Ольга Бухина

Жизнь и смерть. Самые важные вопросы детской литературы

Моим родителям: папе Борису Львовичу Бухину и маме Майе Фаддеевне Бухиной

Литература занимается тем, чтобы дать человеку инструмент для примирения с этим миром. При этом оказывается, что лучший способ освободиться от современного хитроумного узора реальности и показать подлинные отношения людей – это перенести действие в вымышленный мир, где действуют фантастические существа.

Лев Аннинский

© Бухина О. Б., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2025

Предисловие

Зачем детям про такие страсти?

Ни между чем на свете нет такой глубокой, такой резкой разницы, такой пропасти, как между живым и мертвым человеком.

Александр Гельман

Взрослые и дети по-разному реагируют на смерть, по-разному размышляют о смерти; они разного боятся, разное их привлекает или отталкивает в мыслях о смерти. Трудно сказать, когда именно ребенок в первый раз задумывается о смерти – да и о жизни; это очень индивидуально и зависит не только от особенностей развития его самого, но, естественно, и от совершенно не зависящих от него жизненных обстоятельств. Вряд ли есть ребенок, который никогда не задумывался о смерти – своей или близких, не испытывал экзистенциального страха перед смертью. Она может впервые предстать перед ним в разных обличьях: мертвой птичкой или жуком, умершими дедушкой или мамой, а то и страшными, разрушительными силами очередной войны. А может – что гораздо гуманнее – появиться в книжке, где описано первое, второе или третье.

Человечество издавна волновали эти вопросы – что такое смерть и умирание, почему умирает человеческое тело, остается ли что-нибудь от человека после физической смерти, существует ли в каком-то виде загробная жизнь, и если существует, то в каком? Разные страны и культуры, разные религии или их отсутствие предлагают свои ответы на эти вопросы – но ни один из них полностью человечество не удовлетворил; каждое поколение задается ими снова и снова, а значит – каждый ребенок проходит «дорогой смертной», пытаясь найти ответы.

В детстве и отрочестве бывает несколько особенно острых периодов, когда ребенка, а затем и подростка жгуче волнуют взаимоотношения между жизнью и смертью. Маленький ребенок ищет ответа на важные вопросы: умру ли я? умрут ли мои родители? не останусь ли я вдруг один-одинешенек в этом мире? Подросток куда больше малыша склонен верить в свое индивидуальное бессмертие, рисковать, не беречься, искать опасность и «ловить от нее кайф». У некоторых людей эта тяга к опасным, – возможно, даже для жизни, – приключениям остается навсегда. Это точно выражено в одном подростковом произведении.

Многим кажется, смерть приближается к человеку в старости, но с годами, дожив до двенадцати, я понял, что она никогда не подходила и не подойдет к нам так близко, как в детстве. Мы на каждом шагу испытываем жизнь на прочность. Нам не шибко хочется заглядывать туда, откуда не возвращаются, мы просто верим в свое бессмертие. Иногда бессмертие подводит[1].

Реальная жизнь часто ставит перед нами проблемы не столько философские, сколько более практические: неизбежно умирает старшее поколение, а ребенок подчас сталкивается со смертью ровесника или даже младшего. Тогда тема смерти поднимается во весь рост, заслоняет собой горизонт. И тут как раз особенно ясно видна роль книги – ведь ребенок, скорее всего, уже сталкивался со смертью в литературном произведении. Потому-то и стоит перед детской литературой важная задача – рассказать о жизни так, чтобы, когда в ней случаются непредвиденные и трудные моменты, у ребенка уже были бы наработаны защитные механизмы, некоторое понимание подобных ситуаций. И если жизнь подкидывает ребенку трудную проблему, ее, возможно, легче будет решить с помощью своевременно прочитанной книги.

Для прародителей литературы – и мифа, и сказки – тема смерти сразу же стала родной, совершенно необходимой. Изида, оплакивающая мертвого Озириса, Гильгамеш, на смертном одре видящий сон – боги обсуждают его посмертную участь, троянец Гектор, побежденный могучим Ахиллом, предательски убитый безоружный Зигфрид – всех не перечесть. Да и как иначе – ведь смерть испокон века воспринималась как важнейшая составляющая жизни. Мы рассказываем истории именно потому, что хотим победить смерть, и основная задача сначала мифа, а потом и литературы заключается именно в борьбе со смертью (что, конечно, не исключает гибели героев)[2].

В сказках и фольклоре также постоянно присутствует смерть. Умирают не только злодеи, но и положительные герои. Мертвые тела, кости, гробы, кладбища и прочие атрибуты смерти – непременная составляющая сказок братьев Гримм, Шарля Перро, Ханса Кристиана Андерсена или коллекции русских народных сказок, собранных Александром Афанасьевым и Владимиром Далем. Даже в народных потешках, например в стихотворных «Сказках Матушки Гусыни», смерть находит свое место: по словам одного исследователя, из двухсот проанализированных им маленьких текстов не менее пятидесяти говорят о смерти – удушении, повешении, расчленении на куски, обезглавливании и многих других способах убийства людей и животных[3]. Именно из-за этого многие считали подобные сказки неподходящими для детей и «переписывали» фольклор для детских изданий, чтобы убрать такие леденящие душу подробности.

Век за веком миф, сказка, а за ними и литература создавали образы умирающих героев – то жертвующих собой храбрецов, то несчастных жертв обстоятельств и смертельных болезней. Даже сама Смерть становилась героем, с которым можно вести диалог, – от Шекспира с его «Зову я смерть, мне видеть невтерпеж…» до «Перебоев в смерти» (2005) португальского писателя Жозе Сарамаго.

Детская литература, стоило ей только обособиться в отдельный жанр, сразу же включилась в обсуждение темы смерти и тесно связанной с ней темы сиротства. Однако сиротство лишь одним краем касается смерти – это смерть родительская, к тому же она часто приключается еще до начала повествования. Книги о сиротах фактически являются историями о жизни, а те произведения, где смерть играет важную роль, в первую очередь говорят о том, как эту смерть пережить[4]. Конечно, без анализа темы сиротства обойтись никак нельзя, но в этом повествовании она далеко не центральная. О сиротах в детской литературе я уже писала подробно в книге «Гадкий Утенок, Гарри Поттер и другие»; здесь же я постараюсь не злоупотреблять пересечениями и поменьше обсуждать одни и те же произведения для детей[5].

Литература девятнадцатого века – зачастую написанная для взрослых, но довольно быстро перекочевавшая в детскую – не избегала темы смерти. На страницах книг (как и в жизни того времени) часто умирали и дети, и взрослые. В последний путь провожали младенцев и подростков, и никому не приходило в голову скрывать от детей тот факт, что человек смертен, и более того – «иногда внезапно смертен». Конечно, в книгах, написанных до мировых войн, «плохие» герои умирали чаще «хороших», а если умирали «хорошие», то их смерть служила уроком сострадания и милосердия для тех, кто оставался в живых. Воспитание сострадания являлось важнейшей составляющей литературы девятнадцатого века – и взрослой, и детской. Когда маленькая Джейн Эйр в одноименном романе Шарлотты Бронте, появившемся в 1847 году, понимает, что ее любимая подруга Элен Бёрнс умирает, она задает старшей подруге бесчисленные вопросы о природе смерти и посмертного существования. Ответы, естественно, предназначены не только Джейн, но и пытливому читателю.

Я очень счастлива, Джейн, и когда ты узнаешь, что я умерла, будь спокойна и не грусти, – грустить не о чем… Я убеждена, что есть будущая жизнь, и я верю, что бог добр[6].

Очевидно, считалось, что читателя того времени такой ответ должен был полностью удовлетворить. Смерть представлялась желанным успокоением, освобождением от земных тягот. Впрочем, в этом произведении эпохи расцвета готического романа все пронизано духом смерти, появляющимся буквально с первой же страницы.

Неизъяснимый трепет вызывало во мне изображение заброшенного кладбища: одинокий могильный камень с надписью, ворота, два дерева, низкий горизонт, очерченный полуразрушенной оградой, и узкий серп восходящего месяца, возвещающий наступление вечера[7].

Русские романтики тоже не чуждались темы смерти, ею пронизана, например, элегия Василия Жуковского «Сельское кладбище» (1839).

На всех ярится смерть – царя, любимца славы,

Всех ищет грозная… и некогда найдет;

Всемощныя судьбы незыблемы уставы:

И путь величия ко гробу нас ведет![8]

Однако в произведениях, написанных для детей (или позднее ставших излюбленным детским чтением), смерти обычно удавалось избежать и счастливый конец возникал даже в самых невероятных обстоятельствах. В «Сказке о мертвой царевне и семи богатырях» (1833) Александра Пушкина царевна, конечно, не умерла, а только спит и может быть разбужена поцелуем жениха, как и положено в классической сказке о спящей красавице. В «Сказке о царе Салтане» (1831) обреченные на смерть в бочке, пущенной по волнам, царица и будущий князь Гвидон, конечно же, не погибают; все в конце концов устраивается и кончается всеобщим счастьем. Но романтизм с его тягой к смерти все же не сдается достаточно долго. Одни из последних отголосков романтического символизма в теме смерти отразились в пьесе Мориса Метерлинка «Синяя птица» (1905). К этому произведению, ставшему благодаря знаменитой театральной постановке Станиславского исключительно важным в контексте русского (вернее, советского) детства, мы еще не раз вернемся[9].

Американская литература девятнадцатого века поначалу следует английским романтическим образцам: дети в ней умирают от чахотки и лихорадки, типичных заболеваний того времени. В романе Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома» (1852) умирает не только главный герой, но и маленькая Ева, настоящий ангел во плоти. Во второй части знаменитого романа Луизы Мей Олкотт «Маленькие женщины» (1868–1869) умирает в возрасте восемнадцати лет одна из сестер Марч, Бет. Но постепенно американская литература начинает действовать в ином «модус операнди»: теперь она старается избегать темы смерти – зачем заранее расстраивать детей и самим расстраиваться. Если кому и суждено умереть, так это злым колдуньям Востока и Запада в «Удивительном волшебнике страны Оз» (1900) Фрэнка Баума. Положительным героям умирать ни к чему.

Европейская и американская детская литература первой половины двадцатого века старается обращаться со смертью осторожно – и родителям, и писателям (а потом и педагогам, и психологам) кажется, что детей надо оберегать от «правды жизни». Они еще успеют узнать, почем фунт лиха, а пока пусть живут беспечной, радостной детской жизнью, отгороженной от реальности высоким забором хороших и добрых детских книг. Конечно, в этом заборе полно то ли калиток, то ли проломов – сирот, только в самом конце книжки обретающих родных или приемных родителей, не говоря уже о героях, гибнущих «за други своя», спасая Отчизну от лютого врага.

Тема героя-ребенка и героя-подростка особенно пышно расцветает, например, в литературе советского периода – от Павлика Морозова до Зои Космодемьянской в их посмертном, книжном существовании. Дети – герои книг гибли за идею, которую новое Советское государство хотело вложить в головы детям-читателям.

Поворотным пунктом в обсуждении смерти в книге для маленьких детей в американской литературе стала «Паутинка Шарлотты» (1952) Э. Б. Уайта, о которой мы поговорим подробнее. Вторая мировая война, а потом и наступление нового, двадцать первого века радикально изменили множество привычных установок, в том числе и отношение к смерти в детских книгах. Все же первой к теме смерти во всей ее серьезности обратилась, вероятно, скандинавская литература, которая попыталась объяснить, что это такое, на понятном детском уровне, рассчитанном и на совсем маленьких, и на тех, кто постарше. Как много раз подчеркивала переводчица с норвежского Ольга Дробот, нет ни одной скандинавской книги, где бы не умер дорогой ребенку человек.

При всей зависимости от «времен и нравов» и всех культурных различиях тема смерти остается одной из самых универсальных в детском чтении. Мы подробнее обсудим, как она раскрывалась в разнообразнейших детских книгах, написанных по-русски и переведенных с других языков. Книги научились играть роль Вергилия, проводника ребенка-читателя в царстве мертвых. Научились они и помогать читателю выходить из этого царства, не оборачиваясь.

Глава 1

Вечные вопросы

С улыбкою на Смерть

Смотреть мы неспособны.

Эмили Дикинсон.

«Я знаю, что он жив…»

С древнейших времен людей волновала жизнь после смерти, участь умершего и горе тех, кто перенес потерю. Древние египтяне чтили убитого Озириса, бога и правителя Египта, оплаканного сестрой-женой Изидой и ставшего после смерти владыкой загробного мира и небесным судьей. В шумерской мифологии бесстрашный Гильгамеш горько оплакивает смерть друга-побратима Энкиду и отправляется в иной мир, чтобы найти того единственного человека, который не умер, Утнапишти Бессмертного, и выпытать у того страшную тайну бессмертия. Троянская война у Гомера стала причиной множества смертей, но тяжелее всего греки переживали смерть Ахилла – героя-полубога, храбрейшего из храбрых. Диалог Платона «Федон», посвященный смерти Сократа, состоит именно из разговоров о смерти тела и бессмертии души, а также из доказательств того, что истинный философ не должен и не может бояться смерти. Для Сократа это совершенно очевидно:

Теперь я хочу вам, моим судьям, дать отчет, почему мне представляется естественным, чтобы человек, проведший жизнь в занятиях философией, был мужественным при встрече со смертью и твердо надеялся на то, что, после кончины, там ему суждены величайшие блага[10].

Погребальные обряды, потребность достойно похоронить умершего и иметь возможность вернуться к месту его упокоения – одна из тех черт, которые радикально отличают нас от животных. Особые сухие пещеры, египетские пирамиды, скифские курганы, погребальные индийские костры – разнообразие мест и способов погребения в древности удивительно; оно доказывает, насколько уже и тогда важно было отношение к умершему и последующие с ним взаимоотношения. Оставить человека без погребения считалось недопустимым, а во многих религиозных системах – даже грехом. Уже в древнем мире появились погребальные сообщества, помогавшие семьям, не имевшим средств на погребение умершего. Римские солдаты отчисляли часть жалования в подобное погребальное братство, которое заботилось о похоронах солдат, умерших на чужбине. Информацию о таком сообществе нашли во время археологических раскопок в английском городе Бате, бывшем когда-то римской колонией Аква Салис.

Древняя традиция продержалась долго. С середины девятнадцатого века, с самого начала массовой эмиграции евреев из Восточной Европы в Америку, в Нью-Йорке и других городах стали основываться традиционные в Старом Свете, но куда более важные в Новом, еврейские погребальные братства, «Хевра кадиша», отвечающие за похороны неимущих иммигрантов. Таким образом, похороны всегда были общим, общинным делом.

Мы не знаем, насколько в похоронные обряды в различных исторических сообществах были включены дети, но дань детству безусловно отдавалась – в определенных захоронениях находят даже игрушки. В гробнице ребенка-фараона Тутанхамона были обнаружены его маленький детский трон, игрушка-обезьянка и деревянная птичка.

Древние – египтяне и греки – пытались визуализировать смерть и посмертный суд, взвешивающий сердце умершего. Во времена Средневековья смерть представляли преимущественно в виде скелета или страшной черной фигуры с косой. В гравюрах «Пляска Смерти» (1524–1526) Ганс Гольбейн Младший напоминает зрителю, что смерти подвластен каждый, от императора до крестьянина. Среди множества выкошенных Смертью художник не забывает изобразить и ребенка: Смерть уводит его за руку, а родители, плача, глядят вслед.

В древности, как и в наши дни, смерть часто волновала людей даже больше, чем жизнь, поскольку именно в смерти скрывается тайна, которую никому не удается разгадать. Об эволюции понимания смерти в истории человечества написано немало, но одним из первых всерьез занялся изучением таких представлений Филипп Арьес, исследователь, особенно внимательный тогда, когда речь заходит о пересечении двух тем – смерти и детства. Арьес – автор двух книг, без которых никак не обойтись в этом повествовании: «Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке» (1960) и «Человек перед лицом смерти» (1977)[11].

В первой Арьес утверждает, что само понятие детства возникает в истории достаточно поздно – только в семнадцатом веке, когда вырабатывается новая концепция отношения к ребенку как к существу хрупкому и особенному, заслуживающему особого обращения. Меняется все – воспитание, обучение, отношение к детскому труду, даже одежда.

Во второй книге – о восприятии смерти в различные моменты истории – Арьес подробно описывает средневековые обычаи, запечатленные в хрониках и литературных произведениях того периода. Но авторов этих повествований, а вслед за ними и Арьеса, больше волновала смерть благородного героя, рыцаря или короля. Простые люди, а тем более дети, почти никогда не являлись действующими лицами средневековых историй о жизни и о смерти. Лишь изредка какой-то король на смертном одре сожалеет, что его сын остается сиротой в таком юном возрасте. Конечно, в обеих книгах Филипп Арьес не выходит за рамки европейского восприятия действительности, но и в моем анализе детской литературы на тему смерти мне вряд ли удастся слишком далеко выйти за пределы европейской традиции, повлиявшей на большинство текстов, которые я буду обсуждать.

Говоря о теме смерти в детской литературе – а литературе для детей нет еще и трех столетий, – очень важно понять, что думали об этом предки тех, кто начал писать детские книги, например создатели «Букваря Новой Англии» семнадцатого века – одной из самых ранних детских азбук, широко использовавшейся в американских колониях. Она начинается со знаменитых слов «Адамов грех на нас на всех» и исподволь подводит к мысли, что все мы смертны: «Пусть Юность спешит, все ж Смерть ей грозит» и «Я смертен, ты тож, будь ты хоть Царь, от нее не уйдешь»[12].

Арьес, обсуждая, какое место смерть занимала в публичном пространстве в Средние века, отмечает, что король умирал непременно в присутствии немалого количества подданных и родственников. Смерть превращалась в действо, в спектакль со множеством актеров и статистов. В Средние века, по мнению исследователя, смерть была той необходимой паузой, которая определяла ритм жизни общества.

Частным делом смерть стала гораздо позже, и в этот самый момент она исчезла из публичного сознания. На долгие годы она стала делом семейным, хотя и эмоциональным, но все же обыденным, лишенным торжественности, а к началу двадцатого века оказалась, как показывает Арьес, и вовсе изгнанной из общественной жизни. Общество больше не хотело говорить о смерти, если это не была смерть государственного деятеля или знаменитости. Прошло немало времени, пока смерть вернулась в публичный, обсуждаемый дискурс.

В современном же мире человек стал умирать как бы мгновенно, просто исчезать. В результате жизнь в городе организована так, словно никто и никогда не умирает. К тому же в современных условиях смерть нередко перемещается из дома в больницу, и вокруг нее возникает густая завеса лжи. Чаще всего смерть скрывают от детей; их надежно ограждают от всякого соприкосновения с нею, что никак не может им помочь перестать ее бояться. Как утверждает Владимир Ронин, переводчик книги Арьеса: «Громко заявляя сегодня о необходимости нового понимания и подхода к смерти, социологи, психологи и врачи, в сущности, лишь повторяют сказанное Арьесом»[13].

Согласно Арьесу, и в семнадцатом веке дети все еще оставались «людьми второго сорта» – даже перед лицом смерти; их, как простолюдинов, чаще хоронили на кладбище, чем в помещении самой церкви, куда попадали взрослые представители обеспеченных классов. Впрочем, к девятнадцатому веку, с уменьшением детской смертности, ситуация изменилась. На кладбищах того времени, к примеру, немало эпитафий умершим младенцам; позже появляются многочисленные скульптуры и жанровые сценки, посвященные умершим детям и подросткам. Умерших детишек, на которых раньше взрослые не обращали внимания, теперь стали увековечивать в камне, словно каких-то знаменитостей – военных или церковных. Арьес отмечает, что эти статуи часто выполнялись с необыкновенной живостью и реализмом; плачущий посетитель кладбища получал иллюзию присутствия умершего ребенка, воспринимал его как живого.

Однако даже больше, чем смерть, людей волновала загробная жизнь. Размышления о посмертии восходят еще к временам древнеегипетских фараонов. «Тексты саркофагов», тибетская «Книга мертвых» и им подобные священные тексты обещали – при соблюдении всех правил и обрядов – возможность воскресения и будущей жизни, в обители ли Осириса, путем ли реинкарнации, в мусульманском ли райском Джаннате или в христианском Раю. Неправедная жизнь и неправильная смерть грозили непопаданием в правильное, достойное место. Арьес подробно описывает отношение к смерти на поле боя или любой другой внезапной смерти – вследствие убийства или при невыясненных обстоятельствах. Такая «неприрученная» смерть долгое время считалась постыдной; умерший в ряде случаев лишался упокоения в освященной земле, в отличие от смерти, которую Арьес называет «прирученной», «нормальной», той, к которой умирающий готов, потому что знает, что она его ждет.

Загробная жизнь детально описывалась древними египтянами. Древние греки разработали подробнейшие представления о том, как душа, заплатив положенную монету перевозчику Харону, уходит в царство Аида (Гадеса). Европейские представления об Аде, Чистилище и Рае невозможно вообразить без самого известного произведения о смерти и посмертии, «Божественной комедии» Данте Алигьери, написанной в четырнадцатом веке.

Конечно, ни греческие мифы, ни объемные поэмы Данте не предназначались для детей, но детская литература умело их экспроприировала и достаточно рано принялась за их адаптации. Современные итальянские литераторы снова и снова пересказывают Данте для маленьких детей, весело гуляя с ними по Аду[14]. Не одно поколение советских и российских читателей выросло на «Легендах и мифах Древней Греции» (1922) Николая Куна, где Царству мертвых уделено немало места:

Бездонные пропасти ведут с поверхности земли в печальное царство Аида. Мрачные реки текут в нем. Там протекает священная река Стикс, водами которой клянутся сами боги.

Катят там свои волны Коцит и Ахеронт; души умерших оглашают стенаниями их мрачные берега. В подземном царстве струятся и дающие забвение всего земного воды реки Леты. По мрачным полям царства Аида, заросшим бледными цветами асфодела, носятся бесплотные легкие тени умерших. Они сетуют на свою безрадостную жизнь без света и без желаний. Тихо раздаются их стоны, едва уловимые, подобные шелесту увядших листьев, гонимых осенним ветром. Нет никому возврата из этого царства печали. Трехглавый пес Кербер, на шее которого движутся с грозным шипением змеи, сторожит выход. Суровый старый Харон, перевозчик душ умерших, не повезет через мрачные воды Ахеронта ни одну душу обратно, туда, где светит ярко солнце жизни[15].

Для многих читающих по-русски детей именно эти строки стали первой прочитанной ими информацией о посмертии, что было особенно важно в Советском Союзе, где обсуждать с детьми такую тему решительно не рекомендовалось. Однако двадцатый век с его мировыми войнами заставил всерьез задуматься о смерти. Да и о чем еще можно было думать после того, как в Первой мировой войне погибло более двадцати миллионов человек, а во Второй – более пятидесяти миллионов? О чем еще можно было писать после того, как Холокост унес по крайней мере шесть миллионов жизней? Но все это – глобальные процессы. А ведь каждого конкретного человека больше волнует смерть близких, тех, кто рядом, не говоря уже о его собственной смерти – не на поле боя, а скорее в собственной постели от болезни, которая может преждевременно отправить в мир иной. Когда медицина достигла небывалых высот в способности отвратить ранее неотвратимое, выяснилось, что человеку вообще невероятно трудно примириться с тем, что он смертен. Древние люди точно знали, что умрут, современные закрывают глаза на неизбежное. Биолог и священник Антон Лакирев подчеркивает:

Люди, сплошь и рядом делающие вид, что смерти не существует, на самом деле старательно прячут голову в песок; 40 тысяч лет назад сделать так было невозможно[16].

В Средние века смерть, даже ранняя, казалась неизбежной и, если верить Арьесу и приводимым им письменным свидетельствам, не вызывала такого уж страха; люди относились к ней как к обыденному явлению. Исследователь утверждает, что именно в двадцатом веке развивается неодолимый страх смерти, даже простое ее упоминание вызывает ужас. Если до этого «неприлично» было говорить (и тем более писать) о сексе, то в двадцатом веке это табу перешло на разговор о смерти. В результате именно современной литературе пришлось задуматься – а как мы относимся к нашей собственной смертности и смертности наших близких?[17]

Однако «взрослая», серьезная литература редко смотрит на смерть с доброй улыбкой. В детских книгах это случается чаще. Впрочем, традиция смеяться над Смертью существовала издавна – в народных сказках Смерть иногда даже удавалось засунуть в мешок. По словам писательницы, педагога, главного редактора сайта «Папмамбук» Марины Аромштам, «смех над смертью – вполне традиционное и испытанное оружие человечества в борьбе с этим исконным врагом»[18]. Так, с улыбкой, со смехом, а иногда и совершенно серьезно, детская книга говорит с ребенком о смерти. Чтобы ребенок мог войти в жизнь, он должен разобраться в смерти, научиться видеть в ней не угрозу, а часть жизни с ее нормальным ходом вещей.

Глава 2

Психологическая подоплека

Им же здесь прививают смертонавыки […], если вы и дальше будете мешать их смертовоспитанию, я пошлю за санитарами и вас выставят отсюда.

Олдос Хаксли.

О дивный новый мир

Психологи давно задумались о том, как человек воспринимает смерть. О сложных отношениях людей со смертью психологи написали немало книг, и, я уверена, именно в эту минуту пишутся новые. Зигмунд Фрейд утверждал, что «в свою собственную смерть никто не верит, или, что то же самое: в бессознательном каждый из нас убежден в своем бессмертии»[19]. По его мнению, уже первобытный человек относился к смерти двойственно – с одной стороны, очень серьезно, как к концу жизни, но с другой – отрицая смерть, низводя ее до чего-то исключительно маловажного. Обсуждая дуалистическую природу влечений и их вечную борьбу, Фрейд в конце концов противопоставил жизненные, жизнеутверждающие импульсы и инстинкт смерти, влечение к деструкции, то есть две жизненные силы, которые принято называть Эросом и Танатосом[20]. Отношения человека со смертью представлялись Фрейду чрезвычайно важными:

Не лучше ли было бы вернуть смерти в действительности и в наших мыслях то место, которое ей принадлежит, и понемногу извлечь на свет наше бессознательное отношение к смерти, которое до сих пор мы так тщательно подавляли?[21]

Значительная часть философов, психологов и психоаналитиков поддерживает идею о существовании влечения к смерти, бессознательного стремления организма к возвращению в неорганическое, «исходное состояние». Эти исследователи признают наличие такого влечения – активного, движущего, влиятельного, часто связанного с агрессией. Другие ученые и мыслители принцип влечения к смерти категорически отрицают.

На протяжении всего двадцатого века делались многократные попытки изучить с научной точки зрения не только наши взаимоотношения со смертью, но даже посмертие, тем самым переключая дискурс о загробном существовании из религиозных рамок в естественнонаучные. Наиболее интересное имя в этом процессе – американский исследователь Рэймонд Моуди, который задумался о самом феномене смерти и посвятил ему книгу «Жизнь после жизни» (1976). Моуди обсуждает табуированность темы смерти в нашем сознании, наше нежелание думать на эту тему.

Мы ощущаем (иногда чисто подсознательно), что наше даже косвенное соприкосновение со смертью сопровождается представлениями о собственной смерти. Оно приближает ее и заставляет задуматься[22].

Моуди собрал огромную коллекцию свидетельств тех, кто перенес клиническую смерть; по его данным, их переживания и видения в эти минуты удивительно схожи между собой. Тем не менее трудно оценить реальность этих переживаний, и вопрос о научном подтверждении посмертия по-прежнему остается открытым.

Американка Элизабет Кюблер-Росс положила начало изучению наших эмоциональных реакций на смерть. В своей книге «О смерти и умирании» (1969) она акцентирует внимание на том, как люди относятся к близости своей собственной смерти[23]. Исследовательница выделяет четыре последовательные стадии, через которые проходит тот, кому грозит смерть: отрицание, гнев, торг и депрессия. Прохождение через эти стадии может привести (или не привести) к пятой – принятию собственной смерти. Отрицание предполагает невозможность поверить в то, что такое может случиться – и не с кем-нибудь другим, а со мной. Гнев направлен на врачей и всех остальных людей – только за то, что они здоровы и им ничего не грозит. Торг заключается в попытках сделки с судьбой. И над всем этим клубится угроза депрессии. Сходным образом люди реагируют и на возможность смерти близкого человека.

Кюблер-Росс пишет, конечно, о взрослых, дети опять оказываются как бы изъяты из разговора о восприятии смерти. Однако нельзя переоценить значение исследований Кюблер-Росс, поскольку именно она ввела возможность разговора о смерти в обиход американской действительности, где до этого такое обсуждение было просто невозможно. Кроме того, понимание простых пяти стадий отошения к смерти помогает не только умирающим, но и их близким научиться грустить и выражать грусть и активно используется в рамках психотерапевтической помощи.

О важнейшей связи между смертью и смыслом жизни пишет австрийский психолог и философ Виктор Франкл, человек, переживший нацистский концентрационный лагерь и создавший логотерапию (исцеление смыслом), новое направление экзистенциальной терапии.

Страдание – лишь одна составляющая того, что я называю «трагической триадой» человеческого существования. Эта триада состоит из боли, вины и смерти. Ни один человек не может сказать о себе, что он никогда не сбивался с пути, никогда не страдал, никогда не умрет. Здесь, как заметит читатель, вводится третья «триада». Первая состоит из свободы воли, воли к смыслу и смысла жизни. Смысл жизни образуется второй триадой – ценностями творчества, переживания и позиции. А ценности позиции мы раскладываем на третью триаду – осмысленное отношение к боли, вине и смерти[24].

Еще важнее для Франкла то, что «жизнь имеет смысл, что она безусловно значима, вплоть до последнего мгновения, до последнего вздоха, и что сама смерть может быть нагружена смыслом»[25].

Ребенку еще тяжелее, чем взрослому, разобраться в этом, почувствовать «осмысленность» смерти. Он знакомится с идеей исчезновения с лица земли – если не близкого человека, то книжного героя – очень рано. Когда именно ребенок начинает задумываться о смерти? По всей видимости, тоже очень рано, хотя, естественно, это очень индивидуальный процесс. Каждый родитель знает детский вопрос: «А ты умрешь?», который довольно быстро сменяется другим, не менее животрепещущим: «А я умру?» Вместе с тем маленький ребенок живет в состоянии бессмертия, он еще не лишился Рая, он способен создать жизнь после смерти. Наверно, одна из самых первых русских сказок, которую традиционно читают детям, – всем известный «Колобок» – история, печально кончающаяся смертью главного героя. После трагического конца Колобка ребенок говорит: «Вот смотри, Колобка не съели, он же здесь нарисован»[26]. Но такое «райское блаженство» длится недолго. Детям, безусловно, приходится учиться принимать свою (и чужую) смертность, и в этом процессе они тоже проходят стадии, сходные с теми, что описаны Элизабет Кюблер-Росс.

Да, действительно, очень трудно поверить, что ты смертен. И не менее трудно совладать со страхом смерти. Ребенка начинают одолевать ночные кошмары, ведь все мы интуитивно знаем, что смерть часто подстерегает человека именно ночью – в темноте, в одиночестве. (Вот где может пригодиться ночник в детской.) Детям очень свойственен торг – если я буду вести себя хорошо, не буду забывать чистить зубы, родители никогда не умрут. Родители, естественно, пытаются убедить ребенка в том, что все это – отдаленное будущее, которое не имеет ни к нему, ни к ним ни малейшего отношения. Однако в реальной жизни всякое может случиться, и ребенок окажется один на один перед лицом смерти – птички во дворе или любимой бабушки. Об этом пишет митрополит Антоний Сурожский:

Подумайте о детях, которые слышат слово «смерть». Одни из них имеют, может быть, смутное представление о ней; другие потеряли, возможно, одного или обоих родителей и горевали от сиротства. Они ощутили потерю, но не самую смерть… Дадим ли мы детям воспринимать смерть в образе крольчонка, разодранного кошками в саду, или покажем им покой и красоту смерти?[27]

Хорошая детская книжка, как всегда, может оказаться неплохим помощником в этой трудной ситуации, не говоря о том, что она сумеет подготовить ребенка к тем тяжелым переживаниям, которые ему рано или поздно придется испытать[28]. Но не всякая книга подходит всякому ребенку. Прочтенная не вовремя, история может только усугубить ситуацию. Приведу лишь несколько примеров.

Традиционно считается, что читать сказки Андерсена полагается с ранних лет, но сказки эти никак не предназначались для детей. В них потрясающе выражен именно детский страх смерти; ее тема присутствует там постоянно, включая самые знаменитые истории, такие как «Русалочка» (1837), «Стойкий оловянный солдатик» (1838) и «Снежная королева» (1844). Знаменитая «Девочка со спичками» (1845) может действовать целительно, поскольку транслирует идею бессмертия, которая, очевидно, всегда помогала и продолжает помогать справляться со страхом смерти. Но ведь эта же история может и «подогреть» уже возникший у ребенка страх и надолго остаться символом неминуемой смерти.

Другое важное в русском детском чтении произведение – «Король Матиуш Первый» (1923) Януша Корчака – кончается трагической смертью маленького царственного героя, избежавшего расстрела и погибшего по вине лучшего друга. Эта книга и притягивает, и пугает читателя-ребенка.

Еще один сходный пример – сказы Павла Бажова, вошедшие в сборник «Малахитовая шкатулка» (1939); они легко могут испугать ребенка обилием трагических судеб и смертельных исходов, ожидающих героев почти в любом сказе. Подобное чтение требует огромного внимания со стороны родителей и воспитателей.

Как и в какой книжной истории дети в первый раз соприкасаются с идеей смерти? Ведь это во многом определяет их отношение к вопросу. И тут очень важно помнить, что «ребенок имеет право, чтобы с ним говорили о смерти»[29]. Например, так:

– Что случается с человеком, когда он умирает? – спросила однажды маму немецкая девочка Анна, когда они жили еще в Германии.

– Никто не знает, – ответила мама. – Возможно, ты вырастешь и будешь первой, кто найдет ответ на этот вопрос.

После этого Анна стала меньше бояться смерти[30].

Глава 3

Глазами специалиста

Для меня совершенно невозможно строить свой мир, основываясь на смерти, безысходности и хаосе.

Анна Франк.

Дневник

Чем больше появляется книг, пытающихся объяснить ребенку, что такое смерть, тем острее полемика – а нужны ли такие книги вообще, не лучше ли подождать, зачем расстраивать ребенка заранее. Исследователи литературы девятнадцатого века снова и снова подмечают, что

…смерть ребенка как сюжетный ход в викторианском романе неизменно символична. За редким исключением ребенку «мешает» остаться в этом мире проблема: социальная, экономическая, педагогическая или психологическая. В середине XIX в. в так называемых социальных романах демонстрируется неизбежная смерть ребенка в результате несовместимых с жизнью условий существования. […] Смерть ребенка, горечь его потери может парадоксальным образом «очищать», освобождать его друзей и родных от недостатков, неправильных жизненных установок, открывая перед ними новые горизонты, знаменуя новый этап в их жизни[31].

Разница в том, как подходят к этому вопросу век девятнадцатый и век двадцать первый, поистине разительна. Значительность перемен отмечает специалист по детскому чтению Екатерина Асонова.

Тема смерти для детской литературы, пожалуй, никогда не была табуированной. Гибель героев допускалась авторами с назидательными целями (погибают, например, нерадивые герои в сборнике жутковатых стихов про Стёпку-растрёпку Генриха Гофмана), с целью воспитать сострадание (как в повестях Лидии Чарской) или уважение к подвигу героя (в советской литературе о пионерах-героях). И тем не менее новейшая детская литература, рассказывающая о смерти как-то иначе, была встречена российским читателем настороженно, а то и в штыки. Табуированность этой темы, оказывается, заключалась не в запрете на обращение к сюжету о смерти в книге для детей, а в признании ее органичной частью жизни[32].

Взрослые, особенно те, кто пишет законы о защите детей от всего того, что может этих детей расстроить, очень уж беспокоятся об их всегдашнем веселом настроении, совсем забывая о простой истине: жизнь – сложная штука. Ольга Дробот пытается объяснить, почему книги, где кто-то умирает, должны быть прочитаны раньше, чем такой трудный момент настанет в жизни самого ребенка.

Ничего ведь не бывает по расписанию. Вдруг в семье несчастье, кто-то умер – и ребенок оказывается совершенно к этому не готов. Все в шоке, никто не в состоянии поговорить с ребенком про это. И вот эта фигура умолчания – она страшная для ребенка, потому что создает для него территорию непонятного, очень ненадежного. И часто к психологам приводят детей, у которых проблемы в школе, и выясняется, что дедушка полгода как умер, а ребенку никто ничего не сказал. Но он же чувствует, он видит, что дедушки нет. Родителей тоже можно понять: в эту секунду им совершенно не до ребенка, они с трудом справляются со своим горем, у них нет сил на разговоры с ребенком. Насколько было бы легче, если бы в свое время, когда все хорошо и спокойно, дети прочитали бы «Вафельное сердце» Марии Парр, прекрасного «Навозного жука» Марии Грипе – они бы знали, что люди умирают, что близкие это как-то переживают и жизнь продолжается, что смерть – часть жизни. И тогда опыт мог бы вернуть их к этой книжке, им было бы на что опереться[33].

В современном мире писать для детей о «смерти, семейном неблагополучии, неизлечимых болезнях и изгоях общества» совершенно необходимо, это «новый способ заботиться о детях – перестать ограждать их детский мир, защищая его от информации о сложных, противоречивых, не имеющих „правильного“ ответа вопросах истории, культуры, социальных отношений, политики, психологии»[34]. Марина Аромштам, размышляя о том, как дети воспринимают смерть, подчеркивает, что «многие из собственного детского опыта помнят, как впервые настигает этот вопрос, как он пронзает всего тебя: это, в некотором смысле, переворот мироощущения»[35]. Помня свои собственные ощущения и реакции взрослых на ее вопросы, Аромштам задается вопросом, как же все-таки говорить об этом с совсем маленьким ребенком – а без этого разговора ребенок останется перед лицом смерти безоружным.

Ребенку нужно как-то унять тревожность, возникшую в связи со страшным открытием: и его жизни когда-нибудь настанет конец. Маленькому человеку приходится справляться со страхами, которые всегда порождаются неопределенностью и непониманием. На этом, первом этапе сокрушающего «знания» ему нужна утешительная версия, помогающая примириться с реальностью.

Однако эта версия не должна быть лицемерной – дети удивительно тонко чувствуют фальшь. Именно эту цель – создать правдивую, но не пугающую версию – и преследуют книги, написанные для самых маленьких.

Сложность в том, что версия, противоречащая реальности, утешительной быть не может. И при том, что ребенок нуждается в утешении, он все-таки хочет правды и очень чувствителен к попыткам обмануть его.

Главное, что «ни один, даже самый сложный вопрос не может остаться без ответа»[36]. Ту же мысль, но гораздо резче, выражает писательница Людмила Улицкая[37].

Смерть на самом деле – это опыт, который мы с рождения начинаем приобретать. Это первая мертвая кошка, которую видит ребенок, это первое столкновение со смертью – вот дедушка был, а потом его вдруг нет. […] И во многих отношениях культура, в которой мы живем, очень настойчиво и последовательно предлагает людям жить так, как будто смерти нет, что очень ошибочно[38].

Ясно, что разговор с ребенком о смерти представляется совершенно необходимым, и далее нам предстоит увидеть, какую именно роль в этом разговоре играет книга. Каким образом детская книга может научить признавать существование смерти и в то же время ее не бояться? Мы поговорим об этом, обсуждая детские книги, написанные в разные столетия, разными авторами, в разных странах и на разных языках[39]. Объединяет эти книги одно – их любят и читают дети.

Глава 4

Не совсем дети

Зомби – это же так забавно: трупного цвета кожа с пятнами крови расползается лоскутами; над черными шатающимися зубами видны остатки губ; мясо болтается клочьями, на грудной клетке можно играть, как на ксилофоне. Счастье, да и только!

Мари-Од Мюрай.

Спаситель и Сын. Сезон 4

Подобно юным ученикам Сократа, собравшимся подле него в день, когда великому мудрецу суждено было умереть, дети мучаются вопросами жизни и смерти, пытаются понять, почему смерть неизбежна. Тревога вызвана тем, что мы постоянно существуем перед лицом смерти. Сёрен Кьеркегор назвал эту особенную тревогу особым словом «ангст» («метафизический страх»); схожее состояние «жизни-смерти» подробно описал и Мартин Хайдеггер. Не углубляясь в философские изыскания, скажем просто: эта тревога не покидает того, кто еще растет, она – непременное условие роста и развития, особенно при переходе к подростковому возрасту. Перед каждым человеком стоит огромная задача – разобраться в том, как устроена жизнь, и не в последнюю очередь в том, как устроена смерть. Именно благодаря «ангсту» у ребенка и начинается взросление.

Пубертатный период, подростковый возраст – необходимая стадия взросления. Подростки забывают – а точнее, притворяются, что забыли, – о страхе смерти. У них нет – или им так кажется – никаких страхов, им наплевать на опасность и смерть, ими движет наигранное бесстрашие и бесшабашность. Они рискуют, гоняя на мотоциклах, совершая мелкие (а подчас и крупные) кражи, они ввязываются в драки, экспериментируют с алкоголем и наркотиками, открывают для себя мир сексуальности. Подростки как бы тестируют, проверяют свое бессмертие, непременно хотят в нем убедиться.

Американская подростковая литература шестидесятых и семидесятых – до нашествия вампиров и антиутопий – постоянно изображала именно такого героя. От относительно сдержанного Холдена Колфилда, знаменитого героя книги Дж. Д. Сэлинджера «Над пропастью во ржи» (1951), который всего лишь гуляет ночью по не слишком безопасному Центральному парку, американская литература быстро переходит к совершенно неуправляемым подросткам, дразнящим смерть каждую минуту. Об этом несколько менее известная российскому читателю книга С. Е. Хинтон «Изгои» (1967) с ее драками, поножовщиной, случайным, бессмысленным убийством и даже героической попыткой помочь и спасти, тоже кончающейся смертью.

Общество жестоко к подростку, подростковая литература – тоже. По словам американской исследовательницы Роберты Трайтс, у подростка лишь два выхода – смириться с требованиями общества или умереть[40]. Один из героев Хинтон смиряется, другой – умирает. Жестокая, жесткая подростковая литература продолжается «Шоколадной войной» (1974) Роберта Кормье, откуда уже совсем недалеко до современных антиутопий и постапокалиптических ужасов, таких как трилогия «Голодные игры» (2008–2010) Сьюзен Коллинз или «Избранная» («Дивергент») и ее продолжения (2011–2013) Вероники Рот. Страшные испытания, через которые необходимо пройти героям, отражают двойственное отношение подростков к смерти, стремление «ходить по лезвию ножа».

Но ведь страх смерти очень глубоко укоренен в нашей психике, он сидит в каждом из нас, сколько бы мы ни пытались этот страх вытеснить. Поэтому современному подростку – реальному и книжному – даже не нужно экспериментировать с реальными ужасами жизни. Ужасы воображаемые иногда приносят большее удовлетворение. Достаточно увлечься «ходячими мертвецами» – зомби или вампирами. Исследовательница Дина Хапаева в книге «Занимательная смерть» утверждает:

Изгнанная из общественной жизни по обеим сторонам Атлантики и не упоминаемая в повседневных разговорах, смерть торжествует в виртуальной реальности. Зрители наслаждаются ее жуткими образами, ее чудовищные описания захватывают читателей. Этот явный парадокс – в реальной жизни естественная смерть замалчивается, в то время как вымышленная мучительная смерть, напротив, оказывается в центре внимания, – неоднократно привлекал внимание исследователей[41].

Современные книги и фильмы обильно заселены как супергероями, побеждающими смерть, так и вампирами и зомби, столь же обильно ее насаждающими. Основной потребитель этой продукции – именно подросток. Вместе с компьютерными играми фильмы и книги позволяют перевести смерть в воображаемый мир – чтобы не так страшно было жить в настоящем. Более того, компьютерные игры обещают бессмертие: ведь после виртуальной гибели можно начать игру с начала – и так до бесконечности.

Обилие антиутопий в современной литературе дает возможность «разобраться» не только с собственной смертью, но и со смертью того мира, в котором мы живем, что весьма важно в эпоху мировых эпидемий, военных конфликтов и надвигающейся экологической катастрофы. Обо всем этом мы поговорим, обсуждая книги, которые увлеченно читают дети и подростки.

Глава 5

Круговорот жизни и смерти

В конце концов, для дисциплинированного сознания чтó есть смерть, как не новое замечательное приключение?

Джоан К. Роулинг.

Гарри Поттер и философский камень

Самый существенный вопрос, волнующий всякого ребенка, – почему жизнь непременно сменяется смертью? В книге Э. Б. Уайта «Паутинка Шарлотты», рассчитанной на довольно-таки юного читателя, смерть грозит герою с первой же страницы. Маленький поросенок рождается слабеньким, он «лишний», ему нет места среди живых, фермер уже занес топор, чтобы его убить, – но тут поросенка спасает от смерти дочка фермера по имени Ферн. Она называет его Вильбуром и выкармливает молоком из бутылочки. Вот вам уже нарушение естественного круговорота жизни и смерти – слабым выживать не полагается. Что же получается? Первый урок – милосердие и жалость побеждают смерть.

Поросенок растет и вырастает в довольно-таки крупную свинку. Ему уготована участь всех членов свиного рода – быть зарезанным и съеденным. На этот раз на помощь приходит новый друг – паучиха Шарлотта. Она придумывает отличный план спасения, ведь иначе поросенка непременно зарежут. Ее паутина с выплетенными на ней словами, описывающими несравненные достоинства Вильбура, привлекает всеобщее внимание. Идея срабатывает – как же можно зарезать такого знаменитого поросенка? Ни девочке, ни паучихе не приходится жертвовать ради поросенка своей жизнью, в их деяниях нет ничего героического – только сострадание и изобретательность. Шарлотта, окруженная всеобщими любовью и уважением, проживает долгую паучью жизнь. Она сама – часть круговорота жизни, поскольку питается мухами и комарами, и поросенка сначала это пугает. Он считает Шарлотту жестокой кровопийцей – так смерть еще раз появляется в книге в виде гибели мух и комаров, которых равно ненавидят и животные, и люди. Постепенно Вильбур понимает, что это и есть естественный ход событий, а Шарлотта – умная и добрая; прежде чем убить мух, она даже усыпляет их. Смерть появляется в книге в третий раз, теперь она подстерегает саму Шарлотту. Паучиха, как и все живое, в конце концов умирает, но из сплетенного ею мешочка-гнезда вылупляются детки, маленькие паучата, и три ее дочки становятся друзьями ее названого сына, поросенка Вильбура. Следующий виток круговорота жизни и смерти начался.

Еще один «спаситель», которому удается отвести смерть от других, но не от себя, предстает перед нами в романе Жюля Верна «Таинственный остров» (1874). Сразу оговорюсь, что эта книга изначально для детей не предназначалась, но со временем, особенно в России, как и многие другие приключенческие романы девятнадцатого века, стала чтением школьников, а не взрослых. Снова, как в «Паутинке Шарлотты», смерть появляется практически в самом начале повествования. Группа американцев-северян во время Гражданской войны в Америке захвачена в плен армией южан; пытаясь сбежать из плена на воздушном шаре, они волею судеб попадают на маленький необитаемый остров в Тихом океане и чудом избегают гибели. Уже в этом первом спасении присутствуют таинственные элементы, которым до поры до времени нет объяснения. Умелые и образованные, колонисты – как они себя гордо называют, – понимая, что застряли на острове надолго, начинают обустраивать жизнь. Они почти всё могут сделать своими руками, но иногда случаются непредвиденные обстоятельства, где их снова подстерегает гибель. И тогда обязательно случается что-то необычайное.

Младший из колонистов, подросток Герберт, заболевает малярией – откуда ни возьмись появляется необходимое лекарство, хинин. На остров нападают пираты, кто-то, неизвестно кто, их убивает. Постепенно колонисты понимают, что у них есть на острове таинственный покровитель. Они так уверовали в его могущество, что кто-то из них считает его способным унять даже извержение вулкана. Наконец колонисты узнают, кто это – капитан Немо, герой предыдущего романа Жюля Верна «Двадцать тысяч лье под водой» (1870). Капитану уже немало лет, он одинок и устал от жизни. Верный, хотя и невидимый, помощник колонистов умирает, «умудренный днями». Помочь самому себе он не может. Смерть его напоминает смерть библейского патриарха в окружении многочисленной семьи, которой капитан обеспечил возможность выжить и процветать; даже после его смерти они всё еще пользуются его благодеяниями – на соседнем острове он оставил записку для Гленарвана, героя первой книги трилогии, «Дети капитана Гранта» (1865), с указанием, где найти колонистов. Как и Шарлотта, капитан Немо спасает тех, кому грозит гибель; спасенные им собираются вокруг его смертного одра и провожают его в последний путь.

Итак, смерть, грозящая главным героям, отступает не раз и не два, позволяя им жить долго и счастливо – замечательного поросенка никто зарезать уже не посмеет, колонисты, пережив гибель острова, основывают новую – огромную – колонию в штате Айова. Взамен смерть готова удовольствоваться тем, кто прожил долгую жизнь и не раз спасал других, тем, чей уход хоть и вызывает грусть, но трагедией уже не является.

Глава 6

Природные циклы

Если смерти, то мгновенной…

Михаил Исаковский.

Прощание

Мысль о круговороте жизни и смерти можно выразить и рассказом о природных циклах в жизни животного, и через изображение каких-то природных явлений. В детских книжках, при всем изобилии плюшевых медведей и зайчиков, звери все же нередко остаются зверями со всеми их звериными повадками, даже если писатели и наделяют их именами и способностью рассуждать и чувствовать, вряд ли присущей им в живой природе.

Таковы рассказы о животных канадца Эрнеста Сетон-Томпсона, особенно его история медвежонка Уэба. «Жизнь серого медведя» (1899) начинается рождением Уэба; описывается весь жизненный цикл – от младенчества до смерти. Во второй же главке мать-медведица, двое братьев и сестра убиты охотником. Раненному в заднюю лапу Уэбу удается спастись, но смерть уже прочно вошла в его жизнь, наложила отпечаток на его восприятие мира. Гибель подстерегает Уэба на каждом шагу – пока он маленький, это и шакалы, и даже дикобраз, и, конечно же, охотники и капканы.

Когда Уэб превращается в большого медведя, другие звери начинают бояться и избегать его. Тем не менее вся его жизнь – борьба за существование, за пищу, за покой, за возможность жить так, чтобы его никто не трогал. Даже огромного медведя-гризли опасности подстерегают на каждом шагу; но теперь могучий взрослый зверь способен убить всех тех, кто пытается ему угрожать, – охотников, черных медведей, шакалов. Покалеченная лапа, оторванный палец, пуля в плече – эти отметины Уэб пронесет через всю свою жизнь, до самой смерти, которая приходит, когда у старого медведя нет уже сил сражаться, ежедневно бороться за право жить. Ослабев от старости и ран, он ищет тихого места и, не дойдя до знакомого заповедника, где никто бы его не тронул, натыкается на Долину Смерти – странно пахнущее место, наполненное смертоносным газом. «Вот здесь, в этой маленькой лощине тоже можно найти покой и сон»[42]. Так круговорот жизни заканчивается гибелью, и, хотя это смерть тихая и безболезненная, все же читателю становится очень грустно. Но так уж устроен мир – всякий рожденный должен умереть. Думать об этом страшно и тревожно, но не думать не получается.

–

О круговороте жизни и смерти можно рассказать даже самым маленьким. Владимир Сутеев в коротенькой сказке «Весной» (1949), состоящей в основном из рисунков самого Сутеева, рассказывает незамысловатую историю: зимой дети слепили снеговика, весной потеплело, и снеговик стал таять. «И осталась от снеговика только лужица талой воды»[43]. Но на этом история не кончается: снеговику обеспечена вторая жизнь. Из палок, чугунка и метелки – всего, что осталось от снеговика, – дети делают огородное пугало, и снова есть кому отгонять ворон. Умиранием и смертью, показанными удивительно наглядно, дело не заканчивается, впереди возрождение, почти переселение душ, новая замечательная жизнь на ярком летнем солнышке. Удивительно философский и в то же время жизнеутверждающий текст.

Попытка рассказать маленьким детям о том, что ничто не умирает и что цикл жизни никогда не кончается, продолжается в другой философской притче. В книге «Лес» (2015), созданной австралийским художником Марком Мартином, естественная жизнь леса прерывается, когда приходят люди и постепенно забирают у леса все, что можно (о сразу вспоминающемся «Щедром дереве» Шела Сильверстайна чуть позже).

Сначала они брали у Леса немного и все, что было взято, возвращали быстро и сполна. Затем жадность возобладала – теперь люди брали у леса столько, сколько могли унести[44].

Вместо леса вырос город – дома и фабрики, – и город этот задыхается от отсутствия чистого воздуха. Страшная гроза смывает город с лица земли, остается лишь одно маленькое дерево. Проходит время – и на месте города снова зеленеет лес. Книга проводит читателя через две трагические смерти – смерть леса от рук человека и смерть целого города. Вторая смерть – результат действий самого человека, в ней некого винить, кроме самих себя. Но при этом книга обещает, что жизнь не останавливается. И не может остановиться.

Глава 7

Архетипические истории

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

Первое послание к Коринфянам апостола Павла, глава 13, стихи 4–7[45]

О смерти и о любви часто говорится в форме притчи – так легче о многом рассказать не только детям, но и взрослым. О жертвенной любви, той, что сильнее смерти, но почему-то всегда именно смертью и заканчивается, писали поэты всех времен еще с глубокой древности. Правда, эта тема не так уж часто попадает в детскую литературу, поскольку считается слишком трагичной для юного читателя. Конечно, каждый подросток знакомится с такой любовью, читая как шекспировских «Ромео и Джульетту», так и какой-нибудь душераздирающий роман о вампирах[46]. Малыши, однако, чаще всего остаются вне круга подобного чтения, но из каждого правила есть исключения, и существуют книги, которые у всех на слуху, о которых почти невозможно не знать.

Когда Антуан де Сент-Экзюпери писал своего «Маленького принца» (1943), он, по его словам, обращался к детям, но адресатами этой универсальной сказки-причти стали читатели всех возрастов и стран. Книга все же осталась детской – ее можно читать вслух даже тем, кто еще плохо читает сам. Со слуха, прочитанная вместе со взрослым, она лучше воспринимается и лучше понимается. Иначе становится уж очень страшно. Тема смерти появляется в «Маленьком принце» с самого начала – с образа удава, проглотившего слона, – единственного рисунка, который удавался автору-герою до того, как он повстречал маленького путешественника, научившего его рисовать и барашков, и намордники для них. Да и реальные обстоятельства в книге весьма пугающие – летчик совершает вынужденную посадку в Сахаре; он либо сумеет починить самолет, либо погибнет. Воды у него осталось всего на неделю. Маленький принц, неожиданно появляющийся в самом сердце пустыни Сахара, олицетворяет для летчика надежду, помогает ему выжить, хотя и постоянно отвлекает его разговорами от важного и серьезного дела – починки самолета. Маленький принц вообще не слишком уважает серьезные дела и серьезных людей, разных малоприятных взрослых – короля, честолюбца, пьяницу, делового человека, фонарщика, географа, – с которыми принцу-ребенку довелось повстречаться за время его путешествия.

И все-таки смерть грозит не летчику. Не всякий читающий (или слушающий) эту книгу ребенок сразу поймет, что случившееся с Принцем в конце этой истории, его последняя встреча с маленькой желтой змейкой – это и есть смерть. И автор подтверждает, что читатель совершенно прав – поскольку это не только смерть, но и обещание новой жизни, возможность возвращения на маленькую планетку, к капризной, переменчивой, единственной и неповторимой Розе. Летчик свидетельствует: «Когда рассвело, я не нашел на песке его тела»[47]. Значит, Маленький принц вернулся домой.

Конечно, эта история – сказка и поэтому не должна подчиняться строгим законам логики; в ней свой закон: любовь и смерть неразделимы. Летчику удается починить самолет и вернуться домой, но грусть разлуки его не покидает. Он все время вспоминает своего маленького друга, который помог ему не потерять надежду. Взрослому читателю книга напоминает еще и о трагической судьбе самого автора-летчика, без вести пропавшего вместе со своим самолетом во время разведывательного полета всего лишь год спустя после публикации книги, сразу ставшей знаменитой.

По своей трагической глубине история жертвенной любви Маленького принца к Розе перекликается с другой, не менее известной историей, рассказанной и нарисованной Шелом Сильверстайном в книге «Щедрое дерево» (1964). В начале картина идиллическая – мальчик играет под яблоней, забирается на ветки, ест яблоки, а потом спит в тени дерева. Оба – дерево и мальчик – счастливы. Яблоня готова пожертвовать всем ради любви к мальчику, который снова и снова полными руками забирает то, что ему так щедро дается, оставляя дерево без яблок, без веток, без ствола. Яблоня не умирает: оставшийся от нее старый пень жив и снова дает мальчику – теперь уже усталому старику – то, что ему нужнее всего: возможность посидеть и отдохнуть. И вместе подождать неминуемой смерти. Как и в «Маленьком принце», щедрость любящего становится условием любви. Любящий не требует, но предлагает – и, скорее всего, платит за любовь смертью.

Глава 8

Смерть и печаль

Когда Бруно плакал, его утешали взрослые. А кто утешает взрослых, когда они плачут?

Амели Фрид.

А дедушка в костюме?

Исчезновение Маленького Принца или гибель Щедрого дерева – смерти символические. Но какая же смерть является настоящей трагедией в детской книге? Конечно же, смерть обычного ребенка, того, кто похож на самого читателя. Какими бы словами эта смерть ни была описана, читать такие книги невероятно трудно. В девятнадцатом веке их было немало, как в западной традиции, так и в русской. Часто болезнь, страдание и смерть описывались во всех подробностях, как, например, угасание маленькой Маруси в рассказе Владимира Короленко «В дурном обществе» (1885), который в обработке для детского чтения был издан под названием «Дети подземелья». Свидетели такого события всегда потрясены, оно полностью изменяет их картину мира, и они становятся луч ше, чище. К такой смерти готовятся загодя, она не приходит неожиданно. Долгая болезнь, медленное угасание подготавливает и саму «жертву», и тех, кто ее окружает, к роковому исходу. Это «прирученная», «нормальная» смерть по Арьесу.

В каком-то смысле это романтическая смерть: подобным образом во взрослой литературе девятнадцатого века юные особы умирали от несчастной любви (что в большинстве случаев оборачивалось смертью от чахотки). Но в детской особых причин для такой смерти нет. Бет – третья из сестер Марч в романе Луизы Мэй Олкотт «Маленькие женщины замужем» – ничем особенным не «заслужила» смерти, она даже не вполне главная героиня, но без нее повествование невозможно. Бет – ангел во плоти; она медленно расстается с жизнью, окруженная любовью родных и неизменной заботой сестры Джо. Все смирились с приближающейся смертью, они готовы отпустить страдалицу, уже не ощущающую связи с этим миром:

Со слезами и молитвами мать и сестры готовили ее к долгому сну, который навсегда прекратит ее страдания. Они глядели благодарными глазами, как выражение муки на лице их милой Бет уступает место прекрасному спокойствию, и в этот миг им даже верилось, что смерть может быть не только страшным призраком, но и тихим ангелом.

Впервые за много месяцев камин в комнате был холодным, а место Джо пустым. Но на расцветшей ветке перед окном распевала птичка, на подоконнике стоял букетик ландышей, а весенний луч озарял неподвижное лицо на подушке – уже не омраченное страданием, совершенно спокойное, так что все, кто пришел проститься, мысленно поблагодарили Бога за то, что Бет отстрадала свое и ей теперь наконец хорошо[48].

Остальные три сестры, Мег, Джо и Эми, каждая в свое время, находят своих суженых и счастливо выходят замуж, но Бет обручена со Смертью.

Такая «обрученность» и «обреченность» смерти в русском варианте, естественно, еще трагичнее, потому что у Короленко речь идет о совсем маленьком ребенке. Вася, сам незадолго до того лишившийся матери, становится свидетелем долгого, мучительного угасания четырехлетней Маруси. Вскоре после встречи сына судьи и дочери бродяги становится понятно, что Маруся не выживет – «серый камень» тянет из нее жизнь. Вася привязывается к девочке, старается скрасить ее последние дни, выпрашивает у сестры Сони красивую куклу – подарок покойной матери. Кукла творит чудо – но, увы, ненадолго; Маруся обречена, ее ничто не может спасти.

Слово «смерть» не имеет еще полного значения для детского слуха, и горькие слезы только теперь, при виде этого безжизненного тела, сдавили мне горло. Моя маленькая приятельница лежала серьезная и грустная, с печально вытянутым личиком. Закрытые глаза слегка ввалились и еще резче оттенились синевой. Ротик немного раскрылся, с выражением детской печали. Маруся как будто отвечала этою гримаской на наши слезы[49].

Маруся – тоже не главный персонаж этой истории, рассказанной от лица Васи; все действие строится именно вокруг него и его страдания, так же как в американском романе оно строится вокруг печали Джо Марч, потерявшей сестру. Джо старается скрасить последние дни любимой сестры, а Вася становится последней радостью умирающей девочки, почти единственной ее связью с миром. В случае Джо такая связь подчеркивается написанной ею поэмой, в случае Васи – куклой, подарившей хоть капельку счастья умирающей Марусе.

Как и многие другие книги девятнадцатого века, этот текст был написан Короленко для взрослых и не предназначался для детей; но в сокращенном и упрощенном варианте превратился в популярную детскую книгу. Целые поколения советских школьников читали эту историю и, может быть, впервые задумывались о смысле жизни и смерти, точно так же как поколения американских детей учились принимать смерть, читая об угасании Бет Марч.

Глава 9

Чтобы не было так страшно

Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!

Михаил Булгаков.

Мастер и Маргарита

Итак, в чем же смысл смерти? Вариантов ответов немало – каждая страна и культура, каждое религиозное учение, да и просто разные поколения предлагают свой. Христиане, например, полагают, что смерть вошла в мир благодаря первородному греху и является своего рода коллективным наказанием, зато потом праведникам обеспечена награда в виде Рая. (Рассказывать про Рай нетрудно, Ад все же не так часто попадает именно в детские книги.) Атеисты считают, что смерть – необходимое завершение жизни и к ней надо относиться как к неизбежному злу; баланс между жизнью и смертью обеспечивает эволюционное движение и прогресс[50].

Оба мнения нашли свое отражение в детских книгах. В девятнадцатом веке в книгах умирали в своей постели ангелоподобные создания, а дети, которые не слушались родителей, отправлялись прямо в Ад; преобладала христианская точка зрения в ее достаточно простом варианте. Двадцатый век начинает рассматривать куда более сложные ситуации. Христианский ответ теперь более нюансирован и уже не требует простого деления умерших на грешников и праведников. Когда умирают дети, такое деление не имеет никакого смысла – о каком высшем наказании тут может идти речь? Особенно если речь о смерти внезапной.

Как мы уже видели, Филипп Арьес различает смерть «прирученную», то есть предсказанную и ожидаемую, и смерть, которая настигает человека неожиданно, без малейшего предупреждения. Естественно, такая смерть кажется нам еще более страшной.

Одной из первых попыток поговорить с детьми о внезапной смерти стала книга американской писательницы Кэтрин Патерсон «Мост в Терабитию» (1977). Это история двух друзей – Джесса и Лесли. Они соседи, вместе ходят в школу и одинаково ее ненавидят, потому что оба отличаются от остальных учеников маленькой школы провинциального американского городка. Оба – мечтатели. Джесс хочет быть художником, но в его семье такое будущее даже не обсуждается. Лесли выдумывает свою несуществующую страну, пусть даже и под влиянием прочитанных ею «Хроник Нарнии» Клайва С. Льюиса, ставших ей примером для подражания. В Терабитии Лесли и ее друг становятся королевой и королем; здесь им не грозят издевательства одноклассников и придирки учителей. В этой стране они свободны и независимы. Чтобы попасть в их королевство, надо всего-навсего перебраться на другой берег речки, перепрыгнуть поток, держась за канат. Но когда любимая школьная учительница увозит Джесса в дождливый день в Вашингтонскую художественную галерею – она единственная поддерживает его страсть к рисованию, – Лесли неожиданно погибает. Веревка обрывается, и девочка тонет в реке. Первая реакция Джесса – непонимание и отрицание, он просто не верит, что такое может случиться. Отрицание переходит в ненависть:

Она ушла, умерла, когда так нужна ему. Ушла, а его бросила. Ушла к этой чертовой веревке, чтобы показать, что она не трусит[51].

К ненависти примешивается чувство вины – если бы только они взяли Лесли с собой в музей! В конце концов Джесс понимает: надо как-то обозначить важность трагического события.

Он чувствовал – надо сделать то, что полагается, но что? Лесли нет, никто ему не подскажет. Вчерашний гнев поднялся снова[52].

Мальчик плетет для подруги-королевы траурный венок и постепенно догадывается, что горе – не только его. Горюют родители Лесли и даже еще одна школьная учительница, которая никогда не казалась ему особенно понимающей и симпатизирующей; вдруг оказывается, что и она горюет по умершей ученице и нуждается в его сочувствии. В то же время Джесс постоянно думает о том, какова посмертная судьба его подруги Лесли. Отец Джесса, человек не слишком далекий и не особенно эмоциональный, все же способен объяснить сыну, что Бог не пошлет маленькую девочку в ад. И для него, Джесса, Лесли жива в Терабитии[53]. Со смертью Лесли, придумавшей Терабитию, прекрасное королевство не умирает. Джесс решает построить настоящий мост в Терабитию и разделить радость игры с младшей сестрой Мэй Белл. Теперь он точно знает, что «юная красавица, которая прибыла сегодня, – та самая королева, которую они давно ждут»[54].

Еще до Кэтрин Патерсон внезапная смерть девочки, не достигшей и семи лет, становится главной темой книги англичанина Сидни Хопкинса, написавшего под псевдонимом Финн знаменитую книгу «Мистер Бог, это Анна» (1974). Анна вошла в жизнь рассказчика – Финна – внезапно и ниоткуда и ушла так же внезапно. Маленькая девочка, в буквальном смысле слова подобранная на улице парнем, только-только вышедшим из подросткового возраста, и приведенная им в семью, становится неотъемлемой частью его жизни. Финн, как старший брат, учит Анну и в то же время сам постоянно учится у Анны – ее необычное отношение к жизни раскрывает ему невероятную глубину детского восприятия. Анна постоянно задумывается не только о своих взаимоотношениях с мистером Богом, как она почтительно зовет Всевышнего, но и о смысле жизни, а значит, и о смысле смерти. Анна словно постоянно готовится к смерти и размышляет о ней как о важнейшей составляющей жизни:

Смерть – это отдых. Умерев, ты можешь оглянуться назад и все привести в порядок прежде, чем идти дальше.[55]

Нечего было беспокоиться по поводу смерти. Умирание могло быть проблемой, но не тогда, когда ты по-настоящему жил. Смерть нуждается в определенной подготовке, и такой подготовкой к смерти была настоящая жизнь

Внезапная, случайная – та самая, «неприрученная», которой, согласно Филиппу Арьесу, так боялись в Средние века, – смерть Анны оставляет огромную дыру в жизни Финна. Но за недолгое время, пока Анна была рядом с ним, он научился понимать: то, что внутри, гораздо больше того, что снаружи. Светлые, непосредственные отношения Анны с Богом помогают Финну принять смерть девочки не как окончательный и бесповоротный разрыв с Богом, хотя именно такой оказывается его первая реакция. Это даже не ненависть к Богу, а презрение к Нему за то, что Он не спас Анну.

Это дитя, прекрасное дитя, было срезано на корню, срезано, когда ей еще не было и восьми[56].

Пять лет страшной войны, о которых в книге почти ничего не говорится, и читатель может только догадываться о том, что пришлось пережить Финну, подталкивают героя-рассказчика к совершенно другому восприятию смерти. Теперь, думая об Анне, он вспоминает девочку, которая научила его смеяться, а это позволяет Финну сказать ей «до свидания» в первый раз со дня ее смерти.

Книги эти терапевтичны, что очень точно подмечено в современной американской повести Алана Граца «Запретить эту книгу». Девочка, страстная любительница чтения, беспокоится об однокласснике, у которого только что умерла любимая бабушка, и он не только горюет, но еще и злится. Девочка начинает думать о том, какая книга могла бы помочь:

Я начала вспоминать те книги, в которых кто-то умирает. Иногда герои отказываются в это поверить. Иногда они стараются спрятаться подальше, чтобы их все оставили в покое. Иногда они жутко злятся.[57]

Она уверена, что понимает мучительные переживания мальчика, потому что «читала об этом в книгах». И тут ее выбор падает на «Мост в Терабитию»: именно потому, что внезапная смерть – это всегда не об умершем, а об оставшихся, о том, что чувствуют друзья и родные, как они реагируют на уход близкого человека – ровесника, младшего, ну и, конечно, старшего. И Джесс, и Финн переживают тяжелейшую травму, но они оказались способны переступить через себя, перестать думать только о себе и своих страданиях и начать делать что-то новое в память об умершей – и в честь умершей, а это уже становится частью их собственных отношений с Богом. Тем самым они дарят Лесли и Анне память о них – а значит, бессмертие.

Глава 10

Бессмертие или вечное детство?

Общество может смириться с бессмертным роботом, но мы никогда не смиримся с бессмертным человеком.

«Двухсотлетний человек» (фильм)

О бессмертии мечтали во все времена, наделяя этой способностью богов и героев. Людям всегда казалось, что хотя бы кто-то заслуживает бессмертия. Идеей бессмертия пронизаны мифы. Например, Ахилл стараниями своей матери-богини становится почти бессмертным, но в итоге все же и его настигает участь всех людей. В сказках тоже немало бессмертных героев. Чего стоит один только Кощей Бессмертный, который, однако, на деле оказывается смертным – просто его смерть очень надежно спрятана. Поскольку у Кощея нет положительных качеств и своим бессмертием он явно злоупотребляет, творя всяческие жестокости, он его лишается, когда герой находит-таки дуб, сундук, зайца, утку, яйцо и иглу. В современной детской литературе к бессмертию стремится и практически его достигает Вольдеморт[58], самый гнусный злодей из саги о Гарри Поттере. Чтобы поддерживать свою жизнь, ему постоянно нужен приток новых жертв, приток свежей крови. Кровь единорога, эликсир бессмертия – до всего этого Вольдеморт старается дотянуться, чтобы обеспечить себе вечную жизнь в собственном теле, а не просто прозябание в чужом. Погубив единорога, создание невинное и беззащитное, Вольдеморт такой дорогой ценой продлевает себе жизнь, но жизнь злодея все равно – жизнь лишь наполовину.

Получается, что бессмертие часто связано со злом, темными силами и черной магией. Почему же человек все-таки стремится к нему? Чем оно так желанно? Правда, можно никого и не убивать – просто создать философский камень и произвести с его помощью эликсир вечной жизни.

Прожив долгие и счастливые шестьсот лет, Николя Фламель и его жена Перенелла готовы умереть. Они знают цену жизни, но знают и цену смерти. По их словам, «умереть значит лечь в постель и заснуть после очень долгого дня»[59]. Жестокий, безжалостный китайский император из книги Грейс Лин «Когда море стало серебряным» (2016) тоже мечтает о бессмертии и ищет волшебных путей его достижения. Выясняется, однако, что «секрет бессмертия кроется в историях», которые о тебе будут рассказывать будущие поколения. Истинно только бессмертие памяти. «Я никогда тебя не забуду, – говорит один из героев, Ишань, главной героине Пиньмэй, – и только такое бессмертие – настоящее»[60].

Психолог Виктор Франкл прекрасно объясняет, чем нам «грозит» бессмертие и почему смерть не обессмысливает жизнь:

…разве не оказывается и сама жизнь бессмысленной просто в силу предстоящей каждому человеку естественной смерти? Разве тем самым не обессмысливаются заранее все наши начинания, ибо ничему не суждено продлиться? Поищем ответа и на это возражение, причем зададим встречный вопрос, а именно: как бы оно обернулось, будь мы бессмертны? И вот что ответим на этот вопрос: будь мы бессмертны, мы могли бы все, абсолютно все откладывать на потом. Ведь не было бы никакой разницы, сделаем ли мы что-то прямо сейчас, или завтра, или послезавтра, через год, или через десять лет, или еще когда[61].

Подобную мысль можно найти и в детской литературе. Даже если, как в книге Натали Бэббит «Вечный Тук» (1975), бессмертие достается в целом довольно приятным персонажам, оказывается, что ничего особенно хорошего в этом нет. Жить вечно – скорее наказание, чем награда. Члены семейства Туков – мама, папа и два сына (и лошадь) – выпили воды из родника, который в сказках обычно называют источником вечной молодости. И навеки застыли в том возрасте, в каком были в тот момент. Так и живут восемьдесят с лишним лет – без друзей, без детей, без внуков. В некотором роде бессмертие – это отсутствие будущего. Сильнее всего страдает отец семейства, его жизнь лишилась смысла. Матери немного легче: «Жизнь нужно прожить, не важно – долгая она будет или короткая. Надо принимать все как есть»[62].

Младший сын, Джесс Тук, который «застрял» в вечности в возрасте семнадцати лет, полон оптимизма. Для него жизнь – сплошное развлечение, каждодневное наслаждение жизнью позволяет ему ни о чем не думать, ни о чем не беспокоиться. Маленькая Винни узнает их секрет, и старший Тук пытается объяснить ей, почему они скрывают свое бессмертие и чем оно так опасно. Винни чувствует, что боится смерти, не хочет «погаснуть, как огонек свечи»[63]. Тук рассказывает ей о колесе жизни, которое включает рождение, взросление, появление новых детей, старение, смерть; в этом цикле все «обновляется, изменяется и растет»[64]. Ему ясно, насколько важно быть частью этого колеса:

Смерть – это тоже часть колеса, за которой следует рождение. Нельзя вынуть из колеса одни кусочки, какие вздумается, а другие оставлять. Быть частью целого – благословенный дар[65].

Если выпадаешь из этого круга, жизнь лишается смысла. Винни всего одиннадцать, но она уже понимает, что вечная жизнь – это серьезная ответственность. И хотя Джесс и дает ей драгоценную воду с тем, чтобы она выпила ее, когда достигнет семнадцати лет, Винни все-таки выливает ее на жабу – той вечно грозят какие-то опасности. Да, конечно, Винни уверена, что в источнике еще полным-полно воды, но такова ее первая – и правильная – реакция. В конце книги мы узнаем, что Винни умерла в возрасте семидесяти восьми лет – значит, к источнику она не вернулась. «Умница девочка», – говорит Тук в качестве эпитафии. А вот жаба так и живет вечно.

Само по себе бессмертие не гарантирует легкой жизни. Кроме него, неплохо бы еще обзавестись вечной молодостью, как у Джесса. Но это уже скорее предмет взрослой литературы, чем детской, – вспомним яркий пример множества историй о докторе Фаусте – зато в детских книгах появляется мотив вечного детства. Знаменитый Питер Пэн из книги Джеймса Барри «Питер Пэн и Венди» (1911) не желает взрослеть; по его собственному признанию, он убежал из дома сразу же, как родился.

А я вовсе не хочу становиться взрослым мужчиной. Я хочу всегда быть маленьким и играть. Поэтому я удрал и поселился с феями в Кенсингтонском саду[66].

Получается, что Питер Пэн – тоже часть вечности, он был всегда и будет всегда, но в то же время его нет. Мама Венди смутно припоминает, как в ее детские годы к ней тоже приходил мальчик по имени Питер. Когда Венди вырастает, у нее рождается дочка Джейн (вот оно, колесо жизни), а у той – дочка Маргарет, а у той – ее дочка, и все они в свое время улетают на остров вместе с Питером Пэном, который крутится в своем собственном колесе – но оно не совпадает с колесом жизненного круговорота.

Привлекательность бессмертия противоречит пониманию того, что вечная юность, в которой нет ни роста, ни развития, лишена смысла. Идея вечного детства – когда не надо ходить в школу, планировать что-то загодя и отвечать за свои поступки, что так хорошо удается Питеру Пэну, – куда более привлекательна для ребенка-читателя. Бессмертный – мальчик Питер или юноша Джесс – может не беспокоиться о будущем, не терзаться угрызениями совести за прошлое. Между тем современная медицина двигается вперед так быстро, что философская проблема бессмертия или по крайней мере долголетия, сравнимого с жизнью Николя Фламеля, уже не кажется схоластической и совершенно всерьез обсуждается и философами, и биологами. Как тут не вспомнить знаменитое высказывание Станислава Лема: «Люди не хотят жить вечно. Люди просто не хотят умирать»[67].

Глава 11

Еще до рождения…

Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать.

Книга Экклезиаста, глава 3, стихи 1–2

У ребенка страх смерти соседствует с интуитивной верой в бесконечность жизни. Один маленький мальчик, теперь уже давно взрослый, сказал однажды: «Если жизнь бесконечна, она должна быть и безначальна». Где же начало жизни в детском сознании и как в детских книгах рассказывается о том, что было до рождения? Маленькие дети не очень хорошо понимают – даже если им рассказывают об этом в школе, а родители объясняют, откуда взялись братик или сестричка, – что происходит с ребенком до того, как он рождается. Дело не в физиологических процессах – просто детскому воображению, как и нам, и нашим предкам, достаточно трудно представить, что наше «я» возникает ниоткуда. До сих пор ответ на этот вопрос определяется нашими установками: христианскими, буддистскими, атеистическими или какими-либо иными. Детские книги в целом не стремятся подробно объяснить, откуда берется душа, и скорее предлагают поэтические картины существования до рождения, которые родом из сферы разнообразных верований предыдущих поколений.

Развернутую поэтическую картину существования до рождения не просто души, но и некоего варианта тела предлагает Морис Метерлинк в «Синей птице»; для советских, а потом и для российских детей это была уникальная возможность обсуждения подобных вопросов. Целое действие пьесы посвящено детям, которым еще предстоит появиться на свет. Они ждут, когда настанет час их рождения, а пока:

В этом прозрачном дворце, словно состоящем из неба и воздуха, стояли, бегали и даже ползали крохотные мальчики и девочки. Они тоже были будто бы прозрачны и невесомы, как крылья стрекозы. И все заняты делом. Одни возводят небывалые башни и дома. Другие строят невиданные машины и механизмы. Третьи выхаживают цветы небывалой красоты или растят деревья, увешанные совершенно немыслимыми плодами – розовыми, алыми, оранжевыми, желтыми и даже голубыми[68].

Будущее, говоря современным биологическим языком, предопределено: генетика (врожденные свойства) полностью определяет дальнейший жизненный путь. Но важнее в данном случае то, что дети еще до рождения несут в себе тайное знание. Писателей и после Метерлинка волновала мысль о том, что новорожденные дети знают тайны жизни, неведомые взрослым. Джон и Барбара, маленькие близнецы в книге Памелы Трэверс «Мэри Поппинс» (1934), понимают язык скворца, ветра, деревьев, солнечных лучей, звезд. Но они обречены на то, чтобы потерять эти замечательные умения.

За окном подул легкий ветер и стал нежно шептаться с вишнями на улице.

– Слышите, что говорит ветер? – спросил Джон, склонив набок голову. – Неужели правда, миссис Поппинс, что мы вырастем и не будем слышать, что говорят ветер, лучи, деревья?

– Слышать, конечно, будете, – ответила Мэри Поппинс. – Но понимать – нет[69].

В детской книге предполагается, что известное младенцу (младенческой душе) до рождения не переходит в мир уже родившихся. Эта идея прямо связана с подробно прописанными у Метерлинка представлениями о том, что определенный ребенок должен родиться у определенных родителей и родители должны каким-то образом «узнать» своего малыша. У Джеймса Барри брат Венди Майкл спрашивает маму: «Мамочка, а как ты узнала в первый раз, что это именно я?»[70]

Ту же идею подхватывает и слегка пародирует современная писательница Мария Якунина в книге «Восьмерка» (2022). Оказывается, родителей можно выбрать еще до рождения. Еще не рожденные дети придирчиво ищут правильных родителей и назначают день своего рождения. Но у главной героини по прозвищу Восьмерка не все идет так гладко, как хотелось бы. Дети и тут до рождения обладают огромным количеством знаний, почерпнутых из специальных лекций и некоего Хранилища, где явно собраны все тексты, какие только известны человечеству. Однако после рождения, как и в других книгах на эту тему, они всё забывают[71].

Конечно, мне не очень нравилось, что как только ты Появляешься, начисто забываешь все, что успел усвоить из Хранилища. Как-то я спросила у преподавательницы по тем самым «Основам антропологии», зачем нам вообще дали доступ к Хранилищу, если мы забудем все-все, что было от Появления до Рождения[72].

Восьмерка не только от души старается выбрать правильных родителей, но и постоянно думает о множестве важных вопросов; в ее размышлениях тайна рождения неразрывно связана с тайной смерти – и наоборот.

Как-то раз я очень озаботилась вопросами смерти и бессмертия, впечатлившись историей Кащея, но вездесущая учительница по антропологическому представлению закатила глаза и сказала, что я бы сначала Родилась, а потом уже волновалась, как это – умереть[73].

Такое объяснение не помогает, и Восьмерка продолжает думать о жизни и смерти.

– Умирать страшно? – решилась я задать самый главный вопрос из тысячи тех, что крутились в голове в последнее время.

Около глаз снова появилась сеточка:

– Не страшнее, чем рождаться. В общем-то, это одно и то же. […]

– Рождаться и умирать немного страшно, но несложно. Самое трудное – жить[74].

Впрочем, оказывается, что рождаться довольно-таки сложно, и та, кому в будущем суждено стать старшей сестрой Восьмерки, появляется на свет недоношенной. А потом, к ужасу самой Восьмерки, выясняется, что родиться она должна у совсем другой мамы. Все же Восьмерка делает правильный выбор, и те родители, которых она выбрала в начале, в конце концов ее удочеряют: «Она совсем наша, с первой минуты, как мы ее увидели»[75]. Этим еще раз подчеркивается детская интуиция – между родителями и их будущими детьми существует незримая связь.

Глава 12

Посмертие

К тому же в этих краях жизнь ни в грош не ставили. Здесь ценилась смерть, а жизнь была лишь разминкой перед ней.

Фрида Нильсон.

Тонкий меч

Восьмерка не случайно задумывалась о смерти и бессмертии. Ведь если признать, что смерть неотвратима, то возникает вопрос – а что же следует за ней.

«Осознанное отношение» к человеческой смерти означает, что люди не считают свою смерть чем-то нормальным и обычным и, наоборот, склонны считать свою жизнь тем, что не должно прекращаться. Выражается это по-разному, в зависимости от культурных особенностей, но всегда за этим есть ощущение того, что смерть – это еще не все. А дальше уж как подскажет полет фантазии[76].

Книгой, перевернувшей привычные представления о том, как надо разговаривать с детьми о смерти и посмертии, стала повесть знаменитой шведской писательницы Астрид Линдгрен «Братья Львиное Сердце» (1973). Линдгрен – первооткрывательница многих тем в детской литературе, ее Пеппи Длинныйчулок превратилась в символ свободы и независимости ребенка, способного принимать собственные решения, и полностью переменила отношение к правилам и распорядку в детской жизни, по крайней мере на страницах детских книжек. Карлсон, который живет на крыше, не особенно пришедшийся по вкусу шведскому читателю, нашел признание на русской почве. Вот так же Карл и Юнатан, герои «Братьев Львиное Сердце», изменили принципы разговоров с детьми о смерти настолько радикально, что это понравилось далеко не всем. Многие родители и по сей день «сражаются» с этой книгой, осуждая ее как неподобающую для детского чтения. Это была весьма типичная для тогдашней Швеции реакция, но она повторяется во многих других местах и сегодня. А ведь повесть Астрид Линдгрен оказалась невероятно важной, ее переиздают и переводят, по ней снимаются фильмы и ставятся бесчисленные спектакли, она получила премию имени Януша Корчака. О ней даже пишутся научные труды, так она изменила нарратив смерти в детской литературе[77].

Карл – младший брат по прозвищу Сухарик – болен, и смертельно. Он случайно узнает о том, что ему предстоит умереть, и, совсем еще маленький мальчик, страшно пугается. Старший брат Юнатан утешает младшего рассказом о прекрасной стране Нангияле, куда все попадают после смерти и где «сейчас пора сказок, пора приключений и походных костров». Вот как Юнатан описывает Нангиялу:

Тебе бы там понравилось. Как раз из Нангиялы и пришли к нам сказки, […] ведь все, о чем в них рассказывается, происходит там вправду, и если попадешь туда, то приключений там хватит на каждый день с утра до позднего вечера, да и на ночь останется[78].

Старший брат погибает, спасая младшего во время пожара. Вскоре после этого умирает и младший, и оба снова встречаются в Нангияле. Но там, оказывается, все не так просто. Поначалу жизнь в Вишневой долине радует, как самый сладкий сон, но скоро выясняется, что и в этом прекрасном месте есть свои злодеи и злодеяния, смертельные опасности и героические поступки. Те, кто умирает в Нангияле, попадают в еще более чудесный мир Нангилимы – и, наверное, дальше есть и еще какие-то миры, один прекраснее другого. Это отнюдь не лекция о переселении душ или райских кущах – нет, всего лишь поэтическая сказка, которую надо не столько трактовать и переосмысливать, сколько просто читать. Книга остается популярной у маленьких читателей и помогает ребенку включить смерть в жизненный цикл и перестать испытывать перед ней непреодолимый страх, радоваться спасению полюбившихся ему героев и в то же время плакать над их трудной судьбой.

В свое время читатели забросали Астрид Линдгрен письмами: им ужасно хотелось знать, что случилось дальше. Дети писали автору, что больше не боятся смерти, что они плакали, читая книгу, но это было хорошо, и они мечтают встретиться с братьями-героями, либо сейчас, либо в будущем, после смерти[79]. Понятно, что в зависимости от убеждений родителей им захочется по-разному рассказывать детям о том, что нас ждет после смерти – Рай, Ад, Нирвана, небытие, пустота. Верования есть верования – но, конечно, не стоит отвергать сказку, поддерживающую ребенка в тот момент, когда его одолевают тяжелые, грустные мысли. Линдгрен не предлагает готового решения, она, как и все мы, не знает, что будет после смерти, но ей удалось написать утешительную историю, которая уже много лет помогает детям справляться со страхом, пока они еще не сформировали своих представлений о посмертии.

Иначе обстоит дело с произведениями знаменитого британского писателя и богослова К. С. Льюиса. В заключительной сказке нарнийского цикла «Последняя битва» (1956) Льюис высказывает классические представления христианина, который верит в то, что за порогом смерти нас ожидает другая – куда более прекрасная – жизнь. Льюис-богослов подробно писал о смерти в таких трактатах, как «Кружной путь, или Блуждания паломника» (1933) и «Расторжение брака» (1945). В них он много рассуждает о Рае и Аде, я же ограничусь лишь одной знаменитой цитатой: «Двери ада заперты изнутри»[80].

Создается впечатление, что Ад не слишком волновал Льюиса – его куда больше интересовал Рай. Именно Рай он и описал в «Последней битве». В этой книге в совершенно доступной для ребенка форме есть не только смерть главных героев, но и конец света, предваряемый Вторым пришествием. Тем не менее проблема индивидуальной смерти и того, что после нее происходит, не снимается. Ребенку все равно необходимо представить себе, что случается с людьми после смерти, – и вот он может это сделать на примере любимых нарнийских героев. Время Нарнии подошло к концу, это не Время теперешнего мгновения, но Вечность, и Нарния собирает своих верных друзей, чтобы они вошли в вечность вместе с любимой страной. Дигори, первый попавший в Нарнию сын Адама и Евы, теперь уже умудренный жизнью профессор, объясняет:

Послушай, Питер, когда Аслан сказал, что ты никогда не вернешься в Нарнию, он имел в виду ту Нарнию, которую ты знал. Но это была не настоящая Нарния. Та имела начало и конец. Она была только тенью или копией настоящей Нарнии, которая всегда была и будет; так же как и наш собственный мир – Англия и все остальное – это только тень или копия чего-то в настоящем мире Аслана. И не надо оплакивать Нарнию, Люси. Все, что было важного в старой Нарнии, все добрые существа вошли в настоящую Нарнию через Дверь. Она, конечно, в чем-то отличается – как настоящая вещь от копии или бодрствование – от сна[81].

Именно в такой Нарнии оказываются герои, когда в земной жизни их настигла смерть после крушения поезда. Это самая большая радость их жизни – ведь теперь они навеки в идеальной Нарнии, в том самом Раю, в который верит Льюис. Великий Лев Аслан подтверждает их догадку:

Ваши родители и вы – в том мире, Мире Теней – мертвы. Учебный год окончен, каникулы начались. Сон кончился, это утро[82].

Глава 13

Путешествие в Царство мертвых

Смерть присутствовала рядом с ним, как будто желая познакомиться.

Людмила Улицкая[83].

Лестница Якова

Переход в иной мир, иную Нарнию не всегда окончателен. Как и Орфей, отправившийся за Эвридикой в глубины Аида, или Данте, которого Вергилий провел по кругам Ада, герои детских книг тоже иногда пересекают границу между царством живых и царством мертвых. Иногда это путешествие немножко «закамуфлировано», как, например, в «Черной курице» (1829) Антония Погорельского, где Алёша отправляется в подземное царство вместе со своим черным проводником. Трудно не узнать в этом образе таинственного проводника в Царство мертвых – непременного персонажа древних мифов.

Во Владения Ночи, которые сродни Царству мертвых, идут в поисках Синей Птицы и герои уже упомянутой пьесы-сказки Мориса Метерлинка. На долю Тильтиля и Митиль выпадает множество невероятных и страшных приключений, но они не забывают о самой важной цели – найти Синюю Птицу и помочь соседской девочке выздороветь. Сначала они попадают в страну воспоминаний, где встречаются с умершими бабушкой и дедушкой, которые живы в их воспоминаниях – но только в их воспоминаниях. Выходит, что мертвые просто спят – и просыпаются, когда о них кто-то подумает или помолится. Метерлинк рисует идиллическую картинку – вместе с бабушкой и дедушкой обитают не только все умершие в младенчестве братишки и сестрички Тильтиля и Митиль, но даже их старая собака.

Наверное, самая драматичная сцена – когда брат с сестрой попадают во Владения Ночи, где видят двух младенцев, детей Ночи. Один из них, голенький и розовый, – всем довольный Ночной Сон. Второй закутан с головы до ног, это Вечный Покой, о котором Ночь говорит: «Не буди его и не спрашивай имени. Тебе еще рано знать это»[84].

В пьесе, переведенной Николаем Любимовым (в отличие от пересказа Леонида Яхнина), это не брат, а сестра, чье имя – Смерть – так и не называется, хотя и упоминается в списке действующих лиц. В пьесе присутствуют и другие привычные атрибуты смерти, например, дети попадают на кладбище, где им нужно вызвать души умерших. Еще один атрибут смерти – Рай, Царство Будущего – выглядит как великолепные чертоги, где обитают дети, которым еще только предстоит родиться. Смерть и рождение, прошлое, которого уже нет, и будущее, которое еще не наступило, связаны в этой истории неразрывно. Зрителю-читателю должно быть совершенно ясно, что рождения не существует без смерти, а это значит, что и смерть не существует без рождения. Разговор о смерти ведется иносказательно и все же вызывает немалую тревогу – в сценических адаптациях для детского театра эта тревожная нота заметно сглажена.

В двадцать первом веке все значительно менее символично. В современном произведении для детей автор отправляет маленького героя прямиком в Царство Смерти, именно так его и называя. Такое путешествие предпринимает маленький Саша, герой книги шведской писательницы Фриды Нильсон «Тонкий меч» (2017). Мы уже говорили о том, что современные скандинавские авторы совершенно не боятся трудных тем (и особенно темы смерти) – как в книгах для самых маленьких, так и для тех, кто постарше. «Тонкий меч» говорит о смерти безо всяких экивоков. После тяжелой болезни мама Саши умирает, и мальчику необходимо переплыть широкое море, чтобы найти и вернуть ее к жизни. Это древний мотив – вода, разделяющая царство живых и царство мертвых. Водное пространство надо преодолеть, заплатив за перевоз положенной в гроб монетой: в ладье Харона через реку Стикс, в лодке славянских мифов, на золотом корабле Одина. В некоторых мифах, например скандинавских, в Царство Смерти можно попасть, пройдя охраняемый мост.

Саше, как и мифическому Орфею, удается добиться своего – если и не увлечь прекрасной музыкой, то перехитрить Господина Смерть. Неожиданными проводниками мальчика в этом совсем не мрачном царстве, состоящем, как и древняя Галлия, из трех частей, оказываются три новых друга – дети правителей этих трех областей. Чтобы добраться до Господина Смерти, унесшего Сашину маму, мальчику нужно преодолеть полноводную реку, безлюдную пустошь и заснеженный горный перевал. На каждом этапе трудного пути он обзаводится новым другом – таким же, как он, ребенком: сыном Капитана, дочерью Короля и сыном Правительницы-Матери. Как всякие дети, они еще не знают слова «невозможно».

Саша понимает, что рано или поздно, в его собственный черед, ему придется вернуться к Господину Смерти, но сейчас, если ему хватит храбрости, он сможет увести маму из царства Смерти. Это происходит благодаря тому, что у Саши – в отличие от Орфея – хватает выдержки не оглянуться, не соблазниться «благами» иного мира. Не дает он обмануть себя и приторными сладостями, и веселыми играми, которыми пытается его увлечь Господин Смерть. Чтобы победить, надо узнать что-то такое, чего не знает и сама Смерть, – в ее царстве умереть не может никто, там царит истинное бессмертие.

Глава 14

Встреча со Смертью

Смерти нет – это всем известно…

Анна Ахматова.

Поэма без героя

В «Тонком мече» Смерть выглядит элегантным, приятным в общении господином в халате. «У него было красивое, гладкое и ухоженное лицо. Нос длинный с небольшой горбинкой, холодные синие глаза и седые волосы. Он улыбался»[85]. Но это только один из многих возможных портретов Смерти. В литературе и искусстве она предстает то страшным скелетом, то Всадником Апокалипсиса на бледном коне, старухой с косой, Ангелом с крыльями или Черным человеком, пришедшим заказать Моцарту «Реквием». Один из самых выразительных литературных портретов – в книге португальского автора Жозе Сарамаго «Перебои в смерти», где смерть, обидевшись на всех и вся, решает объявить бессрочную забастовку и в одной неназванной стране перестают умирать люди. Смерть настаивает, что ее имя не надо писать с прописной буквы.

Смерть – это такая штука, господа, даже краешек которой вам уразуметь не дано, ибо вы, люди, знаете только маленькую ежедневную смерть, меня то есть, ту, которая даже в самых жутких бедствиях не способна перегородить течение жизни, не дать ей продолжаться, но когда-нибудь настанет день, и вы узнаете, что такое Смерть с большой буквы[86].

Впрочем, смерть скоро понимает, что была неправа, и заявляет, что

…приостановив на время свою деятельность, […] я ставила своей целью показать роду человеческому, столь ненавидящему меня, что значит – жить всегда, то есть вечно, […] а по истечении шестимесячного срока, с полным правом заслуживающего названия «испытательный», и приняв во внимание плачевные результаты этого эксперимента, как с точки зрения морали, то есть в аспекте философском, так и с точки зрения прагматики, то есть в аспекте социальном, я сочла за благо для семей и общества во всей его совокупности признаться публично в совершенной мной ошибке и объявить о немедленном возвращении к нормальной, бесперебойной деятельности[87].

Если у Сарамаго смерть – персонаж, то в книге Маркуса Зусака «Книжный вор»[88] (2005) повествование прямо ведется от лица Смерти. Смерть представляет читателю главную героиню Лизель именно в те моменты, когда эта маленькая девочка сталкивается с гибелью близких и незнакомых.

Удивительный образ Смерти появляется в романе современного американского автора Гавриэля Савита «Путь домой» (2020)[89]. Здесь Смерть предстает перед каждым в ином обличье: у нее не только лицо того, с кем она встречается, она еще и меняет пол – герой-мальчик видит ее Темным Незнакомцем, героиня-девочка – Темной Незнакомкой. Во всех этих трех «взрослых» романах Смерть становится полноправным действующим лицом и даже рассказчиком.

В сказках мотив встречи и длительного общения со смертью нередок, как, например, в сказке «Солдат и Смерть», где Смерти немало достается от смышленого, храброго солдата; этот мотив переходит и в современную литературу для детей – только что мы говорили о Саше из «Тонкого меча», который встречается со Смертью лицом к лицу и общается с ней. В седьмой книге Дж. К. Роулинг «Гарри Поттер и Дары Смерти» (2007) рассказывается сказка о трех братьях из сборника популярных у магов и их детей «Сказок барда Бидля». На узком мосту три брата встречаются со Смертью и хитростью получают три смертных дара – непобедимую волшебную палочку, плащ-невидимку и камень, воскрешающий мертвых. Все три предмета оказываются чрезвычайно важны в сюжете саги о Гарри Поттере.

Различны могут быть и облик, и даже пол смерти. Вероятно, благодаря тому, что книги на эту тему часто приходят к нам из скандинавских стран, где смерть – мужского рода, в переводной литературе закрепилось выражение «Господин Смерть», как в книге «Тонкий меч», хотя по-русски смерть женского рода и образ старухи нам привычней[90]. Такой же господин Смерть приходит забрать жизнь сестры не названного по имени героя книги «Черная скрипочка» (2000) еще одного шведского автора – Ульфа Старка. Умирающую сестру зовут Сара, у нее нет сил даже разговаривать, и она просит брата поиграть на черной скрипочке, давно висящей на стене.

Брат не очень хорошо умеет играть, но это явно особая скрипка, и много чего «зависит от того, кто на ней играет. И от того, кто слушает»[91]. Сестра засыпает, но у брата, оказывается, есть еще один слушатель, одетый в длинное черное пальто и черную беретку. Мальчик играет всю ночь, и господин Смерть грустит под печальную музыку, не в силах сдержать слез, а потом смеется под веселую музыку, так что «все косточки его тщедушного тела стучали, как тысяча погремушек»[92]. Веселая мелодия сменяется спокойным гимном любви к жизни. Всю ночь господин Смерть слушает музыку, а с восходом солнца ему надо уходить – смерть не любит света. Сестра выздоравливает – то есть любовь прогнала смерть.

Так происходит далеко не всегда. Две невероятно выразительные истории, в которых смерть является главным персонажем, рассчитаны на самых маленьких детей. «Утка, смерть и тюльпан» (2007) немецкого писателя Вольфа Эрльбруха рассказывает о странной дружбе утки и смерти (в этом случае смерть тоже мужского рода, как и положено в немецком языке). Когда после купания Смерть замерзает, Утка отогревает своего нового друга. После этого они ведут философские разговоры о жизни после смерти:

– Некоторые утки говорят, что потом становишься ангелом, сидишь на облаке и смотришь оттуда на землю.

– А еще некоторые утки говорят, что глубоко под землей есть ад. И там плохих уток поджаривают!

– Странные вещи вы, утки, рассказываете друг другу. Впрочем, как знать…[93]

Когда и Утке тоже приходит черед замерзнуть, ее последние ощущения на этой земле – согревающие объятия Смерти.

Знаменитая книжка для самых маленьких датского писателя Гленна Рингтведа «Плачь, сердце, но не разбейся» (2001) еще ждет своего перевода на русский язык[94]. Четверо детей пытаются защитить бабушку от смерти. Смерть не хочет пугать детей и рассказывает им прекрасную историю, а они, хоть и пытаются уговорить Смерть не забирать бабушку, в конце концов понимают, что в мире должен царить баланс счастья и горя, жизни и смерти.

Глава 15

Смерть рядом

…И забываем без труда

То, что мы в детстве ближе к смерти,

Чем в наши зрелые года.

Осип Мандельштам.

«О, как мы любим лицемерить…»

Смерть не всегда открыто появляется и проявляет себя в детской книге, не всегда даже само слово присутствует в тексте. Иногда ее присутствие ощущается где-то неподалеку или она подбирается ближе и ближе, то совсем отступает, а то отступает, но не совсем. Тут в первую очередь речь о тех книгах, где важную роль играет болезнь, особенно когда болен ребенок.

Один из самых ярких примеров подобного сюжета в литературе, созданной до Первой мировой войны, – болезнь Колина, героя книги Фрэнсис Бёрнетт «Таинственный сад» (1911). Задумаемся о природе этой болезни, физически проявляющей себя в ярких, живо описанных симптомах. Мальчик явно страдает, он не может ходить, его мучают боли, возможно, воображаемые, он капризничает, не позволяя даже вынести его на свежий воздух. Главное – ему ужасно жалко самого себя, и он отчаянно сердится на маму за то, что та умерла при его рождении. Отец Колина, тоскующий по жене, не может принять мальчика в свое сердце, а слуги либо боятся, либо ненавидят этого больного капризного ребенка.

Ни он сам, ни окружающие не верят, что ему удастся дожить до взрослого возраста. При этом не вполне понятно, чем же он все-таки болен. «Врачи говорят, у него с самого рождения развитие пошло не туда, куда надо»[95]. Один врач даже считает, что «Колин болеет от лекарств»[96] и вообще его слишком избаловали. Мама служанки Марты, голос здравого смысла, без обиняков объясняет, что все это у Колина «на чистой нервной почве»[97]. Ребенку-читателю не так важно, какой медицинский диагноз поставить Колину, – ему важно, что страдает ребенок, сверстник. Колин совершенно уверен, что умрет, однако его двоюродная сестра, сирота Мэри, которая недавно попала в этот темный и мрачный дом, слишком рационально мыслит, чтобы принять такое предсказание будущего:

Что ты все время заладил о смерти? – вдруг рассердилась Мэри. – Прямо как хвалишься. Откуда вообще тебе знать, когда тебя на свете не будет?[98]

С невероятной жизненной энергией девочка берется за исцеление Колина. Выясняется, что есть способ отогнать смерть и изменить будущее, казавшееся неизбежным, – и таким способом становится слияние с природой, возвращение к корням, живым и живительным. Когда Мэри удается увлечь Колина рассказами о «таинственном саде», в нем просыпается жажда жизни, воля к выздоровлению. Остается только выработать правильное отношение к жизни. Мэри снова объясняет: «Ты просто сам так настроился, что умереть должен. А если настроишься по-другому, то будешь жить»[99]. Сходная история исцеления природой несколько раньше рассказана в многократно переиздававшийся по-русски книге швейцарской писательницы Йоханны Спири «Хайди, или Волшебная долина» (1881): роль сада выполняют высокогорные альпийские луга.

Правильный настрой – очень важная составляющая всякой детской книги. У героя книги Р. Дж. Паласио «Чудо» (2012) нет никакой смертельной болезни. Однако и излечиться от того, чем он болен, невозможно. Крайне редкое сочетание генетических мутаций вызвало врожденную деформацию лица, и даже множество пластических операций не сможет превратить Августа Пулмана в красавца. Постепенно Ави удается выработать довольно позитивный настрой, но этот настрой работает только дома. А когда мальчик начинает учиться в средней школе, одноклассники, что бы ни говорили им учителя, относятся к нему как к «уроду». Они называют его «зомби», играют в «чуму», притворяясь, что от прикосновения к Ави можно заразиться смертельной болезнью. Почему они так боятся его уродства? Именно потому, что уродство ассоциируется у детей со смертью. Как мы узнаем из продолжения книги под названием «Глава Джулиана» (2014), один из школьников прямо говорит Ави: «Готов поспорить, даже твоя мать хотела бы, чтоб ты никогда не родился. Ты должен оказать всем любезность – и умереть»[100].

Жизни Ави ничего не угрожает, и тем не менее смерть присутствует в книге – как бы на полях. Когда его лучший друг Джун рассказывает о своем отце, погибшем сержанте пехоты, Ави вспоминает об умершей бабушке. Может быть, Джун именно потому не боится Ави, что она уже столкнулась со смертью и знает, что это такое. Джун признается, что много думает о смерти и о посмертной участи души. Она верит, что после смерти люди рождаются снова, новыми младенцами для того, чтобы иметь возможность исправить то плохое, что они совершили в предыдущей жизни. Джун даже делает для школьного проекта по истории Древнего Египта скульптуру Анубиса – бога смерти, и оба, она и Ави, наряжаются мумиями – им надо пройти инициацию смертью, чтобы возродиться к жизни.

Частью этого процесса оказывается и попытка старшеклассников из другой школы избить Ави на турбазе: страх порождает агрессию. Тут неожиданно для Ави на помощь приходят его одноклассники – те самые, что так долго травили мальчика, и, как положено в детской книге, где плохие должны быть наказаны, а добрые вознаграждены, Ави вдруг становится важной, незаменимой частью детского коллектива. Страх преодолен, смерть – в данном случае скорее моральная, чем физическая – отступает, как и в истории с Колином. Оба – Ави и Колин – получают возможность быть принятыми своим окружением, стать «такими же», как те, кто рядом с ними. Ни Колин, ни Ави больше не боятся и не ненавидят окружающих. И их тоже никто не боится и не ненавидит.

Глава 16

Не всякая болезнь – к смерти

Смерть! где твое жало; ад! где твоя победа?

Первое послание к Коринфянам апостола Павла, глава 1, стих 55

Болезнь ребенка, даже не смертельная, всегда тяжелое переживание и для окружающих, и для него самого. Вместе с тем все дети болеют, и тема болезни, естественно, часто попадает в детские книги. Драматический эффект перехода от счастья к несчастью (и наоборот), позволяющий писателю раскрыть характеры персонажей во всей полноте, читателю дает возможность настоящего сопереживания. Тема выглядит легким способом вызвать читательские эмоции. Однако две книги, о которых пойдет речь, далеки от спекуляции на болезни ребенка – они слишком хорошо для этого написаны. Тем яснее в них проявляется сама суть страдания и сострадания.

Классическая история о внезапно заболевшем и почти так же внезапно выздоровевшем ребенке – это, конечно, «Поллианна» (1913) Элеонор Поттер. В этой книге болезнь изменяет не столько саму героиню, сколько всех вокруг нее; сама героиня не нуждается в улучшении. Сирота Поллианна попадает к тетушке, и для тетушки она – всего лишь обуза, от которой нельзя отказаться из чувства долга. Поллианна уже хорошо знакома со смертью – сначала умирает ее мать, потом и отец. Матери девочка не помнит, но смерть любимого отца ей принять очень трудно: «Я… я просто никак не хочу поверить, что папа больше нужен Господу и ангелам, чем мне»[101].

При этом Поллианна отличается такой жизнерадостностью, что бросается пылко обнимать не только новоприобретенную тетушку, но и ее служанку. От девочки масса хлопот – она способна в первый же вечер в новом доме вылезти в окно и слезть на землю по стволу дерева. Зато Поллианна твердо усвоила урок отца, который научил девочку «играть в радость» и рьяно выискивал в Библии «радостные» тексты:

Ну, понимаете, это такие тексты, которые начинаются: «Радуюсь, Боже!», или: «Возрадуемся…», или: «Ликую, Господи…» Ну и все такое прочее. Их много. Папа рассказывал, один раз ему было очень плохо, и вот он взял да и сосчитал все радостные тексты в Библии. Знаете, их оказалось целых восемьсот штук![102]

И вот такой прочнейший запас радости подвергается огромному испытанию болезнью. Болезнь Поллианны не смертельная, но для невероятно подвижной, с живым характером девочки оставаться прикованной к постели совершенно невыносимо. К счастью, Поллианна выздоравливает, к тому же помогая «выздороветь» целому городку, а в первую очередь тетушке Полли. Еще до болезни Поллианна научила добрую половину местных жителей игре в радость, суть которой – искать положительные моменты там, где их, казалось, нет и быть не может. Соседи уже привыкли получать радость от девочки, ставшей для них источником надежды. Теперь их очередь эту радость отдавать. Ибо радость – лучшее лекарство.

Родителям юного героя книги белорусских авторов Андрея Жвалевского и Евгении Пастернак «Минус один» (2018) радоваться нечему, и никакая «игра в радость» их не утешит. Их сын обречен на смерть, у него редкая и неизлечимая болезнь Зайцера, при которой мало кто доживает до взрослого возраста[103]. Хуже того – больные дети, «зайчики», как зовут их мамы, могут умереть в любую минуту. Естественно, мама Славки боится оставить сына хоть на секунду:

У тебя такая болезнь, что в любой момент… может страшное случиться! Это не потому, что ты маленький! Это из-за болезни… И не волнуйся, пожалуйста! Нельзя тебе волноваться![104]

Родители трясутся над сыном, в школу его не пускают, учат дома, ему ничего не разрешается делать, его никуда не отпускают одного – а ведь парню уже четырнадцать. И вдруг известное медицинское светило, сам доктор Зайцер, выносит вердикт – диагноз поставлен ошибочно, Слава совершенно здоров. Тут-то и оказывается, что здоровья можно испугаться не меньше, чем болезни и смерти. Вместо радости – шоковое состояние. Мама Славки давно привыкла, что сын рано или поздно умрет, а теперь ей надо научиться жить так, чтобы не бояться за него каждую секунду. Попробуй-ка отпусти ребенка, с которым ты связан невидимой пуповиной страха. Мама настолько разучилась радоваться, что не может даже улыбнуться такому замечательному известию. Самому Славке тоже невдомек, что теперь делать. Разве что в школу ходить каждый день – ужас какой!

Не то чтоб Слава до этого постоянно думал о смерти – нет; когда всю жизнь она ждет тебя за поворотом, о ней не думаешь, тем более что Славка точно знал: умрет он быстро и без мучений. Но внезапно Слава понял, что никогда не думал о жизни, то есть о жизни как о долгом процессе, в котором можно строить планы[105].

Подростку приходится снова учиться жить – и это еще трудней и мучительней, чем для Поллианны снова научиться ходить. Но Поллианна во всем видит радость, а Славка радоваться не приучен, он привык таиться, прятаться от жизни в раковину, существовать так, чтобы жизнь с ее страхами, радостями, отчаяньем задевала его поменьше – ведь при болезни Зайцера любые эмоции смертельно опасны. Как же теперь принимать жизнь – во всей ее полноте, в веселье и горе? Выясняется, что если ты научился что-то делать, то сможешь научить этому и других. Поллианна сама умеет и учит всех играть в радость, а вот Славке еще предстоит понять, что он может быть кому-нибудь нужен.

Славка первый из «зайчиков», который перешел из статуса «я скоро умру» в «я буду жить»[106]. Он знает, каково это. Он может делиться опытом; когда Зайцер поставит лечение на поток – этот опыт много кому пригодится.

Главное, что ты не просто здоров – ты «научился падать. И подниматься»[107].

Глава 17

Больница и Бог

А Ленка вообще маленькая, не может с ней ничего случиться. Не должно! Дети не умирают.

Наталия Волкова.

Разноцветный снег

Герои-дети, особенно в книгах девятнадцатого и отчасти двадцатого веков, чаще всего болели (и умирали) дома. Но в современных условиях ребенок, как и взрослый, часто оказывается в больнице, даже если ему не грозит немедленная смерть.

Одной из первых современных детских книг, написанных по-русски на больничную тему, стала «Изумрудная рыбка» (2007) Николая Назаркина, история, основанная на личном опыте автора: на его собственном больничном детстве и на работе с неизлечимо больными детьми и их родителями[108].

Затем появился «Выдуманный жучок» (2011) Юлии Кузнецовой с подзаголовком, честно предупреждающим читателя: «Рассказы о больничной жизни». Для девочки Таши (повествование ведется от ее лица) пребывание в больнице – такая же постоянная часть жизни, как школа или поход в кино: ей приходится регулярно ложиться в нейрохирургическое отделение на очередную операцию. И все-таки «операция – дело непонятное. Все зависит от врача, Бога или случая, во что больше веришь»[109]. Главное, что операция всегда очень пугает и Ташу, и ее маму.

Чтобы не было так страшно, можно придумать себе нового друга – маленького жучка. А еще можно читать акафисты, можно проклинать Бога, считать, что Бог от тебя отступился, – но это скорее свойственно мамам. Больных детей больше волнует, кто будет оперировать – любимый хороший врач или тот, про которого все знают – доктор из него неважнецкий. В больнице появляются новые дети – а это и новые драмы, и новые страхи. Кто-то из них умрет. А кому-то на сей раз удастся заставить болезнь отступить – но смерть все равно рядом, подстерегает за углом. И даже в таких обстоятельствах можно найти нового друга – девочку Аню. У нее и у Таши теперь есть по жучку, и их жучки тоже друзья.

В отличие от мам, Ташу не особо волнуют взаимоотношения со Всевышним, но именно полемика с Богом становится главной для другого больного ребенка – Оскара, героя небольшого произведения французского писателя Эрика-Эмманюэля Шмитта «Оскар и Розовая Дама» (2002). Размышления маленьких детей о Боге тесно связаны с раздумьями о смерти. Оскару десять лет, и он болен раком. Он, как и Таша, лежит в больнице, рядом другие дети. От детей принято скрывать правду, ничего с ними не обсуждать, избегать неприятных разговоров – по словам Оскара, «если ты произносишь здесь слово „смерть“, никто этого не слышит»[110]. Оскар постоянно задается «классическим» вопросом: «Почему Бог допускает, чтобы люди болели? Он злой? Или просто у него недостаточно сил?»[111] И получает «классический» ответ: «Оскар, болезнь – она как смерть. Это данность. Это не наказание»[112]. Таково объяснение Бабушки Розы, самой старой из «тетенек в розовом халате», присматривающих за детьми. Она и советует Оскару начать переписку с Богом, в которого Оскар, собственно говоря, не верит. И всё же:

– Стоит тебе поверить в него, и он с каждым разом будет становиться чуть более реальным. Прояви упорство, и он действительно будет существовать для тебя. И тогда это принесет тебе благо[113].

В сущности, основные претензии Оскара – не к Богу, а к родителям, которых он считает «трусами» и даже «болванами». Родители боятся говорить с ним о смерти – но о чем же еще говорить с умирающим ребенком. В итоге они боятся говорить с ним о чем бы то ни было. Оскар знает, что ему придется умереть, и пытается все испытать, продумать и прочувствовать в ускоренном темпе, по совету Бабушки Розы проживая каждый день как десять лет – влюбляется, ссорится, «женится», «путешествует», размышляет. Когда по этому счету ему «исполняется» сто десять лет, он готов к смерти.

Я попытался объяснить своим родителям, что жизнь – забавный подарок. Поначалу этот подарок переоценивают: думают, что им вручили вечную жизнь. После – ее недооценивают, находят никудышной, слишком короткой, почти готовы бросить ее. И наконец сознают, что это был не подарок, жизнью просто дали попользоваться. И тогда ее пытаются ценить[114].

Вывод из размышлений Оскара прост: «Мы забываем, что жизнь – она тонкая, хрупкая, эфемерная. Мы делаем все, чтобы казаться бессмертными»[115]. Слегка нравоучительно, но по сути верно. А Розовая Дама – просто еще один образ смерти, которой совсем не обязательно ходить в черном. За ней, как всегда, последнее слово.

Глава 18

Неназываемая болезнь

Детям этого лучше не знать. Тебя это не касается. Вырастешь – узнаешь.

Ютта Рихтер.

Щучье лето

Болезнь ребенка – серьезное испытание для родителей. Смерть ребенка – невыносима. Но и болезнь родителей – одно из самых страшных переживаний для ребенка. Книг об этом еще не так много, однако их становится все больше, и часто основной акцент в них – на том, насколько взрослые откровенны с детьми, а точнее, как мало они откровенны.

Взрослым – и не только заболевшим – очень трудно говорить с ребенком о болезнях и смерти. Другой важный аспект – реакция самого ребенка, часто выливающаяся в злость от ощущения собственной вины и беспомощности. Злость на маму, что она умирает, злость на самого себя – и помочь не можешь, и в то же время уже так хочется, чтобы все поскорее кончилось, мучиться сил больше нет. «Невыносимо знать, что она умрет. Я хочу, чтобы все прекратилось. Хочу, чтобы всему этому пришел конец!» – восклицает Конор – герой книги Патрика Несса «Голос монстра» (2011)[116]. Конора преследует ночной кошмар – он пытается удержать маму, срывающуюся в пропасть, и в последний момент ослабляет хватку, как бы позволяя ей упасть. Именно так чувствует себя ребенок, у которого умирает мать, а он бессилен ее спасти. Можно хорошо себя вести, не прогуливать уроки, готовить ужин и даже стараться не ссориться с бабушкой, но ничего ведь не изменится. И наоборот, даже если он все переломает и испортит дорогую мебель в бабушкином доме – мама все равно не выздоровеет.

Ощущение беспомощности, которое нередко интерпретируется самим ребенком как вина, является лейтмотивом книги, и пусть даже кто-то из взрослых понимает, каково приходится мальчику, это мало что меняет: с бабушкой Конор не в ладах, отец зачастую далеко, он живет в Америке с новой семьей. Ему, конечно, очень жалко сына, но что же тут поделаешь. Сам Конор не хочет никакой помощи, не хочет жалости. Желание Конора разрушить все вокруг, разорвать все связи – может быть, если эта реальность исчезнет, наступит другая и она будет лучше – воплощается в его встречах с монстром, которого он, как ни странно, почти не боится – чудовище не страшнее его настоящего кошмара. Вдруг монстру – тисовому дереву с целебной корой – удастся излечить маму? Не удается. В конце концов мама все же находит слова для разговора с сыном, признается, что понимает, каково ему сейчас, когда она умирает.

– И если однажды, – сказала она, уже не сдерживая рыданий, – ты обернешься назад и почувствуешь вину за то, что в тебе было столько злости, за то, что ты так сильно злился на меня, что даже говорить со мной не мог, вспомни, Конор, непременно вспомни, что это нормально. Совсем не страшно[117].

И Конору тоже удается сказать маме самое важное:

– Я не хочу тебя терять, – сказал он, и слезы закапали из его глаз, а потом потекли реками.

– Я знаю, мой хороший, – с трудом ответила мама. – Знаю. […]

Он ощущал руки монстра, который его поддерживал.

– Я не хочу тебя терять, – повторил он.

Вот и все, что ему требовалось сказать[118].

Трилогия немецкого автора Финна-Оле Хайнриха «Удивительные приключения Маулины Шмитт» (2013–2014), проиллюстрированная исландской художницей Раун Флигенринг, рассчитана на чуть более юного читателя, хотя оба героя, Конор и Маулина – ровесники, им обоим по тринадцать. Это очень трудный возраст. В книге Хайнриха заболевшая мама почти сразу находит правильные слова, чтобы обсудить ситуацию с дочерью.

Тут мама усмехнулась и сказала, что, наверно, надеялась: если не обращать внимания, болезнь сама собой возьмет и исчезнет. Но нет, не исчезла, и она сильна. Ее очередное возвращение – только вопрос времени. […]

Как прилив и отлив, такая уж это болезнь, – говорит мама. – И не нужно попусту волноваться, возмущаться или прятать голову в песок, это ничему не поможет. Да и лекарства тоже не очень-то помогают. Ничего не помогает, – качает она головой. И глубоко вздыхает. – Ничего нельзя сделать, – мама пожимает плечами. – Ну то есть совсем. Совсем-совсем-совсем ничего-ничего. Одно только можно: принять это. И смириться[119].

Такая вдумчивая и откровенная мама достаточно необычна в детской книжке, и все же Маулина не из тех, кто готов смириться с болезнью матери, как не смирилась она с разводом родителей. Ее обычный ответ на все проблемы – это истошный, дикий МЯВ, то есть чудовищный вопль, от которого «новая квартира обрушится, […] с кустов облетят листья, деревья от крика согнутся до земли, у машин включится сигнализация и треснут стекла»[120]. Но маминому выздоровлению не поможет и самый страшный МЯВ…

Маулина зла на отца – после его развода с мамой она перестала с ним разговаривать, отказывается даже произносить его имя или называть его папой и зовет его «Тот Человек». Она, как и Конор, предоставлена сама себе, и все-таки ей намного легче: у нее есть дедушка, который понимает, насколько ей страшно, до чего беспомощной она себя ощущает. Появляется и друг Пауль, и помощница по дому Людмила, есть приятели из старой школы и две черепахи. И даже собака Пауля. Вот какая разветвленная система поддержки – и она, разумеется, помогает.

Но там, где у Маулины целое море помощников, Конору приходится справляться самому, рассчитывая на помощь разве что монстра. Он, конечно же, стоит всех помощников Маулины – но и ей, и Конору больше всего хочется уничтожить окружающую ее неправильную, несправедливую действительность.

Но иногда внутри что-то скапливается, ищет выхода, и тогда взрыв неизбежен. Иначе все застоится, а потом начнет разрастаться, плесневеть и вонять. Тогда выход один – развести огонь и все сжечь[121].

Маулине больше «повезло»; у нее гораздо быстрее, чем у Конора, возникает взаимопонимание с мамой. На протяжении трех книг их отношения меняются, развиваются, становятся по-настоящему близкими, и скоро они уже начинают понимать друг друга без слов.

«Я рада, что мы столько времени проводим вместе», – не говорю я. «Я тоже», – не говорит мама.

«Буду стараться как можно чаще быть с тобой», – не говорю я. «Знаю. И это здорово!» – не говорит она.

«Очень хочется тебя видеть как можно больше. Пока ты не умерла», – не говорю я[122].

Реальности эти книги не приукрашивают. Понятно, чем в них все заканчивается.

Глава 19

(Не)возможность разговора

Смерть – это только равнины.

Жизнь – холмы, холмы.

Иосиф Бродский.

Холмы

Прямой разговор о смерти с ребенком или подростком невероятно сложен для родителей, поэтому они стараются такой разговор не заводить и начинают отвечать на вопросы ребенка, только когда этого уже совершенно невозможно избежать. В одном популярном взрослом французском детективе отец считает, что смертельно болен, и пытается подготовить дочь к своему уходу:

– Просто взрослые боятся разговаривать о смерти с детьми.

– Почему?

– Чтобы не напугать их; хотя, если не говорить об этом, еще страшнее. Люди всегда боятся того, что им не знакомо[123].

В детских книгах болеют и умирают преимущественно мамы, и есть среди них и такие, кто с самого начала откровенно и прямо говорит со своим ребенком о смерти. В книге шведской писательницы Юханны Тидель «Звезды светят на потолке» (2003) мама пытается объяснить своей семилетней дочери, что происходит. В таком возрасте понять и принять смерть близкого очень трудно.

Понимаешь, Йенна, я заболела. Не так, как на прошлую Пасху, когда меня тошнило, помнишь? Нет, не так, а сильнее. Серьезно заболела. Сегодня ходила к врачу и…[124]

Мама от дочки правду не скрывает, и вот сейчас дочери уже тринадцать, как Конору и Маулине. А ситуация стала совсем безысходной.

…у Йенниной мамы нет волос на голове, только детский пушок. Иногда она ходит с костылями, утром и вечером принимает таблетки, а в душевой у них специальный стул, чтобы маме было легче мыться. Она может умереть[125].

Йенна не знает, что делать. Как помочь? Как жить дальше? У нее, Йенны, своих проблем хватает – подростковый возраст с первой влюбленностью и медленно растущей грудью. Страх за маму (вдруг она умрет) переплетается со стыдом – мама еле ходит на костылях и выглядит ужасно. Любовь и ненависть; как разберешь, что где – вот одноклассница и соседка Уллис свою маму ненавидит за то, что та пьет. И мама Йенны умирает, оставляя после себя чувство огромной пустоты – причем хорошее (а не плохое) вспоминать гораздо больнее. Ведь мамы больше нет. Йенне надо учиться жить без нее, простить маму за то, что та умерла, примириться и с ее смертью, и со своей жизнью. Когда-то девочка написала:

«Мама, если ты умрешь, я покончу с собой». Йенна писала эти слова всерьез. Она думала, что ей не хватит сил жить дальше. И сейчас так думает. Но она должна жить[126].

Мамы Маулины и Йенны нашли нужные слова, в конце концов они нашлись и у мамы Конора, но как подготовить ребенка, если разговор приходится начинать кому-то другому, не тому, кто болен? Чаще всего взрослые просто отмахиваются от детей, потому что объяснить ситуацию очень трудно и ничего приятного в этих объяснениях нет. Да и тревожить детей не хочется. Героиня книги Ютты Рихтер «Щучье лето» (2004) Анна наблюдает за мамой двух своих приятелей, Даниэля и Лукаса. Гизела больна, «сидит на больничном», но дети не понимают, что с ней и насколько это серьезно.

Но никто не мог нам ничего объяснить. Говорили только, что Гизеле лучше себя поберечь, что у нее нет ничего серьезного и что врачи ей помогут. Когда мы задавали вопросы, взрослые пожимали плечами и говорили: все образуется. Не беспокойтесь. Все образуется[127].

Только когда болезнь становится совершенно очевидной, мама Анны объясняет девочке, что у Гизелы рак и лечение очень тяжелое – от него выпадают волосы и все время тошнит. Больше всего маму Анны беспокоит, как бы та не проболталась мальчикам, сыновьям Гизелы – им ничего знать не положено, они еще маленькие.

Но дети всегда обо всем догадываются, даже если им никто ничего не объясняет[128]. Старший, Даниэль, понимает, что с мамой неладно. В помощи Бога и ангелов-хранителей он уже почти разуверился, как и Анна, – ведь она так горячо молилась, чтобы отец остался в семье, а он все равно ушел. Теперь надежда только на поимку огромной щуки – а вдруг Щучий бог волшебным образом спасет Гизелу. Еще можно помечтать, что это не твоя настоящая мама, а настоящая живет совсем в другом месте и совершенно здорова. Но как мечтать, если настоящая мама умирает и ты об этом догадался? Дело именно в том, что Даниэлю приходится догадываться, тогда как остальные – знают. Как ни тяжело знать, но это легче, чем догадываться. Только когда никакой надежды не остается, мама Анны объясняет сыновьям Гизелы, что та умирает. И пытается утешить их самым большим в мире мороженым – как будто это действительно утешение…

Разговор с детьми о смерти нелегок даже для профессионалов – психологов, учителей, наставников. Психотерапевту, который чувствует в подростке тягу к смерти – каковы бы ни были на это причины, – приходится иногда начинать такой разговор первому. Подобные диалоги достаточно редки в детской литературе, поэтому хочется привести пример откровенного разговора психотерапевта с юной пациенткой из романа Мари-Од Мюрай «Спаситель и сын. Сезон 3» (2017). Он начинается с шокирующей декларации подростка:

– Хочу умереть раньше, чем папа с мамой.

– Это и было второе желание?

– Да. Мне было бы так больно, если бы родители… А так, если я умру первой…

– …тебе не придется оплакивать их смерть. А они все равно тебя разлюбят из-за твоих плохих отметок, так что не слишком огорчатся, что ты умерла раньше них[129].

Подростку не вредно увидеть абсурдность только что высказанной мысли. И психотерапевт умело извлекает скрытый смысл подобных утверждений:

– Твои вопросы – отличная отправная точка для психотерапии. Давай-ка мы их соберем воедино. Правда ли, что меня любят за то, что я радую родителей хорошими отметками? Будут ли они меня любить, если я буду хуже учиться? Я живу только для того, чтобы меня любили родители? Будет ли мне смысл жить, если они умрут?[130]

В этом случае мысли о смерти родителей, да и о собственной смерти, достаточно абстрактны. Но все же эти мысли никак нельзя оставить без внимания и обсуждения.

Глава 20

Смерть и сиротство

Она давно уже решила, что уедет умирать к старшему брату в Фергану, чтобы Милочка не видела ее смерти и постепенно бы про нее забыла. Память у Милочки была небольшая, долго не держала в себе ни людей, ни события.

Людмила Улицкая[131].

Дочь Бухары

Когда родители умирают, мир ребенка словно останавливается, и ему нужно как бы заново воссоздать жизнь, построить новые отношения с миром, снова завести часы жизни. А что происходит с памятью об ушедших? Иногда детские книги говорят о самой страшной трагедии ребенка как бы между прочим, а то и с легкой усмешкой. Вот что, например, случилось с родителями Джеймса в книге Роальда Даля «Джеймс и Чудо-Персик» (1961):

Оба были неожиданно съедены, представляете себе – среди бела дня, на глазах у изумленной публики, – огромным злым носорогом, сбежавшим из Лондонского зоопарка[132].

А папа кролика Питера из «Повести о Кролике Питере» (1902) Беатрис Поттер закончил жизнь в пироге (естественно, с крольчатиной)[133].

Но, разумеется, обычно все гораздо серьезнее. Это касается и книг для малышей. Например, «Бемби» (1923) Феликса Зальтена начинается со смерти – хорек убивает мышь, куница убивает белку, охотник убивает лисиц, фазанов и других оленей, а потом и мать маленького олененка Бемби, которому предстоит теперь научиться жить без нее, самому отвечать за себя – конечно, с помощью Вождя-Отца[134].

Юные герои часто остаются без матери или без отца, а то и без обоих родителей[135]. Брайан Селзник, американский писатель и иллюстратор, проиллюстрировавший в том числе и юбилейное издание «Гарри Поттера» (2018), в своих собственных произведениях предлагает тонкий анализ состояния недавнего сиротства. В двух его книгах герои – мальчики; один из них вырос без матери и только что потерял отца, другой даже не знает, кем был его отец, и в самом начале повествования теряет мать – она погибает в автокатастрофе. Герой «Хранителя времени» (2007), Хьюго, остается в полном одиночестве – внезапно не только умирает его отец, но и пропадает приютивший его дядя. К тому же на Хьюго лежит немалая ответственность: он должен каждый день заводить огромные часы на большом парижском вокзале – иначе кто-нибудь поймет, что он остался один, и тогда ему грозит отправка в ужасный детский дом.

Во второй книге Селзника «Мир, полный чудес»(2011) переплетаются две трагические истории – мальчика Бена и девочки Розы[136]. Ее история рассказана в черно-белых картинках, его – через текст. Рассказ о Бене начинается с самого тяжелого момента – со смерти мамы. Отца мальчик никогда не знал, и вот теперь, когда мальчик остался без матери, да к тому же в результате несчастного случая потерял слух, ему просто необходимо найти какую-то привязку к жизни, обрести ту часть семьи, которая всегда была от него скрыта. Смерть матери заставляет Бена повзрослеть, решиться самому изменить свою судьбу. Надеясь разузнать что-нибудь об отце, Бен отправляется из своего маленького городка в далекой Миннесоте в огромный и загадочный Нью-Йорк.

В обеих книгах потеря единственного родителя, воспитавшего ребенка, приводит к необходимости как можно скорее установить какие-либо отношения со своим прошлым, «починить» оборвавшуюся связь. Оба, Бен и Хьюго, пытаются узнать нечто очень важное о своих отцах через единственный материальный предмет, доставшийся каждому в наследство. Хьюго восстанавливает сломанный «человекообразный» аппарат, автоматон, который отец когда-то спас во время пожара в музее. Автоматон – единственная связь мальчика с прошлым, а значит, и единственный залог будущего. И впрямь – исправив сложный механизм, Хьюго умудряется «прочесть» тайное послание и получает возможность обрести новую семью, чье прошлое таинственным образом переплетено с его жизнью.

Бен, попав в Нью-Йорк, старается узнать, кем был его отец и как он очутился в их маленьком городке, как познакомился с мамой. Единственная его связь с отцом – книга с закладкой, на которой указан адрес нью-йоркского книжного магазина. Волей случая Бен попадает в Музей естественной истории, где, как выясняется, когда-то работал его отец, отправившийся в Миннесоту изучать волков. Медленно двигаясь вглубь прошлого, Бен находит свою бабушку, ту самую Розу, чья детская история тоже рассказана в книге, но, в отличие от истории Бена, при помощи рисунков. Теперь Бен не одинок, у него снова появилась семья.

Получается, что обе материальные зацепки – автоматон и закладка – верные, обе они способны привести мальчиков туда, где им расскажут о прошлом и тем самым обеспечат будущее. Этот поиск позволяет и Хьюго, и Бену справиться с горечью потери. Снова и снова мы видим, что горе можно если не победить, то хотя бы смягчить, пытаясь упорядочить свое понимание мироустройства, подчинить его логике. В маминой библиотеке, как и во всех библиотеках Америки, книги были расставлены и пронумерованы согласно десятичной системе Дьюи, и Бену ужасно хочется, чтобы весь мир тоже был организован по какой-нибудь системе. Тогда всегда можно найти все, что тебе нужно, – в том числе и папу.

Но если оба родителя погибают в автокатастрофе, в которой ты и сам едва остался в живых, – тут уж не до логики. Ярослав, герой книги «Боишься ли ты темноты?» (2010) Светланы и Николая Пономарёвых, попадает в детский дом, где сталкивается с жестокостью жизни во многих ее проявлениях. Его сразу невзлюбила одна из воспитательниц, сверстники его травят, девочка, в которую Ярослав влюблен, над ним издевается. Залогом будущего мальчика – вернее, возможности будущего – оказывается новый воспитатель: это молодой педагог Сергей, прошедший войну в Афганистане. У самого Сергея тоже плоховато с будущим – военная травма так сильна, что о память о ней разбиваются любые его попытки найти опору в мирной жизни – профессию, семью, дружеские взаимоотношения. Но именно его собственная травма и помогает Сергею понять, что происходит с Ярославом:

Была все-таки катастрофа, приведшая Ярослава сюда. Сергею вдруг стало жалко этого мальчика, совершенно ясно было, отчего он нервный, дерганый, черт знает какой. Потеря родителей, даже одного, так просто не дается[137].

Сергей не может заменить Ярославу погибших родителей, но он может стать для него личностью не менее важной, кем-то вроде старшего брата. Так два одиночества, два случая потерянного будущего складываются, и в результате оказывается, что они могут помочь друг другу. Не воссоздать утерянные семьи, а скорее создать что-то новое, но не менее ценное. Прошедший через ад войны Сергей может искренне и со всей серьезностью сказать страдающему мальчику: «Живи, а не думай о смерти»[138].

Глава 21

Смерть учителя

…Как легка

Душа его была!

Эмили Дикинсон.

«Он ел и пил волшебный слог…»

Смерть всякого взрослого обязательно отражается на детях, которые с ним связаны. При этом смерть учителя может быть почти такой же сильной травмой, как и кого-нибудь из родителей. Но смерть учителя редко становится центральным моментом в детской книге, скорее такой поворот сюжета оттеняет или усиливает уже существующие темы.

В книге Дарьи Доцук «Поход к двум водопадам» (2016) разговор о смерти начинается исподволь. Вера, главная героиня, участвует в школьном спектакле по сказке Оскара Уайльда «Кентервильское привидение», а это классическая история о желанности смерти: привидение более всего жаждет покоя. Мир Веры – насквозь литературный, она не только истый читатель, но и сама пишет рассказы и сказки. Единственный человек, которому девочка их показывает, – ее любимая учительница литературы Ирина Борисовна, которая дружески беседует с ней о прочитанном, приглашает на факультативы старших классов, пытается помочь в конфликте с одноклассником, грубым (а на самом деле ранимым) Трошкой. В общем, Ирина Борисовна оказывается невероятно близким Вере человеком; тем более что живет Вера с бабушкой и дедушкой – родители с маленьким братиком в другом городе, их она видит не часто. Жизнь Веры идет своим чередом – вражда с Трошкой, первая любовь, школьные проблемы. Но тут Ирина Борисовна внезапно умирает – оказывается, у нее была врожденная аномалия сердца. Болезнь символична – у молодой женщины было огромное сердце, судя по тому, как она относилась к своим ученикам. Вера не хочет смириться с утратой, не может понять, как любимая учительница могла вот так, без предупреждения, уйти из ее, Вериной, жизни: «Она словно вышла из класса на полуслове, дав мне задание, которого никогда не проверит»[139].

Постепенно девочка понимает, что и она может помочь другому – все тому же Трошке, как Ирина Борисовна помогала ей. Она помогает ему не ради памяти об учительнице – нет, реальное столкновение со смертью позволило девочке увидеть незамечаемое ею ранее – подлинное страдание. Сказка Уайльда обрамляет Верину историю – в финале во время спектакля Вера, играющая Вирджинию, плачет настоящими, не театральными слезами.

В книге Юлии Кузнецовой «Помощница ангела» (2013) Алёна, такая же школьница, как и Вера, сама выбирает себе наставницу – старую учительницу, живущую по соседству. Алёне хочется ей во всем помогать, да только Лидия Матвеевна противится: «Один раз ты придешь со своими книжками и пирожными и обнаружишь меня мертвой! Понимаешь ты это? Зачем тебе это? Ты выдержишь?!» Но Алёна уверена в себе:

У меня есть одноклассница. У нее восточная семья. Соблюдают все традиции. Рожают дома. Умирают. Так вот она сказала, что смерть очень похожа на роды. Это происходит толчками. Как биение сердца. И потом, все умирают. Абсолютно. Значит, это не так уж страшно[140].

Такой диалог почти невозможно вообразить себе в детской книге, написанной по-русски даже в девяностых годах, не говоря уже о советском времени, притом что он вполне вписывается в предыдущий общемировой литературный процесс. Не случайно за несколько страниц до этого разговора Алёна читает Лидии Матвеевне вслух «Таинственный сад» Фрэнсис Бернетт – книгу, насквозь проникнутую темой смерти. Впрочем, когда бывшая учительница умирает, Алёнино мужество и уверенность в себе мгновенно испаряются. Застарелый конфликт с родителями вынуждает справляться самой – никаких старших, которые могли бы помочь, рядом с Алёной нет. Ей невероятно тяжело, и «не было рядом человека, который сказал бы, что страдать по ушедшим – это нормально. Чувствовать боль – это правильно»[141].

Даже для Гарри Поттера наступает момент, когда приходится учиться решать проблемы самому, без оглядки на помощь Думбльдора, директора Хогварца. Нет, наверно, в детской литературе учителя более известного и любимого, чем учитель Гарри Поттера. Читатель долго пребывает в полной уверенности, что Думбльдор поистине бессмертен и будет всемерно помогать Гарри до окончательной победы над Вольдемортом. Гарри, который не помнит ни родителей, ни момента их смерти – он был тогда слишком мал, – болезненно переживает смерть тех, кто стал для него заменой и отца и матери: крестного отца Сириуса Блэка и любимого наставника Думбльдора.

Гарри не слишком близко знал Сириуса – тот долго был в заключении в страшной тюрьме Азкабан, – а едва возможность общения появилась, как Сириус был убит. В шестой книге, «Гарри Поттер и Принц-полукровка» (2005), Думбльдор вспоминает его и объясняет Гарри: «Судьба обошлась с вами жестоко, не позволив лучше узнать друг друга. Ваши отношения обещали быть долгими и счастливыми»[142]. Теперь у Гарри остался только любимый учитель, который к тому же начинает давать ему индивидуальные уроки. Они посвящены истории Тома Реддля, будущего лорда Вольдеморта, – он тоже был учеником Думбльдора, но возненавидел своего учителя. Думбльдор объясняет Гарри, в чем главная ошибка Вольдеморта: он не смог понять, что есть кое-что похуже смерти. Это и происходит с Темным Лордом: он застревает где-то между жизнью и смертью – не живет, но и не умирает.

Смерть Думбльдора приходит совершенно неожиданно и для героя, и для читателя, хотя Думбльдор и готовит Гарри к такому развитию событий и учит его принятию осознанной смерти. Учитель постоянно говорит с ним об этом – важный момент в повествовании, которое, как мы уже говорили, наполнено смертью «до отказа». Увидев мертвого учителя, Гарри «стал просто смотреть на мудрое старое лицо, стараясь постичь кошмарную, невозможную правду: Думбльдор больше никогда не заговорит с ним, никогда не придет на помощь…»[143] Привычный способ существования – когда у учителя всегда есть ответ на любой вопрос – уже невозможен. «Гарри ужаснулся: у него осталось столько вопросов и он так много не успел сказать своему старому другу…»[144] Эта тема так важна, что переходит в седьмую и последнюю книгу, где Гарри продолжает ту же мысль: «У Думбльдора были ответы на все вопросы»[145].

Мы уже видели подобные переживания в страшных ситуациях, когда героини ощущают, что их «бросил» дорогой им старший – мама или любимая учительница. Это не просто скорбь, но и чувство, что учитель тебя предал, оставил на произвол судьбы. Именно так себя ощущают и Вера, и Алёна. После смерти Думбльдора Гарри тоже переживает чудовищное разочарование, но в первую очередь – в самом учителе. Как ученик может выдержать то, что видится ему предательством учителя, его слабостью? Как перестать боготворить его, увидеть учителя таким, каков он есть?

Тот не приготовил для них ни карты, ни плана. Бросил одних в темноте, прямо в пасть неведомой и невиданной опасности, и ничего не объяснил, ничего не сказал прямо[146].

В мире волшебников и ведьм многие интересуются бессмертием – в первой книге серии речь идет о философском камне, обеспечивающем бессмертие, в последней – о камне, который оживляет мертвых. Но в определенной форме бессмертие уже существует в этом мире – например, все бывшие директора Хогварца продолжают жить в виде своих портретов, наделенных способностью двигаться, испытывать разнообразные эмоции, даже разговаривать. Тем не менее они мертвы. Интересно, что в последней, седьмой книге саги Гарри снова видится с Думбльдором, беседует с ним, получает от него важный совет, несмотря на то что учитель мертв. Только теперь, дав Гарри последние наставления, а не выйдя «из класса на полуслове», Думбльдор может по-настоящему умереть. Когда взрослый умирает, понимая, что научил младшего, подготовил его к трудностям жизни, – это счастливый уход.

Глава 22

Бабушки и дедушки

Самое опасное место в мире – это кровать. Большинство людей умирают именно там.

Марк Твен

Не менее, чем родители и учителя, важны для детей бабушки и дедушки. Смерть старшего поколения – типичный сюжет книжек для самых маленьких. Многие из них для того и написаны, чтобы подготовить детей к переживанию столь травмирующего события. Любимые бабушки и дедушки подчас просто исчезают в ином – волшебном – пространстве. Например, в книжке Ирины Зартайской «Все бабушки умеют летать» (2012) они просто улетают, плохо себя почувствовав. Внучка совершенно уверена:

Я вижу открытое окно. Значит, бабушка все-таки улетела. Мне становится очень обидно, что она не попрощалась. Но я рада, что ее крылья оказались в порядке[147].

Иногда вместо умирающих бабушек улетают старенькие кошки, как в стихотворении Маши Рупасовой «Кошке пора». Для ребенка так легче, и в контексте множества других стихотворений о бабушках и дедушках – излюбленной темы Рупасовой – это ненавязчивый, но понятный способ рассказать ребенку об уходе дорогого существа, человека или зверя.

Наша старенькая кошка

Потеряла

Аппетит.

Маме кажется,

Что кошка

Этой ночью

Улетит[148].

У итальянской писательницы Анджелы Нанетти в книге «Мой дедушка был вишней» (1998) умирает одна из бабушек героя, бабушка Теодолина. Дедушке Луиджи и бабушке Антониэтте приходится объяснять внуку, что Теодолина уехала в далекое путешествие на небо и он ее больше не увидит. Внук понимает это так, «что умереть значит совершить длинное путешествие на небо без самолета и что там нет места ни для гусей, ни для детей»[149].

В книге английского писателя Бенджи Дэвиса «Остров моего дедушки» (2016) внук отправляется в путешествие с дедушкой на далекий остров. Когда приходит время возвращаться, дедушка решает остаться на острове навсегда. Ему там не будет одиноко, теперь ему даже не нужна палка. Только внуку по возвращении дедушкин дом покажется слишком тихим, хотя «там все выглядело, как и раньше. Не хватало только дедушки»[150]. Здесь, как видим, снова и снова возникает поэтизированная тема полета или, по крайней мере, далекого путешествия.

Смерть бабушек и дедушек – конечно, тема не только книг, призванных помочь ребенку принять и пережить этот невероятно трудный момент. Она становится частью нормального детского опыта для двенадцатилетней героини книги «На краю Отонаби» (2016) ирландца Брайана Галлахера.

В конце прошлого года вся семья летала в Канаду на дедушкины похороны, и уже тогда дом в Лейкфилде казался без него необычно пустым. […]

Кьяра всегда любила приезжать сюда, но сейчас все совсем иначе. В доме будет так странно без веселого дедушкиного голоса. […]

Она посмотрела на веранду – дедушка любил сидеть там в кресле-качалке. Как же ей его не хватает! Она-то думала, что все слезы выплакала на похоронах, но при взгляде на пустую веранду на глаза сразу навернулись слезы[151].

Горе переносится легче, если можно сделать что-то в память об умершем, исполнить его последнюю волю[152]. Дедушка оставляет Кьяре загадку – таинственную историю, случившуюся, когда ему было столько же лет, сколько сейчас внучке. Девочке надо эту загадку разгадать, понять, что же случилось, – так легче перенести уход дедушки.

Тяжело переживаемая смерть старшего может переплетаться в книге со смертью младшего, служить как бы прелюдией к новой, еще более страшной потере. В книге нидерландского писателя Шурда Кейпера «Бред какой-то!» (2018) героиня теряет любимого дедушку (вернее, прадедушку). Как и у многих других героинь произведений для младших подростков, у Салли Мо нет папы, да и мама уделяет ей не слишком много внимания – а все потому, что она, как считает девочка, слишком занята поисками для нее нового отца. Так самым близким человеком становится дедушка – с ним можно обсуждать прочитанные книги, а то и просто разговаривать обо всем на свете. Когда дедушка умирает, проще всего перестать разговаривать со взрослыми, уткнуться в книжку и стараться не обращать внимания на реальную жизнь. Салли Мо постоянно думает о дедушке:

Смерть – это не полное исчезновение, а скорее что-то вроде переезда. Сперва дедушка Давид жил вне моей головы, а теперь внутри нее[153].

В жизни девочки трагически переплетаются чувство утраты, любовь, дружба. Похоже, что после смерти дедушки восьмилетний любитель разговаривать с животными Бейтел, живущий в своем сказочном мире, остался, как ей кажется, единственным человеком, который понимает Салли Мо и считает ее нормальным человеком; с ним ей можно быть собой, не притворяться и не хитрить. В книге происходит много разных событий, но они как бы обрамлены двумя смертями – девяностодвухлетнего дедушки Давида и маленького Бейтела, в которую девочка никак не может, вернее, не хочет поверить.

Героиня (история написана от первого лица) говорит и думает о смерти практически каждую минуту – повествование начинается с шекспировской цитаты о смерти Гамлета и кончается похоронами Бейтела. Для дедушки Давида смерть «была бурей, уносящей с собой то, что слишком ослабло и больше не может стоять на ногах»[154]. Эта же буря унесла и Бейтела. Дедушка, считавший, что жизнь – просто коротенькая прогулка по кварталу, четыре поворота, и все, – сам выбрал день своего ухода, и Салли Мо решила присутствовать при том моменте, когда доктор сделает ему последний укол[155].

Жизнь восьмилетнего Бейтела оказалась куда короче, и Салли Мо изо всех сил пытается убедить читателя, что умер совсем не Бейтел, а другой, куда менее приятный персонаж, ведь Бейтел – самый добрый и чудесный мальчик на свете и поэтому умереть просто не может. Салли Мо представляет себе, что теперь дедушка встретился с Бейтелом и вместе им хорошо. На похороны дедушки она пойти не решилась, но на похороны маленького друга пойдет обязательно – ей хочется принести подсолнухи, их так любил мальчик.

Глава 23

Веселые похороны

Теперь Ослик не боялся. Он знал: похоронить – это значит посадить, как деревце.

Сергей Козлов.

Правда, мы будем всегда?

За смертью следуют похороны. Самые разнообразные похоронные традиции и ситуации описаны во множестве книг для взрослых – там смертей хватает с лихвой[156]. Детские книги тоже могут и должны говорить о похоронах – но так, чтобы не испугать детей. Страх родителей ответить на вопрос ребенка – высказанный или невысказанный – делу не поможет: вопрос-то никуда не денется. Тут-то и необходима детская книга – она отвечает мягко и нежно.

Для ребенка один из способов поговорить и подумать о смерти – это поиграть в похороны. Обряд происходит в реальном мире, и дети очень любят повторять все, что делают взрослые. В книге «Самые добрые в мире» (2006), написанной Ульфом Нильсоном и проиллюстрированной Эвой Эриксон, история начинается с умершего шмеля. Двое детишек «открывают» собственное похоронное бюро «В добрый путь». Трогательнее всего описано их «разделение труда» – старшая девочка ищет «клиентов» (крота, хомячка, ежа, зайца, селедку из холодильника) и занимается организацией похорон, мальчик помладше сочиняет «надгробные рыдания» (стихи, псалмы, песни – как их ни называй). Есть еще и маленький братик, но тот просто горько и безутешно плачет.

Жизнь так бесконечна, а смерть скоротечна, —

Лишь самый коротенький миг, —

И могила травой зарастет.

И пухом покроется.

И все упокоится[157].

В общем, все как у взрослых. Дети работают на совесть, каждому покойнику полагается гробик, крестик, даже имя, которое отличит его от остальных. Это очень интересная деталь: дети хотят назвать каждого умершего, установить с ним особые отношения, даже маленькой мышке полагается свое имя и своя посмертная память. Дети провели день в игре, назавтра настало время других игр, но понимание того, что жизни без смерти не бывает, осталось навсегда.

А можно, в конце концов, просто вскользь упомянуть о похоронах, говоря о рыбалке, походе за грибами или чистя картошку. Грустно, но дело житейское. Так поступает немецкий писатель Янош в книжке «Письмо для тигра» (1997). Что же произошло и кого хоронят? Это становится понятно не столько из текста, сколько из иллюстраций, сделанных самим Яношем. Лиса съела гусенка и теперь идет на его похороны. Прежде чем ужаснуться – зачем детям читать про такие страсти, – вспомните, как сами играли в детстве в похороны и как хоронили в коробке из-под ботинок умершую птичку. Поэт Михаил Яснов в стихотворении «Крылатое деревце» воспроизводит это щемящее детское чувство, в котором смешивается грусть и надежда.

Я мертвую птицу

Нашел под кустом —

Сначала прикрыл ее

Палым листом,

А после

Подумал немножко:

Вдруг съест ее

Чья-нибудь кошка?

Глубокую ямку

Я вырыл тогда —

Удобную,

Мягкую,

Вроде гнезда,

И холмик

Насыпал ладошкой,

И снова

Подумал немножко.

А вдруг,

Я подумал,

На будущий год,

Как зернышко,

Птица моя прорастет,

Проклюнется,

Солнце увидит —

Крылатое деревце

Выйдет?[158]

К сожалению, умирают не только шмели, кроты, гусята и прочие птицы. Как мы уже видели, умирают еще и дедушки, и бабушки, и тогда маленькому человеку приходится сталкиваться с реальными похоронами. Как в книге писательницы Амели Фрид и художницы Джеки Гляйх «А дедушка в костюме?» (1997). У Бруно умер дедушка, который всегда объяснял ему все жизненные «непонятки». А теперь у кого спрашивать? Старший брат – ненадежный советчик.

«А дедушка в костюме?» – спросил Бруно и вытянулся на цыпочках, чтобы заглянуть в гроб. «Дедушка ушел от нас», – сказал Ксавер. Но это было неправдой. Дедушка никуда не ушел. Он уже много часов лежал тут, совсем тихо, – и даже не пошевелился ни разу[159].

Мальчик пытается понять, что происходит – зачем нужны кладбище, священник, духовой оркестр с грустной музыкой. Какое это все имеет отношение к дедушке? А вот трактир с вкусной едой и пивом – это бы дедушке понравилось. Но главный вопрос – где же теперь он сам? Брат говорит, что на кладбище, папа – что на небесах. Мама утверждает, что они оба правы. Мальчик пытается рассуждать логически – и тогда оба правы быть не могут. Мамино объяснение – тело на кладбище, а душа на небесах – тоже не слишком устраивает: ведь сперва надо понять, что такое душа. Тут Бруно додумывается сам: «Душа – это то, что я так сильно люблю в дедушке»[160].

Книга последовательно проводит маленького героя через все стадии горя – недоумение, неверие в случившееся, чувство оставленности, гнев. И ко всему примешивается немножко радости – теперь можно забрать себе кораблик, который дедушка обещал «оставить в наследство». Мысли о посмертии тоже тут – а хватит ли всем душам места на небесах? Сложная книжка, и похороны дедушки – только отправной пункт для раздумий о жизни и смерти. В послесловии писательница и педагог Марина Аромштам пишет:

И будет правильно, если взрослый прочитает ее малышу вслух – даже если тот уже освоил азы чтения. У ребенка должно возникнуть чувство, что в своих переживаниях он не одинок: и потому что мальчик Бруно чем-то на него похож, и потому что рядом любимый, понимающий малыша взрослый[161].

Глава 24

И вкусные поминки

Стоявшие на столе тарелки были доверху наполнены едой. Гарри никогда не видел на одном столе так много своих любимых блюд.

Джоан К. Роулинг.

Гарри Поттер и философский камень

Жизнь тесно переплетена со смертью, и отчетливее всего эта связь проявляется в ритуале поминок – еда, символ жизни, приходит на помощь именно тогда, когда чья-то жизнь уходит, сменяется смертью. В книге норвежской писательницы Марии Парр «Вафельное сердце» (2005) умирает двоюродная бабушка героя, сестра дедушки, которую Трилле зовет «баба-тетя». Родной бабушки у него нет уже давно, и баба-тетя делает именно то, что положено делать бабушке, – вкусно кормит, балует, иногда немножко воспитывает и вяжет шерстяные, невероятно колючие свитера. И главное – печет вафли, вкуснее которых нет на свете. Отношения с двоюродной бабушкой для героя очень важны и всегда связаны с этими самыми вафлями.

Мы провели у бабы-тети полдня и помогали во всем. Когда мы приехали, начался дождь, и на улице стало темно. А внутри баба-тетя красиво накрыла на стол, и все было так тепло и уютно, что у меня заныло в животе. Сидеть на диване у бабы-тети и есть горячие вафли под шум дождя на улице – лучше этого нет ничего на свете. Я попытался вспомнить что-нибудь лучше этого, но не вспомнил[162].

Мальчик хорошо понимает, что такое смерть, и страшно ее боится. Когда его лучший друг Лена, постоянно попадающая во всякие передряги, срывается со скалы, Трилле точно знает – если с подружкой что-нибудь случится, он просто не сможет жить дальше. Лена отделывается всего лишь сломанной рукой, но для Трилле это важный урок страха за того, кто ему так дорог. И почти сразу его настигает новое испытание – смерть бабы-тети. Как он сам говорит: «Что-то внутри меня разбилось… Плакали даже дед и папа. Это было хуже всего. Весь мир изменился, потому что в нем не было больше бабы-тети»[163].

Трилле очень трудно смириться с потерей. Мертвый человек в гробу, похороны (хотя сама по себе эта процедура Трилле не в новинку) не отвечают на самый главный вопрос – где теперь умерший? На небе, как все объясняют ребенку, или в земле, куда опустили гроб? Та же дилемма, что и у Бруно. Другой вопрос, который наверняка задает себе каждый ребенок, попавший на поминки, – почему (и зачем) на поминках люди так много едят (и пьют). У Бруно есть ответ:

После похорон все пошли в трактир. Оттого что так много плакали, все, очевидно, проголодались. И теперь жадно ели жаркое с картошкой. И пить всем тоже хотелось, и они пили много пива.

И то и другое, казалось, действовало как лекарство против грусти, так что со временем все развеселились. Они рассказывали друг другу истории о дедушке и смеялись[164].

Еда на поминках символизирует продолжение жизни для всех, кроме умершего. Как говорит героиня еще одной книги, о которой мы поговорим позднее: «Похороны, решила я, все-таки для живых»[165]. Трилле тоже понимает, что еда на поминках неразрывно связана с печалью и потерей.

Лена уезжает, и у Трилле больше никого не остается – отъезд подруги и смерть бабы-тети вызывают двойную грусть, такую сильную, что и делать ничего не хочется. Даже у любимой еды вкус пропадает. В этой повести очень важна связь еды (особенно коллективной трапезы) и смерти. Еда олицетворяет жизнь, не хочется есть – не хочется жить. А вот грусть в детской книжке – явление преходящее. Вафли, которые пекла баба-тетя, становятся символом победы над смертью. Бабушку, конечно, не воскресить, но подружка возвращается на остров, и в конце концов Трилле понимает, как можно утешить деда, горюющего по умершей сестре. Надо устроить настоящие поминки – по-настоящему помянуть бабу-тетю и напечь гору «вафельных сердец» по ее рецепту. Тогда она наверняка будет смотреть на них с неба и улыбаться. И дед тоже улыбнется наконец-то – после седьмой съеденной вафли.

В финале книги шведского писателя Ульфа Старка «Чудаки и зануды» (2002) звучит тема прижизненных поминок. Персонажи – семья довольно странная. Мама Симоны все забывает и теряет и вряд ли может быть названа образцовой мамой. А вот дедушка с самого раннего детства девочки был для нее всем – и Богом-Отцом, и просто отцом, потому что другого папы она не знала. После смерти бабушки дедушка поселяется в доме престарелых, он не хочет возвращаться в дом, раз там уже нет его жены. И все-таки в конце он сбегает из дома престарелых к дочери и внучке. В мире, где все, по словам дедушки, делятся на чудаков и зануд, они – все трое – из породы чудаков, но только не зануд. Сам дедушка готов к смерти, и Симона тоже знает, что дедушка скоро умрет, но все же в ней теплится надежда.

Теперь я молила другого Бога, даже не зная, существует ли он на самом деле: пусть он сделает так, чтобы дедушка никогда не умирал[166].

А тут еще и коротко стриженную Симону в новой школе принимают за мальчика, и ей поневоле приходится перевоплотиться в задиристого мальчишку Симона. Жизнь оказывается немного легче, когда тебя считают мальчишкой. Дедушка – единственный, кому Симона/Симон сразу же доверяет свою тайну. Маскарад длится не слишком долго – всего неделю. Но переживания этой недели позволяют ей внутренне приготовиться к смерти дедушки. И тут как раз дедушка собирает вместе всех, кто ему дорог, – семью, старых-престарых друзей. Это пир на весь мир. И поминки по уходящему старику:

Мы расселись за длинным столом. Белая скатерть слегка колыхалась на ветру. Скоро от чопорности не осталось и следа. Ее вытеснили пирожки, паштеты, кулебяки, селедка, пряные цыплячьи окорочка, утиные грудки под малиновым соусом и смыли лимонад, вино и пиво.

Сам дедушка ел немного. Лишь пробовал по чуть-чуть.

Я хотела положить ему побольше, но он покачал головой.

– Сегодня мне хочется просто смотреть, как едят другие, – сказал он. – Я не голоден.

Мне тоже не хотелось есть. Но остальные накладывали себе на тарелки всевозможные разносолы, салаты и фрукты. Голоса звучали все громче, звонкий смех взлетал к кронам деревьев, а над свалкой балансировало солнце – словно зрелый персик[167].

Дедушка уже знает, что сочтены не то что его дни – даже часы, и он уходит мирно, держа за руки дочь и внучку: «дыхание его становилось все слабее, пока не затихло совсем»[168]. Однако эта книга не о смерти, она именно об ожидании ухода близкого человека, страхе перед его скорым исчезновением из твоей жизни. Коллективная трапеза отмечает, фиксирует этот переход, помогает справиться со скорбью.

Глава 25

Скорбь по умершему

Разве ты не видишь, что с любовью легче прожить тут, на земле?

Пол Гэллико.

Томасина

Не только дети в детских книгах учатся понимать чувство скорби. Это чувство настигает и взрослых. Скорбь по ушедшему не ограничивается похоронами, это долгий и мучительный процесс. Скорбь может смягчиться со временем, но не может просто исчезнуть. Как, например, в книге «Старый дом просыпается» (2017) шведского писателя Мартина Видмарка и польской художницы Эмилии Дзюбак. Темные, тревожные иллюстрации в книге Видмарка и Дзюбак в этом смысле даже пронзительнее, чем текст.

Ларсон в старом доме один: он вдовец, дети разъехались. Теперь его жена живет только в воспоминаниях Ларсона. Он, очень ее любивший, не может перестать думать о ней, слышать ее голос. Но, увы, прекрасные картины, написанные женой, ее любимые книги больше никому не нужны. Остается только погасить свет в ее комнате и закрыть дверь. Старый дом тоже как будто вдовствует, все в нем приходит в запустение, все соответствует настроению самого Ларсона – будущего нет, есть только печальные, тревожащие воспоминания. Кажется, что и старик (да так ли уж стар Ларсон?), и дом навеки застыли в скорбном молчании и ждут не дождутся смерти.

Кстати, о таком вот коконе скорби подробно рассказывает и К. С. Льюис в эссе «Боль утраты» (1961), написанном после смерти жены. Льюис признается, как трудно ему общаться с людьми и как трудно людям общаться с ним. Они смущаются, не знают, о чем с ним можно, а о чем нельзя разговаривать. «Наверное, тех, кто скорбит, следовало бы замыкать в спецпоселениях, как прокаженных», – восклицает Льюис[169].

Вот так же и Ларсон сам себя запирает в старом доме. Но будущее все-таки проникает внутрь – хотя и почти случайно. Соседский мальчик приносит ему горшок с землей, там еще не проросший цветок, который надо поливать, а соседи уезжают на каникулы. Зеленый крошечный росточек, появившийся на следующий день, словно освещает весь дом – и тогда Ларсен наконец замечает и покрывшуюся пылью мебель, и грязные окна. Старик принимается за уборку, а цветок все растет и растет. Дом теперь сияет чистотой, и даже сбежавший было кот возвращается. Воспоминания превращаются из мучительных в утешительные, особенно когда расцветает красный – как на картинах жены Ларсона – мак.

Тема скорби центральна и для книги Пола Гэллико «Томасина» (1957). Здесь чувство скорби выступает в разных формах. Мэри Руа потеряла мать, когда была совсем маленькой, и очень по ней тоскует. Еще больше тоскует ее отец, ветеринар Эндрью Макдьюи. В смерти жены он винит свою злую судьбу, ведь если бы отец не заставил его стать ветеринаром, жена не заразилась бы от заболевшего попугая и осталась бы жива. Он обижен на весь мир и на самого себя. И снова хочется процитировать Льюиса:

Когда один из любящих умирает, другому кажется, что самой любви тоже пришел конец; как будто оборвали на середине танец или походя сбили головку цветка, – словом, остался лишь уродливый, жалкий обломок[170].

В «Томасине» у смерти много обличий: умирает слепой старик, не дождавшийся счастливого известия о том, что спасена его собака-поводырь, умирают от плохого обращения звери в цирке. Есть в книге и другие страдающие животные – домашние и дикие, и даже лягушка с переломанной лапкой. У Мэри Руа умирает любимая кошка Томасина; ветеринар советует усыпить животное побыстрее, чтобы не мучилось.

Дети провожают Томасину в последний путь, похороны – важный аспект скорби:

Устроим шествие через весь город. Ребят соберем много. Ты наденешь траур, пойдешь за гробом и будешь громко рыдать[171].

Эта книга, одна из самых добрых и жизнеутверждающих, насквозь пронизана мыслями о смерти, напрямую связанными с детскими страхами. Хотя эти мысли приписываются кошке Томасине, так вполне могла бы рассуждать и девочка:

Очень уж мы были нужны друг другу, когда садилось солнце и одиночество и страх являлись ему на смену. Средство от одиночества такое: прижаться щекой к щеке, мехом к меху или мехом к щеке. Бывало, проснешься ночью от кошмара, слушаешь мерное дыхание и чувствуешь, как шевелится чистый пододеяльник. Тогда не страшно, можно заснуть[172].

Мэри Руа так сильно горюет о любимой кошке, что перестает разговаривать с отцом, а потом и вообще умолкает. Она серьезно больна. Как говорит старый мудрый доктор, «дитя умирает от разбитого сердца»[173]. Горе и скорбь могут вызвать болезнь; заметим, что в старину врачи придавали этим соображениям существенно большее значение, чем современная медицина. В книге Пола Гэллико происходит чудо, которое оказывается вовсе и не чудом. Кошка Томасина жива – она, под новым именем Талифа, возвращается к девочке, а девочка возвращается к жизни, ибо любовь сильнее смерти[174].

Глава 26

Братья и сестры

Я все время думаю о смерти. Какая-то я ненормальная.

Лариса Романовская.

Удалить эту запись?

Счастливый исход отнюдь не гарантирован даже в детской книге, и смерть ребенка оказывается страшной травмой не только для родителей, но и для братьев и сестер.

Одно из самых пронзительных описаний реакции на смерть брата – в книге Дж. Д. Сэлинджера «Над пропастью во ржи» (1951). Подростку Холдену Колфилду, от природы склонному к одиночеству, очень трудно с кем-нибудь сблизиться, полюбить кого-то – за исключением младшего брата Алли и младшей сестренки Фиби. Холден часто вспоминает Алли, умершего за несколько лет до описываемых событий, словно бы поверяя малышом свою нынешнюю жизнь: и каким умным был его младший брат, и как любил смеяться, какой он был рыжий, но при этом не злой и не вспыльчивый. Когда Холдену трудно, память об Алли служит чем-то вроде якоря, помогающего удержаться, не разбиться о скалы: «И я стал разговаривать вслух с Алли. Я с ним часто разговариваю, когда меня тоска берет»[175]. Холдену невероятно трудно смириться с тем, что остальные принимают смерть брата как нечто свершившееся.

В хорошую погоду мои родители часто ходят на кладбище, кладут нашему Алли цветы на могилу. Я с ними раза два ходил, а потом перестал. Во-первых, не очень-то весело видеть его на этом гнусном кладбище. Лежит, а вокруг одни мертвецы и памятники. Когда солнце светит, это еще ничего, но два раза, – да, два раза подряд! – когда мы там были, вдруг начинался дождь. Это было нестерпимо. Дождь шел прямо на чертово надгробье, прямо на траву, которая растет у него на животе[176].

У Фиби, хоть она и гораздо младше (а может быть, именно поэтому), совсем другое отношение к смерти брата. Между Холденом и Фиби начинается серьезный спор: можно ли по-настоящему любить того, кто умер.

– Алли умер – ты всегда повторяешь одно и то же! Раз человек умер и попал на небо, значит, нельзя его любить по-настоящему.

– Знаю, что он умер! Что ж, по-твоему, я не знаю, что ли? И все равно я могу его любить! Оттого что человек умер, его нельзя перестать любить, черт побери, особенно если он был лучше всех живых, понимаешь?[177]

Любить умершего можно, даже если ты с ним (или с ней) никогда не встречался. В книге «Моя сестренка – ангел» (1996) Ульфа Старка, который снова и снова обращается к теме смерти, герой, совсем маленький мальчик, часто думает о своей неродившейся сестре. Она была бы его старшей сестрой, родители планировали назвать ее Мария-Луиза. Да, подчас умирают даже нерожденные дети, и тогда серьезно колеблется вера юной души в то, что с маленькими ничего плохого случиться не может.

В похожей ситуации героиня повести Наталии Волковой «Разноцветный снег» (2018) говорит:

– Но ведь дети не умирают! – Я никак не могла вместить услышанное.

– Умирают, малыш, к сожалению, умирают…[178]

Уффе, герой Старка, не думает о смерти. Он точно знает, что с Марией-Луизой можно болтать, смеяться, гулять, ходить в кино, пробовать печенье и лимонад. Если Уффе ударился и ему больно, она «гладит своей прозрачной рукой и тихо-тихо сидит рядышком»[179]. Иногда сестренка – воображаемый друг, на которого неплохо свалить кое-какие проделки. Если надеть нейлоновый парик с золотыми, как у ангела, волосами, мамино платье и туфли на каблуке, можно увидеть сестренку в зеркале – красивую и веселую. И провести с ней целый день. Мама Уффе все еще грустит по дочке, которой у нее нет, но Уффе уверен, что печалиться не о чем:

…мама смотрит в окно. Она глядит на сосны и словно ждет, что вот-вот в дверь с веранды войдет девочка. Как будто думает, что та просто загулялась и сейчас вернется, сядет с нами за стол и попросит булочку с изюмом.

Но сестренка и так с нами! Только остальные ее не видят. Вот она сидит на стуле рядом со мной.

Самая лучшая в мире сестренка![180]

В то же время сестренка – связь Уффе с Богом, а разговоры с Богом (правда, их суть всего лишь в молитве о подарке – мальчик мечтает о собаке чау-чау) составляют существенную часть его жизни. Наряжаясь девочкой, Уффе шокирует соседей и удивляет приятелей, но тем самым он может сказать миру – я не один, я не одинок. Даже если моя сестренка – только в моем воображении, с ней я сильнее, а моя семья полнее. Сестренка Уффе и братишка Холдена, несмотря на свою эфемерность, помогают героям удержаться на плаву, обрести почву под ногами.

Глава 27

Смерть и любовь

…ибо крепка, как смерть, любовь.

Песнь Песней, глава 8, стих 6

Смерть того, кого любишь, невыносима. Горе утраты заключается именно в том, что вся любовь, которая в тебе есть, больше не может найти себе точки приложения[181]. Но и все время думать о своей потере невозможно. Как пишет Льюис:

Острая боль, безумные бессонницы рано или поздно пройдут. А что останется? Тупое безразличие да затяжная, убийственная тоска? Неужели пройдет время и перестану дивиться, что мир так похож на заплеванный тротуар, просто потому, что привыкну к запустению? Неужели скорбь в конце концов выродится в тошнотную скуку?[182]

Не помогает и попытка побега от горя. Отец и дочь, герои книги американского писателя Дэна Гемайнхарта «Койот Санрайз. Невероятная гонка на школьном автобусе» (2019), пережили огромную потерю, такую, что даже страшно себе представить, и воспоминания о прошлом причиняют чудовищную боль. В автомобильной катастрофе погибли мама и две других сестры – младшая и старшая. Теперь Койот и ее отец Родео (они поменяли не только имена, но даже фамилию, и она не зовет его отцом, а он не зовет ее дочерью) пытаются убежать – вернее, уехать – от прошлого.

Вдвоем они уже пять лет путешествуют по стране в переделанном под мобильный дом школьном автобусе. Внутри него есть даже огород: «привинченные к окну полки, где в горшках росли помидоры, салат и всякое такое» и высоченные, в метр ростом подсолнухи[183]. Иногда отец и дочь в автобусе одни, иногда со случайными попутчиками, которых надо подбросить куда-нибудь.

Койот и Родео любят помогать людям, а случайные попутчики с их проблемами, их любовью и страданиями оказываются незаменимыми помощниками Койот, когда той надо за четыре дня добраться до противоположного конца страны. Иначе память о маме и сестрах – а точнее, последний физический кусочек этой памяти – исчезнет навеки. По дороге возникает множество непреодолимых препятствий; самое трудное из них – папино разбитое сердце. Для Родео возвращение домой хуже смерти; для него дом – синоним прошлого и невероятной боли: «Нельзя так жить, мишка-малышка, нельзя жить прошлым. Мы должны жить настоящим, жить здесь и сейчас, жить сегодняшним…»[184] Но девочка точно знает, что это неправда и настоящего без прошлого быть не может.

Помню – это же не прошедшее время. Это слово в настоящем времени. Здесь и сейчас. И я хочу здесь и сейчас, вот прямо сегодня, быть таким человеком, который помнит свою маму и своих сестер, помнит здесь и сейчас, прямо сегодня. И завтра тоже. И каждый день. Я больше не стану без них обходиться: ни дня больше, ни минуты больше, ни секунды больше. Просто не могу[185].

Эту книгу хочется все время цитировать – в ней горе и любовь перемешаны в удивительно правильных пропорциях. Она грустная – и в то же время очень светлая; ведь это рассказ о любви.

Как пережить потерю близких? Восьмилетняя Гуль и тринадцатилетний Павел, герои книги Дины Сабитовой «Где нет зимы» (2011), потеряли тех, кто их кормил, поил, любил и воспитывал, – маму и бабушку. Странная, «без пяти минут с приветом», в по-цыгански ярких юбках бабушка-портниха и непутевая, недовольная своей жизнью мама-художница, тяготящаяся домом и домашним хозяйством, любили детей по-разному, но все же одинаково крепко. И у детей был дом. Теперь любовь неожиданно ушла из их жизни, ничего после себя не оставив. Не стало теплого, родного, уютного жилья, обоих детей забрали в детский дом, да к тому же грозят разлучить. Каждый из них останется в одиночестве, а бабушка говорила: «Люди боятся одиночества. Если человек один, он чувствует себя никчемным и несчастным»[186].

Гуль, младшая, не может справиться с потерей и заболевает – так сильно ей не хватает любви, материнской, бабушкиной. И только сшитая бабушкой игрушка – неизвестный зверь по имени Лялька, воплощение памяти о доме и о любви – может помочь ей. В этой книге любовь в прямом смысле побеждает смерть дважды. В первый раз, когда Паша приносит сестре Ляльку и этим отогревает ее замерзшую душу. Во второй – когда у Гуль случается приступ аппендицита и маме ее школьного друга Мишки, Мире, которая усыновила Гуль и Павла, удается вовремя вызвать неотложку. Мира преданно сидит у постели Гуль, пока та выздоравливает, – и это, конечно, любовь. Теперь Гуль наконец-то может перестать говорить врачам, что мамы у нее нет.

Глава 28

Смерть друзей

Раз они живут в вашей памяти, значит, не умерли.

Морис Метерлинк.

Синяя птица

Одно из самых страшных событий в жизни подростка – смерть друга-сверстника. Такой смерти нет ни объяснения, ни оправдания. При этом она ясно дает понять: это может случиться и с тобой, от смерти уйти невозможно, ей подвластен любой возраст. И смерть добирается до друзей-ровесников и в фэнтези, и в современных реалистических книгах для подростков. Например, вот две книги, написанные почти одновременно, но в разных частях света. При этом они очень похожи.

«Доклад о медузах» (2015) американской писательницы Али Бенджамин начинается именно с известия о неожиданной гибели во время купания единственной и очень близкой подруги главной героини. Как может отреагировать на подобное событие двенадцатилетняя девочка? Да еще в ситуации, когда Сузи только что рассорилась с Фрэнни и так и не успела помириться. Сузи ищет возможные объяснения, пытается понять, как такое могло произойти с ее подругой, ведь она была прекрасной пловчихой.

«Иногда случается страшное. Причем без всякой причины», – старается утешить мама[187]. Учительница естествознания в школе, наоборот, настаивает: для понимания непонятных вещей нужна наука, у всего есть своя причина, даже если она не всегда известна. Чтобы что-то узнать, надо задать правильный вопрос. Сузи начинает строить гипотезы, и логика приводит ее к ядовитым медузам, которые могут ужалить и тем самым погубить даже сильного пловца.

Пока Сузи докапывается до причин гибели подруги, ее родители изнывают от беспокойства. Девочка молчит, замыкается в себе, просто не обращает внимания на родителей. И ее, естественно, отправляют к психотерапевту[188]. Врач объясняет ей: «Нет правильного или неправильного способа горевать по человеку, которого любишь»[189].

Но дело не только в горе – смерть нарушает саму логику жизни. Фрэнни прекрасно плавала, значит, она не могла просто так утонуть. Что же скрывается за ее смертью? И тут выясняется, что Сузи уже сталкивалась со смертью. Это смерть лягушки, которую одноклассник со всего размаху шмякнул о ствол дерева. Лягушка разбилась в лепешку под одобрительный смех Фрэнни – той самой бывшей задушевной подруги, которая вскоре после этого утонет. Смерть лягушки как бы предсказывает смерть девочки: ведь, одобрив чужую жестокость, Фрэнни тем самым оказалась виновата. Смерть нарушает смысл и порядок мира, именно это больше всего мучает Сузи. Она еще не знает, что порядок мира медленно-медленно восстановится.

Психотерапевт пытается подсказать ответ: «Мы храним их частицу внутри себя»[190]. Горе сменится воспоминанием, самообвинение – прощением. Придет понимание – ужасные вещи действительно иногда случаются безо всякой причины.

«Охота на василиска» (2014) Андрея Жвалевского и Евгении Пастернак тоже начинается с известия о смерти одноклассницы главной героини. Книга огорошивает сразу – на первый взгляд ее смерть кажется убийством, намеренным отравлением. Ксюша, потерявшая подругу, никак не может понять – как же такое могло случиться. Яд был в спайсе (курительной смеси), а Диана никогда спайсы не пробовала, наоборот, активно с ними боролась. Вот и приходится Ксюше, как Сузи, докапываться до причин, даже становиться следователем там, где настоящие полицейские-следователи бессильны.

Основная тема книги – наркотики и подростки, и понятно, что смерть оказывается в центре повествования. Постепенно выясняется, что Диана хотела, чтобы все перестали курить всякую гадость, и отравила курительную смесь, думая, что это вызовет и у нее, и у остальных лишь легкое недомогание. Но в результате умирает сама Диана. Ее смерть, как и смерть Фрэнни, – случайность, нелепость. Но из-за нее переворачивается весь мир Ксюши. Нарушается логика, исчезает смысл, друзья становятся врагами.

Как и Сузи, Ксюша в конце концов обретает новых друзей и снова понимает: она не одна в этом мире. Обе девочки мирятся с родителями, без этого невозможно обрести мир с самой собой. Любопытно, что родители, в обеих историях выступающие потенциальными гарантами логики и смысла, в силу обстоятельств не могут ничего изменить или исправить, и поэтому обе дочери воспринимают такое их поведение как предательство. Дети ожидают от родителей помощи, а помощь не приходит. И Сузи, и Ксюше, и Рите из еще одной современной книги всегда хочется, чтобы папа заверил, что все будет хорошо.

А еще лучше – не просто сказал, а сделал так, чтобы все наладилось. Жалко, что такая суперспособность у родителей бывает, только пока ты ребенок. Со временем приходится и самой исправлять ошибки Вселенной. А иногда и вовсе ничего с ними не поделаешь[191].

Для Сузи и Ксюши примирение станет возможным только тогда, когда обе девочки обретут способность выстроить внутреннюю логику событий; это и будет означать примирение и со смертью подруги, и с родителями, и с окружающим миром. Впрочем, еще один урок обеих книг – и не только этих – в том, что окружающий мир отнюдь не всегда так уж строго подчинен логике и совершенно не похож на десятичную классификацию Дьюи, с помощью которой организованы американские библиотеки и которая так нравится Сузи.

Глава 29

О чем часто думают, но не часто говорят

Говорить о смерти ей было легко.

Вольф Эрльбрух.

Утка, смерть и тюльпан

Дети и подростки постоянно задумываются и о собственной смерти. Но как они про это говорят – если вообще говорят вслух?

Книга Дарьи Доцук «Голос» (2017) позволяет подслушать такой разговор и услышать голос подростка, пережившего страшную травму. Доцук было только двадцать семь лет, когда она написала эту книгу; она еще очень хорошо помнила, что значит быть подростком. Ее героиня, Саша, ехала в школу, когда в вагоне метро произошла террористическая атака. Саша избежала физических травм, но травма психологическая оказалась почти невыносимой – девочка страдает от «невидимой болезни», посттравматического синдрома. Естественно, она постоянно думает о смерти – и человека, стоявшего рядом с ней и погибшего, и о своей собственной, которой ей удалось чудом избежать.

Почему-то считается, что у человека только одна смерть – его собственная, но ведь ей предшествуют и другие: смерти родных, друзей, незнакомцев, – и с ними тоже надо как-то ужиться[192].

Саше повезло: она смогла найти собеседников, с ними можно говорить на эту трудную тему. Далеко не каждому подростку удается найти общий язык со сверстниками и даже со взрослыми в обсуждении страха смерти. Девочка переезжает в Калининград к бабушке и в местной библиотеке присоединяется к группе подростков, организовавших книжный «Клуб рассказов о смерти». В группе обсуждаются рассказы Франца Кафки и Эдгара Аллана По, «Лотерея» Ширли Джексон, эссе Курта Воннегута «Дай Вам Бог здоровья, доктор Кеворкян»[193]. Саше нравится этот подростковый клуб «по интересам»: «не часто все-таки распирает от желания подойти к незнакомым людям и поговорить о жизни и смерти»[194]. Особенно этой темой интересуется мальчик по имени Стас: он очень болезненно переживает смерть дедушки. Подростка «оглушила эта страшная обыденность, с которой смерть забрала человека»[195]. Саша осмеливается если не поговорить о том, что ее так волнует, то хотя бы написать еще одному члену клуба, Глебу.

«Ты чего больше всего боишься?» – спросил он.

Я задумалась. Смерти? Нет, не ее. Страшен сам страх. Я боюсь паники, и от этого она становится еще сильнее. И я ему рассказала. Печатать было легче, чем говорить вслух[196].

Только вместе, с помощью друзей-сверстников, разговаривая и обсуждая, подростки могут выбраться из капкана страха – нельзя начать жить, не приблизившись хотя бы отчасти к разгадке тайны смерти. Но даже если ничего особенного еще не случилось и ничего такого ужасного не грозит, подросток может вдруг увидеть весь мир как одну огромную угрозу жизни – его жизни.

Почему это никогда не приходило ему в голову? Он может провалиться в люк или умереть от инфаркта. Сломать позвоночник в аварии. Подхватить птичий грипп. На него может упасть дерево. А еще бывают кометы. Пчелы-убийцы. Войны. Наводнения. Маньяки. Захороненные ядерные отходы. Этнические чистки. Вторжения пришельцев.

Авиакатастрофы.

Теперь, куда бы он ни посмотрел, ему виделись трагедии, кровопролитие, гибель планеты, закат человеческой расы, не говоря уже об основном источнике тревоги – его собственных страданиях и муках[197].

Это уже пятнадцатилетний Дэвид, герой романа Мег Розофф «Джастин Кейс» (2006). Он всерьез задумывается о том, что человек смертен, а главное, «внезапно смертен». Ему кажется, что он просто обречен погибнуть в катастрофе. Если она не настигла его сегодня, значит, это случится завтра. Надо либо убежать от судьбы, либо перестать верить в нее. Чтобы скрыться от судьбы, исподтишка готовящей смертельный удар, следует изменить все – одежду, внешность, даже имя. Но и это не помогает – героя и вправду будто преследует злой рок. В аэропорту небольшого английского городка, где живет Джастин Кейс (это его новое имя, которое созвучно английскому выражению «Just in case» – «на всякий случай»), происходит взрыв.

Очень символично, что обе книги, российская и английская, используют образ взрыва – наиболее типичную современную угрозу неожиданной смерти, пусть даже взрыв самолета в аэропорту вовсе не дело рук террористов, а результат технической неисправности. Сашу мучит то, что она осталась в живых, когда вокруг нее погибло столько людей, у Джастина – вина выдуманная, он убежден, что причиной взрыва стала преследующая его несчастная судьба. В случае Джастина страх смерти – точнее, гибели – тесно связан с сексуальными желаниями подростка; фрейдовские Эрос и Танатос, стремление к жизни и стремление к смерти, встречаются и перемешиваются. Джастин отчаянно борется со своей злосчастной судьбой, но в конце концов заболевает бактериальным менингитом и окончательно теряет волю к жизни.

Ничего страшного. Он все еще тут.

Еще как тут, думал Джастин. Я тут и тут и хочу остаться. Так что отвяжитесь и дайте мне быть тут. Дайте остаться тут на месяцы. Навсегда. Дайте мне отдыхать тут вечно.

А иногда, выплывая из себя и заплывая обратно, он думал, интересно, выживу ли я. И так ли обязательно выживать. Нельзя ли просто умереть и вечно пребывать в этом блаженстве[198].

Это желание умереть, чтобы избавиться от страха смерти, от страха неизвестности, и объединяет обоих героев, а вместе с ними и множество других подростков. «Люди больше всего боятся именно неизвестности. А смерть – самая главная неизвестность»[199].

Глава 30

Обреченные

Смерть почти как снег: никогда не знаешь, когда он пойдет, хотя чаще всего это случается зимой.

Мария Парр.

Вафельное сердце.

Болезнь? Да в детские годы это просто настоящий подарок! Не надо ходить в школу, разрешено есть всякие вкусности, мама (папа, бабушка, дедушка, старшая сестра) долгими часами сидит рядом, держа за руку, и читает вслух интересную книжку. Всякий помнит, как болел в детстве корью, коклюшем, ветрянкой, – ну и ничего страшного. Разве что немного волновался, что не выздоровеет, как героиня «Чудаков и зануд» Ульфа Старка: «Все было совсем как в детстве, когда я болела корью и никто не знал, поправлюсь ли. Тогда дедушка вот так же сидел, держа меня за руку»[200].

Но что, если подросток заболевает по-настоящему, всерьез? Тема требует деликатности, иносказательности. Но вот, например, Джон Грин в своем знаменитом романе «Виноваты звезды» (2012) ведет рассказ прямо и откровенно[201]. С самой первой страницы читатель в курсе, какой у героини диагноз и каков прогноз. Хейзел смертельно больна – об этом знает она сама, об этом знают ее врачи и родители. Свыкнуться с подобной мыслью невозможно, и вот отчаянье борется с надеждой – кто кого одолеет.

Хейзел – необычный подросток, она хорошо понимает, что с ней происходит. Смертельная болезнь сопровождается клинической депрессией, побочным эффектом умирания, но при этом Хейзел заканчивает школу экстерном, начинает учиться в колледже. Она почти не срывается на родителей (хотя иногда очень хочется) и вообще очень старается их не расстраивать – обычные подростки этим не отличаются. Интересная деталь, Хейзел – вегетарианка, и свой выбор она отчасти объясняет угрожающей ей смертью: «Просто хочу минимизировать число смертей, за которые несу ответственность»[202]. Как любая девушка в ее возрасте, она мечтает о любви и понимании, и именно понимания, оказывается, добиться труднее всего. Даже любви легче. Почти случайно, в группе поддержки раковых больных, Хейзел встречает Огастуса (Гаса) Уотерса, однако их отношения сразу определены тем, что больны оба. У обоих подростков рак.

Болезнь часто вынуждает все время находиться в окружении тех, кто тоже болен и умирает. В группе поддержки для больных раком подростков колоссальная текучка – и со временем получается, что уже знаешь больше тех, кто умер, чем тех, кто еще жив. Проблема, конечно, не только в самом умирающем, но и в тех, кто его окружает. Родители, готовящиеся к смерти своего ребенка («Теперь меня никто не назовет мамой»), – да можно ли к такому подготовиться?[203] Здоровые норовят держаться подальше от больного, а оказавшись рядом, всегда немножко нервничают – о чем можно и о чем нельзя говорить в присутствии обреченного? Можно ли произносить само это слово «смерть»? Даже просто в качестве фигуры речи, как, например, подружка Хейзел:

– Неужели в них можно ходить? Умереть можно! – воскликнула она, но тут же осеклась и посмотрела на меня виновато, словно говорить о смерти в присутствии умирающего – преступление[204].

Сюжет книги строится вокруг исполнения страстного последнего желания умирающей девочки – она мечтает поехать в Амстердам, где живет ее любимый писатель. Подростковый возраст – пора первого серьезного философского осмысления жизни; поэтому общение Хейзел и Гаса состоит из длинных и чрезвычайно насыщенных философией разговоров. Недаром и в Амстердаме они живут в гостинице «Философ», где каждый номер носит имя какого-то мыслителя (им символически достаются Кьеркегор и Хайдеггер – помните «ангст», о котором мы уже говорили?). Героический поход в Музей Анны Франк и несколько трогательных любовных сцен в Амстердаме составляют кульминацию книги, после которой смерть все же настигает подростков.

Гас хорошо понимает, что такой смертью – «некрасивой» кончиной от болезни – не интересуются ни поэты, ни художники.

Если ты туда [в музей] сходишь, и я надеюсь, однажды ты туда сходишь, то увидишь множество изображений умерших. Ты увидишь Иисуса на кресте, и чувака, которого закололи в шею, и людей, умирающих в море или в бою, и целый парад мучеников, но НИ ОДНОГО РЕБЕНКА, УМЕРШЕГО ОТ РАКА. На картинах никто не склеивает ласты от чумы, оспы, желтой лихорадки, потому что в болезни нет славы. В такой смерти нет глубины и примера. В смерти нет чести, если умираешь ОТ чего-то[205].

Снова вспомним, что пишет о восприятии смерти Филипп Арьес: как по-разному в разные эпохи относились к смерти в бою и от болезни, какое огромное значение придавали смерти полководцев и политических лидеров, напрочь забывая о смерти простых людей и тем более детей. Только романтики девятнадцатого века начинают пристально вглядываться в смерть юных и описывать их предсмертные часы.

Все мы когда-нибудь умрем, а моя болезнь не такая уж мучительная, она незаметно и мягко сводит меня в могилу. Моя душа спокойна. Я не оставляю никого, кто бы сильно горевал обо мне: у меня есть только отец, но он недавно женился и не очень будет скучать. Я умираю молодой и потому избегну многих страданий. У меня нет тех способностей и талантов, которые помогают пробить себе дорогу в жизни[206].

Арьес подробно останавливается на идее смерти юного существа, на тяге к смерти, жажде избежать тягот жизни и сохранить невинность юности. Смерть тяжела лишь потому, что разлучает нас с теми, кого мы любим. Описывая смерть Эдгара Линтона, героя «Грозового перевала» (1847) Эмили Бронте, Арьес замечает, что в романтической смерти присутствуют два очень важных аспекта: это блаженство смерти и тема посмертного воссоединения близких. Двадцать первый век уже не находит ни один из этих аспектов ни романтическим, ни утешительным. От старой традиции осталось только одно: соединение несоединимого – любви и смерти. Они издавна тесно переплетаются в книгах (Ромео и Джульетта), легендах (Тристан и Изольда), а до этого – в мифах (Озирис и Изида – в египетских, Орфей и Эвридика – в греческих). Современные писатели тоже часто соединяют на первый взгляд несовместимое.

В романе «Виноваты звезды» смерть грозит обоим героям, и поначалу кажется, что первой, несомненно, уйдет Хейзел. Но это впечатление обманчиво. В литературе для взрослых подобный «перевертыш» мы встречаем, например, в романе Эриха Марии Ремарка «Жизнь взаймы» (1959); автомобилист-гонщик, рискующий жизнью каждый день, становится свидетелем смерти больной чахоткой подруги. А он-то был совершенно уверен, что ему суждено умереть первым. В романе Джона Грина первым уходит Гас, оставляя Хейзел наедине с его смертью и со своей болезнью: «Единственный, с кем я хотела говорить о смерти Огастуса Уотерса, был сам Огастус Уотерс»[207].

В паре «любовь – смерть» в подростковой литературе это не только болезнь, но и несчастный случай. В первой повести Грина «В поисках Аляски» (2005) – именно она немедленно принесла Грину известность, сразу поставив его в ряд авторов подростковых романов на очень серьезные темы, – центральным событием становится нелепая, случайная смерть девочки по имени Аляска. Это имя она придумала сама себе, с разрешения родителей-хиппи, еще в семь лет. Аляска разбилась на машине, когда посреди ночи в расстроенных чувствах уехала из школы-интерната. Импульсивная и бесшабашная, девочка еще и пьяна. На первом же повороте она врезается в грузовик и погибает.

Аляска – невероятно сложное и противоречивое существо, ее друзьям легко предположить самоубийство, даже если для него вроде бы нет никаких видимых оснований. Но обреченность, всегда чувствовавшаяся в Аляске, после ее гибели заставляет главного героя книги Толстячка-Майлза Холтера задуматься – а что, собственно, привязывает нас к жизни? Для этого он хочет разобраться, что же случилось: можно ли было предотвратить смерть Аляски или это еще одна неизбежная потеря, как прежде смерть ее мамы – которую Аляске, тогда еще маленькой, не удалось спасти. Об этом Майлз знает из рассказа самой Аляски. Ей было только восемь лет, и она ничем не могла помочь и даже неотложку не вызвала – испугалась. Но от того, что она – тогда – была малышкой, чувство вины – сейчас – никак не уменьшается.

Я вдруг представил, как Аляска тогда себя чувствовала – крайне беспомощной, ведь ей даже не пришло в голову сделать то единственное, что она могла: вызвать скорую. Мы со временем понимаем, что родители не могут ни сами спастись, ни спасти нас, что всех, кто попал в реку времени, рано или поздно подводным течением выносит в море, то есть, короче говоря, мы все уходим[208].

Теперь дни Майлза определяются соответствующим числом – столько-то дней до этого самого ужасного события в его жизни, столько-то дней после. Трагедия разыгрывается на фоне школьных занятий религиоведением; Майлз серьезно изучает, как относятся к смерти и загробной жизни представители разных религий. А что думает об этом он сам? Но этого в школе не выучишь. Майлза давно волнует проблема смерти, он знает множество предсмертных высказываний великих людей и регулярно читает биографии знаменитостей – только для того, чтобы пополнить свою коллекцию «последних слов». Ни Майлз, ни остальные друзья Аляски не могут даже представить, зачем ей понадобилось так срочно куда-то ехать поздно ночью. Но они должны докопаться до истины, иначе чувство вины не даст им жить: «Я понял, что, как ни старайся, во всем виноваты мы и прощения нам нет»[209]. Уроки религиоведения продолжаются, но на них Майлз не найдет прямых ответов и указаний. Это понимает и преподаватель:

И теперь, несомненно, темы, которые мы затрагиваем, приобретают большую важность, чем несколько дней назад. Например, вопрос, что происходит с человеком после смерти, уже не будет казаться вам отвлеченной философией. Теперь вам приходится задавать этот вопрос, думая о своей однокласснице. И как жить с этой болью потери – задача, которую пытались решить для себя все буддисты, христиане, мусульмане. Думаю, теперь вопросы, ответы на которые ищет религия, для вас стали личными[210].

Аляска часто говорила о смерти, но как бы в шутку. Неужели это все-таки было самоубийство? Или она просто хотела выйти из лабиринта страданий и это несчастный случай? И в итоге получается, что книга не столько о девочке по имени Аляска, обреченной умереть, сколько о том, как Майлз-Толстячок и два его друга, Чип-Полковник и Такуми, переживают смерть той, которую они так по-разному, но одинаково сильно любили. Снова и снова мы видим, что литература рассказывает не о тех, кого уже не стало, а о тех, кто остался и кому надо научиться жить с горем разлуки, – то есть о нас самих, читателях любой из этих книг, взрослых и детях.

Глава 31

Самоубийство

Людям будет намного лучше без меня.

Стейс Крамер.

50 дней до моего самоубийства.

Смерть Аляски оказывается несчастным случаем, а не самоубийством. А самоубийство, увы, – другая, и притом огромная проблема. То и дело в разных странах происходят волны подростковых самоубийств. Пресловутая грубость подростков – лишь ширма, прикрывающая их ранимость, не говоря еще и о том, что многое они делают в подражание старшим, – отсюда и волны суицида. Если вспомнить и подростковую тягу к смерти, о которой мы уже говорили, а также поиск «легкого» пути разрешения проблем – станет понятно, как актуальна эта тема и в жизни, и в литературе. «Причин» для самоубийства у подростков может быть множество, и они по большей части не кажутся взрослым достойными непоправимого шага. Но в подростковом возрасте все воспринимается гораздо сложнее.

В романе американского писателя Джея Эшера «Тринадцать причин почему» (2007) описывается, как маленькие на первый взгляд обиды накапливаются, проблемы умножаются – и приводят к чудовищному результату. Репутация в классе, мальчики, которые не обращают на тебя внимания или, наоборот, уделяют слишком большое внимание отдельным элементам твоей фигуры, девочки, которые притворяются подружками, а на самом деле распускают о тебе сплетни. Разговоры за спиной, унижение (реальное или воображаемое), сексуальные домогательства (часто вполне реальные). Но все же взрослому читателю довольно трудно поверить, что из-за всего этого кому-то действительно захочется покончить с собой. Увы, у подростков часто именно так, и литература просто старается не отставать от жизни. Недаром Андрей Жвалевский и Евгения Пастернак утверждают, что в настоящий момент самые популярные книги для подростков – о суициде[211]. По большей части это переводы, но и русскоязычные писатели тоже начали разговор на столь важную тему.

В книге «Пока я на краю» (2017) Жвалевский и Пастернак пытаются ответить именно на этот вопрос – что же все-таки толкает подростка на самоубийство и что может его остановить. Типичной последней каплей часто выступает конфликт с родителями – непонимание, неприятие ими того, как дочь или сын хотят жить, что хотят чувствовать, кого хотят любить. Это одна из самых распространенных причин подростковых попыток распрощаться с жизнью. Активные издевательства или пассивное поддакивание обидчикам в школе положения не улучшают. В книге описано сразу несколько таких случаев – от простого «я никому не нужна» главной героини Аллы до куда более трагического случая с Верой – она лесбиянка, и ее мать не желает иметь с ней ничего общего. Все это только подтверждает правоту Аллы: «Железное правило тинейджера: никогда ничего не рассказывай родителям!»[212]

Но как родители смогут помочь, если им ничего нельзя рассказать? Да и всегда ли захотят? В случае с Венерой/Верой, чей сексуальный выбор мать категорически отрицает, родительской помощи ждать не приходится.

Она говорит, что я позорище. Что я превратила ее жизнь в ад. Что она не знает, что сказать родным, что, если соседи узнают, она меня задушит сама. Я брак, понимаешь? Меня вообще не должно быть! Я ошибка, по мне психушка плачет[213].

Не пересказывая сюжета книги – сложного, завязанного на нескольких подростковых самоубийствах и истории бывшего психолога, которому понравилось быть настоящим манипулятором и все контролировать, – отмечу, что у взрослых не всегда чистые намерения и «не бывает манипуляций во благо»[214]. «Спаситель» подростков Яков Ильич на самом деле никому не помогает, хотя утверждает, что именно этим и занимается. Алла объясняет любящей, но не слишком хорошо понимающей дочь маме:

– Никаких манипуляций! Никогда. Ни с кем. Это страшно. Просто поверь мне. Так можно довести до самоубийства[215].

Нечто подобное происходит и в повести казахстанской писательницы Аделии Амраевой «Я хочу жить» (2018). Когда невмоготу видеть, что творится вокруг, можно натянуть козырек бейсболки на самый нос и смотреть только под ноги. Или задрать голову и увидеть высоченную крышу – ту, что зовет разом решить все проблемы. Прыгнешь – и больше не будешь мучиться; уже не важно будет, что отец бьет мать, а та делает вид, что ничего не происходит. В книге Амраевой перед каждым из героев – мальчиком Ратмиром в этой самой бейсболке, девочкой Саидой, мечтающей вопреки всему стать певицей, мальчиком Сашкой, которого родители-алкоголики вынуждают воровать, – маячит эта возможность: каждый из них может уйти. Конфликты в семье, насмешки в школе… всего хватает. Но это лишь пока каждый из них пытается справиться со своими проблемами в одиночку. А как только есть возможность увидеть ситуацию, в которой находятся другие, – сразу что-то меняется.

Ратмиру стало стыдно. Он вдруг понял, что не у него одного проблемы. И что проблемы – они разные бывают, разной степени тяжести…[216]

В жизни Ратмира и Саиды появляется Иво, мальчик-тень, он пришел из прошлого, потому что много-много лет назад не нашел другого выхода, кроме самоубийства. Теперь Иво призван помогать тем, кто, как и он, задумал лишить себя жизни. Этот совершенно фантастический прием оказывается весьма действенным – история Иво работает как зеркало, позволяя современным детям увидеть свои проблемы в отраженном свете давней истории. Глядя в такое зеркало, они понимают, что выход на самом деле существует и смерть можно победить. Да, «когда человек живой, это такое счастье»[217].

Глава 32

Сражение со смертью

Я описал смерть многих героев, но ведь иногда это бывает очень даже кстати. Сцены гибели писать нелегко, они часто выходят чрезмерно слезливыми, но гибель Сажерука мне воистину удалась.

Корнелия Функе.

Чернильное сердце.

Что это означает – примирение жизни со смертью? Победа над смертью и торжество жизни? Взрослые часто вкладывают в эти слова религиозный смысл: залог будущей жизни в том, что «Христос победил смерть». Но ребенку, только что потерявшему близкого человека, трудно понять, что имеют в виду взрослые, утверждая, что у Бога все живы.

Попробуем посмотреть на подобную ситуацию глазами одиннадцатилетнего героя белорусской писательницы Анны Зеньковой. У книги смешное название – «С горячим приветом от Фёклы» (2020), но ее герой Сева – дважды сирота. Он даже и не знает, кто его родители: мальчика подобрала (в буквальном смысле), усыновила и воспитывает Фёкла. Она его то и дело поругивает – за рваные штаны, за то, что ест недозрелые фрукты, иногда грозит выдрать ремнем, если он будет употреблять слова, написанные на заборе. Но только грозит. При этом вкусно кормит – блинчиками и супом с галушками. В общем, Фёкла любит Севу.

По возрасту она Севе годится не столько в мамы, сколько в бабушки, и вот она внезапно умирает. Теперь Сева совсем один: все, что ему остается от Фёклы, – только ее настойчивый, неумолкающий голос, который непрестанно звучит у него внутри. Мальчик оказывается в заведении с длинным официальным названием «вспомогательное учреждение для детей-сирот и оставшихся без попечения родителей» – а проще говоря, детдоме. Со смертью Фёклы парень теряет не только семью и дом, но и друга-приятеля; тот остается в старой жизни и словно бы тоже умирает. Голос Фёклы в голове продолжает поучать, поддразнивать, утешать; он звучит все громче – потому что Севе не с кем больше разговаривать. Хотя Сева и окружен такими же мальчишками и девчонками – у кого-то родители умерли, у кого-то мама в больнице, – сходиться со сверстниками ему поначалу очень трудно, потому что он никак не может победить смерть, она живет в нем.

Медленно-медленно возникает новое братство таких же, как он сам. У этих детей никого нет – зато они есть друг у друга. Это и есть победа над смертью – появление новых связей с окружающими, возможность выйти из замкнутого круга воображаемых диалогов с Фёклой. Но жизнь подбрасывает еще одно испытание: Сева с новым то ли приятелем, то ли соперником по прозвищу Ржавый заблудились в лесу и сами оказались в смертельной опасности: один из них падает в старый, оставшийся со времен войны бункер, им реально грозит неминуемая гибель. При этом они понятия не имеют, как вообще выбраться из леса. Побороть смерть помогает зарождающаяся дружба, та самая, которая позволяет твердо сказать: «Я без тебя никуда не уйду»[218].

Повесть азербайджанского писателя Максуда Ибрагимбекова «За все хорошее – смерть» (1974) написана почти за полвека до книги Зеньковой. Герою, чьего имени мы так и не узнаем, столько же лет, что и Севе. Но у него-то все хорошо: есть и папа, и мама.

Однажды в Кавказских горах в походе со сверстниками, считающими его трусом и слабаком, они – три мальчика и девочка – укрываются от непогоды в расселине скалы и обнаруживают там старый немецкий бункер. Внутри полно немецкой военной техники, скелетов, ящиков со старыми бумажными деньгами и золотом. Вот только как теперь отсюда выбраться? Еда кончилась, один из мальчиков ранен, остальные уже не могут даже двигаться – так ослабели от голода. Только наш герой пытается что-то делать. Чем же он отличается от остальных? Пожалуй, только привычкой к чтению. Даже сейчас он не перестает читать ради знаний, которые могут оказаться совершенно бесполезными. В найденном им в бункере немецко-русском словаре-разговорнике больше всего угроз. Разговор с военнопленным, укрывательство партизана – все карается смертью. Как же это «бесполезное знание» поможет выбраться из пещеры?

Было трудно думать еще и потому, что очень мешало мне слово «Tod». Оно все время так и вертелось перед глазами[219].

Когда мальчик видит рубильник с надписью «Tod» – «Смерть», – он понимает: и тут смертью карается что-то хорошее. Ведь если «за все хорошее – смерть», а ворота в бункер должны быть закрыты, – значит, этот рубильник поможет их открыть. Именно это и происходит. Так, не испугавшись, пойдя смерти навстречу, можно ее предотвратить и спасти друзей.

Глава 33

Чужая смерть

Смерть – это такая страшная штука, что самое лучшее – это о ней никогда не думать. Кто всегда думает о смерти, тот, конечно, перестает видеть смысл жизни, даже не смысл жизни, а смысл наших повседневных маленьких дел.

Людмила Улицкая[220].

Лестница Якова

Иногда смерть близкого неотвратима и вызывает непреодолимое чувство вины. Мы уже видели, как страдает Джесс, герой книги Кэтрин Патерсон «Мост в Терабитию», как он мучится чувством вины, хотя реально никакой вины на нем нет. А что делать, если ты и впрямь повинен в смерти лучшего друга? Если ты подначил его на глупый поступок, закончившийся трагедией?

Начатое Патерсон исследование скорби и вины продолжает книга «Всё из-за тебя, Итан» (2017) другой американской писательницы – Али Стендиш. Ситуация до того определенная, что даже у взрослых не хватает решимости сказать Итану, что он ни в чем не виноват. Родители перевозят семью в другой город, подальше от места, где случилось несчастье. «Здесь тебе будет легче, дорогой», – убеждает сына мама, сама совсем не уверенная в этом[221]. Итан мысленно составляет длинные списки – что он мог сделать, чтобы предотвратить несчастье. «Я бы столько всего исправил, будь у меня такой шанс»[222]. Психолог называет это «синдромом выжившего». В конце концов спасает Итана то, что он – рискуя собственной жизнью – помогает своей новой подружке и четырем очаровательным рыжим волчатам спастись во время урагана.

Поначалу и родителей Итана, и его самого мучает вопрос, не является ли Корали просто попыткой заменить умершую Кейси. Папа Итана волнуется: «Что, если он использует ее как оправдание, чтобы не двигаться дальше, не анализировать свои эмоции?»[223] Да ведь того же опасается и сам Итан. Мало того, Корали и Итану чудятся призраки, еще усложняющие ситуацию, поскольку «вера в призраков опасна. Она порождает беспочвенные надежды»[224]. Самое трудное для Итана – действительно поверить, что Кейси умерла.

Призраков не существует, говорю я себе. Мертвые не возвращаются.

Но тихий голос у меня в голове не унимается. А вдруг?[225]

Не в том дело, что одна жизнь (а здесь даже целых пять) искупает одну смерть, – нет, просто, сделав что-то хорошее, Итан чувствует, что может наконец простить самого себя. Вместе с прощением приходит возможность разделить горе с другими – с дедушкой, тридцать лет назад потерявшим молодую жену, с отцом Кейси, которому предстоит отключить находящуюся в коме дочь от дыхательного аппарата.

Мы цепляемся за вину или за скорбь, когда это последнее, что у нас осталось, последнее, что связывает нас с человеком, которого нам не хватает. Мы не хотим отпускать эти чувства, считая, что иначе у нас не останется ничего. Но это слишком опасно, Итан, – никогда ничего не отпускать. Пока не отпустишь, не придут воспоминания. А если ты не будешь вспоминать Кейси, она и в самом деле исчезнет[226].

Я так подробно останавливаюсь на конкретных событиях этой книги, потому что чувство вины – одна из самых существенных и тревожащих нас эмоций, оно очень часто сопровождает смерть близких, хотя никакой реальной вины нет. Иногда чувство вины овладевает тобой просто потому, что ты выжил там, где другие погибли.

В книге нидерландского писателя Петера ван Гестела «Зима, когда я вырос» (2001) действие происходит через два года после окончания Второй мировой войны. У Томаса год назад умерла мать. Он и двое его новых друзей – еврейские дети Пит Зван и его старшая двоюродная сестра Бет – живут в Амстердаме. Родители Пита и отец Бет погибли во время войны. Все эти смерти случились до начала книги, однако ее центральная тема – чувство вины тех, кто остался в живых. Детям надо разобраться в том, что такое смерть и как жить тем, кто выжил. Пит своих родителей видел в последний раз, когда ему было четыре года; его мучает то, что он, в сущности, ничего не знает о них, ничего не помнит:

– Самое ужасное, – услышал я его голос, – что я-то сам ничего не видел и ничего не пережил – ни голодную зиму, ни облавы, я никогда не видел, как евреев уводят из дома, во время войны я вообще не знал, что я еврей, я не помню, как выглядела мама… […]

– А я вот иногда думаю, – сказал Сван, – почему все мои близкие умерли, а я жив? Иногда я стою на Амстелвелде, вижу вокруг уйму людей, они не обращают на меня внимания, не видят меня. И тогда я знаю точно: ты, мальчик, умер, время от времени тебе просто снится, что ты еще жив[227].

Бет ненавидит себя, ненавидит и мать – не еврейку, за то, что она и ее братья и сестры выжили. У нее самой в комнате множество фотографий тех, кого уже нет в живых. Чтобы справиться с чувством вины, она хочет прожить жизнь за всех, кто погиб, – уехать в Палестину, стать там настоящей еврейкой. Томас ничего не знает об угнанных в концентрационные лагеря евреях, но он просто не может представить себе, что такое смерть, и это его ужасно мучает.

Я не засыпал и думал: что же такое смерть? Смерть – это не темнота. Если закрыть глаза, становится темно, но эту темноту можно видеть. Смерть – это ничто, даже не темнота. Но что такое ничто? В пустой коробочке ничего нет. Значит, если открыть пустую коробочку, то увидишь ничто? Может, и так. Ничто существует. Все мертвые где-то есть[228].

Зван крутился в кровати. Наверное, он думал о том же.

– Что значит «умер», Зван?

– Это значит, что ты больше не живешь, – сказал Зван со вздохом.

– А человек полностью исчезает, когда умирает?

– Пока люди тебя помнят, ты не совсем умираешь.

– Но мертвые нас уже не помнят, да?

– Не помнят, – сказал Зван[229].

Опять оказывается, что память об ушедших невероятно важна. Это одна из форм примирения жизни со смертью: помнить умерших и научиться прощать себя за то, что жив.

Глава 34

Магическое лекарство от смерти

Я совсем промок. Я скоро утону.

Сергей Козлов.

Ежик в тумане

В реалистическом нарративе, когда правдоподобие сюжета диктуется самой жизнью, не всегда возможно «избавить» героя-ребенка от смерти. В «реальности» литературного произведения все может подталкивать к печальной развязке; авторы девятнадцатого века – Чарльз Диккенс, Шарлотта Бронте, Владимир Короленко – следовали именно по такому пути. Но существуют приемы, позволяющие обойти это препятствие, не нарушая внутренней логики. В определенный момент развития литературы (сначала взрослой, а потом и детской) в ней возникает новый художественный метод – «магический реализм», вплетение магических, волшебных элементов в ткань в целом реалистического повествования. Этот литературный прием лучше всего знаком нам по текстам латиноамериканских авторов – Хорхе Луиса Борхеса, Габриэля Гарсии Маркеса, Хулио Кортасара.

К середине 2000‑х годов магический реализм органично вошел в русскую детскую литературу – например, в книги Екатерины Мурашовой и Дины Сабитовой. Обе писательницы старались рассказать о тяжелой реальности 1990‑х годов так, чтобы дети могли это понять и «переварить»[230]. У Сабитовой в книге «Три твоих имени» (2012) Ритке/Марго/Гошке дается три попытки, три разных жизни – и только так ей удается обрести новую, любящую семью.

В повести Мурашовой «Одно чудо на всю жизнь» (2010) торжество справедливости и исцеление смертельно больного Еськи возможны только благодаря «космическим пришельцам», близнецам Аи и Уи. На уровне обыденной, земной жизни сделать ничего нельзя. Земная жизнь героям Мурашовой, трем братьям Лисам – Генриху, Вальтеру и Иоганну, или попросту Генке, Вальке и Еське, – не сулит ничего хорошего. Родителей убили, дома больше нет, детей разбросало по больницам и интернатам. У старшего – физические проблемы развития, средний – умственно отсталый, младший – смертельно болен. Генка находит братьев, буквально выкрадывая младшего из детского дома, хочет вылечить его, но это достижимо только с помощью непонятных близнецов, которые, нарушая все земные законы, вклиниваются в ход истории. Только они – в рамках магического реализма – могут создать нужное Еське лекарство, избавив его от неминуемой смерти. А просто реализм – это столкновение двух подростковых группировок: «чистеньких» городских школьников и пригородных, «приблатненных» беспризорников. Есть и третий уровень, на котором уже действуют совсем другие законы. Жизнь за жизнь: смерть одного гарантирует жизнь другого.

Второстепенный, но весьма важный персонаж в этой истории – пожилой, давно вышедший на пенсию милиционер. Он уверен, что все правильно понимает и способен поймать преступников-шпионов – при том, что непонятны ни цели, ни что за преступление совершили эти «шпионы». Его внезапная смерть – символическая, «магическая» плата за исцеление Еськи. Здесь смыкаются магический и реалистический пласты повествования. Так происходит чудо, оценить которое может только старший брат Генка:

– Но это же Еськино чудо! – сам себе сказал Генка и тут же возразил: – Нет, мое! Еська еще маленький, он не понимал, что должен был умереть в этом или следующем году, он вообще о смерти не думал. Это я знал, я думал, поэтому и чудо – мое. Ну, и Еськино немножко. И всех других тоже, – неожиданно подумал Генка, оглядев ложбинку и все, что в ней происходило. – Одно чудо на всех. Жалко мне, что ли?[231]

В написанной почти десятилетие спустя повести «Краденый город» (2017), второй части «Ленинградских сказок» Юлии Яковлевой, магическая реальность выглядит гораздо страшнее, но вместе с тем именно она призвана спасти детей. Здесь магический реализм сливается со сказкой и волшебство вплетается в обыденность – страшную, почти невыносимую реальность блокадного Ленинграда. Такое сплетение двух реальностей облегчает для ребенка-читателя возможность соприкосновения с одним из самых страшных моментов русской истории. Голод, холод, бомбежки, а главное, страх за свою жизнь и за жизнь друг друга переносят детей в иное измерение. Проход в альтернативный мир смерти открывается через раму висящей на стене картины[232].

В реальной жизни трое детей – Таня, Шурка и Бобка – остались совсем одни. Маму и папу арестовали, приютившая детей тетя Вера пропала, ее муж дядя Яша на фронте. Вокруг умирают люди. Дети говорят, что умершие превращаются в кукол. Есть даже упоминание каннибализма, увы, существовавшего в осажденном Ленинграде, но и об этом рассказывается с помощью сказочного мотива: мальчик встречает женщину, напоминающую ему Бабу-Ягу.

– Сейчас обед приготовлю, – радушно объявила румяная женщина. Она улыбалась и даже немного облизывалась.

«Это я – обед», – стучало Шуркино сердце. Прыгали и сталкивались мысли: разве такое бывает?.. Людоеды съели Кука… Но в Ленинграде быть не может… Вот отчего она румяная…[233]

В этой магической реальности Тане является непонятный Серый человек. Он очень похож на Смерть, но почему-то не хочет в этом признаваться: «Смерть? Ну нет. Вовсе нет. Смерть… Выдумают же!..»[234] Дети путешествуют по загробному миру, принявшему вид их застывшего, замерзшего города. В этом мире даже время течет совершенно по-иному, и водяные часы во время страшной шахматной партии между Серым человеком и Таней отмеряют не время, а «чужие слезы»[235]. Надо, не соблазнившись ничем, ни даже самой вкусной едой (классический мотив мифов и сказок), ни обещанием отвести к маме, пройти через страну смерти, чтобы вернуться в свой мир, где часы снова отмеряют бег времени, доказывая, что жизнь продолжается.

Часы во всем городе стучали. Со стуком перемахивали с деления на деление стрелки. Все прыгали, все бежали – нагоняли. И в конце концов их ход обрел обычную плавность. Они уже спокойно и равномерно перескакивали с одной черной палочки на другую[236].

Магическое лекарство спасает от смерти в обыденном мире, магическая реальность спасает от смерти обыденный мир.

Глава 35

Воображенная смерть

Смерть была повсюду. И это принимали как данность.

Гийом Мюссо.

После…

Есть в литературе в целом, и прежде всего в детской, одна особенность: в книгах умирают в каком-то смысле как в компьютерных играх, «понарошку». Если тебе особенно полюбился герой, можно начать читать с начала, вернуться к тем страницам, где он еще жив. Но почему же тогда смерть в детской книге так трогает, заставляет читателя по-настоящему страдать? Почему ребенок, трясясь от страха, лихорадочно читает ночью при свете фонарика, лишь бы узнать, удалось ли детям капитана Гранта и их друзьям избежать страшной смерти и не оказаться в желудках коренных обитателей Новой Зеландии? Почему читатель так волнуется за придуманного персонажа, которому грозит неминуемая гибель? Почему оплакивает любимого героя, если тому не удалось спастись?

Пожалуй, почти никто не пишет так выразительно и живо (если это слово в данном случае уместно) о смерти и воскресении любимых героев, как Корнелия Функе в ее знаменитой трилогии «Чернильное сердце» (2003–2008), и особенно в последней книге, которая так и называется – «Чернильная смерть». Пространство трилогии включает как реальный, так и Чернильный мир, описанный в книге писателя Фенолио. Главная героиня Мегги и ее отец (она зовет его Мо, а обитатели книжного мира прозвали Волшебным Языком) обладают способностью не только «вычитывать» героев со страниц книг в реальную жизнь, но и – что еще более странно – «вчитывать» реальных людей в страницы книги. Результат – немалая путаница и всевозможные страшные события.

Кому-то из персонажей книги очень хочется вернуться обратно, а кто-то отлично устроился в нашем мире. В Чернильном мире оказывается и мама Мегги, а в реальный мир попадает огнеглотатель Сажерук и множество других персонажей, куда более неприятных. Это не смерть и не загробное существование – это альтернативный мир, хотя и схожий в чем-то с путешествием по загробным мирам в повести Астрид Линдгрен «Братья Львиное Сердце», где для умерших в нашем мире множатся новые реальности.

Раздумья о смерти не оставляют героев Функе, перемещающихся из одного мира в другой. Сажерук хорошо знаком со смертью.

Сажерук всегда боялся ее, она представлялась ему холодной, как ночь без огня. Впрочем, сейчас нечто другое пугало его больше, чем смерть, – уныние. С тех пор как Волшебный Язык выманил его в этот мир, оно всегда и везде преследовало Сажерука, сковывало тело и лишало жизнь красок[237].

Пребывание в нашем, «реальном» мире для Сажерука равносильно смерти. Впрочем, в его родном мире ему тоже приходится умереть, и даже не один раз. Писатель Фенолио признается: «Эту историю пишет смерть, старуха с косой, царица мрака – назови ее как хочешь. Это ее пляска, и что бы я ни написал, она берет мои слова и использует их себе в подмогу»[238]. В Чернильном мире полно тех, кто хочет убивать, чья жестокость обрекает на смерть ни в чем не повинных людей и зверей. В этом смысле он мало отличается от нашего мира.

Благородные господа сегодня задержались на охоте, их расшитые серебром одежды были забрызганы кровью, скучающие души приятно оживлены убийством. Да, смерть может быть чудесным развлечением, если речь идет о чужой смерти[239].

В то же время мир, придуманный Фенолио, по самой своей сути ребячлив. Ведь он придуман для детей и потому очень красив. Но и в красивом мире приходится биться за справедливость и спасать невинных, и в таких битвах в Чернильном мире легко погибнуть. Сажерук и Мо смелее глядят в глаза смерти, потому что боятся не за себя, а за тех, кого любят, – за жен, дочерей, друзей. Обоим героям удается не раз вернуться из царства мертвых. Нет, они не «обманывают» смерть, а сумели с ней «подружиться».

Корнелия Функе, как и Фрида Нильсон в «Тонком мече», предлагает здесь свою интерпретацию мифа об Орфее – но со счастливой концовкой[240]. Если ты готов умереть «за други своя», то есть отправиться в царство мертвых, чтобы вызволить друга, – ты неподвластен смерти. И Сажерук, и Мо умирают и воскресают в мире, где жизнь и смерть, как во всякой воображаемой вселенной, хотя и страшна, но, как мы видим, хотя бы отчасти обратима. Со служительницами Смерти – Белыми Женщинами – можно договориться, их можно умилостивить, задобрить: и тогда они тебя отпустят.

Нельзя не вспомнить здесь и Гарри Поттера, особенно последнюю книгу, «Дары Смерти»; ни в одном другом произведении детской литературы нет такого количества ответов на вопросы ребенка или подростка о смерти – своей и чужой. Гарри готовится к смерти, она всегда, с самого детства, была рядом с ним, и вот она уже совсем близко.

Больно ли умирать? Сколько раз он чудом избегал гибели, но никогда по-настоящему не задумывался о смерти: его воля к жизни всегда пересиливала страх погибнуть[241].

Решение, которое вряд ли легко дается даже взрослому: «Хладнокровно шагнуть навстречу собственной гибели – для этого требуется какая-то другая храбрость»[242]. Гарри оказывается способен на такое и в награду получает некое видение, больше всего напоминающее описанные Рэймондом Моуди переживания во время клинической смерти, уже упомянутые выше. В светлом и просторном месте появляется умерший учитель и наставляет Гарри:

Ты – истинный хозяин Смерти, ибо только истинный хозяин от нее не бежит. Он принимает ее неизбежность и понимает, что в жизни есть вещи пострашнее смерти[243].

Получается, что согласие на смерть и есть возможная плата за бессмертие литературного героя.

Глава 36

Смерть любимого героя

Мы смертны, и только Бессмертный Кащей

Считает, что это в порядке вещей.

Рената Муха.

Особое мнение

Как пережить смерть любимого литературного персонажа? В последней книге о Гарри Поттере читателя охватывает настоящая тревога – да неужто юный герой, уже не раз и не два обманувший смерть, на этот раз все-таки погибнет? Ведь если автор так легко «осмелился» избавиться от Думбльдора, что ему стоит убить и Гарри? Тем более что тот уже согласился погибнуть ради спасения остальных. Гарри еще так молод, что для столь же юного читателя его утрата будет непоправимой. И, конечно, Гарри не умирает, а в эпилоге книги мы узнаем, что его ждет долгая жизнь, женитьба, дети. В более поздней пьесе Роулинг «Проклятое дитя» (2016) мы знакомимся с приключениями взрослого Гарри и остальных повзрослевших персонажей. Кто знает, не ждет ли нас еще и роман об их старости?

Бывают герои, живущие в литературе так долго, что кажутся практически бессмертными. Читатель свыкается с идеей, что они всегда рядом, что с ними ничего не может случиться. Приключения мушкетеров, описанные Александром Дюма, растянулись на три десятилетия, в которые укладываются «Три мушкетера» (1844), «Двадцать лет спустя» (1845) и «Виконт де Бражелон» (1847–1850), хотя эти толстенные романы были созданы всего за пять лет. И только ближе к концу огромной (трехтомной) третьей книги автор постепенно «убивает» любимых героев. Погибает при взрыве порохового склада могучий Портос, умирает от старости ушедший от дел Атос, убит на поле брани пушечным ядром д’Артаньян, только что назначенный маршалом Франции. Остается один Арамис, который бежит из Франции в Испанию, но, пожалуй, этот герой из всей четверки наименее любим. Для читателя, который сжился с персонажами, почти как с членами семьи, их гибель почти непереносима.

Другому писателю, попытавшемуся избавиться от надоевшего ему героя, это просто не удалось. Артур Конан Дойл, создавший множество произведений о знаменитом лондонском сыщике Шерлоке Холмсе, в конце концов пишет рассказ «Последнее дело Холмса» (1893), где великий детектив героически погибает, сражаясь с профессором Мориарти. Почему писатель так поступил? Конан Дойл надеялся посвятить себя серьезным литературным жанрам и забыть о легковесных детективах. Но не тут-то было! Не только читающая публика, но даже жена писателя такого снести не смогли, и автору пришлось воскресить сыщика и придумать объяснение, как тому удалось выжить. Получился весьма популярный сборник рассказов «Возвращение Шерлока Холмса» (1905).

Даже после смерти создавших их писателей мушкетеры и Шерлок Холмс снова и снова возрождаются в многочисленных продолжениях и экранизациях, а Холмс и вовсе стал источником для фантазий огромного числа фанатов – они разыскивают мельчайшие зацепки, разбросанные по романам и рассказам Конан Дойла, и на их основе придумывают новые истории и снимают фильмы о детстве, отрочестве и старости великого сыщика, обеспечивая ему истинное бессмертие.

Глава 37

Смерть мира и конец времени

Кто говорит, мир от огня погибнет, кто от льда…

Роберт Фрост.

Огонь и лед

Иногда в книгах волею авторов гибнет не только герой, но и целый мир, в котором происходит действие. В детских книгах о смерти целого мира можно говорить всерьез, а можно и в шутливом тоне. К. С. Льюис описывает мир Нарнии от момента его сотворения в «Племяннике чародея» (1955) до его конца, наступающего в «Последней битве» (1956). Смерть Нарнии – это не только гибель пространства, но и конец времени. Великан по имени Отец Время встает ото сна, и когда он просыпается, то получает новое имя – Вечность. Герои всех семи книг о Нарнии, собравшись вместе, наблюдают за исчезновением их любимой страны. Они видят, как падают с неба звезды, как бегут из умирающей Нарнии миллионы разных созданий, оставляя за собой только мир из голого камня, в котором уже нет ничего живого и привлекательного. Дигори и Полли, герои «Племянника чародея», когда-то видевшие рождение Нарнии, теперь становятся свидетелями ее гибели.

Наконец взошло солнце, и, когда оно взошло, лорд Дигори и леди Полли поглядели друг на друга и кивнули. Однажды, в другом мире, они видели умирающее солнце, и сразу поняли, что и это солнце умрет. […]

– Я видел ее начало, – проговорил лорд Дигори, – но не думал, что увижу, как она умрет[244].

Читатели понимают, что умирает не только старая Нарния – умирают любимые герои всех семи книг, Питер, Эдмонд, Люси, Дигори, Полли, Джил и Юстас. (Только Сьюзен исключена из этого списка, потому что она «больше не друг Нарнии»[245].) Все они стали жертвами железнодорожной катастрофы и мертвы «в том мире, мире Теней». Но они живы в новой, вечной Нарнии. Льюис очень серьезно относится к переходу из времени в вечность: для него, истинного христианина, именно в этом и заключается высшая цель жизни; поэтому такой финал всего нарнийского цикла вовсе не случаен. Когда подходит к концу история Нарнии, начинается новая история, «которая длится вечно и в которой каждая глава лучше, чем предыдущая»[246].

Дети часто боятся конца света не меньше, чем собственной смерти или смерти родителей. Страшно важный для ребенка вопрос – что случится с нашим миром, существовал ли он всегда, будет ли он жить вечно или когда-то закончится? – можно обсуждать и с юмором, юмор никогда не помешает.

Можно создать такой странный мир, в котором конец света случается довольно часто и обычно непредсказуем. Как в повести «Конец света наступит в четверг» (2014) Натальи Евдокимовой – в ней над страхом больших перемен можно просто добродушно посмеяться. Каждый новый мир похож на предыдущий и все-таки заметно отличается от него – как, допустим, заснеженная деревенька от окруженного лесами городка. В каждом из этих мирков происходит множество событий, но ничто не вечно. Ностик (это уменьшительное от Нострадамуса) был еще совсем маленьким, когда случился первый в его жизни конец света.

Я еще подумал мимоходом, какой замечательный нам достался мир. Хоть он и не простой. И как жалко с ним расставаться. Но новый мир будет, конечно, лучше…[247]

В этой истории конец (концы) света не связан(ы) со смертью напрямую, они скорее – обновление мира. Все-таки грустно, что в предыдущем мире может остаться тот, кого ты любил больше всего, – лучший друг по имени Фет (родители назвали его Афанасием, но он не желает зваться Афоней), заснеженная тропинка между домами, по которой вы с ним так часто бегали друг к другу. Но если не будет друга, не будет и тебя самого – а это и есть настоящий конец света. Вместе с другом – ничего не страшно.

Конец света казался нам вещью простой и безопасной, а вместе с тем – волнующей и интересной. И уж точно мы не боялись умереть[248].

Можно даже путешествовать по всем этим меняющимся мирам, чтобы добраться до самого старого, самого простого и яркого: «Мы были в начале. И падали в ничто»[249]. А можно на минуточку стать творцом и создать свой собственный мир; пусть он будет почти как новая Нарния – справедливый и честный, и пусть в нем будет побольше цветов:

Чтобы сиренью пахло и повсюду мохнатые сиреневые кусты. Чтобы ромашки и ночные фиалки. Слева – разносортные тюльпаны, справа – краснощекие маки, хаотично – розовые кусты. Пионы чтобы всегда неожиданно. Чтобы в одуванчики можно было падать, будто на матрац. Чтобы колокольчики звенели. Чтобы летели листья сакуры…[250]

Миры создаются и миры погибают, а иногда потом создаются снова…

Глава 38

В жанре антиутопии

Give me liberty, or give me death[251].

Патрик Генри

Миры гораздо чаще гибнут в книгах для детей старшего возраста и особенно для подростков. Популярнейшими жанрами современной подростковой прозы стали утопии, антиутопии и дистопии (провести четкую линию, разделяющую эти жанры, не всегда возможно, часто все три слова употребляются как синонимы). Современные утопии редко рисуют нам романтически-праздничную картину будущего, где все серьезные проблемы давно решены и остались только «несерьезные» – в основном в области тонких человеческих чувств[252]. Современная антиутопия сразу же «берет быка за рога», показывая либо некое фантастическое, но крайне неприятное общество, например в знаменитых «Голодных играх» (2008–2010) Сьюзен Коллинз, либо крайне тяжелую ситуацию в хорошо знакомом читателю мире в романе Мег Розофф «Как я теперь живу» (2004). Иногда этот мир при всей своей узнаваемости являет черты пародийные, как в романе «Живые и взрослые» (2011) Сергея Кузнецова. Практически всегда тема смерти в этих книгах занимает центральное место. Смерть присутствует повсюду, то таинственно маяча где-то рядом, то выражая себя настоящим нагромождением трупов.

С первой же антиутопии, написанной специально для детей, тема смерти напрямую связывалась с построением нового общества, которому нужны только те, кто без изъяна, – от всех остальных, как в античной Спарте, надо поскорее избавиться. «Дающий» (1993) Лоис Лоури – как раз такой пример крайне резкого противопоставления жизни и смерти. В этом «идеальном», но в то же время бесцветном (в буквальном смысле) обществе все и всё должны быть идентичны; каждый человек служит лишь полезным винтиком социальной машины, и не более того[253]. Если ты делаешь что-то не так, как другие, ты будешь «удален». Прекрасный эвфемизм для смерти. Удаляют тех, кто не исполняет правил коммуны (работает «милосердное» правило трех нарушений), удаляют стариков, удаляют младенцев, с которыми что-то не так, удаляют одного из только что родившихся близнецов.

Джонас, обладающий редким даром видения цвета и способностью видения прошлого (а значит, и понимания будущего), бунтует в первую очередь не против единообразия, а именно против смерти. Что-то в нем меняется радикально, когда он наконец понимает, что такое «удаление». Он больше не может прятаться за красивым словом. Джонас не верит, что слабый и «недоразвитый» Гейб должен непременно быть обречен на «удаление». Джонас готов пожертвовать всем ради выживания немощного. Слова Достоевского о слезинке хотя бы одного замученного ребенка ясно прочитываются в подтексте – столь «прекрасное будущее» построено на страдании детей. Вернуть коммуне воспоминания, даже тяжелые и болезненные, – значит побороть смерть. Воспоминания о прошлом дают возможность принять смерть как факт жизни, а не отгораживаться от нее, прикрываясь красивым и обманчивым словом.

Тема обреченности смерти продолжается в книге «В поисках синего» (2000), второй части тетралогии Лоури. Главная героиня Кира, рожденная с дефектом – искривленной ногой, – тоже подлежит своего рода «удалению»: здесь ее должны отнести на Покидай-поле за деревней, где она станет добычей страшных тварей. Однако Кира не погибает – сначала ее спасает заступничество родителей, потом – талант вышивальщицы. Деревне нужно ее умение, так же как коммуне Джонаса нужна была его способность различать цвета и хранить воспоминания. Кира – в своем роде тоже хранительница воспоминаний, ведь именно они вышиты на мантии певца, которую ей предстоит чинить и украшать. Обществу необходимы способности одаренных детей; ради этого можно и нужно убивать – потому-то вышивальщица Кира, резчик по дереву Томас и маленькая певица Джо и остаются сиротами: они «художники, которые могут создавать будущее», а родители обычно мешают нужному развитию событий[254].

Но ведь умереть может не только тело – умирает иногда и душа. И смерть души одних может повлечь за собой физическую смерть других. В третьей книге тетралогии – «Вестник» (2004) – лес, окружающий деревню, чьи жители когда-то выбрали доброту и стали помогать пришельцам и слабым, вбирает в себя добро. Но вот жители деревни предпочли сменить добрые чувства на стяжательство или иные пороки, которые кажутся им их сбывшейся мечтой, и в конце концов деревня больше не хочет принимать беглецов и немощных, а лес пропитывается ненавистью и жестокостью.

Мэтти, быстроногий вестник, до того не раз весело и безопасно проходивший через лес, теперь чувствует эту новую враждебность. Лес больше не хочет пропускать его, на его пути полно новых опасностей – острые лианы, топкие болота, цепкие вьюны. Что можно противопоставить смерти? Красоту. Доброту. Память о страдании. Попав в лесную ловушку, Мэтти вспоминает изображения Смерти, которые видел в книгах: «Отрезанная голова на блюде. Битва и земля, усеянная телами. Мечи, копья и огонь и гвозди, вбиваемые в нежные ладони мужчины. С помощью красоты художники сохранили боль»[255]. Только вобрав в себя эту вселенскую боль, Мэтти может исцелить мир, избавить других от болезни и смерти – ценой своей жизни.

О смерти души, тесно связанной с возможной гибелью тела, говорит и другая антиутопия – роман Мег Розофф «Как я теперь живу», вышедший в том же 2014 году, что и «Вестник» Лоури. Розофф описывает Третью мировую войну, но не в каком-то далеком будущем и не в какой-то воображаемой вселенной, а прямо сейчас, в наши дни[256]. Главная героиня приезжает из Нью-Йорка в дом своей тети в мирной сельской Англии. В известном смысле такой зачин схож с началом первой книги «Хроник Нарнии»: дети уезжают из Лондона, подальше от возможных бомбежек. Но Дейзи, конечно, не подозревает, что скоро начнутся военные действия. Если в написанной после войны книге К. С. Льюиса «Лев, колдунья и платяной шкаф» (1950) такой переезд обеспечивал детям возможность опасных, но все же волшебно-благополучных приключений в Нарнии, то героиня Розофф, сама еще подросток, оказывается в значительно более сложной ситуации. Она и четверо ее кузенов, которым от девяти до шестнадцати лет, случайно остаются одни в старом деревенском доме. Война не сразу добирается до них. Но и им от нее не укрыться… В отличие от взрослых (мать Дейзи умирает родами задолго до описываемых событий, а тетя, как выясняется позже, была убита еще в самом начале войны), никто из детей не погибает, но есть вещи, которые пострашнее физической смерти. На долю Дейзи и ее кузенов выпадают такие невероятно тяжелые испытания, что каждому потом приходится мучительно долго (и не всегда с успехом) налаживать свою жизнь. Дейзи и ее двоюродная сестра Пайпер становятся невольными свидетелями множества смертей: от случайно застреленных у них на глазах людей до гор трупов – жертв массовой бойни на отдаленной ферме, где, как они думают, скрывались братья Пайпер, Эдмунд и Айзек.

Любовь и смерть, как положено, завязываются в крепчайший узел – Дейзи и Эдмунд влюбляются друг в друга, но война разлучает их, и чтобы встретиться вновь, им приходится в буквальном смысле перешагнуть через смерть. Такой опыт не может пройти бесследно – оба страдают тем, что современные психологи называют «посттравматическим стрессовым расстройством»[257]. Эдмунду пришлось тяжелее всех, он весь «пропитался» чужой смертью.

Все же совершенно ясно. И ужасно. Эдмунд видел эту бойню. Видел, как людей хладнокровно убивали. Как умирали мужчины, женщины, дети. Как животных убивали или бросали на верную гибель. Не знаю, как он выжил, – скорее всего, никогда не узнаю.

Он слышал, как людей убивали, как они умирали, и их голоса его заразили, отравили, разлили яд по всему телу[258].

Дейзи и самой пришлось нелегко, но ей остается только ждать и надеяться, что рано или поздно ее любовь сможет вывести яд смерти из тела возлюбленного. Ибо только так можно понять, «что есть Жизнь, и что есть Смерть, и почему Любовь сильнее Жизни и Смерти»[259].

Глава 39

Война и дети

Несчастна та страна, которая нуждается в героях.

Бертольд Брехт.

Жизнь Галилея

Разговор о детях и войне чрезвычайно важен и, увы, все еще не теряет своей актуальности. Зигмунд Фрейд писал о войне:

Она убирает более поздние культурные наслоения и позволяет вновь проявиться в нас первобытному человеку. Она заставляет нас опять быть героями, которые не могут поверить в собственную смерть; она представляет чужих нам людей врагами, чьей смерти надо добиваться или желать; она советует нам не принимать близко к сердцу смерть любимых людей[260].

Ничего хорошего война не обещает. В то же время о ней долгие годы было принято рассказывать детям как о самом героическом и прекрасном времени. Начиная еще с девятнадцатого века, приключенческая литература насаждала «романтический образ войны как таковой»[261]. Идея побега на войну и детского героизма занимала огромное место в детской литературе, и эта традиция достаточно старая, как показывает Ольга Мяэотс в своих исследованиях, посвященных отображению в книгах для детей итальянского патриотизма эпохи войн за независимость середины девятнадцатого века или русского патриотизма в период Первой мировой войны.

Рассказы знаменитого итальянского автора Эдмондо Де Амичиса, вошедшие в книгу «Сердце: Записки школьника» (1886), полны описаний маленьких героев, теряющих ради победы если не жизнь, то ногу после ампутации, за что их превозносят командиры, отдавшие жестокий приказ. Капитан, пославший юного барабанщика на верную смерть, называет его настоящим героем.

Подобная сцена пробуждала в читателях не только стремление самим принести героическую жертву, но и оправдывала, окружая героическим ореолом, участие детей в военных действиях, одновременно снимая со взрослых ответственность за безопасность и благополучие детей[262].

В приключенческом романе Луи Буссенара «Капитан Сорви-голова» (1901) участие подростков в Бурской войне безоговорочно превозносится как нечто замечательное и героическое, как самое естественное и совершенно необходимое условие победы в борьбе бурских республик за независимость от могущественной Британской империи. Конечно, в подобном романтическом произведении главные герои всегда неуязвимы и обязательно выживают, а смерть настигает лишь героев второстепенных.

Подобным образом прославлялись дети-герои и в российской литературе – сначала те, кто стремился на фронт в Первую мировую, потом дети и подростки, принимавшие участие в революции и Гражданской войне, как, например, юные герои повести Павла Бляхина «Красные дьяволята» (1921).

К середине двадцатого века детей все же начинают «ценить» выше. В европейской литературе постепенно исчезает представление о том, что можно и нужно жертвовать жизнью ребенка или подростка ради патриотической идеи. Однако в советской детской книге военный патриотизм продолжает процветать еще долго. Советские писатели постоянно превозносили детей – героев Великой Отечественной войны. Это могли быть реальные подростки или молодые люди – Зоя Космодемьянская, Олег Кошевой или Володя Дубинин, – которым посвящалось немало книг для молодежи.

Могли быть выдуманные, но гораздо более убедительные герои – например, Ваня в повести «Иван» (1957) Владимира Богомолова (об этой книге мы позже поговорим подробнее). Уже упомянутый пионер-герой партизан Володя Дубинин стал персонажем популярной в советское время повести Льва Кассиля и Макса Поляновского «Улица младшего сына» (1947), написанной («записанной») по горячим следам, всего через несколько лет после достаточно случайной гибели Володи в 1942 году, сразу после освобождения Керчи. В этой истории немало других трагических смертей – военных, саперов, мирных жителей, даже немцев. Однако основная ее цель – показать, что дело не в гибели: гибель – всего лишь надежное свидетельство того, что был совершен настоящий подвиг.

Главной задачей этой и многих ей подобных советских книг было воспитание молодого поколения. Каждый юный пионер должен стать таким же, как Володя, – преданным Родине, готовым на постоянное самопожертвование вместе со взрослыми или даже вместо них. Безусловно, в книге правдиво показаны чувства матери – ее страх за сына, ее горе. Но гордость подвигом юного героя вытесняет в книге материнское страдание, подчеркивает важность, необходимость гибели Володи.

Гораздо позже, когда уже можно стало взглянуть на Великую Отечественную – то есть воистину патриотическую – войну другими глазами, была написана книга еще об одном знаменитом пионере-герое, тоже партизане, Лёне Голикове. «Облачный полк» (2012) Эдуарда Веркина описывает быт партизан гораздо менее романтично и куда более реалистично, чем повесть Кассиля и Поляновского. Реальная (ставшая легендарной) история Лёни Голикова уже давно заняла свое место и в жизни, и в литературе – о нем в советское время было написано несколько книг. Его история постоянно претерпевала легкие изменения и приукрашивания: он считался пионером-героем, хотя к началу войны ему было уже пятнадцать; подвиг его изображался все более значительным. Современный писатель Веркин озабочен не подвигом, он старается разглядеть сквозь пелену героической легенды реальное страдание обреченного на смерть партизана-подростка[263].

Такие подростки часто прибивались к партизанским отрядам, но, как говорит в повести его командир: «Пацанва должна в школе сидеть, бабы должны щи варить, а воевать должны взрослые. Все просто»[264]. Описывая лесной быт корреспонденту газеты, прилетевшему на самолете в партизанский отряд именно для того, чтобы написать статью о героических детях, Саныч (полное имя героя мы узнаем только в самом конце) подробно останавливается и на нужнике, и на бане. Рассказчик – совсем еще пацан Митька – еще подробнее описывает клопов, мокрецов и жуткую грязь под ногами. Повар в отряде – отнюдь не щеголь в белом колпаке и длинном фартуке, как повар в керченских каменоломнях подземного партизанского отряда, в который вступил Володя Дубинин. В лесном отряде Саныча это – бывший продавец, готовит не то чтоб умело, но все едят и добавки просят.

Выстланный коврами красный уголок керченской подземной крепости и не снился лесным партизанам, ютящимся в холодных землянках. В этом партизанском отряде не выживает почти никто: многие погибают в бою, другие – от холода и от ранений. В этой книге тоже есть мать героя, но ей почти нечего рассказать о сыне, она ничего не знает о партизанской жизни, зато помнит его обычным парнишкой: «Как все – по лесам скакал, в войну играл, рыбу ловил». В ее словах нет ни гордости, ни героизма. Как объясняет правнуку выживший рассказчик:

– Война похожа на болезнь… На грипп. Когда болеешь гриппом, поднимается температура.

– Как будто все происходит не с тобой, а рядом. В параллельном мире… Так? […]

– Все время надо куда-то идти, каждый день, и все время ты отчего-то просыпаешься, каждый день по пять раз просыпаешься… Короче: ты больной с распухшей головой бредешь по снегу через вечный понедельник. При этом понимаешь, что вторника может и не случиться[265].

Вторника не случается: и Саныча, и остальных партизан настигает смерть.

Следующая война – Афганская – не менее жестоко вторгается в почти сказочную реальность далекого абхазского села, где живет семнадцатилетний Амза, подружившийся с дельфином, которого он назвал Бзоу – в честь лошади легендарного абхазского героя. Книга Евгения Рудашевского «Здравствуй, брат мой Бзоу!» (2015) до самого конца – ухода Амзы в армию и гибели обоих, Амзы, убитого в Афганистане, и Бзоу, в тот же день выбросившегося на скалы, – остается в мистическом пространстве связи мальчика и дельфина. Но войны разрушают всяческие связи: Вторая мировая, Афганская и пожирающие все больше новых жертв войны двадцать первого века – их истории еще ждут своего отображения в детских книгах.

Глава 40

Жертва или герой?

Ведь был солдат бумажный.

Булат Окуджава.

Бумажный солдат

Темы жертвенной смерти и смерти геройской очень тесно связаны. Амза оказывается жертвой бессмысленной войны, в гибели Саныча жертвенность и героизм переплетены теснейшим образом. Советская литература в целом почти не различала эти понятия, они в ней удобно соседствовали как героически-жертвенные – и смерть пионерки в написанном в 1932 году одноименном стихотворении Эдуарда Багрицкого, и смерть Мальчиша-Кибальчиша в «Сказке о военной тайне» (1935) Аркадия Гайдара.

Но тема эта существовала, конечно, задолго до появления советской литературы, и жертвенное геройство часто подчеркивалось тем, что его носителем становился именно слабый, а не сильный: тот, кого в старину называли термином, к счастью, давно вышедшим из употребления, – «увечный».

Одним из первых персонажей детской книги с очевидными телесными «изъянами» (еще одно ушедшее из нашего лексикона слово) стал герой сказки «Стойкий оловянный солдатик» (1838) Ханса Кристиана Андерсена. Во времена написания этой истории уродством считалось все, что не попадало под определенный стандарт нормы. Так уж случилось, что в коробке с двадцатью пятью оловянными солдатиками оказался один одноногий – на вторую ногу олова не хватило. Вот и судьба у него оказалась совсем другой, чем у остальных двадцати четырех братьев, – на его долю выпали разнообразнейшие приключения. Солдатик сразу же избавляется от скучной жизни в тесной коробке и влюбляется в бумажную балерину. Она так прекрасно делает пирует на одной ножке, что солдатику кажется – она тоже одноногая. Вот он и размечтался о союзе двух сердец, двух калек – прекрасной и безобразного.

То, что он не такой, как все, ему и помогает, и мешает. Перед ним открывается иной мир, полный красоты и опасностей. До поры до времени стойкость позволяет ему выходить невредимым из многочисленных испытаний – в окошко он вылетел, но уцелел, крыса его пыталась поймать, но не поймала, утонул его бумажный кораблик, но его проглотила рыба, и он, сам не зная как, вернулся в тот дом, где обитает прекрасная танцовщица. И тут его все же подкараулила гибель. И он, и прекрасная танцовщица сгорели в печке. В огненной смерти они нашли друг друга, и все, что осталось от солдатика, – только любящее оловянное сердце.

В современной повести для младших подростков таким вот «одноногим солдатиком» выглядит мальчик, приезжающий в школу на инвалидной коляске. Он не похож на других, не такой, как все. Первая реакция одноклассников: на колясках передвигаются только нищие. Пройдет какое-то время, пока другие школьники научатся принимать Юру, героя книги Екатерины Мурашовой «Класс коррекции» (2006), таким, какой он есть. Юра может – хотя и с большим трудом – ходить на костылях, но так криво и неуклюже, что дети – как часто и бывает, жестокие – тут же начинают его передразнивать. Впрочем, он не обижается и сам дразнит тех, кто дразнит его. У Юры, сосланного в класс коррекции, где обитают ученики с серьезными психическими нарушениями, отстающие и хулиганы, нет никаких отклонений психики. Учится он вполне нормально, но сам замечает: «Экстерьер у меня для гимназически-показательного класса неподходящий. Я же урод»[266]. Он, как и оловянный солдатик, не вписывается в «правильную», «нормальную» жизнь. И такая же в нем чувствуется стойкость – именно она позволяет ему изменить, облагородить все вокруг. Одноклассники перестают употреблять бранные слова, заядлый второгодник подтягивает учебу и даже принимается за чтение.

Юрина способность переноситься в иной, сказочный мир, где он может не только ходить и даже бегать, но и скакать на лошади, помогает другим в борьбе против страшной несправедливости, а еще – спасает заколдованную принцессу (она же – онемевшая после травмы красавица, одноклассница Стеша). В конце концов Юре, как настоящему герою, все же уготована смерть – опасное приключение оказывается для него последним. Но умирает он не просто так – его смерть становится залогом изменений, новых возможностей для других.

Тема смерти «за други своя» появляется и в следующей повести Мурашовой, «Гвардия тревоги» (2007); ее герой – юноша по имени Берт – тоже не может ходить. Он – «мозговой центр» группы старших школьников, которые нашли свое призвание в том, чтобы помогать тем, кому трудно, кто болен или не способен сам справиться с жизненными неурядицами. Берту тоже суждено погибнуть, чтобы его юные соратники – «тревожные гвардейцы», как называет их отец одного из мальчиков, – могли продолжать помогать другим, а заодно и себе, потому что все они обретают цель жизни – служение добру.

Трагическая смерть положительного героя неразрывно связана с возможностью для других творить добро. В детской литературе это один из способов «оправдания» смерти, придания ей смысла. В литературе девятнадцатого века умирающая от чахотки девочка Ева становится примером христианских добродетелей терпения и прощения. В литературе века двадцатого смерть несправедливо осужденного негра, «увечного» Тома, учит тому, что отчаянье до добра не доводит[267]. В двадцать первом же это – призыв к действию, к активной жизненной позиции, к необходимости творить деятельное добро. Даже если ты без ног или без рук…

Глава 41

Общая трагедия, частная смерть

Человеку надлежит пробыть здесь определенное время и уйти.

«Двухсотлетний человек» (фильм)

Индивидуальная смерть часто вписана в общую трагедию – войну, геноцид, террористическую атаку, стихийное бедствие. Умирает близкий, невероятно важный для рассказчика человек, но его смерть – лишь одна из множества других, таких же смертей ни в чем не повинных людей. Тем не менее именно его гибель становится главным событием повествования. Сразу оговорюсь – оба выбранных для этой главы произведения, в сущности, не детские и даже не подростковые. Но это истории о детях. Наверное, для детской книги подобная тема все же слишком трудна и требует такого уровня обобщения и способности рационально, а не эмоционально перерабатывать информацию, которых у детей еще нет.

В романе Джонатана Софрана Фоера «Жутко громко и запредельно близко» (2005) тема смерти появляется с первой же страницы; героя страшно занимает соотношение между числом живых и числом уже умерших; он подсчитывает – а хватит ли земли, чтобы всех похоронить. Это мысли девятилетнего мальчика, Оскара, отец которого погиб во время теракта 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке. Отец Оскара – один из трех тысяч погибших, но для ребенка, естественно, гибель одного из родителей – важнейший момент его бытия, и мальчик пытается докопаться до смысла его жизни и смерти. Ему надо понять, как умер отец, чтобы не «изобретать» его смерть снова и снова:

Если бы я узнал, как он умер, узнал подробности, то не изобретал бы, как он умирает в лифте, который застрял между этажами, хотя с некоторыми это случилось, и не изобретал бы, как он пытается ползти вниз снаружи здания, хотя я видел видео на польском сайте, где один человек это делает, или как он пытается приспособить скатерть под парашют, хотя некоторые из тех, кто был в «Окнах в мир», так делали. Там можно было по-разному умереть, и мне надо знать, какую смерть он выбрал[268].

Оскар начинает поиски: ему нужно найти замок, к которому подходит случайно найденный им в папиной кладовке ключ с биркой – на бирке выбита фамилия. Мальчик знакомится с множеством тех, кому этот ключ мог бы принадлежать, один из них – его сосед по дому.

Мальчик встречает своего пропавшего дедушку, выкапывает пустой гроб отца – ему необходимо понять, что, хотя папы нет нигде, он есть везде и всегда. Оскару особенно трудно еще и потому, что он глубоко сомневается в любви матери – то есть теряет самую существенную опору в жизни. Ему кажется, что мать забывает отца – не страдает, не плачет, хотя ей положено, по его мнению, все время его оплакивать. Хуже того – у нее появился новый друг (как выясняется, у этого друга в автокатастрофе погибли жена и ребенок). Мальчик участвует в школьной постановке «Гамлета» – как мы помним, основной укор Гамлета матери именно в том, что она снова замужем и не горюет по его отцу. Правда, Оскару в трагедии достается лишь роль Йорика – черепа без тела. Тема бестелесности здесь очень важна. Когда обрушились башни, не осталось ни тел, ни костей, ни черепов погибших – гроб отца пуст.

Оскару и его маме все-таки удается понять друг друга, а вот у героя уже упомянутой повести «Иван» Владимира Богомолова нет никакой надежды, что кто-то его поймет. Родных больше нет, мать неизвестно где, а самому, хотя он и совсем еще ребенок, «ненависть душу жжет». Идет война, уносящая невероятное количество жизней, и что в этой ситуации жизнь еще одного мальчишки, которого, как тысячи и тысячи других, зовут Иваном? Рассказ ведется от лица молодого полкового командира, Гальцева. Он сам еще почти мальчик (ему только двадцать один), но воюет с самого начала войны. В расположение его батальона и попадает Иван, маленький разведчик, только что перебравшийся через проходящую по Днепру линию фронта. Жгущая душу ненависть не позволяет Ивану остаться в детском доме, уехать в Суворовское училище. Иван обречен на гибель; даже если ему удастся снова выбраться, каждый следующий раз может оказаться – и в конце концов оказывается – последним.

Молодой командир не может забыть мальчика, но только буквально в последние минуты войны он случайно узнает, что с ним сталось, – Ивана поймали и расстреляли немцы. Для Гальцева смерть Ивана не становится одной из многих, он навсегда запоминает мальчишку: «Я узнал его сразу по скуластому лицу и большим, широко расставленным глазам – я ни у кого не видел глаз, расставленных так широко»[269]. Гибель одного маленького мальчика для Гальцева сопоставима с гибелью всего мира, как и для Оскара смерть отца полностью разрушает его представление о жизни.

Глава 42

От ненависти до смерти…

Все, взявшие меч, мечом погибнут.

Евангелие от Матфея, глава 26, стих 52

История всегда трагична, но особенно трагична история двадцатого века с ее войнами, геноцидом, концлагерями. Вторая мировая война перевернула представления о жизни огромного множества людей, и нет никакой возможности рассказать детям о недавней истории без упоминания того кровавого хаоса, в который превратили наш мир войны, революции и этнические чистки минувшего столетия. Великие исторические события всегда оставляют после себя горы трупов, по большей части – людей ни в чем не повинных. Тут и возникает вопрос – как в разговоре об истории не «перегрузить» детей образами смерти. Как рассказывать о войне? О Холокосте? О ненависти, которая воспламеняет все вокруг? О природных катастрофах, которых все больше и больше?

Попытка ввести тему Холокоста в круг детского чтения начинается с публикации в 1947 году «Дневника Анны Франк»[270]. В самом дневнике нет описаний ни зверств, ни убийств. Но есть ежедневно переживаемая трагедия житейских лишений и огромного ужаса – что, если откроют их Убежище, если их найдут? Анна видит из окна, как идут колонны измученных евреев Амстердама, мужчин, женщин, детей и стариков. Смерть остается «за кадром», но каждый читатель книги знает, чем закончилась эта история – не придуманная, а реальная, ведь Убежище все-таки обнаружат, всех его обитателей арестуют, а Анна умрет в концентрационном лагере Берген-Бельзен. Именно отсутствие в книге прямых описаний ужасов Холокоста делает ее таким важным, неповторимым свидетельством о том, что происходит с человеком перед лицом смерти.

В отличие от судьбы Анны, история, рассказанная в книге «Мальчик в полосатой пижаме» (2006) ирландского писателя Джона Бойна, выдумана, более того – она совершенно невозможна в реальности[271]. Но и в этой книге поначалу смерти тоже как бы нет. Есть Освенцим-Аушвиц, крупнейший лагерь уничтожения, ставший после войны символом страданий еврейского народа, но главный герой еще не понимает, какой кошмар происходит у него на глазах. Бруно, сыну коменданта лагеря, уже девять лет, но, поскольку ему никто ничего не объясняет, он живет в мире фантазий, находя в своем воображении правдоподобные «объяснения» всему, что видит вокруг, – истощенным, испуганным людям за колючей проволокой, полосатым «пижамам», бывшему врачу, ставшему кухонной прислугой, вечно голодному Шмуэлю, всему этому странному месту, которое, как ему слышится, называется Аж-Высь. Невинность и наивность на грани глупости.

Однако при всей своей наивности Бруно понимает, что взрослым и даже старшей сестре лучше не докладывать, что он думает и с кем подружился. Привезя свою семью в дом рядом с лагерем смерти, комендант лагеря как бы приносит сына в жертву – не Богу, который в последний момент посылает своего ангела спасти Ицхака, но фюреру и собственной карьере. Зловещая судьба наказывает злодея, причем наказанием оказывается гибель его ни в чем не повинного единственного сына.

Никто и не подумал хоть что-то объяснить Бруно – даже единственная, с кем он хоть немного откровенен, его сестра Гретель. В каком-то смысле Бруно убивает молчание, но Шмуэля, его нового друга, мальчика в полосатой пижаме, живущего за колючей проволокой, убивает ненависть. Ненависть к другому, непохожему. Колючая проволока – вот символ этой ненависти. Гретель говорит брату, что они и евреи – противоположность и поэтому они не любят евреев. В свои тринадцать лет она не может объяснить, почему и за что. Но в свои тринадцать она уже считает, что ненавидеть – это нормально и правильно. Потом, правда, оказывается, что и она способна на любовь – девочка тоскует о погибшем брате.

Не может понять, откуда берется такая ужасная ненависть к чужому народу, и героиня повести Марии Мартиросовой «Фотографии на память» (2012). Марго растет в Баку, в армянской семье. Среди друзей ее отца, с которыми тот вырос в старом бакинском дворе, есть азербайджанец, еврей, русский. С детства они вместе играют в футбол, им и дела нет до любых национальных распрей. Но когда кто-то из соседнего двора начинает травлю мальчика-еврея, остальные мальчишки бросаются на защиту новичка, приравняв обидчика к фашистам (действие происходит сразу после Великой Отечественной войны).

Выросшему в такой «интернациональной» компании отцу Марго – умному, но наивному журналисту – невозможно поверить, что национализм уже достиг такого размаха, при котором людей убивают на улицах. В результате именно он становится жертвой ненависти азербайджанцев к армянам: его убивают, когда он, армянин, пытается заступиться за другого армянина – незнакомого ему старика. Только счастливая случайность спасает от погрома и гибели его жену и дочь. Друзья увозят их далеко, в Мурманск, но и там ненависть до них «дотягивается» – у мамы больное сердце, и она умирает уже там, на севере, не вынеся страшного потрясения.

Они все-таки дотянулись до нее. Через тысячи километров, через несколько часовых поясов, через моря и горы, снега, пески. А я даже не знаю их лиц. Видела только ботинки. Грубые черные ботинки, заляпанные грязью[272].

Ненависть, основанная на этнических различиях, – будь то ненависть к евреям в фашистской Германии или к армянам в Азербайджане во время карабахского конфликта в конце 1980‑х годов – неизбежно приводит к смерти невиновных, взрослых и детей, и это та смерть, которую ребенок-читатель должен возненавидеть, против которой он должен бороться.

Глава 43

Фантастический ужас

У смерти поклонников нет.

«Призрачная красота» (фильм)

Но как бороться, когда Смерть, кажется, уже провозгласила свою победу и никакой надежды больше нет? В таких случаях повествование снова смешивает реальный и фантастический миры, и именно в последнем из них раскрывается истинная сущность вещей и истинная природа смерти. Оговорюсь, и эта, и следующая книги снова о детях, а не собственно для детей, но обе они, безусловно, могут многое сказать подросткам на пороге взрослой жизни.

Корнелия Функе, словно «разогревшись» на трилогии о Чернильном мире, создает литературную версию знаменитого фильма Гильермо дель Торо «Лабиринт Фавна» (2019), где уже нет места попыткам договориться со смертью в волшебном мире[273]. Политическая реальность Гражданской войны в Испании оказывается Царством Смерти, в котором управляет фашизм и жестокая военная диктатура, стремящаяся уничтожить все, что ей противостоит. Героиня книги, Офелия, втянута в борьбу взрослых, в которой она не очень-то разбирается. Зато Офелия прекрасно чувствует, кто «хороший», а кто «плохой». Гибель грозит ей со всех сторон – и в реальном, и в волшебном мире. Практически все герои книги – положительные и отрицательные, виновные и невинные жертвы – погибают. Жертвует собой ради новорожденного брата и сама Офелия, и в реальном мире ее смерть неизбежна.

Сказочная концовка – возрождение в роли принцессы Муанны в волшебном мире – почти не приносит катарсиса, особенно в версии фильма, наполненного таким глубоким страданием, что магическое решение вопроса не помогает. Но авторы к этому и не стремятся. В реальном мире выживает новорожденный младенец, который никогда не узнает, каким злодеем был его отец.

С «Лабиринтом Фавна» по эмоциональному напряжению сравним также существующий в двух вариантах, книжном и кинематографическом, «Книжный вор» Маркуса Зусака, австралийца, сына австрийского иммигранта. Я уже упоминала эту книгу. Смерть фигурирует в ней в качестве героя – на обложках русских изданий даже изобразили ее танец с юной героиней. Роман начинается и заканчивается множеством смертей – умирает братишка главной героини Лизель, умирает летчик подбитого самолета, умирают люди на улицах во время бомбардировки города, умирают книги, когда их сжигают на кострах. Сама Лизель оставлена на милость приемной семьи – родной ее отец давно арестован, мать не может о ней позаботиться. Пережитое наполняет Лизель страхом. Ее мучают кошмары, она не может спать по ночам. Девочка скучает по умершему брату, плачет о нем втихомолку. Ее печаль немного скрашивает приемный отец – он всегда готов посидеть с ней, сначала молча, потом тихонько разговаривая, иногда играя на аккордеоне. Тоскует Лизель и по маме – та хоть и жива, но для дочери все равно что умерла. Умирают все, кого девочка любит, – и вот самое страшное: под бомбежкой погибают ее приемные родители. Девочке суждена долгая жизнь, но Лизель, привыкшая чувствовать Смерть где-то рядом, словно перестает понимать, где жизнь, а где смерть. «Как мы определяем, живое ли перед нами? Смотрим, дышит ли»[274].

Глава 44

Горы трупов

Без шеломов и без лат оба мертвые лежат.

Александр Пушкин.

Сказка о золотом петушке

В современных книгах, которые охотнее всего читают старшие подростки (эту читательскую аудиторию по-английски удачно назвали «young adults» – еще не взрослые, но точно уже не дети), постоянно кого-то убивают, и чаще всего жестоко. Особенно это заметно в столь популярном и у подростков, и у взрослых жанре фэнтези. В трилогии Дж. Р. Р. Толкина «Властелин колец» (1954–1955) число убитых растет по экспоненте от книги к книге.

В литературе фэнтези можно различить несколько типов смерти – и в первую очередь это смерть множества безымянных героев, как «плохих», так и «хороших». У Толкина гибнут орки и гоблины, гибнут гномы и люди, и читатель ни о ком из них практически ничего не знает. Они статисты смерти. Но этим дело не ограничивается. Погибают законченные злодеи – как, например, Горлум, хотя к моменту страшной гибели этого персонажа читателю становится его очень жалко. Погибают важные действующие лица – наследник Гондора Боромир и его отец, король Денэтор. Эти герои не вполне отрицательные – они уходят, поскольку сделали что-то неправильное или недостойное. Так, Денэтор разуверился в победе и решил убить и себя, и тяжело раненного сына Фарамира.

Боромир попытался отнять у Фродо кольцо; однако, защищая двух других хоббитов от нападения орков, искупил предательство смертью. Похоронная ладья, уносящая тело Боромира к речному водопаду, оснащается собратьями по Кольцу со всеми надлежащими почестями. Арагорн и Леголас оплакивают павшего бойца, посылая весть о его смерти на три стороны света.

Великая Река приняла в лоно свое Боромира, сына Денэтора, и больше не видели его в Минас-Тирите, у зубцов Белой Башни, где он, бывало, стоял дозором поутру[275].

Несмотря на погребальный почет, мы все равно понимаем: смерть в подобном произведении «положена» только тем, в ком есть «моральная трещина», даже небольшая, почти незаметная, как, например, в Теодене, конунге Ристании, который перестал доверять собственному сыну. А вот Фарамира – рыцаря без страха и упрека – в последнюю секунду спасает Гэндальф. Основная идея проста – старшее поколение должно уступить место молодежи, более подходящей для построения царства будущего.

Настоящие «положительные герои» не умирают, им достается долгая, хотя и нелегкая жизнь. Некоторые из них – эльфы – практически бессмертны, другие – гномы – просто живут очень долго. Тем не менее возникает общее ощущение колоссального количества пролитой крови, особенно если вспомнить экранизации: второй фильм трилогии от начала до конца – одна нескончаемая битва[276].

Подобным же образом смерть пронизывает страницы всех семи томов «Гарри Поттера» (1997–2007). Дж. К. Роулинг тоже не скупится на мертвые тела, начиная с убитых родителей Гарри. Интересно, что у Роулинг умирают и хорошие, и плохие. Каждому свой черед – вплоть до смерти, казалось бы, незаменимого наставника Гарри, профессора Альбуса Думбльдора в предпоследнем томе[277]. С первой же книги «неназываемый злодей» пытается убить самого Гарри – попытка избавиться от него, когда мальчик был совсем мал, провалилась. В каждой из книг описывается чья-то смерть – будь то Плакса Миртл, Седрик Диггори, Сириус Блэк или Римус Люпин. Второстепенные герои в «Гарри Поттере» постоянно умирают; лучшее, на что они могут рассчитывать, – это, подобно Миртл, остаться в нашем мире в виде привидений. Однако эти смерти не вызывают настоящего сочувствия, кроме разве что кончины Добби, домового эльфа. Смерть (с большой буквы) должна быть в конце концов побеждена глобально, но смерть (с маленькой) царит на страницах этих романов локально. Как отмечает Дина Хапаева, «глагол „убивать“, например, встречается в седьмой книге в три раза чаще, чем во второй, тогда как частота употребления слова „смерть“ достигает гораздо более шокирующего четырнадцатикратного увеличения», и (продолжая мысль Хапаевой) «в изображении смерти и связанного с ней символизма присутствует какая-то одержимость»[278]. У самого Гарри есть шанс умереть по крайней мере восемь раз (впервые еще до начала повествования и по разу в каждом томе). Зато, когда он уже готов умереть добровольно, дабы пожертвовать собою ради победы над врагом, – ему даруется не только победа, но и жизнь.

Навязчивые мысли подростка о смерти – часть нормального взросления. Чтобы начать жить (взрослой жизнью), надо «помириться» со смертью – с одной стороны, перестать ее бояться, а с другой стороны, перестать верить в то, что тебя лично смерть коснуться не может. Более того, тема смерти в сознании подростка тесно связана с агрессией против самого себя (в этом, как мы уже говорили, одно из объяснений частоты подростковых самоубийств) и против окружающих. Тут и возникает проблема безопасных выходов такой агрессии, и помочь в этом может фэнтэзи. Жанр, пронизанный смертью, – как в литературе, так и в кино, не говоря уж о множестве компьютерных игр, – как ни парадоксально, неплохо способствует процессу борьбы с подростковой тягой к смерти, созданию своеобразного «иммунитета» к ней. Фэнтези и фантастика, как считают многие исследователи, помогают подросткам в формировании устойчивости к моральным потрясениям[279].

Но есть и другие мнения. Дина Хапаева пишет о подростковой культуре смерти в уже упомянутой книге «Занимательная смерть», где утверждает, что современные люди, и особенно молодежь, предпочитают культуру смерти культуре жизни. Хапаева подчеркивает невероятное изобилие вампиров и зомби в современном кино и литературе, утверждая, что «культ смерти» нынешнего общества ярко выражается в распространении в американской (а теперь уже и во всемирной) традиции празднования Хэллоуина. Хапаева видит в истории Гарри Поттера проявления «вампиризма» как со стороны отрицательных персонажей – Упивающихся смертью, так и со стороны самого Гарри, который, по ее мнению, упивается (почти в вампирском смысле) кровавой битвой со Злом. Хотя с общими выводами Хапаевой согласиться трудно, она права в одном: современное общество создает чересчур яркую культуру смерти в многочисленных произведениях для подростков. Но ведь если, наоборот, привычно отмахиваться от темы смерти, современный подросток будет обречен на битву с ней в одиночку. Как утверждает в критической статье о книге Хапаевой профессор Мелвин Коннер, «в каком-то смысле одержимость смертью характерна для человеческой природы»[280]. И в подростковом возрасте эта одержимость особенно обостряется.

Глава 45

Домашние друзья

В смерти нам покой готов, завершенье всех трудов.

Умберто Эко.

Имя розы

Если в книгах для подростков смерть переносится в фантастический, нередко опасный мир, то в книгах для самых маленьких она вплетается в мир сказочный, а значит – куда более безопасный. Тема смерти невероятно интригует маленького ребенка, и существуют даже специальные книги, которые могут помочь удовлетворению этого любопытства, но о них чуть позже. В сущности, эта тема естественным образом уже входит во многие книги для маленьких, правда, в виде смерти не людей, а зверей. С одной стороны, для ребенка звери в сказках или баснях антропоморфны, и во многих книгах звери («зверики», как игрушечные, так и «настоящие») выполняют функцию людей, ведут себя как люди: «Ветер в ивах» (1908) Кеннета Грэма, например, или истории о Винни-Пухе (1926–1928) Алана Милна. С другой стороны, детские книги полны домашних питомцев, чей век не слишком долог, даже по сравнению с совсем еще недолгим жизненным путем самого ребенка. О том, что домашнее животное может умереть, ребенок узнает очень рано, и из жизни, и из литературы. Как много людей стремится оградить детей от нежелательных переживаний – но при этом им год за годом рекомендуют читать одну из самых душещипательных историй о смерти питомца – «Муму» (1852) Ивана Тургенева. Смерть собаки – безвременная, бессмысленная, жестокая – доводила до слез не одного читателя именно своей ненужностью и необъяснимостью. Как признается одна литературная героиня:

Я просто в шоке от этой книжки. Так честно и написала в сочинении: лучше бы Герасим (а заодно и Тургенев) сам утопился, чем бессмысленно убивать несчастную собаку. Очень умно со стороны авторов прикончить какое-нибудь животное, чтобы потом все плакали. Ненавижу за это Тургенева[281].

Ребенку и так невероятно трудно смириться с исчезновением любимой собаки, кошки, попугайчика, даже хомячка или золотой рыбки. Всякое живое существо становится другом. В смешном и грустном фильме Тима Бёртона «Франкенвинни» (2012) герой, Виктор Франкенштейн, в отличие от русского Герасима, до последнего борется за жизнь своего пса Спарки, попавшего под машину. Виктор оживляет собаку с помощью науки, электричества, но главное – любви.

Однако в других историях оживления, увы, не происходит. Старая морская свинка в книге «Прощайте, Господин Маффин» (2002) шведского писателя Ульфа Нильсона умирает, потому что ей пришла пора умереть – от старости. Маффин прожил долгую (по стандартам морских свинок) и счастливую (по любым стандартам) жизнь. Ребенок – читатель не знает, мальчик это или девочка, – пишет любимой морской свинке письма, стараясь подготовить зверька (и себя) к его скорой смерти. В них он пытается убедить Маффина (и самого себя), что не надо бояться смерти:

Папа говорит, что умирать не страшно. Просто уснешь, и не будет больше больно. Это очень быстро, и потом можно отдыхать. Мы все должны умереть – и ты, и я, и папа. […]

Конечно, смерть – это либо отдых, и тогда нечего ее бояться. Или тебя забирают куда-то, где вечная счастливая жизнь. И тогда смерть можно ждать без страха[282].

Верным другом, чей уход пережить очень трудно, может стать не только морская свинка, но даже дерево. Для героя-повествователя книги канадца Жака Гольдстина «Мой друг Бертольд» (2015) старое дерево не только убежище, но и настоящий друг – мальчик предпочитает одиночество, а одиночество в компании старого дуба куда приятнее. С крепкой ветки можно наблюдать течение жизни, самому оставаясь невидимым.

В густой листве Бертольда так здорово прятаться. И не только прятаться. Для меня это и дом, и убежище, и лабиринт, и крепость.

Каждую весну дуб покрывается листвой, но, увы, не в эту – вот только сразу не поймешь, что дерево умерло.

Когда погибает кот, это видно сразу. И с птичкой тоже все сразу ясно. А вот с деревом сложнее. Оно так и остается стоять – могучее, огромное. Как будто просто задержало дыхание, так – ради шутки[283].

Другая попытка осмыслить смерть любимого друга – и это снова собака – появляется в книге уже хорошо знакомого нам шведского писателя Ульфа Старка «Звезда по имени Аякс» (2007). Как всегда у Старка, текст становится философской притчей, помогающей маленькому читателю разобраться в своих чувствах по отношению к смерти. Пес Аякс появляется в жизни мальчика с самых первых ее минут – играет с ребенком, утешает его, когда тому больно, возит на санках. Мальчик растет, пес стареет. Теперь уже мальчик возит пса на санках. Мальчику всего семь лет, когда любимый пес умирает, и мама, утешая ребенка, рассказывает ему, что Аякс вознесся на небеса и теперь он там «играет и ест небесные лакомства». Мальчик понимает это так, что пес превратился в одну из звезд на небе. И вот ночью мальчик забирается высоко-высоко в небо и, встретившись со Вселенной, получает тень звезды, тень своего Аякса. «А в один прекрасный день у тени вырастают уши, лапы и хвост», она начинает вилять хвостом и гавкать[284]. Теперь можно вместе ходить на прогулки. В этой книге Старк решает проблему смерти так же радикально, как и в других своих произведениях для более старшего возраста: любовь не отменяет смерти, но смерти любовь не победить.

Глава 46

Живые или неживые?

Все равно его не брошу —

Потому что он хороший.

Агния Барто. Мишка

Как малышу понять, что – живое, а что – нет? Мама – живая, камень – мертвый. А вода? А облака? А мячик? Они же двигаются[285]. В каком-то смысле каждый ребенок проходит непростой путь тех же вопросов, которые мучили его далеких предков, обожествлявших каждый ручей и каждое дерево в лесу, каждую далекую звезду – то есть все это казалось им живым. Ребенок играет, наделяя жизнью окружающие его предметы, в первую очередь он – как настоящий Творец – вдыхает жизнь в игрушки: в красавицу-куклу с фарфоровым личиком и длинными ресницами, в мягкого плюшевого мишку и длинноухого зайца, в оловянного солдатика и даже в металлическую пуговицу, символизирующую короля, принцессу или солдата, и, конечно же, в шахматную фигуру.

Точеные лакированные фигурки предоставляли неограниченные возможности использования их для самых разнообразных и заманчивых игр.

Пешки, например, могли отлично нести обязанности солдатиков и кеглей. У фигур была скользящая походка полотеров: к их круглым подошвам были приклеены суконочки. Туры могли сойти за рюмки, король – за самовар или генерала. Шишаки офицеров походили на электрические лампочки. Пару вороных и пару белых коней можно было запрячь в картонные пролетки и устроить биржу извозчиков или карусель. Особенно же были удобны обе королевы: блондинка и брюнетка. Каждая королева могла работать за елку, извозчика, китайскую пагоду, за цветочный горшок на подставке и за архиерея…[286]

Ребенок и игрушка эмоционально связаны, малыш волнуется и за мишку с оторванной лапой, и за судьбу мячика, который может утонуть в реке[287]. Кукла – в широком смысле слова маленькое подобие человека или зверя – располагается на границе между царством живых и царством мертвых. Недаром с древнейших времен маленькие статуэтки – человека или зверя – стали символизировать умершего и саму смерть; они превратились сначала в ритуальные сосуды египтян – ушебти, а куда позже – в скульптурные надгробия средневековых церквей и современных кладбищ.

Обсуждая тему живого и неживого в детской литературе, нельзя не упомянуть знаменитую книгу англо-американской писательницы Марджери Уильямс «Плюшевый заяц, или Как игрушки становятся настоящими» (1922). Ее русский перевод появился сравнительно недавно – и повесть еще не достигла той невероятной известности, какой она обладает в англоязычном мире. Тем не менее переоценить ее влияние на последующие произведения для детей совершенно невозможно. В книге дается полное определение того, что такое «настоящий».

– Настоящий – это совсем другое. Это когда тебя любят. Не просто играют с тобой, а любят. Тогда и ты становишься настоящим.

– А это не больно? – спросил заяц.

– Бывает и больно, – ответила лошадка, потому что она всегда говорила правду. – Но когда ты Настоящий, ты не боишься боли.

– А как делаются настоящими? – заяц затаил дыхание. – Сразу? По волшебству?

– Ну что ты, – вздохнула лошадка. – Это очень долго и трудно. Поэтому игрушки, которые ломаются и капризничают, редко становятся настоящими. И те, у кого много острых углов, тоже. Тебя же любят, понимаешь? Обнимают. Прижимают к сердцу. Крепко-крепко, иногда до слез. Пока станешь настоящим, совсем облезешь. Краска облупится, грива поредеет, хвост опять же… Но это ничего, это ерунда. Для того, кто тебя любит, ты все равно самый красивый на свете[288].

Есть в этой заманчивой перспективе и неприятные стороны. Конечно, всем хочется стать настоящими, но чтобы при этом рыжая шубка не обтрепалась, а усы не выпали… «Вот если бы стать настоящим, но при этом остаться таким же новеньким и красивым!»[289]

В книге Уильямс игрушка переживает очень серьезные приключения: и угрозу Смерти, и подобие Воскресения. Плюшевого зайца собираются сжечь вместе со старыми книжками после того, как он провел много времени с мальчиком, болевшим скарлатиной, но одна реальная слеза вызывает появление феи игрушек, и та превращает плюшевого зайца в настоящего. И ему, настоящему, даже суждено еще раз свидеться с мальчиком, который сделал его таким, хотя теперь мальчик сам не верит, что перед ним его старый друг.

Буквально через несколько лет после выхода сказки Уильямс плюшевый заяц перевоплотился во всеми нами любимого медвежонка Винни-Пуха, героя двух книг А. А. Милна – «Винни-Пух» (1926) и «Дом на Пуховой опушке» (1928), вышедших одной книгой в знаменитом русском переводе (вернее, пересказе) Бориса Заходера. Игрушечный медвежонок живет своей игрушечной жизнью в лесу в окружении других, еще более живых существ-игрушек – Пятачка, Кенги и Ру, Тигры, ослика Иа-Иа, Кролика. Винни-Пух часто вспоминает, что набит опилками, но при этом ест мед с нескрываемым аппетитом; в Кролике и в Кенге «игрушечность» проявляется еще меньше. Героям Милна не надо оживать, они уже и так живые. В отличие от безымянного мальчика Марджери Уильямс, Кристофер Робин сам поселяется в мире оживших игрушек и в некотором смысле тоже становится игрушечным.

Много лет спустя шведская писательница Барбру Линдгрен повторила этот сюжет в своих книгах о Мальчике и его игрушках. В первой – «Мальчик, пес Рыжий и премудрости картонной школы» (1987) – Мальчик, снова безымянный, окружен старыми, потрепанными игрушками. В кармане у него живет шерстяной Птенчонок, у которого недовязано крыло. Старый пес Рыжий устраивает школу, где хочет научить всех грызть кости и рыть ямы. Печальный русский поэт Ондатр и Дядьмедведь ведут длинные философские разговоры. Даже еловые и сосновые шишки отчасти живые – они умеют и гордиться своей красотой, и вопить от страха, обижаться и плакать; вот только соображают плоховато, ведь «мозги у них были крошечные, не больше шишечной чешуйки»[290]. Мальчик заводит разные игры, но, как отмечает Ольга Мяэотс, «игра заканчивается смертью»[291], а следовательно, и похоронами – шишки, каменной Кругляшки, теннисного мячика. Нужно ли быть живым для того, чтобы умереть? С одной стороны, очевидно, что Пробка Бах вряд ли по-настоящему живая, хотя и отлично прыгает, а с другой – почти невозможно усомниться в том, что жуткий Бабай (помните страшного и ужасного Щасвирнуса, которого так боятся Пух и Пятачок?) уж точно живой. Птенчонок пытается отогнать страх «веселой» историей:

– Нашли как-то раз каменный шарик и плюшевый медведь мертвую шишку. Они страшно обрадовались и решили устроить ей хорошенькие похороны. Но только шишку положили в яму, как та вдруг возьми и оживи. Ох как они огорчились! И с горя ее убили…[292]

Во второй книге – «Мальчик, Дядьмедведь и Птенчонок в ожидании пятницы» (1990) – появляется Траурсен, огромная шишка пинии с похоронного венка; как и положено персонажу с таким именем, он интересуется траурными венками и могилами, а на ленте, которой он подпоясан, написано «Покойся с миром». Страх смерти, невозможность точно понять, кто (что) живой, а кто нет, обсуждается в книге снова и снова. Мальчику нравится новая шишка-игрушка:

– Я его после верну, поиграю немного и положу назад, – пообещал Мальчик.

– Он не из тех, с кем играют, он похоронный, – сказал Рыжий.

Траурсен с благодарностью посмотрел на старого пса.

– Давайте тогда сыграем в похороны![293]

Что ж, в конце концов похоронили – закопали в песок – слониху Элефанту. Но, оказывается, самое главное в игре в похороны – не рассмеяться, предупреждает Мальчик. «Как только он это сказал, на всех сразу напал смех»[294]. Как раз тот смех, который освобождает от страха.

Глава 47

Перерождение и преображение

Даже кукла нахмурилась кисло…

Спать пора!

Марина Цветаева.

Утомленье

Похороненную Элефанту откопали, похороны забыты, осталось только воспоминание, что игра была очень веселой. Когда ребенок вырастает, игрушка для него умирает, превращается в неподвижный, забытый на полке памятник детству. Но пока игра в разгаре, ребенок, подобно первочеловеку Адаму, назвавшему всех животных, дает кукле имя, сажает ее за стол, кормит, укладывает спать – что может быть более одушевленным в детском мире?

Вот и писатели вслед за детьми часто одушевляют игрушки – достаточно вспомнить хотя бы знаменитого «Щелкунчика и Мышиного короля» (1816) Эрнста Теодора Амадея Гофмана. Но и «Щелкунчику» предшествует множество народных сказок, где куколка, сделанная руками матери и подаренная дочери перед смертью, соединяет мир живых с миром мертвых, оживая и помогая сироте выйти с честью из сложных, порой смертельно опасных обстоятельств[295].

Современной литературе мотив ожившей куклы тоже не чужд. В пьесе Евгения Шварца «Повесть о молодых супругах» (1957) старинные огромные игрушки – Кукла и Медвежонок – пристально следят за развитием событий и комментируют все происходящее. В книге Дины Сабитовой «Где нет зимы» кукла, сшитая руками бабушки, как мы видели, становится «оберегом» для внучки и помогает ей справиться со страшной реальностью смерти матери. Плюшевый мишка с пуговицей вместо глаза выручает попавшего в беду маленького Бобку, героя «Краденого города» Юлии Яковлевой. Мишка делает это нехотя, постоянно жалуясь:

Хватит! Больше не хочу! Не хочу, чтобы мне грызли нос. Совали мне в пасть печенье или кашу. Тянули за глаза. Крутили уши. […] Не хочу больше на себе слюней, соплей, слез, пластилина, каши и красок[296].

Трудно быть живее этого мишки – он полностью одушевлен для своего маленького хозяина Бобки.

Все же в один прекрасный день любой игрушке суждено умереть. Сын великого создателя «Винни-Пуха», Кристофер Робин Милн, как только вырос, отказался от своих детских игрушек, заявив, что не желает иметь с ними ничего общего[297].

Одна из самых «живых» кукол в длинном ряду, где мы встретим Стойкого оловянного солдатика, Пиноккио (и его русскую версию, Буратино), Тряпичную Энн, Чебурашку и многих-многих других, – это знаменитый кролик Эдвард Тюлейн. В сказке американской писательницы Кейт ДиКамилло «Удивительное путешествие кролика Эдварда» (2009) хорошенький и самолюбивый фарфоровый кролик умирает и воскресает несколько раз. Поначалу он занят только собой и даже к своей первой хозяйке, Абилин Тюлейн, относится в лучшем случае снисходительно. Самое прекрасное время дня для него – зимний вечер, когда он может смотреть на свое отражение в окне и восхищаться собою. Действительно, восхищаться есть чем:

У фарфорового кролика был обширнейший гардероб: тут тебе и шелковые костюмы ручной работы, и туфли, и ботинки из тончайшей кожи, сшитые специально по его кроличьей лапке. А еще у него было великое множество шляп, и во всех этих шляпах были проделаны специальные дырочки для длинных и выразительных ушей Эдварда. Все его замечательно скроенные брюки имели по специальному карманчику для имевшихся у кролика золотых часов с цепочкой[298].

Абилин относится к Эдварду совершенно как к живому, сажает его за стол и иногда даже просит родителей «повторить какую-нибудь фразу, потому что Эдвард ее якобы не расслышал»[299]. Но такая идиллия продолжается недолго; кролика ждут немалые испытания. Сначала он попадает на дно океана – состояние, для фарфорового кролика предельно близкое к смерти. Когда же рыбацкие сети вытаскивают его из воды, заботами добросердечной жены рыбака он превращается в крольчиху Сюзанну. Эдварду еще не раз придется пережить смерть, перерождение, перемену пола – его зароют в кучу мусора, вышвырнут из мчащегося поезда, повесят в огороде в виде пугала, разобьют его драгоценную фарфоровую голову.

Каждый раз, умирая и воскресая, кролик становится все более живым – и учится любить тех, кто с ним рядом и кого рядом уже нет. Эдвард постепенно словно обретает душу, а вместе с ней и способность к состраданию. Он учится приносить радость окружающим и наконец, самое главное, становится последним утешением умирающей девочки[300]. В очередной раз воскрешенный мастером-кукольником, он обретает новую жизнь, в которой его сердце наполнено любовью.

– Меня уже любили, – ответил Эдвард. – Меня любила девочка, которую звали Абилин. Меня любили рыбак и его жена, меня любили бродяга и его собака. Меня любил мальчик, который играл на губной гармошке, и девочка, которая умерла. Не говори со мной о любви, – сказал он. – Я знаю, что такое любовь[301].

Как мы уже не раз видели, любовь и смерть во всем их трагизме крепко связаны не только во взрослой, но и в детской литературе. В этой любовной истории все кончается хорошо, Эдвард даже снова встречает свою первую хозяйку Абилин, теперь уже маму маленькой девочки – Абилин чудесным образом отыскивает кролика на полке магазина игрушек.

Ожившие игрушки, разрушающие стену между живым и неживым, особенно дороги ребенку-читателю. В «Путешествии Голубой Стрелы» (1964) итальянского писателя Джанни Родари оживает – временно, ночью – целый магазин игрушек, который держит «фея, почти баронесса», продающая (а отнюдь не раздающая наподобие Деда Мороза) игрушки детям на Рождество. Маленький мальчик Франческо в этом году подарка не получит, потому что его мама задолжала Фее уже за два предыдущих года. Ожившие игрушки сбегают из магазина, потому что понимают, как это несправедливо – ведь подарка на Рождество заслуживает каждый, даже самый бедный ребенок. И дело тут на самом деле не только и не столько в прогрессивных социальных установках самого Родари, который, как известно, был членом Итальянской коммунистической партии, сколько в очевидности такого решения вопроса для ребенка-читателя. Каждый должен получить подарок, и если для этого подарку необходимо стать живым – ему приходится ожить.

Привлекательность сюжета – именно в размывании понятий о живом и неживом[302]. Игрушки в сказке двигаются, игрушечный поезд едет, аэроплан летит, желтый плюшевый мишка сам себя заводит и начинает танцевать. Ну и конечно, все игрушки могут разговаривать между собой, а у марионеток из папье-маше появляются нарисованные, но очень горячие алые сердца. В процессе побега выясняется, что Франческо – не единственный ребенок и даже не единственный мальчик по имени Франческо, который не получит подарка. В результате каждая игрушка находит себе юного хозяина по вкусу, и только затеявший все это плюшевый щенок Кнопка неутомимо ищет своего единственного Франческо. И находит. И тут происходит предсказуемое чудо.

Кнопка перестал быть игрушкой из папье-маше и тряпок; он чувствовал, как в его груди бьется настоящее, живое сердце. Когда его гладили, он не оставался теперь холодным и безразличным, как игрушка, а весь был теплый, живой и дрожал, как птица. Это произошло потому, что он нашел себе настоящего друга и не был больше одинок[303].

Кнопка даже научился лаять, то есть превратился из плюшевой в самую что ни на есть настоящую собаку. Оживление мертвой материи, Пигмалионово создание Галатеи – вот что является самым верным противовесом смерти. Уже живая в рамках детской сказки игрушка становится живой и вне сказочной (но по-прежнему книжной) реальности. В «Обыкновенном чуде» (1956) Евгения Шварца это объясняется просто:

Человек из мертвого камня делает статую и гордится, если работа удалась. А попробуй из живого сделай еще более живое. Вот это работа![304]

Глава 48

«Учебная литература»: для самых маленьких

Ребенок. Умирают?.. Что это значит?..

Тильтиль. Однажды вечером они уходят и уже не возвращаются…

Морис Метерлинк.

Синяя птица

Смерть – совсем не та тема, о которой взрослые мечтают поболтать с детьми перед сном. И все же этот разговор совершенно необходим. Мы уже видели, что существует немало европейских (по преимуществу немецких и скандинавских) книг, переведенных на русский язык, которые могут помочь поговорить об этом даже с малышом. Многие из них используют сложные поэтические метафоры и символы, и тема смерти иногда запрятана достаточно глубоко. Американский же рынок насыщен книжками-картинками другого типа, зато на все случаи жизни – болезнь мамы, болезнь папы, смерть дедушки или бабушки. Подобные книжки обычно довольно просты и предназначены скорее не для философского разговора с малышом, у которого назрел вопрос о том, что будет, если мама или папа умрут, а для того, чтобы почитать их на ночь ребенку, когда уже случилось несчастье и это необходимо как-то объяснить[305].

Некоторые книги и вовсе можно счесть своего рода учебными пособиями по теме; в них жизнь и смерть обсуждаются не просто эмоционально или в целях утешения – там впрямую задаются сложные философские вопросы.

Книжка-картинка Светы Нагаевой и Маши Вышинской «Навсегда?» (2020) – практически первый такой отечественный опыт. Маленький светлячок и его мама беседуют о дедушке, который совсем недавно умер «навсегда». Мама объясняет сыну: свет не исчезает бесследно, просто дедушка превратился в одну из бесчисленных звезд на небе. Череда поколений тоже объясняется: «Если вдруг звезда падает, на земле появляется маленький светлячок»[306]. Конечно, потом мама честно признается, что точно не знает, куда делся дедушка. Книга призвана утешить ребенка при помощи поэтического образа, но вместе с тем она является попыткой представить законченную картину мира, где жизнь и смерть сменяют друг друга должным образом. Пугающую картину – и в то же время обнадеживающую.

С ребенком разговаривают о том, что его тревожит, но разговор переносится в плоскость сказки, где на эту тему беседуют светлячки. Вот замечательный ход! Светлячки – существа, которые светятся в темноте. И пусть разговор идет о чем-то пугающем, «темном», светлячки изначально, по своей природе, «против тьмы»[307].

Две книжки-картинки норвежской писательницы Элисабет Хелланд Ларсен, проиллюстрированные Марине Шнейдер, не менее поэтичны и тоже призваны объяснить природу жизни и смерти. «Меня зовут Жизнь» (2016) рассказывает о том, как разнообразно устроен мир: насекомые живут один день, а черепахи – 200 лет. Продолжается череда поколений, это процесс бесконечный:

Дети и взрослые,

чередуясь,

превращаются в длинные цепочки,

охватывающие

весь земной шар.

Они похожи на крепкие нити,

из которых соткано

огромное полотно.

И этому полотну

уже миллионы лет.

Книга прославляет жизнь тела, которая не ограничивается физиологией, но включает доброту, радость и умение грустить. Жизнь не забывает напомнить:

И даже когда приходит Смерть,

я всегда рядом.

Смерть и я —

на этой земле

мы никогда не расстаемся[308].

Любопытно, что перед книгой о жизни Элисабет Ларсен написала другую, под названием «Меня зовут Смерть» (2015), но мне все-таки кажется, что начинать знакомство с этим автором лучше с книги о жизни, а потом уже приступать к книге о смерти, напоминающей – «от смерти никому не спрятаться». Смерть настигает и умудренных годами, и тех, кто еще совсем мал, приходит за каждым поодиночке или забирает сразу многих. Смерти, как и Жизни, предоставляется слово, и вот она объясняет ребенку, почему без нее никак нельзя.

Если не будет меня,

кто освободит место для всего нового —

того, что пустило корни

и растет?

Жизнь и я —

мы вместе живем

в каждом существе[309].

Глава 49

Подробности: для тех, кто постарше

Я разговариваю с людьми, которых уже давно нет в живых, и они не могут меня перебить – это прекрасно.

Петер ван Гестел.

Зима, когда я вырос

Книги, о которых пойдет речь в этой главе, относятся к жанру воспитательной, учебной литературы, и они насыщены поэзией для смягчения навязчивой «назидательности». Но тем, кто постарше, утешительных слов и поэтических сравнений мало. Чтобы учебная, воспитательная литература действительно учила и воспитывала, в ней должна быть доля улыбки – чрезмерная серьезность навевает скуку. Современные детские книги наперебой рассказывают о деторождении – надо же знать, откуда взялся ребенок. То же самое относится к сексу, пищеварению и даже газообразованию. Всевозможные доселе запретные темы уже проникают в детскую литературу, хотя, конечно, еще не так уж легко. И часто в достаточно веселой, развлекательной форме[310]. Но откуда взяться веселью в разговорах о смерти?

Шведской писательнице Пернилле Стальфельт в «Книге о смерти» (1999), похоже, это удалось[311]. С одной стороны, четкое определение смерти, заимствованное из шведской энциклопедии, с другой – смешные картинки, призванные гасить тревогу, если (когда) она у ребенка возникнет. В тексте при этом серьезно говорится и о печали по умершему, и о том, что происходит после смерти. Предметами обсуждения становятся бессмертная душа и Бог, упоминаются разные точки зрения на существование посмертия. Смерть сравнивается с отдыхом усталого от жизни человека. Затрагиваются такие важные моменты, как смерть ребенка и внезапная смерть. Не забыты привидения и вампиры – куда же без них в детской книге. Описываются погребальные обряды, старинные и современные, не говоря уже о том, что, читая эту книгу, ребенок, наверное, впервые в жизни познакомится со словом «завещание»[312].

Маленький читатель понимает, что смерть – тайна не только для детишек, которые еще ничего не знают, но и для взрослых. С этого утверждения и начинается книга, рассчитанная на читателей скорее среднего школьного возраста. С теми, кто постарше, сложнее, но и для них найдется что почитать на такую тему. Книжный обозреватель Евгения Шафферт замечает в одном из своих обзоров:

Как поговорить с детьми о смерти, если для многих взрослых тема табуирована и травматична? Можно поступить хитро, сделать вид, будто вы говорите вовсе не о смерти, а о штуке в сто раз более привлекательной, то есть о бессмертии.

В книге Марии Бирмингем «Пособие по бессмертию для начинающих. От алхимии до аватаров» (2015) сделана смелая попытка разобраться в том, откуда же возникла мечта о бессмертии и как человечество много веков стремилось решить проблему смерти.

Зачем люди так отчаянно мечтают о бессмертии?

Возможно, все дело в страхе смерти? Или человек просто в силу своей природы испытывает потребность ставить перед собой неразрешимые задачи и смерть – это всего лишь одна из подобных проблем?[313]

В древности люди верили, что достаточно изобрести какой-то волшебный эликсир – и бессмертие обеспечено. Особенно активно этим занимались средневековые алхимики. Но и до них древние вавилоняне задумывались о цветке бессмертия, а китайский император безуспешно пытался найти таинственный остров бессмертных. Если не удается продлить жизнь, то надо хотя бы достойно «оформить» посмертие – так возникли, например, египетские пирамиды и огромная терракотовая армия в китайском городе Сиане.

Мифы и легенды зафиксировали мечту о вечной жизни и вечной молодости. В русских народных сказках комбинация мертвой и живой воды возвращала к жизни умершего; купание в «молоке и двух водах» обеспечило молодость и красоту герою «Конька-горбунка» (1834) Петра Ершова. Мечта о живой воде и эликсире жизни проникла и в детскую литературу: мы уже видели в книге Натали Бэббит «Вечный Тук» источник живой воды, дарующей бессмертие. Попал в детскую литературу и приносящий бессмертие философский камень алхимиков, ставший центральным моментом сюжета первой книги о Гарри Поттере.

Человечеству бессмертие не дано. Но как же нам хочется, чтобы хоть у кого-то получилось жить если не вечно, то очень-очень долго – у греческих богов или хотя бы у современных морских медуз (обыкновенных, живых, не Горгон), которых, кстати, ученые давно «подозревают» в способности жить почти вечно.

Детская литература и тут не остается в стороне – вспомним уже знакомого нам Питера Пэна, который так и не повзрослел. Толкинские эльфы очень близко подходят к возможности вечной жизни; не забудем, что одно из весьма притягательных свойств Кольца всевластия – невероятно долгая жизнь, дарованная и Горлуму, и Бильбо.

В «Пособии по бессмертию» Бирмингем описаны древние и современные долгожители; причем последние объясняют феномен долголетия тем, что едят только овощи или обладают хорошим чувством юмора. Может быть, надо просто найти такое место на Земле, где удастся жить вечно? И где тогда искать – не в будущем ли штате Флорида, где пытался обнаружить источник живой воды конкистадор Хуан Понсе де Леон, или на волшебном острове Авалон, где был выкован меч короля Артура? Может, стоит просто поселиться на красивом греческом острове, где принято спать после обеда, что если не продлевает жизнь, то, безусловно, делает ее гораздо приятнее? Все эти возможности перечислены в книге вместе с современными методами продления жизни – от сложных попыток «починить» хромосомы до простого употребления правильных продуктов – черники, темного шоколада, арбузов. (И какие тут могут быть возражения?)

Кто знает, сколько новых возможностей появится в будущем! Так же, как и Стальфельт, Бирмингем обсуждает и представления о загробной жизни, приводя примеры из практик всех основных религий человечества. Не забыт и важнейший вопрос бессмертия.

Не наскучит ли нам жить, жить и жить – бесконечно? Не утомят ли нас тревоги и заботы, когда наш век перевалит за, скажем, тысячу лет? И кстати, где разместится эта прорва людей? Ведь если все перестанут умирать, на Земле случится ужасное перенаселение. Придется открывать подземные колонии? Или осваивать другие планеты?[314]

Книга не проходит мимо тревог, связанных со страхом старения (хотя обычно страх перед старостью как раз молодого читателя особенно не волнует). Можно соглашаться или не соглашаться именно с такими способами подачи материала – книги Стальфельт и Бирмингем не раз подвергались критике за «легковесность» и многочисленные упрощения. Ясно одно – эти книги все-таки в ряду произведений, помогающих детям разобраться с тем, что такое смерть и существует ли у человечества в целом и у каждого индивида в отдельности надежда на бессмертие.

Оказывается, что у взрослых тоже немало вопросов, – их не меньше, чем у детей[315]. Вырастая, мы не перестаем задумываться о том, что же такое смерть. На помощь приходит один из самых популярных современных жанров – «crossover books», книги, написанные одновременно и для детей, и для взрослых. Одно такое произведение со странным названием «Съест ли меня моя кошка? И другие животрепещущие вопросы о смерти» (2019), безусловно, нацелено сразу на обе аудитории. Автор, Кейтлин Даути, в своем деле знаток: она – владелица похоронного бюро и на вопросы о смерти отвечает с профессиональной четкостью. Согласно ее опыту, «любые вопросы о смерти – хорошие, но наиболее прямолинейные и провокационные задают дети (родителям на заметку)», хотя – что важнее – «большинство людей в нашей культуре неграмотны в вопросах смерти и поэтому еще сильнее боятся ее». Совсем не всякому захочется читать эту книгу, где немало весьма неаппетитных примеров, да и на важные вопросы Даути отвечает в целом достаточно поверхностно. Однако нельзя не согласиться с автором, что «смерть – это наука и история, искусство и литература. Она связывает все культуры и объединяет все человечество!»[316]

Глава 50

Вокруг света

Горе – это бомбовоз, летающий кругами и сбрасывающий очередную бомбу, описав очередной круг и возвращаясь к цели.

К. С. Льюис.

Боль утраты (Исследуя скорбь)

Несмотря на то, что тема смерти, разумеется, присутствует во всех культурах, мы все время оставались в рамках одной парадигмы – это европейские (включая русские) детские книги и тесно связанные с ними американские. Многие культуры веками вырабатывали свое отношение к смерти. К сожалению, наш выбор здесь не слишком велик – не так уж много книг переведено на русский язык, и выбираются для перевода чаще всего как раз произведения, наиболее понятные и близкие к нашим представлениям. В теме смерти, безусловно, многое универсально, узнаваемо, но, несмотря на это, культурные различия чрезвычайно важны. Посмотрим на четыре книги из трех стран – Мексики, Тайваня и Японии.

В привычных и знакомых нам обществах смерть всегда ассоциируется с горем и слезами. А вот для мексиканцев она может стать предметом веселья и смеха. Празднование Дня мертвых в Мексике сопровождается украшением домов цветами и лентами, поеданием шоколадных черепов, пением веселых песен в сопровождении оркестра музыкантов-мариачи[317].

О таком отношении к смерти рассказывают два испанца – писатель Алекс Ногес и художник Гуриди – в книге «Парко» (2018). Умершему Парко не раз желали: «Покойся с миром», – а он все никак не найдет мира в могиле. Все его приятели стучат тарелками с вкусной едой, играют на гитарах и поют на кладбище в День мертвых. Парко выходит из могилы, потому что мечтает всех утихомирить, ему и вправду хочется покоя. Но в этот день покоя не дождешься. Парко отправляется с кладбища обратно в деревню. Жизнь продолжается, и те, кто остались, продолжают жить – его собака, приятели, дети, жена. Они рады-радешеньки видеть Парко, но все же ему придется вернуться обратно. Рисунки в книге – веселый скелет с разными глазами, синие кактусы, смешные, схематично обрисованные люди – передают именно такое отношение к смерти: легкое, снисходительное, как к доброму знакомому, как к одной из главных составляющих жизни. Жизни без смерти нет и не бывает. Смерти без жизни тоже.

Книга тайваньского художника и писателя Джимми Лиао «Звездная, звездная ночь» (2009), наоборот, пропитана привычной грустью. В этом повествовании эмоции выражены скорее через насыщенные цветом образы, чем через слова. Но хотя слов и немного, они очень важны.

До шести лет я жила с бабушкой и дедушкой далеко-далеко в горах. Ночью звезды там необыкновенно большие и яркие.

Тогда я очень скучала по родителям – они жили в городе. Теперь я скучаю по дедушке. Он остался высоко-высоко в горах. И по бабушке – она высоко-высоко на небе[318].

Вскоре дедушка тоже заболевает и умирает.

Я не пошла на его похороны. Не хотела, чтобы другие видели, как я плачу. И дедушка бы расстроился, что я лью слезы.

Я хотела попрощаться с ним по-своему[319].

Чтобы по-настоящему попрощаться с дедушкой, надо сбежать из дома с новым другом, таким же одиночкой, как и ты. Отправиться высоко в горы, в большой лес, вспомнить прогулки с дедушкой – он всегда брал внучку за руку. Дойти до красивого пруда, лечь на дно лодки и долго-долго смотреть в небо. Это прощание и с дедушкой, и с новым другом, которому суждено тоже скоро исчезнуть из жизни героини. Самое важное в этом повествовании – внутренний мир, внутренние переживания, о них очень трудно рассказать – оттого-то они и переданы в основном через рисунки.

В книге японского писателя Кадзуми Ямото «Друзья» (1992) подход, на первый взгляд, куда более прагматический. Трое двенадцатилетних мальчишек задаются очень важным вопросом – как выглядит умерший. Страстное желание увидеть мертвое тело соседствует с жутким страхом перед мертвецами и всем, что связано со смертью. Мальчики решают устроить слежку за стариком, который вот-вот умрет, но для героя-повествователя Киямы «знакомство» со смертью началось еще давно, со старой собаки.

На следующее утро, когда я проснулся, собака уже умерла и лежала в закрытой картонной коробке. Папа сказал, чтобы я туда не заглядывал. Интересно, почему я сразу его послушался? Почему не попросил посмотреть? Так ее и похоронили, нашу собаку, прямо в этой коробке. И каждый раз, когда я вспоминаю ее предсмертный взгляд, меня охватывает чувство неуверенности, потерянности, как будто я что-то проглядел, не заметил, упустил[320].

Кияме снятся кошмары с жуткими оборотнями, ему кажется, что он сейчас перестанет дышать и умрет. Чтобы как-то справиться со страхом, он начинает считать вдохи и выдохи. Мальчику необходимо все понять, найти рациональное объяснение тому, как устроена жизнь и как устроена смерть.

Когда-то давно, когда я был совсем маленьким, один дяденька объяснил мне, что умереть – это значит перестать дышать. И я очень долго именно так и думал. Но на самом-то деле это не так. Ведь жить – не значит только лишь дышать. Я уверен, что дяденька ошибся[321].

Причин у смерти может быть множество, дети подробно их обсуждают. Основной принцип книги – назвать, обсудить, проговорить и таким образом сделать страшное не таким уж страшным.

– Умереть гораздо проще, чем кажется. Ты так не считаешь? – Кавабэ посмотрел на меня. – Можно попасть в аварию, или на тебя что-нибудь сверху упадет, когда ты будешь идти мимо стройки, или в бассейне вот так вот утонешь, и все.

– Или споткнешься, упадешь и голову разобьешь, – сказал я. – Или в разборку мафиозную попадешь случайно, и тебя застрелят.

– Или рыбой фугу отравишься, – добавил Ямашта. […]

– Вот это как раз очень странно. Если все равно все умирают, так почему же тогда все боятся смерти? Этого я не понимаю. И, наверное, не пойму, пока сам не умру.

– Я боюсь, – тихо сказал Ямашта, – боюсь, когда думаю о том, что умру, так и не научившись делать сашими из палтуса. Я бы все-таки хотел сначала научиться. Но, скажем, после того как я научусь – неужели мне будет все равно, когда умереть?[322]

Конечно, старик в конце концов умирает – но до этого он успевает вдоволь насладиться вниманием и ежедневной заботой трех мальчишек, ставших для него настоящими внуками – своих у него никогда не было. Он рассказывает им о себе, о войне, о страшных событиях, перевернувших его жизнь, о том, как он убил молодую беременную женщину. Это страшный рассказ, но один из мальчиков снова настаивает: «Очень хорошо, что вы нам рассказали. Так лучше, чем не рассказать»[323].

Подробное описание кремации, особенно в ее японском варианте, с перекладыванием костей в урну палочками, тоже не часто попадает в детскую литературу – а в этой книге оно еще и повторяется дважды. Мы видим непривычно жесткое и в то же время очень нежное отношение к смерти.

Однако бывают такие исторические моменты, когда и язык отказывается выражать то, что происходит. И тогда снова говорят образы и цвет. Сброшенная на Хиросиму 6 августа 1945 года бомба унесла множество жизней. Но любая смерть – это смерть индивидуальная, даже если вокруг умирает множество других людей.

Созданная двумя художниками, женой и мужем Тоси и Ири Маруки, книга «Хиросима» (1980) рассказывает об одной из самых массовых смертей в мире через историю маленькой семьи и судьбу семилетней девочки по имени Мии-тян. Из-под развалин, из ужаса огня и пожарищ мама вытащила отца, унесла его к реке. Они с дочкой остались в живых, но сколько кругом погибших – людей, животных и даже птиц: старушка и младенец, мужчины и женщины, кошка, ласточка с обгоревшими крыльями. Все это читатель видит глазами Мии-тян, которая хоть и выжила, но так и не выросла – ее тело навсегда осталось как у семилетней девочки. Папа, как и многие другие, пережившие бомбежку, вскорости умер от лучевой болезни.

Рисунки в книге многократно усиливают впечатление от рассказа. Груды обнаженных тел, непонятно – еще живых или уже мертвых, огонь, заливающий все вокруг, сменяющийся серыми струями жуткого дождя и страшной, совсем не веселящей душу радугой. Это история кошмара, катастрофы, последней остановки. Погиб целый город, разбита жизнь маленькой Мии-тян. Это полное разрушение, крушение жизни, а не нормальное ее развитие, где рождение, жизнь и смерть сменяют друг друга в естественном круговороте.

Книга «Хиросима» пытается поговорить о самом страшном с самыми маленькими. Конечно, дети такого возраста не читают книг сами, и те взрослые, у которых хватит решимости взять в руки такую книгу и прочесть ее ребенку, обязательно должны обсудить, объяснить и проговорить тяжелые, пугающие моменты. Но, безусловно, рассказ о Хиросиме не может и не должен быть самой первой книгой, в которой ребенок столкнется с понятием «смерть», сидя у бабушки на коленях.

Заключение

Что есть и чего не хватает

Художественной литературе вообще противопоказано поучать или вести, предлагать конкретные пути или создавать конкретную методологию.

Аркадий и Борис Стругацкие.

Хромая судьба

Автор, пишущий для взрослых, может не слишком заботиться о том, что за люди будут его читать, и уж тем более – какого возраста. Детский писатель позволить себе этого не может – он должен помнить о возрастных ограничениях[324]. До недавнего времени автора (а еще больше – издателя) очень волновал еще и другой вопрос: а кто будет читать – девочка или мальчик? К счастью, разделение на книги «для мальчиков» и «для девочек» успешно отживает свой век. Позволяя теме смерти вторгнуться в повествование, автор идет на немалый риск – особенно если это повествование для детей и подростков.

Мы обсудили более сотни таких книг, в которых смерть является важной составляющей рассказываемой истории. Многие из них, кстати, скандинавские – и мы вправе спросить: а правильно ли поступают те же шведы, вводя в любую детскую книгу трагедии, мотивы смерти и похорон? Но вспомним – ведь и в русской литературе смертей предостаточно. Иногда это даже возмущает начитанных школьников:

– Да Марь Иванна, что ж они все умирают-то? – спросил Препяхин. – В прошлой повести героя на войне убили, этот от болезни умирает, Муму утопили. Сил нет их всех жалеть!

Класс грохнул. Марь Иванна впала в ступор.

– Настоящая серьезная литература всегда трагична, – выдавила она.

Таня задумалась, отключившись от того, что происходило в классе. «Мальчика из книги жалко. Хороший мальчик, способный. И умер. Но я больше люблю, когда не умирают, – подумала Таня. – Я люблю, когда болел-болел, а потом выздоровел. Потому что когда болеешь, а потом выздоравливаешь, сразу хорошо. А тут умер. Плохо. Навсегда»[325].

Русская детская литература в разные исторические эпохи по-разному работает с темой преодоления смерти, особенно смерти детей. Здесь отчетливо выделяются четыре периода.

В дореволюционной литературе – сентиментальный, унаследованный от Диккенса и Бронте подход, столь явно выраженный у Короленко и в «институтских» романах Лидии Чарской. Главное тут – пожалеть, обнять, утешить, подарить игрушку.

Советская литература, «унаследовавшая» патриотический настрой дореволюционного времени, проповедует, как мы уже видели, героизм Мальчиша-Кибальчиша, Павлика Морозова, Зои Космодемьянской и множества других «смертников».

В эпоху оттепели разговор о смерти понемногу уходит из детской литературы, чтобы вернуться в постсоветское время, но уже в форме магического реализма – например, в произведениях Дины Сабитовой, Екатерины Мурашовой, Мариам Петросян.

Современный подход ярче всего выражен в книге Дарьи Доцук «Голос»: смерть надо понять, и, только поняв, можно ее принять. И эта точка зрения как раз во многом обусловлена влиянием того трезвого взгляда на смерть, какой предлагает скандинавская детская проза, оказавшая значительное влияние на молодых российских писателей.

Как же «правильно» ответить на вопросы детей о смерти – такие мучительные, такие непонятные? Кого ж устроит примитивное объяснение: выздоровел – хорошо, умер – плохо… Рассказывая о книгах, написанных на эту тему и предлагающих множество точек зрения, я попыталась представить как можно более широкую панораму ответов. Нет одного, общего для всех произведения для детей или подростков, которое бы ответило на все вопросы, а главное, добралось бы до сердца и ума каждого ребенка, их задающего. Еще труднее предложить правильные решения всех и всяческих сложных жизненных ситуаций. Не надо ожидать, что рассказанная в какой-то книжке история вдруг – волшебным образом – все переменит и дети перестанут огорчаться, узнавая о смерти близких или домашних питомцев.

Задача хорошей книги, соприкасающейся с темой смерти, совсем не в этом, как не в этом и задача взрослых, пытающихся обсуждать трудную тему с детьми. Более того – если дети разучатся огорчаться, будет очень печально. Задача хорошей книги – научить детей сочувствию и пониманию горя окружающих и (что еще труднее) помочь им разобраться в своих собственных чувствах. Ведь тема смерти сопутствует нам с самых первых лет жизни, с первых колыбельных. Вот уже пришел серенький волчок, чтобы схватить детку за бочок, вот уже колыбелька упала с обломившейся ветки вместе с младенцем, а три мудреца отправились по морю в тазу и не вернулись – попали в грозу.

С давних пор во время празднования еврейского праздника Песах (Пасхи) детям поют песенку «Хад гадья» («Козочка»). Поют ее обычно на веселый мотив, но история-то в ней очень грустная, и служит она напоминанием о том, что никто не уйдет от смерти. Маленькую козочку, купленную ребенку в подарок, задирает свирепый кот, кота убивает собака, собаку бьет палка, палка сгорает в огне, огонь заливает вода, воду выпивает вол, вола режет мясник, за мясником приходит Ангел Смерти, а Господь отнимает карающий меч у Ангела Смерти и умерщвляет его. Конец[326].

Когда я подбирала книги для каждой главы, мне нередко приходилось (а главное, хотелось) соединять, на первый взгляд, несоединимое – классику девятнадцатого века и новейшую повесть века нынешнего, длинный подростковый роман и книжку-картинку, бестселлер, переведенный с другого языка, и произведение, написанное по-русски. И получается, что человечество не так уж сильно изменилось за относительно недолгое время существования детской литературы – тема смерти волнует детей в любом возрасте и в любой точке пространства.

Я хотела рассмотреть как можно больше книг, предназначенных для разного типа читателей, маленьких и больших, но при этом старалась учитывать возможности именно тех, кто читает по-русски. О некоторых книгах необходимо было упомянуть сразу в нескольких главах – так важны они для понимания темы смерти в литературе.

При этом огромный пласт литературы, насквозь пронизанной темой смерти, в книгу почти не вошел. Прежде всего это мир фэнтези – жанра, заслуживающего отдельного рассмотрения. Я немного подробнее останавливаюсь на произведениях этого жанра в другой своей книге – «Гадкий Утенок, Гарри Поттер и другие», посвященной «соседней» теме сиротства, поскольку без героя-сироты практически не обходится ни одно произведение в жанре фэнтези. Сколько важных сюжетов в этих текстах – опаснейшие волшебные приключения, ужасные монстры, путешествия в иные миры или иные времена.

Тема сиротства и смерти становится центральной и там, где фэнтези встречается с магическим реализмом – их в современной подростковой литературе подчас очень трудно разделить[327]. Смерть – неотъемлемая часть множества произведений в жанре фэнтези: так, в трилогии Филипа Пулмана «Темные начала» (1995–2000) «ледяной антураж» постоянно напоминает, что она всегда рядом[328]. В приквеле под названием «Книга пыли: Прекрасная дикарка» (2017), первом томе новой, еще не законченной трилогии Пулмана, смерть подкарауливает Лиру буквально с самых первых минут жизни. В дилогии «Ванго» (2010–2011) французского писателя Тимоте де Фомбеля охота за героем тоже начинается с самого раннего его детства. Вся жизнь Ванго, «принца без королевства», – это игра в прятки со смертью. О Гарри Поттере мы уже говорили… Длинный список погибших тянется из книги в книгу на протяжении всех этих историй.

Взрослые очень боятся «эскапизма» подростков, им кажется, что толстые тома фэнтези уведут детей из реального мира. Но ведь они и сами охотно читают подобную литературу и, несомненно, с удовольствием прочли бы ее в подростковом возрасте. Разница тут очевидна: в отличие от взрослого, подросток не «убегает» в пространство фэнтези, он «возвращается» к себе домой, в мир литературы, написанной специально для него, туда, где можно подумать о сложных вопросах жизни и смерти, научиться по примеру любимого героя занимать активную позицию, проиграть заранее какие-то жизненные ситуации, почувствовать, что такое ненависть и злоба, сострадание и милосердие. Все это удается сделать в рамках книги – часто гораздо раньше того момента, когда реальному подростку придется столкнуться со сложнейшими вопросами жизни и начать самому их решать[329].

Мы так и не поговорили о вампирах: уж больно неприятная (для меня) тема, – зато подростки читают и смотрят бесконечное число «вампирских» книг и сериалов – от бесконечных вариаций Дракулы до «Сумерек» в книжном или экранном исполнении. Не поговорили мы и о «страшных» книгах, и в целом о хорроре и «ужастиках», где атрибуты смерти (от савана и белых тапочек до кладбищ и привидений) встречаются на каждой странице, будь то «Жуткий детский фольклор» (1998) Эдуарда Успенского и Андрея Усачёва или кладбищенские романы Нила Геймана и Стивена Кинга.

Вырастая, дети обнаруживают, что и взрослые книги снова и снова говорят о том же самом. Жизнь и смерть! Невозможно расстаться с этой темой, такой тяжелой и вместе с тем такой влекущей. И все же, надеюсь, мы хоть немного приблизились к ответу на важный вопрос, волнующий всех – детей и взрослых: «Если не молчать о смерти – то как о ней говорить?»[330]

Эпилог

Подводя итоги

Последний же враг истребится – смерть.

Первое послание к Коринфянам апостола Павла, глава 15, стих 24

Наши взаимоотношения со смертью очень индивидуальны – в любом возрасте. Книги предлагают какие-то общие рекомендации, но все равно каждому – ребенку ли, взрослому – приходится самому отвечать на все важные вопросы, предстоит самому пройти «долиной смертной тени»[331]. Об этом песня знаменитого американского певца и музыканта Вуди Гатри, основанная на старинном негритянском спиричуэле:

You gotta walk that lonesome valley,

You gotta walk it by yourself,

Nobody here can walk it for you,

You gotta walk it by yourself.

Пройти долиной одинокой

Ты должен сам, ты должен сам,

Вместо тебя пройти не сможет

Никто, пройти ты должен сам.

И ребенку, и взрослому необходимо обрести смысл жизни, и «если смысл существует, он должен быть безусловным, таким, что его не могут убавить ни страдание, ни смерть»[332]. «Таким образом, смерть оказывается тем фоном, на котором наше бытие превращается в бытие-ответственность»[333]. А ответственность помогает преодолеть страх. И в его преодолении, в борьбе со страхом книга – отличный помощник. Да и стоит ли так бояться? Мой любимый автор К. С. Льюис, которого я уже немало цитировала в этой книге, сказал в интервью незадолго до смерти:

Мне просто смешно, когда люди в отчаянии от какой-нибудь будущей катастрофы. Разве они не знали, что рано или поздно умрут? Наверное, нет. Одна молодая девушка сказала недавно, когда разговор зашел о смерти: «Ну, когда я состарюсь, ученые что-нибудь придумают!»[334]

Мы так до сих пор ничего и не придумали, чтобы победить смерть. А вот надежда, что люди все-таки научатся принимать смерть такой, какая она есть, – неизбежной, но нормальной, – эта надежда остается. Особенно если человечеству удастся избавиться и от смертей насильственных, и от смертей случайных и победить как можно больше болезней. Тогда Смерть наконец перестанет быть врагом Жизни.

Библиография

Литература для детей и прочих читателей

Абгарян Н. Симон. М.: АСТ, 2020.

Алигьери Данте. Божественная комедия / Пер. с итал. М. Лозинского, А. Эфроса. М.: Иностранка, 2023.

Алигьери Данте. Божественная комедия Данте Алигьери / Пересказ для детей с итал. А. Блейз. М.: АСТ, 2007.

Амичис Э. де. Сердце: Записки школьника / Пер. с итал. В. Давиденковой. М.: Камея, 1993.

Амраева А. Я хочу жить. М.: Аквилегия-М, 2018.

Андерсен Х. К. Девочка со спичками / Пер. с дат. Ю. Яхниной. М.: Азбука, 2009.

Андерсен Х. К. Снежная королева. Русалочка. Дюймовочка / Пер. с дат. А. Ганзен, П. Ганзена. М.: АСТ, 2014.

Андерсен Х. К. Стойкий оловянный солдатик / Пер. с дат. А. Ганзен. М.: Лабиринт, 2022.

Ахматова А. Поэма без героя // Ахматова А. А. Поэма без героя. Стихотворения. Поэмы. Проза. М.: АСТ, 2011.

Барри Дж. Питер Пэн / Пер. с англ. И. Токмаковой. М.: Эксмо, 2004.

Баум Л. Ф. Волшебник страны Оз / Пер. с англ. О. Варшавер, Д. Псурцева, Т. Тульчинской. М.: Редакция Вилли Винки, 2020.

Белова А. Все делают это. М.: Самокат, 2018.

Бенджамин А. Доклад о медузах / Пер. с англ. О. Варшавер. М.: Самокат, 2019.

Бёрнетт Ф. Таинственный сад / Пер. с англ. А. Иванова, А. Устиновой. М.: Энас-книга, 2012.

Бирмингем М. Пособие по бессмертию для начинающих. От алхимии до аватаров / Пер. с англ. И. Филипповой. М.: Белая ворона, 2018.

Бичер-Стоу Г. Хижина дяди Тома / Пер. с англ. Н. Волжиной. М.: Эксмо, 2022.

Бляхин П. Красные дьяволята // Бляхин П., Козачинский А. Красные дьяволята. Зеленый фургон. М.: Эксмо, 2012.

Богомолов В. Иван // Богомолов В. Иван. Зося. М.: Детская литература, 2004.

Бодрова Е. Белая. Разговор через стенку больничной палаты. Ростов-на-Дону: Феникс, 2020.

Бойн Дж. Мальчик в полосатой пижаме / Пер. с англ. Е. Полецкой. М.: Фантом Пресс, 2022.

Брехт Б. Жизнь Галилея // Брехт Б. Театр. Пьесы. Статьи. Высказывания. В 5 томах. Т. 2. М.: Искусство, 1963.

Бронте Ш. Джейн Эйр / Пер. с англ. В. Станевич. М.: Эксмо, 2022.

Бронте Э. Грозовой перевал / Пер. с англ. Н. Вольпин. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2023.

Булгаков М. Мастер и Маргарита. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2023.

Буссенар Л. Капитан Сорви-голова / Пер. с фр. К. Полевого. М.: Лабиринт, 2020.

Бэббит Н. Вечный Тук / Пер. с англ. О. Блейз. М.: Розовый жираф, 2012.

Веркин Э. Облачный полк. М.: КомпасГид, 2012.

Верн Ж. Дети капитана Гранта / Пер. с фр. А. Бекетовой. М.: Лабиринт, 2021.

Верн Ж. Двадцать тысяч лье под водой / Пер. с фр. Н. Яковлевой, Е. Корш. М.: Лабиринт, 2022.

Верн Ж. Таинственный остров / Пер. с фр. Н. Немчиновой, А. Худадовой. М.: Лабиринт, 2021.

Видмарк М. Старый дом просыпается / Пер. со швед. К. Коваленко. М.: Поляндрия, 2019.

Волкова Н. Разноцветный снег // Ботева М., Волкова Н., Колпакова О. Три повести о войне. М.: КомпасГид, 2022.

Воннегут К. Дай Вам Бог здоровья, доктор Кеворкян / Пер. с англ. Т. Рожковой // Воннегут К. Пожать руку Богу. М.: АСТ, 2015.

Гайдар А. Сказка о военной тайне, о Мальчише-Кибальчише и его твердом слове. М.: Оникс, 2014.

Галлахер Б. На краю Отонаби / Пер. с англ. О. Бухиной, Г. Гимон. М.: КомпасГид, 2020.

Гемайнхарт Д. Койот Санрайз. Невероятная гонка на школьном автобусе / Пер. с англ. С. Силаковой. М.: Розовый жираф, 2020.

Гестел П. ван. Зима, когда я вырос / Пер. с нидерл. И. Михайловой. М.: Самокат, 2014.

Гольдстин Ж. Мой друг Бертольд / Пер. с фр. С. Васильевой. М.: Поляндрия, 2018.

Грин Дж. В поисках Аляски / Пер. с англ. Ю. Фёдоровой. М.: Рипол-классик, 2012.

Грин Дж. Виноваты звезды / Пер. с англ. О. Мышаковой. М.: АСТ, 2014.

Грипе М. Навозный жук летает в сумерках / Пер. со швед. М. Людковской. М.: Белая ворона, 2020.

Грэм К. Ветер в ивах / Пер. с англ. И. Токмаковой. СПб.: Качели, 2022.

Гэллико П. Томасина / Пер. с англ. Н. Трауберг. М.: Розовый жираф, 2014.

Гюго В. Отверженные. В 2 томах / Пер. с фр. М. Вахтеровой. М.: АСТ, 2023.

Даль Р. Джеймс и Чудо-Персик / Пер. с англ. Е. Суриц. М.: Самокат, 2020.

Джексон Ш. Лотерея / Пер. с англ. В. Дорогокупли. М.: АСТ, 2020.

ДиКамилло К. Удивительное путешествие кролика Эдварда / Пер. с англ. О. Варшавер. М.: Махаон, 2010.

Дожей Ф. Кто боится мумий / Пер. с фр. А. Богуславской. М.: Пешком в историю, 2022.

Доцук Д. Поход к двум водопадам. М.: Детская литература, 2016.

Дэвис Б. Остров моего дедушки / Пер. с англ. А. Поповой. М.: Поляндрия, 2019.

Дюма А. Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя / Пер. с фр. В. Вальдмана, Д. Лившиц, К. Ксаниной // Дюма А. Трилогия о мушкетерах. Полное издание в 2 томах. Т. 2. М.: Альфа-книга, 2009.

Дюма А. Двадцать лет спустя / Пер. с фр. Е. Лопыревой, Н. Рыковой. М.: Иностранка, 2022.

Дюма А. Три мушкетера / Пер. с фр. Д. Лившиц, В. Вальдмана, М. Лозинского, К. Ксаниной. М.: Иностранка, 2022.

Евдокимова Н. Конец света наступит в четверг. М.: Самокат, 2014.

Ефремов И. Туманность Андромеды / Ефремов И. Туманность Андромеды. Час быка. М.: АСТ, 2023.

Ефремов И. Час быка / Ефремов И. Туманность Андромеды. Час быка. М.: АСТ, 2023.

Жвалевский А., Пастернак Е. Минус один. М.: Время, 2018.

Жвалевский А., Пастернак Е. Пока я на краю. М.: Время, 2017.

Жвалевский А., Пастернак Е. Приквел. М.: Время, 2022.

Жвалевский А., Пастернак Е. Типа смотри короче. М.: Время, 2016.

Жуковский В. Стихотворения и баллады. М.: Детская литература, 2004.

Зальтен Ф. Бемби / Пересказ с нем. Ю. Нагибина. М.: Речь, 2017.

Зартайская И. Все бабушки умеют летать. СПб.: Качели, 2018.

Зенькова А. С горячим приветом от Фёклы. М.: КомпасГид, 2020.

Зусак М. Книжный вор / Пер. с англ. Н. Мезина. М.: Эксмо, 2014.

Ибрагимбеков М. За все хорошее – смерть. М.: Энас-книга, 2015.

Йолен Дж. Принцесса Шиповничек (1992) / Пер. с англ. Г. Гимон, О. Бухиной. М.: Книжники, 2022.

Кассиль Л. Кондуит. Швамбрания. М.: Издательский проект «А и Б», 2015.

Кассиль Л., Поляновский М. Улица младшего сына. М.: Рипол Классик, 2017.

Кейпер Ш. Бред какой-то! / Пер. с нидерл. И. Лейченко, И. Михайловой. М.: Самокат, 2021.

Керр Дж. А мама дома? / Пер. с нем. М. Аромштам. М.: Белая ворона, 2021.

Козлов С. Правда, мы будем всегда? Сказки. М.: Издательский дом Мещерякова, 2017.

Козлов С., Норштейн Ю. Ежик в тумане. М.: Красный пароход, 2021.

Коллинз С. Голодные игры / Пер. с англ. Ю. Шипулина. М.: АСТ, 2020.

Коллинз С. И вспыхнет пламя / Пер. с англ. Ю. Моисеенко. М.: АСТ, 2020.

Коллинз С. Сойка-пересмешница / Пер. с англ. Ю. Шипулина. М.: АСТ, 2021.

Конан Дойл А. Последнее дело Холмса / [Пер. с англ. И. Бернштейн, Д. Лившиц, Л. Борового и др.]. М.: Время, 2018.

Кормье Р. Шоколадная война / Пер. с англ. В. Бабкова. М.: Розовый жираф, 2012.

Короленко В. В дурном обществе // Короленко В. Повести и рассказы. М.: Художественная литература, 1986.

Крамер С. 50 дней до моего самоубийства. М.: АСТ, 2016.

Кузнецов С. Живые и взрослые. М.: Livebook, 2019.

Кузнецова Ю. Выдуманный жучок. М.: Центр Нарния, 2011.

Кузнецова Ю. Помощница ангела. М.: Центр Нарния, 2013.

Кун Н. Легенды и сказания Древней Греции и Древнего Рима. М.: Правда, 1987.

Ларсен Э. Х. Меня зовут жизнь / Пер. с норв. А. Наумовой. СПб.: Поляндрия Принт, 2021.

Ларсен Э. Х. Меня зовут смерть / Пер. с норв. А. Наумовой. СПб.: Поляндрия Принт, 2021.

Ли Х. Убить пересмешника / Пер. с англ. Р. Облонской, Н. Галь. М.: АСТ, 2022.

Лиао Дж. Звездная, звездная ночь / Пер. с англ. О. Бухиной, Г. Гимон. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2017.

Лин Г. Когда море стало серебряным / Пер. с англ. Е. Канищевой. М.: Розовый жираф, 2019.

Линдгрен А. Братья Львиное Сердце / Пер. со швед. Н. Беляковой, Л. Брауде // Линдгрен А. Полное собр. соч. в 10 томах. Т. 8. СПб.: Азбука-классика, 2003.

Линдгрен Б. Мальчик, Дядьмедведь и Птенчонок в ожидании пятницы / Пер. со швед. О. Мяэотс. М.: Махаон, 2020.

Линдгрен Б. Мальчик, Жестяной Гусь и возвращение Элефанты / Пер. со швед. О. Мяэотс. М.: Махаон, 2020.

Линдгрен Б. Мальчик, пес Рыжий и премудрости картонной школы / Пер. со швед. О. Мяэотс. М.: Махаон, 2020.

Линде Ю. Улица Ручей. Т. I. Накануне. М.: Пять четвертей, 2021.

Лир Э. Прогулка верхом / Пер. с англ. С. Маршака. М.: Детская литература, 1981.

Лоури Л. В поисках синего / Пер. с англ. С. Петрова. М.: Розовый жираф, 2015.

Лоури Л. Вестник / Пер. с англ. С. Петрова. М.: Розовый жираф, 2017.

Лоури Л. Дающий / Пер. с англ. А. Шур. М.: Розовый жираф, 2014.

Лоури Л. Исчисляя звезды / Пер. с англ. О. Бухиной, Г. Гимон. М.: Волчок, 2021.

Льюис К. С. Лев, колдунья и платяной шкаф / Пер. с англ. Г. Островской // Льюис К. С. Хроники Нарнии. М.: Космополис, 1991.

Льюис К. С. Племянник чародея / Пер. с англ. Н. Трауберг // Льюис К. С. Хроники Нарнии. М.: Космополис, 1991.

Льюис К. С. Покоритель зари / Пер. с англ. Т. Шапошниковой, Н. Трауберг // Льюис К. С. Хроники Нарнии. М.: Космополис, 1991.

Льюис К. С. Последняя битва / Пер. с англ. О. Бухиной // Льюис К. С. Хроники Нарнии. М.: Космополис, 1991.

Мазини Б. Дети в лесу / Пер. с итал. Л. Криппы. М.: Самокат, 2016.

Майер С. Сумерки / Пер. с англ. У. Сапциной. М.: АСТ, 2021.

Мартин М. Лес / Пер. с англ. И. Балахоновой. М.: Самокат, 2019.

Мартиросова М. Фотографии на память. М.: КомпасГид, 2012.

Маруки Т., Маруки И. Хиросима / Пер. с япон. Е. Байбиковой. М.: КомпасГид, 2011.

Метерлинк М. Синяя птица / Пер. с фр. Н. Любимова. М.: Художественная литература, 1972.

Метерлинк М. Синяя птица / Пересказ с фр. Л. Яхнина. М.: Малыш, 2020.

Милн А. Винни-Пух и все-все-все / Пересказ с англ. Б. Заходера. М.: АСТ, 2016.

Мурашова Е. Гвардия тревоги. М.: Волчок, 2020.

Мурашова Е. Класс коррекции. М.: Самокат, 2007.

Мурашова Е. Одно чудо на всю жизнь. М.: Центр Нарния, 2010.

Мюрай М.-О. Спаситель и сын. Сезон 3 / Пер. с фр. Н. Мавлевич. М.: Самокат, 2019.

Мюрай М.-О. Спаситель и Сын. Сезон 4 / Пер. с фр. Е. Кожевниковой, М. Кожевниковой. М.: Самокат, 2019.

Мюссо Г. После… / Пер. с фр. Л. Коротковой. М.: Geleos Publishing House, 2010.

Нагаева С., Вышинская М. Навсегда? М.: Бином Детства, 2020.

Назаркин Н. Изумрудная рыбка. Мандариновые острова. М.: Эгмонт, 2018.

Нанетти А. Мой дедушка был вишней / Пер. с итал. А. Красильщик. М.: Самокат, 2022.

Несс П. Голос монстра / Пер. с англ. Л. Самариной, С. Тихоновой. М.: Рипол-классик, 2016.

Нильсон У. Прощайте, Господин Маффин / Пер. со швед. М. Лаптевой. М.: Белая ворона, 2019.

Нильсон У. Самые добрые в мире / Пер. со швед. А. Поливановой. М.: Самокат, 2019.

Нильсон Ф. Тонкий меч / Пер. со швед. О. Мяэотс. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2019.

Ногес А., Гуриди. Парко / Пер. с исп. С. Петрова. М.: Белая ворона, 2019.

Олкотт Л. М. Сестры Марч: Маленькие женщины. Маленькие женщины замужем / Пер. с англ. А. Иванова, А. Устиновой. М.: Энас-книга, 2016.

Орлев У. Остров на Птичьей улице / Пер. с иврита Е. Байбиковой. М.: Самокат, 2020.

Паласио Р. Дж. Белая птица / Пер. с англ. Е. Кокориной. М.: Розовый жираф, 2022.

Паласио Р. Дж. Глава Джулиана / Пер. с англ. А. Красниковой. М.: Розовый жираф, 2019.

Паласио Р. Дж. Чудо / Пер. с англ. А. Красниковой. М.: Розовый жираф, 2017.

Парр М. Вафельное сердце / Пер. с норв. О. Дробот. М.: Самокат, 2012.

Патерсон К. Мост в Терабитию / Пер. с англ. Н. Трауберг. СПб.: Азбука, 2016.

Петросян М. Дом, в котором… М.: Гаятри, 2009.

Погорельский А. Черная курица. М.: Лабиринт, 2020.

Пономарёва С., Пономарёв Н. Боишься ли ты темноты? М.: Центр Нарния, 2010.

Поттер Б. Всё о кролике Питере / Пер. с англ. И. Токмаковой, В. Лунина. М.: АСТ, 2022.

Поттер Э. Поллианна / Пер. с англ. А. Иванова и А. Устиновой. М.: Ангстрем, 1994.

Пулман Ф. Книга пыли: Прекрасная дикарка / Пер. с англ. А. Блейз, А. Осипова. М.: АСТ, 2018.

Пулман Ф. Северное сияние / Пер. с англ. В. Голышева. М.: АСТ, 2020.

Пулман Ф. Чудесный нож / Пер. с англ. В. Бабкова. М.: АСТ, 2020.

Пулман Ф. Янтарный телескоп / Пер. с англ. В. Голышева, В. Бабкова. М.: АСТ, 2023.

Пушкин А. Сказка о золотом петушке. СПб.: Качели, 2018.

Пушкин А. Сказка о мертвой царевне и семи богатырях. М.: Малыш, 2022.

Пушкин А. Сказка о царе Салтане. М.: Малыш, 2022.

Ремарк Э. М. Жизнь взаймы / Пер. с нем. М. Рудницкого. М.: АСТ, 2018.

Рихтер Ю. Щучье лето / Пер. с нем. С. Городецкого. М.: КомпасГид, 2013.

Родари Дж. Путешествие Голубой Стрелы / Пер. с итал. Ю. Ермаченко. М.: Дом, 1994.

Розофф М. Джастин Кейс / Пер. с англ. М. Сарабьяновой. М.: Белая ворона, 2018.

Розофф М. Как я теперь живу / Пер. с англ. О. Бухиной, Г. Гимон. М.: Белая ворона, 2017.

Романовская Л. Удалить эту запись? М.: Самокат, 2019.

Рот В. Весь Дивергент / Пер. с англ. А. Килановой, М. Новыша, С. Резник. М.: Эксмо, 2019.

Роулинг Дж. К. Гарри Поттер и философский камень[335] / Пер. с англ. М. Спивак. М.: Махаон, 2021.

Роулинг Дж. К. Гарри Поттер и Тайная комната / Пер. с англ. М. Спивак. М.: Махаон, 2022.

Роулинг Дж. К. Гарри Поттер и узник Азкабана / Пер. с англ. М. Спивак. М.: Махаон, 2022.

Роулинг Дж. К. Гарри Поттер и Кубок Огня / Пер. с англ. М. Спивак. М.: Махаон, 2022.

Роулинг Дж. К. Гарри Поттер и Орден Феникса / Пер. с англ. М. Спивак. М.: Махаон, 2022.

Роулинг Дж. К. Гарри Поттер и Принц-полукровка / Пер. с англ. М. Спивак, М.: Махаон, 2022.

Роулинг Дж. К. Гарри Поттер и Дары Смерти / Пер. с англ. М. Спивак. М.: Махаон, 2022.

Рудашевский Е. Здравствуй, брат мой Бзоу! М.: КомпасГид, 2017.

Рупасова М. Все в сад. М.: АСТ, 2016.

Рупасова М. Где растут бабули. М.: Малыш, 2021.

Рупасова М. Дедушка, ты гдедушка. М.: Малыш, 2020.

Рупасова М. С неба падали старушки. М.: Малыш, 2018.

Сабитова Д. Где нет зимы. М.: Самокат, 2011.

Савит Г. Путь домой. / Пер. с англ. Г. Гимон, О. Бухиной. М.: Книжники, 2024

Сарамаго Ж. Перебои в смерти / Пер. с португ. А. Богдановского. М.: Эксмо, 2006.

Селзник Б. Мир, полный чудес / Пер. с англ. Т. Зюликовой. М.: АСТ, 2014.

Селзник Б. Хранитель времени / Пер. с англ. С. Чулковой. М.: Астрель, 2012.

Сент-Экзюпери А. де. Маленький принц / Пер. с фр. Н. Галь. М.: Эксмо, 2021.

Сетон-Томпсон Э. Жизнь серого медведя / Пер. с англ. Н. Чуковского. М.: Детская литература, 2020.

Сильверстайн Ш. Щедрое дерево / Пер. с англ. М. Дубровской. М.: Мелик-Пашаев, 2018.

Сиротин Д. Родинка на щеке. М.: Волчок, 2020.

Спири Й. Хайди, или Волшебная долина / Пер. с нем. Е. Вильмонт. СПб.: Качели, 2020.

Стальфельт П. Книга о любви. Пер. со швед. М. Людковской, Г. Гриднева. М.: Мир Детства Медиа, 2008.

Стальфельт П. Книга о смерти / Пер. со швед. М. Людковской. М.: Мир Детства Медиа, 2007.

Старк У. Звезда по имени Аякс / Пер. со швед. М. Людковской. М.: Мир Детства Медиа, 2009.

Старк У. Моя сестренка – ангел / Пер. со швед. О. Мяэотс. М.: Центр Нарния, 2007.

Старк У. Чудаки и зануды / Пер. со швед. О. Мяэотс. М.: Самокат, 2010.

Стендиш А. Всё из-за тебя, Итан / Пер. с англ. А. Манухина. М.: КомпасГид, 2021.

Стругацкий А., Стругацкий Б. Хромая судьба. М.: АСТ, 2020.

Сутеев В. Весной // Сутеев В. Забавные истории. М.: АСТ, 2008.

Сэлинджер Дж. Д. Над пропастью во ржи / Пер. с англ. Р. Райт-Ковалёвой. СПб.: Кристалл, 2001.

Тидель Ю. Звезды светят на потолке / Пер. со швед. С. Стародубцевой. М.: Мир Детства Медиа, 2011.

Толкин Дж. Р. Р. Властелин колец. Возвращение короля / Пер. с англ. В. Муравьёва, А. Кистяковского. М.: АСТ, 2020.

Толкин Дж. Р. Р. Властелин колец. Две твердыни / Пер. с англ. В. Муравьёва, А. Кистяковского. М.: АСТ, 2020.

Толкин Дж. Р. Р. Властелин колец. Хранители кольца / Пер. с англ. В. Муравьёва. М.: АСТ, 2021.

Торо Г. дель, Функе К. Лабиринт Фавна / Пер. с англ. М. Лахути. М.: Азбука, 2021.

Трэверс П. Мэри Поппинс с Вишневой улицы / Пер. с англ. М. Литвиновой. М.: Росмэн, 2014.

Тургенев И. С. Муму. М.: Издательский дом Мещерякова, 2017.

Уайльд О. Кентервильское привидение / Пер. с англ. Ю. Кагарлицкого // Уайльд О. Сказки. М.: Детская литература, 2004.

Уайт Э. Б. Паутинка Шарлотты / Пер. с англ. Ю. Шор. М.: Азбука, 2017.

Уильямс М. Плюшевый заяц, или Как игрушки становятся настоящими / Пер. с англ. Е. Канищевой. М.: Розовый жираф, 2011.

Улицкая Л. [336] Веселые похороны. М.: Редакция Елены Шубиной, 2018.

Улицкая Л. Дочь Бухары // Улицкая Л. Бедные родственники. М.: Астрель, 2012.

Улицкая Л. Лестница Якова. М.: Редакция Елены Шубиной, 2022.

Успенский Э., Усачёв А. Жуткий детский фольклор. М.: Росмэн, 1998.

Финн. Мистер Бог, это Анна / Пер. с англ. О. Бухиной. Одесса: Два Слона, 1997.

Фоер Дж. С. Жутко громко и запредельно близко / Пер. с англ. В. Арканова. М.: Эксмо, 2007.

Фольман А., Франк А. Дневник Анны Франк. Графическая версия / Пер. с англ. М. Скаф, пер. с нидерл. С. Белокриницкой, М. Новиковой. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2019.

Фомбель Т. де. Ванго. Книга 1. Между небом и землей / Пер. с фр. И. Волевич, Ю. Рац. М.: КомпасГид, 2014.

Фомбель Т. де. Ванго. Книга 2. Принц без королевства / Пер. с фр. И. Волевич, Ю. Рац. М.: КомпасГид, 2016.

Франк А. Дневник Анны Франк / Пер. с нидерл. Р. Райт-Ковалёвой. М.: Т8, 2023.

Франк А. Убежище. Дневник в письмах / Пер. с нидерл. С. Белокриницкой, М. Новиковой. М.: Текст, 2019.

Фрид А. А дедушка в костюме? / Пер. с нем. К. Перовой. М.: КомпасГид, 2024.

Функе К. Чернильная кровь / Пер. с нем. М. Сокольской. М.: Махаон, 2012.

Функе К. Чернильная смерть / Пер. с нем. М. Сокольской. М.: Махаон, 2012.

Функе К. Чернильное сердце / Пер. с нем. А. Кряжимской, Н. Кушнира, Н. Хакимова. М.: Махаон, 2012.

Хайнрих Ф.-О. Удивительные приключения Маулины Шмитт. Часть 1. Мое разрушенное королевство / Пер. с нем. В. Комаровой. М.: Само кат, 2016.

Хайнрих Ф.-О. Удивительные приключения Маулины Шмитт. Часть 2. В ожидании чуда / Пер. с нем. В. Комаровой. М.: Самокат, 2017.

Хайнрих Ф.-О. Удивительные приключения Маулины Шмитт. Часть 3. Конец вселенной / Пер. с нем. В. Комаровой. М.: Самокат, 2018.

Хаксли О. О дивный новый мир / Пер. с англ. О. Сороки. М.: АСТ, 2023.

Харебова В. Я знаю каждую минуту. М.: Абрикобус, 2021.

Хинтон С. Е. Изгои / Пер. с англ. А. Завозовой. М.: Livebook, 2021.

Хольцварт В., Эрльбрух В. Маленький крот, который хотел знать, кто наделал ему на голову / Пер. с нем. О. Винокуровой. М.: Мелик-Пашаев, 2014.

Чарская Л. Записки институтки. М.: Т8, 2022.

Чуковский К. Федорино горе. М.: Малыш, 2021.

Шварц Е. Обыкновенное чудо // Шварц Е. Избранное. СПб.: Кристалл, 1998.

Шекспир У. Ромео и Джульетта / Пер. с англ. Б. Пастернака. М.: Издательский дом Мещерякова, 2017.

Шмитт Э.-Э. Оскар и Розовая Дама / Пер. с фр. Г. Соловьёвой. СПб.: Азбука-классика, 2005.

Эко У. Имя розы / Пер. с итал. Е. Костюкович. М.: Corpus, 2022.

Эшер Дж. Тринадцать причин почему / Пер. с англ. М. Балабановой. М.: АСТ, 2022.

Яковлева Ю. Краденый город. М.: Самокат, 2017.

Якунина М. Восьмерка. Дорогая Рита. М.: АСТ, 2022.

Ямото К. Друзья / Пер. с япон. Е. Байбиковой. М.: КомпасГид, 2018.

Янош. Письмо для тигра / Пер. с нем. А. Ярина. М.: Мелик-Пашаев, 2012.

Яснов М. Собиратель сосулек. М.: Самокат, 2019.

Gratz A. Ban This Book. New York: Starscape, 2017.

Ringtved G. Cry, Heart, But Never Break / Trans. from Danish by R. Moulthrop. New York: Enchanted Lion Books, 2019.

Исследования литературы

Аромштам М. Как примирить жизнь со смертью // Папмамбук. 01.04.2019 (https://www.papmambook.ru/articles/3657/).

Аромштам М. Какашки в детской литературе // Папмамбук. 20.09.2012 (https://www.papmambook.ru/articles/321/).

Аромштам М. Не бойся, малыш! или Короткая сказка о смерти // Папмамбук. 05.04.2021 (https://www.papmambook.ru/articles/4474/).

Аромштам М. Нужны ли детям книги о смерти. Часть первая // Папмамбук. 25.03.2014 (https://www.papmambook.ru/articles/970/).

Аромштам М. Нужны ли детям книги о смерти. Часть вторая // Папмамбук. 31.03.2014 (https://www.papmambook.ru/articles/1001/).

Асонова Е. Табу или не табу – вот в чем вопрос! // Детские чтения. 2020. № 17 (1). С. 320–333.

Асонова Е. Четыре открытки о Революции // Детские чтения. 2018. № 12 (2). С. 445–452.

Асонова Е., Бухина О. Феминизм в современной русской детской литературе, или как перевести на английский слово «авторка» // Уральский филологический вестник. 2022. № 3. С. 123–139.

Балина М. Об оторванных лапах, забытых игрушках и эмоциональном взрослении в поэзии Агнии Барто // Электрон. публ. Института русской литературы (http://lib2.pushkinskijdom.ru/Media/Default/PDF/ Sborniki/Commentarii%20litterarum/21_%D0%91%D0%B0%D0 % BB%D0%B8%D0%BD%D0%B0.PDF).

Берту Э., Элдеркин С. Книга как лекарство для детей / Пер. с англ. Е. Колябиной, Е. Фельдман. М.: Синдбад, 2021.

Бухина О. Гадкий Утенок, Гарри Поттер и другие. Путеводитель по детским книгам о сиротах. М.: КомпасГид, 2016.

Бячкова В. Смерть ребенка как сюжетный ход в викторианском романе // Вестник Пермского университета. Российская и зарубежная филология. 2019. Том 11. Вып. 3. С. 9–110.

Дробот О. Подросток устроен как мультиварка. О скандинавских книгах, цензуре для детей и пьющих родителях // СибФМ. 19.05.2017 (https://sib.fm/interviews/2017/05/19/podrostok-ustroen-kak-multivarka).

Зверева Т. «Облачный полк» Эдуарда Веркина: между фотографией и картиной // Уральский филологический вестник. 2016. № 3. С. 216–222.

Игнатова И. Отличительные черты молодежной антиутопии как жанра художественной литературы (на примере трилогии С. Коллинз «The Hunger Games») // Российский гуманитарный журнал. 2015. № 4 (6). С. 440–451.

Костюхина М. Игрушка в детской литературе. СПб.: Алетейя, 2008.

Красильников Р. Танатологические мотивы в художественной литературе. М.: Языки славянской культуры, 2015.

Лану А., Херолд К., Бухина О. Прощание с коммунизмом: детская и подростковая литература в современной России (1991–2017) / пер. с англ. О. Бухиной. М.: Новое литературное обозрение, 2024.

Лекаревич Е. Масскульт для подростков: жанр антиутопии // Детские чтения. 2016. № 9 (1). С. 135–151.

Мустафина И. Интервью с Андреем Жвалевским и Евгенией Пастернак // Союзное Вече. 56 (701). 14.12.2016 (https://www.souzveche.ru/articles/culture/34643/).

Мяэотс О. Война как игра // Детские чтения. 2015. № 8 (2). С. 104–123.

Мяэотс О. Критика детской литературы в России в годы Первой мировой войны (По материалам журналов «Новости детской литературы» и «Что и как читать детям») // Детские чтения. 2016. № 10 (2). С. 136–160.

Тибонье Л. Великая Отечественная война в современной русской детской литературе: в поисках альтернативы // Детские чтения. 2020. № 17 (1). С. 144–166.

Apseloff M. F. Death in Adolescent Literature: Suicide // Children’s Literature Association Quarterly. Winter 1991. Vol 16. № 4. P. 234–238.

Baring-Gould W. S., Baring-Gould C. The Annotated Mother Goose. New York: Bramhall House, 1962.

Booker C. The Seven Basic Plots: Why We Tell Stories. London and New York: Continuum, 2004.

Bukhina O. Magical Realism and Images of Death in Contemporary Russian Prose for Young Readers // Filoteknos. 2015. Vol. 5. P. 136–150.

Butler F. Death in Children’s Literature // Children’s Literature. 1972. Vol. 1. P. 104–124.

Chaston J. D. The Other Deaths in Bridge to Terabithia // Children’s Literature Association Quarterly. Winter 1999. Vol. 16. № 4. P. 238–241.

Clement L. D., Jamali L. Global Perspectives on Death in Children’s Literature. Edited by L. D. Clement and L. Jamali. London: Routledge, 2016.

Corr C. A. An Annotated Bibliography of Death-Related Books for Children and Adolescents // Literature and Medicine. Spring 2002. Vol. 21. № 1. P. 147–174.

Garcha R., Crosetto A. Death, Loss, and Grief in Literature for Youth: A Selective Annotated Bibliography for K‑12. Lanham, MD: Scarecrow Press, 2012.

Gibson L. R., Zaidman L. M. Death in Children’s Literature: Taboo or Not Taboo? // Children’s Literature Association Quarterly. Winter 1991. Vol. 16. № 4. P. 232–234.

Handy B. Wild Things: The Joy of Reading Children’s Literature as an Adult. New York: Simon & Schuster, 2017.

Lanoux A., Herold K., Bukhina O. Growing Out of Communism: Russian Literature for Children and Teens, 1991–2017. Brill-Schöningh, 2022.

Lundgren B. S., Houseman C. A. Banishing Death: The Disappearance of the Appreciation of Mortality // OMEGA. 2010. Vol. 61. № 3. P. 223–249.

Metcalf E.-M. Leap of Faith in Astrid Lindgren’s Brothers Lionheart // Children’s Literature. 1995. Vol. 23. P. 165–178.

Richards A. Stepping into the dark: mourning in Astrid Lindgren’s The brothers Lionheart // Barnboken. 2007. Vol. 30. № 1–2. P. 66–74.

Sadler D. «Grandpa Died Last Night»: Children’s Books about the Death of Grandparents // Children’s Literature Association Quarterly. Winter 1991. Vol. 16. № 4. P. 246–250.

Slany K. Śmierć w literaturze dziecięcej i młodzieżowej. Pod redakcją Katarzyny Slany. Warszawa: SBP, 2018.

Smith K. C. Forum: Trauma and Children’s Literature // Children’s Literature. 2005. Vol. 33. P. 115–119.

Trites R. S. Literary Conceptions of Growth: Metaphors and Cognition in Adolescent Literature. Amsterdam and Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2014.

История, философия, психология и культурологические исследования

Антоний, Митрополит Сурожский. Материя и дух. Смерть / Пер. с англ. М. Майданович и Т. Майданович // Антоний, Митрополит Сурожский. Труды. М.: Практика, 2002.

Архипова А., Волкова М., Кирзюк А. и др. «Группы смерти»: от игры к моральной панике. М.: Исследовательская группа «Мониторинг актуального фольклора», 2017.

Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке / Пер. с фр. В. Бабинцева и Я. Старцева. Екатеринбург: Изд. Урал. университета, 1999.

Арьес Ф. Человек перед лицом смерти / Пер. с фр. В. Ронина. Тюмень: ИП Сайфуллин Т. А., 2021.

Даути К. Когда дым застилает глаза. Провокационные истории о своей любимой работе от сотрудника крематория / Пер. с англ. К. Банникова. М.: Бомбора, 2021.

Даути К. Съест ли меня моя кошка? И другие животрепещущие вопросы о смерти / Пер. с англ. Е. Соловьёвой. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2021.

Даути К. Уйти красиво. Удивительные похоронные обряды разных стран / Пер. с англ. К. Дементьевой. М.: Бомбора, 2020.

Кюблер-Росс Э. О смерти и умирании / Пер. с англ. В. Баканова. М.: АСТ, 2022.

Лакирев А. Почему Бог выбрал эту обезьяну. Ridero, 2021.

Льюис К. С. Исследуя скорбь / Пер. с англ. С. Панич // Христианос XVI. Рига: ФИАМ, 2007. С. 110–134.

Льюис К. С. Кружной путь, или Блуждания паломника / Пер. с англ. Н. Трауберг. М.: Эксмо, 2011.

Льюис К. С. Расторжение брака / Пер. с англ. Н. Трауберг. М.: АСТ, 2020.

Мазин В. Основания некропрактики // Неприкосновенный запас. 2017. № 1 (111). С. 148–161.

Моуди Р. Жизнь после жизни. Исследование феномена продолжения жизни после смерти тела // Моуди Р. Жизнь до жизни. Жизнь после жизни. Киев: София, 1994.

Мохов С. Археология русской смерти. Этнография похоронного дела. М.: Common place, 2021.

Мохов С. История смерти. Как мы боремся и принимаем. М.: Индивидуум, 2020.

Платон. Федон / Пер. с древнегреч. С. Жебелёва // Полное собр. творений Платона в 15 т. Т. 1. Диалоги. Петербург: Академия, 1923.

Соколова А. Новому человеку – новая смерть? Похоронная культура раннего СССР. М.: Новое литературное обозрение, 2022.

Уминский А., Улицкая Л., Федермессер Н. Зачем жить, если есть смерть // Правмир. 20.11.2015 (https://www.pravmir.ru/zachem-zhit-esli-est-smert-protoierey-aleksiy-uminskiy-lyudmila-ulitskaya-i-nyuta-federmesser/).

Франкл В. Воля к смыслу / Пер. с нем. Л. Сумм. М.: Альпина нон-фикшн, 2018.

Франкл В. О смысле жизни / Пер. с нем. Л. Сумм. М.: Альпина нон-фикшн, 2022.

Фрейд З. В духе времени о войне и смерти / Пер. с нем. А. Боровикова // Фрейд З. Собр. соч. в 10 т. Т. 9. М.: СТД, 2007.

Фрейд З. Введение в психоанализ. Лекции / Пер. с нем. Г. Барышниковой. СПб.: Питер, 2022.

Фрейд З. Мы и смерть / Пер. с нем. Е. Баевской // Рязанцев С. Танатология – наука о смерти. СПб.: Издат. ВЕИП, 1994.

Фрейд З. По ту сторону принципа наслаждения / Пер. с нем. Л. Голлебаха, М. Вульфа, В. Поремского. СПб.: Пальмира, 2018.

Хапаева Д. Занимательная смерть / Пер. с англ. Д. Ускова и Л. Житковой. М.: Новое литературное обозрение, 2020.

Conner M. Nightmare Consumption: On Dina Khapaeva’s The Celebration of Death in Contemporary Culture // Los Angeles Review of Book. 31.10.2017 (https://lareviewofbooks.org/article/nightmare-consumption-on-dina-khapaevas-the-celebration-of-death-in-contemporary-culture/).

Jones E. Science fiction builds mental resiliency in young readers // The Conversation. 11.05.2020 (https://theconversation.com/science-fiction-builds-mental-resiliency-in-young-readers‑135513?fbclid=IwAR2DwdX4fwEGCvZZmofrNQzB2qbkLmM00XsJrjsCYebnJus1MUMiHj0Hs9A).

Фильмография

«Бемби», реж. Уолт Дисней (1942).

«Виноваты звезды», реж. Джош Бун (2014).

«Властелин колец: Братство кольца», реж. Питер Джексон (2001).

«Властелин колец: Возвращение короля», реж. Питер Джексон (2003).

«Властелин колец: Две крепости», реж. Питер Джексон (2002).

«Воровка книг», реж. Брайан Персивал (2013).

«Голос монстра», реж. Хуан Антонио Байона (2016).

«Двухсотлетний человек», реж. Крис Коламбус (1999).

«Жутко громко и запредельно близко», реж. Стивен Долдри (2011).

«Иваново детство», реж. Андрей Тарковский (1962).

«Индеец в шкафу», реж. Фрэнк Оз (1995).

«История игрушек», реж. Джон Лассете (1995).

«Каждый за себя, а Бог против всех», реж. Вернер Херцог (1974).

«Лабиринт Фавна», реж. Гильермо дель Торо (2006).

«Маленькие женщины», реж. Джордж Кьюкор (1933).

«Маленькие женщины», реж. Грета Гервиг (2019).

«Мальчик в полосатой пижаме», реж. Марк Херман (2008).

«Мир, полный чудес», реж. Тод Хейнс (2017).

«Ночь в музее», реж. Шон Леви (2006).

«Плезантвиль», реж. Гэри Росс (1998).

«Посвященный», реж. Филлип Нойс (2014).

«Призрачная красота», реж. Дэвид Френкель (2016).

«Тайна Коко», реж. Ли Анкрич и Эдриан Молина (2017).

«Франкенвинни», реж. Тим Бёртон (2012).

«Хранитель времени», реж. Мартин Скорсезе (2011).

«Чудо», реж. Стивен Чбоски (2017)

Примечания

1

Линде Ю. Улица Ручей. Том I. Накануне. М.: Пять четвертей, 2021. С. 468. Это, конечно, «взрослый голос», формулировка скорее писателя, чем ребенка-героя, но тем не менее очень точная.

2

Об этом пишет Кристофер Букер в своей книге «Семь основных сюжетов: почему мы рассказываем истории». Первым из упоминаемых им сюжетов является «победа над чудовищем», то есть, по Букеру, победа над смертью. См.: Booker C. The Seven Basic Plots: Why We Tell Stories. London and New York: Continuum, 2004. P. 45.

3

См. предисловие Уильяма С. Баринга-Гулда и Сейл Баринг-Гулд к книге «Сказки Матушки Гусыни с примечаниями». Baring-Gould W. S., Baring-Gould C. The Annotated Mother Goose. New York: Bramhall House, 1962. P. 20.

4

Благодарю за эту мысль, за долгие годы дружбы и за многолетнее сотрудничество Анну Годинер.

5

Бухина О. Гадкий Утенок, Гарри Поттер и другие. Путеводитель по детским книгам о сиротах. М.: КомпасГид, 2016.

6

Бронте Ш. Джейн Эйр / Пер. с англ. В. Станевич. М.: Эксмо, 2022. С. 99.

7

Там же, с. 7.

8

Жуковский В. Сельское кладбище («Уже бледнеет день, скрываясь за горою…») / Стихотворения и баллады. М.: Детская литература, 2004. С. 28. Элегия эта – перевод стихотворения Томаса Грея.

9

Впервые пьеса была поставлена К. С. Станиславским в Московском художественном театре в 1908 году и с тех пор не сходит со сцены более ста лет.

10

Платон. Федон / Пер. с древнегреч. С. Жебелёва. // Полное собрание творений Платона в 15 т. Т. 1. Диалоги. Петербург: Академия, 1923. С. 132.

11

Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке / Пер. с франц. В. Бабинцева и Я. Старцева. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 1999; Арьес Ф. Человек перед лицом смерти / Пер. с франц. В. Ронина. Тюмень: ИП Сайфуллин Т. А., 2021.

12

К сожалению, мне неизвестно, кем сделан этот прекрасный перевод.

13

Ронин В. От переводчика // Арьес Ф. Человек перед лицом смерти. С. 9.

14

Существует пересказ «Божественной комедии» для детей в переводе на русский язык: Божественная комедия Данте Алигьери / Пересказ для детей с итал. А. Блейз. М.: АСТ, 2007.

15

Кун Н. Легенды и сказания Древней Греции и Древнего Рима. М.: Правда, 1987. С. 25–26.

16

Лакирев А. Почему Бог выбрал эту обезьяну. Ridero, 2021. С. 293.

17

Подробнее о раскрытии темы смерти во взрослой литературе, особенно в литературе Серебряного века, можно прочесть в монографии Романа Красильникова «Танатологические мотивы в художественной литературе» (М.: Языки славянской культуры, 2015).

18

Аромштам М. Нужны ли детям книги о смерти. Часть первая // Папмамбук. 25.03.2014 (https://www.papmambook.ru/articles/970/).

19

Фрейд З. В духе времени о войне и смерти / Пер. с нем. А. Боровикова // Фрейд З. Собр. соч. в 10 т. Том 9. М.: СТД, 2007. С. 49.

20

Первыми, еще до Фрейда, о влечении к смерти заговорили австрийский психиатр Вильгельм Штекель (1868–1940) и, в своей докторской диссертации, Сабина Шпильрейн (1885–1942), российский психоаналитик, ученица Карла Юнга. Сам термин «танатос», скорее всего, был предложен Штекелем и впрямую ни в работах Шпильрейн, ни в работах Фрейда не употребляется. Зигмунд Фрейд (1856–1939) подробно говорит о влечении к смерти в нескольких своих произведениях: «Мы и смерть» (1915); «По ту сторону принципа наслаждения» (1920); «Продолжение лекций по введению в психоанализ» (1933). В подростковой литературе тема тяги к смерти нередка; это один из важнейших мотивов книги Мариам Петросян «Дом, в котором…» (М.: Гаятри, 2009); смотри «Гадкий Утенок, Гарри Поттер и другие». С. 126–128.

21

Фрейд З. Мы и смерть / Пер. с нем. Е. Баевской // Рязанцев С. Танатология – наука о смерти. СПб.: Издательство ВЕИП, 1994. С. 25.

22

Моуди Р. Жизнь после жизни. Исследование феномена продолжения жизни после смерти тела // Жизнь до жизни. Жизнь после жизни. Киев: София, 1994. С. 228.

23

Кюблер-Росс Э. О смерти и умирании / Пер. с англ. В. Баканова. М.: АСТ, 2022.

24

Франкл В. Воля к смыслу / Пер. с нем. Л. Сумм. М.: Альпина нон-фикшн, 2018. С. 91.

25

Там же, с. 188.

26

Благодарю за эту мысль и пример, а также за многие полезные разговоры на эту тему Марину Аромштам.

27

Антоний, Митрополит Сурожский. Материя и дух. Смерть / Пер. с англ. М. Майданович и Т. Майданович // Антоний, Митрополит Сурожский. Труды. М.: Практика, 2002. С. 69–70.

28

О том, какие детские книги могут пригодиться в какой трудной ситуации, рассказывается в книге Эллы Берту и Сьюзан Элдеркин «Книга как лекарство для детей» (пер. с англ. Е. Колябиной и Е. Фельдман. М.: Синдбад, 2021), где затронуты и тема смерти, и связанные с нею страхи: смертельной болезни, смерти близкого человека, смерти домашнего животного. Многие книги, включенные Берту и Элдеркин в каждую из этих категорий, обсуждаются ниже.

29

Благодарю Екатерину Асонову за эту невероятно важную мысль, за многолетнее сотрудничество и дружбу.

30

Керр Дж. А мама дома? / Пер. с нем. М. Аромштам. М.: Белая ворона, 2021. С. 95.

31

Бячкова В. Смерть ребенка как сюжетный ход в викторианском романе // Вестник Пермского университета. Российская и зарубежная филология. 2019. Том 11. Вып. 3. С. 106–107. См. также: Lundgren B. S., Houseman C. A. Banishing Death: The Disappearance of the Appreciation of Mortality // OMEGA. 2010. Vol. 61. № 3. P. 223–249.

32

Асонова Е. Табу или не табу – вот в чем вопрос! // Детские чтения. 2020. № 17 (1). С. 326. См. также: Gibson L. R., Zaidman L. M. Death in Children’s Literature: Taboo or Not Taboo? // Children’s Literature Association Quarterly. Winter 1991. Vol. 16. № 4. P. 232–234.

33

Дробот О. Подросток устроен как мультиварка. О скандинавских книгах, цензуре для детей и пьющих родителях // СибФМ. 19.05.2017 (https://sib.fm/interviews/2017/05/19/podrostok-ustroen-kak-multivarka).

34

Асонова Е., Бухина О. Феминизм в современной русской детской литературе, или как перевести на английский слово «авторка» // Уральский филологический вестник. 2022. № 3. С. 126.

35

Аромштам М. Нужны ли детям книги о смерти. Часть первая // Папмамбук. 25.03.2014 (https://www.papmambook.ru/articles/970/).

36

Аромштам М. Не бойся, малыш! или Короткая сказка о смерти // Папмамбук. 05.04.2021 (https://www.papmambook.ru/articles/4474/). См. также: Аромштам М. Нужны ли детям книги о смерти. Часть вторая // Папмамбук. 31.03.2014 (https://www.papmambook.ru/articles/1001/); Аромштам М. Как примирить жизнь со смертью // Папмамбук. 01.04.2019 (https://www.papmambook.ru/articles/3657/).

37

Законодательство РФ требует от нас указания, что Л. Е. Улицкая признана иностранным агентом.

38

Зачем жить, если есть смерть – Протоиерей Алексий Уминский, Людмила Улицкая и Нюта Федермессер // Правмир. 20.11.2015

39

Полезные исследования на тему смерти и детской литературы: сборник статей (по-польски) под редакцией Катарины Сланы, Slany K. Śmierć w literaturze dziecięcej i młodzieżowej [Смерть в литературе для детей и подростков]. Pod redakcją Katarzyny Slany. Warszawa: SBP, 2018; по-английски: сборник статей под редакцией Лесли Клемент и Лейли Джамали, Global Perspectives on Death in Children’s Literature [Представления о смерти в детской литературе разных стран]. Edited by L. D. Clement and L. Jamali. London: Routledge, 2016; библиографический сборник Раджиндера Гарчи и Элис Кросетто, Garcha R., Crosetto A. Death, Loss, and Grief in Literature for Youth: A Selective Annotated Bibliography for K‑12 [Смерть, утрата и горе в молодежной литературе: избранная библиография книг для дошкольников и школьников]. Lanham, MD: Scarecrow Press, 2012. См. также: Corr C. A. An Annotated Bibliography of Death-Related Books for Children and Adolescents // Literature and Medicine. Spring 2002. Vol. 21. № 1. P. 147–174; Butler F. Death in Children’s Literature // Children’s Literature. 1972. Vol 1. P. 104–124.

40

Trites R. S. Literary Conceptions of Growth: Metaphors and Cognition in Adolescent Literature. Amsterdam and Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 2014.

41

Хапаева Д. Занимательная смерть / Пер. с англ. Д. Ускова и Л. Житковой. М.: Новое литературное обозрение, 2020. С. 20.

42

Сетон-Томпсон Э. Жизнь серого медведя / Пер. с англ. Н. Чуковского. М.: Детская литература, 2020. С. 115.

43

Сутеев В. Весной // Забавные истории. М.: АСТ, 2008.

44

Мартин М. Лес / Пер. с англ. И. Балахоновой. М.: Самокат, 2019.

45

Здесь и далее решение автора писать полностью подписи к цитатам из Священного Писания, потому что не все наши читатели знакомы с каноническим сокращением таких подписей. По правилам полагается подписывать так: 1 Кор. 13:4–7.

46

Подростки постоянно читают книги и смотрят сериалы, где тесно переплелись темы любви и смерти, например серию романов «Сумерки» (2005–2020) Стефани Майер и их многочисленные кинопереложения.

47

Сент-Экзюпери А. де. Маленький принц / Пер. с франц. Н. Галь. М.: Эксмо, 2021. С. 151.

48

Олкотт Л. М. Маленькие женщины замужем / Пер. с англ. А. Иванова и А. Устиновой // Сестры Марч. М.: Энас-книга, 2016. С. 439. По книге Олкотт снято восемь фильмов, включая сериалы и анимации, от фильма Джорджа Кьюкора (1933) до фильма Греты Гервиг (2019).

49

Короленко В. В дурном обществе // Повести и рассказы. М.: Художественная литература, 1986. С. 127.

50

Было бы очень интересно подробнее остановиться на том, как этот наиважнейший вопрос обсуждается, например, в буддизме; одно из «пяти напоминаний» в той форме, в какой его излагает знаменитый вьетнамский буддистский монах и автор многих книг Тит Нат Хан, гласит: «Смерть заложена во мне природой. Я не могу избежать смерти». Но детские книги, которые основаны на этих представлениях о мире, выходят за рамки нашего обсуждения.

51

Патерсон К. Мост в Терабитию / Пер. с англ. Н. Трауберг. СПб.: Азбука, 2016. С. 128.

52

Там же, с. 133.

53

См. также: Chaston J. D. The Other Deaths in Bridge to Terabithia // Children’s Literature Association Quarterly. Winter 1999. Vol. 16. № 4. P. 238–241.

54

Патерсон К. Мост в Терабитию. С. 142.

55

Финн. Мистер Бог, это Анна / Пер. с англ. О. Бухиной. Одесса: Два Слона, 1997. С. 187. Книга выходила также в России под названием «Здравствуйте, мистер Бог, это Анна» (пер. с англ. А. Осипова. М.: Рипол-Классик, 2016). Цит. здесь и далее по одесскому изданию.

56

Финн. Мистер Бог, это Анна. С… 244.

57

Gratz A. Ban This Book. New York: Starscape, 2017. Книга эта еще не переведена на русский язык; я привожу обе цитаты в своем переводе.

58

Здесь и далее написание имен героев Поттерианы приводится по переводам М. Спивак.

59

Роулинг Дж. К. Гарри Поттер и философский камень / Пер. с англ. М. Спивак. М.: Махаон, 2021. С. 431.

60

Лин Г. Когда море стало серебряным / Пер. с англ. Е. Канищевой. М.: Розовый жираф, 2019. С. 221, 458.

61

Франкл В. О смысле жизни / Пер. с нем. Л. Сумм. М.: Альпина нон-фикшн, 2022. С. 50.

62

Бэббит Н. Вечный Тук / Пер. с англ. О. Блейз. М.: Розовый жираф, 2012. С. 75.

63

Там же, с. 88.

64

Там же, с. 87

65

Там же, с. 88.

66

Барри Дж. Питер Пэн и Венди / Пер. с англ. И. Токмаковой // Питер Пэн. М.: Эксмо, 2004. С. 203.

67

Цит. по: Станислав Лем: «Люди не созданы для бессмертия» / [интервью] Вл. Тихомиров // Огонёк. 2005. № 6. С. 22.

68

Цитируется по прозаическому пересказу: Метерлинк М. Синяя птица / Пер. с франц. Л. Яхнина. М.: Малыш, 2020. С. 67–68. В классическую постановку Художественного театра это действие, однако, не входило.

69

Трэверс П. Мэри Поппинс с Вишневой улицы / Пер. с англ. М. Литвиновой. М.: Росмэн, 2014. С. 114.

70

Барри Дж. Питер Пэн и Венди. С. 180.

71

Идея «жизни до жизни» является центральной еще для одной книги, которая так и называется: «Приквел» (М.: Время, 2022). Авторы, Андрей Жвалевский и Евгения Пастернак, описывают интенсивную подготовку к реальной жизни; по итогам этой подготовки становится понятно, что родиться дано совсем не каждому.

72

Якунина М. Восьмерка // Восьмерка. Дорогая Рита. М.: АСТ, 2022. С. 14.

73

Якунина М. Восьмерка. С. 32.

74

Там же, с. 98–99.

75

Там же, с. 172.

76

Лакирев А. Почему Бог выбрал эту обезьяну. С. 272–273.

77

Например: Metcalf E.-M. Leap of Faith in Astrid Lindgren’s Brothers Lionheart // Children’s Literature. 1995. Vol. 23. P. 165–178; Richards A. Stepping into the dark: mourning in Astrid Lindgren’s The brothers Lionheart // Barnboken. 2007. Vol. 30. № 1–2. P. 66–74.

78

Линдгрен А. Братья Львиное Сердце / Пер. со швед. Н. Беляковой и Л. Брауде // Линдгрен А. Полное собр. соч. в 10 т. Том 8. СПб.: Азбука-классика, 2003. С. 144.

79

Благодарю за эту информацию Иду Джонсон (Ida Moen Johnson), которая исследовала архив Астрид Линдгрен и представила свои находки в докладе на конференции IRSCL в Торонто в 2017 году.

80

Льюис повторяет эти слова вслед за Исааком Сирином, одним из выдающихся Отцов Церкви, христианским писателем и епископом, жившим во второй половине седьмого века.

81

Льюис К. С. Последняя битва / Пер. с англ. О. Бухиной // Льюис К. С. Хроники Нарнии. М.: Космополис, 1991. С. 672–673.

82

Там же, с. 680.

83

Законодательство РФ требует от нас указания, что Л. Е. Улицкая признана иностранным агентом.

84

Метерлинк М. Синяя птица. С. 35.

85

Нильсон Ф. Тонкий меч / Пер. со швед. О. Мяэотс. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2019. С. 327.

86

Сарамаго Ж. Перебои в смерти / Пер. с португ. А. Богдановского. М.: Эксмо, 2006. С. 135.

87

Там же, с. 120–121.

88

Более точный перевод использован в названии фильма – «Воровка книг» (2013, режиссер Брайан Персивал).

89

Савит Г. Путь домой / Пер. с англ. Г. Гимон и О. Бухиной. М.: Книжники, 2024.

90

В англоязычной традиции смерть тоже олицетворяется существом мужского пола, хотя и с той же косой, что у русскоязычной старухи, это Grim Reaper, хорошо знакомый нам по костюмам на Хэллоуин.

91

Старк У. Черная скрипочка / Пер. со швед. К. Коваленко. М.: Издательский дом Мещерякова, 2011. С. 14.

92

Там же, с. 20.

93

Эрльбрух В. Утка, смерть и тюльпан / Пер. с нем. А. Горбовой. М.: Самокат, 2020.

94

Эта книга переведена на многие языки, включая английский: Ringtved G. Cry, Heart, But Never Break / Trans. from Danish by R. Moulthrop. New York: Enchanted Lion Books, 2019; и украинский: Рiнгтвед Г. Серце, плач / Пер. с датського А. Цьорох. Харкiв: Видавництво, 2018.

95

Бёрнетт Ф. Таинственный сад / Пер. с англ. А. Иванова и А. Устиновой. М.: Энас-книга, 2012. С. 124.

96

Там же.

97

Там же, с. 125.

98

Там же, с. 130.

99

Бёрнетт Ф. Таинственный сад. С. 131.

100

Паласио Р. Дж. Глава Джулиана / Пер. с англ. А. Красниковой. М.: Розовый жираф, 2019. С. 31.

101

Поттер Э. Поллианна / Пер. с англ. А. Иванова и А. Устиновой. М.: Ангстрем, 1994. С. 36.

102

Там же, с. 209.

103

Как сразу же объясняют авторы книги, такой болезни нет, они ее придумали.

104

Жвалевский А., Пастернак Е. Минус один. М.: Время, 2018. С. 8.

105

Жвалевский А., Пастернак Е. Минус один. С. 15.

106

Жвалевский А., Пастернак Е. Минус один. С. 217–218.

107

Там же, с. 221.

108

Есть и продолжение книги, «Мандариновые острова» (2013), о немного повзрослевших героях, которые по-прежнему подолгу лежат в больнице. Постепенно появились и другие книги на эту тему: «Я знаю каждую минуту» (2019) Влады Харебовой; «Белая. Разговор через стенку больничной палаты» (2020) Елены Бодровой; «Родинка на щеке. Дневник» (2020) Дмитрия Сиротина; «Дорогая Рита» (2022) Марии Якуниной. Все же их число пока исчисляется единицами.

109

Кузнецова Ю. Выдуманный жучок. М.: Центр Нарния, 2011. С. 7.

110

Шмитт Э.-Э. Оскар и Розовая Дама / Пер. с фр. Г. Соловьёвой. СПб.: Азбука-классика, 2005. С. 18.

111

Там же, с. 85.

112

Там же.

113

Там же, с. 22.

114

Шмитт Э.-Э. Оскар и Розовая Дама. С. 122–123.

115

Там же, с. 19.

116

Несс П. Голос монстра / Пер. с англ. Л. Самариной и С. Тихоновой. М.: Рипол-классик, 2016. С. 188–189. По книге снят одноименный фильм (2016, режиссер Хуан Антонио Байона).

117

Несс П. Голос монстра. С. 170.

118

Там же, с. 204–205.

119

Хайнрих Ф.-О. Удивительные приключения Маулины Шмитт. Часть 1. Мое разрушенное королевство / Пер. с нем. В. Комаровой. М.: Самокат, 2016. С. 127–128.

120

Там же, с. 26–27.

121

Хайнрих Ф.-О. Удивительные приключения Маулины Шмитт. Часть 3. Конец вселенной / Пер. с нем. В. Комаровой. М.: Самокат, 2018. С. 54. Часть 2 называется «В ожидании чуда» и появилась по-русски в 2017 году.

122

Там же, с. 50.

123

Мюссо Г. После… / Пер. с франц. Л. Коротковой. М.: Geleos Publishing House, 2010. С. 223.

124

Тидель Ю. Звезды светят на потолке / Пер. со швед. С. Стародубцевой. М.: Мир Детства Медиа, 2011. С. 10.

125

Там же, с. 55.

126

Тидель Ю. Звезды светят на потолке. С. 327.

127

Рихтер Ю. Щучье лето / Пер. с нем. С. Городецкого. М.: КомпасГид, 2013. С. 17.

128

Да только без правильных объяснений в голове ребенка возникает путаница. Позже, в книге Джона Бойна «Мальчик в полосатой пижаме», мы увидим, к каким непоправимым последствиям может привести такая страшная путаница.

129

Мюрай М.-О. Спаситель и сын. Сезон 3 / Пер. с франц. Н. Мавлевич. М.: Самокат, 2019. С. 268–269.

130

Мюрай М.-О. Спаситель и сын. Сезон 3. С. 269.

131

Законодательство РФ требует от нас указания, что Л. Е. Улицкая признана иностранным агентом.

132

Даль Р. Джеймс и Чудо-Персик / Пер. с англ. Е. Суриц. М.: Самокат, 2020. С. 11.

133

Оба примера позаимствованы мной из книги Брюса Хэнди: Handy B. Wild Things: The Joy of Reading Children’s Literature as an Adult. New York: Simon & Schuster, 2017. С. 79.

134

В знаменитом мультфильме Уолта Диснея (1942) события развиваются еще стремительнее, мать Бемби погибает в самом начале фильма. Судя по популярности этого фильма, огромное количество детей по всему миру наверняка в первый раз увидели смерть именно там.

135

См. «Энциклопедию сирот. Именной указатель» в моей книге «Гадкий Утенок, Гарри Поттер и другие». С. 281–294.

136

Обе книги Селзника стали основами фильмов и, может быть, лучше известны именно так. Это особенно справедливо по отношению к фильму Мартина Скорсезе «Хранитель времени» (2011). Фильм «Мир, полный чудес» был снят Тодом Хейнсом (2017). Сценарии к обоим фильмам написаны самим Селзником.

137

Пономарёва С., Пономарёв Н. Боишься ли ты темноты? М.: Центр Нарния, 2010. С. 34.

138

Пономарёва С., Пономарёв Н. Боишься ли ты темноты? С. 151.

139

Доцук Д. Поход к двум водопадам. М.: Детская литература, 2016. С. 127–128.

140

Кузнецова Ю. Помощница ангела. М.: Центр Нарния, 2013. С. 108.

141

Там же, с. 181.

142

Роулинг Дж. К. Гарри Поттер и Принц-полукровка / Пер. с англ. М. Спивак. М.: Махаон, 2015. С. 84.

143

Роулинг Дж. К. Гарри Поттер и Принц-полукровка. С. 627.

144

Там же, с. 661.

145

Роулинг Дж. К. Гарри Поттер и Дары Смерти / Пер. с англ. М. Спивак. М.: Махаон, 2019. С. 84.

146

Роулинг Дж. К. Гарри Поттер и Дары Смерти. С. 327.

147

Зартайская И. Все бабушки умеют летать. СПб.: Качели, 2018. С. 26.

148

Рупасова М. Все в сад. М.: АСТ, 2016. С. 44. См. также сборники Рупасовой «С неба падали старушки» (М.: Малыш, 2018); «Дедушка, ты гдедушка» (М.: Малыш, 2020); «Где растут бабули» (М.: Малыш, 2021).

149

Нанетти А. Мой дедушка был вишней / Пер. с итал. А. Красильщик. М.: Самокат, 2022. С. 26.

150

Дэвис Б. Остров моего дедушки / Пер. с англ. А. Поповой. М.: Поляндрия, 2019. См. также: Sadler D. «Grandpa Died Last Night»: Children’s Books about the Death of Grandparents // Children’s Literature Association Quarterly. Winter 1991. Vol. 16. № 4. P. 246–250.

151

Галлахер Б. На краю Отонаби / Пер. с англ. О. Бухиной и Г. Гимон. М.: КомпасГид, 2020. С. 29–30, 41, 42–43.

152

Благодарю Галину Гимон, сестру и многолетнего соавтора, за эту мысль и за многие другие мысли в книге, а также за неоценимую помощь в работе с источниками и библиографией.

153

Кейпер Ш. Бред какой-то! / Пер. с нидерл. И. Лейченко и И. Михайловой. М.: Самокат, 2021. С. 226.

154

Кейпер Ш. Бред какой-то! С. 108.

155

Дело происходит в Нидерландах, где эвтаназия разрешена законом с 2001 года.

156

Приведу лишь пару примеров: повесть «Веселые похороны» (1997) Людмилы Улицкой (законодательство РФ требует от нас указания, что Л. Е. Улицкая признана иностранным агентом), давшая название этой главе, и роман «Симон» (2020) Наринэ Абгарян. В обеих книгах похороны являются центральной частью сюжета.

157

Нильсон У. Самые добрые в мире / Пер. со швед. А. Поливановой. М.: Самокат, 2019. С. 32.

158

Яснов М. Собиратель сосулек. М.: Самокат, 2019. С. 20.

159

Фрид А. А дедушка в костюме? / Пер. с нем. К. Перовой. М.: КомпасГид, 2024. [Книжка-картинка без нумерации страниц.]

160

Фрид А. А дедушка в костюме?

161

Аромштам М. Послесловие // Фрид А. А дедушка в костюме?

162

Парр М. Вафельное сердце / Пер. с норв. О. Дробот. М.: Самокат, 2012. С. 104.

163

Там же, с. 128–129.

164

Фрид А. А дедушка в костюме?

165

Грин Дж. Виноваты звезды / Пер. с англ. О. Мышаковой. М.: АСТ, 2014. С. 248.

166

Старк У. Чудаки и зануды / Пер. со швед. О. Мяэотс. М.: Самокат, 2010. С. 36.

167

Старк У. Чудаки и зануды. С. 155.

168

Там же, с. 158.

169

Льюис К. С. Исследуя скорбь / Пер. с англ. С. Панич // Христианос XVI. Рига: ФИАМ, 2007. С. 118.

170

Льюис К. С. Исследуя скорбь. С. 132.

171

Гэллико П. Томасина / Пер. с англ. Н. Трауберг. М.: Розовый жираф, 2014. С. 54.

172

Гэллико П. Томасина. С. 21.

173

Там же, с. 115.

174

Новое имя кошки пришло из евангельской истории о воскресении дочери Иаира (Евангелие от Марка, глава 5, стихи 21–43).

175

Сэлинджер Дж. Д. Над пропастью во ржи / Пер. с англ. Р. Райт-Ковалёвой. СПб.: Кристалл, 2001. С. 88.

176

Там же, с. 137.

177

Там же, с. 151.

178

Волкова Н. Разноцветный снег // Ботева М., Волкова Н., Колпакова О. Три повести о войне. М.: КомпасГид, 2022. С. 222.

179

Старк У. Моя сестренка – ангел / Пер. со швед. О. Мяэотс. М.: Центр Нарния, 2007. [Книжка без нумерации страниц].

180

Старк У. Моя сестренка – ангел.

181

Благодарю за эту мысль Шэрон Солсберг (Sharon Salzberg), специалиста в области буддийских медитативных практик, автора нескольких книг.

182

Льюис К. С. Исследуя скорбь. С. 127–128.

183

Гемайнхарт Д. Койот Санрайз. Невероятная гонка на школьном автобусе / Пер. с англ. С. Силаковой. М.: Розовый жираф, 2020. С. 38.

184

Гемайнхарт Д. Койот Санрайз. Невероятная гонка на школьном автобусе. С. 261.

185

Там же, с. 262.

186

Сабитова Д. Где нет зимы. М.: Самокат, 2011. С. 74.

187

Бенджамин А. Доклад о медузах / Пер. с англ. О. Варшавер. М.: Самокат, 2019. С. 23.

188

Мы уже видели подобную реакцию на травму в книге Шурда Кейпера «Бред какой-то!». Обеих девочек посылают к психотерапевту, надеясь, что со специалистом они будут разговаривать, и разговаривать откровенно. В книге Жвалевского и Пастернак, о которой ниже, роль психотерапевта достаточно успешно играет полицейский следователь, занимающийся делом о спайсах.

189

Бенджамин А. Доклад о медузах. С. 64.

190

Бенджамин А. Доклад о медузах. С. 262.

191

Якунина М. Дорогая Рита // Якунина М. Восьмерка. Дорогая Рита. М.: АСТ, 2022. С. 248.

192

Доцук Д. Голос. М.: Самокат, 2017. С. 162.

193

В рассказе «Лотерея» того, кому достался несчастливый билет, забивают камнями. Джейкоб «Джек» Кеворкян (1928–2011), которому посвящено эссе Воннегута, – американский врач армянского происхождения, популяризатор эвтаназии. Прозвища: «Доктор Джек», «Доктор Смерть», «Доктор Суицид».

194

Доцук Д. Голос. С. 59.

195

Там же, с. 179.

196

Доцук Д. Голос. С. 155.

197

Розофф М. Джастин Кейс / Пер. с англ. М. Сарабьяновой. М.: Белая ворона, 2018. С. 10.

198

Розофф М. Джастин Кейс. С. 211.

199

Доцук Д. Голос. С. 141.

200

Старк У. Чудаки и зануды. С. 151.

201

К немедленному успеху книги присоединился, конечно, и успех фильма (2014, режиссер Джош Бун).

202

Грин Дж. Виноваты звезды. С. 32.

203

Грин Дж. Виноваты звезды. С. 108.

204

Там же, с. 45.

205

Грин Дж. Виноваты звезды. С. 198.

206

Бронте Ш. Джейн Эйр. С. 99. Эти слова принадлежат уже упомянутой Элен Бёрнс, старшей подруге Джейн. Сходным образом описана и смерть от чахотки Нины Джавахи в книге Лидии Чарской «Записки институтки» (1902), где главная героиня, Люда Власовская, как и Джейн, тяжело переживает смерть подруги.

207

Грин Дж. Виноваты звезды. С. 239.

208

Грин Дж. В поисках Аляски / Пер. с англ. Ю. Фёдоровой. М.: Рипол-классик, 2012. С. 176.

209

Грин Дж. В поисках Аляски. С. 222.

210

Там же, с. 223.

211

Мустафина И. Интервью с Андреем Жвалевским и Евгенией Пастернак // Союзное Вече. 56 (701). 14.12.2016 (https://www.souzveche.ru/articles/culture/ 34643/). См. также: Архипова А., Волкова М., Кирзюк А. и др. «Группы смерти»: от игры к моральной панике. М.: Исследовательская группа «Мониторинг актуального фольклора», 2017; Apseloff M. F. Death in Adolescent Literature: Suicide // Children’s Literature Association Quarterly. Winter 1991. Vol 16. № 4. P. 234–238.

212

Жвалевский А., Пастернак Е. Пока я на краю. М.: Время, 2017. С. 116.

213

Там же, с. 40.

214

Там же, с. 250.

215

Жвалевский A., Пастернак E. Пока я на краю. С. 241.

216

Амраева А. Я хочу жить. М.: Аквилегия-М, 2018. С. 38.

217

Жвалевский A., Пастернак E. Пока я на краю. С. 241.

218

Зенькова А. С горячим приветом от Фёклы. М.: КомпасГид, 2020. С. 329.

219

Ибрагимбеков М. За все хорошее – смерть. М.: Энас-книга, 2015. С. 131.

220

Законодательство РФ требует от нас указания, что Л. Е. Улицкая признана иностранным агентом.

221

Стендиш А. Всё из-за тебя, Итан / Пер. с англ. А. Манухина. М.: КомпасГид, 2021. С. 28.

222

Там же, с. 54.

223

Там же, с. 108.

224

Там же, с. 155.

225

Там же, с. 117.

226

Стендиш А. Всё из-за тебя, Итан. С. 295–296.

227

Гестел П. ван. Зима, когда я вырос / Пер. с нидерл. И. Михайловой. М.: Самокат, 2014. С. 184.

228

Гестел П. ван. Зима, когда я вырос. С. 265.

229

Там же, с. 213–214.

230

Подробнее об этом в моей статье: Bukhina O. Magical Realism and Images of Death in Contemporary Russian Prose for Young Readers // Filoteknos. 2015. Vol. 5. P. 136–150. См. также детальный анализ работ Мурашовой и Сабитовой: Лану А., Херолд К., Бухина О. Прощание с коммунизмом: детская и подростковая литература в современной России (1991–2017) / пер. с англ. О. Бухиной. М.: Новое литературное обозрение, 2024. С. 191–195, 240–257.

231

Мурашова Е. Одно чудо на всю жизнь. М.: Центр Нарния, 2010. С. 345.

232

Это довольно очевидная цитата из «Покорителя зари» К. С. Льюиса, где Эдмунд, Люси и их двоюродный брат Юстас сходным образом, через картину, попадают в Нарнию. Цитаты из книг Льюиса обильно рассыпаны по пенталогии Яковлевой «Ленинградские сказки».

233

Яковлева Ю. Краденый город. М.: Самокат, 2017. С. 366–367.

234

Яковлева Ю. Краденый город. С. 355.

235

Там же, с. 397.

236

Там же, с. 401.

237

Функе К. Чернильное сердце / Пер. с нем. А. Кряжимской, Н. Кушнира, Н. Хакимова. М.: Махаон, 2012. С. 259.

238

Функе К. Чернильная кровь / Пер. с нем. М. Сокольской. М.: Махаон, 2012. С. 614.

239

Там же, с. 160.

240

Одного из героев трилогии так и зовут – Орфей, он тоже обладает способностью с помощью своего чтения переносить героев из одного мира в другой. Но он оказывается ложным Орфеем, возомнившим себя хозяином жизни и смерти.

241

Роулинг Дж. К. Гарри Поттер и Дары Смерти. С. 640.

242

Роулинг Дж. К. Гарри Поттер и Дары Смерти. С. 641.

243

Там же, с. 667.

244

Льюис К. С. Последняя битва. С. 666.

245

Там же, с. 667.

246

Там же, с. 654.

247

Евдокимова Н. Конец света наступит в четверг. М.: Самокат, 2014. С. 96.

248

Там же, с. 195.

249

Евдокимова Н. Конец света наступит в четверг. С. 225.

250

Там же, с. 236–237.

251

«Дайте мне свободу или дайте мне смерть». Цитата из речи Патрика Генри, американского государственного деятеля (23 марта 1775 г.).

252

Многие советские, и не только советские, утопии второй половины двадцатого века фактически оставались в рамках научной фантастики, например «Туманность Андромеды» (1957) Ивана Ефремова и его же «Час быка» (1970), где негативному обязательно противопоставлялся позитивный опыт построения идеального общества. О популярных современных антиутопиях написано немало, например: Лекаревич Е. Масскульт для подростков: жанр антиутопии // Детские чтения. 2016. № 9 (1). С. 135–151; Асонова Е. Четыре открытки о Революции // Детские чтения. 2018. № 12 (2). С. 445–452; Игнатова И. Отличительные черты молодежной антиутопии как жанра художественной литературы (на примере трилогии С. Коллинз «The Hunger Games») // Российский гуманитарный журнал. 2015. № 4 (6). С. 440–451, не говоря уже о множестве англоязычных источников.

253

Экранизация под названием «Посвященный» (2014, режиссер Филлип Нойс) начинается как черно-белый фильм, и лишь позже в нем появляется цвет. На идею однообразного, «правильного» черно-белого мира, в котором до определенного момента никто не видит цветов, а значит, и не испытывает эмоций, играет и фильм «Плезантвиль» (1998, режиссер Гэри Росс), где жизнь и цвет противопоставляются черно-белому прозябанию/смерти.

254

Лоури Л. В поисках синего / Пер. с англ. С. Петрова. М.: Розовый жираф, 2015. С. 209.

255

Лоури Л. Вестник / Пер. с англ. С. Петрова. М.: Розовый жираф, 2017. С. 153.

256

Книга написана незадолго до начала войны в Ираке, когда весь мир в который раз опасался перерастания регионального конфликта в конфликт мировой.

257

О травме в детской литературе см.: Smith K. C. Forum: Trauma and Children’s Literature // Children’s Literature. 2005. Vol. 33. P. 115–119.

258

Розофф М. Как я теперь живу / Пер. с англ. О. Бухиной и Г. Гимон. М.: Белая ворона, 2017. С. 203–204.

259

Уайльд О. Кентервильское привидение / Пер. с англ. Ю. Кагарлицкого // Сказки. М.: Детская литература, 2004. С. 48.

260

Фрейд З. В духе времени о войне и смерти. С. 59.

261

Мяэотс О. Война как игра // Детские чтения. 2015. № 8 (2). С. 106.

262

Там же, с. 109. См. также: Мяэотс О. Критика детской литературы в России в годы Первой мировой войны (По материалам журналов «Новости детской литературы» и «Что и как читать детям») // Детские чтения. 2016. № 10 (2). С. 136–160.

263

См. также: Bukhina О. Magical Realism and Images of Death in Contemporary Russian Prose for Young Readers; Зверева Т. «Облачный полк» Эдуарда Веркина: между фотографией и картиной // Уральский филологический вестник. 2016. № 3. С. 216–222; Тибонье Л. Великая Отечественная война в современной русской детской литературе: в поисках альтернативы // Детские чтения. 2020. № 17 (1). С. 144–166.

264

Веркин Э. Облачный полк. М.: КомпасГид, 2012. С. 266.

265

Веркин Э. Облачный полк. С. 26.

266

Мурашова Е. Класс коррекции. М.: Самокат, 2007. С. 20.

267

Речь идет о двух классических американских произведениях: «Хижина дяди Тома» (1852) Гарриет Бичер-Стоу и «Убить пересмешника» (1960) Харпер Ли. Кроме искалеченной руки, роль «увечья» у Тома из романа Харпер Ли играет именно его расовая принадлежность.

268

Фоер Дж. С. Жутко громко и запредельно близко / Пер. с англ. В. Арканова. М.: Эксмо, 2007. С. 311. По этой книге тоже снят фильм (2011, режиссер Стивен Долдри).

269

Богомолов В. Иван // Иван. Зося. М.: Детская литература, 2004. С. 106. Гораздо больше, чем сама повесть, известна ее экранизация, дебютная работа режиссера Андрея Тарковского под названием «Иваново детство» (1962); в фильме Тарковского бессмысленность гибели ребенка становится еще более очевидной.

270

По-русски книга существует в нескольких вариантах: в виде сокращенного перевода, сделанного в 1960 году Р. Райт-Ковалёвой (М.: Т8, 2020), в виде полного издания под заголовком «Убежище. Дневник в письмах» в переводе С. Белокриницкой и М. Новиковой (М.: Текст, 2019) и даже в виде графического романа Ари Фольмана и Дэвида Полонского, переведенного М. Скаф (М.: Манн, Иванов и Фербер, 2019).

271

Фильм по этой книге снят режиссером Марком Херманом (2008). Многие другие книги о Холокосте тоже уже переведены на русский язык, приведу лишь несколько примеров: Орлев У. Остров на Птичьей улице (1981) / Пер. с иврита Е. Байбиковой. М.: Самокат, 2020; Лоури Л. Исчисляя звезды (1989) / Пер. с англ. О. Бухиной и Г. Гимон. М.: Волчок, 2021; Йолен Дж. Принцесса Шиповничек (1992) / Пер. с англ. Г. Гимон и О. Бухиной. М.: Книжники, 2022; Паласио Р. Дж. Белая птица (2019) / Пер. с англ. Е. Кокориной. М.: Розовый жираф, 2022.

272

Мартиросова М. Фотографии на память. М.: КомпасГид, 2012. С. 59.

273

Книга написана вместе с Гильермо дель Торо и является новеллизацией одноименного фильма, снятого дель Торо в 2006 году.

274

Зусак М. Книжный вор / Пер. с англ. Н. Мезина. М.: Эксмо, 2014. С. 37.

275

Толкин Дж. Р. Р. Две твердыни. Летопись вторая из эпопеи «Властелин колец» / Пер. с англ. В. Муравьёва. М.: Росмэн, 2002. С. 13.

276

Три фильма вышли соответственно в 2001, 2002 и 2003 годах (режиссер Питер Джексон).

277

В отличие от Думбльдора, Гэндальф Серый, уже оплаканный его соратниками, возвращается к жизни преображенным и становится еще более могущественным Гэндальфом Белым.

278

Хапаева Д. Занимательная смерть. С. 225.

279

См., например: Jones E. Science fiction builds mental resiliency in young readers // The Conversation. 11.05.2020

280

Conner M. Nightmare Consumption: On Dina Khapaeva’s «The Celebration of Death in Contemporary Culture» // Los Angeles Review of Book. 31.10.2017 (https://lareviewofbooks.org/article/nightmare-consumption-on-dina-khapaevas-the-celebration-of-death-in-contemporary-culture/).

281

Якунина М. Дорогая Рита. С. 185.

282

Нильсон У. Прощайте, Господин Маффин / Пер. со швед. М. Лаптевой. М.: Белая ворона, 2019. [Книжка-картинка без нумерации страниц.]

283

Гольдстин Ж. Мой друг Бертольд / Пер. с франц. С. Васильевой. М.: Поляндрия, 2018. [Книжка-картинка без нумерации страниц.]

284

Старк У. Звезда по имени Аякс / Пер. со швед. М. Людковской. М.: Мир Детства Медиа, 2009. [Книжка-картинка без нумерации страниц.]

285

В фильме «Каждый за себя, а Бог против всех» (1974, режиссер Вернер Херцог), где рассказывается о найденыше Каспаре Хаузере, именно прыгающий мячик убеждает Каспара, который только учится разбираться в мире людей, что все движущееся – живое. Благодарю за этот пример моего мужа Карстена Штруля (Karsten Struhl).

286

Кассиль Л. Кондуит. Швамбрания. М.: Издательский проект «А и Б», 2015. С. 71.

287

О взаимоотношениях детей и игрушек написано немало, например: Костюхина М. Игрушка в детской литературе. СПб.: Алетейя, 2008; Балина М. Об оторванных лапах, забытых игрушках и эмоциональном взрослении в поэзии Агнии Барто // Электронная публикация Института русской литературы (http://lib2.pushkinskijdom.ru/Media/Default/PDF/Sborniki/Commentarii%20litterarum/21_%D0%91%D0%B0%D0%BB%D0%B8%D0%BD%D0%B0.PDF).

288

Уильямс М. Плюшевый заяц, или Как игрушки становятся настоящими / Пер. с англ. Е. Канищевой. М.: Розовый жираф, 2011. С. 12–13. Книга выходила в нескольких переводах под разными названиями: «Бархатный кролик», «Плюшевый кролик», «Как плюшевый зайчик стал настоящим».

289

Там же, с. 14.

290

Линдгрен Б. Мальчик, пес Рыжий и премудрости картонной школы / Пер. со швед. О. Мяэотс. М.: Махаон, 2020. С. 17.

291

Доклад Ольги Мяэотс «Территория детства и ее обитатели у А. А. Милна и Барбру Линдгрен» на Международной конференции-форуме «Детская литература как событие». Москва. 25–27.02.2022.

292

Линдгрен Б. Мальчик, пес Рыжий и премудрости картонной школы. С. 215.

293

Линдгрен Б. Мальчик, Дядьмедведь и Птенчонок в ожидании пятницы / Пер. со швед. О. Мяэотс. М.: Махаон, 2020. С. 18, 83. Последняя книга трилогии называется «Мальчик, Жестяной Гусь и возвращение Элефанты» (2006).

294

Там же, с. 83.

295

Например, в русской народной сказке «Василиса Прекрасная» кукла выполняет все просьбы о помощи в обмен – в разных вариантах – на еду или ласковые слова.

296

Яковлева Ю. Краденый город. С. 353.

297

Handy B. Wild Things: The Joy of Reading Children’s Literature as an Adult. P. viii – xx. После довольно долгих блужданий по свету Винни-Пух, Тигра, Кенга, Кролик, Иа-Иа и крошечный Пятачок нашли приют в застекленной витрине детского читального зала Нью-Йоркской публичной библиотеки. Ру, похоже, потерялся.

298

ДиКамилло К. Удивительное путешествие кролика Эдварда / Пер. с англ. О. Варшавер. М.: Махаон, 2010. С. 10–11.

299

ДиКамилло К. Удивительное путешествие кролика Эдварда. С. 12.

300

Маловероятно, что американка Кейт ДиКамилло читала Владимира Короленко, но последние дни и смерть Сары-Рут удивительно напоминают историю маленькой Маруси в рассказе «В дурном обществе», тоже умирающей в обнимку с чужой куклой. В «Путешествии Голубой Стрелы», о котором ниже, кукла Роза обнаруживает свое сильно бьющееся сердце, когда она, как сестренка, обнимает замерзшую в подъезде девочку. И наоборот – Козетте, героине «Отверженных» (1862) Виктора Гюго, подаренная кукла помогает вернуться к жизни.

301

ДиКамилло К. Удивительное путешествие кролика Эдварда. С. 111.

302

Тема ожившей игрушки, целого магазина игрушек или оживших экспонатов музея регулярно появляется и в литературе, и особенно в кино, например в фильмах «Индеец в шкафу» (1995, режиссер Фрэнк Оз), «Ночь в музее» (2006, режиссер Шон Леви), не говоря уже о многочисленных «Историях игрушек» (первый фильм вышел в прокат в 1995, режиссер Джон Лассетер). Оживать могут не только игрушки, но и, скажем, кухонная утварь – что в поэме Эдварда Лира «Прогулка верхом» (1871), что в поэме Корнея Чуковского «Федорино горе» (1926). Маловероятно, что тончайший знаток английской поэзии Чуковский не знал именно этой поэмы своего предшественника по поэзии нонсенса.

303

Родари Дж. Путешествие Голубой Стрелы / Пер. с итал. Ю. Ермаченко. М.: Дом, 1994. С. 153.

304

Шварц Е. Обыкновенное чудо // Избранное. СПб.: Кристалл, 1998. С. 375.

305

Например: https://www.huffpost.com/entry/childrens-books-death-grief_l_ 5fa38deec5b660630aee43fd; https://www.fatherly.com/gear/childrens-books-about-death/. В этих списках много повторяющихся наименований.

306

Нагаева С., Вышинская М. Навсегда? М.: Бином Детства, 2020. [Книжка-картинка без нумерации страниц.]

307

Аромштам М. Не бойся, малыш! или Короткая сказка о смерти // Папмамбук. 05.04.2021 (https://www.papmambook.ru/articles/4474/). [Эл. публ. без нумерации страниц.]

308

Ларсен Э. Х. Меня зовут жизнь / Пер. с норв. А. Наумовой. СПб.: Поляндрия Принт, 2021. [Книжка-картинка без нумерации страниц.]

309

Там же.

310

Например, нашумевшая книжка Вернера Хольцварта и Вольфа Эрльбруха «Маленький крот, который хотел знать, кто наделал ему на голову» (1989. Пер. с нем. О. Винокуровой. М.: Мелик-Пашаев, 2014) и книга Аллы Беловой «Все делают это» (М.: Самокат, 2018). Подробнее: Аромштам М. Какашки в детской литературе // Папмамбук. 20.09.2012 (https://www.papmambook.ru/articles/321/).

311

Стальфельт пишет и на другие ранее запретные темы в «Маленькой книжке о какашках» (1997) и «Книге о любви» (2001. Пер. со швед. М. Людковской, Г. Гриднева. М.: Мир Детства Медиа, 2008).

312

Еще больше деталей погребальных обрядов в книге Флёр Дожей «Кто боится мумий» (2018. Пер. с франц. А. Богуславской. М.: Пешком в историю, 2022).

313

Бирмингем М. Пособие по бессмертию для начинающих. От алхимии до аватаров / Пер. с англ. И. Филипповой. М.: Белая ворона, 2018. С. 46.

314

Бирмингем М. Пособие по бессмертию для начинающих. От алхимии до аватаров. С. 46.

315

Об этом свидетельствует большое количество литературы на эту тему, популярной и исследовательской. Приведу лишь пару недавно изданных книг, посвященных отношению к смерти и похоронной культуре: Мохов С. История смерти. Как мы боремся и принимаем. М.: Индивидуум, 2020; Мохов С. Археология русской смерти. Этнография похоронного дела. М.: Common place, 2021; Соколова А. Новому человеку – новая смерть? Похоронная культура раннего СССР. М.: Новое литературное обозрение, 2022.

316

Даути К. Съест ли меня моя кошка? И другие животрепещущие вопросы о смерти / Пер. с англ. Е. Соловьёвой. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2021. С. 10. Две другие книги Даути предназначены для взрослого читателя: Даути К. Уйти красиво. Удивительные похоронные обряды разных стран / Пер. с англ. К. Дементьевой. М.: Бомбора, 2020; Даути К. Когда дым застилает глаза. Провокационные истории о своей любимой работе от сотрудника крематория / Пер. с англ. К. Банникова. М.: Бомбора, 2021.

317

День мертвых празднуется в Мексике и других странах Центральной Америки 1 и 2 ноября, и эта традиция восходит к празднованию Дня всех святых и Дня всех душ, то есть всех умерших и отошедших к Богу. К этой же традиции восходит британский и американский Хэллоуин, празднуемый накануне Дня всех святых. О близости мира мертвых и мира живых в мексиканской традиции – в мультфильме «Тайна Коко» (2017, режиссеры Ли Анкрич и Эдриан Молина).

318

Лиао Дж. Звездная, звездная ночь / Пер. с англ. О. Бухиной и Г. Гимон. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2017. [Книжка-картинка без нумерации страниц.]

319

Там же.

320

Ямото К. Друзья / Пер. с япон. Е. Байбиковой. М.: КомпасГид, 2018. С. 53.

321

Ямото К. Друзья. С. 92.

322

Так же, с. 104–105.

323

Ямото К. Друзья. С. 114.

324

Впрочем, иногда автор пишет для своего «внутреннего ребенка», а не для реального читателя.

325

Жвалевский А., Пастернак Е. Типа смотри короче. М.: Время, 2016. С. 19.

326

Эта история существует в виде книги с прекрасными иллюстрациями Эль Лисицкого. Книга была опубликована в Киеве в 1919 году, а потом переиздана в Варшаве в черно-белом варианте в 1923 году.

327

Книга Мариам Петросян «Дом, в котором…» построена именно на такой сцепке магического реализма и фэнтези, сиротства и смерти. Сходным образом фантастическое, постапокалиптическое переплетается с сиротством и смертью в книге Беатриче Мазини «Дети в лесу» (2010. Пер. с итал. Л. Криппы. М.: Самокат, 2016).

328

Благодарю за эту мысль Илью Кукулина.

329

Особенно хорошо это видно на примере книги Екатерины Мурашовой «Класс коррекции», о которой мы уже говорили. Реальные проблемы решаются в нереальном мире, где подросток чувствует себя «как дома».

330

Мазин В. Основания некропрактики // Неприкосновенный запас. 2017. № 1 (111). С. 149.

331

Псалом 22, стих 4.

332

Франкл В. Воля к смыслу. С. 183.

333

Франкл В. О смысле жизни. С. 51.

334

Интервью Шервуду Уирту: Wirt Sh. E. I Was Decided Upon – An Interview with C. S. Lewis. 07.05.1963. Русский перевод цитируется по http://krotov.info/ library/12_l/yu/is_06.htm.

335

Книги о Гарри Поттере представлены здесь по порядку их создания, а не по строгому алфавиту, как во всех других случаях.

336

Законодательство РФ требует от нас указания, что Л. Е. Улицкая признана иностранным агентом.

Content

Ольга Бухина
Жизнь и смерть. Самые важные вопросы детской литературы

Предисловие Зачем детям про такие страсти?

Глава 1 Вечные вопросы

Глава 2 Психологическая подоплека

Глава 3 Глазами специалиста

Глава 4 Не совсем дети

Глава 5 Круговорот жизни и смерти

Глава 6 Природные циклы

Глава 7 Архетипические истории

Глава 8 Смерть и печаль

Глава 9 Чтобы не было так страшно

Глава 10 Бессмертие или вечное детство?

Глава 11 Еще до рождения…

Глава 12 Посмертие

Глава 13 Путешествие в Царство мертвых

Глава 14 Встреча со Смертью

Глава 15 Смерть рядом

Глава 16 Не всякая болезнь – к смерти

Глава 17 Больница и Бог

Глава 18 Неназываемая болезнь

Глава 19 (Не)возможность разговора

Глава 20 Смерть и сиротство

Глава 21 Смерть учителя

Глава 22 Бабушки и дедушки

Глава 23 Веселые похороны

Глава 24 И вкусные поминки

Глава 25 Скорбь по умершему

Глава 26 Братья и сестры

Глава 27 Смерть и любовь

Глава 28 Смерть друзей

Глава 29 О чем часто думают, но не часто говорят

Глава 30 Обреченные

Глава 31 Самоубийство

Глава 32 Сражение со смертью

Глава 33 Чужая смерть

Глава 34 Магическое лекарство от смерти

Глава 35 Воображенная смерть

Глава 36 Смерть любимого героя

Глава 37 Смерть мира и конец времени

Глава 38 В жанре антиутопии

Глава 39 Война и дети

Глава 40 Жертва или герой?

Глава 41 Общая трагедия, частная смерть

Глава 42 От ненависти до смерти…

Глава 43 Фантастический ужас

Глава 44 Горы трупов

Глава 45 Домашние друзья

Глава 46 Живые или неживые?

Глава 47 Перерождение и преображение

Глава 48 «Учебная литература»: для самых маленьких

Глава 49 Подробности: для тех, кто постарше

Глава 50 Вокруг света

Заключение Что есть и чего не хватает

Эпилог Подводя итоги

Библиография

Литература для детей и прочих читателей

История, философия, психология и культурологические исследования

Фильмография

Примечания