Алим Тыналин

Нэпман 8. Игры с огнем

Глава 1

Стальная артерия

Суровый февраль 1931 года. Четыре часа утра.

Ночь еще властвовала над строительным лагерем, раскинувшимся вдоль трассы нефтепровода, но жизнь уже пробуждалась.

В темноте возникали желтые пятна света, это охрана зажигала керосиновые фонари, развешанные на столбах вдоль расчищенной полосы. Постепенно лагерь наполнялся звуками: скрип снега под тяжелыми валенками, приглушенные голоса, лязг металла, гудение примусов в походных кухнях.

Вдоль всей линии строительства, растянувшейся на пятнадцать километров от основного промысла, раздавались удары в подвешенные куски рельса. Это бригадиры объявляли подъем.

В палатках и временных бараках зажигались огни. Сквозь брезентовые стенки пробивались теплые лучи, внутри топились небольшие железные печки, обеспечивающие минимальный комфорт в студеную ночь.

В центральной палатке, служившей штабом строительства, Рихтер склонился над чертежами, разложенными на складном столе. Керосиновая лампа отбрасывала резкие тени на его лицо с аккуратно подстриженной бородкой. Главный инженер не спал всю ночь, пересматривая расчеты прочности для проблемного участка на четырнадцатом километре.

— Если усилить каждую вторую опору дополнительными распорками, выдержит, — пробормотал он, делая пометки карандашом. — Но придется менять схему прокладки…

В палатку, впустив облако морозного воздуха, вошел Тимофеев, бригадир основного монтажного отряда. Его рыжая борода заиндевела, а на плечах толстого тулупа лежал тонкий слой снега.

— Александр Карлович, бригады готовы, — отрапортовал он, потирая покрасневшие от мороза руки. — Люди завтракают, через полчаса можно выдвигаться на позиции.

Рихтер поднял голову от чертежей:

— Хорошо. Сегодня особое внимание четырнадцатому километру. Там сложный грунт, возможны просадки. Направьте туда бригаду Шмакова, они лучше других справляются с опорами.

— Уже распорядился, — кивнул Тимофеев. — Для них подготовили особый инструмент и добавили людей. А что с этим… проверяющим из Москвы? Говорят, опять сегодня приедет на трассу?

Рихтер нахмурился. Инспектор Сергеев уже три дня изводил всех своими придирками, вынюхивая малейшие нарушения. Особенно интересовался финансовой стороной строительства.

— Пусть приезжает. Наше дело — стройка, а не политика. — Он собрал чертежи. — Идемте, Прокофий Никанорович, проверим готовность сварочных постов.

Снаружи их встретил трескучий мороз, не меньше тридцати градусов. Дыхание мгновенно превращалось в белые облачка пара. На востоке небо едва начинало светлеть. До рассвета оставалось около часа.

Вдоль расчищенной полосы будущего нефтепровода, насколько хватало глаз, виднелись костры и фонари. В их неровном свете двигались темные фигуры рабочих. Среди ватников и тулупов мелькали кожаные куртки сварщиков, прожженные в нескольких местах искрами.

Полевая кухня дымила чуть в стороне от основной трассы. Повар Сидоров, коренастый мужчина с пышными усами, раздавал рабочим горячую кашу и чай из огромных термосов.

Особое внимание уделялось сварщикам, им полагалась двойная порция мяса. Работа в мороз с раскаленным металлом требовала особого питания.

— Всем налегать на мясо! — командовал повар. — Сегодня холодрыга, без жира замерзнете!

Рихтер и Тимофеев подошли к одному из сварочных постов. В разборной брезентовой палатке с открытыми сторонами кипела работа. Здесь готовили секции труб перед укладкой в траншею. Сварщик Карпов, низкорослый коренастый мужчина с обветренным лицом, руководил процессом центровки двух труб.

— Точнее выравнивай! — кричал он помощнику. — Вот так, держи! — Он наклонился к Рихтеру. — Александр Карлович, с утра возникла проблема, электроды отсырели. Пришлось всю ночь прокаливать в печке.

— Качество не пострадало? — нахмурился Рихтер.

— Обижаете, — Карпов даже приосанился. — Я лично проверил. Держат дугу как положено, провар хороший.

Следующим пунктом проверки стала траншея. Вдоль вырытого в промерзшей земле желоба уже лежали подготовленные секции труб, ждущие финальной сварки и укладки.

Стальные цилиндры диаметром триста двадцать пять миллиметров покрывала изоляция. Это смесь, разработанная Островским на основе битума, асбеста и бакелитовой смолы.

— Изоляция держится? — спросил Рихтер, постукивая каблуком по трубе.

— Как влитая, — отозвался Тимофеев. — Островский вчера лично проверял всю партию. Говорит, новый состав лучше защищает от коррозии.

Небо на востоке постепенно окрашивалось бледно-розовым светом. Силуэты буровых вышек основного промысла вырисовывались на горизонте черными скелетами. Где-то там, в главном штабе, Краснов уже наверняка проводил утреннее совещание, разбираясь с последствиями визита московской инспекции.

К семи часам утра работа на трассе кипела полным ходом. Бригады заняли позиции вдоль всего строящегося участка.

Стучали молотки, визжали пилы, гудело пламя в передвижных горнах. Там, где земля промерзла особенно сильно, применяли особый метод. Сначала разводили костры, чтобы хоть немного прогреть грунт, а потом рубили его ломами и кирками.

На четырнадцатый километр, к самому проблемному участку, Рихтер добрался, когда солнце уже поднялось над горизонтом. Здесь работы шли особенно напряженно.

Особенность этого места заключалась в болотистой почве, которая даже зимой оставалась коварной. Под слоем промерзшего грунта скрывались подземные воды, грозившие размыть основание при весеннем потеплении.

Геолог Кудряшов, молодой, но уже седеющий на висках мужчина, встретил Рихтера возле глубокой разведочной скважины.

— Вода ближе, чем мы думали, — без предисловий сообщил он, показывая на измерительную рейку. — Грунтовые воды всего в полутора метрах от поверхности. Весной здесь будет настоящее озеро.

Рихтер опустился на корточки, внимательно рассматривая срез почвы:

— Придется менять конструкцию основания. Обычные опоры здесь не выдержат.

— Что предлагаете? — спросил Кудряшов, поправляя меховую шапку.

— Бетонирование площадок под каждую опору, — ответил Рихтер. — И свайный фундамент с дополнительным армированием.

— На это уйдет много цемента, — нахмурился геолог. — У нас его и так в обрез…

— Я обговорил с Красновым, — отрезал Рихтер. — Он распорядился выделить дополнительные средства. Сегодня должен прибыть обоз с цементом и щебнем.

Вокруг них кипела работа. Бригада Шмакова уже готовила площадки под усиленные опоры. Несмотря на мороз, люди работали споро. Мотивировала не только сдельная оплата, но и простое чувство причастности к большому делу.

— Эй, поосторожнее с прокладками! — крикнул Шмаков, коренастый мужчина с обветренным лицом. — Не кидайте их в снег, иначе прихватит морозом!

Резиновые прокладки, необходимые для компенсации температурного расширения труб, требовали особого ухода. Их хранили в специальных ящиках с подогревом от жаровен, иначе материал терял эластичность и трескался.

Грохот грузовика прервал размышления Рихтера. По расчищенной дороге, параллельной трассе нефтепровода, приближался относительно новый грузовик «Полет».

В кузове виднелись мешки, укрытые брезентом — долгожданный цемент. Рядом с водителем сидела знакомая фигура в городском пальто и шляпе. Инспектор Сергеев.

— Только этого индюка нам не хватало, — пробормотал Тимофеев, вытирая заиндевевшие усы.

— Спокойно, — негромко отозвался Рихтер. — Работаем как обычно. Наше дело строить, а проверки не наша забота.

Грузовик остановился. Инспектор Сергеев, кутаясь в явно тонкое для такого мороза пальто, неловко спустился из кабины. Его лицо покраснело от холода, а тонкие губы сжались в недовольную линию.

— Товарищ Рихтер, — начал он официальным тоном, — я прибыл для продолжения проверки рационального использования средств на строительстве.

— Добро пожаловать, — сухо ответил главный инженер. — Как видите, работы идут полным ходом.

Сергеев достал из внутреннего кармана блокнот в потертой кожаной обложке:

— Меня интересует обоснованность внесения изменений в проект. Мне доложили, что первоначальная смета изменена более чем на тридцать процентов.

— По объективным причинам, — Рихтер указал на разведочную скважину. — Геологические условия оказались сложнее, чем предполагалось изначально. Все изменения задокументированы и обоснованы техническими расчетами.

Инспектор пометил что-то в блокноте, затем перевел взгляд на разгрузку цемента:

— А это, полагаю, внеплановая поставка? Откуда средства, товарищ Рихтер?

— Из резервного фонда промысла, — спокойно ответил инженер. — Выделены по распоряжению товарища Краснова. Все оформлено соответствующими документами, которые вы можете проверить в бухгалтерии.

Сергеев прищурился:

— Обязательно проверю. Особенно меня интересует, как именно формируется этот… резервный фонд.

Рихтер промолчал, понимая истинную цель вопроса. Инспектор искал подтверждение подозрениям о нецелевом использовании средств, полученных от продажи сверхплановой нефти.

— Разрешите осмотреть качество сварных швов, — продолжил Сергеев, не дождавшись ответа.

— Пожалуйста, — кивнул Рихтер. — Тимофеев, проводите товарища инспектора к сварочному посту. Покажите также протоколы испытаний и рентгенограммы контрольных швов.

Пока Тимофеев сопровождал инспектора, Рихтер вернулся к насущным проблемам. Он вызвал бригадира бетонщиков Кузнецова, широкоплечего мужчину с обветренным лицом.

— Федор Иванович, с сегодняшнего дня переходим на круглосуточный режим, — без предисловий сказал Рихтер. — На четырнадцатом километре нужно залить не менее двадцати опорных площадок за три дня.

— При таком морозе? — усомнился Кузнецов. — Бетон схватываться не будет.

— Будем использовать подогрев, — Рихтер развернул чертеж. — Смотрите: вокруг каждой опалубки устанавливаем жаровни, накрываем брезентом для сохранения тепла. В раствор добавляем хлористый кальций по новой рецептуре Островского, он ускоряет затвердевание даже при низких температурах.

Кузнецов задумчиво почесал затылок:

— Людей не хватит на круглосуточную работу.

— Краснов распорядился привлечь дополнительных рабочих из ближайших деревень, — ответил Рихтер. — К вечеру прибудет не менее тридцати человек. Платить будем сдельно, плюс горячее питание.

— Это меняет дело, — кивнул бригадир. — Когда поступит цемент?

— Разгружают прямо сейчас. Первая партия пойдет именно сюда.

Рихтер посмотрел вдоль трассы нефтепровода, уходящей за горизонт ровной просекой среди заснеженных полей и перелесков. Четырнадцать километров уже пройдено, осталось еще шестнадцать до конечной точки.

Темпы строительства постоянно росли. Если первый километр прокладывали почти месяц, то теперь укладывали по километру за неделю.

Но времени все равно оставалось мало. Весенние паводки могли начаться уже в середине марта.

Пока нефтепровод не запущен, все достижения промысла оставались под угрозой. А с учетом усиливающегося давления из Москвы каждый день становился на вес золота.

Инспектор Сергеев тем временем методично изучал сварочные работы, постоянно что-то записывая в блокнот.

Несколько раз он подходил к рабочим с расспросами, особенно интересуясь оплатой и условиями труда. Некоторые отвечали неохотно, с настороженностью, другие, напротив, с энтузиазмом рассказывали о работе, не замечая подвоха в вопросах.

— Значит, говорите, премиальная система? — уточнял инспектор у сварщика Зуева. — И за счет чего выплачиваются эти премии?

— За счет перевыполнения плана, — просто ответил сварщик. — Больше сделал, больше получил. Справедливо ведь.

— А кто устанавливает нормы? — не унимался Сергеев.

— Так техотдел, кто ж еще, — Зуев пожал плечами. — Только нормы у нас правильные, не то что на других стройках. Тут если стараешься, всегда заработаешь.

Такие ответы явно не устраивали инспектора, но выудить что-то компрометирующее ему не удавалось. Рабочие искренне верили в важность дела и ценили созданные для них условия.

К полудню солнце поднялось высоко, но его лучи почти не согревали заледеневшую землю. Мороз чуть ослаб, но все равно оставался крепким. Вдоль всей трассы дымились полевые кухни. Начался обеденный перерыв.

Инспектор Сергеев, закончив проверку сварочных работ, направился к Рихтеру:

— Товарищ главный инженер, мне необходимо проверить документацию по пересмотру технических решений. Все изменения в проекте должны быть обоснованы и утверждены соответствующими инстанциями.

— Разумеется, — кивнул Рихтер. — Вся документация находится в техническом отделе штаба. Можем вернуться туда после обеда.

— Нет необходимости, — Сергеев указал на заснеженную дорогу, по которой приближался черный автомобиль. — За мной прислали машину.

Рихтер прищурился, всматриваясь в приближающийся ГАЗ-А. За рулем он узнал Романа, личного водителя Краснова. Значит, машину прислал сам директор промысла.

Автомобиль остановился рядом, и из него вышел Глушков, начальник охраны промысла. Его мощная фигура в полушубке выглядела особенно внушительно на фоне щуплого Сергеева.

— Товарищ инспектор, — обратился он к москвичу, — Леонид Иванович просил доставить вас в штаб. Поступила телеграмма из Москвы, касающаяся вашей проверки.

Лицо Сергеева дрогнуло, но он быстро взял себя в руки:

— Что за телеграмма?

— Не имею информации, — пожал плечами Глушков. — Леонид Иванович сказал, что это срочно.

Инспектор поджал губы, но спорить не стал. Коротко кивнув Рихтеру, он сел в машину. Глушков последовал за ним, и автомобиль тронулся в сторону основного промысла.

Когда они отъехали достаточно далеко, Тимофеев подошел к Рихтеру:

— Что там за телеграмма, Александр Карлович?

— Понятия не имею, — главный инженер позволил себе легкую улыбку. — Но Краснов что-то задумал. Он просто так машину не пришлет.

— А нам-то что делать? — спросил бригадир.

— То же, что и всегда, — Рихтер поправил ушанку. — Строить нефтепровод. Чем быстрее запустим его, тем меньше шансов у всех этих проверяющих помешать нашей работе. — Он развернул чертеж. — Так, давайте сюда бригаду Сидоренко. Начинаем бетонирование прямо сейчас, пока не стемнело.

Работа на трассе возобновилась с новой силой. Люди словно чувствовали, что от скорости их действий зависит судьба всего промысла. Звенели лопаты, стучали молотки, гудело пламя в жаровнях, разогревающих воду для бетонного раствора.

Рихтер еще раз взглянул в сторону основного промысла. Что бы ни происходило там, в политических играх между Красновым и московскими чиновниками, здесь, на трассе, все решалось простым человеческим трудом.

В ближайшие дни им предстояло совершить настоящий трудовой подвиг. Проложить нефтепровод через болота и мерзлую землю вопреки всем природным и бюрократическим препятствиям.

* * *

Сергеев вошел в мой кабинет с настороженностью человека, ожидающего подвоха. Его тонкие губы были плотно сжаты, а в глазах читалось недоверие. Городское пальто, совершенно неподходящее для здешнего климата, выглядело помятым, а лицо раскраснелось от мороза.

— Присаживайтесь, товарищ Сергеев, — я указал на стул напротив своего стола. — Чаю? После морозного воздуха полезно согреться.

— Благодарю, не откажусь, — сдержанно ответил инспектор, не сводя с меня испытывающего взгляда. — Мне сказали, что пришла телеграмма из Москвы.

Я кивнул и жестом попросил секретаря принести чай. Затем достал из ящика стола стандартный бланк телеграммы.

— Действительно, сегодня утром получил сообщение от товарища Павлуновского, заместителя наркома тяжелой промышленности. — Я протянул бланк Сергееву. — Как видите, он интересуется ходом вашей проверки и просит сосредоточиться на технических аспектах нефтедобычи, а не на организационных вопросах.

Инспектор внимательно изучил телеграмму. Его лицо оставалось бесстрастным, но я заметил, как напряглись желваки на скулах.

— Странно, — наконец произнес он. — Мои инструкции предписывают полную проверку всей финансово-хозяйственной деятельности.

— Никто не оспаривает ваши полномочия, — я старался говорить спокойно и доброжелательно. — Но, как видите, наркомат особенно интересуется технической стороной. Качество нефти, продуктивность скважин, прогресс в строительстве нефтепровода.

— И тем не менее, — Сергеев поставил чашку с чаем на стол, — меня по-прежнему интересуют ваши договоры с Татмашпромом и схема реализации сверхплановой продукции.

— Разумеется, — я пожал плечами с деланным безразличием. — Вся документация в вашем распоряжении. Лапин подготовил полный комплект договоров, актов приема-передачи, финансовых отчетов. Но позвольте предложить вам сначала ознакомиться с производственной частью. Это поможет лучше понять контекст наших хозяйственных решений.

Инспектор поджал губы, явно недовольный моими попытками перенаправить его внимание:

— Товарищ Краснов, я ценю ваше стремление помочь, но план проверки составлен мной и согласован с руководством.

— И все же, — я указал на телеграмму, — запрос наркомата довольно конкретен. Почему бы нам не начать с технической части, а затем вернуться к финансовым вопросам?

Повисло напряженное молчание. Сергеев явно взвешивал варианты. Наконец он допил чай и поставил чашку на блюдце с характерным стуком.

— Хорошо, — неохотно согласился он. — Давайте с технической части. Но к финансовым вопросам мы обязательно вернемся.

— Непременно, — я улыбнулся с плохо скрываемым облегчением. Это была маленькая, но важная тактическая победа. — Предлагаю начать с осмотра проблемного участка нефтепровода на четырнадцатом километре. Там сейчас внедряем интересное инженерное решение для преодоления сложного грунта.

— Я уже был там сегодня утром, — заметил Сергеев. — Видел работы по бетонированию опор.

— Это лишь часть решения. — Я поднялся из-за стола. — После обеда там будет Кудряшов с новыми данными геологической разведки, и мы планируем испытание экспериментальной конструкции опор. Думаю, вам будет интересно.

Инспектор явно колебался, но профессиональное любопытство взяло верх:

— Что ж, давайте взглянем на ваши эксперименты.

Глава 2

Инспектор

Через полчаса мы уже ехали по заснеженной дороге вдоль трассы нефтепровода.

За рулем ГАЗ-А, как обычно, сидел Рома, невозмутимо преодолевая сугробы и ледяные колеи. Рядом с ним устроился Глушков, всю дорогу о чем-то негромко беседовавший с водителем.

Мы с Сергеевым расположились на заднем сиденье, укрывшись шерстяными одеялами от пронизывающего ветра. Стекла автомобиля плохо защищали от холода.

Я намеренно выбрал дальний маршрут, чтобы показать инспектору весь масштаб работ. Мы проезжали мимо строительных площадок, где кипела работа, несмотря на мороз.

Бригады сварщиков в брезентовых укрытиях соединяли секции труб. Землекопы в ватниках методично расчищали траншеи от наметенного за ночь снега. Вдоль всей трассы дымились костры и полевые кухни.

— Впечатляющий размах, — нехотя признал Сергеев, разглядывая панораму строительства. — Сколько человек задействовано?

— На сегодняшний день около восьмисот рабочих непосредственно на трассе, — ответил я. — Еще примерно триста обеспечивают снабжение, транспорт, питание, медицинское обслуживание.

— И всем платите сдельно, с премиями за перевыполнение? — В голосе инспектора прозвучала плохо скрываемая подозрительность.

— Конечно, — я встретил его взгляд спокойно. — Это основа производительности труда. Люди должны видеть прямую связь между своими усилиями и вознаграждением.

— Весьма капиталистический подход, — заметил Сергеев с легкой иронией.

— Напротив, чисто социалистический, — возразил я. — От каждого по способностям, каждому по труду. Разве не так формулирует принцип товарищ Сталин?

Инспектор промолчал, отвернувшись к окну. Остаток пути мы ехали в молчании, нарушаемом лишь гудением мотора и поскрипыванием рессор на ухабах.

На четырнадцатом километре нас встретил Кудряшов. Молодой геолог, кутаясь в тулуп, держал в руках свернутые чертежи и какие-то приборы.

— Леонид Иванович, хорошо, что вы приехали, — он приветствовал нас, стараясь перекричать шум работающей техники. — У нас новые данные по структуре грунта. Ситуация сложнее, чем мы думали.

Мы спустились в расчищенную траншею, где рабочие готовили площадку для заливки бетонного основания. Кудряшов развернул чертежи прямо на деревянном щите, используемом как импровизированный стол.

— Смотрите, — он указал на схематический разрез грунта. — Мы обнаружили не просто высокие грунтовые воды, а настоящую линзу с плывуном. Весной здесь образуется подземное озеро. Обычные свайные конструкции не выдержат.

Я внимательно изучил чертеж, чувствуя, как нарастает внутреннее напряжение. Такая геологическая особенность грозила серьезными проблемами. При весеннем таянии снега подвижный грунт мог буквально «съесть» опоры нефтепровода, вызвав разрушение всей конструкции.

— Что предлагаете? — спросил я, поднимая глаза на геолога.

— У Рихтера есть решение, — Кудряшов развернул второй чертеж. — Специальная конструкция с противовесами и дополнительными поперечными распорками. Что-то вроде плавучего основания, которое не проваливается в плывун, а распределяет нагрузку по большой площади.

Сергеев заинтересованно склонился над чертежом:

— Это же целый инженерный комплекс. Для него потребуется значительно больше материалов, чем заложено в проекте.

— Безусловно, — я кивнул. — Но безопасность нефтепровода важнее сиюминутной экономии. Авария обойдется дороже.

— И откуда возьмутся средства на эти… дополнительные работы? — Инспектор поднял на меня испытующий взгляд.

— Из резервного фонда промысла, — твердо ответил я. — Мы создали его именно для таких непредвиденных ситуаций.

— Очень интересуюсь, как формируется этот фонд, — заметил Сергеев.

— Вся документация у вас будет, — я повернулся к Кудряшову. — Где Рихтер? Мне нужно обсудить с ним технические детали.

— Он на экспериментальном участке, — геолог указал в сторону небольшого возвышения, где виднелось несколько фигур вокруг какой-то конструкции. — Проводит испытания модели новой опоры.

Мы направились туда, с трудом пробираясь по глубокому снегу. Ветер усилился, пронизывая даже сквозь теплую одежду. Сергеев, явно не готовый к таким условиям, шел с видимым трудом, проваливаясь в сугробы почти по колено.

На экспериментальной площадке Рихтер руководил необычным испытанием.

На расчищенном участке земли была сооружена миниатюрная модель опоры нефтепровода и участка трубы размером примерно в одну пятую от реальных размеров. Под ней находился слой рыхлого грунта, перемешанного с водой — имитация плывуна. Несколько рабочих по команде Рихтера постепенно нагружали конструкцию мешками с песком, проверяя ее устойчивость.

— Александр Карлович, как результаты? — спросил я, подходя ближе.

Рихтер обернулся, его бородка заиндевела от мороза:

— Обнадеживающие, Леонид Иванович. Конструкция держит нагрузку в полтора раза выше расчетной. Но есть кое-какие вопросы.

Он подвел меня к модели и указал на систему распорок:

— Нам придется значительно усилить боковые распорки. При таянии снега возможен боковой сдвиг грунта, который создаст дополнительную нагрузку. А еще лучше добавить противовесы с противоположной стороны, — он показал на чертеже. — Получится своего рода якорная система.

— Сколько дополнительного металла потребуется? — спросил я, понимая, что это ключевой вопрос.

— Примерно сорок тонн арматуры и швеллера, — Рихтер потер заиндевевшую бороду. — Плюс около двухсот кубометров бетона.

Сергеев, стоявший рядом, присвистнул:

— Солидный перерасход.

— Неизбежный, — я твердо посмотрел на инспектора. — Если труба лопнет весной, ущерб будет в десятки раз больше, не говоря уже об экологических последствиях.

— И где же взять такое количество металла? — с нажимом спросил Сергеев. — Насколько я знаю, фонды на этот квартал уже распределены. И что значит «экологических»? Что это за словечко такое? Вы о чем?

Прежде чем я успел ответить, к нам подошел Лапин, начальник снабжения. Его очки запотели от мороза, и он постоянно протирал их краем шарфа.

— Леонид Иванович, я насчет арматуры, — начал он, бросив настороженный взгляд на инспектора. — Коломенский завод подтвердил возможность поставки. Сорок тонн швеллера и арматуры отгрузят через три дня.

— Замечательно, — я кивнул. — А цемент?

— Договорились с Чистопольским заводом. Первая партия уже в пути.

Сергеев не мог скрыть удивления:

— Как вам удалось добиться внеочередных поставок? Такие объемы требуют согласования на уровне снабженческих управлений наркомата.

— У нас хорошие отношения с предприятиями региона, — ответил я, стараясь говорить непринужденно. — Они понимают важность нашего проекта для всей страны.

Инспектор прищурился, явно не удовлетворенный ответом, но промолчал. Я воспользовался паузой, чтобы вернуться к технической стороне вопроса:

— Александр Карлович, когда сможем начать полномасштабное внедрение новой конструкции?

— Завтра с утра, — ответил Рихтер. — Сегодня завершим испытания, доработаем чертежи и подготовим подробные инструкции для бригад. С рассвета можно приступать к работе.

— Отлично, — я повернулся к Кудряшову. — Есть ли еще участки с подобными геологическими особенностями?

Геолог развернул карту трассы:

— По нашим данным, еще два потенциально опасных места. Здесь, на семнадцатом километре, и здесь, на двадцать втором. Но там условия не такие сложные, как на четырнадцатом.

— Тем не менее, используем ту же усиленную конструкцию, — распорядился я. — Не будем рисковать.

Сергеев внимательно слушал наш разговор, делая пометки в своем блокноте. Я заметил, что он записывает не только технические детали, но и все упоминания о дополнительных поставках и расходах.

— Товарищ Краснов, — обратился он ко мне, когда мы закончили обсуждение, — меня интересует ваша схема взаимоотношений с поставщиками. Особенно то, как вам удается получать внеплановые материалы в обход установленной системы распределения фондов.

Я прищурился, глядя на заснеженную трассу нефтепровода, уходящую за горизонт:

— Товарищ Сергеев, я отвечу на все ваши вопросы. Но давайте сначала завершим осмотр. Мне нужно проверить еще несколько участков.

Не дожидаясь ответа, я направился к автомобилю. Сергеев последовал за мной, с трудом пробираясь через сугробы. Его городские ботинки совершенно не подходили для таких условий.

Пока инспектор догонял меня, я успел перекинуться несколькими фразами с Рихтером:

— Александр Карлович, любой ценой нужно уложиться в график. Ситуация в Москве обостряется. Если нефтепровод не заработает до весенней распутицы, тамошние наши противники получат все козыри на руки.

— Сделаем, Леонид Иванович, — Рихтер говорил негромко, но уверенно. — Переходим на круглосуточную работу с завтрашнего дня. Если поставки будут своевременными, за две недели проложим большую часть трассы.

— О поставках не беспокойтесь, — я бросил быстрый взгляд на приближающегося Сергеева. — Я обеспечу все необходимое. Важнее всего качество работ. Нефтепровод должен выдержать любые испытания — и природные, и человеческие.

Рихтер понимающе кивнул. За месяцы совместной работы мы научились понимать друг друга с полуслова. Он был не просто опытным инженером, но и надежным соратником, который разделял мое видение будущего промысла.

Следующие несколько часов мы с Сергеевым провели, объезжая различные участки строительства. Я намеренно показывал ему самые впечатляющие примеры инженерных решений.

Переход через овраг с применением специальных компенсаторов, систему защиты от коррозии на основе экспериментального покрытия Островского, монтаж предохранительных клапанов для защиты от гидроударов.

К концу дня, когда мы вернулись в штаб, инспектор выглядел измотанным и озадаченным. Я предложил ему горячий ужин и отдых, отложив дальнейшие расспросы до завтра.

Он согласился без особого энтузиазма, понимая, что я выиграл еще один день.

Оставшись один в кабинете, я достал телеграмму от Мышкина. В ней содержалась тревожная информация.

Студенцов активизировал свои действия в наркомате, готовя почву для создания специальной комиссии по оценке эффективности нашего промысла. Очевидно, инспектор Сергеев был лишь первой ласточкой.

Я подошел к окну. За стеклом сгущались сумерки. Вдоль трассы нефтепровода зажигались огни.

Работа не прекращалась и ночью. В сгустившейся темноте были видны вспышки электросварки, освещавшие силуэты работающих людей.

Времени становилось все меньше. Студенцов и его союзники из «Южнефти» явно торопились перехватить контроль над месторождением до того, как мы запустим нефтепровод.

Сейчас главным козырем был фактор времени. Кто успеет первым доказать свою эффективность, тот и победит.

Я вернулся к столу и начал составлять телеграмму Головачеву в Москву. Нужно срочно мобилизовать все возможные ресурсы для защиты проекта. В том числе задействовать наших союзников в наркомате и военном ведомстве.

* * *

После отъезда Краснова и инспектора работа на четырнадцатом километре ускорилась. Рихтер, освобожденный от необходимости давать пояснения проверяющему, полностью погрузился в организацию работ. Его короткие, четкие команды разносились по всей строительной площадке, направляя усилия бригад к единой цели.

— Шмаков! Готовьте котлованы под опоры строго по разметке! — кричал он, сверяясь с чертежами. — Сидоренко, ваша бригада начинает армирование! Каждая связка — по схеме, никакой самодеятельности!

Бригадиры, получив указания, распределяли людей по участкам. Работа превращалась в слаженный механизм, где каждый выполнял свою функцию. Несмотря на мороз, никто не позволял себе расслабиться.

На расчищенной от снега площадке выросла настоящая полевая мастерская. Под временным навесом из брезента сварщики готовили каркасы для бетонных опор. Голубоватые искры сварки разлетались вокруг, освещая сосредоточенные лица работников. Коренев, старший сварщик, лично проверял каждый шов, постукивая по металлу специальным молотком.

— Этот переварить, — указывал он на едва заметную неровность. — И усиль угол, здесь будет основная нагрузка.

В пятидесяти метрах от сварочного поста разворачивался другой важный процесс. Подготовка бетонной смеси.

В огромных металлических ваннах, установленных над жаровнями, подогревалась вода. Рядом возвышались горы щебня и песка, доставленного с ближайшего карьера. Мешки с цементом бережно хранились в утепленном сарае, защищенные от влаги и мороза.

Кузнецов, бригадир бетонщиков, командовал процессом смешивания:

— Песок и щебень должны быть теплыми! — наставлял он молодого помощника. — Иначе бетон не схватится. И добавляйте хлористый кальций точно по рецептуре Островского!

Сам Островский, худощавый химик с всклокоченными волосами, лично контролировал приготовление специальной добавки, позволяющей бетону затвердевать даже при низких температурах. Он колдовал над котелком, где растворялись кристаллы хлористого кальция, постоянно помешивая и проверяя концентрацию самодельным ареометром.

— Еще немного соли, — бормотал он себе под нос. — Концентрация должна быть идеальной, иначе все пойдет насмарку.

Параллельно с подготовкой опорных конструкций шла укладка труб на уже готовых участках.

Здесь работала одна из лучших бригад — монтажники под руководством Тимофеева. Секции труб доставлялись на санях, запряженных лошадьми.

Два десятка рабочих аккуратно снимали тяжелые стальные цилиндры. Укладывали на специальные подставки для центровки.

Опытные монтажники соединяли трубы с помощью центраторов, особых приспособлений, обеспечивающих идеальное совпадение стыков. Затем сварщики закрепляли соединение, выполняя шов по всей окружности трубы.

Работа требовала высочайшей точности и терпения.

— Держите центровку! — командовал Тимофеев. — Чуть подними правый край! Теперь фиксируйте!

Временные сварочные посты располагались прямо на трассе. Для защиты от ветра вокруг места сварки устанавливались ширмы из брезента.

Внутри импровизированных укрытий поддерживалась положительная температура с помощью небольших печек-буржуек, что было критически важно для качества сварочных работ.

Зимняя сварка имела свои особенности.

Перед началом работы трубы предварительно подогревались газовыми горелками, чтобы металл не был хрупким от мороза. Сварщики использовали специальные электроды с повышенным содержанием марганца, обеспечивающие прочное соединение даже в суровых условиях.

— Прогрей стык до семидесяти градусов, — инструктировал Зуев молодого сварщика. — Почувствуешь рукой. Если металл терпимо горячий, можно начинать.

После сварки каждый шов подвергался тщательной проверке.

Барышников, специалист по дефектоскопии, исследовал соединения с помощью рентгеновского аппарата. Он экспонировал специальную пленку, затем проявлял ее в переносной лаборатории, устроенной в утепленной палатке.

— Этот шов принимаю, — говорил он, изучая негатив через лупу. — А здесь есть микропоры, нужно переварить верхний сегмент.

К полудню темп работ достиг максимума. По всей трассе слаженно трудились десятки бригад. Каждая выполняла свою часть сложного процесса.

Изолировщики покрывали трубы защитным составом, предохраняющим от коррозии. Землекопы расширяли и укрепляли траншеи. Плотники сооружали опалубку для бетонных опор.

Рихтер переходил от одного участка к другому, контролируя качество работ и решая возникающие проблемы. Несмотря на суровые условия, строительство продвигалось по графику, а кое-где даже с опережением.

— Если продолжим такими темпами, через десять дней выйдем к двадцатому километру, — сказал он Кудряшову, просматривая журнал учета выполненных работ. — Главное, чтобы погода не подвела.

Геолог с тревогой посмотрел на небо:

— Барометр падает. Метеорологи предупреждают о возможном циклоне из Сибири. Может ударить мороз до минус тридцати.

— Выдержим и не такое, — Рихтер потер заиндевевшую бородку. — Главное, чтобы поставки материалов не сорвались. С бетонированием в сильный мороз придется повременить, а вот сварочные работы продолжим в любую погоду.

Вдоль всей трассы, через каждые пятьсот метров, были оборудованы пункты обогрева. Утепленные палатки с печками-буржуйками, где рабочие могли согреться и выпить горячего чая.

Там же находились запасы продуктов, медикаменты и средства связи. В условиях зимней стройки такие пункты становились настоящими островками жизни.

В одной из таких палаток фельдшер Галина Степановна, немолодая женщина с добрыми глазами и решительным характером, оказывала помощь обмороженному рабочему:

— Терпи, голубчик, — приговаривала она, растирая его побелевшие пальцы спиртовым раствором. — Не так сильно прихватило, скоро отойдет. Но на сегодня от сварки тебя освобождаю, будешь помогать на кухне.

— Да ладно, Степановна, — пытался возражать сварщик, — у нас сегодня план горит, каждая пара рук на счету.

— Со мной не спорь, — строго ответила фельдшер. — Рисковать здоровьем не позволю. Еще день-два с обмороженными пальцами посвариваешь — и все, инвалидность обеспечена.

В полевой столовой, устроенной в большой брезентовой палатке, повара готовили обед для рабочих.

Запах наваристого борща и гречневой каши с тушенкой разносился по округе, поднимая настроение трудящимся. Горячее питание на морозе было не просто едой, а жизненной необходимостью.

— Налегайте на сало и хлеб! — командовал повар, раздавая огромные порции. — На холоде калории сгорают быстрее. Кто по второй порции — становись в очередь!

Рабочие ели быстро, обжигаясь горячим супом, но не жалуясь. Время, отведенное на обед, было ограничено, а работы предстояло еще много. Каждый понимал важность своего вклада в общее дело.

К вечеру на четырнадцатом километре уже отчетливо вырисовывались контуры будущей конструкции.

Арматурные каркасы для опор были установлены в котлованы и ждали заливки бетоном. Строители заботливо укрывали их мешковиной и брезентом, защищая от снега и ветра.

Рихтер собрал бригадиров на короткое совещание:

— С завтрашнего дня переходим на круглосуточный режим работы, — объявил он. — Прибывает дополнительная смена из поселка. Освещение участков уже организуется. Устанавливаем прожекторы, подключенные к передвижным генераторам.

— А с жильем как? — спросил Шмаков, потирая покрасневшие от мороза руки. — У нас и так в палатках тесновато.

— Дополнительные утепленные палатки доставят завтра к полудню, — ответил Рихтер. — Пока придется потесниться. Организуйте отдых посменно. Возражения есть?

Бригадиры переглянулись и молча покачали головами. Все понимали серьезность ситуации.

— Тогда за работу, — подвел итог главный инженер. — Каждый день дорог.

Глава 3

Ледяная буря

Предсказания метеорологов оказались точными.

Утром третьего дня с северо-востока пришел циклон, принеся с собой стремительное понижение температуры и пронизывающий ветер.

Еще до рассвета термометр показывал минус тридцать два градуса. К полудню столбик опустился до минус тридцати семи.

Строительный лагерь на четырнадцатом километре встретил непогоду во всеоружии.

Всю ночь рабочие укрепляли палатки, утепляли хранилища материалов, готовили дополнительное топливо для печей и жаровен. К утру ветер усилился настолько, что приходилось кричать, чтобы услышать друг друга на расстоянии нескольких метров.

— Всем надеть маски из войлока! — командовал Тимофеев, перекрикивая вой ветра. — Открытые участки кожи смазать гусиным жиром! Работать только в рукавицах!

Несмотря на экстремальные условия, строительство не останавливалось. Сварщики продолжали соединять трубы, укрывшись от ветра за двойными брезентовыми ширмами.

Внутри импровизированных укрытий поддерживалась температура, достаточная для нормального проведения работ.

Бетонщикам приходилось сложнее. При таком морозе бетонирование становилось настоящим испытанием.

Смесь приходилось готовить непосредственно перед заливкой, используя горячую воду и подогретые компоненты. Сразу после укладки бетон укрывали теплоизоляционными материалами и устанавливали рядом жаровни для поддержания положительной температуры.

— Повышай концентрацию хлористого кальция на пятнадцать процентов! — кричал Островский, проверяя состав смеси. — И температуру воды держите не ниже восьмидесяти градусов!

К середине дня ветер усилился до такой степени, что несколько легких построек снесло с места.

Временную столовую пришлось срочно укреплять дополнительными растяжками. Снег, гонимый ураганным ветром, превращался в острые иглы, больно хлещущие по лицу.

Рихтер собрал экстренное совещание бригадиров в относительно защищенной от ветра палатке. Его лицо было серьезным, но решительным:

— Товарищи, ситуация осложняется, — начал он без предисловий. — По прогнозу метеорологов, буран может продлиться до трех суток. Температура опустится до минус сорока.

— Может, стоит приостановить работы? — нерешительно предложил один из бригадиров. — При таком ветре сварка практически невозможна, да и бетон…

— Полностью останавливать строительство нельзя, — твердо ответил Рихтер. — Но режим работы придется скорректировать. Предлагаю перейти на короткие вахты по полтора часа с такими же перерывами на обогрев. Сварочные работы продолжать только в специально оборудованных укрытиях. Бетонирование на период шторма приостановить, сосредоточиться на подготовке армирования.

Бригадиры согласно кивали. Такое решение представлялось оптимальным в сложившихся условиях.

— Прежде всего необходимо обеспечить безопасность людей, — продолжил Рихтер. — Усильте наблюдение друг за другом. При первых признаках обморожения немедленно отправлять в пункты обогрева. Работать только парами, никто не должен находиться на трассе в одиночку.

Едва совещание закончилось, как дверь палатки с грохотом распахнулась. На пороге стоял Глушков, весь заснеженный, с обледеневшей бородой. За его спиной виднелся силуэт автомобиля, с трудом пробившегося через снежные заносы.

— Леонид Иванович спрашивает, как обстановка? — без предисловий спросил он, стряхивая снег с тулупа. — Переживает, поэтому отправил меня. Сам он с инспектором.

— Критическая, но контролируемая, — доложил Рихтер. — Только что приняли решение о корректировке режима работ.

Глушков кивнул:

— Да, он тоже просил об этом. Я привез дополнительное снаряжение. По его поручению. Утепленные маски, спецодежду для сварщиков, примусы для подогрева инструментов. В кузове машины.

Бригадиры поспешили разгружать привезенное оборудование, а Глушков с Рихтером склонились над картой трассы.

— Что с проблемным участком на четырнадцатом километре? — спросил помощник директора.

— Опоры готовы на семьдесят процентов, — Рихтер указал на схему. — Бетонирование из-за мороза пришлось временно приостановить. Но мы используем это время для подготовки следующих секций.

Глушков задумчиво потер подбородок:

— Буран может затянуться. Леонид Иванович просил узнать, может стоит соорудить временные ветрозащитные экраны вдоль всей трассы строительства?

— Уже начали. — Рихтер развернул новый чертеж. — Вот схема: деревянные щиты высотой два метра устанавливаются под углом к преобладающему направлению ветра. Конструкция мобильная, можно перемещать по мере продвижения работ.

— Отлично, — Глушков одобрительно кивнул. — Я передам Краснову.

— Доски получили вчера из леспромхоза, крепеж изготавливаем на месте. К завтрашнему утру сможем закрыть от ветра два километра трассы.

Выйдя из палатки, они оказались во власти разбушевавшейся стихии. Ветер буквально сбивал с ног, видимость сократилась до нескольких метров. Вдоль трассы сквозь снежную пелену виднелись огни фонарей и прожекторов, освещавших рабочие площадки.

Несмотря на чудовищные условия, работа не прекращалась.

Бригады монтажников, закутанные в тулупы и платки так, что были видны только глаза, продолжали устанавливать трубы на подготовленные опоры. Сварщики в специальных утепленных кабинах соединяли секции трубопровода, создавая прочные швы, которым предстояло выдержать десятилетия эксплуатации.

К вечеру ситуация осложнилась еще больше. Температура упала еще больше, а скорость ветра достигла почти тридцати метров в секунду.

Временные сооружения трещали под напором стихии, приходилось постоянно укреплять их дополнительными опорами.

На объекте появилась Зорина. Несмотря на метель, она прибыла вместе с группой медиков, чтобы оказать помощь рабочим, страдающим от холода.

— Все пункты обогрева должны работать круглосуточно, — распоряжалась она, раздавая помощникам лекарства и согревающие мази. — В каждом должен дежурить фельдшер. Особое внимание сварщикам. У них самые незащищенные руки.

Ситуация на трассе усложнялась с каждым часом. Метель превратилась в настоящий буран, снег забивался во все щели, проникал даже сквозь плотно застегнутую одежду. Поддерживать работу в таких условиях становилось все труднее.

Ближе к полуночи в главную палатку, служившую штабом строительства, ворвался Шмаков, весь покрытый снегом:

— Беда на двенадцатом километре! — выпалил он, едва переводя дыхание. — Трубу повело от ветра!

Рихтер мгновенно поднялся:

— Что именно произошло?

— Временное крепление не выдержало, — Шмаков стряхивал снег с ушанки. — Четыре секции трубы сместились с опор. Еще немного, и вся конструкция рухнет.

— Сколько людей у тебя там? — быстро спросил Рихтер.

— Бригада Тимофеева, двенадцать человек. Но им не справиться, нужно подкрепление.

— Поднимай всех, кто есть в лагере, — распорядился Рихтер. — Глушков, организуйте транспорт, прошу вас. На санях, тракторов не хватит.

Начальник охраны кивнул и выскочил из палатки. Через несколько минут снаружи послышались крики команд и лошадиное ржание. Формировался аварийный обоз.

Рихтер тем временем быстро набрасывал схему укрепления на листе бумаги:

— Нужны тросы, минимум четыре, толщиной не менее двадцати миллиметров. И лебедки. Организуем растяжки с четырех сторон, стабилизируем конструкцию, затем укрепляем дополнительными опорами.

— Тросы есть на складе, — подтвердил Лапин. — Лебедки тоже найдутся, две ручные и одна механическая.

— Берите все, — Рихтер надевал тулуп. — И захватите газовые горелки для прогрева металла. На таком морозе сталь становится хрупкой.

Через пятнадцать минут аварийная бригада выдвинулась к месту аварии. Впереди на санях везли оборудование и инструменты, за ними в автомобиле ехал Рихтер и несколько опытных рабочих. Замыкали колонну еще двое саней с людьми.

Дорога, петляющая вдоль трассы нефтепровода, почти исчезла под снежными заносами. Водитель с трудом ориентировался, направляя машину по вешкам, установленным на обочине.

На двенадцатом километре их встретила драматическая картина.

Четыре секции трубы, общей длиной почти пятьдесят метров, действительно сместились с опор. Металлическая конструкция накренилась и угрожающе поскрипывала под напором ветра.

Бригада Тимофеева из последних сил удерживала трубы с помощью деревянных подпорок и самодельных растяжек из веревок.

— Еще немного, и все рухнет, — прокричал бригадир, перекрывая вой ветра. — Чертов буран разрушил временные крепления!

Рихтер быстро оценил ситуацию:

— Устанавливаем лебедки по периметру, — скомандовал он. — Кузнецов, твоя бригада — на северную сторону. Шмаков — на южную. Тросы фиксируйте за усиленные опоры, которые еще держатся.

Работа закипела, несмотря на лютый мороз и ветер. Люди действовали слаженно, понимая, что промедление грозит потерей значительного участка трубопровода и недельной задержкой строительства.

Сооружение растяжек осложнялось практически нулевой видимостью и обледенением металла. Рабочим приходилось поочередно греться в кабине автомобиля, чтобы не замерзнуть окончательно.

— Прогрейте тросы перед натяжением! — крикнул Рихтер. — Иначе порвутся в первую же минуту!

Газовыми горелками осторожно прогревали металлические тросы, придавая им необходимую гибкость. Затем, действуя по команде главного инженера, начинали одновременно натягивать все четыре растяжки, постепенно возвращая трубопровод в правильное положение.

— Равномерно! — командовал Рихтер. — Не рывками! Следим за показаниями динамометров!

Два часа ушло на стабилизацию конструкции. Наконец трубы вернулись в проектное положение. Теперь предстояло закрепить результат, установив дополнительные опоры и усилив соединения.

— Подготовьте сварочные посты! — распорядился Рихтер. — Нужно заварить все временные крепления. Карпов, берешь самых опытных сварщиков, работаете в три смены по двадцать минут.

Сварщики приступили к работе, несмотря на почти невыносимые условия.

Им приходилось сооружать многослойные укрытия из брезента, чтобы защитить место сварки от ветра и снега. Внутри таких коконов поддерживалась температура, позволяющая металлу нормально соединяться.

К рассвету рабочие успешно справились с критической ситуацией. Они не только вернули в правильное положение поврежденный участок трубопровода, но и значительно усилили его дополнительными опорами и креплениями.

— Теперь выдержит и не такой ветер, — устало произнес Рихтер, осматривая результат ночной работы. — Хотя, по-хорошему, все временные крепления на трассе нужно проверить и усилить.

К полудню буран немного ослаб, но мороз держался на прежнем уровне. Строительство возобновилось в полную силу. Бригады, измотанные ночной авральной работой, сменились свежими силами, прибывшими из основного лагеря.

Вдоль всей трассы рабочие сооружали ветрозащитные экраны из досок и брезента. Эти нехитрые конструкции значительно облегчали условия труда, создавая относительно защищенные зоны, где можно было проводить монтажные и сварочные работы.

К вечеру второго дня бурана на четырнадцатом километре уже отчетливо вырисовывалась конструкция усиленного участка нефтепровода. Укрепленные опоры надежно держали трубы, а специальные компенсаторы позволяли конструкции выдерживать температурные колебания и подвижки грунта.

Рихтер собрал бригадиров на короткое совещание:

— По прогнозам метеорологов, буран начнет ослабевать через сутки, — сообщил он. — Но мороз продержится еще как минимум неделю. Нам необходимо адаптировать методы работы к этим условиям.

— Бетонирование при таких температурах практически невозможно, — заметил Кузнецов. — Даже с добавками Островского.

— Поэтому сосредоточимся на других работах, — Рихтер развернул график. — Сварка в утепленных укрытиях, монтаж секций на готовых опорах, прокладка контрольного кабеля. А с бетонированием подождем до небольшого потепления.

— А как же сроки? — спросил Тимофеев. — Краснов говорил, что нам нельзя отставать от графика.

— Придется нагонять на других участках, — твердо ответил Рихтер. — Безопасность людей и качество работ — главные приоритеты. Лучше задержаться на пару дней, чем потом переделывать бракованные участки.

Бригадиры согласно кивали. За месяцы совместной работы они привыкли доверять решениям главного инженера.

— И еще одно, — добавил Рихтер перед тем, как закончить совещание. — Особое внимание безопасности. Проверяйте друг друга на признаки обморожения. При температуре ниже минус тридцати пяти открытые участки кожи могут обморозиться за считанные минуты. Следите за своими людьми.

Когда Рихтер вернулся в палатку, его уже встретил Краснов. Он приехал с промысла, чтобы лично осмотреть работы.

— Как оцениваете ситуацию, Александр Карлович? Откровенно.

Рихтер потер обветренное лицо:

— Сложно, но терпимо. Буран усложнил задачу, но техническую возможность уложиться в сроки мы сохраняем. Мы стараемся не допустить аварий и травм. Люди работают на пределе.

— А материалы? — Краснов кивнул в сторону склада, где под брезентовыми тентами хранились трубы и оборудование.

— После того случая на двенадцатом километре я распорядился проверить все временные крепления и укрытия. Усилили защиту от ветра, добавили растяжки. Песок и щебень укрыли двойным слоем брезента, цемент перенесли в отапливаемый сарай.

Краснов удовлетворенно кивнул. Доверие к главному инженеру у него было абсолютным.

— Я возвращаюсь на основной промысел, — сказал он. — Нужно ускорить отправку еще одного эшелона с трубами. И есть еще одна проблема — инспектор Сергеев…

— Что с ним? — Рихтер насторожился.

— Запросил всю документацию по специальному строительному фонду. Мышкин из Москвы сообщает, что Студенцов усиливает давление через ВСНХ. Ситуация обостряется.

— Мы со своей стороны сделаем все возможное, — заверил Рихтер. — Трубопровод будет готов к началу марта.

Краснов кивнул и направился к автомобилю. Дорога обратно к промыслу обещала быть сложной. Снежные заносы никто не расчищал, а ветер по-прежнему подбрасывал колючую снежную крупу в лицо.

Третий день бурана оказался не легче предыдущих. Хотя ветер немного ослаб, мороз держался стабильно около минус тридцати пяти градусов. Работа на трассе продолжалась, но прогресс замедлился из-за суровых погодных условий.

На четырнадцатом километре возникли новые осложнения. Один из котлованов под опору начал заполняться водой из неожиданно обнаруженного подземного источника.

— Вот тебе и стабильный грунт, — ворчал Кудряшов, рассматривая постепенно затапливаемый котлован. — Даже в такой мороз вода пробивается.

— Что предлагаете? — спросил Тимофеев, поеживаясь от холода.

— Придется делать дренаж, — вздохнул геолог. — Копать отводной канал и обустраивать что-то вроде колодца для сбора воды. Иначе весной здесь будет настоящее озеро.

Рихтер, осмотрев проблемный участок, принял решение:

— Меняем проект опоры. Вместо бетонного фундамента делаем свайную конструкцию из лиственницы. Она простоит в воде десятилетия без гниения.

— Но лиственничных свай у нас нет, — возразил Тимофеев.

— Будут, — уверенно ответил Рихтер. — Я отправил заявку на лесоучасток еще вчера, когда мы обнаружили подтопление на семнадцатом километре. К вечеру доставят первую партию.

В этот момент со стороны временного склада раздались крики. Рихтер и Тимофеев бросились туда и увидели, как сильный порыв ветра сорвал часть кровли с навеса, оставив трубы и арматуру открытыми стихии.

— Срочно восстановить укрытие! — скомандовал Рихтер. — Трубы нельзя оставлять под снегом, иначе придется заново очищать перед сваркой!

Бригада плотников немедленно приступила к работе. С крыши соседнего сарая сняли несколько листов толя, наспех сколотили поддерживающие балки из подручных материалов.

Через час укрытие было восстановлено, но эта непредвиденная работа отняла драгоценное время у основного строительства.

К вечеру на четырнадцатый километр доставили обещанные лиственничные сваи. Мощные бревна, очищенные от коры и заостренные с одного конца, готовые к забивке в грунт.

— Начинаем установку свай с рассветом, — решил Рихтер. — Сейчас слишком темно для такой работы, даже с прожекторами.

Однако природа внесла свои коррективы. К полуночи температура внезапно поднялась на несколько градусов, ветер почти стих, а на небе показались звезды. Циклон перемещался восточнее.

В штабной палатке зазвонил полевой телефон. Дежурный передал трубку Рихтеру:

— Александр Карлович, это Краснов. Синоптики передают, что буран прекращается, но через сутки возможен новый циклон. У нас появилось окно для активных работ.

— Понял, Леонид Иванович, — Рихтер сразу приободрился. — Используем эту передышку максимально эффективно. Можем начать забивку свай и бетонирование готовых опор.

— Действуйте. Я распорядился выделить дополнительную технику — к вам направляется колонна из трех тракторов с прицепами. Используйте их для транспортировки тяжелых грузов.

После разговора Рихтер собрал бригадиров:

— Временное улучшение погоды, — объявил он. — Переходим на полное круглосуточное строительство, используя все доступные ресурсы. Задействуйте всех людей, соблюдая только минимальные перерывы на отдых.

Четвертый день выдался неожиданно благоприятным. Температура поднялась до минус двадцати, ветер почти полностью стих, а солнце ярко освещало заснеженные просторы. Строительство пошло ускоренными темпами.

На проблемном участке четырнадцатого километра забили первые лиственничные сваи. Тяжелая баба, поднимаемая лебедкой, ритмично опускалась на оголовок сваи, загоняя ее в промерзший грунт. Работа требовала точности и силы.

— Держи строго вертикально! — командовал Тимофеев. — Отклонение не больше двух градусов!

Первые сваи вошли в землю на глубину четырех метров, образовав надежное основание для будущих опор трубопровода. Сверху установили специальные оголовки, на которые уже можно было монтировать трубы.

Параллельно на других участках шло бетонирование готовых опор. Бригада Кузнецова работала безостановочно, используя благоприятную погоду. Бетонная смесь с добавками Островского быстро схватывалась, несмотря на мороз.

— Сразу после заливки укрывайте теплоизоляционными матами! — напоминал бригадир. — И устанавливайте жаровни по периметру!

К вечеру они залили более тридцати опор и установили сорок свай. Темпы работ значительно превысили запланированные.

— Если погода продержится еще день, мы сможем компенсировать все отставание, вызванное бураном, — с удовлетворением отметил Рихтер, проверяя журнал учета выполненных работ.

Однако ночью ветер вновь усилился. К рассвету пятого дня ударил новый мороз, опустивший столбик термометра до минус тридцати градусов. Работы пришлось вновь корректировать с учетом погодных условий.

— Теплоизоляцию на свежезалитый бетон положите в три слоя! — распорядился Рихтер. — Жаровни не гасить ни на минуту!

Несмотря на возвращение холодов, строительство продолжалось. Люди уже адаптировались к суровым условиям. Разработали специальные методы работы на морозе.

Особенно впечатляюще выглядели сварщики. Их фигуры в брезентовых укрытиях, освещенные голубоватыми вспышками сварки, казались фантастическими существами из другого мира. Искры разлетались снопами, освещая темные зимние сумерки.

Карпов, старший сварщик, лично проверял каждый шов на ответственных участках:

— Здесь перевари, — указывал он молодому помощнику. — Видишь, неравномерный прогрев. А тут добавь еще один слой для прочности.

К исходу недели буран окончательно утих. Мороз по-прежнему держался крепкий, но без ветра работать стало значительно легче. Строительство нефтепровода вернулось к нормальным темпам.

На четырнадцатом километре уже отчетливо вырисовывались контуры будущего нефтепровода. Усиленные опоры надежно держали трубы, а специальная конструкция на свайном основании обеспечивала устойчивость даже на подтопляемых участках.

Рихтер с удовлетворением осматривал проделанную работу:

— Выдержит, — говорил он, постукивая по металлической трубе. — Даже в самый сильный паводок не потревожит.

Краснов, приехавший из основного промысла для инспекции, тоже остался доволен:

— Хорошая работа, Александр Карлович. Как оцениваете перспективы завершения в срок?

— При нынешних темпах закончим в отведенное время, — ответил Рихтер. — Осталось решить вопрос с насосной станцией. Там особые сложности из-за монтажа тяжелого оборудования.

— С насосной разберемся, — кивнул Краснов. — Главное, что основная артерия будет готова.

Вдоль всей трассы теперь отчетливо виднелась стальная линия нефтепровода, поднятая на прочных опорах над землей. Эта конструкция, созданная руками тысяч людей в экстремальных условиях, должна была стать настоящей артерией промысла, перекачивающей ценнейшую нефть.

Когда Краснов и Рихтер возвращались в штаб, главный инженер заметил:

— Знаете, Леонид Иванович, этот буран, как ни странно, сыграл нам на руку.

— В каком смысле? — Краснов удивленно поднял брови.

— Инспектор Сергеев четыре дня просидел в поселке, не имея возможности выбраться на объекты, — усмехнулся Рихтер. — Зато мы успели подготовить все документы в точном соответствии с требованиями. А теперь еще и наглядно показали, что даже стихия не может остановить наше строительство.

Краснов улыбнулся:

— Пусть это будет уроком для них. Мы построим этот нефтепровод, чего бы это ни стоило. И никакие бюрократические препоны не помешают.

С этими словами они вошли в штабную палатку, где уже собирались бригадиры для вечернего совещания, готовые планировать новый этап строительства.

Глава 4

Соединение

Начало марта выдалось обманчиво мягким. Дневные оттепели сменялись ночными заморозками, превращая дороги в ледяные катки, а утренние туманы скрывали контуры трассы нефтепровода.

Я стоял на тридцатом километре, в точке соединения двух строящихся навстречу друг другу участков, и следил за приготовлениями к финальной стыковке.

Два огромных стальных змея, протянувшиеся с севера и юга, должны встретиться здесь, образуя единую артерию для нашей нефти. Последние пятнадцать метров на каждом конце оставались свободными. Их предстояло соединить с идеальной точностью.

— Как с выверкой осей? — спросил я Рихтера, стоявшего рядом с теодолитом.

Он поднял голову от прибора, бородка заиндевела от дыхания:

— Восточная секция выше на шесть миллиметров. Придется отрегулировать опоры. И осевое смещение около восьми миллиметров. Но это устранимо.

Шесть и восемь миллиметров… Для обычного человека ничтожные величины, но для инженера, соединяющего стальные трубы диаметром в треть метра, это серьезная проблема.

Вокруг нас кипела работа. Бригады Тимофеева и Шмакова подготавливали специальные приспособления — центраторы, гидравлические домкраты, распорки.

Сварщики во главе с Карповым проверяли оборудование, прокаливали электроды. Каждое движение выверено, каждый инструмент на своем месте.

— Товарищ Краснов, грунтовая опора восточного участка нестабильна, — подошел с докладом Кудряшов. — Начинается подвижка из-за оттепели.

— Как поступим? — я обратился к Рихтеру.

— Усилим дополнительными сваями, — ответил главный инженер. — Время есть, сварочные работы начнем не раньше чем через три часа.

В простой фразе «время есть» заключался весь Рихтер, методичный, расчетливый, никогда не паникующий. За все месяцы нашей совместной работы я ни разу не видел, чтобы он терял самообладание, даже когда казалось, что все идет прахом.

К полудню подготовительные работы были завершены. На точку стыковки доставили специальное сварочное оборудование.

Мощный генератор, трансформаторы, внушительных размеров центраторы собственной конструкции. Последние представляли собой сложное устройство с гидравлическим приводом, способное выровнять и удерживать трубы с миллиметровой точностью.

Рихтер собрал всех ключевых участников на короткое совещание:

— Сложность этой стыковки не только в соединении двух секций, но и в компенсации температурных деформаций, — начал он, раскладывая чертежи прямо на ящике из-под оборудования. — С рассвета температура поднялась на восемь градусов. Трубы расширились, изменив длину. Поэтому действуем строго по плану.

План предусматривал последовательное выравнивание труб по трем осям, фиксацию центраторами, а затем сварку первого закрепочного шва. После этого — контроль взаимного положения с помощью стальных шаблонов и щупов, и только затем окончательную сварку.

— Карпов, вы отвечаете за сварочные работы, — продолжил Рихтер. — Используйте электроды нового типа, которые мы получили из Ленинграда. И не забудьте о предварительном подогреве стыка паяльными лампами.

— Понял, Александр Карлович, — кивнул Карпов, сжимая в руке пробный электрод. — Бригаду я подготовил, на каждый слой у нас отдельный мастер.

— Кудряшов, ваша задача — постоянный контроль грунта под опорами. При малейшем признаке подвижки немедленно докладывайте.

Геолог кивнул, поправляя измерительные приборы на ремне.

— Тимофеев, за вами общая координация монтажа, — Рихтер завершил инструктаж. — Начинаем через сорок минут.

Я наблюдал за всем этим с тихой гордостью. За прошедшие месяцы мы создали не просто коллектив. Братство профессионалов, где каждый знал свое дело и безоговорочно доверял коллегам.

К двум часам дня началась непосредственно операция стыковки. Две секции трубопровода осторожно сдвигали с помощью системы лебедок и домкратов.

С южной стороны бригада Тимофеева, с северной люди Шмакова. Я сам стоял в центре, наблюдая, как медленно сокращается зазор между трубами.

— Еще три сантиметра! — кричал Рихтер, следя за показаниями измерительных приборов. — Тимофеев, притормози! Шмаков, добавь полсантиметра!

Трубы приближались друг к другу с черепашьей скоростью. Каждый миллиметр требовал предельной концентрации всех участников. Малейшая ошибка могла привести к перекосу, который сделал бы качественную сварку невозможной.

— Зазор шесть миллиметров, — доложил помощник Рихтера. — Осевое смещение… два миллиметра.

— Превосходно, — кивнул главный инженер. — Ставьте центраторы.

Тяжелые металлические обручи с гидравлическими прижимами обхватили трубы с двух сторон от стыка. Рабочие затянули болты, фиксируя положение.

— Центраторы установлены! — доложил Тимофеев.

— Горизонтальность проверьте еще раз, — потребовал Рихтер.

Уровни в руках специалистов подтвердили, что отклонение минимальное.

— Готовность к сварке, — скомандовал Рихтер.

Вокруг стыка соорудили временное укрытие от ветра, большую палатку. Внутри установили подмости, чтобы сварщики имели доступ ко всей окружности трубы.

Карпов, самый опытный сварщик промысла, должен был выполнить первый, самый ответственный шов. Он надел защитные очки с темными стеклами, взял в руки электродержатель и в последний раз взглянул на Рихтера:

— Начинаю?

— Начинайте, — кивнул главный инженер.

Вспыхнула яркая дуга, и воздух наполнился характерным запахом разогретого металла и флюса. Первый электрод с примитивным меловым покрытием лег вдоль стыка снизу, с точностью, доступной только мастеру высшего класса.

Искры разлетались, как маленькие золотые звезды. Все замерли, наблюдая за этим магическим процессом.

Карпов закончил первый сегмент и отстранился, поднимая защитные очки:

— Первый шов готов. Можно проверять.

Бригадир Тимофеев немедленно подполз под трубу с керосиновой лампой и чистой ветошью. Он тщательно протер шов, затем нанес на него тонкий слой керосина и внимательно осмотрел на наличие пузырьков. Простейший, но эффективный способ проверки герметичности.

— Чисто, — сообщил он через минуту. — Керосин не просачивается, шов плотный.

Карпов кивнул и перешел к следующему сегменту стыка.

За первые два часа он выполнил начальный слой сварки по всей окружности трубы, сделав четыре остановки для проверки качества. Каждый сантиметр шва подвергался тщательному контролю.

Когда первый слой был закончен, Карпова сменил Колунов. Молодой, но талантливый сварщик, специалист по промежуточным швам. Он использовал электроды большего диаметра, накладывая металл поверх первого слоя.

За ним работал Семыкин, ветеран сварочного дела, которому доверили финишный, наиболее важный с точки зрения прочности слой.

Весь процесс занял около шести часов. К вечеру последний сантиметр шва был закрыт, и начался финальный этап.

Полная проверка качества. Старый мастер Пшеничный, проработавший на металлургических заводах еще до революции, лично проверял каждый сантиметр шва специальным молоточком. По звуку ударов он безошибочно определял качество соединения.

Несколько часов бригада контролеров ползала вокруг трубы, постукивая по шву, измеряя его толщину кронциркулем, проверяя ровность специальными шаблонами.

Некоторые участки проверили керосиновой пробой. Наконец, уже в полной темноте, освещаемый только фонарями и прожекторами, Пшеничный подошел к нам:

— Качество соединения хорошее, — доложил он, снимая потертую кепку. — Швы ровные, без видимых дефектов. Держать будет крепко, ручаюсь своей репутацией.

На мгновение повисла тишина. Затем Рихтер повернулся ко мне:

— Леонид Иванович, нефтепровод соединен.

Не знаю, что на меня нашло, но я сделал то, чего сам от себя не ожидал. Обнял Рихтера, крепко, по-мужски.

Вокруг нас раздались аплодисменты и радостные крики рабочих. Они подбрасывали вверх шапки, хлопали друг друга по плечам, смеялись. Даже самые суровые, обветренные лица озарились улыбками.

Тридцать километров стальной артерии, проложенной через болота, мерзлую землю и снежные заносы, соединились в единое целое. Теперь предстояло испытать ее в действии.

После того, как все секции были соединены, нам предстояло обернуть участки соединений несколькими слоями просмоленной мешковины и залить горячим битумом для защиты от коррозии. Эта примитивная, но проверенная временем технология была единственным доступным способом изоляции в наших условиях.

Для испытаний временно установили два мощных насоса на начальной точке трассы. Огромные паровые агрегаты, доставленные из Казани, способны создавать давление до пятидесяти атмосфер. Нам требовалось тридцать, с двойным запасом относительно штатного режима.

— Сначала заполняем трубы водой полностью, — инструктировал Рихтер бригадиров на техническом совещании. — Затем постепенно поднимаем давление, контролируя состояние на каждом километре трассы.

— Как с противозамерзающими добавками? — поинтересовался Воронцов, начальник насосной станции. — Ночью все еще крепкие морозы.

— Добавляем хлористый кальций, десятипроцентный раствор, — ответил Рихтер. — И спирт для верхних участков трубы, где возможно образование воздушных карманов.

План испытаний предусматривал три дня работы. Первый — полное заполнение водой, второй — подъем давления и проверка, третий — устранение выявленных дефектов и повторное испытание.

К рассвету следующего дня все было готово. Бригады контролеров заняли позиции вдоль всей трассы, через каждые два километра. Каждая группа имела рацию для связи со штабом и инструменты для экстренного ремонта.

— Запускаем первый насос, — скомандовал я, когда получил подтверждение о готовности всех бригад.

Мощный дизель взревел, и вода начала поступать в трубопровод. На контрольных приборах стрелка давления медленно поползла вверх.

— Две атмосферы, — докладывал оператор, следя за манометром. — Три атмосферы… Система заполняется нормально.

Первые часы прошли без происшествий. Вода постепенно заполняла трубопровод, вытесняя воздух через специальные клапаны, установленные в верхних точках трассы.

Я лично объезжал контрольные пункты, проверяя состояние труб и настроение людей. Все понимали важность момента. От успешного испытания зависела судьба всего проекта.

К обеду вода достигла конечной точки нефтепровода. На выходе из трубы появился мутноватый поток. Свидетельство того, что система полностью заполнена.

— Закрываем выходной клапан! — приказал Рихтер по рации. — Насосы на малый режим! Начинаем подъем давления.

Стрелка манометра медленно ползла вверх: пять атмосфер… восемь… десять…

К вечеру мы достигли пятнадцати атмосфер, половины испытательного давления. На этом решили остановиться до утра, чтобы дать системе стабилизироваться и проверить все соединения.

Утро принесло тревожные новости. Дежурные операторы сообщили о падении давления в системе с пятнадцати до двенадцати атмосфер. Это могло означать только одно. Где-то есть утечка.

— Разделим трассу на пятикилометровые сегменты, — немедленно распорядился Рихтер. — Установим перемычки с манометрами. Найдем, где теряется давление.

Весь день мы провели в поисках утечки. Бригады обходили трассу, проверяя каждый шов, каждое соединение.

К вечеру обнаружили три проблемных участка. Небольшую микротечь на двадцать втором километре, неполный шов на фланцевом соединении компенсатора на восемнадцатом и трещину в металле на третьем.

— Ничего критичного, — подвел итог Рихтер, когда мы собрались на экстренное совещание. — Все дефекты устранимы в течение суток. Карпов, ваша бригада занимается третьим километром. Там нужна переварка шва. Карпов, на вас восемнадцатый — фланцевое соединение. Тимофеев, двадцать второй. Там обнаружена коррозия, возможно, брак в металле трубы.

— А если найдем еще дефекты? — спросил Шмаков. — Сроки же горят.

— Работаем, пока не устраним все проблемы, — твердо ответил я. — Лучше задержаться сейчас, чем получить аварию при запуске.

Всю ночь бригады трудились, устраняя выявленные дефекты. К рассвету основные проблемы были решены, но появились новые. Дополнительная проверка выявила еще две микротечи.

К исходу третьего дня испытаний все обнаруженные дефекты были устранены. Мы приступили к повторному подъему давления.

На этот раз система вела себя стабильно. Стрелка манометра уверенно поднималась: пятнадцать… двадцать… двадцать пять… тридцать атмосфер!

— Держим давление тридцать атмосфер в течение шести часов, — скомандовал Рихтер. — Все бригады на полную боевую готовность. При малейшем признаке течи немедленно докладывать.

Шесть часов превратились в вечность. Каждые тридцать минут снимались показания манометров по всей трассе, каждый час бригады обходили свои участки. Но система держалась, давление оставалось стабильным.

— Гидравлические испытания успешно завершены, — официально объявил Рихтер к вечеру. — Нефтепровод выдержал испытательное давление тридцать атмосфер в течение шести часов тридцати двух минут. Можем готовиться к опорожнению системы и просушке.

Я подошел к главному инженеру и пожал ему руку:

— Спасибо, Александр Карлович. Ваша заслуга в этом огромна.

— Наша общая заслуга, — он устало улыбнулся. — Без вашего руководства ничего бы не получилось.

Следующий день ушел на слив воды из трубопровода и подготовку к просушке. Для этого использовали специальные скребки-разделители. Поршни из мягкой резины, которые проталкивали по трубе сжатым воздухом, вытесняя остатки влаги.

Просушка заняла еще сутки. Использовали подогретый воздух, продуваемый по всей длине трубопровода. Наконец, мы полностью подготовили систему к пуску нефти.

— Завтра запускаем трубопровод в рабочем режиме, — сказал я на итоговом совещании. — Начнем с малого давления, постепенно повышая до рабочего. Всем быть в готовности на своих местах с шести утра.

Той ночью я почти не спал, снова и снова прокручивая в голове все этапы строительства, все проблемы, которые нам пришлось преодолеть. От успеха завтрашнего дня зависело слишком многое. Не только судьба промысла, но и жизни всех людей, вложивших в него свои силы и душу.

День запуска выдался солнечным и неожиданно теплым. Словно сама природа решила поддержать нас в решающий день.

Я прибыл на головную насосную станцию в пять утра, когда первые лучи солнца только окрасили горизонт в розовый цвет.

Станция представляла собой внушительное зрелище. Мощные насосы «Вортингтон», установленные на бетонных фундаментах, сложная система трубопроводов, приборные щиты, усеянные манометрами и регуляторами. Воронцов, начальник станции, лично проверял каждый агрегат.

— Все системы в норме, — доложил он, протягивая мне журнал предпусковых испытаний. — Насосы готовы работать на мощности от двадцати до ста процентов.

Я внимательно изучил записи. Все параметры соответствовали техническим требованиям. Американские насосы, несмотря на сложности с монтажом, были надежны как швейцарские часы.

В помещение вошел Рихтер, за ним начальники основных служб.

— Все бригады на местах, — доложил главный инженер. — Связь установлена по всей трассе. Готовность полная.

Я оглядел присутствующих. В глазах каждого читалось напряжение, но и решимость. Мы прошли долгий путь к этому моменту, преодолели десятки проблем, и сейчас наступал момент истины.

— Приступаем к пуску, — скомандовал я. — Открыть кран подачи нефти из хранилища! Насосы на двадцать процентов мощности!

Воронцов повернул большой штурвал на главном пульте. Где-то за стеной раздался гул, включились насосы. Стрелки приборов дрогнули и поползли вверх.

— Нефть поступает в систему, — доложил Воронцов, не отрывая взгляда от манометров. — Давление на входе — две атмосферы, на выходе — шесть. Насосы работают стабильно.

Теперь нам оставалось только ждать. Нефть двигалась по трубопроводу со скоростью примерно два метра в секунду. Полный проход тридцати километров должен был занять около четырех часов.

— Рихтер, вы контролируете первую треть маршрута, — распорядился я. — Я буду здесь, на станции. Тимофеев, вас прошу проехать к конечной точке и контролировать приемку. Каждые тридцать минут сеанс связи.

Все разъехались по своим постам. Я остался на станции, наблюдая за работой оборудования и регулярно получая доклады от помощников.

— Первый километр пройден, все в порядке, — доложил Рихтер через полчаса.

— Пять километров — без проблем, — пришло сообщение еще через полчаса.

— Десять километров — параметры в норме.

Нефть продвигалась по трубопроводу, и пока все шло по плану. Давление оставалось стабильным, насосы работали ровно. Когда, по расчетам, нефть прошла половину пути, я распорядился увеличить мощность до сорока процентов.

— Повышаем мощность насосов, — подтвердил Воронцов, поворачивая ручки регуляторов. — Сорок процентов — есть. Давление на выходе двенадцать атмосфер.

Мы ожидали, что нефть достигнет конечной точки примерно к полудню. Все шло хорошо, но ровно в одиннадцать случилось непредвиденное. Стрелка манометра, показывающая давление в системе, вдруг резко упала с двенадцати до восьми атмосфер.

— Что происходит? — я бросился к пульту.

— Падение давления в магистрали, — Воронцов лихорадочно проверял показания приборов. — Похоже, где-то произошла утечка!

Сердце замерло. Весь труд сотен людей, все преодоленные трудности, все надежды. Все могло пойти прахом из-за одной протечки.

— Всем постам — полная тревога! — скомандовал я по рации. — Немедленно проверить свои участки на предмет утечки нефти! Насосы снижаем до двадцати процентов!

По всей трассе бригады выдвинулись на поиски возможного прорыва. Каждый метр трубопровода проверялся на наличие следов нефти. Я сам выехал на первый участок маршрута, чтобы лично проконтролировать поиски.

Через сорок минут напряженных поисков пришло сообщение от Рихтера:

— Леонид Иванович, мы обнаружили причину. Это не утечка! На двадцать третьем километре образовалась воздушная пробка. Поворот трассы, высшая точка. Оказывается, вентиляционный клапан забился при просушке.

— Как устранить? — я едва сдерживал волнение.

— Уже устраняем. Стравливаем воздух через аварийный вентиль. Как только пробка пройдет, давление должно восстановиться.

И действительно, через пятнадцать минут стрелка манометра снова поползла вверх. Восемь атмосфер… десять… двенадцать. Система вернулась к нормальным параметрам.

— Нефть пошла дальше! — доложил Рихтер. — Воздушная пробка устранена.

С этого момента все снова шло по плану. Мы восстановили штатный режим работы насосов, и нефть продолжила свой путь к конечной точке.

В двенадцать тридцать пришло радостное сообщение от Тимофеева:

— Замечено движение в приемных трубах! Нефть подходит!

Я немедленно выехал к конечной точке трубопровода. Там собрались почти все свободные от дежурства работники промысла, от инженеров до поваров. Все ждали исторического момента.

Приехав на место, я увидел, как на контрольной панели приемного пункта стрелка манометра медленно поднимается, показывая рост давления. Еще немного — и нефть должна была появиться из крана на контрольный стенд.

— Есть движение в приемной трубе! — возбужденно крикнул Тимофеев, наблюдая за контрольным стеклом в трубопроводе. — Уже видно!

Сквозь прозрачное стекло можно было заметить, как движется темная масса, наша нефть, преодолевшая тридцать километров пути от промысла.

Мы столпились вокруг выходного крана, затаив дыхание. Воронцов, прибывший вслед за мной, держал руку на вентиле, готовый открыть его по команде.

— Давление стабильное, десять атмосфер, — доложил техник, наблюдавший за приборами. — Система готова к открытию.

Я кивнул Воронцову:

— Открывайте.

Он медленно повернул вентиль. Сначала ничего не происходило, затем из трубы вырвалась струя воздуха, и наконец — густая, маслянистая струя нефти хлынула в приемный резервуар.

Вокруг разразились аплодисменты, крики «Ура!», люди обнимались, смеялись, некоторые украдкой смахивали слезы. Этот момент стоил всех усилий, всех бессонных ночей, всех преодоленных трудностей.

— Нефтепровод работает! — официально объявил я, перекрикивая шум. — Товарищи, поздравляю всех нас с огромной победой!

Наш промысел вступил в новую фазу развития. Теперь мы могли транспортировать нефть в куда больших объемах, чем раньше, когда использовали автоцистерны и временные хранилища.

На импровизированном митинге у конечной точки трубопровода я произнес короткую речь:

— Дорогие товарищи! Сегодня мы завершили важнейший этап в развитии нашего промысла. Запустили нефтепровод, который свяжет наше месторождение с большой землей. Тридцать километров стальной артерии, проложенной через болота, мерзлый грунт и снежные заносы. Это не просто инженерное сооружение. Это символ того, на что способны советские люди, объединенные общей целью и верой в свои силы.

Я оглядел лица собравшихся, усталые, но счастливые, с блестящими от гордости глазами. В эту минуту каждый из них мог с полным правом сказать: «Я был частью этого».

— Особую благодарность хочу выразить бригадам Тимофеева и Шмакова, сварщикам Карпова, нашим геологам во главе с Кудряшовым, дефектоскопистам Барышникова, строителям Кузнецова. Отдельное спасибо Александру Карловичу Рихтеру, без технического гения которого мы бы точно не справились.

Рихтер, стоявший рядом со мной, смущенно кашлянул, но я видел, как он горд.

— Но мы должны помнить: пуск нефтепровода это не финиш, а лишь этап большого пути. Впереди строительство перерабатывающего завода, расширение добычи, освоение новых участков месторождения. И я уверен, что вместе мы сможем все.

Завершил речь под громкие аплодисменты. Кто-то из рабочих выкрикнул «ура», и дружное трехкратное «ура» разнеслось по всей площадке.

После официальной части началось празднование. Прямо возле конечной точки трубопровода, под открытым небом, организовали импровизированный банкет.

Столовая выделила полевую кухню, и повара приготовили настоящий пир: наваристый борщ, гречневую кашу с тушенкой, вареную картошку с солеными огурцами. Было даже немного спирта. Строго по сто граммов на человека, для согрева и поднятия настроения.

Люди группировались вокруг костров, делились воспоминаниями о самых трудных моментах строительства, шутили, пели песни. Я подходил то к одной группе, то к другой, благодарил конкретных людей, вспоминал забавные случаи во время работы.

— А помните, как на двенадцатом километре каша в котле замерзла, пока несли от полевой кухни? — смеялся Тимофеев. — Ложки стояли вертикально, как часовые!

— А на девятнадцатом змеевик сварочного аппарата прихватило морозом так, что инструмент пришлось отогревать прямо на костре, — вторил ему Шмаков.

К вечеру празднование перенесли в поселок. В новом клубе, только недавно сданном в эксплуатацию, организовали концерт художественной самодеятельности.

Оказалось, среди суровых нефтяников и строителей немало талантов — кто-то пел, кто-то танцевал, кто-то читал стихи собственного сочинения.

В самый разгар веселья меня отозвал в сторону Глушков:

— Леонид Иванович, срочная телеграмма из Москвы. От Головачева.

Я вышел в тихий коридор и вскрыл конверт. Текст был кратким, но тревожным:

«ПОЗДРАВЛЯЮ С УСПЕХОМ ТЧК В МОСКВЕ СИТУАЦИЯ ОБОСТРЯЕТСЯ ТЧК СФОРМИРОВАНА КОМИССИЯ ПО ПРОВЕРКЕ ЭФФЕКТИВНОСТИ ЧАСТНЫХ ПРОМЫСЛОВ ТЧК ГОТОВЬТЕСЬ К ПРИЕЗДУ ТЧК ГОЛОВАЧЕВ»

Значит, Студенцов не оставил своих планов. Пока мы здесь строили нефтепровод в мороз и метель, он плел интриги в теплых московских кабинетах, готовил очередную атаку.

Я молча протянул телеграмму вошедшему следом Рихтеру. Он прочитал, нахмурился:

— Плохо. Значит, успех с нефтепроводом их только раззадорил.

— Или напугал, — задумчиво ответил я. — Ведь теперь мы доказали, что месторождение может давать стабильную, значительную добычу. А значит, его ценность многократно возросла.

— Что будем делать? — Рихтер вопросительно посмотрел на меня.

— То же, что и всегда, Александр Карлович, — я сложил телеграмму и спрятал в карман. — Готовиться к обороне. Только теперь у нас есть козырь. Работающий нефтепровод и растущая добыча. Студенцов и его покровители из «Южнефти» желают заполучить промысел, но они опоздали. Промысел уже неотделим от нас, от людей, которые его создали.

Мы вернулись в зал, где продолжался концерт. Никто из веселящихся не знал о тревожной телеграмме, и я решил не омрачать праздник.

Утром соберу ближний круг, обсудим стратегию защиты от новой атаки. А сегодня пусть люди радуются заслуженной победе.

На импровизированной сцене кто-то из техников играл на гармони, а Зорина, к моему удивлению, пела старинный романс. Ее чистый, сильный голос завораживал суровых мужчин, привыкших к реву буровых и грохоту механизмов.

Я стоял в стороне, наблюдая за этим теплым, почти семейным праздником.

Случайно мой взгляд пересекся со взглядом Зориной. Она улыбнулась мне поверх голов собравшихся.

Нефтепровод запущен. Нефть течет. И это только начало истории промысла, который позже назовут «Вторым Баку». Остановить его теперь невозможно.

Глава 5

Московские тревоги

Утро выдалось морозным и ясным. Я стоял у окна кабинета, наблюдая, как рабочие спешат на утреннюю смену.

Столбы дыма из труб нефтеперегонной установки поднимались прямо вверх. Ни малейшего ветерка. Промысел, детище нелегких месяцев работы, функционировал как отлаженный механизм.

Телефонный аппарат разразился трескучей трелью, нарушив утреннюю тишину. Я неторопливо подошел к столу, снял тяжелую эбонитовую трубку.

— Краснов слушает.

— Леонид Иванович? — голос звучал приглушенно, с характерными потрескиваниями междугородней линии. — Это Мышкин. Говорить придется быстро и по существу.

Я мгновенно подобрался. Алексей Григорьевич никогда не звонил без веских причин. Тем более в такую рань.

— Слушаю внимательно.

— В Главнефти на следующей неделе созывается экстренное совещание, — Мышкин говорил торопливо, словно боялся, что кто-то может подслушать. — Будут зачитывать обширный доклад о якобы нерациональном использовании ресурсов на вашем промысле. С рекомендациями полностью сменить руководство. У докладчиков серьезная поддержка в ВСНХ и немалое лобби.

Я крепче сжал трубку. Явно постарался Студенцов. Он с самого начала пытался задушить наш проект в административных тисках.

— Есть конкретика? На что именно они давят?

— Упирают на нецелевое расходование средств, на ваши прямые договоры с предприятиями в обход централизованной системы, особенно на связи с иностранными фирмами.

— А более детально не удалось прояснить?

— Пока выясняю. Леонид Иванович, дело серьезное. Они готовят решение о передаче промысла под прямое управление «Южнефти».

Передача промысла означала бы крах всех наших планов. Конкуренты первым делом избавятся от передовых методов работы, от экспериментальных установок, от всего, что мы с таким трудом создавали.

— Значит, времени в обрез, — проговорил я, машинально потирая щетину. — Срочно выезжаю в Москву. Телеграфируй Котову, пусть подготовит всю документацию по экономическим показателям за последний квартал. Особенно данные по рентабельности и сравнительные таблицы с другими промыслами.

— Сделаю, но… — Мышкин замялся. — Сейчас в наркомате непростая обстановка. Все перестраховываются, никто не хочет брать на себя ответственность за нестандартные решения.

— Тем более нужно действовать быстро. Лучше встретить удар, чем ждать его, сидя в глуши. Организуй мне встречу с Орджоникидзе.

В трубке послышался шорох, потом Мышкин заговорил еще тише:

— Сделаю все, что могу.

Связь прервалась. Я медленно положил трубку и задумчиво посмотрел в окно.

Там, за стеклом, жил и развивался промысел, с каждым днем наращивавший добычу ценнейшей нефти. Недавно запущенная мини-ТЭЦ работала на полную мощность, снабжая электричеством не только производственные объекты, но и жилой поселок. Нефтепровод, несмотря на суровую зиму, уже построен. Должен заработать в полную силу к середине весны.

И все это теперь под угрозой из-за бюрократических интриг в Москве.

Я срочно вызвал Рихтера, Лапина и доктора Зорину. Через полчаса мои ближайшие соратники собрались в кабинете.

Антон Карлович Рихтер, главный инженер, с аккуратно подстриженной бородкой, выглядел обеспокоенным. Слишком неожиданным был вызов с трассы нефтепровода, где он проводил все дни напролет.

Петр Николаевич Лапин, начальник снабжения, в вечно помятом костюме и с неизменным карандашом за ухом, сосредоточенно перебирал какие-то бумаги, вероятно, отчеты о текущих поставках.

Зорина, наш главный врач, казалась спокойной, но я заметил тревогу в ее глазах. За прошедшие месяцы мы стали больше чем коллегами, хотя тщательно скрывали это от посторонних.

— Товарищи, ситуация серьезная, — начал я без предисловий. — Только что получил информацию из Москвы. Там готовят переворот. Хотят забрать наш промысел под свой контроль.

— Опять эти интриги! — Лапин со злостью захлопнул папку с бумагами. — Никак не успокоятся после того, как мы перехватили оборонный заказ.

— Теперь у них козыри сильнее, — я обвел взглядом присутствующих. — Они подготовили доклад о нерациональном использовании ресурсов, нецелевом расходовании средств. Мои люди в столице выясняют детали.

— Что вы планируете делать, Леонид Иванович? — спросила Зорина, внимательно глядя на меня.

— Еду в Москву. Сегодня же. Нужно разобраться на месте, предоставить наркомату реальные данные о работе промысла. Показать, что наши методы дают результат, несмотря на всю «нестандартность».

— А промысел? — Рихтер выпрямился в кресле. — Кто будет руководить в ваше отсутствие?

— Вы, Антон Карлович. Временно передаю вам все полномочия, — я достал из ящика стола заранее подготовленный документ. — Главное сейчас нефтепровод. Он должен быть полностью закончен к моему возвращению. Это наш решающий аргумент.

Рихтер кивнул, принимая доверенность:

— Сделаем все возможное, Леонид Иванович. Но что, если в Москве успеют протолкнуть решение до вашего прибытия?

— Не успеют, — я позволил себе улыбку. — У меня есть определенное влияние в наркомате. К тому же, наши экономические показатели лучшее доказательство правильности выбранного пути. Петр Николаевич, — обратился я к Лапину, — подготовьте полный отчет о поставках и закупках за последний квартал. Мне нужны точные цифры, показывающие экономию средств.

— Уже работаю над этим, — Лапин постучал карандашом по папке. — Особенно впечатляюще выглядят данные по снижению себестоимости после запуска мини-ТЭЦ. И экономия на транспортных расходах благодаря узкоколейке.

— Отлично. Мне понадобятся последние результаты анализов нефти. От Островского. Особенно данные о содержании ценных фракций после переработки.

— Берите все. Нам нужны веские доказательства превосходства нашей технологии.

Я встал из-за стола, давая понять, что основная часть совещания окончена:

— У нас мало времени. Поезд отходит через четыре часа. До отъезда проверю все ключевые объекты.

— Я распоряжусь насчет автомобиля, — Лапин поднялся. — И подготовлю все необходимые документы к вашему возвращению с обхода.

Когда Лапин и Рихтер вышли, мы остались наедине с Зориной. Она подошла ближе, понизив голос:

— Леонид, я беспокоюсь. Там не остановятся перед самыми грязными методами.

— Знаю, — я взял ее руку. — Но другого выхода нет. Если не поеду сейчас, через неделю здесь будут чужаки, и все наши достижения пойдут прахом.

— Сколько тебя не будет?

— Трудно сказать. Неделя, может больше. Все зависит от ситуации в наркомате.

Мария сжала мою ладонь:

— Береги себя.

— Обещаю, — я улыбнулся. — Готовь промысел к весне. К моему возвращению буран должен утихнуть. И в Москве, и здесь.

Мы вышли из кабинета вместе, но уже официально начальник промысла и главный врач, сохраняя необходимую дистанцию на людях. За оставшиеся до отъезда часы я успел проверить ключевые объекты промысла.

Нефтеперерабатывающая установка работала стабильно, выдавая продукцию высокого качества. На строительстве нефтепровода Рихтер организовал усиленные смены. Бригады трудились с удвоенной энергией, понимая важность момента.

Лапин подготовил внушительную папку документов. Экономические отчеты, сравнительные таблицы себестоимости, графики добычи.

Особое место занимали расчеты, доказывающие рентабельность наших экспериментальных методов. Глядя на цифры, даже самый придирчивый ревизор должен признать успешность промысла.

Островский передал запечатанный ящичек с образцами нефти и продуктов переработки, а также подробные химические анализы. Наша высокосернистая нефть, которую многие считали непригодной, после обработки по методу химика давала великолепные результаты.

Прощание вышло коротким. Рихтер, пожимая руку, негромко произнес:

— Держитесь там, Леонид Иванович. Мы все сделаем, как договорились.

— Верю, Антон Карлович. Держите промысел, что бы ни случилось, — ответил я, глядя в его усталые, но решительные глаза.

С Зориной мы простились почти официально, лишь короткий взгляд выдавал наши чувства.

Черный ГАЗ-А ждал у крыльца штаба. Мой верный Роман за рулем, Глушков рядом с ним. Для охраны и на всякий непредвиденный случай.

Зимняя дорога до станции заняла почти три часа. Снег скрипел под колесами, тусклое солнце скупо освещало заснеженные просторы.

На маленькой станции унылый перрон припорошил свежий снег. Поезд Казань-Москва опаздывал на сорок минут из-за метели на перегоне.

Я коротал время в промерзшем зале ожидания, перебирая документы и мысленно репетируя предстоящие разговоры в наркомате.

Наконец, паровоз подал протяжный гудок, возвестив о прибытии. Пассажиров оказалось немного.

Зимой мало кто решался на дальние поездки. Глушков помог занести чемодан с документами и сумку с личными вещами в купе, проверил надежность замков.

— Будьте осторожны, Леонид Иванович, — произнес он на прощание. — В Москве сейчас… непросто.

— Знаю. Телеграфируйте, если что-то серьезное на промысле.

Поезд тронулся, медленно набирая скорость. Я остался один в купе, рассчитанном на четверых пассажиров. Проводник, суровый мужчина в форменной шинели, принес кипяток для чая и свежую «Правду».

За окном расстилалась белая равнина, изредка прерываемая линиями лесопосадок и редкими деревеньками. Зимняя, суровая, бескрайняя земля.

На второй день пути в моем купе появился попутчик. Невысокий мужчина лет пятидесяти, с аккуратно подстриженной седеющей бородкой. Он представился инженером Варшавским, командированным из Грозного в Москву для участия в технической комиссии.

— А вы, позвольте спросить, тоже по нефтяным делам? — поинтересовался он, заметив мою сумку с наклейкой промысла.

Я не видел смысла скрывать очевидное:

— Да, руководитель Татарского опытного промысла. Еду с отчетом в наркомат.

Глаза Варшавского оживились:

— Так это вы тот самый Краснов? Наслышан, наслышан! Говорят, вы творите настоящие чудеса с высокосернистой нефтью.

Разговор потек сам собой. Варшавский оказался опытным нефтяником старой школы, знавшим производство до мельчайших деталей. Он с интересом расспрашивал о наших методах, особенно о системе очистки нефти от серы.

— В Грозном таких результатов и не снились, — признался он. — А что в наркомате говорят?

— Еду выяснять, — уклончиво ответил я.

Варшавский понимающе кивнул:

— Тяжелые времена, товарищ Краснов. В Москве сейчас напряженная атмосфера. Особенно в технических кругах. Все перестраховываются, боятся брать ответственность.

— Конкретней можете сказать? — поинтересовался я.

Инженер понизил голос:

— Ходят слухи, что готовится большая чистка в управленческих структурах наркоматов. Все ищут вредителей где только можно.

Эта информация заставила меня задуматься. Похоже, ситуация в столице сложнее, чем я предполагал. Не просто аппаратные интриги, а что-то более серьезное.

Постукивание колес убаюкивало, но сон не шел. Я готовился к битве, не зная еще, насколько серьезным окажется противник.

Утром третьего дня поезд прибыл на Ленинградский вокзал.

Из приоткрытого окна купе морозный московский воздух принес запахи паровозного дыма, угольной гари и странный, новый для меня аромат — свежей типографской краски. Перрон пестрел красными плакатами и лозунгами, которых стало заметно больше с моего последнего визита в столицу.

Я собрал документы в потертый кожаный портфель, застегнул сумку с образцами нефти и первым вышел из вагона.

Головачев стоял у газетного киоска, делая вид, что изучает свежий номер «Известий». Мышкин курил чуть поодаль, прислонившись к колонне.

Они заметили меня одновременно, но не бросились навстречу, как бывало раньше. Головачев неторопливо сложил газету, Мышкин затушил папиросу о подошву ботинка.

Что-то в их поведении насторожило меня сразу.

— Леонид Иванович, с прибытием, — негромко произнес Семен Артурович, пожимая мне руку. Его круглое лицо, обычно приветливое, сейчас выглядело осунувшимся. — Машина ждет на площади.

Мышкин ограничился коротким кивком, молча забрал у меня сумку и повел к выходу. Только когда мы проходили под гулкими сводами вокзала, он произнес, почти не разжимая губ:

— Не оглядывайтесь. За нами наблюдают.

Я машинально ускорил шаг.

На привокзальной площади нас ожидал потрепанный «Форд», а обычная служебная машина.

— Где ваш ГАЗ? — спросил я, пока Мышкин устраивал багаж на заднем сиденье.

— Пришлось продать, — сухо ответил Головачев, занимая место водителя. — Слишком заметная машина для нынешних времен.

Только когда автомобиль тронулся, петляя по узким московским переулкам, мои спутники немного расслабились.

— Обстановка в столице… изменилась с вашего последнего визита, Леонид Иванович, — начал Головачев. — Москва стала… внимательнее к своим гражданам.

Я взглянул в окно. Действительно, город заметно изменился.

Вдоль улиц тянулись строительные леса, на перекрестках дежурили милиционеры, а на стенах домов появились огромные портреты Сталина. И еще одна деталь — люди. Они шли по тротуарам быстрым шагом, не останавливаясь для разговора, не образуя привычных прежде групп.

— А конкретнее? — спросил я, поворачиваясь к Мышкину.

Тот нервно оглянулся через плечо:

— Вы три месяца не были в столице, верно? За это время многое произошло. Началась серьезная… перестройка во всех наркоматах. Проверки, комиссии, комитеты. Десятки людей исчезли из своих кабинетов.

— Исчезли?

— Арестованы, — пояснил Головачев, сворачивая в узкий переулок. — ОГПУ работает день и ночь. Особенно плотно взялись за инженерно-техническую интеллигенцию. Тех, кого называют «спецами».

Я невольно провел рукой по портфелю с документами.

— И наши дела тоже попали под удар?

— Под удар попало все, — Мышкин говорил тихо, почти шепотом. — Ваши недоброжелатели воспользовались моментом. Представили ваш промысел как рассадник «экономически вредных тенденций».

— У меня все договоры в полном порядке, — возразил я. — И результаты экономической деятельности говорят сами за себя. Трест приносит прибыль, превышающую плановые показатели в полтора раза.

Головачев горько усмехнулся:

— Теперь не в этом дело, Леонид Иванович. В наркомате сейчас боятся не убытков, а политических обвинений.

«Форд» резко затормозил, пропуская колонну грузовиков с красными транспарантами. Через приоткрытое окно донеслись звуки марша и обрывки речевки: «Враги народа не пройдут!»

— Кто сейчас на нашей стороне? — спросил я, когда машина тронулась дальше.

— Орджоникидзе по-прежнему ценит эффективность, — ответил Мышкин. — Но и на него давят. Из десяти членов комиссии, которая будет рассматривать ваш вопрос, шестеро — прямые ставленники ваших недругов. Еще трое занимают выжидательную позицию.

— А десятый?

— Представитель военного ведомства. По некоторым сведениям, они заинтересованы в продолжении поставок вашей высококачественной стали для оборонной промышленности.

Я потер переносицу. Ситуация складывалась хуже, чем я предполагал. Возможно, это уже не просто бюрократическая интрига.

— Что еще?

— Точно неизвестно, — осторожно произнес Мышкин. — Но, судя по всему, у них есть… нечто существенное. Они держат это в тайне до заседания комиссии.

Машина снова затормозила, на этот раз у небольшого неприметного здания недалеко от Чистых прудов.

— Мы приехали, — объявил Мышкин. — Моя новая квартира. Там безопаснее говорить.

Поднявшись на третий этаж по темной лестнице, мы оказались в тесной двухкомнатной квартире. Спартанская обстановка, стопки бумаг на столе, несколько технических книг на полке — жилище одинокого инженера.

Головачев запер дверь на два замка, задернул шторы и только после этого включил свет.

— Теперь можно говорить свободнее, — сказал он, указывая на стулья вокруг обеденного стола. — Чай будете? Недавно заварил.

Я кивнул, доставая из портфеля папки с документами.

— Итак, каков наш план? Заседание комиссии когда?

— Через три дня, — ответил Мышкин, принимая от Головачева стакан в металлическом подстаканнике. — Времени в обрез.

— Значит, действуем быстро, — я разложил на столе бумаги. — Во-первых, нужна встреча с Орджоникидзе до заседания. Во-вторых, встреча с военными. Они наш потенциальный союзник.

— Я работаю над организацией встречи с Серго, — кивнул Головачев. — Но он сейчас почти недоступен. Все время на совещаниях в ЦК.

— А я могу организовать разговор с представителем военного ведомства, — добавил Мышкин. — Мы еще можем работать через Полуэктова.

— Отлично, — я потер ладони. — Тогда приступим к подготовке материалов. Головачев, у вас сохранились копии всех экономических отчетов?

— Разумеется, — Семен Артурович указал на шкаф. — Полный комплект документации.

— А что с нашими научными разработками? Профессор Ипатьев в Москве?

— Да, работает в лаборатории Промакадемии, — подтвердил Мышкин. — Продолжает исследования каталитической переработки высокосернистой нефти. Но… он сейчас под наблюдением. У него уже было несколько «бесед» в органах. Да и здоровье у него сильно пошатнулось.

Я нахмурился. Ситуация становилась все сложнее.

— Что ж, — решительно произнес я, — действуем по обстоятельствам. Подготовим все материалы для комиссии. Особенно подчеркнем стратегическое значение промысла для оборонной промышленности. К тому же, придется импровизировать. Мы не знаем, что у них на руках, но должны быть готовы ко всему.

За окном стемнело. Тусклый свет единственной лампочки под самодельным абажуром бросал причудливые тени на стены. Мы погрузились в работу, изучая документы, составляя графики и таблицы, готовя убедительные аргументы для предстоящего боя.

В какой-то момент я отложил бумаги и подошел к окну, осторожно отодвинув край шторы.

Москва расстилалась передо мной — огромная, холодная, настороженная. Редкие огоньки в окнах домов напротив, темные улицы, патрульная машина, медленно проезжающая вдоль тротуара.

Город изменился. И дело было не только в новых постройках или плакатах. Изменилась сама атмосфера. Стала густой от подозрений, тяжелой от недосказанности, звенящей от напряжения.

Пока я строил нефтепровод и налаживал добычу в далекой глуши, здесь, в сердце страны, происходили глубинные перемены. Политический маятник качнулся, и теперь моя судьба и судьба промысла зависели от того, сумею ли я приспособиться к этим новым, опасным правилам игры.

Глава 6

Линия защиты

К зданию Промышленной академии я подошел в восемь утра. Серое четырехэтажное строение с колоннами у входа выглядело внушительно, но не броско. Типичная московская архитектура прошлого столетия, соединявшая классические элементы с практичностью казенных учреждений.

Неприметная табличка на входной двери указывала: «Химическая лаборатория, корпус № 3». Я взглянул на часы. Приехал на полчаса раньше назначенного времени. Так даже лучше, меньше шансов привлечь внимание.

Вахтер с седыми усами и цепким взглядом проверил пропуск, который успел добыть для меня Головачев.

— К кому направляетесь, товарищ? — спросил он, возвращая документ.

— К профессору Ипатьеву, по предварительной договоренности.

— Третий этаж, лаборатория двадцать шесть. Не заблудитесь?

Я уверенно кивнул и направился к лестнице, ощущая тяжесть портфеля с образцами нефти и документами. Каждый шаг гулко отдавался в пустом коридоре.

Учебный корпус просыпался медленно. Занятия начинались только в девять.

На площадке второго этажа мне встретилась молодая женщина в белом лабораторном халате. Она торопливо поправила выбившуюся из-под косынки русую прядь и с любопытством взглянула на меня.

— Вы к профессору? — внезапно спросила она.

— Да, к Ипатьеву.

— Владимир Николаевич уже на месте, — кивнула она. — Он приходит раньше всех. С пяти утра в лаборатории.

Поблагодарив, я продолжил подъем. Третий этаж встретил меня запахами лаборатории, смесью химических реактивов, горячего стекла и кипящих жидкостей. Я нашел нужную дверь, на которой висела потемневшая от времени табличка: «Лаборатория каталитических процессов».

Постучал и, не дожидаясь ответа, вошел.

Просторное помещение с высокими потолками напоминало алхимическую мастерскую средневекового волшебника. Десятки стеклянных колб и реторт на штативах, змеевики перегонных аппаратов, мерцающие спиртовки под пробирками. В воздухе висел легкий голубоватый дымок.

У дальнего стола, склонившись над микроскопом, сидел невысокий седой человек. Его аккуратная бородка и золотое пенсне придавали сходство с земским врачом дореволюционной эпохи.

— Владимир Николаевич, — негромко позвал я.

Профессор Ипатьев поднял голову. Его проницательные глаза за стеклами пенсне мгновенно оценили мой облик.

— Леонид Иванович! — он поднялся, отряхивая халат. — Наконец-то вы в Москве. Наслышан о вашем нефтепроводе, поздравляю с успехом.

Мы обменялись крепким рукопожатием. Несмотря на возраст, а профессору перевалило за шестьдесят, его ладонь оказалась сухой и крепкой.

— Спасибо, что согласились встретиться, Владимир Николаевич, — сказал я, оглядываясь по сторонам. — Обстановка в столице непростая.

— Да-да, — профессор понимающе кивнул и указал на дверь в глубине лаборатории. — Пройдемте в мой кабинет. Там безопаснее для разговоров.

Крохотная комнатка за лабораторией едва вмещала письменный стол, заваленный бумагами, два стула и узкий книжный шкаф. На стене старая схема периодической системы Менделеева и портрет самого Дмитрия Ивановича в простой деревянной рамке.

Профессор прикрыл дверь и запер ее на ключ.

— Предосторожность не помешает, — пояснил он. — Мой ассистент, конечно, вне подозрений, но времена такие. Итак, рассказывайте, с чем пожаловали.

Я раскрыл портфель и достал запечатанный ящичек с образцами нефти.

— Привез вам последние результаты с промысла. Островский усовершенствовал процесс удаления серы.

Глаза Ипатьева загорелись профессиональным интересом. Он осторожно открыл ящичек, достал пробирку с темной жидкостью, поднес к свету настольной лампы.

— Заметно чище, чем два месяца назад, — заметил он, покачивая пробирку. — Цвет более равномерный, без характерной мути. Как достигли?

— Двухступенчатый процесс, — ответил я, разворачивая схему на столе. — Сначала обычная очистка щелочью для удаления основных сернистых соединений. А затем Островский предложил дополнительную обработку раствором хлористого алюминия в присутствии активированного угля. По вашей рекомендации, помните?

Ипатьев наклонился над схемой, изучая ее с жадным интересом истинного ученого.

— Интересно, весьма интересно, — пробормотал он. — А катализаторы?

— Вот здесь самое важное, — я достал еще одну схему. — Мы используем никель-молибденовый катализатор на алюминиевой подложке. Островский обнаружил, что при определенной температуре активность катализатора повышается в разы.

Следующие полчаса прошли в погружении в технические детали. Профессор задавал точные, иногда неожиданные вопросы, делал пометки в блокноте, временами восхищенно качал головой.

— А фракционный состав? — спросил он наконец.

Я протянул ему таблицу с результатами лабораторных испытаний.

— Вот, смотрите. После переработки получаем до тридцати процентов бензиновых фракций, около сорока процентов керосиновых и дизельных, остальное — мазут и тяжелые остатки.

Ипатьев надолго погрузился в изучение цифр, иногда тихо присвистывая от удивления.

— Феноменально, — произнес он наконец. — Для высокосернистой нефти это выдающийся результат. Не уступает бакинской по выходу легких фракций. А по некоторым параметрам даже превосходит.

— Именно об этом я и хотел с вами поговорить, Владимир Николаевич, — я понизил голос. — В Москве формируется комиссия по проверке эффективности нашего промысла. За этим стоит Студенцов и «Южнефть». Они хотят доказать, что разработка нашего месторождения нерентабельна и экономически необоснованна.

Профессор нахмурился.

— Неудивительно. Ваши успехи многим не дают покоя. Особенно тем, кто привык к монополии на нефтедобычу.

— Мне нужна научная аргументация, — продолжил я. — Доказательства, что наша технология переработки высокосернистой нефти имеет не только текущую, но и долгосрочную перспективу. Что это направление стратегически важно для страны.

Ипатьев встал и прошелся по крохотному кабинету, задумчиво поглаживая бородку.

— Сейчас все проверяют на соответствие генеральной линии, — пробормотал он. — Ищут не рациональность и эффективность, а соответствие политическим установкам. Нам нужно связать ваши достижения с индустриализацией и оборонным потенциалом.

Он вернулся к столу и быстро набросал план на листе бумаги.

— Смотрите. Первый аргумент — географический. Ваше месторождение находится в центральной части страны, защищено от возможных военных действий на границах. Это стратегическое преимущество.

Я кивнул, делая пометки в блокноте. Такой аргумент я уже использовал, когда обосновывал необходимость разведки нового месторождения. Ничего, скажу его снова. Повторение мать учения.

— Второй аргумент — технологический, — продолжал профессор. — Разработанные вами методы очистки высокосернистой нефти — это новое слово в нефтепереработке. Страна получает собственную передовую технологию, независимую от иностранных патентов.

— А третий?

— Экономический и оборонный одновременно, — Ипатьев понизил голос почти до шепота. — Высокое содержание серы в нефти — это не недостаток, а преимущество. Сера — ценное химическое сырье, особенно для производства серной кислоты, без которой невозможна химическая промышленность. И что крайне важно — производство взрывчатых веществ.

Он быстро нарисовал на листе химическую формулу.

— Видите? Нитрация органических соединений, ключевая реакция для производства взрывчатки, невозможна без серной кислоты.

Я внимательно слушал, понимая ценность этого аргумента. В текущей международной обстановке все, что связано с оборонной промышленностью, получало безоговорочный приоритет.

— Но этого мало, — продолжил профессор. — Нужно подкрепить аргументы практическими доказательствами. Я предлагаю провести прямо сейчас несколько экспериментов с вашими образцами. Покажем реальные преимущества вашей нефти для производства специальных топлив.

Он достал из шкафа крошечный стеклянный аппарат, напоминающий миниатюрную ректификационную колонну.

— Это мое последнее изобретение. Лабораторная установка для каталитического крекинга. Она позволяет моделировать промышленный процесс переработки в миниатюре.

Следующий час мы провели в основном помещении лаборатории, проводя серию экспериментов. Профессор работал с удивительной точностью и скоростью. Его руки, иссеченные морщинами и пятнами от химических реактивов, двигались с уверенностью опытного хирурга.

На одной из колб я заметил свежую этикетку с грифом «СОВ. СЕКРЕТНО».

— Что это? — тихо спросил я.

Ипатьев бросил быстрый взгляд по сторонам.

— Работа для авиационной промышленности, — шепнул он. — Высокооктановый бензин для новых двигателей. Ваша нефть, кстати, идеально подходит для этой цели после соответствующей обработки.

К концу экспериментов мы получили несколько пробирок с различными фракциями, полученными из нашей нефти. Профессор аккуратно запечатал их и подписал.

— Вот, — он протянул мне коробочку с образцами. — Здесь документальное доказательство ценности вашей технологии. В первой пробирке — авиационный бензин с октановым числом девяносто, во второй — специальное дизельное топливо для танковых двигателей, в третьей — пиролизная смола, исходное сырье для синтетического каучука.

Я аккуратно убрал пробирки в портфель.

— Спасибо, Владимир Николаевич. Это неоценимая помощь.

Профессор снял пенсне и устало протер глаза.

— Ваше дело правое, Леонид Иванович. Мы открываем новую страницу в отечественной нефтехимии. Иногда мне кажется, что настоящая промышленная химия в нашей стране только начинается.

Он помолчал, затем тихо добавил:

— Однако будьте крайне осторожны. Времена изменились. Наука все больше политизируется. Многих из моих коллег уже… нет с нами.

— Я слышал, что и у вас были неприятности, — осторожно заметил я.

Тень пробежала по лицу профессора.

— Были беседы, да, — он нервно поправил манжету. — Интересовались моими связями с германскими коллегами. И странные вопросы задавали. Мол, почему мои исследования каталитического крекинга так похожи на работы компании Standard Oil. Намекали на шпионаж.

Я понимающе кивнул. В нынешней атмосфере любой международный научный контакт мог стать поводом для подозрений.

— Что вы планируете дальше? — спросил профессор, меняя тему.

— Завтра встречаюсь с представителем военного ведомства. Нужно заручиться поддержкой оборонщиков. Затем попытаюсь добиться аудиенции у Орджоникидзе.

Ипатьев задумчиво покачал головой.

— С Серго непросто встретиться в нынешней обстановке. Но если удастся, то у вас хороший шанс. Он ценит практические результаты и технический прогресс.

Профессор посмотрел на часы и вздохнул:

— Мне пора на лекцию. А вам, Леонид Иванович, я бы рекомендовал не задерживаться в академии. Здесь многие двери имеют глаза и уши.

Мы попрощались у выхода из лаборатории. Профессор выглядел усталым, но в его глазах по-прежнему светился живой огонь научного поиска.

— Держитесь, Владимир Николаевич, — сказал я на прощание.

— И вы держитесь, — он крепко пожал мою руку. — Наше дело правое. Наука в конечном счете побеждает любую политику. Пришлите мне телеграмму о результатах заседания комиссии.

— Обязательно.

Я вышел из здания академии, щурясь от яркого мартовского солнца. Портфель с бесценными доказательствами и аргументами оттягивал руку. Впереди ждала встреча с военными, и я должен тщательно подготовиться к ней.

Только поворачивая за угол, я заметил невысокого человека в сером пальто, который слишком внимательно изучал витрину книжного магазина напротив академии. Наши взгляды на мгновение встретились, и он поспешно отвернулся.

За мной следили. Игра началась.

Но еще после встречи с Ипатьевым я направился прямиком в здание ВСНХ на Варварской площади. Массивное строение из серого камня, бывший доходный дом, теперь приютило множество отделов и управлений, ведающих судьбой всей промышленности огромной страны.

Головачев ждал меня у бокового входа, нервно поглядывая на часы. Увидев меня, он заметно оживился.

— Наконец-то! Документы подготовлены, они в канцелярии топливного отдела. Нужно успеть ознакомиться с ними до начала предварительного совещания.

Мы поднялись по широкой мраморной лестнице на третий этаж, где вереницы одинаковых дверей с табличками уходили в обе стороны длинного коридора. Кипела обычная канцелярская жизнь: курьеры с папками сновали между кабинетами, машинистки выносили бумаги на подпись, инженеры в потертых пиджаках сосредоточенно изучали чертежи, прислонившись к подоконникам.

— Сначала зайдем к Комарову, — тихо инструктировал меня Головачев. — Он секретарь топливной секции, но тайно симпатизирует нашему делу. Покажет предварительное заключение комиссии.

Мы свернули в боковой коридор, менее людный и освещенный тусклыми электрическими лампами в жестяных абажурах. Воздух здесь отдавал канцелярской пылью и табачным дымом.

Внезапно дверь одного из кабинетов распахнулась, и в коридор вышли двое. Я инстинктивно замедлил шаг. Впереди, в каких-то десяти шагах от нас, стоял Игорь Платонович Студенцов.

В безупречном костюме-тройке английского сукна, с белоснежным платком, выглядывающим из нагрудного кармана, он что-то негромко объяснял сопровождающему его мужчине, указывая на бумаги в раскрытой папке.

Головачев резко втянул воздух сквозь зубы, но было поздно отступать. Студенцов, словно почувствовав наше приближение, поднял голову. На мгновение в его необычных серо-зеленых глазах промелькнуло удивление, быстро сменившееся расчетливым интересом.

— Какая неожиданная встреча, — произнес он с легким оканьем, закрывая папку и передавая ее своему спутнику. — Сам товарищ Краснов пожаловал в нашу скромную обитель.

Он сделал едва заметный жест рукой, и его сопровождающий, коротко кивнув, исчез за ближайшей дверью, оставив нас наедине в полутемном коридоре.

— Добрый день, Игорь Платонович, — я старался говорить спокойно, протягивая руку для приветствия. — Действительно, неожиданная встреча.

Его ладонь оказалась сухой и неожиданно горячей. Он слегка задержал рукопожатие. Ровно настолько, чтобы это стало заметно.

— Семен Артурович, оставьте нас, пожалуйста, — обратился Студенцов к моему спутнику, не сводя с меня внимательного взгляда. — Думаю, у нас с Леонидом Ивановичем найдется пара минут для приватной беседы.

Головачев вопросительно глянул на меня, и я едва заметно кивнул. Он неохотно удалился, бросив на прощание предостерегающий взгляд.

Студенцов извлек из кармана платок тончайшего льна и аккуратно промокнул губы. Странная привычка, о которой меня предупреждал Мышкин.

— Вы, должно быть, прибыли в Москву из-за предстоящего заседания комиссии? — спросил он с деланной непринужденностью, указывая на дверь ближайшего пустого кабинета. — Позвольте пригласить вас. В коридорах не слишком удобно беседовать.

В маленьком кабинете пахло чернилами и свежеотпечатанными бумагами. Студенцов прикрыл дверь и жестом предложил мне сесть в потертое кожаное кресло для посетителей.

Сам он встал у окна, сложив руки за спиной. За мутноватым оконным стеклом виднелась оживленная Варварская площадь с конками и автомобилями.

— Наслышан о ваших успехах, Леонид Иванович, — начал он, рассматривая меня с едва уловимой улыбкой. — Нефтепровод в такие сжатые сроки — впечатляющее достижение. И в таких суровых условиях.

— Благодарю, — я слегка наклонил голову. — Коллектив промысла работал с полной отдачей.

— Да-да, коллектив, — он снова извлек платок и промокнул губы. — Замечательное слово. За ним так удобно скрываться, не правда ли?

В его тихом, вкрадчивом голосе появились стальные нотки.

— Я не совсем понимаю, о чем вы, — произнес я, внутренне напрягаясь.

Студенцов оторвался от созерцания площади и повернулся ко мне. В серо-зеленых глазах мелькнул холодный огонек.

— Тогда позвольте уточнить. Промысел, безусловно, показывает выдающиеся результаты. Но методы… методы вызывают определенные вопросы.

Он сделал мягкий, почти кошачий шаг к столу и опустил на него ладони.

— Ваша система договоров с поставщиками в обход централизованного снабжения, частные соглашения с иностранными фирмами, особые премиальные для работников… все это создает опасный прецедент, товарищ Краснов. Очень опасный.

Я выпрямился в кресле, встречая его взгляд.

— Все наши методы абсолютно законны и соответствуют постановлениям правительства о хозрасчете. Более того, они доказали свою эффективность на практике. Промысел не только самоокупается, но и приносит существенную прибыль государству.

Студенцов издал тихий смешок и снова промокнул губы платком.

— Эффективность, прибыль… О, Леонид Иванович, неужели вы думаете, что в нынешних условиях это главные критерии? — Он покачал головой с выражением почти отеческой снисходительности. — Политическая линия, идеологическая чистота методов гораздо важнее сиюминутных экономических показателей.

Он отошел от стола и присел на край, оказавшись почти вплотную ко мне.

— Сегодня поступили весьма любопытные материалы, — понизив голос до доверительного шепота, произнес он. — О вашем прошлом. О некоторых… нетипичных обстоятельствах вашего появления на промысле.

Мой пульс участился, но я сохранил невозмутимое выражение лица.

— Не понимаю, о чем речь.

— О многих странностях, — Студенцов наклонился еще ближе, и я уловил запах дорогого одеколона. — Например, о вашей необычайной эрудиции в области технических решений, которые еще даже не опубликованы. О вашем поразительном предвидении конъюнктуры рынка.

Он говорил с особым нажимом, не сводя с меня испытующих глаз. Я понимал, что он намекает на мою сверхъестественную проницательность, но также осознавал, что он вряд ли знает всю правду обо мне.

— Многие люди обнаруживают в себе скрытые таланты, — спокойно ответил я. — Это известный факт.

— Несомненно, — согласился Студенцов с тонкой улыбкой. — Но в некоторых случаях масштаб этих… талантов вызывает определенные подозрения. Особенно когда речь идет о стратегически важных отраслях промышленности.

Он снова выпрямился и отошел к окну, давая мне возможность перевести дыхание.

— Знаете, Леонид Иванович, — продолжил он, глядя на площадь, — у меня на столе лежит папка с очень интересными документами. Вот, например, — он обернулся, — сравнительный анализ ваших технических решений и некоторых разработок американской компании Standard Oil. Поразительное сходство, вы не находите?

Ого. Как раз то же, что недавно говорил мне Ипатьев. Это совпадение? Вряд ли.

— Ничего удивительного, — парировал я. — Научно-техническая мысль часто движется параллельными путями. Вспомните историю с телефоном Белла и Грея.

— О, я понимаю, — кивнул Студенцов, снова промокая губы. — Просто иногда возникают не совсем приятные вопросы. О возможном доступе к закрытой зарубежной информации. О каналах ее получения. О людях, которые могли бы такие каналы обеспечить.

Он сделал паузу, позволяя мне в полной мере осознать смысл сказанного. Намек был более чем прозрачен. Обвинение в шпионаже, в получении секретной информации от иностранных агентов.

— Это абсурдные инсинуации, — твердо сказал я. — Все наши технические решения основаны на отечественных разработках. Профессор Ипатьев может это подтвердить.

— Ах, Ипатьев, — Студенцов покачал головой с притворным сожалением. — Талантливый химик, несомненно. Но его частые контакты с зарубежными коллегами… Сейчас это рассматривается не слишком благосклонно, знаете ли.

Он опустился в кресло за столом и сложил руки домиком, внимательно изучая меня.

— Кстати, о вашем сегодняшнем визите к профессору. Весьма… продуктивная встреча, я полагаю?

У меня похолодело внутри. Он знал о моем визите в лабораторию Ипатьева. Значит, за мной следили с самого приезда в Москву.

— Обычная консультация по техническим вопросам, — ответил я, стараясь говорить спокойно.

— Разумеется, — согласился Студенцов с едва заметной усмешкой. — Хотя некоторые секретные военные разработки, которые вы там обсуждали… Впрочем, это уже не моя компетенция.

Он открыл ящик стола и извлек тонкую папку темно-синего цвета.

— Знаете, что здесь? — спросил он, поглаживая обложку. — Некоторые документы о ваших похождениях. О некоторых… нестандартных методах финансирования вашего промысла. О связях с частными торговцами. О валютных операциях через рижские банки.

Я понимал, что прямого опровержения от меня не ждут. Это была часть игры — намеки, полутона, недосказанности.

— На заседании комиссии я представлю полную документацию по всем финансовым операциям промысла, — твердо заявил я. — Все они проведены в строгом соответствии с действующим законодательством.

— О, я не сомневаюсь в вашей… юридической осмотрительности, — Студенцов снова промокнул платком уголки губ. — Но иногда даже безупречные с формальной точки зрения действия могут в определенном контексте приобретать совершенно иной оттенок.

Он произнес последнюю фразу небрежно, словно вскользь, но я уловил в его глазах внимательное наблюдение за моей реакцией.

— Игорь Платонович, — я медленно поднялся, — думаю, бессмысленно продолжать этот разговор. Все ваши намеки и инсинуации рассыплются при первом соприкосновении с фактами. Наш промысел образец эффективного хозяйствования, и комиссия это подтвердит.

Студенцов тоже встал, сохраняя на лице выражение доброжелательного внимания.

— Не сомневаюсь, что вы подготовитесь к заседанию самым тщательным образом, — сказал он, делая акцент на слове «подготовитесь». — Хотя не знаю, поможет ли это вам.

Он снова улыбнулся. Улыбкой, не затрагивающей холодные глаза.

— Леонид Иванович, позвольте дать вам дружеский совет, — произнес он, направляясь к двери. — Промышленность страны стремительно меняется. Происходит централизация управления, усиление плановых начал. Такие полусамостоятельные образования, как ваш промысел, постепенно уходят в прошлое. Не стоит сопротивляться неизбежному. Это бесполезно и небезопасно.

Он открыл дверь, пропуская меня вперед.

— До встречи на заседании комиссии, товарищ Краснов. Оно обещает быть весьма познавательным для всех участников.

Я вышел в коридор, чувствуя, как холодная ярость поднимается внутри. Студенцов явно уверен в своей победе. Он располагал какими-то материалами, которые считал своим козырем.

Но я не собирался сдаваться. Посмотрим, кто кого.

Головачев ждал меня в конце коридора, нервно перебирая бумаги.

— Что он хотел? — тихо спросил он, когда мы отошли на безопасное расстояние.

— Припугнуть, — коротко ответил я. — И кажется, у него действительно есть какой-то козырь. Нужно срочно встретиться с Мышкиным. Узнать, что именно задумал Студенцов.

Мы быстрым шагом направились к выходу из здания. Я ощущал на себе чей-то пристальный взгляд, но не обернулся.

Время открытого противостояния еще не пришло. Сейчас нужно тщательно подготовиться к решающей схватке, собрать все возможные ресурсы и союзников.

А еще выяснить, какие именно «компрометирующие материалы» Студенцов собирался использовать против меня и промысла.

Глава 7

Сильные аргументы

После напряженного разговора со Студенцовым мы с Головачевым покинули здание ВСНХ и вышли на Варварскую площадь. Холодный мартовский ветер пронизывал насквозь, но на душе становилось еще холоднее от осознания опасности.

— Семен Артурович, — произнес я, оглядываясь по сторонам, — убедитесь, что за нами никто не следит, и отправляйтесь к Мышкину. Нужно выяснить, какие именно материалы Студенцов передал в ОГПУ. А я пойду на встречу с Полуэктовым.

— Где встретимся после? — спросил Головачев, пряча бумаги во внутренний карман.

— В шесть вечера у Мышкина, там же, где вчера. Возможно, придется всю ночь работать над документами.

Мы разошлись в разные стороны. Я направился к Лубянской площади, где меня ждал Степан с машиной. Мой верный водитель притаился в переулке, подальше от любопытных глаз.

— В штаб РККА, — скомандовал я, садясь в автомобиль.

Степан кивнул, лицо его оставалось невозмутимым, хотя я знал, что он чувствует напряжение. За последние месяцы он научился безошибочно улавливать мое настроение.

По дороге я достал блокнот, просматривая заметки после встречи с Ипатьевым. Нужно систематизировать мысли перед разговором с военными. Основное направление аргументации стратегическое значение нашей нефти для обороны страны.

Штаб РККА располагался в массивном здании на Знаменке. Часовые у входа проверили мой пропуск, который Мышкин раздобыл накануне.

Суровые лица, внимательные взгляды. Никаких лишних вопросов, только четкая процедура идентификации.

Меня проводили по гулким коридорам на второй этаж, где располагалось Артиллерийское управление. Стены украшали схемы орудий и карты полигонов. Пахло бумагой, сапожным кремом и холодным металлом. Особенный запах военных учреждений.

В приемной Артиллерийского управления сидела немолодая женщина с предельно строгим выражением лица. Ее короткие седеющие волосы и форменное платье с петлицами придавали ей вид скорее боевого офицера, чем секретаря.

— Товарищ Краснов? Вас ожидают, — она указала на дверь с табличкой «Полуэктов Г. В. Командир танковой бригады».

Кабинет Полуэктова выглядел аскетично: металлический стол, несколько жестких стульев, шкаф с документами и большая карта на стене. Единственным «украшением» служил макет какого-то артиллерийского орудия в разрезе.

Георгий Всеволодович Полуэктов, высокий, подтянутый, с идеально уложенными седеющими усами, встретил меня, поднявшись из-за стола. На нем безупречно сидела военная форма с петлицами комбрига. Гвардейская выправка выдавала выпускника Николаевского кавалерийского училища.

— Леонид Иванович! Рад видеть, — он крепко пожал мне руку. От него пахло одеколоном «Шипр» и еле уловимым ароматом хорошего табака. — Как промысел? Бьет нефть?

— Бьет, Георгий Всеволодович. И даже больше, чем мы ожидали.

— Присаживайтесь, — он указал на стул. — У нас не так много времени. Через час у меня совещание в наркомате.

Полуэктов по старой привычке поглаживал серебряный портсигар с вензелями, память об отце-полковнике. Его пальцы, по-военному четкие в движениях, выдавали внутреннее напряжение.

— Знаю о ваших неприятностях в ВСНХ, — сразу перешел к делу Полуэктов. — Мышкин телеграфировал. «Южнефть» решил устроить новую атаку?

— Именно так, — я кивнул. — Но теперь они бьют по-новому. Пытаются связать наш промысел с иностранной деятельностью. Намекают на экономическое вредительство.

Полуэктов нахмурился:

— Серьезное обвинение. Особенно сейчас, когда идет кампания по выявлению вредителей в промышленности, — он открыл портсигар и достал папиросу. — Но я не верю в эту чушь. Георгий Всеволодович коротко рассмеялся. — По всей стране никто не смог запустить нефтепровод в срок, а вы смогли. Какое тут вредительство?

— Логика простая, — ответил я. — Если не можешь победить конкурента честно, используй политический донос.

Полуэктов зажег папиросу, глубоко затянулся и выпустил дым к потолку.

— Чем могу помочь?

— Мне нужна официальная поддержка военного ведомства на комиссии. Доказательства стратегического значения нашей нефти для обороны страны.

Комбриг внимательно посмотрел на меня:

— У вас ведь особая нефть, с высоким содержанием серы?

— Именно. Ипатьев проводил анализы. Наша нефть уникальна по своему составу.

Я достал из портфеля запечатанный конверт и протянул Полуэктову:

— Здесь результаты анализа. Особое внимание обратите на возможности получения высокооктанового авиационного топлива.

Полуэктов вскрыл конверт и внимательно изучил содержимое, время от времени делая пометки в своем блокноте.

— Впечатляет, — наконец сказал он. — Особенно перспективы получения авиационного бензина. Наши моторы М-17 требуют качественного топлива. И вот эти данные о содержании серы… — он постучал пальцем по листу. — Вы понимаете, насколько это важно для производства взрывчатых веществ? Кроме того, это ведь все затевалось для обеспечения танков топливом?

— Разумеется. Профессор Ипатьев особо это подчеркивал. Серная кислота — основа для нитрации.

— Именно! — Полуэктов оживился. — Без серной кислоты не сделаешь ни тола, ни динамита, ни пороха. Кроме того, в артиллерийском деле сера необходима для множества применений.

Он встал и подошел к карте на стене:

— А месторасположение промысла… В центральной части страны, в глубоком тылу. Никакой противник не достанет. Тогда как бакинские нефтепромыслы уязвимы для ударов с моря и через Закавказье.

Полуэктов вернулся к столу и достал из сейфа папку с грифом «Совершенно секретно».

— Смотрите, Леонид Иванович. Вот расчеты потребности РККА в нефтепродуктах при мобилизации. К тридцать пятому году нам понадобится втрое больше топлива для танков и бронемашин. В четыре раза больше авиационного бензина.

Сев рядом со мной, он показал мне секретные таблицы из наркомата обороны. Цифры впечатляли. Армия нуждалась в огромных объемах нефтепродуктов, и наш промысел мог обеспечить значительную часть этих потребностей.

— А это сравнительная таблица затрат на развертывание новых промыслов и транспортировку нефти, — продолжал Полуэктов. — Экономически выгоднее разрабатывать месторождение в центре страны, чем возить нефть с Кавказа.

Я внимательно изучал цифры. Здесь основа для экономического обоснования необходимости сохранения нашего промысла. Если добавить данные Ипатьева о качестве нефти, получалась убедительная аргументация.

— Георгий Всеволодович, можно использовать эти данные на комиссии?

— Общие цифры — да. Конкретные детали, связанные с оборонной промышленностью — только в присутствии представителя военного ведомства. Я поговорю с Гаврюшиным, он как раз должен представлять Артиллерийское управление на комиссии.

Полуэктов открыл ящик стола и достал блокнот с кожаным переплетом:

— Теперь о других союзниках. Академическая среда… — он задумчиво постучал карандашом по столу. — С Ипатьевым вы уже говорили. Но нужен кто-то из Академии наук. Кто-то авторитетный и с безупречной репутацией.

— У меня есть контакт с Величковским, — сказал я. — Он сейчас профессор Промышленной академии, но до революции работал с Губкиным.

— Губкин… Да, это серьезное имя. Если Величковский поддержит, это будет весомо. Но еще лучше заручиться поддержкой кого-то из действующих академиков.

— У Ипатьева должны быть связи в Академии наук.

— Безусловно, — кивнул Полуэктов. — Но будьте осторожны. Вокруг Ипатьева сейчас сложная обстановка.

Полуэктов не закончил фразу, но мне все стало ясно. Ипатьев находился под подозрением из-за своих международных контактов. Обращаться к его академическим связям следовало крайне осторожно.

— Что ж, тогда положимся на Величковского, — решил я. — Его авторитета должно хватить. Особенно если он выступит вместе с представителем Артиллерийского управления.

Полуэктов кивнул, затушил папиросу в массивной бронзовой пепельнице.

— Теперь об экономическом обосновании. Здесь потребуется тщательная работа. Ваши недоброжелатели наверняка подготовили цифры, доказывающие нерентабельность вашего промысла по сравнению с бакинскими и грозненскими.

— У меня есть реальные данные о себестоимости нашей нефти после запуска нефтепровода. Они значительно ниже расчетных, которыми оперирует Главнефть.

— Этого мало, — покачал головой Полуэктов. — Нужно показать долгосрочную перспективу. Сколько будет стоить тонна вашей нефти через три года? Пять лет? После выхода на полную мощность? Нужны комплексные расчеты, учитывающие стоимость дальнейшей разведки, бурения новых скважин, расширения нефтепровода.

Я задумался. Такие расчеты у нас были, но они требовали уточнения с учетом новых данных.

— Подготовим, — уверенно сказал я. — У Котова есть все необходимые цифры.

Полуэктов взглянул на часы:

— Время поджимает. У меня предложение. Давайте подготовим два варианта выступления на комиссии. Первый общий, для открытого заседания. Второй секретный, с акцентом на оборонное значение, для закрытой части, где будут только проверенные люди.

— Согласен. Так даже лучше.

Комбриг поднялся, давая понять, что наша встреча подходит к концу:

— И еще одно, Леонид Иванович. Возможно, придется пойти на некоторые уступки. Например, согласиться на усиление партийного контроля над промыслом. Или принять представителя ВСНХ в правление. Тактический отход ради стратегической победы.

Я задумался. Уступки казались логичным шагом в сложившейся ситуации, но все зависело от их масштаба.

— Это приемлемо, если сохраним оперативное управление промыслом и основную линию развития, — согласился я. — Главное, чтобы не развалили производство.

— Не развалят, — усмехнулся Полуэктов. — Для военных ваш промысел слишком ценен.

Мы пожали друг другу руки. Полуэктов проводил меня до двери:

— Завтра получите официальное письмо от Артиллерийского управления с оценкой стратегического значения вашей нефти. Гаврюшин уже готовит. Используйте его как козырь на комиссии.

— Спасибо, Георгий Всеволодович.

— И еще, — он понизил голос. — Знаю, что Студенцов активизировал контакты с ОГПУ. Будьте крайне осторожны. Никаких лишних разговоров, никаких встреч на частных квартирах. Только официальные контакты.

Я кивнул, оценив предупреждение. Полуэктов знал больше, чем говорил.

Вечер после встречи выдался промозглым. Мелкий моросящий дождь превратил московские улицы в лабиринт луж и грязи.

Я отпустил Степана, поехал сам за рулем. Попетлял по городу, убедился, что нет слежки и приехал на место встречи.

Ждал Мышкина в маленькой чайной на Покровке, выбрав столик в дальнем углу, откуда просматривался весь зал. Заказал стакан крепкого чая и листал вечернюю газету, делая вид, что полностью поглощен новостями об успехах первой пятилетки.

Алексей Григорьевич опоздал на двадцать минут. Необычно для него, всегда пунктуального до педантичности. Когда он наконец появился, я сразу заметил, что его сутулая фигура промокла насквозь, а залысины на лбу поблескивали от дождевых капель.

— Извините за опоздание, — негромко произнес он, опускаясь на стул напротив. — За мной увязался хвост, пришлось уходить по переулкам.

— Кто? — спросил я, не отрывая взгляда от газеты.

— Двое. Один в сером пальто, второй в кепке и кожанке. Топают как слоны, настоящие профессионалы, — с иронией заметил Мышкин.

Официантка принесла второй стакан чая. Мышкин достал из кармана потрепанный блокнот, сделав вид, что просматривает какие-то записи.

— Они из органов? — тихо спросил я, когда официантка отошла.

— Вряд ли, — Мышкин покачал головой. — Скорее, люди Студенцова. ОГПУ работает тоньше. Эти просто следят, куда вы ходите и с кем встречаетесь.

Он отхлебнул чай и поморщился — слишком горячий.

— Как прошла встреча с Полуэктовым?

— Успешно. Военные на нашей стороне. Обещают поддержку, — я наклонился ближе. — Но нам нужно больше информации о планах Студенцова. Что именно он готовит на комиссию.

Мышкин едва заметно улыбнулся:

— По этому вопросу у меня есть определенные успехи.

Он оглянулся по сторонам, проверяя, не смотрит ли кто-нибудь в нашу сторону, затем вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенную вчетверо бумагу и ловким движением фокусника подсунул ее под мою газету.

— Что это? — спросил я, не прикасаясь к бумаге.

— Проект реорганизации нашего промысла, подготовленный в аналитическом отделе Главнефти, — еле слышно ответил Мышкин. — Полная программа демонтажа всей нашей системы управления. Документ с грифом «Для служебного пользования».

Я сохранял невозмутимое выражение лица, хотя внутри все кипело от возбуждения.

— Как вы его добыли?

Мышкин отпил еще чая, словно размышляя, стоит ли вдаваться в детали.

— У меня остались некоторые связи со времен службы в контрразведке, — наконец произнес он. — Один старый товарищ теперь работает в секретариате Главнефти. Вернее, его жена работает машинисткой в канцелярии.

— И он просто так отдал секретный документ?

— Ну, не совсем просто так, — Мышкин слегка усмехнулся. — Его сыну очень нужно попасть в медицинский институт. Как раз там, где работает наш друг Зорин. Удивительное совпадение, не правда ли?

Я понимающе кивнул. Взаимные услуги — это валюта, которая никогда не обесценивается.

— Документ подлинный? — спросил я.

— Абсолютно. С визами начальников отделов и пометками самого Студенцова.

— Расскажите подробнее, что там.

Мышкин наклонился ко мне, понизив голос до шепота:

— Первое — ликвидация научно-исследовательского отдела промысла. Все разработки по катализу передаются в центральную лабораторию Главнефти в Баку. Второе — отмена нашей системы оплаты труда и премирования. Возвращение к стандартным тарифным сеткам. Третье — и самое важное — расформирование действующей управленческой структуры. Ваше снятие с должности директора и назначение на ваше место человека Студенцова — некоего Шаронова из грозненского управления.

— Шаронов? — имя показалось мне знакомым. — Тот самый Шаронов, который завалил бурение на Майкопском участке?

— Он самый, — кивнул Мышкин. — Абсолютно некомпетентный, но идеологически выдержанный товарищ. Идеальная кандидатура для разрушения нашего промысла.

Я покачал головой, осознавая масштаб угрозы:

— Это же полное уничтожение всего, что мы создали.

— Именно так. В документе прямо указано: «Ликвидировать неоправданный экономический эксперимент и привести управление промыслом в соответствие с общепринятыми нормами социалистического хозяйствования».

— А что насчет технологических разработок? Нашей системы очистки нефти?

— Предлагается «провести дополнительную экспертизу экономической целесообразности». Что, как мы понимаем, означает закрытие проекта. Студенцов не заинтересован в развитии нашей технологии. Ему нужно показать, что ваш эксперимент провалился.

Я тихо выругался, но Мышкин остановил меня предостерегающим жестом.

— Это еще не все. В документе есть пункт о передаче материалов по финансовой деятельности промысла на проверку в ревизионное управление.

— Это еще зачем? Какое отношение они имеют к нефтяной промышленности?

— Никакого, — Мышкин невесело усмехнулся. — Кроме того, что на основании акта ревизии могут арестовать любого по обвинению во вредительстве. Студенцов решил действовать наверняка. Если не удастся через комиссию, попробует через органы.

Я медленно сложил газету, прикрывая лежащий под ней документ.

— Когда состоится заседание комиссии?

— По моим данным, через три дня. Времени очень мало.

— Нужно использовать этот документ как козырь на встрече с Орджоникидзе, — решил я. — Показать, что Студенцов действует не в государственных интересах, а из личных побуждений.

Мышкин задумчиво постучал пальцами по столу:

— Это рискованно. Мы не должны раскрывать, как получили документ. Серго может заинтересоваться источником.

— Скажем, что у Студенцова тоже есть недоброжелатели в аппарате. Это даже недалеко от истины.

— Возможно, — согласился Мышкин. — Но документ нужно тщательно изучить. Там могут быть детали, которые помогут построить линию защиты.

Я аккуратно взял сложенную бумагу и убрал во внутренний карман пиджака:

— Сегодня же просмотрю от корки до корки. Любое оружие против нас должно стать оружием за нас.

Мышкин допил чай и поднялся, бросив на стол несколько монет:

— Еще одна деталь, Леонид Иванович. Этот документ существует в трех экземплярах. Первый у Студенцова, второй в аналитическом отделе Главнефти, третий теперь у вас. Если Студенцов узнает о пропаже…

— Понимаю. Будет расследование.

— И довольно серьезное. Так что используйте информацию, но не сам документ. Не показывайте его, только говорите о его содержании.

— Договорились.

Мышкин застегнул потертый пиджак:

— Я продолжу работать по своим каналам. Может быть, удастся выяснить, что еще готовит Студенцов.

— Спасибо, Алексей Григорьевич. Без вас мы бы давно потерпели поражение.

— Не благодарите раньше времени, — Мышкин поправил очки. — Битва только начинается.

Он ушел первым, а я остался еще на несколько минут, обдумывая полученную информацию. Проект реорганизации это настоящая бомба. Если правильно его использовать на встрече с Орджоникидзе, можно серьезно подорвать позиции Студенцова.

Я расплатился и вышел в промозглый вечер. Дождь усилился, превратившись в настоящий ливень. Натянув шляпу поглубже, я зашагал к стоянке, где оставил автомобиль.

Дома я разложил в портфеле полученные материалы, тщательно отделив секретные от общедоступных. В голове уже складывался план действий. Привлечь Величковского для научной аргументации, использовать военную поддержку для демонстрации стратегического значения промысла, подготовить детальное экономическое обоснование.

Москва за окном жила обычной жизнью. Трамваи позванивали на поворотах, прохожие спешили по делам, витрины магазинов пестрели весенними плакатами.

Я заварил крепкого чаю. Впереди бессонная ночь работы над обоснованием, привлечение союзников, подготовка к решающему столкновению.

Глава 8

Тщательная подготовка

Утром я спешил в контору на Маросейке, где должен ждать звонок от секретаря Орджоникидзе.

В этот раз добиться аудиенции у наркома оказалось сложнее, чем я ожидал. Мышкин третий день обивал пороги приемной, но получал лишь уклончивые ответы. «Товарищ нарком на заседании… на совещании… в ЦК…» — стандартные отговорки, за которыми скрывалось нежелание секретариата пропускать посетителей с сомнительной репутацией.

А моя репутация, наверное, пошатнулась. Слухи о возможной связи промысла с «вредителями» расползались по коридорам наркомата со скоростью лесного пожара.

Еще вчера меня встречали как передовика производства, успешно запустившего производство стали, грузовиков, танка и нефтепровод в рекордные сроки. Сегодня на меня смотрели с опаской, а некоторые старые знакомые делали вид, что не замечают.

В конторе Головачев встретил меня с нескрываемым волнением:

— Звонили от Орджоникидзе! — выпалил он, едва я переступил порог. — Серго согласился принять вас. Сегодня в семь вечера.

— Откуда такая милость? — удивился я.

— Мышкин передал наркому записку, — хитро улыбнулся Головачев. — О том, что опасно держать все яйца в одной корзине. Надо уделить внимание новым объектам.

Я покачал головой. Мышкин знал, чем зацепить Серго. Угрозой стратегическим объектам. Теперь понятно, как удалось пробить эту встречу.

К зданию Наркомата тяжелой промышленности на Ильинке я прибыл за двадцать минут до назначенного времени. Массивное четырехэтажное строение из серого камня с колоннами у входа внушало трепет. Особенно теперь, когда НКТП превратился в один из ключевых наркоматов страны, руководивший всей индустриализацией.

Часовые у входа проверили мой пропуск, подписанный лично секретарем наркома. В просторном вестибюле с высокими потолками и мраморными колоннами стояла напряженная тишина, нарушаемая лишь редкими шагами сотрудников и приглушенными телефонными звонками.

Поднимаясь по широкой лестнице на третий этаж, где располагался кабинет Орджоникидзе, я мысленно прокручивал предстоящий разговор. Каждый аргумент, каждая цифра должны быть выверены до миллиметра. Серго не терпел приблизительных данных и пустых обещаний.

В приемной наркома теперь дежурили две секретарши — пожилая женщина с седыми волосами, собранными в строгий пучок, и молодая девушка в строгом темно-синем платье. Из-за двери кабинета доносились приглушенные голоса.

— Товарищ Краснов? — пожилая секретарша внимательно изучила мой пропуск. — Присядьте, товарищ нарком освободится через десять минут.

Я опустился в жесткое кресло у стены. Напротив, на длинной скамье, уже сидели трое посетителей с папками документов, судя по всему, руководители каких-то предприятий, вызванные на ковер к наркому.

Их напряженные лица говорили о многом. Встреча с Орджоникидзе в нынешние времена могла обернуться как стремительным взлетом, так и падением в бездну.

Ровно в семь дверь кабинета распахнулась, и оттуда вышли несколько человек в строгих костюмах. По их мрачным лицам я понял, что разговор с наркомом не удался.

— Товарищ Краснов, проходите, — кивнула секретарша, и я направился к высокой двустворчатой двери.

Я уже тут бывал. Кабинет Орджоникидзе был просторным, но не роскошным.

Массивный дубовый стол, несколько стульев для посетителей, шкафы с документами вдоль стен. На одной стене — большая карта СССР с отмеченными индустриальными объектами, на другой — портреты Ленина и Сталина. На столе — аккуратные стопки бумаг, телефонные аппараты, настольная лампа с зеленым абажуром.

Сам нарком стоял у окна, глядя на вечернюю Москву. Крупный, плотный, с характерной кавказской внешностью и густыми усами. На нем был простой темный костюм и белая рубашка без галстука. Услышав мои шаги, он обернулся.

— А, Краснов! — голос Серго, с характерным грузинским акцентом, звучал устало. — Садись, разговор есть.

Я расположился на стуле напротив его стола. Орджоникидзе тяжело опустился в свое кресло и внимательно посмотрел на меня:

— Ну, рассказывай, что у тебя там за война с Главнефтью? Студенцов уже два раза прибегал, требует твою голову на блюде.

— Товарищ нарком, все началось после запуска нефтепровода, — начал я, открывая портфель. — Наш промысел вышел на полную мощность, и конкуренты забеспокоились.

— Конкуренты? — Серго усмехнулся. — Ты что, в Америке живешь? У нас социалистическое хозяйство, какие конкуренты?

— Простите, товарищ нарком. Я имел в виду руководство Главнефти, которое видит в нашем промысле угрозу своей монополии.

Орджоникидзе откинулся в кресле, постукивая пальцами по столу.

— Промысел-то работает хорошо, нефть дает?

— Превосходно работает, — я положил перед ним папку с документами. — Вот результаты за последний квартал. Добыча сто десять процентов от плана. Себестоимость тонны нефти снизилась на двадцать три процента после запуска нефтепровода. Рентабельность производства выше, чем на бакинских промыслах.

Серго перелистал документы, хмыкнул одобрительно:

— Неплохо, неплохо… А качество нефти?

— Об этом отдельный разговор, — я достал еще одну папку. — Наша нефть уникальна по составу. Высокое содержание серы, которое раньше считалось недостатком, на самом деле открывает новые возможности. Мы разработали технологию очистки, которая позволяет получать высококачественные нефтепродукты. Вот заключение профессора Ипатьева.

Упоминание имени знаменитого химика заставило Орджоникидзе поднять брови:

— Ипатьев? Он до сих пор участвует в ваших работах?

— Да, товарищ нарком. Руководит научной частью.

— Хм, серьезно, — Серго внимательно изучил документы. — И что, эта ваша технология уже работает в промышленном масштабе?

— Первая установка запущена месяц назад. Результаты превосходят ожидания. Особенно по выходу бензиновых фракций.

Орджоникидзе встал и прошелся по кабинету, заложив руки за спину. Я знал эту его привычку, так он лучше думал.

— Студенцов говорит, что у тебя финансовые махинации, — внезапно произнес он, резко развернувшись. — Прямые договоры с поставщиками в обход централизованного снабжения, какие-то странные схемы закупок оборудования, валютные операции.

— Все наши финансовые операции абсолютно законны, — твердо ответил я. — Мы действуем в рамках постановления о хозрасчете. Нестандартные решения принимаем только когда нет другого выхода. Например, когда срывались централизованные поставки труб для нефтепровода. Мы должны были останавливать строительство и ждать полгода? Или найти альтернативного поставщика и договориться напрямую?

— Альтернативного? — прищурился Серго. — Это какого?

— Коломенский завод. У них внеплановое производство труб для железнодорожного ведомства. Мы договорились на часть партии с соответствующей компенсацией.

— Компенсацией? — Орджоникидзе заинтересовался. — Какой еще компенсацией?

— Мы поставили им специальную сталь для изготовления инструментов. Завод крайне нуждался, а у нас свой металлургический цех.

— Бартер, значит, — Серго хмыкнул. — При том, что Коломенский тоже под тобой находится. Из одного кармана в другой, получается? Ох, Краснов… А в отчетности как оформляли?

— По трудовому соглашению, — ответил я, чувствуя, что вступаю на скользкую почву. — Мы привлекли рабочих завода как временных специалистов, они получили зарплату, на которую официально приобрели нашу сталь.

— Ловко, — в глазах наркома мелькнула искра то ли одобрения, то ли осуждения. — Но в Госплане такие схемы не любят. Они разрушают централизованное снабжение.

— Заводы любят, — возразил я. — Потому что получают необходимые материалы без волокиты. А главное — промысел работает, нефть течет, план перевыполняется.

Орджоникидзе вернулся к столу, сел, задумчиво потер подбородок:

— Значит, Студенцов хочет свернуть ваш эксперимент и передать промысел под управление Главнефти?

— Да, товарищ нарком. Но дело не только в административном подчинении. Они хотят свернуть все наши новые методы работы, все технологические эксперименты. Для них это угроза привычной схеме управления.

— Где доказательства? — Серго пристально посмотрел на меня.

Я достал из портфеля еще одну папку:

— Вот копия проекта реорганизации, подготовленный в недрах Главнефти. Он предусматривает ликвидацию научно-исследовательского отдела нашего промысла, замену методов управления производством, отказ от экспериментальных разработок в области катализа.

— Откуда у тебя этот документ? — нахмурился Орджоникидзе.

— У Студенцова тоже есть недоброжелатели, — уклончиво ответил я.

Серго просмотрел документ, и его лицо постепенно темнело.

— Вижу, — наконец произнес он. — Действительно, полный разгром вашего подхода. Но может, они правы? Может, нужна унификация управления нефтяной промышленностью?

— Унификация убьет инициативу, товарищ нарком, — горячо возразил я. — Наш промысел экспериментальная площадка для новых методов организации производства, новых технологий. Результаты говорят сами за себя. Выше производительность, ниже себестоимость, лучше качество продукции.

Я выложил перед Орджоникидзе последний козырь. Сравнительную таблицу экономических показателей нашего промысла и аналогичных предприятий Главнефти.

— Посмотрите, товарищ нарком. Средняя производительность труда у нас на тридцать два процента выше. Расход материалов на двадцать процентов ниже. Объем капиталовложений на единицу добычи меньше на четверть.

Серго внимательно изучил цифры. Его массивная фигура наклонилась над столом, палец двигался по строчкам таблицы.

— Впечатляет, — наконец сказал он. — Если, конечно, цифры не приукрашены.

— Можете отправить комиссию для проверки, — предложил я. — Любую, самую придирчивую. Результаты подтвердятся.

Орджоникидзе встал и снова подошел к окну. В стекле отражался его силуэт.

— Знаешь, Краснов, — медленно произнес он, — в наркомате сейчас сложная ситуация. После процесса Промпартии все ищут вредителей. Особенно среди специалистов старой школы, среди тех, кто проявляет излишнюю самостоятельность.

Он повернулся ко мне:

— Твои методы работы… они слишком напоминают НЭП. А сейчас курс на централизацию, на плановое хозяйство. Тебя могут объявить идеологически чуждым элементом.

— Но ведь результаты… — начал я.

— Результаты хорошие, да, — перебил Серго. — Но важна не только экономическая эффективность, но и политическая линия.

Я понимал, к чему он клонит. В нынешней обстановке экономическая целесообразность отходила на второй план перед идеологическими соображениями.

— Товарищ нарком, — твердо произнес я, — наш промысел полностью соответствует линии партии на индустриализацию страны. Мы даем стране нефть, высококачественные нефтепродукты, необходимые для развития промышленности и обороны. Разве это не главное?

Орджоникидзе задумчиво покачал головой:

— Главное-то главное, но… — он замолчал, словно взвешивая слова. — Есть силы, которые считают твои эксперименты с организацией производства чуждыми нашей системе. Слишком много частной инициативы, слишком мало централизованного контроля.

— Но вы же сами говорили на XVI съезде о необходимости внедрять хозрасчет, о важности материальной заинтересованности работников, — напомнил я.

Серго усмехнулся:

— Помнишь, значит. Да, говорил. И сейчас так считаю. Но ветер меняется, понимаешь? Теперь всюду ищут идеологическую выдержанность.

Он вернулся к столу и потянулся к телефону:

— Подожди минутку.

Орджоникидзе набрал номер:

— Лидия Петровна? Когда заседание комиссии по проверке Татарского нефтепромысла? — Он выслушал ответ. — Хорошо, отметьте, что я буду присутствовать. Да, лично.

Мое сердце учащенно забилось. Присутствие наркома на заседании резко меняло расстановку сил.

Положив трубку, Серго посмотрел на меня:

— Комиссия соберется через три дня. Я буду присутствовать. Но учти, Краснов, я не стану вмешиваться в ее работу. Решение должно быть объективным.

— Спасибо, товарищ нарком, — я сдержанно кивнул, понимая, что это большая победа.

— Не благодари раньше времени, — Орджоникидзе поднял палец. — Студенцов серьезно настроен. У него сильная поддержка. И знаешь что? Я не уверен, что он не прав.

— Но результаты…

— Да-да, результаты, — отмахнулся Серго. — Но что будет через год? Через пять лет? Может, твои методы хороши для небольшого промысла, для экспериментального производства. А для крупной нефтяной промышленности нужна система, механизм, регламент.

Он задумчиво побарабанил пальцами по столу:

— Будь готов к компромиссу, Краснов. Полную независимость тебе все равно не оставят. Вопрос в том, сколько свободы действий ты сохранишь.

Я кивнул, понимая, что нарком прав. Полуэктов уже предупреждал об этом.

В нынешней обстановке полную победу одержать невозможно. Нужно искать компромисс, который позволит сохранить основное. Наши методы работы, наши технологии, нашу команду.

— Я понимаю, товарищ нарком, — сказал я. — Готов к конструктивному диалогу.

Орджоникидзе усмехнулся:

— Вот и хорошо. Готовься к заседанию комиссии. Документы подготовь, аргументы отточи. И помни, я наблюдаю, но не вмешиваюсь. Твоя судьба в твоих руках.

Он протянул мне руку, давая понять, что аудиенция окончена:

— Удачи, Краснов. Она тебе понадобится.

Покидая кабинет наркома, я чувствовал смешанные эмоции. С одной стороны, присутствие Орджоникидзе на комиссии давало надежду на справедливое решение. С другой, нарком ясно дал понять, что не станет активно меня защищать.

Спускаясь по мраморной лестнице наркомата, я мысленно перебирал полученную информацию. Политический ветер действительно менялся.

На улице меня ждал Степан за рулем машины. Я сел на заднее сиденье, достал блокнот и начал составлять план подготовки к заседанию комиссии. Времени оставалось мало, а работы непочатый край.

Вечер накануне заседания комиссии выдался промозглым и тревожным. Мелкий, колючий дождь барабанил по стеклам квартиры на Чистых прудах, которую Мышкин снял для нашего московского штаба. Три комнаты завалены документами, диаграммами, таблицами, всем, что могло помочь в завтрашней схватке.

Я сидел за дубовым столом, в третий раз перечитывая наше экономическое обоснование, когда в дверь постучал посыльный из телеграфа.

— Срочная телеграмма для товарища Краснова, — сообщил он, протягивая запечатанный конверт.

Я разорвал желтоватую бумагу и впился глазами в текст:

«ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ ТЧК СКВАЖИНА НОМЕР ВОСЕМЬ ДАЛА РЕКОРДНЫЙ ДЕБИТ ТЧК СУТОЧНАЯ ДОБЫЧА ПРЕВЫСИЛА РАСЧЕТНЫЙ МАКСИМУМ НА ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ ПРОЦЕНТОВ ТЧК КАЧЕСТВО НЕФТИ СООТВЕТСТВУЕТ ВСЕМ ПАРАМЕТРАМ ТЧК НЕФТЕПРОВОД РАБОТАЕТ НА ПОЛНУЮ МОЩНОСТЬ ТЧК РИХТЕР»

Невольный возглас радости вырвался у меня, привлекая внимание Головачева, склонившегося над расчетами за соседним столом.

— Хорошие новости, Леонид Иванович?

— Лучше не бывает! — я протянул ему телеграмму. — Восьмая скважина превзошла все ожидания. Тридцать шесть процентов сверх плана!

Головачев быстро пробежал глазами телеграмму и присвистнул:

— Это же меняет все экономические расчеты! Фактическая производительность гораздо выше проектной!

— Именно, — я уже лихорадочно пересчитывал в уме новые показатели. — Нужно срочно внести коррективы в наше обоснование. С такими объемами добычи себестоимость нефти снижается еще на пятнадцать-двадцать процентов.

— Потрясающе! — Головачев схватил лист бумаги и начал быстро набрасывать новые цифры. — Это опровергает главный аргумент Студенцова о низкой рентабельности.

Почти сразу же раздался звонок в дверь. На пороге стоял Мышкин, а за ним массивная фигура профессора Величковского в старомодном сюртуке и с неизменным пенсне на цепочке.

— Добрый вечер, коллеги, — Величковский степенно вошел, отряхивая пальто от дождевых капель. — Дьявольская погода. Мой ревматизм уже напоминает о себе.

— Николай Александрович, как удачно, что вы пришли именно сейчас, — я пожал руку профессору и показал ему телеграмму. — Взгляните!

Величковский изучил текст, близоруко щурясь через пенсне:

— Чрезвычайно интересно, — он задумчиво погладил седую бородку. — Это подтверждает мою теорию о карбонатных коллекторах данного типа. Необходимо срочно провести полный анализ образцов новой нефти.

— На это нет времени, — покачал головой Мышкин. — Заседание комиссии завтра в десять утра.

— Тогда используем доступные данные, — Величковский опустился в кресло, вытаскивая из потертого портфеля папку с документами. — Я принес заключение научно-технического совета Промышленной академии. Три ведущих профессора подписали — Бородин, Ястржембский и я.

Он протянул мне документ. Плотная бумага с официальным бланком и тремя размашистыми подписями внизу. Заключение категорически поддерживало наши методы переработки высокосернистой нефти и квалифицировало их как «передовое достижение отечественной нефтехимии, имеющее стратегическое значение».

— Это серьезная поддержка, Николай Александрович, — я благодарно кивнул профессору. — Но наши недруги попытаются оспорить научную обоснованность.

— Пусть попробуют, — усмехнулся Величковский, снимая пенсне и протирая его батистовым платком. — У меня есть кое-что еще. Академик Зелинский прислал мне телеграмму из Ленинграда. Он полностью поддерживает наши методы каталитической переработки и считает их перспективными для всей нефтяной промышленности.

— Зелинский? — я не мог поверить своей удаче. — Это же огромный козырь!

Николай Дмитриевич Зелинский — признанный авторитет в органической химии, создатель первого эффективного противогаза, патриарх советской науки. Его поддержка имела колоссальный вес.

— Я включил его телеграмму в пакет документов, — кивнул Величковский. — Однако, должен предупредить, Студенцов привлек на свою сторону Косынкина из Нефтяного института. Неприятный тип, карьерист. Он подготовил довольно критический отзыв на наши методы.

— Знаем о Косынкине, — вмешался Мышкин. — У нас есть информация, что он лично заинтересован в продвижении американских технологий крекинга. Возможно, имеет финансовую заинтересованность.

— Это можно использовать, — заметил я, делая пометку в блокноте.

— Что еще? — спросил Великой, налив себе чашку горячего чая. — Как у нас насчет партийной поддержки?

— Да, но не волнуйтесь раньше времени, — я улыбнулся. — Я говорил с Постышевым из горкома. Его рекомендовал Бауман. Он симпатизирует нашему проекту и готов высказаться в его поддержку. В конце концов, это вопрос не только экономический, но и технический. А в технических вопросах даже партийные руководители прислушиваются к мнению специалистов.

Я достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги:

— Вот список членов комиссии с моими пометками. Зеленым отмечены те, кто точно на вашей стороне. Красным — союзники Студенцова. Остальные пока не определились.

Величковский просмотрел список. Из пятнадцати членов комиссии зеленым были отмечены только четверо, включая представителя военного ведомства. Красным — шестеро. Оставались пять человек, которые могли склонить чашу весов в любую сторону.

— Как видите, перевес не в нашу пользу, — профессор поправил галстук нервным движением. — Но еще не все потеряно. Присутствие Орджоникидзе может существенно повлиять на нейтральных членов комиссии. Никто не захочет выступать против линии наркома.

— Но Серго пообещал не вмешиваться, — заметил я.

— Одно его присутствие уже вмешательство, — усмехнулся Величковский.

Мы углубились в обсуждение тактики на завтрашнем заседании.

— Важнее всего показать не только экономическую выгоду, но и идеологическую выдержанность проекта, — подчеркнул Величковский. — Сейчас любой эксперимент в управлении рассматривается с точки зрения соответствия генеральной линии партии.

— Но наш проект полностью соответствует курсу на индустриализацию, — возразил я. — Мы даем стране нефть, обеспечиваем потребности промышленности.

— Этого мало, — профессор покачал головой. — Нужно подчеркнуть роль партийного руководства, значение политической работы на производстве. Студенцов наверняка будет играть на этом поле.

К полуночи квартира опустела. Гости разошлись, унося с собой задания по подготовке последних документов. Мы с Головачевым остались вдвоем, разбирая горы бумаг, систематизируя аргументы, выстраивая стратегию защиты.

— Вам нужно отдохнуть, Леонид Иванович, — заметил Семен Артурович, видя мои покрасневшие от усталости глаза. — Завтра решающий день.

— Отдохну после заседания, — отмахнулся я, перелистывая экономические расчеты. — Сейчас каждая минута на счету.

За окном ливень усилился, превратившись в настоящую бурю. Капли барабанили по стеклу с такой силой, словно пытались прорваться внутрь.

Удивительно соответствующая метафора для нашей ситуации. Буря, грозящая смести все, что мы создали с таким трудом.

К двум часам ночи Головачев все же сдался, уснув прямо за столом, положив голову на стопку документов. Я накрыл его плечи пледом и продолжил работу.

Передо мной лежали несколько вариантов выступления.

Первый — для открытой части заседания, с акцентом на экономические показатели и технические достижения. Второй — для закрытой части, где присутствовали бы только проверенные люди, с упором на оборонное значение нашей нефти.

Я перечитывал каждую строчку, каждую цифру, выискивая уязвимые места, которые могли бы атаковать Студенцов и его союзники. Усталость наваливалась тяжелым покрывалом, но адреналин и осознание важности момента держали в тонусе.

На рассвете я подошел к окну. Дождь наконец прекратился. Первые бледные лучи солнца пробивались сквозь тучи, озаряя мокрые московские крыши.

Новый день. День, который мог стать либо вершиной наших достижений, либо началом конца.

Я достал из внутреннего кармана пиджака фотографию промысла, сделанную с холма в ясный зимний день.

Четкие линии нефтяных вышек на фоне бескрайнего снежного пространства. Нефтепровод, уходящий за горизонт. Люди, маленькие фигурки, работающие слаженно, как единый механизм.

Возвращаясь к столу, я заметил, что Головачев уже проснулся и моет лицо холодной водой из графина.

— Который час? — спросил он, промокая щеки носовым платком.

— Шесть утра.

— Вы так и не ложились, Леонид Иванович? — обеспокоенно спросил он.

Я отрицательно покачал головой:

— Нет времени. Еще нужно подготовить демонстрационные материалы для выступления. И я хочу еще раз просмотреть обоснование с учетом новых данных о дебите скважины.

Головачев подошел к столу, просматривая исправленные документы:

— С новыми показателями экономическая эффективность промысла выглядит еще убедительнее. Студенцову будет трудно оспорить цифры.

— Он попытается атаковать с идеологических позиций, — заметил я. — Бауман и Величковский правы, нужно подготовиться и к этому.

За следующие два часа мы окончательно сформировали пакет документов для комиссии: экономическое обоснование, технические отчеты, заключения специалистов, сравнительные таблицы эффективности.

В восемь утра прибыл посыльный с пакетом от Полуэктова. Официальное заключение Артиллерийского управления о стратегическом значении высокосернистой нефти для оборонной промышленности. Документ с грифом «Для служебного пользования» мощный козырь в предстоящей схватке.

Ровно в девять мы с Головачевым вышли из квартиры и сели в ожидавший нас автомобиль. Москва уже кипела утренней жизнью. Трамваи звенели на поворотах, прохожие спешили на работу, мальчишки-газетчики выкрикивали заголовки утренних газет.

Степан молча вел машину по московским улицам, умело лавируя в потоке транспорта. На его непроницаемом лице не отражалось никаких эмоций.

Мы приехали за полчаса до начала заседания.

— Идемте, Семен Артурович, — наконец сказал я, решительно направляясь к высоким дверям. — Нас ждет интересный день.

Головачев молча последовал за мной, крепко сжимая портфель с документами, нашим единственным оружием в предстоящей битве.

Глава 9

Решающее слово

Зал заседаний ВСНХ встретил меня гулким эхом шагов по натертому до блеска паркету.

Массивные дубовые панели на стенах поднимались почти до самого потолка, создавая ощущение монументальности и основательности. Высокие окна с тяжелыми бордовыми шторами пропускали достаточно света, чтобы не включать электричество, но недостаточно, чтобы развеять официальную полутьму.

В центре зала располагался огромный Т-образный стол, покрытый темно-зеленым сукном. Во главе — резное кресло председателя, по бокам — стулья для членов комиссии.

Перпендикулярная часть предназначалась для приглашенных экспертов и докладчиков. Вдоль стен стояли дополнительные стулья для наблюдателей и секретарей. На стене висел большой портрет Сталина в простой деревянной раме.

Когда мы с Головачевым вошли, зал уже наполнился людьми. Члены комиссии занимали свои места, переговариваясь вполголоса.

Студенцов в безупречном костюме английского сукна стоял у головного стола, просматривая какие-то бумаги. При нашем появлении он поднял глаза и слегка кивнул, изобразив нечто среднее между приветствием и снисходительной улыбкой. Рядом с ним стоял уже знакомый мне Курчинский, председатель комиссии, тот самый, что в прошлом году так хорошо подпевал Студенцову.

— Леонид Иванович, я подготовил вам место здесь, — Головачев указал на стул в перпендикулярной части стола, прямо напротив председательского кресла. — Отсюда хорошо видно всех членов комиссии.

Я быстро окинул взглядом присутствующих, мысленно сопоставляя лица с моим списком. Из пятнадцати членов комиссии уже присутствовали двенадцать.

Наши союзники, отмеченные в списке зеленым, держались несколько обособленно. Гаврюшин из Артиллерийского управления, подтянутый, сухощавый, с цепким взглядом и аккуратно подстриженными усами; профессор Желтовский, представитель академической науки, с седой бородкой клинышком и золотым пенсне; Постышев из Московского горкома, крепкий, румяный, с характерной рабочей хваткой в движениях; и неожиданно седой, благообразный Комаров, секретарь топливной секции, которого Мышкин считал нейтральным.

«Красные» в моем списке, сторонники Студенцова, держались уверенно, словно исход заседания уже предрешен. Особенно выделялся Сурков из Главнефти, грузный мужчина с неестественно красным лицом и маленькими, глубоко посаженными глазами.

Рядом с ним Махров из планового отдела, тощий, с дергающимся веком, постоянно что-то записывающий в блокнот. За ними Козлов из ВСНХ. Пришли также Лысенков из финансового отдела и Тарханов из партийного комитета, типичный аппаратчик с бесцветным лицом и цепким взглядом.

Нейтральные члены комиссии держались отстраненно. Они избегали длительных контактов как с нашими сторонниками, так и с людьми Студенцова. Звинцов из хозяйственного отдела, Дроздов из технического управления и Бондарев из контрольно-ревизионной комиссии.

Последним вошел Зайцев, представитель наркомата юстиции, молодой человек с аккуратно зачесанными назад волосами и цепким взглядом. Он должен следить за соблюдением формальностей.

Я расположился на отведенном мне месте, аккуратно разложив перед собой документы. Головачев сел рядом, готовый в любой момент найти нужную бумагу или предоставить необходимые цифры. Величковский сидел поодаль у двери, как приглашенный эксперт.

В десять часов Курчинский взглянул на карманные часы и направился к председательскому креслу.

— Товарищи, предлагаю начать заседание комиссии по вопросу эффективности и целесообразности дальнейшего функционирования Татарского опытного нефтепромысла в его нынешнем организационном статусе, — произнес он, обводя взглядом присутствующих. — Позвольте напомнить регламент: сначала доклад представителя промысла товарища Краснова, затем содоклад по результатам проверки Главнефти, вопросы к докладчикам, выступления экспертов и членов комиссии, обсуждение и принятие решения.

Курчинский говорил размеренно, с едва заметным придыханием.

— Поскольку товарищ Орджоникидзе задерживается, предлагаю не терять время и начать работу, — продолжил он. — Возражения есть?

— Я считаю, что следует дождаться товарища Орджоникидзе, — неожиданно возразил Постышев. — Этот вопрос имеет стратегическое значение для промышленности, и начинать без наркома было бы преждевременно.

Курчинский слегка поджал губы:

— Товарищ Постышев, мы не знаем, сколько придется ждать. У наркома плотный график. Он может появиться через час, а может и вовсе не прийти.

— И все же предлагаю подождать, — поддержал Постышева Гаврюшин. — Тем более что речь идет о промысле, имеющем оборонное значение.

— Хорошо, — Курчинский прервал начинающийся спор, — сделаем компромиссное решение. Предлагаю начать с технической части доклада, а к обсуждению принципиальных вопросов перейдем после прибытия товарища Орджоникидзе. Товарищ Краснов, вы готовы?

Я поднялся, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. Критические от сторонников Студенцова, выжидающие от нейтралов, поддерживающие от наших союзников.

— Готов. Разрешите начать?

— Прошу вас, — Курчинский величественно кивнул и опустился в кресло, всем своим видом показывая, что по-прежнему контролирует ситуацию.

Я открыл папку с документами, но не успел произнести первое слово, как дверь распахнулась, и в зал решительным шагом вошел Серго Орджоникидзе.

Его крупная фигура в темном костюме, белоснежной рубашке без галстука мгновенно приковала к себе внимание всех присутствующих. Густые черные усы и характерный кавказский профиль придавали ему особую выразительность.

— Продолжайте, товарищи, продолжайте, — махнул он рукой, видя, что все поднялись при его появлении. — Я немного задержался, но теперь буду с вами до конца этого важного заседания.

Курчинский мгновенно поднялся с места:

— Товарищ Орджоникидзе, мы только начинаем. Товарищ Краснов как раз собирался представить свой доклад.

Орджоникидзе подошел к столу и занял место председателя. Курчинский с плохо скрываемым недовольством переместился на соседний стул.

— Отлично, — кивнул нарком, оглядев присутствующих проницательным взглядом. — Итак, у нас на повестке дня вопрос о Татарском нефтепромысле товарища Краснова. Слушаю ваш доклад, Леонид Иванович.

Атмосфера в зале мгновенно изменилась. Я почувствовал, как некоторые из «нейтралов» выпрямились и обратили на меня более внимательные взгляды. Даже сторонники Студенцова стали менее самоуверенными. Появление наркома нарушило заготовленный сценарий.

— Товарищи, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и убедительно, — разрешите представить вам доклад о результатах работы Татарского опытного нефтепромысла за истекший период и перспективах его развития.

Курчинский, хотя и был оттеснен с места председателя, не собирался сдаваться:

— Прежде чем товарищ Краснов начнет, предлагаю определить ключевые вопросы, на которые должен ответить доклад, — вмешался он. — В частности, экономическую эффективность промысла по сравнению со стандартными предприятиями Главнефти и целесообразность сохранения нестандартной организационной структуры.

Орджоникидзе бросил на него быстрый взгляд:

— Товарищ Курчинский, давайте сначала выслушаем доклад полностью, а потом уже будем задавать вопросы и определять ключевые моменты. Иначе мы можем заранее направить обсуждение в узкое русло, а нам нужна полная картина. Продолжайте, товарищ Краснов.

Курчинский поджал губы и откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. В его глазах я прочитал плохо скрываемое раздражение.

Я разложил перед собой графики и таблицы, приготовившись представить результаты работы промысла. На душе стало немного легче.

Появление Орджоникидзе изменило расстановку сил. Но основная битва еще впереди. Студенцов имел в рукаве не один козырь, и он обязательно попытается их использовать.

— В своем докладе я хотел бы осветить три основных аспекта работы промысла, — начал я. — Во-первых, технические достижения в области добычи и переработки высокосернистой нефти. Во-вторых, экономические показатели деятельности промысла, включая сравнительный анализ с предприятиями Главнефти. И в-третьих, организационную модель управления, которая позволила достичь этих результатов.

Орджоникидзе кивнул, давая понять, что такая структура доклада его устраивает. Студенцов демонстративно раскрыл папку с документами, словно готовя контраргументы по каждому пункту.

В зале установилась напряженная тишина.

Курчинский, заместитель председателя ВСНХ, сидел в центре, его круглый подбородок едва заметно подрагивал. Признак скрытого нетерпения.

Справа от него расположился Богданов из Госплана, нервно постукивая карандашом по графину. Орджоникидзе занял место слева, его крупная фигура в темном костюме и белоснежной рубашке без галстука выделялась среди остальных.

А Студенцов, вопреки ожиданиям, скромно устроился во втором ряду среди экспертов. Его неприметная позиция не обманула меня.

Мменно оттуда он привык дергать за ниточки. Уже по тому, как заерзал на стуле его верный сторонник Козлов, я понял: план атаки готов, и неважно, кто будет озвучивать заготовленные вопросы.

— Товарищи, — начал я, разворачивая на столе крупную технологическую схему промысла, — перед вами результаты четырехмесячной работы Татарского опытного нефтепромысла. За это время нам удалось не только доказать промышленную ценность высокосернистой нефти, ранее считавшейся малопригодной, но и создать полный производственный цикл. От добычи до получения высококачественных нефтепродуктов.

Я развернул графики добычи, закрепив их на специально установленной доске.

— Обратите внимание на динамику. Первый месяц 1931 года. Добыча составляла сто пятьдесят тонн в сутки. Второй месяц уже четыреста пятьдесят тонн. А вот последние данные, — я указал на верхнюю кривую, — после запуска скважины номер восемь с рекордным дебитом добыча достигла восьмисот пятидесяти тонн в сутки!

Комиссия зашевелилась. Цифры впечатляли даже скептиков.

— А теперь главное, товарищи, — я достал из портфеля запечатанный ящичек. — Образцы нефти и продуктов переработки.

Открыв ящичек, я извлек несколько пробирок с жидкостью разных оттенков. Последовательно выставил на стол перед комиссией.

— Первая пробирка сырая высокосернистая нефть с содержанием серы до пяти процентов. Вторая та же нефть после первичной очистки. Третья бензиновая фракция с октановым числом семьдесят пять. Четвертая авиационный бензин с октановым числом восемьдесят пять. Получен методом каталитического крекинга по технологии профессора Ипатьева.

При упоминании имени знаменитого химика Богданов поднял голову от бумаг. Орджоникидзе подался вперед, разглядывая пробирки.

— И наконец, пятая, — я поднял последнюю пробирку с прозрачной жидкостью, — специальное дизельное топливо для танковых двигателей. С улучшенными низкотемпературными характеристиками.

Гаврюшин из Артиллерийского управления кивнул с видимым удовлетворением.

— Все это мы получаем из нефти, которую еще три года назад считали непригодной для промышленного использования, — подчеркнул я.

Я перешел к следующей части доклада, разворачивая экономические таблицы.

— Теперь о финансовых показателях. Себестоимость добычи тонны нашей нефти составляет тридцать два рубля сорок копеек. Для сравнения: на промыслах Грознефти сорок один рубль пятнадцать копеек. На бакинских промыслах тридцать восемь рублей семьдесят копеек.

— Позвольте, — вмешался Сурков из Главнефти, — откуда такие цифры? По нашим данным…

Курчинский остановил его жестом:

— Товарищ Сурков, давайте сначала выслушаем доклад полностью. Вопросы после.

Я продолжил, переходя к следующей таблице:

— После запуска нефтепровода мы достигли еще большего снижения себестоимости. До двадцати четырех рублей восемьдесят копеек за тонну. А с учетом новых данных по дебиту восьмой скважины ожидаем снижения до двадцати одного рубля пятьдесят копеек к концу года.

Богданов что-то быстро записал в блокнот.

— Но главное преимущество нашей нефти не в количестве, а в качестве, — я указал на пробирки. — Высокое содержание серы, которое считалось недостатком, мы превратили в преимущество. Сера ценное химическое сырье. Особенно для производства серной кислоты. Без которой невозможно производство взрывчатых веществ для оборонной промышленности.

Гаврюшин одобрительно кивнул.

— Кроме того, — я перешел к схеме переработки, — благодаря технологии каталитического крекинга по методу профессора Ипатьева мы получаем из нашей нефти до тридцати процентов бензиновых фракций. Около сорока процентов керосиновых и дизельных. Это соответствует лучшим мировым показателям.

Я заметил, как во втором ряду Студенцов что-то прошептал на ухо соседу. Козлову, эксперту, которого я видел на совещании в ВСНХ.

— Теперь об организационной модели управления, — продолжил я, разворачивая еще одну схему. — Именно она позволила нам достичь таких результатов. В чем ее особенности? Первое — децентрализация оперативных решений. Начальники участков и цехов имеют широкие полномочия в решении текущих вопросов. Второе — материальная заинтересованность работников в результатах труда. Мы ввели премиальную систему, напрямую связанную с производительностью и качеством. Третье — тесная интеграция науки и производства. Наша исследовательская лаборатория работает непосредственно на промысле, что позволяет оперативно внедрять новые разработки.

Орджоникидзе внимательно слушал, слегка наклонив голову. Его взгляд перемещался с меня на схемы и обратно.

— И наконец, четвертое, — я сделал паузу, подчеркивая важность момента, — гибкая система взаимодействия с поставщиками и потребителями. Мы заключаем прямые договоры, минуя промежуточные звенья, что значительно сокращает сроки поставок и снижает затраты.

Богданов поднял голову от блокнота:

— То есть вы фактически обходите централизованную систему снабжения?

— Не обходим, а дополняем, товарищ Богданов, — спокойно ответил я. — Мы действуем строго в рамках постановления о хозрасчете. Когда централизованная система не может оперативно обеспечить наши потребности, мы ищем альтернативные пути, не противоречащие законодательству.

— И результат говорит сам за себя, — добавил я, указывая на экономические показатели. — К концу года года мы планируем выйти на полную самоокупаемость и начать приносить прибыль. Не менее четырех шестидесяти тысяч рублей в квартал, а затем еще больше.

Я достал из портфеля еще один документ, большую схему на ватмане. Развернул перед комиссией.

— Товарищи! Перед вами модель организации нефтяной промышленности, которую мы предлагаем для обсуждения. Своего рода синтез планового начала и хозяйственной инициативы. Государство устанавливает стратегические задачи и контролирует их выполнение, но конкретные методы решения этих задач определяет руководство промысла на местах.

— Иными словами, вы предлагаете частное предприятие под государственным контролем? — спросил Тарханов из партийного комитета, нахмурившись.

— Не совсем так, товарищ Тарханов, — возразил я. — Я предлагаю государственное предприятие с элементами хозрасчета и материальной заинтересованности работников. Собственность остается полностью государственной. Меняется лишь система управления и распределения части прибыли.

— Назовите эту модель точнее, — потребовал Курчинский.

— Мы называем это государственно-хозрасчетным трестом, — ответил я. — Предприятие с полной финансовой ответственностью, работающее на принципах самоокупаемости и самофинансирования, но в рамках государственного плана.

Я раскрыл еще одну папку:

— В этом документе детально прописана структура треста, система управления, механизмы взаимодействия с другими предприятиями и организациями. Особенно хочу обратить внимание на раздел о взаимодействии с научными учреждениями. Мы предлагаем интегрировать академическую науку непосредственно в производственный процесс.

Желтовский одобрительно кивнул.

— Что это даст на практике? — спросил Орджоникидзе, впервые вступая в разговор.

— Во-первых, сократит путь от научной разработки до внедрения в производство. Во-вторых, создаст условия для быстрого совершенствования технологий. В-третьих, обеспечит постоянную обратную связь между учеными и производственниками. А главное, позволит создать отечественные технологии нефтепереработки, не уступающие иностранным.

Орджоникидзе задумчиво потер подбородок:

— А как партийная организация вписывается в эту схему? Где контроль за политической линией?

— Партийная организация промысла активно участвует в управлении, — ответил я, разворачивая следующую схему. — Секретарь партячейки входит в правление треста с правом решающего голоса по ключевым вопросам. Кроме того, партийная организация осуществляет идеологическое воспитание рабочих и контролирует социальную сферу.

Тарханов слегка кивнул, хотя его лицо осталось непроницаемым.

— В завершение хочу представить перспективы развития промысла на ближайшие пять лет, — я развернул последнюю схему. — К 1936 году мы планируем увеличить добычу до двух с половиной тысяч тонн в сутки, построить нефтеперерабатывающий завод полного цикла и организовать производство технической серы. Это позволит полностью обеспечить потребности танковой промышленности в качественном топливе и смазочных материалах, а также создать стратегический запас сырья для химической промышленности.

Я обвел взглядом комиссию:

— Товарищи! То, что мы предлагаем — не просто промысел. Это модель нового типа промышленного предприятия, сочетающего государственную собственность, плановое начало и элементы хозяйственного расчета. Модель, доказавшая эффективность на практике.

В зале повисла тишина. Курчинский и Богданов обменялись взглядами. Орджоникидзе задумчиво постукивал пальцами по столу. Студенцов во втором ряду сохранял непроницаемое выражение лица, но я заметил, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих карандаш.

— Вопросы к докладчику? — спросил Курчинский.

Руки взлетели почти одновременно. Студенцов не поднял руки, но я заметил, как он чуть заметно кивнул Суркову из Главнефти.

— Товарищ Сурков, — Курчинский указал в его сторону.

— У меня вопрос по экономическим показателям, — начал Сурков. — Вы утверждаете, что себестоимость добычи нефти на вашем промысле ниже, чем на бакинских и грозненских промыслах. Но ведь вы не учитываете транспортные расходы на доставку оборудования в глубинный район. А также затраты на создание инфраструктуры в необжитой местности. Если добавить эти расходы, какой будет реальная себестоимость?

Я был готов к этому вопросу:

— Товарищ Сурков, все затраты на создание инфраструктуры и транспортировку оборудования включены в наши расчеты как капитальные вложения с соответствующей амортизацией. Более того, запуск нефтепровода позволил снизить транспортные расходы на доставку нефти потребителям. Если вы внимательно изучите наш финансовый отчет, особенно раздел пять, вы увидите полную раскладку всех затрат.

Сурков нахмурился, но больше ничего не сказал.

— Следующий вопрос, — Курчинский кивнул Тарханову.

— Меня интересует идеологический аспект, — Тарханов говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Ваша модель с элементами материальной заинтересованности и децентрализацией управления. Не является ли это отступлением от принципов социалистического хозяйствования? Не создает ли это почву для частнособственнических настроений?

Я ждал этого вопроса и понимал его опасность:

— Товарищ Тарханов, сущность социалистического хозяйствования определяется не формой управления, а формой собственности и целью производства. В нашем случае собственность полностью государственная, а цель производства — не прибыль для частных лиц, а благо государства. Материальная заинтересованность работников — это лишь инструмент повышения производительности труда. Еще Ленин говорил о необходимости использовать хозрасчет для повышения эффективности государственных предприятий.

Тарханов сделал какую-то пометку в блокноте, но по его лицу невозможно было понять, удовлетворен ли он ответом.

Вопросы следовали один за другим. Богданов интересовался деталями финансирования, Гаврюшин — перспективами производства топлива для военной техники, Желтовский — научно-исследовательской базой промысла.

Наконец, слово взял Орджоникидзе:

— Товарищ Краснов, меня интересует конкретный вопрос. Вы говорите о государственно-хозрасчетном тресте. В чем принципиальное отличие от обычного государственного треста? И самый важный вопрос, какие гарантии, что ваша модель не приведет к разбалансировке всей системы планирования?

Это действительно ключевой вопрос. От ответа зависело очень многое.

— Товарищ Орджоникидзе, — начал я, — основное отличие в степени оперативной самостоятельности и механизме распределения части прибыли. Обычный трест жестко привязан к централизованному снабжению и сбыту, что часто приводит к простоям и срывам графиков. Мы предлагаем дать предприятию право заключать прямые договоры в рамках общего плана.

Я сделал паузу, чтобы Орджоникидзе успел осмыслить сказанное, и продолжил:

— Что касается гарантий, то их три. Первая — ежегодное утверждение производственного плана вышестоящими органами. Вторая — регулярная отчетность перед ВСНХ и Госпланом. Третья — постоянный контроль партийной организации. Кроме того, мы предлагаем систему плановых показателей. Они позволят оценивать эффективность предприятия не только по валовому выпуску, но и по качеству продукции и экономии ресурсов.

Орджоникидзе задумчиво кивнул, но новых вопросов не задал.

Последним поднял руку Козлов, неприметный эксперт, сидевший рядом со Студенцовым.

— У меня вопрос о зарубежном опыте, — начал он вкрадчивым голосом. — Некоторые методы организации производства, которые вы предлагаете, удивительно напоминают систему управления концерна Standard Oil. Откуда такое сходство?

В зале повисла напряженная тишина. Вопрос провокационный. Любой намек на копирование американских методов мог стать поводом для обвинений в политической неблагонадежности.

— Научно-техническая мысль часто движется параллельными путями, — спокойно ответил я. — Некоторые принципы рациональной организации производства универсальны. Но есть принципиальное различие. В капиталистической системе целью является прибыль для частных лиц. В нашей модели благо государства и общества. Именно это определяет сущность системы, а не внешние формы. Наша модель выросла из практического опыта работы в советских условиях и основывается на принципах хозрасчета, сформулированных еще в годы НЭПа.

Эксперт хотел задать еще вопрос, но Орджоникидзе прервал его:

— Думаю, на первом этапе вопросов достаточно. Переходим к содокладу представителя Главнефти. Товарищ Сурков, вам слово.

Я сел на место, чувствуя одновременно усталость и облегчение. Первая часть сражения завершилась без явных провалов. Теперь предстояло выдержать атаку Суркова и его неизбежные попытки дискредитировать наш проект.

Головачев наклонился ко мне:

— Отлично справились, Леонид Иванович.

Я кивнул, не сводя глаз с Суркова, который уже раскладывал бумаги на столе. Главное, что Орджоникидзе внимательно слушал мой доклад, а значит, у нас еще есть шанс.

Глава 10

Обсуждение

Доклад Суркова обильно сдобрен цифрами и графиками. Все его выступление можно было свести к одному тезису.

Татарский промысел слишком дорогостоящий эксперимент с сомнительной экономической отдачей. Особенно он напирал на сравнение с бакинскими месторождениями. Доказывал, что разработка высокосернистой нефти в глубине страны обходится слишком дорого.

— В заключение хочу подчеркнуть, — Сурков промокнул платком вспотевший лоб, — что нестандартные методы управления на промысле товарища Краснова создают опасный прецедент. Если каждое предприятие начнет требовать особых условий, система централизованного планирования будет подорвана. Поэтому предлагаю передать промысел под управление Главнефти, сохранив его как экспериментальную площадку. Но в рамках стандартной структуры управления.

Несколько членов комиссии одобрительно закивали. Студенцов сохранял непроницаемое выражение лица, но в его глазах мелькнуло удовлетворение.

План работал. Сурков озвучивал именно те аргументы, которые подготовил Студенцов.

— Вопросы к докладчику? — Курчинский обвел взглядом присутствующих.

— У меня вопрос, — я поднял руку. — Товарищ Сурков. В своем докладе вы сравниваете себестоимость нефти на нашем промысле и на бакинских месторождениях. Но вы используете устаревшие данные. После запуска нефтепровода себестоимость снизилась на двадцать три процента. А с учетом новых скважин еще на пятнадцать процентов. Эти данные есть в нашем отчете, который был представлен в ВСНХ две недели назад. Почему вы их игнорируете?

Сурков явно растерялся:

— Я использовал официальные данные квартального отчета…

— Который не учитывает последний месяц работы, — парировал я. — И еще один вопрос. Вы сравниваете стоимость переработки нефти на нашем промысле и на заводах Главнефти. Но при этом не учитываете разницу в качестве продукции. Октановое число бензина, получаемого на нашей установке, на пятнадцать пунктов выше, чем на стандартных заводах. Это совершенно другой продукт, с другой ценой на выходе.

Сурков побагровел:

— Разница в качестве не оправдывает лишние расходы…

— Позвольте уточнить, — вмешался Гаврюшин из Артиллерийского управления. — Для военной техники качество топлива является критическим параметром. Высокооктановый бензин позволяет существенно повысить мощность двигателей самолетов и танков. В этом смысле продукция Татарского промысла имеет стратегическое значение.

Орджоникидзе подался вперед:

— Товарищ Сурков, если данные в вашем докладе устарели, это серьезный недостаток. Комиссия должна оперировать актуальной информацией.

Сурков хотел что-то возразить, но в этот момент слово опять взял эксперт, сидевший рядом с Студенцовым:

— У меня есть более серьезный вопрос к товарищу Краснову, — он поднял тонкую папку синего цвета. — В наше распоряжение попали документы о финансовых операциях промысла. В частности, о прямых договорах с поставщиками в обход централизованной системы снабжения.

Я напрягся. Удар не в бровь, а в глаз.

— Более того, — продолжал эксперт, — есть сведения о валютных операциях через рижские банки. Я предлагаю заслушать сообщение по этому вопросу.

Курчинский нахмурился:

— Товарищ Метельский, это не было запланировано в повестке дня.

— Тем не менее, вопрос принципиальный, — настаивал Метельский. — Речь идет о возможных финансовых нарушениях.

Я понял, что момент настал. Этот удар готовился давно, и теперь его нанесли. Нужно действовать немедленно.

— Товарищ председатель, — я поднялся со своего места, — я готов ответить на любые вопросы о финансовой деятельности промысла. Но прежде хочу обратить внимание комиссии на один важный факт.

Я развернул еще одну таблицу:

— Вот данные о рентабельности промысла, представленные в проекте Главнефти. А вот фактические показатели за последний месяц. Разница более сорока процентов! Это прямая фальсификация экономических показателей.

Богданов из Госплана подался вперед, вглядываясь в цифры:

— Дайте-ка посмотреть…

Я передал документы Богданову и продолжил:

— Что касается валютных операций через рижские банки, то это еще одна фальсификация. Все наши международные расчеты проводятся через Внешторгбанк. С полным соблюдением всех правил. Документы о каждой операции представлены в финансовом отчете, раздел восьмой.

Орджоникидзе взглянул на Студенцова. Тот сохранял каменное выражение лица.

— Теперь о прямых договорах с поставщиками, — я взял следующий документ. — Да, мы заключали такие договоры. В полном соответствии с постановлением о хозрасчете. При наличии лимитов, выделенных ВСНХ. И только в тех случаях, когда централизованное снабжение не обеспечивало своевременных поставок. Результат? Нефтепровод построен в срок. Промысел работает на полную мощность, план перевыполняется.

В зале нарастало напряжение. Метельский пытался возразить, но Курчинский остановил его:

— Товарищ Метельский, мы выслушаем ваши возражения позже. Сейчас слово предоставляется представителю военного ведомства.

Гаврюшин, подтянутый и собранный, с безупречной военной выправкой, вышел к столу:

— Товарищи, Артиллерийское управление РККА заинтересовано в развитии Татарского промысла по двум причинам. Первая — стратегическое расположение в центре страны. Вдали от возможных театров военных действий. Вторая — качество нефтепродуктов, критически важное для современной военной техники.

Он развернул на столе карту:

— В случае военного конфликта бакинские и грозненские промыслы окажутся в зоне риска. Месторождения в центральной части страны обеспечат стабильные поставки горючего. Даже в случае теоретической потери южных регионов.

Гаврюшин перешел к техническим характеристикам:

— Теперь о качестве. Наши новые танковые двигатели требуют топлива с особыми характеристиками. На Татарском промысле уже налажено производство именно такого топлива. Если промысел будет передан под управление Главнефти с последующим сворачиванием экспериментальных работ, мы потеряем этот источник.

Он положил на стол папку с грифом «Для служебного пользования»:

— Здесь заключение Артиллерийского управления. О стратегическом значении промысла для обороны страны. Прошу приобщить его к материалам комиссии.

После Гаврюшина слово попросил профессор Величковский. Как приглашенный эксперт, он занимал место в конце стола. Его седая бородка и золотое пенсне придавали ему вид академического мудреца.

— Товарищи, — начал он, прокашлявшись, — я представляю научно-технический совет Промышленной академии. Мы тщательно изучили материалы по Татарскому промыслу, особенно методы переработки высокосернистой нефти.

Величковский достал из портфеля объемистую папку:

— Наш вывод однозначен. Технология, разработанная на промысле, является прорывом в отечественной нефтехимии. Впервые в мировой практике решена проблема эффективной переработки нефти с высоким содержанием серы. Это открывает перспективы освоения новых месторождений, ранее считавшихся малоперспективными.

Он перешел к научным деталям:

— Особо хочу отметить роль каталитического крекинга по методу профессора Ипатьева. Эта технология позволяет получать высокооктановый бензин, не уступающий по качеству лучшим мировым образцам. А с учетом модификаций, внедренных на промысле, качество продукта даже превосходит американские аналоги. Кроме того, на промысле создана уникальная научно-производственная база. Исследовательская лаборатория работает в тесной связи с производством. Это позволяет оперативно внедрять новые разработки. Это модель взаимодействия науки и промышленности, которую следует распространять и на другие отрасли.

Он положил на стол папку с документами:

— Здесь заключение научно-технического совета Промышленной академии, подписанное тремя профессорами, включая меня. А также телеграмма из Ленинграда от академика Зелинского, полностью поддерживающего методы работы промысла.

Величковский обвел взглядом притихший зал:

— Товарищи! Я не политик и не хозяйственник. Я ученый. И с точки зрения науки должен сказать. Разрушение создавшейся на промысле системы организации исследовательской работы нанесет непоправимый ущерб советской нефтехимии. Мы потеряем годы и отстанем от западных конкурентов в критически важной области.

После выступления Величковского в зале наступила тишина. Члены комиссии переглядывались. Богданов что-то быстро записывал в блокнот. Студенцов сохранял каменное выражение лица, но я видел, как он нервно теребит край пиджака. Желтовский благодушно кивал.

Курчинский постучал карандашом по графину:

— Товарищи, мы выслушали основные доклады и экспертные мнения. Теперь предлагаю перейти к обсуждению.

Я внутренне напрягся. Первый раунд мы выиграли. Отбились.

Но главное сражение еще впереди.

Дискуссия продолжалась уже больше часа. Выступали представители разных ведомств. Высказывали порой противоположные мнения.

Постышев из горкома поддержал нашу модель организации производства. Особенно отметил улучшение бытовых условий рабочих. Богданов из Госплана признал экономическую эффективность промысла, но выразил сомнения в возможности масштабирования нашего опыта. Зайцев из наркомата юстиции долго рассуждал о юридических аспектах предлагаемой нами организационной модели.

Я внимательно следил за Студенцовым. Он не принимал активного участия в обсуждении, лишь изредка негромко переговариваясь с Метельским.

Эта показная отстраненность настораживала. Я знал, что он готовит контрудар и ждет подходящего момента.

Наконец, когда основные выступления закончились, Студенцов попросил слово:

— Товарищи, я внимательно выслушал все доклады и мнения. Татарский промысел, безусловно, заслуживает внимания. Но позвольте указать на несколько принципиальных моментов, которые остались без должного освещения.

Он поднялся со своего места и подошел к центральному столу, неторопливо раскладывая перед собой бумаги. Каждое его движение было выверенным, спокойным, что резко контрастировало с нервной атмосферой в зале.

— Первое, — Студенцов поднял тонкий палец с безупречно ухоженным ногтем, — экономические показатели. Товарищ Краснов демонстрирует впечатляющие цифры. Но при ближайшем рассмотрении возникают вопросы о методике расчета себестоимости.

Он разложил на столе экономические таблицы:

— Обратите внимание: амортизация основных фондов рассчитана на пятнадцать лет. Это значительно превышает нормативные сроки службы оборудования в нефтяной промышленности. При расчете по стандартным нормативам показатели рентабельности снижаются на восемнадцать процентов.

Я напрягся. Студенцов нашел действительно уязвимое место в наших расчетах. Мы использовали продленные сроки амортизации, основываясь на реальном состоянии оборудования. Но формально это можно истолковать как манипуляцию с цифрами.

— Второе, — продолжал Студенцов, доставая из папки новые документы, — система оплаты труда. Товарищ Краснов говорит о материальной заинтересованности работников. Но что это означает на практике? Фактически, введение частнокапиталистических методов стимулирования. Премии инженерно-техническому персоналу на промысле в три-четыре раза превышают средний уровень по отрасли. Это создает неоправданное неравенство и питает мелкобуржуазные настроения.

Орджоникидзе слегка нахмурился. Этот аргумент прямой удар по идеологической составляющей нашего проекта.

— Третье, — Студенцов выдержал паузу, — вызывает сомнение сама идея «объединения плановых начал с хозяйственной инициативой». На практике это означает отступление от принципов централизованного планирования. А в современных условиях, когда разворачивается наступление социализма по всему фронту, такие отступления недопустимы.

Он промокнул губы неизменным платком:

— Но есть и более серьезные вопросы. Товарищи, вы обратили внимание на удивительное совпадение? Методы управления, предлагаемые товарищем Красновым, практически идентичны тем, что фигурировали в деле Промпартии. Те же «островки эффективности», те же «экономические стимулы», то же «ослабление централизованного контроля».

В зале повисла тревожная тишина. Упоминание Промпартии, организации «вредителей», процесс над которой гремел на всю страну, чрезвычайно опасная штука.

— Я не утверждаю, что товарищ Краснов сознательно копирует методы вредителей, — продолжал Студенцов с притворным сочувствием в голосе. — Возможно, он просто попал под влияние определенных идей. Но факт остается фактом. Предлагаемая модель организации производства противоречит генеральной линии на построение планового социалистического хозяйства.

Студенцов сделал паузу. Дал присутствующим возможность осмыслить сказанное:

— Однако мне не хотелось бы ограничиваться общими рассуждениями. Позвольте представить конкретные факты.

Он кивнул Метельскому, и тот подошел к двери, впуская в зал невысокого мужчину в потертом костюме. Глубоко посаженные глаза и нервно бегающий взгляд выдавали его внутреннее напряжение.

Ба, знакомые лица. Это же Лебедев Михаил Степанович, мой бывший начальник мартеновского цеха. Грузный, с окладистой бородой, правда, сейчас сильно постаревший.

Опытный производственник старой школы. За то, что когда-то он перебежал от меня в «Сталь-трест», я после победы отправил его и еще двух других предателей на Урал. С сильным понижением.

— Товарищи, позвольте представить Лебедева Михаила Степановна, бывшего сотрудника сталелитейной промышленности в организации Краснова, — объявил Студенцов. — Он работал в располагает информацией о некоторых… неоднозначных операциях.

Я похолодел. Глушков как-то докладывал, что Лебедев уволен с завода. Еще полгода назад за попытку хищения. И теперь он явно готов отомстить.

— Товарищ Лебедев, расскажите комиссии о практике заключения договоров на заводах товарища Краснова, — предложил Студенцов.

Лебедев откашлялся, нервно поправил узел галстука:

— На заводах распространена практика заключения фиктивных договоров, — начал он дрожащим голосом. — Оформлялись документы на одни работы, а фактически выполнялись другие. Особенно часто это происходило при закупке оборудования и материалов за границей.

— Конкретнее, пожалуйста, — подбодрил его Студенцов.

— Например, в прошлом году заключили договор на поставку станков из Швеции. Для оборонного ведомства. Но фактически через подставную фирму закупались приборы американского производства. А в документах все проводилось как запчасти. Для уже имеющегося оборудования.

Орджоникидзе нахмурился:

— Зачем это делалось?

— Чтобы обойти ограничения на импорт американской техники, — быстро ответил Лебедев. — И чтобы использовать валютные средства, выделенные на одни цели, для других закупок.

Я не мог больше молчать:

— Товарищ Орджоникидзе, позвольте возразить. Лебедев был уволен с завода за попытку присвоения средств. У нас есть акт ревизии, подписанный представителем ВСНХ. Все его обвинения — клевета человека, стремящегося отомстить.

— У меня есть документы, подтверждающие мои слова, — возразил Лебедев, доставая из потрепанного портфеля папку. — Вот копии договоров и накладных.

Студенцов с деланным безразличием наблюдал за разгоревшимся спором. Это была его карта. Дискредитировать меня через бывшего сотрудника.

— Товарищ Гаврюшин, — обратился я к представителю военного ведомства, — скажите, закупались ли через промысел приборы для Артиллерийского управления?

Гаврюшин поднялся, одернув китель:

— Да, такие закупки проводились. По специальному распоряжению наркомата обороны. Все документы оформлялись соответствующим образом, с соблюдением режима секретности.

— То есть, — я повернулся к комиссии, — так называемые «фиктивные договоры» — это плановые закупки для оборонной промышленности, проводившиеся через наш промысел по согласованию с военным ведомством?

Лебедев растерянно заморгал:

— Но мне говорили…

— Кто говорил? — резко спросил Орджоникидзе.

Лебедев замялся, бросив быстрый взгляд на Студенцова.

— Неважно, — Студенцов поспешил вмешаться. — Дело не в отдельных фактах, а в общей тенденции. А тенденция такова. На промысле товарища Краснова создается особая экономическая система, противоречащая принципам централизованного планирования.

Он достал еще одну папку:

— Вот расчеты наших экономистов. При перенесении методов Татарского промысла на всю нефтяную промышленность мы получим разбалансировку всей системы снабжения. Каждое предприятие начнет требовать для себя особых условий. Вступит в конкуренцию с другими за ресурсы. Фактически, это будет возвращение к буржуазному хаосу.

Студенцов говорил уверенно, рисуя перед комиссией картину экономического краха:

— Товарищи, мы все понимаем. Индустриализация требует концентрации ресурсов, централизованного распределения, единого планирования. Любые отступления от этих принципов подрывают всю систему. Да, промысел товарища Краснова показывает неплохие результаты. Но какой ценой? Ценой отступления от основополагающих принципов социалистического хозяйствования.

Он сделал паузу, обводя взглядом притихших членов комиссии:

— Поэтому Главнефть предлагает. Сохранить промысел как производственную единицу, но передать его под централизованное управление. Сохранить экспериментальную лабораторию, но в рамках общей структуры научно-исследовательских учреждений наркомата. Технические достижения использовать, а организационные эксперименты прекратить.

Студенцов закончил выступление и сел на место, внешне абсолютно спокойный. Но я заметил, как он нервно сжал в кулаке льняной платок.

— Товарищ Краснов, вам слово для ответа, — произнес Курчинский.

Я поднялся, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. Студенцов нанес мощный удар, переведя дискуссию в идеологическую плоскость.

— Товарищи, — начал я, — сегодня прозвучало много обвинений в адрес нашего промысла. Некоторые из них основаны на неверной информации, другие на неверном толковании фактов. Позвольте ответить по порядку.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями:

— Начнем с экономических показателей. Товарищ Студенцов указал на увеличенные сроки амортизации в наших расчетах. Да, мы используем пятнадцатилетний срок вместо стандартных десяти лет. Но это не манипуляция, а отражение реальности. Благодаря внедрению новых методов обслуживания и ремонта, срок службы оборудования действительно увеличился. У нас есть заключение технической комиссии ВСНХ, подтверждающее этот факт.

Я достал документ с подписью главного инженера наркомата:

— Вот официальное разрешение на использование продленных сроков амортизации, выданное нам в рамках экспериментальной программы. Все абсолютно законно.

Студенцов слегка нахмурился. Этого аргумента он не ожидал.

— Теперь о системе оплаты труда, — продолжил я. — Да, на нашем промысле введена премиальная система, привязанная к производительности и качеству. Но разве это противоречит социалистическим принципам? Еще Ленин говорил о необходимости материальной заинтересованности работников в результатах труда. А мы лишь воплотили эту идею на практике. Кстати, премии получают не только инженерно-технические работники, но и рабочие. Более того, именно рабочие получают самые значительные премиальные.

Я развернул новую таблицу:

— Вот структура премиального фонда за последний квартал. Шестьдесят процентов всех премий выплачено рабочим-новаторам, предложившим усовершенствования в производственном процессе. Двадцать пять процентов — мастерам и бригадирам. И только пятнадцать процентов — инженерно-техническому персоналу. Разве это «частнокапиталистические методы»? Это социалистическое соревнование в действии!

Некоторые члены комиссии одобрительно закивали. Особенно Постышев из горкома. Этот всегда поддерживал инициативы рабочих.

— Что касается отступления от централизованного планирования, — я перешел к самому сложному пункту обвинений, — здесь произошло явное недопонимание. Мы не отвергаем плановые начала. Мы лишь предлагаем дополнить их элементами хозяйственной инициативы. Все стратегические задачи определяются планом. Все основные показатели утверждаются вышестоящими органами. Но методы достижения этих показателей, тактические решения — здесь мы предлагаем дать больше свободы предприятию.

Я взглянул на Орджоникидзе:

— Товарищ нарком, вы сами неоднократно говорили о необходимости внедрения хозрасчета. О важности инициативы на местах. Наш промысел — практическое воплощение этих идей.

Орджоникидзе чуть заметно кивнул. Это придало мне уверенности.

— Теперь самое серьезное обвинение. О связи наших методов с идеями Промпартии, — я намеренно сделал паузу. — Товарищи, это не просто ошибка. Это прямая клевета.

Я достал из портфеля материалы процесса над Промпартией:

— Вот программа Промпартии. Ее основа — это восстановление капитализма, возвращение частной собственности на средства производства, разрушение плановой системы. У нас же — государственная собственность, плановые задания, социалистическое соревнование. Принципиальная разница!

Наступил момент для решающего аргумента:

— Более того, если внимательно изучить документы Промпартии, то выяснится интересный факт. Вредители как раз выступали против децентрализации управления промышленностью! Они боялись, что инициатива на местах сорвет их планы по созданию узких мест в экономике. Они хотели сохранить бюрократическую систему, которая позволяла им манипулировать ресурсами и срывать производство. Наша же модель, наоборот, направлена на преодоление бюрократических барьеров и максимальное использование внутренних резервов предприятия.

Я заметил, как некоторые члены комиссии переглянулись. Этот аргумент для них неожиданный и сильный.

— Что касается показаний товарища Лебедева, — я повернулся к бывшему сотруднику, — то они полностью опровергаются документами. Все закупки для военного ведомства проводились в строгом соответствии с инструкциями наркомата обороны. Вот акт проверки, проведенной представителями ВСНХ и ГПУ после увольнения Лебедева. Никаких нарушений не выявлено.

Лебедев опустил глаза, явно чувствуя себя неуютно.

— Товарищи, — я обвел взглядом присутствующих, — наш промысел не отступление от социалистических принципов, а их творческое развитие. Мы доказали, что сочетание плановых начал с инициативой на местах дает превосходные результаты. Наша нефть питает индустриализацию, наши технологии обеспечивают независимость от иностранных патентов, наша модель управления позволяет максимально использовать потенциал каждого работника.

Я сделал паузу, прежде чем произнести заключительные слова:

— Передача промысла под управление Главнефти, с последующим сворачиванием наших методов работы, будет не только экономически нецелесообразной, но и политически ошибочной. Мы потеряем все преимущества, которые дает наша модель. Вернемся к неповоротливой бюрократической системе, которая не может обеспечить высоких темпов индустриализации. Поэтому я прошу комиссию сохранить наш промысел как самостоятельную хозяйственную единицу. Расширить применение наших методов и использовать наш опыт для развития всей нефтяной промышленности.

В зале воцарилась тишина. Студенцов сидел, плотно сжав губы, его лицо словно окаменело. Орджоникидзе о чем-то негромко переговаривался с Курчинским.

— Есть еще желающие выступить? — спросил Курчинский, обводя взглядом зал.

Желающих не нашлось. Все аргументы высказаны, все карты открыты. Теперь предстояло самое сложное. Ожидание решения комиссии.

Глава 11

Итоги совещания

— Товарищи, предлагаю перейти к принятию решения, — Курчинский посмотрел на часы, бросив взгляд на Орджоникидзе.

Нарком тяжелой промышленности откинулся в кресле, задумчиво постукивая пальцами по столу. Его характерный кавказский профиль казался высеченным из камня. Взгляд из-под густых бровей непроницаем. Наконец он кивнул:

— Давайте подведем итоги. Мы заслушали обстоятельный доклад товарища Краснова. Ознакомились с материалами проверки Главнефти. Выслушали мнения представителей различных ведомств и экспертов. Картина получается неоднозначная.

Орджоникидзе сделал паузу, окинув взглядом затихший зал:

— С одной стороны, нельзя отрицать экономическую эффективность Татарского промысла. Показатели впечатляющие. Особенно в области качества нефтепродуктов и себестоимости добычи. Это факт, подтвержденный цифрами. А с цифрами, как говорится, не поспоришь.

Сердце у меня учащенно забилось. Начало хорошее.

— С другой стороны, — продолжал нарком, — организационная модель, предложенная товарищем Красновым, вызывает определенные сомнения. Не с точки зрения эффективности. Тут как раз все в порядке. А с точки зрения системности. Можно ли распространить эту модель на всю нефтяную промышленность? Не приведет ли это к дезорганизации централизованного снабжения?

Студенцов в углу чуть заметно выпрямился. В его глазах мелькнул отблеск надежды.

— Но главный вопрос даже не в этом, — Орджоникидзе обвел взглядом присутствующих. — Главный вопрос в том, соответствует ли предложенная модель общей линии на построение социалистического хозяйства?

В зале повисла напряженная тишина. От следующих слов наркома зависела не только судьба промысла, но и всего моего плана по созданию нового нефтяного центра страны.

— После тщательного изучения материалов я пришел к выводу, — медленно произнес Орджоникидзе, — что нам необходим разумный компромисс.

Он встал из-за стола и прошелся по залу, заложив руки за спину:

— Нельзя отказываться от очевидных достижений Татарского промысла. Это было бы хозяйственной ошибкой. Но нельзя и создавать прецедент полной автономии предприятия. Это противоречит принципам планового хозяйства.

Орджоникидзе остановился посередине зала:

— Поэтому предлагаю следующее решение. Преобразовать Татарский промысел в Специальное управление по разведке и разработке нефтяных месторождений между Волгой и Уралом при НКТП. Сохранить существующую систему управления промыслом с некоторыми корректировками. Усилить партийный контроль за хозяйственной деятельностью. Разработать четкую систему планирования и отчетности, гарантирующую выполнение государственных заданий.

Я едва сдержал торжествующую улыбку. Статус Специального управления — это даже больше, чем я рассчитывал.

Такой статус давал возможность не только сохранить контроль над существующим промыслом, но и распространить его на всю территорию между Волгой и Уралом. Именно там, где я знал о существовании крупнейших месторождений, еще не открытых в этом времени.

Нарком сделал паузу, внимательно наблюдая за реакцией:

— Это позволит сохранить все положительные стороны эксперимента и одновременно встроить его в общую систему планового хозяйства.

Студенцов побледнел, его тонкие пальцы нервно комкали безупречно чистый платок. Для него это было не просто поражением.

Это полный разгром. Вместо передачи промысла под управление Главнефти я получал контроль над огромной территорией с потенциальными нефтяными запасами.

— Есть возражения против такого решения? — спросил Курчинский.

Студенцов слегка приподнялся со своего места:

— Товарищ Орджоникидзе, я считаю необходимым ограничить полномочия Специального управления только существующим промыслом. Расширение его деятельности на всю территорию между Волгой и Уралом преждевременно и необоснованно.

Орджоникидзе нахмурился:

— Товарищ Студенцов, мы ведь только что выслушали доклад геологической службы и военного ведомства. Стратегическая важность развития нефтедобычи в этом регионе не подлежит сомнению. А товарищ Краснов уже доказал эффективность своих методов. Думаю, нецелесообразно дробить управление разведкой и добычей в этом перспективном районе.

Это был окончательный удар по позициям Студенцова. Он медленно опустился на стул. Лицо приобрело восковую бледность.

— Другие замечания есть? — спросил Курчинский.

— Предлагаю уточнить формулировку по системе оплаты труда, — вмешался Тарханов из партийного комитета. — Необходимо подчеркнуть, что премиальная система действует в рамках общегосударственной тарифной сетки и норм выработки.

— Принимается, — согласился Орджоникидзе. — Еще предложения?

Больше предложений не последовало. Курчинский быстро записывал формулировки решения, а секретарь комиссии печатал их на машинке.

— Итак, с учетом всех замечаний комиссия постановляет, — зачитал Курчинский окончательный вариант: — Первое: преобразовать Татарский опытный нефтепромысел в Специальное управление по разведке и разработке нефтяных месторождений между Волгой и Уралом при НКТП. Второе: назначить товарища Краснова руководителем Управления с сохранением существующих методов организации производства. Третье: разработать механизм координации научно-исследовательской работы Управления с академическими учреждениями при сохранении собственной экспериментальной базы. Четвертое: применять систему материального стимулирования в рамках общегосударственной тарифной сетки и норм выработки. Пятое: усилить партийный контроль за хозяйственной деятельностью Управления. Шестое: в течение двух месяцев предоставить план разведки и освоения новых месторождений в указанном регионе.

Он оторвался от бумаги:

— Кто за такое решение?

Тринадцать рук поднялось вверх. Только двое воздержались — Николаев из ВСНХ и Сурков из Главнефти, оба сторонники Студенцова.

— Решение принято большинством голосов, — объявил Курчинский.

Орджоникидзе встал:

— На этом заседание комиссии объявляю закрытым. Товарищ Краснов, задержитесь на несколько минут. Есть вопросы по реализации принятого решения.

Члены комиссии начали собирать бумаги и покидать зал. Студенцов прошел мимо меня с непроницаемым лицом, лишь на мгновение задержав взгляд.

В серо-зеленых глазах читалась холодная ненависть. Он проиграл не просто битву. Он потерял целый нефтеносный регион, который, как я знал из будущего, станет основой «Второго Баку».

Когда все разошлись, в зале остались только Орджоникидзе, Курчинский, Постышев и я.

— Ну что, Краснов, вы довольны решением? — спросил Орджоникидзе, закуривая папиросу.

— Да, товарищ нарком. Это открывает большие перспективы для развития нефтяной базы в центре страны.

— Запомните одну вещь, — Орджоникидзе выпустил струю дыма к потолку. — Я поддержал вас не потому, что симпатизирую вашим методам управления. А потому, что стране нужна нефть. Качественная, дешевая, в больших количествах. Пока ваше Управление дает такую нефть, я буду вас поддерживать. Но если показатели упадут…

Он не закончил фразу, но и так все было понятно.

— Показатели не упадут, товарищ нарком, — твердо ответил я. — Теперь, с новым статусом, мы сможем работать еще эффективнее. Более того, я гарантирую открытие новых крупных месторождений в течение года.

Орджоникидзе удивленно поднял брови:

— Откуда такая уверенность?

— Предварительные геологические исследования, — я старался говорить спокойно, хотя сердце гулко стучало. — Структура пластов аналогична бакинским месторождениям. Профессор Губкин подтверждает высокую вероятность обнаружения крупных запасов.

— Хорошо, — кивнул Орджоникидзе. — Через месяц жду от вас подробный план развития на ближайшие два года. С конкретными сроками, объемами и ресурсами.

— Будет сделано, товарищ нарком.

— И еще, — Орджоникидзе понизил голос. — Студенцов не успокоится. После такого поражения он будет искать любую возможность отомстить. Будьте готовы.

— Я понимаю, товарищ нарком.

— Идите, работайте, — Орджоникидзе махнул рукой. — Результаты — вот лучшая защита от интриг.

Я покинул зал заседаний с чувством полного триумфа. Победа превзошла все ожидания.

Вместо простого сохранения промысла я получил контроль над всей потенциальной нефтеносной областью между Волгой и Уралом. Теперь можно приступать к реализации главного плана. К созданию мощной нефтяной базы в центре страны, известной в будущем как «Второе Баку».

В коридоре меня ждали Гаврюшин и Величковский.

— Поздравляю, Леонид Иванович, — профессор крепко пожал мне руку. — Просто невероятный успех! Специальное управление — это очень высокий статус.

— Ваше выступление сыграло решающую роль, Николай Александрович, — искренне поблагодарил я. — Без авторитетной научной поддержки нам было бы гораздо сложнее.

— Главное, что теперь вы сможете развернуть масштабные исследования и разведку, — Величковский поправил пенсне. — Ипатьев будет в восторге. Он давно говорил о необходимости создания новой нефтяной базы в глубине страны.

Гаврюшин крепко пожал мне руку:

— Военное ведомство рассчитывает на бесперебойные поставки высококачественного топлива, товарищ Краснов. Особенно с учетом расширения танкового парка.

— Мы не подведем, товарищ Гаврюшин. Более того, я уверен, что уже к концу года существенно увеличим объемы производства.

В этот момент к нам подошел Головачев, его лицо сияло от радости:

— Леонид Иванович, это же настоящий триумф! Специальное управление — лучшее, что мы могли получить!

— Не расслабляйтесь, Семен Артурович, — остудил я его пыл. — Это только начало. Теперь предстоит колоссальная работа по организации разведки и освоения новых месторождений. Готовьте план экспедиции в район Ишимбая. Там, по моим расчетам, должна быть большая нефть.

Мы вчетвером направились к выходу из здания. В вестибюле наркомата я заметил Студенцова, беседующего с Метельским. Увидев нас, они прервали разговор и быстро удалились.

— Не нравится мне это, — тихо произнес Головачев. — Они явно что-то замышляют.

— Студенцов не из тех, кто легко признает поражение, — согласился я. — Нужно быть готовым к новым атакам. Но теперь у нас гораздо больше возможностей для маневра.

На улице нас до сих пор ждал Степан. Спал в машине, укутавшись в тулуп. Мартовский день клонился к вечеру, но солнце еще ярко светило, обещая раннюю весну.

— Домой, Леонид Иванович? — спросил Степан, когда мы уселись.

— Нет, сначала в контору. Нужно отправить телеграмму на промысел и срочно начать подготовку к полевому сезону.

В конторе на Маросейке нас ждал Мышкин. Он встретил нас вопросительным взглядом:

— Ну как?

— Полная победа, Алексей Григорьевич! — торжественно объявил Головачев. — Промысел преобразован в Специальное управление по разведке и разработке нефтяных месторождений между Волгой и Уралом при НКТП!

Даже невозмутимый Мышкин не смог скрыть удивления:

— Специальное управление? На весь регион? — он покачал головой. — Леонид Иванович, вы превзошли самые смелые ожидания. Студенцов, должно быть, в бешенстве.

— Именно так, — подтвердил я. — Но теперь нам нужно действовать быстро. У нас есть два месяца на подготовку плана разведки и освоения новых месторождений. Но самое важное, что к концу года мы должны дать первую нефть с новых скважин.

— Это реально? — Мышкин с сомнением посмотрел на меня.

— Более чем, — уверенно ответил я. — У меня есть данные геологических исследований, указывающие на высокую вероятность обнаружения крупных месторождений в районе Ишимбая и Ромашкинской структуры.

Разумеется, это не вся правда. У меня были не «данные исследований», а точное знание из будущего. Но зачем раскрывать свои карты? даже ближайшим соратникам?

— Что теперь? — спросил Мышкин, мгновенно перестраиваясь на деловой лад.

— Теперь нужно закрепить успех, — я сел за стол и начал набрасывать план действий. — Первое: отправить телеграмму на промысел с новостями и указаниями по подготовке к реорганизации. Второе: составить проект структуры Управления с учетом новых задач. Третье: подготовить план геологоразведочных работ на ближайшие два месяца. Четвертое: организовать закупку необходимого оборудования для разведочного бурения.

— А что с кадрами? — поинтересовался Головачев. — Для таких масштабных работ потребуется гораздо больше специалистов.

— Готовьте список необходимых специалистов, — ответил я. — Инженеров-нефтяников, буровиков, геологов. Можем привлечь людей из Баку и Грозного, предложив им лучшие условия. А также выпускников нефтяных техникумов и Промышленной академии.

Мышкин задумчиво потер подбородок:

— Будьте осторожны, Леонид Иванович. Слишком быстрое расширение может вызвать подозрения. Студенцов наверняка будет следить за каждым вашим шагом, выискивая ошибки и нарушения.

— Я знаю, — согласился я. — Но мы не можем терять время. Нужно успеть развернуть работы до осени, чтобы к зиме получить первые результаты. Это будет нашим лучшим аргументом в будущих схватках.

Я набросал текст телеграммы:

«РИХТЕРУ ЛАПИНУ ЗОРИНОЙ ТЧК ПРОМЫСЕЛ ПРЕОБРАЗОВАН В СПЕЦИАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ ПО РАЗВЕДКЕ И РАЗРАБОТКЕ НЕФТЯНЫХ МЕСТОРОЖДЕНИЙ МЕЖДУ ВОЛГОЙ И УРАЛОМ ТЧК ГОТОВЬТЕСЬ К МАСШТАБНОЙ РЕОРГАНИЗАЦИИ ТЧК СРОЧНО ПОДГОТОВЬТЕ ПЛАН РАСШИРЕНИЯ ПРОМЫСЛА И СПИСОК НЕОБХОДИМОГО ОБОРУДОВАНИЯ ТЧК ПРИБУДУ ЧЕРЕЗ ТРИ ДНЯ ТЧК КРАСНОВ»

Головачев отправился на телеграф, а мы с Мышкиным углубились в обсуждение деталей новой структуры Управления. Предстояло создать полноценную организацию с несколькими отделами. Геологоразведка, добыча, переработка, научно-исследовательские работы, снабжение, кадры.

Близился вечер, когда в дверь конторы постучали. Вошел посыльный с запиской.

— От товарища Студенцова, — сообщил он, протягивая конверт.

Я вскрыл конверт и прочитал короткое послание:

«Леонид Иванович! Поздравляю с успешным завершением комиссии. Предлагаю встретиться завтра в 11.00 в ресторане „Прага“ для неформального обсуждения дальнейшего сотрудничества. Игорь Студенцов».

Мышкин прочитал записку через мое плечо:

— Не ходите, Леонид Иванович. Это ловушка. После такого поражения Студенцов способен на все.

— Знаю, — я задумчиво постучал запиской по столу. — Посмотрим. Мне интересно, что он может предложить после такого разгрома.

Остаток вечера мы провели за работой над структурой нового Управления. В дальнем углу номера стоял небольшой сейф.

Я открыл его и достал карту. Старую, потертую геологическую карту региона между Волгой и Уралом.

На ней моей рукой были отмечены точки, где в будущем обнаружат крупнейшие нефтяные месторождения: Ромашкинское, Туймазинское, Шкаповское, Ишимбайское. Сейчас, в 1931 году, об их существовании никто не подозревал.

Кроме меня. Человека из будущего, волей судьбы заброшенного в прошлое и получившего шанс изменить ход истории.

Я аккуратно развернул карту на столе. План начал реализовываться.

Теперь в моих руках контроль над территорией, где скрыты колоссальные запасы нефти. В ближайшие годы я смогу превратить Специальное управление в мощнейшую нефтяную структуру страны. Заложить основу нового индустриального центра, изменить ход развития советской промышленности.

Татарский промысел был лишь первым шагом. Настоящая битва, битва за «Второе Баку», только начиналась.

Отправив телеграмму на промысел, я вернул записку Студенцова Мышкину:

— Верните через посыльного. Напишите, что у меня нет времени на пустые разговоры. Слишком много дел перед отъездом.

На лице Мышкина промелькнуло удовлетворение:

— Правильное решение, Леонид Иванович. Сейчас ваши позиции сильны как никогда. Не стоит давать Студенцову шанс что-то предпринять.

— Именно. А теперь мне нужно проверить, как идут дела на других предприятиях, прежде чем вернуться на промысел.

Я взглянул на карманные часы. Еще только восемь вечера.

Можно успеть на металлургический завод. Там как раз должна была завершиться установка нового прокатного стана.

В сопровождении Головачева я выехал на головной завод. Бывший московский металлургический, который теперь стал центром нашего промышленного объединения.

Массивные ворота заводской проходной распахнулись перед нами. «Бьюик» въехал на обширную заводскую территорию.

Гудение станков, лязг металла, резкие запахи горячего масла и раскаленного чугуна. Привычная индустриальная симфония окружила нас, когда мы вошли в центральный цех. Сорокин и Протасов уже ждали меня у нового прокатного стана.

— С возвращением вас, Леонид Иванович! — Сорокин крепко пожал мне руку. — Телеграмма пришла вчера вечером. Весь завод только об этом и говорит!

— Спасибо, Петр Николаевич. Как идет установка нового стана?

— Отлично! — Сорокин махнул рукой в сторону массивной конструкции из блестящей стали. — Наше оборудование оказалось превосходного качества. Наладчики уже заканчивают последние настройки. Через два дня начнем испытания.

Я обошел прокатный стан, внимательно рассматривая отдельные узлы. Это последняя модель, способная производить листовой прокат толщиной до двух миллиметров с высочайшей точностью. Именно то, что требовалось для автомобильного производства.

— А как с легированными сталями? Опытная плавка проведена?

— Вчера выполнили третью экспериментальную плавку, — доложил Сорокин. — Результаты превосходные. Руднев в Нижнем остался очень доволен качеством шлифовки. Говорит, точность до микрона!

— Отлично. Я как раз скоро поговорю с Нижним.

Я направился в инструментальный цех. Оттуда в свой кабинет. Позвонил на автозавод. Звонарев в отъезде, удалось связаться я Рудневым.

— Алексей Платонович! Как успехи?

— Леонид Иванович! Вы в самый интересный момент! Работаем! Как раз получил сплав. Специальная сталь с добавлением ванадия и хрома. Твердость по шкале Роквелла выше всех известных образцов. При этом прекрасно держит заточку.

— Отлично. Значит, можем запускать массовое производство?

— Безусловно! — Руднев энергично кивнул. — Я уже заказал партию для нашего КБ. Им такие сверла крайне необходимы для нарезки каналов в стволах. Очередная партия грузовиков «Полетов» отправилась за рубеж на экспорт! — торжественно объявил он. — И что особенно важно, военные в восторге от дизельной модификации. Артиллерийское управление уже заказало триста единиц. Говорят, это революция в военной логистике!

— Полет-Д? — я невольно улыбнулся. Этот грузовик был моей особой гордостью. Дизельный двигатель, разработанный по чертежам из будущего, обладал невероятной для своего времени экономичностью и надежностью.

Последним пунктом моего разговора стало танковое КБ. Я созвонился с Полуэктовым.

— Леонид Иванович! — его командирский голос с хрипотцой оглушил меня через трубку. Благодаря башням Шухова связь гораздо лучше. Намного. — Как раз вовремя! Мы заканчиваем сборку опытного образца! Кстати, наслышан о ваших успехах. Гаврюшин все рассказал. Поздравляю!

Мы кратко поговорили по разработкам танка. Не особо вдаваясь в детали. Я собирался заехать к ним через неделю. Когда снова приеду в Москву…

Остаток вечера я провели за подготовкой документов для наркомата. Была уже глубокая ночь, когда я наконец отправился домой.

Завтра предстояло возвращение на промысел, теперь уже в новом качестве. В качестве руководителя Специального управления.

Утром Степан заехал за мной на автомобиле и доставил на вокзал. Я прибыл за полчаса до отхода поезда. Носильщик уже погрузил мои вещи в купе, и я неторопливо прогуливался по перрону, ожидая отправления.

Московский вокзал гудел как растревоженный улей. Пассажиры спешили к поездам, носильщики катили тележки с багажом, железнодорожники проверяли составы. Где-то вдалеке протяжно гудел маневровый паровоз.

Объявили посадку на мой поезд, и я направился к вагону. У самых ступенек меня остановили двое. Невысокий человек в штатском с цепким взглядом показал удостоверение:

— Товарищ Краснов? Старший уполномоченный Особого отдела ОГПУ Климов. Вам необходимо проехать с нами.

— По какому поводу? — я старался говорить спокойно, хотя сердце учащенно забилось.

— По подозрению в экономическом вредительстве и шпионаже в пользу иностранных государств, — невозмутимо ответил Климов. — Машина ждет. Прошу следовать за мной.

Я оглянулся на поезд, который должен был увезти меня на промысел. Проводник уже закрыл двери вагона.

— Это ошибка, — произнес я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — У меня все документы в порядке.

— Разберемся, — сухо ответил Климов, указывая на черную машину, стоявшую неподалеку. — Прошу вас.

Когда меня усадили на заднее сиденье, я заметил в толпе Метельского. Того самого эксперта, сидевшего рядом со Студенцовым на комиссии.

Он наблюдал за происходящим. Затем быстро скрылся среди пассажиров.

Машина тронулась, увозя меня от вокзала, от поезда, от моих планов и надежд. Студенцов все-таки нанес свой удар. И он оказался сильнее, чем я ожидал.

Глава 12

Допрос

Черный автомобиль, в котором меня увозили от Казанского вокзала, двигался по московским улицам с пугающей целеустремленностью.

Мимо проплывали весенние тротуары, забрызганные талой водой, спешащие по делам прохожие, трамваи, звенящие на поворотах. Обыденная жизнь столицы продолжалась. А для меня мир только что перевернулся.

На переднем сиденье рядом с водителем сидел старший уполномоченный Климов. Возле меня молчаливый оперативник с непроницаемым лицом.

Руки покоились на коленях, но я не сомневался, что под пиджаком спрятан пистолет. И он сможет мгновенно его выхватить. При необходимости.

Я такую необходимость создавать не собирался. Нет, мы будем вести себя по-другому.

Сердце продолжало учащенно биться, но внешне я старался сохранять спокойствие. Паника — худший советчик. Особенно в ситуации, когда ты попал в лапы ОГПУ в разгар сталинских чисток. Нужно мыслить рационально, анализировать.

— Куда вы меня везете? — спросил я, нарушая тягостное молчание.

Климов обернулся, его узкое лицо с заостренным носом напоминало птичий профиль:

— Как и положено. На Лубянку, гражданин Краснов.

Официальное обращение «гражданин» вместо привычного «товарищ» звучало зловеще. В нынешние времена это являлось первым признаком, что человек перешел в категорию потенциальных врагов.

Автомобиль свернул на площадь Дзержинского. Массивное желтое здание Лубянки, угрюмо возвышавшееся над окружающими строениями, с каждой секундой становилось все ближе.

За этими стенами исчезали люди. Некоторые навсегда, другие возвращались сломленными физически и морально.

Машина въехала во внутренний двор через боковые ворота. Меня вывели из автомобиля и повели к неприметной двери в глубине двора. Прохладный весенний воздух, наполненный запахом талого снега, казался особенно сладким. Последний глоток свободы.

Внутри здания пахло казенной мастикой для полов, табачным дымом и затхлостью. Стены коридора, выкрашенные в унылый желтовато-серый цвет, поглощали все звуки.

Я старался запоминать маршрут — повороты, лестницы, двери. Нас провели через несколько контрольных постов, где проверяли документы сопровождающих.

На третьем этаже меня завели в небольшую комнату без окон, с единственным столом посередине и тремя стульями. На стене висел портрет Дзержинского в простой деревянной раме.

— Садитесь, — указал Климов на стул, стоявший перед столом.

Я молча повиновался. Климов опустился на стул напротив, а оперативник остался стоять у двери.

— Итак, гражданин Краснов, — начал Климов, раскрывая папку с документами. — Вам предъявляется обвинение в экономическом вредительстве, организации контрреволюционной группы на промышленных предприятиях и шпионаже в пользу иностранных держав.

Внутри все похолодело. Это не просто задержание для проверки. Мне предъявлены серьезнейшие обвинения, по которым в 1931 году давали высшую меру.

— Это абсурд, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — У вас нет никаких доказательств.

Климов усмехнулся:

— Разве? А показания ваших бывших сотрудников? Лебедева, Штрома, Тихонова?

Значит, не только Лебедев. Студенцов собрал целую группу недовольных, уволенных с нашего завода за различные нарушения.

— Все они уволены за воровство или халатность, — парировал я. — Их показания это месть обиженных людей.

— Странно, — Климов постучал пальцами по столу. — На первом же допросе вы уже знаете, кто и что показал против вас. Откуда такая осведомленность, гражданин Краснов?

Я понял, что совершил тактическую ошибку. Нужно быть осторожнее.

— Лебедев выступал на комиссии ВСНХ с теми же обвинениями, и они были опровергнуты представителем военного ведомства. Я предполагаю, что остальные действуют в том же ключе.

Климов кивнул, словно принимая мое объяснение, но в глазах читалось недоверие.

— Хорошо. Давайте начнем с формальностей. Ваши личные данные. Полное имя, год рождения, место рождения.

Я ответил на стандартные вопросы, пока Климов заполнял какие-то бланки. Затем он резко сменил тему:

— Расскажите о вашей встрече с представителем фирмы «Крупп» в Риге в сентябре прошлого года.

Вопрос застал меня врасплох. Встреча действительно состоялась, но носила абсолютно легальный характер. Мы обсуждали возможность закупки металлургического оборудования для нашего завода.

— Эта встреча проходила официально, с разрешения Наркомата внешней торговли, — ответил я. — Присутствовал представитель торгпредства СССР. Обсуждались возможные поставки оборудования. Никаких секретных или компрометирующих переговоров не велось.

— А как объяснить тот факт, что после этой встречи на ваши личные счета в рижском банке поступила крупная сумма в иностранной валюте?

Это уже откровенная ложь. У меня не имелось личных счетов в Риге. Я не такой дурак. Интересно, взяли ли они Котова? Если да, то как быстро расколется старый счетовод?

— У меня нет и никогда не было счетов в рижских банках, — твердо заявил я. — Это провокация.

Климов усмехнулся и вытащил из папки документ:

— А это что? Выписка со счета на имя Леонарда Краузе. Согласно нашим данным, это ваш псевдоним для зарубежных операций.

Я продолжал хранить каменное лицо.

— Это фальшивка. Я никогда не использовал псевдонимы и не открывал счетов за границей.

— Тогда объясните, почему свидетель Лебедев утверждает обратное? — Климов раскрыл еще один документ. — Цитирую: «Краснов регулярно ездил в Ригу под именем Леонарда Краузе для проведения финансовых операций. Он хвастался, что имеет там счет в Латвийском коммерческом банке».

Я покачал головой:

— Лебедев лжет. Проверьте данные пограничного контроля. Я выезжал за границу только дважды, оба раза официально, по линии Наркомвнешторга, и в составе делегации.

Допрос продолжался еще несколько часов. Климов методично задавал вопросы, возвращаясь к одним и тем же темам, пытаясь поймать меня на противоречиях. Особое внимание уделялось моим контактам с иностранными специалистами, поставкам оборудования из-за границы, финансовым операциям.

К вечеру я почувствовал сильную усталость. Голова гудела от напряжения. Климов, заметив мое состояние, внезапно сменил тактику:

— Послушайте, Краснов, — его голос стал почти дружелюбным. — Мы же понимаем, что вы не идейный враг. Просто запутались в сомнительных связях, позволили себя использовать. Если вы сотрудничаете со следствием, признаете определенные ошибки, мы можем рассмотреть вопрос о смягчении вашей участи.

Классический прием — «хороший следователь» после многочасового изматывающего допроса. Я не поддался на уловку:

— Мне не в чем признаваться. Все обвинения против меня сфабрикованы.

Лицо Климова мгновенно ожесточилось:

— Зря упрямитесь, гражданин Краснов. У нас достаточно материалов, чтобы отправить вас за решетку уже сейчас. Но мы хотим получить полную картину вражеской сети. Кто ваши сообщники? Кто координирует вашу деятельность из-за границы?

Я молчал, понимая, что любое имя, которое я назову, приведет к аресту невинного человека. Создание «разветвленной сети вредителей» — стандартная практика ОГПУ в этот период.

— Хорошо, — Климов захлопнул папку. — Поговорим завтра. Может быть, ночь в камере освежит вашу память.

Меня вывели из комнаты допросов и повели по длинному коридору. Спустились в подвальный этаж, где располагались камеры предварительного заключения. Тяжелая дверь с лязгом захлопнулась за моей спиной.

Камера оказалась маленькой, с низким потолком и единственной лампочкой под решеткой. Узкие деревянные нары, покрытые тонким матрасом, железная раковина в углу, параша — вот и все удобства.

Окно под потолком, забранное решеткой, выходило на уровень тротуара. Сквозь грязное стекло виднелись только ноги проходящих мимо людей.

Я опустился на нары, пытаясь собраться с мыслями. Ситуация складывалась критическая.

Студенцов нанес удар раньше, чем я ожидал, и бил наверняка. Фальшивые счета, лжесвидетельства бывших сотрудников, обвинения в шпионаже — все могло привести к самым печальным последствиям.

В течение следующего дня допросы продолжались. Следователи сменяли друг друга, не давая мне опомниться. Климов, сухощавый Ларионов с пронзительными глазами и вечно потеющий Громов с маленькими, глубоко посаженными глазками.

Тактика менялась: то жесткий прессинг с угрозами, то обещания помощи и смягчения наказания, то изматывающие расспросы об одном и том же. Особенно настойчиво допрашивали о моих методах управления, связях с иностранными фирмами, источниках технологических идей.

На третий день в допросной комнате появилось новое лицо. Высокий седеющий мужчина в штатском, с военной выправкой и холодными серыми глазами. Он не представился, лишь кивнул Климову, который моментально покинул помещение.

— Гражданин Краснов, — голос незнакомца звучал сухо и деловито. — Я ознакомился с материалами вашего дела. Ситуация складывается для вас крайне неблагоприятно.

Он выложил на стол несколько документов:

— Показания Лебедева о вашем участии в контрреволюционной организации. Показания Штрома о передаче технических секретов немецким агентам. Показания Тихонова о саботаже на производстве. Банковские выписки, подтверждающие получение иностранной валюты.

Я молчал, разглядывая документы. Четкий почерк следователей, дрожащие подписи свидетелей. Фальшивки, но выполненные профессионально.

— Кроме того, — продолжил незнакомец, — анализ ваших технических решений показывает удивительное сходство с западными разработками, некоторые из которых даже не опубликованы в открытой печати. Объяснить это можно только наличием секретных каналов получения информации.

Это опасный момент. Мои технологические идеи действительно опережали время, ведь я привез их из будущего. Но объяснить это следователю ОГПУ невозможно.

— Я всегда интересовался техническими новинками, — ответил я осторожно. — Читал западные журналы, доступные в библиотеках. Многие идеи рождаются параллельно в разных странах, это известный факт. Вспомните историю с изобретением телефона Беллом и Греем.

Незнакомец смерил меня холодным взглядом:

— А как объяснить тот факт, что вы предсказали нефтяные месторождения в районах, где геологическая разведка еще не проводилась?

— Геологическая интуиция, — я постарался говорить уверенно. — Изучал структуру пластов, сравнивал с известными месторождениями. Профессор Губкин поддерживает мои выводы.

— Интуиция, значит, — незнакомец усмехнулся. — Удивительная интуиция. Как и ваша промышленная интуиция. И финансовая. Слишком много интуиции для одного человека, вы не находите?

Он придвинул ко мне чистый лист бумаги:

— Вот что я вам предлагаю, Краснов. Напишите чистосердечное признание. Объясните, что вас завербовали иностранные агенты, использовали ваши технические знания для проникновения в советскую промышленность. Назовите имена тех, кто вами руководил. В этом случае вы можете рассчитывать на снисхождение.

Я оттолкнул лист:

— Мне не в чем признаваться. Я патриот своей страны. Все мои действия направлены на укрепление промышленности СССР.

Незнакомец откинулся на спинку стула, разглядывая меня с холодным интересом:

— Знаете, Краснов, я видел много таких, как вы. Убежденных, стойких… поначалу. Но все они в конце концов ломались. Все подписывали признания. Вопрос только во времени и методах.

Он поднялся:

— Подумайте о моем предложении. У вас есть сутки. Если завтра вы не начнете сотрудничать со следствием, мы перейдем к… более интенсивным методам дознания.

После его ухода меня вернули в камеру. Я лежал на жестких нарах, глядя в потолок и анализируя ситуацию.

Сдаваться нельзя. Написать признание значит подписать себе смертный приговор и погубить невинных людей, которых я назову в качестве «сообщников».

Мозг лихорадочно искал выход. Единственная надежда на Орджоникидзе, который дал добро на создание Специального управления. Возможно, весть о моем аресте уже дошла до него. Но пойдет ли нарком против ОГПУ?

В камере стояла мертвая тишина, нарушаемая только отдаленными шагами охранников и редкими криками из других камер. Я прислушивался к звукам коридора, пытаясь угадать время суток. Часы у меня отобрали при аресте, и теперь я потерял ощущение времени.

Я лежал на нарах, чувствуя, как железная пружина больно впивается в бок. Напряжение после допроса схлынуло, оставив после себя гнетущую усталость и острое чувство опасности.

Что же делать? Сегодня я убедился, что следователи явно не блефовали. У них действительно имелись заготовленные показания, сфабрикованные документы, целый пакет «доказательств» моей вины.

За окном стемнело. Мир за стенами Лубянки жил своей жизнью. Я прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями.

Нужно проанализировать ситуацию со всей возможной трезвостью. У меня есть одно преимущество, о котором не знают следователи. Я пришел из будущего и знаком с психологией допроса, с механикой работы следственных органов 30-х годов, со слабыми местами системы.

Какой сейчас год? Март 1931-го. До большого террора еще несколько лет. Массовые репрессии против партийной верхушки начнутся только после убийства Кирова в декабре 1934 года. Пока репрессивный аппарат не работает на полную мощность.

Орджоникидзе жив и обладает значительным влиянием. В отличие от многих других членов Политбюро, он действительно заботится о промышленности, ценит эффективных руководителей. К тому же, он лично подписал создание Специального управления под моим руководством.

Климов, Ларионов, Громов… кто еще будет в следственной группе? В этот период ОГПУ и НКВД часто конкурировали между собой. Разные подразделения имели разные интересы. Эту межведомственную борьбу можно использовать.

Я сел на нары, размышляя о стратегии. Прямолинейное отрицание всех обвинений бесперспективно. Нужен другой подход.

Первое — любой ценой избегать признания. Подписание «чистосердечного признания» — верный путь к расстрелу. Система работает так: сначала признание, потом расстрел.

Второе — не называть ни одного имени, не давать материал для новых арестов. Иначе маховик репрессий раскрутится еще сильнее.

Третье — использовать преимущества моего положения. У меня есть поддержка военных, заинтересованных в поставках специальной стали и топлива. У меня есть научный авторитет академиков и одобрение Орджоникидзе.

Четвертое — внести разлад в работу следственной группы. Моя цель — не просто противостоять допросам, а заставить следователей усомниться в своей версии, в материалах Студенцова, в целесообразности моего преследования.

Мысли прервал лязг замка. Дверь открылась, и в камеру вошел молодой охранник с кружкой воды и куском хлеба.

— На, выпей, — буркнул он, ставя кружку на пол. — Положено.

Затем он резко выпрямился и, сделав шаг назад, добавил громко:

— Не растягивай, через пять минут заберу кружку.

Дверь захлопнулась. Я медленно пил воду.

Нельзя просто ждать спасения извне. Нужно активно действовать здесь, изнутри. Разрушить обвинение изнутри, посеять сомнения, превратить гонителя в союзника.

Я вспомнил один из учебников по психологии переговоров, который изучал в бизнес-школе XXI века. Метод «противопоставления интересов».

Суть его в том, чтобы выявить истинные интересы оппонента и противопоставить их интересам его союзников. Нужно найти то, что важно для конкретного следователя, и использовать это.

В голове постепенно формировался план. На следующем допросе я должен перейти от обороны к наступлению. Но не через придуманные «сверхспособности», а через шахматную игру на противоречиях системы.

Для начала нужно собрать информацию о следователях. Какую школу окончил Климов? Кто его начальник? Какие у него амбиции? На ком из вышестоящих он ориентируется? Все эти детали могут оказаться полезными.

Затем — внести сомнения в его уверенность. Не через отрицание, а через полупризнания.

Сместить акцент с моей вины на ценность моих знаний и достижений для промышленности страны. Заставить его задуматься о геополитических последствиях срыва нефтяной программы.

И наконец создать ситуацию, в которой дальнейшее преследование будет выглядеть не как служебное рвение, а как саботаж оборонной промышленности.

Я улыбнулся своим мыслям. План рискованный, требует тонкой игры, но другого выхода я не видел.

Глава 13

Тактический ход

Следующий день начался с очередного допроса. На этот раз в кабинете сидел уже знакомый мне Григорьев.

Тот самый худощавый мужчина в штатском, с аккуратной бородкой и внимательными глазами за стеклами пенсне. Рядом с ним находился Климов, листал какие-то бумаги.

— Садитесь, гражданин Краснов, — сухо произнес Григорьев. — Продолжим нашу беседу.

Я опустился на жесткий стул, внутренне готовый к исполнению моего плана. Посеять сомнения, столкнуть интересы следователей, внести разлад в их действия.

— Товарищ Григорьев, — начал я, обращаясь именно к нему, намеренно используя слово «товарищ» вместо «гражданин», — перед продолжением допроса я хотел бы прояснить некоторые моменты.

Григорьев слегка приподнял бровь, но ничего не сказал.

— Недавно вы получили документы от товарища Студенцова, — продолжил я. — Но задумывались ли вы, почему материалы переданы именно сейчас, сразу после решения комиссии ВСНХ?

Климов резко поднял голову от бумаг:

— Вопросы здесь задаем мы, гражданин Краснов.

Я проигнорировал его, продолжая смотреть на Григорьева.

— Комиссия под председательством Орджоникидзе только что преобразовала мой промысел в Специальное управление. Студенцов требовал передачи промысла под контроль Главнефти и проиграл. И сразу после этого появляются якобы свидетельства о моих преступлениях. Не находите это странным?

Григорьев переглянулся с Климовым, но его лицо оставалось непроницаемым.

— Это чистая ведомственная интрига, — продолжил я. — Студенцов мстит за провал своих планов. Используя органы как инструмент.

— Достаточно, — резко оборвал меня Григорьев. — Мы не заинтересованы в ваших домыслах о мотивах других лиц. Нас интересуют конкретные факты вашей антисоветской деятельности.

Я попытался сменить тактику:

— Товарищ Григорьев, вы образованный человек. Наверняка понимаете ценность наших разработок для промышленности страны. Неужели срыв нефтяной программы сейчас, накануне непростых международных событий…

— Прекратите эти попытки манипуляции, — Григорьев устало протер глаза. — Они не сработают. Перейдем к фактам. Объясните происхождение этих документов.

Он выложил передо мной стопку бумаг. Технические чертежи инновационного нефтеперерабатывающего оборудования, которое мы разрабатывали.

— Откуда у вас проектная документация, идентичная разработкам американской компании Standard Oil? Разработкам, которые даже не были опубликованы?

Я почувствовал, как мой план рушится. Следователи оказались слишком опытными, чтобы поддаться на попытки столкнуть их интересы или посеять сомнения. Они методично следовали своей линии, не отвлекаясь на мои маневры.

Допрос продолжался еще несколько часов. Я пытался разными способами внести разлад в их работу.

Намекал на интриги внутри ОГПУ, упоминал возможные связи Студенцова с иностранными фирмами, акцентировал внимание на экономических последствиях срыва нефтяной программы. Но всякий раз натыкался на профессиональную стену.

К концу дня я понял, что моя тактика провалилась. Когда меня вели обратно в камеру, ощущение поражения давило тяжким грузом.

В тесной камере я опустился на нары, ощущая опустошенность и физическую усталость. Моя изощренная тактика психологических маневров, которую я считал беспроигрышной, разбилась о простую профессиональную выучку следователей ОГПУ.

Они видели подобные приемы сотни раз. Для них это часть рутины.

Наступала ночь. Третья на Лубянке.

Ситуация ухудшалась с каждым часом. Я услышал, как в соседней камере кого-то допрашивают прямо посреди ночи. Приглушенные крики, звуки ударов… Они переходили к активным методам воздействия.

Скоро дойдет очередь и до меня.

Рациональное мышление человека XXI века подсказывало: нужно кардинально менять стратегию. Взглянуть на ситуацию под другим углом.

Кто может вытащить меня отсюда? Кто обладает достаточным влиянием?

Орджоникидзе? Возможно, но сумеет ли он противостоять ОГПУ? Особенно если ему предъявят «доказательства» моей шпионской деятельности.

Мышкин и Рожков? Они наверняка пытаются помочь, но их возможности ограничены.

Военные? Заинтересованы в моих поставках, но вряд ли станут рисковать из-за одного человека.

Вывод напрашивался сам собой. Единственный человек, способный прекратить это дело одним словом — Сталин.

Только его приказ имеет абсолютный вес. Только его решение не подлежит обсуждению.

Но как до него добраться? Как преодолеть все барьеры огромного бюрократического аппарата, который создан именно для того, чтобы фильтровать информацию, поступающую наверх?

Я встал с нар и начал ходить по камере, чувствуя, как мысли приобретают ясность. Нужен принципиально иной подход.

Не юлить, не манипулировать, а использовать мое главное преимущество. Знания из будущего.

Я должен предложить нечто настолько ценное, что информация будет передана на самый верх. Что-то, что невозможно игнорировать.

При этом важно дозировать информацию. Слишком много деталей вызовет подозрение в шпионаже. Слишком мало не привлечет должного внимания.

К утру план созрел. Я попросил у надзирателя бумагу и карандаш для письменных показаний. После некоторых колебаний мне выдали несколько листов и огрызок карандаша.

На первом листе я написал крупно: «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ЛИЧНО ТОВАРИЩУ СТАЛИНУ. ИНФОРМАЦИЯ СТРАТЕГИЧЕСКОГО ЗНАЧЕНИЯ».

Затем я изложил суть:

'Товарищ Сталин!

Обращаюсь лично к Вам, поскольку владею информацией исключительной важности для безопасности СССР. Информацией, которую не могут правильно оценить следователи ОГПУ.

1. Германия под руководством набирающей силу национал-социалистической партии тайно восстанавливает военный потенциал в обход Версальского договора. По моим данным, концерн Krupp совместно с Рейхсвером ведет разработку новых танков, замаскированных под сельскохозяйственную технику. В ближайшие годы Германия превратится в главную военную угрозу для СССР.

2. Япония готовит экспансию в Маньчжурию, что создаст прямую угрозу дальневосточным рубежам СССР. Первые действия начнутся в сентябре этого года.

3. В Вашей личной библиотеке на Ближней даче хранится том Макиавелли в красном кожаном переплете с золотым тиснением, который Вы читаете в вечернее время, делая пометки красным карандашом на полях. Эту деталь знают лишь несколько человек из Вашего ближайшего окружения.

Я готов предоставить дополнительную информацию исключительно лично Вам. Речь идет о будущем нашей страны.

Леонид Краснов, руководитель Специального управления по разведке и разработке нефтяных месторождений между Волгой и Уралом, директор-распорядитель Горьковского автозавода и группы промышленных предприятий'.

Перечитав написанное, я сложил листы и вызвал надзирателя.

— Передайте это следователю Григорьеву, — сказал я. — Это особо важная информация для высшего руководства.

Надзиратель равнодушно взял сложенные листы и ушел. Я не особенно рассчитывал, что послание быстро дойдет до адресата, но это первый шаг.

В тот же день, когда меня привели на очередной допрос, я обнаружил, что атмосфера изменилась. За столом сидел только Григорьев, и перед ним лежало мое письмо.

— Что это за комедия, гражданин Краснов? — спросил он, постукивая пальцем по бумаге. — Вы серьезно рассчитываете, что подобные фантазии дойдут до товарища Сталина?

— Это не фантазии, — твердо ответил я. — Проверьте указанные сведения. Если не подтвердятся, можете расстрелять меня как шарлатана. Но если я прав — а я прав — информация должна дойти до товарища Сталина.

— А откуда вам известны такие… интимные детали о личной библиотеке? — В глазах Григорьева промелькнуло что-то похожее на тревогу.

— Это неважно, — спокойно ответил я. — Важно, что я действительно обладаю информацией стратегического значения. И готов поделиться ею только с товарищем Сталиным.

Григорьев долго изучал меня взглядом.

— Вы играете в опасную игру, Краснов. Если это блеф…

— Не блеф, — перебил я его. — И вы рискуете гораздо больше, чем я, если эта информация не дойдет до верха. Представьте, как будут оценены ваши действия, если потом выяснится, что вы блокировали доступ к данным стратегической важности?

Это был рискованный ход, но необходимый. Григорьев должен почувствовать личную ответственность за решение.

— Допрос окончен. Вернитесь в камеру, — резко сказал он, собирая бумаги.

В течение следующего дня допросы странным образом прекратились. Я оставался в камере, слушая звуки тюрьмы и гадая, дошло ли мое послание куда следует. Ранним утром дверь камеры внезапно открылась.

— На выход. С вещами, — коротко бросил незнакомый охранник.

— Куда? — спросил я, поднимаясь.

— Увидите.

Меня повели по коридорам, но не в обычную комнату для допросов. Мы поднялись на этаж выше, прошли через несколько контрольных постов и остановились перед массивной дубовой дверью с бронзовой табличкой. Охранник постучал, и после короткого «Войдите» открыл дверь, пропуская меня вперед.

В просторном кабинете с высокими потолками и тяжелыми портьерами сидели двое. Одного я узнал сразу.

Это был Ягода, заместитель председателя ОГПУ Менжинского. Его круглое лицо с характерными залысинами, аккуратно подстриженные усики и стальной взгляд за стеклами пенсне хорошо известны по фотографиям. Второй — худощавый мужчина в военной форме без знаков различия — мне был незнаком.

— Садитесь, Краснов, — указал Ягода на стул перед столом. — Я изучил ваше… экстраординарное послание.

Я молча сел, стараясь сохранять спокойствие.

— Откуда у вас эта информация? — сразу перешел к делу Ягода. — Особенно детали, касающиеся личных привычек товарища Сталина?

— Я не могу ответить на этот вопрос, — твердо сказал я. — И повторяю, я готов говорить только с товарищем Сталиным.

— Вы понимаете, что находитесь не в том положении, чтобы выдвигать условия? — холодно заметил Ягода.

— Я понимаю, что владею информацией, имеющей критическое значение для безопасности СССР, — парировал я. — Информацией, которую невозможно получить обычными средствами разведки. И я беру на себя полную ответственность за ее достоверность.

Ягода переглянулся со вторым мужчиной.

— Что конкретно вы знаете о разработках ракет в Германии? — спросил второй, впервые заговорив. — Вы имеете контакты с иностранными разведывательными службами?

— Нет. Мои источники… нетрадиционны, — уклончиво ответил я. — Но информация абсолютно точна. Проверить ее можно за неделю. Если не меньше. Японская экспансия в Маньчжурию начнется в сентябре этого года. Немецкие работы по созданию танков ведутся на секретных полигонах в кооперации с компанией Krupp. Пройдет всего несколько лет, и Германия станет главной военной угрозой для СССР.

Ягода барабанил пальцами по столу, изучая меня проницательным взглядом. Второй мужчина что-то записывал в блокнот, не поднимая глаз.

Но зам не отступал:

— Вы должны понимать, Краснов, что подобные заявления без указания источника звучат неубедительно. Наши разведывательные данные не подтверждают активности в Германии в таких масштабах.

— Ваши разведывательные данные неполные, — я выдержал его взгляд. — Немцы умело маскируют военные разработки под создание сельскохозяйственной техники и тракторов. Они создают тренировочные лагеря для военных в нарушение Версальского договора и тайно разрабатывают новые образцы бронетехники.

— И откуда вам это известно? — Ягода постучал пальцами по столу. — Я повторяю, вы сотрудничаете с немецкой разведкой?

Я позволил себе легкую усмешку:

— Если бы я был иностранным шпионом, зачем мне передавать стратегическую информацию советскому руководству?

— Возможно, для того чтобы завоевать доверие, — парировал Ягода. — А затем внедрить дезинформацию по ключевым направлениям.

— Логичное предположение, — кивнул я. — Но оно разбивается о два неоспоримых факта. Во-первых, мою информацию легко проверить. Направьте агентуру в районы испытательных полигонов Рейхсвера под Кассилем, усильте наблюдение за заводами Круппа, и вы увидите, что я прав. Во-вторых, какой шпион стал бы рисковать, упоминая личные привычки товарища Сталина?

Военный специалист поднял взгляд от блокнота, в его глазах читалось невольное уважение.

— Я повторяю вопрос, — настаивал Ягода, явно теряя терпение. — Каков источник ваших сведений?

— А я повторяю ответ. Эту информацию я сообщу только лично товарищу Сталину, — твердо сказал я, выпрямляясь на стуле. — И вам следует обеспечить эту встречу, если вы действительно заботитесь о безопасности страны.

Ягода побагровел:

— Вы находитесь на Лубянке, гражданин Краснов. И запросто можете никогда отсюда не выйти.

— Безусловно, — спокойно согласился я. — В ваших силах уничтожить меня, и никто не узнает о тех стратегических данных, которыми я обладаю. Но вопрос в другом. Сможете ли вы потом, когда мои сведения подтвердятся, объяснить товарищу Сталину, почему ценнейшая разведывательная информация не была доведена до него? Особенно когда через несколько месяцев мои предсказания о Японии сбудутся?

Я сделал паузу, внимательно наблюдая за реакцией Ягоды, затем добавил тихо, но четко:

— Товарищ Сталин исключительно строг к тем, кто препятствует получению важных сведений. Когда факты подтвердятся, а они подтвердятся, кто-то должен будет ответить за то, что информация была блокирована на уровне ОГПУ.

Воцарилась тяжелая тишина. Ягода смотрел на меня с нескрываемой смесью ярости и растерянности. Военный специалист прекратил писать, а его лицо утратило бесстрастное выражение.

— Кроме того, — продолжил я, чувствуя, что завоевываю психологическое преимущество, — у меня есть дополнительные сведения о планах германского Генштаба, которые даже не упомянуты в письме. Информация, которая позволит предотвратить серьезные проблемы на западных границах через несколько лет. Но эти данные настолько деликатны, что могут быть доверены только первому лицу государства.

Ягода медленно поднялся из-за стола, прошелся по кабинету, затем остановился у окна, глядя в пространство. Когда он заговорил, его голос звучал сдержанно:

— Вы понимаете, что товарищ Сталин исключительно занят? Личный доступ к нему ограничен даже для членов Политбюро.

— Понимаю, — кивнул я. — Но также понимаю, что когда речь идет о стратегической безопасности страны, товарищ Сталин найдет время. Особенно если вы сообщите ему о моих сведениях относительно его личной библиотеки, подтверждающих особый уровень моей осведомленности. Кроме того, вы в курсе, что я уже неоднократно встречался с ним. Не думаю, что он не знает о моем аресте.

Я видел, как военный специалист едва заметно кивнул, словно соглашаясь с моими доводами. Ягода глянул на него, затем снова повернулся ко мне:

— Допустим, мы предоставим вам такую возможность. Но если окажется, что вы лжете или преувеличиваете ценность своих сведений…

— То с вас снимается всякая ответственность, — закончил я за него. — И мой конец будет предрешен. Это справедливо. Я ставлю на карту свою жизнь, потому что абсолютно уверен в том, что говорю.

Ягода обменялся взглядом с военным, затем резко кивнул:

— Хорошо. Я доложу товарищу Сталину. Но прежде мы проверим ваши сведения по Пенемюнде. На это уйдет несколько дней.

— В вашем распоряжении есть такое время, — согласился я. — Но помните об угрозе из Японии. Счет идет на недели.

Ягода встал, давая понять, что допрос окончен.

— Отведите арестованного в особую камеру, — приказал он охраннику. — Назначить усиленное питание и наблюдение врача. Никаких допросов без моего личного распоряжения.

Положение изменилось. Меня перевели в другую камеру. Более просторную, с настоящей кроватью вместо нар, столом и даже книжной полкой с несколькими томами.

Еда стала лучше, появились даже сливочное масло и белый хлеб. Каждый день меня осматривал врач, молчаливый мужчина средних лет.

Прошло три дня тревожного ожидания. Наконец, дверь камеры открылась, и вошел Ягода в сопровождении двух сотрудников ОГПУ.

— Собирайтесь, Краснов, — сказал он сухо. — Вас ждут.

— Куда мы едем? — спросил я, надевая пиджак, который мне вернули вместе с личными вещами.

— Вам этого знать не полагается, — отрезал Ягода.

Меня вывели через служебный выход и усадили в черный правительственный ЗИС. По обе стороны сели сотрудники ОГПУ.

На переднем сиденье расположился Ягода. Машина тронулась, выехала на московские улицы и направилась в сторону Можайского шоссе.

Я молчал. Сейчас следовало тщательно обдумывать каждое слово.

— Нас ждет товарищ Сталин, — продолжил Ягода. — Советую отвечать только на заданные вопросы. Никаких лишних слов. Особенно о его… личной библиотеке.

Автомобиль продолжал движение по Рублевскому шоссе. За окном мелькали сосны, изредка появлялись правительственные дачи, хорошо замаскированные от посторонних глаз. Наконец машина свернула на неприметную дорогу, миновала два контрольных поста и остановилась возле двухэтажного дома, окруженного высокими соснами.

Ягода вышел первым и сделал мне знак следовать за ним. Охрана осталась у машины. Мы поднялись по ступеням и вошли в дом.

В просторной прихожей нас встретил секретарь. Он без слов провел в длинный коридор с деревянными панелями.

— Подождите здесь, — приказал Ягода, когда мы остановились перед дубовой дверью в конце коридора. Он вошел внутрь, оставив меня наедине с секретарем.

Через пять минут дверь открылась, и Ягода сделал приглашающий жест:

— Товарищ Сталин готов вас принять. Помните о моем совете.

Я глубоко вздохнул и переступил порог. В просторном кабинете с большими окнами, выходящими в сосновый лес, стоял длинный стол для совещаний.

В дальнем конце комнаты, у камина, располагался рабочий стол, за которым сидел человек невысокого роста с характерными усами и пронзительными глазами цвета янтаря.

— Проходите, товарищ Краснов, — негромко произнес Иосиф Виссарионович Сталин, указывая на стул напротив. — Говорят, вы обладаете весьма интересными сведениями о нашем будущем.

Глава 14

Сталинский гамбит

Кабинет Сталина на даче разительно отличался от официальных помещений Кремля.

Комната не очень большая, но казалась просторной благодаря высоким потолкам и большим окнам, выходящим в сосновый лес. Стены отделаны светлыми деревянными панелями из карельской березы, создававшими ощущение теплоты и уюта, несмотря на аскетичность обстановки.

У одной стены стоял длинный стол для совещаний, покрытый темно-зеленым сукном. Такой же, как в кремлевском кабинете, только меньше.

Вдоль стола несколько стульев с высокими спинками. В углу размещался сейф, над которым висела подробная карта СССР. Рядом застекленный шкаф с книгами, преимущественно в старинных кожаных переплетах.

В центре внимания рабочий стол вождя. Массивный, из темного дерева, с зеленым сукном на столешнице.

На нем аккуратные стопки документов, несколько телефонных аппаратов (я заметил прямой кремлевский телефон с золотым гербом), кожаная папка с тиснением «Особая папка», простая чернильница и несколько карандашей, заточенных с немыслимой точностью. Рядом с чернильницей пепельница с лежащей в ней знаменитой трубкой, которая все еще дымилась.

Освещался кабинет массивной настольной лампой с зеленым абажуром, создающей островок яркого света на столе и оставлявшей периферию комнаты в полутени. Над столом портрет Ленина в простой деревянной раме. Больше никаких украшений или личных вещей, которые могли бы рассказать о хозяине кабинета.

Сам Сталин сидел за столом, склонившись над бумагами. Он казался поглощенным чтением и не поднял головы, когда я вошел.

Фигура вождя, облаченная в простой полувоенный китель цвета хаки, выглядела меньше, чем можно было представить. Но ощущение власти, исходящее от этого человека, буквально наполняло комнату осязаемой тяжестью.

В воздухе стоял характерный запах. Смесь табачного дыма от трубки «Герцеговина Флор», кожи ежедневника, чернил и едва уловимого аромата хвои, проникающего через форточку из соснового леса.

— Садитесь, товарищ Краснов, — Сталин указал на стул напротив себя, не поднимая глаз от документов.

Я опустился на стул, стараясь держаться спокойно и уверенно, хотя сердце колотилось как безумное. Знаменитая трубка лежала рядом в пепельнице, источая тонкую струйку дыма. От этого разговора зависела не только моя судьба, но и будущее промышленных проектов, которые я успел запустить.

— Товарищ Ягода доложил мне о ваших… необычных заявлениях, — Сталин поднял глаза и впервые посмотрел на меня. Его взгляд буквально пронзал насквозь. — Особенно меня заинтересовали ваши слова о личной библиотеке.

Я ощутил, как по спине пробежал холодок. Начало не предвещало ничего хорошего.

В янтарных глазах вождя читалось сложное смешение эмоций. Недоверие, любопытство и что-то, похожее на настороженный интерес.

— Но прежде чем мы перейдем к мировой политике, меня интересует другой вопрос, — продолжил Сталин, взяв в руки какую-то папку. — Все это время я наблюдал за вами. За вашим невероятным, непостижимым возвышением. До 1928 года, до нападения на вас бандитов вы были обычным молодым человеком. Не хватающим особых звезд с небес. А потом вдруг резко изменились. Что бы это значило? Как вам удается достигать таких невероятных результатов в промышленности? Вы разработали уникальнейшие сплавы стали. За короткий срок превратили убыточные заводы в образцовые предприятия. Затем запустили новый автозавод, создали с нуля грузовик, лучший в мире на данный момент, разработали уникальный дизельный двигатель. Потом открыли и ввели в строй нефтепромысел с рекордными показателями. Наладили производство сложнейшего оборудования. И все это с опережением графика и по технологиям, которые порой не известны даже нашим лучшим специалистам.

Сталин раскрыл папку и достал несколько фотографий.

— Вот только один пример. Чертежи вашего нефтеперерабатывающего оборудования, — он положил передо мной первый снимок. — А вот аналогичные американские разработки компании Standard Oil. Удивительное сходство, не находите? Как вы до них добрались?

Я почувствовал, как пересыхает во рту. Я предвидел этот вопрос, но все равно, очень не хотел раскрывать свою тайну. Видимо, Сталин специально распорядился задержать меня, чтобы выяснить разгадку.

— И таких примеров множество, — продолжал вождь, перебирая бумаги. — Ваши решения по организации производства, технические находки, даже геологические прогнозы… Все это выходит за рамки обычных инженерных знаний. Товарищ Краснов, вы либо гениальны сверх всякой меры, либо обладаете источником информации, недоступным другим. Что из этого правда?

Я понимал, что пришло время для моего главного блефа.

— Товарищ Сталин, — начал я, тщательно подбирая слова, — существуют явления, которые современная наука еще не может объяснить полностью. Но это не значит, что их не существует.

Сталин слегка приподнял бровь, но промолчал, ожидая продолжения.

— Как вы верно заметили, после того нападения, еще в больнице я заметил, что после травмы обладаю особым даром, — произнес я, чувствуя всю абсурдность ситуации. — Я вижу связи между явлениями, скрытые от других. Иногда в виде ярких образов, иногда как точное знание. Это похоже на чтение книги, которая еще не написана.

— Вы хотите сказать, что предвидите будущее? — В голосе Сталина звучало откровенное недоверие.

Я тут же исправился:

— Не совсем так. Скорее, я вижу потенциальные возможности развития. Траектории, по которым может пойти техническая мысль. Иногда эти видения очень конкретны. Как в случае с нефтяным месторождением недалеко от Бугульмы. Иногда более расплывчаты.

— И, разумеется, проверить это невозможно, — сухо заметил Сталин.

— Напротив, — возразил я. — Именно поэтому я указал даты японской агрессии в Маньчжурии. Это произойдет в сентябре этого года. Я также могу назвать точную дату смены правительства в Германии и прихода к власти национал-социалистов. Январь 1933 года. Все это можно проверить, просто подождав.

Сталин пристально смотрел на меня. Его глаза, янтарно-желтые, с россыпью темных крапинок, казалось, заглядывали прямо в душу.

— Допустим, — наконец произнес он. — Но какой смысл вам раскрывать эти способности сейчас? После ареста? Почему не раньше?

— Потому что мне не поверили бы, — ответил я. — Да и сейчас вы смотрите на меня с понятным скептицизмом. К тому же, я не хотел привлекать внимания. Люди с необычными способностями часто становятся объектами повышенного интереса.

Сталин сложил руки на столе, словно раздумывая над моими словами.

— Вы упомянули мою личную библиотеку и книгу Макиавелли, — сказал он после паузы. — Откуда вам известны такие детали?

— Это проявление того же дара, — ответил я. — Иногда я вижу фрагменты, связанные с людьми, играющими важную роль в истории. Такие детали возникают в моем сознании без особых усилий с моей стороны. Но это происходит нерегулярно.

— Любопытно, — протянул Сталин, и я не мог понять, верит он мне или нет. — И что же еще вы «видите» относительно моей персоны?

Опасный вопрос. Здесь нужно быть предельно осторожным.

— Я вижу человека, который изменит весь мировой порядок, — медленно произнес я. — Человека, при котором СССР станет сверхдержавой, способной соперничать с любым государством мира. Но путь к этому будет сложным, и многое зависит от решений, принятых сейчас, в ближайшие годы.

Сталин усмехнулся, но в этой усмешке не было тепла.

— Красивые слова, товарищ Краснов. Но я предпочитаю конкретику. Если вы действительно обладаете этим даром, какие практические рекомендации вы можете дать?

Я глубоко вздохнул. Настал момент для главного предложения.

— Товарищ Сталин, основываясь на том, что я вижу, могу сказать следующее: СССР нуждается в ускоренной индустриализации, это верно. Но методы, которыми она проводится, могут быть оптимизированы. Я предлагаю концепцию «контролируемого НЭПа» как инструмента индустриализации.

— НЭП? — Сталин нахмурился. — Мы отходим от этой политики.

— Именно поэтому я говорю о «контролируемом НЭПе», — пояснил я. — Не о возврате к 1920-м годам, а о сохранении отдельных элементов этой политики в стратегических отраслях. Государство сохраняет полный контроль и собственность, но руководители предприятий получают большую оперативную самостоятельность. Плюс материальная заинтересованность работников в результатах труда. В сочетании с жестким планированием.

Я достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. Мне вернули его вместе с вещами.

— Вот схема такой организации на примере нефтяной промышленности. Добыча нефти между Волгой и Уралом может быть увеличена в пять раз к 1935 году при правильной организации работ. А к 1940 году мы создадим там новую нефтяную базу, сопоставимую с Бакинской — «Второе Баку».

Сталин взял схему, внимательно изучил ее, затем отложил в сторону.

— Вы предлагаете сохранить элементы буржуазных механизмов внутри плановой экономики, — резюмировал он. — Интересно, но противоречит текущей линии партии.

— Не противоречит, если правильно оформить, — возразил я. — Речь идет о государственных предприятиях, работающих на основе хозрасчета. Ленин сам говорил о необходимости материальной заинтересованности работников. Это не возврат к капитализму, а эффективное использование экономических стимулов в интересах социалистического строительства.

Сталин встал и медленно прошелся по кабинету, заложив руки за спину. Его коренастая фигура, облаченная в простой полувоенный китель, отбрасывала длинную тень на стену.

— Допустим, ваша концепция заслуживает внимания, — наконец произнес он, останавливаясь у окна. — Но я все еще не понимаю, зачем вам это? Каков ваш личный интерес?

Я не стал говорить, что на текущий момент мой доход от всех моих сталелитейных предприятий, Горьковского автозавода и нефти составляет два-три миллиона рублей в месяц. Он и сам должен знать. Но зачем лишний раз дразнить тигра?

— Я прошу учитывать, что я буду иметь возможность получать прибыль от управления такими предприятиями. Чем больше доход, тем больше мой заработок. А еще мой интерес совпадает с интересами страны, — довольно искренне ответил я. — Я вижу потенциал СССР, вижу его будущее величие. Но также вижу препятствия и опасности на этом пути. Моя цель — помочь избежать ошибок, ускорить развитие промышленности, подготовить страну к тяжелейшим испытаниям, которые ждут впереди.

— Каким испытаниям? — резко спросил Сталин.

— Война, товарищ Сталин, — тихо произнес я. — Большая война, которая начнется в конце 1930-х годов и охватит весь мир. СССР столкнется с сильнейшим противником в истории. И исход этой войны будет зависеть от промышленного потенциала, созданного в ближайшие годы.

На лице Сталина не дрогнул ни один мускул, но я заметил, как его пальцы сильнее сжали трубку.

— С кем эта война?

— С Германией. После прихода к власти национал-социалистов в 1933 году страна начнет активное перевооружение. К концу десятилетия Германия создаст мощнейшую военную машину. И обратит ее против СССР.

Сталин вернулся к столу и сел, глядя на меня с новым интересом.

— Конкретные даты?

— Германия нападет на СССР в июне 1941 года, — ответил я, чувствуя, как холодеет спина от произнесения этой роковой даты. — Если ход истории не будет изменен.

— А его можно изменить? — В голосе Сталина появились задумчивые нотки.

— Да, — уверенно сказал я. — Именно поэтому я здесь. Именно поэтому я развиваю промышленность такими темпами. СССР должен быть готовым к войне. Быть во всеоружии. Для этого нужна мощная индустриальная база, новые технологии, подготовленные кадры. И нужны ресурсы — прежде всего нефть и сталь особых марок.

Сталин откинулся на спинку кресла, пристально глядя на меня.

— Знаете, товарищ Краснов, я встречал много необычных людей. В том числе тех, кто утверждал, что обладает сверхъестественными способностями. Большинство из них оказывались шарлатанами или психически больными.

Я молчал, ожидая продолжения.

— Но вы… — Сталин задумчиво покачал головой. — Вы не похожи ни на шарлатана, ни на сумасшедшего. Почему? Да благодаря вашим результатам. Они говорят сами за себя. Ваши достижения в промышленности реальны. Ваши технические решения работают. И вы знаете вещи, которые не должны быть вам известны.

Он раскрыл лежащую на столе папку и извлек какую-то фотографию.

— Это снимок моего рабочего кабинета на Ближней даче. Сделан на прошлой неделе. На столе действительно лежит том Макиавелли в красном переплете. Этот снимок не публиковался нигде. О книге знают только трое — мой помощник, охранник и я сам.

Сталин пристально смотрел мне в глаза:

— Так что либо вы связаны с кем-то из этих людей, либо… ваш необычный дар действительно существует.

Я выдержал его взгляд, чувствуя, как по спине стекает холодный пот.

— Проверьте мои предсказания, товарищ Сталин, — тихо сказал я. — Время все расставит по местам.

Сталин снова помолчал. Потом вдруг посмотрел на меня и неожиданно переменил тему:

— А как продвигается работа над танковым проектом? — спросил он, внимательно наблюдая за моей реакцией. — Мне докладывали, что у вас там получается необычный танк.

Я на мгновение замер. Конечно, он должен был спросить и об этом. Конструкторское бюро работало под личным контролем вождя.

— Проект движется по графику, товарищ Сталин, — ответил я. — Основные узлы уже разработаны, сейчас ведем испытания прототипа дизельного двигателя.

— Дизельного? — Сталин слегка приподнял бровь. — Интересно. Ни одна страна в мире не ставит дизели на танки. Слишком тяжелые, говорят военные инженеры.

— Это устаревшее мнение, — я старался говорить спокойно, хотя внутри все напряглось. — Дизельный двигатель обладает рядом преимуществ для военной техники. Экономичность, меньший расход топлива, более низкая пожароопасность. К тому же, возможность работы на низкокачественном топливе.

Сталин задумчиво постукивал пальцами по столу.

— В Казани немцы работают над совместными проектами, но они настаивают на бензиновых двигателях… — протянул он.

— Немцы ошибаются, — твердо сказал я. — И это ошибка, которая будет им дорого стоить в будущем. Дизельный мотор — будущее танкостроения.

Сталин резко поднял голову:

— Опять ваши видения?

— Да. И технический расчет, — я достал из кармана небольшой блокнот. — Вот сравнительные характеристики. При одинаковой мощности наш дизель экономичнее на тридцать процентов. Дальность хода танка увеличивается почти вдвое. При этом намного снижается вероятность возгорания при попадании снаряда.

Сталин взял блокнот, бегло просмотрел цифры.

— Хорошо, с двигателем понятно. А что с другими характеристиками? Ходовая часть, вооружение, броня?

— Мы разрабатываем принципиально новую машину, — ответил я. — Средний танк весом около двадцати тонн с сорокапятимиллиметровой пушкой и противоснарядным бронированием. Для ходовой используем элементы подвески Кристи, которую мы закупили в Америке.

— Кристи? — переспросил Сталин. — Не слышал о таком.

— Американский изобретатель, — пояснил я. — Его подвеска обеспечивает исключительную плавность хода и проходимость. На полигоне машина разгоняется до сорока километров в час даже по пересеченной местности.

Сталин внимательно смотрел на меня из-под густых бровей.

— Но главная особенность нашего танка — наклонное расположение броневых листов, — продолжил я, чувствуя, что нужно выкладывать все карты. — При угле наклона сорок пять градусов эффективная толщина брони увеличивается в полтора раза. Это дает преимущество перед любыми существующими противотанковыми орудиями.

— Любопытно, — протянул Сталин. — Очень любопытно. Насколько я знаю, нигде в мире такая конструкция не применяется. Ни в Америке, ни в Европе.

— Пока не применяется, — согласился я. — Но это только вопрос времени. Мы можем опередить всех на годы.

Сталин отложил мой блокнот и прямо посмотрел мне в глаза:

— Знаете, товарищ Краснов, я давно наблюдаю за вашими инженерными разработками. И меня не покидает ощущение, что ваш танк… а также автомобиль, нефтепровод и другие проекты… как будто созданы в другом времени. В будущем. И принесены оттуда.

По спине пробежал холодок. Сталин оказался проницательнее, чем я предполагал.

— Возможно, так и есть, — осторожно ответил я. — Мои видения… Они иногда настолько детальны, что я буквально могу рассмотреть технические чертежи, услышать работу механизмов. Как будто эти машины уже существуют где-то.

— И этот танк, который вы проектируете… он тоже существовал в ваших видениях?

— Да, — решился я на откровенность. — Я назвал его Т-30.

— Т-30, — задумчиво повторил Сталин. — И что, по вашим видениям, это будет за машина?

— Лучший танк в мире на ближайшее десятилетие, — уверенно сказал я. — Идеальное сочетание огневой мощи, защищенности и подвижности. Машина, способная противостоять любой современной противотанковой артиллерии. Основа бронетанковых сил РККА перед грядущей войной.

Сталин медленно поднялся из-за стола и подошел к висевшей на стене карте Европы.

— В вашем видении… этот танк хорошо показал себя в бою?

— Да, — твердо ответил я. — Лучше всех существующих аналогов. И даже тех, что появятся в ближайшие годы.

Сталин долго разглядывал карту, водя пальцем по западным границам СССР.

— Когда я смогу увидеть действующий прототип?

— К концу года будет готов первый образец, — сказал я. — С нашим дизельным двигателем и основными элементами ходовой. На следующий год начнем заводские испытания полноценного прототипа.

— Это слишком долго, — Сталин повернулся ко мне. — Шесть месяцев. Не больше.

— При условии полного обеспечения ресурсами и снятия бюрократических ограничений, — уточнил я и осторожно намекнул на арест: — Без таких сюрпризов, как недавно.

— Вы их и так уже получили, — кивнул Сталин. — Ресурсы, кадры, приоритетный статус. Что касается сюрпризов, то просто не зарывайтесь, Краснов, и все будет хорошо.

Он вернулся к столу и сел.

— И еще одно, товарищ Краснов. Эти ваши видения… они случайны или вы можете их направлять?

Глава 15

Сталинский гамбит (продолжение)

Сложный вопрос. Если сказать, что могу направлять, Сталин начнет требовать детальных предсказаний по разным областям. Если сказать, что случайны — потеряю ценность как советник.

— Это сложно объяснить, — начал я осторожно. — Видения приходят спонтанно, но чаще всего связаны с тем, о чем я думаю, над чем работаю. Как будто мой разум настраивается на определенную частоту и улавливает информацию из… другого времени. Иногда это яркие образы, иногда просто знание. Но я не могу вызывать их по желанию.

Сталин задумчиво разглядывал меня, словно какой-то редкий экспонат.

— Вы уникальный человек, товарищ Краснов, — наконец произнес он. — Независимо от источника ваших знаний, они представляют огромную ценность для государства. И мы будем их использовать.

Кажется, он уже собирался закончить нашу встречу, но я решил рискнуть и использовать последний козырь:

— Товарищ Сталин, есть еще один вопрос стратегической важности, который я хотел бы обсудить.

Вождь, уже потянувшийся к трубке телефона, замер:

— Слушаю.

— Это касается Дальнего Востока и железнодорожной магистрали КВЖД, — я понизил голос, словно опасаясь, что нас могут подслушать.

Сталин вернулся в кресло, его взгляд стал острым, внимательным:

— Продолжайте.

— В двухстах верстах северо-западнее Харбина, практически на линии КВЖД, находится крупнейшее в мире месторождение нефти, — сказал я, отмечая, как напряглась фигура вождя. — Оно называется Дацинское. Находится в китайской провинции Хэйлунцзян, является крупнейшим в Китае. Его геологические запасы нефти оцениваются в почти в шесть миллиардов тонн, а природного газа — в один триллион кубических метров. И нефть там высочайшего качества, значительно лучше высокосернистой, той что мы обнаружили в Татарском промысле.

Сталин смотрел на меня, не мигая:

— Откуда у вас эта информация?

Я был готов к этому вопросу:

— Несколько месяцев назад я встретился со старым царским геологом, работавшим до революции на компанию братьев Нобель, — соврал я. — Он был при смерти и решил поделиться со мной тем, что узнал во время своей последней экспедиции в Маньчжурию в 1916 году. Он обнаружил признаки нефтеносных пластов, но из-за революционных событий и японской интервенции эти данные так и не были использованы.

— И вы верите словам умирающего старика? — скептически спросил Сталин.

— Я проверил его информацию, сопоставив с геологическими картами и современными данными о структуре пластов, — уверенно ответил я. — Все сходится. Более того, в моих видениях я ясно вижу огромные нефтяные вышки, покрывающие эту территорию.

Я достал из портфеля карту и развернул ее на столе:

— Вот здесь, товарищ Сталин. Это будущий нефтяной гигант.

Сталин склонился над картой, его пальцы медленно обвели обозначенный район:

— Слишком близко к японской зоне влияния, — заметил он. — И прямо на территории Китая.

— Именно поэтому мое следующее предсказание имеет критическое значение, — я сделал паузу. — Я уже говорил, что в сентябре этого года японцы организуют провокацию у Мукдена на Южно-Маньчжурской железной дороге. Это станет предлогом для оккупации всей Маньчжурии. Они создадут марионеточное государство Маньчжоу-Го и возьмут под контроль весь регион, включая нефтеносные районы Дацина.

Сталин выпрямился, его взгляд стал жестким:

— Вы говорите, в сентябре? Какая точная дата?

— Да, — твердо ответил я. — 18 сентября 1931 года японцы взорвут небольшой участок железнодорожного полотна у Мукдена. Обвинят в этом китайских диверсантов и введут свои войска. Западные державы осудят эти действия на словах, но реально ничего не предпримут.

— И что вы предлагаете? — спросил Сталин, начиная расхаживать по кабинету. — Открыто вмешаться? Начать войну с Японией?

— Нет, это было бы преждевременно, — покачал я головой. — Предлагаю тонкую игру. Во-первых, усилить разведывательную деятельность в регионе. Во-вторых, через тайные каналы предупредить китайское правительство о готовящейся провокации. В-третьих, подготовить дипломатическую почву для переговоров с Чан Кайши.

— С какой целью? — Сталин остановился, внимательно глядя на меня.

— Если нам удастся предотвратить японскую провокацию, мы поднимем авторитет СССР в глазах Китая, — пояснил я. — Это даст нам возможность заключить соглашение о совместной разработке нефтяных месторождений в Дацине. Официально — советско-китайское экономическое сотрудничество. Фактически — получение контроля над стратегическим ресурсом.

— Звучит заманчиво, но слишком оптимистично, — Сталин снова подошел к карте. — Чан Кайши слабо контролирует северо-восточные провинции. Даже если мы предотвратим первую провокацию, японцы придумают другую.

— Верно, — согласился я. — Поэтому нужно параллельно готовиться к защите наших интересов. Для этого требуется ускоренное развитие Дальневосточного военного округа, укрепление границ по Амуру, а также…

— А также? — Сталин приподнял бровь.

— Технологический рывок, товарищ Сталин. Именно здесь нам может помочь сотрудничество с американцами.

— Американцы? — Сталин нахмурился. — Что общего между ними и нашими интересами на Дальнем Востоке? Кажется, наоборот, они там противоположные.

— Американцы уже сейчас крупнейшие производители бурового оборудования в мире, — пояснил я. — Для освоения башкирских месторождений, не говоря уже о Дацине, нам потребуются сотни бурильных установок и оборудование для тысяч скважин. Мы можем начать кооперацию с их частными компаниями, предложив взаимовыгодные условия.

— Какие именно?

— Мы можем поставлять им наши дизельные двигатели для его бурового оборудования, — ответил я. — Они сейчас активно разрабатывают новые буровые установки, и мощные экономичные дизели им крайне необходимы. Взамен мы получим современные технологии бурения и готовое оборудование.

Сталин задумчиво потер подбородок:

— А что мешает нам просто скопировать их технологии?

— Время, товарищ Сталин, — твердо ответил я. — Обратная инженерия займет годы. А оборудование нужно сейчас, если мы хотим опередить японцев в нефтяной гонке на Дальнем Востоке.

— Допустим, — Сталин вернулся к столу. — Что еще требуется для защиты наших дальневосточных интересов?

— Совершенное вооружение, — я развернул еще один лист. — Мы уже работаем над новым танком, но нужно также развивать артиллерию и авиацию. Благодаря нашим разработкам в области специальных сталей мы можем производить надежные артиллерийские орудия, которые защитят Владивосток и Петропавловск с моря от японского флота.

— А авиация?

— Мы можем могут запустить в серию новые истребители с металлическим каркасом, обтянутым перкалем. Легкие, маневренные машины, способные противостоять японским самолетам. Но для этого нужны наши специальные стали и технические решения.

Сталин внимательно выслушал, не перебивая. Когда я закончил, он долго молчал, разглядывая карту. Наконец произнес:

— Если все, что вы говорите, правда… это меняет стратегическую картину на Дальнем Востоке. Месторождение такого масштаба, очень большой козырь в большой игре.

— Именно так, товарищ Сталин, — кивнул я. — Контроль над Дацином даст СССР энергетическую независимость на десятилетия вперед. И сделает бессмысленной потенциальную морскую блокаду в случае конфликта с западными державами.

— Кто сейчас командует Дальневосточным округом? — спросил Сталин, явно уже обдумывая конкретные шаги.

— Блюхер, — ответил я. — Неплохой командир, но…

— Но что?

— Для операции такого масштаба и сложности нужен другой полководец, — осторожно сказал я. — Более дальновидный стратег.

— У вас есть конкретное предложение? — Сталин пристально посмотрел на меня.

Конечно, у меня были кандидатуры. Но я лучше не буду слишком много советовать, чтобы он не подумал, что становится чересчур зависимым от меня.

Сталин встал и медленно прошелся по кабинету, заложив руки за спину. Его тень, отбрасываемая настольной лампой, причудливо ложилась на стену.

— Я изучу ваши предложения, — наконец произнес он. — По всем пунктам. И проверю предсказание о японской провокации. Если оно сбудется…

Он не закончил фразу, но я понял смысл. Этот тест станет решающим. Если японцы действительно устроят инцидент на Южно-Маньчжурской железной дороге, как я предсказал, Сталин поверит всем моим словам. И тогда…

— Товарищ Сталин, — я решился на последнее замечание. — У нас есть уникальная возможность изменить ход истории. Предотвратить японскую агрессию, получить контроль над стратегическими ресурсами и создать прочный фундамент для индустриализации СССР. Но действовать нужно быстро и решительно.

Сталин внимательно посмотрел на меня, затем кивнул:

— Подготовьте детальный план по всем обозначенным вопросам. Особенно по предотвращению японской провокации и доступу к Дацинским месторождениям. Срок — три дня. Я подумаю. Возможно, вы тоже примете участие в этой операции.

— Будет исполнено, товарищ Сталин, — я встал, понимая, что аудиенция окончена.

— И помните, товарищ Краснов, — голос Сталина стал тише, но от этого еще более пронзительным, — вы играете с огнем. Если ваши предсказания и планы приведут к успеху, вас ждет мое полное доверие. Если же нет…

Он не договорил, но угроза была ясна без слов.

Вождь достал из ящика стола какой-то документ и протянул мне:

— Вот распоряжение о вашем новом статусе. Особый консультант при Совете Народных Комиссаров по вопросам промышленного развития. С правом прямого доклада мне лично. И с соответствующими полномочиями.

Я взял документ, с трудом сохраняя внешнее спокойствие. Это даже больше, чем я мог надеяться.

— Спасибо за доверие, товарищ Сталин, — искренне сказал я. — Я не подведу.

— Очень на это надеюсь, — ответил он с легкой улыбкой, которая не коснулась его глаз. — Потому что ваша судьба теперь полностью зависит от успеха ваших проектов. И от точности ваших… предвидений.

Он снова взял в руки трубку, давая понять, что разговор окончен. Помолчал, продолжая изучать меня взглядом. Затем медленно кивнул:

— Хорошо, товарищ Краснов. Я дам вам возможность доказать свою правоту. Вас освободят из-под стражи. Вы вернетесь к руководству Специальным управлением по разведке и разработке нефтяных месторождений. Но под особым контролем.

Он поднял трубку телефона:

— Пригласите товарища Ягоду.

Через несколько минут в кабинет вошел глава ОГПУ. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как напряженно он сжимает в руке кожаные перчатки.

— Товарищ Ягода, подготовьте распоряжение об освобождении товарища Краснова, — спокойно произнес Сталин. — Дело прекратить. Товарищ Краснов будет работать под особым контролем партии и лично докладывать мне о ходе своих работ.

Если Ягода и был удивлен, он не показал этого.

— Слушаюсь, товарищ Сталин, — коротко ответил он, бросив на меня быстрый взгляд.

— И организуйте усиленную охрану Краснова, — добавил Сталин. — Он слишком ценен для государства, чтобы рисковать его безопасностью.

Охрану? Или соглядатаев? Возможно, и то, и другое.

— Будет исполнено, — кивнул Ягода.

— Что касается Студенцова, — продолжил Сталин, — проведите проверку его деятельности. Особое внимание обратите на зарубежные контакты и финансовые операции.

— Так точно.

— Товарищ Краснов, — Сталин повернулся ко мне. — Я жду от вас подробный план развития нефтяной промышленности между Волгой и Уралом в течение недели. Включите туда все свои… предвидения. А также предложения по особому статусу этой территории в структуре народного хозяйства.

— Да, товарищ Сталин, — ответил я, с трудом сдерживая эмоции.

— И помните, — голос вождя стал тише, но от этого еще более пронзительным, — я буду внимательно следить за исполнением ваших предсказаний. Особенно по Японии и Германии. Если они не сбудутся… мы вернемся к этому разговору в другой обстановке.

Он уже говорил это. Но специально повторил для Ягоды. Угроза была понятна без дополнительных пояснений.

— Они сбудутся, товарищ Сталин, — твердо сказал я. — К сожалению.

Сталин встал, давая понять, что аудиенция окончена.

— Идите, работайте. Докладывайте лично мне раз в месяц о ходе работ. Постарайтесь оправдать мое доверие.

Когда я в сопровождении Ягоды покидал кабинет, то ощутил на спине тяжелый взгляд человека, державшего в руках судьбу целой страны. И теперь, в определенной степени, мою собственную.

Выходя из кабинета, я чувствовал, будто сбросил с плеч невероятную тяжесть. Моя авантюра, мой безумный блеф сработал. Теперь у меня появился шанс действительно изменить ход истории — создать танк, подобный Т-34, на восемь лет раньше, заложить основы «Второго Баку», подготовить страну к войне, которая обязательно придет.

Но я также понимал, что получил лишь отсрочку. Сталин не из тех, кто легко верит в сверхъестественное. Он даст мне шанс доказать свою ценность, но будет внимательно следить за каждым шагом. И при первой серьезной ошибке, при первом крупном промахе в «предсказаниях» моя судьба будет решена.

Рискованная игра только начиналась. Но первый, самый опасный рубеж я преодолел.

Когда аудиенция завершилась, я вышел из кабинета на негнущихся ногах. Секретарь, дожидавшийся в коридоре, проводил меня в небольшую комнату с диваном, креслами и столиком, на котором уже стоял поднос с чаем и печеньем.

— Подождите здесь, товарищ Краснов, — сказал он. — Сейчас подготовят документы для вашего освобождения.

Я опустился в кресло, ощущая невероятную усталость. Напряжение схлынуло, оставив после себя оцепенение и легкую дрожь в руках.

Обманул ли я Сталина? Вряд ли полностью, но достаточно, чтобы заинтересовать его моими предложениями и убедить дать мне шанс.

Чай остывал в фарфоровой чашке с затейливым узором, но я не притрагивался к нему. Мысли лихорадочно крутились вокруг множества задач, которые теперь предстояло решить.

Нефтяные месторождения, танки, японская провокация, договоренности с американцами… И все это нужно обосновать, расписать, представить в виде детальных планов.

Через двадцать минут дверь открылась, и вошел Ягода. Его лицо сохраняло непроницаемое выражение, но в глазах читалась смесь раздражения и любопытства.

— Ну что ж, товарищ Краснов, поздравляю, — сухо произнес он, протягивая мне папку с документами. — Вам удалось произвести впечатление на товарища Сталина. Это редкое достижение.

— Благодарю за содействие, товарищ Ягода, — я старался говорить ровно, хотя внутри все клокотало от адреналина и запоздалой тревоги.

— Не стоит благодарности, — в его голосе звучал плохо скрываемый сарказм. — Распоряжение об освобождении подписано. Более того, вот ваш новый мандат.

Он протянул мне еще один документ, красную книжечку с золотым тиснением. Внутри значилось: «Особый консультант при Совете Народных Комиссаров по вопросам промышленного развития».

— Документ дает вам право беспрепятственного прохода в большинство правительственных учреждений и приоритетный доступ к информации, — пояснил Ягода. — Но учтите, товарищ Краснов, за вами будут пристально наблюдать. И не только мои люди.

В его словах отчетливо звучало предупреждение.

— Я понимаю, — кивнул я. — И готов к сотрудничеству.

— Хорошо, — Ягода поправил значок на лацкане пиджака. — Теперь о практических вопросах. Товарищ Сталин распорядился выделить вам квартиру в доме правительства на улице Серафимовича. Временно, пока идет подготовка основного жилья в новом доме на Берсеневской набережной.

Я пытался скрыть удивление. Дом на Берсеневской набережной — это будущий печально известный Дом на набережной, откуда в годы Большого террора будут забирать жителей целыми подъездами.

Но сейчас, в 1931 году, получить там квартиру означало войти в высшую номенклатуру страны. Посмотрим, если все получится так, как я задумал, может, мы обойдемся и без Большого террора.

— Также товарищ Сталин распорядился обеспечить вас усиленной охраной, — продолжал Ягода. — Двое сотрудников будут дежурить постоянно, еще двое — сопровождать при выездах. Не пытайтесь от них избавиться, — он холодно улыбнулся. — Это не только для вашей безопасности.

Иными словами — постоянная слежка.

— Разумеется, — кивнул я.

Мы вышли из дома и направились к машине. Вечерело, заходящее солнце окрашивало верхушки сосен в золотистый цвет.

Воздух был чист и свеж после недавнего дождя. После нескольких дней в камере я жадно вдыхал его полной грудью.

Когда мы шли к автомобилю, Ягода неожиданно задал вопрос:

— Скажите, Краснов, вы действительно видите будущее? Или это искусная мистификация?

Я внимательно посмотрел на него:

— А вы как думаете, товарищ Ягода?

Он усмехнулся:

— Я думаю, что вы очень умный человек. И очень опасный. Сочетание блестящего аналитического ума, интуиции и актерского мастерства может создавать иллюзию предвидения.

— Возможно, — не стал спорить я. — Но результаты говорят сами за себя.

— Именно поэтому вы все еще живы, — сухо заметил Ягода. — Ваши промышленные проекты действительно впечатляют. Но помните, один серьезный промах, одно несбывшееся предсказание…

Он не закончил фразу, но и так все было ясно.

Остаток пути мы провели в молчании. Автомобиль быстро двигался по вечерним московским улицам, которые казались мне необычайно яркими и живыми после тюремной камеры.

Несмотря на поздний час, на тротуарах было много людей, трамваи звенели на поворотах, из окон доносились обрывки музыки и разговоров.

Меня привезли на улицу Серафимовича, к серому шестиэтажному дому в стиле конструктивизма. Подъезд охранялся, но навстречу нам вышел комендант, получивший соответствующие инструкции.

— Квартира семьдесят пять, второй этаж, — сообщил он, протягивая ключи. — Все подготовлено согласно распоряжению. Телефон подключен, продуктовые заказы будете делать через меня. Завтра привезут ваши личные вещи с прежнего места жительства.

— Спасибо, — я взял ключи, чувствуя себя странно. Еще утром я был заключенным ОГПУ, а теперь получаю элитную квартиру в доме правительства.

— Машина будет ждать вас завтра в девять утра, — сказал Ягода, прощаясь. — Поедете в наркомат, оформлять документы для вашего нового статуса. Затем в ВСНХ, там уже подготовлен кабинет для вашей работы. Не опаздывайте.

Квартира оказалась просторной и светлой. Три комнаты, кухня, ванная, даже небольшой кабинет.

Мебель добротная, но без излишеств: дубовый стол, книжные шкафы, диван, кровать. На столе новенький телефонный аппарат, стопка чистой бумаги, набор карандашей. В шкафу — костюмы моего размера, белье, рубашки. В холодильнике, кстати, моей давнишней разработки, продукты.

Все продумано до мелочей, будто меня ждали. Впрочем, так оно и было.

Решение Сталина оставить меня в живых родилось не спонтанно. Он уже несколько дней наблюдал за мной, изучал мои технические наработки, возможно, даже проверял предоставленную мной информацию.

Я подошел к окну. Из него открывался вид на ночную Москву.

Огни домов, силуэт Кремля, темная лента Москвы-реки. Где-то там, в глубине московских переулков, находился мой тайный конструкторский отдел, где Сорокин, Коробейщиков и Величковский работали над танковым дизелем. А далеко на востоке, между Волгой и Уралом, раскинулся Татарский промысел, теперь преобразованный в Специальное управление.

Я должен был вернуться туда, продолжить работу над нефтяными проектами. Но теперь все изменилось.

Сталин хотел видеть меня здесь, в Москве, под рукой, готовым в любой момент дать совет или предсказание. Это создавало новые проблемы, но открывало и новые возможности.

Нужно связаться с моими людьми, реорганизовать работу. Промыслом пусть руководит Рихтер, он опытный инженер и хороший организатор. За автозаводом присмотрит Варвара. У нее отличное техническое чутье и железная хватка.

Конструкторским бюро в Москве буду заниматься лично я, но потребуется опытный заместитель. Хотя, там отлично справляется Полуэктов. Сорокин занят в металлургии, с ним там Протасов.

Мысли роились в голове, не давая расслабиться. Я механически открыл холодильник, достал колбасу, сыр, масло.

На столе уже стоял хлеб в плетеной корзинке. Налил чай из готового кипятка в термосе.

Несмотря на изысканность правительственного пайка, еда казалась безвкусной. Мысли были заняты другим.

Предстояло разработать детальный план по всем обозначенным Сталину направлениям. Промышленность, защита КВЖД, предотвращение японской провокации, сотрудничество с американцами по бурению, создание танка… Десятки задач, каждая требовала внимания и тщательной проработки.

Я достал из портфеля блокнот и начал составлять список дел на завтра. Первым пунктом — связаться с Мышкиным, он должен организовать доставку всех моих рабочих материалов из тайного архива. Вторым — подготовить распоряжения для Рихтера и Варвары. Третьим — встретиться с Полуэктовым из военного ведомства, нужно ускорить работы по танковому проекту.

Ночь уже давно опустилась на город, когда я наконец закончил писать. План получился объемным, на нескольких страницах мелкого почерка. Теперь нужно было хотя бы немного поспать перед важным днем.

Я лег на кровать, не раздеваясь. Сон не шел. В голове крутились обрывки разговора со Сталиным.

За окном медленно светлело. Новый день нес с собой новые возможности, новые риски и новую ответственность.

Я больше не был просто промышленником, инженером, директором завода. Теперь я стал советником вождя, человеком, от решений которого зависела судьба страны и, возможно, ход мировой истории.

Игра становилась все опаснее, ставки — все выше. Но выбора не было. Только вперед, только преображение этого мира, только превращение отсталой страны в сверхдержаву раньше, чем я помнил из прошлой жизни.

С этими мыслями я наконец провалился в беспокойный сон, из которого меня вырвал телефонный звонок ровно в семь утра.

— Товарищ Краснов? — раздался в трубке незнакомый голос. — Через два часа вас ждут в наркомате. Машина будет подана к подъезду.

Новый день начинался. День, который должен был изменить историю.

Глава 16

Возвращение

Мартовское утро заливало солнцем просторный кабинет Орджоникидзе в здании ВСНХ на Варварке.

За распахнутыми окнами доносился перезвон кремлевских курантов и гомон толпы. Я стоял у огромной карты СССР, где цветными флажками отмечались все предприятия промышленного объединения — от Ленинграда до Кузбасса, от Подмосковья до Урала. Впечатляющая империя, которую предстояло привести в движение с новыми полномочиями.

Серго, в неизменной белоснежной рубашке с подтяжками, энергично перебирал документы на массивном столе красного дерева. Рядом с ним замер молодой референт с золотым «Паркером» наготове.

— Ну что ж, товарищ Краснов, — Орджоникидзе поднял глаза от бумаг, — с возвращением вас. Новый статус весьма впечатляет. «Особый консультант при Совнаркоме». Мало кто может похвастаться таким положением.

Он кивнул референту, и тот бесшумно выскользнул из кабинета. Когда дверь закрылась, лицо Серго неожиданно утратило официальность.

— Чертовщина какая-то приключилась с вами, Леонид Иванович, — произнес он тише, с заметным грузинским акцентом. — Я узнал о вашем аресте только через день. Сам пытался выяснить причины, звонил Ягоде, даже к товарищу Сталину обращался…

Орджоникидзе резко встал, прошелся по кабинету, нервно поглаживая усы.

— ОГПУ никаких объяснений не давало, только туманные намеки на контрреволюционную деятельность. Я-то знаю, что это чушь собачья! — он стукнул кулаком по столу. — Вы же наши лучшие заводы подняли с нуля, нефть нашли там, где другие даже не думали копаться!

Я был тронут искренним возмущением наркома. Среди высшего руководства страны Серго выделялся горячим темпераментом и человечностью. Он мог накричать на подчиненного, но всегда заступался за тех, кого считал достойными специалистами.

— Спасибо за поддержку, товарищ Орджоникидзе, — искренне поблагодарил я. — Ваше доверие для меня много значит.

— Да какое там доверие, — махнул рукой Серго, усаживаясь обратно в кресло. — Просто в наркомате промышленности, слава богу, еще не разучились отличать настоящих хозяйственников от болтунов и вредителей. Когда узнал, что вас выпустили, камень с души свалился! А теперь еще и с таким назначением… — он хитро прищурился. — Видно, крепко вы товарищу Сталину чем-то приглянулись. Что за секреты ему поведали?

В голосе наркома слышались нотки невысказанного вопроса. Конечно, мое чудесное освобождение из Лубянки и новое назначение вызвали много толков в наркоматах.

— Благодарю за беспокойство, товарищ Орджоникидзе, — ответил я, отходя от карты. — Просто товарищ Сталин оценил перспективы некоторых моих проектов.

— И каких же, позвольте узнать? — Серго закурил папиросу, выпуская облачко дыма к потолку.

Я подошел ближе к столу:

— Прежде всего, нефтяные месторождения между Волгой и Уралом. Товарищ Сталин считает этот проект стратегически важным для обеспечения энергетической независимости страны.

— Да, об этом мне известно, — кивнул Орджоникидзе, закуривая папиросу. — Получил записку от Ягоды. Но что-то подсказывает мне, Леонид Иванович, что не только нефтью вы заинтересовали товарища Сталина.

Я достал из портфеля запечатанный конверт с грифом «Совершенно секретно»:

— Здесь директивы по особому проекту. Касается Дальнего Востока и японской провокации, которая планируется на сентябрь этого года.

Брови Серго удивленно взлетели вверх:

— Японской провокации? В сентябре? Вы уверены? Откуда знаете?

— Именно. Японцы планируют взорвать участок железной дороги и обвинить в этом китайцев. Это станет поводом для оккупации Маньчжурии.

Орджоникидзе медленно вскрыл конверт, бегло просмотрел документы. Его лицо посерьезнело:

— И товарищ Сталин доверяет этой информации?

— Настолько, что готов предпринять превентивные меры. Но самое интересное не это, — я подошел к карте и указал на район к северо-западу от Харбина. — Здесь находится крупнейшее в регионе месторождение нефти — Дацинское. В случае успешной провокации японцы получат контроль над этим стратегическим ресурсом.

Серго присвистнул:

— Вот оно что… И какой план действий?

— Подготовить дипломатическую почву, предупредить китайское правительство, усилить разведку в регионе. А параллельно развернуть ускоренное строительство нефтепровода от Башкирских месторождений. Чтобы даже в случае потери доступа к дальневосточной нефти у нас была альтернатива.

Орджоникидзе задумчиво постукивал пальцами по столу. Через окно в кабинет ворвался прохладный весенний ветер, шевельнул бумаги.

— Хорошо, с нефтью понятно. А что с оборонными проектами? Мне докладывали, что вы работали над каким-то танком… Т-25, кажется?

— Т-30, — поправил я. — Средний танк с дизельным двигателем, торсионной подвеской и наклонной броней. Именно на этом проекте товарищ Сталин просил сосредоточить особое внимание в ближайшие месяцы.

Глаза Серго загорелись профессиональным интересом:

— Дизельный двигатель для танка? Наши конструкторы утверждают, что это невозможно. Мотор получается слишком тяжелый и громоздкий.

— А вот немцы в Казани продвигаются в этом направлении, — заметил я.

— Откуда вам это известно? — резко спросил Орджоникидзе.

— Из докладов Полуэктова. Он курирует наш танковый проект и имеет контакты с казанской группой.

Серго нахмурился:

— И насколько успешно продвигаются немцы?

— Пока медленно. Они упорно цепляются за бензиновые двигатели, считая их более перспективными для танков. Но наш дизель уже на стадии испытаний первого прототипа. Прямо сейчас Коробейщиков и Оскарович испытывают новые методы сварки бронелистов. Величковский завершает работу над спецсталью для корпуса.

Орджоникидзе резко встал из-за стола, прошелся по кабинету, заложив руки за спину. Его невысокая коренастая фигура отбрасывала резкую тень на стену.

— Сроки? — коротко спросил он.

— При должном финансировании и отсутствии бюрократических проволочек — первый действующий прототип через шесть месяцев. Серийное производство можно начать через год.

— Шесть месяцев… — задумчиво протянул Серго, останавливаясь у окна, из которого открывался вид на купола Василия Блаженного. — Ворошилов требует новую технику уже к осенним маневрам.

— Для этого нужно снять все административные барьеры и обеспечить первоочередное выделение ресурсов, — заметил я. — Особенно по спецсталям и оптическим приборам.

Орджоникидзе вернулся к столу, решительно придвинул к себе телефонный аппарат:

— Соедините меня с товарищем Ворошиловым! — скомандовал он, сняв трубку.

После короткого разговора с наркомом обороны Серго повернулся ко мне. Судя по всему, они оба уже получили распоряжения от Сталина. Всячески содействовать мне.

— Ворошилов готов оказать любую помощь. Говорит, ваши уже запланировали испытания на полигоне под Кубинкой. Сегодня же подпишу распоряжения по ресурсам. Что еще нужно для ускорения работ?

— Полная свобода действий для конструкторского бюро и доступ к любым предприятиям Союза для размещения заказов на комплектующие.

— Хорошо, — кивнул Орджоникидзе. — Мандаты на беспрепятственный проход получите сегодня же. Но учтите, Леонид Иванович, вся ответственность теперь на вас. Если через полгода прототип не поедет…

Он не закончил фразу, но и так все было понятно.

— Прототип поедет, товарищ Орджоникидзе, — твердо ответил я. — И не просто поедет, а покажет такие результаты, которых не ожидает никто — ни наши военные, ни немецкие специалисты, ни тем более японцы.

Серго улыбнулся, впервые за всю встречу:

— Верю, Леонид Иванович. Потому и поддерживаю. Документы на финансирование подпишу сегодня же.

Он встал, давая понять, что аудиенция окончена:

— Работайте. И помните — вы теперь не просто директор заводов, а особый консультант Совнаркома. Используйте эти полномочия с умом.

Я кивнул, собирая бумаги в портфель. В голове уже выстраивался план дальнейших действий.

— И кстати, — Орджоникидзе остановил меня у двери, — ваш морозильный агрегат отлично работает. Впервые за много лет продукты в наркомате не портятся.

Я улыбнулся:

— Рад слышать, товарищ Орджоникидзе.

Выйдя из кабинета наркома, я на мгновение остановился в гулком коридоре. Солнечные лучи, пробивающиеся через высокие окна, создавали на потертом паркете причудливый узор.

Впереди предстояла огромная работа. Нужно привести в движение всю мою промышленную империю. Встряхнуть ее за шиворот.

Воплотить в жизнь проекты, обещанные Сталину. При этом не забыть подготовить запасные пути отхода на случай, если ситуация изменится.

Я поправил галстук и направился к выходу.

После встречи с Орджоникидзе я вышел на залитую солнцем Варварку. Возле наркомата дежурил автомобиль с выделенными Ягодой охранниками. Гнездов, долговязый блондин с цепким взглядом, открыл дверцу черного «ЗИСа».

— В заводоуправление? — уточнил он, хотя наверняка уже знал мой распорядок.

— Да, и побыстрее, — кивнул я, забираясь в салон.

Машина тронулась, лавируя между конными повозками и автомобилями.

Москва жила обычной жизнью. В очередях у магазинов толпились женщины с авоськами, рабочие спешили на смену, пионеры с красными галстуками маршировали под барабанную дробь. Мой арест и чудесное освобождение остались незамеченными для большинства москвичей, погруженных в повседневные заботы.

Через полчаса автомобиль въехал в ворота заводоуправления. Массивное здание из красного кирпича, построенное еще в конце прошлого века, выглядело внушительно. Мой кабинет размещался на втором этаже, в угловом помещении с окнами на заводской двор.

Я решил пока не переезжать в предложенный наркоматом новый кабинет. Здесь, среди заводского шума, ближе к производству, работалось лучше. К тому же все налаженные связи и каналы информации замыкались именно на этот центр управления моей промышленной империей.

Когда я поднимался по широкой лестнице, навстречу уже спешил Головачев, нагруженный папками с документами.

Мы зашли с ним ко мне. Я пропустил секретаря вперед.

Мой кабинет в заводоуправлении встретил знакомой обстановкой. Просторное помещение с потолками не менее четырех метров, стены, обшитые темными дубовыми панелями, массивный письменный стол, кожаное кресло и сейф в углу.

Вдоль стен тянулись книжные шкафы с техническими справочниками и подшивками журналов. На стенах карты заводов и схема нефтепромысла. Все дышало деловой атмосферой промышленного центра.

В приемной уже дежурили два незнакомых сотрудника ОГПУ.

Один, долговязый блондин с цепким взглядом, представился Дергачевым. Второй, коренастый, с короткой стрижкой, Петровым.

Оба в штатском, но с характерной выправкой и манерой держаться. Ягода сдержал слово, обеспечив «усиленную охрану».

Головачев, не пострадавший от моего ареста, выглядел невыспавшимся, но бодрым. Стопка бумаг в его руках грозила обрушиться на пол в любой момент. Кстати, судя по всему, кроме меня, ОГПУ никого больше не трогало.

Оставшись со мной наедине, секретарь вдруг понизил голос:

— Леонид Иванович, простите за прямоту, но… мы тут все чуть с ума не сошли, когда вас забрали. Никаких объяснений, никаких указаний. Я пытался узнать через знакомых, но все словно воды в рот набрали.

— Бюрократическое недоразумение, Семен Артурович, — спокойно ответил я. — Разобрались и отпустили. Бывает.

— Бывает, да не со всеми возвращаются, — Головачев нервно поправил галстук. — Мы уж думали… В общем, хорошо, что вы вернулись. У нас тут за время вашего отсутствия… накопилось множество вопросов, требующих немедленного решения. Доменная печь на Нижнетагильском заводе требует капитального ремонта. Финансовый отдел запрашивает разрешение на перераспределение средств между статьями. Из Кузбасса докладывают о срыве сроков поставки угля из-за аварии на шахте. А Нижегородский автозавод жалуется на низкое качество металла для карданных валов.

Я окинул взглядом заваленный папками стол:

— Начинайте с самого срочного, Семен Артурович. Что там может рухнуть в ближайшие два дня?

— Доменная печь, — без колебаний ответил Головачев. — Главный металлург требует немедленного решения. Если не начать ремонт сейчас, через неделю возможна серьезная авария.

— Телефонограмму в Нижний Тагил. Приступать к ремонту немедленно. Выделить из резервного фонда двести тысяч рублей. Что с шахтой в Кузбассе?

— Обвал в северном штреке, погибших нет, но добыча в этом секторе невозможна. Управляющий месторождением запрашивает дополнительные бригады.

— Передайте: местных шахтеров переключить на южный штрек, проходчиков со строительства шестой шахты временно перебросить на ликвидацию аварии. Людей из других шахт не перебрасывать, слишком дорого и долго.

Головачев быстро записывал указания в блокнот. В дверь постучал. Появился Сорокин с чертежной папкой под мышкой.

— Разрешите? Доброе утро, Леонид Иванович, — инженер выглядел смущенным. — Рад вашему возвращению.

Он помялся у порога, явно не решаясь продолжить.

— Говорите прямо, Александр Владимирович, — подбодрил я.

— Мы все… очень переживали. Когда вас забрали, работа почти остановилась. Особенно в конструкторском бюро. Без ваших указаний никто не смел принимать решения по ключевым моментам.

— Теперь все позади, — ответил я. — Концентрируемся на работе. Что у вас там за проблема со сталелитейным цехом?

Сорокин с явным облегчением перешел к техническим вопросам, развернув на столе чертежи.

Он развернул на столе чертежи. Пока я вникал в технические детали, дверь снова открылась. Вошел Величковский, аккуратно протирая пенсне батистовым платочком.

— Прошу прощения за вторжение, — старый профессор кивнул присутствующим. — Леонид Иванович, у нас серьезные продвижения по новой марке стали. Коробейщиков придумал потрясающий метод легирования, а Патон разработал автоматическую сварку бронелистов. Результаты просто фантастические!

Я поднял руку, останавливая поток информации:

— По порядку, товарищи. Александр, — обратился я к Сорокину, — за пятнадцать минут объясните суть проблемы с мартеновскими печами. Николай Александрович, — кивок Величковскому, — подождите пока что, выпейте чаю, мы с вами поговорим чуть позже.

Сорокин быстро и четко изложил проблему. Из-за нестабильной работы регуляторов температуры в новых мартенах происходил перегрев металла.

Решение нашлось быстро. Надо установить дополнительные пирометры и организовать дублирующую систему контроля.

Когда Сорокин ушел, Величковский, оставшись со мной наедине, снял пенсне и пристально посмотрел на меня усталыми глазами:

— Должен сказать, Леонид Иванович, что ваш арест нас всех… поразил. Я лично ходил к Орджоникидзе просить о вмешательстве. Начал собирать письма Калинину от академии.

— Спасибо за поддержку, Николай Александрович, — искренне поблагодарил я. — Но, как видите, ситуация разрешилась благополучно.

— Благополучно? — профессор недоверчиво покачал головой. — Вы вернулись с Лубянки с повышением! Такого на моей памяти еще не бывало. Что-то здесь не так…

— Просто разобрались в ситуации, — твердо сказал я. — А теперь давайте вернемся к нашей работе. Вы упоминали какие-то прорывы с новой маркой стали?

Профессор пристально посмотрел на меня и понял, что я больше ничего не могу сказать. Мы поговорили о работе. Величковский увлеченно рассказал о последних разработках, размахивая руками так энергично, что очки едва не слетали с его носа.

— Понимаете, Леонид Иванович, Коробейщиков обнаружил, что если добавлять молибден не в начале плавки, а на финальной стадии, то структура стали становится гораздо более однородной. А Оскарович придумал, как использовать автоматическую сварку под флюсом для соединения бронелистов. Такого еще никто в мире еще не делал!

— С этими людьми работайте особенно плотно, — поручил я. — Их разработки критически важны для танкового проекта, который теперь получил высший приоритет.

— Но как же нефтяные месторождения? — удивился профессор.

— И они тоже. Теперь у нас два главных проекта: танки и нефть.

После ухода Величковского наступила короткая передышка. За окном тянулась нескончаемая вереница грузовиков «Полет», перевозивших нашу продукцию по назначению. Из открытой форточки доносился гул города, шум моторов и обрывки разговоров.

Шкаф в углу кабинета отодвинулся. В кабинет вошел Мышкин. Не через приемную, а с другого входа.

С потайного, чтобы можно было быстро выйти на улицу через боковой коридор. Дверь в этот ход находилась за шкафом с архивными бумагами. Шкаф отодвигался специальным механизмом.

В свое время я специально сделал этот потайной ход. На всякий случай. О нем мало кто знал.

Улыбнувшись, Мышкин прижал указательный палец к губам.

— Ну что, Леонид Иванович, — тихо сказал мой шеф безопасности. — Хотите знать, как именно Студенцов вас подставил?

Глава 17

Управление империей

Мышкин нисколько не изменился.

Невысокий, сутулый человек с лицом, которое легко забыть через минуту после встречи. Идеальный облик для сотрудника секретной службы.

— Вернулись, значит, — констатировал Мышкин, задвигая за собой шкаф. — И с повышением, как я погляжу.

— Садитесь, Алексей Григорьевич, — я указал на кресло. — Рожков не с вами?

— Передавал привет, — Мышкин опустился в кресло и достал потрепанную папку из внутреннего кармана пиджака. — Удалось разобраться с вашим делом. Вся эта история была тщательно спланирована Студенцовым.

Он раскрыл папку и достал несколько листов с пометками.

— Действовал он хитро. Через своего человека в ОГПУ. Некоего Лаврентьева, заместителя начальника экономического отдела. Подготовили на вас целое досье, «факты» собирали два месяца.

— Какие именно обвинения? — спросил я, хотя примерно представлял ответ.

— Трехслойный пирог, как любит Студенцов, — Мышкин перелистнул страницу. — Нижний слой — экономические нарушения. Якобы нецелевое использование средств, завышенные сметы на месторождении, неучтенные поставки. Средний слой — связи с заграницей. Выписки о покупке иностранного оборудования через подставных лиц, переписка с немецкими инженерами. И верхний слой, самый опасный — «идеологически вредные методы управления». Внедрение буржуазных принципов хозрасчета, премирование руководящего состава, создание частных кооперативов на базе государственных предприятий.

— Профессионально сработано, — невольно отметил я. — Соединение реальных фактов с откровенной ложью. Я видел его фальшивки у следователя. Сделано качественно, ничего не скажешь.

— Ловко провернул операцию, — Мышкин нахмурился. — Документы на ваш арест подписал сам Менжинский. Сделал это после доклада Ягоды, который получил материалы от Лаврентьева.

— А истинная причина? — я знал, зачем спрашиваю.

— Нефть, конечно же, — коротко ответил Мышкин. — Студенцов давно глаз положил на ваше месторождение. А когда вы получили управление на все месторождения в Поволжье, он испугался. Решил нанести превентивный удар.

— Узнаю почерк, — я невесело усмехнулся. — Уничтожить конкурента чужими руками.

— Ошибся он только в одном, — Мышкин впервые позволил себе слабую улыбку. — Не учел, что вы сможете заинтересовать самого товарища Сталина. Я думал, что вы уже не вернетесь с Лубянки. А получилось наоборот — вы вернулись с новым статусом и прямым выходом на самый верх.

— Откуда у вас вся эта информация? — поинтересовался я.

Мышкин усмехнулся:

— Рожков умеет работать. Он лично поднимал ваше дело и обнаружил нестыковки.

Он помолчал, теребя пуговицу на потертом пиджаке, потом вдруг выпрямился, насколько позволяла его сутулая спина:

— Леонид Иванович, должен признать свою вину. Не уследил, не предупредил… Студенцов ударил неожиданно через свои каналы в ОГПУ. Я слишком поздно узнал о подготовке ордера. Это моя ответственность, и я готов…

— Оставьте, — перебил я. — Никто не ожидал такой наглости. Даже Орджоникидзе был захвачен врасплох.

Мышкин извлек из внутреннего кармана портсигар, протянул мне. Я покачал головой. Тогда он сунул папиросу в рот и поднес горящую спичку.

— Все же, я провалил свою работу, — упрямо продолжил он, раскуривая свою папиросу. — Служба безопасности существует именно для предотвращения таких ситуаций.

— Что сделано, то сделано, — я налил себе чаю. — Теперь главное извлечь уроки и нанести ответный удар.

— Насчет этого… — Мышкин слегка подался вперед. — У меня есть интересные материалы на Студенцова. Наш человек в его окружении передал документы о махинациях с алмазным фондом. Еще кое-что нашлось в архивах по его работе в Баку.

— Хорошо, но не торопитесь, — я задумчиво посматривал в окно. — Студенцов думает, что выиграл битву, проиграв при этом войну. Он еще не знает о моем новом статусе и прямом выходе на Сталина. Пусть пока наслаждается мнимой победой. Мы ударим, когда он меньше всего этого ожидает.

— Как скажете, — кивнул Мышкин. — Но материалы я подготовлю. Только свистните, и товарищ Ягода получит очень интересное досье на своего друга Студенцова.

— Сначала другое, — я наклонился к Мышкину. — Нужно выяснить, кто входит в его ближайшее окружение. Особенно интересуют контакты с иностранцами и финансовые операции. Если он имеет выходы на западные компании, хочу об этом знать.

— Понял, — Мышкин сделал пометку в маленьком блокноте. — А что у вас с охраной? Ягода прислал двух агентов из резерва. Надежные ребята?

— Эти, в приемной? Проверьте их по своим каналам. Но они больше не для охраны, а для наблюдения за мной. На всякий случай.

Мышкин покачал головой.

— Ну и шороху вы навели, Леонид Иванович, — тихо проговорил он, попыхивая папиросой. — После вашего освобождения в наркоматах только об этом и говорят. И назначение это… необычное. Что, если не секрет, товарищу Сталину рассказали? — Мышкин прищурился сквозь дым папиросы. — Что его так впечатлило?

Я выдержал взгляд:

— Это, Алексей Григорьевич, государственная тайна высшей категории. Ясно одно. Теперь у нас еще больше работы и еще выше ответственность.

Мышкин понимающе кивнул, не стал настаивать. Он слишком опытный оперативник, чтобы лезть в такие дебри.

— Усильте охрану ключевых объектов, — сказал я. — Конструкторского бюро, лабораторий, особенно танкового проекта.

— А как же… особые операции? — осторожно спросил Мышкин. — После такого внимания на самом верху будет сложнее проворачивать наши комбинации.

Он имел в виду тайные каналы финансирования и нелегальную покупку технологий за рубежом. Действительно, теперь, когда на меня обращено внимание Сталина, любая ошибка может стоить очень дорого.

— Переходим на новый уровень конспирации, — ответил я. — Никакой прямой связи. Шифры меняем еженедельно.

Мы еще около часа обсуждали детали текущих операций, перестройку системы безопасности, новые коды для связи с агентурой. За это время Головачев дважды заходил с новыми срочными бумагами, телефон звонил почти непрерывно.

Мышкин ушел так же, как и пришел. Не успел он закрыть за собой дверь, как в кабинет влетел Зотов.

Вечно растрепанные волосы, заляпанный чем-то темным рукав инженерного кителя и ворох проводов в руках создавали колоритную картину увлеченного техническими идеями человека.

— Леонид Иванович! Наконец-то вернулись! — Зотов сгрузил на стол провода, инструменты и какой-то металлический ящик. — А я тут как раз вовремя. Сейчас все наладим.

Не дожидаясь моего ответа, он принялся сосредоточенно осматривать стены, бормоча что-то про «оптимальную точку размещения».

— Что вы собираетесь делать, Василий Петрович? — спросил я, наблюдая, как Зотов деловито простукивает стену.

— Устанавливать правительственную связь, — бросил он через плечо. — Прямое распоряжение товарища Орджоникидзе. Ваш новый статус требует особого коммуникационного обеспечения.

Он достал из кармана складной нож и без малейших колебаний поддел деревянную панель на стене.

В этот момент дверь снова открылась, и в кабинет вошли Сурин с чертежными тубусами под мышкой и Извольский в форме военного связиста.

— Вижу, Василий Петрович уже начал монтаж, — заметил Сурин, ставя тубусы в угол. — Добрый день, Леонид Иванович. Рад видеть вас в добром здравии.

— И снова при должности, — добавил Извольский, пожимая мне руку. — Мы тут наводили справки через свои каналы, когда вас… забрали. Были готовы даже писать коллективное письмо в наркомат.

— Благодарю за поддержку, — искренне ответил я. — Но, как видите, все разрешилось благополучно.

— И даже более чем благополучно, судя по вашему новому статусу, — Сурин хитро прищурился. — Надо же, вы теперь высоко сидите. Как же так получилось?

— Товарищ Сталин лично разобрался в ситуации, — коротко ответил я, многозначительно поглядев ему в глаза. — Но давайте к делу. Что вы тут монтируете?

Зотов тем временем уже прокладывал провода в стене, а Извольский извлек из принесенного чемоданчика три телефонных аппарата. Черный, защитного зеленого цвета и кремлевский, с небольшим гербом на корпусе.

— Мы устанавливаем вам полноценный центр управления производством, — пояснил Сурин, разворачивая на столе схему. — Вот смотрите. По башням Шухова идет основной канал связи, соединяющий все ключевые предприятия. Зеленый телефон — для прямой связи с заводами. Черный — для нашей внутренней сети. А этот, — он указал на кремлевский аппарат, — для правительственной связи. Отдельная защищенная линия, шифрованный канал.

— Мы с Извольским смогли убедить Смородина выделить вам специальную линию через военную сеть, — Зотов на мгновение высунулся из-под стола, где прокладывал кабель. — Таким образом, вся система работает независимо от городской телефонной сети.

— Более того, — добавил Извольский, — мы подключили и систему телеметрии. Вы сможете не только говорить с предприятиями, но и видеть происходящее там в реальном времени.

Он достал из своего планшета фотографии:

— Вот центр телеметрии, который мы установили в штабе. Экраны, пульты управления, система записи данных. После нашего разговора обязательно туда пойдем, покажем все в действии.

Сурин тем временем развернул на столе чертеж нового комплекса связи:

— Мы фактически создали нервную систему промышленности. Глаза, уши и голос управления. С военной точки зрения прорыв в методах командования. Штаб РККА очень рад, что в свое время помог нам с башнями Шухова.

Зотов наконец закончил с проводами и теперь устанавливал телефонные аппараты на моем столе.

— Самое важное, что вся система защищена от прослушивания, — пояснил он, подключая последний провод. — Мы используем специальные шифрующие устройства собственной разработки. Восемь уровней защиты.

— А вот этот блок, — Извольский показал на небольшое металлическое устройство, которое Зотов прикреплял под столешницей, — позволяет определить, откуда идет звонок. Если вам будет звонить кто-то из высшего руководства, индикатор покажет источник связи.

— Готово! — торжественно объявил Зотов, отряхивая руки. — Система установлена и подключена. Можно проверять.

Он поднял трубку зеленого телефона:

— Центральная диспетчерская? Говорит инженер Зотов. Проверка связи из кабинета товарища Краснова… Да… Хорошо… Соедините с мартеновским цехом головного завода.

Зотов протянул мне трубку:

— Попробуйте, Леонид Иванович.

Я взял трубку:

— Мартеновский? Говорит Краснов. Как слышно?

После секундного треска раздался голос начальника цеха:

— Товарищ Краснов! Отлично слышно! Мы тут все обрадовались, когда узнали, что вы вернулись. У нас как раз плавка специальной стали для отдельного проекта идет.

— Как успехи? — спросил я, мысленно отмечая чистоту и четкость связи.

— По графику идем, товарищ Краснов. Первая партия сегодня к вечеру будет готова.

— Отлично. Продолжайте работу.

Я положил трубку и повернулся к Зотову:

— Впечатляет. Связь чистая, словно из соседней комнаты говорят.

— И это только начало, — Зотов был явно доволен собой. — В центре телеметрии мы покажем вам еще и визуальную связь. Можно будет не только слышать, но и видеть, что происходит на заводах.

— Уникальная система управления производством, — Сурин аккуратно собирал разложенные на столе чертежи. — Никто в мире еще такого не делал.

— Даже американцы только подступаются к этим технологиям, — добавил Извольский. — А у нас уже действующая система.

Я обвел взглядом установленные телефоны:

— Что ж, пора опробовать все это на практике. Пойдемте посмотрим ваш центр телеметрии. Только дайте я сначала сделаю несколько звонков.

Центр телеметрии мог подождать. Сначала нужно решить насущные проблемы, наладить работу всех ключевых предприятий

За время моего отсутствия они оказались в подвешенном состоянии. За несколько дней моего ареста многие важные решения были отложены, а исполнение критически важных задач замедлилось.

— Спасибо за установку связи, товарищи, — обратился я к Зотову, Сурину и Извольскому. — Но прежде чем отправиться смотреть ваш центр телеметрии, позвольте мне связаться с ключевыми предприятиями. Нужно привести в движение всю систему, которая фактически замерла в мое отсутствие.

— Конечно, Леонид Иванович, — кивнул Сурин, приглаживая редеющие волосы. — Мы подождем в приемной. Когда закончите с неотложными делами, просто поднимите зеленую трубку и скажите диспетчеру.

Зотов с гордостью осмотрел установленные аппараты:

— Еще раз проверьте, пожалуйста: зеленый — для связи с заводами, черный — внутренняя сеть, а кремлевский — для правительственных переговоров.

Когда они вышли, я на мгновение откинулся в кресле, собираясь с мыслями. За окном огромная махина моей промышленной империи, раскинувшаяся от Ленинграда до Урала, ждала указаний.

Сотни тысяч рабочих, десятки заводов, шахты, рудники, лаборатории. Все это требовало единой воли, единого управления.

Я решил начать с Магнитогорска. Поднял зеленую трубку:

— Центральная диспетчерская? Соедините меня с директором Магнитогорского комбината Мартыновым.

После короткого треска в трубке послышался низкий, слегка хрипловатый голос:

— Мартынов слушает.

— Петр Васильевич, здравствуйте. Говорит Краснов.

Секундная пауза, затем голос Мартынова, повеселевший и удивленный:

— Леонид Иванович! Вот это да! А мы тут уже всякое думали… В общем, рад слышать, что вы на связи!

— На связи и с новыми полномочиями, — ответил я. — Как дела на комбинате? Что с доменной печью номер два?

— С доменной… — в голосе директора послышалось замешательство. — Если честно, Леонид Иванович, застопорилось все. Без вашего разрешения не решались перебрасывать средства со строительства административного корпуса на ремонт. Документы подготовили, но…

— Немедленно начинайте ремонт, — твердо сказал я. — Финансирование обеспечим. Перебросьте инженеров с третьей очереди, нам сейчас действующие мощности важнее. Особое внимание системе охлаждения, там слабое место.

— Сделаем, Леонид Иванович! — в голосе Мартынова слышалось облегчение. — Разрешите доложить по кадрам? Тут нам прислали нового главного инженера, Пахомова. Говорит, назначен вместо Прохорова.

Я напрягся. Пахомов… Фамилия, которую упоминал Мышкин в связи со Студенцовым.

— Никаких изменений в руководящем составе без моего личного распоряжения, — отчеканил я. — Прохоров остается на месте. А этого Пахомова попросите предъявить документы о назначении с моей визой. Если таковых нет, отправляйте обратно.

— Понял, — коротко и с явным удовлетворением ответил Мартынов. — Сделаем.

— И еще, Петр Васильевич. Через три дня жду полный отчет о состоянии комбината. Особенно интересует качество стали для спецзаказов.

— Будет исполнено! И… с возвращением вас, Леонид Иванович.

Я положил трубку и сразу же снова поднял ее:

— Соедините с директором Путиловского завода Захаровым.

Связь с Ленинградом оказалась не столь четкой. Сквозь помехи пробивался резкий голос путиловского директора:

— Захаров на проводе. Кто говорит?

— Краснов. Добрый день, Николай Петрович.

В трубке на мгновение воцарилась тишина, затем раздалось:

— Леонид Иванович⁈ Вот это новость! А мы тут… В общем, рад слышать.

— Как обстоят дела с новыми станками для прокатного цеха?

Захаров откашлялся:

— Застряли на таможне. Немцы поставили оборудование в срок, но наши таможенники третий день проверяют каждый винтик. Говорят, инструкция такая.

— Сегодня же снимаем эту проблему, — ответил я. — Звоните в таможенный комитет, сообщите, что вопрос под личным контролем товарища Орджоникидзе. Я со своей стороны тоже нажму.

— Спасибо, Леонид Иванович, — в голосе Захарова слышалось облегчение. — А то у нас из-за этих станков весь график модернизации под угрозой.

— Что еще беспокоит?

— Кадры, — вздохнул директор. — Хороших инженеров не хватает. Старые спецы боятся брать на себя ответственность, а молодежь еще неопытная. После этой истории с вашим… отсутствием многие вообще затаились.

— Направляю к вам Бубнова из центрального конструкторского бюро, — решил я. — Он поможет наладить работу с инженерными кадрами. А вы лично проведите собрание с техническим составом, объясните, что никаких репрессий против специалистов не планируется. Наоборот, всячески поощряйте инициативу.

— Будет сделано! И… с возвращением!

Когда я повесил трубку, в дверь постучали. Заглянул Головачев:

— Леонид Иванович, директор Златоустовского завода Смирнов срочно просит связи. Говорит, критическая ситуация с поставками кокса.

Я кивнул, снова поднимая зеленую трубку:

— Соединяйте со Смирновым.

Глава 18

Новые задачи

Разговор с директором Златоустовского завода получился тяжелым. Кузбасс сорвал поставки кокса, запасы таяли с катастрофической скоростью.

Пришлось звонить непосредственно управляющему Кузбасским угольным трестом Бородину и в довольно жестких выражениях требовать восстановления поставок. Бородин ссылался на аварию, нехватку вагонов, бюрократические проволочки.

— Товарищ Бородин, — наконец перебил я его, — мне не важны причины, мне нужен результат. У нас срочные оборонные заказы, которые нельзя срывать ни при каких обстоятельствах. Если через три дня кокс не начнет поступать в Златоуст, поедете объясняться лично к товарищу Орджоникидзе. А как он относится к срыву плановых поставок, вы, надеюсь, знаете.

В трубке воцарилось молчание.

— Так точно, знаю, — наконец глухо произнес Бородин. — Сделаем все возможное, товарищ Краснов.

— И невозможное тоже, — добавил я. — Жду телеграфный отчет о начале отгрузки завтра к вечеру.

После десятка подобных звонков я перешел к самым важным разговорам. Поднял черную трубку внутренней связи:

— Соедините меня с Нижним Новгородом, автозавод, кабинет главного конструктора Загорской.

Прошло несколько секунд, прежде чем в трубке раздался знакомый голос, немного хрипловатый, но решительный:

— Загорская слушает.

— Здравствуй, Варвара, — я позволил себе немного смягчить официальный тон. — Как дела на заводе?

— Леонид! — в ее голосе промелькнула искренняя радость, тут же сменившаяся деловым настроем. — То есть, здравствуйте, Леонид Иванович. Рада слышать, что вы снова в строю. Мы тут все… волновались.

— Спасибо, Варвара Никитична. Расскажите, как обстоят дела с новой моделью тягача?

— Двигатель практически готов, — в ее голосе появились уверенные технические нотки. — Расход топлива снизили на двенадцать процентов, мощность подняли до восьмидесяти пяти лошадиных сил. Проблемы с карданным валом решили с помощью нового сплава, который разработал Сорокин. С кузовом все хорошо, выдерживает нагрузку на тридцать процентов выше расчетной.

— А дизель? — осторожно спросил я, помня, что телефонная линия может прослушиваться, несмотря на все ухищрения Зотова.

Варвара сразу поняла, о чем идет речь:

— По тому особому проекту… Экспериментальный образец работает стабильно. Выдает заявленные параметры при длительных испытаниях. Есть сложности с системой охлаждения, но мы над этим работаем. Звонарев предложил оригинальное решение с двухконтурной системой.

— Отлично, — одобрил я. — В ближайшее время направлю к вам специалистов из центрального КБ для усиления работ по этому направлению. Проект получил наивысший приоритет.

— Поняла, — коротко ответила Варвара. — Когда ждать инспекцию?

— В течение недели. Возможно, сам приеду. Готовьте полный отчет по всем направлениям. Особенно по вопросам, которые обсуждали в феврале.

— Будет сделано, — в ее голосе слышалась улыбка. — И… я правда рада, что с вами все в порядке, Леонид.

Следующий звонок на нефтепромысел. Соединение с удаленным районом между Волгой и Уралом работало не так четко, как с крупными городами, но все же качество связи оказалось вполне приемлемым.

— Рихтер слушает, — раздался в трубке немного усталый голос с легким немецким акцентом.

— Здравствуйте, Александр Карлович, — поприветствовал я главного инженера нефтепромысла. — Это Краснов. Как там наши нефтяные дела?

— Леонид Иванович! — в голосе Рихтера послышалось неподдельное облегчение. — Наконец-то! А мы тут уже думали… В общем, хорошо, что вы вернулись.

— Докладывайте по существу. Что с добычей?

— Стабильно растет, — отрапортовал Рихтер. — Скважины на восточном участке дают больше, чем мы рассчитывали. Качество нефти подтверждается. Высокосернистая, но при правильной переработке дает отличные продукты. Строительство нефтепровода идет по графику, уже проложили двадцать два километра.

— Проблемы?

Рихтер помедлил:

— Есть одна. К нам прибыл инспектор из ВСНХ, некий Озеров. Копается во всех документах, особенно интересуется договорами с Татмашпромом и финансовыми операциями.

Я сразу вспомнил разговор с Мышкиным. Еще один человек Студенцова.

— Обеспечьте ему полный доступ ко всем материалам, — распорядился я. — Пусть проверяет. Но приставьте к нему своего человека, чтобы фиксировал, что именно его интересует и какие вопросы задает. Отчет мне лично.

— Понял, — в голосе Рихтера появились заговорщицкие нотки. — Уже приставил Лапина. Он внешне неприметный, но отличный аналитик.

— Хорошо. Что с расширением промысла?

— Геологи обнаружили перспективный участок в тридцати километрах западнее основной площадки, — доложил Рихтер. — Предварительное бурение показывает наличие богатого нефтеносного пласта. Кудряшов разрабатывает план разведки.

— Увеличьте темпы. С сегодняшнего дня проект получает высший приоритет. Ресурсы, оборудование, специалисты — все будет выделено в первоочередном порядке.

— Вот это новость! — в голосе Рихтера слышалось приятное удивление. — У нас тут действительно большие перспективы, Леонид Иванович. Если все участки окажутся такими же богатыми, как первые скважины, это будет настоящая нефтяная сокровищница.

— Именно поэтому нам нужно ускориться, — подтвердил я. — Готовьтесь, в ближайшее время приеду с проверкой. И возможно, не один.

— Будем ждать, — отозвался Рихтер. — И… спасибо, что вернулись, Леонид Иванович. Без вас тут все начало рассыпаться.

Положив трубку, я на мгновение задумался. Две точки столкновения со Студенцовым. Магнитогорск и нефтепромысел.

Совпадение? Не думаю. Он явно готовил многоходовую комбинацию, чтобы захватить контроль над моей империей. Арест должен был стать лишь первым шагом.

Следующий звонок я сделал по черному телефону, связывающему с моей внутренней сетью:

— Соедините меня с полковником Полуэктовым.

Через несколько секунд в трубке раздался четкий, по-военному лаконичный голос:

— Полуэктов на проводе.

— Георгий Всеволодович, это Краснов. Появился новый срочный приказ сверху. Наш проект получил максимальный приоритет и режим особой секретности. Прошу вас с вашей командой немедленно прибыть в конструкторское бюро. Срок исполнения нам дали всего шесть месяцев.

— Так точно, — в голосе Полуэктова не было ни удивления, ни лишних эмоций. — Позвольте доложить, что основные расчеты по бронекорпусу уже завершены, чертежи готовы на восемьдесят процентов. Нужны испытания опытного образца башни. Мы планировали провести на Кубинке.

— Организуем в течение недели, — пообещал я. — Привлекайте всех лучших специалистов, независимо от прошлых заслуг или анкетных данных. Оценивать будем только по результатам.

— Разрешите обратиться к военным специалистам из Казани? — осторожно спросил Полуэктов. — У них есть интересный опыт по ходовой части.

Я задумался. Казань — это база советско-германского сотрудничества в танкостроении. С одной стороны, там действительно лучшие специалисты. С другой — слишком велик риск утечки информации.

— Только советских, — решил я. — Никакого привлечения иностранных консультантов. И максимальная изоляция проекта даже от наших военных. Только ограниченный круг лиц с личного разрешения товарища Ворошилова.

— Понял, — коротко ответил Полуэктов. — Будет исполнено. Мельгунова тоже привлекать?

— Обязательно, — подтвердил я. — Он лучший специалист по ходовой части. И Гаврюшина с его опытом боевого применения танков. Полная мобилизация всех ресурсов.

— Еще вопрос, — Полуэктов понизил голос. — К нам поступил запрос из Казани. Их группа хочет ознакомиться с нашими разработками по дизельным двигателям для тяжелой техники. Как реагировать?

Я внутренне напрягся. Немцы уже пронюхали о наших работах. Значит, где-то есть утечка информации.

— Никакого доступа, — твердо сказал я. — Отвечайте, что все работы в этом направлении прекращены из-за технических сложностей. И немедленно усильте режим секретности. Проверьте всех сотрудников, имеющих доступ к материалам по дизелю.

— Будет сделано. И… разрешите вопрос личного характера?

— Слушаю, — я был немного удивлен таким оборотом от обычно сдержанного Полуэктова.

— Мы все ходили к товарищу Орджоникидзе, когда узнали о вашем аресте, — тихо сказал он. — Готовили коллективное письмо с поручительством. Рад, что все обошлось.

— Спасибо за поддержку, Георгий Всеволодович, — искренне поблагодарил я. — В следующий раз постараюсь обойтись без таких драматических поворотов.

Последний звонок я сделал Сорокину, который, несмотря на присутствие в здании, находился в своей лаборатории двумя этажами ниже.

— Александр Владимирович, — обратился я, когда в трубке послышался его голос. — Мне нужна лаборатория для испытаний дизеля в полной боевой готовности. Утепленная, с системой вентиляции и всем необходимым оборудованием. У нас в КБ есть такая?

— Понял, Леонид Иванович, — в голосе молодого инженера слышался энтузиазм. — Мы уже давно подготовили. Из пустующего корпуса бывшего литейного цеха. Мы его быстро переоборудовали под лабораторию. Стены толстые, шум не выходит наружу. Изолированные кабинки для испытания отдельных узлов, общий зал для сборки, специальная камера с системой охлаждения для длительных прогонов.

— Хорошо, — одобрил я. — Готовьте документы, сегодня же подпишу. И еще. Мне нужны результаты испытаний новой стали для бронелистов. Что там с прочностными характеристиками?

— Превосходные результаты! — возбужденно отозвался Сорокин. — Трехслойная конструкция с вязким средним слоем показывает сопротивление пробитию на тридцать процентов выше, чем у обычной гомогенной брони той же толщины. А если использовать наклонное расположение листов, как вы предлагали, эффективность возрастает еще больше!

— Готовьте демонстрационные образцы для полигонных испытаний, — распорядился я. — В ближайшее время к нам приедут представители военной приемки.

После серии звонков я почувствовал, как механизм моей промышленной империи постепенно возвращается к жизни. Словно огромный маховик, на раскрутку которого требуется значительное усилие, но зато потом он движется с неудержимой силой.

Я поднял зеленую трубку:

— Диспетчерская? Передайте Зотову и его команде, что я готов посмотреть центр телеметрии.

Не прошло и минуты, как в дверь постучали. На пороге появились Зотов, Сурин и Извольский.

— Готовы к экскурсии, Леонид Иванович? — в голосе Зотова звучало нескрываемое нетерпение. — Мы покажем вам настоящее чудо техники!

— Веди, Василий Петрович, — я встал из-за стола, чувствуя необычайный прилив энергии. — Посмотрим, какие еще технические чудеса вы успели создать за время моего отсутствия.

Мы спустились на два этажа по узкой лестнице и прошли через массивную металлическую дверь с табличкой «Центральная диспетчерская. Вход только по специальным пропускам».

Часовой, молодой красноармеец с винтовкой, тщательно проверил наши документы. Только после этого пропустил внутрь.

Полутемное помещение встретило нас гудением многочисленных электрических приборов, щелчками реле и приглушенными голосами операторов.

Первое, что бросалось в глаза — несколько экранов различного размера, размещенных на стене напротив входа. Тусклый зеленоватый свет от них создавал почти фантастическую атмосферу.

— Добро пожаловать в центр телеметрии, Леонид Иванович, — Зотов с гордостью обвел рукой помещение. — Наш командный пункт промышленности.

Извольский, подтянутый, в безупречной форме связиста, подошел к нам:

— Здесь управление всей сетью башен Шухова и телеметрии. Фактически мозговой центр вашей промышленной группы.

Я медленно прошел вдоль ряда аппаратов, разглядывая хитросплетения проводов, шкалы приборов и усилительные блоки. Десятки электронных ламп светились оранжевым цветом, создавая дополнительное тепло в без того душном помещении.

— Познакомьтесь, Леонид Иванович, — представил Сурин мужчину в темном комбинезоне, склонившегося над пультом, — Дмитрий Николаевич Бортников, старший оператор центра. Именно он руководит всей сменой.

Бортников, сухощавый человек с остроконечной седеющей бородкой и необыкновенно живыми глазами, пожал мне руку:

— Рад видеть вас, товарищ Краснов. Наконец-то сможете лично оценить нашу работу.

— Показывайте, — я подошел ближе к основному пульту управления. — Как вам удалось решить проблемы с передачей изображения на дальние расстояния?

Зотов просиял:

— Вот в этом и заключается гениальность системы! Помните, мы столкнулись с непреодолимыми сложностями при передаче телеметрического сигнала по обычным кабельным линиям? Затухание, помехи, искажения…

— Башни Шухова стали решением, — подхватил Извольский, подводя меня к большой схеме на стене. — Смотрите: каждая башня служит не только для радиосвязи, но и для ретрансляции телеметрического сигнала.

Зотов указал на схему:

— Между башнями мы установили направленные антенны особой конструкции. Через них передается сигнал от телеметрических установок на заводах. Принцип простой. Сигнал идет по цепочке от башни к башне, многократно усиливаясь на каждой ретрансляционной точке.

— И никаких кабелей на большие расстояния? — я начинал понимать элегантность решения.

— Именно! — Сурин подошел к схеме. — Мы используем радиорелейный принцип. Каждая башня принимает сигнал от предыдущей, усиливает его и передает дальше. Дальность одного участка до пятидесяти километров.

Извольский добавил:

— Более того, система дублирована. При выходе из строя одной башни сигнал автоматически перенаправляется по запасному маршруту.

Бортников повел нас к центральной консоли:

— А вот непосредственно пункт управления. Оператор может подключиться к любой точке сети. Звук, телеграф, а теперь и телеметрия. Все через единую систему.

Он повернул несколько переключателей, и на центральном экране появилось изображение мартеновского цеха.

— Головной завод, — прокомментировал Бортников. — Сейчас идет плавка специальной стали для танкового проекта.

Несмотря на зернистость изображения, четко виднелась яркая вспышка расплавленного металла, рабочие в защитных очках и массивный ковш крана, движущийся над печью.

— Переключаемся на Нижний Тагил, — Бортников повернул еще один регулятор.

Изображение сменилось. Теперь на экране появился прокатный стан, где раскаленные стальные листы проходили между массивными валками.

— Расстояние более тысячи километров, — с гордостью сказал Зотов. — А качество картинки вполне приемлемое.

— Как вы решили проблему помех при передаче через башни? — спросил я, вспоминая наши прежние неудачи с телеметрией.

— Частотная модуляция, — ответил Зотов. — Обычная амплитудная модуляция слишком подвержена атмосферным помехам. Мы модулируем несущий сигнал по частоте. Это дает гораздо большую помехоустойчивость.

Сурин добавил:

— Плюс специальные фильтры на приемном конце. Они отсекают большую часть случайных помех.

— А для особо важных объектов мы используем двойную передачу сигнала, — подхватил Бортников. — Один и тот же кадр передается дважды с небольшим интервалом. При приеме происходит сравнение и устранение искажений.

Извольский подошел к другой консоли:

— А теперь взгляните на Магнитогорск. Дальность почти две тысячи километров.

Качество изображения с Магнитки оказалось несколько хуже, но вполне различимым. На экране виднелась доменная печь, рабочие суетились вокруг желоба, по которому тек расплавленный чугун.

— Стоп! — вдруг резко сказал я, вглядываясь в экран. — Что-то не так с доменной печью номер три. Видите, какой темный дым?

Бортников нахмурился, подкрутил настройки, увеличивая четкость:

— Действительно. Похоже на проблемы с водяным охлаждением фурм. Если не исправить, печь придется остановить.

— Соедините меня немедленно с начальником доменного цеха, — распорядился я.

Зотов переключил тумблеры на панели связи:

— Магнитогорск на проводе.

Из динамика раздался потрескивающий голос:

— Дежурный диспетчер Магнитогорского комбината слушает.

— Говорит Краснов. Срочно соедините с начальником доменного цеха. У вас проблемы с третьей печью.

После короткой паузы в динамике послышался удивленный голос:

— Гришаев слушает. Откуда знаете про печь? Мы только что обнаружили проблему с охлаждением.

— Видим это по телеметрии. Судя по характеру дыма, у вас падение давления в системе водяного охлаждения фурм. Немедленно переключитесь на резервную линию и увеличьте подачу воды.

На экране видно, как начальник цеха отдает распоряжения рабочим, те бросаются к пультам управления.

— Выполняем, товарищ Краснов, — доложил Гришаев через минуту. — Действительно, проблема в системе охлаждения. Обнаружили микротрещину в основном трубопроводе. Переключились на резервную линию.

На экране дым над печью постепенно стал светлее, рабочие вытирали пот со лба.

— Ситуация стабилизируется, — доложил Гришаев. — Если бы не ваше вмешательство, пришлось бы глушить печь. А это минимум сутки простоя и огромные потери.

— Проверьте все остальные печи, — распорядился я. — И пришлите полный отчет о причинах аварии к завтрашнему утру.

— Будет сделано, товарищ Краснов!

Когда связь прервалась, я обернулся к Зотову и Сурину:

— Вот вам наглядная демонстрация эффективности системы. Только что мы предотвратили серьезную аварию за две тысячи километров отсюда.

Извольский с уважением посмотрел на экран:

— Впечатляюще. В военном деле такая система спасет тысячи жизней.

Я подошел к центральному пульту:

— Давайте проверим остальные ключевые объекты. Начнем с Нижнего Новгорода.

Бортников переключил изображение. На экране появились сборочные линии автозавода. Рабочие в синих комбинезонах устанавливали двигатели на шасси грузовиков.

— Здесь все в порядке, — отметил Сурин, внимательно изучая изображение. — Идет сборка новой партии трехтонок.

— Теперь Златоустовский завод, — распорядился я.

Экран снова сменился. Появился прокатный цех с длинными полосами специальной стали, медленно остывающими на стеллажах.

— Все по графику, — кивнул Зотов, сверяясь с какими-то записями. — Эта партия для танкового проекта.

Я почувствовал необычайное удовлетворение, глядя на экраны. Словно обрел дополнительные глаза, позволяющие видеть происходящее на всех ключевых объектах нашей промышленной империи. Это давало совершенно новое качество управления.

— Теперь давайте посмотрим нефтепромысел, — предложил я.

Бортников покачал головой:

— К сожалению, товарищ Краснов, эта линия пока в процессе наладки. Башня на последнем участке еще не достроена. Но телефонная связь с промыслом работает отлично.

— Это и называется управлением в реальном времени, — заключил я, оглядывая помещение. — Теперь мы видим, что происходит на заводах, можем моментально реагировать на проблемы и контролировать выполнение приказов.

Извольский осторожно заметил:

— Знаете, товарищ Краснов, даже в штабе РККА пока нет ничего подобного. Вы создали систему, которая на десятилетия опережает время.

Я промолчал. Он даже не представлял, насколько прав. Эта система телеметрии, пусть примитивная по меркам XXI века, в условиях 1931 года давала колоссальное преимущество.

— Подключите мне Ленинград, — обратился я к Бортникову. — Нужно проверить, как идет работа над новыми станками на Путиловском заводе.

Пока оператор настраивал оборудование, я посмотрел на часы. У меня куча дел. Надо поскорее здесь заканчивать.

— Готово, товарищ Краснов, — сказал Бортников.

Глава 19

Финансовые вопросы

Два с половиной часа после совещания и осмотра телеметрии я потратил на отвлекающий маневр.

Сначала нанес визит в Наркомтяжпром, где оставил подробную докладную записку для Орджоникидзе. Затем заехал в конструкторское бюро, проверил ход работ над силовыми агрегатами для Т-30.

К шести вечера посетил столовую Дома инженера, где специально громко обсуждал с Зотовым новую систему цеховой телеметрии.

Только убедившись, что два молчаливых телохранителя, приставленных ко мне после освобождения, потеряли бдительность, я приступил к исполнению заранее продуманного плана.

Выйдя из Дома инженера через главный вход, я тут же свернул в боковой коридор, спустился по служебной лестнице и, пройдя через кухню, оказался во внутреннем дворике. Оттуда через калитку на соседнюю улицу, где меня уже ждал неприметный «Фордик» с опущенными шторками.

За рулем сидел не Степан, а незнакомый мне человек со шрамом на подбородке. Он молча кивнул в знак приветствия. Машина тронулась, не дожидаясь моего распоряжения.

Через пятнадцать минут петляния по переулкам мы остановились во дворе обычного жилого дома на Малой Бронной. Водитель открыл дверь и так же молча указал на неприметный подъезд.

На третьем этаже меня встретил Мышкин. Он провел провел меня через длинный коридор и открыл дверь в дальнюю комнату.

Просторный кабинет, несмотря на яркий весенний вечер за окном. Погружен в полумрак благодаря тяжелым портьерам темно-бордового цвета.

Небольшая настольная лампа под зеленым абажуром освещала массивный дубовый стол, за которым уже сидел Котов, по обыкновению окруженный гроссбухами и бумагами. В углу комнаты стоял древний сейф с потертой позолотой на циферблате кодового замка.

— Василий Андреевич, — я пожал руку своему финансовому гению. — Все в порядке?

— Да, Леонид Иванович, — Котов привычным жестом поправил пенсне. — Нас никто не видел?

— Мышкин обеспечил прикрытие, — я снял пиджак и повесил его на спинку кресла. — Что с нашим гостем?

— Прибудет с минуты на минуту. Ждет сигнала от наблюдателя.

Не успел он договорить, как послышался условный стук. Два коротких, один длинный.

Мышкин впустил высокого худощавого мужчину лет пятидесяти с аккуратно подстриженной седеющей бородкой. Его безупречный костюм-тройка и золотая цепочка от часов выдавали в нем человека из другой эпохи и другого мира.

— Господин Штернберг, — представил его Котов. — Представитель рижского «Русско-Латвийского банка».

— Роберт Оскарович, — латвийский гость слегка поклонился, протягивая руку. — Имел честь быть знакомым с вашим батюшкой еще до войны.

Его русский был безупречен, лишь легкий прибалтийский акцент выдавал иностранное происхождение.

— Прошу садиться, — я указал на кресло. — Время дорого, поэтому перейдем сразу к делу.

Штернберг достал из внутреннего кармана пиджака тонкую папку:

— Я изучил материалы, переданные через вашего поверенного, — он кивнул в сторону Котова. — Должен сказать, масштаб операции впечатляет.

— Ситуация изменилась, — я подошел к небольшому несгораемому шкафу в углу, открыл его ключом из потайного кармана. — После недавних событий риски значительно возросли.

Котов разложил на столе схемы и расчеты:

— Леонид Иванович, я подготовил свежие данные. С учетом всех активов суммы значительно выросли по сравнению с прошлым годом. Магнитогорский комбинат, Кузнецкие шахты, автозавод, нефтепромысел… По самым скромным подсчетам, чистая прибыль составляет около двадцати миллионов рублей в год.

Штернберг присвистнул:

— Серьезные цифры, особенно по нынешним временам.

— Это только верхушка айсберга, — я достал из шкафа сводную таблицу. — Есть еще теневой оборот: кооперативы, артели, подставные фирмы. Итого около тридцати пяти миллионов рублей.

— И сколько планируете перевести?

— Максимум возможного, — я сел за стол. — После ареста стало ясно, что в любой момент все может рухнуть. Нужен солидный запас на черный день.

Штернберг внимательно изучил цифры:

— При текущем курсе это примерно… семнадцать миллионов швейцарских франков. Но перевести такую сумму без следов практически невозможно.

— А если разбить на части? — предложил Котов. — Использовать разные каналы?

— Именно это я и хотел предложить, — кивнул латыш. — Ни один канал не выдержит такого объема. Нужно задействовать минимум пять независимых схем.

Он достал из папки несколько листов:

— Первая схема — традиционная, через торговые операции. «Baltic Steel Trading» закупает у ваших заводов сталь по заниженным ценам, перепродает в Германию по реальной стоимости. Разница оседает на счетах в Риге.

— Объем? — спросил я.

— Не более четырех миллионов рублей в год. Больше вызовет подозрения.

— Маловато, — покачал головой Котов. — И риск велик. За экспортом металла следят особенно внимательно после дела Промпартии.

— Поэтому предлагаю вторую схему, — продолжил Штернберг. — Через закупку оборудования. Это как раз вписывается в вашу легенду особого консультанта по промышленности.

Он разложил на столе новую схему:

— Вы заключаете контракты на поставку немецкого, шведского и американского оборудования. По документам стоимость завышается на тридцать-сорок процентов. Разница перечисляется на специальные счета в швейцарских банках.

— Это уже интереснее, — я изучил схему. — Какой объем выдержит этот канал?

— До десяти миллионов рублей в год. Индустриализация идет полным ходом, закупки оборудования никого не удивят.

— А какие банки? — Котов сделал пометку в блокноте.

— «Credit Suisse» в Цюрихе и «Union Bank of Switzerland» в Женеве. У нас есть надежные связи в обоих. Плюс филиал нашего банка в Лихтенштейне.

Я задумчиво постучал карандашом по столу:

— Хорошо, а третий канал?

— Патенты и технологии, — Штернберг понизил голос. — Это новая схема, еще не попавшая в поле зрения ОГПУ. Вы регистрируете на подставные фирмы в Европе патенты на разработки ваших институтов и КБ. Затем эти фирмы продают лицензии советским предприятиям, в том числе вашим. Деньги за лицензии уходят за границу совершенно легально.

— Гениально, — восхитился Котов. — И полностью вписывается в новый статус Леонида Ивановича как технического консультанта.

— Какой объем? — спросил я.

— До пяти миллионов рублей в год. Больше будет выглядеть подозрительно.

— Итого девятнадцать миллионов ежегодно, — подсчитал Котов. — Это уже серьезно.

— Есть еще два канала, — продолжил Штернберг. — Четвертый — через нефтепромысел. Создаем швейцарскую фирму, которая якобы консультирует ваших нефтяников. Пятый — через кооперативное движение. Но это уже детали.

Я встал и прошелся по комнате:

— Теперь главное — безопасность. Как обеспечить коммуникацию без риска перехвата?

Штернберг улыбнулся:

— У нас есть система двойного кодирования. Сначала сообщение шифруется стандартным коммерческим кодом, который знают в ОГПУ. Затем ключевые слова заменяются по особой таблице, известной только нам.

Он протянул мне небольшую записную книжку в сафьяновом переплете:

— Здесь таблица замен. Выглядит как обычный деловой блокнот с адресами и телефонами. На самом деле ключ к шифру.

Я пролистал страницы. Действительно, обычные записи, адреса, телефоны. Только посвященный мог увидеть в них систему кодировки.

— А контакты для экстренной связи? — спросил я.

— Сеть безопасных домов в Риге, Берлине и Цюрихе, — Штернберг достал еще один лист. — Здесь адреса и пароли. Запомните и уничтожьте.

Я внимательно изучил список, сопоставляя его с картой Европы в голове. Потом кивнул и бросил лист в камин, где тот мгновенно вспыхнул.

— Что с документами прикрытия? — спросил я Котова.

— Все готово, — он открыл потертый портфель. — Договоры на поставку оборудования для новых цехов от «Friedrich Krupp AG» и «Siemens-Schuckert». Согласование с Наркомвнешторгом. Докладные записки о необходимости закупки передовых технологий. Визы, пропуска, командировочные предписания.

Я просмотрел бумаги. Все выглядело безупречно. Даже подпись Орджоникидзе на одном из документов, скорее всего, подлинная.

— А что с «запасным аэродромом»? — я повернулся к Штернбергу.

— В Швейцарии, под Лугано, — ответил он. — Небольшое поместье с виноградниками. Оформлено на трастовую компанию. Полная анонимность. Есть еще вариант в Швеции, под Мальмё. Там сильная русская община.

— Документы?

— Готовы два комплекта, — он достал из внутреннего кармана небольшой конверт. — Латвийский и швейцарский. Фотографии сделаем позже, когда потребуется.

Я убрал конверт в потайной карман:

— Что с золотом?

— Предлагаю постепенно переводить в швейцарские банки, — сказал Котов. — Небольшими партиями, через дипломатические каналы. У нас есть связи в торгпредстве.

— Рискованно, — заметил я.

— Зато надежно, — возразил Штернберг. — Дипломатический багаж не досматривают. А курьеры Внешторгбанка регулярно перевозят ценности.

Котов развернул еще одну схему:

— Смотрите, Леонид Иванович. Половину средств держим на счетах в Швейцарии, четверть в недвижимости, остальное в ценных бумагах американских компаний. Диверсификация снижает риски.

— А если придется бежать в спешке? — я задал главный вопрос.

Штернберг улыбнулся:

— У меня есть человек в Риге, капитан грузового судна. За соответствующую плату всегда готов выйти в море без оформления документов. Прямой путь в Стокгольм.

— Или Щецин, — добавил Котов. — Оттуда поездом до Берлина, а затем в Швейцарию. Маршрут проработан до мелочей.

Я удовлетворенно кивнул:

— Хорошо. Когда начинаем?

— Первый транш уже в процессе, — сообщил Штернберг. — Два миллиона рублей через фиктивную закупку станков в Германии. Деньги поступят на счет в «Credit Suisse» через три недели.

— А дальше по нарастающей, — добавил Котов. — Через полгода выйдем на полный объем. К концу года на зарубежных счетах будет не менее восьми миллионов швейцарских франков.

— Что ж, — я посмотрел на часы, — пора завершать. Риск растет с каждой минутой.

Штернберг собрал бумаги:

— Завтра я возвращаюсь в Ригу. Официально как представитель торговой делегации. Буду ждать вашего визита через дипломатические каналы.

— Я приеду в июле, — сказал я. — После завершения испытаний танка. К тому времени подготовьте все документы для первой крупной операции.

— Будет сделано.

Когда латвийский гость ушел, я еще некоторое время обсуждал детали с Котовым:

— Василий Андреевич, на вас ложится основная нагрузка. Вся документация, все финансовые потоки должны выглядеть безупречно.

— Не беспокойтесь, Леонид Иванович, — Котов снял пенсне и устало протер глаза. — Я ведь понимаю. После вашего ареста и чудесного освобождения риски выросли многократно. Теперь за вами следят постоянно.

— Именно, — я кивнул. — Поэтому каждый шаг должен иметь железное обоснование. Я действительно закупаю оборудование для новых производств. Я действительно консультирую по техническим вопросам. Никаких отклонений от легенды. Кстати, вы подготовили документы для себя? Ваш процент капает?

Котов усмехнулся:

— Я себе уже собрал на безбедную старость. Могу уйти за кордон в любой момент.

Я помолчал.

— А Мышкин знает о наших планах?

— Только в общих чертах. Чем меньше людей владеет полной информацией, тем безопаснее.

Я встал, давая понять, что встреча окончена:

— Теперь нужно вернуться незаметно для моих «телохранителей». Мышкин организует отвлекающий маневр.

Котов убрал последние бумаги в портфель:

— Будьте осторожны, Леонид Иванович. Сейчас вы на мушке.

— Знаю, — я усмехнулся. — Но и мы не лыком шиты.

Мышкин проводил меня до выхода, где уже ждала машина с опущенными шторками. Я нырнул внутрь.

Впереди сложная игра, где на кону стояло не только состояние, но и жизнь. Но я готов рискнуть. После недавнего ареста ясно, что в любой момент все может рухнуть.

А значит, нужно заранее обеспечить себе «запасной аэродром». В мире, где власть может одним росчерком пера забрать все, что ты создал годами тяжелого труда, только капитал за границей может дать хоть какое-то чувство безопасности.

Машина тронулась, растворяясь в сумерках московских переулков.

После встречи с Котовым и Штернбергом я вернулся домой. Усталость давила на плечи, но день еще не закончился.

Наконец-то я остался один в новой квартире на Софийской набережной. Большие окна выходили на Кремль, который сейчас темной громадой высился на противоположном берегу Москвы-реки, лишь несколько окон кабинетов светились желтыми пятнами. Вполне возможно, что в одном из них сейчас работал Сталин.

Предстоял еще один важный разговор. Выждав полчаса, я подошел к телефону специальной защищенной линии, установленной в моем кабинете. Хотя кого я обманываю. Чекисты наверняка проникли и сюда.

Покрутив диск, я набрал комбинацию цифр, которая перенаправляла вызов через несколько промежуточных станций. После серии щелчков и гудков в трубке раздался далекий голос телефонистки нефтепромысла:

— Центральная. Слушаю вас.

— Добрый вечер. Соедините меня с начальником медслужбы Зориной. Говорит Краснов.

— Соединяю, товарищ Краснов, — в голосе телефонистки послышалось уважение.

После нескольких минут треска и шипения в трубке наконец раздался знакомый голос. Даже искаженный расстоянием и несовершенством линии, он вызвал во мне теплую волну воспоминаний.

— Зорина слушает.

— Здравствуй, Мария, — я невольно понизил голос, хотя знал, что линия защищена. — Это я.

Секундная пауза, затем голос, в котором сквозило сдержанное волнение:

— Леонид… товарищ Краснов. Рада слышать. Мы получили телеграмму о вашем… возвращении.

— Да, я снова в строю, — по короткому дыханию в трубке понял, что она хочет сказать гораздо больше, но не решается по телефону. — Как дела на промысле?

— Работа ведется вовсю. У нас теперь семь человек в медслужбе. Процент травм постоянно снижается.

Теперь голос Марии звучал по-деловому четко.

Она говорила о медицине, о безопасности, медикаментах и операциях, но я слышал подтекст, невысказанные вопросы и тревоги. Наконец, завершив производственный отчет, она помолчала и спросила совсем другим тоном:

— Как ты… как вы? Правда, что теперь работаете напрямую с товарищем Сталиным?

— Да, много изменилось, — я поглядел в окно на ночную Москву. — Получил новый статус. Расширенные полномочия. Много работы и сложностей.

— Понимаю, — ее голос стал еще тише. — А когда вы приедете?

— Ситуация изменилась, Маша, — я впервые за разговор позволил себе использовать это домашнее обращение. — Теперь на меня обращено слишком много внимания. Каждый шаг под наблюдением. У меня много новых обязанностей и новых рисков.

В трубке воцарилось молчание. Я слышал только ее дыхание и далекий гул нефтяных насосов на фоне.

— Я понимаю, — наконец произнесла она. — После того, что произошло… Ты ведь чудом вернулся. Мы все думали…

Она не договорила, но мне не нужно было объяснять. Весть о моем аресте наверняка вызвала панику среди всех связанных со мной людей. Особенно у Марии, которая знала слишком много о моих планах и проектах.

— Если хочешь, я все-таки могу организовать твой перевод в Москву, — предложил я. — В центральную клинику. Твой опыт бесценен для…

— Нет, — перебила она. — Не сейчас. Мне нужно закончить работу здесь. Медслужба только начинает раскрывать свой потенциал. К тому же… — она помедлила, — нам обоим нужно время. Подумать. После всего, что случилось.

Я понимал ее сомнения. Мой арест показал, насколько шаткой может быть моя позиция, несмотря на все достижения. А близость к человеку в опале могла стоить ей не только карьеры.

— Ты права, — согласился я. — Давай так. Заканчивай там работы по организации службы. Пока оставайся там — это важнее для дела. А потом решим. Может быть, к осени ситуация прояснится.

— Хорошо, — в ее голосе слышалось облегчение. — Но если понадоблюсь в Москве…

— Я немедленно вызову тебя.

Снова пауза. Затем Мария произнесла чуть дрогнувшим голосом:

— Я рада, что ты в порядке, Леонид. Когда пришла телеграмма о твоем аресте… Это были самые страшные дни.

— Все позади, — сказал я, хотя сам не верил своим словам. — Теперь у нас новые возможности. И новые задачи.

— Береги себя, — тихо попросила она. — Особенно теперь.

— И ты себя береги, — я невольно сжал трубку крепче. — Регулярно докладывай о ходе работ. И если что-то изменится…

— Обязательно сообщу. До свидания… товарищ Краснов.

— До свидания, товарищ Зорина.

Я медленно положил трубку и еще какое-то время стоял, опираясь на телефонный аппарат. Мария, как всегда, оказалась мудрее меня. Сейчас не время для личных отношений. Слишком опасно, слишком много внимания к моей персоне.

Я подошел к столу и достал фотографию, спрятанную между страницами технической документации. Мария в рабочем комбинезоне стоит у нефтяной вышки.

Ветер треплет ее короткие темные волосы, на лице сосредоточенное выражение исследователя. И только глаза выдают. Мягкие, теплые, смотрящие не в объектив, а на человека за фотоаппаратом. На меня.

Спрятав фотографию обратно, я вновь повернулся к карте СССР с разноцветными флажками моих предприятий. В сложившейся ситуации работа должна стать единственным приоритетом. Только так я смогу защитить и свою «империю», и людей, которые мне дороги.

Я глубоко вздохнул и вернулся к изучению документов. Сварил себе кофе и опустился в кресло.

Встречи, приказы, планы, отчеты. День выдался насыщенным. Только сейчас, в тишине, я мог наконец обдумать все, что произошло за последние недели.

Разговор со Сталиным в его кремлевском кабинете до сих пор стоял перед глазами. Пронзительный взгляд из-под кустистых бровей, неторопливые жесты, негромкий голос с характерным акцентом… И холодная, расчетливая логика, с которой вождь анализировал каждое мое слово.

Я отпил глоток кофе и подошел к большой карте СССР, висевшей на стене кабинета. Красные флажки отмечали предприятия, уже входившие в мою производственную группу. Сталелитейные заводы в Магнитогорске и Златоусте, машиностроительные в Москве и Нижнем Новгороде, угольные шахты Кузбасса, нефтепромыслы в Поволжье, рудники на Урале… А еще конструкторские бюро, исследовательские институты, транспортные узлы.

Синие флажки показывали объекты в процессе строительства или присоединения. Зеленые — перспективные проекты, включая разведку дальневосточных месторождений.

Двадцать крупных предприятий, более ста тысяч рабочих и инженеров, десятки миллионов рублей оборота… Настоящая империя, созданная всего за три года. И все это теперь под угрозой, потому что я оказался на волосок от гибели в застенках ОГПУ.

Что, если бы не ночной разговор со Сталиным? Все, что создано такими усилиями, рассыпалось бы в прах. «Империя Краснова» была бы раздроблена и поглощена другими промышленными группами.

А сам я… Лучше не думать о возможной судьбе «вредителя» в 1931 году.

Я перевел взгляд на дальневосточные рубежи. Япония уже стояла на пороге вторжения в Маньчжурию. Через несколько месяцев начнется «Маньчжурский инцидент», который в моей прежней реальности привел к созданию марионеточного государства Маньчжоу-Го и укреплению японских позиций в регионе. А еще через несколько лет — бои на Халхин-Голе, у озера Хасан…

Могу ли я изменить этот ход событий? Должен ли?

Вмешательство в историю — опасная игра. Каждое изменение порождает каскад непредсказуемых последствий.

Но разве я уже не изменил историю самим своим присутствием здесь? Разработкой танка Т-30 с дизельным двигателем и наклонной броней на несколько лет раньше, чем Т-34 в моей реальности? Созданием промышленных телеметрических систем, которых не было в оригинальной истории 1930-х?

Я вернулся к карте и провел пальцем по транссибирской магистрали до Владивостока. Если Сталин прислушается к моей рекомендации и начнет разведку нефтяных месторождений в районе Дацина, это может кардинально изменить баланс сил в регионе. СССР получит крупный источник нефти гораздо раньше, чем в моей исходной истории. А возможно, даже сумеет предотвратить японскую оккупацию Маньчжурии.

До великой войны оставалось всего десять лет. Десять лет на подготовку страны к величайшему испытанию. Десять лет, чтобы создать оружие, способное остановить вермахт. Десять лет, чтобы построить заводы в глубоком тылу, куда не дотянутся немецкие бомбардировщики.

Я вернулся к столу и достал папку с планами танка. Вот он, мой главный козырь.

Танк, опередивший время. С новым невиданным двигателем, рациональными углами наклона брони, увеличенной огневой мощью. Прообраз легендарного Т-34, но созданный на несколько лет раньше и с учетом уже известных недостатков оригинала.

Если мы успеем запустить его в серийное производство до 1936 года, у СССР появится задел как минимум в два-три года перед Германией. А если Т-30 будет производиться массово, как я планирую, к началу войны Красная Армия получит тысячи машин, превосходящих любые немецкие танки того периода.

Но для этого нужно действовать быстро и решительно. Использовать новый статус и близость к Сталину для ускорения всех проектов. Выбивать ресурсы, привлекать лучших специалистов, ломать бюрократические преграды.

Личный интерес тоже нельзя сбрасывать со счетов. Сегодняшняя встреча с Котовым и Штернбергом подтвердила.

Я должен думать и о собственной безопасности. Несмотря на благосклонность Сталина сегодня, я понимал: завтра все может быть иначе.

Знание будущего — и благословение, и проклятие. Я знал о грядущих чистках, о репрессиях конца 1930-х, о миллионах погибших в лагерях. Мог ли я что-то сделать, чтобы предотвратить это? Или хотя бы минимизировать последствия?

В моей новой реальности технологический и промышленный потенциал СССР рос гораздо быстрее, чем в исходной истории. При умелом управлении это могло сократить отставание от западных держав с десятилетий до нескольких лет.

Ну что же. Есть над чем работать.

Глава 20

Паутина возмездия

Утро выдалось зябким, несмотря на март. Московская весна никогда не спешила.

Холодные ветры с севера гуляли по улицам, заставляя прохожих кутаться в пальто. Я допил кофе, просматривая последние сводки с предприятий. Мартеновский цех в Магнитогорске работал на полную мощность, а первые образцы брони для Т-30 показали отличные результаты при испытаниях.

Стрелки часов на стене показывали семь утра, когда зазвонил телефон. Тревожные нотки в голосе Мышкина заставили напрячься.

— Леонид Иванович, Ученик вчера вечером был у самого Твери. Мой человек в секретариате сообщил, что они говорили о вас. Долго говорили.

Я отложил папку с отчетами. «Ученик» это Студенцов по нашей шифровке. «Тверь» это Ягода.

— Спасибо. Надо обсудить. Встречаемся через два часа в «скворечнике».

«Скворечником» мы называли конспиративную квартиру на Чистых прудах. Маленькую двухкомнатную, с окнами на бульвар, оформленную на дальнего родственника моего шофера.

В ОГПУ о ней не знали. Я уверен в этом почти на сто процентов.

Прежде чем выйти, я проверил содержимое сейфа, закрытого особым образом. Тонкий волос, наклеенный между дверцей и рамой, остался нетронутым.

Никто не проверял его содержимое в мое отсутствие. Я извлек папку с красной полосой. Досье на Студенцова, которое Мышкин собирал для меня последние полгода. Тонкая, но смертоносная подборка документов. Настоящее оружие в умелых руках.

Студенцов умный противник, но слишком самоуверенный. Он считал меня выскочкой, временным явлением в системе сталинской индустриализации.

Это стало его первой ошибкой. Моя поездка на Лубянку должна была стать для него триумфом, а обернулась поражением.

Теперь предстояло сделать это поражение окончательным.

До «скворечника» я добирался окольными путями, несколько раз меняя маршрут, чтобы сбросить возможную слежку. Теперь, после освобождения с Лубянки и личного разговора со Сталиным, мои передвижения контролировались особенно тщательно.

Два «телохранителя» из ОГПУ неотступно следовали за мной, но сегодня утром мне удалось улизнуть от них, воспользовавшись старым трюком с двойником. Помощником Мышкина, похожим на меня телосложением.

На Покровке я зашел в булочную, а вышел через заднюю дверь во двор. Через проходные дворы и переулки вышел к Чистым прудам. Прогулялся вдоль бульвара, убедился в отсутствии «хвоста» и только тогда направился к нужному дому.

Квартира встретила меня запахом свежемолотого кофе и папиросным дымом. Мышкин уже ждал, сгорбившись над столом, заваленным папками и газетными вырезками.

— Доброе утро, Алексей Григорьевич, — я скинул пальто. — Что у нас получается с нашим другом Студенцовым?

Мышкин поднял голову. Его невзрачное лицо, которое в толпе забылось бы через минуту, сейчас выражало нетипичное для него возбуждение.

— Материал собран, Леонид Иванович. И материал убийственный.

Он раскрыл потрепанную папку с грифом «Совершенно секретно»:

— Начнем с контрабанды валюты. Студенцов через подставных лиц вывез в Ригу около трех миллионов рублей. Документально подтверждено. Далее — хищения в особо крупных размерах. При строительстве нефтеперерабатывающего завода в Баку подрядчики, связанные с его племянником, завысили сметы на тридцать процентов. Разница в миллион двести тысяч.

Я кивнул, изучая документы.

— Хорошо. Но этого мало. Экономические преступления сейчас в моде, половина наркомата в них погрязла. Нужно что-то более серьезное.

Мышкин усмехнулся, доставая следующую папку:

— А вот и серьезное. Его связи с иностранной разведкой. Точнее, с английскими нефтяными компаниями. Документы, подтверждающие передачу конфиденциальной информации о советских нефтяных месторождениях представителям «Ройял Датч Шелл».

— Вот это уже опаснее. Но доказательства надежны?

— Абсолютно. Письма, расписки, фотографии встреч. Перехваченная шифрованная телеграмма из Лондона, где упоминается его кодовое имя.

Я взял папку и прочитал содержимое. Документы выглядели безупречно. Настолько безупречно, что вызывали подозрение.

— Откуда все это, Алексей Григорьевич?

Мышкин слегка поморщился:

— Часть из архивов ОГПУ. У меня остались надежные связи. Часть подготовили специально для этого случая. Не стоит знать подробности, Леонид Иванович.

Я отложил папку и задумался. Подделка документов могла обернуться катастрофой, если кто-то сумеет доказать их фальшивость.

— Понимаю. Но для такого серьезного обвинения нужны неопровержимые доказательства. Иначе бумеранг вернется к нам.

— Есть и неопровержимые, — Мышкин достал из внутреннего кармана пиджака конверт. — Личные записи Студенцова. Настоящие. Его дневник за последние три года. Скопированы секретарем Лаврентьева, заместителя начальника экономического отдела ОГПУ.

— Того самого, кто помогал готовить мое дело? — я взял конверт.

— Именно. Секретарь затаил обиду на Лаврентьева за личные причины. А когда узнал о его сотрудничестве со Студенцовым, решил отомстить.

Я просмотрел записи. Почерк узнаваемый. Твердый, с характерным наклоном, такой же, как на документах, которые я видел у следователя ОГПУ.

Сомнений не возникало. Это действительно личные записи Студенцова. И содержание их было убийственным.

Детальные отчеты о встречах с иностранцами, суммы и даты переводов, кодовые обозначения контактов, список сотрудников ОГПУ, получавших от него взятки… Целая сеть коррупции и предательства, раскинутая по высшим эшелонам власти.

— Это сокровище, Алексей Григорьевич, — я закрыл тетрадь. — Но нужно действовать крайне осторожно. Студенцов слишком влиятелен, у него связи на самом верху. Один неверный шаг, и мы сами окажемся на Лубянке.

Мышкин кивнул, затягиваясь папиросой:

— Поэтому предлагаю действовать через третьих лиц. Никакой прямой связи с нами.

— Разумно. Какие каналы возможны?

— Три варианта, — Мышкин загибал пальцы. — Первый. Анонимный донос в Партийный контроль с приложением части документов. Второй. Использовать военную контрразведку. У меня есть контакт, который ненавидит Студенцова за историю с братом. Третий. Действовать через Орджоникидзе. Он давно подозревает Студенцова в махинациях, но не имел доказательств.

Я прошелся по комнате, обдумывая варианты. Каждый имел свои преимущества и риски.

— Давайте так. Начинаем с анонимного доноса. Но только с экономической частью, без упоминаний о связях с иностранцами. Пусть начнут копать в финансовых делах «Южнефти». Параллельно готовим почву через вашего человека в военной контрразведке. А выход на Орджоникидзе оставим как козырь в рукаве. Только когда дело уже будет раскручено.

— Мудрое решение, — Мышкин сделал пометки в блокноте. — Необходимо найти свидетеля, который подтвердит махинации. Лучше всего кого-то из его ближнего круга.

— У меня есть кандидатура, — я достал из папки фотографию молодого человека с залысинами и напряженным взглядом. — Криворуков Петр Дмитриевич, заместитель Студенцова. Три месяца назад Студенцов отстранил его от работы после конфликта. Унизил публично на совещании, обвинил в некомпетентности. Человек затаил обиду.

— Подходит идеально, — согласился Мышкин. — Оскорбленное самолюбие — мощный мотив. Как с ним связаться?

— Через профсоюз. Григорьев знает его лично. Организуйте встречу в нейтральном месте, где вас не свяжут вместе.

Мышкин кивнул и сделал еще одну запись в блокноте.

— Что с временными рамками?

Я взглянул на календарь, висевший на стене. Конец марта. До запланированной поездки в Ригу оставалось чуть больше двух месяцев.

— Начинаем немедленно. Студенцов уже что-то подозревает, раз пошел к Ягоде. Нужно опередить его. Даю неделю на разворачивание операции. К концу месяца Студенцов должен быть нейтрализован.

— Будет исполнено, — Мышкин затушил папиросу в пепельнице.

Я собрал бумаги в портфель:

— Отлично. Но помните: никаких прямых контактов. Все через посредников. И нужна легенда для меня на ближайший месяц. Чтобы объяснить мою активность и перемещения. Хотя, впрочем, я и так скоро уезжаю. Искать нефть в Поволжье.

— Все верно. Легенда уже подготовлена, — Мышкин протянул мне тонкую папку. — Согласно этим документам, вы проводите проверку предприятий в рамках особого поручения товарища Сталина. Официальное предписание.

Я просмотрел бумаги. Опять блестящая работа Мышкина.

— Превосходно. Мои «телохранители» не заподозрят ничего необычного. А теперь проработаем детали операции.

Следующие два часа мы с Мышкиным детально планировали каждый шаг предстоящей кампании против Студенцова. Тщательно продумывали все варианты развития событий, просчитывали риски, готовили запасные планы.

Мышкин, с его многолетним опытом тайных операций, предложил использовать метод «павлиньего хвоста». Когда противника ослепляют ярким, привлекающим внимание ложным следом, а настоящий удар наносят с неожиданной стороны.

— Пусть Студенцов думает, что атака идет через Партийный контроль, — объяснял он, чертя схему на листе бумаги. — Он бросит все силы на защиту с этого направления. А мы тем временем подведем под него мину через военную контрразведку.

План выглядел убедительно. Студенцов был опытным аппаратчиком, но даже он не смог бы противостоять одновременной атаке с нескольких направлений, особенно если одно из них будет неожиданным.

— Я организую утечку информации через своего человека, — продолжал Мышкин. — Намек, что к Студенцову проявляют интерес в Партийном контроле. Он начнет суетиться, искать защиты у покровителей, возможно, даже попытается уничтожить компрометирующие документы. И в этот момент мы ударим через военную контрразведку.

— А что с Лаврентьевым? — спросил я. — Он тоже опасен для нас.

— Лаврентьев сейчас уязвим, — Мышкин усмехнулся. — В экономическом отделе ОГПУ началась внутренняя чистка после дела Промпартии. Его положение шаткое. Если на Студенцова откроется охота, Лаврентьев будет первым, кто постарается откреститься от бывшего покровителя.

К полудню план был готов. Многоходовая комбинация, в которой каждый шаг логически вытекал из предыдущего, а запасные варианты предусматривали любой поворот событий.

— Что ж, приступаем, — я захлопнул папку. — Первый ход за вами, Алексей Григорьевич.

Мышкин кивнул, собрав бумаги:

— Я уйду первым. Через полчаса за вами придет машина. Выйдете через черный ход, там переулок выходит на Мясницкую.

Оставшись один, я подошел к окну. Сквозь тонкий тюль просматривался бульвар с гуляющими парами и спешащими по делам горожанами.

Обычная московская весна. Никто из этих людей не подозревал, что совсем рядом, за неприметными окнами, плетутся нити заговора, способного изменить расстановку сил в промышленных верхах страны.

Студенцов должен заплатить за свою попытку уничтожить меня. Но не только ради мести я затеял эту опасную игру.

Устранив его, я получил бы контроль над «Южнефтью». Ключевым элементом в моих планах создания единой нефтяной империи.

А еще это стало бы сигналом для других потенциальных противников. Краснова нельзя атаковать безнаказанно.

Через полчаса, как и обещал Мышкин, у черного хода появился неприметный «Форд» с затемненными стеклами. Шофер молча кивнул, открывая дверь.

Я сел в машину, и мы тронулись в сторону Наркомтяжпрома, где меня ждало совещание по внедрению новых технологий в металлургии.

Паутина возмездия начинала плестись.

* * *

Полночь. Пустующий типографский цех Политехнического института. Тишину нарушал лишь монотонный стук дождевых капель по крыше да приглушенное гудение единственной работающей машины в дальнем углу помещения.

Мышкин, сутулясь над малым типографским станком, аккуратно набирал текст. Рядом тускло горела керосиновая лампа. Электрический свет мог привлечь внимание сторожа.

В цех Мышкина провел Зайчиков, бывший наборщик «Правды», а ныне руководитель типографии института. А еще старый друг по Гражданской войне, обязанный Мышкину жизнью.

— Не торопись, Алексей Григорьевич, — шепнул Зайчиков, поглядывая на дверь. — До утра никто не появится. Я отправил сторожа проверять библиотечный корпус.

Мышкин кивнул, не отрываясь от работы. Каждая буква ложилась на свое место в наборной кассе. Старый шрифт, истертый от многолетнего использования, идеально подходил для анонимного доноса. Невозможно определить, на каком именно станке напечатан текст.

— Почерк работы ГПУ, — тихо проговорил Зайчиков, глядя через плечо Мышкина. — Доносы с таким оформлением сейчас в моде.

— В том и смысл, — Мышкин закончил набор и проверил текст. — Должно выглядеть как внутренние разборки в органах.

Зайчиков помог установить бумагу. Через пятнадцать минут первый экземпляр доноса был готов. Мышкин внимательно проверил его, отложил в сторону и приступил ко второму.

К двум часам ночи пять идентичных копий лежали на столе. Мышкин аккуратно разобрал наборную кассу, уничтожив следы работы.

— Конверты у тебя? — спросил Зайчиков.

Мышкин достал из внутреннего кармана пять плотных пакетов без каких-либо пометок или адресов.

— Отправку беру на себя, — произнес он, бережно вкладывая документы в конверты и запечатывая их. — Спасибо за помощь, Иван. Считай старый должок закрытым.

Зайчиков улыбнулся:

— Какой должок? Не помню никакого должка. Просто встретил старого друга, помог с личным делом.

Они покинули типографию через черный ход. Мышкин с конвертами направился к стоянке извозчиков на Тверской, а Зайчиков вернулся к сторожке, где оставил бутылку самогона для окончательного усыпления бдительности вахтера.

К утру пять конвертов с аккуратно напечатанными доносами легли на столы влиятельных лиц. Председателя Партийного контроля, заместителя председателя ОГПУ, начальника особого отдела Наркомвоенмора, заместителя наркома Рабкрина и личного секретаря Орджоникидзе.

Все они содержали одинаковый текст, начинающийся словами: «Считаю своим партийным долгом сообщить о фактах вредительской и антисоветской деятельности в руководстве треста „Южнефть“» Далее следовало подробное, с цифрами и фактами, описание махинаций Студенцова с финансами треста.

Механизм начал работу.

* * *

Рабочая столовая при заводском клубе «Пролетарий» в обеденный перерыв гудела от разговоров. Дым от дешевых папирос стоял в воздухе плотной пеленой, смешиваясь с запахами щей и каши.

Мышкин сидел в дальнем углу, рядом с приоткрытым окном. Непримечательный человек в потертом пиджаке среди рабочих, он не привлекал внимания. Неторопливо ел суп, время от времени поглядывая на дверь.

Ровно в тринадцать двадцать в столовую вошел грузный мужчина лет сорока пяти с круглым лицом и окладистой бородой. Григорьев, заместитель председателя профкома, не изменился с их последней встречи. Те же настороженные глаза, та же манера оглядываться при каждом шаге.

Получив порцию в раздаточной, Григорьев как бы случайно направился к столику Мышкина.

— Не занято? — буднично спросил он, ставя поднос.

— Пожалуйста, — Мышкин отодвинулся, освобождая место.

Григорьев сел, пододвинул миску с супом и, оглядевшись, тихо проговорил:

— Последний раз мы виделись на похоронах Коровина. Что теперь?

— Помнишь Криворукова? Из «Южнефти»? — Мышкин говорил, не поворачиваясь к собеседнику, словно они не знакомы.

— Петра? Конечно. Сейчас в опале. Студенцов его выжил с должности.

— Нужна встреча с ним. Неофициальная. И чтобы никто не знал.

Григорьев хмыкнул:

— Он сейчас замкнулся. Никого не принимает. Боится, что Студенцов окончательно раздавит.

— А ты скажи, что есть возможность восстановить справедливость, — Мышкин отломил кусок хлеба. — И что с ним хочет встретиться человек, знающий о махинациях в тресте.

Григорьев помолчал, размешивая ложкой остывающий суп.

— Рискованно. Если Студенцов узнает…

— Он не узнает, — Мышкин впервые за разговор взглянул Григорьеву в глаза. — Встреча пройдет анонимно. Никаких следов. На конспиративной квартире. Она сейчас пустует, — пояснил Мышкин. — Номер восемнадцатый в доме на Солянке. Знаешь этот дом?

— Найду, — кивнул Григорьев. — Когда?

— Завтра. В восемь вечера. Скажи Криворукову, чтобы шел через черный ход. И чтобы не пил перед встречей.

Григорьев усмехнулся:

— Он давно не пьет. После случая на совещании в ВСНХ.

Мышкин поднялся, собираясь уходить:

— И еще. Пусть возьмет с собой все документы по «южнокавказскому проекту». Он поймет, о чем речь.

Григорьев удивленно посмотрел на Мышкина:

— Откуда ты знаешь…

— Мое дело знать, — сухо ответил Мышкин. — Завтра в восемь. Не опаздывайте.

Узоры паутины расходились все дальше и дальше, грозя опутать ничего не подозревающего Студенцова.

Глава 21

Многоходовка

Квартира на Солянке встретила Криворукова полумраком и запахом застоявшегося воздуха. Невысокий худощавый человек с глубоко запавшими глазами, нервно теребивший пуговицу на пиджаке, он выглядел осунувшимся и изможденным.

— Присаживайтесь, Петр Дмитриевич, — Мышкин указал на кресло возле окна. — Чай будете?

— Нет, спасибо, — Криворуков остался стоять, подозрительно оглядывая комнату. — Григорьев сказал, вы хотите поговорить о «Южнефти».

— Не совсем, — Мышкин закрыл шторы. — Точнее, не только о тресте. О Студенцове.

При упоминании этой фамилии Криворуков вздрогнул:

— Я не хочу говорить о нем. Хватит с меня неприятностей.

— А если я скажу, что Студенцов скоро получит то, что заслужил? И что вы можете помочь этому процессу?

Криворуков прищурился:

— Кто вы? Из органов?

— Скажем так, я представляю людей, заинтересованных в том, чтобы справедливость восторжествовала, — уклончиво ответил Мышкин. — Студенцов многим перешел дорогу.

— Мне в том числе, — горько усмехнулся Криворуков. — Уничтожил карьеру из-за того, что я осмелился указать на ошибки в расчетах по нефтепроводу.

Мышкин внимательно наблюдал за бывшим заместителем Студенцова, отмечая гримасы ненависти, искажающие его лицо при каждом упоминании имени шефа.

— У вас есть шанс вернуться, — тихо сказал Мышкин. — И не просто вернуться, а занять его место.

Криворуков рассмеялся:

— Смешно. У Студенцова покровители на самом верху. Он непотопляем.

— Ничто не вечно в этом мире, — Мышкин достал из портфеля тонкую папку. — Особенно, если есть убедительные доказательства его преступной деятельности.

Он раскрыл папку и выложил на стол несколько документов. Криворуков нерешительно подошел, взглянул на бумаги и побледнел.

— Откуда у вас… Это же секретная документация треста! — он схватил один из листов. — «Южнокавказский проект»! Но ведь мы уничтожили все копии! Только у меня остались документы. И то не все.

— Не все, как видите, — Мышкин указал на другие документы. — А вот финансовые отчеты. Обратите внимание на расхождения в цифрах. И на подписи под фиктивными актами приемки. Давайте сопоставим с теми, что имеются у вас.

Криворуков опустился в кресло, лихорадочно перебирая документы.

— Если это станет известно… — прошептал он. — Студенцову конец. Здесь как раз то, что не хватает у меня.

— Именно, — Мышкин сел напротив. — Вопрос только в том, кто предъявит эти документы. Анонимный доносчик или официальный свидетель?

— Вы хотите, чтобы я дал показания? — Криворуков поднял взгляд.

— Если бы бывший заместитель Студенцова, человек, знавший всю кухню треста изнутри, обратился в соответствующие органы… — Мышкин сделал выразительную паузу. — Это был бы не просто гвоздь, а целый кол в крышку гроба вашего бывшего шефа.

Криворуков молчал, нервно постукивая пальцами по столу.

— А гарантии? — наконец спросил он. — Студенцов не из тех, кто прощает.

— Полная защита, — твердо сказал Мышкин. — И должность, как минимум не ниже прежней. Возможно, даже кресло самого Студенцова.

Это был блеф, но Мышкин знал психологию таких людей, как Криворуков. Амбициозных, обиженных, мечтающих о реванше.

— Хорошо, — после долгой паузы произнес Криворуков. — Что я должен сделать?

Мышкин достал из портфеля еще одну папку:

— Здесь готовое заявление в Партийный контроль и ОГПУ. Перепишите его от руки, добавьте известные вам факты. Завтра в десять утра отнесете лично в приемную наркомата Рабкрина. Спросите товарища Бирюкова. Он уже будет предупрежден.

Криворуков взял папку:

— А эти документы? — он указал на разложенные на столе бумаги.

— Оригиналы останутся у меня, — Мышкин начал собирать их. — Вы получите копии вместе с заявлением. И помните: ни слова никому о нашей встрече.

Криворуков кивнул:

— Я все понимаю. Не первый год в системе.

Когда он ушел, Мышкин еще некоторое время сидел в тишине, размышляя. Криворуков казался искренним в своей ненависти к Студенцову, но всегда оставался риск двойной игры. Впрочем, другого пути не было. Операции такого масштаба всегда требовали союзников.

Оставалось надеяться, что страх и жажда мести окажутся сильнее, чем любые другие соображения.

* * *

Мартовский парк на окраине Москвы пуст в этот ранний час. Лишь редкие любители свежего воздуха прогуливались по дорожкам среди яблонь с еще голыми ветками.

Мышкин медленно шел по извилистой тропинке, ведущей к небольшому пруду. Он знал, что его уже заметили и ведут наблюдение. Не случайно дворник так старательно подметал дорожку у входа, а пожилая женщина на скамейке слишком пристально разглядывала страницы книги.

У пруда на скамейке сидел крепкий мужчина в военной гимнастерке без знаков различия. При приближении Мышкина он даже не повернул головы, продолжая бросать хлебные крошки уткам.

— Хорошая погода, Николай Петрович, — произнес Мышкин, присаживаясь рядом.

— Для марта прохладно, — ответил военный. — Но для наших дел в самый раз.

Майор Соломин, сотрудник военной контрразведки, считался одним из лучших аналитиков в отделе. Их знакомство с Мышкиным началось еще в Гражданскую, когда оба работали в особом отделе Южного фронта.

— Как Марья Степановна? — поддерживая будничный разговор, спросил Мышкин.

— Болеет, — коротко ответил Соломин. — Врачи говорят, нужно лечение в Крыму. Но с путевками сложно.

— Могу помочь, — Мышкин достал из кармана конверт. — Здесь направление в санаторий НКВД под Ялтой. Забронировано на май-июнь.

Соломин принял конверт, заглянул внутрь, удостоверившись, что там действительно путевки, а не только документы по делу.

— Благодарю, — он спрятал конверт во внутренний карман гимнастерки. — Чем обязан такому вниманию?

— У нас появилась интересная информация, — Мышкин перешел к делу. — Касается возможной утечки секретных сведений по нефтяным месторождениям.

Соломин напрягся:

— Через кого?

— Игорь Платонович Студенцов. Руководитель «Южнефти». Фактический руководитель.

— Знаю такого, — Соломин нахмурился. — Он проходил по нашим сводкам в связи с зарубежными контактами. Но конкретики не было.

— Теперь есть, — Мышкин достал из другого кармана плоский пакет. — Здесь копии документов, подтверждающих его связь с английской разведкой. Он передавал данные о стратегических запасах нефти через своего человека в торгпредстве.

Соломин взял пакет, не раскрывая:

— Насколько надежны источники?

— Абсолютно. Личные записи самого Студенцова. Плюс свидетельские показания его бывшего заместителя. Есть еще финансовые документы, подтверждающие получение средств из-за рубежа.

Соломин задумчиво смотрел на уток, плавающих в пруду:

— Студенцов фигура влиятельная. Связан с высокими чинами в ВСНХ и Наркомвнешторге. Голыми руками его не возьмешь.

— Поэтому мы и обращаемся к вам, — Мышкин слегка понизил голос. — Обычные каналы могут не сработать. Но военная контрразведка… Особенно если речь идет о стратегических ресурсах и национальной безопасности.

Соломин кивнул:

— Разумно. Особенно сейчас, когда отношения с англичанами обостряются. — Он похлопал по карману с документами. — Изучу материалы. Если все подтвердится, запустим проверку по линии стратегических объектов. А там уже и другие подключатся.

— Только необходимо действовать быстро, — подчеркнул Мышкин. — У Студенцова везде уши. Если он почувствует опасность, может замести следы или скрыться.

— Завтра же доложу руководству, — заверил Соломин. — Если факты подтвердятся, к концу недели Студенцов будет под колпаком. А там и до ареста недалеко.

Они еще некоторое время обсуждали детали предстоящей операции, затем Соломин поднялся:

— Буду держать связь через обычный канал. Если возникнут вопросы или понадобятся дополнительные материалы, ты знаешь, где найти.

Мышкин тоже встал:

— Удачи, Николай Петрович. И привет Марье Степановне.

Они разошлись в разные стороны, как незнакомые люди. Мышкин направился к выходу из парка, где его ждал неприметный «Форд» с водителем.

Третья линия атаки на Студенцова была запущена.

* * *

Приемная Студенцова в здании управления «Южнефти» гудела как потревоженный улей. Секретарши носились с бумагами, телефоны звонили не переставая, а из-за закрытых дверей кабинета доносился громкий раздраженный голос хозяина.

Виновниками переполоха стали трое угрюмых мужчин в строгих костюмах, прибывших с утра с предписанием из Наркомтяжпрома. Комиссия по проверке финансовой дисциплины, без предварительного уведомления, требовала доступа ко всей документации треста.

— Товарищ Студенцов, вы не можете отказать нам в предоставлении документов, — настойчиво повторял руководитель комиссии, немолодой сухопарый человек с цепким взглядом из-под кустистых бровей. — У нас официальное предписание, подписанное лично товарищем Орджоникидзе.

Студенцов, плотный мужчина лет сорока с залысинами на высоком лбу, нервно ходил по кабинету:

— Разумеется, товарищ Носов, никто не отказывает. Но нельзя же вот так, без предупреждения! У нас отчетный период, документы в работе, часть в филиалах…

— Тем лучше, — невозмутимо ответил Носов. — Увидим реальное положение дел, а не подготовленные специально к проверке отчеты.

Студенцов бросил быстрый взгляд на финансового директора Сизова, который стоял у окна с каменным лицом.

— Хорошо, — наконец сдался Студенцов. — Дмитрий Иванович, распорядитесь предоставить комиссии все необходимые документы. И выделите им кабинет для работы.

Сизов кивнул и вышел. Студенцов повернулся к проверяющим:

— Я все же хотел бы знать, что именно вызвало такую срочную проверку? Может быть, какие-то конкретные сигналы?

Носов пожал плечами:

— Обычная плановая проверка финансовой дисциплины. Проводим по всем трестам Наркомтяжпрома.

Это ложь, и Студенцов это понимал. Такие внезапные проверки не проводились без серьезных оснований. Кто-то явно копал под него.

— Надолго к нам? — спросил он, пытаясь сохранить деловой тон.

— Как получится, — уклончиво ответил Носов. — Неделя, может быть, две. Зависит от состояния документации.

Когда проверяющие удалились, Студенцов вызвал секретаршу:

— Анна, соедините меня с Лаврентьевым. Скажите, срочно. И пусть зайдет Сизов, как освободится.

Телефон зазвонил через пять минут:

— Игорь Платонович? Лаврентьев на проводе.

— Александр Сергеевич, у меня тут комиссия из Наркомтяжпрома нарисовалась, — без предисловий начал Студенцов. — Не в курсе, с чем связано?

На другом конце провода помедлили:

— Официально ничего не могу сказать. Но, возможно, это связано с анонимным сигналом, поступившим в несколько инстанций одновременно.

Студенцов похолодел:

— Что за сигнал?

— Не по телефону, — в голосе Лаврентьева слышалась осторожность. — Встретимся вечером в обычном месте. В восемь.

Студенцов положил трубку и задумчиво постучал пальцами по столу. Ситуация складывалась тревожная. Неожиданная проверка, какой-то анонимный сигнал.

В дверь постучали, и вошел Сизов, финансовый директор. Худощавый, с вечно озабоченным лицом и толстыми очками в металлической оправе.

— Разместил комиссию в малом конференц-зале, — доложил он. — Они запросили всю документацию по южнокавказскому проекту и контрактам с зарубежными компаниями.

Студенцов резко поднял голову:

— Именно эти документы? Напрямую запросили?

— Да, — Сизов нервно поправил очки. — Причем с конкретными датами и номерами договоров. Похоже, у них есть наводка.

— Или доносчик, — мрачно добавил Студенцов. — Что там по нашей безопасности?

— Проблема, — Сизов понизил голос. — Криворуков.

— Что с ним?

— Исчез. Со вчерашнего дня не появлялся дома. Телефон не отвечает.

Студенцов выругался:

— Он знал о южнокавказском проекте. И о реальных цифрах.

— Думаете, это он?

— Уверен, — Студенцов сжал кулаки. — Мстит за увольнение. Найдите его, Дмитрий Иванович. Срочно. И подготовьте документы по второй отчетности. Официальную версию.

Сизов кивнул и вышел. Студенцов подошел к окну, глядя на московские крыши. Кто бы мог подумать, что тихий занудный Криворуков окажется такой змеей.

Впрочем, сейчас не время для эмоций. Нужно срочно зачищать следы и готовиться к обороне. За тридцать лет в системе он пережил немало интриг и покушений на свое положение. Переживет и это.

Студенцов открыл сейф и достал маленькую записную книжку в сафьяновом переплете. Перелистал страницы, нашел нужный номер и снял трубку телефона:

— Анна, соедините меня с Москва-центральная, номер 3–47–82. Это срочно.

Через минуту в трубке раздался уклончивый голос:

— Слушаю.

— Карп Сизович? Нужна ваша помощь. Ситуация два. Встречаемся через час у Покровских.

— Принято.

Студенцов повесил трубку и тяжело опустился в кресло. Круги защиты активированы. Теперь оставалось выяснить, кто именно открыл на него охоту.

Без сомнения, это кто-то серьезный. И очень опасный.

* * *

Кабинет заместителя наркома Рабкрина тонул в табачном дыму. Четверо мужчин, расположившись вокруг овального стола, внимательно изучали разложенные перед ними документы.

Шостак, заместитель наркома, плотный, с редеющими седыми волосами и глубокими морщинами на лбу, методично постукивал карандашом по столу, просматривая копии финансовых отчетов «Южнефти».

— Интересная картина получается, товарищи, — произнес он наконец. — Взгляните на эти цифры. Официальный отчет показывает расход в три миллиона четыреста тысяч на оборудование для южнокавказского проекта. А вот внутренняя документация треста, — он поднял другую бумагу, — фиксирует реальный расход всего в два миллиона сто. Разница — миллион триста тысяч рублей. Куда они делись?

Носов, недавно вернувшийся с первой проверки в «Южнефти», покачал головой:

— Это только верхушка айсберга, товарищ Шостак. Мы обнаружили аналогичные расхождения по всем крупным проектам треста за последние два года. Разница составляет почти семь миллионов рублей.

— Семь миллионов! — Шостак поднял брови. — В условиях жесточайшей экономии средств на индустриализацию! Это уже не просто хищение, это вредительство.

— Более того, — вмешался Огарев, молчавший до этого представитель ОГПУ, худощавый человек с цепким взглядом, — есть основания полагать, что часть этих средств переправлялась за границу. Мы перехватили несколько переводов через латвийские банки.

Четвертый участник совещания, Лямин из Партийного контроля, постучал пальцем по другому документу:

— А вот заявление товарища Криворукова, бывшего заместителя Студенцова. Он утверждает, что лично видел, как Студенцов отдавал распоряжения о фальсификации отчетности. И более того, поддерживал контакты с представителями английских нефтяных компаний.

— Налицо все признаки организованной вредительской группы, — подытожил Шостак. — Студенцов, его финансовый директор Сизов, несколько людей в наркомате… Действовали согласованно, методично расхищали государственные средства.

— Возможно, есть и политическая составляющая, — осторожно заметил Огарев. — Студенцов всегда был близок к правым в партии. Поддерживал Рыкова и Бухарина.

Шостак нахмурился:

— Давайте не будем сразу переводить это в политическую плоскость. Сначала нужно разобраться с экономической стороной дела. Собрать неопровержимые доказательства, привлечь свидетелей.

— Криворуков уже дал подробные показания, — напомнил Лямин. — И готов выступить официально.

— Одного свидетеля мало, — возразил Шостак. — Нужны еще. Желательно из ближнего круга Студенцова.

— У нас есть зацепки, — кивнул Огарев. — Финансовый директор Сизов явно нервничает. При первой же проверке начал путаться в показаниях. Возможно, если прижать его как следует…

— Действуйте, — распорядился Шостак. — Носов, завтра же возвращайтесь в «Южнефть» с расширенной комиссией. Изымайте всю документацию, особенно по зарубежным контрактам. Лямин, подготовьте докладную записку в ЦК о предварительных результатах проверки. Огарев, вашим людям поручаю Сизова и других приближенных Студенцова. Нужны дополнительные свидетельские показания.

— А сам Студенцов? — спросил Носов.

Шостак помедлил, выпуская струю дыма к потолку:

— Пока не трогать. Пусть не догадывается о масштабах проверки. Ограничимся наблюдением и сбором доказательств. Арест только с санкции наркома, и лишь когда будет собран исчерпывающий материал.

Совещание завершилось через полчаса. Участники разошлись с четким пониманием своих задач. Машина государственного аппарата начала медленно, но неумолимо сжимать свои жернова вокруг руководителя «Южнефти».

* * *

Криворуков вошел в кабинет следователя ОГПУ с бледным лицом, но решительным взглядом. Его заявление, поданное два дня назад в Рабкрин, немедленно передали в соответствующие органы.

— Присаживайтесь, товарищ Криворуков, — следователь Громов указал на стул перед своим столом. — Чай, кофе?

— Нет, спасибо, — Криворуков сел, нервно поправляя галстук. — Я готов дать показания.

Громов взял карандаш:

— Для протокола. Допрос свидетеля Криворукова Петра Дмитриевича по делу о финансовых махинациях в тресте «Южнефть».

Он откинулся на спинку стула, внимательно глядя на Криворукова:

— Расскажите подробнее о деятельности Студенцова. Когда вы заметили первые нарушения?

Криворуков глубоко вздохнул:

— Это началось еще в 1929 году. Первый крупный проект, где я обнаружил расхождения — строительство нефтехранилища в Баку. По официальным документам стоимость составила два миллиона рублей. Фактически потратили не более полутора. Остальное исчезло.

— Куда именно?

— Часть пошла на личные счета Студенцова через подставные фирмы. Другая часть на взятки чиновникам в наркоматах и ВСНХ. Еще часть конвертировалась в валюту и переводилась за границу.

Громов кивнул, делая пометки:

— Можете назвать конкретные имена чиновников, получавших взятки?

Криворуков на мгновение заколебался, затем решительно кивнул:

— Могу. Корженко из планового отдела Наркомтяжпрома. Дидковский из управления кадров ВСНХ. Лаврентьев из ОГПУ.

При упоминании последнего имени брови Громова слегка поднялись, но он сохранил невозмутимое выражение лица:

— Продолжайте. Как именно происходили хищения?

— Схема была сложной, — Криворуков достал из портфеля несколько листов бумаги. — Вот здесь я набросал диаграмму. Создавались фиктивные подрядные организации, через которые проводились работы. На бумаге стоимость завышалась в полтора-два раза. Разница изымалась и распределялась среди участников схемы.

Громов изучил диаграмму:

— Впечатляет. А как насчет связей с иностранными компаниями?

— Это отдельная история, — Криворуков понизил голос. — Студенцов регулярно встречался с представителями «Ройял Датч Шелл». Обычно в Риге, иногда в Берлине. Передавал им сведения о советских нефтяных месторождениях, получая взамен валюту и поддержку в продвижении торговых интересов треста.

— У вас есть доказательства?

— Есть, — Криворуков извлек из портфеля еще несколько документов. — Копии телеграмм, записей в личном дневнике Студенцова, которые я тайно сфотографировал, расписания его зарубежных поездок.

Громов просмотрел бумаги и удовлетворенно кивнул:

— Очень ценный материал, товарищ Криворуков. Но меня интересует, почему вы решили выступить с этими показаниями именно сейчас? Вы работали со Студенцовым несколько лет, были его заместителем.

Криворуков напрягся:

— Я пытался противостоять его махинациям. Несколько раз указывал на нарушения, предлагал вернуться к честной работе. В результате он публично унизил меня на совещании и добился моего увольнения. Испортил репутацию, перекрыл все возможности для работы в отрасли.

— То есть, личная обида? — Громов внимательно изучал лицо Криворукова.

— Не только, — твердо ответил тот. — Я член партии с 1920 года. Участник Гражданской войны. Мне небезразлична судьба нашей страны. Студенцов и его сообщники наносят огромный ущерб индустриализации, обкрадывают государство в тяжелейшее для него время.

Громов кивнул, казалось, удовлетворенный ответом:

— Хорошо, товарищ Криворуков. Мы записали ваши показания. В ближайшие дни вас могут вызвать для дополнительных уточнений. А пока рекомендую никуда не выезжать из Москвы и быть готовым явиться по первому требованию.

Когда Криворуков ушел, Громов немедленно связался со своим начальством:

— Товарищ Огарев? Допросил Криворукова. Показания исключительно ценные. Особенно в части, касающейся Лаврентьева… Да, именно так. Подтвердил получение взяток… Материалы будут у вас через час.

Глава 22

Удар из тени

Студенцов сидел в просторном кабинете, нервно постукивая пальцами по столу. Из окна открывался вид на московские крыши, но сейчас его не интересовали городские пейзажи.

Телефон зазвонил ровно в четыре. Студенцов схватил трубку:

— Слушаю.

— Игорь Платонович? Это Дидковский, — голос из ВСНХ звучал встревоженно. — У нас проблемы. Серьезные проблемы.

— Говорите конкретнее, — Студенцов поморщился.

— Вчера меня вызывали в Партийный контроль. Допрашивали шесть часов. Про южнокавказский проект, про распределение средств, про связи с иностранцами…

Студенцов побледнел:

— Что вы им сказали?

— Отрицал все, разумеется, — в голосе Дидковского слышалось напряжение. — Но у них какие-то документы. И свидетельские показания. Кто-то очень подробно рассказал обо всех наших операциях.

— Криворуков, — процедил Студенцов. — Сбежал, крыса. И еще всех сдал.

— Не только он, — Дидковский помедлил. — Сизов тоже.

— Что⁈ — Студенцов вскочил. — Мой финансовый директор?

— Вчера вечером его увезли на Лубянку. Сегодня утром вернулся бледный, как полотно. Сразу подал заявление об отпуске и исчез. Говорят, дал показания против вас.

Студенцов рухнул обратно в кресло, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Кто за этим стоит, Василий Петрович? — спросил он, пытаясь собраться с мыслями. — Кто организовал эту травлю?

— Не знаю, — Дидковский говорил все тише, словно боялся прослушивания. — Но масштаб огромный. Задействованы и Партконтроль, и ОГПУ, и Рабкрин, и военная контрразведка. Ищут связи с англичанами.

— Чепуха! — воскликнул Студенцов. — Какие связи? Обычные деловые контакты!

— Да-да, конечно, — поспешно согласился Дидковский. — Но сейчас любые контакты с иностранцами…

Он не договорил, но Студенцов прекрасно понимал смысл. В условиях нарастающей международной напряженности любое взаимодействие с зарубежными компаниями могло быть интерпретировано как шпионаж и вредительство.

— Что с Лаврентьевым? — спросил Студенцов.

— Арестован сегодня утром. Прямо в кабинете.

Это самый страшный удар. Лаврентьев, их «крыша» в ОГПУ, единственный, кто мог предупредить о готовящемся аресте.

— Игорь Платонович, — голос Дидковского дрогнул. — Я вынужден прекратить всякие контакты. Партийная дисциплина обязывает…

— Понимаю, — горько усмехнулся Студенцов. — Спасибо за предупреждение, Василий Петрович.

Положив трубку, он долго сидел неподвижно, глядя в пустоту. Затем подошел к сейфу, открыл его и достал небольшую красную книжечку. Заграничный паспорт на другое имя, приготовленный на черный день. Рядом лежала пачка иностранной валюты.

Выхода не оставалось. Если арестован даже Лаврентьев, значит, кампания санкционирована на самом верху. Следующим будет он сам.

Студенцов сложил документы и деньги в плоский портфель, затем набрал номер домашнего телефона:

— Зина? Собирай самое необходимое. На два дня. Я заеду через час.

«Два дня» это условная фраза. Жена знала, что в этом случае нужно собираться в дальнюю дорогу, возможно, без возвращения.

Оставался последний шанс. Выбраться из Москвы, добраться до Ленинграда, а оттуда морем в Ригу. У него надежные связи в прибалтийской республике, позволяющие укрыться на время.

Студенцов закрыл сейф, надел пальто и направился к выходу. В приемной секретарша удивленно подняла голову:

— Игорь Платонович? Вы уходите? А совещание в четыре тридцать?

— Отмените, — бросил он. — Все отмените. У меня… срочный вызов в наркомат.

Выйдя из здания треста, Студенцов огляделся. Ничего подозрительного.

Улица жила обычной жизнью. Он махнул проезжавшему такси и назвал адрес в Замоскворечье. Не домашний, а квартиры давнего друга, где хранился еще один тайник с документами и деньгами.

План бегства начал реализовываться. Но где-то в глубине души Студенцов понимал, что шансов немного. Слишком масштабная облава началась, слишком серьезные силы задействованы.

Кто-то очень влиятельный организовал эту операцию. Кто-то, имеющий связи во всех ключевых ведомствах. Кто-то, затаивший смертельную обиду.

«Краснов?» — мелькнула внезапная догадка. Он же недавно вернулся с Лубянки, получил новый статус, стал консультантом Сталина. Но неужели ему удалось организовать такую масштабную атаку за столь короткое время?

Такси свернуло в переулок, и Студенцов заметил черную эмку, медленно двигавшуюся позади. Сомнений не оставалось — слежка. Тогда надо действовать по-другому.

* * *

В маленькой конспиративной квартире на Таганке собрались трое последних союзников Студенцова. Сам хозяин «Южнефти», его помощник по особым поручениям Фирсов и начальник службы безопасности треста Волков.

— Положение хуже некуда, — Студенцов мерил шагами тесную комнату. — Аресты, допросы, предательство ближайших сотрудников. Кто-то методично уничтожает всю нашу организацию.

— Бежать нужно, Игорь Платонович, — Фирсов нервно теребил пуговицу на пиджаке. — Пока есть возможность. Латвийский канал еще работает.

— Он уже под наблюдением, — покачал головой Волков, коренастый мужчина с квадратным лицом боксера. — Мои источники сообщают, что в порту усилены проверки. А на границе приказано особое внимание уделять руководящим работникам.

— Кто за этим стоит? — в который раз спросил Студенцов. — Кто мог организовать такую кампанию против нас?

Волков достал из кармана блокнот:

— Мы проанализировали ситуацию. Есть три вероятных кандидата. Первый это Орджоникидзе. У него давние счеты с вами после истории с бакинскими месторождениями.

Студенцов покачал головой:

— Серго действовал бы иначе. Прямым ударом, через наркомат. А здесь тонкая игра, многоходовая комбинация.

— Второй вариант — Ягода, — продолжил Волков. — Мы перешли ему дорогу в нефтяных концессиях.

— Возможно, — задумчиво протянул Студенцов. — У него достаточно влияния в ОГПУ. Но зачем такие сложности? Он мог просто арестовать меня, как Лаврентьева.

— Третий вариант, — Волков перевернул страницу блокнота, — Краснов.

Студенцов резко остановился:

— Почему именно он?

— Мотив очевиден, — пожал плечами Волков. — Месть за арест. А возможности после освобождения у него феноменальные. Прямой выход на Сталина, широкие связи в наркоматах. И что самое важное — стиль. Эта комбинация очень похожа на его почерк. Многоуровневая атака, использование разных каналов, манипуляция информацией.

— Краснов… — задумчиво произнес Студенцов. — Да, возможно. Я недооценил его после освобождения. Думал, он будет слишком занят восстановлением своего положения.

— Что будем делать? — нервно спросил Фирсов. — Время уходит.

Студенцов принял решение:

— Контрудар. Если за всем этим действительно стоит Краснов, нужно нанести удар по нему. У нас еще остались связи?

Волков кивнул:

— Кое-что осталось. В наркомате, в редакции «Правды», даже в аппарате ЦК. Но действовать нужно очень осторожно.

— Возобновите наблюдение за Красновым, — распорядился Студенцов. — Мне нужно знать каждый его шаг, каждый контакт. Особенно интересуют встречи неофициальные, тайные.

— А как же наше положение? — встревожился Фирсов. — Вас могут арестовать в любой момент!

— Поэтому я должен исчезнуть, — решительно ответил Студенцов. — Официально уехать в командировку в Баку. Фактически затаиться здесь, в Москве. В запасной квартире на Таганке. Оттуда буду координировать контрнаступление.

Он повернулся к Волкову:

— Займитесь Красновым немедленно. Ищите компромат, любые зацепки. Особенно интересны его зарубежные контакты и финансовые операции. Если он ведет двойную игру, где-то должны быть следы.

— Будет исполнено, — кивнул Волков. — Что с Мышкиным? Он всегда рядом с Красновым.

— Мышкин… — Студенцов задумался. — Да, этот тихоня может быть опаснее самого Краснова. Разработайте и его. Но предельно осторожно. Он опытный контрразведчик, сразу почувствует слежку.

Фирсов неуверенно поднял руку:

— А если… если это не Краснов? Если мы отвлечем силы на ложное направление?

Студенцов помрачнел:

— Сейчас это единственная рабочая версия. К тому же, если мы найдем что-то на Краснова, это можно будет использовать как разменную монету. Даже если за атакой стоит кто-то другой.

Последние три часа они детально разрабатывали план действий. Распределяли задачи, намечали пути отступления, готовили легенды прикрытия.

Когда Фирсов и Волков ушли, Студенцов остался один в тусклом свете настольной лампы. Он достал из внутреннего кармана старую фотографию.

Групповой снимок руководителей нефтяной промышленности, сделанный пять лет назад. На фото он, Студенцов, стоял в первом ряду, улыбающийся, уверенный в своем положении и будущем.

Рядом другие директора трестов, чиновники наркомата. Тогда верные друзья и соратники. Но все они поспешили откреститься, когда у Студенцова пошла черная полоса.

Студенцов спрятал фотографию и выключил свет. За окном опускались сумерки. Тяжелые, тревожные сумерки марта 1931 года.

* * *

Мы с Мышкиным расположились в небольшом кабинете конспиративной квартиры на Чистых прудах. Такие места незаменимы в нашей работе. Неприметные, тихие, полностью безопасные. Здесь можно говорить свободно, не опасаясь прослушивания.

На столе лежали свежие сводки и донесения. Я внимательно просматривал документы, выделяя ключевые моменты красным карандашом.

Операция развивалась именно так, как мы планировали. Даже лучше.

— События развиваются стремительно, — Мышкин передвинул несколько бумаг. — Лаврентьев арестован. Сизов дал показания. Дидковский вызван на допрос в Партконтроль. Вся сеть Студенцова рушится как карточный домик.

Я задумчиво постукивал пальцами по столу, анализируя информацию. Скорость, с которой разворачивались события, впечатляла, но именно это и беспокоило. Слишком быстро и гладко все шло.

— А сам Студенцов? — спросил я, изучая лежащую передо мной карту Москвы с отмеченными точками наблюдения.

— Исчез, — Мышкин поправил очки. — Официально в командировке в Баку. Фактически затаился где-то в Москве. Мои люди ищут. А может быть, уже уехал.

Это осложняло ситуацию. Студенцов не из тех, кто сдается без боя. Двадцать лет в системе, связи во всех эшелонах власти, опыт выживания в самых сложных ситуациях… Такой противник опасен даже в полуразгромленном состоянии.

— Это плохо, — я нахмурился, просчитывая возможные варианты. — Загнанная в угол крыса становится непредсказуемой. Если он поймет, кто за всем стоит…

— Уже понял, — сухо заметил Мышкин. — За вами следят. Двое наблюдателей. Профессионалы из службы охраны «Южнефти»".

Это известие не стало для меня неожиданностью. Я даже заметил одного из них вчера. Невысокий человек в сером пальто слишком настойчиво изучал витрину магазина напротив моего дома. Любитель, хотя и не без опыта.

— Интересно. Значит, Студенцов готовит контрудар, — я отложил карандаш. — Нужно быть вдвойне осторожными.

В этой игре ошибка могла стоить жизни. Не только моей. Любого из моих людей. Я помнил судьбу Промпартии, помнил, как быстро рушились империи, считавшиеся незыблемыми.

— Я принял меры, — кивнул Мышкин. — За вашей квартирой и кабинетом установлено круглосуточное наблюдение. Люди проверенные, из бывших сотрудников контрразведки. Подчиняются только мне.

Мышкин всегда мыслил на шаг вперед. Именно поэтому я ценил его. В нашем опасном мире лучше иметь рядом человека, готового предугадывать угрозы раньше, чем они материализуются.

— Хорошо, — я встал и подошел к окну, осторожно отодвинув штору.

Сквозь тонкий тюль просматривался бульвар с редкими прохожими. Мартовский вечер, еле заметные почки на деревьях, фонари еще не зажглись… Мирная картина, скрывающая напряженную войну в кабинетах власти.

— Что с военной контрразведкой? Как развивается это направление?

Военная линия ключевая в нашей комбинации. ОГПУ, Партконтроль, Рабкрин — все они могли быть заблокированы связями Студенцова. Но военные… У них свои счеты с «хозяйственниками».

— Очень успешно, — Мышкин достал из портфеля новую папку. — Соломин превзошел все ожидания. Материалы о связях Студенцова с англичанами легли на стол самому начальнику Особого отдела. Тот немедленно доложил Ворошилову.

Я резко обернулся, не веря удаче. Ворошилов! Это меняло всю расстановку сил.

Нарком обороны, член Политбюро, один из ближайших соратников Сталина… Если он включится в игру, Студенцову конец.

— Ворошилову? Это уже высший уровень. Если Климент Ефремович заинтересуется делом…

— Уже заинтересовался, — подтвердил Мышкин. — Вчера создана специальная комиссия по расследованию утечки сведений о стратегических ресурсах. Формально для проверки всей нефтяной отрасли. Фактически для разработки Студенцова.

Теперь все складывалось идеально. Мой план работал даже лучше, чем я рассчитывал. Специальная комиссия под эгидой наркомата обороны — это серьезная сила. Против нее бессильны даже самые высокопоставленные покровители.

— Теперь его положение безнадежно, — я вернулся к столу и сел в кресло. — Даже если он попытается использовать свои оставшиеся связи, противостоять комиссии Ворошилова невозможно. Особенно сейчас, когда Политбюро озабочено укреплением обороноспособности страны.

Я взял чашку с остывшим чаем, задумчиво глядя в темную жидкость. Студенцов не знал одной важной вещи. Я не просто мстил за попытку уничтожить меня. Я устранял препятствие на пути к созданию единой нефтяной системы, необходимой для будущей войны.

Знание о грядущих событиях давало мне преимущество, которым не обладал никто другой в СССР. Я видел картину целиком.

Надвигающуюся войну, необходимость создания стратегических запасов, важность контроля над нефтяными ресурсами. Студенцов лишь фигура на этой шахматной доске. Но фигура, мешающая моему глобальному плану.

— Есть еще одна интересная деталь, — Мышкин достал из папки телеграфный бланк. — Перехвачено сегодня утром. Шифрованное сообщение из Риги. Адресат — человек Студенцова в наркомате.

Я взял бланк и просмотрел расшифровку:

«Контакт подтвержден. Встреча назначена на двадцать седьмое марта. Подготовить документы по южному направлению»

— Что думаете, Алексей Григорьевич? Попытка бегства?

Мышкин задумчиво потер подбородок:

— Похоже на то. Рижский канал — известный путь для тех, кто хочет покинуть страну. Оттуда можно добраться до Германии или Скандинавии.

Я сложил все документы в одну стопку. План действий становился очевиден:

— Значит, так. Первое. Усиливаем наблюдение за всеми возможными убежищами Студенцова в Москве. Второе. Блокируем рижский канал. Уведомите своих людей в пограничной службе, пусть особое внимание обратят на поезда и суда в этом направлении. Третье. Подготовьте окончательное досье для комиссии Ворошилова. Все факты, все доказательства, все свидетельские показания.

Мышкин кивнул, делая пометки в блокноте.

— И вот еще что, — добавил я, поднимаясь. — Позаботьтесь о безопасности Криворукова. Он ключевой свидетель, и Студенцов наверняка попытается до него добраться.

— Уже сделано, — Мышкин тоже встал. — Он под круглосуточной охраной. Официально для защиты важного свидетеля. А на самом деле, чтобы не сбежал и не отказался от показаний.

Я посмотрел на часы. Половина десятого вечера. Времени оставалось все меньше. Студенцов загнан в угол, но еще не пойман. А раненый зверь особенно опасен.

— Распорядитесь об усилении моей личной охраны, — сказал я, застегивая пиджак. — И подготовьте запасные варианты связи. Если Студенцов действительно готовит контрудар, нам нужно быть готовыми к любым неожиданностям.

Мышкин кивнул и начал собирать документы в портфель. Операция входила в решающую фазу. Сеть вокруг Студенцова затягивалась все туже, но окончательная победа еще не была гарантирована.

Выходя из конспиративной квартиры, я ощущал знакомый прилив адреналина. Смесь тревоги и азарта, которую испытывает шахматист, видя приближение эндшпиля.

Еще несколько ходов, и мат неизбежен. Но в настоящих шахматах, в отличие от доски, фигуры иногда могут ожить и изменить правила игры.

Впереди у меня масса новых проектов. — нефтяные месторождения Поволжья, танковые двигатели, дороги будущего… Но сначала нужно закончить эту партию. Причем закончить в мою пользу.

Глава 23

Финальный аккорд

Конспиративная квартира на Таганке встретила пробуждающегося Студенцова серым светом весеннего утра.

Маленькая комната с потертыми обоями и скудной мебелью резко контрастировала с его просторным особняком в Замоскворечье. Такова цена подполья. Скрываться теперь приходилось в местах, о существовании которых не знали даже ближайшие соратники.

Игорь Платонович потянулся, разминая затекшие мышцы. Ночь на жесткой кушетке не принесла отдыха.

Мысли о стремительно рушащейся империи не давали уснуть. Вчерашние сообщения от оставшихся информаторов подтверждали худшие опасения. По его следу шли одновременно несколько ведомств, включая военную контрразведку.

Негромкий стук в дверь заставил напрячься. Три коротких удара, пауза, еще два. Условный сигнал Волкова.

— Войдите, — Студенцов поправил помятый пиджак.

Помощник по охране «Южнефти» выглядел измотанным, но собранным. В руках он держал запечатанный конверт без каких-либо пометок.

— Доброе утро, Игорь Платонович, — Волков огляделся, словно проверяя нет ли кого еще в квартире, хотя делал это уже трижды за вчерашний день. — Пришло сообщение. По специальному каналу.

Студенцов принял конверт, осторожно вскрыл и извлек сложенный втрое листок с машинописным текстом.

«Каналы перекрыты. Наблюдение на вокзалах и аэродромах. Единственный действующий маршрут северный, через Ленинград. Билет забронирован на имя Ларионова. Документы и деньги будут переданы на Ленинградском вокзале за час до отправления поезда. Контактное лицо Степан, газета „Известия“ в левой руке. Сожги это сообщение».

Студенцов перечитал записку дважды, затем поднес к настольной лампе. Бумага вспыхнула, превращаясь в пепел.

— От кого это? — спросил он, растирая пепел в пепельнице.

— От Корчагина, — Волков назвал кодовое имя агента в Прибалтике. — Канал проверенный.

Студенцов задумчиво потер подбородок, покрытый двухдневной щетиной. Корчагин… Один из немногих, кому он по-настоящему доверял.

Старая связь, еще с дореволюционных времен. Если он говорит, что путь через Ленинград открыт, значит, это действительно так.

— Что думаете, Игорь Платонович? — нарушил молчание Волков. — Риск велик.

— А разве у нас есть выбор? — Студенцов горько усмехнулся. — Вчера арестовали Корженко. Позавчера — Дидковского. Лаврентьев уже дает показания. Круг сужается.

Волков кивнул. Ситуация была безвыходной. Оставаться в Москве значит ждать неминуемого ареста. А арест означал конец всему. При нынешней кампании против «вредителей» шансов выйти живым с Лубянки практически не было.

— Подготовьте все необходимое, — решительно распорядился Студенцов. — Минимум багажа. Только деньги и документы.

— А как же супруга? — осторожно спросил Волков.

Студенцов помрачнел.

— Зина останется. Так безопаснее для нее. К тому же… — он запнулся, — семья это слабое место. Через нее могут выйти на меня. Отправьте ее к сестре в Серпухов. Потом разберемся.

Волков молча кивнул. Его не удивила такая позиция шефа.

Студенцов всегда отличался практичностью, граничащей с цинизмом. Личные привязанности никогда не мешали ему принимать рациональные решения.

— Что с нашими активами? — поинтересовался Студенцов, доставая из потертого портфеля блокнот.

— Счет в рижском банке в порядке. Около ста тысяч рублей в валютном эквиваленте. Документы на недвижимость в Берлине подготовлены. Как только доберетесь до Риги, сможете получить доступ ко всему.

Студенцов удовлетворенно кивнул. За годы работы в «Южнефти» он тщательно готовил пути отступления, переводя часть средств за границу через подставные фирмы.

— Остается главный вопрос, — Студенцов подошел к окну, осторожно отодвигая штору. — Кто за всем этим стоит? Кто организовал эту облаву?

Волков помедлил с ответом:

— Все следы ведут к Краснову.

— Краснов… — задумчиво повторил Студенцов. — Сложно поверить, что этот выскочка сумел организовать такую многоходовую операцию. Координировать действия нескольких ведомств, получить поддержку на самом верху.

— Нельзя его недооценивать, — покачал головой Волков. — После освобождения с Лубянки его влияние многократно возросло. Личный консультант Сталина, прямой выход на Орджоникидзе. И методы работы… Многоуровневая стратегия, использование разных каналов одновременно, манипулирование информацией. Это его почерк.

Студенцов вернулся к столу и тяжело опустился на стул:

— Я совершил ошибку. Нужно было уничтожить его сразу, а не возиться с арестом и следствием.

— На тот момент ваше решение было лучшим, — возразил Волков. — Краснов привлекал слишком много внимания промышленными успехами. Открытое устранение вызвало бы вопросы.

Студенцов отмахнулся. Сейчас не время для оправданий. Нужно сосредоточиться на спасении.

— Займитесь поездом, — он поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Лучше вечерним, после девяти. Меньше шансов нарваться на случайную проверку.

— Будет сделано, — Волков направился к двери, но остановился. — Игорь Платонович, осмелюсь посоветовать… Может, стоит заложить Краснова? Дать показания против него?

Студенцов задумался. Идея была неплохой. Отомстить врагу даже ценой собственного падения.

— Нет, — решительно ответил он. — Это может дать обратный эффект. Если Краснов действительно близок к Сталину, мои обвинения могут быть восприняты как попытка оклеветать «честного коммуниста». Лучше затаиться, переждать бурю, а потом… — его глаза недобро сверкнули, — потом мы еще посчитаемся.

Волков кивнул и вышел. Студенцов вернулся к окну. С высоты третьего этажа открывался вид на типичный московский двор. Старая липа, скамейка, сохнущее на веревках белье. Утренний свет едва пробивался сквозь облака, придавая всему вокруг сероватый оттенок.

Он повернулся к зеркалу над умывальником. Из потускневшего стекла на него смотрел осунувшийся мужчина с запавшими глазами и печатью усталости на некогда энергичном лице. Несколько дней подполья состарили его сильнее, чем годы напряженной работы.

— Ничего, — прошептал он своему отражению. — Еще поборемся.

Часы показывали половину десятого. До отправления поезда оставалось меньше десяти часов.

За это время нужно уничтожить все компрометирующие материалы, подготовить легенду на случай непредвиденных обстоятельств, проверить документы…

Студенцов вздохнул. Тридцать лет в системе, от рядового бухгалтера до руководителя крупнейшего нефтяного треста. И вот теперь бегство, как воришка в ночи.

Он подошел к сейфу, спрятанному за картиной, и достал заранее подготовленный пакет. Паспорт на имя Локтева, несколько пачек купюр разного достоинства, золотые часы и запонки, на случай необходимости быстрого обмена на валюту.

Нет смысла брать много вещей. Все необходимое ждало его в Риге. Главное добраться туда, а дальше уже налаженные каналы, связи, счета в банках.

Остаток дня прошел в тягостном ожидании. Студенцов задремал, проснулся от нервного напряжения, снова забылся тревожным сном. К шести вечера вернулся Волков с новой одеждой. Простым костюмом рабочего и кепкой, сильно отличающимися от обычного гардероба руководителя треста.

— Переодевайтесь, — он положил одежду на кушетку. — И придется сбрить усы. Для надежности.

Студенцов безропотно подчинился. Усы, которые он носил двадцать лет, упали под ножницами, затем лицо покрылось мыльной пеной, и бритва завершила дело. Из зеркала на него глянул совершенно другой человек. Без щегольских усов, в потертой кепке и рабочей куртке он выглядел обычным служащим невысокого ранга.

— Транспорт готов, — сообщил вернувшийся Волков. — Обычный грузовик, развозит товары по магазинам. Шофер — наш человек. Довезет до Бескудниково без остановок.

Студенцов кивнул, проверяя содержимое портфеля. Деньги, документы, несколько необходимых вещей. Все на месте.

— Поезд прибывает на станцию в девятнадцать сорок два, — продолжал Волков. — Стоянка три минуты. У вас билет в седьмой вагон, купе номер четыре. Место нижнее у окна. Прибытие в Ленинград — восемь тридцать утра. На перроне вас встретит человек с газетой «Ленинградская правда». Пароль: «Не подскажете, как пройти к Невскому?» Отзыв: «Лучше возьмите извозчика, так быстрее»

— Запомнил, — Студенцов надел кепку, примеряя новый образ. — А если что-то пойдет не так?

— Запасной вариант — гостиница «Астория», номер оформлен на имя Ломова Петра Алексеевича. Ключ, — Волков протянул конверт, — здесь. Документы на это имя тоже подготовлены, они в боковом кармане портфеля.

За окном уже смеркалось. Наступало самое опасное время. Когда придется выйти из укрытия и отправиться в путь.

— Пора, — Волков посмотрел на часы. — Грузовик ждет в переулке.

Они вышли, миновали узкий проход между домами и вышли в тихий переулок, где стоял грузовик «Полет-Д» с брезентовым верхом.

— Удачи, Игорь Платонович, — Волков протянул руку. — Свяжемся через известные каналы.

Студенцов крепко пожал протянутую ладонь:

— Спасибо за все, Волков. Вы настоящий профессионал.

— Служу делу, — просто ответил тот.

Студенцов забрался в кузов грузовика, заставленный ящиками с продуктами.

Волков закрыл борт и хлопнул по кабине:

— Поехали!

Грузовик тронулся, постепенно набирая скорость. Студенцов устроился среди ящиков, прислушиваясь к шуму мотора и думая о предстоящем путешествии. Если все пойдет по плану, через сутки он будет в безопасности.

Поездка заняла около сорока минут. Студенцов чувствовал, как машина сворачивает, останавливается, снова движется. Наконец, она остановилась окончательно, и через минуту борт опустился.

— Приехали, товарищ, — пожилой шофер с лицом, иссеченным морщинами, помог ему спуститься. — Станция там, за тем домом. До поезда еще минут двадцать.

Студенцов огляделся. Небольшая пригородная станция, несколько деревянных домиков вдоль путей, редкие фонари вдоль перрона. Идеальное место для незаметной посадки.

— Спасибо, — он протянул шоферу несколько купюр.

— Не нужно, — тот отмахнулся. — Я свое получил. Удачной дороги.

Грузовик уехал, а Студенцов направился к станции, стараясь выглядеть как обычный пассажир, возвращающийся с работы. На перроне немноголюдно. Несколько рабочих, пара женщин с сумками, старик с внуком.

До прибытия поезда оставалось пятнадцать минут. Студенцов купил в маленьком киоске вечернюю газету и устроился на скамейке, делая вид, что читает.

Сердце билось часто, но ровно. Многолетний опыт интриг научил его сохранять внешнее спокойствие даже в самых напряженных ситуациях.

Наконец, вдалеке послышался гудок приближающегося поезда. Люди на перроне оживились, начали собирать вещи. Студенцов сложил газету и поднялся, крепче сжимая потертый портфель.

Поезд медленно подкатил к станции, скрипя тормозами. Вагоны были заполнены пассажирами, но не переполнены. Это обычный вечерний рейс на Ленинград, не пользующийся такой популярностью, как «Красная стрела».

Студенцов неторопливо пошел вдоль состава, отсчитывая вагоны. Четвертый, пятый, шестой… Возле седьмого он остановился, пропуская выходящих пассажиров. Затем поднялся по ступенькам, показал билет проводнику и вошел в вагон.

Лавируя между людьми в узком коридоре, он нашел свое купе. Внутри уже сидел полный мужчина средних лет в форме инженера путей сообщения и молодая женщина с книгой в руках. Четвертое место, судя по всему, пустовало.

— Добрый вечер, — Студенцов вежливо кивнул попутчикам, стараясь говорить не своим обычным командным тоном, а мягче, как рядовой служащий.

Ответив на приветствие, соседи вернулись к своим занятиям. Инженер к портфелю с бумагами, женщина к книге. Студенцов убрал портфель под сиденье и устроился у окна, глядя на перрон маленькой станции.

Поезд простоял обещанные три минуты и тронулся. Бескудниково осталось позади. Впереди — Ленинград, встреча с связным, пароход на Ригу…

Студенцов расслабился и прикрыл глаза. Казалось, самое сложное позади. Теперь просто нужно доехать до Ленинграда, затеряться в большом городе, сесть на пароход и свобода.

Он не заметил, как уснул, убаюканный размеренным стуком колес.

Проснулся от ощущения, что поезд замедляет ход. За окном уже стемнело, виднелись огни какой-то станции. Попутчики дремали, в купе царил полумрак. Горела только тусклая синяя лампочка под потолком.

Поезд остановился. Через некоторое время послышались шаги в коридоре, голоса. Студенцов напрягся. Похоже на проверку документов. Обычное дело в поездах дальнего следования, особенно идущих в приграничные районы.

Дверь купе отъехала в сторону, и на пороге появился молодой милиционер с планшетом в руках:

— Добрый вечер, товарищи! Проверка документов.

Инженер и женщина зашевелились, доставая паспорта. Студенцов невозмутимо извлек из кармана новенький паспорт на имя Локтева.

Милиционер бегло просмотрел документы попутчиков, вернул их и взял паспорт Студенцова. Внимательно изучил фотографию, перевел взгляд на лицо.

— Локтев Степан Петрович, — прочитал он вслух. — Куда направляетесь, товарищ Локтев?

— В Ленинград, по делам учреждения, — ровным голосом ответил Студенцов, указывая на штамп в документе. — Командировка на три дня.

Милиционер кивнул, возвращая паспорт:

— Хорошей поездки, товарищи.

Он вышел, прикрыв за собой дверь. Студенцов перевел дыхание. Первое препятствие преодолено.

Поезд тронулся, постепенно набирая скорость. Станция, судя по всему, Клин, осталась позади. Студенцов снова прислонился к окну, наблюдая, как проносятся мимо темные силуэты деревьев и редкие огоньки деревень.

До Ленинграда оставалось меньше двенадцати часов. Он и не заметил, как снова задремал, убаюканный мерным движением поезда.

Проснулся Студенцов от странного ощущения. Поезд снова стоял, но на этот раз не на станции. За окном была кромешная тьма, лишь вдалеке виднелись редкие огни. Его попутчики тоже проснулись и с недоумением смотрели в окно.

— Что случилось? — спросила женщина у инженера.

— Скорее всего, просто техническая остановка, — пожал плечами инженер. — Бывает на этом участке.

Студенцов напряженно вглядывался в темноту за окном. Что-то не так. Остановка посреди перегона, вдали от станций… Интуиция, отточенная годами выживания в советской системе, кричала об опасности.

Внезапно дверь купе отъехала в сторону без стука. На пороге стояли двое мужчин в штатском.

— Гражданин Студенцов Игорь Платонович? — негромко произнес старший из них, невысокий человек с цепким взглядом. — Прошу вас пройти с нами.

Кровь отхлынула от лица Студенцова. Как они узнали? Документы безупречны, маскировка идеальна…

— Вы ошибаетесь, товарищ, — твердо произнес он, стараясь сохранить самообладание. — Я Локтев Степан Петрович, вот мои документы.

Он протянул паспорт, который был немедленно изъят вторым мужчиной, высоким, с квадратной челюстью и холодными серыми глазами.

— Документы проверим, — сухо ответил старший. — А пока прошу следовать за нами. Без лишнего шума.

Женщина и инженер застыли, с испугом глядя на разворачивающуюся сцену. Студенцов понял, что сопротивление бесполезно. Если его остановили здесь, значит, все каналы перекрыты, все пути отступления отрезаны.

— Могу я взять свои вещи? — спросил он, указывая на портфель.

— Возьмем сами, — ответил высокий, поднимая портфель с пола. — Пройдемте.

Студенцов медленно поднялся. На какое-то мгновение в его голове промелькнула безумная мысль о сопротивлении, о попытке прорваться… Но это было бы самоубийством. Наверняка в тамбуре ждут еще оперативники.

Его вывели из купе под любопытными взглядами попутчиков и других пассажиров, выглядывающих из своих купе. Высокий шел впереди, старший сзади. Классическое конвоирование для предотвращения побега.

В тамбуре действительно стояли еще двое мужчин в штатском. При виде Студенцова один из них переступил с ноги на ногу, машинально поправляя полы пиджака. Явно для удобного доступа к оружию.

— Куда вы меня ведете? — спросил Студенцов, выводимый из вагона.

— Узнаете в свое время, — коротко ответил старший. — Не создавайте проблем, Игорь Платонович.

На пустынном перегоне стоял черный автомобиль с работающим двигателем. Мужчины усадили Студенцова на заднее сиденье между двумя конвоирами, и машина тронулась по проселочной дороге, уходящей в темноту.

— Как вы меня нашли? — спросил Студенцов после нескольких минут молчания.

Старший, сидевший рядом с водителем, обернулся:

— Ваш друг Корчагин оказался очень разговорчивым. После небольшой беседы на Лубянке.

Студенцов закрыл глаза. Корчагин… Человек, которому он доверял больше всех. Единственный, кто знал о запасных путях отступления. Пойманный и сломленный. Западня оказалась идеальной.

— Куда мы едем? — попытался он снова.

— В Москву, — на этот раз ответ был прямым. — Вас ждут.

Остаток пути прошел в тягостном молчании. Автомобиль выехал на шоссе, набрал скорость. Студенцов смотрел в окно на проносящиеся мимо деревья, понимая, что каждый километр приближает его к развязке этой истории.

Через два часа они въехали в Москву. Пустынные ночные улицы, редкие прохожие, тусклый свет фонарей… Машина миновала центр города и повернула в сторону Лубянки.

«Вот и все», — подумал Студенцов, глядя на приближающееся здание ОГПУ. Круг замкнулся.

Машина остановилась у неприметного подъезда. Его вывели, придерживая под локти, провели через боковой вход, затем по коридорам, вниз по лестнице, снова по коридору… Он сбился со счета поворотов, когда они наконец остановились перед массивной дверью.

Старший постучал, затем открыл дверь:

— Входите, гражданин Студенцов.

Комната оказалась просторным кабинетом с тяжелыми шторами на окнах и большим столом, за которым сидел человек в полувоенном кителе. Лицо его было наполовину скрыто тенью от настольной лампы, но Студенцов сразу узнал Грошева, известного следователя ОГПУ по особо важным делам.

Глава 24

Победитель получает все

— Присаживайтесь, Игорь Платонович, — Грошев указал на стул напротив. — Нам предстоит долгий разговор.

Студенцов медленно опустился на стул. Бегство не удалось. Теперь начинался новый этап. Допросы, протоколы, возможно, очные ставки с бывшими соратниками. Он уже мысленно готовился к этому, перебирая варианты защиты.

— Чаю? — неожиданно предложил Грошев, указывая на стоящий рядом чайник.

— Не откажусь, — ответил Студенцов, удивленный этой вежливостью.

Разговор начался в удивительно мирном тоне. Общие вопросы о биографии, о работе в тресте, о планах развития нефтяной промышленности. Постепенно Студенцов начал расслабляться. Возможно, ситуация не столь безнадежна, как казалось вначале?

Но через полчаса тон Грошева резко изменился:

— А теперь, гражданин Студенцов, перейдем к главному. Ваши связи с английской разведкой.

— Это абсурд, — твердо ответил Студенцов. — У меня были только деловые контакты с представителями нефтяных компаний. Все официально, все через Наркомвнешторг.

— А тайные встречи в Риге? А передача сведений о советских месторождениях? А счета в иностранных банках?

Студенцов понял, что отпираться бесполезно. Они знали слишком много.

— Все это можно объяснить, — начал он, но Грошев его перебил:

— У нас есть свидетельские показания. Ваш бывший заместитель. Ваш финансовый директор. Ваш друг Корчагин. Все они подтверждают факт шпионажа.

Студенцов побледнел. Если Криворуков и мог оговорить его из мести, то Корчагин… Корчагин знал слишком много. И если он заговорил…

— Я хочу знать, кто за этим стоит, — внезапно спросил Студенцов. — Кто организовал эту кампанию против меня?

Грошев усмехнулся:

— Не понимаю, о чем вы. Обычное расследование на основе поступивших материалов.

— Это Краснов, — утвердительно сказал Студенцов. — Только он мог организовать такую многоходовую комбинацию.

* * *

Я вошел в кабинет без стука, застав Студенцова в момент разговора с Грошевым. Следователь бросил на меня короткий взгляд и незаметно кивнул, как мы и договаривались заранее.

— Не ожидали увидеть меня, Игорь Платонович? — спросил я, проходя в кабинет.

Лицо Студенцова оставалось непроницаемым, но в глазах промелькнула тень. Смесь усталости и понимания неизбежного. Он выглядел постаревшим на десять лет. Осунувшееся лицо, глубокие морщины вокруг глаз, отсутствие привычных холеных усов.

— Напротив, ждал вашего появления, — ответил он с неожиданным спокойствием. — Грамотная работа, должен признать. Особенно с Корчагиным. Как вам удалось выйти на него?

Я присел на край стола, глядя на своего поверженного противника. Странное чувство. Не торжество, не злорадство, а скорее задумчивость. Еще недавно этот человек едва не отправил меня на расстрел, а теперь сам сидел под конвоем.

— Дело не в технике операции, а в вашей фатальной ошибке, — ответил я, поймав себя на том, что говорю почти без эмоций. — Вы меня недооценили. После моего освобождения с Лубянки следовало или окончательно уничтожить меня, или срочно бежать. Вы не сделали ни того, ни другого.

— Я не думал, что у вас хватит влияния, — честно признался Студенцов.

Его откровенность вызвала у меня невольное уважение. Даже сейчас, загнанный в угол, он сохранял достоинство.

— Теперь видите, что хватило, — я кивнул Грошеву, и тот понимающе вышел из кабинета, оставив нас наедине.

Мы несколько секунд молча смотрели друг на друга. Я изучал человека, который еще недавно казался мне всемогущим врагом. Без своей империи, без свиты подчиненных, без влияния, он выглядел обычным утомленным человеком в потертой одежде.

— Что теперь? — наконец спросил Студенцов. — Расстрел за шпионаж? Или лагерь за экономические преступления?

Я не испытывал желания мучить его неизвестностью. В конце концов, я пришел не для этого.

— Это решат без меня, — спокойно ответил я. — Я пришел по другому вопросу. Хочу, чтобы вы знали, это не личная месть. Вы просто стояли на пути.

— На пути чего?

В его глазах мелькнуло любопытство. Даже сейчас, на краю пропасти, в нем жил стратег, аналитик, человек, привыкший понимать глубинные механизмы происходящего.

— Создания единой нефтяной системы страны, — ответил я, впервые позволив себе приоткрыть истинные мотивы. — Системы, которая будет играть ключевую роль в индустриализации. И особенно в грядущей войне.

Студенцов удивленно поднял брови:

— В какой еще войне?

Я вовремя остановил себя, понимая, что едва не сказал слишком много. Знание будущего мое главное оружие, и делиться им, даже с обреченным противником, было бы непростительной ошибкой.

— Вы узнаете о ней в свое время, — уклончиво ответил я. — Если, конечно, будете еще живы. Главное, что вы должны понять. Ваше падение было неизбежно. Вы принадлежите прошлому. Эпохе разрозненных трестов, кустарной добычи, примитивной переработки. Будущее за интегрированными системами, за единой стратегией, за технологическим рывком.

Я говорил искренне. Студенцов олицетворял для меня старый способ ведения дел. Эффективный для своего времени, но безнадежно устаревший перед лицом грядущих испытаний. СССР нуждался в радикальной модернизации, и такие люди, как он, при всем их опыте и связях, становились препятствием.

Студенцов устало откинулся на спинку стула:

— Красивые слова. Но мы оба знаем, что в реальности все сводится к власти и деньгам. Вчера они были у меня, сегодня у вас. Завтра придет кто-то еще и уничтожит вас так же, как вы меня.

Его слова задели меня. Не потому, что содержали угрозу, а потому что отражали циничную правду советской системы. Но у меня было то, чего не имел Студенцов. Знание будущего и понимание истинной цены промедления.

— Возможно, — не стал я спорить. — Но до этого я успею сделать то, что считаю необходимым. А потом что будет, то будет.

Я направился к двери, чувствуя, что разговор исчерпан. Но у порога вспомнил еще один важный момент:

— Кстати, ваш Волков тоже арестован. Час назад, в своей квартире. Он успел сжечь часть документов, но большинство удалось изъять.

Я наблюдал, как на лице Студенцова отразился последний удар. Потеря верного помощника, хранителя многих его секретов.

— Полная зачистка, — с горечью произнес он. — Ни одного шанса.

— Да, — просто ответил я. — Прощайте, Игорь Платонович.

Закрывая за собой дверь, я испытал странное чувство завершенности. Не триумфа над врагом, не мстительного удовлетворения, а просто понимания, что один этап закончен и начинается другой.

В коридоре ждал Мышкин, как всегда незаметный и собранный.

— Все в порядке? — тихо спросил он.

— Да, — кивнул я. — Операция завершена. Теперь пора переходить к следующему этапу. «Второе Баку» ждет нас.

Мы направились к выходу. Впереди было много работы. Борьба со Студенцовым уже отходила в прошлое, превращаясь лишь в один из эпизодов моего пути к созданию новой промышленной империи — империи, которая должна была помочь стране выстоять в грядущей буре.

Утро после ареста Студенцова выдалось свежим и ясным. Я проснулся раньше обычного, в пять утра. Сказывалось нервное напряжение последних дней.

Наскоро позавтракав, я перебрал документы, приготовленные для встречи с Орджоникидзе. Основной материал подготовил Котов. Финансовый план реорганизации «Южнефти» и ее интеграции в общую структуру.

Расчеты безупречны. Экономия на административных расходах, централизация закупок оборудования, оптимизация цепочек поставок.

Ровно в восемь тридцать за мной заехал Степан на служебной машине. Привычно оглянувшись по сторонам, я сел в автомобиль. С переднего сиденья на меня глянул Головачев.

— Как прошло задержание Студенцова? — спросил он, когда машина тронулась.

— Без осложнений, — ответил я. — Взяли в поезде, даже сопротивляться не пытался.

— Значит, с «Южнефтью» теперь все решено?

— Не совсем, — я посмотрел в окно на проплывающие мимо улицы утренней Москвы. — Формально решение будет принимать наркомат. Но с учетом обвинений против Студенцова и его ближайшего окружения, сомнений в исходе нет.

Головачев кивнул и сосредоточился на дороге. Через полчаса мы подъехали к зданию Наркомтяжпрома. Охрана у входа внимательно проверила мои документы, несмотря на то, что многие знали меня в лицо.

— Ждите меня здесь, — сказал я Головачеву, выходя из машины. — Встреча может затянуться.

Пройдя через просторный вестибюль, я поднялся на третий этаж, где располагался кабинет Орджоникидзе. Секретарь, молодой человек в строгом костюме, сверился с записью в журнале:

— Товарищ Краснов? Вас ожидают. Проходите, пожалуйста.

Кабинет Серго Орджоникидзе всегда производил на меня впечатление деловой простотой. Никакой показной роскоши. Только массивный рабочий стол, заваленный документами, несколько стульев для посетителей, большая карта СССР на стене. Нарком, коренастый грузин с проницательным взглядом, сидел за столом, что-то помечая в бумагах.

— А, Краснов! Заходи, садись, — он указал на стул напротив, отодвигая в сторону папки. — Слышал уже о Студенцове?

— Так точно, товарищ нарком, — я занял указанное место. — Операция прошла успешно.

— Ну и дела творились в «Южнефти», — Орджоникидзе покачал головой. — Сегодня утром мне доложили первые результаты обыска. Хищения, подделка документов, незаконные валютные операции… А теперь еще и попытка бегства за границу.

Он посмотрел на меня испытующим взглядом:

— Скажи честно, Краснов, ты ожидал, что все так обернется?

Я выдержал его взгляд:

— Я подозревал о масштабах нарушений, но полная картина стала ясна только в ходе расследования. Студенцов создал целую систему хищений государственных средств и тайного вывода капиталов за рубеж.

Орджоникидзе задумчиво забарабанил пальцами по столу:

— Меня больше беспокоит политическая сторона вопроса. Связи с иностранными компаниями, передача сведений о наших месторождениях… Это уже не просто экономические преступления.

— Документы, найденные у него, подтверждают эти обвинения, — кивнул я. — Военная контрразведка уже взяла дело под свой контроль.

— Знаю, — нарком откинулся на спинку кресла. — Ворошилов лично звонил мне вчера вечером. Очень обеспокоен возможной утечкой информации о стратегических ресурсах.

Орджоникидзе встал и подошел к карте. Провел пальцем по югу страны, где располагались основные нефтяные месторождения.

— Теперь главный вопрос: что делать с «Южнефтью»? Трест огромный, связан с десятками предприятий по всей стране. Нельзя допустить сбоев в поставках нефти.

Я достал из портфеля заранее подготовленную папку:

— Товарищ нарком, у меня есть конкретные предложения по реорганизации.

Орджоникидзе вернулся за стол и взял протянутые документы:

— Давай посмотрим.

Следующие полчаса я излагал план интеграции активов «Южнефти» в единую нефтяную систему страны. Централизованное управление, объединение ресурсов, новая технологическая цепочка от разведки месторождений до переработки и сбыта.

— Перспективно, — Орджоникидзе внимательно изучал схемы и расчеты. — Но это потребует полной перестройки структуры управления.

— Именно так, товарищ нарком, — я указал на соответствующий раздел в документах. — Предлагаю создать объединенный трест «Союзнефть» с включением в него всех активов «Южнефти» и других региональных предприятий.

— А кто будет руководить? — прямо спросил Орджоникидзе, пристально глядя на меня.

— Я готов взять на себя эту ответственность, — сказал я спокойно. — У меня есть опыт управления подобными структурами, понимание всей технологической цепочки и команда проверенных специалистов.

Орджоникидзе усмехнулся:

— Прямо скажем, аппетит у тебя немалый, Краснов. Сначала металлургия, потом машиностроение, теперь нефть…

— Все это части единого замысла, товарищ нарком, — я не стал отрицать очевидное. — Страна нуждается в интегрированном промышленном комплексе, особенно в преддверии возможных международных осложнений.

— Каких еще осложнений? — насторожился Орджоникидзе.

Я понял, что едва не сказал лишнего, выдав свое знание будущего:

— Я имею в виду общую международную обстановку. Растущие противоречия между капиталистическими державами, милитаризация Японии, приход к власти реакционных сил в Германии… Все это создает потенциальные угрозы для СССР.

Нарком задумчиво потер подбородок:

— В этом есть резон. Товарищ Сталин тоже говорил о необходимости ускоренной подготовки к возможным конфликтам.

Он полистал документы, делая пометки карандашом:

— План интересный, но требует доработки. Я хочу, чтобы ты встретился с руководителями отраслевых управлений наркомата и согласовал все детали. И потом представил окончательный вариант на коллегии.

— Когда это можно сделать? — спросил я, чувствуя, что первый шаг к одобрению уже сделан.

— На следующей неделе соберем совещание, — ответил Орджоникидзе. — А пока… — он подписал лежавший перед ним документ, — вот тебе официальное постановление о временном управлении активами «Южнефти». До окончательного решения по реорганизации.

Я принял документ, стараясь не выдать своего удовлетворения:

— Благодарю, товарищ нарком. Обещаю, что не подведу.

— Надеюсь, — Орджоникидзе встал, давая понять, что официальная часть встречи завершена. — Кстати, Краснов, — добавил он уже другим тоном, — история со Студенцовым многих заставила задуматься. Влиятельный человек, казалось, неприкасаемый… И вот такой финал.

— Жизнь полна неожиданностей, товарищ нарком, — осторожно ответил я.

— И врагов, — с нажимом добавил Орджоникидзе. — Будь осторожен. Я ценю твои организаторские способности и технические идеи. Но помни, чем выше поднимаешься, тем больше людей хотят тебя столкнуть.

— Я всегда это помню, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Но есть вещи важнее личной безопасности. Индустриализация страны, ее обороноспособность.

— Правильные слова, — кивнул Орджоникидзе. — Теперь действуй. Жду от тебя конкретных результатов.

Я вышел из кабинета с чувством сдержанного триумфа. Постановление о временном управлении активами «Южнефти» было лишь первым шагом, но важнейшим. Фактически это означало, что я получал контроль над всеми предприятиями треста, всеми месторождениями, всей инфраструктурой. А дальше дело техники и правильной организации.

В приемной меня неожиданно окликнули:

— Товарищ Краснов, минутку!

Я обернулся. Ко мне приближался Бауман, второй секретарь Московского комитета партии. Старый знакомый. Давно не виделись.

— Слышал о вашем успехе, — он крепко пожал мне руку. — Вскрыли серьезное вредительское гнездо.

— Это заслуга органов ОГПУ и партийного контроля, — скромно ответил я.

— Не скромничайте, — Бауман понизил голос. — Мне известно о вашей роли в этом деле. И не только мне.

Он многозначительно посмотрел на меня:

— Товарищ Сталин выразил удовлетворение ходом расследования. И особо отметил вашу инициативу.

У меня перехватило дыхание. Одно дело предполагать внимание Сталина к операции, и совсем другое получить прямое подтверждение его одобрения.

— Благодарю за информацию, — сдержанно ответил я.

— Не за что, — Бауман улыбнулся. — Просто имейте в виду. У вас очень высокие покровители. Используйте это с умом.

Он хлопнул меня по плечу и скрылся за дверью кабинета Орджоникидзе.

Спускаясь по лестнице, я анализировал результаты встречи. Все шло даже лучше, чем я рассчитывал. Официальное назначение временным управляющим «Южнефти», поддержка Орджоникидзе, одобрение Сталина… Мои позиции укреплялись с каждым часом.

Головачев ждал меня у машины:

— Как прошло, Леонид Иванович?

— Отлично, — я протянул ему подписанное постановление. — С сегодняшнего дня мы управляем «Южнефтью».

Его глаза расширились:

— Поздравляю! Это же огромное расширение…

— И огромная ответственность, — перебил я. — Сразу поедем в контору «Южнефти». Нужно начинать реорганизацию немедленно.

По дороге я мысленно составлял план действий. Первым делом установить контроль над финансовыми потоками и текущими проектами.

Затем провести инвентаризацию активов, особенно месторождений. И главное интегрировать «Южнефть» в мою систему управления, с теми же принципами эффективности и технологической модернизации.

Машина остановилась у административного здания «Южнефти», внушительного пятиэтажного строения в стиле конструктивизма. Еще вчера здесь царил Студенцов. Сегодня началась новая эпоха.

— Подождите меня здесь, — сказал я Головачеву. — Или нет, лучше езжайте в управление, соберите Котова, Мышкина, Величковского, Ипатьева и других руководителей. Через два часа жду всех в моем кабинете для совещания.

Поднимаясь по широкой лестнице, я думал о том, что борьба со Студенцовым была лишь эпизодом в гораздо более масштабной игре. Впереди новые проекты, новые месторождения, новые технологии…

У входа в приемную меня встретил растерянный секретарь Студенцова, молодой человек с испуганными глазами:

— Товарищ Краснов? Нам сообщили, что вы… что вы теперь…

— Временно управляющий трестом, — подтвердил я, показывая постановление. — Соберите, пожалуйста, всех начальников отделов через час в кабинете Студенцова. Точнее, теперь это мой кабинет.

Я прошел в просторное помещение, еще хранившее следы недавнего присутствия бывшего хозяина. Забытая на столе перьевая ручка, приоткрытый ящик с бумагами, фотография на стене.

Подойдя к окну, я посмотрел на раскинувшуюся внизу Москву. Повернулся к столу, сел в кресло и открыл телефонную книгу, оставшуюся от предшественника. Нужно звонить на заводы, месторождения, сбытовые конторы… Объявлять о смене руководства, отдавать первые распоряжения.

Операция «Паутина возмездия» завершилась полной победой. Теперь начиналась куда более сложная и важная работа — создание нефтяной базы для будущей индустриальной мощи страны.

Глава 25

Нефтяная империя

Массивная дубовая дверь кабинета Студенцова, теперь уже моего кабинета, распахнулась ровно в десять утра. Секретарь Лисицын, худощавый юноша с бледным лицом и нервными движениями, впустил руководителей отделов «Южнефти». Они входили по одному, настороженно оглядываясь, словно дикие животные, почуявшие нового хозяина в лесу.

Я восседал за внушительным письменным столом красного дерева, единственной по-настоящему роскошной вещью в этом аскетичном конструктивистском кабинете с высокими потолками и огромными окнами. Первым делом распорядился снять со стены портрет Студенцова в тяжелой бронзовой раме. Теперь на этом месте висел стандартный портрет Ленина, а рядом географическая карта нефтяных месторождений СССР.

— Товарищи, прошу занимать места, — я указал на длинный стол для совещаний у противоположной стены. — Времени у нас немного, а вопросов множество.

Руководители отделов, пятнадцать человек, расселись вдоль стола. Преимущественно мужчины среднего возраста: инженеры, экономисты, геологи. Лишь одна женщина, Корсакова, начальник планового отдела, полная дама в строгом сером костюме с неожиданно пронзительными умными глазами.

Мышкин незаметно пристроился в углу кабинета, наблюдая за реакцией присутствующих. Эта привычка контрразведчика оказалась невероятно полезной. По лицам и жестам руководителей можно определить, кто лоялен, а кто готовит подвох.

Котов расположился справа от меня с раскрытым гроссбухом. Зрелище, способное вызвать трепет у любого финансиста. Легендарная «черная книга» Котова, куда записывались все финансовые операции нашей разрастающейся промышленной империи.

— Представляться не стану, — начал я, обводя взглядом собравшихся. — Полагаю, все уже наслышаны о моем назначении временным управляющим треста решением товарища Орджоникидзе. Для тех, кто еще не осведомлен, поясню. Игорь Платонович Студенцов арестован по обвинению в экономических преступлениях, саботаже и шпионаже в пользу иностранных держав.

По лицам собравшихся пробежала волна различных эмоций. От неподдельного ужаса до плохо скрываемого удовлетворения. Особенно выделялся Щукин, финансовый директор, грузный мужчина с обрюзгшим лицом и редеющими волосами, зачесанными набок. Его правая рука непроизвольно дернулась к галстуку, словно тот душил его.

— Никаких массовых увольнений или арестов не планируется, — продолжил я, заметив, как многие облегченно выдохнули. — Каждый, кто честно выполняет свои обязанности и готов работать на благо социалистического строительства, сохранит должность и получит возможность карьерного роста. Однако… — я сделал паузу, — любые попытки саботажа, утаивания информации или продолжения незаконных схем Студенцова будут пресекаться жестко. Надеюсь, эта позиция предельно ясна.

— Предельно ясна, товарищ Краснов, — подобострастно отозвался Лисицын, хотя я обращался не к нему.

— Отлично. Теперь коротко о предстоящих изменениях. Трест «Южнефть» станет частью более крупной структуры. Объединенного треста «Союзнефть», который будет управлять всеми нефтяными активами страны. Наша задача — провести интеграцию максимально эффективно, без потерь производительности и кадрового потенциала.

— Позвольте вопрос, товарищ Краснов, — осторожно поднял руку Завадский, главный инженер, худощавый мужчина с аккуратно подстриженной бородкой и проницательными серыми глазами. — Как это преобразование отразится на текущих проектах треста? У нас несколько важных разработок, включая модернизацию скважин в Грозненском районе.

— Все перспективные проекты продолжатся, — ответил я, делая пометку в блокноте. — Более того, получат дополнительное финансирование. Особенно интересуют разработки в области глубинного бурения и новых методик геологоразведки. Детали обсудим позже. Теперь о финансовой дисциплине. Товарищ Котов, прошу вас.

Котов аккуратно поправил пенсне и раскрыл гроссбух на заложенной странице:

— По предварительному анализу финансовой отчетности треста выявлены многочисленные нарушения и несоответствия. Расходы завышены в среднем на восемнадцать процентов, значительные суммы проходят через подставные фирмы, аффилированные с бывшим руководством. Выявлено семь компаний-посредников с признаками фиктивности, через которые только за прошлый год прошло около двадцати миллионов рублей.

Щукин, финансовый директор, заерзал на стуле, его лоб покрылся мелкими капельками пота.

— Кроме того, — безжалостно продолжал Котов, — обнаружены признаки вывода средств за рубеж через закупку несуществующего оборудования. Товарищи из ОГПУ сейчас изучают эти схемы.

— Что же, — я прервал затянувшееся молчание, — наведение финансового порядка задача первостепенной важности. Товарищ Щукин, с сегодняшнего дня вы отстраняетесь от должности финансового директора.

Щукин дернулся, словно от удара:

— Но позвольте! Я не имею никакого отношения…

— Не имеете? — Котов перевернул страницу гроссбуха. — А как объяснить вашу подпись на документах о закупке бурового оборудования у фирмы «Промтехсбыт», которая фактически не поставила ни одной единицы техники?

Щукин побледнел:

— Это недоразумение… Я лишь визировал документы, подготовленные плановым отделом.

— Всему этому дадут правовую оценку компетентные органы, — отрезал я. — Временно исполняющим обязанности финансового директора назначается товарищ Котов. Он детально изучит всю документацию и проведет полную ревизию активов треста.

Щукин обмяк, понимая бессмысленность сопротивления.

— Теперь о структурных изменениях, — я развернул на столе схему реорганизации, заготовленную заранее. — Создаются три новых управления: геологоразведочное, технологическое и перерабатывающее. Геологоразведка получает приоритетное финансирование. Нам необходимо расширить ресурсную базу страны, особенно с учетом перспектив индустриализации и оборонных потребностей.

— Разрешите вопрос, — подняла руку Корсакова. — Как быть с существующими пятилетними планами треста? Они утверждены в ВСНХ и Госплане, их изменение потребует длительных согласований.

— Планы необходимо пересмотреть в сторону увеличения, — ответил я. — Нынешние показатели, утвержденные при Студенцове, занижены минимум на тридцать процентов. За это и отвечал трест «Южнефть» как саботажник перед государственным планом. Подготовьте новые проектировки с учетом реального потенциала месторождений и представьте через неделю.

В кабинете воцарилась напряженная тишина. Корсакова судорожно записывала мои слова, остальные переваривали услышанное. Увеличение плана на тридцать процентов казалось им фантастикой, но, имея знания из будущего, я понимал, что даже этот показатель занижен.

— Вопрос от товарища Завадского, — снова заговорил главный инженер. — Для такого резкого увеличения добычи потребуется масштабное техническое перевооружение. Где взять оборудование? Кировский и Путиловский едва справляются с текущими заказами.

— Часть оборудования закупим за рубежом, — ответил я. — Уже есть предварительные договоренности с американскими и немецкими производителями. Кроме того, мы разработали новую систему турбобуров, которая значительно увеличит производительность скважин без капитальной замены оборудования. Кировский и Путиловский выполнят заказы, уж в этом можете не сомневаться.

Завадский с сомнением покачал головой:

— Американское оборудование слишком дорого для массового применения, а немецкое не приспособлено к нашим условиям. Что касается турбобуров… С уважением к вашему опыту, товарищ Краснов, но эта технология еще экспериментальная, нигде в мире промышленно не применяется.

— Потому что мы станем первыми, — парировал я, зная, что именно советское турбобурение станет прорывом в нефтедобыче в ближайшие годы. — В нашем конструкторском бюро уже разработана и испытана действующая модель. Производительность увеличивается в два-три раза по сравнению с роторным бурением.

Завадский заинтересованно подался вперед:

— Если это правда, то действительно прорыв. Я бы хотел ознакомиться с документацией.

— Получите к концу дня, — пообещал я. — Теперь о кадровых назначениях. Главным инженером объединенного треста назначается товарищ Завадский. Учитывая ваш опыт и техническую грамотность, вы идеально подходите на эту должность.

Завадский выпрямился, явно не ожидая такого поворота:

— Благодарю за доверие, товарищ Краснов.

— Начальником геологической службы остается товарищ Терентьев, — продолжил я, — но с расширенными полномочиями и приоритетным финансированием.

Я бегло просмотрел список других руководителей, делая новые назначения. Лояльных оставлял или повышал, сомнительных отправлял на менее ответственные позиции под присмотр проверенных людей.

— В завершение, — я захлопнул папку с документами, — о безотлагательных мерах. С завтрашнего дня начинается полная инвентаризация всех активов треста, включая месторождения, оборудование, материальные запасы. Все договоры и контракты приостанавливаются до проверки их целесообразности и законности. Любые финансовые операции свыше пяти тысяч рублей требуют личного согласования со мной или товарищем Котовым.

Из угла кабинета подал голос молчавший до этого Мышкин:

— В целях обеспечения безопасности и сохранности документации прошу всех руководителей отделов организовать архивную опись документов. Особое внимание материалам геологоразведки, финансовым отчетам и технической документации. Документы не должны покидать территорию треста. С сегодняшнего дня вводится усиленный пропускной режим.

— И последнее, — я встал, давая понять, что общая часть совещания подходит к концу. — Завтра в шестнадцать часов состоится расширенное заседание с участием представителей ВСНХ и наркомата. Прошу всех руководителей подготовить краткие отчеты о состоянии дел в своих подразделениях, честно указывая проблемы и потребности. Утаивание информации будет расцениваться как саботаж. На этом все свободны. Товарищи Терентьев, Завадский и Корсакова, прошу остаться.

Когда остальные руководители покинули кабинет, я жестом пригласил оставшихся к малому столу для совещаний в углу кабинета.

— Товарищи, с вами мы будем работать особенно плотно, — начал я, когда все расселись. — Существует стратегическая задача, о которой знает лишь узкий круг лиц, включая товарища Сталина и наркома Орджоникидзе.

— Слушаем вас, товарищ Краснов, — отозвалась заинтригованная Корсакова.

Ее внимательные карие глаза выдавали недюжинный интеллект. Прежде чем продолжить, я еще раз оценил оставшихся руководителей.

Корсакова, несмотря на полноту и строгий серый костюм устаревшего покроя, излучала энергию и компетентность. Под маской партийной сдержанности скрывался острый аналитический ум.

Редкое качество для планового отдела, обычно погрязшего в бюрократической рутине. На вид ей было около пятидесяти, но выправка и четкость движений выдавали человека, держащего себя в форме.

Рядом с ней Терентьев выглядел почти болезненно. Худое, изможденное лицо с запавшими глазами, немного сутулые плечи, потертый, но идеально чистый костюм. Пальцы, покрытые чернильными пятнами, нервно теребили карандаш.

Главный геолог «Южнефти» явно не принадлежал к числу кабинетных интриганов. Его выдавали загрубевшие от полевой работы руки и цепкий взгляд человека, привыкшего замечать мельчайшие детали.

Завадский, в отличие от них обоих, излучал спокойную уверенность. Главный инженер с аккуратной бородкой клинышком и внимательными серыми глазами представлял тип дореволюционного технического специалиста.

Образованного, основательного, с глубоким пониманием своего дела. Его манера держаться, прямая спина, уверенные, но сдержанные жесты, выдавала человека, привыкшего к ответственности и принятию решений.

— Наша основная нефтяная база — Кавказ, находится в критическом состоянии, — продолжил я, понизив голос. — По данным разведки, существует высокая вероятность внешнеполитических осложнений в ближайшие годы. В случае конфликта бакинские и грозненские промыслы оказываются под угрозой из-за близости к границам.

Завадский нахмурился:

— В технических кругах эта проблема обсуждается не первый год. Еще в двадцать втором Губкин предупреждал о стратегической уязвимости южных месторождений.

— Совершенно верно, — подтвердил я. — Но есть еще один аспект, который делает ситуацию критической. Состояние «Азнефти» значительно хуже, чем отражено в официальных отчетах. Студенцов намеренно тормозил модернизацию бакинских промыслов, чтобы продлить зависимость от своих посредников в закупках оборудования.

— Это подтверждается нашими предварительными данными, — кивнула Корсакова, открывая папку с графиками. — По документам технического состояния, более шестидесяти процентов оборудования изношено до критических значений. Большинство вышек и насосов устарели уже к середине двадцатых годов, не говоря о нынешнем времени.

— Мне приходилось бывать на промыслах Баку в прошлом году, — вступил Терентьев. — Ситуация действительно удручающая. Во многих местах до сих пор используются дореволюционные установки, кустарно модернизированные местными мастерами. Добыча ведется варварскими методами, пласты истощаются неравномерно.

— Что вы знаете о нынешнем руководстве «Азнефти»? — задал я ключевой вопрос. — Насколько они связаны со Студенцовым?

Трое переглянулись, каждый явно не желал первым затрагивать скользкую тему. Наконец, Завадский осторожно произнес:

— Директор «Азнефти» Мамедов — креатура Студенцова. Назначен три года назад после смещения прежнего руководства, обвиненного в «техническом консерватизме». Фактически проводил политику минимальных инвестиций в модернизацию при максимальной выкачке ресурсов.

— А технический директор Рахманов? — уточнил я.

— Хороший инженер, но абсолютно зависимый от Мамедова, — ответил Завадский. — В профессиональных кругах ходят слухи, что Рахманова держат на крючке из-за какой-то истории с его прошлым. До революции он работал в «Товариществе братьев Нобель».

— Интересно, что по финансовой части у них Алиханов, — добавила Корсакова. — Умнейший человек, но изворотливый, как угорь. Создал сложнейшую систему внутренних расчетов, в которой, кажется, только он один и разбирается. Все закупки оборудования в Баку проходят через фирмы, аффилированные с его родственниками.

— А с геологической службой как обстоят дела? — повернулся я к Терентьеву.

— Профессор Алекперов — человек старой школы, еще с царских времен, — ответил он. — Крупный специалист по каспийским месторождениям, но совершенно не признает новых методов геофизического исследования. К тому же окружил себя родственниками и земляками, создав фактически семейный клан в геологической службе.

Я задумчиво постучал карандашом по столу:

— То есть, практически все руководство связано со Студенцовым и погрязло в коррупции?

— Не все, — неожиданно возразил Терентьев. — Есть там один интересный человек. Касумов, заместитель технического директора. Молодой, энергичный инженер, окончил Промышленную академию в Москве. Пытался внедрять новые методы бурения, но постоянно наталкивался на сопротивление руководства. Его разработки по турбобурам могли бы революционизировать добычу, но их положили под сукно.

— Это тот самый Касумов, который представил доклад о глубинном бурении на конференции в Ленинграде? — оживился Завадский.

— Именно, — кивнул Терентьев. — Блестящий инженер, но, к сожалению, не умеет интриговать и выстраивать связи. Поэтому остается на вторых ролях.

— А еще в планово-экономическом отделе есть Герасимова, — добавила Корсакова. — Принципиальная, честная работница, постоянно конфликтует с Алихановым из-за непрозрачных схем финансирования. Ее несколько раз пытались уволить, но она каждый раз находила защиту в профсоюзе.

Я внимательно записывал имена потенциальных союзников.

— Что с рабочими? Как у них отношения с руководством?

— Сложно, — вздохнул Завадский. — С одной стороны, традиционное уважение к старшим и начальству, особенно среди местных. С другой растущее недовольство условиями труда. За последний год произошло несколько несчастных случаев из-за изношенного оборудования. Был даже стихийный протест на промысле «Карадаг» после гибели трех рабочих при обрушении вышки.

— Уровень травматизма на бакинских промыслах втрое выше среднего по отрасли, — подтвердила Корсакова, сверяясь с данными в папке. — Причем официальная статистика еще и занижена. Многие случаи просто не регистрируют.

— Какие наиболее острые технические проблемы требуют немедленного решения? — спросил я, переводя разговор в практическое русло.

— Прежде всего, устаревшие буровые установки, — без колебаний ответил Завадский. — Большинство из них еще дореволюционной конструкции, с примитивными паровыми приводами. КПД низкий, расход топлива огромный, износ катастрофический.

— Далее, — продолжил он, — отсутствие нормальной системы поддержания пластового давления. Добыча ведется хищнически, без учета геологических особенностей, что приводит к преждевременному истощению скважин.

— Еще проблема с подготовкой кадров, — добавил Терентьев. — Большинство технических специалистов — старой школы, молодежь привлекается мало и неохотно. Инженеров с современным образованием можно пересчитать по пальцам.

— И, наконец, транспортная инфраструктура, — завершила перечисление Корсакова. — Нефть транспортируется преимущественно в цистернах по железной дороге, что создает узкое место и повышает себестоимость. Нефтепровод Баку-Батуми работает на пределе возможностей и требует расширения.

Я внимательно слушал, мысленно выстраивая план действий:

— А что с качеством нефти? На кавказских месторождениях преобладает легкая или тяжелая нефть?

— В основном легкая, с высоким содержанием бензиновых фракций, — ответил Терентьев. — Это наше преимущество. Но есть и месторождения с тяжелой нефтью, особенно на старых промыслах. Кстати, с переработкой тоже беда. Заводы устарели, выход светлых нефтепродуктов низкий.

— Понятно, — я захлопнул блокнот с записями. — Товарищи, ситуация действительно критическая. На следующей неделе я лично отправляюсь в Баку для комплексной проверки и начала реорганизации. Сейчас нам необходимо подготовить детальный план действий.

Я повернулся к Завадскому:

— Антон Николаевич, вы назначаетесь главным техническим инспектором комиссии. Подготовьте перечень наиболее критичных объектов, требующих немедленной модернизации, и предварительные технические решения.

— Будет исполнено, — кивнул Завадский.

— Товарищ Терентьев, — обратился я к геологу, — подготовьте полную характеристику перспективных площадей для интенсификации добычи и предложения по внедрению новых методов разведки. Особое внимание — глубокозалегающим пластам, до которых прежнее руководство не добралось.

— Сделаю, — Терентьев сделал пометку в блокноте.

— И, наконец, Прасковья Ивановна, — я посмотрел на Корсакову, — вам самая сложная задача. Необходимо выявить все теневые финансовые схемы «Азнефти», каналы вывода средств и коррупционные связи. Особенно интересуют зарубежные контакты руководства и компании-посредники в закупках.

— Уже начала работу, Леонид Иванович, — Корсакова похлопала по увесистой папке. — У меня есть предварительная схема движения средств, но нужен доступ к закрытой документации в Баку.

— Получите, — заверил я. — У меня полномочия от наркома на любые проверки. О результатах докладывайте лично мне, минуя общую канцелярию. Информация строго конфиденциальна.

Я встал, давая понять, что основная часть разговора завершена:

— Завтра к вечеру жду предварительные доклады. Послезавтра проведем расширенное совещание с участием специалистов из наркомата. А через неделю выезжаем в Баку.

Когда руководители вышли, я подошел к окну, глядя на дневную Москву. Ситуация в «Азнефти» оказалась даже сложнее, чем я предполагал. Коррупция, техническая отсталость, клановость… И все это в ключевой отрасли, от которой зависела индустриализация и обороноспособность страны.

Вот так подарочек от Студенцова, подумал я, возвращаясь к столу. Впрочем, знание будущего давало мне преимущество. Я точно знал, что нефтяная отрасль способна на технологический рывок. Достаточно вспомнить достижения советских нефтяников в моей изначальной реальности.

Предстояла сложная работа по модернизации существующих месторождений на Кавказе, и только после этого можно будет приступать к поиску «Второго Баку» в Поволжье. Но времени оставалось катастрофически мало.

Я взял телефонную трубку:

— Соедините меня с наркоматом тяжелой промышленности. Мне нужен личный секретарь товарища Орджоникидзе.

Наша нефтяная империя только начинала формироваться, и первым серьезным испытанием станет бакинский вояж.

Content

Алим Тыналин
Нэпман 8. Игры с огнем

Глава 1 Стальная артерия

Глава 2 Инспектор

Глава 3 Ледяная буря

Глава 4 Соединение

Глава 5 Московские тревоги

Глава 6 Линия защиты

Глава 7 Сильные аргументы

Глава 8 Тщательная подготовка

Глава 9 Решающее слово

Глава 10 Обсуждение

Глава 11 Итоги совещания

Глава 12 Допрос

Глава 13 Тактический ход

Глава 14 Сталинский гамбит

Глава 15 Сталинский гамбит (продолжение)

Глава 16 Возвращение

Глава 17 Управление империей

Глава 18 Новые задачи

Глава 19 Финансовые вопросы

Глава 20 Паутина возмездия

Глава 21 Многоходовка

Глава 22 Удар из тени

Глава 23 Финальный аккорд

Глава 24 Победитель получает все

Глава 25 Нефтяная империя