Сара Шепард

Репутация

Посвящается К + Г

Посмотрите, до чего вы меня довели[1]

Возможно, она у тебя с рождения. Или ты заработал ее тяжким трудом. Может, она есть у тебя, потому что ты отзывчив, амбициозен или просто сволочь. Речь о твоей репутации, если ты еще не понял. У каждого она есть. И если ты думаешь, что репутация неважна, то ошибаешься.

Хорошая репутация раскатывает перед тобой красную ковровую дорожку. Позволяет получать всевозможные авансы. Она – твой пропуск в престижный университет. Хорошая репутация обеспечивает работу, помогает выбрать супруга и обрести правильных друзей.

Но если репутация скверная – ну, тогда держись. Вот он, шепот за спиной. Вот оно, хлопанье дверями. И сколько ни пытайся избавиться от дурной славы – пройдет лет десять, а тебя по-прежнему будут помнить как «ту второкурсницу, у которой была интрижка с преподавателем». Пройдет двадцать лет, но все так и будут вспоминать, что мужчина из соседнего дома бил жену, а женщина из бакалеи напротив – фригидная старая дева. А с той дамой на ступенях библиотеки случилось нечто ужасное, и она спятила.

Так что имеет смысл беречь свое доброе имя. Но насколько далеко ты готов зайти, чтобы сохранить репутацию – особенно если боишься разоблачения? Придумаешь хорошую легенду? Солжешь? А может, убьешь?

Ты мотаешь головой: я никогда такого не сделал бы, я порядочный человек! Но все дело в том, что пока ты не вляпался в это по уши, то даже понятия не имеешь, на что способен. Если нужно что-то скрыть, ты, возможно, пойдешь ради этого на все.

Часть 1

1

Кит

Понедельник, 24 апреля 2017

Когда я появилась в баре на крыше гостиницы «Монако» в Старом городе Филадельфии, я уже успела выпить два крепких мартини – хотя это на меня совершенно не похоже. Но вы подумайте, каковы мои клиенты, точнее, клиенты фонда, ради которых я и отправилась в эту командировку! Кинули меня в последнюю минуту. Решили вместо нашей встречи отправиться на выставку лошадей. Я попробовала навязаться к ним в компанию – не подумайте только, что я большая любительница лошадей! – но то ли они не поняли намека, то ли мое общество было для них нежелательно. К своей работе я отношусь очень серьезно. Я занимаюсь привлечением средств для Олдричского университета, одного из старейших высших учебных заведений в Соединенных Штатах – он стоит в одном ряду с Гарвардами и Стэнфордами, а попасть в него, пожалуй, даже труднее. После того как умер мой первый муж, я стала ведущим специалистом по ловле особо крупной рыбы, то есть спонсоров для Олдричского университета. Я раскидываю сети повсюду, разыскиваю выпускников, получивших хорошие, денежные должности, руководителей и топ-менеджеров, слежу за теми, кто получает престижные премии, не ленюсь узнавать, какие из написанных ими книг попали в список бестселлеров по версии «Нью-Йорк Таймс», и так далее. Затем я атакую. Я тешу их самолюбие, нахваливаю, напоминаю об университетских корнях, которыми можно гордиться. А еще о том, что лучшее, что они могут сделать, наслаждаясь богатством и успехом, – это вернуть долг. Получив солидный чек от нового спонсора, я кайфую – для меня это что-то вроде наркотика. Поэтому известие о том, что доктор Роберт Хозер (Девон, штат Пенсильвания) с супругой вместо того, чтобы выпивать и закусывать вместе с очаровательной Кит Мэннинг-Страссер на обеде, который устроил университет, предпочли посмотреть на дрессированных лошадок, меня чертовски напрягло.

Возможно, я допустила ошибку? Хотя я ими даже не занималась – Хозеров обхаживала Линн Годфри, напористая, въедливая и амбициозная сотрудница моего отдела. Когда вернусь, позвоню и устрою ей разнос. Но это потом. А сейчас я не сорвусь. Я любезна, тактична и понимаю, когда следует отступить. На следующей неделе я снова напомню Хозерам о себе. Они увидят, что я мила, незлопамятна и великодушна. И мы начнем все сначала.

А пока мне хочется поскорее забыть о Филадельфии. В авиакомпанию я уже обращалась: билеты на все сегодняшние рейсы до Питтсбурга раскуплены. Любоваться Колоколом свободы мне неохота. Как и прогуливаться по Саут-стрит. Можно, конечно, доработать план благотворительного спонсорского бала в Олдриче (он состоится в ближайшую среду), но такие вечера напоминают хорошо смазанный механизм, там и делать-то нечего.

Я никогда не умела бездельничать.

Открыв в номере бутылочку водки из мини-бара, звоню дочерям. Старшую – милую, жизнерадостную Сиенну, – я застаю в комнате общежития. Она первокурсница в Олдриче, и, судя по всему, я помешала ей заниматься. После разговора, который длился сорок две секунды – Сиенна разливалась в извинениях за то, что не может долго беседовать, – я набираю номер тихой и замкнутой шестнадцатилетней Авроры. Она пока дома, но собирается уходить. «Куда?» – с подозрением спрашиваю я. К однокласснице с ночевкой. Аврора уверяет, что идет к Софи, просто чтобы вместе готовиться к тесту по физике, ничего особенного.

Смешав себе еще один коктейль, звоню Грегу. Вот уже два года как он стал моим вторым мужем. Разговор короткий, общие фразы. Я не говорю ему, что клиенты меня прокатили, – еще не решила, в каком свете хочу это представить. Грег не спрашивает, почему у меня такой унылый голос. Вообще, я не настолько ему интересна, как он хочет показать… Впрочем, когда-то, недолго, все было по-другому. Я сообщаю, что жива-здорова. Он говорит то же о себе. Я напоминаю, что до благотворительного бала осталось два дня. Это что-то вроде выпускного для взрослых, самое большое мероприятие университета, посвященное нашим спонсорам и сбору средств. А Грег – мой партнер. И я не то чтобы в восторге.

Почти сразу после разговора мой телефон звякает. На экране сообщение с незнакомого номера: «Готовься».

И все. Нахмурившись, я строчу: «Кто это?»

Ответа нет. По спине пробегает холодок. К чему я должна готовиться?

За окном громко сигналит машина. Обернувшись, я замечаю, что шторы на окне отдернуты, за ними видны крыши домов и мост вдалеке. С соседней крыши, хлопая крыльями, слетает голубь. Неприятное чувство, что за мной наблюдают.

Подскочив, задергиваю окно. Нужно поскорее убраться из этого гостиничного номера. Я хочу общества, шума и, может быть, еще выпивки. Ближе всего бар на крыше отеля.

* * *

– Вы должны попробовать «упрямого мула», – произносит голос рядом с мной, как только я усаживаюсь на барный табурет. Наискосок от меня на серой кушетке сидит мужчина, наполовину скрытый широкой мраморной колонной. Меня раздражает, что он подслушивал. Мы с барменом – дотошным, лет пятидесяти, с полуприкрытыми глазами, одетым с претензией на шик в костюм-тройку – долго обсуждали, какой коктейль мне выбрать – «упрямого мула» или «буравчик». После странного, анонимного, зловещего сообщения, которое я только что получила, меньше всего мне нужно лишнее внимание.

Но вид у любителя подслушивать вполне безобидный. Я поворачиваюсь, чтобы лучше его рассмотреть. По торчащим из-за колонны ногам можно догадаться, что он довольно высокий. Лицо открытое, приветливое, темные вьющиеся волосы спадают на воротник рубашки. Опущенные уголки глаз придают его взгляду искренность, а улыбка, широкая и располагающая, открывает ровные белые зубы. Он похож на ученика дорогой частной школы – с виду примерный, но за спиной может прятать рогатку. На ногах у него удобные кеды «Вэнс» вместо подходящих к костюму туфель. Сама-то я готовилась к важной встрече, но так и не успела переодеться – поэтому я до сих пор в туфлях от Ива Сен-Лорана, и пальцы уже онемели.

– Это водка, смешанная с халапеньо и кайенским перцем, – поясняет «школьник», в руках у него медная кружка. – Если любите острое, ничего лучше не найти.

Мои ресницы опускаются, потом взмывают вверх.

– С чего вы взяли, что я должна любить острое?

Одна бровь ползет вверх. Его глаза перемещаются вниз, к моим голым коленкам и высоким каблукам.

– А вы любите? – спрашивает он, и в его голосе, если только я не спятила, явно слышится флирт.

– А вам хочется узнать? – отвечаю я. И тут же одергиваю себя. Кит Мэннинг-Страссер не из тех женщин, что заигрывают с незнакомыми мужчинами в гостиничных барах. Ловлю на себе взгляд бармена. – Просто джин с тоником, пожалуйста.

Бармен отворачивается, скрывая неодобрительную усмешку. Молча смешивает коктейль, но я готова поклясться, что он презрительно кривит рот. У меня горят щеки, даже глоток джина не помогает вернуть хладнокровие.

Бармен снова отворачивается, а я слышу за спиной голос:

– Не обижайтесь на Бертрама. Он придурок.

Это снова «примерный ученик». Спиной чувствую его взгляд, как будто излучающий тепло.

– Вы с ним знакомы? – спрашиваю я с напускным безразличием.

– Нет. Впервые увидел его утром. Но я уверен. Я вообще хорошо разбираюсь в людях.

Делаю вид, будто поглощена созерцанием свечи, горящей на полке. Мне все еще интересно, почему этот тип решил, что я люблю острое. Хотя, возможно, это у него универсальный способ подкатываться к каждой женщине, какую встретит.

«Школьник», истолковав какое-то мое незаметное движение в свою пользу, срывается с дивана и садится на стул рядом со мной.

– Я Патрик, – представляется он. Взгляд его глаз с опущенными уголками притягивает меня, словно мощный магнит.

– Кит, – отвечаю я.

Он не протягивает руку для пожатия, и я свою тоже.

– Вы здесь по делам? – безразлично спрашиваю я.

Он поднимает ладонь, как бы останавливая меня.

– Да ладно. Мы с вами об этом будем разговаривать?

Я с недоумением смотрю на него.

– Простите?

– Мы в гостинице. Не знаем друг друга. Можно, конечно, затеять скучную беседу, а можно поговорить о том, что нам по-настоящему интересно. – Он откидывается назад, скрестив на груди руки. Красивые руки, отмечаю я. Мускулистые. На руке, которую я не пожала, нет обручального кольца.

– А что в вашем понимании интересный разговор? – спрашиваю я. – О политике? О глобальном потеплении? О системе здравоохранения?

– Предлагаю поговорить о том, кем мы на самом деле хотим быть. – В его глазах вспыхивает огонек. – Я играю в эту игру в поездках. Не так уж часто нам представляется шанс побыть не собой, а кем-то другим, правда? Я скажу вам не откуда я на самом деле, а откуда хотел бы приехать. А вы не говорите, кем работаете, а признайтесь, кем хотите быть в самых смелых мечтах.

От лампы Тиффани (возможно, это даже не подделка) по мраморной стойке разбегаются разноцветные зайчики. Сквозь панорамные – от пола до потолка – окна видны крыши города, но снаружи слишком холодно, чтобы хотелось выйти. Мне на ум приходит строчка из «Элинор Ригби», любимой песни моей матери. Там героиня на людях надевает лицо, которое в остальное время хранит в банке. А кем становится Элинор, когда она не обязана быть собой? И кем становлюсь я, когда мне не нужно быть Кит Мэннинг-Страссер?

– Интересно. – Я слегка отодвигаюсь. – Вот только сегодня, боюсь, я не блещу фантазией.

– А речь не о фантазии. А о том, чтобы заглянуть в себя. Знать себя. Хотите сказать, что вы себя не знаете?

Тихая, ненавязчивая электронная мелодия, звучавшая фоном, заканчивается, и начинается новая. Хочется сказать ему: Кит Мэннинг-Страссер не ведет подобных разговоров. Но вот вопрос: действительно ли я себя знаю? Знаю ли, чего хочу?

Мысленно перебираю свои достижения. Тут же в памяти всплывают и все ошибки, и неверные шаги, которые я делала. Оказывается, я нередко притворяюсь, постоянно о чем-то умалчиваю. В голове мелькают мысли обо всем, чего я хотела, достигла и лишилась.

– Отлично, – говорю я медленно, еще даже не осознав всего этого. Поудобнее устраиваюсь на табурете и задаю вопрос: – Так откуда вы приехали, Патрик?

– Из городка на юге Франции, – отвечает он, блеснув глазами. – Он славится своими лимонами. А вы?

– Из Марракеша, – отвечаю я, потому что действительно была там однажды с родителями. У отца был творческий отпуск… За несколько лет до того, как меня вызвали в морг, чтобы я опознала изувеченное тело матери. Пьяный водитель врезался в ее машину на скорости девяносто миль в час. Я вспоминала Марракеш как самое волшебное место, какое когда-либо видела. Всегда мечтала вернуться туда, но, хотя у моего нового мужа достаточно денег на такую поездку, он считает этот маршрут слишком экзотичным. – А вы чем занимаетесь?

– Я летчик-метеоролог. Летаю в эпицентр ураганов, – ответ следует быстро, как будто он так уже отвечал. – По выходным участвую в профессиональных гонках на ретроавтомобилях. В основном в старых городах, где много извилистых улиц с крутыми поворотами.

– Значит, вам нравится опасность. – Я гоняю кусок льда по дну стакана. – Встряски.

Его бровь снова поднимается.

– Можно сказать и так. А чем вы занимаетесь, Кит?

Вспоминаю «Криминальное чтиво», которое мы с сестрой Уиллой до одури смотрели в старших классах, особенно в течение нескольких месяцев после гибели мамы.

– Я – хранительница смысла жизни. Сейчас, вот прямо сейчас он у меня в номере, в коробке, и я должна защищать его ценой жизни. За это мне, кстати, очень хорошо платят.

– А вас-то посвятили в то, в чем он состоит, этот смысл жизни? – спрашивает Патрик.

Я киваю с загадочным видом.

– Но если я вам раскрою эту тайну, вас придется убить.

– То есть вам нравится самой всем распоряжаться.

Пожимаю плечами.

– Мне нравится определенность.

Наши глаза встречаются. Даже с помощью выдумок мы рассказали друг другу кое-что реальное.

У меня в зубах застрял кусочек кожицы лайма. Бармен стоит к нам спиной. Может, потерял к нам интерес, решил, что мы просто флиртуем. А потом Патрик – впрочем, может и имя не настоящее? – бросает взгляд на мою левую руку.

– А что собой представляет ваш муж?

Я поворачиваю широкое бриллиантовое кольцо камнем внутрь.

– Вообще-то, я вдова. – И это не ложь. – А у вас есть муж? Жена?

Что-то в его ответном взгляде заставляет меня поежиться – он будто видит меня насквозь.

– Ни того, ни другого.

Серьезно он говорит или только хочет, чтобы это было правдой? Даже не знаю, какой ответ мне больше понравился бы.

Мы пропускаем еще по паре стаканов и плетем небылицы о себе. Его родители – завсегдатаи модных курортов. Я состою в дальнем родстве с особами королевской крови. Рассказываю, что в юности совершила несколько убийств, которые до сих пор не раскрыты. Патрик говорит, что выходил из корабля в открытый космос и провел несколько дней на орбите, пока в НАСА не обнаружили его отсутствие. В какой-то момент – кажется, на подходе к третьему коктейлю – нами обоими овладевает меланхолия. Патрик сообщает, что никогда не влюблялся и даже не верит, что любовь существует. Я отвечаю, что влюблялась в юности, но со временем поняла, что это было заблуждением. Вообще-то, так и было, и я знаю, что играю не по правилам, но я сейчас навеселе, и Патрик с каждым словом придвигается все ближе, и что-то происходит – только я не понимаю, что именно.

Ты хулиганка, свербит в той части мозга, которая еще что-то соображает. Я замужем за красивым и успешным мужчиной. У меня две удачные дочки, подростки. Все так и есть, если смотреть со стороны. Но здесь, в полумраке этого странного бара, все кажется таким далеким. И когда я оглядываюсь на свою жизнь, ту, в которую была с головой погружена всего двенадцать часов назад, то думаю, что насквозь фальшивой выглядит та Кит, а не эта.

Горячее дыхание Патрика, пропитанное перцем чили, могло бы вызвать лесной пожар. Он смотрит так, будто всегда меня знал. Я как в тумане и спрашиваю себя – а может, и правда знал?

– И чем же ты, царственная убийца и хранительница истины, хочешь заняться сейчас? – спрашивает он.

Весь мир у моих ног. Могу сказать что угодно: хочу прыгать со скал на Луне, купить бутик «Шанель», совершить путешествие во времени – в эпоху Бенджамина Франклина, – окуклиться и превратиться в бабочку. Но в его глазах цвета старого золота я читаю, о чем он на самом деле спрашивает, и мне тоже этого хочется.

Я позволяю ему взять меня за руку и вывести из бара. Как только двери лифта закрываются, наши губы соприкасаются, и поцелуй из осторожного стремительно переходит в страстный, безумно страстный. Его пальцы нащупывают мелкие пуговки на вороте моей блузки. Мои руки на его талии.

– Боже, – стонет Патрик мне в ухо.

Но, внезапно придя в себя, я отстраняюсь.

– Подожди, – шепчу я. – Нет, не могу.

Его глаза до краев полны печалью.

– Как скажешь…

Задыхаясь, я опускаю взгляд. Поправляю блузку. Одергиваю юбку. Дрожащей рукой тереблю ключ от номера. Не приглашая его к себе. Мне этого хочется, уж поверьте. До смерти хочется.

– Прости, – я встряхиваю головой и улыбаюсь, грустно, с сожалением. – Просто я так не могу.

2

Линн

Вторник, 25 апреля 2017

Удачно выступив в школе перед одноклассниками сына, выложившись затем во время тренировки на велотренажере, соорудив прическу и заново нанеся макияж, я гордо выплываю из фитнес-центра. Ловя на себе восхищенные взгляды мужчин (я привыкла), забегаю в кондитерскую возле работы, где и получаю милый комплимент. Я подхожу к кассе с бутылкой вина, которую купила для сегодняшнего ужина, и девушка-кассирша просит меня предъявить какой-нибудь документ. – Это вы мне? – весело удивляюсь я. – Господи, да мне почти сорок! У меня двое детей! – Ой. – Девушка (ей не больше двадцати двух лет), щурясь, всматривается в мое лицо, сверяется с фотографией в правах и снова смотрит на меня. – Не знаю, как вы этого добились, но это потрясающе.

Вся очередь начинает меня пристально разглядывать – все, включая почти такую же стройную, горбоносую женщину, которая только что крутила педали на соседнем тренажере. Отлично! Я вбегаю в офис, окутанная облаком самодовольства, раздумывая, заслуживает ли этот эпизод отдельного поста в «Фейсбуке»[2]. Вот оно, лишнее подтверждение того, что усиленная работа над внешностью, за которую я с удвоенной энергией принялась после переезда сюда, приносит плоды.

Но стоило мне подняться на свой этаж, как вся радость испарилась. В кабинете Кит Мэннинг-Страссер – первом, мимо которого я прохожу, – все еще темно. Она что же, еще не вернулась из Филадельфии? Неужели загостилась у Хозеров? Трудно поверить. На фотографиях эта суперсостоятельная семейка выглядит так, будто из всех развлечений супругов уже могут заинтересовать только их похороны. Интересно, мое имя хоть всплывало вчера – во время чудесного вечера, который они с Кит провели вместе? Хотя кто я такая? Всего-навсего та, что обхаживала этих Хозеров и сумела их приручить… Та, которая душу вложила в эти отношения, которая часами выслушивала излияния Люси Хозер о ее больном корги и о том, как в детстве она занималась верховой ездой; которая клевала носом, пока Роберт Хозер бесконечно, снова и снова рассказывал, как он играл в гольф с неким Уорреном Баффетом[3]. Словом, та самая женщина – вспоминаете? Потому что, вообразите, это вовсе не та женщина, которая пригласила вас на ужин. Мы очень, очень разные.

У Кит опыт работы больше, и поэтому в эту командировку отправится она, объяснил еще на прошлой неделе Джордж, мой босс. Впрочем, это правда, ведь я работаю в отделе спонсорской помощи Олдрича всего полгода. Примерно год назад мы всей семьей переехали из Пенсильвании в Мэриленд, потому что компании мужа здесь светили огромные налоговые льготы. И все же я не люблю быть на вторых ролях.

Я сажусь за письменный стол, открываю почту и просматриваю сообщения, ища новости по Хозерам. Об этом ничего – ни от Кит, ни от Джорджа. Зато масса последних уточнений по предстоящему спонсорскому балу Олдричского университета, который состоится завтра в Музее естественной истории. Окончательно ли утвержден список гостей? Готовы ли выступления? Держите ли вы меня в курсе последних новостей? Да, да, да – организация вечеринок всегда была моей сильной стороной.

Покончив с этим, открываю «Фейсбук» и захожу на свою страницу. Мой пост с фотографией, на которой мы с дочерью Амелией и сыном Коннором стоим на смотровой площадке горы Вашингтон, а внизу под нами раскинулся город Питтсбург, собрал несколько комментов. «Красота!» – пишет мой школьный бойфренд Брок (тот, что женился на бабе, которая, родив троих детей, отрастила огромную задницу). «Твои дети – настоящие модели!» – пишет старая подруга из Мэриленда. Бедняжка пережила в прошлом году неприятнейший развод. Я собираюсь ответить, что меньше всего меня беспокоит, красивыми ли вырастут мои дети: мой главный приоритет – их достижения, мечты и надежды. Хотелось бы, конечно, побольше восторгов и лайков от мамочек из школ. Может, они решили, что пост слишком хвастливый? Или считают неприличным, что я разрешаю своей девятилетней дочурке пользоваться блеском для губ и капелькой туши для ресниц? А может, у меня паранойя, а мамочки просто заняты, вот и все?

Я щелкаю по страницам в поисках каких-нибудь грязных сплетен и слухов о тех, кто мне знаком, – чей-то девичник пошел наперекосяк или члены семьи пустились в бурный политический диспут и перегрызлись в комментах. Вижу фотки чьего-то нового дома (меньше моего), чьего-то младенца (уродца по сравнению с моими) и фото из отпуска моей однокурсницы с мужем (бывала я на яхтах пошикарней, да и фигура у меня лучше). В мире все в порядке.

У меня жужжит телефон, и я тянусь за ним, думая, что это эсэмэска от мужа. Он сейчас на пути домой – из Денвера? Или Сент-Луиса? – где искал еще одного инвестора-ангела, столь же великодушного и щедрого, как тот, первый, пожелавший остаться неизвестным, который несколько лет назад вложил в бизнес мужа кучу денег. Я почти уверена, что рано или поздно Патрику снова повезет: бизнес у него прекрасный, связанный с инновациями, богатенькие такое любят.

Вот только сообщение не от мужа. Оно пришло с незнакомого номера. Я читаю: «Готовься».

Мне остается только вглядываться в собственное призрачное отражение в экране мобильника. Я жду, что следом появится текст с объяснениями. Ничуть не бывало.

Выглядываю в окно. Небо низкое и серое. Воздух кажется странно неподвижным. Сообщение заставляет меня нервно поежиться. Звучит как предостережение. О взрыве. Массовом убийстве. Полчищах саранчи. Я хочу позвонить в школу моих детей и убедиться, что все в порядке.

И тут, будто в ответ, монитор темнеет. Я вздрагиваю от удивления и раздражения, потому что слышу характерный звук выключающегося компьютера. Что за черт? За дверью раздается изумленный возглас моей помощницы Бетси. Встав, я вижу, как она, отъехав на стуле, заглядывает под стол и проверяет, в порядке ли удлинитель: и у нее тоже погас монитор.

Я выглядываю в коридор. Все ошеломленно смотрят на свои мониторы.

– Скачок напряжения? – спрашивает Джереми – один из тех, кто занимается составлением заявок на гранты.

– Но свет горит, – помощница Кит, Аманда, показывает пальцем на потолок.

Экран Бетси вспыхивает неоновым желтым светом, заставив ее испуганно вскрикнуть. Я спешу назад в свой кабинет. Мой экран тоже пожелтел, и на какие бы клавиши я ни жала, вернуть исходные настройки не удается. Даже когда я выключаю и снова включаю компьютер, это ничего не меняет – будто кто-то захватил нашу энергосистему. Я выглядываю из окна, смотрю вниз, во двор Олдрича. Террористы? Пришельцы? Я вижу только сонных студентов, бредущих на занятия.

Экран перестает мигать, и возникает сообщение. «Вам не спрятаться, лицемеры». Это написано старым восьмибитовым шрифтом вроде того, какой принято было использовать в первых компьютерных играх. Ниже – жутковатый пиксельный рисунок, изображающий безглазое, искаженное криком лицо.

По спине у меня бегут мурашки.

В коридоре переговариваются: «Кто это делает?» А потом: «Это хакерская атака. Вот черт, нас взломали хакеры!» И дальше: «Наверное, наши компьютеры заразили вирусом. Похоже, системы сдохли!»

Хакерская атака? Зачем кому-то взламывать Олдричский отдел спонсорской помощи? Чтобы явить миру наших спонсоров? Но никто из них и не скрывается, почти все данные обнародованы. Может быть, кто-то ищет доступ к спонсорским банковским счетам или номерам соцстрахования? Я берусь за трубку, чтобы вызвать службу безопасности, – но соображаю, что наш шестидесятипятилетний охранник Гленн мало чем может тут помочь.

Прижав трубку к уху, я понимаю, что внутренний телефон тоже не работает. Хватаю мобильник. То странное сообщение все еще горит на экране. «Готовься». Почему хакер пишет мне? Мне хочется написать ему ответ, но страшно. Это может быть так же опасно, как щелкать на всплывающие окна, которые при этом заражают жесткий диск вирусом. А у меня на телефоне больше ключевой информации по работе, чем на компьютере.

Зловещее сообщение исчезает, появляется электронный адрес. Я навожу на него курсор. Если компьютер погиб, то от перехода по ссылке хуже не будет. Но ссылка не работает.

Снова и снова щелкаю мышью – ничего. Сосредоточенно сдвинув брови, я от руки переписываю адрес на листок. Несколько секунд – и монитор темнеет. Никаких новых сообщений не приходит. Я жму на кнопку выключения, но после перезагрузки на мониторе – только маленький вопросительный знак, мигающий посередине. Я, конечно, не великий компьютерщик, но даже я знаю, что это значит: операционная система стерта.

В коридоре все переглядываются.

– Это плохо? – в голосе Бетси слышен испуг.

– Как вы думаете, они добрались до наших страховых номеров? – это Билл, он работает с иностранными спонсорами.

– А кто-нибудь записал адрес, который был на экране? – спрашивает Оскар, самый молодой и технически подкованный в нашей группе.

– Я записала, – шагнув вперед, показываю ему лист бумаги с записанной на нем ссылкой. – Что это, как ты думаешь?

Оскар косится на мою запись.

– Похож на файл, размещенный на Planett, – и он перепечатывает адрес крупнейшего файлообменника в свой браузер на мобильнике.

– Подожди! – вскрикиваю я. – Вдруг твой телефон полетит?

– Тогда я буду винить во всем тебя, – бросает Оскар. Но, заметив, что я хочу вырвать у него бумажку, поспешно добавляет: – Господи, да не буду я. Мне тоже любопытно.

Вокруг нас собралась небольшая толпа. Закончив вбивать адрес, Оскар жмет на СТАРТ. Затаив дыхание, я жду чего угодно: например, что его мобильник взорвется или наше здание охватит пожар. Но на экране просто открывается страничка Planett. На ней список папок, и каждую можно открыть. Аарон, Бойд. Аарон, Коррин. Аарон, Десмонд. Что это за имена?

Оскар прокручивает дальше. Аароны пропадают, и я вижу новые имена: Антонишин, Магда и Апатреа, Лора Д. Погодите, а ведь я ее знаю – это же медсестра из отделения кардиологии Олдричской больницы. Они с мужем ответили на рассылку с приглашением на завтрашний бал.

Следом я замечаю еще одно знакомое имя – Бойд, Сидней. Доктор Сидней Бойд – профессор кафедры журналистики, который недавно получил Пулитцеровскую премию. Я расхваливала его одной большой шишке, выпускнику Олдрича, который собирался сделать неплохой спонсорский вклад.

– Это я? – Бетси стучит ногтем по экранчику. И правда, это она: Брек, Бетси. Это, похоже, приводит ее в ужас.

Оскар неуверенно смотрит на Бетси.

– Хочешь, чтобы я открыл эту папку?

– Нет! – вскрикивает Бетси, но потом начинает хныкать. – Или да. Или… я не знаю! Вдруг там сказано что-то ужасное?

Я оценивающе смотрю на Бетси – под сорок, рыхлая, страстная поклонница Джимми Баффета. Интересно, что для нее означает «ужасное»?

Оскар протягивает Бетси свой мобильник.

– Может, ты сама посмотришь? И скажешь нам, что там внутри.

Бетси, благодарно посмотрев на него, берет телефон и отходит от нас на несколько шагов. Она в жизни не вызывала у меня такого любопытства. Ну что тут скажешь? Да, я падка до всякой грязи в людях.

– Это… электронная почта, – медленно произносит Бетси. – Моя рабочая почта. Все сообщения моей рабочей почты. За… вообще за все время.

Джереми подбегает к ней. И я тоже. На экране – папка входящих ее аккаунта Aldrich.edu. Большая часть сообщений, судя по датировке, пришли не больше пяти минут назад, и все они до единого касаются организации Олдричского благотворительного бала.

– Здесь все-все твои сообщения? – кричит Джереми. – В смысле, и у других тоже почта вскрыта?

– Если твое имя есть в списке, то, думаю… да? – Оскар, похоже, удивлен.

– Н-но у меня в ящике деликатная информация, – голос Джереми поднимается на октаву выше. – Номера счетов разных людей! Записи телефонных разговоров!

Люди перешептываются. Поскольку телефон Оскара явно не поражен вирусом, все бросаются к своим мобильным и начинают проверять имена на сайте Planett. Я проделываю то же самое и нахожу свое имя, Годфри, Линнифер, Л. Щелкнув, открываю папку. Внутри – те же рассылки по благотворительному балу, которые я только что читала с монитора компьютера. Есть здесь и активная ссылка на папку исходящих и даже на корзину, полную реклам от Сакс, Тиффани и Кº и напоминаний о необходимости пройти техосмотр моей «БМВ».

Я возвращаюсь к основной папке, сердце готово выскочить из груди. Не очень-то приятно знать, что весь отдел при желании сможет прочитать мою переписку. Особенно потому, что в своих электронных письмах я не стесняюсь в выражениях по отношению к моим коллегам. Но, в отличие от Джереми, я не имею привычки доверять электронной почте ценную персональную информацию о своих клиентах. Не упоминаю я и о своих личных делах – или почти не упоминаю, не считая редких гневных монологов, адресованных боссу.

Чувство у меня такое, будто я увернулась от пули. А потом меня осеняет: если мой гинеколог или профессор журналистики тоже в этой базе данных, что же, и их компьютеры тоже полетели? И они тоже получили ссылки на все эти папки в облаке?

Я думаю, что будет, если обо всем узнают наши спонсоры. Думаю о деньгах, которые мы упустим, если секреты всплывут – потому что, сами понимаете, предполагалось, что это секреты. Я беру телефон, намереваясь звонить боссу. Нам необходимо принять антикризисные меры. Служба информационной безопасности покончит с этой базой данных раньше, чем сведения распространятся слишком широко, – но все же. Пока это не случилось, нам нужен какой-то план действий.

Но постойте.

Я снова изучаю страницу Planett. Если уж я «Фейсбук» считала отличным местом для вылавливания разного рода слухов и сплетен, то по сравнению с ним эта база данных с миллионами электронных писем, не предназначенных для чужих глаз, – настоящая золотая жила. Служба информационной безопасности, возможно, уже работает над ее ликвидацией. Так что в моем распоряжении всего несколько минут, чтобы ее просмотреть.

Пальцем я быстро прокручиваю страницы. Нет ли здесь кого-то, о ком я хотела бы узнать побольше? Может, это мать самой популярной девочки в классе моей дочери – та, что работает в администрации? Что-то в ее облике буквально кричит: свингер! И не исключено, что я могла бы как-то использовать это себе на пользу – например, добиться для своей дочурки приглашения на пару-тройку значительных детских вечеринок. А как насчет консультанта по брачно-семейным отношениям из Олдричской больницы? Мы с мужем дважды к ней ходили, пока я не пришла к выводу, что она шарлатанка, да к тому же с предрассудками. Я могу проверить, не вела ли она записи по нашему делу. Это помогло бы мне узнать, что она на самом думает по поводу нашего брака.

И тут меня осеняет. Ну конечно. Одно дело – выуживать случайные сплетни, и совсем другое – найти что-то такое, что даст реальный рычаг воздействия на работе. Ого, а вот это полезно. Овчинка стоит выделки.

И я принимаюсь искать в списке Кит.

3

Райна

Вторник, 25 апреля 2017

Стоя в очереди в бухгалтерии Олдрича, я становлюсь свидетелем хакерской атаки на университет. Это похоже на прекрасный танец – экраны компьютеров вспыхивают и гаснут, а там, где только что были страницы «Фейсбука» или кулинарные блоги, появляется жутковатая картинка – человечек без глаз. И все компьютеры разом отключаются. Женщина в окошке, где принимают платежи, хмурится, чуть слышно чертыхается и, встав со стула, обращается к студентам в очереди:

– Ребята, система полетела. Тем, у кого нет наличных, придется внести оплату в другой раз.

Стоны. Ворчание. Я поднимаю руку.

– Извините, а у меня наличные.

Вся очередь поворачивается ко мне. Высоко подняв голову, я напускаю на себя таинственный вид. Может, я такая богатая, что таскаю в кармане четырнадцать штук, и ничего особенного, высокомерно думаю я. Вам-то откуда знать.

Подхожу к окошку. Грузная кассирша с толстыми губами и шапкой густых русых волос на голове все еще держит руку на клавиатуре, словно надеется, что компьютер вот-вот оживет. Я протягиваю ей толстый конверт с купюрами.

– Райна Хэммонд, – весело говорю я ей. – Это за весенний и осенний семестры. Документ вам показать?

Она кивает, и я тут же его предъявляю. Тетка делает пометку в ведомости и перекладывает деньги в другой конверт. Мы как раз заканчиваем, когда женщина у соседнего окошка ахает.

– Лоррейн! На каком-то сервере выложили всю нашу электронную почту!

Та, что обслуживала меня, поворачивается на офисном стуле:

– Чью почту?

– Мою! Твою! Всех нас! – вторая женщина стучит по экрану своей мобилы, глаза у нее размером с мячики для гольфа. – Мне Бетани только что написала! Вся деловая почта выложена на каком-то сайте, и каждый может ее увидеть! Пишет, она и еще несколько человек сначала получили сообщение, состоящее из одного слова: «Готовься». Жуть какая!

– Готовься? – шепчет Лоррейн. – К чему готовиться?

– Разве не ясно? – Ее коллега так мотает головой, что серьги в ушах раскачиваются. – Это вроде того, что случилось с тем сайтом знакомств, как там он назывался? «Эшли», как-то так? Где спалили всех женатых мужчин?

– Эшли Мэдисон[4], – машинально говорю я.

– Точно. – Она тычет пальцем в мою сторону. – Он самый. Или помнишь, что случилось с Сони? Все эти письма, выложенные на сайте? Там еще был тот чумовой рецепт с «Амазона», как покрасить волосы на лобке!

Услышав слово «лобок», люди в зале хихикают – как будто происшедшее только что заставило всех расслабиться. Но на моем лице нет и намека на улыбку. Я все еще обдумываю услышанное: личная информация. Утечка данных. По спине у меня бежит холодок. Как это понимать – всю нашу электронную почту?

Я опрометью вылетаю на улицу, но и здесь слышатся обрывки похожих разговоров: Взлом. Хакеры. Сайт. Электронная почта! Вокруг настоящая паника: Должен же быть способ уничтожить этот сайт! – раздаются крики. Не хватало еще, чтобы мать прочитала мою переписку, чувак. И просто: Черт! Черт! Вдруг меня теперь отчислят! На углу стоит микроавтобус с местными телевизионщиками – ого, быстро они! Оператор навел камеру на миниатюрную веснушчатую девицу в укороченной джинсовой курточке. Я узнаю ее – мы с ней встречались на вечеринке в женском студенческом клубе, болтали об учебе на старших курсах. Сейчас она тоже говорит про хакерский взлом. Господи, это случилось минут пять назад максимум. Вот так же, наверное, распространялась по Лондону чума? Слышу, как один из журналистов упоминает о Гарварде и Принстоне. Мне всегда льстит, когда Олдрич сравнивают с такими вузами, но слышать их названия сейчас и в таком контексте не очень приятно. Я подхожу поближе, чтобы подслушать.

– Райна!

Я подскакиваю на месте. Ко мне трусит Сиенна Мэннинг, и улыбка на моем лице застывает. Надеюсь, она не засекла, как я только что выходила из бухгалтерии. Я понимаю, что это паранойя, что никаких вопросов у нее не возникло бы, даже если бы она меня и увидела там, но все же. Трудно чувствовать себя спокойно.

– Привет. – Я машу рукой в сторону телевизионщиков. – Дикость какая, да?

– Что дикость? – Сиенна непонимающе моргает.

– Да эта хакерская атака. Все системы в университете накрылись. А кто-то говорит еще, что всю электронную почту вскрыли и переписку разместили на каком-то публичном сервере. – Я вглядываюсь в ее лицо. – Ты не в курсе, что ли?

Сиенна хмурится. Мы с ней познакомились, когда я работала у ее деда. Она сногсшибательная красотка с фарфоровой кожей, большими зелеными глазами и – думаю, последнее появилось только недавно – роскошными титьками. Что касается нашего знакомства, то я думала, что проводить время с ней будет клево и весело, но, как выяснилось, в ее представлении безумная ночь – это сходить на поэтический вечер и обпиться кофе. Однако она все равно мне нравится. Ее невинность придает мне сил. Мне даже вроде как стыдно за все, о чем я ей не рассказываю.

– Ты имеешь в виду, даже нашу почту? – спрашивает Сиенна. От ее лица отливает краска. – В смысле, студенческую?

Я дергаю плечом.

– Ага, наверное. Студентов… администрации… не знаю, чью еще. Я еще не смотрела.

Я собираюсь сказать что-то еще, но тут у меня звонит мобильный. Смотрю на экран, и сердце пропускает удар. Там имя Грега Страссера – отчима Сиенны. В шоке я сбрасываю звонок. Зачем он звонит? Мы же только что виделись.

Телефон почти сразу опять начинает трезвонить. Снова Грег. Я кошусь на Сиенну, уверенная, что она заметит виноватое выражение, буквально написанное у меня на носу, но она занята собственным телефоном и, морща лоб, читает что-то на экране.

– Извини, я на секунду, – бормочу я и отхожу на несколько шагов.

– Алло? – осторожно говорю я. На тот случай, если вдруг это звонит Кит, жена Грега – мама Сиенны, – а не он сам.

– Райна. Какое счастье, что ты ответила.

Это хрипловатый голос Грега, он слегка запинается и явно расстроен. У меня все сжимается внутри.

– Ээ… что?

– Ты в порядке? – осторожно спрашивает Грег.

От порыва весеннего ветерка мой шифоновый шарфик вздымается и закрывает мне лицо. В квартале от нас тормозит еще один микроавтобус. Из него один за другим выскакивают журналисты и подходят к каким-то ребятам, стоящим на лужайке.

– А что мне сделается? – спокойно спрашиваю я. Мне не хочется повышать голос, чтобы не привлекать внимания Сиенны.

– Эти хакеры, – говорит Грег. – ты ведь уже слышала?

– Конечно. В Олдриче накрылись все компьютеры.

– Да. А вся переписка – в какой-то… базе данных. Ты… с твоими все в порядке?

Я нахожу языком то место во рту, где много лет назад мне удалили зуб. У родителей не было стоматологической страховки, так что мне не поставили ни мост, ни имплантат, и я привыкла к тому, что вместо зуба – гладкая, ровная поверхность. Это мой тайный антистресс.

– Меня это не волнует, – ровно говорю я. И это не ложь.

– Ты уверена?

– В моей почте ничего нет. – Он начинает меня раздражать. – Ты мне не веришь?

– Нет, но… – На том конце слышны голоса. – Черт, я должен идти, – шепчет он.

И все, разговор окончен.

Я еще некоторое время таращусь в телефон, стараясь понять скрытый смысл. Может, Грег пытается намекнуть, что в его взломанной почте есть что-то, связанное со мной?

– Все нормально?

Ко мне подходит Сиенна. Вид у нее взбудораженный, но не подозрительный – по крайней мере, мне так кажется. Я сую телефон в карман так, будто он раскаленный, и торопливо приклеиваю на лицо улыбку.

– Ага, все окей. – Я внезапно беру ее под руку. – Слушай, может, выпьем чего-нибудь холодненького?

Она прижимается ко мне, нежно и доверчиво. Ничего-то она не знает. И никогда не узнает. Не может быть, чтобы Грег о чем-то проболтался в своих письмах – он так же осторожен, как и я. Потому-то мы с ними так хорошо друг друга понимаем. Потому-то мы на одной волне. Какова она, Райна Хэммонд с олдричского сервера электронной почты? Это та Райна, какой я стремлюсь быть. Амбициозная. Упорная. Педантичная. Нравственная. Девушка, которой нечего скрывать.

Я бы и в страшном сне не желала утечки данных, касающихся другой меня – той, о которой ни слова в университетской почте. Но я уж позабочусь, чтобы об этом никто никогда не узнал.

4

Лора

Среда, 26 апреля 2017

Мой шестимесячный сын отказывается есть. Я сижу на двуспальной кровати и пытаюсь впихнуть ему в рот сосок, но безуспешно. Предлагаю бутылочку – тот же результат. Беру с тумбочки пакетик детского питания в надежде, что ему понравится морковное пюре. Не-а. Значит, он отправится в ясли голодным и уже к полудню всех изведет капризами. Намучаются они с ним сегодня.

– Ну, давай, зайка, – снова отстегиваю клапан бюстгальтера для кормящих матерей. – Ну хоть немножко, а?

Фредди выгибается дугой и отворачивается. На его личике почти издевка, будто он понимает, что играет на моих нервах.

– Фредди, ну сколько можно! – страдальчески ною я.

– Ты что, детка? – В дверях стоит мой муж, Олли, и на его широком, на удивление симпатичном лице брезгливость пополам с неодобрением. – Тебе не кажется, что ты на него давишь?

Я закрываю сосок.

– Да просто…

Забрав у меня Фредди, Олли качает его на руках.

– Мамочка злая! – сюсюкает он. – Мамочка тычет тебе сисю?

– Он должен поесть, – раздраженно говорю я, застегивая блузку.

– Разве тебе не нравятся мамины сиси? – воркует Олли, держа Фредди перед собой. – Мне вот нравятся.

Наш малыш хихикает. Я разжимаю пальцы – оказывается, незаметно для себя я комкала в кулаке лежащий на кровати плед. Все хорошо. Олли не сердится. Не знаю, почему мне в последние дни по любому поводу мерещится, что он злится. Подняв на него взгляд, я убеждаюсь, что его глаза смотрят ласково. Он бережно передает мне Фредди.

– Если он не голоден, не переживай, – шепчет он. – Когда поест, тогда и поест.

Кивнув, я встаю. В любом случае уже пора. У меня четыре минуты, чтобы дойти до машины, а то опоздаю. Я складываю в сумку детские вещи, надеваю утягивающие брюки и набрасываю на плечи куртку, чувствуя себя неопрятной, потной и совсем, совершенно не в настроении работать. Внезапно вспомнив последнее сообщение от доктора Грега Страссера, я останавливаюсь в недоумении.

– Детка?

Я нервно оглядываюсь. Олли ждет в коридоре. Он в полицейской форме, правда, кобура пустая. Взгляд у него непроницаемый. Мне вдруг снова становится страшно.

– Ч-что? – пищу я.

– Просто будь осторожна, – говорит он. – Это я насчет вчерашней хакерской истории.

Я вытираю ладони о штаны, пытаюсь дышать спокойно.

– В моей почте ничего такого нет, – это я себя так утешаю.

– Меня напрягает, что твоя почта на взломанном сервере. Как и то, что мы до сих пор не можем с этим покончить. Но чем больше мы копаемся в этом деле, тем яснее становится, что тот, кто это сделал, имеет большой зуб на всю систему высшего образования в целом. И, судя по всему, это может быть только началом.

У меня по спине пробегают мурашки.

– Ты о чем? В смысле… будут новые взломы? Какая-то… атака?

Олли пожимает плечами.

– Просто не подставляйся, ладно? Пока я эту штуку не одолею.

Я нервозно улыбаюсь.

– Если уж кто и может с этим справится, то только ты.

Мой муж – офицер полиции в Блу Хилл, где мы живем. Вот уже десять лет у нас тут свой дом, хотя и один из самых дешевых в этом городке, обшарпанный домишко, требующий серьезного ремонта. Участок здесь спокойный, мужу по большей части приходится разгонять засидевшихся допоздна подростков да выписывать квитанции за превышение скорости. Правда, не так давно Олли накрыл притон сексуальных извращенцев в ветхом пустующем доме. В нашем округе это была настоящая сенсация, но Олли как-то намекнул, что эти делишки, возможно, продолжаются, просто по другому адресу.

Его хорошую работу заметили, и начальство предложило выбрать, какими делами он сам хотел бы заниматься. Олли ответил, что его интересуют преступления в сфере компьютерной информации… и вот, пожалуйста, огромное дело, как по заказу. Так что, как ни дико, эта хакерская атака для нас – удача. Хотя мне не нравится то, что случилось, для мужа это возможность подняться по карьерной лестнице. Из-за хакерского взлома вся работа Олдричского университета застопорилась. Всего университета – включая огромную и заслуженную Олдричскую больницу, где я работаю медсестрой. Компьютеры до сих пор не работают, и мы вынуждены пользоваться бумажной документацией, которую не особо прилежно вели – а с чего бы нам ее вести, если все давно делается в электронном виде? А попробуй-ка теперь выудить из памяти истории болезни пациентов, записи о назначениях и описания осмотров. Да еще и обзвонить попутно страховые компании по поводу каждого больного, потому что все эти записи тоже утеряны.

Не говоря уж о бардаке с электронной почтой всех сотрудников, выложенной на этом сервере. Кое-где в университете это привело к полному хаосу, то там, то сям вспыхивали скандалы. В частности, возник вопрос к приемной комиссии: на каком основании собирали электронную информацию решительно обо всем, что касалось олдричских абитуриентов – начиная с медицинских данных и вплоть до протоколов арестов, результатов успеваемости и налоговой истории их родителей. Всплывала и еще разная неприглядная информация – например, на театральной кафедре было известно о сексуальных домогательствах некоего профессора, но все его покрывали. Чем дольше вся эта переписка висела на сервере, тем больше грязи узнавали люди друг о друге.

И это еще далеко не все. Вчера стало известно, что атаковали не только Олдрич, но и несколько университетов Лиги плюща на Восточном побережье. Гарвард. Принстон. Браун. И в каждом из них студенты, преподаватели и администрация столкнулись с их собственными версиями ада. То, что хакеры напали сразу на много учебных заведений, немного успокаивает – не то чтобы я желала такого всем, зато ясно: атака была направлена не именно на Олдрич, а значит, вряд ли стоит ожидать, что из-за ближайшего угла выскочит хакер.

– Боже, чуть не забыла. Пригляди секунду за Фредди, ладно? – Я оставляю детское сиденье в прихожей и несусь по лестнице наверх. В шкафу висит черное платье, в котором я решила сегодня идти на благотворительный бал. Хватаю его, мои лучшие туфли, косметичку и щипцы для волос. Все, кроме платья, засовываю в спортивную сумку и спускаюсь по лестнице. Олли с недоумением смотрит на вещи, особенно на короткое платье с легкомысленной оборкой на подоле.

– Олдричский бал, – напоминаю я. – Ты что, не помнишь?

Олли изумляется:

– Хочешь сказать, что его не отменили?

Берусь за дверную ручку.

– Вроде бы да, все состоится. А что?

Олли хмыкает.

– Просто удивился. После этой атаки…

Я поднимаю детское сиденье.

– Ну, сам понимаешь, решения принимаю не я. Но у нас с тобой приглашения. Значит, надо идти. Все равно будет весело.

Олли наклоняет голову набок. У него хрустят суставы плеча, это всегда напоминает мне звук ломающихся костей. Иногда Олли ходит на тренировки в боксерский зал, они там занимаются смешанными единоборствами. На одном из первых свиданий он признался, что несколько раз ломал кости противникам. Это никак не стыкуется с образом моего Олли, добродушного и мягкого, как плюшевый мишка. Он утверждает, что такое случалось всего пару раз. Вообще-то, спарринг – отличный способ снять стресс при такой работе, как у него, когда нужно буквально каждую минуту быть готовым к тому, что придется целиться в кого-то, орать до хрипоты, спасать свою жизнь. И все же я не могу себе представить, чтобы он делал нечто подобное.

– Вообще-то, я завален работой, – говорит Олли. – После атаки хакеров уже прошло время, а мы до сих пор не приблизились к решению проблемы. Даже не знаю, как это будет выглядеть – полицейский прохлаждается на балу, вместо того чтобы гоняться за хакерами? Как-то это неправильно, малыш.

Я вздыхаю.

– Я об этом не подумала.

Улыбка исчезает с моего лица. Так хочется, чтоб он пошел со мной. Даже не знаю, выдержу ли я там без него. Почти девять месяцев назад, когда врачи из отделения кардиологии решили купить билеты на бал и для некоторых медсестер, я чувствовала себя польщенной. Мы с доктором Грегом Страссером тогда были… ну, расписание наших смен не так уж часто пересекалось, но и ситуация еще не была такой, как сейчас.

Теперь все изменилось. Если я останусь одна, буду чувствовать себя незащищенной. Олли нужен мне как щит. Но как это объяснить, не выдав себя? Я так предвкушала это событие, будет странно, если я вдруг передумаю.

– Без проблем, – говорю я, убирая волосы за ухо. – Но твой черный костюм вычищен. Захвати его на всякий случай.

Он кивает, и мы целуемся на прощание. Я еле затаскиваю в дверь громоздкое детское сиденье. Утро солнечное, но довольно холодное. Когда уже, наконец, наступит весна? Закрепляю кресло, и сын весело залезает в него. Заглядываю в огромные синие глаза Фредди, и меня охватывает внезапный восторг и неутихающее удивление: этот мальчуган, это чудо – мое. Восхитительное маленькое сокровище. Нам было непросто. Год назад мы и не думали, что у нас когда-нибудь будет ребенок. А теперь… вот он. Солнышко, осветившее наш мир.

Лишь бы только ничего не открылось и все не пошло прахом.

Я нервно сглатываю. Нет, ничего такого не будет. Не следует так думать. Ничего не изменится. Сажусь на переднее сиденье, чувствуя прилив уверенности. Мне нельзя бояться Грега Страссера. Это моя жизнь, мое будущее, я должна сама им распоряжаться. Достаю телефон и читаю письмо, которое отправила Грегу на этой неделе: «Я получила ваше письмо. Обязательно приму это во внимание. Но пока мне не нужно. Благодарю». Оно тоже появилось во вскрытой почте, но, если кто-нибудь спросит, у меня есть объяснение. Проблема в том, что Грег мне не ответил.

Ни за что не стану снова писать ему по электронной почте и рисковать, что это снова окажется на хакерском сайте. Отправляю СМС: «Прошу. Нам нужно поговорить. Вы пойдете на благотворительный бал?»

Телефон сигналит, что сообщение отправлено. С бешено бьющимся сердцем жду ответа от Грега – в былые времена он отвечал мне почти мгновенно. Нужно держать себя в руках. Нужно все уладить. И вдруг в голове как молния мелькает отчетливая мысль: Насколько все было бы проще, если бы Грега Страссера просто не стало.

* * *

Когда я вхожу в сестринскую, там стоит гул возбужденных голосов. Тина, хирургическая сестра, которая работает здесь сколько же, сколько и я, заметив меня, усмехается.

– Что? – спрашиваю я.

Тина отвечает что-то, но я не разбираю слов. Не могу сосредоточиться, то и дело посматриваю на телефон в ожидании ответа от Грега, который так до сих пор и не написал.

У Тины бегают глаза.

– Слышала о докторе Страссере?

Голос у нее насмешливый, знающий. У меня падает сердце. На ум приходят страшные вещи: Грег написал всю правду на доске, где сестры отмечают, какой больной за кем закреплен. Объявил обо всем по громкой связи. Разослал электронные письма всему университету.

– Н-нет… – Горло вдруг пересохло. – Что случилось?

Вперед выходит Марджори. Ее губы кривятся в ухмылке.

– О нем в открытом доступе выложили кучу всякого дерьма, – шепчет она. – Он, судя по всему, с кем-то спутался – и обалдеть можно, какую же похабщину он ей пишет по почте! Это стало хитом. Настоящим!

Тина обмахивается ладонями, как веером.

– Он там таким собирается заняться с ней прямо на томографе! Я теперь никогда не смогу смотреть на этот прибор спокойно.

– Бедная Кит, ей-то каково, – бросает Марджори, скрестив руки. – Такая потрясающая женщина! А помнишь, когда они только стали встречаться? Это же когда было, всего два-три года назад? Он был прямо как Том Круз на шоу Опры, разливающийся соловьем насчет Кэти Холмс.

– Мужчины, – как будто сплевывает Тина. – Им вечно молоденьких подавай. На все готовы.

– Если, конечно, письма настоящие, то девчонка – та еще штучка, – Марджори хихикает и смотрит на Лору. – Чонси в бешенстве. Говорит, что это пятно на всем отделении. Мы, дескать, выглядим непрофессионально.

Чонси руководит больницей, и мы все его побаиваемся.

– Из-за этого взлома все выглядят непрофессионально, – пожимает плечами Тина.

– Интересно, кто его так подставил? – Марджори возится у кофемашины. – Кто-то же выложил все это дерьмо о Греге на «Фейсбук»! В открытый доступ попали тысячи писем – но за другими почему-то никто не гоняется.

– Видно, есть у него враги. – Взгляд Тины снова падает на меня, и что-то в ее взгляде мне не нравится. Неужели знает? – Я очень удивлюсь, если Страссер сегодня явится на работу. Случись со мной такое, я бы навсегда залегла на дно. Может, и из страны бы уехала.

Тут как по заказу звонит мобильник Марджори. Ее брови поднимаются.

– Легок на помине. Доктор Страссер слег с гриппом. Надо же, как вовремя! Просит Элис перенести его операции.

– Трус, – ядовито замечает Тина. И опять смотрит на меня. Я делаю вид, что играю со своим шагомером.

Окутанная облаком ароматов жевательной резинки и антисептика для рук, Тина мчится, чтобы сообщить Элис об изменениях в расписании. Марджори отправляется в послеоперационные палаты. Я, сидя за столом, таращусь на записи, временно заменяющие нам электронные материалы, но мысли мои далеко. Мне нужно знать.

Выйдя в женский туалет, запираюсь в кабинке. Без труда нахожу ссылку на базу данных, в которой открыто болтаются все электронные письма Олдрича. Папка Грега Страссера тоже обнаруживается сразу. Быстро проглядев входящие и не найдя ничего предосудительного (даже каких-нибудь странных покупок на «Амазоне»), я открываю его корзину, и вуаля. Вот они, письма – единственные, которые Грег удалил. И у каждого темы вроде «Целую твои сладкие сисечки» или «Я кончаю от одной мысли о тебе» и «Обожаю твою сочную попку». Я только читаю – и то чувствую себя вымазанной в грязи.

Но, возможно, этот скандал мне на руку. На какое-то время Грег переключится на него и забудет обо мне. Станет сговорчивей. Уступчивей. И, чем черт не шутит, может, я смогу-таки добиться своего и получу от него то, что мне необходимо.

Мое дыхание понемногу успокаивается. Да, я поговорю с Грегом. И заставлю его встать на мое место. Я должна.

5

Кит

Среда, 26 апреля 2017

Утром в среду, перед работой, я заглядываю в отдел сыров супермаркета «Хоул Фуд» с Авророй под ручку. Дочка ищет для школьного ланча обезжиренную моцареллу определенной марки – она обожает этот сыр. А я до сих пор как в тумане после ночи в Филадельфии. Ни о чем не могу думать, кроме смешливых глаз Патрика. Крепком пожатии его руки. Касании его губ. Неужели это произошло на самом деле? Всю ту ночь в отеле я пролежала без сна, надеясь, что он постучит ко мне в дверь. Я и хотела этого, и до ужаса боялась. Но, когда он не появился, я испытала разочарование. Между нами проскочила искра, так неожиданно и так мощно нас связав, – полная противоположность тому, что у нас с Грегом. Я даже вспомнить не могу, когда в последний раз Грег смотрел на меня так страстно… да и посмотрит ли еще. Может, не стоило упускать возможность.

Но потом я говорю себе – слава богу, что ничего не было. Сейчас у меня есть все, чего хочу. Ну да, в нашем с Грегом браке почти не было этапа медового месяца. Мы с ним вместе прожили очень непростое (хотя и ужасно романтичное) время, но трудно долго сохранять такой накал чувств. Я прямо-таки упала Грегу в объятия, когда мой первый муж совершенно неожиданно умер совсем молодым. Грег тогда был настоящим рыцарем на белом коне. Но мне больше не нужны спасители.

А возможно, мы так быстро утратили иллюзии по поводу брака потому, что вступили в серьезные отношения, недостаточно присмотревшись друг к другу. Я была поглощена ролью потрясенной и хрупкой вдовы, а Грег вел себя идеально, как настоящий герой из фильма… но это были не настоящие мы. А стоило нам сбросить эти маскарадные костюмы, не оказалось ли, что мы вовсе не интересны друг другу?

И все же. Я не сдаюсь. Возможно, нам с Грегом неплохо было бы провести отпуск вдвоем, только удачней, чем та поездка на Барбадос на праздники. Может, стоит придумать какое-нибудь общее хобби. Или нужно уговорить его опять сходить к семейному психологу? Я впервые настойчиво заговорила об этом после той самой поездки на Барбадос, уговаривала, упирала на то, что у бывшей однокурсницы есть отличный специалист, и живет всего в нескольких кварталах от нашего дома. Грег на это не купился:

– Ага, прекрасно, мы ей выложим все свои проблемы, а потом наткнемся на нее в местном магазине, где она будет покупать туалетную бумагу. Нет уж, спасибо.

Я кладу в тележку упаковку сыра «Гауда». Добавляю туда же коробку крекеров. В этот момент мой телефон вибрирует. Я совершенно иррационально надеюсь на то, что это СМС от Патрика, что он каким-то непостижимым образом разыскал меня. Но это Аманда, моя помощница. «Ты должна это увидеть».

В прикрепленном файле – скриншот из базы данных, о которой я уже знаю. О хакерской атаке на Олдрич мне сообщили, как только приземлился мой самолет из Филадельфии. Я даже уже встречалась с нашей пиар-командой, чтобы обсудить, как и что говорить, если у меня будут брать интервью как у дочери президента университета. На сервере, в открытом доступе выложена личная жизнь двадцати тысяч студентов, таких как моя дочь Сиенна, сотрудников администрации, таких как я сама; спортсменов, моего отца, президента, и даже студентов прошлых лет, как мой первый муж Мартин.

И, помяни чёрта… открывается на экране папка с письмами Грега. Он, будучи работником больницы, тоже пользуется этим сервером. Несколько писем, адресованных какой-то Лолите Бовари, обведены кружками.

Я хмурю брови. Я уже просматривала почту Грега, а также свою и Сиенны, чтобы убедиться, что в ее письмах нет чего-то такого, о чем я не знаю. Но эта переписка Грега из папки «удаленные», открыть которую сама я не додумалась.

Телефон жужжит. Вторая эсэмэска, за ней третья. Не веря себе, я просматриваю новые скриншоты от Аманды, не понимая, что я читаю. Все больше отмеченных кружком сообщений, судя по дате, отправленных несколько месяцев назад. В них примерно такое: «Хочу завалить тебя прямо на томографе. Сегодня я вспомнил тебя и побежал в туалет мастурбировать. Ты такая сексуальная в своей короткой юбочке. Потанцуй для меня, когда увидимся в следующий раз».

Эти письма адресованы не мне.

Я прислоняюсь к сырным полкам. Женщина, которой пишет Грег, подписывается «Лолита». И отвечает ему, как послушный ребенок. «Спасибо», пишет она. «Я польщена. Ты очень милый». Сама она ничего не просит, но нет сомнений, что его внимание ей приятно.

К горлу подкатывает желчь. Поверить не могу, что это происходит.

Тут я понимаю кое-что еще: сама Аманда не стала бы разыскивать грязь о моем муженьке. Кто-то ей это прислал. Кто-то обратил ее внимание.

– Мам? Ты что?

У дочери озабоченный вид. Аврора, с ее темными волосами, зелеными глазами и пухлым ртом, очень похожа на моего первого мужа Мартина – иногда до ощущения, что я вижу призрак. Я не успеваю спрятать телефон, и ее взгляд падает на экран. Она хмурится. На шее у нее пульсирует жилка.

Я прижимаю мобильник к груди.

– Со мной все в порядке.

Но Аврора бледнеет. Конечно же, она увидела имя Грега в адресной строке.

– Мам? – резко спрашивает она. – Это из-за взлома?

Я поспешно подхожу к стойке с голубым сыром, не глядя беру большой кусок и швыряю в тележку. Терпеть не могу такие сыры. Он неделями будет гнить у нас в холодильнике. Но мне необходимо было отвернуться от Авроры. Я не могу смотреть ей в глаза.

– Все нормально. Не волнуйся.

Мы идем к кассе. Сердце у меня колотится. Взяв себя в руки, я отвожу Аврору в школу. Прежде чем выйти из машины, она долго вопросительно смотрит на меня, но я делаю вид, будто очень увлеченно слушаю диктора, вещающего об экономике по радио. Как только девочка скрывается в здании школы, я срываюсь с парковки и выношусь на шоссе, одновременно набирая текст.

«Кто об этом знает?» – пишу я Аманде трясущимися руками.

В ответе Аманды печальный сочувственный смайлик, будто она хочет выпалить то, что знает, и поскорее убежать (типа, только не стреляй в меня): «Все».

* * *

Вечером я стою у подножия лестницы Олдричского музея естественной истории, разглядывая фиолетовый баннер, извещающий о сегодняшнем мероприятии. Вечер именно такой, каким я его себе представляла: ранняя весна, красивейший закат. У края тротуара тормозят роскошные автомобили. Волшебно мерцают огни города. Я воображала, как буду стоять здесь рука об руку с Грегом. Представляла, как люди, видя перед собой привлекательную женщину в графитово-сером шелковом платье с глубоким декольте, будут обсуждать, что в свои тридцать девять я свежестью и красотой не уступаю старшекурсницам и просто невозможно поверить, что моей дочери уже девятнадцать лет. В моем воображении я ослепительно улыбалась, а мой супруг время от времени целовал меня в уголок рта. Этого маленького жеста было бы достаточно, чтобы показать всем – наш брак прочен как скала, не придерешься.

Из всего этого я угадала только с платьем.

Снова смотрю на свое отражение в пудренице. Внутри у меня все дрожит – на самом деле я в ярости, – но ни один волосок не выбился из прически. Небрежно бросив пудру в клатч, подбираю подол платья и с независимым видом поднимаюсь по ступеням… как будто с самого начала планировала прийти одна.

– Миссис Мэннинг? – окликает меня кто-то, и на миг мне кажется, что это он. Призраки Патрика мерещатся мне повсюду. Но это совсем молодой паренек в джинсах и черной футболке. – Вы могли бы прокомментировать хакерский взлом?

Стало быть, репортер. Видно, узнал дочь президента.

– Нет, – бормочу я и торопливо отхожу.

– Вы связывались с другими пострадавшими университетами? – это уже другой голос. – Есть какие-то предположения, кто за этим стоит?

Я низко наклоняю голову. Если бы я знала, неужели вы думаете, что давно не приняла бы меры?

Но Кит Мэннинг-Страссер не огрызается, разговаривая с журналистами. Опустив голову, я проталкиваюсь к двери, за которую, к счастью, репортеров не пускают. Мне не по себе. Хорошо, что репортер не спросил про переписку Грега. Он почти единственный, кто этого не сделал.

Бал уже начался, все происходит в музейном зале, среди костей динозавров, картин с шерстистыми мамонтами и мемориальными табличками, чествующими Артура Олдрича, железнодорожного магната девятнадцатого века, за финансирование палеонтологических изысканий по всему миру. Обслуживающие вечеринку студенты выглядят весьма презентабельно в черных смокингах, даже несмотря на разноцветные волосы и растянутые серьгами мочки ушей. Я осматриваю собравшихся. Люди пьют и смеются, но у многих вид… отсутствующий.

– Кит, дорогая! – ко мне подходят судья Пакард и его супруга Джоанна, отрывая меня от тягостных мыслей. Я выпрямляюсь – это одни из самых важных моих спонсоров, значит, надо сосредоточиться. Я мило улыбаюсь Пакардам и, когда они наклоняются поцеловать меня в щеку, понимаю, что судья уже успел пропустить пару стопок водки.

– Прелестная вечеринка, – говорит судья, и в его стакане шумно звякают кубики льда.

– И какое занятное место вы выбрали! – поддакивает Джоанна. – Я не бывала здесь с тех пор, как дети выросли. А где ваш замечательный муж?

Я настораживаюсь. Будь бдительна.

– Грег не смог прийти, – отвечаю я, сияя. – Ему нездоровится.

– Что вы говорите? Какая жалость…

Выражение лица у Джоанны недоверчивое, говорящее «кого ты хочешь обмануть». Значит, Джоанна в курсе. Должно быть, читала переписку – по какой-то причине письма Грега к Лолите, наряду с несколькими другими шедеврами мерзости, попали на «Фейсбук», пост назывался «Олдричский университет: худшее». Похоже, что никому за пределами университета это неинтересно – хотя могу поспорить, что в Гарварде, Принстоне и Брауне собирают свои коллекции «худшего» – но здесь-то каждый, разумеется, знает обо всем.

Утром, высадив Аврору у школы, я поехала прямо домой, потому что знала, что в первой половине дня у Грега нет операций. Его я нашла в кухне, читающим свежий номер «Гольфа». При моем появлении он даже головы не поднял. Какой контраст с тем, как он, бывало, меня встречал: бурно, выскакивая мне навстречу, осыпая поцелуями, а иногда даже сразу тащил меня в спальню.

– Я прочитала твою переписку, – хмуро сказала я. – Потрудись объяснить, кто такая Лолита?

Лицо Грега омрачилось. Он опустил глаза.

– Если уж тебе так важно знать, до сегодняшнего дня я в жизни не видел этих писем.

Если мне важно знать? То есть, посвящая меня в свои шашни, он делает мне одолжение?

– Они были в твоей папке «удаленные». Ты не мог их не видеть.

– Кто-то взломал мой ящик. Подсунул их туда. Честно, Кит, я понятия о них не имею. – Он запустил руку в волосы. – Но из-за этого я могу потерять работу.

Голос его звучал жалобно – даже испуганно. Но глаза часто моргали, верный признак, что у него рыльце в пушку. Он врет. Я вспомнила последнее письмо от этой Лолиты: «Не отвергай меня. Единственное, что скрашивает мое обыденное существование, – это ты». Грег даже не удостоил ее ответом. Порвал с ней? Бросил без всяких объяснений? Должна ли я чувствовать сочувствие к этой девице? Она хоть совершеннолетняя?

Дрожа от гнева, я сказала Грегу, чтобы он не приходил на бал. Я хотела успеть первой, чтобы это было моим решением, а не его. Потом я поднялась наверх. Грег за мной не пошел. Он даже не пытался больше защищаться и доказывать, что не писал этих писем. Когда я снова спустилась, он, запершись в своем кабинете, разговаривал по телефону. Первой моей мыслью было: ей звонит. Но, скорее, он беседовал со своим начальником, заведующим хирургическими отделениями больницы. Наверное, пытался спасти свое место.

Теперь я думаю, что, возможно, ошиблась, позволив Грегу остаться дома этим вечером, – я ему прямо подарок сделала. А было бы приятно посмотреть, как он корчится под взглядами. Пусть бы Джоанна Пакард ему вопросы задавала. Пусть бы он, а не я, мучился от перешептываний и косых взглядов.

Кто-то трогает меня за плечо. Мой отец, президент Олдричского университета. В смокинге он выглядит элегантным и стройным. За последние месяцы он подтянул живот, наверное, помогло его увлечение зарядкой. Будь я в лучшей психологической форме, обязательно расспросила бы, какие упражнения ему помогли.

Но у меня перехватывает горло. Я надеялась, что отец из-за неприятностей в университете пропустит сегодняшнее сборище. Но, с другой стороны, может, он показался здесь именно потому, что не хочет спугнуть спонсоров.

– Папа, привет.

Отец улыбается Джоанне Пакард ослепительной, тысячеваттной улыбкой, которая оказывает какое-то магическое воздействие на дамочек определенного возраста.

– Я понимаю, что Кит рассказывает вам что-то невероятное, но все же позвольте мне похитить ее у вас на минутку?

Уже отойдя на несколько футов, отец поворачивается ко мне, подняв бровь и будто говоря: Идем со мной. Вокруг меня шум нарастает, и я ловлю обрывки разговоров. Какой-то человек машет перед женой айфоном. «Давно это все началось?» Другой, могучего сложения мужчина, прижимает свой мобильник к уху. «Ты хоть понимаешь, что эти снимки сейчас выложены на всеобщее обозрение?»

С каждым шагом я чувствую себя все хуже. Почему я не узнала у Патрика его фамилию? Почему утром не проснулась одновременно с ним и не натолкнулась на него в вестибюле гостиницы? Если бы только я могла ему сейчас позвонить, услышать его голос, забыть обо всем этом кошмаре…

Отец останавливается у реконструкции доисторического крокодила и смотрит на меня строго, даже укоризненно.

– Ну, и где твой муженек?

Твой муженек. Он даже не хочет произносить имени Грега. Я изо всех сил стараюсь не опускать голову.

– Я сама велела ему не приходить.

– Понятно.

Чтобы отвлечься, я машу рукой стоящим поодаль супругам Лоурис, еще одной парочке Крупных Рыб.

– Ну что, айтишники прикрыли, наконец, эту страницу на Planett? – спрашиваю я отца. – Какой прогноз, скоро компьютеры заработают? Спонсоры испуганы.

Глаза у папы становятся узкими, как щелки.

– Я этим занимаюсь. Не беспокойся, – он вздыхает. Мотает головой, будто от стыда. – Я поверить не могу, что он так с тобой поступил, Китти.

Киваю. Я играю роль униженной, оскорбленной женщины с разбитым сердцем. Но на деле я чувствую далеко не только это. Часы летят, и мои обиды вытесняет новое чувство. Узнай я раньше то, что знаю сейчас, по-хорошему надо было бы перепихнуться как следует с Патриком. Думаю, это было бы классно, лучший секс в моей жизни. И уж конечно я была бы гораздо более осмотрительна. Уж я ни за что не доверила бы это сраной электронной почте. Измена Грега отвратительна сама по себе, но еще хуже то, что изменял он так глупо, неосторожно, как будто нарывался на то, чтобы его поймали, а его семья была унижена.

Теперь все будут уверены, что наш брак – фальшивка. Люди будут меня жалеть. Будут шептаться, обсуждая, почему Грег ходит налево. Даже мои дочери могут быть втянуты в эти пересуды. Народ может докопаться до того, как мы с Грегом познакомились и как это связано с моим первым мужем. И будут думать: Ну и ну, настоящая ирония судьбы.

– Кит? Эй! Кит!

Это Линн Годфри, моя коллега. Сегодня вечером на ней красное, в пол, платье без рукавов и пятидюймовые шпильки, а светлые, почти белые волосы уложены на затылке в затейливый пучок. Она машет мне с другого конца зала, как старой подруге, но я убеждена, что Линн сейчас переполняет злорадство – уж она-то наверняка знает про переписку Грега. От меня, к тому же, не ускользнуло, как Линн рассердило, что я отправилась в Филадельфию встречаться с ее клиентами.

Пробормотав извинения, я объясняю отцу, что мне нужно идти. После чего иду навстречу Линн. Она ждет меня с двумя бокалами мартини.

– Прихватила для тебя, – она протягивает мне один коктейль. – Кажется, тебе это нужно.

Я взмахом руки отказываюсь.

– Никогда не пью на подобных мероприятиях.

Линн фыркает.

– Мне не так-то просто было его добыть. Там, в баре, настоящий сумасшедший дом.

Наманикюренным пальцем она тычет в сторону одного из баров, а я замечаю там подругу моей дочери, Райну Хэммонд, которая смешивает коктейль. Райна радостно машет мне. Можно подумать, что она специально пыталась перехватить мой взгляд. Я в ответ не улыбаюсь – что-то в этой девице меня нервирует. Перед уходом на бал я позвонила Сиенне, та сказала, что планирует провести сегодняшний вечер с Райной. Еще дочь упомянула хакерскую атаку, делая осторожные паузы, словно хотела мне о чем-то сообщить, но боялась моей реакции. Разумеется, о переписке Грега – она наверняка тоже ее читала. Я почти бросила трубку, так мне хотелось поскорее закончить разговор.

В конце концов я все же решаю выпить коктейль. Делаю большой глоток и собираюсь спросить Линн, как проходит вечеринка, – нужно сверить наблюдения за спонсорами. Внезапно кто-то толкает меня в спину. Мартини выплескивается мне на руки и на платье.

– Что за… – невольно выдыхаю я.

– Боже мой, миссис Страссер! – От меня с круглыми от ужаса глазами пятится молодая русоволосая женщина. – Простите, простите!

Это Лора Апатреа, хирургическая сестра из отделения Грега. На ней дурно сидящее черное платье и тупоносые туфли на толстых каблуках. Для мероприятия такого масштаба ее темно-русые волосы причесаны вопиюще небрежно, будто она наспех кое-как заколола их в туалете.

– Я вас облила? – Лора хватает со столика салфетки. – Ну надо же, какая я…

– Все в порядке, – произношу я сквозь зубы, – ничего страшного.

Она до смерти напугана, но я без всякого сочувствия поскорее от нее отделываюсь. Мне не до Лоры с ее наивными глазками. Зато Линн оценивающе смотрит вслед удаляющейся вперевалку медсестре.

– Мне птичка на хвосте принесла, что врачи оплатили некоторым медсестрам билеты на бал. – В ее глазах вспыхивает озорная искорка. – Может быть, ваш муж ее проспонсировал?

Что-то в том, с какой интонацией она произносит «муж», меня задевает, но я не покажу вида, не доставлю ей такого удовольствия.

– Так вот, – оживленно говорю я, – с судьей и его супругой я уже побеседовала, и теперь собираюсь окучивать чету Лоури, а ты займись…

Но я смолкаю на полуслове. Линн, почти меня не слушая, отвернулась, чтобы поймать за плечо кого-то проходящего мимо нас. Мужчина стоит так, что вижу только его спину, но что-то в нем кажется мне странно знакомым, и это узнавание задевает во мне какие-то тайные, глубинные струнки.

– Кит, – голосок у Линн прямо медовый. – Я хочу познакомить тебя с моим мужем. – Она гладит мужчину по руке. – Дорогой, это Кит Мэннинг-Страссер, мы вместе работаем.

Мужчина поворачивается, и мне кажется, что я падаю в шахту лифта. Та самая мальчишеская улыбка. И очаровательная ямочка на левой щеке. Я усиленно моргаю в надежде, что меня подвело зрение, но нет… это он.

Патрик – ураганный пилот-автогонщик. Патрик, не имеющий фамилии. Мужчина, чей запах я до сих пор ощущаю, тот, о ком я мечтала, бесцельно бродя по супермаркету. Я чуть не роняю бокал. Ноги сразу стали ватными.

На лице у Патрика тоже мелькает изумление, но, мгновенно овладев собой, он протягивает мне руку.

– Кит, ведь так?

У меня язык не ворочается, кое-как удается пробормотать лишь:

– Да.

Линн сияет. Я вспоминаю все, что она рассказывала мне о муже: он успешный бизнесмен, ее любовь еще с колледжа. Они в браке одиннадцать лет, двое детей. Я должна бы беситься из-за того, что Патрик мне врал, но с какой стати? Он же сказал мне, что все выдумал. Это была игра.

– Очень приятно, – добавляю я, потому что надо же сказать хоть что-то. После чего залпом приканчиваю свой коктейль. Мир покачивается. Алкоголь действует на меня мгновенно. Я вдруг понимаю, что меня сейчас стошнит.

– Извините. – Я поворачиваюсь к ним спиной… и убегаю.

6

Линн

Среда, 26 апреля 2017

Когда людей просят назвать самое смертоносное морское животное, большинство наверняка вспоминают акулу, но это неправильный ответ. По мне, лучший охотник в море (я думаю об этом, ловко огибая стеклянную музейную витрину, в которой представлено нечто вроде ископаемой версии этой рыбы), так вот, лучший охотник в море – это морской конек. Их необычная голова так устроена, что рыбки тихонько рассекают толщу воды, почти не волнуя ее. Они могут подплывать к добыче, оставаясь совершенно незаметными. Если жертва не догадывается, что сзади приближается опасность, как она узнает, что нужно спасаться бегством? Просто лишнее напоминание, что коварные проныры всегда, всегда побеждают. Почти полчаса я болтаю с Рупертом ван Григом, одним из крупнейших наших спонсоров. Интересно, понравилась бы пухленькому, розовощекому и уже подвыпившему Руперту моя пикантная эволюционная фишка насчет морского конька или ему больше пришлась бы по душе слегка непристойная шуточка о католических священниках? Руперта обхаживаю я, потому что Кит сейчас не в лучшей форме. Она что-то невнятно мямлит. Путает слова. Джордж, наш босс, уже пару раз кинул в ее сторону озабоченный взгляд. Это не та Кит Мэннинг-Страссер, которую все мы знаем и любим.

Потихоньку и незаметно, вот как мы побеждаем. Потихоньку и незаметно.

Кроме одного мартини, выпитого раньше, у меня не было во рту ни капли алкоголя. Именно благодаря этому мне сегодня все удается, и плевать я хотела на хакерский скандал. Даже Хозеры, та пара, ради которых Кит специально моталась в Филадельфию, где так и не довела дело до конца, нынче прилетели сюда с другого конца штата. Тут-то их и заполучила я.

Я наблюдаю, как Кит едва не падает лицом на стол, заставленный вазочками с тирамису. Да уж, как говорится, не выносишь жара – уходи из кухни.

Руперт складывает губки бантиком, и я понимаю, что ему не терпится услышать очередной мой анекдот (и, посмотрим правде в глаза, как бы невзначай погладить меня по заднице). Тут я обнаруживаю кого-то слева от меня. Мой муж не столь незаметен, как морские коньки; я вижу, как он приближается, и, повернувшись к нему, тяну за рукав, приглашая присоединиться к нам. При виде смокинга, идеально облегающего его фигуру, у меня приятно екает сердце. С того дня, как мы познакомились, Патрик не постарел ни на один день – жуткая несправедливость, учитывая, на какие ухищрения приходится идти мне, чтобы приостановить отвратительное наступление времени.

Но что-то не так. Он не берет меня за руку. И не улыбается. Его глаза обшаривают зал. Вид у него отсутствующий. Он застыл в неподвижности, почти как динозавры.

– Ты в порядке, милый? – шепчу я с легкой ноткой тревоги.

Уголки рта Патрика ползут вниз.

– Кажется, сегодняшние закуски не пошли мне на пользу, – и для большей выразительности он шлепает себя по животу.

Я хмурюсь.

– А я себя прекрасно чувствую, – и поворачиваюсь к Руперту. – Мы с Патриком перед тем, как идти сюда, заглянули в «Белого кита». Любим мы морепродукты.

– А, – Руперт кивает. – Да, там отличная еда, но ужасный сервис.

За ужином Патрик тоже показался мне рассеянным. Он то и дело поглядывал в свой телефон. Но, когда я попыталась заглянуть, то ничего не увидела, кроме экранной заставки – фотографии наших детей, Коннора и Амелии, на пляже острова Киава. Мне пришло в голову, что Патрик о чем-то переписывался с приглашенной няней – он очень волнуется, когда мы оба не дома, регулярно надоедает няне своими напоминаниями и советами, – но муж покачал головой и сказал, что с детьми все в порядке.

– Боюсь, придется мне откланяться, – извиняющимся тоном говорит Патрик. – ты не против, если я возьму машину, дорогая? А ты можешь вызвать «Убер» – я все равно не хочу, чтобы ты садилась за руль.

– Почему? Я не пью, – я шутливо подбочениваюсь. И вдруг замечаю, как сильно утягивающий корсет впивается мне в талию. – Да будет тебе. Такая отличная вечеринка. Останься.

Оглянувшись на дверь, Патрик бледнеет.

– Думаю, без меня ты лучше повеселишься.

Над нами парит тираннозавр, скаля ископаемые челюсти. Я прикидываю, сколько времени заняла у меня подготовка к этому балу: визиты к парикмахеру и косметологу, депиляция и массаж, нанесение конопляного масла на ноги ради того, чтобы выстоять долгие часы в этих туфлях. Моделирующее белье, в которое я мучительно втискивалась, ювелирные украшения, тщательно отполированные, винтажный клатч от Шанель, которого я обыскалась, пока не вспомнила, что сама и убрала его в сейф, стоящий в шкафу. Все это время в моей голове звучал голос матери, которая твердила, что я недостаточно красива, что мне нужно больше стараться, чтобы скрыть свои несовершенства. Но, взглянув, наконец, на конечный результат в зеркале, я буквально захотела сделать селфи и отправить ей – в могилу. Смотри, мама, может, наконец, одобришь.

И все это плюс к тем часам, которые ушли у меня на запоминание важных подробностей, связанных со спонсорами: что жена любит оперу, что семья мужа из Венгрии, что у пары шесть пуделей, что отдых они обожают проводить в кемпингах в стиле Старого Запада, где изображают ковбоев. Я даже сделала чертовы шпаргалки, чтобы все это упомнить. И вот вам результат: я выгляжу грандиозно, все делаю суперпрофессионально – этот вечер очень важен для меня. Патрик просто обязан остаться. Мне нужно, чтобы он держал меня за руку, смеялся над дурацкими шутками спонсоров и давился очередным бокалом вина. Он должен бы это понимать. И обычно понимает – и выполняет мои просьбы.

Я вовсе не подавляю его, как может показаться, – просто Патрик нуждается в контроле. Нас познакомила общая подруга. Я тогда училась в университете Вирджинии, а Патрик парой лет раньше окончил Дьюкский университет. Патрик был красив, атлетически сложен и амбициозен. Уже в двадцать три года он начал свой первый бизнес-проект. Но без матери он был растерян, и бизнес оказался ему не по зубам. Попав в нелегкую ситуацию, он искал личную ассистентку, которая не только помогла бы ему стать достойным руководителем, но и взяла на себя хлопоты по дому. Патрику нужен был кто-то, чтобы организовать его рабочее расписание, устраивать деловые встречи, отвечать на звонки, но еще и делать покупки, выбирать меню на ужин и даже подсказывать, как вести себя на различных мероприятиях, чтобы не выглядеть посмешищем.

Мне всегда отлично удавалось все устраивать и при этом достойно себя вести: бесконечные уроки этикета и сверхкритичные родители – поневоле научишься. В старших классах моя ближайшая подруга мечтала стать кинозвездой. Она и впрямь укатила в Голливуд и сделала очень неплохую карьеру в качестве характерной актрисы – а помогала ей всем я, я была ее первым менеджером. И мне это давалось без особого труда. Я шла напролом, устраивая ей пробы и интервью, – даже сумела свести ее кое с кем из крупных продюсеров в Лос-Анджелесе. Я не делала ничего особенного, просто вела себя так, будто уже сто лет этим занимаюсь, – и люди мне верили. Некоторое время я вела свой небольшой бизнес, довольно успешный, но, поступив в колледж, забросила его, так как на него уходило слишком много времени.

Как бы то ни было, после нескольких месяцев чисто деловых отношений у нас с Патриком все стало серьезнее, мы поженились, бла-бла-бла, жили долго и счастливо. Сейчас я вижу себя персональным ассистентом Патрика, его инструктором по личностному росту и секс-бомбой в одном флаконе. Мне завидуют все матери и жены, потрясенные тем, какой у меня приятный супруг. «Такой милый и красивый, и богатый, да еще и образцовый папочка?» (Этому последнему я его никогда не учила: Патрик с ума сходит по детям, иногда даже чересчур.) Приятели Патрика могут звать его подкаблучником, но мне нравится думать, что мы под каблуком друг у друга. Не буквально – но и я тоже иду на определенные жертвы. Например, уже несколько лет не ем хлеба. Ежедневно неукоснительно выполняю упражнения и отслеживаю норму шагов по браслету-шагомеру. Ложусь в постель в макияже, который смываю только когда муж заснет – это, кстати, тоже совет покойной матери, которая всегда называла мое лицо без грима слишком простецким и неинтересным.

– Может, просто примешь таблеточку? – шепчу я ему сейчас.

На лице Патрика отчаяние.

– Буду рад снова вас увидеть, – говорит он Руперту, пятясь к выходу.

Руперт приобнимает меня мясистой рукой.

– Если вы уходите, то я могу отвезти эту даму домой, – и он прижимает меня крепче. От его кожи пахнет скотчем, а еще угадывается запах обезболивающей мази. Я ему подхихикиваю, но внутри вся киплю. Предложи я этому толстяку раздеться вместе со мной, он, глядишь, в штаны напустил бы.

– Но, если серьезно, – добавляет Руперт, обращаясь к Патрику, – эта милая дама – настоящее сокровище. Вам с ней повезло. И анекдоты рассказывает, и владеет четырьмя языками, а раньше она призналась мне, что прекрасно готовит блюда французской кухни! Берегись, Джулия Чайлд![5]

Патрик неискренне смеется.

– Да, Линн во всем этом поднаторела.

Пожав мне руку, он еще раз целует меня и направляется к двери. Я скашиваю глаза, чтобы посмотреть, заметил ли это еще кто-нибудь. Если бы он хоть уносил ноги из музея не на такой скорости. В смысле, это выглядит так, будто он буквально чуть ли не бежит от меня прочь.

Эх, вот бы на этом взломанном сервере оказались письма Патрика. Хочется надеяться, что он мне не изменяет – только попробовал бы! – но, увидев в той базе данных такое множество аккаунтов, я уже не так безоглядно верю людям. Интрижка мужа Кит – далеко не единственная измена, которую я обнаружила, и ведь замешаны совершенно неожиданные люди, те, на кого я никогда бы не подумала. Вот хоть, например, мой милый, слегка наивный сосед Чарли с медицинского факультета Олдрича. Трахает, представьте, свою лаборантку. А Томико Кларк, которая занимает руководящую роль в отделе по связям с выпускниками, изменяет своей жене с мужчиной! Я нашла даже десяток длинных, задушевных писем, адресованных некой Сэди в папке моего босса Джорджа. Знать не знаю, кто такая Сэди, – и, учитывая, что сегодня Джордж здесь с женой, либо они уже это разрулили, либо она его почту еще не читала.

Но Патрик был бы дураком, если бы затеял игру с огнем. Нечего даже заморачиваться насчет этого – мне сегодня еще работать и работать. Я должна выбивать пожертвования, зарабатывать деньги. А еще надо понаблюдать за представлением, которое устроила Кит. Так что я нахожу ее взглядом – вон она ковыляет, взмахивая руками, качаясь всем телом. У меня приятное чувство, что после сегодняшнего вечера многое пойдет по-другому.

7

Кит

Четверг, 27 апреля 2017

Первое, что я чувствую, войдя, – запах хлорного отбеливателя. И это скверно, потому что я ненавижу запах хлорки: он всегда, все эти годы напоминает мне о морге. Изнутри поднимается волна тошноты, и я зажимаю рот руками. Открываю глаза – они сухие, как у рептилии. Во рту – вкус смерти. Черт знает что! Где я?

Весь мир идет кругом. Я вижу кафельную плитку, комок пыли, ярко освещенную прядь собственных волос. А потом вижу фотографию. Это Энсел Адамс, фотография озера Сиеста в Йосемити-парке. Настоящая авторская копия Энсела Адамса, а не какой-то дешевый отпечаток, который каждый может купить в торговом центре, – свадебный подарок Грега. Я даже помню сопроводительную надпись: «Тихая, спокойная гавань для моей тихой, спокойной гавани». Поначалу, пока чувства были свежи, Грег был такой поэтичный, прямо лорд Байрон.

Ну ладно. Ясно, что я лежу на полу в своей ванной. В моем доме в стиле крафтсман, на Хейзел-лейн в Блу Хилл, в полутора милях от музея, где проходил бал. Как это случилось? Я что, пешком сюда дошла?

С трудом поднимаюсь на ноги. Мир вокруг кренится, и я еле успеваю схватиться за край раковины. Определенно, я еще не успела протрезветь после бала. Что я там пила? Не помню ничего, кроме одного мартини. Внезапно замечаю свое отражение в зеркале: серое платье измято, будто слоновья шкура. Вокруг глаз размазалась тушь, как у призрака. Помада давно съедена.

Из прихожей тянет холодом, как из тундры, и вскоре я понимаю причину: огромная дверь аркой– в стиле крафтсман – распахнута настежь. Ледяной ветер принес запахи земли и торфа. Господи. Я в самом деле оставила дверь открытой? И тут я замечаю свою машину, кое-как припаркованную на подъездной аллее. Закрыв глаза, стараюсь выбросить из памяти то, что в ней теперь есть. Я сама вела машину до дома. Это просто не укладывается в голове: я никогда не сажусь за руль, если выпью.

Рзворачиваюсь и стараюсь рассмотреть, что там, в ванной. На кафельном полу валяется мой клатч, из него выпали губная помада и ключи. Собираю все, вынимаю мобильник и смотрю на часы: второй час ночи. Меня охватывает холодная, липкая паника. Последний раз я проверяла время около десяти. Три часа куда-то провалились.

Пытаюсь вспоминать шаг за шагом: пришла на бал. Поговорила с отцом. Встретилась с Линн Годфри. А потом… Патрик. Закрываю глаза. На время я о нем забыла.

Восстанавливаю в памяти ужин, насколько могу, – милые разговоры с Фэрроу, Ридами, Лечтерами, но еще вдруг вспоминаю, как громко икала. Все снова глядят на меня. Кое-кто недобро хихикает. Кто-то вспоминает томограф. Линн Годфри с веселым интересом наблюдает за мной… ее муж рядом с ней. Но я избегаю смотреть в сторону Патрика. Не хочу знать, видит он меня в таком виде – или не видит.

В какой-то момент ко мне подошли Льюисы, раскланялись, сообщили, что уходят – и, о да, в этом году они воздержатся от спонсорского взноса, учитывая связанные с хакерской атакой скандалы. «Вы намекаете на моего мужа?» – выпалила я. Боже, я что, правда это сказала? Они смотрели на меня едва ли не с жалостью. Морин Льюис еще сказала, что мне стоит пойти домой и как следует отдохнуть.

Но все остальное… все эти часы и минуты… не могу вспомнить. Вообще.

– Аврора! – кричу я через весь коридор. Ответа нет.

– Грег! – голос у меня, как у ведьмы, хриплый и надтреснутый. Опустив глаза, я обнаруживаю, что на мне только одна туфля.

На кухне горит свет, и это очень тревожный сигнал. Помимо прочих своих милых качеств Грег – настоящий маньяк в том, что касается экономии электроэнергии. Он буквально впадает в истерику, если мы не гасим свет, выходя из комнаты. Неужели это я оставила свет? Что же, я сначала заходила на кухню? Ничего не помню.

И тут я вижу.

На белых плитках кухонного пола раскинуты ноги. Я резко останавливаюсь, решив, что мне это мерещится спьяну. Это ноги Грега. Домашние брюки «адидас», тоже принадлежащие Грегу. Футболка из Бар-Харбора, штат Мэн, а дальше… Господи. Грег лежит лицом вниз в луже… чего-то.

– Грег! – кричу я и падаю на колени.

Его спина резко вздымается и опускается, он издает булькающий звук. Теперь, опустившись на колени, я вижу, что за лужа на полу – это кровь.

– Господи боже мой. Черт. Черт. – Я внезапно трезвею. Хватаю мужа за руки – они холодные и липкие. – Грег! – кричу я. – Ты меня слышишь? Кто это сделал?

Я переворачиваю его голову, чтобы рассмотреть лицо, и к горлу подкатывает тошнота. Никогда и никого я не видела таким бледным. Никогда не видела таких синих губ. Глаза Грега стали мутными. Левую руку он прижимает к кровавому пятну на животе. С бешено бьющимся сердцем отвожу его руку в сторону. Между моими пальцами струится горячая кровь, и я снова начинаю вопить. Кажется, я нашла рану. Обшариваю безумным взглядом кухню, огромный деревенский стол. Никаких острых предметов не вижу. Не вижу ничего подозрительного.

– Грег, – я шлепаю его по липким щекам. – Грег, пожалуйста! Что случилось? Кто это сделал?

Мои руки покрываются гусиной кожей. Я вся мокрая, измазана кровью. Интересно, упаду ли я в обморок?..

– Милый… – и тут я будто получаю удар под дых: Аврора тоже дома. Я зажимаю рот рукой. – Аврора!.. – Я обращаюсь к нему: – С ней все нормально? Где она?

Грег смотрит мне в глаза. Потом моргает один раз. Это какой-то шифр? Я должна бежать к дочери, узнать, что с ней. Но ее комната наверху, целых три лестничных пролета, а я боюсь, что, если отойду от Грега, он умрет. Или он умрет в любом случае? Я чувствую себя последней сволочью, потому что весь вечер думала о нем с такой ненавистью. И еще чувствую себя никчемной идиоткой, потому что не умею оказывать первую помощь.

Я в таком шоке, что целую вечность ищу мобильник. Окровавленными пальцами пачкаю экран, из-за этого не сразу удается набрать 911.

– Не уходи, – прошу я мужа, дожидаясь ответа оператора. Зажимаю рукой рану на его животе, откуда хлещет кровь. Этого всего просто не может быть.

К счастью, скорая помощь приезжает быстро. Открываю дверь фельдшерам, что-то им говорю, но из-за страха и растерянности в голове все путается. Они входят, позвякивая оборудованием и распространяя запахи дезодоранта «Акс» и бургеров из «Макдоналдса», от которых снова начинается тошнота, напоминающая мне: эх, Кит, да ты пьяна. Медики сразу же опускаются над Грегом. Один выкрикивает показатели – давление низкое, пульс «нитевидный», уровень кислорода «опасно низкий». В следующее мгновение один из них смотрит на меня. Я понимаю, что он задал мне вопрос. Переспрашиваю. «Каким оружием нанесена рана, мэм?»

Я моргаю.

– Не знаю, – отвечаю я наконец. – Я нашла его в таком виде.

А потом снова вспоминаю: Аврора. Я должна найти ее. И бросаюсь к лестнице.

На втором этаже темно. Шум и суета внизу тут почти не слышны. Деревянные половицы зловеще скрипят под моими ногами. Я останавливаюсь посреди коридора, заметив тень в гостевой спальне. Черт. Что, если тот, кто сделал это с Грегом, еще здесь? Сердце колотится. Я включаю свет. В коридоре пусто, фотографии на стенах висят идеально ровно.

Поднимаюсь еще на один пролет, на верхний этаж, где спит Аврора, а еще недавно спала и Сиенна. Перед тем, как мы сюда въехали, Грег заказал перепланировку верхнего этажа: стены маленьких комнат были снесены и создано одно общее пространство, где жили обе девочки. В их комнате несколько мягких кресел-мешков, балетный станок, телевизор с гигантским экраном. Нам еще удалось впихнуть туда два встроенных шкафа. Но в розовой кровати у окна Авроры нет. Сердце уходит в пятки.

– Аврора! – зову я, вдруг ослабев. Никакого ответа.

Дрожащей рукой достаю мобильник и с третьей попытки мне все-таки удается набирать ее номер. Гудок, второй…

– Мам? – сонно отвечает Аврора. – Который час?

– Ты где?! – визжу я.

– Я у Эрики, – недоуменно говорит Аврора. – А что? Что-то случилось?

– Мэм!

Это меня окликают снизу. Я смотрю вниз через перила. Это не один из фельдшеров скорой, а коренастый, небольшого роста полицейский. Рыжие волосы коротко острижены, глаза косят. Он часто моргает, как будто выпил слишком много «Рэд Булла».

– Аврора, я перезвоню, – бормочу я. С недоумением смотрю на офицера. И вдруг меня пробивает холодный пот. Надеюсь, от меня не слишком сильно несет выпивкой?

– Вы его жена? – спрашивает полицейский.

Я киваю. Кажется, киваю.

– Можно вас попросить спуститься сюда?

Я киваю, но не трогаюсь с места. Чувствуя себя так, будто меня вдруг опустили в ледяную воду. Не знаю, откуда эта уверенность, но я убеждена, что муж умирает. Возможно, уже мертв.

Я вдруг вспоминаю, как запретила ему сопровождать меня на праздник.

– За что ты меня-то наказываешь? – протестовал Грег. – Ты правда веришь какому-то дурацкому сайту?

– А ты правда веришь, что хакер стал бы тратить время на подделку писем в твоем аккаунте? – рявкнула я. – Просто признай это, Грег! Признай, что ты сделал жуткую, жуткую гадость!

Но он не признавал. И продолжал мотать головой… неправда неправда неправда. Я так обозлилась, что швырнула в него туфлей. На высокой, острой шпильке: я целила прямо ему в голову. «Какого хрена?» – завопил Грег, уворачиваясь от летящей туфли, чтобы та не пробила ему череп.

И это были последние слова, которые он мне сказал. Какого хрена.

Я закрываю лицо руками. Внезапно мне приходит на ум мысль, которая давно вертелась в голове. В сырном отделе, когда я прочла ту самую переписку. И на балу, когда все на меня пялились. А если быть до конца честной, то, возможно, даже и раньше, до того. На Барбадосе, когда Грег отказался идти к семейному психологу и вел себя как сволочь. В Филадельфии, когда мы с Патриком прижимались друг к другу в лифте. Насколько все было бы проще, если бы Грега просто… не стало.

Я думала об этом постоянно. Это стало навязчивой идеей. Наилучший сценарий. И вот, пожалуйста, это происходит по-настоящему. Моя мечта сбылась.

Часть 2

8

Уилла

Пятница, 28 апреля 2017

Когда я выхожу из аэропорта, в Питтсбурге шесть часов утра. Но поскольку я пока еще живу по калифорнийскому времени, то чувствую себя, как какая-то трясущаяся, окосевшая болотная тварь. Откуда-то из темноты, совсем как в аттракционе про дом с привидениями, выруливает «фордик», раздолбанный минивэн с логотипом «Такси Айрон Сити». Водитель, желтокожий парень с выбитым зубом, зажав двумя пальцами «Мальборо», выглядывает на меня из окна. Я пячусь, охваченная внезапным ощущением опасности. – Подвезти? – спрашивает он неожиданно добродушно. Я, Уилла Мэннинг, не могу ехать в машине с курильщиком. Я пью свежевыжатый свекольный сок. Я проверяю наличие парабенов на этикетке шампуня. Залезть в эту машину для меня – все равно, что улечься в ванну с плутонием. Лучше бы мне никогда не выезжать из Лос-Анджелеса.

Вот только этот парень – единственный таксист здесь в этот утренний час. К тому же по какой-то причине приложение «Убер» у меня не работает. Вздохнув, я забираюсь на заднее сиденье прокуренного минивэна, стараясь не приглядываться к подозрительным пятнам на обивке. От вездесущего запаха сигаретного дыма у меня слезятся глаза. Я буквально чувствую, как в легких образуются раковые клетки.

– Колтон-стрит, – говорю я водителю, выезжающему на дорогу. – Один квартал от Олдричского университета.

А потом, хотя на улице только двадцать один градус[6], опускаю стекло и высовываю наружу голову, как какой-нибудь лабрадор.

Таксист приподнимает густую бровь.

– Олдрич, э? – он присвистывает. – Об убийстве уже слыхали?

Я удерживаюсь, чтобы не засмеяться в голос. О да, ковбой Мальборо. Еще как слышала.

– Что там, есть у них уже какие-нибудь зацепки? – интересуется водитель. Как будто я коп.

Я бормочу что-то неопределенное и, закрыв глаза, притворяюсь, что сплю. До сих пор не могу осмыслить случившееся. Вчера утром я занималась на Западном побережье своими делами, а точнее, ехала на работу, в офис «Источника», весьма уважаемого новостного сайта, который специализируется на глубоких и серьезных журналистских расследованиях. Я была на нервах из-за протечки в моей квартире и из-за того, что квартирный хозяин упорно не брал трубку. И вдруг у меня в голове явственно зазвучал наставительный, нудный голос: Будь у тебя мужчина, Уилла, он мог бы сам справиться с протечкой, так что тебе не надо было бы дергать мистера Линнкинса.

Кто она, эта женщина в моей голове? Я слышу ее голос уже не первый месяц, и она меня порядком достала.

Потом позвонил отец. Не люблю отвечать на звонки, когда я за рулем, но что-то подсказало мне, что это важно. И он невнятной испуганной скороговоркой сообщил мне, что муж моей сестры убит. Хорошо бы я приехала домой.

И вот я здесь.

Очевидно, Грега зарезали на кухне. Кит наткнулась на него, вернувшись с университетского бала. (Ремарка: у меня было несколько пропущенных звонков от Кит примерно в пять вечера. Тихоокеанское время. Я была на интервью с одной из героинь моих последних материалов – поджигательницей, которой скоро предстоит выйти из тюрьмы.) Примерно в два часа ночи Грег умер в машине скорой помощи по пути в больницу. Похороны назначены на завтра.

Первой моей мыслью, когда отец все рассказал, было: Надо же, Кит теперь дважды вдова. Второй мыслью было: Блу. Совсем недавно я о нем вспоминала. Но сразу же выкинула его из головы.

Прежде чем сесть на ночной авиарейс, я проверила, просочилась ли уже эта история в новости. Ага, вот: «Известный хирург убит в собственном доме в Питтсбурге – возможна связь с хакерской атакой». Читая сообщение, я ощутила укол ревности. Не из-за содержания, а потому что это как раз такая тема для журналистского расследования, которыми мне нравится заниматься: трагическое убийство знаменитого человека, с неизвестными виновником и мотивом. Я люблю докапываться до сути. Такие истории всегда сложнее, чем мы думаем, и развязка их всегда бывает неожиданной.

В статье рассказывалось о хакерском взломе в Олдриче, о базе данных, полной электронных писем, и о том, как кто-то выложил переписку Грега сразу в несколько социальных сетей. Вроде как доктор Грег описывал там свои грязные фантазии насчет секса на томографе с некой женщиной, которая не была моей сестрой. Классно. К сведению: я никогда не понимала, чем этот Грег Страссер так приглянулся Кит. Он хорош собой, успешен, и деньги у него есть… были. Господи. Но мне он всегда казался… фальшивым. Лицемерным. Может быть, даже хищным. Не то чтобы я желала ему смерти или чего-то в этом роде, но…

Во время пересадки в Чикаго я попробовала дозвониться Кит. Ее автоответчик был заполнен. После нескольких попыток оставить ей сообщение я махнула рукой и вернулась к изучению новостей. Вот новое интервью с человеком по имени Морис Рердон, ведущим следователем по делу Грега. Детектив Рердон намекнул, что в деле может быть замешана Кит – но это смехотворно. Вероятность того, что моя сестра могла кого-то убить, примерно так же велика, как то, что я соглашусь положить в рот хоть что-нибудь синего цвета (и даже не пытайтесь убедить меня, что сухие завтраки «Фрут Лупс» полезны для иммунитета). Впрочем, есть одна маленькая нервирующая деталь: я наконец добралась до сообщений в своей голосовой почте, и одно из них было от Кит. Я прослушала его: шорох, неясные звуки от беспорядочных движений телефона. Двадцать секунд спустя я услышала Кит. Думаю, что это была она – так невнятно и безысходно звучал голос, ничуть не напоминая мою искрящуюся оптимизмом сестру. «Должна ли я отомстить? Должна ли?»

Пожалуй, не стоит рассказывать об этом сообщении детективам.

Таксист включает радио и находит местные новости. Я слушаю, как репортер рассказывает о Дональде Трампе, о неудачной трансплантации матки, а потом сообщает новые подробности о хакерских атаках на университеты. У меня замирает сердце. Наклоняюсь вперед, прислушиваюсь.

– Специалисты до сих пор не сумели выйти на след хакера, вскрывшего сотни тысяч электронных адресов сотрудников и вообще всех, кто имеет какое-либо отношение к Олдричскому университету в Питтсбурге (Пенсильвания), Гарвардскому университету (Массачусетс), Брауновскому университету (Провиденс, Род-Айленд) и Принстонскому университету в Нью-Джерси, – говорит репортер. – Альфред Мэннинг, занимающий пост президента Олдричского университета уже более пятнадцати лет, заверил нас, что команда специалистов в области информационных технологий круглосуточно трудится над решением этой проблемы. Президенты других университетов сообщили, что их специалисты принимают аналогичные меры.

Я напрягаюсь. Скандалы вспыхивают налево и направо – во всех колледжах, но меня волнует только один, в Олдриче. Стало известно, что у одного из профессоров медицинского факультета Олдрича даже нет диплома врача. Глава исторического факультета торгует кокаином прямо у себя в кабинете. Некоторые игроки престижной университетской баскетбольной команды платят другим студентам, чтобы те сдавали за них экзамены.

Рушатся жизни. Я слушаю, как журналист перечисляет версии, предполагая, кто может за этим стоять: старшеклассник, который пытался поступить во все эти университеты, но не был принят. Террористы. Северная Корея.

Водитель продолжает ехать по трассе 376, и вскоре мы оставляем позади туннель Форт-Пит и направляемся к Блу Хилл, в район, где я выросла. Дом, милый дом – хотя это не совсем так. В душе у меня пробуждаются ужас и стыд. Я возвращаюсь в Питтсбург только в тех случаях, когда не сделать этого было бы совсем уж неприлично, – Рождество, рождение дочек моей сестры, похороны первого мужа Кит, ее свадьбы – в остальное время я держусь отсюда как можно дальше.

Мы проезжаем центральную улицу, битком набитую модными бутиками и студиями йоги. Я могу на память перечислить все архитектурные стили построек до дома моих родителей: сначала викторианские здания, в стиле королевы Анны, трехэтажные, с башенками. Затем – великолепие стиля «искусств и ремесел» с цветными витражами, потом мраморный монолит, похожий на музей искусства «Метрополитен». В конце Логан-стрит стоит дом, который известен мне лучше всех: внушительных размеров, величавый, в колониальном стиле, из кирпича и серого камня, он окружен свежескошенным газоном. Родители купили его в 1970-е, экономя каждый грош, – это было задолго до того, как отец сорвал банк в Олдриче. «Ради такого дома стоило идти на жертвы, – говаривала моя мама. – Как только я его увидела, сразу же поняла, что здесь мы будем счастливы».

Столько лет прошло, а я все еще слышу ее голос. И это одна из причин, почему мне так трудно сюда возвращаться. Каждое приметное здание, каждый поворот – все заставляет меня снова и снова думать о том, что она покинула нас слишком рано. Моя мать ни разу не была в Лос-Анджелесе – она даже не узнала, что ее дочь решила туда переехать. Это значит, что я могу спокойно ездить по городу, не натыкаясь на воспоминания о ней, не впадая внезапно и неожиданно в приступы тоски.

Перед домом стоят два микроавтобуса служб новостей. Не успевает мое такси притормозить, как к нам устремляются два репортера.

– Офигеть, – комментирует таксист.

Бросив ему несколько смятых двадцаток, я отодвигаю в сторону роликовую дверь. На меня обрушиваются вспышки фотоаппаратов. Перебросив через плечо сумку, я бегу к дому. Репортеры не отстают.

– Извините, – обращается парень с микрофоном. – Что вы можете сказать по поводу убийства?

– Вы знакомы с Кит Мэннинг-Страссер? – перебивает его другой голос. – Это правда, что это она обнаружила тело Грега?

– Как вы считаете, это она сделала? – кричит еще кто-то. – Это из-за имейлов?

Входная дверь не заперта, я распахиваю ее и, влетев внутрь, захлопываю за собой. Кто-то принимается звонить. «Вы очумели! – ору я сквозь закрытую дверь. – Еще даже семи нет!»

Заперев дверь на засов, я захожу в дом. Запах в прихожей все тот же, что и в нашем с Кит детстве: пахнет кожей, пылью, полировкой для мебели. На перилах зазубрина – здесь Кит, упав, отколола себе кусочек зуба, когда мы запускали воздушного змея в коридоре. А напротив батареи пятно – здесь я просидела, кажется, много-много дней, когда узнала, что какой-то пьяный водитель убил маму. Я зажмуриваю глаза. Это уже слишком.

Слышится скрип. Сначала я чувствую запах папиного «Олд Спайса» и только потом вижу его самого.

– Уилла, – он выходит из кухни, раскинув руки. Глаза его печальны. – Спасибо, что приехала.

С Рождества, когда папа сел на диету, «чтобы избавиться от пивного живота», он похудел еще сильнее. Его рыжеватые волосы, обычно такие ухоженные – папа был редким мужчиной, готовясь к выходу в свет, он тратил на это больше времени, чем мама, – сейчас торчат во все стороны, почти как у Эйнштейна. Подхожу ближе, и он крепко обнимает меня. Я чувствую то же, что обычно: мы далеки, как два острова, и давно уже не можем похвастаться, что знаем друг друга.

– А где Кит? – я отстраняюсь.

– Спит.

Я киваю. Трудно представить, какой денек вчера был у Кит: больницы, морги, полицейские участки, похоронные агентства. И в собственный дом на Хейзел-лейн она вернуться не может, пока там копошатся судмедэксперты. Наверняка вчера ей пришлось что-нибудь принять, чтобы отключиться. Я бы так и сделала.

– Ну, мне сейчас надо ехать в колледж – разбираться с этой хакерской атакой, – папа трет переносицу. – Ты слышала?

– Еще бы. Я у себя на работе каждый день о таком слышу.

– Китти этого не делала, ты же знаешь.

Я пристально изучаю резные перила. Сначала я решаю, что отец говорит, что моя сестра не взламывала компьютеры, но потом соображаю: это он об убийстве Грега.

– Я-то знаю, – отвечаю я.

– Мы должны ее уберечь. От сплетен. Кто же это совершил? Так или иначе, он до сих пор на свободе.

Да уж, этот слоган определенно поднял бы Олдричский университет на первое место в рейтинге лучших колледжей США по версии «Ньюс & Уорлд репорт»: «Сперва взлом электронной почты, а там – и серийные убийства!» Я вздыхаю.

– Иди, папа. Ты там сейчас нужен.

– Ты уверена? – в его глазах тревога. Сомнение.

Я киваю.

– Я побуду с Кит. Не переживай, – и я внимательно вглядываюсь в его исхудавшее лицо. – А вот ты ужасно выглядишь. Ты хоть высыпаешься?

– Конечно.

– Ешь нормально, не голодаешь?

Неожиданно нас прерывают.

– Тетя Уилла? – слышится удивленный голосок.

На лестничной площадке стоит девятнадцатилетняя дочь Кит, Сиенна. За ней, словно русская матрешка поменьше, которая могла бы идеально вписаться в свою старшую сестру, стоит шестнадцатилетняя Аврора. Только сейчас я вспоминаю: отец сказал мне по телефону, что девочки тоже живут у него – даже Сиенна, которая фактически могла бы съехать к себе в студенческое общежитие. Они похожи, но контрастны, как фотография и ее негатив: Сиенна – белокожая блондинка, а у Авроры оливковая кожа, как у ее отца Мартина, но у обеих одинаковый, с чуть приподнятыми уголками, разрез ясных глаз, пухлые губы и округлые лица. Аврора, как всегда, щуплая, словно балерина, а Сиенна одета в черное платье в обтяжку, подчеркивающее ее формы. Черт побери. Когда она-то успела?

– Господи, – я бросаюсь к ним. – Девчонки.

Смесь ароматов чуть не сшибает меня с ног: фруктовая пена для ванны, кисловатый запах залежалого постельного белья, приторно-сладкие шампуни. Они замерли в моих объятиях, как деревянные. Кожа у обеих холодная. Сиенна дрожит.

На ступенях выше нас раздается кашель – это Кит, которая стоит, обхватив себя руками. Под глазами у нее круги, вид несколько одуревший. Хотя она тепло одета в толстый бежевый кардиган и плотные пижамные штаны, все равно зябко кутается с таким видом, будто всю ночь гуляла в метель. При виде меня она резко останавливается, широко открыв глаза.

– А ты что здесь делаешь?

Кто-то рядом ахает. Возможно, я сама. Не такой встречи я от нее ждала.

Но, если подумать, я вроде как это заслужила.

9

Кит

Пятница, 28 апреля 2017

– Прости, – спохватившись, говорю я Уилле. – Я не то хотела сказать. Это просто… от неожиданности. – Нормально, – отрывисто бросает Уилла и отворачивается. – Ладно. Давайте уже уйдем с этого сквозняка, а? Кофе хотите? Она направляется в кухню, а я все стою, облокотившись о перила. Уилла. При одном ее виде у меня на глаза наворачиваются слезы. Я так редко ее вижу. Она появляется только по печальным поводам – похороны, несчастные случаи, разводы, – так что ничего удивительного, что меня разом охватывают воспоминания о грустных моментах наших встреч. Но не только это. Уилла – ниточка к моему прошлому. Ниточка к маме. У нее мамины глаза, и они смотрят на меня. Вот только не знаю, о чем она думает. Кто виноват в эмоциональном разрыве между нами? Хотя, может, и никто не виноват. Может, мы просто обычные сестры, только общаемся меньше, чем стоило бы. И все же из-за этого ее появление здесь и сейчас выглядит даже еще более значимым. Я уверена, что ей не хотелось приезжать. И понимаю, что сесть в самолет было для нее настоящей жертвой. У меня перехватывает дыхание от смеси неловкости (из-за одолжения, о котором я не просила) и благодарности (она пошла на неудобства и трудности ради меня).

А еще от того, что Уилла здесь… все происшедшее становится реальным. Грег мертв. Его кто-то убил. Я не знаю, почему это произошло, чем было продиктовано и планирует ли убийца нанести новый удар. Я даже не знаю, насколько близко была от собственной гибели. Я уже поняла, что, пока полиция ищет настоящего преступника, они могут подозревать меня – по крайней мере, немного. С появлением Уиллы прошедшие несколько дней вдруг перестают казаться сном. Это все по-настоящему, реальнее и быть не может.

А я совсем не готова с этим разбираться.

Уилла хлопочет на кухне, она ориентируется на ней с закрытыми глазами – отец годами ничего здесь не менял. На ее маленьком лице с заостренными чертами, как обычно, ни капли косметики. В рыжевато-каштановых, подстриженных до плеч волосах я вижу светлые пряди – скорее всего, они просто выгорели на солнце, потому что Уилла не жалует салоны красоты. Ее подтянутое, спортивное тело в легинсах и коротком худи, открывающем тонкую талию, излучает здоровье. Меня поражает, что она до сих пор не замужем. Понимаю, конечно, что в Лос-Анджелесе полно изящных красоток с внешностью супермоделей, но Уилла даже среди них выделяется.

Приготовив кофе, она берет две кружки, выходит в коридор и уверенно направляется в дальнюю комнату, наше с ней любимое место. Здесь мама дала волю своим дизайнерским талантам: обивка мебели яркая, пестрая, предметы не подходят друг к другу. Полки забиты птичьими гнездами, сосновыми шишками, фигурками из резного дерева, поделками из старых яичных упаковок (мы с Уиллой делали их еще в детском саду). Здесь же старый бакелитовый телефон с диском из шестидесятых и диорама: две крошечные фигурки – из игрушечной железной дороги – заключены в стеклянные пробирки, они тянутся друг к другу, но не соприкасаются. В углу свалены старые мамины альбомы для рисования. На мольбертах у стены – пара незаконченных картин. Это натюрморты, изображающие всякую всячину на нашем старом кухонном столе. Время не коснулось этой комнаты. Здесь по-прежнему 1997-й – год той роковой аварии.

Я сажусь на диван с леопардовым принтом. Уилла – на низкое кресло у камина, расписанное галлюциногенными маками. Это наши обычные места. Рассеянно оглядываясь, замечаю в прихожей на коврике чемодан Уиллы.

– Хочешь поднять его наверх? – указываю я на него.

– Хм, – Уилла неловко отводит взгляд. – Вообще-то я заказала номер в «Мариотте». Позже отвезу туда свои вещи.

Я облизываю сухие потрескавшиеся губы. Что за дела, какой еще «Мариотт»? Но в каждый свой приезд – с тех пор, как у нее появились деньги – Уилла останавливается там. Она объясняет это тем, что не хочет нас стеснять, но… я вижу в этом отчуждение. Особенно сейчас.

Я молча сижу на диване. Мысли путаются. Наконец, беру упаковку сливок, которые захватила с кухни, и от души наливаю себе в кружку. Уилла с ужасом смотрит на меня.

– Что? – недоумеваю я.

– Ты знаешь, сколько в них всякой химии?

Дернув плечом, выливаю в кружку все до конца. Теперь мой кофе стал светло-коричневым. Делаю большой глоток, но теперь эту бурду и пить противно. Вечно скажет что-нибудь под руку.

– Ты все еще занимаешься серфингом? – спрашиваю я вдруг, вспомнив, что, когда в последний раз была у Уиллы в Лос-Анджелесе, заметила на заднем крыльце две доски для серфинга. Она еще сказала, что одна принадлежит ее приятелю. Мне этого приятеля увидеть не довелось.

Сестра удивлена.

– В последнее время некогда. Слишком занята работой.

– Ясно. – Я плотнее кутаюсь в свитер.

– Но не могу дождаться, когда снова начну. Я потому и перебралась в Калифорнийскую Венецию. Серфинг мне… зашел.

Я никогда не понимала, что люди имеют в виду, говоря, что им что-то зашло. Но это не удивительно, ведь мы с Уиллой с разных планет. В юности мы были ближе, но только потому, что жили в одном доме, с общим укладом и правилами. Но мы и тогда были совершенно непохожи. У нас одна фамилия, но учителя удивлялись, узнав, что мы сестры. Я была общительной, у меня было столько друзей, что к концу года в моем школьном альбоме не осталось пустого места, все было исписано автографами. Я была настоящей девочкой, вечно боялась испачкаться в кабинете химии, а на физкультуре предпочитала командным играм беговую дорожку в зале. У меня были способности к математике и истории, но английский казался скучным – к великому папиному сожалению, ведь до того, как отец начал работать в администрации, он преподавал на кафедре английского языка.

А вот о такой ученице, как Уилла, преподаватели английского могли только мечтать. Она занималась разными видами спорта, даже играла в мужских командах, если женских не было. Всегда была сильной – это даже немного пуга2ло, – из тех девчонок, кто сразу выбивается в лидеры… но мало кому хочется с ними дружить.

После маминой смерти – я тогда только поступила в Олдрич, а сестра перешла в старшие классы – Уилла стала… странной. Забросила спорт. Завела большого паука, назвала его Стьюи и пускала ходить по своей руке, отпугивая людей. Начала зависать в панк-клубе в центре города. Писала злобные стихи прямо на стенах своей комнаты и, не стесняясь в выражениях, посылала окружающих подальше. Словом, паинькой она не была, но папа никогда ее не наказывал – по-моему, он считал, что в такой форме выражается ее горе. К тому же оценки у нее всегда были блестящие, а папе, честно говоря, только это и нужно было. Он совершенно не разбирался в эмоциональных аспектах общения с подростками. Возможно, потому я так рано и выскочила замуж – мне необходим был кто-то надежный. И, возможно, поэтому Уилла уехала.

Через год после гибели мамы я целиком посвятила себя общению с друзьями, с моим парнем Мартином и всевозможным занятиям. Мартин был для меня всем: красивый, симпатичный, преданный, забавный, чуткий, внимательный. Он стал жилеткой, в которую я могла поплакать, и день за днем помогал мне выживать. Я почти поселилась в его комнате в общежитии, когда Уилла внезапно заявила, что отказывается поступать в Олдрич и уезжает в Калифорнию. Наверное, следовало с ней поговорить, обсудить причины этой внезапной перемены – Уилла всегда утверждала, что хочет учиться только в Олдриче и нигде больше. Возможно, я даже пыталась, но не помню ни одного содержательного разговора на эту тему. Сестра была настроена решительно. Она хотела уехать.

С тех пор, как Уилла переехала, мы общались еще меньше. Трагедии с мамой мы не касались никогда, эта тема была под запретом. Мы двигались каждая по своей траектории, каждая занималась своим. Я стала той Кит Мэннинг, которая вышла замуж за Мартина и забеременела в двадцать лет, которая пробивала стены головой, чтобы устроить ребенка в ясли и доучиться на последнем курсе колледжа. А Уилла… Что ж, она стала той Уиллой Мэннинг, с которой я, можно сказать, незнакома. Работает репортером? Не употребляет заменителей молока? Убежденная холостячка? Приезжает домой на праздники и торжества вроде свадьбы, но о себе предпочитает не распространяться.

Сквозь поднимающийся туман я вижу за окном три репортерских микроавтобуса. Журналисты сидят на краю тротуара с бумажными стаканчиками кофе в руках. Рядом с ними коробка пончиков из «Данкин Донатс» – завтракают все вместе.

– Ты заглядывала на «Фейсбук»? – спрашиваю я. – До чего же там дикие посты о Греге, такая мешанина. Все эти осуждающие комментарии по поводу его писем… и сразу, как только речь заходит об убийстве, те же люди пишут: Какой кошмар. Светлая память. Такой прекрасный человек. – Я мотаю головой. – Ну и лицемеры.

– Помнится, хакер говорил то же самое? Назвал всех лицемерами?

Я резко поднимаю голову.

– Где ты это слышала?

– Читала в новостях.

Господи, как все переплелось: хакерская атака, интрижка Грега, его убийство. Как во всем этом разобраться?

– Тебе пока не разрешили его увидеть? – спрашивает Уилла.

– Кого?

Сестра смотрит на меня так, будто ей неловко, и опускает голову, как бы говоря: кого же еще? Я вздрагиваю.

– С тех пор, как его увезли в больницу, нет. Они делают вскрытие. Хотя я не понимаю зачем. Он же явно умер от потери крови, получив колотую рану. Что еще они там надеются найти?

– Возможно, они хотят понять, чем была нанесена рана. Ведь орудие убийства не найдено, так? А может, выяснить, не принимал ли он каких-то препаратов. Не был ли пьян.

– И что, зарезал сам себя? – Я вздыхаю. – Не самый простой способ самоубийства. Я до сих пор так зла на него. Из-за этой переписки.

Уилла отводит глаза. А мне становится стыдно, хоть я и знаю, что причин для этого нет. Все читали эти письма, включая, возможно, мою девяностодвухлетнюю бабушку в пансионе для престарелых.

– Что Грег тебе об этом говорил? – спрашивает она.

– Что в глаза не видел эти письма. Он считал, что кто-то взломал его ящик и закачал письма в папку с удаленными сообщениями.

Уилла недоверчиво смотри на меня.

– Пусть Грег покоится с миром, но готова поспорить: любой мужчина, которого застукали с любовницей, сказал бы то же самое.

– Знаю. Но я уже сама не уверена, что виню его в измене. У нас был… кризис отношений.

– Серьезно? – Уилла удивлена.

– В последнее время мы совсем перестали друг друга понимать. Все, что мне в нем нравилось, стало раздражать. Он был таким циничным. Вечно все ему было не так. Абсолютно все и всегда. И он стал так же относиться ко мне.

– Хм, – реагирует Уилла.

– А я месяцами все это глотала, притворяясь, что все в порядке. Я не говорила: «Эй, Грег, хватит брюзжать! Ты меня достал уже». Нет, я просто… тихо кипела. И только в Филадельфии на меня снизошло озарение. Я поняла, что должна это прекратить. – Я вздыхаю. – Но, боюсь, было уже поздно.

– Филадельфия? А что случилось в Филадельфии?

Голова у меня мутная, как у пьяной. Боже, я ведь чуть не проболталась Уилле про Филадельфию.

– Там случился тревожный звоночек – надо меньше пить, – увиливаю я от ответа. – Домой я возвращалась с твердым намерением все исправить. Или хотя бы поговорить с ним. Пару месяцев назад я предлагала ему пойти к семейному психологу, но… – Я опускаю глаза. – А потом я увидела эти письма, и… – развожу руками.

– Господи, я даже представить не могу, каково тебе теперь. – Плечи Уиллы поникли. – Я имею в виду, кипеть от негодования, когда все ждут, что ты будешь скорбеть. Круче американских горок.

– Да уж, точно.

С улицы доносится шум двигателя. Это папин сосед, мистер Лидс, отправляется на работу. За машиной бегут репортеры. Интересно, что им рассказывает обо мне мистер Лидс.

Уилла вздыхает.

– Что же все-таки произошло той ночью? Ты ушла на спонсорский бал. У меня были пропущенные вызовы от тебя. Грег, как я понимаю, с тобой не пошел? А потом я получила от тебя голосовое сообщение, и ты показалась мне вроде как… пьяной.

Я и забыла, что звонила Уилле, но сейчас это воспоминание обрушивается на меня, как поезд, несущийся на всех парах. Это было уже после того, как я увидела на балу Патрика. У меня тогда мелькнула безумная мысль купить билет на самолет до Лос-Анджелеса и прямо отсюда отправиться в аэропорт. Исчезнуть на какое-то время. Вот я и позвонила Уилле из туалета, но услышав автоответчик, почувствовала, что меня вот-вот вырвет. Пришлось срочно бросить телефон и… больше я ничего не помню.

– Вообще-то, я почти не пила, – говорю я. – Но меня как-то внезапно вырубило. Нервы, что ли. – Я протяжно вздыхаю. – Следующее, что я помню, – как проснулась на полу в своей ванной, но это было несколько часов спустя. Я уже была дома.

– А как ты попала домой? – Уилла в ужасе. – Ты вела машину?

Я деревенею.

– Я сама в шоке. Но да, на камерах наблюдения есть записи: я сажусь в машину на стоянке у музея… Даже думать об этом не хочется. Мысль о том, что я вела машину, пьяная в хлам, приводит меня в ужас.

– А что было на балу? Ты хоть что-нибудь помнишь?

– Не очень. – Я рассматриваю свои ногти. – Разговаривала со спонсорами, начала спотыкаться и заикаться, потом у меня началась паранойя. Мне казалось, что все кругом знают про Грега, и это такой позор для меня. А при мысли, что девочки тоже прочитают эту переписку, все стало казаться просто безнадежным. Помню, что захотела уехать. Я искала отца, чтобы он меня подвез, но не смогла его найти. И кажется, вспоминаю, как сидела в машине до того, как уехать.

Я, конечно же, помню, как сидела в машине. И рыдала. Даже не могу сказать почему. Оплакивала свои разрушенные отношения. В груди бушевала настоящая буря из-за того, что натворил Грег. А каким унижением было увидеть Патрика с Линн Годфри!

– Что было после того, как ты пришла в себя на полу в ванной? – спрашивает Уилла.

Облизывая пересохшие губы, рассказываю, как мне показалось, что в доме стоит мертвая тишина.

– Я пошла на кухню… и наткнулась на Грега.

– Прости, что спрашиваю, но он… Грег… что-нибудь сказал тебе?

Я мотаю головой. Рассказываю дальше – как набрала 911 и приехала скорая, как я побежала наверх, убедиться, что Аврора не пострадала, – я еще не знала, что она ушла к подруге. Но я умалчиваю о странном облегчении, которое испытала, когда скорая увезла Грега.

И о мучительном чувстве, что это я навлекла на Грега смерть.

– Полиция обнаружила следы проникновения в дом? – интересуется Уилла.

– Кажется, нет. Но я не уверена. Они еще работают.

– У вас что-нибудь украли?

– Полицейские велели мне все осмотреть, когда я вернулась за одеждой. Мои украшения были на месте. Все лежало в сейфе. Телевизоры, компьютеры – они ничего не взяли.

Уилла нервно качает ногой.

– А может, его убила эта штучка, Лолита?

Я дергаю плечом.

– Ее так уж смутила огласка после нападения хакеров?

– В письмах главная роль была скорее у Грега. Это он писал всякую похабщину. По сравнению с этим ее ответы выглядят… сдержанными. Но, с другой стороны, она даже не пыталась его одернуть. Потом все изменилось. В последних письмах она его умоляет. Может, он решил с ней порвать и перестал встречаться?..

Я закрываю глаза. Какой стыд: Уилла так внимательно читала эти письма, что может их анализировать. Вдруг у меня возникает нехорошее предчувствие. Я сурово смотрю на сестру.

– Ты что, пишешь статью?

Глаза Уиллы округляются.

– Нет! Как ты могла подумать?

На солнце ярко блестят золотистые нити в обивке диванных подушек. Наша 24-каратная кушетка, шутила мама.

– Мне много кто звонит. Все умирают от любопытства, хотят знать, что случилось, и я далеко не уверена, что у всех чистые намерения.

Уилла обеими руками обхватывает себя за плечи.

– И ты думаешь, что я такая же?

– Прости. – Сама не понимаю, почему я цепляюсь к Уилле. Я же хочу поговорить с ней об этом. Мне необходимо с кем-то поговорить. – Не обращай внимания. – Я опускаю глаза. – Извини. Наверное, ты права. Может, это и Лолита, не знаю. Я же все равно понятия не имею, кто она такая. Я перебрала всех женщин, с которыми Грег встречался в больнице, в спортзале, в той благотворительной организации, где он был волонтером… но никто на эту роль не подходит. Никто не в его вкусе.

– А кто в его вкусе? – спрашивает Уилла словно нехотя. Заметно, что она все еще дуется.

Я, чуть не срывается у меня, – но я в этом больше не уверена.

Перед глазами проносится наша первая встреча с Грегом, которая произошла три года назад. Мартин страдал врожденным пороком сердца – он галантно скрыл это от меня, когда мы решили быть вместе, но довольно скоро выяснилось, что эта проблема существует и она очень серьезна. В ту зиму он три раза кряду попадал в больницу. Большинство людей с таким диагнозом просто падали и умирали мгновенно, а врачи только на вскрытии узнавали, с чем имеют дело. Дни Мартина уже были сочтены, он очень ослабел и похудел. Муж вынужден был уменьшить свою нагрузку в школе, что, конечно, отразилось на нашем семейном бюджете. Некоторые врачи предлагали подумать о сердечном протезе, но мы не хотели так рисковать. По всем отзывам доктор Грег Страссер был лучшим. Мы были рады, попав к нему на консультацию.

Когда ассистентка выкликнула имя Мартина, мне пришлось помочь ему подняться с кушетки в приемном покое. Сутулясь, тяжело дыша, он поковылял к смотровой комнате. Войдя, мы переглянулись и уселись на стулья. Я настроилась на долгое ожидание – чем важнее доктор, казалось мне, тем больше он опаздывает.

Мартин нахмурился.

– Ты видела расценки? Сто семьдесят только за консультацию.

– Вообще-то, больше, – возразила я. – Папа с ними торговался и уговорил принять нас за полцены.

Доктора Грега Страссера не интересовала наша страховка, но, поскольку он числился в Олдричском университете, отцу удалось нажать на какие-то рычаги.

Мартин провел ладонью по редеющим волосам. В колледже у него была густая шевелюра, но операции и лекарства ее погубили.

– Значит, и дальше все будет так же дорого? Даже за полцены мы не можем себе это позволить.

– Это твое здоровье, – прошипела я. – Деньги мы найдем.

Мартин выпятил подбородок, будто зная, что я скажу дальше: всегда можно взять в долг у моего отца. Это было вечным камнем преткновения, при покупке ли дома больше и лучше старого или машины, у которой не визжали тормоза, даже если речь шла о том, чтобы съездить с детьми в Диснейуорлд. Я знала, что папа всегда рад помочь, но Мартин и слышать ничего не желал: он хотел сам обеспечивать нас, целиком и полностью. Оба мы выросли в благополучных семьях, однако мало думали о деньгах или о выборе профессии, которая приносила бы большой доход. Я была в восторге от того, что Мартин хочет преподавать в начальной школе. Меня не волновало – тогда, – что его зарплаты едва хватает на семью из четырех человек, тем более в нашем престижном и дорогом районе. Еще меня прельщала идея стать родителями рано, пока у нас есть силы и возня с малышами доставляет радость.

Но когда появилась Сиенна, а следом за ней почти сразу Аврора, я стала замечать, что многие люди вокруг нас – да что там, почти все – способны гораздо лучше обеспечить и себя, и своих детей. Другие матери могли позволить себе нанять помощницу по хозяйству, чтобы иметь возможность в выходные сводить ребенка в музей или на спортплощадку. Другие родители не моргнув глазом отправляли детей в творческие лагеря, записывали в популярные школы танцев или всей семьей отправлялись на пару недель в Европу. Другие мамочки не падали в обморок, увидев, сколько стоит спортивная форма или ночевка в детском лагере… или даже няня на одну ночь. Эти примеры были повсюду, они окружали меня. Неудивительно, что и мне хотелось того же.

Однако Мартина устраивало существующее положение дел. Он удивлялся, что я изменилась, а я спрашивала, почему не меняется он. Между нами возникла все расширяющаяся трещина – между желаниями и их отсутствием. Конечно, все это мелочи… но именно такие мелочи определяют разницу между унылыми серыми буднями и счастливой жизнью. Так я тогда думала.

Дверь в смотровую комнату вдруг распахнулась. Доктор Страссер пристально смотрел на нас – скорее даже на меня. Он оказался выше, чем казалось по фотографии в журнале «Питтсбург». Доктор выглядел солидно в белом халате, широкая открытая улыбка обезоруживала. Он поздоровался за руку сперва с Мартином – «зовите меня Грег», – потом со мной. И, стыдно признаться, но, когда наши руки соприкоснулись, когда он посмотрел мне в глаза, мое сердце взволнованно забилось.

– Вижу, у вас внушительная история болезни для такого молодого человека, – доктор Страссер присел к своему компьютеру.

Я похлопала по толстой папке, лежавшей у меня на коленях.

– Здесь все бумаги. Все это продолжается уже почти семь лет.

Мне показалось, что Страссер удивлен.

– Вы женаты уже семь лет? Такие юные.

– Вообще-то, мы поженились четырнадцать лет назад, – сказала я. – Сразу после колледжа.

Мартин недовольно покосился на меня: зачем обсуждать с врачом подробности нашей личной жизни?

Страссер мельком взглянул на папку.

– Кое-что из истории болезни я получил, но уж точно не за все семь лет. – Он протянул руку: – Можно?

– Ой. – Я поспешно передала ему папку. – Здесь заключения врачей, снимки, даты операций, а еще… вот здесь… я записывала, какие лекарства принимал Мартин, и когда они переставали действовать, и побочные эффекты. Здесь также информация по кровяному давлению.

– Ого, как досконально. Вы проделали большую работу.

Боже, как он смотрел на меня, уже тогда. Где же ты пряталось от меня, божественное создание? – казалось, говорил его взгляд.

Куда ушла та любовь? И когда она ушла?

– У Грега были другие враги? – вопрос Уиллы заставляет меня вздрогнуть.

Я сегодня медленно соображаю, голова мутная – наверное, еще действует вчерашнее снотворное.

– Он был общим любимцем. Правда. Единственный человек, у которого был на него зуб, это… – Я замолкаю. Машу рукой.

– Кто? – хмурится Уилла.

– Забудь. Не обращай внимания, – потому что я собиралась сказать: это я.

Догадалась ли об этом сестра? Судя по ее встревоженному взгляду, можно сказать, что догадалась. Я выдавливаю неискренний смешок.

– Я у копов первая в списке подозреваемых. Мотив у меня определенно есть. И нашла его я.

– Но ты этого не делала, – голос Уиллы звучит решительно, категорично. И на том спасибо.

– Они должны проверить все версии. У них есть запись того, как вечером я сажусь в машину в определенное время. Если ехать быстро – миль этак девяносто в час, – вбежать в дом и немедленно прикончить Грега, времени должно хватить.

– Но ты говоришь, что была в отключке в ванной на полу.

– Знаю. Так и было. Но никто этого не видел. И еще, нет свидетелей, которые бы подтвердили, во сколько именно я доехала до дому на самом деле. А та запись с камеры на стоянке, я тебе о ней говорила, делает теоретически возможным, что я успела долететь сюда и прирезать Грега.

Уилла садится, обеими руками обхватывает колени.

– А что твои девочки?

Я долго молчу.

– А что мои девочки?

– Где они были ночью, когда все это случилось?

– Я думала, что Аврора дома, но оказалось, что она ночевала у подружки – та живет в двух шагах от нас. – Я медленно повожу головой из стороны в сторону, разминая шею, и слышу хруст. – Лилли. Они часто устраивают ночевки в домике для гостей на заднем дворе. Полиция уже опросила обеих. Они ничего не слышали.

– А Сиенна, как насчет нее?

Я смотрю на свой кофе. Остывшие сливки толстым слоем плавают наверху.

– Была в университетском кампусе. На вечеринке.

– Они обе сегодня какие-то странные, не в своей тарелке.

– Тебя это удивляет? Для них это тоже потрясение.

– Вообще-то, вид у них не просто потрясенный.

Я хмурюсь.

– Ты о чем это?

Скрип.

В коридоре возникает фигура: очаровательная девушка лет двадцати с небольшим, пышные рыжие волосы, темно-синяя кожаная курточка. Это Райна Хэммонд, университетская подруга Сиенны. От неожиданности я вскакиваю на ноги. Она-то здесь откуда, что за чертовщина?

– Миссис Страссер. – Глаза Райны полны сочувствия. – Господи, миссис Страссер. Я как раз была с Сиенной, прямо рядом стояла, когда она узнала об этом. Поверьте, мне очень, очень жаль.

– Райна… – Как она вошла в дом? Я проверяла – дверь была заперта. Может, она рассказала что-то журналистам? Или она сама журналистка? – Сейчас не самое подходящее время.

Райна высоко поднимает брови.

– Меня Сиенна позвала. Она наверху, да? Поживет немного здесь вместо общежития? – Она издает какой-то странный звук, будто поперхнулась. – Мне правда, правда важно с ней повидаться, убедиться, что она в порядке.

Я замечаю припухшие красные глаза Райны, покрытую пятнами кожу. Она плакала… из-за Грега? Я в недоумении. Райна и Грег были едва знакомы.

Райна промокает глаза. Ее взгляд падает на Уиллу.

– А вы Уилла, тетя Сиенны?

– Да… – настороженно отвечает Уилла, ей явно передались мои сомнения.

– Приятно познакомиться. Сиенна говорит, что вы очень крутая. – Райна сморкается, затем показывает наверх. – Можно мне подняться на секундочку? Пожалуйста!

– Ээ… – Господи, я слишком устала, чтобы спорить. – Ладно. Конечно. Как хочешь.

К моему ужасу, Райна обнимает меня за плечи. От нее пахнет цветочными духами, дорогой кожей и водкой. Прядь шелковистых волос щекочет мне шею, как паук, заставив меня инстинктивно отпрянуть.

– Хорошо, хорошо, – повторяю я. – Иди.

Ботинки Райны стучат по ступенькам. С третьего этажа доносится шепот. Уилла неотрывно следит за мной, и я вздыхаю.

– Это подружка Сиенны из колледжа – она, собственно, была с Сиенной в ночь убийства Грега. – Я слышу голос Райны на третьем этаже. – Они вместе ходят в Олдрич. Райна какое-то время работала у папы – там они с Сиенной и познакомились. Но сейчас уже не работает, уж не знаю почему. Мне она не очень нравится.

– Почему?

Я пожимаю плечами.

– Один раз я вернулась домой и застала ее у себя в спальне, у комода. Ящики были задвинуты, непохоже, чтобы она что-то трогала… но я не понимаю, что она вообще там делала.

Уилла смотрит наверх. До нас доносятся голоса, но слов не разобрать.

– Она была близко знакома с Грегом?

– Мне об этом ничего не известно. Хотя… – Я снова гляжу на лестницу. Эти заплаканные глаза Райны. Этот несчастный, потрясенный голос.

И вдруг я кое-что вспоминаю. В ту ночь, когда убили Грега, я звонила Сиенне из больницы. Прежде чем ошарашить ее новостями, я спросила, где она. «На вечеринке, – сказала дочь. – Но тут все заканчивается. И я не пьяная. Вот только найду Райну и сразу отчалю.

Вот только найду Райну. Но Райна только что сказала мне, что была с Сиенной, когда моя дочь узнала о Греге. Даже сделала упор на то, что стояла с ней рядом. Что она была свидетельницей разговора.

Выходит, она мне только что солгала.

10

Райна

Пятница, 28 апреля 2017

Я понимаю, что должна держаться подальше от дома Альфреда Мэннинга – по многим причинам. Вряд ли сейчас я вхожу в число его любимчиков. Но, приближаясь к дому, я еще издали заметила, как он сворачивает за угол, так что уверена, что уж этого минного поля мне удалось избежать. Я пришла к Сиенне. Мне так важно сейчас побыть рядом с тем, кого случившееся потрясло так же, как и меня. Ах, если бы я могла рассказать ей правду… но я не идиотка. Сиенна бы меня не поняла. Еще и обиделась бы. Я бы и сама обиделась… И все же она мой друг. А раз так, я имею право утешить ее и поддержать. Поэтому я здесь. Поднявшись наверх, туда, где находится комната Сиенны, вижу, что она сидит на полу, на коленях у нее желтый флисовый плед. Она не плачет. Почти не дыша, напряженно смотрит на экран своего мобильника. Ее палец летает над экраном, прокручивает вниз, вниз, вниз – видно, это очень длинное письмо. Или домашнее задание. Я реально надеюсь, что в такое время Сиенну волнует не домашка, но уж такая она, помешана на оценках. В тот день, когда мы с ней познакомились – я работала в офисе ее дедушки, – она влетела в приемную чуть не плача, потому что не поняла задание по органической химии и была в ужасе от мысли, что завалит его. Альфреда на месте не было, я вызвалась помочь. Органическая химия не такая уж сложная, если разобраться с формулами и уравнениями. Сиенна была так благодарна за урок, что тут же записала меня в подруги… что ж, мне это было только на пользу.

А сейчас Сиенна поднимает голову и видит мои слезы, и на ее лице непонимание. Наверное, думает, что я истеричка. Или вспоминает письма Грега – наверняка она их читала. А кто не читал?

А может быть, она ломает голову над тем, кто его убил.

Я опускаюсь рядом с ней на колени.

– Как ты, держишься, подруга?

Сиенна моргает медленно, как черепаха. Глядя на меня, снова непонимающе сдвигает брови.

– Прости, прости. – Я смахиваю слезы и беру себя в руки. – У меня ПМС. И я до чертиков напугана. Где-то рядом бродит убийца, ты не забыла?

Сиенна кривит рот, но так ничего и не говорит.

– Полиция уже что-нибудь раскопала? – спрашиваю я. – У них есть подозреваемый?

– Не знаю, – голос Сиенны ровный, безжизненный. – Они снимали отпечатки пальцев по всему дому. Даже в моей комнате. Наверное, все полки обшарили. И в белье рылись, и в тампонах.

Сиенна в ступоре, ее веки опускаются будто сами собой. Она похожа на корову, которая спит, стоя в стойле. У меня болезненно сжимается сердце. Поначалу нашу дружбу с Сиенной нельзя было назвать искренней – я считала ее еще одной ступенькой на пути к Альфреду Мэннингу, – но со временем она все больше мне нравилась. Думаю, смерть Грега ее потрясла. Не могу представить, как бы я себя чувствовала, будь Грег моим отчимом.

– Ты как? – мой голос предательски срывается. – Все нормально?

Еще один медленный кивок.

– Я приняла успокоительное, – говорит Сиенна. – Такое чувство… даже не знаю, как объяснить. Как будто все кости ватные.

Я выдыхаю. Уф, значит, все дело в таблетках. Она ничего не знает. И я даже рада, что Сиенна что-то приняла. Это, наверное, разумно – попытаться смягчить ощущения в ближайшие несколько дней… или даже недель.

– Хочешь, я позвоню кому-нибудь? – предлагаю я. – Ребятам из общежития? Может, Антону? – это парень, о котором Сиенна как-то говорила, что он ей нравится, но у нее не хватает духу признаться. Они просто друзья, но, я уверена, Сиенна могла бы свести его с ума, если бы только захотела.

Сиенна закрывает глаза.

– Нет, – тихий голос звучит отстраненно. Она расслаблена.

– Ладно. Поспи, – я похлопываю ее по плечу. – Давай-ка я отведу тебя в постель. А где Аврора?

– Не знаю, – Сиенна послушно встает и позволяет подвести себя к узкой кровати в углу. Она обмякла, как тряпичная кукла, садится, и я закидываю ее ноги на матрас. – Она на меня злится. Ночью даже не захотела спать со мной в одной комнате.

– Почему? – спрашиваю я, но Сиенна уже посапывает.

* * *

Десять минут спустя я бреду по кампусу Олдрича. Что же здесь творится? Настоящий балаган. Занятия никто не отменял, но многие отправились домой, решив устроить себе выходной. Оставшиеся устраивают шумный митинг – у библиотеки собрались те, кто возмущен расистскими комментариями кого-то из сотрудников. У кирпичного, с колоннами здания управления стоят девчонки с плакатами, на которых я вижу перечеркнутые греческие буквы – очевидно, узнали что-то неприглядное об ассоциации студентов. На каждом углу репортерские микроавтобусы. Мне не по себе – все это так грустно. Я обожаю Олдрич, и мне не нравится, что кто-то пытается подмочить его репутацию. Я через многое прошла, чтобы поступить сюда, и не хочу, чтобы все это оказалось напрасным. Но сумею ли я удержаться здесь? Что мне теперь делать?

Свернув за угол, снова чувствую неприятное покалывание. Кто-то на меня смотрит. Я резко останавливаюсь и оглядываюсь, но тротуар пуст.

Натягиваю на голову капюшон. Тебя никто не видит. Никто не знает того, что знаешь ты. Ты должна в это верить.

За углом больницы находится кафе «У Бекки». Толкнув дверь, попадаю в темноту и промозглую сырость. Мы с Грегом часто здесь встречались. Садились за столик в глубине, следили, чтобы не попасться на глаза знакомым. В конце концов, мне тоже было что терять – не меньше, чем ему. Одно дело, если студентку Олдрича увидят со старшекурсником, даже с аспирантом, но с мужчиной, который ей в отцы годится? У меня репутация приличной, старательной девушки. Я не раз повторяла Грегу, что хочу получить от Олдрича все, что только можно: комнату в общежитии, должность редактора в литературном журнале, может, даже место в студенческом правлении. Я хотела посещать футбольные матчи, поединки по фехтованию, ралли. У меня в шкафу три фиолетовые кофты с эмблемой Олдрича, я носила их с гордостью. Мне было приятно, когда меня узнавали на улице, когда люди одобрительно кивали, прочитав название университета. Да-да, я там учусь. Я умнее вас.

Помню, как я в первый раз встретила Грега. По иронии судьбы мы увиделись мимоходом, почти на бегу. Я пришла на собеседование в офис президента Мэннинга – он искал новую секретаршу, потому что прежняя внезапно уволилась. Кстати, я к этому имела некоторое отношение. Проследив за тем, как Тара проводит выходные, я узнала, что она употребляет наркотики. Тщательно выбирая слова, я отправила ей сообщение: она должна как можно скорее оставить эту работу, иначе все узнают о ее секрете. В общем, это было нетрудно.

В тот день, когда она ушла, я сразу позвонила в офис – Мэннинг даже не успел еще обратиться в службу подбора персонала. Вот так и вышло, что на собеседовании я оказалась первой. Я знала, что президент меня выберет. Должен выбрать. Не потому, что ему срочно требовалась замена – он из тех, кто не пропадет и без помощника, – просто я была убедительной и понравилась.

Сидя в приемной перед его кабинетом, я разглядывала картины на стенах – портреты президентов Олдрича. Все президенты, разумеется, были мужчинами, сидели в креслах со своими трубками и самодовольными улыбками. На каком-то сайте я прочла, что президенты лучших университетов зарабатывают в год больше трех миллионов долларов. С такими деньжищами я бы, пожалуй, тоже самодовольно улыбалась.

Дверь в кабинет приоткрылась.

– Райна Хэммонд?

Это был не Альфред, а худощавая блондинка с фальшивой улыбкой. Она представилась: Мэрилин О’Лири, заместитель Мэннинга.

– Мы работаем вместе, очень тесно сотрудничаем, – объяснила она, окинув меня взглядом с головы до пят, и мне показалось, что в ее глазах мелькнуло неодобрение. – Все, что касается Мэннинга, сначала проходит через меня.

Ее слова мне не понравились, как и то, что она зашла в кабинет президента вместе со мной. Возле письменного стола стоял Альфред Мэннинг: золотистая кожа, сияющие глаза, выразительные кустистые брови, которые он так забавно поднимал, когда давал интервью по Си-эн-эн или в «60 минутах» как руководитель прогрессивного и престижного университета. Он был в рубашке с воротником на пуговицах и в отлично сидящих шерстяных брюках и, как мне показалось, буквально излучал превосходство. Я могла бы растеряться, почувствовать себя букашкой, но я ощутила гордость. Мне удалось проникнуть в святая святых этого прекрасного учебного заведения. Я не сомневалась, что получу эту работу. Слышите, уроды, – все, кто во мне сомневался и говорил, что я никчемная, звучал голос у меня в голове. Посмотрите-ка на меня сейчас.

Когда Мэннинг меня увидел, на его лице появилась одобрительная улыбка. Он этого не афишировал, но я-то знала, что он оценил мою внешность – лицо, размер груди и длинные стройные ноги.

– Входите, входите, – сказал он, сопровождая приглашение гостеприимным жестом. Потом обернулся к Тощей Блондинке: – Мэрилин, все в порядке. Благодарю вас.

И Сушеной О’Лири пришлось уйти с поджатыми губами.

Я осмотрела кабинет Альфреда Мэннинга – книжные шкафы из дерева теплого вишневого оттенка, низкий кожаный диван и громадный письменный стол во всю ширину комнаты. На столе стояли бюстик Уильяма Шекспира, фотография самого Альфреда Мэннинга (моложе, чем сейчас) с Робертом де Ниро, получающим звание почетного доктора Олдрича, и золотой «Ролекс», брошенный так небрежно, что вы могли бы принять его за подделку.

Мои пальцы так и потянулись к часам. Не исключено, что я бы их стащила, продала и не связывалась бы больше со всей этой ерундой. Но тут Мэннинг сел за стол, и я вздрогнула.

– Итак. – Мэннинг побарабанил пальцами по столу. – Мисс… Райна.

Порывшись в большой сумке, я протянула ему резюме.

– Я слышала, вы не большой любитель электронной почты, поэтому решила распечатать его, чтобы вы смогли еще раз прочитать.

– Вы слышали, что я не люблю электронную почту?

В улыбке старика было что-то вызывающее, словно он относился ко всему этому как к игре. Вот и хорошо. Игры я люблю.

– Ну, мне известно, конечно, что вы ею пользуетесь. Просто я узнала, что для вас это не предпочтительный способ получения информации. А я, кстати, с техникой на дружеской ноге и могла бы взять на себя все, что связано с компьютерами. Социальные сети и прочее, – и я скромно опустила ресницы (долго репетировала перед зеркалом). – Если, конечно, я получу работу.

– Мне нравятся люди, которые проявляют инициативу, – одобрительно заметил Мэннинг. Заигрывал ли он со мной? Я решила, что да.

Он посмотрел на лежащий перед ним листок.

– Вы учились на Колумбийском летнем творческом семинаре по писательскому мастерству. С кем вы там работали?

Я напрягла мозги.

– С профессором Кордоном. И с другими.

– А, да, Джеральда я знаю.

Профессора на самом деле звали Арчер, но поправлять я не стала. Все равно мы с ним не были знакомы.

– Хочу стать писателем, – добавила я. – Как вы.

Мэннинг изобразил удивление:

– Вы читали мои книги?

– Вы шутите? – Я подошла ближе. – Я ваша большая поклонница.

Мэннинг прижал руку к груди.

– Серьезно?

– Особенно мне понравился детектив, где действие происходит на ярмарке. Вы написали его в восьмидесятых. – Я непринужденно наклонила голову. И почувствовала, как тщательно уложенный завиток волос ожидаемо лег на мое голое плечо.

– Поразительно. – Мэннинг выглядел польщенным. – Большинство моих студентов и не подозревают, что я когда-то публиковался. Это ведь просто хобби… Мои книги выходили весьма скромными тиражами.

– Напрасно вы скромничаете. Вы очень хороший писатель.

Мэннинг пожал плечами, но было заметно, что ему приятно. Он встретился со мной глазами и первым отвел взгляд.

– Тогда, э-э… Может быть, немного расскажете мне о работе? – спросила я.

– Ах да. – И Мэннинг объяснил, что я должна буду делать. – Все довольно обычно. Отвечать на звонки. Планировать встречи. Следить, чтобы я вовремя являлся туда, где должен быть, – он серьезно посмотрел на меня. – В календаре в каждом месяце есть несколько дней, обведенных кружком, когда я недоступен и меня не следует беспокоить. Я рассчитываю, что в эти дни вы, как верный сторожевой пес, никого ко мне не подпустите.

То, что меня назвали собакой, мне не понравилось – эту роль я бы предпочла оставить тощей О’Лири. Поэтому я сказала:

– Я стану вашим верным стражем.

– Очень хорошо.

В голубых глазах старика мелькали рыжие крапинки, и этим он был похож на волка. Наверняка в молодости Мэннинг был неотразим. Да и сейчас он красивее, чем доктор Розен.

– Мне не терпится проявить себя, – промурлыкала я. – Это такая честь.

– Превосходно. – Вокруг глаз Мэннинга собрались морщинки. – Знаете что? Место ваше. Не возражаете, если я взгляну на ваш студенческий билет? За работу у меня вы получите зачет по курсовой автоматом. Хоть какая-то компенсация низкой оплаты. И я тут ни при чем, ставку одобрил университетский бюджетный комитет.

– Ой. – Я похлопала по карманам. – Я потеряла студенческий и все никак не соберусь восстановить. А что касается зачета – не беспокойтесь. Я лучше буду ходить на занятия. И низкая оплата меня не беспокоит.

Мэннинг озадаченно смотрел на меня.

– Как же вы вошли сюда без студенческого?

Я с невинным видом пожала плечами:

– Мы с охранником уже столько времени знакомы! – И Мэннинг поверил. Симпатичные дядьки вроде него всегда верят.

– У тебя все в порядке?

Вздрогнув, я снова оказываюсь в кафе. Передо мной стоит девушка, лица в полумраке не видно. В руках у нее чашка кофе, на плече – тяжелая кожаная сумка.

– Все нормально? – снова спрашивает она. – Ты плачешь.

Проведя рукой по щекам, обнаруживаю, что они мокрые. Черт. Я думала, что уже отплакалась. Шмыгнув носом, отворачиваюсь.

– Все в порядке. Ничего страшного.

– Это ты из-за хакеров? – спрашивает она, понизив голос. – Они тебе как-то навредили?

От любопытства кошка сдохла!

– Я не такая дура, чтобы оставлять что-то личное на своей олдричской почте.

Она кивает.

– Да уж. И о чем только люди думают? А про доктора, которого убили, слышала? Это совсем рядом, всего несколько кварталов отсюда, – она ежится и озирается. – Убийца может сидеть прямо здесь, сейчас.

– Будем надеяться, что не сидит, – говорю я и делаю глоток кофе.

Девушка опускается на стул напротив меня.

– Вот, – она двигает через стол тарелочку. – Лимонные с черникой, только что испекли.

Аромат лимона и сахарных сконов ласкает ноздри. Подняв глаза, я вижу яркие синие глаза, бледную кожу, темные волосы, убранные под ленту, и розовые губы. Она как две капли похожа на Одри Хепберн, от которой я без ума. Но отвлекаться нельзя. Мне нужен план.

Но я благодарю ее.

– Лимонные с черникой, правда, очень вкусные, реально лучшие. – Я отламываю кусочек и придвигаю сконы обратно к ней. – Я Райна.

– Алексис Барнс. – Она откусывает кусочек, жует. Такие, как она, кажутся красавицами, даже когда едят.

– Как ты узнала, что я из Олдрича? – спрашиваю я между глотками кофе.

– Я и сама туда хожу. Видела тебя в кампусе. – Ее губы изгибаются в смущенной улыбке. – Такую, как ты, забыть трудно.

Крупинка сахара тает на языке. Что-то во взгляде Алексис напоминает, как несколько месяцев назад Альфред Мэннинг смотрел на меня в своем кабинете. Или, если хотите, как в тот самый день на меня смотрел Грег Страссер. Я замечаю в ушах Алексис серьги с бриллиантами размером с ягоду черники. Верблюжье пальто небрежно брошено на спинку стула, похоже, что оно от Тори Берч. На черной кожаной сумке нет фирменного лейбла, но я, кажется, видела такую на сайте Селин. У меня глаз наметанный, по нескольким деталям могу определить, кто чего стоит.

Алексис рассказывает, что изучает искусство. Живет в общежитии «Гудзон» – не в том корпусе, где я, – и собирается вступить в женскую студенческую ассоциацию, «хотя все они там выглядят какими-то овцами».

– Правда? – удивляюсь я. – А мне кажется, они прикольные.

Алексис поводит плечами.

– Ну, если тебе нравится «объединяющий университетский дух» и все такое. Меня это не особо вдохновляет.

В ответ я потчую ее своим обычным враньем: я из пригорода Филадельфии, отец преподает в Пенсильванском университете, мать – художница, мы жили в старом сельском доме, и я ходила в частную альтернативную школу. Повторяю заезженный рассказ о том, как прошлым летом я участвовала в Колумбийском летнем творческом семинаре. Желание стать писателем – не ложь, я уверена, что когда-нибудь напишу книгу. Я уже и сейчас закручиваю такие сюжеты… Так что это будет нетрудно.

Постепенно мне и правда становится лучше, спокойней. Не из-за выпечки, а из-за чудесных розовых щек Алексис и ее огромных глаз. Она придвинулась к столу, наши колени почти соприкасаются. Еще одна вещь, которую я чую за версту, – когда кому-то нравлюсь. Но с девочками у меня еще никогда не было. Интригующая возможность. Может, немного развлечься? Как раз то, что мне сейчас нужно. А когда она закидывает ногу на ногу, я успеваю заметить кроваво-красную подкладку ее ботиночек на высоких каблуках: Кристиан Лубутен.

Что ж, возможно, решение проблем лежит прямо передо мной, рядом с чернично-лимонным сконом.

Взглянув на часы, Алексис объявляет, что ей пора на пару. Надевая пальто, она смотрит на меня, словно хочет сказать еще что-то.

– Слушай, если ты плакала из-за парня, поверь, он тебя не стоит.

Я чуть не прыскаю, но подавляю готовый вырваться смех. Как будто я хоть когда-то плакала из-за разрыва. Но ее забота трогает.

– Спасибо. Но это был не парень. – Меня так и подмывает «признаться» ей, что мужчины мне не нравятся. Хочу знать, что она на это сказала бы.

– Завтра у нас вечеринка, не в кампусе, – добавляет Алексис. – Из серии «давайте дадим шороху, пустимся во все тяжкие, все равно нас всех хакнули»! Хочешь пойти?

– Конечно, – киваю я.

Мы обмениваемся координатами. На прощанье Алексис чуть касается моей руки и выбегает из кафе. Я смотрю ей вслед. Как только она скрывается, я нахожу ее на «Фейсбуке». Ее страничка не закрыта – Алексис словно хочет, чтобы я нашла ее. В хронике – фотографии лета, проведенного на юге Франции. Очень гламурные снимки на борту яхты. И – Господи Иисусе! – еще один, сделанный в Рождество, где Алексис прижимается щекой к чудовищно огромному «мерседесу», перевязанному пышным бантом. Подпись: «Санта меня любит!»

Я снова в игре. Любопытно, что сказал бы Грег, если бы увидел меня сейчас.

В тот день в кабинете Мэннинга мы с Альфредом расстались, крепко пожав друг другу руки и договорившись, что я приступлю к работе с понедельника. Когда он вышел, чтобы проводить меня до дверей – Мэрилин Страшной Рожи нигде, к счастью, не было видно, – в приемную вбежал убийственный красавчик с темными волнистыми волосами. Его синий блейзер идеально подходил к такого же цвета глазам. Это он и был. Грег Страссер, зять Альфреда. Расследование я провела заранее. И знала о нем все. Я знала все обо всех членах клана Мэннингов.

– Альфред, – доктор Страссер помахал мобильным телефоном. В его голосе явственно слышалось раздражение. – Мы с Кит уже полчаса ждем вас внизу.

Мэннинг удивленно заморгал.

– Ждете меня? Почему?

Преувеличенно терпеливый вздох.

– Ланч в «Клубе Дьюкейна». Помните? Мы опаздываем.

– Ох! – Мэннинг воздел руки вверх. – Ну, не будем нервничать. Я все же член их клуба уже сорок лет. Убежден, они подержат для нас столик.

– Дело не в столике, – еле сдерживаясь, тихо процедил Страссер. – А в том, что кое у кого из нас сегодня есть еще и другие дела.

Либо Мэннинг не слышал его, либо притворился глухим. Он радостно, с энтузиазмом улыбнулся мне.

– Ну, что же! До понедельника!

– До свидания, – и я выскочила из кабинета.

Взявшись за ручку двери в коридор, я еще раз оглянулась назад. Мэннинг стоял ко мне спиной, но что же доктор? Он таращился на меня. Наши глаза встретились, и он улыбнулся мне то ли раздраженной, то ли заговорщицкой улыбкой.

Мне показалось, что он видит меня насквозь, хоть я и не сказала ни слова. Как будто он все понимает про таких, как я. Грег знал, каким был мой конечный план с этим стариком. И по этому взгляду я могла точно сказать, что ему все это очень нравится.

11

Лора

Суббота, 29 апреля 2017

Утром в день похорон Грега Страссера я в нижнем белье стою у себя спальне. Ноги будто приклеены к полу. Ребенок разрывается от крика, лежа на кровати, но я не могу заставить себя к нему подойти. Я, как привязанная, тупо уставилась в темные глубины своего шкафа, точно кто-то поставил меня на паузу.

В дверь стучат.

– Малыш, у вас все в порядке?

Приоткрыв дверь, Олли видит завывающего ребенка и меня. Он хмурит брови. Метнувшись к Фредди, подхватывает его на руки.

– Лора, какого черта?

Эта вспышка недовольства вырывает меня из оцепенения.

– Все в порядке. – Внезапно меня охватывает чувство вины. – Прости. Фредди просто капризничает. Ничего страшного.

– Он надрывается уже минут пять как минимум. – Олли подозрительно оглядывает меня, одновременно массируя спинку ребенку. – Ты даже не одета?

Я снова поворачиваюсь к шкафу. Чувство такое, будто все тело набито мелкими булавками. Возьми хоть что-нибудь, командую я себе, но мозг ужасно тормозит. Неужели все это происходит на самом деле? Я действительно собираюсь на похороны Грега Страссера? Невозможно вообразить, что Грег не проснулся сегодня и не отправился на утреннюю прогулку на велике. Что он не возьмет в больничном кафетерии свои любимые яйца вкрутую, не поблагодарит на бегу кассиршу Глэдис. Что он больше не дышит. Больше не думает. Больше не ненавидит меня.

Олли стоит у большого, в полный рост зеркала, все еще с Фредди на руках.

– Давай я его возьму, – я протягиваю руки. Возможно, это паранойя, но мне не нравится, что он с Фредди стоит у зеркала.

Олли отодвигается и не отдает мне ребенка.

– Все нормально.

Я покорно отворачиваюсь к шкафу. Но спиной чувствую на себе взгляд.

– Малыш, – у Олли встревоженный голос, – что это у тебя на ноге?

– Ты о чем? – я изображаю полное непонимание.

– У тебя там большая царапина.

Мне не нужно даже опускать глаза, чтобы понять, куда он показывает. Царапина с ровными краями у меня на икре сегодня воспалилась и покраснела. Я бережно дотрагиваюсь до нее.

– Наверное, веткой оцарапалась. Мы с Фредди вчера вечером гуляли по лесу. – Я быстро мысленно прикидываю: погода вчера вечером была пасмурная, но теплая. Вполне подходит для прогулки.

Олли кивает. Напряжение с его лица уходит, когда он смотрит, как я выбираю платье и туфли.

– А с Рердоном вчера все прошло гладко?

Я счастлива, что стою, отвернувшись к шкафу, потому что не хотела бы, чтобы Олли видел сейчас выражение моего лица. Он говорит о детективе Рердоне, который ведет дело Страссера. Вчера он вызывал меня на допрос, поскольку мы с Грегом вместе работали.

– Все было отлично. – Черт, почему у меня так дрожит голос? – Мне ему и рассказать-то было нечего. – Я хватаю с вешалки кардиган. – У них уже есть какие-то улики, зацепки против убийцы?

Спиной чувствую, как напрягся Олли.

– Ты же знаешь, я не могу это с тобой обсуждать.

У меня сжимается сердце. Я пытаюсь кивнуть, понять, но лучше бы он мне хоть что-нибудь рассказал. Кого копы подозревают? Что они вообще знают? И много ли, соответственно, известно Олли?

– Могу сказать одно: дело осложняется тем, что орудия убийства до сих пор не нашли, – Олли вдруг решает заговорить. – Когда найдут, тогда и получат этого парня. Или девчонку.

У меня подергивается щека.

– А что, если орудия не найдут?

– Да что ты, найдут, обязательно. – Не выпуская Фредди, Олли направляется к двери. – У Рердона лучшая команда. Они так и перекапывают сейчас всю жизнь Страссера. Что-то мне подсказывает, что «веселая» переписка, всплывшая после взлома, это только верхушка айсберга, который скрывал наш доктор. – Он с сожалением качает головой. – И это говорит о том, что мы никого до конца не знаем.

Я открываю свою шкатулку с украшениями. Не так уж я люблю их на себя вешать, но сейчас надо занять чем-то руки. Олли, однако, прав. Грегу было что скрывать. И гораздо больше, чем эти дурацкие электронные письма. Меня окатывает жаром, глаза щиплет. Кажется, я сейчас отключусь. Возьми себя в руки, Лора, уговариваю я себя. Ты должна через это пройти.

Мне нужно пару минут побыть одной, прийти в себя, поэтому я ласково улыбаюсь Олли.

– Ты мог бы взять Фредди вниз и покормить его? Там на столике бутылочка со сцеженным молоком.

Перед визитом в полицейский участок я заранее продумала все свои ответы. Рердон держался мягко и доброжелательно, но я почувствовала, что спуску он не даст никому.

– Вы слышали об электронных письмах Страссера, которые стали общим достоянием? – спросил он меня.

– Мы все о них слышали. Многие сестры говорили, что это испортит ему карьеру.

– Можете предположить, кто та женщина?

Я покачала головой. Но поверил ли он мне? По его непроницаемому лицу было не понять. Потом он стал спрашивать про благотворительный бал. Я рассказала, как Кит Мэннинг-Страссер пила мартини залпом, и о том, что Грега там не было, и как репортеры приставали ко всем с расспросами о хакерах. Сказала, что все мероприятие показалось мне претенциозным и ужасно скучным, особенно из-за того, что я была одна. Тогда Рердон захотел узнать, куда я отправилась после бала.

Я оторопела.

– А это здесь при чем?

– Мы стараемся воссоздать максимально точную картину того, где кто находился. – Он отхлебнул кофе. – Расставить, так сказать, все точки над «i».

У меня даже ладони вспотели.

– Вы меня подозреваете?

– Нет, нет, конечно же нет. – Он приподнял кустистую бровь. – Если, конечно, вам нечего мне рассказать…

У меня на кончике языка вертится самое элементарное алиби – что я ушла с бала часов в десять и поехала прямиком домой, к сыну. Да только это неправда. Рердону и делать бы ничего не пришлось, только позвонить Люси, нашей милой няне с полной сумкой университетских учебников и рюкзаком с развивающими играми и игрушками для Фредди, – и она поведала бы, что я появилась дома только в два часа ночи. Люси заснула на кушетке, а рядом с ней притулился Фредди.

И как бы это выглядело?

Сейчас я с трудом сглатываю возникший в горле комок, вспоминая, что я наплела Рердону вместо этого. Олли ведь не мог прочитать, что я говорила о своем алиби, ведь не мог же? Он слишком правильный, чтобы нарушать полицейскую этику. Муж ничего не знает. Ни про бал, ни про то, что произошло год назад. Про Грега, про ту ночь. Ночь, когда все началось. Рердону я об этом тоже не рассказывала. Этого я не расскажу никому. А теперь Грег унес эту тайну с собой в могилу.

Тогда было ужасно холодно, в тот январский вечер год и три месяца назад. Вьюга так и бушевала – даже воздух пах снегом, – а у нас выдался трудный день, и мы оба хотели выпить. Я скользнула в приятный полумрак «Модерна», шикарного бара в новом пафосном отеле, открывшемся напротив больницы. Всю мою шапку облепили кристаллики льда. И шапку Грега тоже.

Мы с Грегом устроились рядом на банкетке возле аквариума с экзотическими рыбами. Я заказала бокал вина. Когда нам принесли напитки, Грег поднял тост: «После такого денька, как сегодня, мне это необходимо, – он покрутил головой, разминая шею. – Даже не знаю, как мы ухитряемся выдерживать некоторых коллег в этой больнице, день за днем? Ты понимаешь, о чем я?»

Мне всегда льстило, когда Грег говорил, что считает меня «одной из своих». Только было непонятно, почему он так считает. Но мне нравилось, что он видел во мне какую-то глубину, что-то особенное, что выделяет меня среди прочих, – что-то, чего я даже сама в себе не различала.

Так мы просидели час, болтая на обычные темы – безобидные сплетни о пациентах, последний сериал на «Нетфликсе», который нам обоим понравился, забавные фишки из девяностых. Мне отчаянно нужен был этот вечер. Дома обстановка была напряженной и мрачной, я постоянно балансировала на грани – хотелось либо запустить чем-то в стену, либо разразиться слезами. Казалось, глядя друг на друга, мы с Олли постоянно видим только одно: мы неспособны стать семьей. Я не понимала, в чем дело, что не так. С моей стороны все было в полном порядке. Овуляции шли как часы. Месячные тоже. Я даже тайком от Олли сдала анализ крови на бесплодие – со мной все было отлично. Постепенно у меня зародилось ужасное подозрение – что проблема, возможно, не во мне, а в моем муже. Но я не могла даже представить, как подступиться к разговору с Олли, и уж совсем не хотела, чтобы он подумал, будто я обвиняю его. Потому я просто тянула время. Мне необходимо было побыть где-то в другом месте, с другими людьми, разговаривать о чем-то другом. Не о том, чего мы так хотели и в чем нам так жестоко было отказано.

Допивая вино, я почувствовала, что напряжение меня отпустило. Имею я право немного развлечься, в конце-то концов.

Каким-то образом разговор у нас с Грегом зашел о порно. Возможно, началось с того, что сегодня у Грега на приеме была женщина с размером груди как у порнозвезды и с лицом для взрослого видео – у этой пациентки оказался врожденный порок сердца, ей требовалась операция.

– Интересно, все мужчины смотрят эту фигню? – спросила я, приближаясь к опасной черте.

Грег протянул руку к вазочке с миндалем, который заказал нам на двоих.

– Думаю, что все. Если только жены по этому поводу не бесятся и не запрещают им.

Не представляю, как бы я диктовала Олли, что ему смотреть, а что нет, но при мысли о том, что он балуется порнушкой, у меня язык отнялся. Наши занятия любовью перестали вдохновлять, они больше походили на предписанные медицинские процедуры – как только я появлялась, размахивая положительным результатом теста на овуляцию, он, кажется, впадал в панику. Я только дожидалась, когда он кончит, так что в конце концов он начинал рычать, чтобы я от него отстала, – я тут же начинала плакать, не опуская при этом задранных ног, так как эта поза способствовала сохранению подвижности спермы. Если его сперма вообще была подвижной. А возможно, порно отвлекло бы нас от наших неприятностей.

Грег, заложив руки за голову, наблюдал, как по аквариуму носится рыба-иглобрюх. Потом он потянулся. И, взглянув на меня, вызывающе улыбнулся.

– А как насчет тебя?

– Меня?

Грег смотрел на меня выжидающе.

– Женщинам тоже нужно выпускать пар.

Выпускать пар. Странно было слышать такое выражение от Грега, это было на него не очень похоже. Еще одно дополнение в мою коллекцию пикантных мелочей, делающих Грега Страссера неповторимым. Я множество раз была свидетелем каких-то очень личных моментов его жизни, но довольно мимолетных, – а он, пожалуй, и ни о чем таком не догадывался. Помнил ли Грег, например, что я была рядом в день, когда он познакомился со своей женой? Я точно помнила. То, как Грег смотрел на Кит в приемной, когда она сидела там со своим первым мужем. Магнетизм этого взгляда затянул, парализовал ее. Потом я заперлась в помещении, где хранились лекарства, дрожа так, точно окунулась в ледяную воду. Это был самый первый раз, когда он при мне так смотрел на женщину – так решительно, так уверенно. Олли, тот, напротив, всегда сомневался, всегда спрашивал, нормально ли так, можно ли этак. Но разве любая женщина не мечтает, чтобы ее сбил с ног вот такой ураган? Разве каждая не хочет, чтобы ее накрыло с головой?

Вот что было моим порно: снова и снова проигрывать в памяти встречу Кит и Грега. Но, разумеется, самому Грегу я ни в коем случае не стала бы об этом рассказывать. И я подумала о чем-то противоположном, о сюжете, за которым можно надежно скрыть, как меня влечет к нему. Я поведала, как мы с мужем пытаемся завести ребенка.

Вернее, это как-то само вылетело, вырвалось. Обо всех отрицательных тестах. О том, какое это каждый раз потрясение для нас с Олли. О следующем предстоявшем шаге – визите к специалисту-репродуктологу и о том, что моя медицинская страховка покрыла бы одну попытку ЭКО. Но Олли артачился изо всех сил. Он заявлял, что ЭКО – это заигрывание с Богом.

Грег сделал большой глоток пива.

– Я жалею, что у меня нет родных детей, – тихо сказал он. – Мы с женой это обсуждали… но она не хотела бы снова проходить через все трудности с маленьким ребенком. Сиенна и Аврора просто чудесные девочки – честно, они для меня настоящий подарок судьбы. Но когда ребенок твой собственный – это совершенно другое, – и он вдруг накрыл мою руку своей. – Я так вам сочувствую, Лора. Очень сочувствую. Уж если кто и заслуживает счастья материнства, так это ты. Ты заслуживаешь всего самого лучшего в этом мире.

Его пальцы пожимали мои, и я не отнимала руку. Перед Грегом стояли три пустые бутылки из-под пива, это напоминало крепостную стену. В зеркале отражалось лицо Грега, его острый профиль, голодный взгляд, которым он смотрел на меня, какой-то новый свет в его глазах. Это напомнило мне, как он глядел когда-то на Кит в больнице, несколько лет назад. В его глазах будто гарпуны были. И сейчас он метнул их в меня.

Если бы мне хватило ума встать и уйти. Но алкоголь – и лесть – затуманили мне мозг. Во мне проснулось странное чувство – уверенность, что я имею на это право. Я давно уже заглядывалась на этого мужчину. Почему же не уступить, когда он так смотрит?

И я позволила Грегу заказать мне крепкий коктейль. Водка мигом разнеслась по телу, и оживляя, и обрекая меня. Не успев даже понять, что происходит, я каким-то образом оказалась в утопающем в глубоких тенях коридоре бара и, прижавшись спиной к гладкой стенке, ловила губами губы Грега, а наши руки лихорадочно обследовали тела друг друга. Мыслей у меня не было, я не думала, только действовала. В этом тускло освещенном серебристым светом уголке не было медсестры Лоры, затравленной женщины, неспособной зачать ребенка. Или женщины покоренной, как Кит тогда в больнице. Сейчас я могла быть любой, какой только захотела бы.

Внезапно Грег отстранился.

– Подожди. Подожди. – Он осмотрелся. По стене мелькнула тень. Мы замерли, но никто не появился. Я жадно глядела на Грега. Нас разделял какой-нибудь дюйм, но это пространство казалось мне слишком большим. Грег замер, выжидая. Потом, когда все закончилось, как я захотела вернуться в этот момент ожидания, предвкушения, в этот напряженный момент До, когда все было не более чем обольстительной вероятностью. Когда я еще не сделала выбора. Когда я еще оставалась чистой…

Внизу слышится шум, ребенок смеется. Я вижу свое бледное лицо в зеркале. Под глазами фиолетовые круги. Уголки рта опущены вниз. Я похожа на упыря. Натянув через голову платье, я сую ноги в первые попавшиеся туфли и взбиваю волосы. На комоде экраном вниз лежит мой телефон. Я подозрительно смотрю на него. Не сдвинулся ли он влево с тех пор, как я его здесь оставила? Не заглядывал ли в него Олли?

Дрожащими пальцами я снимаю блокировку экрана. Кое-что вдруг пришло мне в голову. По телефону можно отслеживать передвижения владельца, регистрировать места, где человек побывал. Я должна убедиться, что никто этого не сделал. Стереть все следы того, где я была или что делала.

Не сразу, но нахожу в настройках средства определения местоположения. «Обычные локации» – гласит надпись вверху. Я вижу свой домашний адрес, под ним адрес больницы. Но еще ниже – несколько адресов, которые выделяются. Если бы кому-то пришло в голову сюда заглянуть, это могло показаться подозрительным. К горлу подступает тошнота. Два адреса особенно ужасают меня из-за даты: Среда, 26 апреля. Вечер благотворительного бала. Ночь смерти Грега.

В верхнем углу вижу надпись: «Очистить историю». Затаив дыхание, нажимаю на нее. Секунда, и все адреса стираются. Я не мигая смотрю на пустой экран, надеясь, что это не галлюцинация. Но строчки не возвращаются.

Звон в моих ушах потихоньку стихает. Я никогда и ни за что не признала бы, что испытываю облегчение по поводу смерти Грега, но, честно говоря, это камень с души. Без него моя жизнь будет продолжаться, как прежде. Без него у меня есть шанс быть счастливой… даже если я не уверена, что заслуживаю именно счастья.

12

Кит

Суббота, 29 апреля 2017

Похороны моего второго мужа приходятся на день, когда погода впервые меняется к теплу. По главной улице Блу Хилл трусцой бегают люди в шортах. Некоторые, расстелив парниковую пленку, устроили обед на траве. Такой день больше подходит для пикника, чем для того, чтобы в колючем черном платье сидеть в переполненной темной церкви и любоваться пустым гробом, якобы символизирующим последнее пристанище моего покойного мужа. Положить в него настоящее тело мы еще не можем, так как коронер не получил еще результаты вскрытия. – Мы готовы? – спрашивает Уилла, когда мы въезжаем на стоянку в церковном дворе. Мои дочери бурчат что-то невнятное с заднего сиденья. За все время в машине ни одна из них не произнесла ни слова. Что у них на уме? Может, Райна втихую снабжает их таблетками? Наверное, не надо было разрешать ей встречаться с Сиенной в то утро, когда прилетела Уилла. Я по-прежнему не понимаю, зачем Райна соврала мне, что была рядом с Сиенной, когда я позвонила с новостями о Греге.

Я выхожу из машины. И, только опустив ноги на мостовую, осознаю, что на одной ноге у меня черная лодочка, а на другой коричневая. Уилла, кажется, замечает это одновременно со мной. Она быстро скидывает свои туфли и протягивает мне.

– Вот. Надень мои. У нас один размер.

Я мотаю головой.

– Перестань. Это не имеет значения.

– Мне вообще наплевать, одинаковые на мне туфли или нет. Честно.

Я морщусь, восприняв это заявление слишком близко к сердцу – как будто Уилле наплевать на туфли потому, что ей наплевать на Грега. Мне всегда казалось, будто Грег находит ее жесткость отталкивающей, зато Уилла считала, что он придает слишком большое значение тому, как выглядит в глазах других людей. Когда я впервые познакомила Грега с Уиллой – мы тогда ездили к ней в Калифорнию, и день был теплый, – сестра стала уговаривать Грега побегать наперегонки по пляжу, а он отказался.

– Да брось, – настаивала Уилла. – Боишься, что я тебя обгоню? – Она просто дурачилась, но Грег бросил на нее такой взгляд, что настроение тут же… пропало. И наоборот, во время нашего ужина после репетиции свадьбы – как же выразительно Уилла закатила глаза, когда Грег невзначай обронил, что один из самых состоятельных людей в Питтсбурге – его приятель… а Грег заметил ее гримаску, и с того момента напряжение между ними только нарастало. Было очевидно, что они друг друга не переваривают и терпят лишь из любви ко мне.

Я сую ноги в туфли сестры. Разве не дикость, что мне приходится заботиться о своем внешнем виде на похоронах? Но люди будут меня разглядывать. Присматриваться к тому, как я держусь. В надежде, что я сорвусь. Ведь многие из них считают, что это я убила Грега. Это легко читается между строк на «Фейсбуке». Несколько раз меня так и подмывало оставить комментарий типа «Я его не убивала, клянусь!» или, наоборот «Да, это была я, а вы, суки, меня вычислили».

Эмоции, которые обуревают меня в последние несколько дней, поистине удивляют. Уже сама не знаю, кто я теперь. Единственное, чего я хочу, – ткнуть средний палец каждому в лицо и послать всех куда подальше.

На лужайке перед церковью царит зловещая тишина: мы немного опаздываем. Но у нас за спинами шуршит еще одна машина. Я поворачиваюсь, ожидая, что это отец – он сказал, что встретится с нами на парковке, – но это не он. Из белого внедорожника «Субару» выбирается молодая пара. На женщине платье, которое ей немного длинно, и туфли на нелепых каблуках. Она держит на руках ребенка с яркими голубыми глазами, при виде которых у меня неожиданно пробегает холодок по спине. Муж, огромный бритоголовый двойник Дуэйна Джонсона, берет ее под руку. Женщина, подняв голову, встречается со мной глазами, и я вспоминаю ее… и последний раз, когда видела Лору Апатреа: на благотворительном балу, когда она расплескала мой напиток.

Заметив меня, мужчина высвобождает руку, которой поддерживал Лору.

– Кит, если не ошибаюсь? – спрашивает он, направляясь к нам с Уиллой. Лицо у него открытое, добродушное, а голос выше, чем я ожидала.

Я неуверенно киваю. Он протягивает мне руку.

– Олли Апатреа. Служу в полицейском округе Блу Хилл. Я просто хотел, чтобы вы знали, что я очень, очень сочувствую вашей утрате.

– О, – я вяло пожимаю твердую, теплую руку Олли. Не знала, что у Лоры муж полицейский. – Ко мне тогда приезжал кто-то другой – Рердон, кажется?

– Так точно. Детектив Рердон – лучший в своем деле, он вам обязательно поможет, докопается до правды, – и он переводит взгляд на Уиллу. – Олли, – представляется он, протягивая ей руку.

Уилла неловко мнется.

– Я Уилла, сестра Кит. Привет.

Олли щурится.

– Мы не знакомы?

– Вряд ли, – сдавленным голосом отвечает Уилла, отворачиваясь от него.

На миг задержав на ней взгляд, Олли снова обращается ко мне.

– На случай, если он будет занят, вот моя визитка, – он протягивает мне карточку, не отрывая от меня глаз. – Это настоящий шок для всех нас. В отделении все ребята взялись за это дело, уж поверьте.

– О, – я слабо улыбаюсь. – Спасибо, спасибо. – Потом киваю Лоре: – Приятно снова вас видеть.

В ответ она робко улыбается. Олли еще несколько секунд сверлит меня глазами, но, наконец, они оба поворачивают к церкви. Я так сжимаю карточку между большим и указательным пальцем, что она сгибается пополам. Одно я точно могу сказать о полицейских округа Блу Хилл – все они на редкость дружелюбны и предупредительны.

Уилла смотрит им вслед, пока они поднимаются по ступеням в церковь.

– Откуда они знают Грега?

– Лора – медсестра, они с Грегом работали вместе.

– Милый ребеночек, но неужели она не могла найти няню?

Я пожимаю плечами. Если ребенок и расплачется во время службы, мне-то что за дело?

Мы входим. У дверей пусто, потому что служба уже вот-вот начнется – возможно, все ждут только нас. Двойные двери, ведущие в зал, распахнуты настежь, и видно, что он до отказа заполнен людьми. Доктор Чо из кардиологии. Доктор Розенстайн, главврач больницы – и один из важнейших спонсоров Олдричского университета. Жены врачей сбились в стайку и сидят вместе, глаза у всех острые, так и рыскают вокруг. Майлз, шафер Грега на нашей свадьбе, уставился на меня так, словно увидел привидение. В заднем ряду сидит Кристин, чудесная, милая подруга отца, с которой тот неожиданно порвал в прошлом августе. А еще здесь десятки хорошеньких женщин, которых я что-то не узнаю. Интересно, мелькает у меня в голове, нет ли среди них Лолиты. Нет ли среди них убийцы Грега.

Стоит нам войти, как все лица обращаются к нам, и – как я себе и представляла – начинается фарс. Со всех сторон насквозь лицемерные улыбки. Все бормочут соболезнования. Смотрят с сочувствием. Я тоже улыбаюсь в ответ, но мысленно – мысленно я раздаю пощечины и выплескиваю им в лица напитки из воображаемого стакана. Это же очевидно – многие из них здесь просто ради того, чтобы поглазеть на спектакль. Всматриваясь в толпу, я нахожу единственную родственницу Грега – его эксцентричную и слегка неадекватную двоюродную бабку по имени Флоренс. Тетя Флоренс тоже смотрит на меня с жалостью. Ей я выдаю свою единственную на сегодня искреннюю улыбку.

Уилла трогает меня за рукав.

– Как ты?

– А ты как думаешь? – шиплю я в ответ.

– Может, хочешь выйти?

Очень, мысленно отвечаю я ей, но ты только представь, как бы это выглядело.

Тут меня касается еще чья-то твердая рука.

– Идем, Китти. Пора.

Это папа, на нем серый костюм и темный галстук. Он берет меня под руку, крепко сжимая ее сильными пальцами. Какое облегчение, что он здесь. Я буквально валюсь на него, точно так же, как тогда, на маминых похоронах, когда я еле держалась на ногах. Отец направляется к первому ряду, в центре которого оставлены места, и мы садимся – сначала я, рядом со мной папа, за ним Уилла и девочки.

Органная музыка стихает. И тут же – почти такие же громкие, как музыка – слышатся шепотки.

Она выглядит как пьяная.

Ей и стоило бы напиться, чтобы все это выдержать.

Вы думаете, это ее рук дело?

Конечно. Поверить не могу, что она осмелилась сюда явиться. Это чудовищно.

Кит Мэннинг-Страссер не снизойдет до реакции на всю эту чушь, твержу я себе, но неужели они не могут дождаться возможности поговорить в более уединенном месте? Еще хуже то, что с этими женщинами я общаюсь, бываю в одной компании. Они приглашали нас с Грегом в гости на Рождество, на вечеринки и благотворительные мероприятия. Пригласит ли меня теперь хоть одна? Или отныне и навеки я для всех неприкасаемая?

На возвышение выходит пастор, с которым мы виделись один-единственный раз – вчера. Толпа затихает, и этот человек начинает говорить о ком-то по имени Грег Страссер, нисколько не похожем на мужчину, за которым я была замужем. Вначале он произносит что-то о великодушии и широте души Грега, затем начинает распинаться о том, как он был предан своей работе и семье, а завершает спич словами о цельности и благородстве натуры. Слушая, я с трудом сдерживаю смех. Откуда только он все это взял? Вчера он попросил меня написать несколько слов о жизни Грега. Я попыталась вспомнить хорошие, позитивные моменты…

Например, тот день, когда Мартину делали операцию. Мы с Мартином были в приемной уже в пять утра, нервные, с мутными от сна глазами. Увидев в коридоре Грега, в хирургическом костюме, с маской на лице, я вновь ощутила то же необъяснимое возбуждение. Грег перехватил мой взгляд, и мне показалось, что он заглянул внутрь меня – и увидел все мои страхи, противоречивые эмоции, все мои ошибки и грехи. И он будто сказал: Это не страшно. Я все исправлю.

Но позже, спустя несколько часов, в комнату, где я долго-долго дожидалась результатов, Грег вышел ко мне все еще в хирургическом костюме и шапочке. На рукаве у него было какое-то пятнышко, видимо, кровь. При виде его я вскочила, сердце ушло в пятки. Я знала, что он скажет, еще до того, как он раскрыл рот. Все было ясно по выражению его лица. И тогда я, как бы объяснить… упала ему на грудь.

– Мне очень жаль, – прошептал Грег мне на ухо, прижав меня к себе и не давая упасть. – О, Кит, мне безумно жаль, я не смог спасти его.

Вероятно, я цеплялась за Грега дольше, чем дозволяли приличия. Он не делал попыток высвободиться или отстраниться. Не сказал, что его ждут другие пациенты, что надо заполнять истории болезни. Он просто… держал меня, как мне казалось, несколько долгих часов. В такой ужасный момент это было проявлением милосердия.

Но после того дня я не говорила с Грегом несколько месяцев. И не на шутку удивилась, когда как-то в июле, в солнечный день он позвонил мне на работу и пригласил поужинать.

– Если ты не готова, я пойму, – сказал он.

Но я была готова. Это ужасно, но, в каком-то смысле, я была готова к этому с того момента, как он объявил мне, что Мартин мертв. Я не оставалась одна никогда – до того, как погибла мама. Непривычная к самостоятельности, я не представляла, как справляться с жизнью в одиночку. Возможно, надо было больше полагаться на отца, но он постоянно был занят из-за должности президента… а вообще-то, я и раньше никогда на него не рассчитывала. Словом, я приняла предложение Грега.

О, и какими же были наши первые свидания! Грег водил меня в рестораны, и мы заказывали все, что только пожелаем из меню. Мы летали в Нью-Йорк на частном самолете и останавливались в шикарном пентхаусе на Сентрал-парк Вест. Грег устраивал мне роскошный шопинг, мы покупали подарки для девочек, сверкающие безделушки от Тиффани и наимоднейшие сумки от Тори Берч. Как-то он пригласил нас вместе с девочками на ужин в свой загородный дом в Шейдисайд, умасливал Сиенну и Аврору, забил холодильник их самыми любимыми лакомствами. Я помню, как это было трогательно, когда после ужина они с Сиенной еще долго сидели за столом, обсуждая, какой фильм лучше: «Крестный отец» или «Крестный отец-2». Авроре, для которой вся жизнь – это рисование, он всегда дарил наборы для художественного творчества: дорогие масляные краски Уинстон & Ньютон, чудесную акварель, даже деревянный мольберт, который установили у окна в его загородном доме. Было время, когда мне казалось, что он делает все это из преувеличенного чувства вины и долга – ведь мой муж был его пациентом. Да и само сознание, что я встречаюсь с тем самым хирургом, который не спас моего мужа… Отец призывал меня к осторожности, хотя после их знакомства с Грегом эти призывы сошли на нет.

А от Уиллы я вообще скрыла все подробности нашей истории, обмолвившись только, что Грег был кардиологом в больнице, – вот и все. Собственно, я старательно скрывала эту историю от всех. А спустя какое-то время начала верить, что Грег и в самом деле без ума от нас троих. И от этого мне становилось… хорошо. Грег очень старался помочь мне забыть, что я недавно потеряла близкого человека. Он всех нас заставил забыть. И до поры до времени все было просто замечательно.

Но не могла же я поведать обо всем этом священнику – хотя бы потому, что в конечном счете он все равно ничего бы о нас не понял. Вместо этого я наспех выслала ему несколько фотографий нашей поездки на Барбадос – мы ездили туда не так давно, на рождественские каникулы. Я сочла, что пастор сможет черпать из них вдохновение для своей речи, а вместо этого, к моему ужасу, фотографии сейчас демонстрируют в виде слайд-шоу на экране за его спиной. Вот мое селфи в аэропорту – лицо у меня усталое, но полное оптимизма. Дальше следует размытый кадр: Сиенна у выхода на посадку показывает два больших пальца. Еще один снимок, где Аврора дожидается нашего рейса, кепка надвинута на лоб, в ушах наушники. Аврора, увидев это, ахает. Я смотрю на нее с виноватым выражением лица. Разве могла я предположить, что здесь решат устроить представление из нашего фотоальбома?

Следом на экране фотографии девочек, они прыгают по камням, позируют с досками для серфинга, едят кукурузу в початках – ни на одном снимке нет Грега. Как только я удосужилась отправить фотографии, даже не просмотрев? И вообще, почему только я должна обо всем заботиться?

Пока пастор расписывает последние годы Грега, на экране проносятся пейзажи Барбадоса, цветы и птицы. Безлюдные белые пляжи. Ослепительные сине-зеленые воды. Разноцветные тропические бабочки. Если посмотреть со стороны, поездка кажется божественной, но я-то помню, как мы устали друг от друга к концу. Уже в аэропорту Грег пребывал в каком-то нервном, язвительном настроении, все критиковал и в итоге довел меня до белого каления – в конце концов, мы едем в отпуск, черт бы тебя побрал, неужели нельзя просто получать удовольствие? На самом курорте он попытался взять себя в руки – как ни странно, был доволен и номером, куда нас поселили, и ромовым пуншем в баре. Но девочки достали его своими селфи, хэштегами в «Инстаграме»[7] и обсуждением симпатичных мальчиков на другом берегу бассейна. Грег срывался на них по любому поводу. Из-за этого – так я решила – девчонки переметнулись от нас к компании молодежи и с нами почти не бывали. Несколько раз мы с Грегом ужинали вдвоем – какие это были тихие ужины… Я не могла придумать, с чего начать разговор, и в этом прекрасном тропическом оазисе, где сам воздух пропитан романтикой, наше молчание особенно явно показало, в какой тупик зашли наши отношения. К концу Грег совсем помрачнел. Обгоревший на солнце, усталый, он то и дело рявкал на всех и каждого, и, вместо того чтобы проводить время с нами, часами сидел, углубившись в деловую переписку по электронной почте.

В проходе возникает движение, и к нам протискивается Райна Хэммонд. Волосы у нее тщательно причесаны, она одета в черное платье, вызывающе короткое для церкви. Райна пожимает Сиенне руку, и Сиенна двигается, зато Аврора с недовольным видом теснее прижимается к Уилле. Я провожу языком по зубам. Возможно, она тоже знает, что Райна лгунья.

А восхваление продолжается. Слово берет кто-то из коллег Грега, вспоминает, как они вместе учились на медицинском факультете, – набор банальностей. Наконец, все завершается. Все встают, многие начинают оглядываться на меня. Но я не в силах поддерживать любезную беседу. Лучше бы поскорей убраться отсюда. Пока они пробираются в нашу сторону, я поспешно выхожу в боковой проход и уношу ноги, даже не думая о том, что оставила на растерзание свою семью.

Теплый воздух нежно касается моей кожи. Я делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, одновременно царапая кисти рук ногтями – сейчас я готова изодрать кожу, лишь бы почувствовать хоть что-то. В церкви начинают звонить колокола. Неподалеку двое парней в кофтах Олдричского университета курят электронные сигареты. Из-за угла появляется микроавтобус службы новостей и сворачивает в церковный двор. Господи. Я торопливо отступаю за дом.

– Кит.

Оглядываюсь. Это Патрик, в темном костюме, руки в карманах. Он один и смотрит на меня нерешительно и в то же время напряженно. Я перевожу взгляд с него на церковь и опять на него.

– А ты что здесь делаешь? – вырывается у меня.

– Хочу выразить свои соболезнования.

– Явился на похороны моего мужа?

– Вы с Линн вместе работаете. – Он пожимает плечами. – Было бы подозрительно и странно, если бы мы не явились.

Мы. Так бы и пнула его что есть силы.

– Ты говорил, что не женат, – шиплю я.

– А ты сказала, что вдова, – парирует он, сверкнув глазами.

– Это была правда! – Я воинственно упираюсь руками в бедра. – А теперь тем более!

Выражение его лица меняется.

– Господи, – тихо бормочет он. – Прости. Ты как, в порядке?

Я рассматриваю огромный щит на другой стороне улицы с рекламой нового магазина стройматериалов. Нежность в голосе Патрика надрывает мне сердце. Мне вдруг нестерпимо хочется коснуться его, прижаться.

– Какой тут может быть порядок, – бормочу я. – Я наткнулась на мужа, истекающего кровью. Большинство людей, пришедших на эту службу, уверены, что я убийца.

– Ты этого не делала.

– Я знаю. – Еще небольшой кусочек моей брони откалывается, но я должна сопротивляться. Поэтому я упрямо поднимаю подбородок, стараясь не смотреть в его сторону. – Это хорошо, что в Филадельфии мы друг другу врали. И хорошо, что ничего не было. Иначе я чувствовала бы себя униженной, учитывая, что мы с Линн работаем вместе.

– А мне жаль, что ничего не было, – негромко произносит Патрик.

Я больно прикусываю зубами щеку. Не реагировать.

Но Патрик подходит ближе.

– Я готов был себя убить за то, что не взял твой номер телефона. А когда ты оказалась на этом благотворительном балу… – У него вырывается нервный смешок. – Не хочу быть пошлым, но мне показалось, будто вселенная пытается нам что-то сказать.

– Не приплетай сюда вселенную. И не делай, пожалуйста, вид, что это судьба.

Но он чувствует, что моя оборона слабеет. Шелестит его пиджак, и не успеваю я ничего понять, как он берет меня за руку. Я невольно сжимаю его пальцы в ответ. Потом пытаюсь отдернуть руку. Но тут же снова пожимаю. В сердце и голове у меня неразбериха. Я знаю, что должна уносить ноги, но не могу.

– Можно я тебе позвоню?

– Я… – Я закрываю глаза. Откажись. Ты должна отказаться.

– Патрик?

Из церкви толпой выходят люди, и некоторые сворачивают к боковой стоянке. Я отлично вижу, как Линн Годфри, цокая каблуками, направляется к автомобилям, следом за ней семенят дети. Дети Патрика. Линн что-то шепчет им, гладит по голове мальчика, одетого в дорогой костюмчик крошечного размера. А сама вертит головой, пытаясь найти мужа. Еще я замечаю в толпе Уиллу… и вот она-то видит меня. При виде Патрика ее глаза превращаются в узкие щелки. Я поспешно с невинным видом отхожу от него.

Патрик и сам идет в другую сторону, но прежде адресует мне многозначительный, полный сожаления взгляд.

– Подумай об этом, Кит. Умоляю.

– Хм. – Я чувствую себя ужасно неловко, потому что Уилла не отрывает от нас глаз. Патрик трусцой бежит к стоянке. Удивленная Линн улыбается ему – она явно не заметила, что мы с ее мужем успели переговорить. Она берет его под руку, и вместе они подходят к белому внедорожнику «Порше».

Ко мне, сурово хмурясь, почти бежит Уилла.

– Кто это был?

– Да так… один. – Я чувствую, как кровь приливает к щекам. – Выражал соболезнования.

Уилла сдвигает брови. Возможно, чувствует, что я что-то недоговариваю. Обернувшись, она успевает увидеть, как Патрик и Линн вместе садятся в машину. Мне видно, как за ветровым стеклом Патрик шевелит губами. Пытается объяснить Линн, что делал за церковью? Или рассказывает, как он ее любит, и божится, что он – порядочный, честный человек – никогда не повел бы себя, как этот вероломный бабник Грег Страссер?

Он обманщик, хочется заорать мне. Я хочу возненавидеть Патрика. Но не могу. Сейчас я могу думать только об одном – о его пальцах, переплетенных с моими, о его губах, говорящих: я не могу без тебя. Я ужасная, ужасная и безнравственная, потому что, признаюсь честно, я, кажется, тоже не могу без него.

13

Уилла

Суббота, 29 апреля 2017

– Только посмотри, какое столпотворение! – На машине Кит (это «мерседес» бизнес-класса) я выруливаю к очередному забитому до отказа ряду парковки, едва не столкнувшись при этом с двумя мускулистыми парнями на гольф-мобиле из клуба «Блу Хилл». И в этом ряду все парковочные места заняты. – Не помню, чтобы в церкви было столько народу.

Кит сидит, не открывая глаз.

– В миллионный раз прошу, Уилла, просто поищи свободное место.

– Ладно, ладно. – Я еду дальше, приближаясь к клубу. На приборной доске что-то звякает, я не знаю, что это. После похорон Кит настояла, чтобы за руль села я, потому что она вся на нервах. Мне не дает покоя мысль о том, насколько на ее состояние повлиял тот клон Джорджа Клуни, с которым она уединилась за церковью.

Здание клуба – приземистое, скрытое плющом чудище с большими окнами, выходящими сюда, на стоянку. Хотела бы я забыть это место или хотя бы не помнить его так отчетливо, но оно, похоже, выжжено в моей памяти как клеймо. Мне было пятнадцать, когда отца избрали президентом Олдричского университета. Тогда он и решил, что наша семья должна вступить в клуб. Большая часть воспоминаний – о том, как я, сутулясь, сижу за гигантским дубовым столом в ресторане клуба и сквозь падающие на глаза прямые волосы смотрю, как хихикают и переглядываются, наблюдая за мной, опрятные девочки из моего класса. После таких походов, к которым мама относилась как к тягостной обязанности, она всегда наклонялась ко мне и шептала: «Боже, все эти людишки – просто мразь».

Мы направляемся к входу, Кит беспокойно озирается. Наверное, опасается журналистов, догадываюсь я. Готова спорить на любую сумму, что они где-то рядом – я и сама, освещая подобные случаи в «Источнике», стараюсь проникнуть на такие сборища, чтобы послушать, что говорят люди, проникнуться настроением. Я уже готова предложить Кит сбежать, но тут у меня в кармане жужжит телефон. Сообщение от Ричарда, шефа «Источника»: «Слышала последние новости о студенческих ассоциациях? Это всплыло после хакерской атаки».

Я хмурюсь и набираю на крошечной клавиатуре: «Что?»

В ответ получаю сразу несколько сообщений.

«Два местных репортера раскопали переписку студенток о замятых случаях изнасилований в общежитии Кси-Омега. Удалось выудить имейлы с указанием всем не дать ходу этим историям. Насилие определенно имело место, и кто-то из руководства об этом безусловно знает».

Слова плывут у меня перед глазами.

«Кто именно?» – хочу я написать, но тут прилетает новое сообщение.

«Может, займешься этим, раз уж ты все равно там?»

Я сжимаю зубы. Этот сюжет по моей части, конечно, но – нет. Нет. Опомнись, чувак, – я тут вообще-то на похоронах, на жутко тягостных похоронах мужа моей родной сестры. Дай мне хоть дух перевести.

Я поворачиваюсь к Авроре и Сиенне. Девчонки сидят рядом на скамейке и возбужденно обсуждают что-то приглушенными голосами. Сиенна обеими руками трет лоб. Аврора шумно выдыхает и отворачивается. Вдруг она вскакивает и несется прочь. Отняв руки от лица, Сиенна мрачно провожает ее глазами.

Я тоже гляжу ей вслед, а потом плюхаюсь рядом с племянницей.

– Что это она?

Сиенна смотрит на меня, и сердитое выражение сменяется усталостью.

– Да так… глупости.

– Мне показалось, что она расстроена.

– Она просто… – Сиенна поводит плечом, – злится из-за одного парня, на которого я запала… ерунда это все.

На щеке у нее дергается жилка. Я думаю о том, что мне только что написал Ричард. Сиенна теперь студентка Олдрича. Успела ли она уже побывать на подобных вечеринках? Уж не случилось ли с ней там чего? Безопасно ли в кампусе? Мне вдруг становится страшно при мысли о том, что общежития здесь смешанного типа, мальчики и девочки в одном здании.

Эх, если бы мне хватило решимости порасспросить ее. Сиенна выглядит такой простодушной и невинной, несмотря на сформировавшееся тело. Она кажется мне птенцом, которого я должна укрыть, защитить. Но вслух я говорю совсем другое:

– Ты еще пишешь?

Несколько лет назад Кит рассказала, что Сиенна заинтересовалась литературой, и по моей просьбе прислала несколько написанных ею рассказов. Надо сказать, они оказались хороши для ее возраста. Сиенна кивает.

– Можно мне почитать? – продолжаю я.

– Конечно. Я их выкладываю на «Ваттпад». – Выхватив мобильник, она набирает адрес сайта и отправляет его эсэмэской. – Я тебе послала. Только не критикуй, ладно? Они еще не закончены.

– Чтобы я критиковала? – Я легонько толкаю ее локтем. – А давай так: я читаю твои рассказы, а в обмен присылаю тебе то, что сама писала в колледже. Правда, это полный кошмар.

– Идет, – отзывается Сиенна, но не так воодушевленно, как я ожидала. Ее взгляд блуждает по холлу. – Тетя Уилла, ничего, если я отойду поговорить с подругой?

– Без проблем. Беги.

Одарив меня благодарной улыбкой, Сиенна встает. Я вижу, что она направляется к той девице, Райне. Они ходят по холлу под руку, шепчутся. Райна оглядывается на меня и тут же отворачивается. Похоже, в этом клубе ничего не меняется. Спустя столько лет здесь по-прежнему шепотом обсуждают меня.

Кит в холле нет, и я отправляюсь на поиски. Запахи в клубе точно такие же, как я запомнила, – тошнотворная смесь цветочных ароматов, какой-то химической мастики для паркета (думаю, из-за нее все мы получим рак поджелудочной железы) и нотки крепкого спиртного. Судя по всему, весь Блу Хилл сейчас собрался у огромного подковообразного бара в главном зале. Вокруг барной стойки галдят привлекательные загорелые мужчины. Женщины – все как на подбор худые, угловатые и безликие, со стандартной грудью одинаковой формы, лакают белое вино за столиками.

Я проталкиваюсь сквозь толпу, помогая себе локтями. Кажется, никто меня не узнает, и это прекрасно. Невольно слышу обрывки разговоров, упоминания имени Грега. Это обычный треп, воспоминания о лучших «хитах» Грега – кто-то рассказывает, как Грегу удалось с первого удара положить мяч в четырнадцатую лунку, другой восторгается тем, как однажды в караоке-баре Грег изумительно спародировал Синатру. После смерти Грег Страссер стал, кажется, круче, интереснее и ярче, чем был при жизни. Хотя, возможно, я к нему несправедлива. Каким бы ходоком и бабником ни был Грег, он не заслужил такой смерти.

Еще в их болтовне часто слышатся слова «убийца» и «на свободе». Кто-то говорит: «Прошлой ночью я услышал на улице странный шум – так даже собаку забрал в дом – береженого бог бережет!»

Мне тоже приходят в голову эти мысли: А правда ли убийца разгуливает на свободе? Следует ли нам опасаться?

С бокалом пино гри я направляюсь к столикам. И снова слышу имя Грега – но на сей раз интонация совсем другая. Приглушенная. Заговорщицкая. Это сплетня.

– По-моему, все дело в этом, – произносит голос. – Помимо прочего… его взломанная переписка… не похоже, чтобы он по ней с ума сходил.

Я замираю у окна, выходящего на песочницу. Разговор идет за столиком, где сидят женщины разного возраста. Одна высокая и мужеподобная, с выпуклым лбом и густыми, заправленными за уши темными волосами. Вторая – мелкая и энергичная, ее каштановые волосы убраны в затейливую французскую косу. Третья женщина, которая сейчас говорила – фунтов сорок лишнего веса, очки в розовой оправе, – оглядывается по сторонам.

– Чистая правда, – пищит Французская Коса, – Он всегда был в больнице, даже когда не дежурил.

Мне с трудом удается не закашлять, поперхнувшись вином. Это они о Греге и Кит?

– А эти девочки, падчерицы, – сначала казалось, что он их любит, но под конец? Их для него будто не существовало, – это говорит Высокая. Кто она, коллега Грега? Медсестра?

– И вообще, эта парочка – просто шедевр. – Розовые Очки закатывает глаза. – Как вам эти их фотографии в бикини на похоронах?

Я до боли впиваюсь ногтями в ладонь. Может, пора вмешаться? Кто дал право этим лахудрам говорить о невинных девочках в подобном тоне?

– Это еще ладно, – подхватывает Французская Коса. – Вот его электронная почта – это да! А как по-вашему, кто она?

– Без понятия, – отвечает Розовые Очки.

– Ставлю всю наличность, что она и есть убийца, – высказывает свое суждение Французская Коса. – Не Кит.

Высокая удивлена.

– Ты думаешь?

– Уверена. Лолита, судя по этим письмам, совершенно одержимая. Буквально с катушек съехала. Я уверена, что в вечер бала она заявилась к нему домой. Хотела вернуть все назад, но он не пожелал. Они поругались, и девица его заколола. На той неделе серия «Спецкорпуса»[8] была в точности об этом.

Какой-то человек, поднявшись с места, загораживает их от меня. Может, оно и к лучшему, потому что я киплю от ярости. Теперь, выходит, мы используем серии «Закона и порядка» как подтверждение событий реальной жизни?

– Но как же отношения Кит и Грега? Ну, вы же помните, как они познакомились? – кажется, я узнаю голос Французской Косы. – Меня больше интересует, не сыграло ли это какую-то роль.

– Что ты имеешь в виду? – это спросила высокая.

– А ты не знаешь? – В баре такой шум, что я едва могу ее расслышать. – Про первого мужа Кит? Страссер был его хирургом, и тот несчастный умер у него на операционном столе. Поговаривали даже, что эти двое все спланировали – что они якобы встречались еще до его смерти. И хотели убрать первого мужа с дороги.

Низко опустив голову, я стараюсь слиться с окружающим фоном. Я чувствую себя раздавленной тем, что только что услышала. Конечно, я знала, что Грег работал в том самом отделении кардиологии, где Мартину, первому мужу Кит, делали операцию – которую он не перенес. Но для меня открытие, что Грег оперировал Мартина. Предполагалось, что я должна догадаться? Почему Кит ничего мне не сказала?

Мне хочется слушать еще, но, повернувшись к женщинам, обнаруживаю, что они собираются на выход. Пойти за ними? Задать несколько вопросов?

– Извините…

За моей спиной стоит мужчина примерно моего возраста, держа в руках стакан с коричневой жидкостью. Русые волосы взлохмачены, светло-голубые глаза смотрят пронзительно, на шее дергается острый кадык. Он, помаргивая, смотрит на меня и расплывается в широкой улыбке предвкушения.

– Я Пол, – говорит он. – Пол Вудсон! Старшие классы, помнишь?

Несколько секунд я не могу вспомнить никакого Пола Вудсона – все воспоминания о старших классах я задвинула так далеко, удивительно, что еще помню эмблему своей школы. Но потом в памяти всплывает переполненная комната, где собиралась редакция нашего школьного литературного журнала. И изрядно поношенные, но фирменные кроссовки Пола Вудсона, которыми он отбивал ритм, пока кто-нибудь читал свои стихи. И сам Пол – как он морщил свой симпатичный нос, когда стихи были скверными. Сам он то и дело цитировал нам тексты «Велвет Андеграунд» и настолько вдохновил меня, что я купила в «Тауэр Рекордс» полное собрание песен группы и постоянно их слушала.

– Ой, – выдыхаю я. – Господи. Пол. Бог ты мой, – я сейчас похожа на смущенную восьмиклассницу. – Да я просто… черт, у меня сегодня мозги набекрень. Господи, до чего же я рада тебя видеть!

Улыбка Пола становится печальной. Два его передних зуба по-прежнему чуть заходят один на другой – когда-то, в шестнадцать лет, это казалось мне невероятно классным.

– Все это так странно. Я на днях думал о тебе.

Пол Вудсон думал обо мне? Это кажется мне совершенно невероятным. Но потом я понимаю: конечно, он обо мне думал. Мужа моей сестры убили.

– Когда же мы в последний раз виделись? – спрашивает Пол.

– Э-э, да вроде бы на том ужине, – говорю я, потому что на самом деле знаю это точно. – Ну, где была вся редакция нашего литжурнала.

– Точно, тот ужин! – восклицает Пол. – В индийском ресторане!

Я киваю почти безразлично, как будто воспоминания о том ужине не преследовали меня неделями, месяцами, когда все случилось.

– Давно это было.

– А теперь – где ты, что делаешь?

– Живу в Калифорнии. – Я хочу отпить вина, но обнаруживаю, что бокал пуст. Какое разочарование. – Переехала туда давным-давно. Занимаюсь журналистскими расследованиями.

– Ого! Фриланс? Или ты в газете, или…

– Есть такой новостной сайт, называется «Источник». Ты вряд ли…

– Ты работаешь в «Источнике»? – на лице у Пола восторг. – Это же сайт, который я первым делом проверяю каждое утро. Я, кстати, тоже журналист. Ну, точнее, музыкальный репортер – освещаю местную рок-сцену. Но очень хотел бы заняться расследованиями. Ты мой кумир.

Ущипните меня! Пол всегда был королем альтернативной молодежи – с головы до ног в армейском обмундировании, полголовы выбрито, плюс ядовитый интеллектуальный сарказм в духе Генри Роллинза. На собраниях редколлегии литературного журнала я, сгорбившись, сидела в уголке, чувствуя себя слишком правильной и ведущей слишком здоровый образ жизни – ничего общего с тощими резкими девчонками, которые вились вокруг Пола, как фанатки. Годами я не вспоминала Пола, но вот он стоит передо мной, и я не могу поверить, что не вспоминала о нем годами.

Выражение Пола меняется.

– Блин. Прости. Вряд ли ты сейчас в настроении разговаривать о работе. Слушай, мне очень, очень жаль, что с твоим зятем такое случилось. Это просто кошмар.

– Правда? Ну да. Спасибо.

Он придвигается ближе.

– Полиция нашла что-нибудь?

– Нет, – я заправляю прядь волос за ухо, – хотя и раскурочили весь дом Кит в поисках улик. Ужас, правда?

– Маловато у них опыта в таких делах – здесь все больше должностные преступления и какие-нибудь мелкие кражи. – Он оживляется. – Вот если бы ты этим занялась. У тебя наверняка лучше получилось бы.

– Не знаю, – бормочу я, хотя он прав. Я отлично умею добывать ответы и факты. Чувствую, когда люди говорят неправду. Мне обычно удается вытягивать у полицейских больше, чем они имеют право сказать. Но сейчас я чувствую себя растерянной и беспредельно усталой. Видеть помятого гребаного Пола Вудсона в этом клубе для избранных – так же вероятно, как встретить акулу в детском бассейне на лужайке.

– Так, погоди, а ты-то откуда знаешь Грега? – спрашиваю я.

Пол невозмутимо отпивает пиво.

– Я был его литературным рабом. – Видя, что я ничего не поняла, он поясняет: – Грег вел медицинскую колонку в «Питтсбург Пост-Газетт», а меня нанял в помощники, потому что я живу рядом. Этому парню нет равных, когда надо расшифровать анализ крови или заменить аортальный клапан, но ему требовался кто-то, чтобы переводить его слова на язык, понятный обывателям.

– А. – Я снова окидываю Пола быстрым взглядом. Со школы он похорошел. Все такой же долговязый и тощий, с острым подбородком, но раздался в груди, и мне нравится серебристая проседь на его висках. Только сейчас до меня кое-что доходит. – Ты живешь здесь? Рядом… с Олдричем? Ты вернулся домой?

Пол гремит льдом в стакане.

– Я пожил какое-то время в Нью-Йорке, но потом развелся и… это долгая история. В двух словах – да. Я вернулся домой.

Мимо нас проходит официант с полным лотком дымящейся пасты, аромат соуса щекочет мне ноздри. «И ты, Пол?» – думаю я. Кто бы мог подумать, что моя почти детская любовь снова будет жить всего в нескольких милях от школы, куда мы вместе ходили. Все рано или поздно возвращаются сюда, даже такие крутые панк-рокеры, чьим уделом было величие. Из-за этого мне становится грустно. Но не только, эта мысль заставляет меня всерьез занервничать. Никто не уехал. Из-за любого угла может выйти кто-то, кто может знать меня и помнить. Внезапно меня охватывает желание убраться отсюда подальше. То есть реально подальше.

Я слабо улыбаюсь Полу.

– Мне, пожалуй, надо найти сестру. Но это было здорово – повидаться.

У Пола разочарованный вид, ему явно не хочется меня отпускать.

– Ты ведь будешь здесь еще какое-то время? Можно я тебе позвоню?

Как долго я ждала, мечтала услышать эти слова! Но, похоже, они опоздали, совсем чуть-чуть.

– Я скоро возвращаюсь на Восточное побережье. Но ты мне черкни на сайт «Источника», идет?

И снова я пробираюсь в толпе, так сильно толкнув локтем женщину в длинном черном платье, что она резко втягивает воздух и пронзает меня негодующим взглядом. Мучительные три минуты уходят у меня на то, чтобы отыскать Кит, а когда нахожу, оказывается, что она – о радость! – была совсем рядом. Я притормаживаю и подхожу к ней.

– О, вот и ты, – увидев меня, она оживляется.

– Мне надо свалить отсюда, – мрачно заявляю я.

Кит ставит на стойку бара пустой бокал.

– Я только разыщу девочек.

Она с такой радостной готовностью тянется за сумкой, что мне даже жалко ее разочаровывать.

– Вообще-то, я имела в виду Питтсбург. Ближайший авиарейс на Лос-Анджелес завтра утром, и мне необходимо на него попасть.

В зале слышатся взрывы смеха. Я ощущаю резкий запах сигарного дыма. Кит замирает, будто окаменев.

– Ты уезжаешь?

– Работа. Дела зовут.

– Н-но ты же только что прилетела!

– Ну, не только что, вообще-то. Я здесь уже три дня.

Лицо у Кит напряженное.

– Боже мой. Три дня. Ну конечно. Прости, что я отняла слишком много твоего драгоценного времени.

– Кит, извини, но…

– …Да подумаешь! Моего мужа убили, у детей стресс, меня могут посадить – но нет! Три дня вести пустые разговоры ни о чем и почти все время прятаться в своем любимом отеле – по-твоему, это нормальная помощь и поддержка.

– Да не пряталась я в гостинице!

Кит безнадежно машет рукой.

– Все равно, Уилла. Ты – это ты. Как всегда.

– Кит…

Она отворачивается, притворяясь, что ее вдруг очень заинтересовал бейсбольный матч на телеэкране.

– И за что только ты меня так ненавидишь?

Я пячусь назад, отшатываюсь, как от пощечины.

– Я… я тебя не ненавижу!

– А выглядит именно так. Всегда ждешь не дождешься, когда можно сбежать отсюда. От меня.

– Это неправда. – Я начинаю рвать на мелкие клочки картонную подставку под пиво. – А сама-то ты? Как насчет того, чтобы навестить меня в Лос-Анджелесе?

Кит угрожающе щурит глаза.

– У меня, между прочим, тоже есть работа. И две дочери.

– И они могли бы приехать. – Я перемещаю вес тела на другую ногу. – Мы обе знали, что я здесь ненадолго.

Вокруг глаз у Кит я вдруг замечаю морщинки. И первые признаки старения вокруг рта. Просто поразительно – оказывается, все эти годы в моем воображении она оставалась старшеклассницей, очаровательной энергичной и юной девчонкой, с которой все наперебой хотели дружить. Мне кажется, что сестра хочет что-то добавить, но она лишь швыряет на стойку бара смятую салфетку и бежит прочь.

– Кит! – вскакиваю я и с криком несусь за ней. Следом за ней вбегаю в туалет, хотя она и захлопывает дверь у меня перед носом. Когда я все же вхожу, Кит успевает запереться в кабинке. Я стучусь к ней. – Кит! Перестань! Не злись!

Изнутри доносятся всхлипы.

– Оставь меня в покое.

– Я прошу прощения, мне стыдно… Понимаешь… я правда должна уехать. Но это совершенно не из-за тебя.

Дверь приоткрывается, чуть-чуть. Глаза у нее красные, щеки в пятнах – видно, что ей сегодня досталось.

– Ты хоть понимаешь, что у меня сейчас вообще никого нет рядом, опереться не на кого? Ты не слышала, о чем болтают люди? Хотя, может быть, ты и не слышала. Может, ты думаешь только о том, как бы поскорее отсюда смыться.

– Да нет, я слышала, просто… – смолкаю. Я-то надеялась, что Кит не заметила всех этих перешептываний.

– И от папы помощи никакой. Он по горло занят этой хакерской хренью. Да и девчонки – подразумевается, что я одна, именно я должна быть сильной, чтобы поддерживать их.

– Кит, я даже не…

Но она перебивает, ткнув в меня пальцем.

– Да ладно, я и так знаю, что мы никогда не были близки. Ясно же, у тебя в Калифорнии своя жизнь. А мою жизнь ты, наверное, про себя называешь… ну, я не знаю. Никчемной, наверное. Поверхностной. У меня жалкая, дурацкая работа. И муж, которого ты всегда недолюбливала.

– Так нечестно! Ничего такого я не думаю! – по крайней мере, не такими словами.

– Что же я, не понимаю – Питтсбург ничто по сравнению с Лос-Анджелесом. Даже толковой еды домой не закажешь. Все помешаны на спорте. Живи я где-нибудь, где тепло и интересно, тоже часы бы считала, чтобы вернуться. Но, блин, мы же как-никак сестры. И сейчас кроме тебя у меня вообще никого нет, Уилла.

Картонка, которую я начала рвать на куски еще в баре, падает на кафельный пол. У меня болит желудок – возможное следствие моего ночного перелета в Питтсбург. Мне никогда не приходило в голову, что Кит напрягает, что мы с ней не так уж близки. Я воображала, что она поглощена своими делами – семья, карьера, безоблачная жизнь успешной и блестящей девочки-мажорки – и плюет на наши отношения. Буду честна, я даже завидовала ей. Общительная и компанейская Кит благополучно живет себе в городе, где ее знают с самого рождения, а я вынуждена нестись куда-то одна за тысячи миль.

Но теперь я вижу только одно – что я отвратительная сестра.

Я вспоминаю о сообщении от босса. Сейчас я не занята на работе, на мне не висит ни одной статьи, плюс три неиспользованные недели очередного отпуска, да и за прошлые годы набежит немало дней. Неужели мне так уж трудно задержаться на какое-то время, пока Кит во мне нуждается?

Вообще-то, очень трудно. Но не невозможно. А все, что нас не убивает, делает нас сильнее.

Еще с минуту я обдумываю решение, потом кладу руку на плечо Кит.

– Прости меня. Конечно, я останусь. Я хочу остаться. – В горле ком, он мешает говорить. – Я не понимала. Должна была, но… вот так.

Облизываю губы. С трудом сглатываю. Как мне сказать ей, что я хочу снова сблизиться с ней? Как преодолеть все эти годы, тайны? Мне есть что скрывать, и думаю, гораздо больше, чем Кит. Но я не собираюсь ни во что ее посвящать, это уж точно. Давным-давно я поклялась себе идти вперед, не оглядываясь. Вот почему мне так трудно находиться здесь. Слишком много напоминаний.

– Забудь, что я только что говорила, – обращаюсь я к Кит. – Я не собираюсь заказывать билет на этот рейс. И вообще ни на какой рейс.

Она недоверчиво поднимает на меня глаза.

– Серьезно?

Я шире открываю дверь кабинки.

– Ага. А еще я могу попробовать помочь тебе разобраться, что же все-таки случилось с Грегом.

Теперь Кит смотрит на меня с подозрением.

– Для статьи?

– Нет. Ни в коем случае. Для тебя.

Как раз в этот момент уголком глаза я замечаю тех самых женщин – которые шептались за столиком, смакуя сплетни о Греге и Кит. Я задумываюсь, не расспросить ли мне об этом саму Кит. То, что Грег оперировал Мартина, – это секрет? Знать бы, какие еще тайны она хранит. Да, и что там болтали эти тетки насчет Сиенны и Авроры – будто бы под конец Грег их игнорировал? А о чем спорили Сиенна с Авророй на скамейке час назад?

Я пропустила многое, пока была в отъезде. Многое, что теперь таится в ожидании, что его раскопают и вытащат на всеобщее обозрение. Что ж, вполне возможно, как и предположил Пол, что я тот самый человек, который это сделает.

Кит морщит лоб.

– Ты что же, собираешься разговаривать со всеми и каждым?

– Пока не знаю. Может быть.

– Только девчонок не трогай. Им и так уже досталось. Не хотелось бы снова их травмировать.

Я пожимаю плечами.

– Ладно. Как скажешь.

У меня в горле комок. Я всегда была человеком, который больше доверяет поступкам, чем словам. Если я сумею разобраться во всем ради Кит, то и отношения у нас наладятся. Все наше непонимание, копившееся столько лет, можно будет стереть с лица земли.

– Теперь мы, наконец, можем отсюда убраться? А то я начинаю себя чувствовать семиклассницей.

Кит нерешительно смеется. Когда она берет меня за руку, у меня возникает уверенность, что с нами все будет в порядке. На секунду я даже испытываю удовлетворение от своего решения. Но потом осознаю: я сказала Кит неправду, вот только что. Да, я в самом деле хочу выяснить, что случилось с Грегом. Но не только это заставило меня остаться.

Несколько лет назад в этом же городке произошло кое-что, и это кое-что осталось непроясненным, неразгаданным. В течение многих лет я ломала над этим голову. Постоянно размышляла о той гнили, что прячется за стенами этого красивого места, о неприглядных секретах, которые скрывают приличные на вид люди. По этой причине я и выбрала именно такую профессию: вытягивать у людей правду. Говорить о вещах, которые другие боятся называть вслух. Показывать людей такими, какие они есть, разоблачать их, какими бы постами и регалиями они ни прикрывались. Грег был убит в том самом городке, где много лет назад случилось еще нечто, навсегда изменившее – разрушившее – кое-кого.

Этот кое-кто – я.

14

Линн

Суббота, 29 апреля 2017

Мы с мужем не пошли на поминки Грега Страссера. Мне, конечно, это было бы интересно – по-моему, на таких сборищах всегда случается что-нибудь любопытное. Но Патрик напомнил, что у детей сегодня футбольный матч, причем с начала сезона это первый случай, когда мы оба можем присутствовать. С этим не поспоришь: семья для нас всегда на первом месте. Игры проходят в просторном спортивном комплексе, где кроме футбольных полей имеется каток и альпинистская стенка. – Прижимай ее, Амелия! – кричу я своей девятилетней дочери, которая пулей несется наперерез девчонке из команды соперников. Потом поворачиваюсь к левому полю: там, перед желтой сеткой ворот мелькает Коннор, мой шестилетний сын. Сегодня мои дети здесь лучшие. Я сама в юности отлично играла в футбол и их научила всему, что знаю.

Мэрион Каммингс распаковывает пакеты сока, которые я закупила на всю команду. Конечно, мы совсем недавно живем в этом городе, но я, разумеется, сразу проявила себя активным родителем, вызвавшись помогать в спорте и организации учебного процесса. Этот маленький фокус я освоила еще в Мэриленде, когда была совсем юной мамой: всегда есть группка из нескольких родительниц, которые на все подписываются и во всем участвуют, а благодаря этому к ним относятся как к самым лучшим и бескорыстным. А когда к тебе так относятся, начинаешь чувствовать себя так, будто ты и впрямь лучшая. Весьма полезный прием, и здесь, на новом месте, он сработал безотказно, как заклинание.

Знаете, на старом месте, пока дети были совсем маленькими, я вдруг почувствовала, что ни с чем не справляюсь. Как я завидовала спокойным, милым женщинам, которые, казалось, и не замечают тягот материнства! Ведь прежде – в школе, колледже и потом, лет в двадцать с небольшим, я всегда была той, на кого равнялись остальные. А тогда… Так что, когда Патрик объявил о переезде, это стало для меня подарком судьбы: здесь я смогла начать все заново, с чистого листа. Здесь я легко справляюсь с материнством… справляюсь с жизнью, на самом деле.

– Как прошла служба? – спрашивает Мэрион.

Я поднимаю на нее взгляд. Мы с Патриком заехали домой переодеться, но все равно остальные родители знают, что мы только что вернулись с похорон.

– Знаешь, не хочу никого критиковать, но… – Я прикусываю губу. – Ни к чему было показывать во время речи пастора слайд-шоу с совершенно неуместными фотографиями их семейного отпуска. С полуголыми дочерями. Мне пришлось прикрывать детям глаза.

Я вообще скрепя сердце потащила туда детей, но за такое короткое время мы не успели договориться с нашей няней.

– Ты не переживаешь?

Мэрион так пронзительно смотрит на меня, что у меня начинает свербеть кожа.

– Переживаю? – я невольно повышаю голос.

Своими короткими ногтями Мэрион вскрывает коробку подсоленных крендельков.

– Я подумываю, не переехать ли всей семьей в город, к родителям Джила, пока убийцу не поймают.

Ах да. Убийца на свободе. Я вздергиваю брови, чувствуя стеснение в груди, – в конце концов, это и правда страшно.

– Ну, у нас установлена надежная охрана. А детей я ни на секунду не выпускаю из дому одних – только со мной или с Патриком.

– А может, его все-таки зарезала жена? – Мэрион придвигается ближе, на лице у нее возбуждение, почти радостное. Она, как и все мы, разомлела на солнце и сняла свитер, повязав его на поясе. Ей бы не помешало заняться собой и сделать что-нибудь со своими «куриными крылышками» (так моя мать называла дряблые женские руки выше локтя). – Говорят, на том благотворительном балу она очень напилась. К тому же, если бы мой муженек мне такое устроил, я бы его тоже пустила в расход.

Твой муж просто обязан тебе такое устроить, думаю я, учитывая, что ты занимаешься с ним сексом не чаще раза в год. Эту маленькую пикантную подробность о Мэрион я отыскала во взломанной электронной почте. Мне повезло: ее муж – служащий Олдрича, и все это было в его рабочей переписке.

Я вставляю в кулер последнюю пачку сока.

– Вообще-то я не очень в курсе новостей по этому делу.

Неправда. Я прочитываю каждый материал об убийстве Грега, слежу за всем, что только появляется в местных новостях. Слежу даже более тщательно, чем за публикациями, связанными с хакерской атакой. Я видела ту запись с камеры видеонаблюдения, на которой машина Кит уезжает после бала. И произвела математические подсчеты. Исходя из тяжести нанесенных Грегу ран и времени его смерти, коронер определил, что нападение произошло между 11:00 и 11:15. Кит выехала со стоянки в 11:06. Если она нещадно гнала машину, то теоретически могла добраться до дому достаточно быстро, чтобы убить…

Мэрион бросает пустую упаковку из-под крендельков рядом с мусорным баком: коробка так велика, что в бак не помещается.

– Так или иначе, я подумываю о том, чтобы нам всем вместе организовать патрулирование улиц, пока убийцу не поймают. Как ты думаешь, Патрик согласится подежурить?

– Не сомневаюсь.

Как раз в этот момент мой муж возвращается из туалета. Одной рукой я слегка обнимаю его за талию.

– Что такое? – спрашивает Патрик, – О чем речь?

– Я сказала, что ты, разумеется, примешь участие в патрулировании улиц, – повторяю я.

Патрик недоуменно щурится.

– Патрулировании?

– Конечно, он согласен, – бодро улыбаюсь я Мэрион. После чего поворачиваюсь к Патрику. – Не забывай, убийца на свободе. Нужно обеспечить безопасность в городке для наших детей.

У Патрика такое лицо, будто он хочет возразить, но он не протестует и покорно кивает.

– Окей. Запишите меня.

Мы возвращаемся к игре. Покосившись налево, чтобы убедиться, что Мэрион не слышит, я шиплю Патрику на ухо:

– Ты торчал в туалете двадцать пять минут.

Он кажется пораженным.

– Мне показалось, что прошло не больше пяти.

Я выразительно хмыкаю, давая понять, что знаю лучше, но Патрик, судя по всему, намека не понимает. Неужели он и вправду не замечает, как странно ведет себя в последнее время? На похоронах крутил головой, разглядывал людей, а когда я спросила, кого он ищет, ничего не ответил. А в тот вечер после благотворительного бала? Разве нормально, что он, и часу не побыв на таком важном для меня мероприятии, вдруг сорвался и убежал? Сама я тогда провела там еще несколько часов, выполняя свои служебные обязанности, а когда вернулась, в доме было темно, так что я решила, что Патрик лег спать. Но потом обратила внимание, что возле дома его машины нет. Не было ее и в гараже.

Я вошла. Пиджак Патрика был небрежно брошен в кухне на табурет – значит, он заезжал домой. Я набрала номер его мобильного, но звонок раздался из кармана пиджака. Я вытащила телефон, разблокировала – пароль Патрика я вычислила давным-давно. Никаких подозрительных сообщений. Никаких подсказок, позволяющих догадаться, где он и что делает.

Я хотела было выяснить с ним отношения, но чувствовала себя такой усталой, что дошла до спальни, рухнула без сил и погрузилась в тревожный сон. Проснулась я спустя несколько часов, сквозь жалюзи просачивался тусклый утренний свет. Увидев, что Патрика нет рядом со мной, я запаниковала. Но, сбежав вниз, обнаружила его на кухне в футболке и пижамных штанах. Он насыпáл в фильтр молотый кофе.

– Привет, – заговорил он. – Я собираюсь съездить забрать детей из гостей, если хочешь – поехали со мной.

– Где ты был ночью? – проскулила я. – Когда я вернулась, тебя здесь не было.

Он нажал кнопку и запустил кофеварку.

– Заехал в аптеку. У нас закончился пептобисмол.

У нас закончился пептобисмол? Это была неприкрытая ложь. Но в этот момент я опустила глаза на экран мобильника, который заряжался на столе… и все вокруг замерло. За ночь и с утра я получила одиннадцать сообщений, несколько от сослуживцев из офиса, остальные от соседей. В большинстве была ссылка на местный новостной ресурс: «Выдающийся хирург убит у себя дома поздно вечером в пятницу». Я увидела лицо мужчины, которого не раз встречала с Кит на ужинах и приемах. И вспомнила письма, которые выудила во взломанной почте.

Грег Страссер был… мертв.

Я начала читать. Детали, хронология событий. И тут я в ужасе воззрилась на Патрика. Этой ночью он тоже был неизвестно где. Легко мог съездить туда и убить. Все вокруг внезапно показалось мне страшно хрупким и непредсказуемым, и я больше не чувствовала злобы – только благодарность, что это не я потеряла мужа.

– Мамочка! – ко мне подбегает Амелия, вся потная, разгоряченная, возвращая меня в реальность. – Ты видела, как я забила гол?

– Конечно, видела! – кричу я ей в тон, убирая с ее лица светлые прядки волос.

Следом подходит и Коннор, шлепает Патрика по пятерне своей ладошкой.

– Мои батончики мюсли у тебя? – спрашивает он, продолжая неистово скакать с ноги на ногу. Мысленно он все еще на поле.

– Вот, держи, – я достаю из сумки батончик и протягиваю ему.

Когда Патрик наклоняется, чтобы поправить Коннору съехавшие с голеней щитки, я отмечаю, что мы сегодня – единственная семья, явившаяся на игры в полном составе. Всех остальных детишек поджидает кто-то один из родителей, не оба. А это что-нибудь да значит.

– Давайте, сделайте их! – Я ласково шлепаю ребят, и они снова бегут на поле. Честно говоря, я бы и сама с радостью пробежалась немного, потому что, хотя десять минут назад было совсем тепло, сейчас внезапно похолодало. Чертовски неустойчивая погода.

Я прислоняюсь к Патрику.

– Милый, я замерзла.

Он смотрит на меня удивленно.

– Ты разве не захватила свитер?

Я обиженно поджимаю губы, и он вздыхает.

– Кажется, у меня в машине есть куртка. Хочешь, принесу тебе?

– Забудь, ничего не надо. – Я отодвигаюсь. – Сама схожу.

Поднимаясь в гору к автостоянке, я все время чувствую на себе взгляд Патрика, но не оглядываюсь. Пусть чувствует, что провинился и должен меня задобрить.

Парк, где расположен спорткомплекс, со всех сторон окружен офисными зданиями, безликими, бездушными. Мрачноватая картина, и от этого мне становится еще больше не по себе. Я везде искала улики, признаки того, что Патрик что-то затевает: проверила его телефон, историю в браузере, поинтересовалась даже, что он просматривал на «Нетфликсе», «Амазоне» и «Ютьюбе». Ничего. Тогда почему я места себе не нахожу? Почему интуиция подсказывает мне, что что-то не так? Откуда эта странная, липкая тревога? Неужели я подозреваю всех только потому, что сама сделала кое-что, чем не приходится гордиться? Может, я выворачиваю наизнанку собственную вину, проецируя ее на другого человека?

Я жму на брелок, открывая дверцу внедорожника. Заднее сиденье заставлено пачками сока и пустыми коробками для завтраков, но в багажнике я вижу кожаную куртку Патрика, рядом с валяющимися там пустыми пакетами из супермаркета. Раздраженная, я рывком достаю куртку, надеваю ее и похлопываю себя по рукам, чтобы скорее согреться. Я уже собираюсь бежать обратно, в надежде, что не пропустила очередной гол, но в последнее мгновение замечаю в самом углу багажника маленький серебристый пластиковый пакетик. Недоумевая, я тянусь за ним, заглядываю. Внутри – лакированная коробочка с хорошо известным мне названием дорогого ювелирного магазина на крышке.

Открываю коробочку – внутри прелестный, тоненький золотой теннисный браслет, инкрустированный цепочкой бриллиантов. Он похож на миниатюрный наручник. У меня перехватывает дыхание. Через неделю годовщина нашей свадьбы. Неужели это подарок мне?

Я чувствую, как уголки рта сами собой растягиваются в улыбку. И в ту же секунду понимаю, что мне намного, намного лучше.

15

Лора

Суббота, 29 апреля 2017

Вернувшись после похорон Грега, мы втроем – Олли, Фредди и я – плюхаемся на диван. Фредди капризничал всю службу и наконец, наконец-то заснул. Как можно осторожнее я опускаю его в манеж. Выпрямляюсь, и сердце у меня замирает при виде этого маленького, уютно свернувшегося тельца, этих тонких век, прозрачных, как крылышки бабочки.

Что бы он подумал, если бы знал, что его папа умер?

Эта мысль пронзает меня, но в это мгновение Олли придвигается ко мне вплотную и одной рукой ласково обнимает за талию.

– М-м-м.

– Олли. – Я отодвигаюсь. Олли настойчивее привлекает меня, обхватывает мою голову ладонями и агрессивно целует в губы. – Олли, – повторяю я, – что на тебя нашло?

Он задирает подол моего платья, шарит рукой по резинке трусов.

– Давай сделаем еще одного ребеночка.

– Прямо сейчас?

– Да ладно тебе. – Он хватает меня за руку, рывком притягивает к себе. – Да, вот прямо сейчас. Давай сделаем.

– Нет, – я почти рычу. И на этот раз я его отталкиваю. Сильно.

У Олли расширяются глаза. Сначала вид у него растерянный, даже раздраженный, но он берет себя в руки.

– Прости, малыш. Но ты такая классная, вот я и…

Теперь моя очередь чувствовать себя виноватой.

– Нет, это ты меня прости. – Я чувствую, как в груди закипают слезы. – Я просто… Весь день сегодня наперекосяк, да? Мыслями я где-то совсем в другом месте.

– Я понимаю. – Он обеими руками массирует себе шею. – На этих похоронах – прощались-то мы примерно с моим ровесником, – знаешь, я вдруг подумал, какая же быстротечная штука жизнь. И что надо успеть схватить ее за рога, а я так тебя люблю. Ты же это знаешь, верно? Я очень тебя люблю.

Мне удается только кивнуть в ответ. Я самый дурной человек на этом свете.

Мы поглубже забираемся на кушетку. Я позволяю Олли гладить себя по руке. Сижу с опущенной головой, чувствуя, что на плечи навалился тяжелый груз. Кажется, я сделала ошибку, оттолкнув его. Ситуация у меня ужасно сложная, все держится на волоске, того и гляди правда всплывет наружу. Но Олли же ничего не знает, да?

Но то, как он сказал: Давай сделаем еще одного ребеночка... Если бы все было так просто.

После той ночи-ошибки с Грегом я решила, что продолжения не будет. Я держалась с ним очень осторожно. Вежливо, но отстраненно. Через две недели после этого случая он вызвал меня в свой кабинет. Закрыл за собой дверь. Мы начали обсуждать больного, и Грег положил руку мне на коленку. Я отпрянула.

– Нет? – Грег игриво склонил голову набок.

– Нет, – мой ответ был твердым.

Влечение, которое я испытывала к Грегу, испарилось – пожалуй, он сам приложил к этому руку. С того вечера я не могла смотреть на себя в зеркало. Всю жизнь я следовала определенным правилам, держала себя в рамках, а теперь – на моей репутации появилось пятно, пусть даже я была единственным человеком в мире, кто знал об этом.

В глазах Грега была мольба.

– Но тебе же хорошо со мной, Лора. И мне хорошо с тобой.

Еще совсем недавно я почувствовала бы себя польщенной. Была бы на седьмом небе. Но я помотала головой.

– Мы выше этого, – тихо сказала я. – Мы же с тобой оба хорошие люди.

Грег отшатнулся, будто я дала ему оплеуху.

– Вот как, – он скрестил на груди руки, – значит, я получил от ворот поворот.

И он велел мне уйти.

У меня вот-вот должны были начаться месячные – единственное по-настоящему регулярное событие в моей жизни, единственное, на что я могла реально опереться. Но дни шли, а они не начинались. Я поглядывала в календарь, сначала удивленно, потом беспокойно. Минули две недели. К этому времени меня начало подташнивать, грудь стала мягкой, появились странные тянущие ощущения внизу живота. Купив тест на беременность, я тут же, прямо в аптеке, зашла в туалет и ничуть не удивилась, увидев две яркие линии. Я смотрела на пластиковую полоску, не ощущая ничего – ни надежды, ни обреченности. Все это было чертовски нелепо, вот такая ирония судьбы.

Было и еще одно: да, я согрешила с Грегом, и мы не предохранялись. Но и с Олли мы за этот месяц предпринимали массу попыток. Я не могла исключить, что отец этого ребенка – Олли. Вдруг мы смогли, наконец, зачать? Может, наша короткая интрижка с Грегом здесь вообще ни при чем?

Я убрала в карман тест на беременность. Постаралась настроиться на что-то легкое, радостное и светлое. Почувствовать восторг оказалось нетрудно – и это был настоящий восторг. Я беременна, я же столько об этом мечтала. Мы с Олли получили наконец то, что заслуживаем. Я сообщила ему в тот же вечер, небрежным жестом положив тест рядом с его тарелкой за ужином. Он долго напряженно на него смотрел, потом взглянул на меня вопросительно, почти испуганно – словно боялся, что он спит и скоро проснется. Но я широко заулыбалась.

– Это случилось! На самом деле!

Из его горла вырвался странный звук, он вскочил и обнял меня крепко-крепко. Его плечи затряслись от рыданий. Я тоже плакала, хотя мои слезы объяснялись не только радостью. Непросто было вычеркнуть из мыслей Грега как возможного отца. За годы до этого я слышала, как женщина, которой сделали операцию по пересадке сердца, рассказывала, какой это был опыт: трудный, жестокий даже, но потрясающий, и что она думает о нем со смесью ужаса, радости и благодарности. Вот это я и ощущала: смесь ужаса и радости. Воодушевление и опустошенность в одно и то же время.

Беременность развивалась. Первый триместр прошел без осложнений. В какой-то момент я была вынуждена сообщить новость Грегу. Меня трясло. После того, как я отказала Грегу в его кабинете, мы друг друга избегали. Если случалось работать вместе на операциях, держались приветливо, но прежней легкости, добродушного подтрунивания, как прежде, уже не было. Иногда я видела, как он, выйдя в коридор, с улыбкой строчит сообщения в телефоне. Новой пассии? Или жене? Сейчас, задним числом, я думаю, что он мог писать этой Лолите.

Я зашла к нему в кабинет и уставилась на хрустальное пресс-папье на книжной полке. Потому что посмотреть ему в глаза я не могла.

– В общем, я беременна, – выпалила я. – Рожать примерно третьего октября.

– Третьего октября, – повторил Грег странным голосом, и мне показалось, что он погрузился в вычисления. В памяти, болью отозвавшись в сердце, пронеслось воспоминание о словах Грега, сказанных им тогда, в баре: Я жалею, что у меня нет родных детей. С какой грустью он произнес это тогда. С какой щемящей тоской.

– Мы с Олли вне себя от счастья, – сказала я. Потому что обязана была это сказать. Мне необходимо было оградить этого ребенка. Показать, чей он.

– Даже не сомневаюсь, – ответил он. А в следующий миг он приветливо прищурил глаза и раскрыл руки. Я подошла и осторожно, неловко обняла его. Ну вот, все хорошо, что хорошо кончается.

Но только это был не конец.

К осени, ко времени родов я уже и думать забыла о Греге и своих переживаниях. Но когда Фредди родился и акушерки положили его мне на живот – мокрого, с крепко зажмуренными глазами и широко открытым ртом, – я бросила на него только один взгляд и тут же все вспомнила. Слава богу, Олли как раз стоял ко мне спиной и мыл руки – потому что я не смогла бы скрыть своих эмоций. Я слышала, что младенцы, когда только появляются на свет, очень напоминают отцов и что в этом есть важный биологический смысл: якобы отцы, узнавая себя самих в этих сморщенных личиках, чувствуют потребность защитить их. Единственным лицом, которое я различала в красной, будто сплющенной мордочке Фредди, было лицо доктора, которому я ассистировала на операциях, а не мужа, рядом с которым спала каждую ночь. Не того мужчины, который ждал этого ребенка так же страстно, как и я сама.

Когда Олли, повернувшись, увидел меня в слезах, он решил, что я плачу от радости – наш малыш наконец с нами, здоровый и крепкий. Это я тоже чувствовала. Но с радостью соседствовали горечь и злоба – да еще страх, что Олли что-то заподозрит. Но Олли неловко держал Фредди на отлете и восхищенно всматривался в него. Когда приехала свекровь и объявила, что младенец как две капли воды похож на покойного отца Олли, я начала успокаиваться.

И тем не менее. Я знала. И старалась как можно дольше не показывать Фредди Грегу. Но недавно, с месяц назад, мне пришлось забежать в больницу за получкой. Случилось это в мой выходной день, так что Фредди был со мной. Грега не должно было там быть – я до того боялась с ним столкнуться, просто с ума сходила от страха, что изучила его расписание лучше своего собственного. Нас окружили медсестры, все, как обычно, щебетали по поводу пухлых щечек и синих глазок Фредди, называли его милашкой и расспрашивали о том, что он уже умеет.

Вдруг я почувствовала, что в дверях кто-то стоит. Кровь застыла у меня в жилах. Бросив на Фредди один-единственный взгляд, Грег вздрогнул, как от удара током.

– Ну, – медленно сказал он, – вот, наконец, мы с тобой и встретились, парень.

Я старалась держаться естественно, как ни в чем не бывало. Но внутри все сжалось в тугой ком, настолько узнаваемыми были черты лица Фредди. Та же легкая горбинка на носу, что и у Грега. Те же длинные ресницы. Та же ямочка на подбородке. И Грег моментально узнал в моем сыне себя, будто в голове у него выключатель щелкнул. Петля затянулась.

Я подхватила Фредди и буквально сбежала из больницы, не в силах вынести на себе тяжелый взгляд Грега. А уже в следующее дежурство увидела в своем шкафчике сложенный листок бумаги. Это была распечатка, напоминание, что новорожденным нужно давать витамин D в каплях. Я долго таращилась на листок, ничего не понимая. Может, это Тина мне положила? Она у нас помешана на витаминах. Но, когда я ее спросила, она посмотрела на меня как на ненормальную.

– Не буду же я указывать тебе, как растить твоего ребенка.

В тот же день, ближе к вечеру, я обнаружила вторую распечатку: исследования по поводу обрезания у мальчиков. Фредди уже сделали обрезание, и какое кому дело? Через два дня появился список лучших школ Монтессори в округе Питтсбурга. Затем – подборка жутковатых историй о случаях СВДС[9] в детских яслях.

В мозгу у меня что-то щелкнуло. Как-то давным-давно на ночном дежурстве Грег рассказывал, что он обучался в школе Монтессори. А в прошлом году, когда в местных яслях у одного из младенцев произошла внезапная остановка дыхания во сне по непонятной причине, он шепнул мне на ухо: «Лично я считаю все эти ясли злом».

Послания в шкафчике продолжали появляться, иногда по два-три за одну мою смену. О методе Фербера[10], о том, в каком возрасте лучше отлучать ребенка от груди, о преимуществах органической пищи. Каждый такой листок бумаги, каждый непрошеный совет я разворачивала обреченно, как свой приговор. Грег Страссер не привык отступать. Я поняла это на своем горьком опыте.

– Бедная, бедная моя детка, – произносит Олли, возвращая меня в настоящее. Я поднимаю голову, осматриваюсь. Мы в нашей гостиной, в луче света вспыхивают пылинки. На экране монитора виден наш малыш, он безмятежно спит. – Но тебе нечего бояться. Я защищу тебя, пока я рядом, с тобой ничего не случится.

На миг придя в замешательство, я опускаю взгляд себе на колени. Так Олли считает, что я из-за этого расстроена? Ну, правильно, так и должно быть. Он думает, будто я не в себе из-за того, что кто-то хладнокровно укокошил моего босса. Но я не убийцы боюсь. А своей радости из-за того, что Грега больше нет.

А еще того, что на мне тоже лежит часть вины за это.

16

Райна

Суббота, 29 апреля 2017

Благодаря бесплатным коктейлям на поминках Грега Страссера на вечеринку к Алексис я, видимо, явлюсь навеселе. По той же причине я всю дорогу без умолку болтаю с водителем «Убера». Рассказываю о фильмах, которые недавно посмотрела, о своих любимых местах в окрестностях Питтсбурга и о том, что хочу стать писательницей, когда вырасту. – А что ты думаешь об этом безумном убийстве по соседству от Олдрича? – спрашивает таксист, когда на Лоуренсвил-стрит мы сворачиваем в переулок. – Страшновато, что убийцу никак не найдут. – А я, между прочим, была знакома с убитым, – заявляю я чуть ли не с гордостью. Водитель смотрит на меня, как на знаменитость. Спрашивает, кто, по моему мнению, мог это сделать. Но это вопрос, на который я не хочу отвечать.

Выйдя из машины, я вдруг понимаю, что выгляжу кошмарно. Нужно протрезветь. Сегодня вечером я должна быть в классной форме для Алексис и разобраться, что она вообще за штучка.

Я осматриваю свой наряд. На мне самые высокие каблуки. И все еще самое мое клевое, самое короткое черное платье – да, согласна, на похоронах оно выглядело не очень уместно, но что-то мне подсказывает, что Грег, где бы он сейчас ни был, его бы оценил. Вечер полон больших ожиданий и надежд. Сообщения, приходившие от Алексис в течение суток, становились все более игривыми и полными намеков. Она из тех девчонок, которые перемежают тексты сердечками и дают людям кокетливые прозвища – «очаровашка», «сексапильная девчонка», «красотка». Я знала старшеклассниц, которые так обращались к своим подружкам. Они пронзительно визжали, обращаясь к друзьям: «Я тебя люблю!» и исписывали друг другу ежегодные альбомы бесконечными восхвалениями и комплиментами. Но в случае с Алексис прозвища приобретают иную окраску. Я чувствую, что она называет меня сексапильной, потому что хочет заняться со мной сексом.

И я не против, чтобы это произошло… и не только это. Но сперва я должна понять, на что она настроена. Важно не допустить, чтобы все мои усилия пошли коту под хвост. В сущности, мне нужно убедиться, что все не пойдет по тому же сценарию, что несколько месяцев назад с Альфредом Мэннингом.

Ведь, планируя свою интригу, я была уверена, что вижу Мэннинга насквозь и правильно его понимаю. Я честно исполняла свои обязанности, играя роль преданного секретаря, терпела общение с Мэрилин О’Лири, бесконечную беготню с кофе, скучнейшие дискуссии о кадровых перестановках, бюджете и тому подобном (бла-бла-бла), о приемной комиссии и встрече с Бараком Обамой, на которой, к сожалению, мне быть не полагалось. Я старательно изображала идеальную, прилежную студентку Олдрича, именно ту, которая была ему нужна. Блин, да я даже ходила на занятия на тот случай, если Мэннингу вдруг ни с того ни с сего взбредет в голову поговорить со мной об учебе и погонять по предметам. Я понимала, чем он рискует: в его окружении посмотрели бы о-очень косо, дойди до них новость, что у президента университета шуры-муры со студенткой. И в тот декабрьский вечер я готова была к атаке. Мне давно уже не терпелось забрать денежки у этой улучшенной версии доктора Розена.

Он пригласил меня к себе домой на Блу Хилл, чтобы просмотреть последние рекламные ролики Олдрича и сделать замечания. Сначала предполагалось устроить это в офисе, но там его постоянно дергали – а заметки к роликам нужны были к понедельнику.

О, это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. У него дома, и он будет там один? Ни камер, ни надоедливой Мэрилин? Он буквально напрашивался на то, чтобы получить устроенный мной сюрприз. Что ж, я подготовилась: подол моего бледно-розового шелкового платья едва прикрывал верхнюю часть бедер. Туфли на шпильках, остроносые, дорогие. Волосы были тщательно причесаны и мягкими волнами лежали на плечах, а макияж был чуть заметным, но сексуальным. Позвонив в дверь, я задрожала – теплое зимнее пальто я оставила дома. Но тяжелые пальто не сексуальны, а в тот вечер ничего не оставалось – или быть эротичной, или сидеть дома.

Дверь широко распахнулась, в проеме стоял Мэннинг, в ладно сидящей футболке с длинными рукавами и облегающих джинсах. В таком виде никто не дал бы ему шестьдесят девять. Оглядев меня, он явно растерялся.

– Ты пришла без пальто? Разве там не холодно?

– Нет, ничуть, – я постаралась не выдать раздражения. Вместо этого взмахнула ресницами и игриво шлепнула его по руке. – Но я бы не возражала войти, если можно.

– Конечно. – Мэннинг потянул себя за ворот. Я не могла понять, что он чувствует – насторожился или оробел. – Разумеется, входи. Заходи и грейся.

Я проскользнула мимо него. И не сомневаюсь – он таращил глаза на мою задницу. Хорошо, хорошо, отлично.

Мы вошли в дом и спустились в подвал, там было ковровое покрытие на полу и пахло лимонным средством для полировки мебели. Мэннинг включил свет, и я увидела маленький зал, как в театре, с рядами плюшевых кресел, перед которыми в обрамлении бархатного занавеса висел экран.

– Ух ты, – сказала я. – Зачетно.

Он сел. Я, с блокнотом в руке, заняла место с ним рядом. У наших кресел был общий подлокотник, и я тут же положила на него руку в надежде, что мы неизбежно столкнемся локтями. Исподтишка я осматривала комнату. Одна дверь была приоткрыта, за ней я разглядела туалет и раковину с длинной столешницей, на которой выстроились пузырьки с лекарствами. Мне стало интересно, нет ли среди таблеток чего-то… забавного. Чего-то такого, что мы могли бы принять вместе.

Мэннинг выключил свет, и я тут же вынула из кармана мобильник. Днем я скачала приложение, с помощью которого можно снимать видео почти в полной темноте. Мэннинг разбирался с дистанционным пультом и не заметил, как я положила телефончик на подлокотник бокового кресла под таким углом, чтобы мы оба попадали в кадр. На секунду я почувствовала сожаление. Все, началось. Назад возврата не было.

На экране появились первые титры рекламного фильма. Я чуть-чуть, почти незаметно передвинула ноги коленями к Мэннингу. Он не двигался. Сердце у меня стучало как молот. Я буквально чувствовала, как счетчик на видео ведет отсчет секундам. Моя левая рука скользнула по нашему общему подлокотнику в его сторону. На экране появился Альфред, разглагольствующий о традиционно высоком качестве обучения в Олдриче.

– Ой! – закричала я, хватая его за руку. – Это вы!

Мэннинг хихикнул.

– Собственной персоной.

Потом он повернулся ко мне, в глазах блеснуло любопытство. Ты можешь это сделать, гипнотизировала я его. Я не кусаюсь. Я выпятила грудь. Потрогай меня. Никто не увидит. Никто не узнает. Краем глаза я снова увидела приоткрытую дверь в туалет. Давай примем с тобой те таблеточки. Рискни.

А потом взгляд Мэннинга упал на соседнее со мной сиденье.

– Что это? – он ткнул пальцем.

– Это? – пискнула я сдавленным тонким голосом. Сейчас, когда глаза привыкли к темноте, я поняла, что мой телефон куда лучше заметен, чем мне показалось сперва. Его экранчик слабо светился, и в нем отражалась картинка из ролика – изумрудные лужайки университетского кампуса.

Я накрыла его ладонью, поскорее засунула в сумку и повернулась к экрану.

– Боже, до чего красиво получился этот корпус, весь в цветущей вишне!

Мэннинг изучающе смотрел на меня, и выражение лица у него было странное.

– Райна, – тихо сказал он. – Думаю, то, что ты пришла сюда, было ошибкой.

– Ч-что? – Я чувствовала, как улыбка сползает с лица.

– Я хочу, чтобы ты ушла.

Меня охватила досада из-за того, что он так быстро меня раскусил.

– Я-я не понимаю, почему вы так говорите. – Но, опустив взгляд на свои голые коленки, на сиськи в откровенном вырезе, я замолчала. Вид и в самом деле был нелепый.

И все сразу… закончилось. Когда наступил понедельник, я не решилась как ни в чем не бывало явиться в офис. Вообще-то, я даже не была уверена, что посмею сунуться в кампус Олдрича. И от одной этой мысли у меня начинало ныть сердце. Олдричский университет успел в меня проникнуть. Я не хотела покидать его стены. Я тогда долго сидела прямо на холодном тротуаре, слишком опустошенная, чтобы плакать. Чувство было такое, будто я с размаху ударилась о кирпичную стену. Или свалилась в глубокую, бездонную яму.

Но я не намерена повторять одну ошибку дважды.

Такси подвозит меня к стоящему на отшибе трехэтажному дому, выкрашенному в благородный синий цвет веджвудского фарфора. Входная дверь узкая, темная и какая-то зловещая. Но когда я звоню и дверь распахивается, за ней открывается обширное пространство с голыми кирпичными стенами и деревянными потолочными балками. Дом, впрочем, хорошо обставлен, а кухня новенькая и классная, и вообще все здесь намного шикарнее, чем полагалось бы для жилья студентки. Из колонок льется крутая музыка, фанк.

– Ты приехала! – меня хватают за руку. Это она, Алексис, глаза у нее сильно расширены и так и горят, темные волосы пышно уложены на голове, а тоненький темный спортивный костюм подчеркивает все ее округлости. Сзади высовывается ярлычок – ух ты, снова Тони Берч. Оглядев меня сверху донизу, она надувает губы. – Я так не играю! Ты красивей меня.

Я только отмахиваюсь.

– Я целый день парилась на похоронах. От меня, наверное, пахнет ладаном и церковью.

Алексис еще сильнее округляет глаза.

– Ты была на похоронах того доктора, которого зарезали?

Я удивленно моргаю.

– Ты откуда знаешь?

Она косится в угол. Нет, ну вы только подумайте, там, боком к нам, сидит Сиенна и болтает с парнем в футболке с портретом Тома Йорка. Я вижу, как она подносит к губам бутылку вина и делает глоток прямо из горлышка. Вау.

– Я знаю, что вы, девчонки, дружите, – тихо говорит мне Алексис. – А ее сегодня только ленивый не расспрашивал про похороны отчима, так что… – Она замолкает, озадаченная. – Постой, так ты не знала, что она тоже будет?

Я трясу головой. Сиенна ни словом не обмолвилась о вечеринке… но ведь я и не спрашивала. Но эта вечеринка явно не по ее части. Я уже хочу подойти к ней, но Алексис ловит меня за руку.

– Давай я покажу тебе дом!

В глазах у нее надежда.

– Конечно, – говорю я. – Подожди только, пять сек.

Я быстренько захожу в приложение «Убер» и вбиваю адрес и все детали, указывая в качестве пассажира Сиенну – за мой счет. Затем я пишу Сиенне сообщение: «Один знакомый говорит – ты в гостях, но тебе нужна помощь. Через пять минут тебя будет ждать такси у входа в дом. Безопасной тебе поездки домой, а утром позвони мне».

Ну вот. Теперь только от Сиенны зависит, воспользуется ли она моим советом.

Теперь можно и дом посмотреть. Винтовая лестница, ведущая на второй этаж. Пол паркетный, из темного дерева, явно очень дорогой.

– А чей это дом, вообще-то?

Алексис так близко наклоняется ко мне, что я чувствую легкий цитрусовый аромат ее духов.

– Моего бойфренда.

Мне хватает силы воли продолжать улыбаться, но внутри все обрывается.

– Он, видно, у тебя крутой.

– Его зовут Трип, – бросает Алексис так, будто это имя должно мне что-то говорить. Она обводит глазами комнату. – А вот и он.

Она показывает на высокого парня с волнистыми волосами. Кожа со здоровым блеском, белоснежные ровные зубы и весь его облик в целом так и кричат: 100 % белый американец англосаксонского происхождения. С одной стороны, я легко могу представить их вместе. С другой стороны – нет, невозможно, картинка не монтируется.

Алексис берет меня за руку и ведет сквозь толпу. Я решаю, что она хочет познакомить меня с Трипом, но вместо этого она тянет меня на кухню, а оттуда к черной лестнице. Я успеваю оглянуться через плечо. Сиенна до сих пор сидит в углу и болтает с тем парнем – я его никогда раньше не видела. Она взялась уже за следующую бутылку вина.

Блин, я до боли кусаю губу. Она хоть видела мое сообщение? Открываю телефон и шлю еще одно. «Сиенна, серьезно. Тебе лучше уехать домой».

Я вижу, как она достает мобильник, читает. Потом начинает крутить головой. Меня ищет? Или «одного знакомого», который мне про нее якобы стукнул? К моему большому облегчению она поднимается, ставит бутылку на стол и, покачиваясь, бредет к выходу. «Хорошо».

Теперь, наконец, я могу бежать следом за Алексис. Наши каблуки цокают по деревянным ступенькам. На втором этаже теплее и пахнет душным «бабушкиным» барахлом. Лестница вьется выше, и Алексис продолжает подниматься, пока не упирается в дверцу на самом верху. Она толкает ее, и из открытой дверки врывается струя свежего воздуха. Я вижу небо, полное звезд. Чтобы выбраться на крышу, нужно карабкаться по шаткой металлической лесенке, на моих каблуках это нереально.

Почувствовав мою нерешительность, Алексис показывает на мои туфли.

– Сними их. Ты обязательно должна подняться. Отсюда суперский вид на окрестности, просто лучший.

Я сбрасываю шпильки. Под моим весом лесенка дрожит, у меня кружится голова, а оказавшись на крыше, я вдруг вздрагиваю от внезапного, острого страха – мне кажется, что здесь вот-вот может случиться что-то ужасное. Я ведь, мягко говоря, не очень хорошо знаю Алексис. А вдруг она закроет люк, запрет меня здесь и оставить умирать? Я нервно оглядываюсь – она до сих пор стоит на чердаке, на твердом полу. Но через секунду выбирается ко мне. Уф, можно выдохнуть.

Оказавшись вдвоем на закопченной, липкой крыше, мы осматриваемся кругом. Вокруг нас дома невысокие, но вдали я вижу многоэтажные здания в центре города и сверкающие огни на мостах. Машины на автомобильном мосту через реку сияют, как крошечные драгоценные камешки.

– Здорово, – шепчу я. Еще приятнее другое: глянув вниз, я замечаю машину, пыхтящую на обочине. Сиенна, спотыкаясь, спускается по ступенькам и наклоняется к двери. «Сиенна?» – слышу я голос водителя. Хлопает дверца, и машина отъезжает. Я испускаю вздох – надо же, я и не заметила, что не дышала все это время.

Алексис ведет меня по плоской крыше к паре пластиковых стульев, на один из которых брошено сложенное фланелевое одеяло.

– Забирайся ко мне под одеяло, детка. Солнце село, так что становится свежо.

Детка. Ее намеки поразительно красноречивы. Она закутывает мои ноги одеялом и что-то достает из висящей на плече сумки. В лунном свете посверкивает блестящая винная этикетка.

– Повезло, без пробки, – бормочет она, отвинчивая крышку. В нос мне ударяет кислый запах. М-м, слюнки текут.

Внизу тихо шуршат машины. Алексис прижимается ко мне всем телом, я чувствую, как вздымаются и опадают ее ребра. Мне хочется прильнуть к ней, но я не вполне читаю ситуацию – где остановиться, чтобы не перегнуть палку? Что вот это – дружеские объятия или романтические? Мне надо сыграть точно, не ошибиться. Поэтому, хотя в моих интересах, чтобы события развивались быстрее, приходится выжидать.

– Так ты грустишь? – спрашивает Алексис после того, как мы обе делаем по глотку из бутылки.

– Грущу? Да нет. С чего ты взяла?

– Ты была на похоронах. Обычно, когда я возвращаюсь с похорон, мне немного грустно.

– А. – Я комкаю колючее одеяло. Под весом Алексис у меня затекла и онемела нога, но я боюсь пошевелиться. – Ну, мне жалко Сиенну, конечно. Она хорошая девчонка. Вообще-то, я как раз была с ней в ту ночь, когда его убили.

Хотя, конечно, я не провела с Сиенной всю ночь. Я нашла ее минут через двадцать после того, как ей сообщили о Греге. Она забилась в угол и застыла, будто впала в ступор.

– Ты его знала? – спрашивает Алексис.

Я отворачиваюсь и смотрю на дымок из трубы на соседней крыше.

– Немного, – вру я.

– Он кому-то там писал очень сексуальные письма. Ты читала?

– Я не очень интересуюсь слухами. – Больше мне не хочется мусолить эту тему, и я склоняю голову набок. – Видишь красную звездочку, вон там, в небе? Как думаешь, это космический корабль?

Алексис щурится.

– Нет, глупенькая. Это же Марс.

– Ты что, реально? – я тоже изо всех сил прищуриваюсь. – Да ладно. Он такой яркий.

Алексис отпивает еще вина.

– Планеты всегда яркие. А это точно Марс, из-за красноватого оттенка, – она заносчиво улыбается. – Ты видишь перед собой президента школьного астрономического клуба, так что уж я-то знаю наверняка.

– Ты была астрономической зубрилкой? – подкалываю я ее. – Гонишь!

– Я вообще была та еще зубрила и заучка, – смеется Алексис. – Ходила на все курсы углубленного изучения предметов, входила в команду «Умников и умниц», модели ООН…

Очень хочется спросить, что такое модель ООН – в моей школе не было элитных кружков и клубов. Но тогда я буду выглядеть полной дурой.

– Хм, ну ты молодец.

– Ты ведь и сама была такой, правда? – спрашивает Алексис.

Я уже собираюсь кивнуть, но вовремя спохватываюсь – это не лучший козырь для сегодняшнего вечера.

– Честно говоря, я была баламуткой, – признаюсь я. – До сих пор не верится, что сумела поступить в Олдрич.

– У тебя были плохие отметки?

– Нет, они были хорошие. Прекрасные даже. Но, слушай, это же Олдрич.

Алексис морщится.

– Олдрич не настолько хорош.

– Как раз настолько, – гордо заявляю я с кривой ухмылкой. – Ну, в смысле, он уж наверное чего-то стоит, если его хакнули наравне с Гарвардом и Йелем, а?

– Да, но, – Алексис вытягивает ноги, – вся эта дребедень, которая вылезла в результате взлома, – все это просто отвратно, ты не находишь? Совершенно аморально. Половина преподавателей – преступники.

– Ну, а мне здесь все равно нравится, – сказав это, я вдруг замираю, потому что в груди больно щемит. Я очень, очень люблю Олдрич. Люблю все, чему здесь научилась, мне дорог вкус мира, который я познала здесь. Наверное, это из-за того, что его у меня того и гляди отнимут.

Алексис хмыкает.

– Что до меня, то я люблю людей, а не древние, обветшалые поучения от белых стариков, из которых песок сыпется.

Я смеюсь в тон ей.

– Значит, получается, ты любишь своего бойфренда?

Она презрительно фыркает.

– Ой нет, нет. Не его. – А потом она опускает голову ниже. Ее ресницы трепещут. – Но я могла бы увлечься кем-то другим. Я пока не уверена. Все это для меня… ново.

Я внимательно смотрю на нее. Это намек? Если нет, то что тогда мы делаем здесь, на этой крыше, вдвоем?

– Слушай, – неожиданно с энтузиазмом говорит Алексис. – Поехали в следующий вторник к моим предкам. Они не так далеко живут, всего несколько миль к северу.

Я цепенею.

– Даже не знаю. Общаться с предками – я не сильна по этой части.

– Пожалуйста! – она хватает меня за руку. – Это бабушкин день рождения, ей будет девяносто – я не могу не прийти. А мы с тобой повеселимся! Можем покататься на лошадях, а еще там крытый бассейн с подогревом, и бар у предков просто офигенный…

Снизу с улицы тянет сигаретным дымом. Я пытаюсь осмыслить сказанное Алексис. Познакомиться с ее семьей? А что, если ее родители сразу меня раскусят? Если я сделаю что-то не так и выдам свое происхождение? Это так далеко от моей зоны комфорта, что я даже не нахожусь, что ответить.

– А как же Трип? – спохватываюсь я наконец. – Возможно, тебе лучше пригласить его, а не меня.

Лицо Алексис омрачается.

– Он и так уже приглашен. А я хочу, чтобы и ты поехала.

Я хмурюсь.

– Ты уверена, что это будет правильно?

– Мои родители без ума от Трипа, – объясняет Алексис, чуть не плача. – Для них он уже почти зять, но я от него устала. Он… не знаю, как объяснить. Не такой.

Я выпрямляю спину.

– Тогда зачем ты с ним встречаешься?

Она пожимает плечами.

– Ну, знаешь, как бывает. Если уж моим предкам понравится парень, они горы свернут, лишь бы меня с ним свести. Они просто не знают, как от меня отделаться, – настоящие говнюки. Разрыв с Трипом стал бы для них последней каплей.

Я скрещиваю руки на груди.

– То есть ты, выходит, притворяешься, что ты с Трипом, чтобы они от тебя не отреклись?

Я намеренно говорю «отреклись». Мне важно знать, стоят ли на кону деньги.

Алексис стучит ногтями по бутылке.

– Можно сказать и так. Должен подвернуться кто-то совсем уж особенный, чтобы смог заставить меня с ними порвать.

Она смотрит прямо на меня, в голосе звучит надежда. У меня снова екает сердце. Она ведь наверняка обязана своей семейке и полностью зависит от нее в плане финансов. Трастовый фонд, что-нибудь такое. И, если она проявит непослушание, родители мигом перекроют ей кислород. А значит, я только что случайно обнаружила ее слабое место.

Алексис хватает меня за руки.

– Так что, поедешь со мной? Пожалуйста!

В высоте над нами гудит самолет. И я уверена, что это самолет, а не планета, потому что вижу даже мигающий огонек на крыле.

– А что, давай. Это будет прикольно.

– Отлично! – кричит Алексис и двумя руками обнимает меня. – Вместе мы там зажжем!

Я крепко сжимаю ее, чувствую ее запах, ее волосы щекочут мне шею. Как тут не разволноваться. Трудно не начать скакать по крыше, выкрикивая в небо: Спасибо, спасибо, спасибо. Может быть, если я обведу-таки Алексис вокруг пальца, мне удастся остаться в Олдриче.

И снова я вспоминаю тот холодный, ужасный вечер, когда мне пришлось покинуть дом Мэннинга. Я позвонила Сиенне, потому что ее семья жила рядом, а мне нужно было куда-то срочно спрятаться от этого холода – на улице было около нуля. Разумеется, я не собиралась рассказывать ей, что произошло между мной и ее дедулей. В тот момент я на самом деле очень хорошо относилась к Сиенне, она нравилась мне как человек, и мне не улыбалось с ней рассориться.

Сиенна сказала, что каталась с друзьями на лыжах и только еще едет домой. Сказала, что дома наверняка никого нет, но я могу войти, чтобы погреться, – через гараж, открыв кодовый замок. Она назвала мне код.

Я так и ввалилась в большой теплый дом. Нужно было подержать онемевшие пальцы в горячей воде, так что я побежала прямо в ванную. Проходя мимо кухни и увидев у холодильника чью-то фигуру, я заорала. Человек посмотрел на меня и сам завопил. Потом раздался звон разбитого стекла.

– Господи! – Отчим Сиенны прислонился к дверце холодильника. Он был в хирургическом костюме и белых кроссовках, а глаза – круглые от удивления и неожиданности. – Ты кто?

– Извините меня, пожалуйста! – забормотала я сквозь слезы. – Я Райна. Сиенна разрешила мне зайти. Она дала мне гаражный код. И сказала, что дома никого нет.

Отчим Сиенны, сдвинув брови, оглядел мой легкомысленный наряд.

– Ты ходила по улице вот так? – Я закивала с несчастным видом. Мои руки покрылись гусиной кожей.

Он нашел какую-то кофту, толстые шерстяные носки. Я переоделась в ванной, полюбовавшись своим обнаженным телом и бросив взгляд на черно-белую фотографию какого-то озера в Йосемити. Когда я вышла на кухню, отчим Сиенны убирал с пола осколки разбитого стакана.

– Простите меня, пожалуйста, – повторила я. – Я могу возместить.

– Не говори ерунды. Я сам виноват. Ходил в темноте, на ощупь, пытался придумать, как быть. – Он помолчал. – Сегодня вечером я должен идти с женой в гости к ее друзьям – дурацкая традиция. Но мне ужасно, ужасно не хочется туда идти.

От разлитого пива пол попахивал дрожжами. У отчима Сиенны была классная шевелюра, густые волнистые волосы. Я вспомнила, что видела его в офисе Мэннинга в день моего собеседования. Вспомнила улыбку, которой он меня одарил тогда на прощание. По спине у меня побежали мурашки.

– Почему вы так не хотите туда идти? – спросила я тихо, облокотившись на кухонный стол.

Он собрал, наконец, все осколки на совок и аккуратно ссыпал их в хромированный бачок для мусора.

– Тебе когда-нибудь приходилось встречаться с людьми не потому, что хочется, а только потому, что надо? Притом что, будь у тебя выбор, общаться с этими людьми ты бы нипочем не стала?

– Да постоянно.

– Ну, значит, ты понимаешь.

– Так и не ходите, если не хочется. Жизнь слишком коротка.

Его губы изогнулись в улыбке.

– Знаешь, а ты права. Скажу-ка я, что операция затянулась допоздна, – он тронул пальцем свой мобильник. Экран ожил, демонстрируя семейное фото – он сам, Сиенна, Аврора и его смазливая, лощеная жена. Он написал несколько слов, и мобильник издал характерный звук, сообщая, что эсэмэска отправлена. – Вот так, – кивнул он.

Я окинула глазами его фигуру, оценила прекрасное сложение, прочитала имя на груди: «Д-р Грег Страссер, кардиология». Его глаза скользили от моих волос вниз к голым ногам, задержавшись по пути на кофте, облегавшей мою грудь. Я буквально чувствовала жар его взгляда, почти могла прочитать возникающие в его мозгу мысли. Доктор Страссер был просто отпадный. Доктор Страссер, судя по всему, был не прочь. И, самое главное, у доктора Страссера, кардиолога, был, наверное, тугой кошелек.

И я – как нечего делать – сменила тактику. Это было совершенно нетрудно.

У Грега запищал телефон, он прочитал сообщение и помрачнел.

– Это от вашей жены? – поинтересовалась я, наматывая колечко волос на палец. – У вас из-за меня неприятности?

Грег вздохнул.

– Никто и не говорил, что брак – это просто. – Вдруг он посмотрел на меня, будто что-то осознав. – Ты учишься в Олдриче, как Сиенна, да? И как, нравится тебе там?

– Я люблю Олдрич. Я, кстати, в «списке декана».

– Молодец, – доктор Страссер посмотрел мне в глаза. – И еще ты работаешь у отца Кит, верно?

– Работала. – Я ощутила укол сожаления. – У нас… не срослось.

Он хмыкнул.

– Да уж, Альфред Мэннинг – сварливый старый дурень. – Грег придвинулся ближе, от него пахло чистым бельем. – Кажется, от меня он тоже не восторге.

Посмотрев на него недоверчиво, я уже открыла рот, чтобы спросить, почему это. Но вместо этого показала на бутылку вина на столе.

– Можно мне немного выпить?

Страссер взглянул на вино и скрестил руки на груди.

– А сколько тебе лет?

– А на сколько я выгляжу? – И тут же, без паузы: – Мне почти двадцать один, честно. День рождения девятнадцатого марта.

Вранье, конечно. День рождения правда в марте, но мне должно было исполниться всего двадцать.

Засвистел чайник. Страссер выключил конфорку. И плеснул мне полбокала вина.

– Твое здоровье.

– Ваше здоровье. И спасибо.

– Нет, это тебе спасибо. – У него блеснули глаза. – Я слишком устал, чтобы куда-то тащиться на ночь глядя.

Закатив глаза, он потер лоб и виски. Я опустила ресницы.

– Хотите, я помогу вам расслабиться.

Доктор Страссер замер, не донеся вино до рта. Атмосфера в помещении ощутимо изменилась. Если нужно было действовать, то момент для этого настал именно сейчас. Я шагнула к нему. Начну с легкого массажа. Сделаю комплимент его мускулатуре. Спрошу, занимается ли он спортом. Мужчины это обожают. Шагнув вперед, я вдруг увидела эту сцену как бы со стороны, глазами прохожего, который подглядывает в окно: хорошенькая девчонка в одной кофте и носках и взрослый мужчина в хирургической форме стоят рядом на кухне.

– Кстати, знаешь, в Олдриче нет «списка декана», – вдруг сказал Грег.

Я остановилась в полушаге от него.

– Что, простите?

– В Олдричском университете нет списка лучших студентов. Есть у этого университета такая фишка.

– Ой, – кажется, я вступила на скользкую почву. – Просто ошиблась. Я думала о списке лучших в своей школе.

И я небрежно дернула плечом: подумаешь… хотя сердце отбивало чечетку.

– Ну да, мне хотелось произвести на вас впечатление. Что в этом такого ужасного?

Доктор Страссер уставился на меня, как на трудный кроссворд, – как будто чем пристальней он будет смотреть, тем больше надежды, что ответ найдется сам собой. Наконец, он заговорил, не очень сердито, но и не особо приветливо.

– Может, ты и не учишься ни в каком Олдриче, а, Райна?

У меня похолодело в груди. Как, ну как он догадался? А в общем-то, не так это было и важно. Его влечение я по-прежнему чувствовала. Оставалось только подтолкнуть немного, и я его заполучу.

– Вы меня раскусили, – сказала я и подлила себе еще вина. – Все… сложно. Но я все равно готова быть вашей олдричской студенткой, если это то, что вам нравится. Я буду всем, кем только пожелаете.

Рядом со мной шевелится Алексис. Я скрываю усмешку. У меня в голове уже складывается новый план, прямо как в тот вечер со Страссером. Тот план сработал. Сработал очень хорошо.

Но Страссера больше нет. А мне нужно двигаться дальше, если я хочу выжить.

17

Кит

Понедельник, 1 мая 2017

Входя в понедельник утром в наш офис, я уже в дверях чувствую себя Алисой на чаепитии с Безумным Шляпником и Мартовским Зайцем. Все, кто есть на этаже, замирают. Джереми таращится на меня, словно увидел трехголовую лягушку.

– Кит! – Джордж спешит ко мне. – Ты зачем вышла?

– Вам, ребята, без меня не обойтись. – Я, немного нервничая, кладу в сумку карту-ключ. – Все в порядке?

– Конечно, конечно, – следом за мной Джордж заходит в мой кабинет. – Я просто не хотел вытягивать тебя в офис, пока ты не придешь в себя и не будешь готова.

Взгляд его скользит к большим окнам, выходящим на улицу, где болтается несколько репортеров, увязавшихся за мной. Не знаю, чего они ожидают от меня. До сих пор я упорно отказывалась с ними разговаривать, так неужели они надеются, что я внезапно передумаю и решу сделать заявление?

В моем кабинете пахнет пылью, можно подумать, он простоял взаперти не один месяц. Я чувствую, что мой начальник смотрит на меня. Я не отвечала на его звонки и электронные письма, даже на те, что касались работы, – в основном они были об очередном спонсоре, сорвавшемся с крючка из-за хакерской истории. А ведь на меня это не похоже. Кит Мэннинг-Страссер не пренебрегает служебными обязанностями, даже если у нее кризис.

Выйти на работу меня буквально заставила Уилла. «Возвращайся к нормальной жизни, – сказала она. – Даже если ты будешь просто по шесть часов сидеть перед компьютером и больше ничего не делать, так проще будет проживать день за днем». Уилла пообещала, что о девочках она позаботится, будет ходить в магазин и даже снова переедет в мой дом, если, конечно, криминалисты закончат когда-нибудь работу. А я вот не совсем уверена, что хочу возвращаться туда. И совсем не уверена, что когда-нибудь смогу снова войти к себе на кухню.

Джордж вводит меня в курс дела: продолжающийся скандал с хакерами серьезно повредил спонсорским программам. Я предлагаю сделать кое-какие звонки, успокоить благотворителей, развеять их страхи и убедить продолжать выполнять свои финансовые обязательства.

– Ты же отдаешь себе отчет, что они могут начать расспрашивать, как ты справляешься, – мягко возражает он. – некоторые уже… проявили любопытство.

У него на щеке подергивается мышца. Он что же, пытается дать мне понять, что многие спонсоры считают меня убийцей? Но спонсоры не такие идиоты. И кроме того, если бы я вредила делу, Джордж поговорил бы со мной об этом еще на прошлой неделе. Возможно, предложил бы взять отпуск. Он не из тех, кто ходит вокруг да около.

Потом Джордж сообщает, что ему пора бежать на совещание, добавив с хитрой усмешкой: «Как хорошо, что ты вернулась, Кит».

Я сажусь за письменный стол. Компьютер снова в рабочем состоянии – наконец-то серверы Олдрича полностью восстановлены. Службы технической поддержки так и не справились со скандальной базой данных, но сейчас об этом вообще трудно говорить, потому что ее успели множество раз скопировать и перепостить на разных других сайтах типа «Городские сплетницы» или «По секрету всему свету». Я открываю свою электронную почту, ежась от внезапно нахлынувшего – подумать только! – страха. Способна ли я на это? Я только что похоронила второго мужа, в моем доме совершено убийство, всему свету известно, что у моего покойного мужа была любовница, а человек, с которым я целовалась, женат на моей коллеге. Вы реально верите, что я способна сохранять хладнокровие?

Звонит мой телефон. На экране появляется надпись: «Номер не определен». Репортер? Многие издания спят и видят, как бы заполучить у меня интервью по поводу Грега.

Я включаю автоответчик. Выждав немного, нажимаю на треугольничек, чтобы прослушать сообщение, но в трубке раздается только треск. Спустя почти десять секунд кто-то вздыхает. У меня от этого вздоха мурашки по коже. Показалось или я узнала этот вздох? Это Патрик?

Забудь его, твердо говорю я себе. Он муж твоей коллеги. Прекрати о нем думать.

Телефон звонит опять. На этот раз я вижу, что звонок с папиного городского телефона. Это одна из моих дочерей, полагаю.

Я снимаю трубку.

– Сиенна? У вас все нормально?

– Вообще-то, это Уилла.

Голос сестры заставляет меня выпрямить спину.

– Ой. Привет.

– Как успехи на работе?

– Я только вошла, – напоминаю я. – Еще даже не начала ничего делать. – Попутно я рассеянно блуждаю по «Фейсбуку», но делать этого не следовало. В моей ленте полно траурных постов в память о муже, а еще сотни перепечаток писем Грега Лолите. – Как там девочки?

– Они еще не спускались, хотя я к ним стучалась. – Уилла прочищает горло. – По-моему, им лучше больше не пропускать учебу.

– Но они еще не оправились от потрясения.

– Думаю, там им будет легче, в окружении друзей. Да и занятия помогут отвлечься, переключиться.

За окном вдруг начинает выть сирена. Я поворачиваюсь на шум.

– То, что ты уговорила меня вернуться на работу, еще не значит, что и им нужен такой же подход.

– Я нисколько не шутила, сказав, что они не в себе с того самого дня, как все случилось.

В раздражении я сжимаю кулак.

– В каком смысле – не в себе?

– Тебе не кажется, что они странно себя ведут? Что они какие-то отстраненные? Ну… холодные, что ли?

– У них дома убили их отчима – и мы, между прочим, до сих пор даже не можем вернуться к себе домой. Мне кажется, этого более чем достаточно, чтобы вести себя не как обычно.

– Я вот думаю, не нужно ли им с кем-нибудь побеседовать.

– С психологом? – Я достаю бумажный пакетик с кексом, который купила себе на завтрак, но, передумав, снова убираю. Что-то аппетита нет.

– Для начала хотя бы со мной. Возможно, говорить с тобой они боятся.

Я ощетиниваюсь.

– С чего это им бояться меня?

– Случилось так много всего. Возможно, им было бы проще пообщаться с кем-то, кто не втянут в эту ситуацию.

Я и сама в последние дни пыталась понять, что с моими девочками. Пробовала до них достучаться. Утром после того, как я обнаружила Грега, я сидела с ними на диване, обняв и прижимая к себе. Я пыталась рассказать обо всем так, чтобы это выглядело менее ужасно. Но ведь я и сама тоже была в шоке. Ужас и негодование, смешанные с чувством утраты, переполняли меня, бурлили, чуть не выплескиваясь наружу. Наверное, я больше думала о том, чтобы выставить себя в выгодном свете, но кто меня в этом упрекнет? Я, между прочим, только что чуть не искупалась в крови собственного мужа. А всего за пару часов до того, как его зарезали, меня мучили ужасные, злобные мысли о нем.

Я решила, что надо просто дать девочкам время погоревать, а разговор отложила на потом. Мне и самой требовалось время, чтобы выбросить из головы всю эту мешанину, чтобы не бросить тень на память Грега.

В голове проносится непрошеное воспоминание – Сиенна и Грег оживленно болтают, сидя за старым кухонным столом в Шейдисайд. Какими счастливыми они были. Как поразило меня это зрелище – Сиенна, кажется, смеялась впервые с того времени, как умер Мартин. Следом возникает и другая картинка: Аврора (ей было четырнадцать) спешила домой, чтобы ровно в три часа дня подключиться к сайту и успеть купить билет со скидкой на Бейонсе. Но автобус опоздал, а когда дома она зашла на сайт, оказалось, что все билеты уже проданы. Мы с Грегом видели, как она тихонько глотала слезы. И вот на следующий вечер за ужином Грег, хитро улыбаясь, извлек конверт и запустил его по столу к тарелке Авроры. Она открыла – и глаза у нее полезли на лоб. «Где ты их нашел?» – она завизжала, потом подбежала к Грегу и обняла… как отца.

Уилла покашливает.

– Есть еще несколько вопросов, которые я хочу тебе задать. Хотела спросить еще вчера… но в этом бедламе…

На компьютерном стуле я выкатываюсь из-за стола и подъезжаю к окну. Внизу по улице проезжает, выпустив черное облако выхлопных газов, университетский автобус, развозящий студентов по общежитиям.

Долгая пауза.

– Что был за мужчина? С кем ты разговаривала после отпевания?

Я шевелю пальцами ног. Так и знала, что Уилла спросит.

– Просто знакомый.

– Мне показалось, что тебе было… не по себе.

Я нервно выглядываю в коридор, опасаясь, что откуда-то из-за угла выскочит Линн Годфри и услышит.

– Я не очень умею принимать соболезнования, вот и все. Не успела осознать, что Грега больше нет.

– Ясно, – откликается Уилла. Но, помолчав, снова заговаривает: – И еще одно. Возможно, это неверная информация, но… Мартина оперировал Грег?

Я отъезжаю на несколько дюймов назад, задев стулом батарею. Меня бросает в жар, спина моментально становится мокрой.

– Да, да, оперировал.

– А почему ты никогда мне об этом не говорила?

– Я… сама не знаю. Не думала, что это так важно.

– Ты рассказывала, что Грег его обследовал и ставил диагноз. Но почему-то не упомянула, что он именно тот человек, который ковырялся у Мартина в сердце.

– Ты имеешь в виду, человек, который допустил его смерть, – ледяным тоном говорю я. – Ты имеешь в виду, человек, который умышленно убил его, чтобы мы с ним могли быть вместе.

Теперь молчит Уилла.

– Погоди, – ее голос еле слышен. – Так… это правда?

– Да нет, конечно же нет! Но я знаю, что так говорят. Разумеется, люди стали всякое придумывать, когда мы сошлись. Кстати, я именно поэтому тебе не рассказала. Не хотела, чтобы и ты тоже его осудила.

– А, – смущенно и с явным облегчением выдыхает она. – Понятно. Да мне сразу показалось, что это выдумка.

И снова повисает пауза.

Я смотрю на семейную фотографию в серебряной рамке, стоящую на моем столе. На ней мы с Грегом, Сиенной и Авророй в этой кошмарной поездке на Барбадос – но на снимке мы все весело улыбаемся в объектив.

В ящике стола у меня лежит другое семейное фото – на нем я, Сиенна, Аврора и… Мартин. Не на Барбадосе – мы никак не смогли бы себе позволить поездку на Барбадос, – а всего лишь в Оушен-сити, штат Нью-Джерси. В том, что я сохранила это фото, что иногда открываю ящик и смотрю на него, есть определенный смысл. Видимо, я действительно чувствую себя виноватой. Я была ему неверна, в каком-то смысле.

– Признаюсь тебе, – говорю я Уилле. – Грег буквально ошеломил меня при первой же встрече. Он был такой мощный. Грандиозный – доктор, спасающий жизни. И этот гигант… меня заметил.

– Как это?

– Он повторял, что я удивительно заботливая супруга. Сочувствовал, что мне трудно приходится, поражался, как я со всем справляюсь. – Я вздыхаю. – Мартин давным-давно ничего этого не замечал, принимал как должное. То есть я хочу сказать – это и понятно. Он был так болен. Напуган. Но я-то тоже человек. Сочувствие Грега мне было как бальзам на сердце. И еще… – Я смолкаю, поняв, что не хочу говорить ей об остальном.

– Еще что? – переспрашивает Уилла.

Обеими руками я вцепляюсь в свою кофейную кружку. Я готова открыться, но до определенного предела. Есть же границы. Что подумает обо мне Уилла, если я признаюсь, что при виде дорогой обуви Грега, его классных часов я испытала приступ желания, смешанного с завистью? А когда, договорившись об операции, мы с Мартином спустились к своей машине на парковку, на местах, зарезервированных «для врачей», я увидела прекрасный «порше», и во мне вспыхнула самая настоящая похоть? Богатство и вещи Грега я воспринимала как фетиш. Я превратилась в алчную материалистку.

– Грег звонил несколько раз, но мы обсуждали только Мартина, – говорю я вместо того. – Ну, хорошо, в основном Мартина.

– Что это значит?

Комок в горле мешает мне говорить. Иногда во время этих телефонных разговоров, после града вопросов о шансах Мартина на выздоровление и о том, не стоит ли все же подумать о пересадке сердца, я заговаривала о своих дочерях. Мне тогда казалось, что болезнь Мартина волнует только меня, меня одну – Сиенна с Авророй были больше заняты своими приятелями и общением в соцсетях. Помню, как-то поздно вечером я сидела на полу в кухне и рассказывала Грегу, что спросила Сиенну, хочет ли она быть в больнице, когда папе будут делать операцию. Девочка пожала плечами и равнодушно заявила: «Мам, но в школе же в этот день бал выпускников».

– Ей просто страшно, – уверял меня Грег. – Она по-детски дистанцируется от ситуации, боясь, что придется столкнуться с горем.

Было нелепо обсуждать такие вещи с лечащим врачом мужа, а не с самим мужем, но разве могла я поделиться этим с Мартином? Как? Да одна мысль о том, что он безразличен его обожаемой Сиенне, окончательно разбила бы ему сердце. Ведь между ними всегда была особо тесная связь, какие-то словечки, шутки, понятные лишь им двоим, общие увлечения и интересы. Я не удивилась бы, заяви Мартин, что больше хочет, чтобы рядом с ним в день операции были Сиенна с Авророй, чем даже я. Мы любили друг друга, безусловно, но брак сложная штука, а любовь родителей к детям чиста и безусловна.

– Было так здорово, что можно выговориться и тебя выслушают, – тихо говорю я, понимая, что мои слова ничего не способны выразить. – Мне тогда было очень страшно.

– Еще бы, – сочувственно отзывается Уилла.

Помню, как я смотрела на Грега в больнице после того, как он объявил мне, что Мартин не перенес операцию. Я будто впитывала его, незнакомого, непривычного – густую шапку волнистых волос, россыпь веснушек на щеках, черты его чисто выбритого, моложавого лица. Наши взгляды встретились, и что-то шевельнулось во мне, что-то сродни разом и влечению и стыду. Мне почти показалось, что он сейчас меня поцелует. Но ничего такого не было, разумеется. Я отвернулась и увидела, что в холле стоят мои дочери и смотрят.

– А ты когда-нибудь разговаривала с девочками об этом, спрашивала, что они обо всем этом думают? – Уилла будто читает мои мысли.

Я тереблю пакет с кексом.

– Что ты имеешь в виду?

– Как они относились к твоим свиданиям с хирургом, который не сумел спасти их папу?

Мне что-то не нравится в этой ее формулировке.

– Он же не… слушай, по-моему, им бы не понравился никто, с кем я ходила бы на свидания. – Я перевожу дыхание. – А что, по-твоему, я должна была делать, Уилла? Навсегда остаться одной? У меня не было никакой поддержки.

– У тебя были девочки. И Мартин был их отцом. Они его обожали.

– Грег никогда и не пытался заменить Мартина, – но, боюсь, Уилла не в состоянии этого понять. – К тому же… Господи, да Грега они тоже обожали. Он… ну, не знаю, как объяснить, производил на них впечатление. С его появлением у них даже оценки улучшились, они будто старались себя показать, понравиться ему. Да к тому же Грег мог дать им то, чего они всегда были лишены. Модные сумки, как у всех девчонок. Шикарные каникулы. Всякие штуки, которых у нас раньше просто не было. А за эти годы они сблизились уже по-настоящему. Сколько раз я заставала картину, когда Грег и Сиенна что-то оживленно обсуждают – а я понятия не имела, о чем они. А Аврора просила его проверить домашние работы по естествознанию. И именно к нему побежала хвастаться, когда получила лучшую оценку по биологии.

– А последние несколько месяцев? Я слышала, Грег полностью игнорировал девочек, будто их и нет.

Это настоящий удар.

– Кто тебе такое сказал?

– Да так… подслушала чью-то болтовню на поминках. Дрянной народец, конечно, но иногда и в сплетнях есть доля правды.

Я вскакиваю со стула.

– Просто ты хорошо знаешь всю ситуацию.

Мне больно. Я в шоке. А еще я в ужасе. Вот, оказывается, какими видели нас люди? Действительно ли Грег стал равнодушен к девочкам так же, как ко мне?

Нет. Последние три месяца, не считая Барбадоса, были вполне нормальными. Мы всей семьей ходили поужинать в ресторан. Грег с девочками запоем смотрели разные шоу на «Нетфликсе». Он забирал Аврору из школы почти так же часто, как я сама. Один раз Сиенна за ужином призналась, что влюбилась в Антона, мальчика из университета, и Грег забросал ее вопросами: какая у него специализация, увлекается ли он спортом, с кем дружит, курит или нет.

– Ты точно не хочешь, чтобы я поговорила с девочками? – негромко спрашивает Уилла, отвлекая меня от размышлений.

– О Греге? Точно.

– Пойми, они – тоже часть этой головоломки. За последние несколько лет они столько всего пережили – смерть отца, повторное замужество мамы, измены отчима, его убийство. В этом не так-то просто разобраться. И еще, – торопливо продолжает она, чувствуя, видимо, что я готова ее перебить, – я хочу узнать их получше. Как их тетя. Мне жаль, что я не удосужилась ближе познакомиться с ними раньше. Мне часто приходится разговаривать с детьми, когда я веду расследования. Я умею это делать, аккуратно, не оказывая давления.

– Но они не твои интервьюируемые. Они могут замкнуться, не открыться тебе. Ты можешь навредить.

– А может быть, я смогу хоть что-нибудь от них узнать. Например, на похоронах Аврора сказала, что Сиенна за что-то на нее злится. У тебя есть идеи, о чем могла идти речь?

Мой взгляд бегает туда-сюда. Не могу сосредоточиться, собраться с мыслями.

– Что они думают обо всей этой хрени с Лолитой? Они, подростки, могли посчитать, что все это имеет отношение и к ним, им это могло показаться унизительным.

– Я с ними это не обсуждала. К слову не пришлось, – это очередная ложь. Я намеренно старалась избегать этой темы в разговорах с Сиенной. А в супермаркете уверяла Аврору, что все у нас в порядке, все нормально. Выкручиваюсь, выкручиваюсь, выкручиваюсь. Но мои дочери не идиотки. Они наверняка читали эту переписку. Ее все читали, вообще все.

Боже мой, это должно было их раздавить. Перед ними замаячил неизбежный кошмар в будущем: очередная разбитая семья. Мать-одиночка. Ужас. Возможно даже, их волновало, что больше им не будут покупать красивые вещи. Что же я за мать-то такая, внушила детям, что только красивые вещи ведут к счастью.

Внезапно меня охватывает приступ паники.

– Оставь девочек в покое, не трогай их.

– Но почему?

– Я благодарна за все, что ты делаешь, пытаясь разобраться, как все было, но только… не надо.

Повисает долгое молчание. В коридоре мелькает тень, кто-то входит в комнату отдыха. Спустя минуту в дверном проеме возникает высокая спортивная Линн Годфри. Она держит чашку кофе, над которой поднимается струйка пара. На миг наши взгляды встречаются, и она приподнимает одну бровь. Затем вздергивает подбородок и молча уходит. У меня пылают щеки.

– Ты можешь знакомиться с ними, расспрашивать об их жизни, но умоляю, не втягивай ты их в это, – настойчиво повторяю я. – Все это еще слишком свежо. Пожалуйста.

– Хорошо, – Уилла вздыхает. – Договорились.

Простившись с ней, я прижимаю лоб к столешнице. Ах, если бы я могла сказать Уилле, что прошу ее не говорить с девочками, потому что сначала хочу сама поговорить с ними… но я не уверена, что это так. В последнее время мне кажется, что есть две Кит Мэннинг, которые живут в одном теле: одна Кит – та, какой она была три года назад: уставшая до предела мать, любящая жена, заботливая и вечно встревоженная. А рядом с ней сегодняшняя Кит: лощеная, ухоженная супруга доктора, глава спонсорского отдела, которой ничего не стоит закатить вечеринку и всех очаровать.

Мы такие разные, эти две Кит. Так, может, мы и дочерей воспитываем по-разному? Какая из двух Кит Мэннинг не хочет разговора Уиллы с девочками – та, которой важно сохранить остатки репутации, или неистово заботливая мать? Возможно, я не вникаю в переживания Сиенны и Авроры из страха, что, если копну слишком глубоко, мне не понравится то, до чего я докопаюсь?

А вдруг на самом деле окажется, что они были в ярости из-за любовной переписки Грега? Но что это может означать… и как мои дочери справлялись со своим гневом?

18

Уилла

Понедельник, 1 мая 2017

Поговорив с Кит по телефону, я начинаю мерить шагами комнату на первом этаже. Мне очень хочется с уважением принять нежелание Кит впутывать своих дочерей в эту историю, но тогда расследование будет напоминать картину, написанную только наполовину. Ведь девочки жили в одном доме с Грегом. Но больше всего меня бесит это упорное сопротивление Кит. Она что-то мне недоговаривает? На самом деле думает, будто Авроре и Сиенне есть что скрывать? Посмотрим правде в глаза, что полицейские не могут выяснить, кто желал смерти Грегу, но не будем забывать: Грег совсем недавно вошел в жизнь девочек, только что потерявших отца – которого они любили без памяти. Мне нужно в этом разобраться. Меньше всего хочется ставить их в неловкое положение, припирать к стенке. И я ни на секунду не допускаю, что одна из них способна была причинить вред отчиму. Но мне важно понять – не знают ли они чего-то, о чем не хотят говорить. Надеюсь, мне удастся вытянуть из них сведения раньше, чем это сделает кто-то другой – какой-нибудь малоприятный детектив или бесстрастный черствый юрист.

По скрипучей лестнице я поднимаюсь на третий этаж. Там наверху расположены еще три спальни, маленький туалет и громадный шкаф, в котором моя мать хранила свои вязальные принадлежности. Двери в комнаты Сиенны и Авроры до сих пор плотно закрыты, и это кажется мне символичным – они и сами закрылись наглухо. Я прижимаюсь ухом к двери Сиенны, но ничего не слышу. То же и с дверью Авроры. У меня учащенно бьется сердце, я сама не знаю, правильно ли поступаю – в сущности, сейчас я нарушаю прямой запрет Кит.

И все же, выждав немного, я зову: «Девочки! Это Уилла. Можно мне с вами немного поговорить?»

Секунда – и за дверью слышатся шаги, после чего дверь чуть приоткрывается. У Сиенны круги под глазами. На ней рубашка – мятая и в пятнах.

– Ой, тетя Уилла, – хрипит она. – Вообще-то, я типа неважно себя чувствую.

– Да я на минутку всего, – и я стучу в дверь Авроры. – Детка, ты, может быть, тоже выйдешь к нам?

Теперь приоткрывается дверь Авроры, и я вижу комнатушку под крышей с наклонным потолком. Невольно заулыбавшись, я просовываю голову в дверь.

– В этой комнате я несколько лет жила, когда училась в старших классах, – бабушка с дедом решили тогда, что меня можно пустить на чердак, – я показываю на дальнюю стену. – Там я все выкрасила черным.

А на потолке висел большой постер «Нирваны». Я обожала Курта Кобейна.

Аврора капризно кривит рот.

– Я вообще-то спала, – недовольно сообщает она.

– Это ненадолго. Я только задам пару вопросов.

При слове «вопросы» Сиенна вздрагивает, а Аврора обхватывает себя руками.

– Да вы садитесь, – я указываю на двухместную кушеточку, которую моя мама давным-давно поставила в холле.

– Вы что, все еще дуетесь друг на друга? – спрашиваю я.

Аврора прикусывает губу. Сиенна хмуро крутит серебряное колечко на пальце.

– Поймите, девчонки, вы нужны друг другу. Да, вам сейчас приходится нелегко. Не забывайте, мы с Кит остались без мамы, когда были примерно в вашем возрасте – да еще так неожиданно. Столько лет прошло, а боль до сих пор не проходит, – у меня перехватывает горло. Сиенна чуть-чуть, буквально на дюйм, приподнимает голову. Не так уж часто я даю волю чувствам у них на глазах – это привлекло ее внимание.

В доме то и дело слышатся какие-то звуки, весь он постанывает и поскрипывает.

– Девочки, вам сильно досталось. Это несправедливо. И я чувствую себя свиньей – я-то Грега почти не знаю. Это ужасно, если я признаюсь, что до сих пор не смогла перестроиться и вроде как считаю единственной любовью и избранником Кит вашего отца? Я хочу сказать, они были вместе так долго. Помню, еще в школе они ворковали, сидя на скамеечке перед теликом. Но мне следовало бы постараться узнать Грега получше. Когда вашему папе стало хуже, Кит говорила мне что-то о нем. Сказала, что он удивительный хирург, золотые руки. Что он очень хороший человек, личность. Он вас всех очаровал, правда?

Девочки кивают, но не произносят ни слова.

– Знаете, я даже не могу себе представить, каково хирургу, когда у него погибает пациент, – я стараюсь говорить легко, задумчиво, как бы медитируя, но сердце при этом колотится сильнее, чем мне хотелось бы. – Может быть, студентов в медицинском институте учат с этим справляться?

Аврора хмурит брови. Снимает с коленки воображаемую ниточку или пушинку.

– Бессмысленно злиться на хирурга. Он не всесилен, просто иногда так бывает.

Я поражаюсь тому, как рассудительно звучат слова Сиенны. Вижу, что и Аврора кивает. Что ж, возможно, я все-таки ошибаюсь. Возможно, эти дети не питают скрытую ненависть к Грегу за непреднамеренное убийство Мартина на операционном столе. От этой мысли мне становится чуть легче.

И все же ощущение, будто девочки что-то скрывают, не проходит.

– А как друзья, не очень надоедают вам с расспросами насчет того, что у вас случилось?

– Бывает, – признает Сиенна. – Задают много вопросов.

Я слегка подаюсь к ней.

– Мне самой неприятно спрашивать, но все же – вы сами читали те письма?

Сиенна стискивает зубы. Аврора прочищает горло.

– Они очень противные, – говорит она громко. – Отвратительные. Я и не думала, что об этом можно писать. Не могу поверить, что она…

И тут она растерянно умолкает под тяжелым, загадочным взглядом Сиенны. Я не могу понять, в чем дело, что это было – как вдруг в голове начинают роиться новые догадки. Она?

Я наклоняю голову набок.

– Девчонки, а вы не знаете, кто эта Лолита?

Сиенна выпячивает подбородок.

– Нет, она не знает.

– Аврора? Но она может сама сказать.

Аврора внимательно изучает свои пальцы.

– Нет.

Но у меня в груди возникает странное, жаркое ощущение – предчувствие.

– Она ваша подруга? – Я очень, очень осторожно подхожу к следующей фразе, поглядывая на Сиенну. – Ну, хоть бы и Райна, например. Она красивая. И так переживала из-за смерти Грега.

Сиенна фыркает.

– Райна не Лолита.

Но, произнося это, она прикрывает нос, точное указание на то, что говорит неправду. Я ловлю ее взгляд, и она первой отводит глаза.

– Тебе незачем ее покрывать, – настаиваю я. – Нам необходимо знать правду.

– Я только что сказала правду.

– Окей, а кто тогда?

– Я-то откуда знаю? – взрывается Сиенна и, шлепнув себя по коленям, встает. – Зачем ты вообще завела этот разговор?

Смотрю на Аврору, но она продолжает сидеть, безучастно уставившись в пол.

– Хорошо. Ладно, кем бы ни была эта Лолита, копы до нее доберутся, – говорю я ровным, спокойным тоном. – Всегда можно отследить происхождение исходного письма. По характерным речевым характеристикам. И по IP-адресу.

– Наверное, копы уже везде искали. – Глаза у Сиенны горят. – И, похоже, никакой IP им не помог.

Настолько Сиенна оживлена впервые за все время, что я здесь. Даже щеки у нее слегка порозовели.

– Ты, я вижу, здорово разбираешься в компьютерах, – осторожно говорю я с улыбкой.

Девочка пожимает плечами.

– Это всем известно. И вообще, у меня есть друг – и он говорит, что IP только показывает, из какого приблизительно места отправлен имейл, а не указывает на конкретного пользователя.

– Верно. Но иногда знать примерное место – уже подсказка. Об этом друг тебе не сказал?

– Это и не обязательно.

Ее воинственность удивляет меня. Сиенна – типичная тихоня, из тех, кто обычно предпочитает не гнать волну. Я кошусь на младшую – Аврора сидит с таким видом, как будто весь разговор ее крайне раздражает.

Чувствуя, что сейчас от них больше ничего не добиться, я встаю.

– Спасибо, девчонки, что поговорили со мной. А если вам захочется пооткровенничать о Греге – о чем угодно, – я очень хороший слушатель. Серьезно.

Девочки вскакивают с явным облегчением, и уже через пару секунд после того, как я их отпустила, одна за другой хлопают их двери. Я остаюсь одна в опустевшем холле, ощущая покалывание в кончиках пальцев. Надо осмыслить все, что я от них услышала. Неужели Сиенна только что раскрыла карты? Она пытается отвлечь меня от изучения электронной переписки, потому что боится, что IP выведет меня на Райну? Объясняет ли это, почему Райна так явно переживала смерть Грега? Что это дает нам для понимания мотивов убийцы?

Спустившись вниз, я сажусь с ноутбуком за кухонный стол. На то, чтобы найти скандальную базу данных, а в ней переписку Грега с Лолитой, много времени не нужно. Вооружившись блокнотом, я выписываю на бумагу IP первого сообщения – непонятную мешанину из цифр и точек. Открываю следующее письмо. IP тот же – это кажется мне хорошим знаком. Возможно, это означает, что Лолита – Райна? – писала Грегу с домашнего компьютера, а не с мобильного телефона, по которому отследить местонахождение намного труднее.

С неистово бьющимся сердцем я перехожу в базу данных по поиску IP-адресов. Если я правильно помню, Райна живет в общежитии – но, само собой, там проживает еще множество студентов, так что, даже если я смогу локализовать IP, то непосредственно на нее это не выведет. И все же это поможет доказать, что любовницей Грега была студентка.

На мониторе появляется результат. Напряженно щурясь, всматриваюсь в него. Это строчек десять мелким шрифтом. Все начинается с континентальной локации IP, а дальше постепенно сужается – до цифр широты и долготы. Взгляд падает на строчку: «Почтовый индекс». Я не сразу понимаю, что это значит. Дело в том, что почтовый индекс – не Олдричского университета. Это Блу Хилл. Наш индекс.

Бессмыслица какая-то. Я вспоминаю, что имейлы Грега уходили отсюда, скорее всего, с личного компьютера, стоявшего в его кабинете, – проверяю, но его IP оказывается другим набором цифр, хотя он тоже, как и первый, связан с Блу Хилл.

Но мне непонятно – Лолита и отдаленно не похожа на тех, кто живет здесь, в округе. Ни на кого из взрослых. Пишет она живо, но нерешительно, производит впечатление послушной, почти безответной. Это пишет юная особа, которая боготворит мужчину старше себя. Дело не в словах, которые использует Лолита, – ее словарный запас впечатляет. Так, например, в одном из последних писем Грегу она пишет: «Единственное, что держит меня на плаву в обыденной жизни, помогая выживать, – это мысли о тебе. Мне очень, очень грустно. Не отвергай меня». Она навязчива. Не уверена в себе. Ей стыдно. Девушка, которая это написала, кем бы она ни была, понимает, что поступает неправильно.

Что-то цепляет меня, не дает покоя. Я нахожу ссылку, которую Сиенна отправила мне в день похорон Грега. Ссылка ведет на страницу «Ваттпад», где выложены ее рассказы. Вчера вечером я прочитала первый, мрачноватую историю о непутевой девчонке, которая работает официанткой в кафе. Открываю текст и сразу вижу то самое слово. «Обыденный».

Совпадение?

Голова идет кругом. Возвращаюсь к «Ваттпаду». Сиенна делает ошибку в слове «предать» – пишет вместо него «придать», как Лолита в одном из своих писем. Хотя это, конечно, тоже может быть совпадением. Если только…

Сердце замирает. Я обдумываю все, что услышала наверху от девочек. На дрожащих ногах ползу к лестнице.

– Девочки! – кричу я. – А ну-ка, спускайтесь!

Наверху слышится скрип половиц. Их шаги кажутся мне робкими и неуверенными, даже испуганными. И когда, наконец, Сиенна отзывается: «Что там еще случилось?», я слышу в ее голосе надрыв. Ей и спрашивать не надо – она уже знает, что я догадалась.

19

Кит

Понедельник, 1 мая 2017

Под дверью отцовского дома болтаются несколько журналистов, поджидая моего возвращения с работы. Опустив голову пониже, я пробегаю мимо них и проскальзываю в дверь раньше, чем они успевают броситься ко мне с фотоаппаратами. В прихожей тихо, но чувствуется, что в доме кто-то есть. Стены словно заряжены какой-то энергией, и от дурного предчувствия мне моментально становится не по себе. Бросив ключи на столик у двери, я разуваюсь.

– Эй, есть кто-нибудь дома? – зову я. Ответа нет. – Ау! – снова кричу я.

От неожиданной мысли волосы у меня встают дыбом. Ужасная догадка пронзает мозг: убийца вернулся. Он где-то здесь, поджидает меня, чтобы застать врасплох.

Захожу на кухню и останавливаюсь на пороге как вкопанная. Сердце того и гляди выскочит из груди. За столом сидит Уилла, уронив голову на руки. Мои девочки сидят в стороне, глядя на нас без всякого выражения. У Сиенны все лицо в красных пятнах. Аврора, наоборот, болезненно бледна. Я перевожу взгляд с них на Уиллу и обратно, и тут меня будто током бьет. Она разговаривала с ними. Невероятно.

В сердцах швыряю сумку на пол.

– Я просила тебя только об одном. Неужели ты даже этого не могла для меня сделать?

Уилла поднимает руки.

– Подожди. Мне очень жаль. Я знаю, что ты не хотела. Но… – Она смотрит на девочек, словно подстрекая их. – Скажите маме то, что сказали мне.

Я смотрю на своих девчонок, и у меня будто пелена спадает с глаз. Не хочу, не хочу видеть их такими – рыдающими, оберегающими свои тайны… виноватыми? Видимо, я не готова услышать это – чем бы это ни было. Вдруг это еще хуже, чем мелкие обвинения в том, что я в последнее время была им плохой матерью.

Перевожу злобный, осуждающий взгляд на Уиллу.

– Я тебе говорила – не расспрашивай их. Я говорила тебе.

– Кит, – умоляет Уилла. – Просто послушай. Те письма писала Сиенна.

Время замирает. Сиенна роняет голову, и я вижу, что волосы у нее давно не мыты, сальные. Аврора сидит, закусив губу, и похожа на дикого зверька.

– Что? – выдыхаю я.

– Те имейлы Грегу. Сиенна – Лолита.

У меня такое чувство, что мне прямо в живот запустили лежащим на столе массивным деревянным подносом.

– Ты? И… Грег? – В уме проносятся чудовищные образы.

– Нет! – Сиенна, кажется, в ужасе от такого предположения. – Я… – Она беспомощно смотрит на Уиллу, а та подбадривает ее, жестами показывая, чтобы продолжала. – Я писала за обоих, – бормочет она. – За Грега… и за себя. С разных компьютеров, поэтому IP-адреса разные… но это все я одна.

Я без сил падаю на табуретку. Лицо Сиенны искажено стыдом. Я хочу подойти к ней, но не могу. Все, что я сейчас могу, – это вспоминать слова в тех письмах. Грег говорил там такие грубости и пошлости. И вы хотите, чтобы я поверила, что это писала Сиенна?

– Зачем? – шепчу я.

От волнения Сиенна начинает всхлипывать.

– Я-я х-хотела, чтобы ты увидела, во что он превратился. Поэтому и поместила письма в папку «удаленные». И-и я надеялась, что ты когда-нибудь залезешь к нему в компьютер, найдешь эти письма и покончишь с ним раз и навсегда. Я же не знала, что будут хакеры и все это всплывет. Но даже после взлома мне в голову не пришло, что их кто-нибудь найдет. А они… нашли.

Какой мерзкий вкус у меня во рту. Значит, Сиенна действительно хотела поговорить со мной об этих письмах перед благотворительным балом. Не выразить свой гнев, а признаться, что это сделала она. Но я не дала ей говорить. Заткнула ей рот, сделав свои выводы, поспешные и неверные. Я обвинила Грега, оставила его одного – и вот, его убили у нас на кухне. Это все из-за меня?

Пораженная новой мыслью, я бросаюсь к ней.

– Что ты имеешь в виду? Ты хотела показать мне, во что он превратился… Он обижал тебя? Или Аврору? – Я гляжу на младшую дочь, свернувшуюся в клубок на своем стуле. Господи, только не это.

Сиенна мотает головой.

– Нет. Просто… мне стало известно, что он тебе изменяет, и захотела, чтобы ты тоже узнала. Я взломала его электронную почту и стала искать что-нибудь, что его компрометирует, какие-то сообщения, чтобы доказать тебе. Но ничего не нашла. И тогда я решилась на подделку. Я не вру, честное слово. Просто я хотела посеять сомнение, потому что ты заслуживаешь лучшего.

– Господи, – шепчу я. Потрясение так сильно, что я даже не могу сглотнуть. – Сиенна, ты? Серьезно?

– Прости меня! – Сиенна закрывает руками лицо. – Я не знала, что еще придумать! Я тебе добра желала!

– Но откуда ты вообще узнала, что у него кто-то есть? У тебя есть доказательства?

– Т-типа того. – Она всхлипывает. – В прошлом году кое-что случилось, зимой. После вьюги. У Грега была долгая операция. Я не спала и смотрела «Нетфликс». Уже после двенадцати ночи я услышала ключ в замке. Что-то треснуло. Я испугалась, что это грабитель, и выбежала на лестницу. И увидела, как внизу ковыляет Грег.

– Ковыляет, – повторяю я.

– Он на ногах не стоял. – Девочка кривит рот. – Совершенно пьяный.

Я кусаю щеку. Бывало, Грег заходил куда-нибудь после операций. Ему требовалось выпустить пар. Случалось, бывал он и на официальных ужинах – с главврачом, представителями фармацевтических компаний, а иногда даже с репортерами, которые хотели взять у него интервью.

– Напиться – еще не преступление, – замечаю я.

– Я знаю, но… – Сиенна вздыхает. – Он меня не заметил. Реально надрался как свинья. Пошел на кухню. И тогда я обратила внимание, – она медлит. – Он него странно пахло.

– В смысле… алкоголем?

– Нет. Скорее… духами, но не твоими. Одним словом, мне стало ужасно… противно. И обидно за тебя, мамочка. Я пыталась узнать, с кем он был. Поэтому выждала, когда он лег, и спустилась. Взяла его телефон. Но не знала пароль. Я уже собралась идти спать, и тут кое-что увидела на его пиджаке. Это был очень длинный волос.

Следует целая пантомима – она как бы снимает волос с ткани, держа его за кончик.

Все это выглядит нелепо и бездоказательно.

– Волос мог упасть с головы официантки. Или пациентки. Ты точно не знаешь. – Сиенна разводит руками, соглашаясь, но я вижу, что не убедила ее. – А еще когда-нибудь ты замечала что-то?..

– Только в тот раз.

Я смотрю на Аврору, которая сидит не шевелясь.

– Ты об этом знала?

У Авроры затравленный вид.

– О чем?

– Хоть о чем-то из этого!

Аврора облизывает губы. Боже, думаю я. Конечно, знала.

Я хлопаю себя по бедрам.

– Вы что же, вместе этим занимались?

– Нет, – решительно заявляет Сиенна. – Не трогай Аврору, она тут ни при чем. Я ей рассказала только на похоронах. Я просто умирала, была в полной безнадеге. Мне нужно было кому-то рассказать. Эти имейлы всплыли из-за хакера… а потом Грега убили. Это из-за меня?

Я провожу языком по зубам. Головная боль все усиливается. Мысли буксуют.

Уилла переглядывается с Сиенной.

– Это… пьяное ковыляние. Когда ты его слышала?

Сиенна на миг задумывается.

– Прошлой зимой. Точную дату я не помню.

Я чувствую, что Уилла повернулась ко мне. Она хочет о чем-то спросить, но я останавливаю ее движением руки. Я слишком устала и не могу больше в этом копаться. Ненавижу ее за то, что выставила наружу притворство моей дочери. И себя ненавижу за то, что ничего не замечала. Предполагается, что я как мать должна знать своих дочерей лучше, чем кто бы то ни было другой.

– В ночь спонсорского бала, – обращаюсь я к Сиенне хриплым от ужаса голосом. – Я должна знать. Тебя действительно там не было? Ты правда не видела Грега? Ты правда не… – я не нахожу сил закончить фразу. Я словно бросила гранату и теперь спешу убежать, пока она не взорвалась.

Глаза Сиенны как два круглых темных озера. Она разлепляет губы.

– Правда нет. Точно.

– Хорошо, – я киваю и никак не могу остановиться. – Хорошо.

Запрокинув голову, я смотрю на висящую лампу, сияющую, как солнце. У меня столько вопросов. Как Сиенна писала эти письма, как смогла подбросить их в его электронную почту? Почему она просто не пришла ко мне со своими подозрениями? Думала, что я ей не поверю?

И в этом тоже виновата я. Кругом виновата.

Я задумываюсь о текстах имейлов, о выборе слов. Агрессивные и пошлые атаки Грега. Отступления Лолиты. В конце она умоляла его вернуться. Могло ли все это быть выдумкой? Как это связано с убийством Грега? И связано ли? Или, может быть, Сиенна права и у Грега было что-то на стороне – но не с Лолитой. И та женщина почувствовала себя обманутой.

Тяжесть давит на меня, прижимает к земле. Все это не укладывается в моем сознании. Я не могу сфокусировать внимание на мысли об убийце собственного мужа. Да я вообще еще не осознала до конца, что Грега больше нет. А под этим слоем – другой, это моя злость на него. А под этим слоем – чувство безысходности из-за того, что у Мартина было больное сердце, что я потеряла двух близких людей, людей, которых любила, и теперь я не могу избавиться от мысли, что вселенная ко мне не слишком справедлива.

– Я на минутку, – говорю я и бегу в коридор. Но у самой двери меня настигает резкий металлический сигнал. На столе экраном вверх лежит телефон Сиенны. На нем появляется имя звонящего: «Райна».

Аврора хмурится. Сиенна дотягивается до телефона и переворачивает его. Мобильный звонит снова, вибрирует так, что дребезжит столешница, воздух и зубы у меня во рту. Бззз, пауза, бззз, пауза. Наконец, Сиенна нажимает кнопку на боку и отключает его.

Чувствуя, что Уилла сверлит меня глазами, я, наконец, отвечаю на ее взгляд. Она явно тоже прочитала имя на телефоне и сделала те же выводы, что и я. Рай-на. Вспоминаю голос Сиенны по телефону в ночь, когда убили Грега, ее оживление, когда она уверяла меня, что не пьяна. Я дословно помню и следующую ее фразу: «Вот только найду Райну и сразу отчалю».

Может быть, Райна тогда хотела создать впечатление, что была с Сиенной, когда та узнала новости, – да и вообще всю ночь, – чтобы прикрыть задницу, создать себе алиби. От Олдрича до моего дома на Хейзел-лейн всего полмили. За час можно без проблем добраться до него из кампуса и вернуться.

Я выхожу из кухни через заднюю дверь во дворик. Ноги утопают в мокрой земле. Ветер налетает на меня свирепо, леденя кожу. Но я почти ничего не чувствую. Я слишком захвачена тем, какая картина рождается в моем мозгу. Правда о любовнице Грега, судя по всему, все это время была у меня перед носом. Не исключено, что и правда об убийце тоже совсем рядом.

20

Лора

Понедельник, 1 мая 2017

В шесть часов вечера Олли открывает холодильник и сообщает, что у нас ничего нет на ужин.

– Сейчас я что-нибудь придумаю, – говорю я ему. – В морозилке есть куриные грудки.

– Да ладно, все нормально. Просто хочется чего-нибудь другого. Я сам сбегаю. У тебя усталый вид.

С этим мне трудно спорить. Перед уходом Олли, приобняв меня, целует в макушку. В ответ я пытаюсь изобразить нежность, хотя не испытываю ничего, кроме глухого страха. Потом я смотрю, как он хватает в охапку куртку и выходит из дома. Дождавшись, когда отъедет его машина, я сползаю вниз по стенке, будто у меня переломаны все кости. Сегодня Олли работает дома, а поскольку у меня отгул, мы постоянно рядом – домик у нас маленький, мы целый день тремся боками. Теперь он вышел, и у меня такое чувство, что я могу, наконец, вздохнуть. И, наконец, подумать.

– Как ты быстро! – щебечу я, спускаясь по лестнице. – Взял что-то навынос?

Но в руках у Олли нет магазинных пакетов. Он даже входную дверь не запер, холодный ветер так и свистит. Он поднимает голову и смотрит. Но взгляд странный, пустой. Как будто он смотрит не на меня, а сквозь меня.

В душе у меня поднимает ужас.

– С-с тобой все нормально?

– Дай мне ребенка, – тихо приказывает Олли.

Я уже хочу это сделать. Но вместо этого крепче прижимаю Фредди к груди.

– Ч-что? Почему?

– Дай мне ребенка, – он протягивает к нам руки.

В его голосе слышится что-то, от чего у меня все в животе переворачивается. Я передаю ему ребенка и опускаю голову, глядя на свои дрожащие руки. Олли молча нависает надо мной, только ноздри раздуваются. У меня оглушительно колотится сердце.

– Я только что получил от Рердона электронную рассылку по убийству Грега Страссера. Думаю, они хватаются за любую зацепку, – не повышая голоса, говорит Олли. – Несколько кадров с камеры слежения их соседа, на них видны машины на их стоянке в вечер убийства.

Он поджимает губы. У меня темно перед глазами.

– Почему, Лора? – Взгляд Олли упирается в стенку. По сравнению с детским тельцем его руки кажутся огромными. – Почему на одном из снимков наш номерной знак?

Я открываю рот, но не могу издать ни звука. Меня бросает в жар от стыда и паники. Не так я хотела рассказать ему. Я собиралась сделать это по своей инициативе, а не из-под палки. Но вышло так, как вышло, и придется говорить, хочу я или не хочу.

– Потому что я там была, – признаюсь я.

Олли на мгновение жмурит карие глаза, как если бы я плюнула ему в лицо.

– Ты?

– Это не то, что ты думаешь! – выкрикиваю я.

– Не то? Тогда что же?

Пройдет много лет, а я буду помнить этот миг, когда наши отношения дали глубокую трещину, превратив их в мерзкое безобразие. Спустя много лет я снова и снова буду спрашивать себя, почему я просто не сказала, что мучилась от послеродовой депрессии, что меня охватил приступ безумия или, блин, что я страдаю раздвоением личности и другая Лора отвечает за то, куда я отправилась в тот вечер. Но правда рвется наружу, не дает мне покоя, она колет меня изнутри, опустошает.

– П-подожди секунду, – бормочу я. И отворачиваюсь к лестнице. Олли бросается ко мне – наверное, боится, что я попытаюсь воспользоваться возможностью сбежать. Кого он сейчас видит во мне? Преступницу?

– Я в комнату, – протестую я. – Мне нужно кое-что взять.

Ящик письменного стола скрипит, когда я его выдвигаю. Слезы застилают глаза, но это не мешает мне сунуть руку в глубину ящика и нащупать лист бумаги, который я там прячу. Я надеялась, что никогда больше снова не прочитаю эту записку.

В первой половине дня перед Олдричским благотворительным балом я получила от Грега три указания. Все они ждали меня в рабочем шкафчике. Первая вырезка была о том, что вредно класть ребенка спать с родителями. Вторая убеждала, что младенцы развиваются лучше у неработающих матерей. На третьем листе, неподписанном, распечатанном на принтере, я прочла: «Я хочу играть более активную роль».

Как письмо с требованием выкупа. Для меня это прозвучало как смертный приговор.

Я замерла неподвижно, как пораженная параличом. Что делать? Если запретить Грегу общаться с Фредди, он обо всем расскажет Олли. Может потребовать тест на отцовство. Когда тест окажется положительным, обратится в суд с требованием совместной опеки. Черт, он может даже попытаться добиться полной опеки. Я не представляю, как проходят все эти суды по семейным делам. Что, если судьи отдают предпочтение более состоятельному родителю? Или тому из родителей, кто не врал, – кто их знает. Мне необходимо было поговорить с Грегом, урезонить его. Мы не могли больше общаться посредством записок – мне нужно было встретиться с ним и заставить прекратить это преследование.

Вот я и написала ему в то утро записку с просьбой о встрече. Собиралась объяснить, что он пугает меня до безумия. Должен же был он понять, что такое поведение неразумно.

Вспоминаю, как я шла на благотворительный бал, одна. Может, для кого-то это было главным событием года, но я слишком нервничала, чтобы замечать что-то вокруг. Все время я не отводила глаз от дверей, чтобы не пропустить момент, когда появится Грег, и тут же поговорить с ним. Ждала я больше получаса, от волнения внутри все сжалось – и вот, наконец, у входа возникло какое-то движение. Вошла Кит Мэннинг-Страссер в зеленом платье, с безупречным макияжем. Люди тут же окружили ее, словно знаменитость какую-то, а Кит всем улыбалась, ахала, щебетала, но глаза у нее были отсутствующие. Я вспомнила письма Грега к этой фифе по имени Лолита. Плохо ты его знаешь, подумала я с невольным презрением. Это только верхушка айсберга, а сколько еще неприглядных тайн у твоего муженька.

Кит зигзагами обходила зал, ворковала со спонсорами, потом заговорила с пожилым мужчиной в смокинге, держа в руках мартини. Я продолжала следить за входом, но Грег так и не появился. Тогда меня осенило: он остался дома. Ну и сваляла же я дурака. После этой фигни с Лолитой Грег вряд ли захотел показаться на людях. Зачем ему лишние пересуды?

Я чувствовала, как вина и чувство обреченности захлестывают меня с головой. И тогда я решила: если Грег не идет ко мне, я пойду к нему. Я знаю, где он живет. Могу быстренько смотаться с бала туда и обратно.

Внезапно я ощутила обновленную решимость. Да. Как хорошо, что у меня появился план.

Показала парковщику билет, и вот я уже в своей машине. Голова кружилась, но ждать час, а то и два, пока протрезвею, было бы нереально. К счастью, ехать оказалось всего ничего: Хейзел-лейн, улица, где жил Грег, была в пяти минутах езды от музея. Я медленно свернула в тупичок. Сердце в груди громыхало, как гонг. Над крышей Грега светила луна. Свет попадал в окна пустой комнаты. Возле дома стояла машина Грега. В окне наверху горел неяркий свет.

Давай же, подгонял меня внутренний голос. Решайся. Просто подойди к двери и позвони.

Платье на мне, казалось, потяжелело во много раз. Туфли неожиданно начали жать. И я вспоминала и вспоминала об ультиматуме, который предъявила Грегу… и о том, что он мог с ним не согласиться. И что тогда? А что, если Олли обнаружит, что я здесь побывала?

Я выехала на дорогу, грудь сотрясалась от рыданий. Я вела машину вслепую, разговаривая сама с собой, чувствуя, что схожу с ума. Опомнилась только у въезда на мост Либерти, ведущего в сторону пригорода. Дорога была почти пустой, и мост в тумане казался призрачным. Стоя на светофоре перед туннелем, я почувствовала такое отчаяние, что глухо закричала, заткнув рот кулаком. Эта ночь, весь этот ад, казалось, никогда не кончится. Это было невыносимо.

Защелкал указатель поворота. Когда на светофоре зажегся зеленый свет, я, сделав резкий вираж, повернула налево и назад, прочь от моста. В бардачке я нащупала маленький блокнот, который всегда там держу, и шариковую ручку. Что я написала тогда на вырванном листке бумаги? Помню, как выводила вверху имя Олли. Помню слова «прости меня». Признания так и рвались наружу, и я не обращала внимания на пунктуацию и орфографию, даже на то, понятно ли мое письмо. И все же, когда закончила, я чувствовала себя еще хуже, чем до того. Слезы стекали в рот, капали с кончика носа. От надрывного плача болела грудь.

Я долго и тяжело размышляла, но так и не нашла выхода. Все варианты вели к катастрофе. Любой выбор разбивал мне сердце. И я даже не была уверена, что мне вообще хватит сил вынести какой-либо из них.

Выйдя из машины, я подошла к мосту. Тонкое платье не защищало от дующего с реки ледяного ветра. Стоя у перил, я глядела с моста вниз, вниз, вниз. Было так темно, что я даже не видела, есть ли там внизу вода. Прыгнуть было бы совсем просто. Этим я причиню кому-то неприятности, но с ними все легко справятся.

Потом я подняла голову и посмотрела в небо. Ощутила ветер на лице. Он был пронзительно холодным.

Бил по щекам. Жестоко. Может быть, вода окажется теплой. Милосердной.

За спиной у меня раздался автомобильный сигнал.

– Эй, послушайте!

Я обернулась, всмотрелась. На противоположной стороне дороги стоял потрепанный «фольксваген», посверкивая фарами в тумане. Парень не старше лет двадцати тревожно смотрел на меня, просунув голову в окно. Я оглянулась. Между мной – моим телом – и рекой Аллегейни не было никакой преграды.

– Не делайте этого, – проговорил парнишка дрожащим голосом. – Пожалуйста.

Машина у него была дряхлая, и глушитель сварливо ворчал. Из салона доносились тихие звуки джаза. Парень вышел из машины, оставив дверь распахнутой.

– Бросьте, – сказал он, подходя ближе. – Все будет хорошо, вот увидите. Прошу, отойдите оттуда.

Он был совсем мальчик – голубоглазый, со светлыми волосами, впалыми щеками и одетый в кофту Олдричского университета. Студент. У него был тот же цвет волос и глаз, что у Фредди. Наверное, подумалось мне, мой сын будет похож на этого паренька, когда вырастет.

Фредди. Мысль о ребенке пронзила меня. Господь всемогущий, о чем я только думала? Дрожа, я стала перелезать через перила обратно, не рассчитала их высоту и больно ударилась икрой о металл.

– Черт, – пробормотала я, мгновенно приходя в себя от острой, отрезвляющей боли.

Парень, к этому времени оказавшийся рядом, поддержал меня. Пахло от него пряными сигаретами и нестираным бельем, но руки были сильными. Он помог мне выпрямиться.

– Вы как? – спросил он. – Может, отвезти вас куда-нибудь?

Глаза у меня наполнились слезами. В другом случае я не позволила бы себе разреветься перед чужим человеком, но он видел меня в такой жуткий момент, что остальное не имело значения.

– Я в порядке, – сказала я.

И я правда чувствовала себя нормально. Обреченной, сломленной – но умирать я не хотела.

Парень крепко держал меня за руку выше локтя. В свете уличного фонаря он был похож на ангела.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Гриффин, – сказал он. – Гриффин Маккейб.

– А я Лора, – назвалась я, чувствуя себя очень глупо.

Он кивнул.

– Могу подбросить вас до дома.

– Нет, нет, ты и так уже много для меня сделал. Спасибо тебе. Серьезно. Спасибо.

Парнишка протестующе мотнул головой. Потом он нерешительно, с огорченным видом побрел к своей машине, как будто был уверен, что завтра в новостях увидит на экране сюжет о самоубийстве женщины. Я долго махала ему. По дороге домой я все время громко повторяла его имя. Гриффин Маккейб. Гриффин Маккейб. Когда все это останется позади, страсти более-менее улягутся, а моя жизнь как-то войдет в обычную колею, если я когда-нибудь сумею обрести какое-то подобие мира, обязательно найду парня через университет и отправлю ему в знак благодарности подарочную карту или ящик пива. С тех пор я вообще много думаю о Гриффине. В разговоре с Рердоном я назвала его имя и предложила полицейскому отыскать его, чтобы подтвердить мое алиби. Но следователь сказал, что в этом нет необходимости. Он мне поверил.

Я спускаюсь вниз, где меня ждет Олли.

– Я подъехала к дому Грега после бала, но я не входила в дом. И никогда не сделала бы ничего подобного. Клянусь. Вместо этого я… – Я зажмуриваю глаза, чувствуя, как снова подступают слезы. А потом показываю ему записку. – Вот, прочитай. Это все объясняет. Я давно должна была сказать тебе, но…

Я замолкаю и помахиваю листком в воздухе. Олли не протягивает за ним руку. Он медленно поднимает глаза, они встречаются с моими, и я вздрагиваю, как от электрического разряда. Никаких следов тревоги или непонимания. Его взгляд стал колючим, жестким и непроницаемым, и это заставляет меня похолодеть.

– Это насчет того, что ребенок от Грега, так? – спрашивает Олли тихим, убитым голосом, скользнув глазами по сложенному листу в моей руке.

У меня буквально отвисает челюсть. Душа уходит в пятки.

– К-как, откуда ты…

– Ты серьезно считала, что я ни о чем не догадываюсь? – у Олли вырывается короткий смешок. – Ты серьезно считала меня настолько тупым?

– Олли! – это звучит как пронзительная мольба, крик души. – Э-это была ошибка. Письмо все объясняет. И Грег мне угрожал, между прочим!

– И поэтому ты невинная овечка? – его голос срывается.

– Нет, конечно нет! Я не невинна и знаю это. Но Фредди – не сын Грега. Я хочу сказать – ты его отец, вот что важно.

– Так, значит, ты себя утешаешь? – Он надвигается на меня. Изо рта у него пахнет ментолом. – Я все понял сразу, как только он родился. И все это время пытался сдерживаться, забыть, сосредоточиться на том, чтобы наша семья не распалась, чтобы не разрушить жизнь Фредди. Я пытался убедить себя, что это неправда, но это правда, Лора. Это, черт тебя побери, настоящая правда, и она в том, что я не могу тебе верить.

Слезы текут по моему лицу в два ручья. Не может быть. Он не мог ни о чем знать.

– Прости меня, пожалуйста.

Олли переводит дыхание.

– А теперь еще и наша машина на камере у дома Страссера в ночь убийства. Сейчас, вот прямо в эту минуту копы просматривают отчет и говорят о тебе. О нас. Ты рассказала Рердону, из-за чего ты чуть не спрыгнула с моста? Он тоже в курсе, что ты трахалась со Страссером?

– Нет! – Слова, которые выбирает Олли, режут больнее ножа. – Я просто сказала, чтобы была очень взвинчена и не в себе! Я ничего ему не рассказывала! Я никогда бы так тебя не подставила!

Олли скорбно смотрит на меня. Фредди у него на руках начинает кукситься, словно чувствует неладное. Я протягиваю руки, мне отчаянно хочется прижать его к себе. Меня вдруг молнией поражает мысль, что печаль Олли может мгновенно обернуться вспышкой ярости. Ведь внутри у него бушует настоящая буря. Непрошеное, проносится воспоминание о том, как на тренировках по боксу он ломал соперникам руки. Это совсем другое, уговариваю я себя. Мне он никогда не сделает больно.

– Положи Фредди, – говорю я медленно и тихо. – Пожалуйста.

Олли обдумывает услышанное, потом сажает Фредди в кроватку, но так, что мне до него не дотянуться. Вслед за этим он делает два шага ко мне, шумно пыхтя. Сначала я слышу звук пощечины и только потом чувствую обжигающую боль. Удар так силен, что опрокидывает меня, и я со всего маху падаю на колени. Прижимаю руку к пульсирующей коже.

– Олли! – Я чувствую, как половина лица распухает. Из глаз так и брызжут слезы. Да, я заслуживаю его гнева, и все же – это не тот человек, за которого я выходила замуж. Мне неописуемо, до ужаса страшно.

Олли нависает надо мной. Кулаки все еще сжаты. Он может ударить снова, доходит до меня. То, как он дрожит, как рвется наружу переполняющая его опасная сила, внушает мне уверенность, что все может обернуться еще страшнее, намного.

Но в этот момент он отступает. Понуро втягивает голову в плечи.

– Я вправе на тебя злиться. Черт, да я вправе вообще никогда больше тебя не видеть. – Он судорожно вздыхает. – Знаешь, а я бы хотел, чтоб в тот день на мосту ты сделала, что собиралась. Чтобы ты сдохла, как этот подонок Страссер. И вы оба получили бы по заслугам. А ребенок тогда стал бы только моим и ничьим больше.

И после этого, не добавив ни слова, он разворачивается и выходит из дома.

21

Линн

Понедельник, 1 мая 2017

– Мидии для месье. – Официант во фраке ставит перед Патриком окутанное паром блюдо блестящих черных ракушек. – И устрицы для мадам. Bon appétit.

Я натянуто, бесцветно улыбаюсь ему и смотрю, что принесли мне. На подложке из колотого льда лежат восемь устриц. Рядом примостились серебряные мисочки с соусами, источающие едкий запах чеснока, перцев и оливкового масла. Видно, что устрицы свежие, и пахнут они чудесно. Я игриво смотрю на мужа.

– Хочешь одну? Ты же знаешь, говорят, будто устрицы…

Патрик вскрывает мидию. В лицо ему ударяет пар, несущий с собой ароматы чеснока и белого вина.

– Спасибо, родная, но мне и так хорошо.

– Значит, мне больше достанется, – весело говорю я, а потом (ничего не могу с собой поделать) добавляю: – хотя я сомневаюсь, что они здесь так же хороши, как у Лу.

Патрик виновато опускает голову, и я чувствую укол удовлетворения. Дело в том, что именно я должна была забронировать столик у Лу Пистора, в шикарном, эксклюзивном ресторане, куда чуть ли не ежедневно заглядывают любимые в городе известные спортсмены, политики, а также кинозвезды, у которых съемки в наших местах. Но я понадеялась на Патрика, решив, что он справится и сумеет договориться с Лу, ведь именно там каждый год мы отмечаем нашу годовщину. Но вчера, когда я спросила его, оказалось, что это совсем выпало у него из памяти. А когда я позвонила в ресторан и стала умолять о столике, какая-то сучка по телефону заявила, что все места зарезервированы.

За едой мы болтаем о детях – Коннор слишком увлекается видеоиграми, и меня волнует, как бы он не покатился по наклонной плоскости, а у одной девочки в классе Амелии уже начались месячные, это просто ужас какой-то, – а потом погружаемся в молчание. Кусочком хлеба Патрик подбирает с тарелки соус. Я пробую устрицу – недурно. Честно говоря, получше, чем у Лу, но я бы ни за что этого не признала.

– Кстати, – я кладу на тарелку пустую раковину, – я говорила тебе, что от двух спонсоров, с которыми я познакомилась на благотворительном балу, сегодня поступили пожертвования? Джордж в восторге.

– Отлично. – При этом он жует хлеб, даже не глядя на меня.

– Знаю, – я уверенно улыбаюсь. – Во всем отделе я единственная чего-то добилась. Этот хакерский взлом на многих очень скверно повлиял. – Я делаю глоток вина. Патрик так энергично двигает челюстями, будто пытается не прожевать корочку, а убить кого-то. – Недавно мы получили статистику по благотворительному балу – она удручает. Единственные спонсоры, которых нам удалось заполучить в результате, – те, с кем общалась я.

– Неужели? – Патрик принимается за следующую мидию.

– Тебя же там не было. Ты не видел, как ужасно все проходило.

Наконец он поднимает на меня взгляд.

– Что же там было такого ужасного?

Слева от нас за столиком сидит пожилая седовласая пара. На женщине серое платье-футляр, макияж простой, но ее жемчужные бусы выглядят дорого. Мужчина с обожанием глядит на нее, то и дело улыбаясь, так что в уголках глаз собираются морщины. Надеюсь, примерно так мы с Патриком будем выглядеть лет через тридцать. Только у меня кожа будет в лучшем состоянии.

Обнаружив на днях в багажнике Патрика подарок, я будто проснулась. Теперь, убедившись, что любовь Патрика ко мне неизменна, чувствую: я должна снять некий груз с души. Наверное, я могла бы хранить свой секрет до конца дней, но, увидев этот экстравагантный браслет в бархатной коробке, я почему-то подумала, что в ответ нужно подарить Патрику не просто вещицу, а что-то большее. Я должна поделиться с ним своей слабостью. Показать ему, что я не совсем такое совершенство, каким всегда кажусь. Трудно жить рядом с тем, кто справляется с любыми проблемами так легко, как я. Вчера я прочитала несколько статей на эту тему: как мужчины с идеальными, прекрасными женами начинают задумываться о собственном месте в их браке – дотянутся ли они когда-нибудь до супруг, да и нужны ли они вообще женам.

Я хочу удостовериться: Патрик знает, что нужен мне. И показать ему, что я тоже человек и делаю ошибки. А еще для очистки совести – мне просто нужно рассказать об этом кому-то.

Я прочищаю горло.

– В тот вечер очень многие напились. И все оттого, что из-за хакеров слишком многое оказалось на виду. И моей команде пришлось крутиться рядом со спонсорами, стараясь изо всех сил сглаживать для них ситуацию. Правда, один член нашей команды… как бы это сказать… предполагалось, что она взвалит на себя существенную часть работы, а вместо того… в общем, вместо этого ее развезло в хлам.

Взглянув на Патрика, я обнаруживаю, что он внимательно слушает, склонив набок голову.

– Я все поняла сразу же, когда она только вошла, – продолжаю я. – Она была на грани истерики. Я подслушала в начале один из ее разговоров со спонсорами – это был полный сумбур, для Олдрича такое уж точно неполезно, – я негодующе мотаю головой. – Ей не следовало там появляться.

Патрик сосредоточенно хмурится.

– Кто же это был?

– Ой, да ты ее не знаешь. – Я кладу в рот еще одну устрицу. – Так, одна коллега.

Я не могу делать более конкретные намеки. Я никогда не упоминала, что работаю с Кит, но ее имя знакомо Патрику из-за убийства Грега. А я уж точно не намерена пускаться в рассуждения о том, каким образом вся скандальная история с Грегом получила такую широкую огласку. Когда произошел хакерский взлом, я поинтересовалась Кит. Проблема заключалась в том, что насчет нее там не было ничего интересного. Вот мне и пришло в голову посмотреть, как обстоят дела у ее муженька. И – вот оно. Без преувеличения это было настоящее сокровище. Оставалось только переслать кое-что из его переписки паре-тройке самых больших известных мне сплетниц. А они, судя по всему, переслали письма еще кому-то. И пошло-поехало, пока их не увидела Кит.

– А в общем-то, это даже хорошо, что ты ушел раньше, – продолжаю я, промокая рот салфеткой. – Кстати, как твоей желудок?

– Нормально, – осторожно отвечает Патрик. – Так что случилось с той женщиной?

– А, ты о ней. Ну, она устроила целое представление, но Джордж, как на грех, в это время был занят с важными клиентами, поэтому я почувствовала, что мне необходимо присмотреть за ней. И… ну, это не предмет для гордости, но я приняла решение. Я сделала это ради репутации нашего отдела. Это было правильно. Я уверена.

Патрик выпрямляется.

– Что ты сделала?

Я отмахиваюсь.

– Подсыпала ей в бокал эмбиен. В сумочке у меня была одна таблетка, и я подумала, что надо ее успокоить, ну и… – я пожимаю плечами. Сердце бьется учащенно. Как он это воспримет? Надеюсь, решит, что я во всем права?

Патрик ахает, глядя на меня.

– А она знала, что ты подмешала ей снотворное?

– Конечно. – Я чувствую, как губы кривятся сами собой, красноречивая мимика, и Патрик знает, что она значит. – Ну, то есть, кажется, я ей сказала об этом. Там столько всего происходило. – Я обиженно надуваю губы. – А что бы ты сделал, если бы твоя сотрудница на публичном мероприятии вдруг повела себя абсолютно недопустимо?

– Не стал бы кормить ее таблетками, – Патрик скрещивает руки на груди. – Нельзя смешивать снотворное с алкоголем. Та женщина могла умереть.

Аромат поджаренного стейка ласкает мне ноздри. А слово «умереть» врезается в меня, как лезвие ножа.

– С ней все в полном порядке, – тихо говорю я. – И я, между прочим, не собираюсь превращать это в постоянную привычку.

– Надеюсь, – мрачно откликается Патрик.

Между нами повисает молчание – но не приятное и уютное. Открыв рот, я уже хочу запротестовать против того, как он все обернул. Здесь, в этой истории, я хорошая. Я спасла отдел. Я хочу услышать от Патрика, что немного утихомирить кого-то с помощью таблетки снотворного – это не преступление. И что невозможно, чтобы, находясь под влиянием эмбиена с алкоголем, кто-то мог поехать домой и прикончить своего супруга. Я хочу, чтобы Патрик был моим союзником, но вместо того, чтобы меня утешить, он, кажется… нервничает. Словно оказался за одним столом с чудовищем.

– Я думала, что кто-кто, а уж ты-то поймешь меня правильно, – пеняю я ему. – Не так уж часто я допускаю ошибки.

Патрик глядит на меня внимательно, и что-то смягчается в его лице.

– Наверное, ты права. Бывают моменты, когда решения кажутся нам верными, даже если они не вполне этичны.

Он говорит вполголоса, точно обращается к самому себе.

– Точно, – киваю я. А вот и она, благодарность, которой я так ждала. Полное и чистое освобождение – ух! – А если бы люди время от времени не рисковали, то и никакие дела бы не делались. Кто не рискует, тот не пьет шампанского.

– Думаю, это правда. – Но взгляд у Патрика опять отсутствующий.

– И, надеюсь, я получу повышение. Ты пойми, Патрик, на прошедшей неделе я принесла миллионы.

Вокруг глаз Патрика собираются морщинки, как у того старичка-мужа за соседним столиком.

– Я очень рад за тебя, детка. Ты отличный специалист. И не только – ты хороша во всем.

Спасибо, думаю я, вновь возносясь на вершину мира.

– Кстати, – я тянусь за сумкой и извлекаю из нее маленький кожаный футляр. – С годовщиной, милый.

Патрик явно удивлен. Открыв футляр, он пораженно откидывается на спинку стула при виде антикварных золотых часов «Патек Филипп», которые я для него выбрала.

– Линн, – строго говорит он. – Это слишком дорого.

– Ой, ну все, хватит, – отмахиваюсь я. – Ты этого заслуживаешь.

Патрик, покусывая губу, хочет вроде бы что-то сказать, но решает промолчать.

– Ну что ж, спасибо. – Надев часы на запястье, он крутит рукой в разные стороны.

Сглотнув так, что запрыгал кадык, он опускает руку в карман пиджака.

– Вот, от меня. С двенадцатилетием.

Коробочка поблескивает на свету, логотип ювелирного магазина подмигивает мне. Я невинно улыбаюсь, делая вид, будто не догадываюсь, что внутри. Немного подождав на случай, если вдруг Патрик захочет что-то еще сказать – обычно, делая мне такие дорогие подарки, он со вкусом расписывает, как выбирал, устраивая целый спектакль. Но сейчас он просто смотрит на меня с нейтральной, рассеянной улыбкой на лице.

Я поднимаю крышку и несколько преждевременно восторженно ахаю – ведь я удерживалась от этого со дня футбольных игр. Но, опустив взгляд, я вижу тонкую золотую подвеску на подложке из бархата. Я растерянно моргаю. А где же бриллианты? Где платина? Радость стремительно сменяется недоумением.

– Ну как, нравится? – спрашивает Патрик. – Смотри, там три завитка – это ты и дети.

Я касаюсь изящных золотых завитушек, свисающих с цепочки. Патрик забыл, что на День матери подарил мне почти такое же украшение? Я вспоминаю восхитительный браслет, который нашла в его багажнике. Он что, мне привиделся, или у меня галлюцинации? Или Патрик вернул браслет в магазин, решив, что тот чересчур дорог? Может, он подумал, что мне такое украшение покажется слишком шикарным и претенциозным?

Но это же вздор! Я обожаю все шикарное и претенциозное. Я бы просто не снимала этот чертов браслет – надевала бы на приемы, балы, школьные пикники, даже на занятия на гребаном велотренажере.

– Да, очень красиво, – ровно говорю я. Я просто слишком потрясена, чтобы заорать.

Вынув цепочку из коробки, я надеваю ее и вожусь с застежкой, но в душе бушует огненная буря. Завтра надо позвонить в магазин и проверить, возвратил ли Патрик браслет – хотя, кажется, ответ мне уже известен. Этот браслет не вернулся в магазин.

Все намного проще: он покупал его не для меня.

22

Уилла

Вторник, 2 мая 2017

После семимильной пробежки по шумной тренажерной дорожке в «Мариотте» я возвращаюсь домой и, сев за кухонный стол с мобильником и ноутбуком, принимаюсь за работу. Телефон попискивает, снабжая меня новой информацией по хакерской атаке на университеты: коллега из «Источника» занялась этой историей и с видимым удовольствием сообщает мне, если попадается что-то интересное и конфиденциальное, – возможно, из-за того, что я имею отношение к одному из пострадавших универов. Я читаю ее отчет. Действия хакеров вскрыли неприглядную историю в Брауне, где администрация университета завышала экзаменационные оценки студенческому активу. Следующее сообщение: многие родители забрали студентов из Принстона, не дожидаясь конца учебного года. Я вспоминаю слухи, о которых на днях сообщил мой шеф. И мне очень хочется написать ей и спросить, не попадалось ли ей что-нибудь по поводу Кси-Омега в Олдриче – или о любом другом заведении. Но я все же решаю этого не делать.

Следом в обзоре статья из «Нью-Йорк Таймс»: официальная версия о том, что взломы могла осуществить некая группа социалистов, оказалась ложной. Очевидно, хакеры использовали прокси-машины, фальшивые IP-адреса и вводили поддельные ключи в свои вредоносные программы, чтобы сбить следователей со следа. «Мы, вероятно, не сможем выяснить, кому предъявить обвинение в этом взломе, – сказал в интервью «Мит пресс» агент ФБР Уильям Корниш. – Хакеры умны. Они умело заметают следы. Сейчас важно сосредоточиться на устранении последствий и следить за тем, чтобы подобное не повторилось».

Стук каблучков по деревянному полу. Кит в блузке и прямой юбке – готова бежать на работу. Она выразительно смотрит на потолок и переводит взгляд на меня.

– Можно тебя попросить присмотреть немного за девочками? Не донимая их расспросами.

– Я их не донимала, – возражаю я.

Кит закатывает глаза.

– Донимала, и еще как! Мне вообще не следовало бы с тобой разговаривать.

– Кит, ну прости. – Я почти в отчаянии. Мне казалось, мы уже разрулили ту ситуацию. Вчера мы с Кит проговорили допоздна, все обсудили и договорились, что без крайней необходимости не выдадим полиции новую информацию. Нас раздирали противоречивые чувства. В отличие от Кит я считала, что молчать неправильно, но соглашалась, что нужно подождать, пока мы не узнаем больше. – Посмотри на эту ситуацию с другой стороны: Сиенну явно мучила необходимость скрывать это от всех. И Аврору тоже. Теперь это очевидно.

Кит пожимает плечами:

– Видимо, теперь мы знаем, из-за чего они ссорились в день похорон. И почему вели себя так странно.

– Вот именно.

Кит зажмуривается.

– Не представляю, что теперь делать.

– А что не так с Райной? – интересуюсь я.

Кит, помрачнев, хватает лежащую на стуле сумку.

– Она утверждает, что была на вечеринке с Сиенной, когда все случилось.

– Мы можем быть в этом уверены? Она точно провела там всю ночь?

Кит явно колеблется, будто хочет что-то сказать. Потом качает головой.

– Если это Райна его убила, я не хочу знать.

Я складываю руки на груди.

– То есть, пусть лучше все думают, что убила ты?

Кит смотрит в окно, водит рукой по украшениям из витражного стекла – три года назад их повесила здесь наша мама. Интересно, мимоходом думаю я, может быть, на стекле сохранились ее отпечатки пальцев? Или прошло уже слишком много времени?

– Ну, если тебе хочется в этом копаться, я не могу тебе запрещать. Но и помогать не стану. Для меня это невыносимо.

За окном поднимается собачий лай – так бывает, если в окрестностях появляется чужой пес, нарушитель покоя. Мне приходит в голову, что таким псом Кит меня и считает – нарушительницей покоя. Везде сую нос, вытряхиваю скелеты из шкафов.

– Только смотри, будь осторожна, – произносит она наконец.

– И ты тоже, – отвечаю я. В конце концов, убийца до сих пор на свободе.

* * *

Проще всего было бы подробно расспросить Сиенну об отношениях Райны и Грега, но сколько я ни стучу в ее дверь, девочка не отвечает. Наверное, надо дать ей пару дней, пусть успокоится. Может, и простит, что я ее разоблачила.

Утро я провожу, изучая письма Райны на сервере. В ее аккуратном почтовом ящике не больше пятидесяти сообщений, нет никаких специальных папок, да и в корзине всего несколько писем. Видно, она регулярно удаляет свои файлы, не то что я – в моем ящике десятки тысяч непрочитанных сообщений. Никак руки не доходят с ними разобраться. Я бегло просматриваю несколько рефератов, глупых записок подружкам, несколько писем, в которых люди просят о встрече с моим отцом. На такие Райна вежливо отвечает, что больше у него не работает, и отсылает к его новой секретарше, девушке по имени Энджи.

Не странно ли, что Райна так недолго работала у отца? Раньше, бывало, мой папочка держал своих помощниц по году, а то и больше – особенно если они были хорошенькие. Так почему Райна вылетела так рано? Это ее решение или моего отца?

Набираю номер отца, но отвечает не он, а его заместитель и правая рука, Мэрилин О’Лири.

– О, здрасьте, – растерянно здороваюсь я. Я не очень хорошо знакома с Мэрилин – это одна из тех экзальтированных, вечно активных и бодрых женщин, которые злоупотребляют выражениями типа «сплотиться для защиты общих интересов» и «мыслить корпоративно». Сегодня она кажется немного настороженной, но я допускаю, что это тоже связано с этой хакерской фигней.

– Альфред на важном совещании, – щебечет Мэрилин. – Могу я вам чем-нибудь помочь?

– Вы помните Райну Хэммонд, бывшую секретаршу Альфреда? – задаю я вопрос.

Мэрилин молчит чуть дольше, чем следует.

– Конечно, – сухо говорит она. – А в чем дело?

– Вы случайно не знаете, почему она уволилась?

– Об этом вам лучше поговорить с вашим отцом. Насколько я поняла, она решила уделять больше внимания учебе. Уилла, вы можете подождать на линии? – Я не успеваю ответить, как она переводит меня в режим ожидания.

Кажется, ее захлестнули эмоции, и я, не дожидаясь продолжения, сбрасываю звонок. Уделять больше внимания учебе? Ну-ну.

Впрочем, в переписке Райны нет ничего подозрительного. Похоже, у нее даже парня нет, и это странно – слишком уж она горячая штучка, чтобы быть одной.

Проходит еще пятнадцать минут, а мне так и не удается ничего найти. Где же ответы? Я прочесываю ее почту в поисках писем родителям, братьям или сестрам, хотя бы двоюродным, но в списке контактов нет ни одного Хэммонда.

Файлы бухгалтерии тоже были взломаны, и я перехожу к ним в надежде получить хоть какую-то личную информацию. Данные Райны я нахожу достаточно быстро, и, порывшись в файлах, выясняю несколько обескураживающих деталей: начать с того, что она приступила к обучению в Олдриче только в этом семестре, а не в прошлом году. Это настораживает. Как правило, отец берет в секретари-референты студенток. Я даже представить себе не могу, чтобы он отступил от правил ради Райны. И погодите-ка… как она могла уделять больше внимания учебе, если даже не была еще студенткой? Может, поэтому папа ее и уволил – узнал, что она его обманула? Но зачем Райне было его обманывать? Я не понимаю, зачем кому-то так рваться поработать на отца, чтобы врать ради этого.

В январе Райна действительно стала студенткой. В документах контакты родителей она не указала, но свидетельство о рождении и справку о прививках предъявила. Из этих документов следует, что родилась она в Кобальте (Пенсильвания) – в шахтерском поселке, расположенном в полутора часах езды от Питтсбурга. Я всматриваюсь в строчки, пока слова не начинают расплываться. Насколько я помню, Кобальт – поселок бедняков. Может быть, Райна получила стипендию? Пробегаю списки стипендиатов, но ее имени не нахожу. Зато в другом месте обнаруживаю, что она вовремя внесла плату за обучение. Последняя запись сделана в начале семестра, в январе. Она заплатила девять с половиной тысяч долларов.

Что ж, теперь посмотрим, что есть по Кобальту. В электронной адресной книге поселка трое Хэммондов. Двое из них – супружеская пара, у них вполне может быть девятнадцатилетняя дочь. Бинго!

Спустившись в гараж, обнаруживаю, что под брезентовым чехлом до сих пор стоит старенький «Фольксваген Джетта», на котором мы с Кит ездили когда-то в школу. В задней дверце – ключ, фирменный брелок отдаленно напоминает ананас. Хватаю его, молясь про себя, чтобы аккумулятор не оказался разряжен. С аккумулятором все в порядке, но, отъехав милю от Блу Хилл, я вижу, что загорелась красная лампочка – бак почти пустой. Сворачиваю на заправку. Хлещет косой дождь, туман так сгустился, что я с трудом различаю магазин в нескольких метрах от себя.

– Надеюсь, ты пустилась в путь в такую погоду ради чего-то стоящего.

Я подпрыгиваю на месте и поднимаю голову. С другой стороны колонки смутно различим силуэт человека, он в шляпе, натянутой до бровей, нижняя часть лица скрыта воротником пальто. Я вижу только темные глаза. Я оглядываюсь на пугающе безлюдную парковку. Да и на шоссе ни одной машины.

Выдернув шланг из бака, я прикидываю, хватит ли того, что я успела залить, чтобы отъехать побыстрее. Но тут человек направляется ко мне.

– Уилла. Это я, Пол.

Он снимает шляпу, и я вижу шапку темных волос и его завораживающие глаза. Сразу ослабев, я прерывисто вздыхаю.

– Ой. И-извини.

Сердце все еще бешено колотится.

– Далеко ли ты отправилась в такое… – он указывает в сторону тумана. – Не вполне типичная погода для Лос-Анджелеса.

– Ничего, все нормально, – дрожащей рукой я завинчиваю крышечку бака.

– Дело хоть стоящее?

Мимо проносится длинный трейлер, чуть не обдав нас водой из лужи. Без шляпы Пол кажется беззащитным и каким-то маленьким, но я не могу избавиться от тревоги. Случайно мы встретились – или он за мной следил?

Да нет, это безумие. Мы с Полом старинные знакомые. Много лет назад я бы жизнь отдала за возможность встречаться с ним. Я прочищаю горло.

– Я не уехала, решила задержаться, пока Кит не придет в себя. Ну, а чтобы не свихнуться от безделья, решила пока кое-что разнюхать.

Он усмехается.

– Значит, послушала-таки моего совета.

– Выходит, что так.

Пол снова смотрит на шоссе.

– Не знаю, куда ты направляешься, но тебе точно нужен шофер, умеющий водить в такой дождь.

Я выпрямляюсь и подбочениваюсь.

– Чувак, я здесь выросла. И по мокрой дороге ездила побольше твоего.

– Ладно, но не забывай и о том, что преступник пока на свободе и лучше не ходить одной.

– Я способна за себя постоять, – фыркаю я.

Пол недовольно надувает губы.

– Я пытаюсь подыскать хоть какой-то повод, чтобы уговорить тебя позвать меня с собой, но ничего не выходит.

Налетает новый порыв ветра, обдав нас резким запахом бензина (никогда его не любила). С чего это Пол так набивается в попутчики?

– Так ты хочешь меня защитить… или порыться в деле об убийстве моего зятя?

– Все вышеперечисленное. – Пол дергает плечом. – Понимаешь, я получил неплохой гонорар за одну работенку, вот и решил устроить себе отпуск на несколько дней. А расследовать убийство я всегда мечтал. Ну и касательно нас с тобой – хотелось бы наверстать упущенное.

Наши глаза встречаются, и я ощущаю приятный трепет. Но тут же отворачиваюсь. Мне не сразу удается собраться, чтобы ответить. И вроде как хочется его помучить.

– Отлично, – говорю я наконец, – но предупреждаю, это может оказаться не так уж интересно.

– Я понимаю.

– И копы могут на дерьмо изойти, если узнают.

– Всегда готов к стычке со злыми копами.

– Ладно… – Я гляжу на машину, видимо, принадлежащую ему, – синий «шевроле» у соседней колонки. – Сядешь в мою или предпочитаешь ехать следом?

Никаких неожиданностей: Пол заявляет, что поедет со мной. Отогнав свою тачку на парковку, он забирается в мою на пассажирское сиденье – не хватало еще мне изобразить кисейную барышню и пустить его за руль. Мы отъезжаем от парковки. От ветра на лобовом стекле дребезжат дворники, а туман сгустился настолько, что машин впереди не видно, едва различимы только габаритные огни, и в результате я с трудом избегаю столкновения. И все же, вцепившись в руль от волнения, я справляюсь и въезжаю в туннель, а когда мы оказываемся в городе, туман уже не такой ужасный.

– Так куда мы направляемся? – спрашивает Пол.

– В Кобальт – это на севере. По моим данным, у девицы, с которой спал Грег, там родные, и я хочу задать им пару вопросов.

Пол удивленно поднимает брови.

– Ты о той девчонке из переписки? Лолите?

– Вроде того. – Я не уверена, что могу доверять Полу настолько, чтобы вводить его в курс роли Сиенны в этом деле, и говорю только: – Одна из дочерей Кит глубоко убеждена, что у Грега была любовница, и у меня появилось странное чувство, что это могла быть ее подружка. Девушку зовут Райна Хэммонд, – я заглядываю ему в лицо – вдруг он как-то отреагирует на это имя. Все-таки он знал Грега, был его литературным рабом. Но Пол невозмутим. – Спасибо хакерам, я сумела заглянуть в ее бумаги. Нашла много всего, но в общую картину это не складывается. Вот я и решила потолковать с ее родителями.

Мы проезжаем еще один мост и едем по шоссе на север, к Кобальту. Все это время мы обсуждаем Райну: ее яркую внешность, ложь о том, что она училась в Олдриче, ее странное поведение, включая нескрываемое, непристойное горе по поводу смерти Грега.

– Все это очень странно, – говорю я. – Она ведь дружит с его падчерицей. А как она убивалась, прибежав к нам утром после убийства! Вела себя просто неадекватно…

– Да, но, если Райна убийца, могла ли она разыграть наутро такие эмоции? – спрашивает Пол.

Кровь бросается мне в лицо, и я немного сбавляю обороты.

– Может быть, это часть ее игры, чтобы отвести подозрения.

– Хм… Думаешь, девчонка в девятнадцать лет способна убить?

С неба на нас обрушивается новая порция воды, и я включаю дворники на полную мощность.

– Не знаю. Но уверена, что она как-то замешана. Сиенна упорно старалась не упоминать ее в разговоре. Подозреваю, что она ее покрывает.

– А ты видела электронную почту самой Сиенны? Может, она что-то обсуждала с Райной?

Молча киваю, боясь проболтаться, что Сиенна и есть Лолита.

– О Райне там ничего нет. И вообще ничего секретного.

Пол проводит рукой по волосам.

– Как я счастлив, что меня не взломали. Я-то безалаберный, за почтой не слежу. Глянешь в нее, и все станет ясно.

– О тебе? – Я кошусь на него. – Что же ты натворил? Жареные факты о местной рок-группе?

– Не-а. – Пол беззаботно пожимает плечами. – В основном информация о моем скандальном разводе.

Его взгляд затуманивается. Хочется узнать подробности, но я не решаюсь: это уже слишком, мы не настолько близки. Даже это – пустить к себе в машину почти чужого человека и отправиться с ним в дальнюю поездку – для меня чересчур. Калифорнийская Уилла никогда бы такого не допустила. Отчасти причины того, почему я стала такой, скрыты в прошлом. Но не только: я так долго была нелюдимой одиночкой, что привыкла со всем справляться сама. Мне так удобнее. Наедине с собой нет нужды притворяться кем-то, кем я на самом деле не являюсь. Не нужно подыскивать темы для разговора. Не приходится просчитывать реакции – а при самом плохом раскладе тебя не застигнет врасплох внезапное изменение чьего-то характера.

– До сих пор не могу поверить, что ты помнишь тот ужин в индийском ресторане, – внезапно говорит Пол.

Я поворачиваюсь к нему.

– Ты не можешь поверить, что я его помню?

Он улыбается.

– Это же так давно было. А потом от тебя не было ни слуху ни духу, и я решил, что для тебя это ничего не значило.

Я так ошеломлена, что от неожиданности начинаю хохотать.

– Мне кажется, ты не все правильно помнишь.

– То есть как? – Он озадаченно наклоняет голову набок.

Я еду, уставившись на массачусетский номер едущего впереди автомобиля. На ужине, о котором говорит Пол, отмечалось окончание учебного года редакцией нашего литературного журнала. Мы собрались в «Тандури», индийском ресторанчике в Блу Хилл. Мы с Полом случайно встретились у входа в ресторан и вместе вошли. Будто почувствовав то, о чем я так давно мечтала, он выбрал место рядом со мной, и весь вечер мы провели за разговорами. Это были семьдесят две минуты легкого, беззаботного трепа о музыке и литературе, о его предстоящей поездке в Принстон и о том, что люди по большей части некрутые и беспонтовые, а таких, о ком стоит говорить, совсем мало. Это был один из тех редких случаев, когда вокруг меня творилась магия и я полностью отдавала себе в этом отчет. С каждым новым блюдом, которое нам приносили, я все сильнее начинала тосковать, понимая, что каждый съеденный кусок приближает нас к концу вечера. Пока куратор кружка мистер Хэнд оплачивал чек, я молилась про себя, чтобы Пол предложил мне пройтись – чтобы можно было продолжить разговор. Но тут нарисовалась его мамочка, и он нырнул в ее тачку, криво улыбнувшись и бросив напоследок, что до конца лета он со мной пересечется.

Потом я грезила наяву этим ужином, жила воспоминаниями о нем. Перебирала в памяти каждое слово, сказанное мне Полом. Я пыталась разузнать о нем как можно больше – где живет, куда собирается на лето, – но интернета еще не было, так что это оказалось непростой задачей. Я молилась, чтобы Пол попросил у кого-нибудь мой телефон и позвонил мне, но этого не случилось. В конце того лета он уехал в Принстон. А осенью пьяный шофер убил маму. Я начала ходить по панк-клубам, завсегдатаем которых был прежде Пол, – собственно, я стала такой девчонкой, тощей и резкой, какие ему нравились. Правда, его там не было, чтобы это увидеть. Но к этому времени меня перестало заботить, что он обо мне думает. Да и не только он – кто угодно.

Вскоре после этого случилось то, что окончательно меня разрушило. В каком-то смысле, если оглянуться назад, тот ужин с Полом был последним моим счастливым днем в этом городе. Последним солнечным лучом.

– Это же ты мне не позвонил, – говорю я сейчас. Стараясь обуздать свои эмоции, я не отрываю глаз от дороги. – Именно так, а не наоборот.

А я ждала, хочется мне прибавить. Господи, как же я ждала.

Пол морщит лоб.

– Почему я должен был звонить? Ты и сама могла меня набрать.

– Но ты же был… – запнувшись, я пытаюсь подобрать слово, которое не прозвучало бы уж совсем по-детски, – ты был главным редактором кружка. Ты был старше. Ты собирался в Принстон. Я подумала, что тебе не до меня.

Откинувшись на спинку сиденья, он скрещивает на груди руки.

– А я думал, что ты феминистка, Уилла Мэннинг.

Пол поворачивается ко мне, и видно, что он колеблется – как будто хочет еще что-то сказать, но не решается. Так ничего и не прибавив к своим словам, он пожимает плечами и, закрыв рот, вновь поворачивается к окну.

Мне виден только завиток волос у него за левым ухом. В самом деле, почему я просто не взяла и не позвонила ему? Но сейчас мозг у меня кипит по другой, более важной причине. Я пытаюсь осмыслить слова Пола. Я думал, что ты феминистка. И это в первую очередь означает, что он думал обо мне, так-то. Мои губы невольно растягиваются в улыбке, одновременно горькой и радостной. Эх, догадаться бы мне тогда, что можно взять, да и позвонить ему первой. Интересно знать, что бы он мне ответил.

* * *

Кобальт одичавшим зверьком жмется к реке Аллегейни. Очевидно, главная достопримечательность поселка – магазин «Все за доллар», расположенный рядом с рощицей чахлых деревьев, спускающейся к реке. На другой стороне улицы – полуразрушенный дом со скобяной лавкой, открытой, судя по ее виду, лет сто назад. Прочие дома на улице производят впечатление студийной декорации – издали фасады кажутся настоящими, а вблизи такие хлипкие, что того и гляди рассыплются от ветра. В траве валяется старый стенд с объявлением об аренде лодок, к столбику дорожного знака клейкой лентой прикреплен бумажный листок с координатами поставщика пива.

Я сворачиваю к жилым кварталам. Дома неухоженные, но в них кто-то обитает. Второй или третий от угла – ярко-розовый, с веселенькими рождественскими украшениями, разбросанными по дворику.

– Вот уж в жизни бы не подумала, что Райна родом из такого места, – шепчу я.

Пол кивает, просматривая страницу Райны в «Инстаграме», которую разыскал не без труда. Доступ к страничке ограничен, поэтому видеть можно только маленькую фотографию ее профиля – миловидное личико Райны крупным планом, рыжие волосы, алые губы. На фото она выглядит гламурно, дорого. Такая девушка ни за что не признается олдричским снобам, полным сословных предрассудков, в том, каковы ее корни.

Подойдя к дому, мы видим табличку с именами – Джуди и Билл Хэммонд. Когда я нажимаю кнопку звонка, внутри раздается собачий лай. Переминаясь с ноги на ногу, я нервно встряхиваю кистями рук. Перед интервью меня всегда лихорадит. Вечно кажется, что кто-нибудь захлопнет дверь прямо перед моим носом.

Деревянная дверь отворяется со скрипом. За рваным сетчатым экраном стоит рыжеволосая женщина, грудастая, в тонкой серой футболке. У нее овальное лицо Райны и ясные глаза, но кожа кое-где в мелких морщинках. Впрочем, удели она себе немного внимания, и ее вполне можно было принять за старшую сестру Райны.

– Чем могу? – у нее хриплый голос курильщицы.

– Добрый день. – Я делаю шаг вперед. – Извините за беспокойство, но… вы ведь миссис Хэммонд, так? И у вас есть дочь Райна? – Женщина кивает, вздрогнув при имени Райны. – Мы из Олдричского университета, кураторы вашей дочери. У нас есть кое-какие вопросы, вот и решили встретиться с вами лично, чтобы их обсудить.

– Обождите. – У миссис Хэммонд оторопевший вид. – Моя дочка… где?

– В Олдричском университете, – улыбается Пол.

Глаза миссис Хэммонд мечутся между нами. Неожиданно у нее вырывается хриплый смех.

– Райна в университете? Да быть не может! Чушь какая-то!

В поисках поддержки я смотрю на Пола.

– Именно так, она наша студентка, – подтверждает Пол.

– Вы не возражаете, если мы войдем? – спрашиваю я.

Не сводя с нас тяжелого недоверчивого взгляда, миссис Хэммонд все же открывает дверь. В доме стоит запах подогретого в микроволновке мяса. На кухне, отгороженная от нас доской, заливается лаем мелкая пушистая собачонка. Мужчина в растянутой трикотажной кофте, с намечающейся лысиной в темных волосах, подходит к ней и, наклонившись, подхватывает одной рукой. Заметив нас, стоящих в прихожей на пестром коврике, он подозрительно щурится.

– Это кто такие? – громыхает он.

– Угадай, Билл, где Райна, оказывается? – Джуди упирается руками в пышные бока. – В университете!

В ее исполнении это звучит несколько шутовски.

У мистера Хэммонда вытягивается лицо. Он только раздраженно отмахивается («да плевать я на это хотел!») и проходит мимо нас.

Джуди разводит руками.

– Он до сих пор еще не отошел после всего этого.

Меня охватывает предчувствие и охотничий азарт.

– После всего этого – простите, а что вы имеете в виду?

– Может, присядете? – Джуди подхватывает с заваленного барахлом дивана какие-то журналы и ворох белья и уносит в соседнюю комнату. – Выпьете чего-нибудь? У нас есть шипучка. И вода. Или кофе?

– Не беспокойтесь, спасибо. – Я сажусь на диван, Пол рядом со мной. От напитков он тоже отказался. – Простите, так получается, вы даже не знаете о том, что ваша дочь стала студенткой? – осторожно спрашиваю я.

– Нет. – Миссис Хэммонд плюхается в обитое винилом кресло у окна. Странно, но она почему-то кажется хрупкой, что-то в ней есть такое – будто ее много раз разбивали и склеивали по кускам. – Она ушла из дому в сентябре. Вот так взяла да и сбежала. Мы просто извелись, с ума сходили. И Билл тоже, хотя ни за что виду не подаст, – она цокает языком. – Но чтобы университет? Ну, это, конечно, лучше, чем болтаться без толку в этой дыре. Но как же она платит? – Миссис Хэммонд выразительно обводит рукой убогую комнату. – У нас таких деньжищ нету.

Вот оно. Я бросаю взгляд на Пола, стараясь не выдать своего радостного возбуждения. Я так и думала, что учебу Райны оплачивают не ее родители.

– Вы не расскажете подробнее, какой она была, пока жила с вами? Что она за человек? И почему убежала из дома?

Миссис Хэммонд внезапно устремляет на меня подозрительный взгляд.

– Кто, говорите, вы такие?

– Мы помогаем студентам осваиваться в Олдриче, в непривычной обстановке. Что-то вроде психотерапевтов.

Женщина выпячивает подбородок.

– Психотерапевты… – повторяет она подозрительно.

– Послушайте, мы будем благодарны, если вы нам что-нибудь расскажете о Райне, – вступает в разговор Пол. – Она, кстати, делает успехи. Успеваемость у нее отличная. Вы же хотите, чтобы у нее все было хорошо, правда? Чтобы она получила стипендию Олдрича?

Миссис Хэммонд изучает свои ногти. Руки у нее обветрели и потрескались, а ногти обкусаны под корень.

– Райна всегда была умненькая. Слишком умная, чтобы здесь задерживаться. Здесь ведь все производство прекратилось уже лет двадцать как. Никакой перспективной работы не найти. Народ спивается, а кто и на наркоту садится. В тюрьму попадают за пьяное вождение. Вот и Райну здесь то же самое ждало. Но я же говорю, она у нас умная. Она всегда любила читать. И писать. Постоянно писала рассказы, – Джуди мечтательно вздыхает, но полуулыбка моментально сменяется горечью. – И плести истории тоже была мастерица. Вот из-за этого и попала в переплет.

– Это вы о чем? – отваживаюсь я.

– Не думаю, что она вам об этом рассказала, – отводит глаза миссис Хэммонд. – Важным людям в большом городе такое вряд ли понравится.

Пол разминает голеностоп, раздается хруст.

– Если вы считаете, что мы должны об этом узнать… Мы хотим подготовить ее к успешной учебе в Олдриче. Она подает большие надежды.

На губах у миссис Хэммонд снова улыбка.

– Подает надежды, правда? Она у нас способная. Но… – она набирает в грудь воздуха, – в старших классах Райна… вляпалась в неприятность. С одним типом, доктором. Он в этих краях известная персона, хоть сам и не из местных – просто работает в здешней больнице, – сами понимаете, кто-то же должен лечить людей. – Она взмахивает рукой. – У него здоровенный домина, в нескольких милях отсюда. И примерно шестьсот акров земли, охотничьих угодий.

– И? – спрашиваю я.

– Вдруг ни с того ни с сего Райна стала являться домой то с новой сумочкой, то в новом кожаном плаще. Я спрашивала, откуда у нее деньги. Она стала говорить, что работу нашла, в другом городке, за несколько станций отсюда. Но я-то видела, что она врет.

Я что есть сил удерживаюсь, чтобы не переглянуться с Полом. Все становится на свои места, ясно как дважды два.

– Вы подозреваете, что деньги давал ей этот мужчина? Этот… доктор? Райна была его… – я не могу сразу подобрать подходящее слово. Его девушкой? Содержанкой?

Джуди Хэммонд тяжко вздыхает.

– Они всего раз переспали. Но для вас, думаю, не секрет, что взрослый мужчина с девочкой шестнадцати лет – это криминал?

– Райне было всего шестнадцать, когда это случилось? – ахает Пол.

Миссис Хэммонд задумчиво кивает.

– Она отлично знала про эту статью закона – изучила ее как свои пять пальцев. И заставляла доктора платить, пригрозив, что иначе пойдет в полицию. И он раскошеливался.

Я вожу пальцем по грубой обивке дивана. Ничего себе невинная старшеклассница.

– Мы бы так ничего и не узнали, да Билл однажды случайно на них наткнулся – зашел за бакалейную лавку и увидел, как доктор ей отдавал деньги. Билл рассвирепел и вытряс из Райны правду. Хотел, понятное дело, посадить докторишку, да побоялся Райне навредить. В конце концов мы на это дело махнули рукой. Но люди-то все равно узнали. По городу сплетни пошли. Доктор перевелся в другую больницу. Продал свой шикарный дом. А Райна? – Она смотрит в потолок, будто прося прощения у бога. – Ну, эта история еще долго у всех с языка не сходила. По оценкам выходило, что она окончила лучшей в школе, но директор лишил ее награды, из-за скандала.

Она горестно цокает языком.

– А для отца она с тех пор как будто умерла. – Миссис Хэммонд показывает большим пальцем в сторону коридора, где скрылся ее муж. – Орал на нее дни напролет. И на меня орал, потому что я настояла, чтобы мы вернули доктору все деньги, которые Райна у него вымогала, до последнего цента.

– Напрасно вы это сделали, – замечает Пол. – Он как-никак совершил преступление.

Миссис Хэммонд скептически покачивает головой.

– Мне, ее матери, трудно такое говорить, но я считаю, что зачинщицей была Райна. Она с самого начала обманывала его насчет возраста. Говорила, что она старше, что откуда-то приехала. Мы однажды ездили отдыхать на Ниагару, и я ее застукала там – она болталась у гостиничного бассейна, первая заговаривала со взрослыми мужчинами и называла себя Мэдисон. – На губах женщины мелькает грустная усмешка. – Мы продали все ее сумки и модные шмотки, но на то, чтобы расплатиться с доктором, все равно не хватило.

– Как Райна держалась после всего этого? – спрашиваю я.

Миссис Хэммонд поводит плечами.

– Вам интересно, дошло ли до нее, что она плохо поступила? Не знаю. Она только злилась все время. Скорее всего, от досады, что попалась. Боюсь, она вряд ли раскаялась.

Пол подается к ней:

– Что заставляет вас так думать?

Миссис Хэммонд теребит футболку.

– В этом году, в январе, вскоре после Рождества мы получили от нее подарки. Без обратного адреса, но вещи недешевые. Дорогие, даже слишком. – Она жалобно смотрит на нас. – Вы ведь из-за этого приехали, да? Вам что-то известно? Она снова сделала то же самое?

– Да нет. – Я снова кошусь на Пола, чувствуя себя, мягко говоря, неуютно. – Ничего такого.

– А ее адрес вы знаете? Где нам ее искать?

Я облизываю губы. Имеем ли мы право сказать? Но потом соображаю, что могу намекнуть, не давая прямых сведений.

– Вы, возможно, слышали о взломе университетских компьютеров? Слышали? – Миссис Хэммонд кивает. – Я могу дать вам адрес сайта, на котором выложены все данные. Вы сможете найти там переписку Райны. В некоторых письмах указан ее адрес.

Пол встает.

– Вы нам так помогли. Мы вам очень благодарны за откровенность.

Джуди Хэммонд тоже поднимается с кресла. Глаза у нее покраснели. Она дотрагивается до моей руки. Ладонь холодная, кожа как пергамент.

– Когда мы поняли, что Райна сбежала, я думала, она рванет куда-нибудь подальше, во Флориду, например. Но всего в сорока милях от дома? Это даже еще хуже.

– Чтобы скрыться от проблем, не обязательно уезжать далеко, – сдавленным голосом говорю я. – Важнее измениться внутренне. Начать с чистого листа.

На улице пахнет выхлопными газами. В машине мы долго сидим и молча смотрим друг на друга, потом одновременно вздыхаем с облегчением. Я лихорадочно перебираю в голове услышанное.

– Может быть, она провернула то же самое с Грегом? – заговаривает Пол. – Занималась с ним сексом и дальше – по готовому сценарию? Угрожала, что обо всем расскажет, уничтожит его репутацию? Вынуждала его платить?

Я барабаню пальцами по рулю.

– Что, если в ту ночь он решил, что не хочет больше давать ей деньги? Ведь уже ясно было, что его брак с моей сестрой и так рухнул из-за писем Лолиты. Разоблачение состоялось, и у Райны не осталось рычагов воздействия на него. Грег сказал, что игра окончена, ее это взбесило. Ведь его деньги позволяли ей начать новую жизнь в Олдриче – успешную жизнь. Не думаю, что она горит желанием вернуться сюда, – я киваю в сторону улицы.

– Похоже на правду, – соглашается Пол.

– Но я все это только что выдумала. У нас нет ничего конкретного, никаких доказательств, что она занималась вымогательством.

Меня посещает новая идея, и я тянусь за телефоном. Набираю адрес сайта со взломанной базой данных – я вспомнила, что видела в почтовом ящике Грега какие-то уведомления из банка. Открываю их одно за другим. Его банк присылает автоматическое подтверждение, если сумма платежа превышает пятьсот долларов, – ужины из дорогих ресторанов, шопинг-тур в сети «Нордстром», техническое обслуживание автомобиля. Не вижу ничего подозрительного. И уж точно ничего, связанного с Райной.

Пол, придвинувшись, тоже смотрит на экран. Он совсем близко, почти касается моего плеча подбородком. Чувствую его ментоловое дыхание. И от этого замираю.

– Банковские уведомления не сообщают, выписывал ли Грег чеки на крупные суммы. Как и о том, не снимал ли он больших сумм наличными.

– Значит, выяснить это мы не сможем – если только в судебном порядке не потребовать от банка полной выписки по его счетам. – Я покусываю губу. – Хотя постой-ка… мог ли он выписать ей чек? Кит говорила, что у них с Грегом общий банковский счет. Она бы заметила что-то подобное. Да и любое исчезновение приличной суммы со счета.

– Не было ли у Грега другого счета, втайне от нее?

– Копы ни до чего такого не докопались. – Я сажусь удобнее. – Нет ли каких-то еще способов слить девять штук – а то и больше – так, чтобы Кит не обнаружила?

– А что, если Райна оформила подставную компанию? – шутит Пол. – И фигурирует как какая-нибудь Нордстром-точка-ком?

– Или он платил ей наличкой по несколько десяток или сотен за один раз? – размышляю я вслух. – Хотя сомневаюсь, думаю, что они нечасто встречались, чтобы их не видели вместе…

Пол морщит нос и, отвернувшись, смотрит в окно. Затем снова поворачивается ко мне.

– Я когда-нибудь упоминал, что моя бывшая жена на тринадцать лет меня моложе?

Я смотрю на него в шоке.

– То есть ей двадцать четыре? – Я не могу скрыть, что это мне неприятно. – Она же была ребенком!

– Неважно. – Пол оттягивает ворот. – Одна из причин, по которой мы разошлись, – то, что оказалось, что во многом мы с ней были… как с разных планет. У нее, например, не было чекового счета. И она плохо представляла, что делать, когда кто-то выписывал ей чек. Она всегда говорила, что ни у кого из ребят ее возраста нет чековых книжек – все они оплачивают свои счета онлайн. И наличные с собой никогда не носила. А через раз у нее и кредитной карты с собой не было.

– Как это мило, – кисло бросаю я. Меньше всего мне сейчас хочется слушать рассказы о малолетней жене Пола. – И при чем здесь это… зачем?

– А при том, что была одна штука, которую моя жена умела делать, а я нет, – она платила за все через приложение.

Я пытаюсь понять, о чем он.

– Что, как «ПэйПал»?

– Ну да. Что-то в этом роде.

Я возвращаюсь к сайту, захожу в электронную почту Грега.

– Слышать я, конечно, об этих приложениях слышала, но сама никогда ими не пользовалась. Я безумно консервативна в том, что касается денег, – представляешь, до сих пор записываю траты в книгу расходов.

– Я тоже! – голос Пола звучит чуть ли не восторженно. Из-за чего мое возмущение этим похитителем младенцев немного утихает.

– Так, что мы ищем? «ПэйПал», «Венмо»? – Я начинаю прокручивать имейлы Грега, но ничего такого не вижу. В удаленных сообщениях тоже. С другой стороны, если Грег платил Райне, вряд ли он стал бы хранить доказательства. Наверняка позаботился об их уничтожении сто лет назад.

Вспомнив, что я когда-то открыла аккаунт в «Венмо», хотя так им и не воспользовалась, я решаю зайти на него. Не подумайте, что я рассчитываю найти там публичное уведомление, что Грег Страссер, мол, платил Райне Хэммонд за сексуальные услуги или за молчание. Даже не знаю, какими смайликами можно это прокомментировать. Однако спустя некоторое время я натыкаюсь на знакомую фотографию мужчины, позирующего на пляже Барбадоса. Этот же самый снимок я видела на днях, на похоронах Грега. Он отлично выглядит – загорелый, красивый, моложавый. Как-то странно, что цифровая версия Грега пережила его самого.

Вижу его ник – GStrass92. Учетная запись не закрыта. «Венмо» сообщает, что Грег Страссер выплатил Кит Мэннинг неуказанную сумму 25 апреля. Это накануне опекунского бала. Стало быть, он пользовался своим аккаунтом.

Но если я хочу увидеть больше – в частности, суммы, – требуется более высокий уровень доступа.

– Как же мне проникнуть-то туда? – шепчу я.

Пол кивает и не отрываясь смотрит на меня. Прежде чем что-то предпринять, я отправляю короткую эсэмэску Сиенне. «Какой у Грега пароль электронной почты?» – спрашиваю я, вспомнив, что, по ее рассказам, она залезала в почту отчима, когда заподозрила его в измене. Через полминуты от Сиенны приходит ответ: «StBarts081215». Место и дата свадьбы Кит и Грега.

– Очень надеюсь, что он был из тех, кто везде использует один и тот же пароль, – бормочу я, нажимая «Войти». Счастье на моей стороне, потому что, перепробовав несколько вариаций пароля, я добиваюсь успеха.

– Вау, – восхищенно комментирует Пол.

Я плохо ориентируюсь в «Венмо» и действую наугад, но решаю кликнуть на «Друзья». С сердцем, выпрыгивающим из груди, я начинаю прокручивать список людей.

– Есть! – вопит Пол, тыча пальцем в строчку в самом низу экрана.

RayRay09, такой у нее ник, а рядом маленький аватар – та же рыжая красотка с красными губами, что у Райны на странице «Инстаграма».

– С ума сойти… – и я жму на ее имя. Появляется список платежей. Ни комментариев, ни смайликов, но уже хоть что-то.

– Вот оно. – Я хватаю Пола за рукав и только тут осознаю, что – да-да – все это время он держал меня за руку. Но я сейчас так возбуждена, мне не до того. – Пол, черт возьми, это же то самое.

– Что? – выкрикивает Пол, пробегая глазами по экрану.

– Грег платил Райне через это приложение. У нас есть документальное подтверждение, что он выплатил ей почти пятнадцать тысяч долларов.

23

Райна

Вторник, 2 мая 2017

Этот город – очень странное место. Вот ты едешь по пригороду среди маленьких домишек, тесно прижатых друг к другу, как зубы во рту. И вдруг, неожиданно, сворачиваешь за угол и – бац! Не дома, а настоящие замки, и каждый посреди больших стриженых лужаек. Некоторые вообще огромные – окон не сосчитать, гаражи тянутся на несколько миль, у входа подъездной круг, как в пятизвездочном отеле. Вот что я чувствую, когда мы добираемся до места, где живут предки Алексис. Как будто я приземлилась на очень крутой планете. Прилетела на ракете. – Здесь мило, – бросаю я с независимым видом, словно мне не привыкать. Такси останавливается, и Алексис выскакивает первой. Следом выхожу я, осматриваю высящееся передо мной здание из камня и кирпича. Каково это было бы, если бы я росла в такой роскоши? Мне хотелось бы ненавидеть Алексис за то, что ей так повезло в жизни, но я не чувствую ненависти. Возможно, потому что она вроде бы искренне хочет, чтобы мне тут понравилось. Или потому, что достаточно скоро я буду всем этим пользоваться в свое удовольствие.

Я озираюсь, приглядываюсь. В доме не горит свет, у подъезда нет машин.

– Пустовато, – замечаю я.

– О, бабушкин праздник не здесь, – объясняет Алексис, направляясь к лужайке перед домом. – В ресторане по соседству. – Но тут она хмурится. – Странно, что родителей нет. – Она вынимает мобильник и изучает экран. – Блин. Я пропустила их СМС. Их рейс из Франции задерживается, они будут через час, не раньше.

Она с сокрушенным видом смотрит на меня.

– Ничего, если мы часок побудем здесь, пока они не подъедут? Они постоянно меняют замки – помешаны на безопасности, – и у меня пока нет последнего ключа.

Я покачиваюсь на высоких каблуках. Ноги уже начинают гудеть.

– А почему нам не пойти в ресторан без них?

– Ой, нет, – Алексис строит рожу. – Я пока не готова увидеть Трипа. К тому же все равно раньше восьми там не начнется. Давай устроим себе праздник прямо здесь.

В моем мире остаться без ключей от дома означало бы сидеть на холодном крыльце, ежась под взглядами соседей и выслушивая издевательские замечания прохожих, а если очень «повезет», то и вдыхать сивушные испарения из «лаборатории» в подвале соседнего дома. В мире Алексис это означает сидеть на уютном каменном патио с обогревом тепловой лампой и попивать доброе винцо из замаскированного под камень холодильника на открытой кухне. Я полулежу на кушетке, покрытой полотняным чехлом, и издалека любуюсь лесом. Рядом с нами бурлит горячая вода в джакузи, и Алексис обещает, что мы сможем там посидеть, если захотим. Алексис разводит костер в специальном углублении в центре патио. Она даже включает забойную музыку со своего телефона, который подает сигнал на невидимые колонки, встроенные в стены. Нас окутывает мягкое одеяло звуков.

– Твое здоровье, – поднимает свой бокал Алексис. – Спасибо, что приехала. Спасла меня.

Я пью. Вино замечательное, мягкое и наверняка дорогое. Пьется легко, но мне не следует увлекаться. Сегодня я не должна напиться. Надо держать ушки на макушке.

Огонь потрескивает и плюется искрами. Я чувствую, что Алексис не сводит с меня глаз.

– Ну, что? – говорит она.

– Ну, что? – повторяю я с улыбкой.

Наши глаза встречаются, и Алексис хихикает. Я тоже. Напряжение нарастает, тягучее, ощутимое, роскошное. После той вечеринки мы много говорили. Наши отношения движутся от легкого флирта к чему-то более глубокому, более доверительному. Алексис призналась мне, что в старших классах страдала булимией. И что она чувствует себя никчемной рядом со старшими детьми в семье, талантливыми и успешными. Рассказала, что большую часть времени ей ужасно не нравятся ее художественные работы и она не верит, что люди могут воспринимать ее всерьез.

Еще мы обменивались сообщениями насчет Олдрича – слухами о хакерской атаке или о том, какое у нас будет расписание зимой. «А давай в следующем семестре вступим в студ. ассоциацию? – Давай, но только вместе». Черт, мне ведь понадобятся деньги на взнос. Забавно, совсем недавно, пока я еще работала у Мэннинга, мы с Сиенной тоже говорили об ассоциации… но тогда я не горела большим желанием вступать, даже с ней за компанию, хотя и могла себе это позволить. Отчасти из-за того, что вступление требует определенного уровня доверия и сближения, а у меня за душой было кое-что, чем я никак не хотела с ней делиться. Узнай она, что я подворовываю у ее семьи, ничего хорошего не получилось бы. С Алексис все было намного проще.

Вообще, у меня никогда не было такой подруги. То есть в школе я, разумеется, тусовалась с какими-то ребятами, но чаще ради того, что можно было от них поиметь: классный домашний бар, например, или «Тойоту Королла», которой мне разрешали пользоваться. Но я никогда не валялась с подружкой на пушистом ковре в ее комнате и не секретничала шепотом. Я всегда… скажем так, плела интриги. А теперь оказалось, что вроде даже приятно послать эсэмэску ни о чем и тут же – тут же! – получить ответ. Приятно смеяться над шутками, которые понимаем только мы двое, строить планы. Я привязалась к Алексис, как ни к кому раньше. Из-за этого я неважно себя чувствую, когда думаю о том, что замышляю. Вроде бы неважно… но не до конца.

Мы качаем головами в такт музыке. Вино, заходящее солнце, костер – трудно не расчувствоваться.

– Перебирайся ко мне поближе, – шепчу я, похлопывая по кушетке. Алексис со счастливой улыбкой пересаживается, и я чувствую тепло ее тела. Держа в одной руке мобильник, я поигрываю им. Пора начинать операцию. Нужно включить запись, чтобы запечатлеть на видео все, что сейчас произойдет. Но следует быть начеку, вдруг нагрянут ее родители. Я не могу допустить, чтобы они нас накрыли и все испортили.

Но я не успеваю дотронуться до мобильника. Алексис вдруг просит:

– Райна, поделись со мной секретом.

– Секретом? – Я сую руки между коленей, заинтригованная. – Это как в игре? Правда или действие?

Алексис кивает, ее глаза блестят. Она зачесала волосы назад, эта прическа подчеркивает ее высокие скулы. Кожа у нее молочно-белая, нежная, губы от вина стали ярче.

– Расскажу, только если ты тоже расскажешь мне секрет, – на ходу придумываю я.

Алексис придвигается так близко, что наши бедра соприкасаются. Она допивает вино и смотрит на меня.

– Ладно, я начну. Только не злись, но у моей бабушки день рождения не сегодня.

Я хмурюсь.

– То есть как?

– А мои предки вернутся в страну еще через неделю. – Алексис опускает голову. – Я просто выдумала предлог, чтобы сбежать из кампуса. С тобой. Туда, где нас никто не увидит. Ты меня за это ненавидишь?

Я откидываюсь на спинку, скрестив на груди руки. Что ж, по крайней мере, можно не опасаться, что ее родители нам помешают.

– Не надо было ничего придумывать, чтобы предложить мне поехать с тобой вдвоем. – Я обвожу рукой окрестности. – Тут такая красота. Я в полном восторге.

У Алексис вырывается вздох, будто она хочет что-то сказать, но не решается. Наконец, она выпаливает:

– Ты очень красивая, Райна. Ну, типа, такая красивая, что я просто не могу.

Я неловко кручу в руках бокал с вином. Всю жизнь люди говорят мне об этом, но ее откровенность застает меня врасплох.

– Ты тоже красивая, – заикаясь, отвечаю я.

Алексис расцветает и придвигается еще ближе ко мне, так что я чувствую запах вина в ее дыхании. От волнения у меня часто-часто бьется сердце. Неужели все произойдет сейчас? Между нашими лицами не больше пары дюймов. В ее глазах я вижу надежду. Я пытаюсь нащупать телефон, но никак не могу до него дотянуться. А пока я шарю вокруг себя, губы Алексис вдруг касаются моих. Они такие мягкие, теплые и нежные. Неожиданно у меня по телу проходит трепет, но тут все заканчивается. Алексис отшатывается, глаза у нее круглые, испуганные, рот полуоткрыт.

– Прости, – шепчет она беззвучно, – Я просто… мне вдруг очень захотелось это сделать.

– Все нормально, – у меня самой голос дрожит от изумления. Губы горят. Я хочу еще, вдруг понимаю я. Еще, и еще, и еще.

– Твоя очередь, – тихо говорит Алексис, держа меня за руки. – Теперь ты открой мне свой секрет. Что-то такое, о чем ты никому не рассказывала.

Я открываю рот и снова закрываю. В голове полная каша, и мысли с трудом проталкиваются сквозь нее. Нужно срочно выдумать какую-то тайну, что-то, чтобы ее заинтриговать, но в то же время не показать себя с неблаговидной стороны. Но сейчас я могу думать только о поцелуе. Мне хочется снова до нее дотронуться. Хочется понять, что это был за трепет. Остановись, командует мне мозг. Я не должна позволять себе увлечься Алексис. Мне нельзя испытывать к ней какие-то чувства. Просто нужно еще раз с ней поцеловаться, чтобы записать это на видео. Еще раз помахать перед ней этой морковкой.

– Я придумала. – Алексис рисует пальцем цветок на внутренней стороне моего запястья. – Скажи, почему ты плакала в тот день, когда мы встретились в кофейне.

Я холодею. Вот уж не ожидала, что она спросит меня об этом.

Правду я не скажу Алексис даже под угрозой смерти. Но она смотрит на меня так взволнованно, с таким ожиданием. Она понимает, что я что-то скрываю. Может быть, беспокоится обо мне. А может, ей просто любопытно. Получается, секрет – это что-то вроде платы: если я ей скажу, она почувствует, что мы стали даже еще ближе. Тогда она еще раз меня поцелует. И я это запишу.

Я не собираюсь рассказывать ей обо всем. Но кое-что придется рассказать.

Шаря вокруг, я наконец нащупываю телефон между двух подушек. Сначала скажу ей, а потом нажму на запись.

– Ты права, – признаюсь я, опустив голову. – Я плакала из-за того врача. Грега. Мы … Мы были близкими друзьями.

Алексис вытягивается в струнку.

– Ты Лолита?

Я запрокидываю лицо, любуясь звездами, и мысленно переношусь туда, на кухню Мэннингов. Грег смотрел на меня оценивающе. Мы стояли совсем близко друг к другу, в каких-то нескольких дюймах. Глаза его блестели, и я решила, что это желание. И уже думала, что мы вот-вот сольемся в объятиях, руки-губы-грудь, все такое – и он будет у меня в руках.

Но он отступил и посмотрел на меня сверху вниз.

– Ты не такая, Райна. Ты лучше.

Мне показалось, что на голову мне вылили ведро холодной воды. Я попятилась.

– Вы о чем? – пролепетала я тогда.

– Я не Лолита, – говорю я Алексис сейчас. – Мы с Грегом даже не спали. Но… ну ладно, скажу, как есть. Он давал мне деньги. Оплачивал мою учебу в Олдриче.

Алексис удивлена.

– Он? Но как это получилось?

В тот вечер Страссер меня раскусил. Каким-то образом узнал, что я пыталась соблазнить Альфреда, и догадался, что теперь я попробую провернуть свой трюк с ним. Когда Грег спросил, зачем мне это, я все ему сразу выложила, как будто только и ждала подходящего случая. До сих пор не знаю почему. Наверное, из-за участия, которое звучало в его голосе. Или мне надо было выговориться.

Я призналась Грегу, что приехала в Олдрич только ради того, чтобы доить Мэннинга: я провела работу, почитала о разных богатеньких мужиках на высоких постах и решила, что президент университета – идеальный вариант, самый надежный. Эти люди не особо искушены, у них мало опыта с женщинами, с шантажом или чем-то еще таким же порочным и сомнительным. На выбор повлияло и то, что до Олдрича просто добраться, и еще здесь снять жилье было дешевле всего – на такой город, как Филадельфия или Нью-Йорк, у меня не хватило бы денег. Но самое главное – я способная и знаю это. Я понимала, что в колледже буду чувствовать себя как рыба в воде. Мне хотелось хорошей жизни, и это казалось подходящим трамплином. Окей, немного сомнительным трамплином, но выбирать не приходилось.

Однако для того, чтобы втереться в доверие к Мэннингу и войти в его жизнь, нужно было стать студенткой. Я, между прочим, подавала документы в Олдрич годом раньше – и даже была принята. Но порвала письмо о зачислении. Олдрич был под завязку полон богатых мальчиков и девочек из хороших семей – я была не из их круга.

Но, как оказалось, я могла притвориться студенткой, и мне это понравилось. Очень. Я мечтала не только слушать олдричские лекции – мне захотелось учиться в университете по-настоящему. Грег смотрел на меня с сочувствием.

– Ты умная, – сказал он. – Тебе нужно учиться.

И вдруг в его глазах как будто свет вспыхнул. Решимость.

– Я буду тебя финансировать, – заявил он. – Я обеспечу тебе Олдрич. Но ты должна пообещать две вещи. Первое – никому не рассказывай. И второе – эти деньги ты будешь тратить только на учебу. Ни на что больше.

Но я не могу рассказать этого Алексис, чтобы не раскрыть свои карты. Вместо этого я расписываю свое трудное детство. Что моим родителям даже в голову не пришло накопить деньжат на мое образование. Что я стремилась к лучшей жизни, но они крутили пальцем у виска. Потом я в красках описала, как мы с Грегом оказались наедине на кухне, и я вдруг все ему рассказала. Это не так уж далеко от правды.

– Я сказала Грегу, что мечтаю только об одном – учиться в Олдриче. К тому времени я успела влюбиться в универ. Но плата за обучение была мне не по карману, – объясняю я. – А Грег сказал, что хочет изменить свою жизнь к лучшему и подумывает сделать что-то полезное, типа благотворительности. И оплатить мою учебу – как раз такое благое дело, – я улыбаюсь, вспомнив, какая радость переполняла меня в тот вечер. Все равно что получить отсрочку казни. – Грег сдержал обещание. Мы встречались раз в месяц. Он интересовался моими успехами в учебе. Был вроде как моим куратором. И всегда давал деньги. Иногда через мобильник перечислял, а иногда и налом. Но потом… его убили, – я сглатываю подступивший к горлу комок. – Я поверить не могла. Такой был хороший мужик. А все это дерьмо с Лолитой, которое на него навешали, – не знаю, что это за хрень, но я никогда за ним ничего подобного не замечала. А теперь я попала. Не знаю, останусь ли в университете. Я в полной… растерянности.

В патио тихо, только трещат кузнечики. Я смотрю на Алексис, ожидая, что она вот-вот бросится мне на шею. Или, предположим – только предположим, – объявит, что оплачивать мое обучение будет она. Это было бы совершенно замечательно! Мне не пришлось бы ее обманывать. Я могла бы просто… быть с ней, а она давала бы мне деньги на учебу, и все были бы счастливы.

– Так, подожди, – медленно тянет Алексис. – У тебя больше нет денег на обучение?

Я киваю.

– Грег дал мне ровно столько, чтобы оплатить учебу, комнату в общежитии и пансион на следующие два семестра – лето и следующую осень. Потом придется что-то придумать. Я могу попробовать подать на материальную помощь, но… – тогда мне придется вернуться к родителям, а я об этом совсем не мечтаю.

Я снова поднимаю глаза на Алексис. Вид у нее мрачный. Точнее, она, по-моему, в бешенстве.

– А это так важно? – нерешительно спрашиваю я.

Алексис роняет руки на колени. Она выдыхает струю воздуха, так что челка развевается.

– Предполагалось, что ты упакована, при деньгах. Блин, это невероятно.

Теперь мрачнею я, решив, что неправильно ее поняла. Но то, что она разъярена, очевидно. И, чувствую, взбесила ее не ситуация – а я.

– Прости? – растерянно пищу я.

Алексис протягивает мне мобильник. На экране видеоприложение – точно такое же, каким пользуюсь я. Я вижу свое изображение. В углу мигает счетчик времени – запись продолжается.

– Я только что записала твое признание насчет Страссера, – тихим голосом объясняет Алексис. – Я собиралась тебя шантажировать и вытягивать из тебя денежки. А теперь выясняется, что ты без гроша!

Жар от лампы бьет мне прямо в макушку. Чувствую себя, как во сне, когда все кругом плывет и картинка рассыпается. Я отодвигаюсь от Алексис.

– Т-ты хотела раскрутить меня на деньги? – Я обвожу взглядом роскошное патио, углубление для костра, поблескивающую воду в бассейне. – Тебе-то зачем?

На зубах Алексис оранжевый отблеск от огня. Пламя словно лижет ей лицо, от чего она сейчас выглядит отвратно.

– Это все не мое, – шипит она. – Меня наняли присматривать за домом. А росла я в городе. В дерьмовой халупе не лучше твоей.

Я трясу головой, пытаясь въехать.

– Ты здесь не живешь? И дня рождения нет? А… Трип? – Что за бессмыслица? Ничего не понимаю.

Она фыркает.

– Да нет никакого Трипа, прикинь. – Она сжимает кулаки, горбит плечи. – Я выдумала бойфренда, потому что мне показалось, что ты любишь задачки потруднее. Ну, типа, со мной будет интересно, только если придется сначала отбивать.

У меня шумит в ушах. Алексис шевелит губами, я ничего не понимаю.

Она продолжает:

– Я выслеживала тебя несколько недель. С того дня, когда увидела, как ты платишь за учебу толстой пачкой наличных. Видела вас вместе с Сиенной Мэннинг. Я понимала, конечно, что с тобой что-то не в порядке, но была уверена: у тебя куча денег.

Я и не заметила, как вскочила и так далеко отступила от кушетки, что впечаталась спиной в каменную стену открытой кухни. У меня взрывается мозг. Не может быть, чтобы Алексис использовала мои методы. Записывать чье-то призвание – это моя роль, не ее. Я ощупываю себя, похлопываю по рукам, чтобы убедиться, что не сплю.

Алексис – это… я? Меня обвела вокруг пальца другая версия меня же самой?

Больно ударяюсь бедром о кирпичную кладку вокруг гриля.

– Мне нужно идти.

– Никуда ты не пойдешь. – Алексис поднимает мобильник повыше. Запись все еще ведется, в уголке мелькают цифры, отсчет времени. – Забыла, что у меня есть? Что люди подумают, когда узнают, что убитый чувак платил за твою учебу? А в полиции ты об этом рассказала?

У меня прерывается дыхание. Разумеется, я не говорила об этом копам, но вообще-то, я же ничего такого не сделала. Я же его не убивала.

– Представь себе, рассказала, – твердо говорю я. – Я тебя не боюсь.

– А следовало бы. – Она смотрит на меня с видом победительницы. – Думаешь, что тебя примут в Олдриче, когда станет известно, что ты отпетая негодяйка и мошенница? – Она смеется, откинув голову. – Ты хочешь быть в Олдриче, но, если там узнают, кто ты на самом деле, тебя туда никогда не пустят. Такое уже бывало. Полистай взломанную базу – приемная комиссия отказывала людям с куда лучшими данными, чем у тебя. А уж после того, как я распространю это видео, на твоем личном деле напишут большое красное «Нет».

Я хватаю воздух ртом, коленки дрожат. Меня пугает, как она уверенно держится – намного лучше, чем я.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю я.

Алексис снова взмахивает телефоном. Она остановила запись. На экране замерло мое изображение в профиль, я выгляжу испуганной, напряженной и какой-то полумертвой. Я не сразу понимаю, что костер давно погас. Стало заметно холоднее. Мне хочется визжать. Те же слова, какие я говорила доктору Розену, те же угрозы, приемы… Я получаю по заслугам? Это карма? Возмездие?

Алексис поднимает голову и убирает мобильник в карман. Она берет меня за руку, и прикосновение почти ласковое, нежное… но меня этим не купишь.

– Нам нужно объединиться, – говорит она. – Кинем кого-нибудь вместе. И уж на этот раз обязательно получится.

24

Кит

Среда, 3 мая 2017

Щурясь в тусклом, будто сумеречном свете, рассматриваю «Салун». Этот бар расположен рядом со спонсорским отделом: из окна моего кабинета видна их парковка. Но так уж вышло, что я у них еще ни разу не была. Высокие столы облуплены и потерты, кожаные банкетки покрыты, кажется, слоем жира, на стенах плакаты с сортами местного пива. Посетители, в основном мужчины, собрались у висящих над барной стойкой телевизоров.

Я выбираю кабинку в глубине, рядом с туалетом. Один из двадцати экранов показывает не спорт, и я читаю титры новостей: «Власти заявляют о вероятной принадлежности Университетского Хакера к организации «социалистов-хактивистов» в Нью-Йорке, выдвигающей требования высшего образования для всех».

Неожиданно на экране появляется мой отец. «Президент Олдричского университета Альфред Мэннинг не замешан в хакерских скандалах, но сообщают, что его здоровье пошатнулось». Господи, это еще что? У меня до сих пор не было шанса толком поговорить с отцом обо всем происходящем, о том стрессе, которому он подвергается. Мы только обменивались имейлами, обсуждая тексты пресс-релизов, которые мне нужно было доводить до сведения спонсоров. По вечерам если он не пропадает на совещаниях, то общается с детективами или ведет переговоры с советом, пытаясь гасить бушующие страсти. Обычно на этих встречах – на большинстве из них – присутствую я, так как спонсоры хотят как можно больше знать о деятельности Олдрича. Но сейчас, видимо, львиную долю моей работы взял на себя Джордж.

Я тянусь вперед, пытаясь расслышать, что говорит репортерам Мэрилин О’Лири. «С Альфредом Мэннингом все в полном порядке, – утверждает она. У нее помада нелепого оранжевого оттенка. – Разумеется, следует помнить, что он переживает из-за сложившейся ситуации не только как президент, но и как частное лицо».

Потом – куда же без этого – журналистка напоминает зрителям: «Президент Мэннинг встревожен и из-за убийства Грега Страссера, мужа своей дочери». На экране появляется фото: мы с Грегом на Барбадосе. Я сползаю ниже на стуле и загораживаю волосами лицо.

– Что случилось? – На скамью напротив меня садится Уилла.

Я киваю на телеэкран.

– Ну, сама понимаешь. Я снова в новостях.

Уилла морщит нос.

– Сказали, что у отца изможденный вид, – говорит она. – Думаешь, нам стоит беспокоиться?

– Мэрилин утверждает, что он в порядке.

Уилла фыркает.

– Может, именно Мэрилин сама эти слухи и распускает. Да и вообще, не нравится мне эта Мэрилин. Подозреваю, что она метит на папино место.

Мне требуется какое-то время, чтобы усвоить услышанное и представить себе Мэрилин О’Лири, эту белобрысую и тощую, не первой молодости тетку, похожую на Келлиэнн Конуэй, на месте президента Олдрича. От этой мысли мне становится нехорошо. Лет десять тому назад Мэрилин пыталась охмурить моего отца, когда трагедия с мамой была еще совсем свежа. Она так на него и бросалась. Вела себя возмутительно. Помню, я была поражена, когда, получив отказ от отца, она почла за благо отступить. Эта женщина всегда напоминала мне терьера, учуявшего крысу и рвущегося за добычей, невзирая ни на какие препятствия.

Уилла, не скрывая отвращения, смотрит на заказанную мной картошку фри. Я уже жду лекции о полиненасыщенных жирах, но тут моя сестра вздыхает и, взяв кусочек с моей тарелки, отправляет его в рот.

– Спасибо, что согласилась потратить на меня свой обеденный перерыв.

– Не так уж я была занята, – бормочу я. – А что случилось?

Уилла не жуя заглатывает второй кусочек картофеля.

– Я подумала, тебе будет интересно узнать, что я выяснила у Райны Хэммонд.

Молча я смотрю на Уиллу. Мне трудно поверить, что она смогла прижать эту скользкую пробивную девчонку и вытянула из нее хоть какие-то ответы.

– Она что-то признала?

Уилла помешивает воду в стакане деревянной палочкой, громыхая льдом.

– Грег давал ей деньги. – Она смотрит на меня настороженно, может, ждет, что я устрою истерику. Но я лишь негромко ахаю. – Перевел на ее счет около пятнадцати тысяч через «Венмо».

– Пятнадцать тысяч… ты шутишь?! – выкрикиваю я. Несколько парней в баре оглядываются. Я пригибаюсь, голова идет кругом. Меня бросает в жар, в холод, начинает тошнить. – Ты уверена?

Уилла кивает.

– На сто процентов. В своем поселке Райна шантажировала мужчину – тоже врача. У них был секс, а потом она сказала, что несовершеннолетняя, и заставила его платить. Сдается мне, она пробовала проделать нечто подобное и с папой, хотя мне клялась, что ничего такого не было. Ну, а потом взялась за Грега. – Уилла хрустит ломтиком картошки. – Но он на это тоже не повелся.

– Нет? А почему тогда платил?

Уилла разглядывает ногти.

– Она утверждает, что он ее пожалел. Хотел помочь ей выйти на верный путь и прекратить истории с шантажом. Райна сказала, что мечтает учиться в Олдриче. Кстати, к отцу в секретарши она поступила, еще не будучи студенткой, так что, может, это и правда. Она устроилась на эту работу обманом, надеясь подобраться к нему поближе и попытаться выжать из него деньжат.

Я неотрывно гляжу на висящую передо мной пыльную лампу, подделку под Тиффани. Возможно ли, чтобы мой муж проникся таким сочувствием к девочке, с которой был едва знаком? Он не был таким уж чувствительным и прекраснодушным. Вероятно, на меня действует то, что я никак не могу избавиться от воспоминания о Лолите и этих тошнотворных письмах. Так или иначе, мне не верится, что рассказанная мне история – полная правда.

– Не верю, что Грег это сделал просто так, за красивые глаза, – заявляю я.

– Ага, я тоже сперва не поверила. – Уилла пожимает плечами. – Не обижайся. Но мне показалось, что она говорила искренне – а уж я повидала вралей и жуликов, можешь мне поверить. Она даже открыла мне доступ к своим банковским счетам – сейчас у девчонки всего двадцать долларов. Очевидно, она оплатила учебу буквально перед тем, как Грег погиб. Я, кстати, позвонила в бухгалтерию – последнего платежа от Райны нет во взломанной базе данных, потому что он пришелся именно на день, когда система полетела. И платила она наличными.

– Ты думаешь, Грег дал ей наличные или она сняла их со своего счета?

– Не знаю, да мне и не кажется, что это так уж важно. Но если она говорит правду – а я думаю, что так оно и есть, – если Грег помогал ей оплачивать колледж, тогда у Райны нет причины его убивать. Это объясняет и то, как она отчаянно горевала по поводу его смерти. Видела бы ты дыру, из которой приехала эта девочка… Мне, например, вполне понятно, что она на все пойдет, только бы туда не возвращаться. Олдрич для нее – билет в другую, лучшую жизнь. – Набив рот картошкой, Уилла бросает на меня виноватый взгляд. – А еще она косвенно подтвердила, что Сиенна в ночь убийства не появлялась в вашем доме.

Я чуть не падаю со стула.

– Серьезно?

– Девчонки подписаны друг на друга в «Найти друга». Это приложение, довольно популярное…

– Я о нем слышала, – перебиваю я. – На самом деле, я им и сама пользовалась, чтобы отслеживать девочек. Но в последнее время забросила это. У меня послушные дети…

Уилла барабанит пальцами по столу.

– По истории в приложении Райны видно, где была Сиенна всю ночь, – это небольшой участок вокруг кампуса, и не дальше. Правда, она предупредила меня, что уничтожит улику, если только я предам огласке то, что о ней узнала. Я блефовала, говорила, что Сиенне не требуется алиби, но Райна наверняка знает или догадывается, что Сиенна не настолько безгрешна. Девочка могла сболтнуть Райне, что она – автор писем Лолиты. Ну, а Райна мигом смекнула, что это неплохой козырь в рукаве.

– Черт, – шепчу я. Хотя, с другой стороны, хорошо иметь доказательство, что Сиенны и близко не было к месту убийства. Просто на тот случай, если копы все же докопаются, что она – Лолита. Вспомнив еще кое-что, я наклоняюсь к Уилле: – Райна не упоминала, где она узнала о смерти Грега – и зачем солгала мне об этом?

Уилла явно не понимает, о чем речь, и я объясняю, как Райна заявила, будто бы находилась рядом с Сиенной, хотя на самом деле ее там не было.

– Из-за этого у меня появились первые подозрения. Я решила, что она таким образом пытается скрыть, что проникла в дом и убила его.

Уилла пожимает плечами.

– Она показала мне собственные записи с «Найти друга». Девушка в самом деле была на студенческой вечеринке. Там же, где Сиенна. По-моему, они могли быть в разных комнатах, вот и все.

– А подделать данные «Найти друга» можно? – не отступаюсь я.

– Варианты есть, мне кажется. – Уилла снова тянется за картошкой. – Теоретически одна из них могла прикопать мобильники где-то в кампусе. Но для этого требуется уж очень точный расчет. К тому же данные Райны показывают передвижения ее телефона, как будто она действительно была на вечеринке.

Я пытаюсь осмыслить все это. Возможно, Райна ошиблась или оговорилась. Или сказала, что была рядом с Сиенной, потому что хотела подчеркнуть, насколько они близки. Кто теперь разберет!

Уилла кривит рот.

– Ну, и как тебе это? Как ты себя чувствуешь?

– Даже не знаю, – отвечаю я честно. Новость о том, что Сиенна была Лолитой, уже стала для меня серьезным ударом. До сих пор не могу это осознать и даже не уверена, что правильно скрывать это от полиции. Несколько раз я доставала карточку Олли Апатреа, которую он сунул мне на похоронах, хотела позвонить ему. Вдруг он согласится поговорить со мной неофициально? Но он ведь все равно полицейский. Это слишком опасно.

Но обнаружить, что Грег оплачивал учебу в Олдриче случайной девчонке?.. Он что же, не мог потратить эти деньги на благотворительность? На нас?

Я прикрываю глаза, вновь охваченная горем. Я никогда уже не смогу спросить Грега, почему он так поступил. Не узнаю правду. Мысль о его отсутствии вдруг обрушивается на меня с ошеломляющей силой. А еще мне хочется что-нибудь расколотить, потому что я думала, что хорошо его знаю. А оказывается, я вовсе не знала Грега.

Я перевожу дыхание.

– И что теперь?

Уилла поднимается и закидывает сумку на плечо.

– Я скоро с тобой свяжусь, и мы это обсудим, но сейчас мне нужно бежать. Опаздываю кое-куда.

– Ты уже уходишь? Почему?

– Да просто… на встречу. – Уилла густо краснеет. Моя сестренка смущена? – Увидимся позже, ладно?

Она уже собирается выйти, когда ее внимание привлекает появившаяся на экране телевизора строка: «Студентки Олдрича намекают на случаи физического насилия, преданные гласности в результате хакерской атаки». Во взломанной базе нашли несколько писем о том, что происходит с девушками на вечеринках студенческой ассоциации в кампусе Олдрича. Две девушки поделились своими историями в закрытых группах на «Фейсбуке», и посты быстро распространились.

– Господи, – произношу я.

Сестра молчит и с отвращением трясет головой. Едва взглянув в мою сторону, она застегивает молнию на куртке и, низко опустив голову, выскакивает на улицу.

– Увидимся.

Подперев голову руками, я смотрю, как она несется по тротуару. В душе у меня буря, не могу спокойно думать. За прошедшие недели я убедилась, что почти все близкие люди оказались незнакомцами. Я благодарна Уилле за то, что она взялась за это ради меня.

Но мне отвратительно то, до чего она докапывается.

* * *

Расплатившись, я пешком отправляюсь в кампус. Небо лазурное, безоблачное, но температура воздуха не выше пятидесяти градусов[11], и это, после прекрасного уик-энда, повергло всех в хандру. Студенты ежатся в куртках, лица у всех хмурые. У входа в «Старбакс» дрожат две девчонки в шортах для бега. Все кажутся мне напряженными, взволнованными. Не могла же хакерская атака повлиять на каждого?

Из естественно-научного корпуса вылетает большая толпа ребят, и я всматриваюсь в лица, внутренне собравшись на случай, если вдруг столкнусь с Райной. Но ее здесь нет.

Я пытаюсь представить Грега, систематически передающего девушке деньги на учебу. Если она говорит правду, то со стороны моего мужа это, несомненно, благородный жест. А денег у нас достаточно – я и не заметила нехватки нескольких тысяч долларов. Но почему Грегу было просто не рассказать мне? Очевидно, он боялся, что я неправильно пойму, приревную? Но если у него не было интрижки с Райной, зачем нужно было так таиться?

Возможно, конечно, что у него была интрижка, не с ней, а с кем-то еще. В таком случае он не захотел бы возбуждать у меня малейших подозрений и мог решить, что лучше умолчать про историю с Райной, даже если их отношения были вполне невинными.

Я замираю, почувствовав на плече чью-то руку. Кто-то тянет меня в боковую аллею между корпусами. Я издаю приглушенный крик, готовясь дать отпор.

Но тут похититель разворачивает меня лицом к себе – это Патрик Годфри. Он все еще сжимает мои руки.

– Какого дьявола? – Я отшатываюсь от него, озираюсь. Улица залита солнцем, но среди бела дня никто не заметил, как он утащил меня на эту аллею.

– Мне нужно с тобой поговорить, – умоляюще начинает Патрик. На нем темно-серый костюм, сверкающие туфли, но пальто нет. – Это важно.

Я бросаюсь к освещенному солнцем тротуару, указывая пальцем на дом напротив бара.

– Ты не забыл, что твоя жена работает здесь?

– Пойдем в мою машину, пожалуйста. Это на пять минут, не больше.

Что-то подсказывает мне, что отказа он не примет. Непрошеная, в памяти возникает картина наших жарких, поспешных поцелуев в лифте. Я прогоняю воспоминание.

– Так и быть, – решаюсь я, недовольная тем, что так быстро сдалась. – Пять минут.

Автомобиль Патрика, белый внедорожник «Акура», пахнет свежей кожей и чем-то похожим на базилик. Я забираюсь на сиденье и пристегиваю ремень. Руки Патрика сжимают руль. Сегодня у него на пальце обручальное кольцо, от вида которого мне становится тошно, хотя умом я понимаю, что не должна так реагировать. Я решаю выскочить на светофоре. Это была плохая идея. Мне следовало бы остерегаться неприятностей.

Патрик хватает меня за руку, как будто чувствует мои колебания. Его глаза молят.

– Я недавно выяснил одну вещь, и это не дает мне покоя. Мне кажется, ты должна это знать.

Я перебираю в уме возможные варианты: он хочет сказать что-то о нас. Неужели он уходит от жены? Потому что никогда не чувствовал ни к кому того, что испытывает ко мне?

Зажигается зеленый, и Патрик жмет на газ так, что меня вжимает в спинку.

– Помнишь, на той неделе был спонсорский бал? – спрашивает он.

Не удержавшись, я прыскаю.

– Ты про тот, с которого я уехала домой и нашла на кухне мертвого мужа?

Патрик сконфуженно оттягивает ворот рубашки и крутит шеей.

– Ну да.

Я смотрю в окно, на копировальную мастерскую, которую сменяет бургерная.

– Я наблюдал за тобой, – продолжает Патрик. – Ты показалась мне… ладно, скажу как есть – ты показалась мне пьяной. – Он на миг складывает руки, прося прощения. – Я тебя не осуждаю. Весь этот вечер был сплошное безумие, и мое появление, догадываюсь, ситуацию не улучшило. Поэтому я сбежал, вообразив, что этим могу облегчить твое положение. Но сейчас я хочу спросить о другом… сколько ты выпила в тот вечер?

В первый момент я чувствую раздражение – ему-то какое до всего этого дело? Он не имеет права лезть в мою жизнь и судить меня. Но вопрос заставляет меня задуматься – я вдруг понимаю, насколько он необычен. Я сижу неподвижно, вперившись в мигающие на приборной доске светодиоды.

– Я выпила там один-единственный мартини – ну, насколько могу помнить. А потом, кажется, странно себя почувствовала.

– С тобой такое часто случается?

К чему он клонит?

– Нет. – Я смотрю на него в упор. Он что же, пытается вычислить, насколько я была пьяна, когда мы целовались в Филадельфии?

– А напиток ты взяла сама – или тебе кто-то его передал?

На скуле у него дергается мускул. Он не отводит взгляда от дороги, но я чувствую, как он замер в ожидании моего ответа.

– А кстати, твоя жена и передала.

И в этот момент меня озаряет – и меня, и его тоже. Патрик выглядит раздавленным. Когда, повернувшись ко мне, он открывает рот, я уже знаю, что он сейчас скажет.

– Линн бросила в тот стакан эмбиен, – тихо говорит Патрик. – Я почти уверен, что тебя из-за этого так развезло.

Несколько секунд в машине тихо, слышен только тихий рокот мотора и шелест шин на дороге. Я не знаю, что сказать. Не знаю, что чувствовать, – это же подлость. Стыд какой. А в общем, лишнее подтверждение. Я ведь и так знала, что Линн сука.

– Линн сказала тебе – или ты догадался? – спрашиваю я наконец.

– Она упомянула, что подсыпала кое-кому снотворное, но не сказала кому. Но догадаться было нетрудно. – Машина снова тормозит на светофоре, и он поворачивается ко мне с таким простодушным видом, что сердце у меня щемит. – Она сошла с ума, Кит. В ней всегда было что-то такое, ненормальное. – Сглотнув, он вздрагивает всем телом. – Она же могла тебя убить.

– Подожди минутку. – У меня останавливается сердце. – Ты думаешь, Линн знает про… нас?

Патрик отрицательно мотает головой.

– Сомневаюсь.

– Но ты не уверен. Она могла узнать. Могла догадаться даже на балу. Она же могла причинить вред не только мне в тот вечер.

Поняв, о чем я подумала, он расширяет глаза.

– Ты подозреваешь, что она могла зарезать твоего мужа, чтобы отомстить? – Он проводит рукой по волосам. – Боже. Об этом я и не подумал.

Мы попадаем в зеленую волну – три зеленых светофора подряд. Я даже почти хочу, чтобы убийцей оказалась Линн – пусть бы ее отправили в тюрьму. Правосудие свершилось бы. И Патрик оказался бы свободен – при мысли об этом я чувствую себя ужасно подлой.

Наконец, Патрик тормозит и сворачивает на парковку. Прошло пять минут с тех пор, как мы сели в машину – он обещал, что не задержит меня дольше, и не нарушил слова. Я растеряна. Видимо, я неверно истолковала его намерения. На самом деле он просто хотел меня предупредить.

Патрик сует руку в боковой карман на двери машины и вынимает небольшой серый пакетик из ювелирного магазина, имя которого я хорошо знаю, но никогда в нем не была.

– Это тебе. Я увидел его и сразу понял, что он должен быть у тебя.

Я отшатываюсь, точно он предложил мне яду.

– Что ты делаешь? Мне не нужны подарки от тебя.

Он кидает пакетик мне на колени.

– Открой. Серьезно. Я не возьму его обратно.

– Это должно принадлежать твоей жене. Твоей семье, – как бы я сейчас ни ненавидела Линн, я не могу отнять у нее мужа.

– Ты так настрадалась, – говорит Патрик. – И я чувствую вину за то, что сотворила Линн. И еще… я несчастлив, Кит. Я чувствую себя несчастным, если на то пошло. Я не могу перестать думать о тебе. О нас.

– Патрик…

Он наклоняется ко мне и смотрит в точности так, как тогда, в баре – с интересом и с тоской. Наверное, следует отодвинуться, но я для этого слишком измучена. Хотя, буду честна, он меня завораживает – его печаль, его желание, то, что его, несомненно, тянет ко мне. И я наклоняюсь ему навстречу. Наши губы встречаются – и больше мне ничего не нужно. Я со стоном прижимаюсь к нему, оглушительно бьется сердце. Когда Патрик отодвигается, я чувствую на лице слезы и не могу это объяснить. Он с тревогой смотрит на мои мокрые щеки, но я поскорее вытираю, смеясь. Я растеряна. Я счастлива. Я сама себя не понимаю.

Когда начинают пищать оба наших телефона, мы обмениваемся скорбными взглядами.

– Пора на работу, – тихо бормочу я. Я уже чувствую боль от того, что мы сейчас расстанемся. По выражению лица Патрика понимаю, что и он чувствует то же самое.

Подбородком он показывает на пакет из ювелирного, все еще лежащий на моих коленях.

– Ну же. Посмотри, что я тебе выбрал.

Я снова пытаюсь протестовать, но Патрик не собирается сдаваться. Медленно я открываю коробочку и ахаю при виде бриллиантов, переливающихся радугой и подмигивающих мне.

– Боже, это потрясающе, – шепчу я. – Почему?

Со счастливой мальчишечьей улыбкой он забирает у меня коробочку и снимает браслет с бархатной подложки. Цепочка очень изящна, а бриллианты безупречны, и их так много.

– Это браслет для королевы. Может быть, ты и правда в родстве с королевской семьей?

Я пытаюсь еще что-то сказать, но слов нет. Неужели наша встреча – это и правда судьба? Могу ли я позволить себе думать об этом?

Я протягиваю к нему руку, но тут же отступаю. Наверное, я слишком тороплюсь. А ведь мне еще предстоит разобраться в своих чувствах к Грегу, привести свои мысли в порядок.

А может, прыгнуть очертя голову?.. А что? Говорят, бог любит троицу.

Так что я снова протягиваю Патрику руку, и он пожимает ее. А потом я кладу голову ему на плечо – делаю, наконец, то, о чем мечтала с нашей первой встречи.

25

Райна

Среда, 3 мая 2017

Тем вечером я бреду по длинному коридору старого кирпичного жилого дома. В воздухе пованивает помойкой. Лампа над головой мигает, грозя погаснуть в любую минуту. За одной дверью вопит какая-то парочка, из-за другой ревет тяжелый металл.

Найдя квартиру 22, я стучусь. Вскоре слышится лязг отпираемого замка. Дверь приоткрывается – и вот, Алексис собственной персоной. Живет она вовсе не в общежитии «Гудзон», как рассказывала мне в начале знакомства. Даже не студентка Олдричского университета – точка. Страничка на «Фейсбуке» – которую я приняла за чистую монету и попалась на крючок – сплошная ложь. Даже выглядит она по-другому – сегодня, вместо сплошных Тори Берч и «Барберри», на ней мятая хлопковая футболка и потрепанные джинсы в обтяжку. Глаза подведены гуще и небрежнее, волосы падают, закрывая лицо. И все равно она кажется мне классной. Даже несмотря на то, что она может меня погубить.

Алексис, посторонившись, дает мне войти. В квартире полумрак, мебели мало. В раковине полно немытой посуды, и запах просто кошмарный. Синий диван весь в пятнах, журнальный столик еле держится на ножках. Мой взгляд натыкается на стоящую на каминной полке фотографию Алексис с каким-то типом. Я уже хочу ляпнуть, что этот чувак не Трип, но вовремя спохватываюсь.

– Выпьешь? – спрашивает Алексис из кухни, тесной, грязной и, кажется, с тараканами. Она свинчивает крышечку с большой бутылки водки и наливает в два стакана. Передавая один мне, она закатывает глаза.

– Да не страдай ты так. Как будто это я тебя раскусила. – Она с размаху падает на стул напротив меня. – Если кто и должен страдать, так это я. Ты должна была стать моей дойной коровой.

– Извини, что не стала, – оскорбленно реагирую я, опрокинув в себя водку. Ну и вкус у нее, как у технического спирта.

Я хочу уйти. Алексис больше не единственная, кто знает о моих подвигах. Я вспоминаю, какая паника охватила меня вчера, когда на улице меня остановила Уилла Мэннинг. Уилла знала обо мне все, от суммы, которую дал мне Грег, до того, по какому адресу проживал доктор Розен. Она даже с моей матерью разговаривала. Страх пробрал меня до костей. Все, над чем я так тяжело трудилась, шанс (как я надеялась) достичь чего-то – все это у меня отберут? Козыри были на руках у Уиллы. А для нее разрушить мою жизнь – раз плюнуть.

Но Уилла приставала ко мне с расспросами потому, что подозревала, что я убила Грега. От такой мысли мне стало реально не по себе. Но, если смотреть с ее позиций, это не казалось такой уж нелепицей. Мне ничего не оставалось делать – я рассказала о нашем с Грегом уговоре. Лучше так, чем красоваться в ее списке подозреваемых и попасть на допрос в полицию – копы мигом вытрясли бы из меня все секреты. И я предложила Уилле хорошую сделку, чтобы только она молчала. Мне страшно не хотелось палить Сиенну, использовать как приманку и выдавать ее передвижения в ночь убийства Грега на той вечеринке, где она упилась до беспамятства. Мне кажется, что у Сиенны есть свои тайны. По тому, как Уилла мигом навострила ушки, я поняла, что и у нее такие подозрения были. Но от мысли, что Уилла разболтает про меня Сиенне, делается больно. Дружба Сиенны для меня важней, чем я думала.

Ну, а в случае с Алексис у меня нет туза в рукаве. Ничегошеньки, чтобы заставить ее держать язык за зубами. Все утро я ломала голову, но кроме бутылки вина, которую мы стащили в том особняке во вторник, у меня на нее совсем ничего нет.

Алексис кладет руки на колени.

– Мы найдем дядьку с деньгами. Соблазним его. Он нам заплатит, и мы обе получим, что хотим, – будешь ты учиться в своем Олдриче, не волнуйся.

Она оценивающе глядит на меня поверх стакана.

– А ты в этих делах хороша. У тебя отлично получается. Хоп – и Страссер оплатил твою учебу. И насчет того дельца с доктором, на севере, я тоже узнала.

Я с досадой кусаю губу.

– Что-то мне подсказывает, что ты сама тоже не новичок?

Алексис с безразличным видом пожимает плечами и принимается возиться со своим ноутбуком.

– Ты не хочешь рассказать мне хоть немного правды о себе? – спрашиваю я. – Это было бы честно.

– Где же тут честность? – она пристально смотрит на меня, перебирая клавиши длинными тонкими пальцами. А потом вдруг разражается смехом. – Ты что, хочешь сказать, что была со мной честна, была сама собой? Да брось, я тебя умоляю. Ты же врешь как дышишь.

Отвернувшись, я притворяюсь, будто разглядываю уродливый пейзаж, висящий на стене. На самом деле я была честна с Алексис – во всяком случае, в чем-то. Я сказала ей правду об Олдриче. И еще то, как мне хочется, чтобы мы все делали вместе. И тот поцелуй был абсолютно честным, к моему великому сожалению.

Монитор на ноутбуке Алексис освещается, и она что-то впечатывает в строку поиска. Через пару секунду появляется какой-то сайт. Я почти уверена, что это будет взломанная база – по ней мы, возможно, выйдем на кого-то стоящего, а по имейлам сумеем догадаться о его сексуальных наклонностях, – но я ошиблась. Это страница знакомств. «Игривый Питтсбург», наверху страницы надпись красным броским шрифтом. Ниже картинка – три женщины в неприличных тряпочках вместо одежды и текст, поясняющий, что это страница для тех, кто интересуется БДСМ и тому подобным.

– Ясно, – тяну я, морща нос.

– Ой, да ладно, не будь ханжой. – Алексис жмет на кнопки, набирает свой логин и пароль, заходит на страницу группы. Темы на форуме примерно такие: «Дом ищет саба» или «Ручная зверушка в поисках хозяина». Алексис продолжает: – Это золотая жила, если ищешь всяких сомнительных людишек, которые не хотят, чтобы кто-то узнал об их наклонностях. Все они шифруются, называют себя идиотскими кличками. И я, кажется, нашла идеальную мишень.

Она кликает на строчку темы и показывает мне имя пользователя: Большаяшишка23. Какой-то тип написал пост, в котором спрашивает, не хочет ли кто-нибудь из Олдричского колледжа поучаствовать в «необычной ролевой игре».

– Но мы не можем определить только по этому посту, есть ли у чувака деньги, – замечаю я. – Судя по всему, он живет в Олдриче, но больше мы ничего не знаем.

Алексис не позволяет сбить себя с мысли. Она поднимает глаза от экрана.

– К счастью для тебя, я провела работу и уже кое-что узнала. В прошлые выходные я попала на манч.

Я отодвигаюсь от нее.

– Это еще что, какая-то зараза?

Алексис закатывает глаза.

– Обычная тусовка для тех, кому нравятся такие вещи. Организатор снял заднюю комнату в «Али-Бабе», и народ там зависал. Это больше для тех, кому нравится поговорить. Так что не пугайся. Я ни с кем не говорила, но много смотрела. И кое-кого нашла. Высмотрела дядю, которому есть что терять – репутацию, уважение коллег, жену, семью…

– Фотку покажешь?

Она смотрит на меня исподлобья.

– Ну… Он что-то не рвался фоткаться на секретной сексуальной вечеринке с ролевыми играми. Так что придется поверить мне на слово. Он – то, что нужно. Да еще и симпатичный.

– И что мы будем делать? – настороженно интересуюсь я.

Алексис возвращается к странице знакомств.

– Я уже разместила объявление, что две горячие девчонки хотят замутить что-то крутое и готовы встретиться. Написали уже многие, но я жду, пока клюнет он. Это только вопрос времени.

– Значит, нам с тобой придется делать что-то… вместе? – спрашиваю я медленно.

Алексис смотрит на меня с хитрецой. Не спеша она обхватывает меня пальцами за запястье.

– Помнишь наш поцелуй в тот день? Я знаю, ты хотела бы его повторить.

Меня бросает в жар. Я хочу оттолкнуть ее. Но она права. Поэтому я только закидываю за плечо локон волос.

– А он точно при деньгах?

– Точнее быть не может. – Алексис откидывается на спинку кушетки, не сводя с меня глаз. – Ты не можешь пойти на попятный.

Я думаю о работах, которые мне еще нужно написать, об обязательствах, которые у меня до сих пор имеются, вспоминаю даже о напугавшем мне утреннем разговоре с Уиллой Мэннинг. Нет, хватит, мне не нужны лишние проблемы. Но в то же время – а как еще мне остаться в Олдриче? Без Грега деньги взять неоткуда. Мой счет в банке почти пуст.

А если я не смогу удержаться в Олдриче, тогда… что? Ответ очевиден: если у меня не выйдет, как еще мне сделать то, что я обещала Грегу, – стать другим человеком?

– Окей. – Я встаю, собираясь уходить. – Просто дай мне знать, когда буду нужна.

26

Уилла

Четверг, 4 мая 2017

Щурясь от яркого полуденного солнца, я заслоняю глаза, чтобы лучше видеть яблоневые деревья. По изрытой земле трактор, тарахтя, волочет за собой полупустой прицеп с сеном. Он останавливается рядом с тем местом, где стоим мы с Полом. Из кабины спрыгивает мужчина в испачканных джинсах, клетчатой рубахе и бейсболке с надписью «Пираты». Он откидывает задний борт, чтобы мы могли забраться.

Я оглядываюсь на Сиенну с Авророй, стоящих поодаль у фермерского лотка и копающихся в корзине c тыквами причудливых форм.

– Вы уверены, что не хотите поехать с нами? – этот вопрос я задаю им уже в третий раз. Я пригласила сюда Пола, чтобы обсудить с ним то, что разузнала по делу, но в последнюю минуту позвала и девочек, решив, что прогулка на ферму «Раунд Эйкерс» им не повредит – хотя бы выберутся из дома на свежий воздух.

– Сходите хотя бы в павильон бабочек, – я показываю им на небольшую постройку позади корзины с тыквами. Много лет назад мама водила сюда нас с Кит, и мы часами зависали в этой палатке, позволяя бабочкам всевозможных окрасок садиться нам прямо на руки. Потому-то я и захотела сегодня поехать на ферму: это место хранит счастливую память о маме и, к счастью, почти не изменилось с той поры (если не считать того, что здесь стали принимать к оплате кредитные карты, а на контактной площадке появился ослик).

Не дождавшись согласия от девчонок, мы с Полом забираемся в прицеп и усаживаемся на колючие тюки сена. Мне бы хотелось, чтобы Кит тоже была здесь, но она, похоже, предпочла выйти на работу. Глупое решение, учитывая, что ей стало известно, как Линн, сослуживица, подсыпала ей снотворного на благотворительном балу. Уж не знаю, каким образом Кит это узнала, – но я, услышав об этом, долго не могла прийти в себя. Настолько долго, что Кит пришлось меня окликнуть. «Люди ничего не соображают», – выдавила я, наконец. И сама не узнала своего голоса. Только чуть позже я обнаружила, что до боли сжимаю кулаки.

Но в любом случае это кое-что объяснило. До сих пор у меня не укладывалось в голове, как это Кит опьянела с одного коктейля. Теперь мы знаем причину.

Я спросил Кит, должны ли мы, по ее мнению, сообщить полиции о поступке Линн. Кит долго мялась, а потом сказала, что не хочет – и меня это, мягко говоря, удивило. Коснись это меня – я бы без колебаний наехала на дрянь, проделавшую такое ради собственной карьеры. Этот поступок выходит за всякие рамки, это не просто психологическая травля на работе – он тянет на покушение. Но Кит, казалось, не придавала инциденту такого значения, для нее он был досадной побочной помехой – мелкой помехой.

Я заглянула на страницу Линн в «Фейсбуке». С экрана на меня смотрели тысячи ее фотографий – она из тех дамочек, которые фиксируют каждый свой шаг. Не сразу, но я поняла, что это лицо мне знакомо. Она жена того парня, с которым Кит разговаривала, выйдя из церкви во время похорон. «Фейсбук» услужливо подсказал имя – Патрик.

– Ты уверена, что Линн не стоит внести в список подозреваемых? – с нажимом спросила я у Кит вечером того же дня. Нет ли в этом треугольнике Линн-Кит-Патрик чего-то большего, чем кажется на первый взгляд? В памяти снова вспыхнула картина того, как Линн и Патрик сверлили друг друга взглядами на парковке после похорон. Что, если помимо карьеры у Линн есть и другие причины для беспокойства?

– Я расспросила детектива Рердона насчет алиби Линн, – объяснила Кит. – В то время, когда, по мнению коронера, Грегу нанесли удар, она постоянно вертелась на балу, на глазах у десятков людей. Она никак не могла быть в двух местах одновременно. – Кит пожала плечами. – Меня тошнит от этой стервы, она совершенно безумная, и то, что она меня отравила, ужасно – но Грега она не убивала.

На этом разговор иссяк. Сестра ни словечком не обмолвилась о Патрике. Не знаю почему, но на то, чтобы задать прямой вопрос, у меня не хватило духу. Хотя в последние дни мы много общались, я продолжаю чувствовать, что между нами барьер. Не удивительно: столько лет прошло, за неделю этого не исправить, всего не наверстать.

Трактор с резким рывком трогается с места, и Пол хватается за меня, чтобы не упасть. Я с удивлением чувствую, как от его прикосновения на миг замирает сердце. Когда, восстановив равновесие, он отнимает руку, я насмешливо фыркаю.

– Никогда не катался на тракторе?

– Я тебе уже говорил, никогда. – Пол садится ровнее и стряхивает с джинсов соломинки.

– И ни разу не был здесь в детстве? – Когда он разводит руками, я продолжаю: – Да что я, собственно, спрашиваю. Конечно, не был. Ты был слишком крут для катанья на возу с сеном.

Пол вздергивает бровь.

– Ты хочешь сказать, что я тогда был крутым?

Мне приходится отвернуться, потому что сердце начинает предательски трепыхаться.

– Это ты шутишь сейчас? Ты был мегакрутым.

– Мегакрутым? Я?

Я вдруг начинаю кокетливо хлопать ресницами, но чувствую себя довольно глупо. Это не я. Флирт не по моей части. Никогда не открываюсь до такой степени. То, что я пригласила сюда Пола, уже удивительно – хотя, с другой стороны, это было продиктовано необходимостью. Мы встретились здесь по поводу смерти Грега, чтобы устроить мозговой штурм. Это чисто деловая поездка.

Трактор начинает подъем по неровному склону к яблоневым садам.

– Итак, – мне удается взять себя в руки и перейти на деловой тон. – Удалось поднять какие-то данные по прошлогодним метелям?

Мы пытаемся вычислить, когда именно Грег пришел домой пьяный, благоухая чужими духами. Сиенна вспомнила, что в тот день была сильная метель, и я попросила Пола поднять сводки погоды за прошлую зиму.

Пол кивает.

– В прошлом году у нас было всего три по-настоящему серьезных снегопада с метелями. Один был в первую неделю января, второй в третью неделю февраля, третий пришелся на конец марта, – он глубокомысленно кивает. – Тот, мартовский, я помню – кстати, из-за Грега. Мы с ним собирались встретиться и поработать вместе над текстом, который я для него писал. Но из-за снега были обрывы электропроводов на линиях и перекрыли часть дорог, так что мы с ним обсудили все по скайпу.

– А он никогда не обсуждал с тобой личную жизнь? – Мы минуем большой луг с дикими цветами. Я не отрываю от них глаз, зачарованная сочетанием розовых и желтых тонов.

Пол задумчиво качает головой.

– У нас с ним были не те отношения. Собственно, это я ему больше о себе рассказывал – у меня как раз был разгар развода. Помню, как мой адвокат мне постоянно названивал с новостями от ее адвоката.

– Твоя жена додумалась взять адвоката? – спрашиваю я.

Лицо Пола омрачается.

– То, что она была молодой, еще не означает, что она была тупицей.

Тон у него резкий, неприязненный. Я отворачиваюсь, зарываю пальцы в солому.

– Извини.

– Ничего, – отвечает Пол почти сразу, так тихо, что я почти не слышу его из-за шума мотора. – Давно пора привыкнуть к реакции людей. И понимаю, что это выглядит несколько… шаблонно – взрослый мужик, очень юная девица. Но я действительно любил ее. А когда теряешь голову, то не рассуждаешь, кого именно ты полюбил. Да с тобой такое тоже случалось, разве нет?

Я сосредоточенно разглядываю загорелую шею тракториста, его руки… мне вдруг становится грустно. Сколько же всего мы с Полом не знаем друг о друге.

– В общем-то, нет, – признаюсь я.

– Правда? – Пол явно удивлен, потом он настораживается. Кладет руки себе на колени.

– У меня были… трудности, – слышу я собственный голос. – Случилось кое-что, когда я была совсем девчонкой. Кое-что, после чего мне трудно верить людям.

Я чувствую на себе его взгляд. Зачем я только что открыла эту дверь? Об этом я никогда и никому не говорила – и мне это нравилось. А теперь Пол ждет, чтобы я сказала больше.

Трактор пыхтит, проезжая мимо полей, где осенью встанет стена кукурузы, раскинется тыквенная бахча и появится целая улочка из надувных воздушных замков. А пока здесь еще только поднимаются посевы и высится павильон «Нарви себе цветов», куда я и хочу наведаться. Вскочив, я на ходу пробираюсь к заднему борту, чтобы сойти. Пол следует за мной, и я явственно вижу, как кипит его мозг в мыслях обо мне. Нацепив на лицо вежливую улыбку, я направляюсь к цветочному павильону.

– Мне нравятся полевые цветы, – бросаю я Полу через плечо. – Но ты, боюсь, слишком крут, чтобы рвать цветочки?

Мы покупаем по бутылке воды и рвем дикие цветы, пока не набираем по целой охапке. Мне приятно, что Пол втянулся в это занятие, он подбирает свой букет по цвету, добавляет несколько стеблей травы и сухие колосья, чтобы «придать законченность». Затем он протягивает лохматый букет мне, и я вспыхиваю.

– Настоящий шедевр, – иронизирую я, чтобы скрыть смущение. – Ты явно нашел себя.

– Думаешь? – Пол усмехается. – Ты видишь меня флористом?

– О, несомненно.

Мы садимся на бревна – в холодную погоду перед нами ревел бы большой костер. Я прячу лицо в букет Пола и вдыхаю сладкий, свежий аромат. Пол – я это замечаю – смотрит на меня обеспокоенно. Только не спрашивай ни о чем, мысленно умоляю я. Притворись, что я ничего тебе не говорила.

– Ну что, – Пол, опустив глаза, смотрит на мокрую от росы траву, – возвращаясь к Сиенне – теперь мы, наверное, сможем уточнить месяц, когда Страссер явился домой пьяным, а потом сопоставить это с календарем Грега. Возможно, он занес в него встречу, с которой вернулся. А если нет – значит, не хотел, чтобы кто-то это увидел.

– План отличный. – Так бы и расцеловала его за то, что он так естественно обошел возникшую неловкость. Осененная внезапной идеей, я достаю мобильник. – Собственно, мы можем уже сейчас проверить все эти даты и посмотреть, не было ли в его календаре чего-то подозрительного.

Но при попытке загрузить взломанный сайт на экране начинает бесконечно крутиться колесико. Мы слишком далеко от города, сигнала нет. Со вздохом я возвращаю телефон в карман. Ничего, это может подождать до нашего возвращения.

Пахнет землей и навозом, и меня уносит в то время, когда я побывала здесь в последний раз. Мне было лет двенадцать, может быть, тринадцать. Мы собирали яблоки. В воспоминании мелькает мама, но я не помню ни слова из того, что она мне тогда говорила. Мы просто болтали с ней о чем-то. Ужасно, как жестока порой бывает память – она заботливо хранит то, что тебе хочется забыть, но может небрежно выронить то, за что ты отчаянно цепляешься.

– Я не хотел на тебя набрасываться, – неожиданно говорит Пол. – По поводу моей бывшей, я имею в виду. Просто меня это все дико достало.

– Ничего страшного. – Я обхватываю себя за колени, вдруг почувствовав, что напряглась всем телом. – У всех есть заморочки.

– Ага, но у меня их, пожалуй, многовато. – Пол, потянувшись, закладывает руки за голову. Его футболка при этом задирается, я вижу подтянутый, гладкий живот и поспешно, чтобы он не заметил, отвожу глаза. – Я слишком серьезно отношусь к себе. Точно так же, как в школе, в старших классах. Нужно бы позволять себе больше всякой ерунды вроде этой поездки, но ты права – я был слишком крут.

– Мы все воспринимали себя чересчур серьезно, – возражаю я.

– Ты не воспринимала.

Я удивлена. Какой же я была, по его мнению?

– Еще как. Ну, то есть я не так явно это демонстрировала, как ты, но все же была…собой. Я ощущала себя личностью. И пыталась вписаться в рамки. В те времена не так просто было совмещать разные вещи, особенно когда они противоречили друг другу. Вообще-то, многих удивляло, как я могу быть в литжурнале – и при этом заниматься спортом. – Пол задумчиво кивает на это. – Помню, я и сама просто с ума сходила перед первым собранием – идти или не идти. Думала: черт, они будут смотреть на меня как на безмозглую спортсменку, меня не примут, я там никому не нужна.

– Мы бы так никогда не поступили, – легкомысленно бросает Пол. Но я не уверена, что он сам верит своим словам. Кажется, разговор этот его нервирует.

– Вот почему большинство людей загоняют себя в рамки и не высовываются. И, кстати, когда мы взрослеем, все остается по-прежнему, если сам не воспротивишься. Особенно в этих краях.

– Особенно в любых краях, – реагирует Пол.

Я вспоминаю женщин в клубе, их устоявшийся имидж, их узкие рамки. Но Пол, наверное, прав – все и везде становятся жертвой рутины. После того, как случилось то, что случилось, я не изменилась, не стала другой. Так и осталась застывшей, закосневшей, неспособной к движению.

– Но я все-таки верю, что люди могут меняться, – возражает Пол. – Люди растут. Они могут становиться улучшенной версией себя прежних. Нужно только иногда проявить решимость, отважиться, встряхнуться и подумать: Плевать на все, я все равно это сделаю, пусть это на сто процентов противоречит всему, что я делал раньше. Сделаю – вопреки самому себе. Потому что хочу попробовать. Или потому, что считаю это правильным. – Он опускает глаза. – Вот такой мотивирующей речью я недавно себя вдохновлял, чтобы заговорить с тобой на поминках.

У меня начинается приступ хохота.

– Тебе пришлось толкнуть себе мотивирующую речь, чтобы заговорить со мной?

Он пожимает плечами.

– Мой брак развалился. И, честно, мне казалось, что ты меня не очень-то жалуешь. Но я всегда хотел познакомиться с тобой поближе. Кстати говоря, когда – миллиард лет назад – ты пришла на первое собрание, я тебя сразу приметил. И не подумал, что ты безмозглая или не нашего поля ягода. Ты показалась мне интересной. Умной. – Он робко поднимает на меня глаза. – И красивой. Ты и сейчас красивая.

Порыв ветра залепляет мне лицо волосами. Давным-давно никто не называл меня красивой – точнее, я давным-давно не желала принимать комплименты от кого бы то ни было. Подняв голову, я обнаруживаю, что Пол с восхищением мной любуется. У меня перехватывает дыхание. Я смотрю влево, вправо, но мы, к счастью, совсем одни, трактор давно скрылся за холмом. Чувствуя, что сердце выпрыгивает из груди, я встречаюсь глазами с Полом. Он обхватывает мой подбородок рукой и придвигается ближе. Наши губы соприкасаются – это почти нереальное ощущение, это как сон, ставший явью. Вероятно, тогда, в юности, мне и правда снилось что-то в таком роде. Пол подсаживается ко мне ближе, кладет ладонь мне на руку. Другой рукой он касается моей шеи. И в этот момент что-то будто ломается. Мой мозг не против его прикосновений, но что-то в теле противится.

И я рывком отодвигаюсь. Пол оторопел, он ничего не понимает.

– Что? – спрашивает он, изучая мое лицо. – Что? Ты в порядке?

Меня бросило в жар – от смущения? Страсти? Стыда? Я старательно отгоняю непрошеные чувства и воспоминания, но отделаться от них почти невозможно.

Это выводит меня из себя. Пол не сделал ничего дурного. И я сама этого хочу. Я ему позволила.

И все же я просто… не могу.

– Прости, – виновато шепчу я. – Мне нужно идти.

Он растерянно оглядывается.

– Но почему?

– Я… – А что я могу сказать? И что сделать? – Я живу далеко отсюда, Пол, – выпаливаю я первую пришедшую в голову чушь, хватаясь за нее, как за соломинку. – Я не должна морочить тебе голову.

Пол совсем сбит с толку.

– При чем же здесь то, кто где живет?

Но больше мне сказать нечего. Махнув рукой, я выскакиваю на пыльную дорогу, ведущую к ферме. Пол тоже поднимается, но я отворачиваюсь, показывая, как могу, что мне нужно побыть одной – и не стоит ко мне приближаться. Увязая в мягкой земле башмаками, я шагаю прочь от него. Чувствую, как он сверлит глазами мою спину, и в этот момент вспоминаю – я же оставила на бревне подаренный им букет.

Но я не возвращаюсь и даже не оглядываюсь. В самом деле, пусть уж лучше он подарит его кому-нибудь еще.

27

Лора

Четверг, 4 мая 2017

Отработав не больше часа своей смены, я захожу в сестринскую душевую и смотрю на себя в зеркало. Чтобы замазать следы пощечины, которую Олли дал мне три дня назад, я извожу массу косметики, но они все равно видны – багровые, злобные отпечатки каждого пальца. Однако ни один человек не задал мне по этому поводу ни одного вопроса. Видимо, всем своих проблем хватает.

Вдруг меня охватывает ужас. Фредди, вопит моя интуиция. Что-то случилось с Фредди. Олли мог сотворить что-то ужасное. Я постоянно ожидаю чего-то подобного. Его неумолимое, карающее молчание должно прорваться вспышкой ярости, такой же, как несколько дней назад. А он ведь знает, Фредди – мое слабое место. Что, если он решит выместить на ребенке гнев за мою измену? Способен ли Олли на подобное? Неделю назад мне такое и в голову не могло прийти. Но сейчас я не уверена. Мой муж теперь одновременно и тот, кого я знаю, – большой, сильный, неутомимый, эмоциональный, – и совершенно незнакомый человек.

Мне срочно нужно домой.

Я сообщаю старшей сестре, что плохо себя почувствовала, и несусь домой на такой скорости, что чуть не сбиваю кого-то по дороге. Отпираю дверь, а в голове проносятся картины одна другой кошмарнее.

Но в комнате я вижу мирную картину: Фредди, улыбаясь, сидит в манеже и ловит плюшевого паука, которого, стоя на коленях, держит перед ним Люси, наша няня. Оба поворачиваются ко мне. Судя по взгляду Люси, мой взъерошенный, взбудораженный вид ее испугал.

– Фредди! – кричу я, бросаясь к сыну и беря его на руки. Меня переполняет безумный, мучительный восторг.

– У вас ничего не случилось? – Люси встает с ковра и отряхивает джинсы. – Я думала, вы в пять вернетесь.

– Да я… что-то неважно себя почувствовала, – вру я. – Вот и решила пойти домой. Извини, получается, я тебя зря вытащила. Я оплачу полный день, как полагается.

Прижимаясь к Фредди щекой, я с наслаждением вдыхаю чудесный младенческий запах.

Я выписываю Люси чек, и она, подхватив свою сумку, направляется к выходу. У двери она задерживается.

– Завтра мне приходить – или вы не пойдете на работу? У меня нет занятий до пяти часов.

Меня охватывает неуверенность.

– Лучше приходи, на всякий случай, – так безопаснее, чем сказать ей сейчас правду. Я позвоню ей завтра, пораньше утром, и все отменю.

Проводив Люси, я подхожу к круглому зеркалу в прихожей и оглядываю себя. Внешне все в полном порядке. Волосы чисто вымыты. Макияж не смазан. Толстый слой тонального крема поверх кровоподтека удачно его маскирует. Я дотрагиваюсь до него пальцем и морщусь от тупой боли.

После той сцены время как будто остановилось. Олли с тех пор со мной почти не разговаривает. Последние три ночи он спит в нашей спальне, зато я перебралась на раскладной диван в его кабинете. Сегодня утром он тихо оделся, поворковал с Фредди и ушел, не сказав мне ни слова. Развязка неминуема – но когда?

У меня множество вопросов. Олли знал. Все это время он знал про нас с Грегом, но ни словом не обмолвился. Почему? Неужели только потому, что не хотел этому верить? Ты серьезно считала меня настолько тупым? – сказал он. А потом что-то вроде: Я рад, что этот тип сдох.

И когда в интернете выложили переписку Грега с Лолитой, он знал. Черт, он же мог решить, что это я была Лолитой. Он знал все уже в тот вечер, когда отправил меня на благотворительный бал одну. Что еще ему было известно? И где был сам Олли во время бала?

После неудачной попытки покончить с собой я приехала домой в два часа ночи. Олли дома не было – мне пришлось разбудить прикорнувшую на кушетке Люси. Я, разумеется, решила, что он еще в полиции, трудится над раскрытием хакерского дела… но сейчас я уже не так уверена. Если бы в тот вечер я чуть дольше просидела в машине у дома Страссеров – возможно, увидела бы, как к нему подъезжает Олли?

Воображаю, какая неистовая злоба в нем кипела, когда он обнаружил письма Лолиты. Когда он читал эти имейлы и думал, что они написаны мной, когда представлял себе, что это мы с Грегом занимаемся всякой мерзостью. Я буквально вижу, как Олли меряет шагами кабинет, шумно выдыхает через нос и рычит. Наверное, он еще и боялся стать общим посмешищем, рогоносцем?

Что, если я живу под одной крышей с убийцей?

От страха меня бьет дрожь. У Олли очевидный мотив. И довольно силы, чтобы справиться с таким, как Грег. Это идеальное преступление, ведь история со взломом почты делает Кит очевидной подозреваемой. Насколько скрупулезно будут полицейские изучать мотивы других людей? Смогут ли они докопаться до наших с Грегом отношений? Я помню, как Олли небрежно бросил однажды: «Орудие найдут, обязательно».

Одно я знаю наверняка: мне больше нельзя здесь оставаться.

Выключив свет, я снова бросаюсь в гостиную. Пока Фредди забавляется с пластиковым львом, который издает разные звуки, если нажимать на кнопки, я нахожу в сумке мобильный. Мамин номер в самом верху списка контактов, но я колеблюсь, уже занеся палец над экраном. Что я ей скажу? Что мы просто ни с того ни с сего решили съездить на север в гости? Лучше, наверное, совсем не звонить. Просто бежать, взяв Фредди и минимум вещей, а ей позвонить уже с дороги.

Я бегом несусь наверх в детскую комнату и бросаю в сумку вещи. Закончив, бегу в свою спальню. Открыв шкаф, хватаю первое, что попадает под руку, и пихаю в рюкзак. Это вообще неважно. Недостающее я куплю позже.

И тут я слышу покашливание.

Я выпрямляюсь, ручки сумки выскальзывают из одеревеневших пальцев. В тусклом свете виден только силуэт Олли на лестнице. Страх охватывает меня, как огонь сухое дерево.

– Эй, – мой голос кажется слишком громким в тишине. – Что ты тут делаешь?

– Что ты делаешь? – Я чувствую, что его взгляд падает на сумку и рюкзак. У меня обрывается сердце. Какая же я идиотка, в очередной раз надеялась, что смогу перехитрить его.

Не успеваю я моргнуть глазом, как он оказывается посередине комнаты, рядом со мной. Я вжимаюсь в стену, и Олли – нет, на этот раз он меня не трогает. Он просто стоит рядом… угрожая, давая понять, что может ударить. От напряжения он буквально искрит и потрескивает. На лице застыла зловещая улыбка, от которой у меня кровь стынет в жилах. Он надвинулся на меня так, что нас разделяют какие-то миллиметры. В сотый раз я думаю, что не узнаю в нем мужчину, за которого выходила замуж.

– Не делай этого, – шипит он.

– Пожалуйста, не надо, – вырывается у меня жалкий писк. – Пожалуйста.

Фредди, оставшийся внизу в одиночестве, начинает хныкать. Олли поворачивает голову на звук и, о радость, делает шаг назад. Без сил я оседаю на пол, задыхаясь, как будто он действительно меня душил. Он склоняется надо мной и, пальцем подняв мой подбородок, пристально смотрит мне в глаза.

– Не делай этого, – рычит он, и в его взгляде ненависть. – Иначе ты очень пожалеешь.

28

Линн

Пятница, 5 мая 2017

– Привет, Линн! – радостно здоровается Аманда, когда в пятницу я вхожу в отдел. – Ну как, готовишься к выходным? Я смотрю на нее так, словно она заговорила по-голландски. Как мне хочется вырвать ей задорно торчащую челку. Или содрать накладные ногти. Но ничего этого я не делаю и только хмыкаю в ответ. – Джордж ждет тебя, Кит и еще кое-кого в своем кабинете через пятнадцать минут, – добавляет Аманда. – Нормально, тебе это подходит? Кивнув в знак согласия, я запираюсь у себя в кабинете. Оказавшись одна, я почти падаю на диван, от недосыпания кажется, что в глаза попал песок. Нервы на пределе от… хм, ни от чего конкретно, кроме того, что муж мне с кем-то изменяет, а я уже четыре дня не могу сообразить, кто же она, эта стерва.

Я перешерстила все его вещи. Каждый карман каждого блейзера. Каждый чек в его кошельке. Каждое сообщение в его телефоне. Я попыталась восстановить его дни, вычислить, когда именно он мог встретиться с этой – кем бы она ни была, – чтобы передать ей браслет. Или он его еще не отдал? Что, если браслет до сих пор где-то спрятан, а вручить он его собирается в предстоящей деловой поездке?

Вчера после обеда, прибираясь в доме и готовя детей к футбольной тренировке, я заметила, что Патрик надевает пальто в холле.

– Куда ты собрался? – мой голос предательски задрожал, но я была на пределе, едва удерживалась, чтобы не взорваться.

Опустив голову, Патрик возился с пуговицами.

– Мне надо успеть кое-что доделать в офисе перед поездкой в Детройт в следующую среду. Это не страшно? Ты как будто говорила, что сегодня я не нужен тебе на футболе.

Обратись к частному детективу, завопил мой мозг. Что это, тайное свидание с ней?

Я выпрямилась в полный рост.

– Может, я съезжу в Детройт с тобой?

Патрик посмотрел на меня удивленно.

– Тебе хочется поехать в Мичиган?

– Я там никогда не была, – я старалась говорить непринужденно и естественно. – Было бы забавно.

– А дети как же?

– Ты же знаешь, мои родители будут просто счастливы, если дети побудут у них.

Я не спускала глаз с его лица. С его сжатых губ, бегающих глаз. Но он пожал плечами.

– Конечно, раз тебе хочется. Я постараюсь взять тебе билет на мой рейс, хотя насчет первого класса не уверен.

И это была последняя капля. Потому что Патрик, которого я знаю, сказал бы что-то вроде: «Линн, не сходи с ума, Детройт – это же полный кошмар, а тамошний пятизвездочный отель – жуткий клоповник». Он повторял бы, что там нет нормальных магазинов, погода дерьмовая и люди противные. Он сказал бы, что лучше нам съездить на следующие выходные в какое-то приличное и приятное место, и тут же зарезервировал бы места в отеле.

А так мог повести себя только виноватый Патрик. Он тут же капитулировал, потому что в глубине души понял, что я догадываюсь, и попытался сбить меня со следа. Возможно, стоило бы немного надавить и попросить что-то подороже – новую сумочку от Шанель… черт, даже целый новый дом. Если Патрик чувствует себя таким виноватым, он, наверное, согласился бы на что угодно.

Но я хочу только, чтобы он расстался с ней. А на этом товаре, к сожалению, нет бирки с указанием цены.

Не могу же я сидеть сложа руки и допустить, чтобы это случилось. Я не буду, не собираюсь быть женой, которая только улыбается и притворяется. Надо сказать ему, что я нашла браслет. Возможно, я все не так поняла и браслет действительно для меня… просто приберегается для другого случая? К Рождеству, например. Или к моему дню рождения – он через четыре месяца.

В дверь стучат. Я вскакиваю, голова как ватой набита.

– Линн? – раздается приглушенный голос Аманды, – ты готова?

Я подавляю вздох досады. Совещание. Встав, разглаживаю на себе юбку. Аманда с улыбкой ждет под дверью и провожает меня через весь коридор в кабинет моего босса – огромный, светлый, окна выходят на какой-то замызганный бар, где, судя по всему, обслуживают выпивох да болельщиков, с головы до ног в цветах «Питтсбург Стилерз». Я сажусь на диван, обратив внимание на то, что несколько сотрудников спонсорской комиссии уже здесь. Постучав, в кабинет влетает Кит Мэннинг-Страссер.

– Извините за опоздание, – выдыхает она, падая на единственный оставшийся стул.

– Все нормально. – Джордж весь сияет, глядя на нее, свою любимицу. У меня это вызывает тошноту.

Что-то в Кит сегодня неуловимо изменилось. Волосы необычно блестят, на щеках яркий румянец. Лицо не такое хмурое и выглядит моложе, легче, как будто кто-то привязал к ее лбу ниточку и слегка потянул вверх. У нее… довольный вид, понимаю я. У какой женщины может быть такой довольный вид после смерти мужа? Во мне поднимается отвращение.

Повернувшись к ней, я сладко улыбаюсь.

– Как дела? – почти пою я.

– О. – У Кит холодные глаза. – Сама понимаешь. Трудное время.

– У полиции уже появились какие-то зацепки?

Кит пожимает плечами.

– Пока не особенно.

И тут же всем телом разворачивается к Рори. Меня поражает это хамство. Прежде Кит не была такой ледышкой.

– Ну что ж, начнем, пожалуй. – Джордж ищет что-то в своем блокноте, после чего обращается к Роз Пеппердайн – она занимается художественным музеем, который связан с колледжем. – Я слышал, у нас наметился прогресс с Боннерами? Они готовы передать несколько произведений в дар коллекции музея?

Роз пускается в долгие объяснения про масляную живопись и скульптуру и стоимость транспортировки, но я все не могу отвести взгляда от Кит. Зато она не просто отвернулась, но даже немного отклонилась в сторону. Впечатление, что она меня избегает. Она ведь не может знать, что я подсыпала ей эмбиен, – или… Пожалуй, не стоило рассказывать об этом Патрику в общественном месте. Нас легко могли подслушать.

– А как у нас обстоят дела с почетными выпускниками? – Джордж теперь обращается к Айвену, худосочному юноше, забившемуся в угол.

Айвен втягивает голову в плечи.

– Ну, все эти новости с хакерской атакой многих почетных, мягко говоря, не впечатлили. Особенно истории, в которые втянуты студенты. Ну, как махинации с поступлением. Или… кх-м… насилие.

Джордж соединяет пальцы домиком.

– Пока факты насилия не доказаны, мы не уверены, что они имели место.

Кит пронзает его острым взглядом.

– Ты сам-то веришь в то, что сейчас сказал?

Джордж поднимает руки в знак капитуляции.

– В тех имейлах были только одни намеки. Ничего конкретного.

– Да, но несколько девушек потом рассказали, что с ними происходило на встречах ассоциаций, – стоит на своем Кит.

– В этих описаниях нет конкретики, – слабо сопротивляется Джордж, но тут же сдает назад, осознав, что он только что ляпнул. – Я, конечно, не преуменьшаю тяжести содеянного, если только все это правда было…

– Вот именно, – влезаю я в разговор.

Я не слишком вслушивалась в то, о чем сейчас говорили, – просто соглашаюсь с Кит, чтобы проверить, как она отреагирует. Но Кит неподвижна как камень, делает вид, что меня не слышала. Значит, она все-таки знает. Я нервно поджимаю пальцы ног в туфлях. Вот так дерьмо. Что она намерена сделать – устроить мне скандал? Теперь меня ждут неприятности? Да нет, это невозможно. Я хочу сказать – что с того, что я подмешала ей немного снотворного? Я просто хотела, чтобы она немного расслабилась. Помочь хотела!

Но тут я вижу его.

Настает очередь Кит отчитываться. Говоря, она взмахивает рукой, и рукав ее блейзера приподнимается, открыв запястье. А на нем поблескивают бриллианты. Сердце в моей груди останавливается. Браслет – та самая тоненькая змейка, которую я рассматривала неделю назад. То самое украшение, которое – я в этом почти уверена – лежало в той бархатной коробочке в багажнике моего мужа.

Этого не может быть. Но я заставляю себя посмотреть еще раз. Сверкающие бриллианты. Изящная змейка. Они идентичны. У меня сводит желудок.

Видимо, я непроизвольно издала какой-то звук, потому что внезапно все в комнате поворачиваются ко мне. Я хватаюсь за живот, прикидываясь, что мне стало плохо.

– Простите, – бормочу я и вскакиваю на ноги.

Задыхаясь, я вбегаю в туалет и запираюсь в кабинке. Это тот браслет. Тот же оттенок золота. Те же маленькие, сияющие камни. Таким образом Кит хочет показать мне, что она здесь главная? Но… Патрик? Он-то какое отношение имеет к Кит? И когда это началось? Хочется ответить текстом эсэмэски, которую я однажды увидела в телефоне дочери: «ХЗ» – «хотелось бы знать».

Волосы стали мокрыми от пота. Тело сотрясает крупная дрожь. Вдруг я понимаю, что про эмбиен ей наверняка рассказал Патрик. На балу он, видимо, глаз не спускал с Кит и заметил, как она набралась, – наверное, даже встревожился из-за этого. Возможно, потом они даже это обсуждали. Воображаю, как она ахала: Боже, кажется, меня отравили. А я-то какова: разоткровенничалась в ресторане и сыграла им на руку. Чувствую себя полной идиоткой. Так подставиться!

Хотя подождите. Патрик почти не видел на балу пьяную Кит. Ну, может, она немного покачивалась, но в полную мощь развернулась, когда мой муж уже ушел. Мне вдруг делается очень тревожно. Я ни на минуту не поверила, что у Патрика скрутило живот. Он драпанул с этого спонсорского бала, как олимпиец. Тогда я решила, что он убегает от меня, но что, если он бежал куда-то? Или чтобы что-то сделать?

Я вспоминаю, как вернулась в ту ночь домой и не обнаружила его машину на обычном месте. А ведь именно в это время кто-то прокрался в дом и убил мужа Кит. Но нет. Это невозможно. Я даже мысли такой не должна допускать.

Потому что – быть женой убийцы? Нет уж, мне такое совершенно ни к чему.

29

Уилла

Пятница, 5 мая 2017

Забрав в кафе купленную еду навынос, я подхожу к отцовскому дому. Это навевает массу воспоминаний, ведь после гибели мамы еда навынос долгое время была нашим спасением. Страшно вспомнить, как мы пережили те годы. Видимо, отцу хватало сил на то, чтобы регулярно водить нас с Кит по врачам и позаботиться о том, чтобы у нас были все документы для подачи заявления в колледж, но мне трудно представить, как он с этим справлялся, ведь от горя все мы буквально окаменели. Конечно, во многом отец тогда упустил ситуацию с нашим воспитанием. Особенно с моим.

Я решительно настроена на то, чтобы докопаться, с кем у Грега мог быть роман. На этот раз – редкий случай – отец дома. На предложение отведать тайской лапши он отнекивается со слабой улыбкой – говорит, что не голоден. Это меня тревожит.

– Пап, ты точно нормально питаешься? Ты что-то очень бледен.

Он неуверенно кивает.

– Я плотно пообедал. Честно.

Папа возвращается к себе в кабинет. Я обмениваюсь озабоченным взглядом с Кит, которая вынимает из буфета тарелки. Отцу, конечно, достается, сказывается постоянный стресс. Он был вынужден уволить множество народу. Плюс все эти пресс-конференции, которые приходится давать. А ведь он не молодеет. Но отец всегда был упрямым – ни грипп, ни снежные заносы не заставят его отменить работу, он не перестал работать даже сразу после несчастного случая с мамой. Он, наверное, считает, что ответственность за будущее университета целиком лежит на его плечах.

Мы открываем картонки с едой и зовем девочек к столу. Телефон звонит, как раз когда Кит накладывает себе в тарелку рис. Она смотрит на экран, и ее лицо проясняется.

– Мне надо идти, – шепчет она, ставя тарелку на стол.

– Далеко ли? – меня это вдруг настораживает. Кит почти не выходит из дома, только на работу. Вокруг до сих пор кружат репортеры с новостных каналов, и ее это заметно нервирует.

– Это по работе. – Кит вылетает, поднимается по лестнице. – Скоро вернусь.

– Что там по работе? – кричу я ей вдогонку. Но она не отвечает.

Сиенна и Аврора слоняются вокруг, как привидения, почти не поднимая на меня глаз. Подозреваю, что планов на выходные у них нет. Молча наполняют тарелки и собираются удрать к себе наверх – но тут я шумно прокашливаюсь. – Стойте. Девочки, у меня есть к вам пара вопросов.

У них вытягиваются лица. Мои вопросы им уже поперек горла.

– Простите, простите, но это не о чем-то ужасном, – успокаиваю я их. – Я не хочу никому навредить. Вы же это знаете, правда?

Ни одна из девочек не отвечает на вопрос – возможно, потому, что до сих пор все, что я делаю, им вредило. Но послушно садятся на место. Уже хорошо. Пока я наливаю в их стаканы минералку с газом (они просили диетическую колу, но я агрессивно воспротивилась и прочитала лекцию о том, во что химикаты из колы превращают внутренности человека), возвращается Кит. Она переоделась в мягкое, облегающее льняное платье и надушилась. Я молча наблюдаю, как она хватает телефон и сует ноги в туфли на шпильках. Но когда она уже собирается выйти, я спешу за ней.

– Кит, – я понижаю голос, чтобы не услышали девчонки. – Это как-то связано с той женщиной с работы?

Кит хмурится.

– Нет, конечно.

Однако при этом она на меня не смотрит. Она мне врет? Это как-то связано с мужем той женщины? Нагнувшись, Кит чмокает меня в щеку, чего мы с ней никогда не делали.

– Я скоро вернусь.

Хлопает дверь, и я плетусь на кухню, кидаю какую-то еду на тарелку, начинаю есть. Вообще, я не большая любительница дешевых забегаловок, где продают еду навынос. Каждый знает, что в ней полно консервантов и прочей химии, так что я планировала вечером приготовить себе салат, но фортель, который только что выкинула Кит, настолько выбил меня из колеи, что необходимо приободриться. Может, надо было за ней проследить?

– Тетя Уилла! – Сиенна смотрит на меня испуганным зверьком. – Я хочу к себе наверх. Что ты хотела спросить?

– Угм. – Я спешно проглатываю жирную, сказочно вкусную лапшу, пытаясь собраться с мыслями. Кит сама разберется. Мне нужно ей верить. – Так вот, ты рассказывала, что Грег однажды явился домой навеселе, и упомянула, что тогда был сильный снегопад. Я подняла данные по снегопадам за прошлый год – если мы сопоставим эту информацию с календарем Грега, то у нас появится шанс выяснить, с кем он был в тот вечер. Ты случайно не помнишь, когда это было, в январе, феврале или марте?

Положив в рот кусочек курицы, Сиенна задумчиво жует.

– Я бы сказала, в январе. Это было до Дня святого Валентина.

Сверяясь с заметками, полученными вчера от Пола, и глядя на его мелкий, аккуратный округлый почерк, я чувствую укол сожаления. Его, наверное, сильно смутило мое поведение там, на ферме. Черт, да я сама до сих пор в смятении… хотя, в то же время, нисколько не удивлена.

– Десятое января, – читаю я. – Выпало восемь дюймов снега. Подходит?

– Не знаю. Наверное.

Я открываю файл, предусмотрительно скопированный мной из взломанной базы данных. Это данные Грега – я хотела, чтобы они были доступны мне в любое время, на тот случай, если вдруг снова окажусь в дыре без сигнала сотовой связи. Вот папка с календарем Грега. Я открываю его и нахожу прошлый январь.

Судя по его календарю, плотно забитому операциями, совещаниями и деловыми встречами, на тот вечер он ничего не планировал. Зато на одиннадцать утра записано четверное коронарное шунтирование для некоего Л. Витрильо. Я иногда забываю, что Грегу приходилось вскрывать людям грудные клетки и работать с их сердцами. Есть какая-то ирония судьбы в выборе рода занятий таким бесчувственным человеком.

Я смотрю на девочек.

– Грег часто заходил куда-нибудь выпить после трудных операций – ну, чтобы расслабиться, выпустить пар?

Они обмениваются взглядами.

– Я, вообще-то, не знаю, – мямлит Аврора. – Может быть.

Я вытягиваю под столом ноги.

– А если ходил, то с кем?

– С другим врачами? – гадает Сиенна. – Или с друзьями?

Ей явно нечего сказать по этому поводу.

Аврора морщит нос.

– Хотя Грег вечно жаловался на других врачей. Говорил, что был бы счастлив выходить на смену в одиночку.

Она с преувеличенным интересом изучает свои ногти.

– Тогда кто-то еще из больницы? Администратор? Медсестра?

Девчонки снова переглядываются и пожимают плечами.

– Мы не особо интересовались его работой.

Мне вспоминается только одна сестра из отделения Грега: та женщина, что явилась на похороны с младенцем. Кит называла мне ее имя. Лора… какая-то. Неожиданная мысль заставляет меня выпрямиться. Те женщины на поминках, три сплетницы – они тоже говорили про Лору. Лора Апатреа. Это она же? Возможно, она достаточно близко знала Грега?

Я поднимаю палец, прося девочек потерпеть еще немного, и хватаюсь за мобильник. Первым на экране появляется оповещение о новых публикациях на страницах тех девочек, которые писали о насилии на олдричских студенческих вечеринках. Очень неприятно, что приходится пока отложить это дело в сторону. Я решительно захожу на сайт со взломанной базой и углубляюсь в папку Лоры.

Оказывается, я была права: Грег и Лора довольно активно переписывались по электронной почте, но в основном о работе – расписание, переносы дежурств, время от времени – забавные картинки.

Посланий, подобных письмам Лолиты, в их переписке нет. Но я замечаю кое-что странное: за несколько дней до смерти Грега Лора написала ему нечто загадочное. «Получила ваше письмо. Обязательно приму это во внимание. Но пока мне не нужно. Благодарю».

Заинтригованная, отматываю список сообщений назад на год и несколько месяцев, когда случилась та снежная буря. В тот день Лора прислала Грегу не связанную с работой записку: «Спасибо, что поддержал меня».

Тремя минутами позже пришел ответ от Грега: «Всегда пожалуйста».

Меня охватывает нервная дрожь.

– Что там? – Видимо, Сиенна заметила, как у меня изменилось лицо. – Что ты нашла?

– Сейчас, подожди минутку, – шепчу я, не отрывая глаз от экрана.

Я сверлю глазами записку от Лоры. «Спасибо, что поддержал меня». О чем речь? О дружеском доверительном разговоре в комнате отдыха… или Грег был с Лорой в ту вьюжную ночь? Они были просто коллегами и приятелями… или между ними что-то большее?

Насколько бы все упростилось, черкни Лора в своем календаре одну строчку: «10 января – выпиваем с Грегом». Пролистывая электронную почту Лоры дальше, за февраль, потом март, я не вижу больше никаких писем, адресованных ему, не считая безликих служебных сообщений. Лора вообще сохранила довольно мало писем за этот период – несколько от ее мамы и несколько от мужа, Олли (в которых он упоминает об отделении полиции, что подтверждает – да, на похоронах была именно она), и множество сообщений с сайта под выразительным названием «Бэбицентр». «Поздравляем, вы беременны!» – гласит первое из них.

Я щелкаю по следующим и обнаруживаю кучу всякой чепухи на тему «Чего ожидать, если вы ждете ребенка». «Бэбицентр» присылал ей письмо раз в неделю, сообщая о развитии плода. Каждую неделю эмбрион сравнивался с новым фруктом: «Сегодня ваш малыш с ягоду черники!» «Ваш малютка уже как небольшая дынька!» Я прокручиваю все это до конца сентября, когда ребенок достиг размера арбуза. «Счастливая дата скоро! – пишут ей 3 октября. – Согласно расчетам сегодня сорок недель, как вы беременны!»

Я потираю лоб. Расчеты? Но ведь женщины, как правило, не знают точной даты зачатия! Кит ее не знала. Хотя, честно говоря, тогда я не особо на этом и сосредотачивалась.

Я открываю новое окно в интернет-браузере и набираю: «Расчет ожидаемой даты родов». Открывается сайт, помогающий женщине определить, когда ей предстоит рожать. Получается, что дату можно рассчитать по последнему менструальному циклу, дате проведенного ЭКО или по точной дате зачатия. Вбиваю в строке поиска: «10 января». Ночь снегопада.

И вот появляются результаты. Даже не могу сказать, что удивлена, увидев, что предполагаемая дата рождения – третье октября. Но что это значит? Лора замужем. Вполне возможно, что в ночь снегопада она никуда не ходила с Грегом, а отправилась домой к мужу, зажгла свечи и сделала все, что положено для того, чтобы зачать ребенка. Возможно, я все не так поняла.

Но мне кажется, что я все поняла правильно. Почему – не могу сказать. Что-то царапает, не дает покоя – что-то на краю сознания.

Я возвращаюсь к письмам Лоры, ищу в октябре прошлого года. Есть, вот оно: вскоре после рождения ребенка Лора отправила письмо друзьям: «Фредерик Томас Апатреа, восемь фунтов шесть унций, двадцать дюймов». И фотография. На экране появляется сморщенный, с прищуренными глазками младенец. Я вглядываюсь в его черты и вдруг понимаю, что не давало мне покоя. У этого малыша глаза Грега – размер, цвет, форма.

Но как это доказать? Как получить больше информации? Позвонить Лоре? В конце концов, я журналистка. А значит, могу соврать насчет причин звонка. И способна так повести разговор, чтобы что-то вызнать, не выдав себя.

Я в очередной раз возвращаюсь к ее электронной почте. Сделанные ей на «Амазоне» покупки помогают мне узнать, что живет она на Армандейл-стрит, что не так уж далеко отсюда. Не представляет сложности узнать и номер ее телефона. Я набираю его и подношу трубку к уху.

– Алло? – раздается грубый, недовольный голос. Должно быть, ее муж.

Я сажусь ровнее.

– Могу ли я поговорить с Лорой?

Долгая пауза, потрескивание на линии.

– Ее нет.

– Не подскажете, когда она вернется? – я стараюсь говорить любезно.

– Кто это?

Я хмурюсь, неприятно удивленная его грубым тоном.

– Это Уилла Мэннинг. Я…

– Я знаю, кто вы, – в трубке слышится тихое, невнятное бормотание.

В следующий момент я слышу гудки.

Я звоню снова, в надежде, что нас разъединили случайно. Услыхав то же ворчливое «алло», я торопливо произношу:

– Сэр, я могу связаться с вашей супругой по другому номеру?

– Нет! – рявкает он. В отдалении слышится слабый звук льющейся воды, возможно, телевизора, а потом детский плач. – И не звоните сюда больше, никогда. Понятно?

Он снова бросает трубку. Я смотрю на телефон с ужасом, как будто он ударил меня током. Я еще могла бы понять, если бы со мной отказалась разговаривать Лора, но ее муж? Какова его роль во всем этом? Или он покрывает Лору? А потом меня как будто окатывают холодным душем. Нет, совсем не то. Возможно, он скрывает что-то про самого себя.

Мне вспоминается муж Лоры – его мощная фигура, бугристые бицепсы, огромные кулаки. Такие подчеркнуто сильные мужчины бередят мои старые раны. Подобный мачо может не сдержаться, узнав, что отцом его ребенка является другой.

Я запускаю пальцы в волосы. Не надо суеты, я не хочу делать поспешных выводов. И все же этот след представляется более вероятным, чем любой другой из известных мне. Но есть проблема. Я не представляю, как это доказать.

30

Райна

Пятница, 5 мая 2017

Алексис звонит на перемене между лекциями. Точнее, между моими лекциями, она-то не учится в Олдриче, теперь я это знаю.

– Уже скоро. Сегодня был еще один манч, я подкатила к нашему чувачку и попросила дать номерок. И тут же скинула ему кое-какие наши с тобой фотки позавлекательнее. Он повелся. Хочет встретиться сегодня вечером.

Я так резко останавливаюсь посреди тротуара, что идущие следом за мной люди чуть не врезаются мне в спину.

– А где ты взяла мою прикольную фотку?

– У меня была одна, где только лицо, остальное я доделала в фотошопе. Но пропорции там приблизительно твои, так что не переживай.

Я вспоминаю, какой была Алексис, когда я впервые ее увидела: тоненькая золотая цепочка, кашемировый свитер, беленькая блузочка с круглым отложным воротничком. Теперь я даже не уверена, ее ли это были вещи – или она их позаимствовала, чтобы лучше сыграть невинную девочку?

Я снова начинаю переставлять дрожащие ноги.

– А что это будет, объясни подробнее?

– Мы с ним говорили о порнухе. Ну, не говорили – писали эсэмэски. Короче, ты поняла. Главное, наш друг сказал, что его любимый сюжет в порнофильмах – когда женщина одна в доме, типа, ей страшно, и тут вламывается грабитель. Но потом все улаживается, грабитель ее жалеет – она же так напугана, – ну, и она заводится, потому что, когда тебя чуть не убили, это возбуждает. С точки зрения мужчины.

– И он хочет притвориться, что грабит нас?

– Не совсем. Это же игра, так что и нам надо будет притворяться испуганными овечками. Но это еще полбеды. Он же мог захотеть связать нас или еще что похуже…

Меня передергивает.

– Все равно. Это как-то… унизительно.

– В порно женщин почти всегда унижают, Райна. Не будь наивной.

– А ты не думаешь, что это как-то… слишком? Грега Страссера ограбили и убили. И этот тип не может об этом не знать, если он, конечно, не живет в лесу. Это не завлекательно, это какое-то извращение. – И тут мне в голову приходит новая мысль. – А ты уверена, что это не подстава? Что он не пытается нас развести?

– Развести? На что? – Алексис презрительно фыркает. – Тут нет ничего противозаконного. Мы взрослые, и все делается по обоюдному согласию.

– Это понятно, но… – В последнее время на всеобщее обозрение было выставлено столько грязного белья, что у меня уже паранойя. Кажется, что за всем, что мы делаем, могут следить, записывать.

– В общем, слушай. Он хочет с нами встретиться в этом доме недалеко от Олдрича, в одиннадцать вечера. Сказал, что оставит дверь незапертой. Я приду пораньше и установлю камеру, – в ее голосе я слышу радость и азарт.

Я сворачиваю за угол к большой университетской лужайке. Днем на этом обширном газоне тесно, столько студентов тусуется, но вечером, особенно в пятницу, когда народ из кампуса разъезжается, тут жутковато. Фонари светят вполнакала, даже тротуары почти не освещены. А середина газона и вовсе утопает во тьме. Если кто-то подойдет и встанет на расстоянии десяти футов, я и не замечу. Я думаю об убийце Грега, который все еще бродит по улицам, и снова начинаю дрожать.

– Я не знаю, – говорю я в трубку. – Мне это не нравится, прямо мороз по коже. Может, придумаем что-то еще?

– Ты что, блин, шутишь? – голос Алексис звучит агрессивно. – Я такую работу проделала!

– Ну, тогда найди кого-нибудь еще вместо меня. Я тебе помогу со следующим клиентом. У тебя наверняка есть на примете храбрые девчонки, которым это понравится.

– Но мы же договорились! – она так вопит, что я держу трубку подальше от уха. – Смотри. Он явно запал на тебя. Аж хрюкнул, ему рыжие нравятся. Я не уверена, что он придет в восторг, если я приведу кого-то другого.

Я слушаю треск в телефоне и не отвечаю.

– Сделай это для меня, и мы в расчете, – теперь Алексис умоляет. – Один разок – и больше никаких забот. Я тебя не выдам и отстану, больше ни во что втягивать не стану.

Я прислоняюсь к прохладному кирпичу естественнонаучного корпуса, обдумывая ее слова. Но я не должна торопиться, надо действовать очень, очень обдуманно.

– Хорошо, но тогда я получаю процент побольше. Мне шестьдесят, тебе сорок.

– Что за хрень? – шипит Алексис. – Нет!

– И еще ты называешь мне свое настоящее имя.

Она хмыкает. Я слышу ее дыхание. Несколько раз она вроде бы порывается что-то сказать, но передумывает.

– А это-то тебе зачем? – раздается наконец.

– Потому что я хочу знать.

Часы на башне бьют полчаса. Ветер носит листья по вымощенным кирпичом улицам, закручивает их в небольшие смерчи. Возле мусорных баков валяется брошенный плакат с акции протеста: «Нельзя больше молчать о жертвах насилия!»

Алексис пыхтит.

– Твоя взяла. Шестьдесят – сорок. И меня зовут Джейн.

– Спасибо, Джейн. До скорого.

Я заканчиваю разговор. Улыбаюсь. Умею я все-таки манипулировать. Даже лучшими из манипуляторов.

31

Кит

Пятница, 5 мая 2017

Когда мы с Патриком, наконец, выдыхаемся, я переворачиваюсь на бок и вслушиваюсь в бой часов на Олдричской башне. Мы лежим на широкой двуспальной кровати в «Гербе Кингсленда», скромной, невзрачной гостинице неподалеку от кампуса. Это, конечно, не «Клуб Дьюкейна» и не «Омни Уильям Пенн» – отели, которых могла бы ожидать женщина моего социального положения (и куда меня мог бы пригласить Грег Страссер), но с некоторых пор все эти показатели престижа начали мне претить. Куда, в конечном итоге, они меня привели? Богатство точно не сделало меня счастливее.

Жалюзи на окне раздвинуты, открывая вид на реку и порт Питтсбурга. Солнце клонится к горизонту, и его лучи заливают комнату нежно-розовым светом. Патрик тянется ко мне, и я снова чувствую тепло его тела.

– Ты помнишь о своем чемодане, в котором хранится смысл жизни? – шепотом спрашивает он.

Мне требуется несколько секунд, чтобы вспомнить – тогда в Филадельфии я говорила что-то подобное, описывая себя воображаемую.

– М-м-м…

– Я думаю, что бы в нем ни оказалось, оно не могло быть лучше этого.

Одного его прикосновения достаточно, чтобы я начала таять. Я снова тянусь к нему. Хочу навсегда остаться здесь, в этой постели.

У Патрика звонит телефон. Мы продолжаем поцелуй, но все же ему приходится оторваться. Он отворачивается, садится, ищет свой мобильник. На лице появляется усталое выражение. Значит, это Линн. Наверное, желает знать, где он. Я облизываю губы. У меня есть полное право ненавидеть Линн Годфри за подсыпанное мне снотворное. И полное право чувствовать себя отомщенной теперь, когда я занимаюсь сексом с Патриком, – но я здесь совсем не поэтому.

Патрик бросает телефон на тумбочку.

– Мне надо идти.

Я киваю.

– Понятно.

– Но как же я не хочу уходить, – присев рядом со мной, он гладит меня по щеке, – лучше летать с тобой в эпицентр ураганов.

– Ураганы, – шепчу я. Точно, точно, он же был «ураганным» летчиком. – Или просто лежать здесь. До конца жизни.

– М-м-м. – Он наклоняется, коснувшись губами моего плеча. В глазах мольба о прощении и надежда. – Если бы я от нее ушел… ты бы этого хотела?

Я моргаю. Хочу ли я этого? Я едва знаю Патрика. Но ведь правда и то, что если знаешь человека, то уж знаешь? Это тот же инстинкт, который влек меня к Грегу и Мартину. Или я думала, что это так.

– Не знаю, – негромко отвечаю я. – Я должна это обдумать.

– Но ты не исключаешь такую возможность?

Я провожу языком по губам.

– Нет. Не исключаю.

Патрик кладет руки мне на плечи, нежно гладит. Мы целуемся. Я закрываю глаза и полностью подчиняюсь ему.

Спустя некоторое время, после того как он избавляется от использованного презерватива, мы, быстро приняв душ и одевшись, снова целуемся в дверях. Но когда я делаю шаг в коридор, чтобы вместе выйти из номера к лифту, Патрик останавливает меня.

– Давай сначала спущусь я. А ты пока останься здесь. На всякий случай.

Мне это не очень приятно, но возразить нечего. Выждав достаточно долго, я выскальзываю в коридор и захлопываю за собой дверь. Коридор зловеще пуст. Даже в холле никого нет, только сотрудница отеля за стойкой регистрации что-то строчит на компьютере. Услышав стук моих каблуков по мраморному полу, она поднимает глаза и приветливо мне улыбается. В следующую секунду ее взгляд меняется, становится цепким и холодным. Я опускаю голову. Могла она почувствовать, что я сделала? Или просто узнала меня по фотографиям в новостях? Я вспоминаю, как перед уходом наврала Уилле, что бегу на рабочее совещание. Представляю, что бы подумали обо мне дочери, узнай они, чем я занималась на самом деле.

Двойные двери открываются, и я выхожу в ночь. Небо напоминает цветом кровоподтек. На крышах домов мигают огоньки. Улица так же пустынна, как гостиничный холл, и у меня по спине пробегает холодок. Жалко, что Патрик не отважился проводить меня до машины.

Свернув налево, а потом направо, я вдруг теряюсь и не могу вспомнить, где парковалась. Меня пугает моя же собственная тень, падающая на мостовую. Безопасно ли в этом районе ночью? Раньше я в этом не сомневалась, но разве можно быть уверенной – ведь я не так уж часто здесь бываю.

Наконец, я нахожу стоянку. Прямоугольный участок с несколькими платными местами обычно охранялся. Но, судя по всему, в дневное время сторожа нет. Шаря в сумке в поисках ключей, я слышу слева от себя какой-то щелчок. Резво подняв голову, я оглядываюсь. Здесь кто-то есть.

Свет от одинокого уличного фонаря лежит на краю парковки золотистым кругом. Где-то вдалеке начинает завывать автомобильная сигнализация. Я, щурясь, вглядываюсь в ряды машин, вижу какие-то тени и движение – то ли реальные, то ли воображаемые. Пальцы нащупывают ключи. Дрожащей рукой я жму на кнопку, и задние фары моего автомобиля вспыхивают. Я спешу к водительской дверце, и тут слышу это снова. Шорох. Звук шагов. Я опять оглядываюсь через плечо. Права оказалась Уилла, когда советовала мне быть осторожнее.

Я сжимаю мобильник. Надо позвонить 911. Или, лучше, позвоню Олли Апатреа – он ведь сам предложил обращаться в любое время.

Я распахиваю дверцу, падаю на сиденье и поскорее запираюсь. Дыхание у меня частое, как после бега, сердце трепыхается где-то в горле. Я осматриваю заднее сиденье, вдруг вспомнив давние жуткие байки о том, что там могут прятаться убийцы, подстерегающие одиноких женщин. Ничего. Я провожу рукой по взмокшим волосам. Наверное, я схожу с ума.

Бззз.

В сумке вспыхивает экран мобильника. Я хочу поскорее его достать и роняю на пол кошелек и ключи. На экране незнакомый номер.

– Да? – отвечаю я, молясь, чтобы это был просто репортер.

Ничего не слышно, кроме дыхания.

– Алло! – нетерпеливо говорю я. – Кто это?

– Я знаю, что это сделала ты, – медленно, с расстановкой произносит странный голос, бесполый и вкрадчивый, будт змеиный.

– Сделала… что? – переспрашиваю я. Перед глазами встает гостиничный номер. Наши с Патриком сплетенные руки и ноги. Я думаю о странном взгляде девицы в холле – знающем, видящем меня насквозь.

– Ты его убила, – говорит голос.

У меня падает сердце.

– Что?

– Ты сама знаешь, что сделала это, – повторяет он. – И я тоже это знаю.

Щелчок, короткие гудки на линии. Я не замечаю, как падает телефон, который я прижимала к уху плечом. Ты знаешь, что убила его.

Я смотрю в окно на черный квадрат асфальта. Щелчки, шаги – это был тот, кто звонил мне? За мной кто-то следит?

Жму на кнопку зажигания, и мотор оживает. Фары освещают ограду из проволочной сетки, соседний дом, ряд мусорных контейнеров. Даю задний ход, свет фар выхватывает из темноты машины, будку охранника, автомат оплаты. Никого нет. Никто там не прячется – по крайней мере, я никого не увидела.

32

Линн

Пятница, 5 мая 2017

Патрик является домой в десятом часу. Я стараюсь вести себя как обычно, хотя чего уж тут обычного. Мне кажется, будто в мозгу беснуется пчелиный рой. Сердце отчаянно торопится куда-то, как обезумевший хомяк в колесе. Сегодня пятница. Вечер пятницы. Патрик ни при каких обстоятельствах не засиделся бы допоздна на работе. Он наверняка был с ней. Я уверена.

Он идет по коридору, но останавливается, заметив меня в гостиной.

– Ты здесь? – его голос звучит напряженно. Я сижу в темноте. Неподвижно. Просто смотрю.

– А-а дети где? – спрашивает Патрик.

– Спят.

– Уже?

– Я их усыпила. – Я делаю глоток вина.

– Ты их… что?

Я со стуком ставлю бокал на стол.

– Мелатонином. Это абсолютно безопасно. Я сочла, что им не нужно это слышать. И не смотри на меня так. То, что сделал ты, намного хуже.

В коридоре тикают напольные часы, подарок моих родителей на нашу первую годовщину. У соседей жужжит газонокосилка – этот придурок вечно стрижет свою лужайку в самое неподходящее время. Мне не нравится вид Патрика, пойманного с поличным. Я собираюсь сказать, что у меня разрывается сердце, но я так зла на этого болвана, что почти не чувствую ничего другого.

– Я знаю, что ты сделал с Грегом Страссером. – Я сжимаю в руке перочинный нож, который нашла в шкафу. Его я прихватила на всякий случай. – Ты мне отвратителен.

У Патрика отвисает челюсть. Из его горла вырывается сдавленный смех.

– Ну, Линн…

– Сегодня ты встречался с его женой. Даже не пытайся это отрицать. И тебя не было дома, когда я вернулась домой со спонсорского бала. Куда ты ездил?

– Я… я же говорил тебе. – Он всматривается в мое лицо. Вид у него загнанный. – Я заезжал за пептобисмолом. Для желудка.

Я скрещиваю руки. Лжец из него никудышный.

– Я могла бы сообщить полиции, что у тебя имеется мотив. Рассказать, что тебя не было, когда я вернулась домой. Я могу упечь тебя до конца жизни.

– Что за черт, Линн? – голос Патрика звенит, как натянутая струна. – Зачем ты это делаешь?

– А могу и промолчать. Но только если ты перестанешь с ней встречаться. Она нехороший человек, Патрик. Они с Грегом сговорились, и он убил ее первого мужа на операционном столе. Ты знал об этом?

Патрик так закатывает глаза, что снизу видна блестящая белая полоса. А потом бросается ко мне, раздувая ноздри. Я пячусь, удивленная этой мгновенной реакцией. Пальцы нашаривают рукоять ножа.

– Не смей так говорить о ней, – рычит он. От него пахнет вином. – Никогда.

Меня захлестывает гнев, возмущение. Вот, значит, как можно вывести из себя моего невозмутимого супруга. Оскорбив Кит.

– Ты подарил Кит браслет с бриллиантами, – бросаю я ему в лицо. – Я нашла его в твоей машине – и думала, что это для меня. Но сегодня она заявилась в нем на работу, совершенно невозмутимо – хоть наплюй в глаза…

Он отшатывается. Кровь отливает от его лица.

– Я могу это доказать, отследить по квитанции ювелирного магазина. Я слышала, в полиции любят доказательства.

– Прекрати говорить о полиции! – орет Патрик. Его прямо перекосило всего.

– Ты убил Грега, чтобы убрать его с дороги? Или Кит велела тебе это сделать?

– Насколько я понимаю, это ты убила Грега! – Выкрикивает Патрик, наставив на меня палец. – Ты же совершенно сумасшедшая! Черт тебя возьми, ты же чуть не отравила ее в тот вечер – я могу рассказать в полиции об этом! А сама, наверное, бросилась к ним домой и зарезала Грега – чтобы ее подставить? Может, это ты хотела убрать ее с дороги!

Я ошеломлена.

– Что? – Поразительно, как Патрику могла прийти в голову настолько невероятная чушь. Он додумался до этого, когда я призналась, что кинула снотворное в коктейль Кит? – Браво, хорошая попытка. Но у меня полно свидетелей, все видели, что я оставалась на балу до конца. Даже не пытайся повесить это на меня.

– Но и я этого не делал тоже. – Вдруг выражение его глаз меняется, они полны мольбы. – Я клянусь, Линн. Клянусь. Прошу, не говори ничего копам.

– Перестань с ней встречаться – тогда не скажу.

И я смотрю на него с видом превосходства. Он даже не стал отрицать, что встречается с Кит. Возможно, не видит в этом смысла. А мне, в сущности, это не так уж и важно. Мне нужно только получить преимущество. Хочу, чтобы Патрик вновь попал под мое влияние. Чтобы все опять было как раньше. Патрику это будет только на пользу. Рядом со мной он расцветает. Взмывает вверх.

Я чувствую какое-то извращенное удовольствие даже от одних этих мыслей. Не успев сообразить, что делаю, я роняю нож, обхватываю его лицо руками и горячо целую. Сначала – я это чувствую – он сопротивляется, но затем уступает, отвечает на поцелуй, обнимает, прижимается ко мне всем телом. Я вцепляюсь ему в плечи. И целую, целую его со страстью победительницы, но также и жены, испытывающей облегчение. Он мой.

Я отталкиваю его первая. Патрик слегка пошатывается и ищет взглядом мои глаза. Он завелся, возбужден, взволнован – а меня этот поцелуй успокоил. Секс всегда так на меня действует.

– Я твоя жена, – ровно говорю я. – И буду держать все это в секрете. Но ты должен с ней порвать. Иначе я тебя уничтожу – ты даже не представляешь, что я сделаю.

Патрик неуверенно кивает. Он выглядит совершенно иначе, чем несколько минут назад, – лицо более открытое, весь вытянулся в струнку, как верный пес в ожидании команды. Вот это он, думаю я. Мужчина, за которого я выходила замуж. Мужчина, которого я знаю.

– Ты понял, что я сказала? – спрашиваю я ласковым голосом.

По лицу Патрика разливается печаль.

– Я… не хочу разрушать нашу семью. Не хочу терять детей.

– Тебе и не придется, милый. Мы ведь обо всем договорились.

Кивнув, он бросается ко мне. Я заключаю его в объятия.

– Все хорошо, – воркую я, гладя его по голове. – Я понимаю, ты не виноват, ты же не хотел этого. Ты просто запутался. Ошибся.

– Нет, я хотел. – Патрик прячет лицо в ладонях. – Думаю, хотел.

Это признание, я уверена, сродни настоящей исповеди. Я замечаю свое отражение в зеркале на стене и победно улыбаюсь себе. А что, разве только убрать несколько едва заметных морщинок возле глаз – а в остальном я выгляжу хоть куда. Юная, нереально крутая и сильная. Есть вещи, которые не меняются.

* * *

Я просыпаюсь от скрипа. Оглядываю спальню и выжидаю, пока глаза привыкнут к полутьме. В углу шелестит вентилятор. Слева доносится какой-то шорох.

– Патрик? – окликаю я.

Я слышу шуршание ткани, треск суставов. И вижу очертания Патрика – он замер на другом конце спальни, уставившись на меня. Удивленная, я отталкиваю подушку и привстаю, опершись на локоть.

– Что ты там делаешь? – строго спрашиваю я, садясь на кровати.

Темный силуэт отворачивается от меня.

– Мне не спится. Хочу пробежаться немного.

Голос холодный, отстраненный. Я гляжу на часы на прикроватном столике.

– Уже почти одиннадцать ночи.

– Я воду принес, – говорит Патрик. – Хочешь попить?

Он сует мне под нос стакан. Мне ничего не остается, как взять его и отпить. Холодная вода приятно освежает пересохший рот. Я делаю три глотка, четыре. Протягиваю остаток ему, но он машет рукой, уже от двери.

– Патрик, – я вскакиваю и бросаюсь за ним. – Не уходи.

Интуиция подсказывает не отпускать его. Там, на улице, может оказаться убийца. Готовый напасть на кого-нибудь еще.

– Останься. Побегай на тренажерной дорожке. Ты забыл – у нас в подвале целый домашний спортзал.

– Я хочу подышать свежим воздухом. Все будет хорошо. Я скоро вернусь.

И он исчезает. Я стою в неосвещенном коридоре и тру глаза. Подойдя к окну, я вижу Патрика. Он идет через газон, руки на поясе, на кроссовках светятся полоски отражателей. Но он не выходит на улицу, а сворачивает за дом, будто решив побегать вокруг. Это явно не его обычный маршрут для пробежки.

Время тянется. Наконец, через минуту, которая кажется мне годом, я вижу вспышку – огни его автомобиля. Внедорожник выруливает на подъездную дорожку и тихо катится дальше.

Все мое тело будто колет иголками. Конечно, он отправился не на пробежку.

– Будь оно все проклято! – бормочу я. Патрик и не думал разрывать отношения с Кит. Сегодня ночью он решился на какой-то отчаянный шаг. Увезти Кит из города. Моя жена обо всем догадалась. Нужно бежать, сейчас же.

Или он задумал кое-что похуже.

В горле внезапно пересыхает, будто я наглоталась толченого стекла. Тяну руку к входной двери – может, броситься за ним? Решусь ли я оставить детей – с ними же ничего не случится за несколько минут? Но со мной что-то творится – неверно оценив расстояние, я промахиваюсь и вместо дверной ручки хватаю воздух. Со второй попытки мне все же удается открыть дверь, но, выйдя на крыльцо, я понимаю, что ноги как ватные. Так бывает, если слишком резко встать с кровати. Прислоняюсь к стене и жду, когда пройдет приступ дурноты.

Но он не проходит. Теперь еще и голова кружится. Все плывет. Дыши глубоко, говорю я себя. Что это, паническая атака? Да ну, что за глупости. Я не из тех, у кого бывают панические атаки. Перед глазами проносятся лица детей. Я умираю? Это инсульт?

В следующий миг вспоминаю о воде, которую пила. Разум отказывается даже допустить подобное, но, с другой стороны, это же я создала прецедент, подала ему идею. И он, конечно, ею воспользовался. Для него это было единственным способом уйти. Око за око. Патрик растворил эмбиен в стакане воды так же, как я подбросила его в мартини Кит.

Веки тяжелеют, опускаются, но я сопротивляюсь. Впору завыть от бессильной злобы, но я лишилась сил, могу только скулить. Однако Патрик плохо меня знает, если решил, что я сдамся без борьбы. Я не намерена терять сознание. Доползаю до туалета, сую пальцы в рот и смотрю, как из меня извергается жидкость пополам с желчью. Это хотя бы частично выведет лекарство из организма. Не на ту напал.

Я должна остановить их, не дать убийце скрыться.

33

Лора

Пятница, 5 мая 2017

Только я засыпаю, как неожиданно раздается сигнал будильника. Торопливо заглушаю его, чтобы невзначай не разбудить Олли. Глаза привыкают к темноте. Я лежу на нашей двуспальной кровати. Олли велел мне вернуться в спальню – видимо, для того, чтобы удобнее было за мной следить, живя в одной комнате. Но повернувшись, я обнаруживаю, что со стороны Олли постель холодная. У меня тревожно екает сердце. Я вскакиваю и, задыхаясь от ужаса, бросаюсь в детскую. Фредди безмятежно спит в колыбельке, приоткрыв рот. Его веки подрагивают во сне. Прижав руку к груди, я жду, когда перестанет частить пульс. Крадучись спускаюсь вниз, понимая, что в любой момент откуда-нибудь может появиться Олли. Он может наброситься на меня в гостиной и задушить насмерть. На цыпочках я миную коридор, добираюсь до кухни, готовая ко всему. Свет не горит. Кругом тихо.

Но, выглянув в окно, я вижу: машины Олли на дорожке нет. Я ничего не понимаю. Он… уехал?

Я неподвижно стою посреди кухни, сжимая и разжимая кулаки. Что это значит? Олли ушел? Меня наполняет надежда. Может, взял и сбежал от греха подальше. Но в следующую секунду я начинаю сомневаться в том, что это возможно: Олли угрожал, что будет держать меня здесь и никуда не выпустит, так с чего это он вдруг сдался бы? Нелепость.

И все-таки он дал мне путь к отступлению. Это мой шанс. Нужно убраться отсюда до его возвращения.

Тихонько – я все равно не верю до конца, что это происходит, – я крадусь в комнату Фредди. Над кроваткой бесшумно крутится мобиль, наигрывая тихую колыбельную. С бьющимся сердцем я вынимаю малыша из колыбели. «Ш-ш-ш» – уговариваю я, когда он начинает недовольно кряхтеть и выворачиваться.

Фредди – он, к счастью, не проснулся – тяжело роняет голову мне на грудь. Я вся дрожу, выбираясь из его комнаты, и спускаюсь вниз. Вчера я оставила сумку и ключи у входа, на виду – о чудо, они лежат на месте. Я снова выглядываю в окно. Машины Олли нигде не видно. Неужели это правда? Я смогу бежать отсюда?

Под мирное посапывание ребенка я вешаю на локоть свою сумку и рюкзак с детскими вещами и тихо открываю дверной замок. Дверь отворяется бесшумно, как смазанная. Холодный ветер бьет мне в лицо, и я, морщась, прижимаю Фредди к себе, надеясь, что от изменения температуры он не проснется. Его глаза плотно закрыты, он глубоко, ровно дышит.

Осталось всего несколько шагов. Сойти с крыльца, пройти по дорожке, открыть дверцы моего «субару». Небо надо мной темное, как чернила, и все усыпано звездами. Свет уличного фонаря отбрасывает на траву мою длинную тень. Я осматриваю улицу, но нет – из темноты не выскакивает Олли, готовый схватить нас. Я усаживаю малыша на детское сиденье, застегиваю пряжки ремней. Фредди чмокает губами и начинает было ворочаться, но снова засыпает. Я сажусь на водительское место и вставляю ключ в замок зажигания.

Отъезжаю от дома. Притормаживаю у знака «Движение запрещено» и осматриваюсь еще раз, хотя это полное безумие – думать, что кто-то будет разъезжать по нашей улице в такой поздний час. Я делаю еще два поворота и только тогда выезжаю на шоссе, идущее к северу. При такой скорости мы доберемся до дома родителей примерно к часу ночи.

Я выдыхаю. По щекам градом катятся слезы. Дает себя знать напряжение, в котором я находилась все эти дни, – я всхлипываю, а потом плачу навзрыд, стараясь не шуметь. Но я счастлива. Это такое облегчение. Ведь я сумела сделать это. Я убежала.

И возможно, теперь я в безопасности.

34

Райна

Пятница, 5 мая 2017

Такси останавливается на Блу Хилл возле дома с вытянутым неухоженным палисадником, заросшим дикими цветами и сорняками и утыканным старыми предвыборными плакатами давно забытых кандидатов. Сквозь трещины в асфальте на подъездной дорожке растут одуванчики. На крыльце тускло светит лампочка, дом кажется нежилым и темным.

Полная нехороших предчувствий, я неуверенно стучу в дверь. Алексис – хоть это и не настоящее ее имя, но я решила мысленно называть ее так и дальше – приоткрывает моментально. Сегодня ее волосы рассыпались по плечам.

– Он здесь живет? – шиплю я. – Или это чужой дом?

Меньше всего мне хочется сесть за незаконное проникновение.

Алексис дергает плечом.

– Он сказал, что это общая собственность членов их группы любителей сексуальных забав. Чтоб в него войти, надо заплатить взнос. Считай, кооператив или что-то вроде.

– Хреноператив, – бурчу я, пока она распахивает передо мной дверь.

В коридоре пусто и воняет грязными носками. Гостиная тоже пустая, не считая жалкого продавленного дивана в середине. На кухне звонко капает подтекающий кран. Пройдя через весь дом, я выглядываю в окно на задний двор. Совсем близко отсюда, почти на соседней улице – дом Страссеров-Мэннингов… в котором произошло убийство. Мне вспоминается Сиенна. Давненько она не выходит на связь. Так решила – или просто занята? Неожиданно дружба с Сиенной представляется мне такой простой и безопасной. Мне становится жаль, что я слишком мало в нее вкладывала. Возможно, еще не поздно начать все с начала, вот только раздобуду денег и налажу свою жизнь.

– Я еще могу передумать, Алексис, – шепчу я, горло вдруг сжимается.

Алексис поджимает губы.

– Не называй меня так.

– Как же мне тебя называть – Джейн, что ли?

– Вот никак и не называй.

Отвернувшись, она вприпрыжку бежит наверх. Я стараюсь не пялиться на ее зад, но это сложно. Юбка на ней сегодня такая короткая, что сверкают ягодицы. Плечи и верх спины она тоже обнажила, я вижу, как выпирают нежные позвонки. А кожа прямо светится. Так бы и укусила.

Спальня, куда она меня приводит, самая заурядная, никакая. Кровать как кровать, с матрасом, простынями и пледом – но у меня напрашивается вопрос, когда стирали это белье. Алексис плюхается и смотрит на часы.

– Он скоро заявится. Я уже все подготовила.

Я осматриваюсь.

– А где камеры?

– Спрятаны. – Алексис гордо скрещивает на груди руки. Сегодня она густо подвела глаза, а губы накрасила ярко-розовой помадой. – И я не собираюсь рассказывать, где именно. Иначе будешь туда смотреть и все испортишь.

Я мрачно кошусь на нее.

– Я не хуже тебя в этом понимаю.

– Сказала девчонка, у которой за полгода две попытки, и обе неудачные.

У нее блестят глаза. Мне мерещится или она со мной заигрывает? Но в следующий миг вид у нее становится апатичным, почти скучающим. Типа, это обычная работа, и только.

Я вытираю ладони о плед, но вдруг осознаю, какой он, наверное, грязный, и брезгливо отдергиваю руки.

– Ну, и какой у нас план?

– Мы должны делать вид, что пришли на вечеринку с ночевкой. И тут он, видимо, «вломится», – она изображает кавычки согнутыми пальцами, – и сделает вид, что грабит нас. Мы должны притвориться, что очень испугались. Он должен поверить, что нам это тоже нравится.

Я кусаю губу. Все это очень странно.

– А дальше? – Я хочу услышать, когда мы признаемся, что шантажируем его.

– А дальше жди моего сигнала, – голос Алексис звучит деловито. – Предоставь все мне.

Я киваю, хотя совсем не в восторге от необходимости полностью довериться кому-то – я всегда предпочитала действовать в одиночку.

Мы скидываем обувь. Я хочу предложить посмотреть что-нибудь на моем мобильнике, но не уверена, разрешено ли это. Поэтому просто разглядываю собственные ногти. Алексис еще гуще подкрашивает губы и причмокивает. Потом встает и начинает ходить по комнате. О, она, похоже, тоже нервничает, как и я. Интересно, ей, как и мне, тоже пришло в голову, что отсюда рукой подать до дома Страссера?

– У тебя такой вид, прямо как будто у тебя это в первый раз, – замечаю я.

Она мечет в меня уничтожающий взгляд.

– Не бойся, не в первый.

– А когда было в первый? – Я опускаю ресницы. – В смысле, первая афера… ну, или первый секс. Оба варианта принимаются.

Алексис замирает, стоя ко мне спиной, лицом к окну.

– Мы здесь не ради того, чтобы поболтать. И мы не подруги.

– Окей, окей. Боже ты мой, – говорю я, скрипнув зубами, – да я просто пытаюсь изображать двух подружек на вечеринке с ночевкой. Вхожу в роль, так сказать.

Но Алексис на это не ведется.

– Ты никогда не слышала, что самый верный путь к победе – не привязываться к людям? Из-за этого мы только ошибаемся. Из-за этого нам могут причинить боль.

– В этом мы различаемся. – Я отворачиваюсь, не хочу, чтобы она увидела сейчас мое лицо. – Я не вписываюсь в такую картину мира. Я хочу иметь привязанности.

Алексис презрительно хрюкает.

Но я ей не верю. Не могу поверить. И снова поворачиваюсь так, чтобы видеть ее.

– Ты хочешь сказать, что между мной и тобой абсолютно нет связи? Когда мы встречались – когда ты думала, что я другая, а я думала, что ты другая, – ты абсолютно ничего ко мне не чувствовала?

Лампа на гибком шланге, стоящая на тумбочке, подсвечивает резкую линию ее скулы. На щеке у нее подергивается мышца. Видимо, она стиснула зубы.

– Что с тобой случилось, почему ты стала такой? – не отступаю я. – Ну, то есть, у меня это потому, что надоела вечная нужда. Родители тут, в общем-то, ни при чем – они жили, как умели. Им просто не хватало ума, чтобы выбраться из этой ситуации. Но я хотела все изменить. Я хотела лучшей жизни. И с тобой было так же?

Алексис кривит рот.

– Ты реально хочешь это знать? – с вызовом спрашивает она, обернувшись.

– Да. Реально хочу знать.

– Ну, ладно. Хорошо. – В ее глазах предостережение. – У меня нет родителей, Райна. У меня никогда не было отца. А в четырнадцать лет я нашла труп своей мамы. Самоубийство. Таблетки. Она вечно была в раздрае. После этого я жила в приемной семье – это означает, что меня оскорбляли, унижали и насиловали. И я хваталась за что угодно, лишь бы выжить. Обманывала. Воровала. Предавала и использовала людей. И научилась никому не верить. Худшее, что можно сделать, это завести друзей, потому что до тебя никому все равно нет дела.

Она бросает фразу за фразой вызывающе, понимая, как неловко мне это слышать. Но когда она поднимает голову, у нее блестят глаза – от возбуждения или от слез.

– Ну, теперь довольна? – бросает она сквозь зубы. – Мы достаточно сблизились?

У меня дрожат губы.

– Я… прости, – шепчу я. – Я же не знала.

Бум.

Дверь спальни распахивается от удара. От неожиданности я отодвигаюсь к изголовью, в ушах шумит кровь. К нам подскакивает мужчина в маске с вырезом для глаз.

– Не двигаться! – рычит он. Я вижу только его глаза, дикие, прищуренные.

– Не трогайте нас! – пищу я.

Это игра лишь наполовину. Мне и правда очень страшно.

Мужчина наставляет на нас что-то черное, массивное. Пистолет? Я задыхаюсь. Это тоже часть ролевой игры, да? Не может же он делать это всерьез. Мужчина хватает сумочку Алексис, потом мою и вытряхивает их содержимое на кровать. Во все стороны разлетаются тюбики губной помады. Телефон Алексис с глухим стуком падает на пол. Мы обе молим о пощаде, просим, чтобы он не трогал нас. Но по движениям мужика я понимаю, что он под кайфом. Он крепко хватает меня, но я чувствую, что он хочет не причинить мне боль, а напугать. Его руки шарят по всему моему телу. Рот в шерстяной маске скользить по моей шее. Это противно, но я терплю. Дело того стоит. Еще только несколько минут.

Отвернувшись к Алексис, мужчина целует и ее, но почти сразу возвращается ко мне. Он целует грубо и напористо, больно прихватывая зубами. Потом агрессивно срывает с меня топ и стягивает белье. Краем глаза я замечаю в его руках блестящую упаковку презерватива. Одно мгновение – и я лежу голая в этой грязной, пустой комнатенке, а надо мной нависает незнакомец в маске. Я кошусь на Алексис, ненавидя нас обеих за то, что она это видит. Я чувствую себя униженной. Обесчещенной.

Его брюки падают на пол бесформенной кучей. Он хватает меня за бедра, переворачивает и обрушивается на меня сверху. Зажмурившись, я пытаюсь думать о чем-нибудь приятном и невинном. Его толчки так сильны и грубы, что я несколько раз ударяюсь теменем об изголовье кровати. Случайно я прикусываю язык и чувствую вкус крови во рту. На секунду приоткрыв глаза, вижу свои ладони, упирающиеся в матрас, плюхающие туда-сюда груди, большое пятно на простыне. Меня переполняет отвращение.

– Стоп, – вдруг командует Алексис.

Он не слушает. Я снова стукаюсь головой о деревянное изголовье. На стене раскачивается единственная картинка и, сорвавшись с гвоздя, падает на пол. Она даже не была застеклена, а рамка пластиковая. Интересно, думаю я, сколько раз она уже падала вот так, по той же причине.

– Стоп, я сказала! – рычит Алексис. – Остановись, черт тебя подери!

Мужчина раздраженно оглядывается. Он весь в поту – шея, плечи, впечатляющие кубики брюшного пресса.

– Все, закончили, – говорит Алексис.

– М-да? – ворчливо отзывается он.

Я тоже смотрю на нее озадаченно. Он так и не снял маску, а нам ведь нужно запечатлеть на видео его лицо.

– Алексис, – шепчу я нетерпеливо. А потом вдруг вскакиваю и сдергиваю с него маску. Мужчина машет рукой, пытаясь поймать маску, но я отбрасываю ее в дальний угол.

– Ну вот, – я смотрю на Алексис. – Теперь скажи ему.

Мужчина хмурится. Он намного симпатичнее, чем можно было ожидать. Мне кажется, что я его где-то раньше видела – но не могу сообразить, где именно.

– Что ты должна сказать? – тяжело дыша, спрашивает он сердито, недовольный, что вынужден был прервать акт. Его пенис опал. Грудь до сих пор ходит ходуном. – Сказать что?

Алексис нервно молчит, и тогда я прочищаю горло.

– Мы сняли тебя на видео. На камере все есть. И если не хочешь, чтобы это увидела твоя жена – или кто-то с твоей работы, – нам придется договориться.

Мужчина часто моргает, скалится, как будто я дала ему под дых. Потом сутулится и стыдливо прикрывает член обеими руками.

– Какого хрена? – захлебываясь, бормочет он, натягивая трусы. Потом начинает крутить головой. – Черта лысого вы получите видео со мной. Где камеры?

Я сглатываю. Алексис опускает глаза. Мужчина, соскочив с кровати, подбегает к ней, трясет, припирает к стене.

– Где они? Куда ты, стерва такая, их спрятала?

Пока я пытаюсь сообразить, почему он бросился не на меня, а именно на Алексис, она падает на спину, и этот незнакомец нависает над ней, поймав ее, как в ловушку. Он еще не бьет ее, но это вот-вот может случиться. У него вытаращены глаза. Рот сжат так, что превратился в тонкую злобную линию.

– Скажи мне! – почти умоляет он.

Меня пронзает ужас. Я прыгаю ему на спину и ногтями впиваюсь в футболку. Не поворачиваясь, он толкает меня локтем. Легкое движение – но от неожиданности я отлетаю в сторону и шлепаюсь на ковер.

Стряхнув меня, он снова обращается к Алексис.

– Говори! – повторяет он.

Алексис упрямо мотает головой.

– Скажи ему, – прошу и я. Я боюсь, как бы все не пошло по нарастающей. Может, надо плюнуть на все и бежать.

Но тут я вспоминаю Грега Страссера. Как он отошел от меня тогда, той ночью, в своем доме. Какая у него была улыбка на лице – беззлобная, сочувственная. Как он тихо сказал: «на самом деле ты лучше». Меня бесит, что я вспоминаю о нем сейчас – потому что именно из-за него я и вляпалась во все это дерьмо. Но тогда – он так вдохновил меня. Я чувствовала себя окрыленной. Кто-то наконец поверил в меня. Кто-то счел, что я преодолела свое происхождение, то, кем я была.

На самом деле ты лучше.

Я снова запрыгиваю мужчине на спину, обхватываю руками его шею и впиваюсь пальцами в глазницы. С диким ревом он валится на бок, и я вижу Алексис. Вскочив, она острым локтем бьет меня под ребра и отталкивает, а когда я снова открываю глаза, то вижу его.

Он втянул голову в плечи, как медведь. Лицо красное от крови. Я забиваюсь в угол – бежать мне некуда. Этот тип приближается, нагнув голову, уперев руки в бедра. Ясно, что он сыт всем этим по горло и терять ему нечего.

35

Линн

Пятница, 5 мая 2017

Это была та еще поездка! Выблевав часть той дряни, которую подмешал мне в воду муж, я немного пришла в себя, но все равно все расплывается перед глазами, и я уже дважды выезжала на встречную полосу – слава богу, на дорогах пусто. Я даже не совсем уверена, что преследую нужный автомобиль, но потом вижу, как мой муж, подъехав к темному дому всего в нескольких улицах от нашего собственного, выходит из машины. У меня мутится в глазах. Не иначе, это особняк Кит. Никогда здесь не была. Дом довольно большой, разумеется – типичной для Блу Хилл архитектуры. Здесь много таких, из старого камня, сланца и меди. Газон перед домом, между прочим, не мешало бы подстричь. Но, думаю, озеленение никогда не было сильной стороной Кит, да ей сейчас и не до того.

Прижимая к груди телефон (к счастью, несмотря на весь свой ступор и сонливость, я все же вспомнила о нем), я некоторое время стою, пошатываясь, на тротуаре и медленно двигаюсь по направлению к дому. Внезапно меня как громом поражает мысль: мои дети дома одни. Я с ума сошла? С ними что угодно может случиться.

Хотя, с другой стороны, убийца Грега, скорее всего, сейчас здесь.

Я берусь за ручку двери и застываю в нерешительности, не зная, как поступить. Звонить – нелепость. Я толкаю дверь, и она, к моему удивлению, легко и бесшумно открывается. Идиоты. Видимо, в порыве страсти Кит забыла запереть ее за собой.

У меня в груди что-то жжет, словно от кислоты. Как же я ненавижу их.

На первом этаже дома такая темень, что мне приходится воспользоваться фонариком на телефоне. Наверху что-то падает с глухим шумом, и я замираю неподвижно. Но, повернувшись на шум, я слишком резко дернулась. В результате голова снова начинает кружиться, да так, что удержаться от падения удается, только прислонившись к стене. На меня накатывает тошнота, приходится постоять, закрыв глаза и глотая воздух ртом. Ты сможешь это сделать. Ты должна, тебе хватит сил. Я нащупываю в кармане телефон. Он здесь, не выронила.

И в это мгновение я слышу вопль.

Точнее, вскрик – короткий, испуганный, удивленный. Он почти сразу стихает, можно подумать даже, что кричавшему заткнули рот. Я забываю о своем помутнении. Крик раздался наверху. Потом я слышу тяжелые удары, хриплое дыхание и грохот. Неужели это Патрик? Они с Кит подрались?

Снова стук. Резкий треск, как будто ломается кость или дерево.

Меня лихорадит.

А я еще думала, что могу его контролировать. Какая я дура.

Ноги, тяжелые, как цементные плиты, меня почти не слушаются, но все же я кое-как поднимаюсь по лестнице. Иду по скрипучему коридору на звуки. В конце – небольшая дверь, под ней узкая полоска света. Дрожащими руками я вытаскиваю телефон, включаю камеру и выбираю режим видеозаписи. Все готово. Я должна это записать – зачем? Причин может быть несколько. Но что я там застану, когда войду? Что, если, покончив с ней, Патрик набросится на меня? В конце концов, мне известно все то же, что и Кит.

Может, так на меня действует снотворное в крови, а может быть, это адреналин, но, подойдя к двери, я решительно и громко стучу. Внутри, судя по звукам, продолжается потасовка. Там меня не слышат. Тогда я начинаю крутить ручку – старомодная, в форме стеклянного шара, она, вероятно, ровесница дома. Заперто. Но мне нужно попасть туда. Я снова слышу визг. И мужской рык. «Нет», – стонет кто-то.

Я нащупываю свой кошелек. Нахожу кредитку в отделении для карт, вытаскиваю. В тусклом свете вспыхивает оранжевый квадратик голограммы. Пропихнув кредитку в щель, я надавливаю и слышу, как щелкает язычок замка. Круглая ручка поворачивается. Я сама не своя от напряжения. Как можно тише приоткрываю дверь всего-то на дюйм, но в этот момент на меня с новой силой обрушиваются звуки. Рев. Жалобное поскуливание.

Трясущейся рукой я нажимаю на кнопку записи. Осторожно просачиваюсь в комнату, непроизвольно морщусь при виде шелкового красного лифчика, небрежно брошенного на тумбочку. Нога что-то задевает – это похоже на черную шерстяную шапку. Я непонимающе разглядываю ее, но в памяти что-то всплывает. Это не шапка, а шлем-маска для лица. Такие надевают лыжники, чтобы закрыть лицо в непогоду. Патрик надевает такую, когда мы катаемся на лыжах в Колорадо.

Зачем Патрик принес сюда лыжную маску?

В комнате полутемно: лампа упала с тумбочки на пол, и свет сочится по ковру. Я вижу движение на матрасе, но самих тел различить не могу. Сделав еще шаг, я делаю роковую ошибку: вместо того, чтобы тихо прикрыть дверь, я отпускаю ее. Тяжелая дверь захлопывается с шумом, который рикошетом отдается от голых стен.

В комнате воцаряется гробовая тишина. Вытянув перед собой руку с телефоном, я делаю еще шаг.

Теперь я вижу фигуру. Две фигуры, вообще-то, – это две женщины, одна в дверях туалета, другая жмется к стене. Я пытаюсь проморгаться, не уверенная, что это не галлюцинации от снотворного. Но Кит здесь, кажется, нет. Я вижу тоненькую, очаровательную рыженькую и высокую широкоплечую блондинку. Они тоже видят меня. Шок охватывает нас троих, как лесной пожар.

И тут из тени в углу показывается Патрик, он стоял там с одной из девушек.

– Линн?

Его брюки спущены до щиколоток, но трусы на нем. Он близоруко всматривается в меня – не угрожающе, нет, скорее потрясенно.

– Ты меня чем-то опоил, – шиплю я. – Кто эти девицы? Где Кит?

Патрик мрачнеет на глазах. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но не издает ни звука.

– Надень уже гребаные штаны! – я киваю на его голые ноги. – Какого черта ты здесь забыл? Кто это? И зачем тебе маска?

Я указываю на нее пальцем. Прорези на месте глаз и рта выглядят на полу зловеще, будто ухмыляются насмешливо. У меня буквально волосы становятся дыбом. Никогда еще в жизни своей я не чувствовала себя такой разбитой, такой униженной. И все же: где Кит?

Патрик натягивает брюки. Девицы за его спиной тоже поспешно одеваются. Я замечаю, что обе они в стрингах. А еще на одной из них футболка Олдричского университета. Вот тут-то я и узнаю одну из них. Я обратила на нее внимание на похоронах Грега Страссера, она сидела на первом ряду – с дочерью Кит.

Я снова смотрю на Патрика.

– Они хоть совершеннолетние?

Патрик выпрямляется, закрывая их от меня.

– Давай поговорим не здесь.

Я закатываюсь смехом.

– А я никуда не собираюсь!

Я замечаю, что девицы, шарахнувшись от Патрика, стараются пробраться в дальний от него угол комнаты.

– Девочки, с вами все в порядке?

У них нежная детская кожа. Длинные, как у младенцев, ресницы. Они жмутся друг к дружке, смущенно потупившись, и молча кивают. Обе выглядят потрясенными, но не искалечены. Блондиночка, скорее, просто напугана.

Патрик рычит.

– Они пытались вымогать у меня деньги! – выкрикивает он. – Эти сучки хотели развести меня… нас!

Девочки виновато переглядываются. Блондинка выступает вперед.

– Мы сняли видео. Но я его сотру. Ч-чессслово.

Видео? Но прежде, чем я успеваю задать вопрос, блондиночка бросается к телевизору. Пошарив над экраном, отклеивает крошечное устройство, не больше пуговицы. Она уже хочет бросить его в сумочку, но я прочищаю горло.

– Давай сюда, – и я протягиваю ладонь. – Если кто здесь и готов подгадить Патрику, так это его жена.

36

Лора

Пятница, 5 мая 2017

Дорожный знак предупреждает, что впереди развязка магистрали и я должна приготовиться к оплате проезда. Сунув руку в бардачок, я нашариваю твердую пластиковую карточку E-ZPass[12] и, положив ее на приборную панель, облегченно вздыхаю: зеленое мигание подтверждает, что пропуск еще действует. Меньше всего мне сейчас хотелось бы тормозить и судорожно собирать нужную сумму наличными. Единственное, чего я хочу, – ехать вперед без задержек. Мои планы изменились. Я вдруг решила, что ни в коем случае не поеду к маме. Олли первым делом начнет искать меня там, а значит, есть риск, что пострадаю не только я, но и родители. Поэтому я решаю отправиться на машине в Нью-Джерси. Бак полный, должно хватить. А там куплю билет на самолет. Когда Олли это поймет, отследив по кредитке, мы уже будем далеко.

Я изменю имя. И себе, и Фредди. Мы исчезнем. Нам необходимо исчезнуть. Ужасно думать, что я бросаю семью, родных, работу… но я не вижу другого пути. Единственное, что имеет для меня значение, – это Фредди. Я вижу его в зеркальце, и у меня начинает биться сердце. Все правильно, уговариваю я себя. Фредди будет расти без отца, но лучше так, чем жить рядом с жестоким человеком, способным на насилие.

Я уже не сомневаюсь, что это Олли убил Грега. Ни за что не поверила бы в это каких-то пару недель назад… но за это время произошло много такого, во что я бы раньше не поверила. Синяки на моей шее. И эти ужасные, полные злобы и яда слова, которые он нашептывал мне на ухо. Так не ведут себя разумные, нормальные люди. Даже если у них разбито сердце. Олли как с цепи сорвался. Может, он всегда был таким, но хорошо это скрывал. Я не знаю наверняка – но это можно будет обдумать позже. И, хотя мне очень хотелось рассказать о его подвигах в полиции, я отлично понимаю, что это ничего не даст. В отделении у Олли прекрасная репутация. Мне просто никто не поверит – но даже если вдруг поверят, доказать обвинение почти невозможно. А пока будут разбираться, Олли меня в покое не оставит. Я, скорее всего, просто не доживу до счастливого конца.

По ветровому стеклу начинает барабанить дождь.

Я не замечаю мигающие сзади синие и красные огни до тех пор, пока они буквально не садятся мне на хвост. Сначала я просто перемещаюсь в ряд ближе к обочине, решив, что полицейские просят их пропустить, но они продолжают двигаться за мной, воет сирена. Я гляжу на спидометр. Разве я превысила скорость? Может, не выключила задние огни? Только этого мне сейчас и не хватало.

Нервно я поворачиваю к съезду с дороги и останавливаю машину. Фредди широко открывает глаза и начинает хныкать.

– Все нормально, парень, – успокаивающе бормочу я и одновременно ищу его бутылочку – одну из немногих вещей, которые я взяла с собой. Сунув бутылочку сыну, я придерживаю ее: он еще слишком мал, чтобы делать это самостоятельно. Так я и сижу, неловко извернувшись и скрючившись, когда дверца полицейской машины открывается и оттуда выходят два копа. Двое? Это что-то новенькое. Обычно, если нужно выписать квитанцию, достаточно одного…

Мне в лицо бьет резкий свет фонаря. Я опускаю оконное стекло и улыбаюсь полицейскому.

– Добрый вечер и приношу извинения, – говорю я извиняющимся тоном. – Я не заметила, что превысила скорость. Видно, это потому, что других машин нет, и я не обратила внимания…

– Мэм, – перебивает меня полицейский. Из-за вспышки фонаря у меня перед глазами темное пятно на месте его лица, но я вижу, что он высокий и широкоплечий, может, даже массивнее моего мужа. – Вы можете выйти из машины?

Я показываю на сидящего сзади ребенка.

– Но… я кормлю его, держу бутылочку. Он расплачется, если отнять.

Луч фонаря перемещается назад. Когда он освещает Фредди, мне становится не по себе, хочется броситься на защиту.

– Вам необходимо выйти, – повторяет коп.

– Вот мои права, регистрация…

– Мэм, – перебивает теперь уже другой полицейский. – Выйдите из машины. Сейчас же.

Я отнимаю бутылку от губ Фредди. Кто бы сомневался, он тут же ударяется в рев.

– Ничего, мой хороший, – уговариваю я, чувствуя, как горло вдруг сжимает большой, твердый комок. Отперев дверцу, я выхожу. На улице похолодало, дождь сечет кожу ледяными каплями. Полицейские с ног до головы освещают меня лучами фонарей. Отмечают мои пижамные штаны, расшнурованные кроссовки, взлохмаченные волосы. Мне не нравится, с каким выражением лиц они меня разглядывают. Неприятно стоять вот так, чувствуя себя беззащитной и уязвимой.

– А в чем, собственно, дело? – дрожащим голосом спрашиваю я. – Могу я, наконец, вернуться к ребенку? Я ему нужна.

– Куда это вы направлялись, миссис Апатреа? – обрывает меня второй полицейский. Резко. Властно. Почти злобно. – Среди ночи, с ребенком?

– Я… – Я вглядываюсь в их темные, скрытые в тени лица. Откуда им известно мое имя? Я еще не давала им документы. – А почему вы спрашиваете? Что я нарушила?

– Мы располагаем сведениями о том, что ребенок подвергается опасности, миссис Апатреа. Ваш муж предоставил заключение психиатра о том, что вы страдаете довольно тяжелой послеродовой депрессией и есть риск, что вы причините вред ребенку.

– Что? – выдыхаю я.

– Мы отвезем ребенка домой, – говорит первый коп. Он берет меня за запястье и своим телом, как большим широким щитом, загораживает мне путь бегства. – И вас тоже. Вам нужна помощь, миссис Апатреа. Ваш муж очень переживает.

Сердце выскакивает у меня из груди. Ваш муж.

У меня кружится голова. Боюсь, что меня сейчас вырвет. Фредди, оставленный на заднем сиденье, заходится в крике.

– В-вы не можете вернуть меня туда, – рыдаю я, глотая текущие по щекам слезы. – Муж меня избивает! Он опасен!

– Мэм. – Сейчас, когда глаза пришли в себя от слепящей вспышки, я вижу полицейских более отчетливо. Самые обычные люди – оба безликие, невыразительные, без капли сочувствия на лицах. По тому, как они на меня смотрят, я понимаю, что они видят лишь то, что хотят видеть, – то, что им сообщил обо мне Олли. Первый кладет мне руку на плечо и направляет к их машине.

– Единственный, кто здесь представляет опасность, – это вы, мэм.

37

Кит

Суббота, 6 мая 2017

Примостившись на краю своей старой детской кровати, я созерцаю потрепанный коврик. Сон не идет, как ни старайся. Я наблюдаю, как меняются цифры на часах – с 1:20 на 1:21. Потом с 1:59 на 2:00. Потом с 2:12 на 2:13. Анонимных звонков больше не было, но эти несколько слов, эта неприкрытая угроза – «Я знаю, что это сделала ты», – одного этого достаточно, чтобы я теперь сходила с ума. Кто был на другом конце провода? Откуда такая уверенность, что это я убила Грега? Я снова и снова пытаюсь воссоздать в памяти события той ночи, но все бесполезно. Все воспоминания сводятся к неясным звукам и картинам, которые я не в состоянии воспроизвести. Темная, бесформенная комната с дверью, от которой потерян ключ. Но сумей я приоткрыть эту дверь, хоть на щелочку, что бы я там увидела?

Не отрицаю, я была очень рассержена. Чувствовала себя униженной, потому что Грег без колебаний разрушил нашу семью. И отверженной тоже, ведь я не раз и не два говорила ему о своей готовности сохранить наш брак. А когда на балу я натолкнулась на Патрика, с новой силой вспыхнувшее влечение к нему все только ухудшило. Что могло пронестись в моем страдающем, обездоленном, потерявшем надежду, неадекватном мозгу? Возможно ли, что боль от предательства плюс желание, плюс гнев, плюс полная сумятица, плюс нешуточная интоксикация равны убийству?

Перестань, командую я себе, переворачивая подушку. Ничего ты не делала. Но я не знаю этого определенно. У меня нет уверенности, и эта тонкая ниточка сомнения лишает меня покоя.

Я вскакиваю с кровати, надеваю кардиган и сую ноги в тапки. Сейчас я не в силах находиться в этом доме. Возьму фонарик, прихвачу перцовый баллончик, но я должна как минимум постоять какое-то время на веранде и посмотреть на звезды.

Я крадусь вниз по скрипучей лестнице, стараясь не разбудить девочек. Отключив сигнализацию, толкаю входную дверь. Свежий воздух приятно холодит кожу, и я поднимаю к небу лицо. Надо мной светит луна. Ничего не слышно, кроме тихих порывов ветра и шума транспорта где-то вдали.

Примерно в этот час был убит Грег. Я прикрываю глаза, пытаясь вспомнить, как ковыляла по лужайке, опоенная до бесчувствия. Как попала в дом. Не сразу направилась в ванную, а вместо этого пошла на кухню, увидела Грега, который как ни в чем ни бывало доставал пиво из холодильника. Могла ли между нами вспыхнуть ссора? Наверное, внутри все уже полыхало, а я только…

поднесла спичку? Но я ничего не помню. Совсем, никаких проблесков.

Отвернувшись, я гляжу на дом родителей, каменную громаду на фоне неба. В лунном свете таинственно поблескивает позеленевшая от времени медная кровля. Прости, хочу я сказать своему мирно спящему отцу. Он так устал, ему сейчас меньше всего нужны потрясения. И дочерям я тоже хочу сказать: простите меня. За то, что ничего не могу вспомнить, что у меня нет железного алиби, что сама не знаю наверняка, не я ли убийца. И у Уиллы я должна просить прощения. Я вытащила ее сюда. Втянула во всю эту грязь. А выходит, виновата была я, я одна.

Я судорожно вздыхаю. Сунув руку в карман кардигана, достаю мобильник. Мне необходимо с кем-то посоветоваться. Прокрутив список звонков, я нахожу номер. Несколько гудков, и он отвечает. Голос звучит растерянно – так и должно быть. Понятно же, он спал. На дворе глухая ночь.

– Мы можем встретиться, прямо сейчас? – спрашиваю я надтреснутым хриплым голосом. – Нам нужно кое о чем поговорить.

38

Уилла

Суббота, 6 мая 2017

Я просыпаюсь, как от толчка, и осовело озираюсь. До меня не сразу доходит, где я – задремала на родительском диване в дальней комнате. Хотела дождаться возвращения Кит, чтобы добиться правды: где она на самом деле была сегодня вечером. Но несколько бессонных ночей не прошли для меня даром, и меня сморило. Я сажусь, тру глаза. Спросонья сердце в груди колотится. Что-то меня разбудило. Какой-то звук? Это Кит?

За окном негромко рокочет мотор. Выругавшись, я бросаюсь к окну. На подъездной дорожке вижу свет фар. К открытой дверце белого внедорожника подбегает Кит и легко, как эльф, вспархивает на сиденье. Я успеваю разглядеть ее лицо – нервное, смущенное, как будто она и сама не уверена, стоит ли ей это делать. Машина чихает. За темным стеклом водителя не разглядеть. Хлопает дверца, и внедорожник, взвизгнув шинами, трогается с места.

– Кит! – вскрикиваю я, хотя от этого мало толку. Но мне тревожно, уж очень странно выглядит все происходящее. Отъехавшая машина… Это было похоже на… бегство. В это мгновение машина выезжает под уличные фонари, я вижу вспышку света на белом борту внедорожника. И меня охватывает страх. Одного человека с такой машиной я точно знаю: видела, как они с женой и младенцем уезжали после похорон Грега. Это же Олли Апатреа. Коп. И убийца? Так это к нему в машину села моя сестра?

– Господи, – шепчу я, прижимая ладони к щекам. Это все из-за того, что раньше я позвонила ему домой? И Олли догадался, что мы знаем? Что он мог такого наговорить Кит, чтобы она решилась по своей воле сесть в его машину? Проклинаю себя за то, что сразу не позвонила Кит и даже не отправила СМС, чтобы поделиться своей догадкой насчет Олли. Правда, я не представляю, как в коротком СМС сообщить, что у ее покойного мужа ребенок от другой женщины, и все же – нельзя было терять времени. Кит явно доверяет Олли и не боится его. Но это ужасное заблуждение.

Я вылетаю из дома, но догнать машину вряд ли возможно: я не успеваю добежать до дорожки, а он уже свернул с улицы. Бегом я возвращаюсь домой, включаю на кухне свет, пытаюсь сообразить, что делать. Нельзя дать им уйти. Я хватаю со стола ключи от «фольксвагена» и бросаюсь в гараж. Мотор оживает мгновенно, я выезжаю на дорожку и поворачиваю туда же, куда поехала их машина, – в сторону университета. Если буду мчаться во весь дух, то есть надежда их нагнать. Куда, куда они могут ехать?

Одной рукой я включаю телефон и, набрав номер Кит, ставлю на громкую связь. Но слышатся только гудки, гудки, а потом автоответчик. Я даю отбой и снова набираю. Автоответчик. У меня сводит кишки от волнения и ужаса. Звонить в третий раз или от этого будет еще хуже? Если за рулем Олли (и если Олли убийца), с него станется навредить Кит, когда он поймет, что кому-то известно, с кем она уехала.

Далеко впереди, на светофоре, мерцают задние огни. Это они. Поняв, что вижу их, снимаю ногу с педали газа – и вдруг меня как обухом по голове ударяет. Что я делаю? Я действительно готова на что угодно? Готова действовать в одиночку? Как бы мне ни хотелось со всем справиться самостоятельно, сейчас я, кажется, поступаю глупо.

Я не отрываю глаз от машины – на пассажирском сиденье угадывается неясный силуэт моей сестры. Я снова достаю мобильник. Поглядывая то на экран, то на дорогу, открываю список контактов и набираю нужный мне номер. От гудка до гудка каждый раз проходит целая вечность. Я жду, затаив дыхание, и молюсь, чтобы он ответил.

– Алло! Уилла? – слышу я, наконец, сонный голос Пола. Он встревожен, ничего не понимает. – У т-тебя все нормально?

Я сглатываю.

– Нет. Мне нужна твоя помощь.

39

Кит

Суббота, 6 мая 2017

Несколько минут мы едем молча, я не открываю рта. Сердце в груди бьется учащенно, потому что меня грызут сомнения. В голове словно матч по пинг-понгу: я то схожу с ума, думая, что убила мужа, то возмущаюсь – нет, я никогда не сделала бы ничего подобного! Только допустив мысль о том, что могу быть виновна, я будто приоткрыла какую-то дверь, которую следовало держать на замке. Так нужно ли еще и делиться этим с кем-то, может, лучше затаиться и молчать? Да, но этот телефонный звонок. Кто-то пытался угрожать мне. Мне сейчас просто необходимо опереться на кого-то. Поэтому я поворачиваю голову и смотрю на человека, которого вытащила из постели среди ночи. Патрик. – Спасибо, что пришел, – дрожащим голосом благодарю я.

Он косится на меня, почти неприязненно, но ничего не говорит. Мне становится не по себе. Садясь во внедорожник Патрика, я надеялась, что он встретит меня с сочувствием, утешит, пожалеет за все, через что мне пришлось пройти, но настроение в машине чуть ли не противоположное. Еще одна странность: он даже не поинтересовался до сих пор, о чем я хотела с ним поговорить. Есть ли вероятность, что он уже знает? Что, если тот человек и ему позвонил?

Я поглядываю на Патрика с опаской. У него подергивается глаз. Волосы взъерошены. Его словно ударили электрическим током. Я прочищаю горло.

– Получается, ты, э-э-э, все равно не спал, когда я позвонила?

Патрик несется на красный свет, не ответив на мой вопрос. Блу Хилл в это время суток будто вымер, и громадная белая машина Патрика, отражаясь в витринах, несется по темному городу, как призрак. Притормозив на большом перекрестке перед университетом, он, наконец, отвечает на мой вопрос утвердительным кивком.

– Не спал, вообще-то, – наконец, подает он голос. – Странная выдалась ночка.

– У меня тоже, – говорю я, а в душе все нарастает тревога. Значит, ему наверняка тоже позвонили. Видимо, об этом он и говорит.

И все-таки почему-то до сих пор не поинтересовался у меня, что все это значит.

Мы лихо сворачиваем на желтый свет и выезжаем на дорогу, по которой я не ездила много лет. Она ведет к окраине, застроенной более новыми домами, но там мы не задерживаемся и направляемся к лесопарку, в котором, как гласит указатель, имеется маршрут для пробежек, открытый бассейн и площадки для выгула собак.

Парк мне знаком. Сто лет назад мама водила нас с Уиллой сюда кататься на коньках. Конькобежцы из нас были никудышные, мы то и дело хватались друг за друга, чтобы не упасть, и только ждали, когда же можно будет, сделав несколько шагов на льду, вернуться к спасительным скамейкам и получить горячий шоколад.

Свернув к парковке, Патрик выбирает место в самом начале ряда. Затем выключает мотор и быстро, даже стремительно выскакивает из машины, точно боится куда-то опоздать. Он прохаживается перед лобовым стеклом, заложив руки за спину и любуясь высокими деревьями.

Я выхожу следом, скрипя кроссовками по гравию. На нас набрасывается порывистый ветер. В лесу темно, хоть глаз выколи.

– Думаю, здесь достаточно укромный уголок, – нервно хихикнув, заявляю я.

Мне виден лишь профиль Патрика, который четко вырисовывается на фоне луны.

– Я просто счел, что нам обоим нужно тихое место, чтобы все обдумать.

Голос его звучит… опустошенно. Безжизненно. Я вспоминаю фильмы ужасов, в которых у пациента из головы вынимают мозг, а он все равно может говорить, действовать, реагировать. Но у Патрика, как мне кажется, удалили не мозг, а всю его сущность.

– По-моему, это достаточно тихое место. – Мне больно глотать. Обойдя Патрика так, чтобы видеть лицо, я вынуждаю его посмотреть мне в глаза. – Что-то случилось? Ты так странно себя ведешь…

И тут, перебивая меня на полуслове, в моем кармане начинает трезвонить мобильник. Я смотрю, кто вызывает, до жути боясь, что это все тот же таинственный незнакомец. Но, к моему удивлению, на экране появляется имя Линн Годфри.

Патрик замечает это раньше, чем я успеваю снова убрать телефон в карман. Он мрачнеет на глазах и глядит на меня чуть ли не с отвращением.

– Почему она тебе звонит?

– Я п-понятия не имею, – заикаюсь я.

– Вы что же, с ней теперь подружки?

– Нет! – Я смотрю на него, как на безумца. – Конечно, нет!

– Так она с тобой еще не разговаривала сегодня? – У него странный взгляд, как у загнанного зверя. – И она тебе ничего не рассказала?

Он так нависает надо мной, что мне вдруг хочется отодвинуться хоть на несколько дюймов. О чем он вообще говорит?

– Нет, – я стараюсь говорит спокойно. – А что она должна была рассказать? Вы с Линн поругались?

Патрик отворачивается. Лицо у него перекошено, он барабанит пальцами по бедру.

– Линн сумасшедшая. Не верь ни единому ее слову.

У меня сводит кишки. Мне совсем не нравится то, как Патрик произнес это слово – «сумасшедшая».

– Ладно…

– И она в курсе про нас. Она узнала. – Он кривит рот в горькой усмешке.

Я изо всей силы кусаю себя за губу.

– Но как?

Он обвиняющим жестом указывает на меня пальцем.

– Что только на тебя нашло? Как ты догадалась надеть браслет на свою гребаную работу? И еще вертела им перед ней?

Я по-прежнему не могу ничего понять.

– Постой… браслет? По нему она догадалась?

– Захотелось ее подразнить, утереть ей нос? Пометить свою территорию?

– Патрик, какого черта? – визжу я. Здесь, в этом темном и безлюдном парке, меня бесит нервозность Патрика и моя собственная тревога – а ведь мы даже не поговорили еще о моем деле, ради чего, собственно, я его сюда и вытащила. – Я не разговаривала с Линн. Ужасно, что она обнаружила. И прости, что я надела браслет. Но как она сумела догадаться?

Патрик шумно выдыхает. Он выглядит так, будто вот-вот взорвется и разлетится на куски, но спустя минуту отворачивается и прячет лицо в ладонях. Я наблюдаю за ним в полном недоумении, теряясь в догадках, что происходит. В мыслях я возвращаюсь к Линн. Боже, как несладко ей, наверное, пришлось, когда она обо всем догадалась. Не могу даже представить, какая ярость сейчас кипит в ней – и какую месть она готовит. Сами посудите, если ради того, чтобы отбить клиентов, она бросила мне снотворное в коктейль, чего ждать теперь, когда я увела у нее мужа?

Но внезапно мне все становится понятно: я знаю, что задумала Линн. Она уже сделала свой ход. Это она позвонила мне и сообщила, что Грега убила я. Блестящая выдумка. Кстати – она лучше других знает, что я ничего не помню, ведь Линн же сама и подсыпала мне снотворное. А еще она понимает: стоит мне поверить, что я и впрямь это сделала, я или сойду с ума, или признаюсь. То есть дорога мне либо в психушку, либо в тюрьму. И тогда Линн снова безраздельно завладеет своим Патриком.

А что, элегантно. Дьявольски остроумно. А еще я испытываю невообразимое облегчение, потому что в это мгновение понимаю, каким безумием было даже предположить такое. Конечно, я не убивала Грега. Даже в самых страшных снах, даже в пьяном бреду я никогда не сделала бы этого.

Но почему так странно ведет себя Патрик? Все из-за того, что я, не подумав, надела браслет, а Линн его заметила и все поняла? Да, думаю, для него это в самом деле важно. Его брак трещит по швам. Скорее всего, он не был к этому готов и вряд ли всерьез собирался уходить из семьи. И уж совсем не ожидал, что попадется – особенно своей жене, коварной интриганке.

Мобильник снова звонит. Удивительно, но это снова Линн. На этот раз она не звонит, а присылает сообщение. Я не собиралась его читать, но настройки моего телефона таковы, что текст всплывает на заблокированном экране. Хочешь не хочешь, а взглянешь.

«Я знаю, что ты сейчас с ним. У него нет алиби на время убийства твоего мужа. Осторожнее, он опасен».

Меня начинает трясти, как в ознобе. Я прижимаю мобильник экраном к груди, чтобы спрятать текст. Сердце хочет вырваться наружу. Это очередной трюк Линн – надеюсь, что так. Она просто пытается разлучить нас с Патриком, вот и все.

Но тут мне в голову приходит странная мысль. После похорон Патрик меня поймал и сказал что-то вроде: «Я знаю, что ты не убивала Грега». И это было сказано с такой уверенностью. Как будто он точно знал. Тогда я подумала, что это проявление благородства, что это романтично… но вдруг он это знал?

Даже не думай об этом. Но я ничего не могу с собой поделать. Сами собой приходят воспоминания о благотворительном бале. Патрик был по-настоящему потрясен, видя, что со мной происходит, и позже он признался, что в нем что-то изменилось той ночью – он понял, что должен получить меня, неважно как. С бала Патрик ушел рано. Попросту бросив Линн. И куда он отправился?

От ужаса у меня замирает сердце.

Патрик поднимает голову. Уж не знаю, что он прочел на моем лице, но, боюсь, оно меня выдало. Он понимает, о чем я догадываюсь. И понимает, что я в это верю. Черт, да он наверняка считает, что я обо всем знала, когда садилась в его машину. И решил, что именно об этом я собиралась с ним поговорить.

Его лицо искажает паника. Он выхватывает у меня телефон и забрасывает в лес. На моих глазах светлячок мерцающего экрана скрывается во мраке.

– Ты что, обалдел? – вскрикиваю я от неожиданности.

– Она до тебя добралась! – орет Патрик. – А ты… ты ей веришь!

– Патрик. – Я прижимаю ладони к груди, загораживаясь ими, как щитом. – Я… я… я ничего не расскажу! Никому ничего не расскажу. Уверена, это была нелепая ошибка…

Он шагает ко мне. Сейчас он кажется мне таким высоким, могучим, что у меня внезапно перехватывает дыхание.

– Ты правда поверила, что я такое сделал? Я… Ты в самом деле думаешь, что я из таких? – На его лице искреннее изумление. А потом он тычет в меня пальцем. – Я-то надеялся, ты позвала меня, чтобы сказать, что не поверила ни единому ее слову. И приехал в надежде, что мы с тобой можем бежать, прямо сейчас. Быть вместе.

Подальше от всей этой… грязи. – Он мотает головой, но потом на глазах ожесточается. – Забудь, что такое было возможно. Ты такая же, как все, категоричная, нетерпимая и готовая обвинять.

По моему лицу струятся горячие слезы. Я не знаю, что и думать. Но мне неуютно и страшновато здесь с ним, одной. И эта напряженность между нами мне не нравится. А еще – мне совсем не нравится сомнение, которое поселилось в моей душе. Надо скорее отсюда выбираться. Я чувствую единственную потребность – бежать.

– Стоять, ни с места!

Сначала мне кажется, что голоса мне померещились, но, оглянувшись в сторону парковки, я различаю два темных контура. Отделившиеся от кустов тени приближаются, и в какой-то момент я вижу знакомую женскую фигуру. Мужчина, с которым она, судя по всему, приехала, наставляет на Патрика ружье.

Я моргаю, не веря себе.

– Уилла?

Уилла с симпатией смотрит на меня, но тут же делает шаг вперед.

– Ни с места, – снова рявкает она на Патрика, когда он пытается отойти от меня. – Стой, где стоишь, и не двигайся, сукин сын! – Тут она останавливается в недоумении. – Минутку. А вы кто такой?

40

Уилла

Суббота, 6 мая 2017

Я застываю, уставившись на человека рядом с Кит. Густая шапка волос, довольно узкие плечи и квадратная челюсть – другими словами, ничего общего с лысым накачанным Олли Апатреа. Но как только этот тип поднимает голову, все встает на свои места. Это он. Муж Линн. Патрик Годфри.

Кит кидается ко мне, и я обнимаю ее, как будто беру под защиту.

– Что здесь происходит? – грозно интересуюсь я.

– Не дайте ему уйти, – трясущейся рукой Кит показывает в темноту. – Вызовите полицию. Он убийца!

Ошеломленный, Патрик на миг опускает руки, но Пол поднимает оружие, и он снова замирает. Это я велела Полу прихватить дробовик. По словам Пола, его отец иногда охотился с этим ружьем, и хотя сам Пол никогда не брал его в руки, но все же знает, как стрелять.

Патрик переводит взгляд с него на меня, на Кит.

– Послушайте, вы не могли бы это опустить? Я никого не убивал!

Кит мотает головой.

– Мне только что написала Линн. У Патрика нет алиби на ту ночь, когда убили Грега. У него есть мотив.

– Конечно, она специально тебе так написала, – звучно громыхает Патрик. – Я же все это время пытался тебе объяснить! Она меня ненавидит! И хочет нас рассорить!

Я хмурюсь. Значит, Кит действительно с ним. Я уже не понимаю, на чем сосредоточиться в первую очередь. Но Патрик продолжает:

– И у меня есть алиби на ту ночь, ясно тебе?

– Вот как? – выкрикивает Пол, не опуская ружье. – И что же это за алиби, интересно?

Патрик качает головой, словно говоря: Поверить не могу, что я во всем этом участвую. Проходит несколько тягостно долгих секунд. Сегодня очень тихая ночь, не слышно даже жужжанья насекомых.

– Я был в ночном клубе, – неохотно бросает, наконец, Патрик. – Сначала я заехал домой, а потом отправился туда.

– Можно уточнить, что за ночной клуб? – спрашиваю я.

Он сникает на глазах.

– Ну, это такое… место. Я вхожу в одно интернет-сообщество, и мы собираемся время от времени. Я знал, что в тот вечер будет встреча, придумал предлог, чтобы оставить жену на этом балу, и…

Он опускает голову все ниже. Мне становится совсем паршиво от его признаний. Однажды я писала репортаж о подобных клубах: девушку, которая часто их посещала, убили. По стыду на лице Патрика я почти уверена, что в его клубе не просто выпивают и играют в покер. Наверняка речь идет о каком-то разгуле, возможно, сексуальных играх. Садомазо, насилие в крайних формах, игры в изнасилование и всякое еще похуже того. От интервью с членами клубов меня тошнило, они заставляли меня вспомнить то, что я пытаюсь выбросить из памяти. Я тогда чуть не отказалась писать эту статью.

Но мужчина, с которым спит Кит? Бросив на нее взгляд исподтишка, я вижу, что и она потрясена. Нет, она явно ничего об этом не знала. Гадливо кривя губы, она делает шаг назад. На ее лице явно написано: кто ты на самом деле? Но вслух она ничего не произносит.

– Страссера я не трогал, – суетливо продолжает Патрик. – Если нужен свидетель, я готов вам дать номер телефона.

Он опускает глаза. Мы с Полом переглядываемся. У меня нет сомнений, что речь идет о женщине, с которой он провел ту ночь. Я еще раз смотрю на Кит, чтобы посмотреть, как она реагирует на все это. Бедная моя сестра, у нее совсем убитый вид.

– Я просто не хотел признаваться, где был на самом деле, – бубнит Патрик. – У меня жена. Дети. Деловая репутация. – Он беспокойно смотрит на Пола. – Вы не могли бы перестать тыкать в меня этим ружьем?

Пол хочет опустить ствол, но я ловлю его за руку и прошу подождать.

– Вы пытались причинить вред моей сестре, – рычу я угрожающе. – Потрудитесь объяснить, почему?

У Патрика округляются глаза, он выставляет вперед ладони, как бы защищаясь. Но тут Кит тяжко вздыхает.

– Оставь его, Уилла, – бормочет она. – Давай просто уедем отсюда.

Патрик стоит с затравленным видом, он даже издает какой-то тихий звук, но Кит не глядит в его сторону. Я киваю Полу, и он опускает дробовик. Патрик трусит к белому внедорожнику, который я так глупо перепутала с машиной Олли, и в мгновение ока исчезает с парковки. Темнота вокруг нас сгущается. Мы с Полом оставили свои машины на дороге, с выключенными фарами, так что теперь я и в двух шагах от себя ничего не могу разглядеть.

И все же я чувствую, что Кит здесь, рядом со мной. Она притихла, как будто размышляет – или старается не разреветься. Я же пытаюсь осмыслить, что здесь только что произошло – и каково сейчас должно быть Кит. Давно ли Патрик для нее не чужой? Когда это случилось? Еще до смерти Грега? И что это за встречи в лесу в два часа ночи?

Но ни один из этих вопросов я не могу ей задать, потому что Кит дрожит, как в лихорадке. Я трогаю ее за плечо.

– Ты как?

– Плохо, – голос у Кит хриплый, мне кажется, она на грани обморока. Уж не любит ли она этого типа? Меня задевает, что она не нашла в себе сил рассказать мне об этом сукином сыне. Но это огорчает меня меньше, чем то, что он оказался такой сволочью.

Я подхожу ближе и крепко обнимаю сестру. Ее тело как одеревенело, но я чувствую, как испуганным зверьком бьется сердце.

– Как хорошо, что ты приехала, – шепчет Кит. – Не представляю, как ты догадалась, но… спасибо тебе. Этот человек был… большой ошибкой.

Она отстраняется и бредет к лесу.

– Он бросил мой мобильник где-то здесь. Поможешь мне найти?

В первый момент я замираю в нерешительности – она всерьез считает, что стоит сейчас искать в лесу мобильный? Но, с другой стороны, не спорить же с ней – проще помочь с поисками. Так что я, включив фонарик на собственном телефоне, освещаю лесную подстилку.

– Знаешь, мы поехали за тобой, потому что я перепутала и решила, что ты садишься в машину другого человека. Того, кто – я уверена – действительно убил Грега, – негромко говорю я.

У Кит расширяются глаза.

– Т-ты о ком?

Где-то вдалеке по дороге проезжает большой грузовик, из-за тишины кажется, что его мотор ревет громче обычного.

– Олли Апатреа.

Кит бредет, согнувшись в три погибели, ворошит палую листву, но на этих моих словах резко выпрямляется и застывает. Проходит не меньше минуты, прежде чем Кит поворачивает ко мне голову.

– Тот полицейский?

Я киваю. У меня тоже учащенно бьется сердце. Я столько всего не успела ей рассказать. Столько всего, в чем я и сама еще не очень уверена. Впрочем, только что по дороге я изложила Полу свою теорию – обрисовала, как, сопоставив даты встреч Лоры и Грега, вычислила точную дату зачатия ее младенца, рассказала о враждебности Олли, когда я звонила его жене, а он подошел к телефону. Пол согласился, что моя догадка верна. Если так, это будет еще одним ударом для Кит. Возможно, самым жестоким. Потому что это означает, что у ее мужа есть ребенок от другой. Еще одна тайна, с которой ей предстоит научиться жить.

Трудно. Но я набираю в грудь воздуха и все же рассказываю ей об этом. Закончив, я вижу, что Кит осела на холодную землю и, обняв колени, уткнулась в них лицом.

– Господи. Это точно?

– Нет, к сожалению. – Я оглядываюсь на Пола, который подошел и стоит рядом со мной. – И дело это щекотливое, потому что Олли – офицер полиции. Если мы обратимся к детективам, они могут отказаться копаться в его делах, хотя я в этом и не уверена. Так что нам придется найти какое-то доказательство.

– Что за доказательство? – спрашивает Кит.

– Сама пока не знаю. Но я что-нибудь придумаю.

Кит кивает и тут же вскидывает голову.

– Только ребенку не навредите, – она издает странный звук вроде всхлипа. – Я же видела этого мальчика. Такие синие глаза. Нет, тогда мне ничего даже в голову не пришло, я и подумать не могла… но он же был прямо передо мной. Все это время.

Мы молча опускаем головы.

– Вот он, – вдруг вскрикивает Пол. Он светит фонариком на что-то торчащее в листве. Это уголок блестящего айфона Кит. Она хватает его и прижимает к груди. Я чувствую облегчение, что нам удалось сделать хоть что-то.

Потом мы медленно ведем Кит к «фольксвагену». Пол собирается вернуться к своей машине, но я хватаю его за рукав.

– Спасибо тебе.

Пол смотрит на меня долгим взглядом.

– Не за что, – улыбнувшись, отвечает он наконец.

У меня в горле ком размером с бейсбольный мяч. Мне так много хочется ему сказать, но я не представляю, как это сделать. Я понимаю, какой это подарок судьбы – найти человека, готового, когда ты будишь его среди ночи, не наорать на тебя, а вскочить и ехать в заброшенный парк искать твою сестру (и это после того, как ты его отвергла). Я отдаю себе отчет, что он мог бы стать для меня идеальным вариантом – по множеству причин. В частности, он помог бы мне справиться с вещами, которые я от него скрываю. Есть только одна загвоздка – я никогда не ждала, что кто-то будет мне помогать.

Поэтому я просто крепко сжимаю его руку. Сейчас это единственное, на что я способна. Завтра я ему позвоню и мы поговорим, а сейчас я должна отвезти сестру домой. Похоже, Пол понимает и это, машет нам обеим рукой и скрывается в своей машине. Возвращения домой я почти не помню – только что мы обе всю дорогу молчали. Кит съежилась на пассажирском сиденье, крепко обхватив себя руками. Я все вспоминаю типа, который надвигался на нее в лесу, и пытаюсь понять, что Кит могла в нем найти. Лишнее доказательство того, каким разным может быть в различных обстоятельствах один и тот же человек. И как трудно бывает понять, кто заслуживает доверия.

Мы подъезжаем к дому, и Кит прислоняется лбом к моему плечу, издав тонкий плачущий звук – кажется, так она выражает свою благодарность.

– Брось. – Я выхожу из машины. – Идем-ка лучше спать.

Мы беремся за руки и идем напрямик по лужайке, дрожа от ночного холода. По другую сторону лужайки стоит полицейский автомобиль с выключенными фарами… Потому-то я и не заметила его сразу – так я скажу себе позже. А сейчас я резко оборачиваюсь, услышав звук хлопнувшей дверцы и шагов.

– Стоять, ни с места! – кричат сразу несколько голосов. – Руки вверх!

Мы с Кит замираем. Кричавшие в два прыжка оказываются рядом, хватают меня за руку, разворачивают Кит и – невероятно! – защелкивают наручники у нее на запястье.

– Что происходит? – жалобно вскрикивает Кит, пытаясь вырваться. – Я Кит Мэннинг! Я здесь живу!

– Мы знаем, что вы Кит Мэннинг, – говорит один из копов, заламывая ей руки за спину. – Вас-то мы и ищем.

У Кит бегают глаза.

– Почему?

– Миссис Мэннинг-Страссер, вы арестованы по подозрению в убийстве Грега Страссера. Мы нашли в вашем гараже орудие убийства.

41

Уилла

Суббота, 6 мая 2017

– Это невозможно, – повторяю я снова и снова, кружа по зоне ожидания полицейского участка наутро. – Блин, это же невозможно. В бессилии я поворачиваюсь к человеку по имени Колтон Браун. Он адвокат Кит – у меня почти не отложилось в памяти, что папа говорил о нем, когда я только прилетела домой. Сегодня я вижу этого типа впервые. В костюме и при галстуке, он держится совершенно естественно, словно это самый обычный наряд для субботнего утра. Впрочем, вид у него довольно озадаченный, непохоже, что он готов защищать клиента, обвиненного в убийстве. Доверия к нему это не прибавляет. – Может, вы все-таки сходите и узнаете, что они там так долго? – шиплю я на него. Этот фрукт удобно устроился в кресле и, кажется, собрался вздремнуть. Я бросаю взгляд на закрытую дверь, за которой располагаются обезьянник, несколько допросных и тюремные камеры. Моя бедная сестренка провела ночь в камере. Но прежде ее сфотографировали анфас и в профиль, сняли отпечатки пальцев и внесли ее данные в систему. И теперь мы вынуждены бездействовать и ждать, пока судья поднимет, наконец, свою ленивую задницу и решит рассмотреть ее дело.

Хотя здесь нет никакого дела. Все это абсолютный бред. Ясно же, совершенно ясно, что кухонный нож со следами засохшей крови на лезвии и отпечатками Кит на рукоятке – потому что, разумеется, на рукоятке не может не быть отпечатков Кит, она же им пользовалась, когда готовила, – был подброшен. Очевидно, Олли в ночь, когда он зарезал Грега, прихватил нож с собой. Некоторое время он держал его у себя, потому что не мог решить, как с ним поступить. Он хотел смерти Грега, но, как знать, мог не желать, чтобы обвинили невиновного человека. Но у меня есть сильное ощущение, что мой звонок заставил его передумать. Как он догадался, что я напала на его след, – этого я не знаю. Но когда понял, ему не составило труда сообразить, к чему это приведет. Вот он и подкинул нож в гараж, сделал анонимный звонок и сбил всех со следа.

У адвоката пищит телефон, и он изучает экран.

– Это ваш отец. Он будет присутствовать на слушании об освобождении под залог и хочет сразу же увезти Кит отсюда. Скоро все закончится.

Не так уж скоро. Я подсаживаюсь к адвокату поближе.

– Послушайте, Грега убил кто-то другой. Возможно, я смогу это доказать.

У него округляются глаза.

– Кто?

Я кошусь в сторону сидящего при входе молоденького копа, который, скучая, щелкает по клавиатуре компьютера. Не полная же я идиотка, чтобы высказывать обвинение в адрес полицейского прямо в участке.

– Грег обрюхатил чужую жену, – шепчу я. – И я думаю, что муж узнал про это и… слетел с катушек. В качестве доказательства можно провести тест на отцовство.

Колтон скептически поджимает губы.

– Вы уверены?

Какое там… Будь я твердо уверена – не просиживала бы штаны в бездействии. Но я сделала такое множество репортажей об убийствах, ревнивых супругах и жестоких преступлениях, что вижу в подобных ситуациях определенные закономерности. Если мы получим доказательства того, что ребенок Лоры – сын Грега, это послужит отличной отправной точкой для следствия. Но согласится ли на это Лора? Позволит ли использовать ее ребенка в качестве доказательства? Я даже не знаю, в курсе ли она, что Олли обо всем известно. А еще я представить не могу, как она воспримет эту новость – что ее муж убил человека. Скорее всего, бросится его защищать. Может даже предупредить Олли, что я хочу до него докопаться.

Браун смотрит на меня с сочувствием.

– Мне неловко это говорить, но вам, видимо, надо начать привыкать к мысли, что это и вправду может быть делом рук Кит.

У меня во рту горько от желчи.

– Вы надо мной издеваетесь? – Я выбегаю из здания, со всей силы хлопнув дверью. Первым делом надо найти для Кит нового адвоката вместо этого урода.

Я шлепаю через парковку, отпираю машину и забираюсь в нее. Сумка Кит, дорогая, кожаная, в форме ведерка с открытым верхом, до сих пор здесь. В ней я вижу кошелек, тоже кожаный, туго набитую косметичку, пачку жевательной резинки «Тридент». В боковом кармашке – телефон, экран то и дело вспыхивает, уведомляя о приходящих сообщениях. Я еще не читала утренние новости, но не сомневаюсь, что в них были сюжеты о задержании Кит. От кого же сообщения – от любопытных, жаждущих проверить, так ли это?

Я с интересом гляжу на телефон – меня заботят не только сообщения. Что, если там можно найти подтверждение вины? Вдруг я все неправильно поняла, а они с Патриком и в самом деле что-то замыслили? Но нет. Я ни на грош не верю этому слизняку Патрику, но Кит-то я верю. Верю безоговорочно. Да, она скрыла от меня Патрика… это огорчительно. Но это не делает ее убийцей. И уж конечно она не собиралась никуда бежать, бросив своих дочерей.

Слышен хруст покрышек по гравию. На стоянку въезжает папин «БМВ». В окнах мелькают мрачные лица папы, Сиенны и Авроры. При взгляде на них у меня начинает ныть сердце. Я понимаю, что должна бы вместе с ними дожидаться слушания по делу Кит, но не могу бездействовать. Я не в силах сидеть с ними на скамеечке и просто ждать, пока судья будет решать участь Кит. Мне необходимо искать доказательства – хоть что-то делать.

А осмотрю-ка я парковку. По периметру площадка окружена служебными полицейскими автомобилями, но места для личного автотранспорта сотрудников, как я понимаю, не здесь, а немного дальше, ближе к уютному островку зелени со столом для пикников. В море машин я мгновенно узнаю белый «субару», в котором Олли и Лора Апатреа уезжали с похорон. Итак, он здесь. В этом самом здании. Трудится по выходным. По моей спине, от шеи до копчика, бегут мурашки.

Выйдя из машины, я, вместо того чтобы поспешить к главному входу вместе с родственниками, крадусь к «субару» и заглядываю в окно. Сразу видно, что салон только что прошел чистку – ни соринки, ни застрявшего в держателе для чашки обрывка обертки, вообще ни единой бумажки. Пылесос удалил все. Детское сиденье сзади сверкает, как только что из магазина. Если Олли и оставил улики в ночь убийства Грега, он их тщательно удалил. Спрей с люминолом показал бы наличие частиц крови, но незадача – у меня нет под рукой реактива. Могу ли я его достать? Может, Колтон Браун все же на что-то сгодится?

Я размашисто шагаю к участку. Звонит телефон, и я прижимаю его к уху, не посмотрев, от кого вызов.

– Уилла, – это Пол. – Я только что услышал про Кит. Где ты?

Меня пронзает острое чувство вины. Значит, Кит есть в новостях. Отвратительно, что Пол узнал об этом не от меня.

– В полиции, – сообщаю я.

– Может, мне подъехать?

– Нет, подожди. – Я лихорадочно соображаю, как поступить. Пожалуй, на это мне лучше идти в одиночку. Прошлой ночью Пол очень помог нам с Кит, но эта ситуация с Олли… нет, не хочу втягивать его в реально опасные дела. – Я бегу на судебное заседание. Давай я тебе позже перезвоню?

– Ага, – отвечает Пол немного растерянно. – Ладно. Конечно.

Крепко зажмурив глаза, я стою, чувствуя себя последней свиньей, потому что всю неделю Пол только и делал, что помогал мне, и я совсем не хочу, чтобы он решил, будто я его отталкиваю.

– Я очень хочу, чтобы ты был здесь, – торопливо объясняю я. – Но это полиция… нас здесь и так уже слишком много. Я просто перезвоню тебе и расскажу, как все идет, а потом мы вместе подумаем, что делать дальше.

Слово «мы» я употребляю не случайно – хочу, чтобы Пол знал, что он по-прежнему в игре.

Но это ложь. Я отказалась от его приезда совсем не из-за толпы в полицейском участке. Его присутствие мне помешало бы, потому что я не пойду на слушание. Так уж складываются обстоятельства, что, когда я вхожу в отделение, вестибюль оказывается пустым. Значит, я не смогу вытрясти из Брауна люминол, но зато можно попытаться разузнать кое-что – пока никто не видит и, значит, не будет приставать с вопросами.

Я подхожу к столу дежурного и деликатно покашливаю. У парнишки, который здесь сидит, вид старшеклассника, нарядившегося в чужую форму.

– Скажите, здесь в здании есть туалет попросторнее, чем общий, в коридоре? – спрашиваю я, напуская на себя глуповато-сконфуженный вид. – Или какая-то комнатка, где можно было бы уединиться?

Сами понимаете, я же не могу попросить проводить меня к офицеру Апатреа. Он сразу скумекает, что к чему.

Парнишка смотрит на меня непонимающе, и я снова заговариваю, смущенно понизив голос.

– Я жду результатов по слушанию о залоге для моей сестры, но я кормящая мать, и мне пора сцеживаться.

Сама не знаю, с чего я решила, что мокрая от молока грудь – именно то, что нужно, чтобы сильнее всего смутить этого юного копа. Но по его помертвевшему лицу понимаю, что сорвала джекпот.

Он нервно оттягивает воротник, голос звучит почти умоляюще.

– Видите ли, гражданским лицам входить за ограждение можно только по специальному разрешению.

– Пожалуйста! – Я переминаюсь с ноги на ногу и… да-да, провожу рукой по своей груди. Вообще я ненавижу подобные манипуляции, но сейчас это представляется мне единственным выходом.

Мальчонка заливается пунцовым румянцем. И большим пальцем показывает на дверь.

– Там в женском туалете для сотрудников есть большая кабинка, для инвалидов. Вам подойдет? Но мне придется проверять вас примерно каждые десять минут, ладно?

– Прекрасно. – Я бросаю на него полный благодарности взгляд. А одновременно кошусь на распечатанный список, висящий на стене за его спиной. Список с фамилиями и номерами кабинетов всех тех, кто работает в здании. «Оливер Апатреа», жирным шрифтом напечатано там. «Кабинет 205».

Теперь я знаю, куда идти.

42

Уилла

Суббота, 6 мая 2017

Я поднимаюсь на второй этаж. Здесь, кажется, никто больше не работает по субботам: все двери, мимо которых я прохожу, заперты. Коридор даже не полностью освещен. Но дверь кабинета 205 распахнута. Я осторожно подбираюсь к ней вдоль стены, стараясь не дышать. Вдруг Олли сейчас у себя? Что за безумство я задумала? Через несколько секунд я, набравшись храбрости, заглядываю в комнату. Олли нет, за его столом никто не сидит. Только горит офисная лампа, освещая бумаги на столе. Сердце у меня бьется так, что отдает даже в глазные яблоки. Осторожно, на цыпочках я вхожу. Все книжные полки уставлены фотографиями сынишки Олли. На одном он совсем еще крошечный, сморщенный, с приоткрытым, как у птенца, ротиком лежит на голубом одеяльце. Рядом другие кадры, на которых Олли горделиво прижимает ребенка к груди, поддерживая его под спинку своей громадной ручищей. Вот недавние снимки: мальчик сидит, беззубо улыбаясь в объектив, и таращит свои большие, яркие, невероятно синие глаза.

Понимаете – те самые глаза. Разумеется, Олли все известно.

Что-то щелкает, и я застываю, как пораженная громом. Ничего. Все нормально, говорю я себе. Никто здесь не собирается тебя убивать.

Отдышавшись, я подхожу к письменному столу. На нем неаккуратными кипами сложены папки, одни открыты, другие замотаны резиновыми держателями. У Олли два компьютерных монитора, но таблицы Excel на обоих экранах ничего мне не говорят. Вот если бы мне удалось покопаться в его электронной почте…

На стене тикают часы. Скоро ли молоденький дежурный прибежит проверять, где я? Когда они поднимут тревогу и разошлют словесный портрет женщины, которая с молокоотсосом зашла в туалет для инвалидов и пропала?

Я осматриваю комнату. На лотке для документов лежит форменная фуражка Олли. Рядом с клавиатурой рассыпано несколько карандашей и ручек. На подоконнике – три пустых стаканчика из-под кофе. Увидев красную керамическую кружку с логотипом «Старбакс» на боку, я запихиваю ее в свою сумку. На ней обязательно имеется ДНК. Я смогу найти лабораторию, чтобы сделать анализ, а потом доберусь до протокола судмедэксперта с места преступления. Олли не мог предусмотреть всего и не мог все вычистить так же идеально, как он отчистил орудие убийства. Что-то наверняка выплывет.

Уже собираюсь уходить, но взгляд случайно падает на открытую папку рядом со вторым монитором. Наверху крупно выведено имя. Мое имя. Уилла Мэннинг.

Не веря глазам, я перечитываю снова. Что это может быть? Дрожащим пальцем я переворачиваю листок. И…

– Извините?

В дверях, перегораживая проем, вырастает массивная фигура Олли. Отпрянув от стола, я инстинктивно прячу руки за спину. Откуда-то изнутри вырывается странный, визгливый, почти истерический смех.

– Я… э-э-э… привет. Я уже ухожу.

– Уилла Мэннинг. – Олли, кажется, удивлен. – Это интересно.

От его тона у меня екает сердце. Он знает, зачем я здесь, это точно. И вдруг от осознания, что на этаже никого нет, мне становится нехорошо. Я напрягаю слух, пытаясь услышать голоса, хоть какие-то звуки, но кругом стоит душная, рыхлая тишина.

Я пытаюсь протиснуться мимо Олли, но он расставляет локти и окончательно перекрывает проход.

– Как вы сюда попали?

Он выше меня на целую голову, если не больше, – такой высокий, что я взглядом упираюсь ему в ноздри. Грудь широкая и крепкая, как свинец, изнутри рвется грубая, животная сила, так что мне даже мерещится потрескивание. Но я не должна его бояться. Не сейчас.

И я, подняв голову, смотрю ему прямо в глаза.

– Я кое-что искала.

Олли кивает.

– И что, нашли?

– Может быть.

Как только я сделаю анализ ДНК на кружке, тебе конец.

– Много успели прочитать? Как вам мое расследование, ошибок много?

Я недоуменно хмурюсь. Расследование? О чем он говорит? От меня не укрывается взгляд, брошенный Олли на папку, лежащую сверху. Папку с моим именем, а теперь, наверное, и с моими отпечатками пальцев.

Хмурясь, я пытаюсь понять. Расследование. Расследование… которое касается меня? И вдруг меня осеняет. Боже мой. Боже мой.

Я в таком шоке, что сначала не могу поверить. Я пячусь назад. В глаза все двоится. Невозможно, абсолютно нереально, что у Олли что-то есть на меня по этому делу.

Олли громко барабанит пальцами по дверному косяку. Он все знает и знает, что я знаю.

– А вы знали, что я тоже рос здесь, Уилла? – вдруг спрашивает он. – Не прямо в Блу Хилл, конечно, – я не из такой семьи, – а на окраине. Но я с ранних лет зависал с ребятами из Блу Хилл и со студентами из Олдрича тоже тусовался. Кстати, я частенько бывал и на вечеринках ассоциации.

У меня ощущение, что из тела откачали всю кровь. Я хочу одного – унести отсюда ноги, чтобы не слышать того, что он скажет в следующий момент. В отчаянии я оглядываюсь на окно.

– Подождите. – Олли легко касается моей руки. – Дайте мне закончить. Первым делом хочу сказать: если вы решили, что я – тот подонок, то ошиблись. Я бы никогда так не поступил с женщиной. Но так уж вышло, я был на той самой вечеринке. О том, что там случилось, я узнал только потом, задним числом, – не то чтобы они проделывали все это с девчонками открыто.

Как же больно, я словно проглотила лезвие бритвы. Этого не должно быть. Пожалуйста, скажите кто-нибудь, что мне все это только мерещится.

– Я не понимаю, о чем вы, – хрипло выговариваю я, но слова кажутся бессвязными, лишенными смысла.

Олли их игнорирует.

– Но на следующее утро я видел этого парня. Он как ни в чем не бывало, ласково так, болтал с двумя девчонками, которые оттуда уходили. Он был такой – все же нормально, в порядке, ничего плохого не случилось. А одной из девушек были вы.

Я вздрагиваю. Беззвучно, как рыба, открываю и закрываю рот.

– Ну, а потом я спросил чувака, о чем это он толковал с девчонками. Он заржал и все мне выложил. Но только через слово повторял: «они сами меня попросили, им понравилось, мы отлично время провели». – Олли трясет головой от отвращения. – Он, конечно, не боялся, что я могу проболтаться: его папаша был, типа, генеральный директор какой-то компании, ворочал миллиардами долларов, а мой отец работал охранником на полставки.

Меня обволакивает унижение, как мерзкий кокон из слизи.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – настаиваю я. – Наверное, вы меня с кем-то перепутали.

Но Олли фыркает, как будто я остроумно пошутила.

– Не-а, я хорошо вас запомнил на той тусовке. Эти чуваки были полные дебилы – до них даже не дошло, что вы дочка нового президента. Но я-то сообразил.

– Я не… – шепчу я, закрывая глаза. Но и дальше все отрицать бессмысленно. Теперь, когда совершенно очевидно, что он знает. Это ужасно, но он знает. Воспоминания давят на меня все сильнее, теперь это больше не мерцающие проблески, они обретают четкие и твердые очертания.

Господи, как давно это было. Я никогда не относилась к девушкам, которые ходили на вечеринки студенческих ассоциаций – потому что, боже мой, эти вечеринки для идиотов. Но одна девчонка, которую я знала по панк-клубу, Андреа, сказала, что это может оказаться «парадоксальным образом забавно». И тогда я подумала: какого черта, почему бы и нет?

Да уж, забавно. Я нарядилась, как дурочка, которая ходит на такие вечеринки, – купила обтягивающее красное платье в дешевом магазинчике, густо намазала веки тенями с блестками, нацепила туфли на платформах и научилась глупо хохотать. В моем представлении это должен был быть перформанс, спектакль. Я шла туда, воображая себя репортером под прикрытием. Переступив порог и войдя в корпус, я, видимо, прошла тест на развязность, потому что парни из ассоциации (как они называли друг друга? братьями? да почем мне знать, шли бы они подальше) встретили меня одобрительными взглядами. Кто-то протянул мне пиво, и я тут же осушила бутылку.

Некоторое время было действительно забавно и весело. Ко мне подходили ребята, хвалили мое платье, туфли, сиськи, задницу. И даже не думали извиняться – видно, считали это проявлениями благородства и нежности. Все это было просто кошмарно, но странным образом интриговало – я словно оказалась под прикрытием в странной чужой земле.

Но потом комната накренилась. Я опьянела тошнотворно быстро и внезапно – вжик, и все! Я громко смеялась, ввязывалась в какие-то разговоры, а через минуту оказывалась в другом месте и болтала с другими людьми. Наконец, я осталась наедине с каким-то симпатичным мальчиком. Высокий, смазливый, явно дамский угодник, такие красавчики участвуют в реалити-шоу со свиданиями. Не мой тип, определенно, но в тот момент я была немного не в себе.

Я вставала на цыпочки и вытягивала шею, пыталась найти Андреа, но ее нигде не было. Надо было мне тогда же и уйти, но парень хозяйским жестом положил мне на плечо руку. Нет. Ты никуда не пойдешь, еще рано. Я чуть не отвесила ему пощечину – собиралась, это точно. Но ноги вдруг подкосились, меня охватила слабость, и я промахнулась. И испугалась, конечно. Никогда в жизни мне не было так страшно.

Потом все было окутано каким-то ядовитым, сбивающим с толку туманом: тот парень держал меня за руку, целовал меня. Сперва я ответила на поцелуй, но очень быстро все это мне надоело. Вот только красавчик не слушал никаких возражений. Мы были с ним одни в темном коридоре. Вдалеке гремела музыка, басы и соло электрогитары. Он втолкнул меня в темную комнату, и я даже не успела пробормотать заплетающимся языком, что хочу домой.

Меня повалили спиной на матрас. Туфли свалились с ног с глухим стуком. Я попробовала сопротивляться, ведь я же, черт побери, могу за себя постоять, и такие вещи не случаются с такими как я – эмансипированными, сильными женщинами, которые не покупаются на всякую дешевку.

А потом… Было чувство, что меня раскололи, как ракушку. Хотелось закричать, возможно, я и правда орала в голос, но смех, и музыка, и безразличие заглушили крик.

Потом я проснулась на широкой кровати с темным бельем, в комнате, которую видела впервые в жизни. На мне было все то же красное обтягивающее платье из секонд-хенда, подол задрался, открывая голую ягодицу. Как будто меня использовали и выбросили.

Как только я попыталась сесть, тело пронзила боль. В памяти зашевелились смутные воспоминания, и я застонала от бессилия. В ушах зазвучала вчерашняя оглушительная музыка. Вкус вчерашнего пива на нёбе. Меня снова пронзила боль. Горло перехватило, когда я вспомнила, как кто-то навалился на меня всем своим весом. Вспомнила, как кричала, вырывалась. Оставшуюся часть ночи меня, кажется, рвало, но воспоминания были отрывочными. Но подобное не могло случиться со мной. Никоим образом.

В коридоре корпуса царила жутковатая тишина. Пол общей комнаты был завален пустыми стаканчиками и бутылками, окурками. Из абажура торчал надувной фаллоимитатор. Всюду был народ – ребята, похрапывая, спали на кушетках и стульях, даже на липком, загаженном полу – был ли среди них Олли? Наверное, был.

Когда я все это увидела, меня снова чуть не стошнило. Возможно, все они знали, что со мной случилось? Но им просто было на меня наплевать?

Лежащий на кушетке парень приоткрыл один глаз.

– Привет. – Потом выпрямился и открыл второй. – Оу. Привет!

Широкие плечи, глаза с прищуром. Вчера вечером такой мог показаться мне очень классным… но сейчас он был мне отвратителен. Вряд ли это был тот самый, кто надругался надо мной ночью, но что, если он смотрел? Потому что внезапно я отчетливо поняла, что кроме нас двоих в комнате были и еще люди. Они хохотали. Подбадривали.

– Как спала, нормально? – Встав с кушетки, парень подошел ко мне. Огромный, не меньше шести футов трех дюймов ростом. С колоссальными накачанными бицепсами. Что-то было хищное в его улыбке. – Кофе хочешь? Или, может, похмелиться?

Отойди от меня, хотелось мне закричать. Но голова так кружилась, что я боялась потерять сознание. Бей или беги – учили нас на уроках здоровья. Только бы не отключиться, мысленно взмолилась я.

Видимо, парень почувствовал мой страх, потому что остановился.

– Спокойно, спокойно. Ты ведь в порядке, а? – Поскольку я не ответила, он нахмурился. – Слушай, ты же знаешь, какие тут правила у классных девчонок? – Он улыбнулся. – Ты, похоже, классная девочка, так ведь? Мне сдается, ты очень классная.

– Д-да. – К этому времени я успела отступить к двери. Улыбка на лице у парня превратилась в недобрую усмешку, он как будто находил все это забавным.

«Перестань вспоминать эту гадость!» – мысленно кричу я себе, но Олли словно повернул выключатель. Все мысли, которые все эти годы теснились в моем мозгу, теперь нашли выход и вылетели на волю.

– Я, впрочем, не вспоминал об этом до недавнего времени, – продолжает Олли, возвращая меня в настоящее. – До самого хакерского взлома, когда президент Мэннинг то и дело выступал со своими речами. Тут я и вспомнил, как эти ребята поступили с его собственной дочкой. И понял, что им все сошло с рук. Делу не дали ход. Хуже того, стало известно о новых изнасилованиях при схожих обстоятельствах.

Я широко открываю глаза.

– А потом я увидел вас на похоронах Страссера – и подумал, типа, вот же черт. Я ее помню. Вы вообще не изменились за эти годы – молодец. И заметно было, что вам здесь не по себе, как будто боитесь, что с вами опять случится что-то подобное. Я прав?

Я открываю рот, но не могу издать ни звука. Нужно уносить отсюда ноги.

– Почему вы ничего не рассказали отцу? Он такая большая шишка в универе, я даже не сомневаюсь, что он бы вам помог.

Меня охватывает гнев.

– А вы почему промолчали? Вы тоже были там. Если, по-вашему, все так ужасно, надо было их остановить.

– Хотел бы я их остановить, но не очень понимал как. Кроме того, эти ребята и их адвокаты выставили бы меня дураком. Прямых-то доказательств у меня не было. – Он подается ко мне. – То же самое вам и отец сказал, да? Что у ассоциации большое влияние, связи в верхах, лучше с ними не связываться? Среди родителей много важных спонсоров. Большие денежки от бывших выпускников.

– Нет. – Я отворачиваюсь. – Все было не так.

Я собиралась рассказать обо всем отцу. Если бы была жива мама, я прибежала бы к ней… но, к несчастью, такой возможности я была лишена. Дело не в том, что я боялась столкновения с отцом… просто, каким бы красноречивым ни был мой мысленный монолог, я ни за что не решилась бы высказать все это вслух. Папа так гордился моими отличными отметками, блестящими результатами экзаменов и тестов – и, несмотря на весь мой цинизм в отношении многих вещей, все это было по-прежнему важно и для меня. Я не хотела осложнений или вражды с папой, меня ужасала мысль о том, что вся эта история, если она вскроется, может повредить ему и даже стоить ему поста, который он только что занял. Насколько я знала, родители подонка, который меня изнасиловал, щедро спонсировали университет, годом раньше на их пожертвования был выстроен новый естественно-научный корпус. Дурой я никогда не была. Я прекрасно понимала, какое значение для Олдрича имели подобные связи. Также я знала, что отец дорожит своим местом и что кресло президента досталось ему очень нелегко. Это было его единственным утешением теперь, когда погибла мама. Ставить его положение под угрозу казалось мне бессмысленной жестокостью.

Но был у меня и мотив даже более сильный: я не хотела стать девушкой, о которой говорят в новостях. Я достаточно читала о женщинах, заявлявших об изнасиловании, помню, как люди стыдили и осуждали их, как сплоченно вставали на защиту насильников.

Люди будут копаться во всем – обсуждать мое лицо и фигуру, каждый мой поступок, всех моих знакомых мальчишек, мне припомнят каждую банку пива, каждую совершенную мной глупость. Я буду как под микроскопом. Люди вытащат на свет все, что пусть даже косвенно подведет к выводу, что виновата я сама, а не насильник. Я уж точно не хотела получить клеймо легкомысленной девицы, которая оказалась настолько глупа, что позволила себя изнасиловать.

Поэтому я ничего не сказала. Никому не сообщила. Все больше уходила в себя, копалась в себе, винила себя в случившемся и в конце концов себя же и возненавидела. Лишь пару лет назад, работая над материалом о молодой женщине, которая была изнасилована в другом престижном университете, я нашла некий онлайн-форум. И была потрясена, прочитав признания студенток Олдрича, так же, как я, принимавших участие в подобных вечеринках. Некоторые были моими ровесницами, другие – совсем юными, но это всегда происходило в одной и той же студенческой ассоциации – Кси-Омега. Некоторые девочки пытались жаловаться, но это ни к чему не привело. И вот это испугало меня больше всего. Я поняла, что, если бы и я захотела что-то сделать, мне бы тоже заткнули рот.

– Я не виню вас за желание отомстить, – говорит Олли почти сочувственно, словно он целиком и полностью на моей стороне. – Вы сорвались, да? Не выдержали нервы, и тогда вы сделали то, что сделали.

Извернувшись, я делаю попытку прорваться к выходу, но Олли оказывается у двери быстрее меня и снова перегораживает ее. От него сильно пахнет дезодорантом «Акс».

– Вы, – продолжает он, – вернулись в город не только затем, чтобы доказать невиновность вашей сестры – я прав? В первую очередь вы хотели поквитаться с Олдричем, разрушить его. Вы решили его уничтожить – тот самый университет, который погубил вас.

Я смотрю на него во все глаза, не совсем понимая, к чему он клонит. Олли улыбается.

– Да бросьте. Вы инициировали хакерскую атаку и лучше меня об этом знаете. Ведь это ваш приятель приложил к этому руку? Блу Паркер? Мы его выследили. И он раскололся, полностью.

Я ничего не понимаю. Сначала его слова кажутся мне лишенными всякого смысла.

– Подождите. – Голова идет кругом. Блу? Мой Блу? Но это какой-то абсурд. Только теперь до меня, наконец, доходит. На столе у Олли – папка с моим делом. Страницы улик и доказательств. А я и знать не знала, что он ведет расследование в этом направлении.

– Он рассказал, что идею заняться Олдричем ему подал один человек, – продолжает Олли. – Парнишке снизят срок, если он назовет нам имя заказчика. Но я не стал дожидаться и сам покопался немного, навел справки. И знаете, откуда он? Из Калифорнии. Недалеко от вас, между прочим. А еще интереснее, что в контактах его мобильника нашелся ваш номер телефона.

– Я-я не знаю никого по имени Блу, – мямлю я.

– Да знаете вы его, как не знать! Я поговорил с вашим главным редактором. Ричард вроде бы? Так вот, в прошлом году вы писали статью о хакерах, но он зарубил ее, не выпустил в печать. Это о чем-то да говорит, не находите?

Я в полной растерянности. Олли разговаривал с Ричардом?

– Вы наверняка знакомы с какими-то хакерами. И представляете, какие это проныры и как могут проникнуть в систему, не наследив. А у вас болит старая рана, преступление, оставшееся без возмездия, – вот вы и решили наказать виновных? Я бы так и сделал, – и Олли победно скрещивает руки на груди. – Ну что ж, ваша месть удалась, вы наказали многих. Целых четыре университета! А заодно решили выставить напоказ грешки всех и каждого, так?

– Нет! – Сердце бьется так, что, боюсь, разорвется. – Я не…

Но что мне говорить? Не знаю. Я правда знакома с Блу. Мы пару-тройку раз встречались в Лос-Анджелесе, пили кофе. О чем только мы не болтали во время этих встреч. В какой-то момент я походя упомянула о коррупции в студенческих ассоциациях Олдрича и поделилась подозрениями, что для Кси-Омега это, возможно, стало дурной традицией.

Услышав это, Блу откинулся на стуле с гордой улыбкой на губах. «Это можно легко проверить, – сказал он. – Стоит мне только захотеть». Он умеет делать такие штуки и готов потрясти университет ради спортивного интереса.

– Все эти снобы из Лиги плюща со своими выпендрежными ассоциациями заслуживают, чтобы их встряхнули, – говорил он, входя в азарт.

Господи.

Но этим разговором мое участие и ограничилось. Я действительно хотела бы почитать кое-какую переписку, но приватно, не превращая ее в достояние всего мира. Мне хотелось понять, с чем я имею дело. Я и думать забыла о хакере и собиралась уже обсудить это с отцом, чтобы тихо и мирно разобраться во всем изнутри. И уж конечно я и думать не думала о других университетах! Это какое-то…безумие.

А вот Блу, видимо, не оставил эту идею. И взял дело в свои руки.

– Вы понимаете, какая на вас ответственность? – спрашивает Олли обманчиво спокойным тоном. – Сколько браков разрушено? Сколько человек лишились работы? Сколько человек не получат теперь высшего образования из-за того, что глупо пошутили в письме, которое теперь прочитали все?

– Нет, – бормочу я. – Это не я… Вы не…

Олли с жалостью смотрит на меня сверху вниз.

– Не думайте, что я не понимаю, что вам тогда пришлось пережить. Когда теряешь человека, которого любишь… это разрушительно. Настоящая катастрофа.

Я леденею. Он сравнивает мою ситуацию с собой и Лорой?

– И вот как вы поступили в результате, – прибавляет Олли.

В его голосе я слышу осуждение. Или – и собственную вину? Я представляю, как Олли в бешенстве влетает в дом Грега и на кухне протыкает ему почку ножом. Примитивное убийство, этот удар нанес бессердечный человек в порыве ярости. Кто поручится, что он не поступит так снова? Прямо сейчас?

Меня трясет, как в лихорадке. Но я не окончательно потеряла присутствие духа. Медленно, незаметно я опускаю руку в сумку. Пальцами сжимаю холодную керамическую ручку. Потом вытаскиваю из сумки кружку, бью Олли в лицо (раздается глухой удар) и бегу прочь.

43

Уилла

Суббота, 6 мая 2017

Я оказываюсь в коридоре. На пол косо падает свет из окна. Впереди лестница, я прибавляю ходу. Если удастся добежать до первого этажа, я спасена. Там Олли на меня не набросится.

Слышу за спиной его шаги и тяжелое дыхание. Он в два счета настигает меня и валит на пол. Я ударяюсь щекой о холодный линолеум и успеваю хрипло вскрикнуть, прежде чем Олли зажимает мне рот ладонью.

– Не советую сопротивляться при аресте. Я зачитаю вам ваши права.

Я извиваюсь, и мне удается вывернуться из его хватки.

– На каком основании?

Олли накрывает меня всем телом, разом всколыхнув самые страшные воспоминания, – я чувствую такое же бессилие и отчаяние, как много лет назад в той темной, грязноватой комнате. Внутри бьется ужас, из горла вырываются рыдания и всхлипы.

Однако мне удается овладеть собой. Хотя я выбилась из сил и испугана, мне все же удается, напрягая мышцы, выпростать руку из-под Олли. Не мешкая я бью его этой свободной рукой по яйцам. Взвыв от боли, он на миг ослабляет хватку, а я выкатываюсь из-под него, вскакиваю и пинаю ногой в живот. С воплем ярости Олли снова кидается на меня. Ослепительно-белая вспышка боли – он с такой силой бьет меня по лопаткам, что я как подкошенная валюсь навзничь. От удара из легких словно выбивает весь воздух, я чувствую, что задыхаюсь.

Неясно, сквозь туман я вижу нависшего надо мной Олли.

– Пытаешься заткнуть мне рот? – хрипло каркаю я. – Потому что я все про тебя знаю?

Он таращит глаза.

– Что вы знаете?

– Знаю, что ребенок не твой. Знаю про твою жену и Грега Страссера. Знаю все. И теперь ты хочешь избавиться от меня, пока кто-нибудь еще не докопался до истины.

От лица Олли отливает кровь, а рот становится похож на букву «О». Похоже, он не догадывался, что мне все известно. Неужели он и в самом деле решил, что я прокралась в его кабинет, спасая себя?

Низко склонившись надо мной, Олли стремительным, неуловимым движением с силой бьет меня по лицу. У меня из глаз сыплются звезды. Во рту вкус крови. Я прижимаю руку к полыхающей болью щеке и чувствую, что по лицу струятся слезы.

– Если попробуешь только еще хоть раз, хоть один раз это сказать… – рокочет он, безумными глазами уставившись на меня.

Я вытираю слезы.

– Я тебя не боюсь. И ты не заставишь меня молчать. Никто больше не заставит меня молчать.

– Заткнись! – угрожающе рычит Олли.

Рывком распахивается дверь.

– Что за черт? – слышится чей-то низкий голос. И вдруг коридор наполняется полицейскими – и все как один вооружены.

Олли тычет в меня пистолетом.

– Она – хакер! Пробралась в мой кабинет, пыталась избавиться от улик, которые на нее есть! И полностью признала свою вину, а потом напала на меня!

Копы, скрипя башмаками, приближаются, один из них помогает мне подняться.

– Прошу вас, – почти плачу я. – Это он убил Грега Страссера! Вот почему я оказалась в его кабинете! Я искала улики!

Олли стоит молча, только на скуле у него дергается мышца.

– Спросите, какой у него мотив! – умоляю я, глядя на шеренгу копов в накрахмаленных форменных рубашках. – Спросите, где он был в ночь убийства Страссера, есть ли у него алиби? – Я машу кружкой, снова извлеченной из сумки. – Сделайте ДНК-тест!

Олли, вытянувшись во весь рост, шарит глазами по лицам сослуживцев.

– Понятия не имею, о чем она. Зато у меня есть доказательства, что это она устроила хакерскую атаку. И мотив у нее тоже есть – изнасилование в Олдричской студенческой ассоциации, много лет назад. Уилла не обращалась в полицию, но жажда мести в ней жила. Мы ее нашли.

– Все не так! – жалобно взываю я. – Я не делала того, в чем он меня обвиняет. А вот у него есть мотив убить Грега Страссера. Его жена встречалась с другим мужчиной! Его ребенок не…

Двое полицейских поспешно, не дав мне договорить, подскакивают с двух сторон и надевают на меня наручники. Я пытаюсь отбиваться, но чувствую, что наручники при каждом движении сильнее впиваются в запястья. Спина в месте удара болит нестерпимо. Все это ужасно и неправильно.

Толпа полицейских расступается, пропуская вперед Рердона, старшего следователя по делу Грега. В отличие от остальных, в их наглаженных голубых рубашках, он выглядит почти неряшливо, сорочка помята, рукава небрежно засучены до локтя. Я съеживаюсь, думая, что он бросится ко мне – возможно, Рердон расследует также и дело о хакерах, – но вместо этого он обращается к Олли:

– Ко мне в кабинет. Живо.

У Олли ходят желваки.

– Зачем?

– Спускайся, – повторяет Рердон.

Детектив стоит ко мне спиной, я не вижу его лица. Но Олли возмущенно фыркает.

– Ты что, ей поверил? – он тычет в меня пальцем. – Шутки со мной шутишь?

Мне кажется, что Рердон безнадежно закатил глаза.

– Мы вас услышали, мистер Апатреа. Мы слышали все, что здесь было сказано. И… – Обернувшись, он мельком заглядывает мне в лицо (на котором, думаю, к этому времени уже начал наливаться синяк). – Вы действовали не совсем по протоколу, сержант. Поэтому спускайтесь, прошу ко мне в кабинет. Живо.

Олли бледнеет еще сильнее.

– Блин, просто поверить не могу.

На мгновение он замирает, как парализованный, но стоящий сзади коп подталкивает его в спину, и он бредет к лестнице. Остальные сотрудники отделения стоят, не шевельнув ни единым мускулом, пока эти двое не скрываются, зато после этого все моментально приходят в движение. Только тогда я понимаю – полицейские собрались здесь не только в качестве свидетелей нашей стычки. Еще несколько фигур появляются из-за спин копов, которые до сих пор их заслоняли. Первым я вижу отца с удивленно приоткрытым ртом. Рядом с ним дочери Кит с белыми как мел лицами. И, наконец, сама Кит, зажимающая рот рукой.

Но это бред какой-то. Разве Кит не в зале суда, в специально отгороженном месте для обвиняемых? На ней даже нет наручников.

– Кит? – хрипло окликаю я. – Ты… как?

– Меня отпустили, – сообщает Кит. Она страшно осунулась и выглядит неважно.

– Из-за Олли?

Она не отвечает. Кажется, ей сейчас не до того. Она напряженно всматривается в мое лицо, ошеломленно, словно не веря себе. Конечно, осознаю я: Кит только что слышала обвинения Олли – что это я взломала базу Олдрича. Что у меня был мотив. И какой, все они тоже слышали.

Я поворачиваюсь к отцу, за спиной у которого жмутся друг к другу Аврора и Сиенна. По шоку на их лицах понимаю, что и они слышали все до последнего слова. Все они смотрят на меня, как на отвратительную скотину, которой они больше не доверяют.

– Уилла, – папин голос звучит тихо и печально, – это ты… взломала…

Я с силой мотаю головой. Боже мой, они же все неправильно поняли!

– Нет! – вырывается у меня почти стон. – Это не совсем так.

Двое полицейских крепко берут меня за руки повыше локтя.

– Довольно, мисс Мэннинг. Вам тоже нужно спуститься вниз.

Но вдруг в коридоре раздается странный, булькающий звук. Повернувшись к отцу, я вижу, что у него подкашиваются ноги.

– Я… я должен… – лепечет он.

– Папа? – Кит в ужасе бросается к отцу. – Папочка, что с тобой?

– Дедушка? – Аврора явно напугана до полусмерти.

– Я должен… – Альфред Мэннинг показывает себе на грудь. Кожа его стремительно приобретает мертвенно-пепельный оттенок. – Я… – снова пытается он, но, запрокинув голову, оседает на пол.

44

Кит

Суббота, 6 мая 2017

Меня будит металлическое звяканье.

Вздрогнув, пытаюсь понять, где я и что происходит.

Вечер, девятый час, больничная палата. Я сижу, скрючившись в кресле, промерзла до костей и кутаюсь в тонкое больничное одеяльце. Все тело мозжит, в висках пульсирует боль. Уже несколько часов, как с меня сняли наручники, но запястья до сих пор ноют. Возле кровати возится медсестра, она-то и разбудила меня.

– Вот это да! – восклицает сестра, развернувшись и узнав меня. Я тоже узнаю эту женщину – Венди, кажется. Она, по-моему, работала в отделении кардиологии и ассистировала Грегу на операциях. Возможно, я даже видела ее на похоронах Грега. Невольно закрадывается мысль: уж не она ли была одной из тех сплетниц, что перемывали мне кости на поминках.

Потягиваясь, я страстно мечтаю о том, чтобы урвать еще хоть несколько минут сна, и тут же чувствую себя виноватой за такое желание. Смотрю на неподвижное тело на кровати.

– Как он?

Тусклый луч света падает на папино лицо, освещая щеку. Я даже не могу понять, дышит ли он.

Венди смотрит на монитор.

– Я только что заступила на смену, но, по-моему, он стабилен.

– Когда кто-нибудь расскажет нам, что с ним случилось?

– Я разузнаю и скажу, – неловко улыбается она.

Пощелкав чем-то на пульте стоящего у входа прибора, она вылетает.

Я оглядываюсь на дочерей. Сиенна проснулась и кажется бодрой – но это, скорее всего, из-за дикого количества выпитого кофе. Она щелкает пальцами по экрану мобильника.

– Кому пишешь? – интересуюсь я.

У Сиенны виноватый вид.

– Райне. Она очень волнуется из-за дедушки и из-за тебя.

Я чувствую укол раздражения – ведь теперь все секреты Райны мне известны. Но, если хорошо подумать, в сложившейся ситуации Райна меньше всего должна меня беспокоить. Правда, тогда возникает вопрос, а кто должен волновать меня больше всего? Папа? Уилла? Патрик? При одной мысли о поразительно странном поведении Патрика меня начинает мутить. Я чувствую себя опустошенной. Как я могла снова оказаться такой идиоткой?

– Я схожу в кафетерий, выпью кофе, – сообщает Сиенна. – Тебе принести?

Я собираюсь отказаться, но, передумав, молча киваю. Возможно, всю ночь придется провести на ногах, в ожидании врача, который объяснит, наконец-то, что случилось с отцом. Сиенна уже в дверях, когда я окликаю ее.

– Детка, подожди.

Сиенна оборачивается. Я вспоминаю, что надо поговорить с ней про те придуманные ей письма по электронной почте, про историю, которую она заварила, – я не забыла о ней, но не было случая толком все обсудить. Но только не сейчас: у моей девочки такой понурый вид, она будто готовится к выговору. Пожалуй, я выбрала неподходящее время.

Я вздыхаю.

– Захвати для меня два пакетика стевии, ладно?

Кивнув, она исчезает. Я поворачиваюсь к сидящей в углу Авроре. Уж она-то наверняка спит, думаю я, но у нее открыты глаза. Она с испугом глядит на меня, не мигая. Я двигаю кресло ближе к ней.

– Привет. Не переживай, все будет хорошо.

Аврора кивает, точно хочет убедить себя в этом. Но при этом прикусывает верхнюю губу. И все время дергает ногой, как ненормальная. Взглянув на деда, она снова упирается взглядом себе в колени.

– Я просто… тебя же не засадят снова в тюрьму, это точно?

Я трясу головой.

– Нет. Не думаю.

– Ты уверена?

Когда я услышала, что в нашем гараже под ворохом старого тряпья нашли орудие убийства, я подумала: а что, может, это все-таки сделала я? Возможно, это был не Патрик… и не Олли… и вообще никто.

Я сидела в грязной кутузке, дожидаясь, когда смогу предстать перед судьей, и пыталась разобраться, что же произошло, что я сделала. Женщина способна и на большее безумие, чем на кухне броситься с ножом на неверного ей мужа, – скажете, нет? Возможно, Грег был груб со мной, поднял руку, сорвался, как Патрик в лесу. Сейчас Патрик вызывает у меня стойкое отвращение, мне стыдно за себя и за то слепое доверие, с каким я к нему отнеслась. И еще я страшно разочарована в себе потому, что должна была вести себя разумно, осмотрительно – и вот, снова, как легкомысленная дура, доверилась не тому. По силе эти чувства напоминают то, что я ощутила, узнав про любовную переписку Грега. Поэтому не так уж сложно поверить, что я могла поднять на него руку.

Но тут, когда я уже готова была примерить на себя эту вину, к решетке вдруг подошла женщина в полицейской форме.

– Ваше слушание о залоге отменяется.

Она открыла дверь и жестом пригласила меня выходить.

– Изменение обстоятельств, – пояснила она. – Эксперт обнаружил на орудии убийства отпечаток пальца – но не ваш.

Это отпечаток Олли, подумала я, – тем более что Уилла уже поделилась со мной тем, что узнала. Наверное, я должна была проявить больше эмоций по поводу того факта, что у моего мужа был ребенок от другой женщины… но, слушайте, столько всего случилось, а это просто еще одна новость, вдобавок к массе остальных. Мне уже кажется, что все, все в моем мире перевернуто с ног на голову, ничего не осталось на прежних местах. Я не удивлюсь, если открою кошелек и обнаружу на водительских правах чужое имя. Или если увижу, что на этой кровати умирает не мой отец, а другой, незнакомый человек.

Спустя час произошел очередной странный поворот событий, новое изменение обстоятельств: позвонил детектив Рердон, чтобы сообщить, что отпечаток на ноже действительно не мой. Но и не Олли. Это отпечаток, которого вообще нет в базе данных. По моей подсказке проверили Патрика – там, где он работает, у сотрудников снимают отпечатки пальцев, – тоже нет. Так чей же он, в таком случае?

С кровати доносится слабый шорох, и я выбегаю из туалета, куда заходила. Отец немного двигается на постели, веки его подрагивают, а губы шевелятся, слабо причмокивая.

– Папа! – я бросаюсь к нему. – Папочка!

Чуть приоткрыв глаза, он облизывает губы и тут же, уронив на подушку голову, снова засыпает.

Мы переглядываемся с Авророй, которая тоже подлетела к кровати. Бедненькая, она потрясена всем этим.

– Все образуется. – Я ласково глажу ее по руке. Я должна быть сильной, хотя бы сейчас, и неважно, что у меня самой внутри дрожит каждая жилка.

Мне страшно смотреть на папину серую кожу, белую щетину на щеке и трубки, торчащие из вен и ноздрей. Он казался здоровым, пока несколько часов назад не потерял сознание, рухнув на пол, будто стеклянный. Врачи предположили, что у него проблемы с сердцем. Отцу дали успокоительное, чтобы восстановить сердечный ритм. Наверное, все это случилось из-за того, что сделала Уилла. Ведь она разрушила его любимый университет… Или из-за того, что сделали с ней?

– Кит?

Я поворачиваюсь, и сердце начинает бешено стучать.

А вот и Уилла, легка на помине. На ней та же синяя кофта и спортивные штаны, как в ночь, когда она спасла меня от Патрика. Ее глаза покраснели. Кошмарный шрам на щеке от удара Олли напоминает разряд молнии. Без наручников, она смотрит на нас с сожалением и состраданием.

– Привет, – неуверенно говорит Уилла. – Можно войти?

45

Уилла

Суббота, 6 мая 2017

Вокруг папы столько оборудования – мониторы, аппараты, они шипят, как змеи. А матрас, кажется, пытается его проглотить. Веки у него голубые и почти прозрачные. При взгляде на него меня начинает ощутимо подташнивать. В больницах у меня всегда так. Последний раз я была в больнице после маминой аварии, когда нам сообщили о ее смерти.

Я смотрю на Кит.

– Как он?

Кит не отрывает глаз от мониторов, на которых прыгают и вспыхивают непонятные цифры.

– Ну, дело не в его сердце. И, в общем-то, это все, что мне известно. До сих пор ни один врач не заходил, чтобы сообщить новости о папином состоянии.

Я киваю, сразу насторожившись из-за отчужденности в ее голосе. Она обижена. Возможно, я этого заслуживаю. Как ни крути, но, пусть косвенно, я замешана в хакерском деле. Сама того не желая, я заварила эту кашу. Никогда, конечно, я не попросила бы Блу копаться в документации частного университета. Я хотела получить информацию. Может, даже отомстить. Но я не хотела разрушать ничьи жизни.

Грега. Кит. Возможно, даже жизнь нашего отца.

Я сажусь на пластиковое оранжевое кресло за два сиденья от Кит. Над нами жужжит и мигает флуоресцентный светильник.

– Послушай, – начинаю я дрожащим голосом.

– Уилла, – произносит Кит одновременно. Я жестом предлагаю ей продолжать. Кит смотрит на меня, и у нее вырывается вздох. – Вот, значит, как. Тебя не посадили.

Я киваю.

– Отпустили, не предъявив обвинения. Это не значит, что его не предъявят, – я уже позвонила адвокату, – но не сейчас. – Я разглядываю свои руки, линии на ладонях, как будто надеюсь прочитать на них пророчество. Но там ничего нет. – Я кое-что сделала, Кит. Но не то, в чем обвинил меня Олли.

Кит с брезгливым видом рассматривает бурые квадратики на линолеумном полу. Внутренне я ощетиниваюсь. Между прочим, я тоже пострадала, хочу я крикнуть.

Будто почувствовав мое настроение, Кит прочищает горло.

– Почему же ты ничего не сказала. Про… ты знаешь про что. О том, что с тобой случилось. Это, пожалуй, больнее всего. – Кит, спохватившись, стреляет глазами в сторону дочерей (что она уже успела им рассказать? – думаю я). – Ты решила, что не можешь прийти с этим ко мне? – у нее срывается голос.

– Я ни с кем не могла говорить об этом.

– Почему?

Я втягиваю голову в плечи.

– Потому что это не очень приятно.

Она устремляет на меня непонимающий, удивленный взгляд.

– Да при чем здесь это? Это же не твоя вина! Ты могла бы заявить на них! Это не должно было сойти им с рук!

– Но я не видела их лиц. Не могла же я обвинять всю ассоциацию.

Кит что-то бормочет, так тихо, что я не разбираю слов. Рядом с ней неловко топчутся подошедшие Аврора и Сиенна. Я не могу даже поднять на них глаза. Всю жизнь я хотела, чтобы они мной восхищались, а оказалась неудачницей. И уж никак не примером для подражания. Мне противно от сознания, что и они растут в таком вот мире.

За окном все гуще синеет вечернее небо. Я задерживаю на нем взгляд в надежде перенестись в другое место, в другое время. Но с другой стороны– это важно, что я здесь, что наконец-то все объяснила. Наверное, хорошо даже то, что девочки Кит тоже здесь. Может, хотя бы не наделают тех же ошибок, что я в свое время.

Я делаю вдох.

– Я никому ничего не рассказывала, потому что очень долго винила во всем себя. Я чувствовала себя такой дурой. Ну, знаете: как я могла вляпаться в такую гадость? И что-то типа: это все по моей вине.

– Господи, – шепчет Кит. – Нет!

– Но с тех пор я пришла в себя и посмотрела на все по-другому. И знаю, что я ни в чем не виновата и не заслужила того, что произошло. Мне приходилось разговаривать со многими женщинами, прошедшими через это. Каких только историй я не наслушалась. Большинство девушек были из других университетов. Но пару раз мне встречались и студентки Олдрича. Из той же самой ассоциации, где это случилось со мной.

У Кит глаза лезут на лоб.

– Ты шутишь?

– Хотела бы я, чтобы это оказалось шуткой. – Я опускаю голову. Я чувствую запах своего немытого тела и сальных волос. Чувствую, что под глазами лежит осыпавшаяся тушь, а на скуле багровеет синяк. И почти физически я ощущаю на себе руки того юнца, вес его тела, когда он придавил меня, будто принадлежащую ему вещь. Поразительно, что с годами это воспоминание не притупилось, несмотря на все мои усилия.

– Когда такое случается, тебя как будто лишают лица, – шепчу я, низко опустив голову. – Ты не знаешь, кто ты теперь. Не можешь быть такой, как раньше, по-прежнему реагировать на жизнь вокруг. Это… живет с тобой. Так что на долгое время я постаралась похоронить это воспоминание. Иначе я бы не выжила, это был единственный способ прорваться. Я уехала отсюда как можно дальше и… в общем, изменила всю свою жизнь. Понимаю, что это неправильно, но вот так я сделала. – Я перевожу дух. – Но потом, спустя много лет, я разозлилась. Особенно когда поняла, что такое случилось не со мной одной, но и с другими девушками в Олдриче. И некоторые, между прочим, об этом сообщали.

Кит удивлена.

– Кому?

– Вообще-то, они обращались к Мэрилин.

У Кит в глазах испуг.

– Папиной ассистентке?

– Именно к ней. И она уверяла девушек, что передаст их жалобы выше по инстанции – папе. Но ни одному делу не был дан ход. Вместо этого она снова выходила на потерпевших. Встречалась с каждой наедине. Уговаривала. Не знаю, почему она так старалась уладить все своими силами – сочла, что папа слишком занят? Или боялась, что он примет неверное решение, раздует скандал?

– Но она же сама женщина! – возмущенно вскрикивает Кит. – Как же она могла?

– Не знаю. Но догадываюсь, что не все смотрят на это так же, как мы. И все пострадавшие, с которыми я разговаривала, называли ее страшным человеком. Как бы то ни было… – я кошусь на папу, лежащего в постели, – мне необходимо было знать наверняка, что он не имел к этому отношения. Что все это ее тайна, а не его.

Кит даже подбоченивается, готовая броситься на защиту отца. Я останавливаю ее.

– Я уверена, он ничего не знал. Если раньше и были сомнения, то теперь нет. В его имейлах по этому поводу нет ни слова, ни намека. Хотя, впрочем, в переписке Мэрилин тоже особо ничего не найдешь – все, что она говорила, она говорила с глазу на глаз, и это нигде не зафиксировано. Я обо всем знаю только из личных признаний девушек. И все они подтвердили, что папа не был в это вовлечен. Но я просто… хотела бы знать наверняка. – Я прочищаю горло. – Я не рассказала папе, что со мной случилось, поэтому не представляю, как бы он отреагировал.

– Почему же ты ему не рассказала? – строго спрашивает Кит.

– Ну… это трудно объяснить. – Я мнусь, пытаюсь подыскать правильные слова. – Маме я бы сказала. Но… сама знаешь. Ее не было.

В углу громко тикают часы. В соседней палате пищит чей-то монитор, выводя какую-то невоспроизводимую мелодию.

Кит ерзает в кресле.

– И поэтому ты решила натравить хакера на весь университет? – у нее дрожит голос. – На целых четыре университета?

– Не говори ерунды. – Я мотаю головой. – Никогда у меня такого в мыслях не было. Я хотела бы, будь у меня такая возможность, разве что посмотреть переписку Мэрилин. Но за несколько месяцев до того я делала материал о хакерах для «Источника», и среди тех, у которых я брала интервью, был один парень, Блу. У меня сохранился его телефон, и я позвонила, попросила о встрече.

Перед глазами встает сверкающая хромированным металлом закусочная, где мы встретились. Блу, худенький, невысокий парнишка лет двадцати, не больше, в куртке-бомбере, сидел передо мной с такой самодовольной, вызывающей улыбкой, что мне даже стало не по себе – я вдруг поняла, что он напоминает того насильника.

– Разговор у нас был самый общий. Я упомянула, что давно, во время учебы, со мной случилась некая неприятная история – и я подозреваю, что другие девушки тоже попадают в такие переделки. И что, возможно, этим делам не дают хода – замалчивание, круговая порука. Блу сказал, что мог бы для меня это разведать. Признался, что ненавидит заведения типа Олдрича, у него, мол, на них зуб, и потому с радостью разведает, что там за скандальчик. Он похвалялся, что ему ничего не стоит взломать защиту Олдрича – и, как видно, оказался прав.

– И ты попросила его взломать… что? – торопит Кит.

– Только переписку кое-кого из руководства. Я сказала, что если он что-то найдет, я оплачу ему время работы.

Кит удручена.

– Ох, Уилла.

– Я понимаю. Но больше Блу не объявлялся. Я уж решила, что больше никогда о нем не услышу. Так что можешь представить себе мое удивление, когда через несколько месяцев я узнала, что взломан весь Олдрич. И все выложено в общий доступ, на этом сервере, где все могли видеть всё.

У меня снова болезненно скручивает кишки, как в тот день, в день хакерской атаки. Помню, тогда я стояла в коридоре, еще не обсохшая после душа. Прочитала новость в бегущей строке на телевизионном экране, и меня вырвало прямо на ковер. Я молилась про себя, чтобы этот ужас не слишком ударил по папе, Кит, Сиенне – по всем.

Кит бездумно водит руками по своему свитеру, словно разглаживает его.

– А тогда почему ты решила, что это сделал именно Блу?

– Только сегодня, когда я забралась в кабинет Олли (идиотский поступок, знаю), он сообщил мне, что расследование привело к Блу. А иначе я бы и не догадалась связать этот ужас с его именем. – Я приглаживаю немытые волосы. – Хоть я ему и не платила и просила совсем о другом, но все же. Разговор-то у нас все равно был.

А значит, меня еще могут привлечь к ответственности. Каким будет мое наказание? Уволят ли меня из «Источника»? И смогу ли я вообще когда-нибудь снова начать работать по специальности? Эти вопросы сверлят мне мозг уже давно, с того самого дня, как стало известно о хакерской атаке. Честно говоря, я не без удовольствия задвинула их подальше на то время, пока мы разбирались с убийством Грега. Но теперь Олли снова вытащил их на поверхность. И прятаться мне больше некуда.

Кит закрывает глаза руками.

– Поразительно, что Олли знал тебя в прошлом.

– Мне самой с трудом верится. Но это правда. И он считает, что в ту ночь пострадала не я одна, были и еще девушки. И он наверняка знает имя того мерзавца, который… ну, ты понимаешь. Это сделал.

Кит смотрит на меня, удерживаясь, чтобы не задать очевидный, лежащий на поверхности вопрос. Нет, я не хочу знать имя этого типа. Не потому, что имя сделает все более реальным – для меня это и так реально. Дело в другом, я больше не хочу придавать тому происшествию значения. Узнав имя, я неизбежно заинтересуюсь другими подробностями – где он работает, обзавелся ли семьей, как выглядит. Я залипну в этой теме. Не сумею ее отпустить. Пусть уж лучше он останется безымянным. Так он меньше значит.

Я слышу, как скрипнула кровать. Повернувшись на звук, обнаруживаю, что папа лежит с широко открытыми глазами. И напряженно вглядывается куда-то, в пространство перед собой.

– Папочка. – Кит, вскочив, вмиг оказывается рядом с ним. – Папочка, это Кит. И Уилла тоже здесь. Ты в больнице. Помнишь?

Взгляд отца фокусируется сначала на Кит, потом на Авроре и Сиенне, потом на мне. При виде меня он щурится, и у меня сжимается сердце. Он помнит, что я сказала. Он в ярости.

– Папа? – Я подхожу ближе, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – Я…

Он качает головой, останавливая меня.

– Я не знал, Уилла.

– О чем ты?

Голос у него слабый, шелестит, как сухой песок, это голос столетнего старца.

– Я ничего не знал об изнасилованиях. Верь мне.

Глаза у Кит лезут на лоб. Сиенна застывает с открытым ртом.

– Мне никто и никогда об этом не сообщал. Понимаю, что это не оправдание. Незнание не может служить оправданием. Я должен был бы знать обо всем, что происходит в университете, о хорошем и плохом. Но я не… Ты должна верить. Я никогда не допустил бы такого.

Меня прошибает жаром от стыда. Я так низко опускаю голову, что она почти лежит на кровати, рядом с его ногой.

– Ясно. – У меня в горле комок. Как я могла его подозревать? Почему я усомнилась в родном отце? И вдруг прорываются слезы, которые я долго сдерживала, и щеки моментально становятся мокрыми. – Прости меня, пап, – всхлипываю я. – Прости меня, пожалуйста.

Пищит аппарат, к которому он подключен.

– Успокойся, – тихо говорит папа. – Может, и к лучшему, что все получилось так. Столько всего открылось. Столько всякого такого, от чего давным-давно нужно было избавиться.

– Не говори так, – упрямо возражаю я. Так нельзя, он не может вот так, сразу освободить меня от чувства вины. Это было бы слишком просто.

За моей спиной шаркают чьи-то шаги. В палату вошел высокий, бородатый и очень усталый врач. В руке у него записи, выражение лица встревоженное.

– Миссис Страссер? – спрашивает он, глядя на мою сестру.

– Да, – Кит распрямляет спину.

– Доктор Штейн. – Он пожимает руку Кит, которая представляет ему девочек и меня. Доктор неловко переминается с ноги на ногу. – Итак. Ваш отец. – Опустив глаза, он смотрит на папу, и что-то в выражении его лица неуловимо меняется. – Результаты только что проведенной МРТ говорят о том, что у вас, мистер Мэннинг, обширная опухоль в поджелудочной железе.

Я какое-то время бездумно исследую детали на лице врача: крупные поры на носу, тонкую золотую оправу очков. Кит разражается истерическим смехом.

– Подождите, вы о чем вообще?

– Рак? – тихо спрашиваю я.

– Да. У нас не было времени проводить какие-либо исследования – но мы связались с другими лечебными учреждениями. Оказалось, что с января мистер Мэннинг проходит курс лечения рака поджелудочной железы в центральной больнице Аллегейни. Его лечащий онколог сообщил, что несколько дней назад амбулаторно сделал ему очередную инъекцию – этот препарат помогает поднять число лейкоцитов после химиотерапии и снижает риск инфекции, так что больной может уйти домой, а не лежать на больничной койке.

Он говорит с нами буднично, считая, видимо, что нам все известно. Но мы только обмениваемся недоуменными взглядами.

Кит даже улыбается, точно услышала шутку.

– Нет. У папы была паническая атака. Последние несколько недель были для него очень трудными. Рак здесь ни при чем.

– Мы считаем, что обморок в отделении полиции был побочным эффектом сделанной недавно инъекции, – поясняет доктор Штейн. – Это может сопровождаться затрудненным дыханием, одышкой, а в сочетании со стрессом…

– Стойте, стойте, – я вдруг осознаю кое-что. – Вы сказали, что папа проходит химиотерапию и несколько дней назад получил сильную дозу? Черт, черт, как это возможно?

– Верно, – подхватывает Кит. – Он все время был в университете, в Олдриче. Разбирался с хакерской атакой. – Она с сомнением поворачивается ко мне. – Или нет?

Но мне-то откуда знать?

Доктор Штейн, опустив свои записи, сочувственно смотрит на нас.

– Случается, что больные как можно дольше скрывают свой диагноз и лечение. Не хотят, чтобы их жалели, или опасаются, что на работе перестанут воспринимать их всерьез. Многим кажется, что пострадает их репутация, если люди узнают об их изнурительной болезни, – он косится на тихо лежащего папу. – У мистера Мэннинга не выпадают волосы. Он похудел, но не так уж сильно. Вероятно, ему удавалось все скрыть. В последнее время он не страдал провалами в памяти? Резкими сменами настроения?

Я стою молча, уставившись на него.

– Понимаю, какой это шок для вас, – вздыхает доктор Штейн. – Хорошо, что мы связались с его лечащими врачами из Аллегейни, так что мы знаем, с чем имеем дело. Утром мы продолжим обследование, чтобы понять, что произошло. Мне сказали, что прошлая инъекция должна была быть последней. Я не уверен, что лечение оказалось достаточно эффективным.

Еще раз одарив нас долгим, проникновенным взглядом, он выходит из палаты и бесшумно прикрывает за собой дверь.

Мне кажется, что в палате стало темнее. Мы молча смотрим друг на друга. В глазах у Кит слезы, но я слишком оглушена и пока ничего не чувствую.

Кит подходит к папе.

– Это рак, папочка? Но почему Аллегейни? Почему не какая-то хорошая больница?

– Все в порядке, – хрипит он в ответ. – Они там прекрасно ко мне относятся.

Мы отшатываемся, как от револьверного выстрела.

– Так это правда? – вскрикивает Кит. – Ты проходишь лечение? А нам, значит, ни слова?

– Мне так было проще.

– Ты это серьезно?

– Я не хотел вас волновать. Не хотел стать обузой.

– Какого черта, папа, что за бред?

Желая остановить Кит, я кладу руку ей на плечо. Сама я прекрасно понимаю, почему отец так поступил, промолчав и не сказав нам о болезни. Причина та же самая, по которой я много лет назад не рассказала о том, что случилось со мной. Лучше не быть обузой, так ведь проще для всех – ни о чем не знать. Однако пришло время, и теперь все обо всем узнали.

Кит прижимает ладони к вискам.

– Все это у меня в голове не укладывается. – Она с фанатично горящими глазами оглядывается на нас. – Может, у кого-то еще есть тайны, которые от меня скрывают? Давайте, не стесняйтесь! Лучше уж выкладывайте сейчас. А то я не знаю, что сделаю.

В палате воцаряется молчание. Даже какой-то тикающий прибор смолкает. В повисшей тишине вдруг становится слышен тихий, подавляемый плач. Все мы поворачиваем головы к Авроре. Она снова сидит на стуле, подтянув колени к груди. С ее лица ушли все краски.

– Что такое? – спрашивает Кит, высоко вскидывая брови.

Аврора беспомощно глядит на Сиенну. Между ними происходит странный безмолвный диалог, и у меня по спине бегут мурашки.

– Скажи ей, – скулит Аврора.

У Сиенны на лице страх, тревога. Она едва заметно отрицательно качает головой.

– Что мне надо сказать? – Кит выпрямляется, голос у нее звенит, она на грани паники.

Девочки снова смотрят друг на друга. Довольно долго они молчат – вообще-то, не слышно даже вздохов. Наконец, Аврора низко опускает голову и начинает шумно, прерывисто дышать.

– Это была я, – тихо мямлит она, тыкаясь подбородком в свою блузку.

– Что? – недоумевает Кит.

– Я, – повторяет девочка. – Это я сделала.

– Аврора, прекрати, – рявкает Сиенна. – Не говори ничего.

Медленно, как во сне, Кит поворачивается так, чтобы видеть лица обеих дочерей.

– О чем вы говорите? – Она бросается к Авроре. – Что ты натворила? – Она хватает девочку на плечи. – Что ты сделала?

Аврора выставляет вперед ладони, загораживается ими, как щитом. Она рыдает уже во весь голос.

– Я не нарочно! Я прочитала письма, и мне стало так мерзко, я просто хотела ее защитить!

У Кит отвисает челюсть. Я так поражена, что вынуждена сесть. О чем говорит Аврора?

– Кого защитить? – спрашивает Кит. Она бросает взгляд на Сиенну, потом снова возвращается к Авроре и обратно. – Аврора знала, что всю переписку Лолиты написала ты? – Обе девочки молчат и никак не реагируют. Кит продолжает: – Но в таком случае почему ты вдруг почувствовала желание защитить Сиенну? Ты не хотела, чтобы кто-то узнал? Или думала, что Грег собирается ее обидеть?

Все, что я могу разглядеть, – это пышные волосы на опущенной голове Авроры. Девочку бьет дрожь.

– Нет.

– Что – нет? – раздраженно уже не кричит, а визжит Кит. Ничего не понимая, она обращается к Сиенне. – О чем она говорит?

Но Сиенна неподвижно замерла в своем кресле.

– Сиенна не писала все те имейлы, – лепечет Аврора, уткнувшись себе в грудь. Ее голос звучит одновременно зло и безгранично устало.

Мы только и делаем, что крутим головами, переводя взгляд с одной девчонки на другую. Сиенна прячет лицо в ладонях, ее длинные изящные ноги элегантно скрещены в лодыжках. Хотя ее лицо от меня закрыто, я могу безошибочно сказать, что ей сейчас мучительно стыдно. Стыд прямо-таки сочится из всех ее пор, как некогда сочился из моих. И тут я вспоминаю, что сказала мне Сиенна после похорон Грега, объясняя, почему повздорила с сестрой. «Она злится из-за парня, на которого я запала… ерунда это все».

Я холодею.

Медленно поворачиваюсь к Авроре.

– Ты решила, что переписка между Грегом и Сиенной настоящая.

Аврора совсем съежилась, но проходит несколько мучительных секунд, и она кивает.

– Я… я один раз видела. Он трогал ее… неприлично. А она не дала ему по руке и не убежала. – Аврора смотрит на сестру со страхом и укором.

– Это правда? – выдыхает Кит.

Сиенна отнимает руки. Ее лицо – застывшая трагическая маска.

– Я не могла, – шепчет она. – Я не могла ему отказать.

Кит замирает неподвижно.

– Так те письма в самом деле были от него? Ты не писала за обоих? Эти письма… настоящие?

Глаза Сиенны на миг обращаются к матери, но тут же опускаются.

– Я больше так не могу. – Она вскакивает и выбегает из палаты.

46

Кит

Суббота, 6 мая 2017

В первое мгновение все слишком ошеломлены, чтобы двигаться. Опомнившись, я вскакиваю на ноги и хочу броситься следом за дочерью. Меня ловит за руку Уилла.

– Подожди. Дай ей время… прийти в себя.

– Прийти в себя? – Не отдавая себе отчета, я несколько раз провожу пальцами по лицу. Сердце неистово бьется, перед глазами все застилающая пелена. – Что она нам только что сказала? Вроде призналась в чем-то? Но в чем?

Уилла часто-часто моргает. На глазах у нее слезы.

– Я… я не знаю.

Я подхожу к двери, берусь за ручку – и отпускаю. Хожу по палате. Решившись, отворяю дверь и выглядываю в коридор. Там пусто.

Возможно ли, что у Грега что-то было с моей дочерью? Но потом я вспоминаю его переписку с Лолитой – поначалу легкую, веселую, как будто этот флирт забавлял ее. Значит, Сиенна ему отвечала взаимностью. Сиенна в него влюбилась. Влюбилась в моего мужа. Точно так же, как я сама.

Потом я вспоминаю, как изменился характер переписки. Грег писал все напористее, агрессивно, непристойно. Все отвратительные воображаемые сцены, которые он описывал. Все эти разговоры о сексе. Во рту становится горько от желчи. Дойдя до туалета, я нагибаюсь над раковиной, и меня рвет.

Придя в себя, я полощу рот, вытираю губы, глаза. В папиной палате тихо. Уилла сидит в кресле, невидящим взглядом уставившись в белую стену. В углу тихо плачет Аврора. Я поворачиваюсь к ней, осознав, наконец, в чем именно она призналась. А я, подавленная чудовищной историей Сиенны, чуть было не пропустила это признание мимо ушей.

– Детка, – шепчу я. Но не могу заставить себя подойти ближе. Кажется даже, я боюсь до нее дотронуться. – Аврора. Что случилось в ту ночь?

Она трясет головой.

– Я… не могу.

– Ты должна мне сказать. Расскажи мне все, пока не стало хуже.

Вскинув голову, она смотрит на меня с ужасом.

– Как это – хуже?

Неужели она не понимает, не отдает себе отчет в том, что может произойти? Вокруг нас кругами ходит полиция. Под подозрение попадут все, чьих отпечатков нет в их базе. Они могут даже начать с Авроры, потому что в ту ночь она ночевала у соседей, совсем рядом с домом. Черт, я ведь тогда так перепугалась, решив, что она дома.

А дочь и была дома, как я теперь понимаю. Пусть и не все время. И это она, как я полагаю, спрятала в гараже нож, надеясь изо всех сил, что его там не найдут.

В мыслях я снова уношусь туда, пытаясь представить, что между ними произошло. Аврора, должно быть, вернулась и открыла своим ключом – этим объясняется отсутствие следов взлома. А потом… что? Она обнаружила Грега на кухне? Бросилась на него с ножом в слепой ярости из-за того, что он сделал с Сиенной? Нет, я не могу поверить в такое. У Авроры случаются приступы скверного настроения, но она не идиотка.

Я снова обращаюсь к ней.

– Что случилось в ту ночь?

Аврора вытирает заплаканные глаза. Я вижу, что разговор доставляет ей боль.

– Мы… сильно поругались.

– Из-за чего?

– Из-за имейлов. – Она вздыхает. – Я знала, что это он писал Сиенне. И мне было… – У нее снова катятся по щекам слезы. – Это мерзко, мам.

Я киваю. У меня перехватывает горло, так сильно, что я не могу глотать.

– А что потом? – спрашиваю я ласково, справившись с собой.

Она меняется в лице, и у меня внутри что-то надламывается. Не так уж трудно догадаться, что было потом – теперь, когда у нас есть все фрагменты головоломки.

– Я сказала ему, что он отвратительный, – шепчет Аврора. – Что я заставлю его за все заплатить. И чтобы он не смел трогать Сиенну. А потом… – Она переводит дух. – Он как будто с ума сошел. Сорвался. Кричал, что ничего не было. А потом стал называть и меня всякими такими словами, пошел на меня… я не знала, что делать.

– Тебе было страшно. И ты защищалась.

Аврора смотрит на меня с мольбой, круглыми глазами, губы дрожат, она вся сжалась в маленький комочек. Она еще совсем ребенок, вспоминаю я. Намного моложе, чем была я, когда встретила Мартина. Моложе, чем Уилла, когда ее изнасиловали. Еще совсем невинная девочка.

– Я не хочу в тюрьму, – вдруг шепчет Аврора. – Пожалуйста, мамочка. Я боюсь.

Я чувствую, что вся моя жизнь разваливается на куски, от нее ничего не остается. Что нам теперь делать? Что я вообще могу ей сказать? Это самый ужасный поворот, хуже и быть не могло. Никакого урока из него не вынесешь. А приговор – любой – разве может он быть справедливым? Случилось нечто страшное, ужасающее, то, чего я не могу до конца осознать… Это был импульсивный поступок испуганного ребенка. И теперь моя доченька, моя девочка пропала навсегда. Одно дело, если в тюрьме оказалась бы я, но совершенно другое, если это одна из моих дочерей. Я не могу, не должна допустить, чтобы такое случилось.

– Я пойду за тебя, – хриплым шепотом говорю я ей. – Скажу, что я это сделала. Тем более, в полиции так и думают. Все с удовольствием поверят.

Уилла хмурится.

– Но на ноже не твои отпечатки. Должен быть другой выход.

Во мне закипает раздражение. Да кто здесь станет обращать внимание, что в версии концы с концами не сходятся? Им лишь бы закрыть дело, всех это устроит. А мне нужно спасти дочь.

– Нет. Это единственный выход.

– Я возьму вину на себя.

Отец немного приподнимается в постели и смотрит прямо на нас. Меня передергивает, словно судорогой, – последние несколько часов папа находился словно в забытьи, я и не думала, что он нас слышит. Но сейчас он смотрит на нас, и взгляд у него ясный, совершенно осмысленный. Лицо даже не такое бледное, к нему вернулись краски.

– Я возьму вину на себя, – повторяет папа. – Скажу, что это сделал я.

Я не понимаю.

– Ты?

– Ты же слышала, что сказал врач. Мне осталось совсем немного.

– Но… – Уилла потрясена. – Нет, папа. Нет.

– Не нужно, – перебиваю я сестру. – Даже не думай. Это нелепо.

– Меня не посадят. – Он с трудом дышит, задыхается. – Я умираю, девочки. Какая уж тут тюрьма?

Как ни странно, у папы почти озорной вид, когда он говорит это. Я не нахожусь, что сказать.

– Нет, папа, – я мотаю головой. – Я не дам тебе взять на себя убийство, которого ты не совершал. Это абсурд.

– Это разрушит твою репутацию, – подает голос и Уилла.

Он только отмахивается, но в его голосе внезапно звучит раскаяние.

– Что это за отец, если он не знает, что с его дочерью случилось нечто ужасное? Что с его внучками что-то происходит? Вы – моя репутация.

– Папа, – Уилла закрывает глаза, – прекрати.

– Это правда. Много лет Олдрич был для меня важнее всего, и из-за этого я упустил из виду собственных детей, не заботился об их безопасности. – Он садится немного повыше и продолжает: – Позвольте мне сделать хотя бы это. Позаботиться, защитить вас. Это меньшее, что я могу для вас сделать.

Аврора тоненько вскрикивает. Уилла смотрит на меня, как бы спрашивая: как нам его остановить? По щекам у меня текут и текут слезы. У папы умиротворенный вид – он, кажется, доволен принятым решением. Все произошло слишком быстро – мы только что узнали о скором прощании, а теперь вот – о жертве, которую он готов принести ради нас.

Подойдя к Авроре, кладу руку ей на плечо. Я очень боюсь и не хочу преждевременно ее обнадеживать, ведь еще даже неизвестно, сработает ли папин план. Меня раздирают противоречивые чувства, я не знаю, что делать, позволять ли ему проходить через все это. Дрожа всем телом, Автора прижимается ко мне. В тюрьму она, возможно, не попадет, но ей предстоит жить с этим до конца жизни – так же, как Уилле с воспоминаниями об изнасиловании.

А это наказание, как мне кажется, стоит любой тюрьмы.

Эпилог

47

Лора

Пятница, 12 мая 2017

Утро Дня матери выдалось такое теплое, солнечное и радостное – просто прелесть. В последний День матери – он примерно пришелся на середину моей беременности – я, проснувшись, увидела, что все занесено снегом. Шесть дюймов снега! Мы с Олли все равно отправились на пикник, как планировали. Расчистили лопатами пятачок на газоне у Консерватории Фиппса[13], пили сидр, удерживая стаканы замерзшими пальцами, и снежинки бесшумно падали на мой уже заметный животик. Мы оба были счастливы и почти не обращали внимания на погоду.

М-да. Если честно, вряд ли это правда. Не были мы счастливы. Я тряслась от страха. А Олли тихо, не подавая виду, злился.

Но сегодня другое дело – сегодня мой первый официальный День матери как настоящей мамочки. И сейчас, садясь в машину и слушая, как Фредди на заднем сиденье пытается схватить висящую перед ним игрушку, я чувствую, что мой мир наполнен светом и жизнью. Я ценю полученный дар. И понимаю, что, если бы все сложилось по-другому, у меня вообще не было бы сына. А меня самой могло не быть среди живых.

Тот день, когда полиция остановила меня на шоссе, до сих пор продолжает сниться мне в кошмарах. Копы усадили меня в свою машину, а Фредди унесли в другую, которая ехала за нами следом. Я умоляла позволить мне ехать с ним, но они не слушали. Всю поездку меня трясло от ужаса и душевной боли. Я чувствовала, что Фредди там плачет, его крик тысячью острых игл впивался мне в кожу. А еще я была в ярости. Какой врач мог осмелиться подписать эту фальшивку, заключение о том, что я представляю опасность для своего ребенка? Долго ли Олли вынашивал эти планы и готовил такой выпад против меня? Что, если он оформит единоличную опеку над моим сыном? Вот что в тот момент пугало меня больше всего – мой ребенок может остаться один на один с человеком, который способен убить.

Возвращение в Питтсбург было настоящей пыткой. Наконец, мы добрались до отделения в Блу Хилл, меня отвели в тесную комнатку для допросов и велели ждать. Я изо всех сил напрягала слух, пытаясь расслышать плач Фредди, но стояла могильная тишина. Когда в комнату зашел полицейский узнать, не принести ли мне попить, я бросилась к нему с мольбами. Я еще кормлю ребенка грудью, объясняла я. Ему нужно поменять памперс. Он напуган, оставшись без меня.

Но никто меня не слушал. Я сходила с ума от тревоги, это была настоящая паранойя. Сначала я ждала, что ко мне вот-вот придут с извинениями в ошибке, но вскоре накрутила себя так, что уже не верила, что когда-нибудь увижу Фредди. И все это сделал Олли, чтобы разрушить мою жизнь. Я плакала в голос, навзрыд, но ко мне никто не заходил.

Прошли, казалось часы, и вдруг дверь распахнулась. Сжавшись в комок, я ждала, что на меня снова наденут наручники и отправят или в тюрьму, или в психиатрическую больницу. Приподняв голову, я увидела двух женщин – одну в форме, другую в штатском. Одна из них держала на руках моего ребенка. Не то всхлипнув, не то проблеяв что-то от радости и облегчения, я вскочила и протянула руки к своему сыну.

– Мы приносим вам свои извинения, – с искренним сожалением в голосе произнесла женщина в полицейской форме, передавая мне Фредди. – Миссис Апатреа, нам очень, очень жаль, что мы заставили вас пройти через это.

Я не стала спрашивать, как они поняли и что произошло. Мне было не до этого. Я прижала к себе рыдающего, но счастливого Фредди. Выждав минуту, сотрудница полиции сказала, что Олли задержан за нападение. Но тогда я не стала вникать и только позже узнала, что же на самом деле случилось с мужем.

Мой телефон звонит, отвлекая от воспоминаний. Я поспешно заглушаю его, чтобы не разбудить угомонившегося ребенка, и смотрю на экран. Это напоминание о предстоящей завтра встрече: «Олли, адвокатская контора». Мы встречаемся на нейтральной территории, чтобы подписать документы о разводе. Это было не так уж трудно: Олли уволили из полиции почти сразу после выходки с Уиллой Мэннинг. Я тоже подала против него иски – один по обвинению в домашнем насилии, другой за предоставление ложной информации в службу опеки и попечительства и в полицию штата. Не думаю, что ему удастся снова продвинуться по служебной лестнице. Домой я его больше не пустила. Говорят, он живет у своей матери на другом конце города. Регулярно звонит мне, умоляет принять его обратно. Твердит, что он ошибся, что он один во всем виноват, и добавляет, что простил меня за то, что у меня было с Грегом. Говорит, что скучает по Фредди. По-прежнему считает его своим ребенком.

Странно, но эти звонки трогают какие-то струны в моей душе. Но потом я вспоминаю наши последние дни вместе. Как мне было страшно. И его предательство – я была на сто процентов уверена в Олли, в том, что, несмотря на всю свою горячность и вспыльчивость, никогда, ни за что он так со мной не поступил бы. Эта внезапная перемена в нем, этот переворот – пусть и спровоцированный моей изменой – лишил меня веры. Теперь я не верю почти никому. И поэтому ни за что не разрешу Олли вернуться.

Все это я подробно объяснила следователям и новому психотерапевту. Они сказали, что я могу оформить предписание, запрещающее Олли даже приближаться ко мне и, разумеется, к Фредди. Но я хорошо понимаю, что все это ненадежно. Того, кто решил нарушить запрет, вряд ли что-то остановит.

Вот именно поэтому я подумала-подумала и разработала план.

Я включаю радио, чтобы послушать новости перед тем, как поставить колыбельные песенки – я скачала их для Фредди. Нахожу местную станцию, там как раз заканчивается прогноз погоды. Следом за ним объявляют новый сюжет: «Президент Олдричского университета, признавшийся в убийстве зятя, умер на семидесятом году жизни».

Внезапно у меня перехватывает дыхание. Я делаю погромче.

– Альфред Мэннинг, президент Олдричского университета и убийца Грега Страссера, умер от осложнений рака поджелудочной железы, – звучит голос. – Мэннинг втайне от родных проходил лечение в одном из отделений больницы Аллегейни, в тридцати милях от города. Его состояние резко ухудшилось вскоре после того, как в доме его дочери обнаружили орудие убийства. Альфред Мэннинг потерял сознание, и ему была оказана медицинская помощь. Придя в себя, он полностью признал свою вину. Покойный мистер Мэннинг оставил о себе память, запятнанную не только убийством собственного зятя, но и грандиозными скандалами в его университете в результате знаменитой хакерской атаки.

Меня охватывает волна сочувствия. Я не была знакома с мистером Мэннингом, знала только, что он тесть Грега Страссера. Но по тем интервью с ним, которые я видела, он всегда казался мне приятным человеком. Сдержанным, деликатным. Помню, я читала, как он в одночасье лишился жены и как трудно ему пришлось тогда. Но, как я понимаю теперь, внешность может быть обманчивой.

Я оглядываюсь назад, на Фредди в детском сиденье.

– Ну, хватит об этом.

И в следующую минуту мы слушаем «Бее-бее, черная овечка», его любимую. В окна льются солнечные лучи. По старым кирпичным улицам мы едем в парк. Я буду скучать по этому району, думаю я, скользя глазами по красивым старинным домам. Я вообще буду скучать по Питтсбургу.

Но время уже почти подошло, и я готова. Завтра вечером от фирмы «Сам себе перевозчик» доставят прицеп к моему внедорожнику. В прицеп поместится кое-какая мебель, самая простая – кроватка Фредди, моя кровать, стол. Так я и поеду, как черепаха, везущая дом на себе, куда бы ни отправилась. Потому что я пока не решила, куда мы поедем. Куда-нибудь, где нас будет не так просто разыскать. Я уже нашла людей, через которых можно подать документы на изменение имени, причем онлайн, чтобы потом никто не смог это отследить. Когда твоя жизнь оказывается под угрозой, начинает казаться, что мир теряет очертания. Делаешь то, что вынуждена делать. То, что раньше казалось фантастикой, внезапно выходит само собой. И это – одна из таких вещей.

– Бее! – выкрикивает Фредди со своего места, и я расплываюсь в улыбке.

– Бее! – вторю я, крутя баранку. – Сегодня у нас с тобой будет столько всего интересного, ух! Парк… птички… но сначала ненадолго заедем в одно место, ладно?

В Блу Хилл мне приходится включить GPS. Хотя я здесь работала, но почти не разъезжала по улицам городка. Минуя больницу, я даже не смотрю в ее сторону. Сообщать о том, что я уволилась, мне придется по телефону, но это меня мало волнует – там не осталось ни одного человека, с кем хотелось бы попрощаться лично. Едем дальше – мимо музея, где проходил тот благотворительный бал. Кажется, это было миллион лет назад. Я пытаюсь вспомнить ужас, одолевавший меня в ту ночь. Все, с чем я тогда пыталась справиться. Что теперь об этом думать, когда все так переменилось.

Я выезжаю на улицу с хорошо знакомым названием – Хейзел-лейн. На повороте меня останавливает красный сигнал светофора, и, пока я жду, замечаю впереди дом Грега и Кит. Полицейские сняли ленту, запрещавшую входить. Я слышала, что Кит сюда вернулась, но поговаривают, что оставаться в этом доме она не собирается. Впрочем, в окнах горит свет, значит, сейчас она там. Я барабаню пальцами по рулю. Отважусь ли?

Мне кажется, я должна поговорить с Кит. Объяснить все, попросить прощения. Или просто, без слов, показать ей Фредди: вот. Что-то вроде признания. Но я совсем не уверена, что Кит хотела бы этой встречи. Я знаю, что ей уже известно про нас с Грегом – детектив Рердон рассказал, что ее сестра, Уилла, обвинила Олли в убийстве Грега, потому что догадалась, от кого у меня ребенок. Но ко мне она не обратилась. Я, пожалуй, тоже не стала бы на ее месте.

Возможно, лучше оставить все как есть. А потом, когда пройдут годы, я, может быть, разыщу ее, ради Фредди.

Загорается зеленый свет, и я продолжаю путь.

GPS велит повернуть направо, потом налево, и вот уже я еду вниз по холму, мимо череды видавших виды жилых домов, в тени естественно-научного корпуса Олдричского университета. Без труда найдя место для парковки, я вынимаю Фредди из его креслица.

– Это быстро, всего минуточка, – бормочу я.

Вот и нужный адрес – здание без лифта. Из темных коридоров на первом этаже несется музыка. На третьем этаже – его этаже – пахнет пивом, как будто ночью здесь была гулянка. Прежде чем нажать дверной звонок, я сверяюсь с часами – не слишком ли рано?

Но, раз уж пришла, надо довести дело до конца. Раздается звонок – одна нота чистая, вторая звучит фальшиво. Мне приходится подождать, но через некоторое время раздаются шаги, брякают засовы, и дверь распахивается. Увидев меня, Гриффин Маккейб морщит лоб.

– Здрасьте, – неуверенно здоровается он.

– Это… я. – Я вдруг понимаю, что совсем не обдумала, что буду говорить. – Лора. Та женщина, которая… которую вы…

У него округляются глаза. Он переводит глаза с меня на ребенка и обратно.

– Точно, – говорит Гриффин, узнавая. Я вижу ту же искреннюю улыбку, полный надежды и дарящий надежду свет в глазах. Сейчас, днем, он кажется и моложе, и в то же время старше, мудрее. Оглянувшись через плечо, он снова глядит на меня. – А как вы здесь оказались?

– Я не собираюсь входить, и вообще я на секунду, – торопливо начинаю я. – Я просто… оказалась неподалеку. И хотела сказать спасибо. Тогда я не успела поблагодарить.

Он машет рукой, мол, ерунда, зачем это, но я-то знаю, что нужно. Открываю рот, чтобы все-все ему рассказать – почему я стояла в ту ночь на берегу, как мне было тяжело и стыдно и не было даже проблеска надежды. Но, постояв молча, закрываю рот. История моих страданий – всего лишь одна в целом море других, похожих. Да и не стоит, наверное, лишний раз ворошить прошлое.

– Да ладно, не за что, – нарушает Гриффин неловкую паузу. И вдруг спрашивает: – Ну, и как оно все?

В последующие годы я и сама не раз буду задавать себе этот вопрос. Порой все будет складываться не лучшим образом. Иногда я буду чувствовать то же отчаяние, что тогда на мосту, когда казалось, что самое простое – покончить со всем этим раз и навсегда. Эти ощущения будут преследовать меня, они никогда не исчезнут до конца, так и останутся тоненькой пленкой на коже. Но я с этим справлюсь. Должна справиться. Крепче обняв Фредди, я прижимаюсь к нему щекой.

– Стараюсь, – отвечаю я Гриффину.

48

Райна

14 августа 2017

С тех пор, как я съехала из кампуса и перебралась в унылую квартирку, в которой кроме меня живут еще четверо, я зарабатываю на жизнь тем, что готовлю кофе в кофейне. Живу в пригороде, так что добираться до любого места стало дольше. Оставив, наконец, позади туннель и мост, мы проезжаем мимо исторического музея, арт-центра и колоссальный библиотеки Олдричского университета (в которой за мной до сих пор числятся несданные книги). Перед своей остановкой я нажимаю на кнопку, чтобы выйти. Автобус, пыхтя, останавливается, и я сбегаю по ступенькам. Опаздываю. И вообще, я даже не уверена, что все это взаправду. Не удивлюсь, если окажется, что я притащилась сюда впустую.

Бухгалтерия нисколько не изменилась с тех пор, как я приходила сюда в последний раз. Те же олдричские флаги, красные с золотом, та же тяжелая дверь и те же самые тетки за письменными столами. Я оглядываюсь, чувствуя, как тревожно сосет в груди. Ее до сих пор нет. Значит, это розыгрыш. Конечно, розыгрыш – никаких сомнений. Надо было сразу догадаться, еще на той неделе, когда от нее пришло письмецо по электронной почте. Нужно заняться делом, начать хлопотать о стипендии или, может, подать документы в другой университет, подешевле, или еще раз поговорить с родителями – вдруг у них припрятаны еще какие-то деньжата под матрасом. Мы с ними снова общаемся, немного. История с тем типом, Патриком, меня основательно встряхнула, так что мозги встали на место. До меня дошло, что родители, хоть и невежественные провинциалы, люди, в общем, неплохие. Не такие, как семейка Алексис. И жизнь у меня не такая несчастная, как у Алексис.

Но так или иначе, надо шевелить мозгами и готовиться к следующему семестру, не оплаченному Грегом Страссером, а я занимаюсь ерундой, химерами, которые могут закончиться только унижением. Взяв сумку, я решительно направляюсь к двери, но тут она распахивается, и кто-то входит. Мы чуть не сталкиваемся. Я отскакиваю в сторону, у меня перехватывает дыхание.

Стоя у двери, Линнифер Годфри смотрит на меня оценивающе.

– Ты куда-то собралась, Райна?

Я прижимаю руку к горлу.

– Нет, я просто боялась, что опоздала и…

– И что я не появлюсь?

Ну, если честно, то да, вертится у меня на языке, а Линн подходит к первому свободному окошку. Только представьте, Линн впервые написала мне после того, как случилась вся эта кошмарная катастрофа. Подозреваю, что она разыскала секретный почтовый ящик своего муженька, в котором он договаривался о своих свиданиях и секс-развлечениях. Через него она вышла на Алексис, а уж та слила ей мои контакты. Уж не сомневайтесь, она долго меня допрашивала, что у нас было той ночью с Патриком, и видел ли нас кто-нибудь еще, и часто ли, по моему мнению, он проделывал такое с другими – правда, спросила и том, как я себя чувствую после того, что он со мной сделал.

Я тогда отвечала ей честно на все вопросы. Даже рассказала о нашем договоре с Грегом Страссером, и это, как ни странно, вроде как сломало лед между нами. Я призналась, что мечтаю только об одном – вернуться в универ и продолжать учебу. Просто так сказала, без всякой задней мысли. На этом месте Линн просто бросила трубку, не попрощавшись. Я уже решила, что с этим все и я никогда больше о ней не услышу. Но спустя несколько месяцев она вдруг снова позвонила. Сказала, что много думала и приняла решение оплачивать мое обучение. Услышав такое, я чуть не упала с дивана.

– Чем я могу вам помочь? – спрашивает усталая женщина за стеклом, глядя на нас с Линн.

Линн присаживается к столу и объясняет, что намерена открыть счет, с которого бы снимались средства до конца моего обучения. Женщина протягивает ей нужный бланк, и Линн вооружается ручкой. Она поднимает на меня глаза.

– Напомни, как твоя фамилия?

– Х-Хэммонд, – заикаясь, подсказываю я.

– Дата рождения? – Но тут же закатывает глаза. – Вот здесь. Заполняй сама.

Линн выпрямляет спину. Смотрит перед собой. Я вписываю в бланк все личные данные: номер студенческого билета и социального страхования, адрес, по которому я сейчас проживаю, и так далее. Внизу Линн проставляет код маршрутизации и номер счета стипендиата для автоматических отчислений.

Она проталкивает заполненную форму в окошко, и сотрудница по другую сторону стекла начинает вводить данные в компьютер. Надев темные очки, Линн поднимается, собираясь выйти на улицу.

– Линн, – окликаю я ее, внезапно охрипнув.

Линн смотрит на меня холодно. Кажется, даже неприязненно – это-то я как раз понимаю, за что ей меня любить? Я сглатываю.

– Я не могу понять, почему вы это делаете. Вы же знаете, я бы и так никому ничего не сказала.

Разоблачить Патрика Годфри означало бы разоблачить и себя. Мне казалось, Линн должна это понимать. После всего, что мне пришлось пережить, я все же не махнула на себя рукой. Нельзя этого делать.

Чопорно, с отсутствующим выражением лица, Линн захлопывает сумку.

– Я делаю это потому, что моего мужа это привело бы в ярость.

Я растерянно хлопаю глазами.

– Он не хочет вспоминать о той ночи. Это мой способ сделать ее незабываемой.

Я кладу ногу на ногу, потом снимаю. Не уверена, что мне нравится быть пешкой в чьей-то игре. Это делает мою позицию уязвимой – типа, Линн может передумать и отобрать свой подарок, когда ей надоест мучить Патрика.

Но ее лицо смягчается.

– И еще… ты напомнила мне, какой я была в этом возрасте. Я в молодости тоже делала странные вещи ради денег. А мама мне не сказать чтоб помогала. Но я не хочу, чтобы ты и дальше этим занималась. Потому что, ну слушайте, это ужас какой-то. Тебя убить могли.

Я опускаю голову все ниже. Тот дом и спальня не выходят у меня из головы. Все могло быть еще хуже, гораздо хуже. Больше никогда не ввяжусь ни во что подобное. Хотелось бы мне сказать, что мы помирились с Алексис, но это не так. С той ночи мы с ней не разговаривали. Я все равно часто ее вспоминаю. Интересно, думает ли она обо мне? И увидимся ли мы когда-нибудь? Иногда мне кажется, что она мелькает среди студентов в кампусе… Пока не вспоминаю: она же никогда здесь не училась.

В отличие от Сиенны. И я изо всех сил старалась стать хорошей жилеткой, в которую она может поплакать. Не скажу, что я спокойно отнеслась к новостям об Альфреде. Вот уж никогда, никогда бы не подумала, что старикан на такое способен. На самом деле, что-то в этой истории кажется мне немного подозрительным – чтобы человек, умирающий от рака, справился с таким живчиком, как Грег Страссер? Но кто-кто, а я не собираюсь задавать лишних вопросов. Старая Райна, возможно, сунула бы любопытный нос и попыталась раскопать, что и как, – возможно, пошантажировала бы Сиенну, – но я стала другой. Кажется, Грег был прав: я и впрямь стараюсь стать лучше.

– Все готово. – Служащая протягивает Линн квитанцию. – Хорошего дня.

Сложив квитанцию, Линн убирает ее в наружный кармашек сумки. Мы обе идем к выходу.

– Будь осторожнее, окей? – говорит мне Линн. – Ты неглупа. Я вижу. И из тебя может выйти толк. Так что, пожалуй, дело и в этом тоже. Считай, что я делаю инвестицию в будущее. Может, однажды это окупится.

Удачное вложение – до того, как ты стала известной. Как тебе такой поворот?

– К-конечно. – Значит, это не подачка из жалости. Она считает, что у меня есть будущее. Она уверена, что мое место здесь, в Олдриче. Может, она верит в меня даже больше, чем Грег.

– В общем, – Линн смотрит на запястье и вздергивает подбородок, – мне пора, опаздываю. – Она похлопывает меня по плечу, но тут же, как будто опомнившись, отдергивает свою руку. – Будь к себе добрее, Райна. И помни, я всегда наблюдаю.

И все – она открывает дверь и уходит. Я плетусь следом. Высокие каблучки Линн цокают по тротуару.

На меня обрушивается жаркое солнце августа. Мне не показалось? Все это действительно было? Лицо само собой расплывается в улыбке. И только потом я вспоминаю ее последние слова: «Я всегда наблюдаю».

Могу поспорить, это так и есть. Я уверена, что она будет проверять, какие я делаю успехи и держу ли обещание не влезать в неприятности. Но знаете, что я вам скажу? Меня не напрягает, что кто-то наблюдает за моей жизнью. Вот прямо нисколько не напрягает.

49

Линн

15 августа 2017

– А вот и устрицы для мадам и месье. Bon appétit. – Официант ставит на стол перед нами блюдо великолепных американских устриц, после чего незаметно отходит. Я любуюсь красивыми раковинами, попутно незаметно окидываю взглядом зал – не поглядывает ли кто-то еще с завистью и вожделением на наш деликатес. Сама я всегда так делаю – обожаю смотреть, что едят другие. Потом подталкиваю блюдо к Патрику. – Вот, милый. Бери первый. – Я подмигиваю и озорно добавляю: – Ты же знаешь, что говорят об устрицах. Патрик сверлит блюдо глазами, выбирает устрицу и отправляет в рот. Я слежу, как он жует, глотает. Он придвигает блюдо ко мне. Движения немного скованные, он будто деревянный – если так дальше пойдет, придется дома с ним поговорить. Под столом я прижимаюсь к нему ногой. Чувствую, как он напрягается, но потом расслабляется, соглашаясь: пусть все идет, как идет.

Мы у Луи, в моем любимом старом ресторане. Мы стараемся выбираться куда-нибудь не реже раза в месяц. Можно было бы назвать это романтическими вечерами без детей – но лишь потому, что такие супружеские выходы принято так называть. Название очень удобное – бывает, обмолвишься в разговоре с коллегами или подругами, что сегодня у нас с мужем романтический вечер, и все смотрят с одобрением и восхищением, признавая, что у нас с Патриком идеальный брак. Можно брать с нас пример.

Бывать в таких местах, как это, приятно и полезно. Я знакомлюсь с людьми, например с Далией Рут из «Клуба Дьюкейна», в который я заставила Патрика вступить. Она сидит в баре, наискосок от нас. Я машу и, четко артикулируя, одними губами сообщаю, что хотела бы переброситься с ней парой слов. О, сегодня здесь и Фрэнни Уэйтс, член совета Олдричского университета – после того, как Кит уволилась, я заняла ее место и теперь чаще заседаю среди важных шишек. Фрэнни сидит за столиком у окна, с девочкой, по виду дочерью – я беру это на заметку: пора брать сюда и Амелию, она уже достаточно взрослая, надо бы прийти сюда с ней вдвоем. А там – Аннетта Дарлинг, которая живет в одном квартале от нас, а ее девочка учится в одном классе с моей дочкой. Не так давно мы с Патриком выясняли отношения прямо на улице, а Аннетта как раз проезжала мимо. Что она могла подумать?

Я придвигаюсь ближе к Патрику, стараясь выглядеть любящей и довольной. Заметив, что Аннетта на миг повернулась в нашу сторону, я делаю вид, что смеюсь над воображаемой шуткой Патрика. Видишь? У нас все отлично.

Патрик кладет устричную раковину на тарелку и опускает руки на колени.

– Ну как? – Я вся сияю, а моя улыбка брызжет весельем.

– Превосходно.

Он старается не смотреть мне прямо в глаза, а улыбка немного вымученная, но я не думаю, что кто-то обратит на это внимание. Ведь он сидит здесь рядом со мной, фантастически выглядит, мы вместе устраиваем это представление – и мне нет дела до того, какие эмоциональные вихри крутятся в его башке. Собственно, все опять как в старые времена: я снова контролирую каждый его шаг и заставляю поступать в точности так, как хочу я. А он ведет себя тише воды, ниже травы. Мы оба довольны.

Ведь, положа руку на сердце, то, что у меня есть на Патрика, может его погубить. Уже одно то, что я могу сделать его отвратительные привычки достоянием гласности через интернет – сделала же я это с Грегом Страссером. В результате Патрик наверняка лишился бы большинства своих клиентов. Была бы погублена его репутация. Да и вся жизнь. Но дело даже не только в этом. Он, Патрик, обязан мне неизмеримо большим.

В ту ночь, застукав своего супруга в пустой комнате с двумя девочками, я заставила его подробно рассказать мне все, что еще он собирался с ними сделать, во всех отталкивающих подробностях. Дошло дело и до других подобных случаев – к моему ужасу, оказалось, что таких инцидентов было очень, очень много. Тогда, услышав, что он затевал игру в ограбление, я обвинила его в убийстве, но Патрик признался, что у него есть позорное алиби, и клялся, что сможет его подтвердить.

– Ты болен, – сказала я ему. – Нужно показать тебя врачу.

– Я обращался к психотерапевтам, – с несчастным видом ответил мне Патрик. – Все они в один голос твердят, что мне просто нравится фантазировать, представляя себя другим человеком. Пусть даже это дурной человек – взломщик, к примеру, – не страшно. Я просто все никак не наиграюсь. – Он потупился. – Вот почему в прошлом году мы переехали в Питтсбург. Не только из-за бизнеса – я думал, что на новом месте это, возможно, прекратится. – Он шумно перевел дух. – Видишь ли, даже Кит Мэннинг – с ней все тоже было не по-настоящему. Мы рассказывали друг другу выдуманные истории. И я просто кайфовал от этого. Я и не думал о ней как о реальном человеке. Жене, матери. Все это ужасно скучно.

Я смотрела на него, скрестив на груди руки. Он что же, всерьез пытается оправдаться за Кит Мэннинг? Интересно, что бы она подумала, услышав эту его теорию.

– А сегодня – с этими девочками, в этом доме… Послушай, я только пытался обрести над кем-то власть, Линн. Доминировать. Почувствовать себя мужчиной.

Я громко рассмеялась в ответ. Эти слова в сочетании с жалким выражением лица, как у побитого пса, – он реально надеялся, что я его пожалею!

Я готова была выгнать его в ту ночь. Вполне можно было отправить его в какой-нибудь задрипанный мотель, чтобы он прозябал там до конца дней без жены, без подружек, даже без возможности видеть своих детей. Но я ответила ему добром.

– Вот что, я не могу позволить тебе пустить жизнь под откос, – сказала я. – Я в тебя вложилась. И несу ответственность за то, чтобы ты снова встал на ноги.

Как подозрительно смотрел на меня Патрик. Глаза его налились кровью. Щеки обвисли и тряслись, как у собаки.

– Допустим, – пробормотал он недоверчиво. – Но что, если я не захочу вставать на ноги? Что, если я выберу нечто иное?

И снова я скрестила руки на груди.

– Как будто ты когда-нибудь сможешь расстаться со своими детьми.

На его лице мелькнуло странное выражение, и я сразу поняла, о чем он подумал.

– Есть… способы, – тихо пробормотал он. – Я тоже имею права.

– К твоему сведению, я говорю не о нашем браке, Патрик, – я не доставлю тебе такого удовольствия, как развод, я не подарю тебе свободу. Моим детям не пристало жить, разрываясь между двумя домами. Я сейчас имела в виду твою карьеру. Или ты и ее готов бросить с такой же легкостью?

Его глаза сузились, превратившись в две щелки.

– О чем это ты?

Вот когда настала минута моего торжества.

– Знаешь, Патрик, мне всегда казалось удивительным, что ты ни разу не поинтересовался, что за бескорыстный ангел-инвестор помог тебе много лет назад.

Патрик ошеломленно моргнул.

– Ангел-инвестор? – повторил он за мной, как попугай.

– Ты знаешь, о ком я. Человек, пожелавший остаться неизвестным, который инвестировал в твою компанию миллионы, еще до нашей женитьбы. Забавно, что ты ни разу даже не попытался выяснить его имя.

Взгляд у Патрика был непонимающий, как бы затуманенный, но внезапно – может, из-за моей ехидной улыбки, а может, оттого, что я чуть не прыгала от ликования, – в его мозгу что-то прояснилось. Я поняла это по отхлынувшей от щек крови.

– Ты знаешь? – медленно, срывающимся голосом спросил он.

– Конечно, я знаю, – улыбнулась я довольно, как сытая кошка. – Потому что это была я. Помнишь, у меня был маленький бизнес, управление маркетингом? А мою подругу, которая из известной вдруг стала очень известной? Мою клиентку тогда перекупило очень крупное актерское агентство. Я сорвала огромный куш.

Патрик недоверчиво хмыкнул.

– И ты никогда не хотела мне об этом рассказать?

Я пожала плечами.

– Эти деньги я заработала до того, как мы поженились. Мои юристы настаивали на составлении брачного контракта, но я не хотела тебя унижать. Тем более, что я вложила порядочную часть тех денег в твою компанию. Правда, позаботилась и о том, чтобы пятьдесят один процент акций этой твоей компании принадлежал мне. Надо ли объяснять, что это значит? Фактически я контролирую твой бизнес. Могу тебя уволить, когда захочу. Но пока не хочу, мне удобнее, чтобы ты продолжал занимать свое место.

Патрик так и сидел с глуповато открытым ртом. Надо заметить, выглядело это не очень привлекательно.

– Я готова дать тебе еще один шанс, возможность немного прийти в себя, – продолжила я. – И искренне надеюсь, что если ты меня внимательно слушал, то обязательно постараешься исправиться.

Осев в своем кресле как мешок, Патрик безучастно уставился в стену перед собой. Меня не удивляет, что он оказался таким слепцом, – мой муж никогда не старался вглядываться в людей, узнавать их получше, разбираться в том, что может скрывать каждый из них. Я наблюдала, как он озирается, блуждает взглядом по нашему большому, красивому дому, понимая, что все, что, как он считал, было построено им, на самом-то деле мое. Без меня он был ничто, пустое место. И я легко могу снова сделать его пустым местом. В два счета.

Я утешила его, сказав, что не потребую многого. Все, что мне нужно, это делать вид, притворяться. Иногда выходить вместе на люди. Регулярно публиковать счастливые посты в соцсетях. Время с семьей. Секс – иногда. Я даже готова потакать его идиотским фантазиям со взломщиками. Я хочу, чтобы рядом со мной был мужчина. Заботливый отец, подстригающий лужайку по воскресеньям. И все такое, сами понимаете. Мечта.

Все обстоит не так уж плохо. Посмотрите на нас. Обратите внимание на взгляды, которые исподтишка бросают на нас люди. Мы – само совершенство, Патрик и я. Мы еще будет властвовать в этом городишке, на нас будут равняться, нам будут завидовать. А брешей в нашей броне никому не разглядеть. Да никому и в голову не придет, что мы под ней скрываем. Я держу Патрика в узде, слежу, чтобы он хорошо играл свою роль.

Потому что… уважение, белая зависть, хорошая репутация? Над всем этим надо изрядно потрудиться – но поверьте, оно того стоит, ох как стоит.

50

Уилла

17 октября 2017

От наших домов рукой подать до места для серфинга на Венис Бич. Можно бы дойти пешком, но у нас с собой столько оборудования, что доехать проще. В это время суток – только-только восходит солнце, окрашивая небо оттенками розового и оранжевого – общественная парковка почти пуста. Кроме нас здесь только несколько потрепанных джипов и «субару» моих знакомых серферов. Они тоже приехали в надежде оседлать волну-другую до начала трудового дня.

Я стаскиваю с крыши автомобиля наши доски и с грохотом роняю их на асфальт. Схватив свои, Сиенна и Аврора так лихо принимаются натирать их воском, будто всю жизнь только этим и занимались. Их гидрокостюмы пока натянуты только до пояса, длинные волосы успели выгореть на солнце. Да, их уже не отличишь от коренных калифорнийских девчонок. А ведь совсем немного времени прошло.

– А ты, Кит? – обращаюсь я к сестре. – Поплаваешь сегодня?

Но она отрицательно мотает головой. На ней, как всегда, шорты и свитшот.

– Давай, – подзуживаю я. – Водичка – чудо. Гарантирую.

– А на вид холодная, – ворчит Кит, ежась. – И как насчет акул?

– Ну, спасибо, мамуля, вдохновила. – Аврора берет свою доску под мышку.

– Не ворчи на нее, – строго замечаю я Авроре.

Ведь совершенно неважно, отважится ли Кит встать на доску для серфинга, – главное, она здесь, в Калифорнии, со мной.

Мне до сих пор не верится, что Кит с девочками решились и переехали, что теперь они живут в нескольких кварталах от меня, в симпатичном небольшом доме на одном из каналов калифорнийской Венеции. Это так близко, что мы каждый день встречаемся, чтобы выпить кофе, а время от времени, когда хотим, устраиваем по выходным плотный завтрак, переходящий в обед. Меня приглашают на литературные вечера, которые Сиенна пробует устраивать на небольшой площадке в Вест-Голливуде. А Аврору я таскаю на уроки тхэквондо и к психотерапевту. Кит я тоже вожу к психотерапевту и пытаюсь успокаивать ее, когда она ведет машину по городу, лавируя в безумном потоке машин.

В общем и целом, мы снова стали семьей. И подумать только, на пепле какой трагедии и лжи она сумела прорасти.

Сиенна протягивает Кит свой телефон.

– Мам, можешь меня сфоткать? Я хочу послать это Райне.

– Хм, Райна? – Я удивлена. Кит поднимает к глазам камеру и ловит Сиенну в кадр. – А вы с ней до сих пор переписываетесь?

– Иногда. – Сиенна смотрит на меня виновато. – Это странно?

Кит фыркает.

– Немного странно, но бывают вещи и более странные.

Я застегиваю наглухо, до подбородка свой гидрокостюм, напевая под нос. Мне хорошо. Так хорошо я себя не чувствовала уже довольно давно. Трудно поверить сейчас, что в апреле я на полном серьезе ждала ареста. Но, наконец (к тому моменту папа уже несколько дней лежал в больнице, так как оказалось, что его опухоль дала метастазы в другие органы, включая мозг, – а в палате из-за его признания постоянно находился вооруженный охранник), нас с Кит и моим новым адвокатом вызвал офицер Агентства национальной безопасности по имени Каррузерс, крепыш с вечной щетиной на лице. Он как представитель АНБ занимался делом о хакерской атаке.

Каррузерс сказал, что выдвинутые против меня обвинения сняты. Конечно, нехорошо было подавать хакеру Блу идею взлома Олдрича, но официальной сделки не было, я не платила Блу ни гроша, и потому нельзя считать меня ответственной за всех тараканов в его голове. Блу взломал несколько университетов потому, что ему так захотелось. С его стороны это была вендетта, поскольку по ряду причин он имел зуб на образовательные учреждения.

На следующий день, сообщил Каррузерс, в интернете и газетах появятся новости об аресте Блу, но обвинение будет выдвинуто только против него одного. Мое участие – включая причину, по которой я хотела заглянуть в файлы Олдрича – не будет фигурировать в деле. Я осталась на свободе.

И моя студенческая история не была предана огласке.

Я шлепаю по мелководью. Чуть подальше крутятся парни помоложе, при виде подходящих к ним Сиенны и Авроры они расплываются в широких улыбках. Девчонки-серфингистки – самые клевые в мире.

В лицо летят холодные, соленые брызги. Мы доходим до линии прибоя, забираемся на доски и начинаем маневрировать. На меня идет волна, и я пытаюсь оседлать ее, но течение слабовато, так что я сворачиваю на полпути.

Обе девочки дожидаются на песчаной косе. Я сажусь рядом с ними, и Сиенна заглядывает мне в лицо.

– А ты уже видела, что творится в интернете? – нерешительно спрашивает она.

Я сплевываю остатки соленой воды.

– Снова хакеры? – За прошедшие месяцы взлому подверглись десятки предприятий, учреждений, политических кампаний и частные фотоальбомы знаменитостей. Все это было предано огласке. Рухнули новые репутации. Еще больше людей покрыты позором. Недели не проходит, чтобы я не писала об этом в «Источнике». Можно смело называть меня экспертом по хакерским взломам.

Сиенна качает головой.

– Нет, другое. Куча постов на «Фейсбуке». MeToo[14] и вся эта история.

В море пеликан пикирует в воду и взлетает с бьющейся рыбиной в клюве.

– А, да. – Несколько дней назад эти посты начали появляться и в моей ленте «Фейсбука». Мы даже проводили рабочее совещание на эту тему.

– Ты тоже собираешься что-нибудь написать? – негромко спрашивает Аврора.

За время после переезда в Калифорнию девочки окрепли и как-то распрямились. По вечерам, возвращаясь с работы, я часто обнаруживаю их возле моего дома – они горят желанием показать мне свое новое стихотворение или забавный пост в «Инстаграме», или рассказать, что нашли новое кафе с наивкуснейшими соками холодного отжима. Никто не может себе представить, как я переживала, как боялась, что, узнав о моей роли в организации хакерской атаки – пустившей под откос столько судеб, – племянницы знать меня не захотят.

Я смотрю в небо, размышляя над вопросом Авроры. Вода течет сквозь пальцы моей опущенной в воду руки.

– Вообще-то, совершенно нормально, если ты решишь этого не делать, – вступает Сиенна, торопливо, будто извиняясь, что влезла в чужой разговор. – Это твое личное дело, писать об этом или нет.

На нас обрушивается новая волна. Несколько парней справа от нас ловят ее, но я придерживаю доску коленями, чтобы остаться на месте. Аврора и Сиенна знают обо всем, что случилось со мной на той злополучной студенческой вечеринке, – со временем я рассказала им даже больше, чем тогда, в больнице. Хотя сама не знаю, какой в этом смысл. Дело, конечно, не в том, что я хотела вызвать их сочувствие или симпатию. Нет, в глазах племянниц я хочу быть вдохновляющей фигурой, а не трагической. Но слишком уж многим женщинам, как выясняется, пришлось уже оказаться в подобном положении. В чем разница между тем, что случилось со мной, и тем, что пришлось пережить Сиенне? Да почти ни в чем. Моя ситуация, пожалуй, была более жесткой, но нас обеих загнали в угол – и вынуждали молчать.

Сразу же после возвращения в Калифорнию я всерьез занялась собственным лечением – да, я действительно захотела вылечиться. Нашла себе другого психотерапевта. Новое лекарство. Группу поддержки. Снова занялась серфингом. Я стала открываться своей семье – медленно и постепенно, потому что от старых привычек не избавиться в два счета. С Полом я тоже стала более открытой. Он оказался отличный слушателем – терпеливым, добрым, понимающим. Я надеюсь, что теперь у нас с ним что-то получится, тем более что всего через две недели Пол тоже переезжает сюда. Он несколько месяцев намекал мне, что это возможно, но я его удерживала, говоря, что пока мне комфортнее общаться на большом расстоянии – мы встречались пару раз на нейтральной территории, в Чикаго, Миннесоте, проводили вместе длинные выходные. Но потом он подал заявление на работу на одном музыкальном сайте, и… в общем, он приезжает. Я дико нервничаю по этому поводу, но Кит, Аврора и Сиенна дружно меня подбадривают и успокаивают.

Есть вероятность, что у нас ничего не получится, – наверное, это самое плохое, что может из этого выйти. Но, пожалуй, мне хоть раз в жизни стоит посмотреть в будущее с оптимизмом.

Есть и другие новости. После того как стало широко известно о вещах, творившихся в студенческой ассоциации, на Мэрилин О’Лири было заведено уголовное дело, и агенты ФБР выяснили, сколько всего жалоб об изнасилованиях она умудрилась замять – шестнадцать. Это даже больше, чем в свое время сумела раскопать я. Подозреваю, что и это число не вполне точно – наверняка, если я в свое время промолчала, были и другие такие же. Но даже так: шестнадцать. Имена потерпевших не были названы, но у меня все равно такое чувство, что все они мне хорошо знакомы.

Эти девочки словно шепчут мне что-то. Они мне как сестры. Я невольно представляю, как это с ними случилось: в той же пыльной, противной комнате наверху.

Я хотела бы всех их разыскать, но не представляю как. Во взломанной базе информации о них не было. Не оказалось этих данных и в бумагах отца – чему, признаюсь, я невыразимо рада. Даже те девушки, с которыми я связывалась через «Фейсбук», не открывали имен, прикрываясь псевдонимами и выходя с подставных страниц.

Но недавно возникло движение #MeToo. До сих пор я успевала просматривать все новые появляющиеся публикации, хотя их число растет очень быстро. Это удивительно разные истории, от самых настоящих изнасилований до случая, когда мужчина испугал в самолете девочку, положив руку ей на бедро (и испортил радость от поездки на каникулы в тропический рай, которую она предвкушала). Но объединяло все рассказы одно: то же, что стучало тогда у меня в мозгу, что въелось в каждую из нас: Ничего не предпринимай. Ничего не рассказывай. Это не имеет значения.

Ужасно, но это служило утешением. Не хочу быть членом этого клуба, но вот, оказывается, сколько нас. Я восхищалась мужеством женщин, которые описывали свои личные истории в «Твиттере» или на «Фейсбуке».

А количество откликов и искренность поддержки ошеломляли.

– Вообще-то, я уже кое-что написала, – признаюсь я сейчас.

Сиенна моргает, и с ее ресниц срываются капли воды.

– Серьезно? Пост на «Фейсбуке»?

– Нет, это эссе. Я хочу отправить его знакомому редактору. Если ей понравится, она опубликует его на своем сайте. Но дело в том, что… – я делаю глубокий вдох, – там сказано про все. В том числе и про студенческую ассоциацию в университете. Я там даже рассказываю, как приложила руку к хакерской атаке. Сначала я хотела сделать его анонимным, без щекотливых подробностей, но… в общем… – я развожу руками. – Или все, или ничего!

– Ух ты, – мягко произносит Аврора.

– Ты молодец, здорово, – Сиенна одобрительно кивает, и в ее глазах я вижу гордость за меня. Это хорошо. Так и должно быть.

Растет волна, и я рада возможности поднять палец, что означает: Погодите, эта моя.

Я с трудом выгребаю, а потом, улучив момент, быстро скатываюсь вниз по волне. Выпрямляюсь, восстанавливаю равновесие и переношу вес на отставленную назад ногу. Да. Как же это классно, как жизнеутверждающе. Вот она я, балансирую на хрупкой стекловолоконной доске, движимая всепоглощающей силой океана. Раз уж я способна на такое, значит, смогу сделать что угодно.

Волна быстро идет на спад, и я плюхаюсь в воду. Кит, сидящая на берегу, аплодирует. Я машу ей в ответ и снова бегу назад.

Мир мерцает и переливается. Подо мной кружится океан, темный и неизведанный, но это меня не пугает. Я ныряю, тяну за собой доску – в воде она не кажется тяжелой, мне странно легко и свободно. А когда я выплываю на поверхность, с моего лица капает холодная вода, надо мной кружит горизонт, прекрасный, зовущий и неукротимый, честный и ужасный, широко открытый для всего, что бы ни случилось дальше.

51

Кит

17 октября 2018

Я сижу на песке и гляжу, как три человека, которых я люблю больше всех, сражаются с силами природы, что кажется неизмеримо более могущественной. Каждый раз, как их накрывает волна, я вздрагиваю, но они выскакивают наверх, словно поплавки, словно ответ на мои молитвы. В какой-то момент Аврора оглядывается и машет мне рукой. Показав ей два больших пальца, я улыбаюсь в ответ. И вот уже в миллионный раз меня поражает все та же мысль: я до сих пор не могу осознать, что моя нежная девочка сделала то, что сделала. Не менее сложно поверить и в то, что она оправилась после этой психологической травмы.

Когда папа тихо скончался через неделю после того, как взял на себя вину за убийство Грега, меня захлестывали противоречивые эмоции и мысли. Горе. Вина. Шок. Печаль. Даже гнев и ненависть – я ненавидела сплетников, смаковавших и без умолку обсуждавших его признание, – им никогда не узнать, каким бескорыстным и благородным был папа на самом деле. В будущем в кампусе Олдрича никогда не появится памятник Альфреду Мэннингу. Его имя вычеркнут из книг по истории университета, а если он и останется в памяти, то лишь как тот самый скандальный президент. Если бы я могла рассказать всем и каждому, на какую жертву он пошел ради спасения Авроры. Если бы можно было описать умиротворение, которое разлилось по его лицу, когда он заявил, что убил Грега. Этот поступок наполнил его покоем и радостью, чуть ли не давая новый стимул для жизни – а может быть, как это ни печально, и для смерти. Но я не могла рассказать об этом, я обязана молчать. Оставалось только сидеть, сжимая кулаки, и дожидаться, пока отхлынет эта волна негатива.

Единственным моим утешением тогда стало то, что Мэрилин О’Лири лишилась своего места и больше не могла на него претендовать. После того, как в прессу поступило несколько анонимных сигналов о роли Мэрилин, которая за спиной президента университета предлагала сделки жертвам изнасилования, журналисты добрались до ее взломанной электронной переписки и начали задавать неудобные вопросы. Ее выдержки хватило ненадолго, и она почти сразу ушла в отставку.

Когда папа уснул последним сном, мы с Уиллой в полном молчании сидели у его больничной койки. Я тогда еще испытывала к ней отчуждение. Да, к этому времени многое прояснилось – стало понятно, почему она вот так, вдруг, уехала из Питтсбурга, почему столько лет держалась от нас на расстоянии, даже когда физически находилась рядом. Но еще я чувствовала себя обманутой, обделенной. Ведь расскажи она тогда мне о насилии, мы смогли бы найти выход вместе. Могли бы сблизиться – а превратились в сестер, которые время от времени обмениваются сообщениями. Но именно поэтому я тогда, в больнице, повернулась к ней и сказала: «Мы поедем с тобой в Калифорнию».

Уилла отмахнулась.

– Не стоит, не надо за мной ухаживать.

– Нет, нам обеим нужно заботиться друг о друге. А кроме того, я чувствую, что хочу сбежать отсюда куда глаза глядят.

Продать дом по достойной его цене не удалось – но, как бы то ни было, я все равно не могу жить там, где убили человека. Упаковав вещи в дорогу, я наняла мусорный контейнер и без капли сожаления отправила в него все остальное, с легкостью расставаясь с прошлым. То же самое проделала и с папиным домом. К моему удивлению, на чердаке отец хранил массу коробок с мамиными вещами – старые фотографии, исчерканные пометками календари, блокноты, даже принадлежности для рисования. Каждая открытка, которую она сделала для него, каждый небольшой рисуночек – все было распихано по ящикам письменных столов, комодов – а кое-что лежало даже в карманах его пиджаков. Я и не думала, не представляла, что все эти годы он так бережно сохранял память о ней.

Глядя на рисунки, я роняла слезы. Мне так не хватало моих родных людей. Даже Грега – хотя по нему я не могла тосковать долго. Я никак не могла смириться с тем, что произошло между ним и Сиенной. Каждый раз, пытаясь осмыслить чувства, которые испытывала при мысли о Греге – гнев и бессилие, разочарование и боль от предательства, стыд и злость на саму себя за то, что выбрала человека, способного на такое, – я словно упиралась в стену. У меня сжималось все внутри и физически начинало ныть сердце, до того сильна была причиненная им му2ка. Больно становилось и от того, что когда-то мы были так счастливы… и как странно, что это было не только притворством, но и абсолютной правдой, все вместе, одновременно.

Но мало этого – я уже была готова все повторить снова… с Патриком. Совершенно не зная его, я, тем не менее, едва не бросилась очертя голову в новую искреннюю влюбленность, новые отношения. Я обязана была понять, что собой представляет Патрик, в первую же встречу, в самый первый момент, когда мы долго и самозабвенно говорили о наших альтер эго. Но, видимо, я в душе романтик. Я думала, что даже своими выдумками хотим рассказать друг другу важные вещи о себе. Очевидно, это было правдой только с моей стороны. Патрик просто играл, чтобы скоротать время – и примерить еще одну, новую маску. Так же он поступал и с другими женщинами, с которыми участвовал в самых разных ролевых играх. Просто так, чтобы заполнить пустоту внутри.

Я грущу по образу, по идеальному Патрику, но не по реальному человеку – потому что, простите меня: этот тип? Его я не знаю и не хочу с ним иметь ничего общего.

Хочу, чтобы Калифорния стала для нас новым стартом… хотя, если честно, пока еще я чувствую себя потерянной и никак не приду в себя. Я могла бы устроиться на работу в спонсорский отдел любого другого университета – мало ли их, – но сердце не лежит к этому делу. Мне неинтересно ловить богатых людей и выдавливать из них деньги. Все, о чем я могу сейчас думать, – какие скелеты в шкафу могут оказаться у этого нового университета. Ложь, предательство, антиобщественное поведение, сокрытие проступков. Такова человеческая природа, людям свойственно утаивать.

Так что пока я просто хожу на йогу. А по выходным готовлю изысканные блюда для своих дочерей – Сиенна перевелась в Калифорнийский университет Лос-Анджелеса, но живет дома. Иногда я пытаюсь вытянуть из нее правду о том, что было между ней и Грегом, – но лучше, наверное, вести этот разговор в присутствии психотерапевта. Из того, что я уже узнала, стало ясно, что флиртовать с ней, сперва достаточно невинно, Грег начал уже вскоре после нашей свадьбы. Сиенна тогда еще и не воспринимала его толком как члена семьи – скорее, он был для нее моим бойфрендом, а то и просто приятелем. Они начали переписываться по электронной почте, и Сиенне показалось хорошей идеей завести для этой шутливой переписки отдельный почтовый аккаунт, назвав его именами героинь двух недавно прочитанных ею книг. По ее словам, она не вкладывала в это никакого особого смысла (хотя, по словам Фрейда, случайностей не бывает).

Заигрывания Грега ей льстили, но постепенно его письма принимали все более развязный, сексуальный характер, и Сиенна начала чувствовать, что оказалась в ловушке. Она не хотела делать того, о чем просил ее в письмах Грег – танцы, секс на томографе и прочее, – но кому она могла об этом рассказать? В своих письмах Грег намекал, что, если Сиенна решится их кому-то показать, то ничего не докажет, а он все обернет против нее, назвав зачинщицей. С чего он взял, что я поверила бы ему, а не родной дочери? Не знаю. Но, с другой стороны, я была тогда в плену любви – к Грегу и своей новой жизни. Как бы я отнеслась к этому, узнав?

Позже, примерно за полтора месяца до гибели Грега, Сиенна поняла, что с нее довольно. Она увлеклась Антоном и хотела покончить с этой историей, чтобы ничто не мешало ее роману. Я вспомнила, что однажды она заговорила об этом за столом – и Грег, заинтересовавшись, долго расспрашивал ее об Антоне. Тогда его интерес тронул меня. Сейчас я вижу все в ином свете.

Однажды, когда я была на официальном приеме, Сиенна с глазу на глаз сказала Грегу, что хотела бы покончить с этой перепиской. В ответ Грег разлился в комплиментах ее красоте и обаянию. Он обнял ее, стал гладить по ноге – это и увидела Аврора. Бросившись к себе, она не видела продолжения: через секунду Сиенна оттолкнула Грега. Потребовала, чтобы Грег никогда больше до нее не дотрагивался.

Грег отреагировал своеобразно, он стал третировать Сиенну – особенно во время той злополучной поездки на Барбадос. Что ж, это объясняет его мрачное настроение. Как раздражала его Сиенна своим беззаботным весельем! Теперь мне становится понятным и то, почему он так обозлился, когда я – в сотый раз – предложила пойти к семейному психологу. Грег отвергал меня потому, что Сиенна отвергла его. Видимо, мы все ему опротивели.

Но дальше было хуже. После поездки Грег начал угрожать Сиенне, что сообщит обо всем руководству факультета. А еще грозил, что, если она вздумает рассказать обо всем мне, он заберет у нее машину, красивую одежду, настроит меня против нее. Он снова и снова повторял, что представит все так, будто это она его соблазняла – в конце концов, имейлы могли это подтвердить. В последних письмах Сиенна умоляла Грега, чтобы все было как раньше, – но важно, о каком «раньше» шла речь. Она хотела не восстановления романтических отношений, нет, она умоляла прекратить их общение и отпустить ее восвояси.

Все это происходило буквально за несколько недель до хакерской атаки. Аврора, заметив, что сестра очень нервничает, призналась ей, что видела, как Грег ее лапает. Она осуждала Сиенну, спрашивала, почему та принимала ухаживания отчима и не возражала. «Ты что, влюбилась в него?» – спросила она неприязненно. Что-то в выражении лица Сиенны, видимо, насторожило девочку, и она сделала свой, роковой вывод. Когда же после взлома на поверхность всплыли письма и Аврора прочитала их, она пришла в ужас – и по-своему все истолковала. Этот человек, ее отчим, оказался предателем. Его необходимо остановить, чтобы он прекратил домогаться ее старшей сестры.

Остальное известно.

Что я чувствую теперь, когда все знаю? Что это мой провал как матери – я не научила дочерей правильно вести себя с мужчинами, не рассказала, что можно позволять, а что нет, какие границы нельзя переходить – даже с членом семьи, которому, казалось бы, следует доверять. Мне невыносимо думать, что Сиенну, пусть даже на одну минуту, испугали угрозы Грега лишить ее вещей, потому что я и сама люблю красивые вещи. Но неужели это так уж страшно? Возможность учиться в университете у нее была бы всегда – мой отец об этом позаботился бы. А остальное… Но дети учатся у своих родителей, правильно? Наверное, Сиенна так тряслась над своими вещами, потому что видела, что так же поступаю я. И если бы я не была так поглощена тем, что имею и как выгляжу в глазах окружающих, то и Сиенне, возможно, хватило бы смелости прийти ко мне и рассказать о Греге, не боясь последствий.

А теперь признаюсь: где-то в глубине души я восхищаюсь Авророй. Хочется верить, что и я тогда, в прошлом, бросилась бы отомстить за Уиллу, если бы узнала, что произошло на той вечеринке. Это само по себе немного восстанавливает мою уверенность в то, что я как мать хоть что-то сделала правильно. Ведь это, пожалуй, самое важное – встать на защиту тех, кого мы любим. И потому я рада, что папа взял на себя вину Авроры. Общественная репутация Альфреда Мэннинга теперь навсегда запятнана, но в моем сердце и в памяти нашей семьи он безупречен. Мученик. Герой.

Далеко в океане моя сестра и дочери качаются на волнах, как гладкие черные тюлени. Солнце прячется за облаками, и воздух наконец-то становится свежее. Я ощущаю внезапный взрыв оптимизма, настолько неожиданный, что еле удерживаюсь, чтобы не рассмеяться беспечно. Совсем недавно меня поглощали мысли о том, что обо мне подумают люди… и я шла на все, чтобы соответствовать их мнению, быть именно таким человеком. Но теперь, после хакерской атаки, убийства, слухов и сплетен, моего ареста, поступка моего отца, которым я так горжусь… теперь мне это совсем не интересно. Я и не знаю, что обо мне говорят – ужасные вещи, наверное. Представляю, что загородный клуб гудит как улей – все там, и бывшие коллеги, и мои клиенты. А Линн Годфри? Вот кто должен быть счастлив. Все те, кто сплетничал, когда мы с Грегом поженились. Все, кто за спиной критиковал моего отца во время его президентства в Олдриче. Люди, которые не любили меня, и те, кому я нравилась, – они навсегда изменили свое мнение обо мне.

Но знаете, что я вам скажу? Мне безразлично.

Возможно, лучшая репутация – это отсутствие репутации. Может, и не стоит так уж печься о своем добром имени и о том, что о тебе подумают люди. Все-таки, наверное, единственное, что по-настоящему важно, – это как ты сам себя судишь.

Благодарности

Эта книга, как и многие другие, написанные мной, родилась не сразу, и многое в ней менялось. Вообще-то, все начиналось с написания сценария для телесериала, и это очень помогло сделать сюжет драматичным, живым и колоритным, настолько, что я сочла возможным изложить его в форме книги.

Поэтому я хочу поблагодарить Сару Шендлер, Джоша Бэнка, Джину Джироламо, Леса Моргенштейна и Мелиссу Картер за то, что они работали со мной, помогая «взломать» характеры персонажей книги, их тайны, описать последствия хакерской атаки и весь тот мир, который эта атака разрушила. Это потребовало времени. Но в результате мы своего добились!

Спасибо также Энди Макниколу за то, что он поверил в эту задумку. И Майе Зив – моему любимейшему из всех редакторов – за то, что она поверила в «Репутацию» даже в незавершенном виде и помогала сделать книгу еще лучше. Сотрудничать с тобой снова – истинное удовольствие. Я благодарна Лоре Барбреа из Alloy, Ханне Фини из Dutton и Альтее Шенк из WME за меткий глаз и кропотливую работу. Также благодарю Кристину Болл из Durton за то, что она стала поклонницей «Репутации» с самого начала: меня очень тронуло, что ты сразу оценила книгу и увидела ее потенциал.

Еще я очень признательна Рику Уайту за его пожертвование в Фонд детской лейкемии и партнеру Рика, Линн Нордструм, за то, что позволила мне использовать в романе свое имя. Спасибо Аманде и Джеффу Мэннинг за то, что они были не против использования их фамилии. Огромное спасибо Майклу за то, что он всегда остается собой. Кристиан и Генри, я вас обожаю! Оставайтесь такими же славными, мои мальчики!

Ну, а если вы хотите почерпнуть что-то поучительное из этой книги… Никогда не доверяйте электронной почте своих сокровенных мыслей. Люди обязательно докопаются.

Об авторе

Сара Шепард – автор бестселлеров № 1 по версии «Нью-Йорк Таймс». Она написала серию книг «Милые обманщицы» и другие молодежные романы и книжные циклы, такие как «Игра в ложь», «Наследницы» и «Перфекционистки».

Примечания

1

Look What You Made Me Do (Посмотрите, до чего вы меня довели) – песня американской певицы Тейлор Свифт из альбома Reputation (Репутация). Песня была выпущена 25 августа 2017 г. Видеоклип начинается с того, что Свифт в образе зомби вылезает из могилы, на надгробии написано: «Здесь покоится репутация Тейлор Свифт». Здесь и далее – примеч. переводчика.

2

Социальная сеть, запрещенная в Российской Федерации.

3

Американский предприниматель, миллиардер.

4

Ashley Madison – канадский сайт знакомств, рассчитанный в основном на людей, состоящих в браке. Подвергся хакерской атаке в 2015 г.

5

Джулия Чайлд – американский шеф-повар французской кухни.

6

21 градус по Фаренгейту – это 6 градусов ниже нуля по Цельсию.

7

Социальная сеть, запрещенная в Российской Федерации.

8

«Спецкорпус» – американский криминальный телесериал, продолжение сериала «Закон и порядок».

9

СВДС – синдром внезапной детской смерти.

10

Ричард Фербер – американский педиатр, автор метода, помогающего научить ребенка засыпать самостоятельно.

11

Примерно 10º C.

12

E-ZPass – электронная система сбора платы за проезд; используется на большинстве платных дорог, мостов и туннелей в ряде штатов США.

13

Консерватория – здание или часть здания (нечто вроде павильона или веранды) с большими окнами на южную сторону и стеклянным потолком, используемое как оранжерея, зимний сад. Термин особенно распространен в англоязычных странах. Консерватория и Ботанический сад Фиппса основаны в 1893 г. и внесены в Национальный реестр исторических мест как пример викторианской тепличной архитектуры.

14

MeToo (или #MeToo) – хэштег, распространившийся в социальных сетях в октябре 2017 г. и означавший осуждение сексуального насилия и домогательств. Получил распространение в результате скандала с кинопродюсером Х. Вайнштейном.

Content

Сара Шепард
Репутация

Посмотрите, до чего вы меня довели

Часть 1

1 Кит

2 Линн

3 Райна

4 Лора

5 Кит

6 Линн

7 Кит

Часть 2

8 Уилла

9 Кит

10 Райна

11 Лора

12 Кит

13 Уилла

14 Линн

15 Лора

16 Райна

17 Кит

18 Уилла

19 Кит

20 Лора

21 Линн

22 Уилла

23 Райна

24 Кит

25 Райна

26 Уилла

27 Лора

28 Линн

29 Уилла

30 Райна

31 Кит

32 Линн

33 Лора

34 Райна

35 Линн

36 Лора

37 Кит

38 Уилла

39 Кит

40 Уилла

41 Уилла

42 Уилла

43 Уилла

44 Кит

45 Уилла

46 Кит

Эпилог

47 Лора

48 Райна

49 Линн

50 Уилла

51 Кит

Благодарности

Об авторе

Примечания