставника заметил Гриша, – нужно быть внимательнее, и не отвлекайте

Германа своими дурацкими шуточками.

Мы, как расшалившиеся дети, примолкли. А впереди по курсу послышался шум. Чем дальше мы плыли, тем громче становился шум, переходя в рёв дикого зверя. Мы с Виталькой причалили плот к берегу и пошли вперед, посмотреть. Порог назывался «Ворота». Резко стиснутая подступившими горами, река ускоряла течение и низвергалась водопадом в эти ворота, разбиваясь о лоб огромного валуна прямо посреди потока. Я представил, как река бросает наш хлипкий плотик на валун, как он рассыпается по бревнышку, и мы решаем: снимаем с плота всю нашу поклажу, прочно принайтовливаем греби и пускаем нашего Арго в свободное плавание. Ну, разобьется на пороге – выловим и соберем заново. И оттолкнули его от берега.

Наш плот, наш умный Арго быстро набрал скорость, лихо прошел по крутому водному склону, затем свернул вправо от камня, накренившись, скользнул по протоке и победно закачался на спокойной воде за порогом. Мы с Виталькой бросились в воду и притянули к берегу беглеца.

Итак, вперед, к новым приключениям! Река вела себя как истинная женщина, капризная и непредсказуемая. Сразу за порогом она разлилась широким плёсом, и плот еде двигался в неподвижной, застывшей воде. А за плёсом она разделилась рукавами и шумела перекатами-шиверами, наш Арго плотно садился брюхом на эти шивера, и приходилось соскакивать в журчливую, озорную воду, тащить плот волоком. Легкий ветерок, спустившийся с гор, сорвал влажную обложную пелену, застилавшую всё вокруг, и горное солнце ярким факелом зажглось на густо-синем небе, нестерпимо сверкая в реке, обжигая наши городские плечи. Сказочный первобытный мир, хрустально-чистый, сияющий чисто вымытыми красками, пахнувший нагретой хвоей, разнотравьем берегов и пронзительной свежестью реки, окружал нас, перехватывал дыханье от восторга. Вот так бы плыть и плыть, не замечая времени, любуясь неистощимой изменчивостью гор, то ярко-зеленых, то обрывающихся золотистыми обрывами и темными далями распадков.

***

Следующий день был отдан рыбалке. В этом месте река, поворачивая влево, явила всё своё разнообразие – рукава-протоки, небольшие плесы и перекаты. Мелкий хариус живет на шиверах. На самой тонкой леске без грузил по течению пускается искусственная муха. Это человеческий волос, скрученный на маленьком крючке. Лучше всего идет для этого волос, взятый с интимного места, он не намокает, и наибольшим успехом пользовались мои волосы, ярко золотистого цвета. Хариус выскакивает из воды навстречу течению, хватает мушку, укалывается о крючок и тут же выплевывает мушку. Мгновением раньше нужно подсечь, и тогда серенькая рыбка в ладонь длиной повисает на крючке. Сами понимаете, это большое искусство. У меня это получалось плохо, я опаздывал с подсечкой. А лучше всех получалось у Алика, он был моторный, пружинный. И я пошел на серьезную мужскую рыбалку – добывать тайменя. Протока была глубокой и широкой, с плавным течением. Здесь должен быть таймень. Я выбрал саму лучшую из моих блесен и закинул ее спиннингом. Раз, другой, третий. На четвертый раз блесна зацепилась за что-то. Я дернул слегка. Блесна прочно сидела, видимо, в какой-то коряге. Моя лучшая блесна! Я сделал шаг назад и рванул что было мочи. Спиннинг изогнулся дугой, и в этот момент! Огромная рыбина взвилась свечой в воздух! От неожиданности я отпустил катушку, и она крутнулась несколько раз. Лихорадочно я крутил катушку, выбирая слабину. Увы! Леска пришла пустой. И без моей лучшей блесны. Какая обида! Триумф был совсем рядом! Потом я утешал себя: такого громадного тайменя, не случись со мной промашки, я не сумел бы вытянуть, не хватило бы опыта, уж очень сильны и быстры эти жители горных рек. Впрочем, в утешение, я всё-таки выудил таймешку, небольшого, в полтора кило весом.

Мы плыли по Убе уже три дня и не встретили ни одной живой человеческой души. На четвертый день справа показалось село. Мы пристали к берегу – запастись молоком, картошкой, хлебом. От вкусного карагужихинского хлеба остались лишь сухие корки. Село – шесть рубленых домов, почему-то далеко друг от друга отстоявших, не как в обычной русской деревне, жило неторопливой жизнью. В огородах копались склоненные женщины в темных платках, близ леса пасла стадо белобоких коров девчонка с хворостиной. На наши приветствия женщины не отвечали, молча отворачивались. И ни одного мужика во всей деревне. Удалось разговорить лишь двух девчонок, лускавших семечки на лавке у реки.

– Мужики-то наши? – круто напирая на о, сообщила нам та, что побойчее. – А тамотко оне. Ужо третий день. – и она показала на другой берег, за реку. – Отдых оне собе от нас, от баб сорудили. А что наши бабы вас-от не привечают, то оне сябе блюдут. Как до мужиков-от наших добраться? Та вот у реки челнок стоить.

Разлапистая низкая изба стояла метрах в сотне от реки, и там, в избе гудели мужские голоса. Мне пришлось нагнуться в пояс, чтобы не задеть низкую притолоку и мне в лицо шибануло крепким духом мужицкого пота, мёда и браги. Я поклонился:

– Поклон честной компании.

– Чо надо-то? – вызверился на меня тот, что сидел во главе стола, лохматый, густо заросший бородой.

– Да вот, плыли мимо, решили заглянуть…

– Ну и проваливай дале, мы нонче гостей не звали, – отрезал лохматый.

И тогда я вытащил из кармана и выставил на стол бутылку водки – бесценную российскую валюту, решавшую всегда все проблемы. У нас было с собой. За мной протиснулся Гриша и выставил еще одну. Появление бутылок изменило ситуацию.

– Ну, так что, – примиренчески сказал лохматый мужик, – сидайте, ли чо. Не побрезгуйте нашим.

Нам поставили по кружке сомнительной чистоты и налили их доверху медовухой. Медовуха была густой, остро пахла хмелем и начисто отключала ноги. Мужик протянул мне деревянную тарелку с нарезанной рыбой.

– Харюс наш, дюже скусный, с душком.

Я положил в рот кусок… и не смог проглотить, это была тухлятина, невозможная, вонючая. Выплюнуть? Это было бы верхом невоспитанности. Проглотить? Меня вот-вот вывернет наизнанку. Я знаками и всем видом показал сидящему рядом Алику, что есть этого харюса нельзя. Я закрыл глаза, собрал все свои силы. И проглотил, запив добрым глотком медовухи. После второй кружки медовухи мы поняли, с какими сердечными людьми мы сидим за столом. Наша водка быстро убывала, и завязался уважительный, дружеский разговор. Село было старообрядческое. Староверы из Расеи- матушки поселились здесь, в глухой тайге невесть когда, наверное, со времени царя Алексея Михайловича и патриарха Никона. Вот и живут здесь уже триста лет, ни паспортов, ни власти не зная, зовутся старинными русскими именами, только вот зачастили к ним комисары разные, чо хочут от нас не знамо. Беда прямо! Живем, никого не трогаем – и на тебе!

Воссоединение сельской общины произошло на следующий день. Очень благочинно, без всяких там объятий и прочих нежностей. Нас оделили огурцами и медом, хлебом и картошкой. Только вот как расплатиться за это благодеяние? Водка у нас была на исходе, денег староверы не признавали, грешное это дело, и с внешним миром расплачивались натурой – медом, орехами, рыбой, творогом, однако Евдоким, который лохматый, шепнул мне доверительно, что у Ферапонта, что Глафирин мужик, зашито, еще царской чеканки. Дары староверов мы отработали добросовестно, своим трудом. Взялись скосить заливной луг. Виталька знал эту науку, подучил нас, и мы вчетвером, мокрые от пота и счастливые от благостной работы, накосили за полдня на добрую копну. Нас благодарили женщины. Уж больно обленились мужики местные, окромя рыбалки ничо делать не хотят.

Мы отплывали поутру. Легкий утренний туман стоял над водой, и гудели счастливой усталостью после косьбы наши руки. К полудню впереди послышался рев очередного убинского порога. Староверы называли его сусеком.

“Это значит, крышка есть, а дна нет”, – прокомментировал остроумный Алик. Но нам с Виталькой было не до шуток. Белая от пены вода бесновалась среди округлых валунов. Решаемся, была-не-была, пройти порог вдвоем с Виталькой! Мы выгрузили на берег вещи, слабаков и гребями вывели плот на середину, на стрежень – главную струю реки, все быстрее, все стремительнее. Мы подняли бесполезные греби, побелевшие пальцы вцепились в стойки, глаза не могут оторваться от несущегося навстречу ревущего, грохочущего пенистого месива. Боже мой! С берега всё казалось не так страшно, а здесь, в сердце порога – двухметровые стоячие волны, мы с головы до ног мокрые от пенных брызг. Но плот – на главной струе, нас вынесет! Со сказочной скоростью проносится справа огромный черный валун, наш плот бросает влево, и чиркнув бортом очередную мокрую глыбу, он послушно отворачивает вправо. Бешеный восторг охватывает меня. Еще немного! Уже виден впереди затон, где среди оседающих хлопьев пены усмиряется взбесившаяся река. Мягко, как щепку, река понесла плот влево и косо посадила на гладкий каменный лоб прямо посредине потока. Влево и вверх вздыбился нос, внизу в струях вода – корма. Молнией мысль – спихнуть плот, как мы спихивали его неоднократно на шиверах. Я бросаюсь на корму, держась за бревна, спрыгиваю в воду. Река только и ждала этого. Бешеная струя подхватила мои ноги, мое тело, потащила под бревна. Я ухватился за корму, но сила потока отрывает хватку рук, я долго не продержусь. Сейчас меня потащит в щель между плотом и камнем, шваркнет о камень, начнет швырять в грохоте и пене. Виталька что-то кричит, показывает руками, я медленно начинаю перебирать руками вправо, вправо, вот уже край плота, вода выносит мои бессильные ноги из-под бревен, Виталька хватает меня за руку, и я переваливаюсь на борт. Лежу, хватая воздух, как выброшенная на берег рыба.

Мы прочно и безнадежно сидели на камне посреди беснующей реки. Время остановилось. Оттолкнуться от камня? Поток подхватывал греби, вырывал из рук. Бросить плот, попытаться вплавь добраться до затона? Огромный риск остаться в живых.

– А что если попробовать покачать его? – робко предложил я и поднялся на подламывающихся ногах. Мы стали прыгать, бегать с кормы на нос. Плот скрипел, подрагивая, потом чуть шевельнулся. Еще! Еще! Как в замедленной съемке, вода разворачивала наш корабль, умный Арго плавно соскользнул с камня кормой вперед, сам, без нашей помощи скатился по оставшейся части порога и гордо закачался на тихой воде. Сколько времени мы просидели на камне? Нам показалось – вечность. А Алик, суматошно бегавший по берегу всё это время, утверждал, что всего полчаса.

Мы успешно, за четыре дня добрались до Шемонаихи, большому селению на Убе, и наш плот не подвел нас.

Мы тепло попрощались с ним и обещали вернуться. Может быть, через год. Может быть, через два…

МУЖСКАЯ СОЛИДАРНОСЬ

Геннадий не терпел санатории. Советские санатории, где поправляли и укрепляли здоровье профсоюзные трудящиеся. Член профсоюза, если он честно платил взносы, не пьянствовал и правильно выступал на собраниях, включался в очередь на получение путевки в санаторий. Очередь двигалась медленно, годами, потому что путевок выделялось мало. Вон у нас сколько трудящихся! а санаториев – кот наплакал. К тому же, передовики производства. Как их выявляли, что они передовики – это особый, сложный вопрос, но к большим праздникам их выявляли, торжественно вручали им похвальные грамоты отличников соцсоревнования, с лиловыми печатями и портретами Ленина, и награждали внеочередными путевками в санатории. К тому же директор – он же радеет душой за всех профсоюзных трудящихся и на собраниях выступает больше всех, поэтому ему давали путевки каждый год. Чтобы отдохнул и поправил здоровье. Поэтому обычному, рядовому члену приходилось ждать долго. Но все же выделяли. И всегда неожиданно.

Работает член профсоюза, назовем его Иваном Петровичем, согнувшись над станком, вот уже двенадцать лет, и тут подходит к нему табельщица.

– Иван Петрович, – кричит она, перекрывая цеховый шум, – из профкома звонили, чтобы ты туда зашел. Зачем – не знаю.

И Иван Петрович, выключив свой станок и вытерши ветошью руки, идет в профком, что на втором этаже заводоуправления, рядом с директорской приемной, а там его встречает председатель профкома Петр Иванович, жмет ему замасленную руку и сообщает, что решением профсоюзного комитета ему выделена путевка в санаторий «Машиностроитель», восемнадцать дней, за тридцать процентов, я о твоем отпуске уже договорился в отделе кадров, путевка горящая, нам обком союза выделил, так что оплачивай, собирайся, и через неделю – в санаторий.

Нет, путевку в любой санаторий можно всегда купить за полную стоимость, но какой дурак будет платить по-полной, если можно за счет профсоюза? Что ли зря мы профсоюзные взносы платим?

А Иван Петрович сроду в санатории не был, отпуск всегда на даче проводил или в гости к свояку на Украину ездил. Жена совсем захлопоталась, собирая его в санаторий. И туфли нужно новые купить, и шляпу, чтобы перед людьми не стыдно было, и чемодан нужно приличный, наш вот совсем потерся.

А в санатории «Машиностроитель», что на берегу Плещеева озера, а вокруг – леса и воздух – не надышаться, не наглотаться свежести, ждет Ивана Петровича отдых, о котором только в книжках пишут. Врачи и медсестры – все в белых халатах, и с лица все красавицы, не то, что его жена – лахудра, и все добрые, внимательные и ласковые, правда иной раз в коридоре перед медицинским кабинетом приходится часами ждать, но это ничего, зато выслушают и назначат – ванны приятные, тепленькие, и всякие ультразвуки полезные, а если живот болит, то диету выпишут, с котлетками паровыми. Сколько Иван Петрович себя помнит, никогда и никто о нем так не заботился. Поселили его в двухместный номер, с хорошим мужичком из Череповца, есть, с кем поговорить за жизнь. Вот и потекла райская, неторопливая санаторная жизнь. Утром проснулись, умылись, не торопясь пошли на завтрак в столовую. А там девицы молодые, с тележками развозят по столам на выбор – хочешь – творожок со сметаной, хочешь – рыбу отварную. И салфетки на столах чистые, и музыка играет. Вот бы дома так! Только дома всё не так. Шваркнет жена на стол на кухне тарелку с кашей перловой, Иван Петровича, когда он служил действительную в Уральском военном округе, два года кашей кормили, возненавидел эту кашу на всю оставшуюся жизнь. После обеда – медицинские назначения. Ванна углехлорводорная, или как там ее называют, тепленькая, приятная, Иван Петрович сначала стеснялся голышом перед девицами молодыми, что ванны обслуживают, а потом привык, только ладошкой заслонялся. Потом прогревания разные, очень приятно. Массаж делают тоже женщины, ну, не совсем молодые, но очень симпатичные. Не заметишь, как время обеда наступает, опять там же в столовой, и опять на выбор, хочешь – борщ, хочешь – суп картофельный, а на второе – котлетки паровые с картошечкой, и можно добавки попросить – принесут вторую порцию. После обеда сам Бог велел поспать пару часов под уютный рассказ соседа о жизни. Четыре часа пополудни, солнце уже клонится к вечеру, так бы и лежал в постели до ужина, но… врачиха прописала прогулки на свежем воздухе, и Иван Петрович, кряхтя, поднимается. А в прогулочном парке, что между вторым и третьим корпусом, уже гуляют отдыхающие. Гуляют по дорожкам между цветочными клумбами и кустами, раскланиваются встречным знакомым, за одним столом оказались в столовой, сидят на скамейках. Сосед Ивана Петровича по комнате, Николай из Череповца, уже подцепил молодуху, рассказывает ей что-то, а она заливается смехом. Ивану Петровичу немного завидно, что не получается у него так вот, легко познакомиться с женщинами, не умеет он мелким бесом подкатиться и завести разговор о каких-нибудь пустяках, что так нравится им. Со своей будущей женой познакомился он случайно, на дне рождения у приятеля. Посадили его рядом с молодой девицей. Он уж краснел, тужился, все думал, какие слова ей сказать, выпил для храбрости и наконец, решился:

– А разрешите с Вами познакомиться. Меня Иваном кличут, можно просто Ваня.

А она улыбнулась и просто сказала: Евдокия, – и протянула руку.

Оказалось, что живут они на одной улице и работают на одном заводе. Был тогда Иван парнем видным, фотография на доске Почета висела, а Дуня в соседнем цехе работала и была огонь-девицей. Иван Петрович и оглянуться не успел, как в женихах оказался. Свадьбу сыграли комсомольскую, в клубе завода.

Совсем замечтался в воспоминаниях Иван Петрович, гуляя по парку. А время уже к ужину, все отдыхающие в столовую потянулись. После ужина – кино бесплатное, «Кубанские казаки» показывали. Иван Петрович уже смотрел его три раза, но пошел еще раз. Хорошее кино, веселое. А после кино, уже стемнело, танцы под радиолу. Сам Иван Петрович танцевать так и не научился, какие танцы после станка, согнувшись целый день! Но посмотреть, как люди танцуют, интересно.

Так вот и проходят дни, а к концу поздоровевшему, два килограмма прибавил, так не хочется ему возвращаться в свой Павловск…

***

Геннадий планировал провести отпуск этой осенью в Ленинабаде. Они уже ездили со Светланой на своей машине, через Ташкент, Беговат – в Таджикистан. Ленинабад, в прошлом – Ходжент – вполне современный город, не утративший обаяния Востока, на берегу Сыр-Дарьи, очаровал их. Аму-Дарья, запруженная плотиной, умеряет здесь свой бег, осаждает горную муть, согревается под южным солнцем. Они легко устроились в гостинице «Ходжент», в недорогом, благоустроенном номере и две недели блаженствовали. Ухоженный песчаный пляж, чистая, прохладная речная вода, прозрачный, ничем не замутненный воздух. Живописные, доброжелательные таджики хорошо говорили на русском, Геннадий познакомился на пляже с одним из них, инженером из Курган-Тюбе. Абдулкарим приезжал сюда каждый год и был влюблен в древний город. Он рассказал Геннадию более чем двухтысячелетнюю историю этого поселения на шелковом пути. А еще они с Абдулкаримом устраивали соревнования по бегу на песке пляжа. Отмерялась дистанция, собирались болельщики. Абдулкарим был моложе Геннадия на десяток лет, азартный, горячий восточный человек, и Геннадий старался не вырываться вперед, к восторгу зрителей их поединки заканчивались вничью. В сентябре среднеазиатское солнце умеряет свой жар, с окружающих гор стекает прохлада, а горы, тонкой кистью нарисованные на фоне незамутненного облаками неба, окрашены безупречной чистоты красками – голубыми, сиреневыми, фиолетовыми. А местный базар – чудо роскоши и дешевизны, даже по среднеазиатским меркам, и они объедались виноградом, персиками и прочими дарами щедрой таджикской природы.

И в этом году Геннадий собирался провести отпуск в ленинабадском филиале рая на земле, да еще по пути побывать в Самарканде… а тут позвонили Светлане из Алма Аты, из института, где она состояла в аспирантуре, училась заочно, конечно: в сентябре ей обязательно нужно сдать экзамены, иначе грозит отчисление. А как же отпуск?

– Ну, ничего не поделаешь, Генночка, – сказала жена. – Я уже всё продумала. Устроим так: я за две недели управлюсь с экзаменами, а ты побудешь в санатории «Ала Тау». Я уже договорилась насчет путевки для тебя.

Удивительное свойство женщин – втихомолку, за спиной мужчины, привыкшего самостоятельно определять свою судьбу, всё продумать и устроить, поставить тебя, как последнего дурака, перед фактом, – думал Геннадий. Зачем ему, здоровому и энергичному мужику этот санаторий? Ходить но дорожкам с инвалидами и отращивать пузо? Для него каждый отпуск – это возможность оторваться по-полной, набегаться, наплаваться, увидеть новые края. Сбросить со своей спортивной фигуры еще пару килограммов. Но спорить со Светой – дело безнадежное. Ладно, что-нибудь придумаю на месте, – решил он. Экзамены в аспирантуре для Светланы очень важны. Конечно, кандидатское звание не прибавит ничего, но тема диссертации очень интересна ей. В общем, чем бы дитя не тешилось…

Санаторий находился недалеко от Алма Аты, в предгорьях Заилийскиго Ала Тау. Чистенький уголок природы в окружении садов. Геннадию отвели светлую палату на двоих. Одно место было уже занято, на кровати сидел небольшого роста, кругленький мужичок. Близко посаженные, настороженные глаза под кустистыми бровями, ежик жестких волос, остренький носик делали его похожим на Братца Енота из Сказок дядюшки Римуса. – Здравствуйте, – сказала жена. – Меня зовут Светлана, а вот он теперь будет Вашим соседом по палате. – Она указала на Геннадия, точно привела она малого, несмышленого ребенка, не способного представиться самому.

– М-миша, – вскочил с кровати Братец Енот, торопливо что-то проглатывая и неуклюже разводя руками.

Миша уже девять лет работал слесарем-ремонтником на заводе в Павлодаре. Работа беспокойная, всегда что-то у них ломается, а на ремонтников покрикивают, точно они в поломке виноваты, и в выходные порой приходилось работать. Вот так, умаешься на работе, домой приходишь, а Катерины еще нет. Катя медсестрой в больнице работала на полторы ставки, приходила поздно, злющая, как мегера. Санитарок в больнице не хватало, сестер заставляли и горшки выносить и всяко такое. Дома два оболтуса, целый день по улице болтались, уроки не выучены, да муж на диване развалился. Конечно, на них зло срывала: с работы без-рук-без-ног приходишь, и к плите становиться надо. А в квартире от мусора не пройти, от вони не продохнуть.

Квартира у них на первом этаже, хрущевка двухкомнатная, Мише на заводе выделили, в подвале вечно канализацию прорывало. На ругань Катькину Миша не отзывался, похлебав что жена сварганила, уходил во двор с соседями козла забивать. Нет, к пьяным компаниям Миша не прибивался, ни на работе, ни во дворе, правильным мужиком он был, всю получку домой приносил, только Катька не ценила этого. На заводе передовиком считался, на собрания исправно ходил. И вот за это наградили его в профкоме, путевку в санаторий выделили. А в санаториях Миша никогда не был, и все ему здесь понравилось – не то слово!

– Я вижу, Миша, вы человек серьезный, поря- дочный, – сказала Светлана. – Я теперь спокойна за Геннадия. Вы уж за ним присмотрите, я на Вас надеюсь.

Чувства юмора, видимо, Миша был лишен полностью, слова Светланы принял за чистую монету. Суетливо поправив выбившуюся рубашку, он закивал головой енота.

– Будьте спокойны, Светлана… как Вас по батюшке? Сергеевна. Я тут уже кое с кем познакомился, люди все положительные, сурьезные, все будет в порядке.

Оставаться весь день в этой санаторной скучище, ходить по дорожкам, заполненным пижамной неторопливостью, Геннадий, конечно не мог. Наскоро позавтракав, он одевал свои баскетбольные кеды и отправлялся в горы.

Предгорье Ала Тау густо заселено яблоневыми садами. В прошлом веке воронежский садовод Егор Редько привез сюда, в окрестности казачьей станицы Верной, саженцы апорта – старинного балканского сорта яблок. Местный мягкий и сухой климат среднегорья пришелся по вкусу саженцам, плоды апорта покрупнели до размера детской головы и туго налились янтарным соком. Старинный сорт пережил второе рождение и стал называться алмаатинским апортом.

Сбор яблок уже прошел, но кое-где на верхних ветвях остались пропущенные. Ранее листья заслоняли их, а теперь деревья теряли листву, и затеявшееся великолепие обнажалось грешной янтарной невинностью, румяными девичьими щечками. Если яблоньку потрясти за ствол, окончательно созревший мячик срывался со стебля, начинал метаться среди ветвей, и Геннадий метался внизу, пытаясь поймать его неловкими руками. А озорник в последний момент отскакивал в сторону и прятался в густой траве: давай поиграем в прятки. Найди меня!

Яблоневые сады заканчивались, и Геннадий карабкался по крутым лбам травянистых холмов. Все круче, с выступающими скалами, с крутыми щебенистыми осыпями. Если остановиться, перевести дыхание, то внизу откроется захватывающая дух панорама. Вон там, внизу светлым овалом среди зеленой кипени садов обозначился его санаторий, а дальше, теряясь в сиреневой дымке, выступая острыми шпилями зданий, протянулась Алма Ата, справа тоненькой ниткой, теряясь в зеленых склонах, бежит дорога на Медео, знаменитый высокогорный каток. Но всё, хватит мечтаний, вперед, в горы! Все круче, и вот в тенистых лощинах стали появляться пятна снега. Солнце повернуло с западу, ноги стали гудеть, наливаться усталостью, пора поворачивать. Очень весело спускаться по осыпям. Мелкий камешник податливо проседает под ногами, и Геннадий, как лыжник по склону, зигзагами катится вниз. Труднее на тропках, отпотевших под солнцем, можно поскользнуться, отшибить зад, скатиться кубарем, и Геннадий сторожко, боком обходил опасные места. К санаторному обеду он опоздал, ну и бог с этим обедом, он был сыт сегодня божественным нектаром – соком апорта. К четырем часам Светлана должна была освободиться от лекций и экзаменов, и Геннадий на машине, она припаркована у санатория, ехал в город. В квартире Валентины Петровны вкусно пахло пирогами, и хотелось остаться на ночь, но за путевку было заплачено, и Геннадий тащился к ужину в Ала Тау. Миша вечером пытался что-то рассказать ему о прелестях санатория, но Геннадий, утомленный горами, опьяневший от горного воздуха, засыпал, едва коснувшись подушки, чтобы утром проснуться свежим и проложить новый маршрут – к Медео, к Кок-Тюбе, к ущелью Алма-Арасан.

Миша с подозрением и неодобрением относился к отлучкам Геннадия, вопросов он не задавал, но в простодушных глазах Братца Енота сквозило недоумение: зачем и куда можно было бегать от тихого, безмятежного счастья санатория.

На десятый день Светлана покончила со своими аспирантскими делами, и было решено: снимаемся с якоря, отправляемся в Самарканд. Геннадий привез Свету – выписаться из санатория, забрать вещи.

– Здравствуйте, Миша, – сказала Света. – Ну как себя вел мой муж?

– Да всё хорошо, Светлана Федоровна, – с собачьей честностью выпалил Миша.

–Сергеевна, – поправила Света.

– Ну, да, Сергеевна. Мы с Геннадием Вашим утром встанем, у-моемся, по-завтракаем. И целый день ходим тут. В шашки поиграем, а тут уже обед.

– Да что Вы, Миша! Он же с раннего утра уходил от Вас, – изумилась Светлана.

– Ничего не знаю, Светлана Семеновна, – побледнел Миша. – Мы с утра встанем, у-моемся, по-завтракаем и цельный день…

– Миша, Вы что-то путаете, – настаивала Светлана. – Геннадий каждый день приезжал ко мне в Алма Ату.

Миша побледнел еще больше, но упорно продолжал настаивать на своем:

– Ничего не знаю, мы с утром встанем, у-моемся, по-завтракаем и так цельный день…

Они ехали из санатория, и Светлана восхищалась:

– Да, вот это – настоящая мужская солидарность!

ЭКСПРОМТ

Всякий экспромт должен быть тщательно подготовлен. Я, право, не знаю, кто из великих властителей дум первым произнес это заклинание, но мой старый друг Валентин Коробов любил его цитировать.

Саша Певцов появился у нас на фирме на очередном совещании, наш шеф Николай Семенович Волков представил его нам.

– Господа, наша фирма много сделала для развития строительства в стране, – Волков обожал высокий штиль в своих сентенциях, – а теперь настало время, так сказать, внешнеэкономической деятельности. Высокие технологии европейских фирм – это то, что ждет наша российская индустрия, и мы это сделаем. Я учреждаю у нас отдел внешних связей, и возглавит его Александр… Саша… как тебя по батюшке? Можно без отчества? Александр Скворцов. Не Скворцов, а Певцов? Ну, ладно, Певцов так Певцов.

Наша строительная фирма называлась Металлострой. Пять лет тому назад, в девяносто втором, когда рассыпалось наше Министерство, Николай Волков, бывший тогда заместителем управляющего строительно-монтажного треста, собрал нас пятерых, давно знакомых по строительным делам, и предложил объединиться в товарищество на паях. Доброе русское дело, так именовалось тогда, на заре новой эры, то, что теперь мы называем презренным заморским словом бизнес. Мы сняли три комнаты в здании треста и пообещали управляющему сотрудничество и помощь в новых, неизведанных делах. Вот так вот, не топить друг друга, а оказывать добрую товарищескую помощь – тогда, пять лет тому назад, мы были еще романтиками, молодыми и голодными, и наше дело пошло. У нас были старые, наработанные связи с заводами и строительными управлениями, мы мотались по стране и находили заказы. Правительство Силаева, первое российское правительство, объявило программу строительства зернохранилищ по стране, и наш Металлострой заработал на строительстве зернохранилищ первые деньги. Группа советских войск в Германии в спешном порядке возвращалась на родину, и мы строили для них казармы и военные городки. Скоро нам стало тесно в трех комнатах, и мы заняли целый этаж в трехэтажном здании треста.

Славные, разбойные девяностые годы. Как-то неожиданно всё стало бесхозным, ничейным в нашей бывшей великой стране, всё, бывшее всенародным, а теперь оказавшееся приватизированным, продавалось и покупалось. Эшелоны с металлом, ставшим в одночасье никому не нужным, со строительными конструкциями, лежавшими горами на остановившихся стройках, устремились в заграницу. Япония, возрождающаяся Европа, просыпающийся Китай скупали российское всенародное богатство по бросовым ценам. Продавалось всё. В том числе идеалы. Идеалы служения Родине и народу. Продавали и мы то, что плохо лежало на наших заводах, торопились в сумасшедшей лихорадке распродажи народного добра, а взамен получали деньги. Лучшими деньгами были, конечно, доллары. Вот так к нам пришли деньги, сначала просто деньги, потом большие деньги.

Деньги портят людей. Если они, я имею в виду деньги, не заработанные или заработанные неправедными путями. Можете считать меня моралистом, но… вы помните Золушку, когда она еще не была принцессой, а служила злой мачехе? Какой обаятельной она была, старательной и трудолюбивой! Посмотрели бы вы на нее, когда она вдруг стала богатой Принцессой! Задавака и зануда. Всеми в королевском дворце командует и всеми недовольна. Сам Принц уже подумывает, как с ней развестись и жениться на другой Золушке.

Вот так же случилось с нами, былыми товарищами. Какими мы были старательными тружениками строительного дела! Искали работу, находили и делали ее. А теперь? Зачем надрываться, если деньги сами текут непрерывной струей? Изменился и наш шеф. За пришедшие к нам деньги мы купили старинный московский особняк, в престижном районе. Шеф обставил свой кабинет сомнительного пошиба антикварной мебелью и обвесил стены так же сомнительными копиями шишкинских картин. Отрастил бороду образца московского купечества прошлого века и приобрел неторопливость и важность в движениях. Теперь он принимал в своем кабинете нужных людей – прощелыг, обещавших непыльное и скорое обогащение, только нужно дать на лапу. Кому и сколько? О, это мы, Николай Семенович, устроим, не сомневайтесь!

Саша Певцов случайно попал в нашу фирму. Он не был прощелыгой и чувствовал себя неловко и стеснительно в новой своей ипостаси. Девятнадцатилетним мальчишкой Саша был призван в армию, и сразу попал в Афганистан. Ему повезло – остался жив, не ранен, не тронулся умом, не стал наркоманом, а после возвращения из Афгана был принят в Московский Иняз, на льготных условиях, как ветеран войны, на факультет испанского языка. Он не любил рассказывать об Афгане, «ничего хорошего, лучше не вспоминать», – повторял он, зато при упоминании об Испании Сашины глаза загорались ярким светом. Он был влюблен в Каталонию и в Барселону, влюблен в звучный, раскатистый испанский язык.

– Вы только послушайте, как это звучит: La lengua espanol e pura como del oro e sonora como la plata, – и звонкие, как колокольчики под дугой, звуки сыпались с Сашиного языка. Он, действительно, был чист, как золото, его испанский язык, и звучен, как серебро. Там, в Барселоне Саша познакомился с каталонской фирмой

“La ventana”. В переводе с испанского – окно. Окно из Европы.

– Простые, сердечные люди, – уверял он нашего шефа, – и очень хотят распространить свой бизнес на Россию. Понимаете, Николай Семенович, Каталония это не Испания или не совсем Испания. Так уж сложилось, что заносчивые кастильцы из Мадрида считают Каталонию провинцией, а каталонцев – неотесанной деревенщиной. Но все совсем не так. Каталонцы – очень трудолюбивый и не воинственный народ.

И наш шеф зажегся. Какая, в конце концов, разница – кастильцы, каталонцы – все они испанцы. Виват Эспанья! Страна благородных идальго и очаровательных Карменсит. Всё шло в дугу, даже интеллигентно-купеческая борода нашего шефа вполне могла называться эспаньолкой. Мы перебрасываем мост между Россией и Испанией. Обмен технологиями, обмен культурным наследием – как это подходило к солидному положению руководителя фирмы. Никакой суетливой беготни за строительными заказами, никакой строительной грязи на сапогах. Окно в Европу! Чистое и солидное производство европейских окон по европейским просвещенным технологиям.

Было решено, что в Барселону, на встречу с Ventan’ой отправляются трое – сам Волков, Саша и я. Почему я? Во-первых, потому что у меня был неплохой английский язык, пригодится в Европе, а во-вторых… другие члена нашего Товарищества как-то косо и скептически смотрели на очередное увлечение шефа. Посудите сами: организовать производство с нуля – это сколько же возни, нервов, поездок! Для чего усложнять себе жизнь, если можно жить и без осложнений? Еще не все продано в нашей стране, и на наш век хватит. А мне было тошно, хотелось нового и интересного. Вот таким я был, неправильным мечтателем. В строительство я пришел из заводского производства, и обычный для строительства беспорядок и бардак коробили меня. Мои попытки внести на строительную площадку заводскую организованность оканчивались ничем, и теперь я мечтал о линиях станков и прессов в чистом, ярко освещенном цехе. Я готов был дневать и ночевать там, чтобы наладить, пустить в работу этот проект. Окна, красивые и надежные, были нужны моей стране, они покупались за рубежом, и мы, наша фирма, должна была стать одной из первых производителей окон. Перспективы и масштабы кружили мне голову.

В аэропорту Барселоны нас встречали. Их было двое, с большим транспарантом “Metalostroy” и с растерянными глазами, ощупывающими прибывающих.

– Сеньор Пинеда! – замахал рукой издали Саша. Маленький, круглый испанец расплылся в улыбке и затараторил.

– Они очень волновались – еле успевал переводить Саша. – Потому что не знали точно, где у нас была

пересадка. Я им сообщил только время прибытия самолета.

Сеньор Пинеда занимался оконными переплетами и имел небольшой заводик на окраине Барселоны по их изготовлению. Оконные переплеты делаются из пластика или из алюминия. Алюминиевые переплеты тонки, изящны, благородны, в отличие от варварски грубого, толстого пластика, но у них есть недостаток – алюминий хорошо проводит тепло, и алюминиевые переплеты промерзают в суровом северном климате и потеют росой в климате помягче. Сеньор Пинеда нашел решение этой проблемы – он изобрел алюминиевый профиль с пластмассовой вставкой и получил на это патент. Казалось бы, что испанского сеньора ждал грандиозный успех, но не тут-то было. Барселонский заводик был маленьким, и он не мог конкурировать с монстрами оконного рынка – Rehau, Veka, Salamander. Те просто не замечали скромного испанца. И вот теперь у Пинеды появилась возможность открыть производство в России с ее безбрежной потребностью в хороших европейских окнах, и «Металлострой» готов был стать партнером в большом деле.

Второй испанец – Гарсия Хименес – горбоносый, долговязый, сухощавый, был партнером Пинеды и в совершенстве владел английским языком. Испанцам трудно с английским. Их раскатистые «р» и хриплые «х» трудно усмирить в картавом и гнусавом языке бриттов, и русский им милее, чем навязанный язык международного общения. В нашем пятиугольнике обозначились хорды-связи: Саша и двое каталонцев перебрасывались испанскими словесными мячами, я и Хименес общались по-английски. Только наш Волков не владел никакими языками, кроме крепкого русского. Он мог себе это позволить. Он был шефом.

Барселона – удивительный город, не похожий ни на какой другой город в мире. Мы прошлись по широченной набережной, и бронзовый колосс Колумб указал нам своим гигантским пальцем – вон из Испании! Но мы его ослушались. Мы прошлись по бульвару La Rambla с его живыми, застывшими в бронзе статуями, которые вдруг оживают и раскланиваются, если им бросить монетку. Мы, конечно, посетили все места, связанные с великим барселонцем Антонио Гауди – игрушечно-карамельный парк Гуэль, уже сто лет строящийся и так и недостроенный храм Sagrada Familia, пряничные дома Гауди, и я влюбился в Барселону, в беспечную, пылкую и щедрую красавицу-южанку. Да простят меня русские женщины! Грешен, я романтик и падок на женскую красоту.

А потом наши испанцы повезли нас на гору Монсеррат с храмом покровительницы Барселоны, заслоняющую город от северных ветров и северных варваров. Да, чуть не забыл, нас свозили на заводик сеньора Пинеды. Маленький, чистенький. Мне понравилась технология производства, и я уже прикинул, как ее усовершенствовать и разместить в просторных цехах завода в Киреевске, это в Тульской области, недалеко от Москвы. В розовых мечтах я уже видел себя ведущим инженером производства великолепных окон, если не на всю Россию, то, по крайней мере, на добрую её половину. Конечно, поездки в Барселону. Успех, слава. Нет, слава мне ни к чему, но успех – обязательно. И я должен выучить испанский! Звучный и раскатистый язык Сервантеса, Лопе де Вега и Гарсии Лорки.

В ноябре, спустя два месяца после нашей поездки мы ждали с ответным визитом Пинеду и Хименеса, чтобы окончательно определиться с договором о совместных действиях. И я лихорадочно учил испанский. Он оказался не очень сложным, если у тебя есть английский.

Встречали испанцев мы в нашем купеческом особняке, стол по-купечески ломился от бутылок и яств. Надо же пусть пыль в глаза скромным испанцам! Пусть знают, с кем имеют дело.

Наш шеф отлично знал свою роль за столом. Первому он предоставил слово нашему главному финансисту Бауману. Саша Певцов переводил его искусно формальную речь о международном сотрудничестве и дружбе между народами. Потом слово было представлено мне. Я встал с бокалом и начал:

– Еn Russia est una dicha…

На меня уставились недоуменные глаза.

– Саша, переводи! – мигнул я.

Саша встряхнулся. Он приготовился переводить с русского на испанский, а тут всё наоборот.

– В России есть такая пословица.

– Cien amigos es mehor, que cien dineros,

– Сто друзей… не имей сто рублей, а имей сто друзей – перевел Саша.

– Сreo, que ahora tenemos dos amigos mas,

– Верю, что теперь у нас стало на два друга больше,

– Los amigos se conocen en el caso,

– Друзья познаются в деле,

– Propongo a beber esto vino espanol por nuestra amidad e nuestro negocio comun,

– Предлагаю выпить это испанское вино за нашу дружбу и нашу совместную работу, – послушно переводил Саша.

– Que prosperen nuestras empresas!

– И пусть процветают наши предприятия!

Мой экспромт, хорошо подготовленный и выученный, оказался сюрпризом для обеих сторон и почему-то воодушевил всех. Раздавались крики: За дружбу! Por amidad! Salud! Вина не хватило, и Саше пришлось бежать в магазин. Ко мне подошел Бауман, он в свое время учился английскому в инъязе и в упор спросил:

– А теперь признайся. Где и когда ты выучил испанский?

Что я мог ему ответить? Что я такой талантливый, могу выучить язык за два месяца? Он все равно бы не поверил.

А что же с совместным предприятием по производству окон? Оно не состоялось, несмотря на выпитое вино и уверения в дружбе. Мои товарищи по «Металлострою» проголосовали против. Зачем им эта головная боль, зачем тратить деньги на сомнительное дело, если всё и так идет хорошо? А через полгода фирма «Металлострой» прогорела и закрылась. Я ушел раньше, не дожидаясь краха. Ушел на вольные хлеба. Но это уже другая история.

КРАСНЫЙ ДИПЛОМ

Герка сидел, обреченно ожидая своей очереди. Он ясно представлял себе, как это будет. Он развесит свои чертежи на доске, обернется к экзаменационной комиссии за столом и начнет заикаться, мучительно и отвратительно. Он не сможет внятно защититься, изложить суть своего дипломного проекта! И чем больше он об этом думал, тем больше деревенели ноги, все члены его безнадежного тела.

Заикаться Герка начал, когда служил в армии. Почему и как это случилось, он сам не понимал. Может быть, нагрузки, перенесенные испытания. Во всяком случае, чем дальше, тем больше развивалось это проклятое заикание. Заики – несчастные люди. Начинает заика говорить и видит впереди слово, на котором обязательно заикнется, ну, обязательно. И он судорожно ищет, как обойти это слово, чем заменить, и от волнения начинает заикаться уже на каждом слове. В глазах собеседника – жалость и неловкость, сочувствие, желание как-то помочь, и заика чувствует себя неполноценным, уродом. Отверженным. А слова, умные и простые, стучатся о ребра, не в силах вырваться из клетки. Герка перепробовал уже все методы. Не торопиться, делать глубокий вдох перед трудным словом, говорить нараспев. Но получалось карикатурно, и Герка ловил искры насмешки в глазах людей. Когда был один, он мог произносить длинные, умные речи, ни разу не заикнувшись. Вот с такой речью взойти бы на трибуну и ошеломить слушателей высоким слогом! В разговорах с родственниками и друзьями он почти не заикался. А вот появлялся незнакомый человек – и поднималось волнение и с ним – проклятое заикание. Сестра Нина откуда-то узнала, что это можно вылечить гипнозом. Только где найти этого гипнотизёра, чтобы вылечил?

Герка учился заочно в Уральском политехническом. Где Ельцын учился. Так уж получилось. Отца, бухгалтера посадили на восемь лет, нужно было зарабатывать деньги после школы. Все одноклассники поступили в институты, кто – в Караганде, в Горный, в Медицинский, в Педагогический, а те, кто учились в школе получше, ехали в Свердловск, поступали в там в Политехнический. Герка чувствовал себя обиженным. Ребята рассказывали, как шикарно они проводят время в Свердловске, а ему приходилось вкалывать в рабочей спецовке. Ну и пусть! Он всем покажет. Не хуже их станет инженером, только еще и настоящую заводскую школу пройдет. А тут загребли Герку в армию, три года – коту под хвост. Ребята уже оканчивали институты, а он отстал безнадежно. Но почему безнадежно? Герка сумеет их догнать, всем назло! Он же жил в такой стране, где все догоняли и перегоняли. Догнать и перегнать Америку! Пятилетку – четыре года! Увеличить надои крупного рогатого в два раза! Выполнить нормы на сто пятьдесят процентов! А почему бы Герке оставшиеся после армии три курса института не окончить за один год, работая при этом конструктором на заводе? Он научился спать по четыре часа в день. Мама будила его в три часа ночи, когда все спали, Герка обкладывался учебниками, делал контрольные работы, которые ему посылали из института, и выполненные посылал по почте в институт.

В декабре он поехал на сессию в Свердловск и за время сессии – за месяц сдал аж двадцать два экзамена и зачета. И почти все на отлично. И заикание Герке не мешало. Он садился напротив преподавателя и тихим голосом, доверительно, как доброму знакомому, рассказывал материал. Сдал бы еще, да сессия закончилась, преподаватели разъехались. В следующую сессию – весной, Герка сдал почти все остатки экзаменов, кроме двух, и осенью его допустили на дипломирование. Два оставшихся экзамена он сумеет сдать до защиты.

Их было четверо дипломников-заочников в отведенной комнате. Александр Иванович из Глазова, за пятьдесят возрастом, двое сорокалетних из Ижевска – Николай Афанасьевич и Артемий Никонович и Герка из Караганды, двадцатидвухлетний, в сыновья годится. Нет, Герку не шпыняли умудренные жизнью люди, Герка охотно помогал им с математикой, они все учились по семь-восемь лет и успели подзабыть эту проклятую математику.

Они все работали на инженерных должностях, и высшая математика была им совсем ни к чему.

Руководителем дипломного проекта у Герки был Мирмович Исай Моисеевич, с Уралмашзавода. Темой дипломного проекта была технология обработки валков прокатных станов. Герка был на Уралмаше и видел, как эти валки обрабатывают. Заготовки для валков – многотонные громадины, сначала отковывают на кузнечных молотах. Вот это зрелище! Раскаленную добела чушку краном, на цепях вытаскивают из печи и суют в пасть чудовищного молота. Молот отпыхивается паром и с адским грохотом плющит, кует заготовку, рассыпая снопы искр. А рабочий-кузнец, пигмей среди окружающих монстров, в брезентовой спецовке и синих очках орудует манипулятором, поворачивает раскаленную болванку, передвигает её. Герка разинул рот от удивления и восторга, и его чуть не сшибла проезжающая вагонетка, зазвенела пронзительно над самым геркиным ухом. Поковку, когда остынет, везут на вагонетке в механический цех и там обтачивают на токарных станках. А станок этот – как дом огромный. Токарь забирается на суппорт по лестнице, устанавливает резец, садится в кресло и только нажимает на кнопки, подводит резец к установленному в центрах валку и начинается обработка. Заготовка валка вращается медленно, и резец срезает стружку. Один проход, черновой, потом еще два прохода, последний проход – чистовой, и тонкая сиреневая нить стружки ползет и ползет, наматываясь на специальную бобину. Валок длинный, два с половиной метра, суппорт медленно движется вдоль, а токарь в это время, целых полтора часа просто сидит, скучает на своей седушке, пока не закончится проход. Герке тема показалась слишком простой и скучной. Всё ясно, нужно только рассчитать режимы резания, определить угол заточки резца для каждого из проходов, составить технологические карты. И он придумал – сделать специальный полуавтомат, работающий по программе и заменяющий токаря, установить его на суппорте. Рабочий только устанавливает резец, нажимает «пуск» на полуавтоматической приставке, и полуавтомат дальше всё делает сам. Герка нарисовал схему, чертежи приставки. Получилось восемь чертежей вместо положенных пяти, зато интересно. Мирмович рассеянно посмотрел на геркино творчество и подписал проект. А Николай Афанасьевич из Ижевска долго нудился:

– Ну зачем ты Гера, ищешь приключений на свою голову? У тебя в задании было изобретать полуавтомат? У меня такая же тема – обработка, так я по минимуму, все таблицы сделал, в четыре чертежа уложился и теперь поплевываю, жду, когда соберется комиссия. Думаешь, комиссия будет вникать в твои схемы? Или удивить их захотел? Да никуда они не денутся, выпишут нам дипломы и без твоих схем и полуавтоматов.

А Герке нужны были приключения на свою голову. Не любил он скучной, казенной работы.

Накануне объявленного, наконец, дня защиты диплома Герка зашел в деканат заочного отделения. – Вы знаете, – сказала ему методист. – У Вас получается диплом с отличием. Вам только нужно защититься на отлично. Красный диплом на заочном отделении – большая редкость. Нужно, чтобы четверок было не больше четверти. Всего два диплома с отличием получается на весь выпуск этого года. Вы уж постарайтесь. Не подведите, мы на Вас надеемся.

А зачем Герке диплом с красной корочкой? Он уже работал на инженерной должности, и диплом ему был нужен, чтобы в отделе кадров поставили галочку. А какого цвета диплом – красный или коричневый – не имело никакого значения. Только пощекотать самолюбие.

И вот теперь он сидел и ждал, как приговоренный ждет казни. Ну, – уговаривал он себя, – не получится защита на отлично, черт с ним, с красным дипломом, Николай Афанасьевич из Ижевска прав, никуда они не денутся, эти члены комиссии. Но ему предстояло предстать перед шестью парами немигающих глаз экзаменаторов, и сердце у Герки ухало куда-то вниз.

Перед ним защищался Николай Афанасьевич. Уверенный, проживший годы, он был жалок на этом лобном месте. Лепетал что-то невнятно, путался в цифрах, поправлялся. А как будет выглядеть он, Герка, тощий, голенастый, со своими никому не нужными схемами? Да суровая комиссия просто зарубит несчастного заику.

А ведь на него надеялся деканат! Отворилась дверь справа, и к Герке подсела Мария Федоровна, методист заочного отделения.

– Вы знаете, – тихонько и смущенно сказала она – Мы ошиблись при подсчете, у Вас одна лишняя четверка, и диплом с отличием у Вас не получается. Вы уж нас извините.

У Герки сразу осел внутренний напряг. Ему теперь совсем не нужно защищаться на отлично! Он почувствовал себя удивительно спокойно и как-то отстраненно. Эта комедия с защитой показалась Герке глубоко безразличной. И холодным комом стала обида. Столько стремился, мечтал, и всё прахом. Ну и плевал он на всё и на всех!

Герку вызвали, он развесил свои чертежи, взял в руки указку и, не глядя на комиссию, начал излагать скучным, будничным голосом. Он говорил, как потом оказалось, целых тридцать пять минут вместо положенных двадцати, ни разу не заикнувшись. Ему было всё равно.

Председатель комиссии прервал Герку.

– Достаточно. Есть ли вопросы у членов?

– Мне кажется, – сказал один из членов, – было бы интересно попробовать применить эту схему на практике…

– У меня есть вопрос, – сказал другой.

И он задал вопрос об углах заточки резцов. Совсем не по теме диплома, а их третьего курса. Герка ответил. Потом еще вопрос из третьего курса.

Герка понял, что этот зловредный хочет завалить его. Не выйдет! У Герки была хорошая память, и он ответил на коварный вопрос.

– Я думаю, вполне достаточно, – сказал председатель, оборвав зловредину. Тот пытался подкинуть Герке еще один вопрос.

Геркины старшие товарищи по дипломированию сидели с раскрытыми ртами от удивления. Герка ни разу не заикнулся, ни разу не споткнулся!

Герка свернул чертежи подмышку и медленно шел по коридору, опустошенный, как это бывает, когда достиг цели, а дальше – пустота, и не нужно больше никуда стремиться. Его догнала сияющая методичка.

– У Вас красный диплом! – объявила она. – Тот из комиссии ведет «Учение о резании метал- лов». Так он Вашу четверку переправил на пятерку. Я Вас поздравляю!

Герке потом никогда не понадобилась красная окраска его диплома. Но заикание резко пошло на убыль, и он понял для себя главное: перед любым жизненным экзаменом резким волевым усилием выброси из себя волнение, взгляни в себя, и если там, внутри есть правота и уверенность в принятом решении, смело иди вперед и ничего не бойся.

УТРО

Евсей встаёт рано, далеко до света. Он давно проснулся и теперь лежит и думает. Подниматься ещё рано, а сна нет. С вечера шёл снег, и в окнах брезжит снежным полусветом. Снежинки спускались на землю со звёздной высоты, и, когда долго и беззвучно летели, они пропитывались светом звёзд, собирались в мягкие комочки, и теперь лежат девственным покрывалом и светят этим тихим звёздным светом, мириады крохотных звёздочек. Снег, когда летел, вобрал в себя все звуки, и теперь над деревней в очищенном, хрустальном воздухе – ватная тишина. Евсей осторожно, чтобы не разбудить жену, ворочается с боку на бок. Нужно бы уснуть, поспать ещё часок. Он знает, что для этого нужно подумать о чём-нибудь хорошем, тёплом, тогда утренний сон опустится, приснится светлое и радостное, но мысли лезут какие-то корявые. Нужно починить калитку, отвалилась одна петля, Катерина не может толком закрыть её, а Шарику только и надо – выскочить на улицу и шляться по полдня по деревне, от дочери из города давно нет вестей, не заболела ли? И сна всё нет и нет. Когда Евсей был помоложе, он любил летать во сне. Это у него получалось очень просто и легко, нужно хорошо сосредоточиться, напружиться, оттолкнуться, и взлетаешь, паришь над землёй, утром просыпаешься радостным, полным сил,

и хочется сделать всем людям хорошее и доброе. А теперь вот не спится старику. И когда же настанет это утро? Жена тихо похрапывает рядом, вот ведь, когда была молодой, не храпела, а теперь располнела, раздобрела… Он снова поворачивается от жены к окну. А в окне – малиновый отсвет. Это тракторист с фермы, – радуется Евсей, – уже встал пораньше и заводит снегочистную машину, очистить дорогу. Значит, можно вставать и Евсею. Он выпрастывает из-под одеяла и спускает худые ноги на пол. За ночь изба выстыла, холодный пол обжигает подошвы, и нужно побыстрее затопить печь. У Евсея всё заготовлено с вечера, открыта вьюшка, и береста загорается ровным, коптящим пламенем, охватывая лучинки, потом полешки покрупнее, и вот уже молодой, буйный огонь забился, загудел в топке. Огненному зверю тесно в печке, он озорничает, высверкивает яркими лучиками в щёлки, рвётся в трубу, и Евсей усмиряет его, прикрывая поддувало, пока, укрощенный, он не запоёт ровную, уютную песню, гимн домашнему теплу и жизни. Теперь нужно принести утреннюю охапку дров, и Евсей влезает в мягкие, обрезанные покороче валенки. Шарик в нетерпении скулит, царапается в дверь, с радостным лаем носится вокруг хозяина.

– Тише, ты, разбудишь Катерину, достанется нам с тобой обоим!

Снег только родился, лежит лёгким, младенческим пухом на крыльце, на склонённых ветках, бережно окутал

голые, торчащие кусты, сравнял, загладил все острые углы и проблемы. Люди и звери! Давайте начнём сначала! Давайте начнём жить новой, светлой и чистой жизнью! Евсей улыбается наивному снегу. Утро только занимается, посветлело небо на востоке, гася свечи иглистых звёзд, и серые тени ложатся на девственный снег, косой синей тенью угадывается заглаженная тропинка к поленнице. Евсей будет чистить её потом, когда поднимется солнце, и снег ослепительно засверкает изменчивым калейдоскопом разноцветных искр.

Вообще-то он человек городской, всю взрослую жизнь, с шестнадцати лет проработал на заводе. Его руки привыкли к молоткам и слесарным зубилам. Инструмент у Евсея прирастает к рукам, становится их продолжением, легко и споро делает всякую железную работу. Только за пять лет до выхода на пенсию молоденький начальник цеха перевёл Евсея в мастера, и сразу непривычно, неуютно стало его натруженным рукам. И тогда они с Катериной завели дачу. На заводе выделяли землю под садовые участки, Евсей поначалу отказывался, но Катерина настояла. И откуда только в городском рабочем человеке пробудилась эта крестьянская тяга к земле? К концу пятницы нетерпение охватывало Евсея, скорее бы конец работы, и на стареньком жигулёнке – на дачу. Как изголодавшийся по хлебу, набрасывался он на работу. Копал землю, сажал яблони и смородину, растил вместе с Катериной плоды земные и строил свой первый в жизни дом. Тесал топором, пускал рубанком весёлые пахучие стружки, сыпал янтарную опилочную крупу. Дерево, живое и тёплое, захватило Евсея. Он трогал ладонями оструганные доски и поражался бесконечной фантазии древесных рисунков. Великий художник – природа ни разу не повторяется в своих творениях. Вот возьмешь старую, серую от налета времени доску, снимешь рубанком шелуху, и заиграет деревянная палитра узором прожилок. А то, что они с Катериной выращивают на грядках – пузырчатые огурцы, рубиновая редиска – всё необыкновенно вкусно. Разве в городском магазине купишь такое?

Когда пришёл срок Евсею выходить на пенсию, понял он, что не сможет жить в бетонной городской квартире, да ещё колгота с дочерью и зятем. Добро бы внуки появились, ан нет, не дает им Бог. Понятное дело, лето будет проходить на даче, но лета-то всего четыре, ну, пять месяцев. А остальные месяцы что делать? Удавиться можно от безделья и тоски! И тогда они с Катериной присмотрели эту избу на краю деревни, рядом с лесом, шестьдесят верст от города. Скрепя сердце, продали дачу, что-то добавили дочь с зятем. Изба была запущена, стояла без хозяев, но срублена была в своё время добротно, стояла на фундаменте, и её брёвна отзывались на стук топора здоровым гулом. Нужно было приложить к ней руки, и всю весну и половину лета Евсей обновлял и оживлял свой новый дом. Перебрал потолок, подлатал крышу, уплотнил окна, перестелил пол и переложил разваливающуюся печь. А потом заново оттесал и отстрогал изнутри потемневшие брёвна стен, и дом зажегся тёплым светом. Это было радостное время. День пролетал незаметно, и Евсей засыпал с грузом благословенной усталости, спал без сновидений, просыпался утром счастливый и бодрый, потому что впереди – целый день труда, и этой работы хватит на несколько лет! Нужно будет украсить окна деревянным кружевом наличников, пристроить летнюю веранду, переделать баню и ещё многое другое, лишь бы хватило сил и здоровья. В начале июля они с Катериной оставили дочери городскую квартиру и окончательно переселились в деревенский дом, пахнущий свежей краской.

***

Евсей бороздит валенками снежную целину, несет охапку дров в избу. Печка весело потрескивает, от неё пошло доброе домашнее тепло, прогревается изба, и Евсей отправляется на свидание с Лесом. Это у него обязательный утренний ритуал в любой день, если только не льёт дождь или неможется ему самому. Лес подходит близко к дому, заглядывает в окна, и кажется иногда, что весь остальной мир с бестолковой людской суетой далеко-далеко.

Лес – живет переменчивой и чуткой жизнью. Начало весны, снег на полях уже сошёл, а в Лесу он ещё лежит в тени под елями, густо усыпанный опавшими иглами. Но уже поднялись, тянутся к теплу и свету зелёные веточки черники, бледные травинки поднимают бугорками прошлогоднюю листву, пробивают её. На полянах изумлённо глядят на мир кукольные голубые глаза лесных фиалок, а ландыши столпились тесным кругом, вытянув воротники широких листьев, и готовятся явить окружившим деревьям чудо – гроздья невесомых фарфоровых чашечек. Берёзы стоят голые, сквозистые, стесняясь женской белизны своих стволов, и ждут повеления свыше. Оно приходит, и однажды утром тончайшая зелёная сеть накинута на берёзовую рощу. Это ещё не листва, это – её ожидание, а завтра, разбросав клейкую кожуру почек, полезут, расправляясь, крылышки тонких листочков. Значит, пришла Зелёная весна, и скоро белой кипенью оденется черёмуха, наполняя Лес дурманящей сладостью. Только дуб упрямо будет стоять чёрный и угрюмый, раскидав узловатые руки, не одобряя легкомысленных торопыг-соседок, но скоро сдастся и он, покоряясь безудержному весеннему сумасшествию.

А когда налетит шальной ветер с запада, Лес всполошится, зашумит недовольно, замашет еловыми лапами, отчаянно затрепещет, затрещит листьями осин, заскрипит суставами старух-сосен.

А ветер злится, срывает ветки, ломает вершины.

Лес сопротивляется насильнику, цепляется за жизнь жилистыми корнями, гнётся. Но ветер совсем озверел, свистит и воет, и тогда, тяжело вздохнув, ложится исполинская ель, ломая молодую поросль, высоко взметнув свои старческие руки-корни. Получив жертву, ветер злорадно взвизгивает и мчится дальше, унося клочья туч, творить своё беспощадное зло, а Лес тихо оплакивает потерю каплями слёз, стекающих с поникших листьев. Но лесная молодёжь не может долго тосковать. Вышло солнце, и заиграла разноцветная радость в дождевых каплях, расправились и потянулись к солнцу молодые листья.

Очарованье леса переполняло Евсея, рвалось наружу, ему хотелось передать его другим, поделиться с людьми своим богатством, и он однажды решился. Собравшись с духом, положил перед собой чистый лист бумаги и твёрдыми, крупными буквами вывел первую фразу: «Утреннее солнце позолотило верхушки деревьев». Эту фразу он долго сочинял, и она получилась красивой и поэтичной. Но дальше дело не пошло, как он ни тужился, получалось коряво и скучно. Столько красоты накопилось в его душе, сколько красивых, нужных слов сложилось там, в лесу! Почему же на бумаге получается какая-то казёнщина? Почему-то у Тургенева все слова простые и незамысловатые, а складываются в музыку. Значит, есть какой-то волшебный секрет в этом кажущемся простым деле, а ему, Евсею это не дано. Он тяжело вздохнул и спрятал злосчастный листок подальше в ящик.

Осенью уставший Лес тихо грустит, вспоминая о летних безумствах, готовится отдохнуть, накопить сил для нового весеннего обновления. Лето отошло сизой россыпью черники, брызгами малины и земляники, дятлы уже расправились с урожаем шишек, расшелушив, раскидав их вокруг, и Лес выкладывает свои последние богатства. Тихим пламенем рдеют гроздья рябин, и золотым факелом пылает молодая берёзка. У Леса накопилось за лето много охры и киновари, он щедро разбрасывает мазки своей кисти на клёны и осины, охряным лиственным покрывалом бережно устилает мхи, прячет от людского глаза пропечённую шляпку боровика. Хмельные, густо настоянные запахи плывут над раскинутой скатертью прощального пира. Всё без остатка выложил Лес на последний праздник уходящего лета. Скоро-скоро зарядят тоскливые осенние дожди, черным рваньем обернется палая листва, померкнут праздничные краски, долго и скорбно будет стоять лес в безнадежном ожидании первого снега.

***

Зимний Лес не спит, только притворяется спящим, поглядывая на Евсея сквозь смеженные еловые ресницы. Чёрные ели замерли, выстроились в траурном карауле, высоко вытянув в светлеющее небо пики вершин и приспустив тяжёлые снежные лапы. Подойдёшь к такой красавице поздороваться, а она, озорничая, опрокинет на тебя снежную лавину и замашет в беззвучном смехе освободившимися крыльями. Цепочка свежих кабаньих следов наискось пересекает тропу. На дне снежного ровика – мелкие поросячьи копытца. У кабанов – строгий порядок. Впереди идёт секач, а за ним, по росту, морда к хвосту, не отставая, – вся кабанья семья. Сегодня Евсей наденет свои старенькие лыжи и вдосталь находится, набегается, наглядится на ослепительный серебряный наряд Леса. Когда он был помоложе, гонял по лыжне, был даже в сборной завода, там, на лыжне и встретил Катерину, тоненькую, как тростинка. Каким лёгким он был! Для него ничего не стоило оттолкнуться, оторваться от земли и полететь. Евсей останавливается от неожиданности. Ощущение полёта, когда сердце сладостно замирает в лёгком парении – это так знакомо и явственно, так недавно было! И было ли это на самом деле или приснилось? В сказочном, зачарованном лесном мире сон и явь, реальность и мечты смешались, переплелись, и он не может отличить одно от другого. Это с ним случилось сегодня ночью. Как в молодости, он летал во сне, и сердце сладостно замирало в полёте.

Занимающаяся заря бросает золотистые отблески на снеговые подушки, и сиреневые тени пролегли между ними. В просвете деревьев встающее солнце нежно-

розовыми, жемчужными красками расписывает крышу их с Катериной дома, и дым высоким, недвижным столбом поднимается к голубеющему небу. День будет удачным.

Content

Эдуард Дипнер
Горошины