Роберт Эсташ

ТАК ГОВОРИЛ ШИВА

Тем летом мне случилось получить приглашение отужинать в Вэлкам-клубе при Выставке в Эрлс-корте вместе с одним моим знакомцем-медиком и несколькими его коллегами. И вот один из них, некий доктор Лорье, многообещающий молодой человек, несмотря на юные годы ставший уже признанным специалистом по душевным болезням (в тот вечер он как раз отмечал назначение в одну из крупнейших лондонских лечебниц для умалишенных), рассказал нам следующую занятную историю.

— Должен заметить, мистер Белл, — начал он, — причуды человеческого разума — область весьма обширная и доселе не исследованная. Скажем, недавно я столкнулся с примечательным и ужасным случаем умственного расстройства. Что любопытно, больной не опустившийся отщепенец, а джентльмен, вхожий в лучшие дома. Он не женат, владелец прелестного поместья в провинции. Детство и юность он провел в Индии — там он и помешался на теме, которая ныне выросла до ужасающей в своем величии мономании.

— Вот как? Прошу же, расскажите, пожалуйста. Если, разумеется, это не будет идти вразрез с медицинской этикой.

— Едва ли я заговорил бы об этом человеке, не будь у меня намерения поведать, насколько возможно, его историю.

— Знакомы мы уже много лет — точнее, много лет встречаемся в городе то здесь, то там. Но недавно ко мне зашел его племянник, весьма озабоченный состоянием здоровья дядюшки. Дело в том, что оный дядя уже много лет как буквально помешан на некой смеси теософии и спиритизма, со всеми их махатмами и прочей ерундистикой. Разумеется, он свято верит в свой дар говорения с духами и регулярно устраивает различные представления самого странного рода.

— Но позвольте! Подобное помешательство — совершенно невинно, и вы не вправе называть человека безумцем только из-за его убеждений. Ведь тогда сотням наших с вами современников место в желтом доме!

— Разумеется, оно невинно — ровно до тех пор, пока не переходит границы глупостей наподобие столоверчения или материализации духов. Но не когда увлечение (или же скажем прямо — помешательство) ведет к совсем иным практикам, многие из которых, как в нашем случае, несут даже непосредственную угрозу жизни и здоровью человека.

— Разумеется. Значит, его убеждения превратились в некое странное наваждение? Но как?

— О… Видите ли, мой пациент некогда увлекся индуизмом настолько, что даже получил жреческое посвящение. Разумеется, он поддерживал тесные связи с другими… жрецами, особенно с одним брамином высокой степени посвящения, владельцем примечательной скульптурной группы, изображавшей Тримурти, индостанскую Троицу — то есть Брахму, Вишну и Шиву. И вот неким неизвестным мне образом мой пациент сумел заполучить одну из статуй — а конкретно, статую Шивы, которую он увез в Британию и поместил в картинной галерее своего поместья. Еще тогда, надо сказать, он верил, что идола вручила ему сама судьба, и приписывал статуе некие божественные или, по крайней мере, сверхъестественные качества. Теперь же его помешательство дошло до того, что идол с ним якобы заговорил — на хинди, разумеется. Это мне поведал его племянник. Как и то, что бедняга каждый вечер преклоняет перед своим богом колени, и тот отдает ему распоряжения на грядущий день. Эти приказы абсолютно бессмысленны, даже безумны. Следуя им, мой пациент почти растратил свое немалое состояние, выбрасывая огромные деньги на украшение омерзительного идола — рубины, сапфиры, бриллианты, золото. Он полностью отказался от своей воли, руководствуясь лишь «приказами» идола. Есть и еще кое-что. С этим моим пациентом проживает его племянница — милая юная леди, которой он всегда весьма симпатизировал. Теперь же все резко изменилось: он гонит девушку прочь, всячески третирует, даже угрожает убить ее — как он утверждает, в наказание за предательство, о котором ему сообщил, как и следовало ожидать, бог Шива. Юноша, обратившийся ко мне за помощью, помолвлен с бедняжкой и конечно, волнуется за нее; однако беда в том, что юная леди глубоко привязана к своему дяде и отказывается подтвердить обвинения в его адрес. Например, отрицает, что тот грозил ей смертью, — несмотря на то, что это было сказано в присутствии молодого человека, племянника. Итак, требуется беспристрастный вердикт врача — на этом настаивают друзья и родственники бедняжки. И завтра я отправляюсь к ним, дабы лично освидетельствовать шивопоклонника.

— Я так понимаю — вердикт, строго говоря, уже готов?

— Отнюдь нет. Он будет вынесен, только если я засвидетельствую ясные признаки его болезни.

— Великая власть вручена вам, психиатрам! — воскликнул я. — Власть оторвать человека от его близких и навеки заточить в стенах больницы… И сколь страшна эта власть в руках недостойного человека![1]

Доктор Лорье сдвинул брови и бросил на меня острый и резкий взгляд.

— К чему это вы? — уточнил он. — Разумеется, никто не застрахован от ошибки; но эти ошибки — единичные, смею заметить, — не отменяют требований закона: добросовестности суждения и тщательности заботы о больном.

— Все так, все так, и не мне судить, но… Но, будь я врачом, я никогда не осмелился бы подписать акт о недееспособности.

Завершить беседу нам не довелось — ужин подошел к концу, и гости уже расходились.

У ворот я поймал доктора Лорье и, отведя в сторону, попросил:

— Не могли бы вы… это дерзость с моей стороны, просить вас о подобном, но… видите ли, величайшая страсть в моей жизни — это нераскрытые тайны, загадки. И вы показали мне одну из наиболее занятных. Не могли бы вы поведать мне о результатах вашего завтрашнего визита к тому теософу?

Я наскоро нацарапал на карточке свой адрес и протянул психиатру, уверенный, что ее сей же час вернут с негодованием. Но доктор Лорье лишь улыбнулся — или так мне показалось в свете приворотных фонарей?

— Всенепременно. Не могу отказать вам в просьбе, если для вас это столь важно. Вечер добрый.

Мы пожали друг другу руки и разошлись.

* * *

Признаться, за делами я позабыл и доктора Лорье, и его обещание — тем большим было мое изумление, когда в понедельник он явился ко мне.

— Я явился выполнить данное вам слово. Однако позвольте не только удовлетворить ваше законное любопытство, но и спросить вашего совета: сколько я понимаю, дело оказалось больше по вашей части, нежели по моей.

— Вот как?! Что же случилось?

— Об этом я и намерен вам рассказать. Но сначала — поклянитесь сохранить в тайне все, что я вам расскажу. Если узнают, что я советовался с вами… это совершенно убьет мою репутацию.

Разумеется, я пообещал молчать.

— В таком случае — слушайте. Мой пациент — это Эдуард Тезигер из поместья Инд, что в Сомерсетшире. Туда я и направился — как было оговорено. На станции меня встретил Джаспер Багвелл, племянник — любознательный молодой человек, худой, невысокого роста. Он подвез меня в Инд, где я встретился с доктором Дальтоном — лечащим врачом моего пациента. Оба мы, независимо друг от друга, пришли к печальному выводу: мистер Тезигер — несомненно, сумасшедший.

После обеда все мы — то есть Багвелл, Тезигер, Дальтон и я — вышли прогуляться. Внезапно нас нагнала племянница моего пациента. Она некоторое время следила за мной взглядом, а затем подошла и вполголоса сказала, что ей надо поговорить со мною наедине. Конечно же, я исполнил ее просьбу.

— Я резко сбавил шаг, — продолжал Лорье, — и вскоре мы как бы ненароком отстали от наших спутников. Тогда она спросила, считаю ли я ее дядю душевнобольным. Я ответил, что не готов пока вынести свое суждение. «Что ж, — ответила она, — тогда послушайте, что я вам скажу. Джаспер что-то задумал, зря вы его слушаете. Дядя, конечно, чудной человек, нельзя не признать. И идолу Шивы он служит — ну так он же настоящий брамин, не ряженый». И она расплакалась, а затем, сглотнув слезы, добавила: «Мне так его жаль!» В удивлении я не мог не спросить — почему она столь враждебно настроена к Джасперу Багвеллу, ведь он же ее жених?! Та заметно смутилась и словно бы испугалась. «Я… — она медлила, подбирая слова, — я дала свое согласие только потому, что это единственный способ спасти дядюшку», — наконец ответила она. Я не сдержал изумления. «Хотела бы я сказать больше, но не смею, — горько сказала та. — Жалкое я существо! Я только могу сказать, что убеждена: дело нечисто. Поверьте! Вы верите мне?!» Вразумительного ответа я ей дать не смог, и вскоре она оставила меня, присоединившись к любимому дядюшке.

Тем же вечером мне представился случай побеседовать наедине с этим самым дядюшкой. Тогда он открыл мне то, что дотоле держал в секрете. Сперва он долго распространялся про Индию, в особенности же — про индуизм и религию браминов, про статую Шивы, которую он поместил в мраморной галерее, дабы ничто не мешало проводить перед ней положенные священнодействия. Склонившись ко мне и не отводя от меня взгляда, он со всей серьезностью сообщил, что с помощью неких обрядов и молитв смог добиться от идола внятных ответов, высказанных на святом языке Индии — санскрите. Что идол совершенно подчинил его себе и что он, Эдуард Тезигер, не мыслит ослушаться его приказов. «Шива суров и не терпит промедления, — сказал он мне с глубокой верой в свои слова. — Даже когда его приказы поистине ужасны. Но идемте: вы должны сами его увидеть».

Разумеется, я согласился. И вот мы, миновав столовую и зимний сад, вышли в овальную залу. Там, на пьедестале, громоздилось это омерзительное чудовище — деревянное подобие человека о пяти головах, с трезубцем в одной из рук.[2] Признаться, я не удержался от улыбки, не в силах представить, что нормальный (да и ненормальный) человек может верить в подобную противоестественную гадость.

Тем не менее я настоял, чтобы мой безумец предпринял все шаги, которые требуются для того, чтобы заставить статую «говорить», — таким образом я надеялся убедиться в своем диагнозе.

— Безумец охотно послушался, — доктор кивнул сам себе, — да, да, охотно послушался и с самым ответственным видом произвел все положенные действия, весьма причудливые. Затем он пригасил лампу и, склонившись на колени, начал беседовать с идолом, время от времени умолкая — очевидно, прислушиваясь к одному ему ясному ответу. Несколько минут продолжалась эта «беседа», после чего пациент сказал, что Шива закончил. Я возразил, что не слышал ни слова, и меня назвали лжецом.

Он подкрутил фитиль, и в более ярком свете лампы я заметил, что деревянный уродец украшен драгоценными камнями. Оставлять их безо всякой охраны в людном месте — само по себе повод усомниться в душевном здоровье человека. Да, все симптомы совпадали — и все же мною владело странное беспокойство, и я никак не мог решиться подписать акт. В тот же вечер Багвелл явился поторопить меня. К его — да и к собственному — изумлению, я отказал, сославшись на то, что случай сложный и требует дополнительного освидетельствования. Тот настаивал, но я был тверд — к его большому недовольству.

— И что же?

— И вот я здесь, прошу у вас совета. Ваши слова о великой и страшной ответственности преследовали меня.

— Доктор Лорье, я был бы бесконечно рад вам помочь, но чем же я могу быть вам полезен? Я мало разбираюсь в болезнях, тем паче — в душевных. Мисс Тезигер говорила, что дело нечисто… а вы? Вы сами что-то подозреваете?

— Доказательств у меня нет, и все же — да, я чувствую какую-то ложь. Но — доказательств нет.

— И я нужен вам, чтобы их добыть?

— Именно. Надеюсь, вы согласитесь отправиться со мной в Инд — как мой друг и один из ведущих британских эзотериков? Мистер Тезигер будет рад пообщаться с человеком, разделяющим его взгляды. Итак?

Прямо сказать, роль была не из тех, которые я сыграл бы с радостью; но дело было и впрямь интересным, а мысль, что дело может оказаться в рамках моей компетенции, решила все. Я согласился.

На другой день доктор Лорье известил Инд о нашем намерении их навестить; нам телеграфировали, что ждут с нетерпением. Тем же вечером мы уже были в поместье, где нас встретила высокая девушка с двумя великолепными ретриверами на поводке — та самая мисс Тезигер.

Доктор Лорье велел вознице остановиться, спрыгнул на землю и подошел поприветствовать хозяйку. Я последовал за ним.

— Мисс Тезигер, — заговорил он с ней. — Позвольте представить вам моего старинного друга, мистера Джона Белла.

Девушка внимательно осмотрела меня и, видимо, осталась довольна — ее глаза тепло улыбнулись мне.

— Зачем вы приехали? — резко развернулась она к доктору Лорье.

— Увидеться с вашим дядей.

— И с доктором Дальтоном? — Ее губы дрогнули.

— Полагаю, да. Поверьте, я прибыл не за тем, чтобы причинить горе вам и вашей семье. Напротив: я прибыл, чтобы найти истину. И в этом мне поможет мой дорогой друг.

— Истину? Значит, вы тоже полагаете, что дело нечисто? — В ее глазах вспыхнула надежда.

— У меня нет на то оснований.

— Но они есть! Неужели вы мне не верите? Я… — Она осеклась и резко обернулась.

За спиной у нее послышались быстро приближающиеся шаги.

— Это он! Он меня преследует! Доктор, мистер Белл — я должна встретиться с вами или с одним из вас. Наедине. Это очень важно!

Не успели мы ей ответить, как перед нами предстал Джаспер Багвелл.

Он поприветствовал нас и проводил свою кузину-невесту внимательным и недобрым взглядом, на который та, впрочем, не обратила ни малейшего внимания.

— Бедняжка, — вздохнул он.

— Кто?

— Кузина Тезигер, — ответил Джаспер. — Она ведь жертва наваждения не в меньшей, а то и в большей степени, чем дядюшка. Как это страшно: ходить по краю смерти и отказываться это даже замечать! А чем более странным становится бедный старик, тем крепче кузина за него цепляется. Она на шаг отойти от него не хочет, хотя им обоим опасно оставаться вместе. Я сам не свой от постоянной тревоги, не могу ее оставить одну ни днем, ни даже ночью — несколько раз бывало, что этот безумец направлялся в сторону ее комнаты, и лишь мое случайное появление спасло Хелен от, несомненно, жуткой участи. Видели бы вы, как он смотрит на нее! А недавно он мрачно сообщил, что Шива требует от него жизнь бедняжки — та, мол, отвергла догматы брахманизма, и это препятствует дяде на том великом пути, который ему указывает статуя!

Это были, без сомнения, тревожные вести; но и ему мы не успели ответить, так как уже стояли на пороге дома. Словно по волшебству, лицо Багвелла из изнуренного тревогой стало веселым и беспечным, и он самым жизнерадостным тоном представил меня хозяину поместья.

Эдуард Тезигер оказался почтенным старцем, гладко выбритым, высоким, с благородной сединой в длинных, почти до пояса, волосах, властным ртом и орлиным носом. Его речь выдавала в нем человека образованного; говорил он неспешно, плавно, тщательно подбирая слова, его жесты были скупы и отточены.

Никто не назвал бы этого человека ненормальным — напротив, он казался эталоном здравого ума.

За ужином мне случилось сесть напротив мисс Тезигер. Она все больше молчала, ее терзала какая-то печаль. Часто она вскидывала глаза на дядю; тот, я заметил, избегал встречаться с ней взглядом. Заметил я и то, что он нервно среагировал на ее появление и успокоился лишь тогда, когда она покинула столовую. Он подсел ко мне и завел разговор:

— Очень, очень рад, что вы выбрались к нам! Столь редко случается человеку встретить истинно родственную душу! Скажите, дорогой мистер Белл, изучали ли вы индуизм?

— Весьма поверхностно, — признался я. — Но в процессе изучения мне довелось соприкоснуться с неизведанным. — И без перехода добавил: — Я слышал, вы обладаете дивным кумиром Шивы?

— Тише! — Тот аж побледнел. — Не стоит всуе призывать Его Имя! — Помедлив, он склонился ко мне и прошептал: — Я хотел бы показать вам нечто особенное, тайное. Только между мной и вами.

— Что же?

— Не желаете ли еще вина? Или пройдем в галерею?

Я, разумеется, предпочел второе, и мы встали из-за стола. Мы миновали зимний сад и очутились в мраморной галерее. Это был овальной формы зал, более двенадцати в длину и весьма причудливо украшенный: стены облицованы мрамором, внизу их украшал рельеф в египетском стиле. Посреди комнаты красовался не менее причудливый фонтан в виде распростершего крылья лебедя, из клюва которого в круглую чашу текла вода. Поодаль от фонтана, словно глядя на него, стоял деревянный идол, у ног которого притулился небольшой алтарь.

Я подошел, чтобы как следует все рассмотреть. На пьедестале примерно в половину человеческого роста стояла деревянная фигура той же высоты — так, что его жуткие рожи были примерно на уровне моего лица. На шеях и на каждой из пяти голов я заметил украшения из драгоценных камней невероятной красоты и стоимости. Рука, державшая трезубец, была унизана бесценными кольцами.

У меня не хватит слов, чтоб описать то, насколько омерзительна была представившаяся мне картина чудовищного идола. Когда же я заметил, как взирает на него мистер Тезигер — с удивительной помесью благоговения и животного ужаса, — я мысленно согласился с Багвеллом: это был сумасшедший, и притом опасный сумасшедший.

Меж тем мой гостеприимец громко кашлянул, привлекая к себе мое внимание.

— Ныне для меня настали тяжкие времена, — негромко сказал он, — и я стал жертвой некой великой, грозной и неведомой мне самому силы. — Тут он и вовсе перешел на шепот. — Многие годы тому назад, когда я отверг веру моих предков ради брахманского посвящения, я не знал, на что иду. Я похитил Шиву из дома моего друга и принес его в свой дом. Тогда же я ощутил, какую власть надо мной имеет этот кумир. В Индии я разбогател. Вернувшись в Англию, приобрел этот дом и нашел в нем галерею почти такой, какой вы ее видите; оставалось облицевать мрамором стены и поместить Шиву на его место. Прошли годы. Я изучал беспечно принятую мною религию, практиковал спиритизм, и все более и более меня охватывал таинственный огонь моей веры. И чем дальше, тем больше я убеждался: то, что кажется лишь куском дерева, — сущность, и сущность, полная темной злобы. Никогда не забуду тот жуткий вечер, когда Шива заговорил со мной!

— Давно это случилось? — уточнил я.

— Должно быть, несколько месяцев назад. Я стоял на коленях перед алтарем и по своему обыкновению молился, когда услышал голос, бормотавший на санскрите. Сперва я не поверил своим ушам, но вскоре… вскоре я привык к нашим еженощным беседам. Тогда, в самом начале, он отдал несколько приказов — вы видите, я их исполнил, — указал Тезигер на драгоценности. — Я не могу ослушаться его, я весь ему принадлежу. Но его последний приказ был ужасен… поистине ужасен… — Старик весь задрожал.

Все время нашего разговора он не отрывал взгляда от идолища, но теперь отошел подальше и повернулся к нему спиной.

— Рано или поздно я должен буду подчиниться, — слабым голосом простонал он. — Но это сводит меня с ума… сводит сума!

— Что? Молю вас, скажите!

— Я не смею. Это слишком, слишком ужасно. Та, кто мне дороже всех на свете… страшная, чудовищная жертва… которую я не смогу не принести. Да, да, не смогу. Не смогу не покориться власти, что превыше людей… Молю, не надо больше слов! Я вижу желанную мне жалость в ваших глазах.

— Да. Да, клянусь, мне жаль вас!

Стоило мне это произнести, как дверь открылась и вошли остальные участники застолья. Мисс Тезигер подбежала к дяде и положила руку ему на предплечье.

— Дядюшка, отчего бы вам не отправиться спать? — ласково и тревожно сказала она. — Той ночью вам не спалось, вы все бродили, я слышала. Вы так устали за день… уверена, эти господа охотно вас отпустят ко сну.

— Действительно, мистер Тезигер, вы выглядите совершенно утомленным. И я рекомендовал бы вам отойти ко сну немедля, — согласился с ней доктор Лорье.

— Погодите немного… немного. — Его голос срывался. — Хелен, дитя мое, ступай. Ступай, моя радость.

— Иди же! Не стоит раздражать его! — прошипел Багвелл.

Она в отчаянии бросила на нас взгляд, но он остался без ответа, и бедняжка нас покинула.

— А теперь, мистер Тезигер, могу ли я вас попросить оказать нам любезность и обратиться к вашему божеству?

Тот помрачнел и какое-то время оставался в молчании. Затем решительно склонил голову:

— Ваше искусство медиума позволит вам услышать Голос — и тем самым убедить доктора Лорье в его реальности. Хорошо же.

И он последовательно произвел череду каких-то весьма странных действий, после которых склонился пред алтарем и заговорил на санскрите.

Выглядело это совершенно дико. И, хотя я стоял совсем близко, я слышал лишь голос самого мистера Тезигера.

— Шива молчит, — наконец поднялся тот. — Как удивительно… должно быть, кто-то здесь не дает ему говорить… да, удивительно…

Но в голосе его я услышал не столько разочарование, сколько облегчение.

— Вам пора спать, дядюшка, — решительно заявил Багвелл. — Вы устали.

— Да, я устал. Позаботься о гостях, племянник, — приказал тот и, изысканно пожелав нам доброй ночи, ушел восвояси.

— Самый странный образчик безумия, который только мне попадался! — воскликнул я. — Мистер Багвелл, позвольте мне повнимательнее осмотреть идола.

— Как пожелаете, — неприязненным тоном сказал тот. — Только не вздумайте снимать его с пьедестала, дядя всегда замечает, когда статую кто-то трогал, — прибавил он быстро. — Тьфу, мерзость! Может быть, пойдем уже отсюда?

Что-то в его лице убедило меня: осматривать идола надо без него. Потому мы прошли в курилку, где некоторое время предавались пустой болтовне, пока не разошлись по своим комнатам.

Там, на столе, меня ждала записка — от мисс Тезигер, как я узнал к своему изумлению. Та сожалела, что поговорить наедине не удалось, и просила встречи в пять утра в парке. Порвав записку на клочки, я отправился в кровать, но мне не спалось: мешала тревога, смешанная с любопытством.

Не могло быть ни малейшего сомнения, что Тезигер безумен, и болезнь шаг за шагом подводит его к опасному краю. И та, кто так льнет к нему сейчас, не замечая этого, конечно же, в опасности. Ее надлежит спасти.

В назначенный час я поднялся, оделся и выскользнул из спящего дома.

Она ждала меня в лавровой аллее.

— Ах, как хорошо, что вы пришли! Но здесь говорить нельзя.

— Отчего же? Сейчас все спят.

— Джаспер не спит! Он, мне кажется, вовсе никогда не ложится. Всю ночь он опять бродил возле моей комнаты.

— Нельзя винить его в том, что он заботится о вашей же безопасности.

Она сердито нахмурилась.

— Вижу, он с вами уже говорил! Что ж, теперь мой черед. Идемте в беседку, там он нас ни за что не найдет.

И она проводила меня в изящную, со вкусом оформленную беседку, втолкнула внутрь и привалилась спиной к двери.

— Теперь я могу говорить, — радостно сказала она. — Во всем этом кроется какая-то мерзкая тайна — и я уверена, что за этим стоит Джаспер.

— Отчего же?

— Женская интуиция. Ну и… до того, как приехал Джаспер, дядюшка, конечно, браминствовал. Мне это было не по нраву, потому я не посещала его молений и даже не говорила с ним о Шиве и прочей гадости. Но! Да, он браминствовал — но в остальном, в том, что не касалось этой его недорелигии, он был нормальным, абсолютно нормальным, счастливым, разумным и очень добрым человеком. Меня он любил всем сердцем, как и моего покойного отца, а потому, незадолго до явления Джаспера, назначил меня наследницей всего своего огромного состояния. Джаспера же он, напротив, не выносил; то, что тот расположился у нас, как у себя дома, его раздражало. Я не встречала кузена с детства — а встретив, прониклась к нему глубокой неприязнью. Он же не оставлял меня своим назойливым вниманием, все время расспрашивая о дядюшке, его жизни, привычках… Занятное совпадение: в детстве, до того, как его увезли в Индию, Джаспер жил здесь, в этом доме… Он все вертелся в галерее… предлагал дядюшке поговорить с Шивой, хотя видел, что тот очень волнуется…

И вот две недели спустя дядюшка услышал глас Шивы. Я никогда не забуду этот день! Дядюшка весь горел в странном возбуждении, руки его дрожали, голос срывался… А после — день за днем он становился все слабее и телом, и духом, но глаза его горели все ярче. Это пугало, но пожаловаться Джасперу я не смела.

День за днем дядя все сильнее погружался в свою болезнь. Он все больше времени стал проводить перед алтарем, умоляя меня сопровождать его, надеясь, что я тоже услышу Голос. Он потратил целое состояние на те драгоценности — он показал их мне прежде, чем украсить ими статую. Мне было горько от осознания собственной никчемности — а Джаспер только стоял и смотрел.

А потом — с месяц назад — дядю как подменили. Раньше он доверял мне, как себе, — а теперь видеть меня не желает. Каждый раз просит уйти. Однажды спросил, закрываю ли я комнату на ночь. Я только рассмеялась, а он попросил меня закрываться. Сказал, ради него. Видели бы вы, как у Джаспера загорелись глаза! Но он тут же уткнулся в книгу, будто ничего и не слышал.

Я успокоила дядю, но, конечно, не послушала его. И тогда Джаспер начал меня запугивать, говорить, что дядя совсем сошел с ума и его безумие заставляет его желать мне зла… Но он же ничего не знает!

Отважная девушка не выдержала и разрыдалась: напряжение выплеснулось из нее фонтаном слез.

— Я сказала, что Джаспер лжет, что дядя никогда бы не пожелал мне зла, я ведь так его люблю! И тут он… он сказал, что кое-что знает, за что дядю запрячут надолго. «В дом безумцев?» — спросила я, и он ответил, что да, и ему нужно только заключение двух врачей. Я плакала, я просила пощадить дядины седины, не лишать его свободы — ведь это же так жестоко! Я просила оставить нас в покое, оставить нас совсем — если он боится дядю, то я — вовсе нет и останусь с ним во что бы то ни стало. И он… он сказал, что любит меня и желает, поэтому он пощадит дядю, если я… если я стану его невестой.

Я сопротивлялась, как могла, но в итоге сдалась. Мы втайне заключили помолвку — чтоб не узнал дядя. Конечно, любит он не меня, а мое грядущее богатство. Должно быть, он слышал, что я унаследую дядино состояние. Сам он совсем нищий. Вот. Теперь вы все знаете, мистер Белл.

С каждым днем все становится хуже и хуже, страшнее и страшнее. Порой я и сама начинаю верить, что мне грозит опасность. Добрым, ласковым моим дядей словно демон какой овладел. А ведь для девушки нет ничего страшнее, чем видеть, как тот, кого она любит больше жизни, отворачивается от нее! И самая смерть мне не так страшна, как его холодность ко мне. Я бы жизнь отдала за него… и отдам: Джаспер сказал, что или я выхожу за него замуж в течение недели, или я должна убедить доктора Лорье подписать акт. Если же я не сделаю ни того ни другого… что ж, он найдет в Лондоне других докторов.

— И вы выбрали?

— Через неделю мы обвенчаемся, если, конечно, ничто не прольет свет на эту жуткую тайну. Я не могу позволить им заточить моего любимого дядю в лечебницу для сумасшедших, не могу…

— Благодарю вас за откровенность, — помедлив, сказал я. — Я сделаю для вас все, что в моих силах. Когда, вы сказали, ваш дядя впервые услышал голос статуи?

— Два или три месяца тому назад, вскоре после приезда Джаспера. Мистер Белл, миленький, вы правда можете нам помочь?!

— Я сделаю, что смогу, но пока все очень уж туманно. А вы… не могли бы вы хоть ненадолго покинуть поместье?

— Не желаю. Я не боюсь дядюшку, он любит меня. А вот Джаспера я боюсь.

Она оставила меня, а я рассудил, что сейчас, в столь ранний час, кода даже слуги еще спят, самое время осмотреть идола и алтарь.

Я зашел в галерею; яркий солнечный свет заливал ее, лишая идола доброй доли внушительности, и я пообещал себе, что камня на камне не оставлю, если это поможет мне узнать истину. Но чем тщательнее я искал, тем дальше истина от меня ускользала.

Внутри статуи смог бы спрятаться только карлик. Ни единого признака чего-то наподобие трубки, вделанной в статую, чтобы через нее говорить (такое я видел в Помпеях) не было заметно. Идол стоял слишком далеко от стены, чтобы кто-то мог шептать сквозь нее.

Против своей воли я все больше убеждался, что Голос — плод безумия Эдуарда Тезигера.

Я уже собирался оставить безнадежные поиски и вернуться ко сну, когда ненароком преклонил колени перед алтарем. Я только хотел подняться, как заметил нечто странное. Прислушался — да, несомненно: стоило преклонить колени, как слышалось глухое шипение, прекращавшееся, как только я вставал. Несколько раз я опускался на колени и вставал — и странный эффект повторялся, заставляя теряться в догадках.

Что его вызвало? Почему при мне? И если вызвало, то как?

Я судорожно огляделся вокруг — и вдруг меня осенила догадка, бывшая на грани безумия. Я рванулся к фонтану и припал ухом к клюву бронзового лебедя. Так и есть! Еле слышный звук, который издавала вода, поднимаясь к клюву, чтобы исторгнуться наружу, — тот же, что я слышал шестью метрами дальше у алтаря.

Но как это могло быть?

Я на миг растерялся — но вскоре осознал, в чем дело, и разгадка сама пришла ко мне. Мозаика сложилась сама, кусочек за кусочком.

Зала была овальной — а мне ли не знать акустические возможности таких зал! В них непременно есть две фокусные точки, между которыми звук распределяется так, что, изданный в одной из них, он непременно будет слышан и в другой. В первой точке находился фонтан. Вторую занимала голова человека, склонившегося перед алтарем.

Мог ли человек говорить сквозь клюв птицы, как те жрецы? Мог, когда вода не текла.

Я был так охвачен восторгом своей догадки, что едва взял себя в руки. Мне ли не знать, что в подобных делах потребны спокойствие и хладнокровие! Без них столь жуткий заговор разоблачить не удастся.

Я вышел в зимний сад и нашел садовника — тот как раз разбирался с цветочными горшками и очень удивился, застав меня на ногах в столь ранний час.

Мы перебросились парой слов, и я спросил:

— А не подскажете, как тот лебяжий фонтан включают-выключают?

— С легкостью, сэр. Трубы выходят как раз сюда, здесь и кран.

И впрямь: вдоль стены шла свинцовая труба, заканчивавшаяся двумя вентилями и слепым ответвлением, на котором был кран. А рядом лежала насадка, в точности подходившая к крану.

— Для чего она вам? — указал я на нее садовнику.

— Мы крепим к ней кишку поливать растения, — пояснил тот.

— И когда вы поливаете сад, фонтан, должно быть, не работает?

— Ну да. Оно и хорошо — даже странно, что раньше никто не догадался так делать!

— А кто догадался? — Сердце чуть не выпрыгивало у меня из груди.

— Так мистер Багвелл же, сэр. Он все и приспособил. Ему понадобилось много воды — поливать его индийские травы. Хотя, скажу вам, сэр, им все равно не пережить зимы.

Весь дьявольский план встал теперь передо мной как на ладони — ясно и просто. Конечно, второй вентиль, отключавший разом и кишку, и фонтан, был абсолютно лишним… но только не для Багвелла.

Я ринулся к доктору Лорье. Тот только собрался вставать, и открытие мое его повергло в изумление не меньше, чем меня самого.

— Значит, отключив воду, он мог говорить в кран, как в рупор… и его слова, через клюв лебедя, в силу акустических особенностей залы, передавались прямо в уши мистеру Тезигеру… — произнес доктор Лорье. — Так?

— Именно, — подтвердил я. — Теперь позвольте мне сказать, что мы должны сделать. Вам нужно сказать Багвеллу, что вы подпишете акт только в том случае, если Тезигер прилюдно подтвердит, что слышит голоса. Испытание назначьте на девять вечера. Я притворно покину поместье — это даст Багвеллу расслабиться. Он меня определенно опасается, и мой отъезд придаст ему наглости. Но я, разумеется, никуда не денусь. Сойду с поезда на ближайшей станции и вернусь под покровом темноты. Проследите, чтоб не закрыли дверь в зимний сад! Через нее я проникну в дом и спрячусь среди растений. Вы же будете в галерее с Тезигером. Как только я позову — будьте готовы. Мы должны поймать этого негодяя на месте преступления!

Доктор Лорье согласился с моим наскоро придуманным планом, и в четыре часа пополудни я покинул поместье, провожаемый тоскливым взором побледневшей и измученной мисс Тезигер. Багвелл подвез меня до станции и даже посадил на поезд, пожелав мне счастливого пути с вполне понятной искренностью.

В половине девятого я снова был в поместье. Дверь зимнего сада ждала моего прихода, и я легко скрылся в темноте среди огромных причудливых растений. Вскоре открылась дверь, и я услышал, как Багвелл проскользнул к крану, перекрыл воду и начал отвинчивать затычку. Как ни тяжело было, я дождался, пока он заговорит в трубу, и только тогда схватил его и громко позвал доктора Лорье.

Багвелл был ошарашен и только и мог, что смотреть на меня, онемев от ужаса и гнева. Через несколько мгновений доктор и Тезигер были уже с нами. Я все еще держал Багвелла, не давая вырваться, покуда доктор Лорье не подал мне знак.

Я подробно объяснил мистеру Тезигеру, как именно злодей едва не свел его с ума. Тот сперва не поверил моим словам, и лишь повторная демонстрация того, как слова, сказанные в кран, доносятся до его ушей, заставила его убедиться в моей правоте.

Кажется, это подарило ему огромное облегчение.

— Вы же, — бросил он Багвеллу, — немедленно покинете этот дом, если не желаете познакомиться с полицией. Немедленно, сэр. И… где Хелен? Где мое дорогое дитя?

Он еще не договорил, а Багвелл еще не успел прийти в себя и ринуться прочь, как она появилась на пороге.

— Что случилось? Что случилось, дядя? — тревожно вопрошала девушка.

— Ничего. Ничего страшного. — Старик обнял ее и прижал к груди. — Все хорошо. Не могу тебе ничего сказать, но поверь: теперь все хорошо. Я вел себя как болван… хуже: как безумец. Но ныне я здоров и мой разум очищен. Мистер Белл, я перед вами в огромном долгу. Но… позволите ли старику попросить вас об еще одной услуге?

— Все, что пожелаете, сэр.

— Разбейте кумира. В безумии своем я верил, что этот омерзительный кусок дерева властен над моей душой и моей судьбой. Теперь я раскаялся. И все же… уничтожьте его. Пусть его не станет. Я не желаю его видеть.

Тем же утром, когда я собрался покинуть поместье навсегда, меня нежданно настиг Багвелл. Должно быть, он специально меня дожидался.

— Хочу вам кое-что сказать, мистер Белл, — начал он. — Вы выиграли; я проиграл. Игра была опасная, ставка была высока, и я не мог вообразить, что кто-то сумеет додуматься, как я заставил Шиву говорить. Теперь мне предстоит навсегда покинуть Англию… но перед тем я должен вам объяснить, как я поддался искушению. Инд я покинул давным-давно и едва помнил дни, проведенные здесь… но однажды я вспомнил, как один наш гость, ученый, разъяснял мне особенности акустики овальной залы. И меня охватило желание. Желал я не Хелен, о нет — я жаждал ее денег. Нищему без гроша за душой сложно устоять перед подобным искушением. И вот я решил довести и без того не слишком нормального дядюшку до совершенного сумасшествия… и заполучить Хелен… и ее миллионы.

Впрочем, вы сами знаете, как близок я был к победе — и как позорно проиграл.

Примечания

1

На самом деле для этого все-таки требовалось компетентное заключение не одного, а двух независимых и квалифицированных психиатров, по меньшей мере один из которых имел возможность наблюдать пациента долгое время, — что, собственно, и предполагалось, судя по дальнейшему описанию. Но бурная реакция рассказчика тоже не лишена оснований: признание безумным и насильственное помещение в психиатрическую лечебницу — очень «узкое место» на стыке викторианской (да и более поздней) медицины и юриспруденции, там действительно был высок процент и ошибок, и злоупотреблений.

2

Трезубец действительно является одним из атрибутов Шивы, но вот пятиголовым его никогда не изображают (хотя многоруким — бывает). В индуистском пантеоне есть и многоголовые божества, однако, судя по всему, автор перепутал Шиву даже не с кем-то из них, а с одним из демонов-ракшасов. Так или иначе, все дальнейшее описание самой статуи и обрядов, связанных с поклонением ей, не оставляет сомнений: Роберт Эсташ весьма слабо представлял себе религиозную практику индуизма.

Content

Роберт Эсташ
ТАК ГОВОРИЛ ШИВА

Примечания