Дарина Стрельченко

Всё зло земное

© ООО Издательство «Питер», 2024

© Серия «Питер. Fantasy», 2024

© ООО Издательство «Питер», 2024

Глава 1. Край-болото

Царица уронила путеводную нить.

Пахло можжевельником, сосной, ясноткой[1]. Сгущались тени. Царица бежала по мокрой тропе, кривые ветки царапали щёки. На дворе стояла ранняя яблочная осень, но чем ближе было к Край-Болоту, тем холодней делался воздух, стыл, и тропа отзывалась ледяным звоном.

Высоко в кронах роились шорох и свист. Царица вскинула голову. Застыла, прислушиваясь. Всю дорогу от дворца заметала следы; ни зверь, ни птица не должны были её заметить. Но здесь, у Край-Болота, не только звери водились, не только птицы.

Тряхнуло ветви. В этот раз царица разглядела: вспорхнула пичуга, понеслась к ясному тёплому солнцу высоко над лесом. У корней же, между стволами, змеилась тьма. Царица постояла, прижав руку к груди, глубоко вдыхая можжевеловый дух. Тянулись уже тонкими жилами болотные запахи: гниль, багульник, сосновая смола. А впереди, там, где тропа заворачивала к берегу, мигали, маня, огни…

Немного. Совсем немного осталось.

Царица наклонилась, подхватила упавшую нить. Путеводная паутина мерцала серебром, вилась впереди – тонкая, но и сам владыка не оборвёт. Намотала на палец и пошла, побежала дальше, отталкиваясь от шершавых стволов. Ладони кровили, ноги сбила, но чувствовала: совсем, совсем близко Край-Болото. Тенью пахло. Пеплом, углями, берестой, свечами белыми. А к тому же – палыми листьями, поздней ясколкой[2], шалфеем.

Царица закрыла глаза. Шагнула за поворот. Нежно, едва уловимо повеяло дождём, мокрым камнем. Открыв глаза, увидела она Край-Болото. Всюду посветлело: вышли из лесу молодые берёзы, спустились к самой кромке – молчаливые, как невесты. По тине стелилась дымка, над водой стоял лебединый клик. Холодно и весело стало на душе. Путеводная нить выскользнула из рук и опустилась в болото, под цветы одолень-травы́. Царица нагнулась, вглядываясь в оконца ряски. В первый миг ничего не увидела, и во второй ничего. А в третий сердце подпрыгнуло, заметалось в груди. Спёрло дыхание; пёстрые пятна поплыли перед глазами. Царица опустилась на колени у болотной кромки, склонилась к самой воде. Там, в лазоревой мгле, в лаловой[3] глубине вилась узкая тропка меж осин. По правую руку шло знакомое всхолмье, по левую вставали околицы Звериной земли, батюшкин кривой сад. Царица, забывшись, потянулась вперёд… Пальцы обожгло ледяной водой, гладь зарябила, исчезли и тропа, и угорья.

Царица, сжав зубы, опустила руку по локоть, но нащупала только скользкий ил. Корни обвили запястье, потянули вниз, впиваясь, царапая. Царица, охнув, отпрянула. Онемели пальцы – кто знает, когда отойдут.

Заломило запястье, холод дошёл до локтя – будто змея ужалила. Придерживая заледеневшую руку, царица снова вгляделась в воду. Болото успокоилось, разошлась ряска. Лучше прежнего стали видны узкие стёжки Те́ни. Потянуло туда с такой силой, что взвыть захотелось. Домой. Домой! Только как? Подскажи, владыка!

Царица сцепила пальцы, опустила голову. Венец давил, так и норовили выскользнуть косы.

Домой.

Блеснула в глубине путеводная паутина. Показалось или зовёт кто?

Царица распахнула глаза.

Близко-близко была вода. Ворчали колпицы[4].

Домой!

Далеко, глухо разносилось ворчание над болотом.

Царица склонилась ещё ниже. В нос ударил запах тины, влажной лягушачьей кожи. Ледяная вода коснулась лба. Царица зажмурилась, набрала воздуха и опустила лицо в болото.

Словно иглы вонзились в кожу – те, серебряные, которыми тени прорехи штопали. В носу закололо, от темени до пят прошило ледяным сабельным ударом, потянуло вниз. Царица беззвучно закричала: не было под тиной ни троп, ни башен. Только подводные корни, болотные норы, листья, осока, цепкие стебли – потянулись к лицу, захлестнули шею. Царица ощупью искала на берегу, за что ухватиться: хоть за корягу, хоть за камень… Пальцы скребли сырую землю, впивались в неё, а кувшинки манили вниз, слышались издали болотные колыбельные.

В тину, в тишину сердце утяну…

Позабудь печаль, незачем кричать…

Воздух кончался. Свет мерк. Пригрезился в старой осиновке[5]мальчик-лодочник.

Спи и забывай… Горести забудь,

Закрывай глаза. Тёмен будет путь.

Бледный жёлтый цветок качнулся перед взором, вспыхнула красным ягода.

В темноте легко: морок[6] и покой,

Шёпот, бирюза… Закрывай глаза.

Осеннее солнце послало под воду луч. Царица отчаянно дёрнулась и вырвалась из плена. Вдохнула, зарыдала, захлёбываясь от ужаса. Только тут вспомнила: Драгоми́р! Ратибо́р! Пускай ничего не вышло, зато снова увидит их… И Милоне́га… Потеплело на сердце.

Квакая, отплыла сонная лягушка. Царица проводила её мутным взглядом: большая-то какая. И вокруг – сияние, совсем как в Тени ветер колышется…

– Эй, – окликнула царица, сглотнув горечь. – Эй… Лягушка!

Лягушка уселась на кувшинке, опустила веки. Царица собралась с силами, потянулась к ней взглядом, мыслью:

– Ты… из Тени?

Лягушка не шелохнулась. Не услышала будто даже. А царица, как ни пыталась, не могла ни дозваться, ни дотянуться. Словно скорлупа наросла вокруг лягушачьего тела – невидимая, колдовская, такая знакомая… знакомая… Царица ахнула, узнав. Кощеево колдовство, тёмное грубое кружево. Оно! Владыка руку приложил, он лягушку заколдовал, чтоб не дозваться было.

– Лягушка! Помоги! Ты же из Тени, ты Кощея знаешь. Помоги мне домой вернуться!

Лягушка тяжело соскользнула в воду – без брызг, без кваканья.

– Лягушка… – прошептала царица, уронила руки. – Помоги! Горячо мне здесь, больно, тяжко… Батюшка у меня там…

Миг спустя распрямилась, собрала всю силу, какая осталась, подозвала ближе тёмные воды, нагнала ряби, сгрудила тину, потянулась к лягушке, затихшей под ряской. Теперь, когда не пыталась царица нырнуть, болото слушалось, легко подчинялось. Но колдовство на лягушке лежало крепкое, не по царицыному уменью. Она б с таким и в Тени не справилась, не то что здесь. Не услышит её лягушка и не расскажет, как сюда попала, тут ли дорога домой. Колдовство на ней Кощеево, на живом и мёртвом замешанное, на острие, на самой тропочке пограничной. Значит, и разрубить его под силу одному только Кощею да тому, кто и в жизни, и в смерти побывал. Куда уж ей, унесённой из Тени, чужой в Соло́ни…

Но лягушка, лягушка эта – неспроста до неё не дозваться, неспроста она на Край-Болоте сидит – в месте, где в чёрных сказках дорога в Тень открывается. Нужно дознаться. Отыскать способ! Перемолвиться с лягушкой, проведать… А пока, выходит, нет тут пути. Назад надо.

Пошатываясь, царица поднялась на ноги. Ухватилась за ветку, рукавом вытерла лицо. Тяжело, сладко дышалось болотным маревом. Колыбельная ещё звучала в ушах – глухо, на сто голосов. Давняя, знакомая – её и сыновьям пела, пока малы были.

Цепляясь за стволы, побрела царица прочь. Край-Болото только притворяется светлым-ласковым. Силы до того выпивает, что ноги еле переставляешь – ровно как в той сказке говорилось. Силы тянет, в сон клонит… Точно так всё. Но не испугалась ведь, пошла, отыскала. И всё, всё напрасно, если только не разгадать, как до лягушки добраться!

Миновала лес, миновала погост. Темнел по левую руку свежий холм, под которым спали семеро девок – угорели разом в одной бане. По правую руку двадцать холмов темнело: ратники с раха́зских полей на щитах вернулись.

Скользнула в ворота, глянула на дозорных с копьями на забрале[7]. Заперла за собой тяжёлые створы, побрела тихими улочками Крапи́вы-Гра́да, на ходу убирая сторожевые струны, распутывая охранные узелки. Добралась до дворца. Шагнула через порог покоев, провела ладонью по лицу, махнула рукой. Оттаяло и пошло время; никто не заметил её отлучки.

Скинула отяжелевшую телогрею[8], красную рубашку[9], пояс и опястья[10]. Осталась в льняной рубахе до пят, опустилась в кресло – заморское, с ажурным узором, точёными, золочёными ножками – подарок Милонега к венчанью. Уж сколько лет прошло, а кресло будто вчера сработано.

Закрыла глаза. Болотные вихри закружились, сдавило грудь.

Глубоко вдохнула. Страшно. Страшно. Снова не той дорогой пройти хотела. Не так просто в Тень попасть, давным-давно сама убедилась и всё равно поддалась, едва не утопла. Не зря это место Край-Болотом зовут, не зря стороной обходят и звери, и птицы. Даже берёзы там – и те не такие, даже лебеди – и те больше на Тенных птиц походят, невесомые, ясно-тонкие.

Там ключ. Там путь. Но где взять ключ этот? Какой им замок отомкнуть? Где бы хоть кусочек достать колдовства Тени, чтоб отозвалась, впустила? Где?.. Подай знак!

Царица сдавила виски. Искать. Искать дальше. Из Семигра́дья гонцы вот-вот вернутся, нужно порасспросить. Из Траворе́чья на той седмице[11] привезли свитки – изучить надо, не откладывая. А в Медвежий угол, говорят, калики[12] перехожие вернулись – надо и к ним наведаться. Жаль, в Рахазье книжницу[13] ханскую сожгли войска Милоне́говы. Как знать, может, что-то бы там сыскала…

Постучали в дверь. Царица тяжело подняла голову.

– Войди.

Заглянула чернавка[14], молодая совсем, едва в юбку вскочила.

– Царь-батюшка спрашивает, не изволишь ли с ним отобедать.

– Скажи, изволю.

Чернавка поклонилась, испуганно поглядела, как царица смотрит будто сквозь. Та и впрямь смотрела в расписную стену, а виделись осиновый лес, заячья могилка, поставец[15] у крыльца, где свечи сушила… Княженичные Тенные болота виделись, нежные дожди.

Чернавка робко окликнула:

– Царь-батюшка спрашивает, не изволишь ли за обедом о важном деле побеседовать.

– Изволю, – проронила царица, откидываясь на подушки. – А ты, милая, изволь шубку[16] мне принести.

– Принесу, матушка, – кивнула чернавка.

Затворилась дверь. Царица забылась на мгновенье. Послышался пересвист сизой горихвостки – точь-в-точь как в Тени. Но то был только ветер, только ветер в царском саду.

* * *

– Бледна ты нынче, Гне́вушка, – ласково произнёс Милонег. Привстал, протянул руку. – Нездоровится?

– Не бери в голову, сокол мой, – ответила царица, садясь слева. – А царевичи где?

– Позже явятся. – Царь опустился на лавку, и тотчас вошли слуги, внесли яства. – Я с тобой одной поговорить хотел.

– Расскажи, мой сокол, – кивнула Гне́ва. Улыбнулась вымученно, чувствуя, как тянет болото. До сих пор не рассеялась перед глазами ледяная хмарь. – Расскажи, что на сердце.

Царь опустил пареную репу в плошку со сметаной. Поводил, оставляя бледые[17] разводы. Бросил:

– Стрелы готовы.

Царица себя ничем не выдала; только дрогнуло сердце, пальцы свело на миг, и вспыхнуло: вот тебе знак. Вот тебе знак, Гнева!

– Стрелы? – тихо повторила, не сводя с Милонега глаз. – Те? Что в семи ручьях?..

– Те, – кивнул царь. – Сама знаешь, нельзя их томить. Выходит, пора.

– Пора, выходит, – откликнулась Гнева, не замечая ни блюда с дичью, ни кувшина с мёдом.

– Вот и хотел я посоветоваться: когда?

– Все три? – Царица сцепила руки, плотней стянула на груди телогрею. – Все три готовы?

– Все три, – снова кивнул царь.

– Зачем тогда медлить, – молвила Гнева, и облако закрыло солнце, темно стало в горнице, как в сумерки. – Сегодня объяви. А завтра пускай стреляют.

Царь потянулся к мочёной бруснике, просыпал алые ягоды на белую скатерть.

– Кабы беды не было.

– Сколько царевичей до тебя стреляли, сколько после выстрелят. Ты и сам так невесту сыскал, верно?

– Верно, – ответил Милонег. Медленно улыбнулся, глянул то ли в прошлое, то ли в душу. – Велю вечером царевичам рассказать.

– Зачем же до вечера тянуть?

– Днём семиградские послы явятся. Паволоки[18] привезли, вина да вести дурные. Надобно разузнать.

– Надобно. – Гнева налила из кувшина мёд, откусила хлеб. – Только всё же зачем тянуть? Позволь мне самой сыновьям сказать.

– А Иван?

– Позволь мне самой сыновьям сказать, – мягко повторила царица. – И Драгомиру, и Ратибору. И Ивану.

Кощей. Предрассветье

Помнилось тепло рук, ласковая улыбка. Застывал воск на белых свечах. Тени сновали рядом, а матушка склонялась, улыбаясь, и плыла песня – давняя, дивная. Сладко дремалось, и взгляд матушкин был такой, словно ничего дурного никогда не случится, словно жизнь будет долгой, как Тенные поля, как ночи, тянувшиеся без конца и без края под виденья, под колыбельные, под шёпот, и шелест, и матушкины сказы.

«Раскинулась Со́лонь от края до края: темнели в ней леса дремучие, стояли грады богатые, ярмарки шумели, золотой хозяин днём землю пестовал, серебряный пастух ночью пас. И всё было ладно да радостно до тех пор, пока не уродились у государя Солонного три сына. Старший – наследник царский, да только среднему не давало это покоя. Хотел он сам на престол взойти и, когда пришла пора, очернил брата старшего в батюшкиных глазах: мол, дурное тот замыслил против отца, с колдунами чёрными знается, с врагами заморскими. Осерчал старший. Столько злобы да зависти породили братья, что взялись за мечи.

Третий брат, тихий да скромный, прежде голоса не подымавший, сказал: заберу вашу злобу да уйду, куда глаза глядят, только мечи отложите, не губите друг дружку.

Забрал злобу их, гнев и зависть да ушёл. Оказался вскоре в ином месте, где стелились поля бескрайние, где звёзды светили мягче и солнце сквозь облака едва на землю глядело. Тихо было, шелестел осинник, бежал ручей. Там третий брат и остался. Выложил из котомки гнев да злобу, а пока спал на берегу, в тени осины, – развеяло их большим дождём.

Место то брат нарёк Тенью, и всякий, кто хотел, забирал злобу чужую да приносил туда, чтоб смывало её дождями. Брат младший владыкой стал Тенным; ширились земли, мирно там жили, справно, принимали всех, кто зависть, свары да склоки приносил, чтоб истаяли, да и оставался. Долго ли, коротко ли принимали, а скопилось однажды зла столько, что дождь едва сдюжил. Тогда владыка зе́мли Тенные скрыл от чужих глаз. Только зло по-прежнему в Тень сочилось: ровно столько, чтоб и в Солони людям легче жилось, и дожди Тенные с ним справлялись.

А как из Солони в Тень попасть, один владыка с тех пор и знал. Обратно же в Солонь никто из Тени не хотел – в крикливые сёла, в надменные города. Жила Тень тихим трудом, мягким светом, стоял дворец владыки в Те́мень-Горах, и сказки оживали в скалах, да в осиннике, да у Сизой речки. И если уходило всё же Тенное существо в Солонь, худо приходилось и ему, и Тени: появлялась прореха, чрез которую зло земное возвращалось из Тени в Солонь… Но немного было таких охотников, а вскоре и перевелись те, кто помнил, как это делать.

Так и жили Тень и Солонь, мало что друг о друге ведая. Менялись владыки, зло земное уходило с большими дождями, вёсны являлись в срок, а когда выплывал на небо серебряный месяц, засыпали птахи лесные и дети малые. И ты засыпай, Кощей».

Былое. Олень

Оленёнок выскочил из кустов, пролетел стрелой по поляне: шея высокая, уши бархатные, глаза громадные, будто влажные ягоды смородиновые. Яромила тихонько засмеялась, протянула руки. Иван тоже засмеялся – негромко, как матушка. Оленёнок остановился. Помедлил, задумчиво кося глазом на царицу с царевичем. Качнул рыжей головой, на которой только прорезались рожки.

– Ай люлень, – подозвала царица. – Ай люлень ты мой олень.

Оленёнок подался на голос. Яромила вынула из складок охабня[19] кружок моркови, протянула на раскрытой ладони.

– Ай люлень ты мой олень, убегай в лесную тень.

Оленёнок подошёл, обнюхал ладонь, взял угощение.

– Я тоже хочу, матушка, – попросил Иван.

Яромила вынула ещё два кружка́, два маленьких солнышка. Одно дала царскому сыну, другое – лесному. Иван боязливо вытянул руку, раскрыл ладонь. Оленёнок принялся обнюхивать пальцы, щекоча носом. Ветер шевелил листву, солнечные пятна пролетали по светлой шкурке. В выпуклых глазах отражались Иван, Яромила, веточки ольхи. Иван хихикнул: олень коснулся ладони шершавыми ласковыми губами. Ткнулся, слизнул морковь. Вздрогнул, подскочил и помчался прочь.

Затрубил рог. На поляну выехали всадники: царь и Выша́та-воевода. Через седло позади Милонега перекинута была лисица.

Иван вцепился в руку матери. Царь натянул поводья – румяный, громадный, с сияющими глазами. Подал царице лесные дары: бруснику, вербейник[20], ветреницу[21]. Крепко, по-лесному от царя пахло, только странный пустой дух вплетался, перебивал ласку. Милонег спешился, прижал Яромилину ладонь ко лбу, закрыл глаза на мгновенье. А затем показал Ивану на лису, перекинутую через седло:

– Гляди какая. Ай и шапку тебе сошьём на зиму, Ванька! И на рукавицы хватит.

Громче трубили рога, всё ближе шуршали по лесной мураве копыта, лаяли собаки. Земля дрожала: мчалась от поля свита, не поспевшая за царём к опушке. Иван выглянул из-за материнской руки, потянулся к лисе. Шерсть у неё была густая, рыжая, брюхо белое.

– Ну, потрогай. Ишь, мягонькая, – разрешил царь.

Иван коснулся шерсти, провёл пальцем по тёплому уху. Весело спросил, совсем осмелев:

– Почему она ушами не ведёт?

Царь ловко подхватил лису; та шевельнулась, будто кукла у няньки в ладони. Обвисла в руках Милонега и повернулась к Ивану левым глазом – чёрным, застывшим, с уголка сизым. Шерсть вокруг глаза сморщилась, будто лиса хотела заплакать, да так и замерла – как Иван, бывало, когда батюшка окликал: «Девонька! Али реветь станешь?»

– Ты её подстрелил, что ли? – выдохнул Иван.

– А для чего ж ещё на охоту ездят? – раскатисто засмеялся Милонег. – Ну, мы за манком приехали. Лисиц видимоневидимо нынче.

– А манок зачем? – прошептал Иван, гладя шерсть, склоняясь ниже и ниже над лисой.

Из зелёного моря вылетели птицы, взвились с клёкотом в небо. Фыркали лошади, заливались лаем псы.

– В него дунешь – он раненым зайцем закричит, – объяснил царь. – На крик лиса и пойдёт. А сами-то зайцы ишь как ловко прячутся. Вот вроде тебя: как забьёшься в угол во дворце, так и не найдёшь.

Совсем близко заржали лошади, всколыхнулись ветки, и на поляне стало темно от наехавших всадников. Матушка взяла Ивана за руку, придержала. Всхрапывали лошади, смеялась свита. Густо запахло полынью и дымом.

– Ещё манок бывает, который как мышь пищит, – добавил царь. Вгляделся в Ивана, тряхнул лису. Та повисла тяжёлая, тихая, пустая. Иван зажмурился. Сощурился царь:

– Да ты никак ревёшь?

– Милонег, – певуче окликнула царица. – Мал он ещё. Жалко ему лису.

– Жалко, – выдавил Иван.

– Жа-алко… – протянул царь, поправляя подпругу. – Ну? Где манки?

Охотники заторопились, принялись рыться по сундукам на краю опушки. Яромила тронула за плечо Ивана:

– Пойдём домой, Ваня.

Царь отдал мёртвую лису Вышате, вскочил в седло. Грознонасмешливо посмотрел на Ивана:

– Слёзы-то спрячь!

Иван кивнул. Уткнулся матери в бок. Так и стоял, пока не скрылась свита, не выветрился с поляны пыльный костровый дух. Яромила обняла его за плечи, привлекла теснее к себе.

– Ну, Ванюша… Хватит плакать.

Иван оторвал лицо от парчовых складок, поднял глаза на мать.

– Зачем? Неужто в поварне дичи не хватает? Али сукна нет на шапки?

– Цари издавна на охоту по осени выезжают, Ваня. Обычай такой.

– А я не стану!

Яромила только вздохнула. Взяла Ивана за руку, прислушалась к рёву и ржанию. И как они ещё лисиц всех не распугали таким шумом да такой толпой?..

– Пойдём домой. Нянюшки уж и пастилы тебе достали, и перья жар-птицыны Крапива-умелец выточил.

– Выточил? – спросил Иван, забывая слёзы. – Как у настоящей?..

– Как у настоящей, – улыбнулась царица. – Пойдём. Вон той тропинкой, узкой, по ней охотники никогда не ездят.

Иван зашагал рядом с матерью, приминая сафьяновыми сапогами вялые травы. Листья блестели, роса ещё не сошла под кустами. Солнце блестело в каплях медными искрами.

– Вот это, смотри, горицвет-отведиглаз, – рассказывала матушка. – Говорят, колдуны его собирают по весне, берегут потом как зеницу ока. Это – птицемлечник[22], в нём надежда по ночам вызревает по маковому зёрнышку. А это – оживи-цветок[23]. Кто его запах вдохнёт – все тайны свои вы…

Царица остановилась, отвернула царевича от тропы. Испуганно прошептала:

– Не гляди, Ваня!

Но Иван вывернулся из матушкиных рук, посмотрел вперёд. В зелёных волнах лежал, вздрагивая, олень – бархатный, бурый, тёплый ещё. Закрыл глаза, будто спал. В рогах путались осенние травы, из шеи торчала стрела с царским опереньем.

– Мама! – ахнул Иван.

И тотчас послышался голос Милонега, незаметно подошедшего:

– Али ревёшь, девонька? Али плакать будущему царю пристало?

Иван открыл рот, хотел закричать, вдохнуть – и не смог. Царь кивнул кому-то; тотчас поднесли крохотный лук, как раз по руке Ивану. Милонег протянул лук сыну, подал стрелу.

– Ну-ка, покажи, чему тебя Елисей выучил.

Иван оттолкнул лук. Спрятался за мать.

– А ну! – грозно велел царь. – Стреляй!

Иван молча глянул на Яромилу. Та опустила глаза, подтолкнула его мягко:

– Ты ведь царь будущий, Ванюша. Как будешь охотиться, как воевать станешь, если лук в руки не хочешь брать?

Иван дёрнул головой.

– Не хочу охотиться! Не стану воевать!

Кулаком отёр лицо и кинулся прочь сквозь бурелом и травы. Милонег бросил гневно:

– Гузыней[24] растёт. Сменить учителя!

– Милонег! – с укором воскликнула царица. Голос зазвенел, совсем как у Ивана – серебряными бусинами по стеклу.

– Не дело ему от лука лытать да слёзы лить, – осадил Яромилу царь. Дёрнул поводья.

Поворачивая, конь его, ладный, длинношеий, наступил копытом на крохотный лук – тот разломился; едва слышно застонало дерево. Царица, качнув головой, горько глянула на царя, побежала за сыном.

…Свет летел по чаще, ветки хлестали по рукам, по плечам. Перезванивались растревоженные птицы, трещали. Порскали в стороны мелкие лесные звери, в нос лезли запахи мокрой земли, мягкого осеннего солнца. Мимо нор и гнёзд бежал Иван, мимо лесных озёрец и тайных троп, а в голове билось: никогда. Ни за что!

Яромила нашла сына на елани[25] – спрятался у корней. Опустилась рядом на колени, притянула к себе кудрявую голову.

– Ванюша…

– Ай люлень ты мой олень, – всхлипнул царевич.

Глава 2. Матушка-царица зовёт

День подошёл к полудню. Поднялся ветер. Онемевшие пальцы так и не отходили – всё казалось, будто ледяная вода кругом. В первый раз когда после свадьбы уходил Милонег в поход – тоже пальцы немели. Обвила Гнева мужа руками за шею, шепнула на прощанье:

– Вернись ко мне невредимым, Милонегушка… Заклинаю.

Качнула головой, отгоняя тоскливые мысли. Кликнула сыновей – младшие тут как тут, а старший, Иван, по-всегдашнему в стороне, не подумал прийти. Ратибор опустился на скамью по правую руку, Драгомир устроился у ног. Гнева положила ладони сыновьям на головы. Ратибор, кудрявый, ясноглазый – царёв сын, тут и леший спорить не станет. Плечистый, длинноносый – точь-в-точь батюшка. Драгомир, неулыбчивый, темноокий, с первого взгляда будто и не царской крови. Но приглядишься – и родинку отыщешь на шее, там же, где у батюшки. И брови густые, чёрные, тоже в царя… Царица погладила Драгомира по голове – будто древесного мха коснулась. Жёсткие короткие волосы, словно у князей из Лесной страны. Тянет младшего к чащобам, к сумраку, к тайным полянам, совсем как её саму. Длинные ресницы, узкие запястья – от неё же, от матери. Вот уж кто с дедом нашёл бы о чём побеседовать…

Вздохнула Гнева. Подумалось, что если б всё вышло, – не сидела б она теперь с ними, не гладила б по волосам. Подняли головы сыновья, глянули участливо, с вопросом.

– Не надобно ли чего?

– Возьми, матушка, коня моего, прокатись – все печали ветром развеет!

– Али свадьбой огорчена? Пустое дело!

– Али обидел кто?

– Свадьба – не горевать, свадьба – радоваться. Идите, сыны мои, посольство встречать. Говорят, книги привезли да камни волшебные семиградские… Идите. Да завтра с утра судьбу свою не проспите.

Сыновья ушли, Иван так и не явился. День покатился к вечеру путаным клубком, надкусанным яблоком. Утих ветер; отшумели под окнами гусляры, дудочники и послы, отогнали на колымажный двор расписную семиградскую колымагу[26]. Усталый царь, весь день толковавший с послами, ушёл в ложницу[27].

Чернавка поскреблась в дверь:

– Изволишь отужинать, матушка?

Гнева отмахнулась, но чернавка – понятливая, даром что молодая – принесла орехов лесных, вишен в сахаре. Сладкая мякоть растеклась по языку – и словно прояснилось слегка кругом, и пальцы наконец и вишнёвую кожу, и ореховую скорлупу, и парчу подушек почувствовали.

– Ивана ко мне позвать, – велела Гнева, когда чернавка явилась забрать плошки.

– Позову, матушка, – кивнула чернавка и выскользнула за дверь.

Гнева выпрямилась, провела ладонью по лбу. Мучили её головные боли; тяготили венец и пышные косы. Когда бывала одна, не прятала их, струились косы по парче и тафте к мраморным плитам, что тихие водопады.

– Ивана позвать к царице! – звонко крикнул слуга-мальчонка.

Гнева расправила плечи, стряхнула с рукава ореховую скорлупку.

– Старшего сына царица требует! – подхватила стража.

– Ванюшку-дурачка к матушке-царице! – полетело по дворцу.

Царь, почивавший уже в ту пору, проснулся, протёр глаза, услыхал, кого да к кому кличут, и зарылся головой в пуховые подушки.

* * *

Отыскали Ивана в конюшне: сидел в пустом стойле, раскладывал стёклышки цветные да камушки. «Малокровненькой, чудненькой», – вздохнула с печалью бабушка-задворенка[28], кроме которой никто в дальние стойла и не заглядывал.

– Иди-ка, милок, к царице. Ждёт тебя матушка.

– Какая она мне матушка, – отмахнулся Иван, выкладывая по руке острые стёкла: у пальцев – красные, будто кровь, по ладони – синие, что морская гладь, к запястью – мелкие, зелёные, что кувшинки.

– Всем нам она матушка, царица наша, – напевно протянула старуха. Лаптями раскидала солому, склонилась над Иваном. – Иди, Ванечка. Не заставляй царицу ждать-поджидать.

Стёкла цветным ручьём ссыпались в карманы. Иван поднялся. Сунул задворенке резан[29] и пошёл из конюшен.

– Кафтан отряхни, милок. Да умылся б ты!

Иван одёрнул полы, провёл ладонями по плечам, смахивая солому. Пахло от него крепко: сладким сеном, конским потом. Но прибраться, умыться? В покоях царицыных напомажено да надушено – поди и не заметит.

Вошёл Иван в чёрные сени. Не снимая сапог, зашагал по лесенкам да коулкам[30], кутям[31] да переходам к широким ступеням, к золочёным царским покоям. У высоких дверей остановился. Вспомнилась матушкина горенка, светлая, с золотой лучиной – той матушки, родимой, оставшейся в памяти запахом таволги[32], тёплыми руками. Вспомнилась – и обернулась туманом из-под дверей царицыной горницы. Про царицу шептались, мол, ведьма облачная, околдовала царя. Так же и про его матушку говорили: ведьма, мол, травяная да провидица. Царь-батюшка поехал по осени, царевичем ещё, стрелу свою искать. Вышла ему навстречу девица: стан – лоза, глаза – звёзды. Года не прошло – появилось во дворце дитя; рос царский сын быстро, лицом красавец, смекалкой скорый. Храбрый, ловкий, письму выучился, с гостями заморскими молвился на чужих наречиях – с теми лишь, правда, кто добраться смог до Крапивы-Града по охваченным войною землям, по Журавлиной дороге, вдоль которой жгли леса и сёла лютые душегубы.

А потом померла матушка, и совсем тёмные времена настали. Батюшка Ивана никуда не отпускал от себя, так и пересидели вдвоём в тёмной горнице зимние вьюги, чёрные метели. Сколько лун минуло, прежде чем окутало стольный град туманом и явилась сизоглазая Гнева. Поразвеялась наконец батюшкина тоска, женился второй раз, родились братья: богатырь Ратибор, красавец Драгомир. Снова батюшка улыбаться начал. Всех сыновей любил, но его, Ивана, – особо. Ему прочил царство, его готовил в наследники. Да только сам Иван слышать не хотел ни о каком престоле, думать не хотел ни о каком венце царском да с царицей новой никак, к батюшкиной печали, поладить не мог.

Толкнул Иван дверь, кивнул коротко, закашлялся от сладкого духа в царицыных покоях: багульник[33], ладан нездешний, свечи дурманящие. Не поднимая глаз, молвил:

– Здравствуй, матушка. В добром ли здравии?

– В добром, Иван, в добром. Заходи. – Царица поднялась навстречу, махнула на обтянутую парчой лавку. – Да дверь поплотней прикрой, ни к чему нам чужие уши.

– Что надобно от меня, матушка? – угрюмо спросил Иван. Лавка была скользкая, холодная, даром что парчу из самой Черёшни везли, а умельцы, что царице горницу убирали, – лучшие во всех Озёрах-Чащо́бах.

– Батюшка женить вас решил: тебя и братьев твоих.

«Снова?» – подумал Иван. Вслух не спросил: от царицы и без того ледяным маревом веяло. Тяжёлые занавеси, медные подсвечники словно роса покрывала.

– И что же?

– Про стрелы-то огненные-родниковые помнишь? – Царица глянула косо. – Те, что в живой воде остужают, а затем в мёртвой?

«Как не помнить. Это ты, видать, матушка, позабыла, что батюшка мне однажды уж готовил стрелу, собирался женить, да невеста до столицы не добралась, заплутала в чаще».

– Помню.

– Даст вам батюшка по стреле. Выстрелите. У кого на какой двор стрела упадёт, тот на той девице и женится. – Царица поднялась, подошла к окну. Провела пальцем по зрительной трубе[34], золотом изукрашенной. – На боярский двор упадёт – на боярской дочери. На княжеский – на княжне. На купеческий – на купчихе.

Иван пожал плечами: женить так женить. С женой ли, без ли, а Гнева его изведёт прежде, чем батюшка царём сделает. Девку только, жену, жаль; ни за что ни про что пропадёт заодно с царским сыном, ежели ещё до столицы доберётся да до свадьбы дотянет. Прежнюю в лесах под Калиной-Градом схоронили; дважды отправлял туда Иван верного Алёшку, стёклышки матушкины на могилу класть.

Солнечный луч, неведомо как пробившийся сквозь царицыны облака, блеснул в золотой пуговице.

– А ты, Иван, – Гнева вернулась к лавке, села рядом; пахну́ло от неё пряным, неземным, зимним, – в болото стрелу пусти.

– В болото? – оторопел Иван. – Какую девицу я на болоте сыщу?

– Никакую не сыщешь, – шепнула царица, и почудилось, что молния змеится по мраморному лицу. – Только лягушку там и найдёшь. Привезёшь во дворец, покажешь. Кто ж тебя на такой женит? А нет жены – какой тебе трон? Будешь в покое жить, братьям преград чинить не станешь. Сам знаешь, Ратибору трон куда больше впору.

– А если батюшка новую стрелу пускать велит?

– Стрелы огненные-родниковые не в один день делаются. А за то время мало ли что случиться может.

Какая царице выгода, спрашивать не требовалось. Старший сын из наследников долой – вот и путь на трон открыт среднему.

Иван оглядел покои: серебро, перлы[35], высокие свечи.

Прохлада да тишина.

– Согласен?

Ледяной лаской веяло от царицы. Злословили про неё, мол, в корчаге с мёдом, из которой царя потчует, нож держит, чтоб лезвие медовой сластью пропиталось и резало б потом, боли не оставляя. Иван посмотрел в царицыны очи, тинные облака: врёт, не врёт? И глянула из них вечность морозная, серая, растянутая в века, с долгим полем под дальним небом.

– На дорогу дадут тебе серебра, дадут хлеба. Конём одарят.

– Что ж не упреждаешь, матушка, чтобы батюшке не проговорился? – усмехнулся Иван.

Царица провела пальцем по губам. Сверкнул прозрачный ноготь – Ивану свело рот, будто иглой зашили.

– Зачем упреждать, коли сам не скажешь? Как подумаешь о таком, уста и замёрзнут, будто княжну ледяную поцеловал. – Смех царицын снежными искрами сыпался. Опустила руку, и по губам словно ладонью ударили: горячо стало, больно и солоно. – Иди. Перо в твоей стреле особое будет, алое, не дивись. С ним мимо болота не промахнёшься.

Иван, не оглядываясь, вышел из горницы. Сбежал по крутым ступеням до чёрного двора, до зелёной травы, до сырой земли.

Упал в усталую мураву, сжал в кулаках стебли. Зарылся лицом в тихие запахи – тут тебе и ягода поздняя, и осень ранняя, и птахи певчие, и золотые цветы, – и затих. Долго ли, коротко ли, перекатился на спину, с тоской посмотрел на высокие окна в тесной горенке под самыми шлемами-куполами. Сколько зим минуло, а помнилось отчётливо, будто намедни[36] было: как светится окошко за хитрым литьём, как матушка выглядывает на двор и птицы небесные слетаются к ней, принося цветы, рассказывая про вёсны. А матушка зовёт – будто самая красивая птица поёт:

– Домой, Ванюша, пора. Поднимайся, царевич мой.

– Страшно, мама, – шепчет Иван: до горенки материнской – десятью десять ступеней тёмных, высоких, и сундуки по бокам, и обрывы, и чёрные скакуны, и сивые[37] оборотни.

– Бери свечу да не бойся, – зовёт матушка.

Иван смотрит в небо, а там стелет закат, и светло ещё совсем, и по брусничному серебру зажигаются звёзды, так, что светлей только матушкина улыбка. А на терем уж наплывают тучи, двор затопил сумрак, от стены подбирается Ночь-Река, и ни огонька во всём царстве.

– Бери свечу да не бойся, царевич мой, – повторяет мать.

Иванушка встаёт, хватает свечу, мчится вперёд по высоким ступеням, слыша звон мечей да молота по наковальне, слыша пожары да битвы, кваканье да рык, пение птиц небесных да шипенье подземных гадов. Бежит, закрывая свечу от ветра, десять ступеней минует, и пятьдесят, и сто, распахивает дверь и вбегает в материну горницу, светлую, тихую. Пахнет там пряниками печатными, тайнами заповедными, книгами золочёными да перьями жар-птицы.

– Храбрый мой царевич, – шепчет мать. Целует в кудри, подводит к окну. Показывает на бескрайние дали, на то, как журавли кличут в червлёном[38] небе, как звёзды опускаются на серебряных нитях так, что в ладонь впору взять, только жгут больно. Показывает, как ходят по той стороне тучи, как алеют за лесом зори и гуляют молнии. – Всё твоим будет, царевич мой.

– Отчего тогда плачешь, матушка?

– Оттого, что не просто так будет, а на крови, на го́ре. Тропами тёмными через леса, дорогами чёрными через Анча́рный край…

Иван прижимается к матери; та берёт его на руки, относит на лавку. Лён и травы наводят дрёму, сквозь сон видит царевич золотые купола впереди, мрачные чащобы, страшные чудеса. Видит, как блестит в материном взоре слеза, тянется к ней, да забытьё сильней, сильней тянет… И падает царевич в тёплый и тихий сон до поры до времени.

…Иван распахнул глаза. Тьма накатывала жадными волнами, обвивала руки травяным дымом. Молчало окно в самой высокой горнице. Царевич встал, утёр лицо рукавом и, не зажигая свечи, пошёл в свою светёлку.

Птица-вестница села на рукав, выпустила из когтей бересту с царским указом – рано поутру умытым-одетым ждать на Серебряном дворе. Выходит, завтра уже стрелять будут по невестины души. Выходит, завтра уж уходить из родного дворца, выстывшего, озябшего за годы, что облачная царица правит…

Лягушку привезти во дворец – как бы не так! В болото-то Иван выстрелит. А дальше уж никакая лягушка не нужна. Стрелу батюшке с соколом отошлёт, лягушка пускай в камышах останется, а сам Иван во дворец уже не вернётся. Никогда. Не станет царём. И никто его не заставит ни воевать, ни судьбы вершить.

Иван скользнул в неприметную дверь. Миновал стражу, прошёл мимо спящих чернавок. Пахло внизу дёгтем, щами, по́том да патокой. Оставив позади людские с конюшнями, Иван завернул в дальние покои в Лебединых палатах, где ещё мать-царица отвела светёлку: вырастешь, Ванюша, тут будешь ночевать. А дни во дворце не проводи, как солнце проснётся, беги на вольный воздух, на луга заливные, на поля бескрайние к речным василькам, к лесным росам. Мне не уйти отсюда, погибну в тереме от травы злой – так хоть ты, Ванюша, беги. А в сумерках только в этой светёлке и будь, сыночек мой. Никто тебя здесь не тронет, никакой злой силе до этой горенки не достать.

В потёмках Иван собрал шёлковые порты, крепкие сапоги, вытащил из-под сундука сушёный горох да ржаные горбушки. В старую рубаху нянюшкиными руками зашито было тридцать три червонца. Три червонца взял Иван, тридцать оставил там же. Свечу в котомку уложил, огниво[39], иглу с ниткой. Чего ещё ему надо? Коня бы нового хорошо – жаль Сметка́ уводить в болота, – да разве царица доброго коня взять позволит? На хлеб да на серебро посулённое Иван не надеялся. Хлеб, может, и даст, да отравленный. Серебром, поди, одарит, да оморочным.

Сел на лавку, глядя, как за окном пляшут тёмные огоньки. Пляшут, дразнят: то ближе подлетят, то к стволам их отнесёт ветром, заплутают в сухих травах. Так и сидел царевич до самой зорьки, а как разлилась по небу алая малина, надел кафтан, закинул за плечи мешок и пошёл на Серебряный двор – изукрашенный, широкий, с коньками крыш, с расписными ставнями. А там уж целая толпа челяди, и ворота открыты, а за ними люда видимо-невидимо: и девок, и бабок, и мужиков посадских. Но ни батюшки с царицей, ни братьев ещё не было. Зато из толпы уж вовсю раздавалось:

– Гляди, старший явился! Чудно́й который.

– Чудной, да ловкий. Пищаль[40], говорят, чужеземную разобрал, а потом свою сумел сработать.

– Не сумел бы, коли батюшка б не заставил.

– На торжище не ходит, с девками не гуляет – как есть чудной!

– Куда ему с девками гулять. О книжках да о пищалях только и думает.

– А батюшка-то в нём всё равно души не чает.

– Холодный он, неживой будто. Ровно для Тени владыкой стать народился…

– Да что вы на сына царского, как не совестно языками молоть! Забыли, как посла-то рыжего спровадил, отвадил от нас иго ихнее?

– Эй, Ванюшка! Что тебе на царском дворе? Приходи ко мне, обогрею.

– Молчи, девка! Срамота какая!

– Рыбная слободка, изба окнами на косогор! Ждать буду, Ваня!

Иван оглядел площадь, торг на горе, дальний лес, березняк под самой стеной дворцовой. Небось нескоро теперь придётся это увидеть. Может, и вовсе никогда. А он и тосковать не станет. Отправится себе, куда глаза глядят. Одна память его тут держит да заветное окно. Память, впрочем, всегда с собой, а окошко то в сердце столько будет светить, сколько сердцу биться.

Обернулся на тяжёлые дворцовые двери – а там как раз братья выходят, ступают по парчовым коврам сафьяновыми сапогами, какие простому люду только на лавку поставить полюбоваться. У среднего – можжевеловый лук, гнутый, крепкий. У младшего – осиновый, гладкий, ладный. У Ивана был лук берёзовый, лучшим умельцем выструганный.

– Доброго дня тебе, брат, – степенно поздоровался Ратибор.

– Здоров будь, братец, – бросил Драгомир.

– Хорошо ли спали, дети мои? – спросила царица, появляясь на крыльце в синем платно[41], бархатном, что ночь, с серебряной пряжкой-месяцем. Белые руки из рукавов выглядывают, что звёзды из туч. Глаза сверкают. Стан – пальцами обхватишь, ещё останется. Весь народ умолк, только бабы закрестились да мужики рты поразевали. Царица тем временем оглядела толпу, приветливо улыбнулась: – Ясного вам дня, люди добрые. Благодарствую, что пришли сыновьям моим доброго сватовства пожелать.

И те, кто царицу любил за щедрые её дары, и те, кто злобствовал втихомолку – змею, мол, царь на груди пригрел, – и те, кто заезжий был, купцы да путники, – все в тот миг души в ней не чаяли, одурманенные шёлковым взором, звонким голосом.

– Доброго здоровья матушке! Долгих дней! – раздалось из толпы.

Царица улыбнулась, приложила палец к губам, указала глазами на дворец – и отошла в тень, верная жена, царёва наперсница. На крыльцо вышел царь. Прямой, будто жердь проглотил, в тяжёлом венце, в соболиных мехах да вытканной золотом рубахе, подпоясанной кушаком. Опёрся царь о посох, острым глазом оглядел сыновей. Кивнул царице, поклонился народу.

– Быстро сказка сказывается, а дело быстрей делается, коли не лытать[42] от него. Благословляю вас, Иван, Ратибор, Драгомир, на сватовство. Берите луки да стреляйте: младший сначала, затем средний, а за ним старший. Нечего ни себя, ни людей добрых, ни нас с матушкой томить.

Зашумела толпа. Коротко поклонился и выстрелил Драгомир: ушла стрела выше бесцветных звёзд, просвистела в тучах – вздохнула царица – и опустилась на двор боярина Миха́йлы. Подняла стрелу Михайлова дочь, тихая Белосла́ва.

Поклонился и выстрелил Ратибор: ушла стрела до самого неба, опереньем тронула облако – вздрогнула царица – и опустилась на двор купца Дани́лы. Подняла стрелу Данилова дочь, статная Велими́ра.

Поклонился и выстрелил Иван. Взмыла стрела к тучам, прошла насквозь, разметала в клочья. Царица покачнулась, прижала ладонь к щеке, будто ножом полоснули. Заструилась меж пальцев кровь; помчалась стрела, той кровью заговорённая, минуя купола да колокольни, луга да пашни, леса да рощи. Сколько текла кровь – столько летела стрела. Наконец Гнева отвела взгляд; упала стрела. Запуталась в осоке, затихла среди камышей.

…Ахнула на болоте Кощеева дочь. Тронула стрелу, вытянула алое пёрышко. Замерла, не веря. Ждала ни жива ни мертва, пока не затрещат подтопленные сучья, пока человечья нога не ступит на кочку. А ведь уж и надеяться перестала.

Кощей. Заря

За широким окном качалась луна, расколотая ветвями. Матушка говорила, луна одна что в Тени, что в Солони. Он же думал, что лун – тьма бессчётная: в каждой тёмной сказке, в каждой были, в каждой ночи – своя. Сидел в её свете, держа на коленях толстые книги. Стоило только раскрыть, как поднимались из переплётов белые птицы и синие всадники, вставали чёрные города и златые дали. Гремели Тенные грозы, шли годы – за сказками, за баснями, за тёмными вечерами. Матушкина ладонь закрывала книгу, матушкин голос звал почивать. Кощей поднимал голову от страниц – на ветках уж покачивалась заря.

Однажды взял книгу – а между листами харатьи[43] цветок вложен: алый, спелый, такой яркий, что смотреть больно. Растут разве такие в Тени? Кощей нахмурился, коснулся стебля.

– Возьми, – улыбнулась матушка.

Кощей взял несмело. Матушка обняла его. Держал Кощей цветок, вдыхал запах зреющего дождя, материных волос, алой сердцевины – и было ему хорошо, хорошо, хорошо…

Былое. Поле

Грохотали пищали, тонко свистела дудка. Шумели ратники, искры скакали по секирам и топорам. Иван и про секиры знал, и про топоры, и про пики; и про обушок[44] рассказать мог, и лук деревянный батюшка ему к трём годам выстругал. Только одно дело было с матушкой в горнице пищали потешные[45]перебирать, другое – в поле без конца и края очутиться, без матушки, без нянюшки, один батюшка рядом, но и он об Иване позабыл будто.

За плечи крепко держал Елисей-наставник, Вышата-воевода изредка поглядывал, теребя бороду, а больше ни одного лица знакомого не было. Иван ёжился в свежей рубахе: неловко было в выбеленном полотне, натирало горло. Елисей крепче сжал плечо, шепнул строго:

– Не егози!

Иван замер послушно, наново оглядел поле. Тьма и тьма была на нём ратников: до самого леса. А может, и в лесу тоже шумели богатыри: ловкие, бородатые, при мечах да луках.

…А как славно с матушкой Иван в лес тот хаживали! Уж лучше б и теперь там гулял. Но батюшка решил на смотр с собой взять – значит, так и быть тому. Прекословить ему даже Вышата остерегался, куда уж нянькам да матушке.

Крикнул что-то батюшка, а через миг загрохотало, посыпались с неба камни. Иван вжал голову, зажмурился, только потом понял: не было никаких камней, а грохот от того пошёл, что ратники засмеялись. Засверкали кольчуги. Принялись стрелять вдалеке из пищалей, и вспорхнули из леса встревоженные птицы. Иван дрожал от всякого выстрела, вспотел в новой рубахе, в тяжёлом кафтане с золочёными пуговками-гирьками – совсем как у большого, матушка сказала, а ничего хорошего в том будто и не было: неловко, испачкать боязно, деревянный меч в ножнах по ноге лупит.

Грозно колыхались знамёна, зычно отзывались ратники на батюшкины слова. Когда совсем рядом зарычали выстрелы, заискрился огонь по травяной кромке, Иван не утерпел, подбежал к батюшке, уткнулся лицом в парчовое корзно[46].

– Ты чего это? – Батюшка едва губы разомкнул, сдвинул брови. – Ну-ка на место вернись!

Иван замотал головой, только крепче вцепился в пояс. Шум стоял, пыль столбом, страх брал от блеска пищалей, от выстрелов и огня. Голо было в поле, ни травинки, и холодно, хотя пекло́ солнце, и чувствовал себя Иван одним-одинёшенькой, хоть и стояла рядом ратников тьма тьмущая, и качались далеко ёлки, и вились под облаками дрозды.

Батюшка подозвал яростно:

– Елисей!

Крепкие руки оторвали Ивана, отвели в сторону. Кто-то принялся усовещивать, леденцы совать. Навернулись слёзы. Домой бы, к матушке, к нянькам на печку, на лужок за дворцом…

– Не егози, Иван!

Звенела сталь, обнажали ратники мечи, блестели на солнце сабли. Батюшка вскочил на коня, понёсся между рядами. Тёмная туча успела пройти, прежде чем он вернулся. Спешился, улыбнулся холодно:

– Ну-ка, Иван, иди сюда!

Иван шагнул вперёд. Те же полки́ на поле стояли, только теперь не на батюшку – на него глядели. Сколько доспехов… Древки у секир как иглы торчат. И совсем не видно за шишаками[47], за топорами лиц… У Ивана самого шишак деревянный то и дело скатывался на нос, давил на макушку. Как же они, ратники эти, в стальных шишаках стоят ровненько? Жарко ведь, тяжко, а хоть бы один шевельнулся!

Подвели тем временем смирную, богато убранную лошадь. Лоснилась шерсть, заплетены были и грива, и хвост. Батюшка подтянул подпругу, похлопал по седлу.

– Хорош!

Иван вспомнил, что лошадь матушка выбирала. Полегче стало на душе. Он доверчиво подошёл, ласково провёл ладонью, куда достал. Лошадь глянула умным глазом, совсем человечьим.

– Как её звать? – спросил Иван, забывая о тревогах.

– Его. Сметко это.

Батюшка подхватил Ивана – тот и понять ничего не успел. Мелькнула земля, мелькнуло небо, дрыгнул ногами в воздухе и очутился в седле. Вцепился в гриву.

– Ну, ну, ишь, как клещ впился. За поводья берись. Ногу сюда ставь.

Вовсе не такой высокой виделась лошадь, пока сам на земле стоял! А теперь словно отодвинулось поле, но небо-то осталось таким же далёким, и завис Иван меж землёй и тучей, боясь шелохнуться. От лошади шло тепло, сладковато и душно пахло сеном. Батюшка взял его ногу – поставить в стремя, – а Ивану показалось, будто падает он, но до земли лететь – будто в бездну… Закружилась голова.

– Сгорбился ижицей[48] перед ратниками! Ну-ка выпрямись!

А ратники шумели так, что поле ходуном ходило. Иван схватился за поводья, батюшка хлопнул Сметка по шее, тот пошёл вперёд.

– Ай! Не надо!

– Что не надо? Али реветь станешь?

Хотел крикнуть: сними, страшно! Захлебнулся ветром. Мухи и радуги полетели перед глазами, всё спуталось, а внутри заклубился, крепчая, страх. Обмер Иван, ничего не видел, только вышагивал Сметко, и копытный звон вместе с кровью стучал в ушах.

– На ратников-то глянь! Ты их царь будущий!

Полно поле было ратников, с которыми отправлялся батюшка на войну с Полове́чьем. Завтра на рассвете отправлялся – а нынче войска смотрел и его, царевича, впервые на коня сажал, показывал войску; так матушка сказывала с утра. Но Ивану казалось, что не на коне он, а в утлой лодочке, шевельнись – покачнётся лодка, и упадёшь в Дверь-Море, в котором утопленники да убитые плавают.

– Да подними голову-то!

Иван поднял. Ветер сдувал слёзы; сквозь пелену разглядел он стройные ряды, но вместо блеска кольчуг чудился рыбий блеск, и голоса сливались в густой гул.

Батюшка поднял руку, враз стихли ратники. На этот раз разобрал его слова Иван, хоть и не всё понял. Спрятаться хотелось или хоть съёжиться, но чувствовал: не простит батюшка. Держась за поводья, Иван проглотил слёзы.

– Защитники Озёр-Чащоб! Глядите на будущего правителя, сына моего, царевича Ивана! За него двинемся завтра в Половечье – за него и за всех детей наших! Не ищем крови, но справедливости ищем. Понесём с собой ярость, сокрушим всех, кто посмеет на пути встать!

У Ивана от батюшкиных слов ком вырос внутри, будто горсть ягод из ледника проглотил. Где-то заржали кони, и Сметко повёл головой. Застучали мечи о щиты. Сердце загрохотало, всё перевернулось, батюшка снова Сметка хлопнул по шее, тот пошёл шибче, побежал, и полетел Иван в тёмную тишину.

Глава 3. Батюшкина любимица

Батюшка явился угрюмый, тихий. Не всхлипнуло под ногой болото, не встрепенулся потревоженный кулик. Только солнечный луч, пробравшись сквозь еловые ветви, блеснул в венце.

– Здравствуй, зёрнышко. Услышал, что ты проснулась. Пришёл проведать.

Василиса, обмерев, едва спрятала стрелу в рогозе. Если заметит батюшка, тотчас всё прочтёт по сердцу, даром что лягушачье: мысли-то человечьи и страхи – девичьи.

– Сон дурной или разбудил кто?

Василиса повела влажной головой на короткой шее. Надо же: и не заметила, что кругом осень. Тонкие берёзы позолотили листву, покраснела ольха, вы́сыпала по кочкам клюква.

Распустились осенние белокрыльники[49].

Алое пёрышко с оперенья, мокрое, потемневшее, торчало из воды. Сердце ухнуло. Внутри стало холодней, чем вокруг в трясине.

– Всё ладно, батюшка, – ответила Василиса низким тягучим голосом. Отозвались редким хором не зазимовавшие ещё лягушки. – Видно, сон дурной. Не помню. Отчего я здесь?

Батюшка нахмурился. Обожгли кожу первые белые мухи с неба. Пусть, пусть хмурится, лишь бы пёрышко проглядел…

Вершины сомкнулись в небе, вот-вот из прорех хлынет снег, покатит серебряный клубок по белому блюдцу. Дышали из-под корней сонные лесавки[50], ветви гнулись к земле, просыпались синицы, дремали филины. Вот ведь и не увидела Василиса за высокими своими надеждами, за страшными снами, как подступила зима.

Батюшка опустился рядом. Поставил на озябший лист невесомый ларец. Откинул крышку, вынул пригоршню драгоценных камней, мелких, как леденцы. Янтари, малахиты, бирюза, перлы. «Будто камешки у Осинной заводи», – подумала Василиса. Вспомнился ручей, у которого девчонкой сиживала; защемило сердце.

– Не замёрзнешь с ними зимой, зёрнышко, и дрём дурных не увидишь: сны будут сниться летние, словно жар-птицы над тобой кружат.

Камни сверкали, рассыпа́ли искры – как костёр посреди болота. Теплом повеяло; только теперь Василиса поняла, как намёрзлась. Против воли потянулась к ларцу, вдохнула сладкие запахи: и тра́вы тут луговые, и мята, и вишнёвый цвет, и самая гуща малинника. Окатило светом, в тело вернулась сила, и глаз глянул остро, совсем как в давние времена, когда прежде батюшки, прежде стражи замечала на далёких башнях сигнальные огни.

– По душе ли подарок, Васенька? – спросил Кощей.

От его голоса – холодного, что сабля лунного серебра, пустого, что полёт тени, – вмиг всё вернулось. Вспомнилось и забылось.

– По душе, батюшка, – обречённо ответила Василиса. – Только как я сюда попала?..

– Лёд нынче рано встанет, спрячь камни да почивай до весны. Не замёрзнешь с ними, не заскучаешь.

Батюшка склонился над ней, проверяя, цело ли колдовство. Василиса опустила голову; метались мысли. Никогда прежде не велел он, чтоб зимой, подобно настоящей лягушке, спать укладывалась на все белые месяца́. А нынче… Неужто проведал? Почувствовал? Да откуда, как? Солнце ещё не зашло, как стрела прилетела. Впрочем, от батюшки в Тени разве что скроется? А болото, хоть и на самой границе, всё ж под его крылом, под его сенью. Так неужели узнал?..

– Камни спрячь да ложись, – раздумчиво повторил батюшка. Тяжело поднялся, стряхнул с плаща капли. – Да матушку не поминай, не то развеется колдовство в каменьях.

– Забери… меня…

Змеиной кожей пахло от батюшкиных сапог, сгоревшими звёздами, ясноткой и хмелем. Горькая волна поднялась в груди, пока Василиса глядела ему вслед – чёрной игле, коловшей небо. Ушёл он, и снова зашумели сосны, и солнце запрягло ветви, помчался по тропкам полдень.

Василиса склонилась над отцовским подарком. Веяло от леденцов-каменьев сладостью, маковым тестом, тихим днём, хороводом теней. Будто жалейка[51] запела в горной темноте – там, у батюшкиного дворца посреди ущелий.

Василиса закрыла глаза. На миг пригрезилось, что вновь человеком стала. В первые дни на болоте едва ли не каждую ночь снилось, как сбегает из проклятой топи. Просыпалась, и жизнь казалась не в жизнь. Тошно было, горечь поднималась до самого лягушачьего горла, до самого охладевшего сердца…

Каркнул ворон. Василиса вздрогнула, вырываясь из сна. Затянуло, перепутало, переложило мысли, словно сухие лепестки, – бирюзой сонной, ласковым шепчущим малахитом, смарагдовыми[52] виденьями… Едва не уснула она; сильное батюшка колдовство навёл. Нельзя! Нельзя! Если уснёт – до весны не опомнится. А как спать, когда такое? Когда стрела прилетела? И, если верно Цы́ба сказывала в детстве у колыбели – вот оно, избавление. Надо ждать, надо в оба глаза глядеть… Но в сон тянет неодолимо. Зовут оттуда голоса, тени поют, словно серебристые струи плачут. Шелестят плащи, звенят костяные рога, горят тёмные очи, и чернота в них крепче, чем в осеннем озере, чем у самой Ночь-Реки в сердце. Но ей, Василисе, с ними не кружить больше. Ей, Василисе, Кощеевой дочери, парчовых платьев не нашивать, сапожек сафьяновых на лапы лягушачьи не натянуть, не вставить гребень в тинные косы.

Не угодила батюшке не то разумом, не то лицом, вот и запер в болоте, где совы кличут, где ели качаются, где облака плачут, где лягушку на зиму тянет под корни, под тёмные воды, под тихие камни спать, спать до весны, без забот, без тяжести. И на сердце-то во сне как легко, как радостно, бегай девчонкой по траве, лови Веню, смейся… А Цыба волнуется, побелела, зовёт так, что лес зыбит[53], но ветер относит её крик, треплет покрывало.

– Что, Цыба? – откликается Василиса, а у самой руки полны каменьев: тут тебе бирюза, малахиты, янтари, перлы. Где отыскала – у ручья ли Осинного али дал кто, – не помнит.

Слышит только, как Цыба зовёт-надрывается. Жалко Василисе старую тень. Кричит в ответ: – Что?..

– Брось, – просит Цыба, едва не плачет. – Брось!

Камешки бросить? Да кто ж такую красоту бросает. Бирюзой шею украшу, перлы рядом положу, малахит за пазуху спрячу, чтоб хранил тихое лягушачье сердце тёмной зимушкой.

– Человечье! – доносится сквозь вой вершин, сквозь клёкот ястребов. – Человечье, девонька! Девица ты, не лягушка!

И страхом продирает хуже холода от теней, и дрёмой – ласковей матушкиной ладони. Василиса застывает на лугу, раскрыв руки. Камни жгут кожу, и рада бы уж их выронить, а не падают, застряли, застыли, и куда ж им падать, когда перепонки меж пальцев, лягушачьи, тонкие, жжёт, больно…

Василиса очнулась. Выпрыгнула из воды, вдыхая колючий воздух. Болото заснежило, трясину сковало льдом, только светлые лужи остались, будто мелкие зеркала. Ели вокруг стоят белые, небо низкое, червлёным светит сквозь голые ветви солнце, а впереди скрипит снег, идёт пар, рука в алой перчатке раздвигает чёрные ветви.

«Сколько спала-то? В последний миг проснулась, если не опоздала!»

Василиса уцепилась за кочку, ухватила стрелу ртом, изо всех сил противясь батюшкиным чарам. Заволакивало дремотой очи. И всё же вместе с Тенью видела она и мо́лодца: в грязи да в земле, кафтан истёрт, пылью пропитан и дымом. Разило от него конским потом, сожжённой рыбой, усталостью и тоской нездешней – по ком, по чём?

– Здравствуй, царевна болотная. Сделай милость, отдай стрелу, – попросил молодец, подбираясь к болотной кромке. Протянул руку, повторил любезно, устало, будто и впрямь к девице обращался, не к лягушке: – Отдай.

Василиса выпустила стрелу изо рта, молвила человечьим голосом:

– На что тебе стрела? Ко мне она летела. Моя она.

Дрогнул молодец. Но ответил:

– К суженой моей она летела. А раз к тебе, лягушке, прилетела, значит, нет у меня суженой.

– Значит, я твоя суженая, добрый молодец, – ответила Василиса.

Сама себя испугалась – не думала говорить таких слов! Но… И не такое бы сказала, лишь бы вызволили. Протянула стрелу, подалась вперёд. Так и свербело крикнуть: возьми! На руки возьми да вынеси из болота, нет у меня другого пути отсюда! Единственное спасение моё, век вековала, тебя ждала, не отвернись, не уйди, не будет уже второго!

– Не нужна мне суженая лягушка, – сказал молодец. Нагнулся, взялся за оперение. – Отдай стрелу. Я её царю отошлю: в болото, мол, угодила, не загадана мне, видать, судьбой невеста. Отпустите меня. Отпустите из дворца.

– Как же тебе царь поверит? По одной-то стреле? Придётся меня с собой нести, – рассудила Василиса. А у самой сердце, как камешек, ниже и ниже опускается, реже и реже бьётся, и тянет, тянет в колдовской сон… Проведал, почуял батюшка, уж сюда мчит…

– Да на что мне тебя нести? Стрела болотом пахнет, вся в тине. Как не поверить?

Зашумел в ветвях ветер, потемнело небо; вот-вот явится.

– А вдруг не поверят-таки? Возьми меня с собой, добрый молодец. Покажешь царю, а там отпустишь. С тебя не убудет, а я свет повидаю.

Загремел Чернь-Бор в Тени.

Не возьмёшь меня сейчас да не уберёшься подобру-поздорову – тут и твоя, и моя погибель придёт, добрый молодец, юный царевич!

– Бери, да поедем скорей! Тучи-то, гляди, собираются. Перед большой метелью такое бывает.

Иван посмотрел на небо. Тяжело вздохнул.

– Что мне терять. Отнесу тебя, покажу батюшке да уйду в Озёрный край. Может, так и лучше оно: негоже молча пропасть. Покажу тебя да скажу: какой из меня царь, батюшка, с такой невестой? Уйду. Отпусти.

Вынул из-за пазухи утиральник[54]. Завернул лягушку, убрал стрелу в колчан и пошёл прочь с болота.

Только стих треск, слетел с веток снежный пух, как встал на том берегу, раздвинув ели, Кощей. Но поздно: не властен был владыка Тени над болотным берегом, не мог шагнуть в Солонь. Тёмным тяжёлым взглядом проводил царевича, проследил путь до самой опушки. И дальше бы проследил, но у реки царевич ступил в яблоневую рощу, а та хранила память о летнем дне, давнем, красном – горячую память хранила, золотую, солнечную. Кощей обжёгся, потерял след. Качнулась игла в груди, и тьма наступила.

Кощей. Утро

Матушка появлялась всё реже. Кощей никогда не знал, в каких покоях, во дворце ли, в саду ли её отыщет; из каких дверей выплывет она, точно призрак, или явится в высокие окна, словно лунный свет.

– Для великой судьбы ты рождён.

Он поднимал глаза к месяцу и луне, глядел на Тенные звездопады и думал, отчего же звёзды держатся там, вверху, отчего же не падают в сад и на башни, не сожгут ли они дворец, Тень, теней, матушку и его самого, ежели упадут? Может быть, там, среди звёзд, и ходит батюшка, неуловимый, ни разу не виденный?

– Станешь владыкой Тени.

Бледно-багряные, умытые туманами утра́ встречал Кощей в книжницах, отыскивал сказки, были, свитки да бересты. А однажды глянула с полки книга, из которой не золотой град, не лазурная птица вылетела, а чёрное облако. Поднялось, окутало книжницу. Тени притихли в углах. И пришла матушка – в сумеречном платье, с лицом спокойным и глазами сияющими, как звёзды.

– Путь твой тягостей будет полон, выборов и утрат. Станешь ты, по нему ступая, великим владыкой Тени, заглянувшим в Солонь.

Занималось утро, но облака всё клубились, только не в книге уже, не вокруг, а словно бы в нём самом.

Былое. Башня

Василиса мчалась по горницам, разрывая полотна ледяного света, моргая, когда ослепляло солнце. С ресниц разлетались слёзы, сердце ещё хранило полёт, щёки ещё горели от ветра, и в глазах ещё плясали искры, лучистые иглы. Но батюшкин голос звенел в ушах, холодные пальцы вонзались в плечи, стальные руки подхватывали, волокли назад, во тьму горниц.

Батюшка говорил что-то, Василиса, вырываясь, плакала:

– Зачем?

– Ясно ведь сказывал: не ходи на башню! Не влезай под кровлю!

«Не ходи на луга», «За поле не бегай», «Громко не хохочи» – это легко можно было стерпеть; ни луга, ни поле не тянули её, не манили, да и смеяться про себя запросто можно. Но небо, звёзды, само безвременье, которого можно взглядом коснуться – крикнуть в него, рассмеяться ликующе: нет смерти! Нет – и не будет! А оно, само безвременье, откликается, отвечает гудящим ветром, искрами звездопадов… На луга, на поля и леса Тенные, на жилы серебра, заводи да сказочные сады не зарилась Василиса после батюшкиных запретов. Но небо, ночное небо с вершины башни, зовущее к жизни, влекущее вверх, – как без этого?

Даже когда батюшка не велел из дворца уходить, даже когда в сад не велел спускаться одной, Василиса не печалилась. Днём бродила по горницам, искала в уголках народившиеся тени, плела им венки из вьюна, расчёсывала матушке долгие косы. А вечером, стоило заалеть солнцу, бежала на Аистову башню. Слетали с ограды одна за другой ночные птахи, и когда улетала последняя, занимались звёзды.

Василиса скользила меж брошенных зимних гнёзд; держалась левой рукой за ограду, а правую тянула к Гусиной дороге, к Нитке, к Коромыслицу и Стожарам[55]… А когда выдавались ненастные дни, по шершавой лесенке взбиралась ещё выше, в чердачную горенку под самыми лемехами[56], точь-в-точь в гнездо аиста-великана. Там, затаившись, пережидала Василиса ливни и грозы, уносившие зло; выставляла ладони, ловя падающие с дождём звёзды. Как мокрый камень пах – так ничто в Тени больше не пахло.

А после гроз так ясно, так радостно становилось! Василиса дрожала на ветру; тяжелела от влаги рубаха, тяжелели косы. Холод пробирался под самые рёбра, но только чаще стучало сердце, хотелось взлететь, плакать хотелось и смеяться. Сколько раз она встречала на башне зимы, сколько раз провожала осени, сколько вёсен оплакивала с дождями – и не помнила. Да только поднялся однажды на башню батюшка. Подошёл неслышно, обнял за плечи. Укрыл её, продрогшую, стальным плащом. Василиса приникла к нему, втянула привычный запах – холодный, дымный.

– Не зябко тебе тут, зёрнышко?

– По осени всегда зябко… А только уходить жалко. Отчего ночи так красивы, батюшка?

Сладкая тоска щемила сердце, когда глядела Вася, прижавшись к батюшке, на звёзды. Тепло было спине, но холодный ветер бил в лицо со Звериной земли, раскинувшейся под горами. Шипели змеи, тени хороводом кружили над башнями, вызревал зимний виноград в чёрных пещерах. Где-то там, за туманами – матушка сказывала – цвела снежными кружевами Солонь, но Василисе не было дела до Солони. На что ей ещё и это, когда…

– Целый мир на ладони. Душу щемит, батюшка.

Батюшка прижал её к себе крепче. Показал на прошитую серебром строчку, латавшую тучу:

– Гляди-ка. Снова прореха. Опять тьма к нам рвётся.

Василиса накрыла ладонью замёрзший нос. Вгляделась, куда указывал палец.

– Оттуда искры сыпались, будто самоцветы. А потом я Цыбу видела. Кряхтела она. Кашляла…

– Зашивать летала потому что, – ответил батюшка.

– А вчера Ти́ху видела также. А Че́сна иглы серебряные точила, а матушка нити пряла. Что они зашивают, батюшка? Что за тьма рвётся?

Батюшка вздохнул. Заскрёб подол плаща сталью по камню, сморщилась Василиса.

– Дожди наши, Вася, великие… Круглый год идут не переставая.

– Матушка говорит – небо плачет, – кивнула Василиса.

– Матушка… не всё ведает. И тебе не всё рассказывает, – медленно ответил батюшка. – Дожди эти зло земное несут из Солони. Сюда несут, в Тень, да развеивают. И уходит оно в наши бескрайние земли, растворяется, тает… А в Солони светлей становится жить. Только порой не хватает у Тени сил. Что-то не так случается, как заведено, как предками нашими заповедано. Копится зло и сочится обратно. Чёрные твари поднимаются, хотя давно уж их в Тени не бывало. Тени мои хворают, ты и сама видела: кашляла, кряхтела Цыба.

– Почему так? – тихо спросила Василиса. Сжала серебряную пуговицу на отцовом плаще, поранила острым узором палец.

– Столько в Солони стало зла, что не сдюживает с ним Тень. Не может всю тьму рассеять, – тяжело ответил батюшка. – Вася… что с пальчиком?

– О пуговку поранилась.

Батюшка подхватил её на руки. Подул на палец. Кровь унялась, рана затянулась. Василиса притихла. Шепнула:

– Спасибо.

– Если бы я все тучи мог над тобой развести, зёрнышко…

Василиса глянула на отца и увидела вдруг не знакомого батюшку, а мрачного Кощея, вставшего на башне в горах над Тенью, поднявшегося над полями до самого неба, с очами, отражавшими Солонь. Спросила испуганно:

– Почему у тебя в глазах… звёзды не отражаются?

– Не до звёзд мне. Над Солонью эти звёзды сияют, а нам с тобой, Вася, Тень хранить.

– Для чего?

– Для того, чтобы истаяло тут всё зло, вся зависть и усталость земная. Чтобы не вернулись обратно в Солонь. Чтобы не перевесила, не прорвалась тьма обратно. Вот ведь ещё какое дело…

Батюшка поставил её на ноги, присел рядом. Взял за руку.

– Васенька… Ты спросила, отчего так, отчего зло не тает бесследно, как прежде. Оттого, что больше его теперь приходит. А ещё от того такое случиться может, что кто-то из Солони в Тень попадёт или наоборот. Нельзя этого допустить. А то и просто загорюет кто, затоскует, обрадуется слишком сильно – вот тебе и прореха.

Батюшка сглотнул, закрыл глаза. Молчал так долго, что Василиса испугалась, затрясла его руку.

– Батюшка… Ты не плачь. Не допустим. Ты только скажи, чтоб никто так не делал.

– Да никто так и не умеет, кроме…

Налетел седой разъярённый ветер, бросил в лицо Василисе косы, принялся трепать батюшкин плащ. Заплясали звёзды. Разверзлось облако, и посыпались искры.

– Опять, – чернея, прошептал Кощей.

Череда теней хлынула из окна к облаку, засверкали иглы – совсем как близкие свечи. Василиса хотела поймать – не успела, не дотянулась. Всё стихло.

– Васенька, не ходи больше на башню, – тихо велел батюшка. – Боюсь за тебя. – Уводя Василису, оглянулся у лесенки. Угрюмо вздохнул: – Верно говорит Горя: плачет небо.

А наутро пришла лютая зима. Замело чердачную горенку в башне, льдом покрыло переходы и ставни. Аисты не появлялись до самого цветеня[57], ясколка зацвела позже обычного, вплоть до травня[58] не высовывала носа из дворца Василиса. К тому же подарил батюшка Веню – дымчатого, желтоглазого, сонного совсем с виду. Но стоило Чесне однажды заглянуть к Василисе вместо матушки, стоило подлететь к постели – Веня извернулся молнией, цапнул тень, порвал покрывало когтем. Чесна, охая, унеслась. Василиса обхватила котика, притянула к груди.

– Ты чего, Венечка? Не шипи на тени. Наши они. Друзья наши. По полям летают, бреши латают, вести батюшке носят с самых дальних уголков. Ты их не обижай.

Веня заурчал, помесил лапами. Тени больше не трогал, но фыркал на них неласково, вился у ног Василисы, топорщил усы. Весело с ним было, занятно, время летело так, что не заметила Василиса зимы. Носились по дворцу взапуски, втроём со снегом из окон; тени, ворча, подбирали шерстяные клочья. Веня прыгал за серебряными искрами, рассыпа́вшимися от матушкиного зеркальца; Василиса повязала ему алую ленту на шею – до чего ярко, до чего нарядно! Долгими ночами сидели у заиндевелого окошка, глядели, как пляшут в тёмных стёклах белые свечки, как тянутся по Тени далёкие обозы…

Вечерами снег летел по осинам, по елям, застилал белизной поля и небо. Низко садилось тихое солнце, вело во тьму. Василиса брала кота на колени, чесала шерсть. По рукам расходились тёплые волны, а Веня принимался порой на кошачьем языке такие сказки рассказывать, что куда там Тенесло́ву батюшкиному. В нём все сказы тревожными были: про Край-Болото, про убитых птиц, про хитрых русалок, про потерянных лебедей. А Веня светлые сказки баял: звёздные, цветочные, будто матушка о Солони напевала. Особенно запомнилась Василисе та, что под вьюгу пелась: тоскливо было и холодно, далеко в полях горели печальные огоньки. Засиделись они до утра, и в тёмный час перед самой зорькой матушка, баюкая, рассказывала дивную сказку о яге и её ученицах…

Но всё проходит – и зима миновала. Оттаяло всё кругом, и позвали наружу – звонко, неудержимо – веснянки[59], пробудившаяся земля, каменный дух, тонкий, влажный. Василиса выбежала на башню, забыв батюшкины слова, навстречу ветру в одной рубахе. Продрогла вмиг, радостно закричала в ожившие небеса:

– Приходи, весна! Приходи скорей!

Вот тогда-то ворвался на башню батюшка. Закричал страшно, холодные пальцы впились в плечи, стальные руки подхватили, поволокли назад, во тьму горниц.

– Ясно ведь сказывал: не ходи сюда!

Василиса вырвалась, побежала. Кощей глухо гремел позади, но она не слушала, летела быстрей птицы, плача от грубости, от напрасной обиды. Веня, шипя, вился под ногами. Никогда, никогда не говорил с ней так батюшка, не хватал за руки, не волок прочь…

Вбежала в горницу. Матушка подняла голову, отложила книгу.

– Васенька! Что такое?

– Матушка! Батюшка запретил выходить на башню! Уволок оттуда, дверь запечатал… Что я такого сделала? Матушка! Почему нельзя?..

Матушка поднялась, Василиса бросилась к ней, укрылась у неё на груди.

– Отчего? Отчего он так?

– Тише, тише, Вася. Тревожится за тебя батюшка. Если не велит – не нужно туда ходить.

– Почему, матушка? Почему?!

– Я тебе потом расскажу, позже… А пока поверь ему, не серчай.

Грозно шипел Веня, тянул лапой за подол. Матушка отвела с Василисиного лица пряди, пригладила волосы. Отёрла щёки.

– Да как же без звёзд, матушка? – прошептала Василиса. Измождённая слезами, закрыла глаза.

Матушка села, усадила её на колени.

– Не горюй. Батюшка придумает. Не горюй, Вася.

Батюшка и вправду придумал: вечером, заглянув к себе в горницу, Василиса встала, обомлев. Увидела над постелью звёздный свод: совсем как в небе, светились огненные шары, сияли искры. Свод звенел, будто шумел в лесной листве ветер. Искры заиграли у Василисы в глазах, легли на волосы. Матушка улыбнулась, ведя рукой по её косам:

– Золотой сад.

Василиса потянулась вверх, обожглась о звёздочку. Прижала кулак к губам, дивясь на зарево, на то, что совсем как настоящие звёзды, на то, что можно наконец дотронуться и до Луковки, и до Мышиных троп[60].

– Ну? Не печалишься больше? Звёздочки для тебя батюшка с неба достал. Не серчай на него. Тяжела его доля, Вася. Не станем его расстраивать.

Звенел ветер, напевала матушка, перебирая пряди. Дрожала растревоженная Солонь.

Глава 4. Суженая царского сына

Возвращался Иван к Крапиве-Граду ни печален, ни весел, словно выстыло всё внутри. Как начало инеем покрываться после смерти матушки, так теперь, по пути к болоту, заперлась последняя дверка, замкнулась последняя трещинка в скорлупе. Расстегнул кафтан, вынул из-за пазухи лягушку:

– Ну, глазей, зелёная. Свет хотела поглядеть – гляди.

Лягушка, моргая, зевнула. Квакнула:

– Повыше меня подними, царевич.

Иван поднял.

– Ещё выше, сын царский.

Ещё выше поднял – руки вытянул вверх; лягушка на ладонях покачивается, тяжёлая, а сухая. Когда обсохнуть успела?

– Да назад глазами повороти.

– Назад-то тебе зачем? Крапива-Град вон, за лесом впереди лежит.

Лягушка вздрогнула. Быстро повторила:

– Назад, говорю, повороти, сын царский.

Иван пожал плечами, повернул лягушку лицом к лесу. Если бы смог взглянуть её глазами – увидел бы, как опустила она на мгновенье веки, вновь подняла и глянула в самые чащи, в самые гущи, за топи да тропы, за чёрные облака. Если бы смог проникнуть в её мысли – услышал бы: век вековала в болоте, сотню лет батюшкиного дворца не видела – а стои́т, как ни в чём не бывало, шелестят тени, белые свечи горят в окнах с полуночи до зари. Если бы почуял её холод, её думы – сжало бы сердце ледяной рукой, полыхнуло бы в памяти самым тёплым, окатило бы самым горьким.

Лягушка съёжилась в Ивановых ладонях. Шепнула:

– Унеси меня отсюда, царевич. Унеси как можешь подальше, беги как можешь поскорей. Береги от дворца того чёрного, береги, как зеницу ока. А я тебе, царский сын, пригожусь ещё.

– Ишь, какие лягушки пошли, – молвил Иван. Обернул её в тряпицу, сунул за пазуху. – Ты смотри, не спи там, зелёная.

Вынул из кармана сухарик, вышел, пожёвывая, из леса. У опушки ждал рассёдланный Сметко. Иван оседлал его, подтянул подпругу, взобрался на спину, придерживая осторожно лягушку. Раздавишь – что будет батюшке показать? Потрепал Сметка по холке, тронул поводья.

– Застоялся, конь мой огонь? Долго я ходил, долго. Ну, поскакали домой. Дорогу-то, чай, не забыл, пока травы щипал?

– Забыл, – квакнула из-за пазухи лягушка. – Семьдесят семь седмиц ты по тропам колдовским хаживал.

Иван поперхнулся. Вынул лягушку снова. Посмотрел в громадный блестящий глаз.

– Какие семьдесят семь седмиц? Что говоришь такое? Откуда знаешь это, зелёная?

– Я много чего знаю, чего б и знать не хотела, – вздохнула лягушка. – Но не знала бы – не вывела б тебя из болота. Так и блуждал бы да плутал без клубочка, без ниточки, без надежды. Так бы и помер с холоду да с голоду. Ты оглядись: зима уж давно встала.

Иван огляделся – и вправду будто пелену сорвали. И снег, и грязную оторочку по рукавам заметил; и Сметко отощал совсем… А есть так захотелось, что спасу нет. Достал другой сухарь и в один укус проглотил.

– Доскачешь до дворца – накормит тебя батюшка да обласкает, – с тоской протянула лягушка. – Доедешь до дворца… Доедешь… Авось хватит времени…

– На что? – хмуро, тревожно спросил Иван. – На что времени хватит, зелёная?

– Спать… Спать я хочу, царский сын, спасу нет от Кощеева колдовства. Довезёшь до дворца – разбуди во что бы то ни стало. А сейчас скачи скорей, ночь лесная следом летит.

Сам над собой смеясь («Лягушачьим словам поверил! Лягушачьим страхом испугался!»), пришпорил Иван Сметка и помчался по снежному лесу, по белому царству мимо ледяных озёр, по серебряным рекам, по небесным звёздам. Ни разу не заплутал, за ночь глаз не сомкнул; голод прошёл, и конь не споткнулся, а под рассвет, под рудыми[61] шелко́выми облаками, подлетели к каменным стенам Крапивы-Града. Сами отворились перед Сметком ворота. Иван проскакал сонными коулками, спящим торжищем[62] – даже собаки ещё не лаяли, только нищие жались у изб, бродили ратники калечные да кликуши.

На царском дворе как раз тесто начали заводить, возились у крыльца с вениками чернавки. Влетел Сметко на двор – тихо, пусто кругом, белизна, алоцвет да нарождающаяся синь, – а у Ивана сердце вскачь, вперестук, будто радостью огромной окатило пополам с чёрным горем. Прижал руку к груди, прислушался: колотится, будто втрое. Одно-то понятно: своё. Второе – Сметка, Иван лошадиное сердце всегда слышал, от матушки досталось чутьё. А третье… Неужто лягушачье? Вот ведь сыскал суженую, вернулся на двор с невестой… Да и к лучшему: ещё пуще чудным величать станут.

Соскочил с коня. Крепче прижал руку к сердцу. Мерно вздымалась и опускалась грудь; грело ладонь через кафтан, грело грудь через рубаху лягушачье тельце.

Прошёл Иван выметенной дорожкой к крыльцу. А там ни царя, ни царицы, ни братьев, только серебряный да медный венцы висят, украшенные медовыми маками, пряничными птахами: сыграли уже, видать, и Ратибора свадьбу, и Драгомира. А его, Ивана, выходит, не дождались.

«Семьдесят семь седмиц ты по тропам колдовским хаживал».

– Эй, – тихонько позвал Иван в ворот кафтана. – Зелёная… Правда, что ли, что я год целый плутал и более?

– Ты по сторонам оглядись, не видишь разве? – сонно квакнула лягушка. – Всё правда. А сейчас коня в стойло заведи да иди к себе как ни в чём не бывало.

Иван пошёл по знакомой лестнице: та вроде и не та. Су́кна узорные откуда? Цветы серебряные по точёным балясинам[63] – когда появились? Потолки под арками заморской клюквой расписаны, птицами, облаками. Из палат тепло несётся, золотым пламенем веет…

Только в старой его светёлке всё по-прежнему оказалось. Иван опустился на лавку, бросил мешок в угол. Тот раскрылся; выпали зачерствевшие сухари, плесневелая дичь, что взял в дорогу с пылу-жару. Сморщенным ожерельем упали ягоды, раскатились по полу. Одна ли, две ли угодили в щель.

– Дальше-то что?

– Печь растопи, дай согреться, – квакнула лягушка едва слышно. – Век мёрзла.

– Да кто ж ты такая? – спросил Иван.

Развёл огонь, опустился у печи на колени, лягушку протянул к пламени. Кожица её – тёмная, грязная – обратилась золотистой; открылись глаза.

– Посиди со мною. Дай силы набраться.

Трудно стало дышать, и сырость вокруг чудилась, и мрак. Иван схватил ртом воздух, да тщетно: будто стрелу в сердце вогнали. И увидалось сквозь морок, сквозь тёмные тени, как не то жар-птица плеснула перьями перед взором, не то девица невиданной красоты поднялась под потолок в тихой светёлке. Склонилась над ним, коснулась щеки рукой.

– Прости, царский сын, много у тебя сил отняла. Сейчас полегчает.

И вправду полегчало. Отпустило сердце. Угас золотой свет, опять стало в светёлке предрассветно-бело, ни огненных перьев, ни янтарных звёзд. А вместо девицы сидела перед Иваном лягушка, сморщенная, черноглазая. Иван опёрся о колено, поднялся. Снова почувствовал стылую пустоту: легко стало на сердце, холодно, почти весело. Что батюшке скажет? Придумает. Где год хаживал? Да кому какое дело. Дальше как быть? Поживём – увидим.

Подошёл к дверям. Оглянулся на лягушку, сидевшую у огня. Остерёг:

– В печь-то, смотри, не прыгни. Принести тебе молока, что ли?

– Принеси, Иван, да мёду добавь. Отогрей, позаботься, а там окрепну, колдовать сумею. Может, и помогу чем.

Толкнул дверь – а там царица стоит, лицом черна, одни глаза пламенем горят.

– Уж не чаяла тебя увидеть, Иван.

Иван вздрогнул, отступил. Молвил:

– И я, матушка, не думал, что свидимся. Думал, заплутаю уж на болотах с пёрышком-то твоим.

– Не гневись, – попросила царица, и тучи сошлись над алой зарёй. – Пёрышко моё, наоборот, добраться помогло куда надо.

– Так ли, нет ли, а семьдесят семь седмиц проблуждал, изголодался. Посторонись, матушка, пусти в поварню[64]. А там – сразу к батюшке. Покажу ему лягушку, чтоб в цари более не прочил.

– Лягушку? Ты… привёз? Где?.. – прошептала царица.

– Да вон, притомилась в дороге, спит. Зелёная, говорящая.

– Говорящая, – проронила царица. Судорожно вздохнула.

– Эк твоё пёрышко выбрало, – кивнул Иван. – Из всех болот – колдовское. Из всех лягушек – говорящую!

– Царь по тебе уж и тризну[65] справил, – тихо-тихо молвила царица, так, что зазвенели под небесами ледяные тучи. – Сначала сам ему покажись, что жив… А лягушку после принесёшь.

И то верно. Ежели батюшка его с прошлой осени не видел, не стоит сразу с лягушкой да со стрелой являться.

Иван прошёл мимо Гневы – мрачной, как ночь, прямой, как палка, – и принялся спускаться, чувствуя, как разливается усталость, как дрёмой смыкает очи, будто и вправду семьдесят семь седмиц не ел, не пил, почивать не ложился.

Что же приключилось со мной такое? Что за лягушка на болоте сыскалась? Помоги разобраться, матушка…

Пошатываясь, добрался Иван до поварни. Народу там видимо-невидимо: девки-чернавки, бабушки-задворенки, конюхи, писари, повара. Но Ивана словно никто не видел – Гнева, что ли, постаралась? Зато шептались: мол-де, царский сын старший вернулся, больше года не было, пропал – как в болото канул, ни звука, ни имени, и конь с ним пропал, братья поплакали, батюшка поубивался, матушка-царица слезу жемчужную проронила, а Ивана нет как нет – и нате вам, явился, говорят, под рассвет во дворец.

– С ларцом каменьев.

– С невестой молодой, краше не видывали!

– Страшна, говорят, что лихорадки из Тени.

– А каменья-то из самой Кощеевой пещеры…

– А матушка-царица с лица спала вмиг, как Ивашку увидела! Невестки царёвы заволновались.

– А Иван-то с силой нечистой знался, ступает теперь неслышно, нигде его не видать, если только в тень от лучины не шагнёт, а сам глянет…

– А сам глянет – и конец тебе придёт, Маланья-стряпуха!

– И тебе придёт, и ему, и царю-батюшке, потому как озлобился старший сын в чёрных лесах, сердце ему колдунья лесная закаменила!

– Колдунья? Жар-птица она, говорят, не то волчиха.

– Ишь! Будет у царя невестка-волчица, куда как хорошо царству!

– Царству-то ладно. Ты о Ванюшке подумай – каково с волчицей-то, а?

Иван пробрался к печи, налил тёплого молока в плошку, достал из короба сухую краюху. Сел у тёплого белёного бока, поел. Прошёл обратно меж дворни, зашагал к царским покоям.

* * *

А в то время как Иван завернул к спящим переходам у батюшкиной опочивальни, Гнева вздохнула у дверей в его светёлку да и вошла внутрь. Всё здесь хранило память о Яроми́ле, прежней царице, накрепко засевшей у Милонега в сердце. Светло было, и тихо, и ласково, но всякий раз, проходя мимо, думала Гнева, что словно по льду ступает. Поднималась чёрная скорбь в сердце, тяжкая вина. Никуда было от них не деться во всех Озёрах-Чащобах, но здесь, у горницы Яромилы, хлеще, злей становились, совсем бывало невмоготу…

Вот только в этот раз иначе было. Тишина стелилась по брёвнам, а из углов шелестел ветер, и прохладная тьма шла от те́льца, лежавшего у печи. Гнева подошла, склонилась… Лягушка открыла глаз – чёрный, выпуклый, что ягода ежевики. И жарче, чем на болоте, захлестнуло волной, сжало сердце: оттуда! Из Тени!

– Ты из Тени, – хрипло, через силу молвила Гнева. И вырвалось отчаянно: – Ты из Тени явилась, лягушка! Как? Я тоже хочу! Забери меня!

Лягушка подпрыгнула, в глазах заплескалась муть. Квакнула:

– Ты кто? Ты как про Тень проведала? Тебя Кощей подослал?

Гнева хотела было ответить, да не успела: лягушка подскочила к окну, ударила головой в слюдяное стекло, норовя разбить да выпрыгнуть.

– Стой! Замёрзнешь в снегу! Не от Кощея я! Выслушай! – взмолилась Гнева.

Лягушка замерла. Гнева протянула к ней руки. Дрожащими пальцами принялась перебирать в воздухе, будто ткала:

– Выслушай! Не вру я… Знаю я Кощея… – Слёзы навернулись: столько лет имени этого вслух не произносила. – Но не от него я пришла… Лягушка! Я век назад из Тени сюда попала. Плохо мне здесь! Одна я! Век ищу, как домой добраться. Что только не пробовала. Узнала, что на болоте ключ. Но ничего я там не сыскала! Кроме тебя!

Лягушка затаилась в тени, слушая. Гнева опустилась на лавку, обхватила себя руками. С болью договорила:

– От тебя Тенью веет. Я… Ивана заставила тебя привезти…

Лягушка перепрыгнула с окна на лавку. Вгляделась в Гневу. Мрачно, низко произнесла:

– Тенью, говоришь, веет? Оттого от меня Тенью веет, что я Кощеева дочь. А ты кто?

– Кощеева… дочь… – прошептала Гнева. Ахнула.

Вспомнила сад в Темень-Горах, Го́рин смех, Зла́тины песни. Прижала ладонь к губам. Занесла руку – до того хотелось хоть так, хоть сквозь лягушачью кожу до дома дотронуться. Опомнилась, сжала кулак.

Лягушка качнула головой. Повторила:

– А ты – кто?

– Гневой меня кличут, царёва жена я. Батюшка мой, Мстисла́в, в Тени живёт… И я вернуться хочу домой…

– Как же ты в Солонь попала? – раздумчиво спросила лягушка.

– Не знаю, – прошептала Гнева. – То ли случайно, то ли батюшку твоего чем прогневила.

– Вот и я его прогневила, а чем – не знаю, – угрюмо кивнула лягушка. – Запер он меня на болоте век назад. Превратил… – она брезгливо, с ненавистью встряхнулась, – в это.

– А ты… вправду человек?

– Василиса я, Кощеева дочь! – толсто[66] квакнула лягушка, и Гневе почудились в кваканье звон тёмных колоколов, перекаты Тенных рек. – Всё, чего ждала весь век на болоте, – чтобы разрушил кто его колдовство, чтоб пришёл за мной, чтоб забрал!

– Вот и забрал тебя Иван. По моей указке, – тихо сказала Гнева. – И колдовство разрушил огненной-родниковой стрелой. Кузнец наконечник в живой воде и в мёртвой закалил, а после я поворожила над пёрышком. Вот и вышло колдовство разбить. А иначе бы не смог Иван с тобой заговорить, не смог забрать. И назад бы не выбрался.

Лягушка задумчиво молчала. Гнева водила пальцем по узору на парчовой подушке, едва сдерживалась. Всё внутри горело пламенем. Вот он, рядом – ключ к дому! Только какой странный… Дочь Кощеева… Случайно ли, что она и была последней, кого Гнева в Тени помнила?

– Василиса, – медленно проговорила Гнева, глядя в сторону. Боязно, тревожно было от мысли, что зелёная, в буроватой коже лягушка и есть Кощеева дочь, царевна Тени, Васёна, которую в колыбели плетёной качали в саду в горах, на лошадку на деревянную сажали. – Если ты из Тени сюда, в Солонь попала через Край-Болото… Выходит, там и обратно можно попасть?

Всё замерло – будто и птицы утренние медлили запевать, и гусельники под окнами призадумались, ждали, пока лягушка ответит.

– Можно, пожалуй, – откликнулась Василиса. – Да не знаю как.

Гнева, помертвев, подалась вперёд:

– Теперь не знаешь – может, потом поймёшь? Как придёшь в себя, как силы появятся?

Лягушка засмеялась хрипло:

– Сил у меня и вправду нет. Батюшка ко мне недавно являлся, сонных чар наложил. Да и болото силы тянуло. Я бы сама рада в Тень вернуться да спросить у батюшки: за что меня наказал? – Глаза у лягушки сверкнули; показалось на миг, что тёмная девица поднялась в светёлке, разлетелись по углам тени.

– Вот только рано мне туда возвращаться. Такой, какая сейчас, батюшка меня вмиг обратно в болото спрячет. – Лягушка сникла, снова стало светло, тихо вокруг. – Да и не знаю как. Не знаю.

– И я не знаю, – глухо отозвалась Гнева, глядя в туман за окном. – Всё перепробовала, что могла. Край-Болото последней надеждой было.

– Про него-то ты как узнала? Или тут на торжках про границу Тени с Солонью лясы точат[67]?

– Сказку прочла в Тенеслове, в царской книжнице, – так же глухо объяснила Гнева. Чудилось, будто жизнь из неё выпили. Последними крохами, последними искрами жила – надеждой, что Иван привезёт лягушку, а та научит, подскажет. Лягушка же – сама жалкая, слабая и дремотная, – тем только и была хороша, что шло от неё тихое дыхание Тени, баюкающее, родное.

Гнева закрыла глаза.

– Гнева, – услышала как из далёкой дали. – Ты колдунья? Верно я поняла?

– Верно…

– Помоги мне, Гнева. Напусти тумана, укрой от батюшкиного взора…

– И так тебя тут никто не найдёт, – тяжело ответила Гнева. – Я, как царицей стала, весь дворец да посад чарами опутала. Плохо в Солони ведьмам, приходится прятаться. А всё равно слухи ползут… – Гнева махнула рукой, криво улыбнулась: – А колдовать-то хочется, руки без этого жжёт. Но пока мы во дворце, никому до нас не добраться, ворожбы не заметить: ни волхвам здешним… ни батюшке твоему. Будь иначе, так, может, и забрал бы меня, если б хватился.

– Я ведь и сама в Тень вернуться хочу, – тихо квакнула лягушка. – Только если сейчас меня батюшка найдёт – вдруг обратно посадит? Не хочу… Не хочу в болото!.. – Раздулась лягушка, выкатила глаза, задышала часто. Жалкая, уродливая. – Поможешь мне тут, при тебе задержаться, окрепнуть – и я тебе помогу, коли узна́ю, как домой попасть.

Гнева предложила хмуро:

– Коли ты чувствуешь, что батюшка тебя ищет, коли слышишь его – спроси, как мне вернуться!

– Он меня слышит, не я его, – ответила Василиса. Хрустнул в печи уголь, разломилась ветка. Красный всполох блеснул в лягушачьих глазах. – А я чую только, что зол он… что испуган, растерян… что печалится обо мне.

Прогорела ветка. Василиса и Гнева глядели в огонь, каждой корзились[68] знакомые тропы, заветные уголки. Гнева видела рыбацкий город на берегу Дверь-Моря – там, где рыбаки души заложных покойников[69] сетями вытаскивают. Василисе чудился просторный дворец в Темень-Горах; глядела она, как Ночь-Река зажигает огни на башнях, как выходят батюшка с матушкой на крыльцо… Щёлкнул ещё один уголёк. Очнулись обе.

– Вот что, Василиса, – сплетя пальцы, проговорила Гнева. – Я тебе помогу во дворце остаться. Но взамен поклянёшься Дивной Клятвой, что вернёшь меня в Тень.

Надвинулись облака, грянула по рассвету метель.

– Клянёшься, Кощеева дочь?

Хлынула серебряная заря, повеяло багульником, чернорецем[70].

– Клянусь, Гнева.

* * *

Опасаясь, как бы и батюшка его мимо глаз не пропустил, Иван стукнул медным кольцом о двери царёвой горницы. Послышались шаги, кряхтенье. Старая Шанежка мяукнула, когтями поскреблась о створку. Иван прислушался, разобрал батюшкино: «Тише, Шанежка, тише». Вот уж не думал, что снова тут оказаться придётся. Уйти ведь хотел навек. Ишь, лягушка с толку сбила, воротиться решил…

Дверь распахнулась. Шанежка выскочила, зашипела, но тотчас умолкла, принялась тереться об Иванову ногу. А царь как застыл столбом в дверях, схватившись за грудь, так и не двинулся, пока Иван не взял его за руку, не окликнул:

– Батюшка! Я это, Иван. Стрела моя в болото угодила, когда по невестины души с братьями стреляли. Болото, видать, колдовское попалось, заплутало меня, вот я и бродил там семьдесят семь седмиц. А теперь вернулся.

– И… ван… – вымолвил царь, закашлялся, глядя на сына как на покойника ожившего. Дотронулся до Ивановой щеки.

– Полно, батюшка. – Иван сжал отцову руку, через силу улыбнулся. – Вот я, живой. Мало ли какие чудеса на свете бывают. Ну, поплутал по болотам, – главное, цел остался.

– А стрела… что? – спросил царь, припав к стене.

Иван усадил батюшку на лавку, сел рядом. Только теперь заметил, как тот поседел, как морщины сошлись на лбу, уже не расходятся. Шанежка вспрыгнула на колени, начала мурлыкать, баюкая страхи.

– Стрела-то… – задумчиво протянул Иван. Не хотелось огорчать батюшку. Но, молчи не молчи, правда всё равно выплывет. К тому же – не сам ли согласился пёрышко царицыно взять, в болото выстрелить? – Стрела лягушке попала, батюшка.

Царь охнул.

– Лягушку я привёз, чтоб ты убедился, – быстро проговорил Иван. – И, выходит, не быть мне царём с такой суженою. Отпусти из дворца.

Царь откинулся на узорчатую полстину[71] поверх брёвен. Глянул на Ивана пустыми очами. Крикнул:

– Опять за своё? Не бывать такому! Новую стрелу закажу!

– А как же сам говорил, что стреле не перечат? – осадил Иван. – Батюшка, разве не видишь – раз такое дело, не быть мне царём! Братья мои…

Царь тяжело поднялся.

– Это мне решать, кому быть, кому не быть. Я сказал – новую стрелу закажу. Я сказал – заново стрелять будешь! Новую суженую найдёшь.

– Третью, что ли? – скривился Иван, вскочив с лавки. Шанежка отлетела в сторону, зашипела. – Кто ж три раза стреляет?

– Я дважды стрелял – ничего! И ты трижды выстрелишь – не сломаешься! – стукнув кулаком по лавке, прогремел царь. – Сын вернулся! Первенец! Наследник мой, память моя, надежда! И опять за своё! Вон! И на глаза мне не попадайся, покуда не одумаешься. А стрелу сегодня же закажу!

На шум набежала стража. Царь глядел безумно, тряс бородой. Стражники подступали, выныривали из тайных дверок. Иван бросился прочь, выскочил из опочивальни – а там снова царица поджидает, отделилась от стены тенью, скользнула к нему.

– Лица на тебе нет. Что такое?

– Обманула? Обманула меня? – зашептал Иван, нависая над Гневой. – Говорила, батюшка царём не сделает, коли лягушку во дворец привезу?

– Что? – бледнея, спросила царица. – Что Милонег сказал?

– Сказал, новую стрелу закажет!

Царица вскинула руки, защищаясь; закрыла глаза на мгновенье, а когда открыла – глянула на Ивана белизна безвременья.

– Тише. Тише, Иван! – велела Гнева звонким ледяным голосом. – Я знаю, что делать. Не обманывала я тебя. А чтобы было, как ты хочешь, – иди к батюшке и скажи, что не нужно тебе ни другой стрелы, ни другой суженой. Скажи, женишься на лягушке. Батюшка возразить не сможет: суженую стрела выбрала, со стрелой не спорят. А уж коли жена у тебя будет лягушка, царём точно не станешь: бояре с купцами заропщут, пёстрая власть[72] тем паче не допустит. Соседи обсмеют, решат, совсем царь Озёр-Чащоб ума лишился, новой войной под шумок пойдут… Нет, не сделает тебя батюшка царём.

Иван втянул воздух, глянул на царицу. Жуткое дело Гнева предлагала, но и вправду: его и без того чудным кличут, а коли на лягушке женится – точно дураком назовут али безумным. Тогда уж батюшке волей-неволей придётся от мысли своей отказаться…

Обернулся. Рывком распахнул двери, вошёл к царю. Тот стоял, прислонившись к стене, всё ещё в ночной рубахе, белый как полотно. Дрожащим голосом прошептал:

– Что тебе, Иван?

– Не хочешь по-доброму, не хочешь по моей воле, – по-дурному будет: женюсь на лягушке, – рубанул Иван. – Она моя суженая, её стрела выбрала – на ней и женюсь.

Брызнуло в окна солнце.

– Ваня! – вскрикнул батюшка. – Что ж это за царь будущий, у которого жена – лягушка?

– Вовсе это не царь, – зло, весело ответил Иван. – Вовсе это не царь никакой, не бывает таких царей!

И пошёл прочь с колотящимся сердцем. Показалось, будто матушка с укоризной шепнула: зачем так с батюшкой, Ваня? Иван бросился вверх, перешагивая по три ступени. Вбежал в светёлку. Затворил дверь, а там и ярче, и темней словно, чем всюду во дворце, и стыло, и жарко.

Лягушка нежилась у огня. Иван сел рядом, с ужасом поглядел на тёмное тело. С оторопью подумал: неужто и вправду на ней жениться? А лягушка приоткрыла глаз, слабо квакнула:

– Спасибо тебе, Иван, за помощь. Придёт время, и я тебе помогу, и я тебя в своих покоях попотчую по-царски. А пока ложись почивать. Утро по́зднее утра раннего когда плоше, а когда мудренее.

– Твоя правда, – прошептал Иван, привалился к брёвнам, да так и уснул сидя, приняв на себя последние отголоски Кощеевых сонных чар.

Василиса вспрыгнула на окно, сквозь мутную слюду вглядываясь в Крапиву-Град. Дымил за мостом пушечный двор, отливал каменный дроб[73]. Развевались повсюду царские знамёна. Смотрела Василиса, как валит густой дым, ждала, пока царевич проснётся, гадала на день грядущий по птичьим чёрточкам… Так и начали жить во дворце Иван – царский сын и лягушка из Край-Болота.

* * *

А тем временем в дальней горнице гладила Гнева Милонега по седым волосам, шептала:

– Тише, тише, сокол мой. Всё ж таки больше года по болотам, по лесам плутал, кто знает, с кем водился. Может, чары кто навёл, помутил разум. Тише… Дай сыну в себя прийти.

Царь тяжело дышал, сплетал, расплетал пальцы.

– Гневушка… Надежда он моя. Память о Яромиле. Всё в нём есть, чтобы царём стать, чтобы Озёра-Чащобы укрепить, защитить, силу умножить. А он…

– А он пропал, схоронен был да ожил, лягушку привёз и в жёны её взять хочет. Точно ли, батюшка, такой царь нужен царству?

– Не знаю, – прохрипел Милонег. – Не знаю, что делать теперь.

– Я знаю, – тихо откликнулась Гнева. Взяла в руки его ладонь, коснулась губами. – Стрелу новую закажи непременно: лягушачий век короток. Глядишь, пока стрелу делают, околеет эта болотница. На Ивана не напирай, не неволь. Позволь делать что хочет, сыграй свадьбу – авось сам вперёд опомнится. А кроме того… – Гнева вздохнула, выпустила ладонь Милонега. Отвернулась. Глядя на полстину, на которой вытканы были царь с сыновьями, сказала: – Окромя того, вспомни, сокол мой, что есть у тебя ещё два сына. Взрослые, разумные, такие, что голову за царство сложить не побоятся и править, коли доведётся, станут крепкой рукой, добрым сердцем. Вспомни, сокол мой.

Царь тоскливо глянул на полстину. Выпрямился, опёршись на посох. Поднялся.

– Верно говоришь, Гнева. Так тому и быть. Только темно. Темно-то как на душе.

– А ты посмотри на двор, – попросила Гнева. Шагнула к окну, отдёрнула занавесь. – Посмотри… Снежень[74] кончается. Скоро лёд пойдёт, поплывут корабли. А там – весна со снегами, с таяньем, с лебедями… Светлей будет.

Царь тяжело подошёл к окну, встал рядом с царицей.

– И правда. Поплывут корабли.

Кощей. Полдень

Солнце стояло посреди неба, рассыпа́ло лучи.

– Полна́ коробочка золотых воробышков? – смеялась издалека матушка.

– Угольки в печи, – отвечал Кощей.

– Си́то-ви́то решетом покрыто? – улыбалась матушка.

– Небо и земля, – отвечал Кощей.

– Зо́лот хозяин – на поле; сере́брян пастух – с поля? – говорила матушка.

– Солнце и луна, – отвечал Кощей.

– Летит птица тонка, перья красны да желты, по конец ея – человечья смерть? – шептала матушка.

– Стрела, – отвечал Кощей.

– Летит вран из чужих стран, клюв стальной, глаз ледяной, расколет дуб да останется тут? – роняла матушка.

– С… смерть, – отвечал Кощей.

Солнце стояло посреди неба, рассыпало лучи.

Былое. Братья

Иван поднял голову, повёл шеей. Пересел правей, ловя солнце. Оно прыгало с ветки на ветку, а за ним скакала белка. Распушила хвост, глянула чёрным глазом. Иван улыбнулся ей краешком губ, вернулся к книге.

– Ива-ан!

– Иди к нам!

Качнул головой. Солнце пекло макушку, но пока светило оно на луг меж дворцом и лесом, хотя б комарьё не донимало. Вспомнилось, как загадывала матушка загадку: нос долог – голос зво́нок. Вспомнилось – и словно туча набежала на мысли. И на небо набежала, скрыла солнце.

– Хватит уж с книгой сидеть. Иди к нам, – позвал Ратибор. В одной руке держал он деревянного ратника, в другой – соломенного. – Про что хоть читаешь-то?

– Про звёздного пастушка.

– Что ещё за зверь? – в один голос спросили братья.

– Мальчик это, – медленно ответил Иван, ведя пальцем по харатье, – который со звёздами говорить умел. Потерялась однажды звёздочка, укатилась с неба… Всю землю он обошёл, нашёл её и вернул домой.

Ратибор заметил рассеянно:

– Ишь как.

Драгомир усмехнулся, рубанул репей деревянной саблей:

– Всегда ты, Иван, с книгой. Но когда-нибудь, братец, придётся и отложить её, взяться за меч.

Вскинулся Иван. Ратибор младшего брата окоротил взглядом:

– Ты, прежде чем мудростью своей хвастать, сам бы азбуку до конца выучил.

Старшему сказал примирительно:

– Поживём – увидим. А пока, может, и нам, Иван, почитаешь?

Вздохнул Иван, глянул в окно горенки под самой крышей.

– Почитаю, коли влезать не станете.

– Не ста-анем, – протянули братья.

– Ну, слушайте. Жил-был пастушок, ходил на луг овечек пасти. Шерсть у них из кольца в кольцо вилась, играл им пастушок на свирели, овечки слушали да не разбредались. А однажды пришёл волк…

Ратибор сел рядом, Драгомир на траве у лавки устроился. Положил саблю на колени, дотянулся до рябиновой ветки, отломленной ветром.

– Разбежались овцы, да и пастушок испугался. Схоронился под крутым бережком и сидел там, пока волк не убежал. А после всю ночь бродил, овечек ловил. Одну никак поймать не мог: спряталась она в рощице, темно было, ни зги не видать.

Стал Драгомир прилаживать ратникам Ратиборовым крохотные мечи из рябины. Ратибор бересту вынул, принялся доплетать лукошко – к матушкиным именинам готовил. А Иван знай себе читал:

– Тогда попросил пастушок у звёзд: помогите мне, посветите ярче! Звёзды ответили: а ты нам сыграй. Пастушок заиграл, и заслушались и звёзды, и ветер. Глядь – вот и овечка вернулась…

Заслушались и братья сказкой. Бросил Драгомир ветки, позабыл Ратибор лукошко. Летели над дворцом тучи, играл на свирели звёздный пастушок, искал звёзды.

* * *

Смеркалось на дворе. Ратибор скинул рубаху – был он плечист, в кости широк, Иван с Драгомиром вдвоём за его спиною укрыться могли, – взял меч.

– Внимательно теперь следите…

Прыснул Драгомир.

– Да что ж ты опять, охальник[75], хохочешь?

– На голове у тебя, Ратя, ворона, видать, гнездо свила… Ты глянь, Иван!

– Лучше б ты поглядел, как меч держать. До сих пор из лука только и можешь. – Сурово глянул Ратибор на младшего брата.

Старшему осторожно напомнил: – И тебе, Иван, поучиться не грех. Не потеха это. В бою и жизнь спасти может.

– Не собираюсь я в бой, – проворчал Иван.

– В бой не собираешься, так хоть батюшку опять не печаль, – хмыкнул Драгомир.

Иван вздохнул, взял меч нехотя, неуклюже махнул. Елисей давно уж от него отступился, когда средний царевич подрос. Но с братьями Иван нет-нет, а поддавался уговорам, брал топор али пику, глядя на ловкого Ратибора.

– Ну-у, Иван, ты будто крестьянин хмельной али медведь со спячки! Я ж тебе показываю: вот так… А затем вот эдак…

Иван скривился. Мотнул головой.

– Не по мне наука.

– И в кого ж ты такой уродился? – с интересом глянул на него Драгомир. – За харатьи свои душу продашь, а меч, как царю положено, не хочешь носить.

– Не хочу, – скупо ответил Иван. – И не буду.

Пошёл со двора прочь.

– Эй! Да куда ты? Обиделся, что ль, опять?

– В конюшню, – стараясь, чтоб голос звучал беспечно, бросил Иван. – Сметка проведаю.

– Тогда и Князю моему морковки дай! – крикнул Ратибор.

– И Молодке, – не отстал Драгомир.

– Дам, – согласился Иван. – И Князю дам, и Молодке.

* * *

Хмурился Драгомир, вчитываясь в устав[76]. Запретил батюшка выносить книги из книжницы – а как привольнее на дворе б читалось! Но делать нечего было, приходилось в горнице пыль глотать. Оглянулся на Ивана – тот за соседним столом ворожил с пищалью. Спросил опасливо:

– А не стрельнет?

– Не стрельнет, – сосредоточенно отозвался Иван. – Куда ей пока…

– Так что ж ты её мучаешь, коли не выходит?

– А ты чего ж книгу мучаешь, коли не выходит? – усмехнулся Иван.

Драгомир потянулся, глянул в окно с тоской.

– Так батюшка велел назубок выучить.

– Так и мне надо пищаль собрать, чтоб батюшка с ратным делом отстал. Чтоб наставника дозволил взять из Кузнечной али из Часовой слободы…

– Даже если и соберёшь – не отстанет, – присудил Драгомир. – Да и никак не пойму тебя: что ж тут такого? Оно и весело бывает – рубиться! О бранях, о ратниках-то сколько песен сложено, сколько басен!

– То-то и оно, что басен, – пробормотал Иван. – А по-настоящему… Откуда нам с тобой знать, как по-настоящему? Я вот на погосте был… Батюшка меня с собой брал… От реки до неба могилы – и всё после брани. Хорошо разве?

– Так какая ж брань без убитых?

– А никакой! В том и дело всё: зачем рубиться, если вовсе без брани обойтись можно?

– Ну, ну, – замахал рукой Драгомир. – Охолонись[77]. Опять разошёлся!

– Снова спорите? – Вошёл в книжницу Ратибор, с трудом держа три канопки[78]. – Ну-ка, братцы, подсобите!

Драгомир подхватил канопки, хотел было поставить на стол, но Ратибор охнул:

– Ку-да! На харатьи капнешь – со свету сживёт батюшка! На лавку примости. А ты, Иван, оставь пищаль свою, иди сюда. Мёда такого поди не пробовал.

– Да я тут закончил почти, – нехотя отозвался Иван. – Осталось-то чуть…

– Оставь-оставь, подождёт. Не девка, чай, не остынет, – хихикнул Драгомир. За ним и Ратибор смешок отпустил в золотую бородку. – Пошли. Ишь, пахнет-то как! Где ж ты такой достал, Ратя?

– В поварне и достал, где ж ещё. Батюшка давеча союз с ря́бичами против половчан праздновал, там и осталось.

– С вишней… с шафраном… – между глотками определил Драгомир. – Ух!

– Шафран? Что ещё за зверь? – Ратибор принюхался, повертел канопку.

– Пряность заморская, по Журавлиной дороге везут, – ответил Иван.

– Говорят, не только для мёду, но и для силы мужской годится, – подмигнул Драгомир. – А, Ратя? Вижу-вижу, как девка из Рыбной слободки ко дворцу бегает, в кустах прячется на тебя поглядеть.

– У тебя что на уме, то на языке, – с досадой молвил Иван. – А на уме – всё одно!

– Ай, ай, покраснел, Ваня! Что, и тебе поди какая девчонка приглянулась? Много их справных в Крапиве-Граде, а по всем Озёрам-Чащобам ещё больше. Станешь царём – любую возьмёшь!

Иван потемнел лицом.

– Драгомир! – крикнул Ратибор. Огрел по спине брата, но тот уж и сам осёкся.

– Любую, не любую… Сам знаешь, стрелой выбирать будем, – делано спокойно ответил Иван. Глотнул мёда, утёр рот со всем тщанием. – Да только хорошо бы, чтоб недалеко стрела улетела. Чтоб не сгинула невеста, пока к тебе добираться станет.

Примолкли братья. Ополовинил Иван канопку, вернул на лавку. Повернулся к дверям.

– Да куда ты? – сдавленно спросил Драгомир.

– В конюшню схожу, Сметка проведать.

Старший брат ушёл, не оглядываясь. Так и осталась пищаль разобранная на тряпице на столе среди книжницы.

– Ну, ты умелец слово-то подобрать, – сердито бросил Ратибор.

– Лоший[79]. Каюсь, – вздохнул Драгомир. – Да кто ж виноват, что на невесту его разбойники напали… Надо было батюшке ратников навстречу побольше послать.

– Надо было и тебе об этом не поминать при Иване!

– Лоший. Каюсь, – повторил Драгомир. – Ну а девка-то? Девка-то та, из Рыбной слободки, хороша, а? Признай уж, Ратя, ай хороша! Щёки алые, шея лебяжья, задок крепкий…

– Драгомир! Хватит уж лабуды!

– Хватит так хватит, а только чего это ты малиной залился по самую маковку? Бёдра крутые, коса до попы… Ну? Хороша?

– Утихни! А ну утихни! Ай хороша!

Глава 5. Прежде свадьбы царской

– И как я на тебе женюсь, зелёная? – спросил Иван, взвешивая в руках лягушку. Отмытая, в венке из лютиков, набранных в оранжерейных палатах[80], выглядела она сытой, крепкой – не то что тогда, на болоте: сырая, сонная, цветом в осенние кувшинки, в зимние воды; едва квакала, едва глаза открывала.

– Как за Змея Горыныча царевны замуж шли, как на красных девицах оборотни женились, так и ты женишься, – квакнула лягушка.

– Ловкие речи ведёшь, – вздохнул Иван. Посадил лягушку на лавку, сам сел на полу рядом. – Да только боюсь я тебе опять верить. Вот уговорила ты взять тебя из болота, а что толку? Навязали только в невесты.

– Как же это – что толку? Сам говоришь: с такой женой точно никто царём не сделает. – Лягушка повела головой, прикрыла веки. – Разве не этого хотел? Да и кто ж знал, что царица ваша ума решилась – свадьбу такую затеять.

Иван нахмурился, задрал голову. Но ни с потолка ни капли не пролилось, ни за окном зарница не сверкнула.

– Болтают, колдунья она. Облачная ведьма. Ты не говори про неё так, зелёная, а то змею пошлёт в пятку али молнию в лоб.

– Сам, что ли, видал?

– Не видал, но люди сказывают.

– Мало ли что люди сказывают, – вздохнула лягушка. – Слухам будешь верить – всё настоящее мимо пройдёт.

– Да уж всякому поверишь, когда в царском дворце живёшь, – буркнул Иван.

– Так ли, иначе ли, а раз решила царица, что быть мне твоей женой, – хорошо бы и мне выгоду извлечь из того.

– Тебе-то что? Женюсь – станешь как сыр в масле кататься.

– Как сыр, говоришь, в масле… – протянула лягушка. – Да я и теперь как сыр в масле. Чувствую, сила возвращается. Вот-вот – и человеком смогу…

Не слушал её Иван; глядел в окно, думал о своём:

– Меня обсмеют да утихнут, не впервой сын царский чудит.

– Пожал плечами, улыбнулся слабо, что-то припоминая. – Выделит батюшка нам хоромы, уедем туда. А как гонцы царские отойдут, ты – в болото, я – куда глаза глядят. Вот и вся выгода.

– На что тебе уходить? – спросила лягушка. – Чем с царём плохо?

– Не могу я тут. – Иван скривился, подкинул в огонь полешко. – Видеть не могу мачеху, по матушкиным покоям расхаживающую. И батюшку видеть не могу: околдовала она его, воли лишила. Разве ходил он такой сумрачный, разве боярам на откуп отдавал и град, и царство, разве глядел так чёрно, так пусто? Не помню такого раньше, зелёная. Разве что когда матушка умерла… А теперь что ни день, то тучи сгущаются над дворцом. Над всем царством нашим.

Лягушка спрыгнула с лавки, поползла к печи. Устроилась у огня, спросила:

– А ты, значит, бежать от этого собрался? Царский сын, наследник, и вотчину свою бросить хочешь?

– Я на тебе затем женюсь, чтоб от наследства этого избавиться. Не нужно мне царства. Только батюшка этого никак в толк не возьмёт. А братья, сыновья Гневины, куда лучше меня справятся.

Лягушка помолчала. Плясали искры, вспыхивали и гасли. Шла со двора тьма.

– Так вот, значит, и отступаешься. Не хочешь венец носить.

– Отступаюсь, – кивнул Иван. Встал, подошёл к двери. – Не хочу.

Положил ладонь на тёмные доски, обернулся на лягушку:

– Из светёлки не вылезай, затопчут ещё ненароком. Я в конюшню пойду, Сметка покормлю. Да и батюшка звал: что-то ему надобно, что-то хочется от меня. А я ничего не хочу… Ничего не хочу, зелёная.

* * *

Шагнул Иван в просторную горницу, ступил на порфировые[81]плиты. Стража тотчас сомкнулась за спиной, затворила двери. Притихли бояре. Тут уж были и Драгомир, и Ратибор, а царь сидел, опустив голову, будто венец к земле клонил. Тишина стояла: ни вороньего грая[82], ни гомона не долетало сквозь слюдяные окна.

Царь исподлобья глянул на Ивана. Проронил угрюмо:

– Свадьбу, раз условия такие ставишь, устроим, да поскорей, чтоб слухов наплодить не успели. Чтоб не говорил народ, что я от сына родного отрёкся по злой судьбе.

– Как тебе угодно будет, батюшка.

– Сватов засылать не станем: не к кому с невестой такой засылать.

– Как тебе угодно будет, батюшка.

– Во дворце жить после хотите али выделить вам другой? Али целый город подарить могу: Сини́чье али Глаз-Город?

– Как тебе угодно будет, батюшка. Как с руки станет – так и делай, а я мудрости твоей доверяю.

Тяжело поднялся царь. Вскинул посох, замахиваясь.

– Глумишься?! Куражишься надо мной?!

– Незачем вам уезжать, – раздался из тени негромкий голос. Царица выскользнула из-за трона, ласково взяла Милонега под локоть. – Живите тут, с нами рядом. Иван и без того по лесам, по болотам больше года бродил. Надо ли со двора отчего опять уходить?

Глянул Иван в царицыны очи. Ознобом пробрало до самого нутра, будто градом побило, будто самый холодный дождь изнутри вымочил. Царь опустился на трон, выронил посох. Произнёс с натугой:

– Верно матушка говорит. Выделю вам Лебединые палаты со всей челядью. А свадьбу в Красных хоромах сыграем. До тех пор, если что понадобится тебе али невесте твоей, дай знать. Да в народ её больно не води.

Поморщился Милонег. Иван кивнул. Царица улыбнулась тонко.

– Но прежде чем свадьбу благословить, надобно и заветы почтить, – молвил царь. Пошевелил рукой в воздухе. Царица тотчас подняла хрустальный кувшин, плеснула в кубок, подала царю. – Заветы… отчие, царские. Не будет без них добра. Вовремя не почтили, вот и сыну Драгомирову копытец обмыть[83] не успели…

Иван глянул на Драгомира с тёмной печалью; чтоб сын в младенчестве умер – такого врагу не пожелаешь.

Говорил батюшка, будто не то дремал, не то задыхался. Будто слова от него разбредались, мысли путались. В глазах то ли поволока, то ли паутина по чёрной парче, точь-в-точь узор на царицыной телогрее.

Иван тряхнул головой, виденье рассеялось. Телогрея как телогрея у Гневы: тёмная – ну так кто на Черностойную пёстрое надевает? Взгляд у батюшки как взгляд: усталый, тревожный. А как царю глядеть, когда из-за моря недруги грозят, леса смыкаются, а в царстве который год то градом урожай побьёт, то озеро разольётся, столицу затопит? Да ещё сын любимый, старший, на лягушке жениться вздумал…

– Заветы царские говорят, что прежде чем невеста царевича невесткой царю сделается, надобно испытать, хороша ли девица, умеет ли стряпать да рукодельничать. Пропал ты на болотах, мы и позабыли об этом. Свадьбы сыграли Ратибору да Драгомиру, а ни Велимиру свет Даниловну, ни Белославу свет Михайловну испытывать не стали. Теперь, видно, пора пришла. Перво-наперво…

Царь закашлялся, отхлебнул из хрустального кубка со вплавленным смарагдом. Глянул на Ивана мутно, невесело. Сжал белую ладонь царицы, продолжил:

– Перво-наперво, пусть каждая невестка моя, и сейчашние, и будущая, хлеб испечёт. Такой, чтоб на стол царский, на пир людской вынести не стыдно.

«Да как же лягушка хлеб испечёт?» – хотел спросить Иван, но будто за локоть кто дёрнул. В ушах раздалось кваканье, и почудилось ли, нет ли – поморщилась царица.

– Поняли тебя, батюшка, – хором ответили братья.

– Идите, – велел царь, откидываясь на обитую бархатом спинку трона. – Сроку вам до завтрашнего утра. Там и обед устроим. Иван… Лягушку, смотри, брать не смей…

Рука царёва упала на колени. Холодом веяло от трона – облачным, земным и снежным. От царицы, от царя. Стояли оба будто не в горнице мраморной-золочёной, а на пороге дворцовом, и ждала их у ворот колымага, которой суждено было ехать через дождливый лес в дальние дали.

Стража отворила дверь, Иван, поклонившись, первым вышел. А там – глядь! – сидит уже, поджидает лягушка.

– Я ж тебе говорил: из светёлки не вылезай!

Иван нагнулся, подхватил её, пошёл, едва не побежал прочь.

– От кого бежишь, царевич? – квакнула лягушка.

– Дурное чудится, – молвил Иван.

Добрался до светёлки, запер дверь, осмеял себя тотчас: в царской горнице – дурное чудится? А тем, что чудится, – с лягушкой делится? Вот уж смеху подобно. Представишь пред людьми из себя чудного – не заметишь, как вправду чудным окажешься.

Сел Иван спиной к огню. Опустил голову.

– Отчего не весел, царевич? – шепнула лягушка.

– У Драгомира, брата моего единокровного, сынок, оказывается, народился, пока я по лесам бродил. Народился да помер.

Лягушка помолчала. Вздохнула.

– Что уж тут скажешь…

– Немудрено, что батюшка сам не свой. Хотя он уж сколько лет сам не свой. Как бы вовсе не сдал… Велел тебе хлеб к завтрему испечь, а какой ты хлеб-то испечёшь? – горько спросил Иван.

– Вот уж не твоя печаль, – ответила лягушка. – Да и вовсе не печаль это, сын царский. Ложись спать. Устал поди: не спал, не ел толком, с тех пор как с болота пришел. Поспи, поешь да ни о чём не кручинься.

– Да я не кручинюсь. За батюшку только страшно. Как сказал ему, что женюсь на тебе… Э-эх! Придумать надо, откуда хлеб взять.

– Не твоя, говорю, печаль! Спи, Иван. Утро вечера мудренее.

Прошёлся ветер по светёлке, задул свечи, огонёк в печи еле теплиться оставил. Лёг царский сын на лавку, да и уснул. А Василиса выскочила на заднее крыльцо, посмотрела на месяц. Ночью всякое колдовство проще даётся – так батюшка говорил. А матушка глядела, как Василиса синиц из рукавов выпускает в сумерки, как ведёт в полночь ледяной узор по стеклу, улыбалась. Но ночью и вправду легче было: во тьме сама Ночь-Река за колдунами приглядывает.

– Помоги, Ночь-Река, – прошептала Василиса.

Прислушалась к себе: сил-то всё ещё недоставало. Закостенела она в лягушачьем теле, почти уж слилась с ним за век на болоте. Как же долго хотелось скинуть шкуру, расправить плечи… А ну как не выйдет? Василиса опустила голову, сжалась. Кольнула палец слабая искра.

– Помоги, матушка…

Тяжело было тянуть себя из лягушки – расти, выше, выше, к звёздам, больно, неловко, лопалась лягушачья кожа, давила, едва выпускала… Словно изнутри выворачивало, и не было рядом батюшкиного колдовства, которое отведёт боль. Горели лапы, руки горели, голову словно железным обручем сжало. Тянуло, ныло… Вспыхнуло, разлетелось на тьму кусочков, снова сложилось.

Сама не поняла, как обернулась наконец девицей. Тяжело дыша, привалилась к столбу у крыльца, лбом прижалась к тёплому дереву. Подгибались ноги, и мелькали мушки перед глазами, прыгали не то звёзды, не то огни болотные. Сколько прошло, прежде чем утихли они, Василиса не помнила. Если бы вышел кто сейчас на крыльцо – ни спрятаться б не сумела, ни защититься…

Глотнула прохладный воздух. Протёрла глаза. Кольнули ресницы пальцы. Пальцы… длинные, ловкие. Прядку за ухо заправила – какие волосы шелковистые, и кожа гладкая, ни одной бородавки! И дышится как легко, и ни бульканья, ни клокотанья, вместо кваканья – тихий смех…

Василиса засмеялась звонче. Притопнула ногой, закружилась на крыльце – взметнулся подол, ветер дунул на пылающее лицо. Повело голову с непривычки. Снова схватилась Василиса за столб; под ладонь легла хитрая резьба, глазки от сучков, берёзовый лист, с осени залетевший на крыльцо, схоронившийся в деревянных узорах. Пахло чистым снегом, молоком, дровами, из поварни тянуло запечённым яблоком: в сотню раз гуще стали и запахи, и чувства, и голоса. Скрипели где-то полозья, перекликались на забрале стражники, колол щёки, залетая на крыльцо, снег…

Как сладко быть человеком!

Оттолкнулась Василиса от столба, выпрямилась. Сунула дрожащие пальцы в рот, засвистела слабо:

– Мамки-няньки, собирайтесь-снаряжайтесь! Такой хлеб мне к утру испеките, какой и цари Солонные не пробовали!

Вырвался из коулков ветер, едва не сбил с ног. Взмыли к небу ночные птицы, вихрь взметнулся с листьями резными, дубовыми, с духом хлебным, с солодом да с зёрнами золотыми – явились мамки-няньки.

* * *

Тонко пело веретено. Белослава пряла кудель[84], Велимира в окно глядела на царский дворец. Сквозь пелену снега сияли на дворе костры в высоких жаровнях, окошки теплились золотом.

– Ишь, квакушка-то в хоромах царских осела. И после свадьбы, говорят, там останется.

– Тебе-то какое дело, Веля?

– Такое, что и я бы в царском дворце пожила. Мне, дочери купеческой, отказали, в Гусиных палатах поселили. А лягушку болотную в Лебединых в лучшую горницу посадили!

– Не в лучшую, а в прежнюю Иванову светёлку, – отозвалась Белослава, распутывая нитку. – Да и много ли радости в царском дворце жить? Чай, всё не как дома: туда не ступи, то не скажи. А царица взглянет – так и вовсе душа в пятки.

– А много ли радости как мы теперь жить? – сердито молвила Велимира.

– Чем же тебе не нравится? – удивилась Белослава. Оборвала нитку, кротко взглянула на Велимиру. – Купеческой дочке да за царевича! И терем какой хороший. Чем недовольна?

Велимира посмотрела на Белославу как на дитя неразумное, вздохнула да промолчала. Вновь принялась глядеть на царские палаты. Метель занималась пуще, даром что зимобор[85] на пороге. Сквозь белые хлопья да рукава пурги жарче и жарче разгорались окна на царской поварне. Полыхала печь. Велимира фыркнула:

– Квакушка, видать, тесто заводит.

– И нам с тобой пора, – заметила Белослава. – Коли батюшке-царю успеть хотим хлеба́ испечь к завтрему.

– А вот пойдём поглядим, как там Иванова невеста стряпает, да так же сделаем.

– На что так же? – удивилась Белослава. – Али ты сама хлеба не испечёшь?

– Чую, не так эта лягушка проста. Купчихе за царевича выйти нелегко, а лягушке-то поди ещё тяжелей. Околдовала она его. Какой бы чудной ни был, а кто ж по доброй воле на лягушке женится? Колдунья она – зелень эта болотная! Поди и хлеб чаровать умеет. Пойдём, Беля, смотреть. Когда ещё ведьму повидаешь на царской поварне?

А в поварне тем временем, покуда звёзды опускались на крышу на серебряных нитях, покуда мамки-няньки хлеб пекли несказанно мягкий, сладкий, будто солнечный сок, Василиса прыгнула к печи. Замесила лягушачьими лапами квашню[86] да сунула в горнило[87], приговаривая:

– Возьму пыльно,

Сделаю жидко;

Брошу в пламень —

Будет как камень[88].

Вышел хлеб чёрный, обгорелый – не хлеб даже, корка одна, гарь да горечь. Лягушка завернула испечённое в белое полотно, положила на золотое блюдо, чтоб чернавка отнесла к Ивану в светёлку. Белослава с Велимирой, глядевшие из-за угла, друг на друга посмотрели – брови аж до убрусов[89] подпрыгнули.

– Неужто вот так? Квашню – да в горнило?

– Под стать Ивану невеста его, видать, – странненькая…

– Ой нет, ой не так она проста. Колдовство всё это. Обряд поди какой! Надо точь-в-точь повторить.

– Ой, Веля, не знаю, ой не знаю… Может, по старинке всё же испечь, как матушка учила?

– Как хочешь делай. А я от ведьмы не отстану!

Точь-в-точь повторили царские невестки за лягушкой, выставили наутро перед мужьями чёрные хлеба да послали к царю.

* * *

Василиса поднялась к светёлке, а у порога уж мамки-няньки поджидают.

– Спасибо вам, помощницы верные.

– Следят за тобой, голубушка.

– Невестки царские завидуют.

– Зуб точат.

– А там и толпа подтянется с их подачки-подначки…

– Остерегайся, Василисушка.

– Хватит вам. Незачем печалиться, – улыбнулась лягушка. Кивнула на горелый хлеб: – Вот, снесите на чёрный двор лучше, птицам отдайте.

Мамки-няньки со вздохами да с поклонами приняли свёрток, потекли вереницей на двор.

* * *

Василиса вернулась поутру в светёлку, позади чернавка умытая с блюдом. На блюде – каравай высокий с кружевными узорами по бокам: города, да птицы, да травы, да звёзды. Чернавка, на Ивана не смея глаз поднять, опустила блюдо на стол. Лягушка вспрыгнула рядом, махнула лапой.

– Просыпайся, суженый мой. Готов хлеб. Неси царю.

Иван очнулся, сел, глаза протирает да поверить не может: всем караваям каравай на столе стоит, светится, на боках далёкие царства выписаны и сами Озёра-Чащобы по верху, узорные, изукрашенные. А пахнет от каравая мёдом, подсолнечником, горячим и сладким летом, клеверным лугом.

– Да умойся, прежде чем к батюшке идти, – велела лягушка. Махнула лапой на тёплый утиральник, рубашку свежую с красной вышивкой по груди.

Когда Иван ушёл, Василиса выглянула в окно, увидела, как мамки-няньки, тени не отбрасывая, по алому снегу в птичьих чёрточках раскидывают чёрные корки. А затем поднялось из-за леса солнце, окатило всё малиной и золотом. Стаяли мамки-няньки в дневном свете. Василиса от окна отвернулась и не видела, как выскочила на двор Велимира, подхватила чёрные корки вперёд птиц, спрятала в рукава да скрылась за оградой, побежала в поварню – новый хлеб наскоро печь.

* * *

Царь развернул тряпицу над блюдом, что принёс Ратибор; ковырнул хлеб – мутный горячий пар поднялся. Вздохнул:

– Такой только в людскую нести.

Развернул тряпицу над блюдом, что Драгомир на стол выставил. Крякнув, разрезал буханку – чёрным подземным жаром пахну́ло из закала[90], все пальцы в саже измазал. Велел гневно:

– Такой только собакам на двор!

Снял алый рушник[91] с третьего каравая, что любимый, от рук отбившийся старший сын принёс от невесты. И будто светлей стало кругом, и словно створки распахнулись на хлебных боках в чужие царства: города с заставами, дворцы с башнями, луга да леса, птицы певчие, звери рыскучие, цветы да мудрёные узоры…

Царь и трогать такой каравай пожалел, да куда деваться, когда у младших невесток уж разре́зал хлеба́. Примерился, перекрестил тупой стороной ножа трижды да принялся резать от хлебной головы[92] к серёдке. Такой запах пошёл по столовой горнице, по дворцу, по Крапиве-Граду, что собаки на дворе залаяли, побросав кости, повара царские столпились у дверей, люд на площади головы повернул: откуда ж так хлебом пахнет, будто самым ласковым утром, самым счастливым днём?

Царь откусил – мякоть легла на язык, и почудилось, что на миг вернулся на двор мальчишкой. Лук потешный натягивал, листья дивные сушил в толстых отцовых книгах, с матушкой на лужок ходил, леденцы на палочке закапывал, чтоб проросли. Лубочные картинки разглядывал, взапуски бегал с ребятнёй, клубки вверх бросали – выше колокольни, выше Огонь-Горы, до луны, до самого неба. А вместо венца на голове венок был, и меч был деревянный, струганый, деревом пахший, а не смертью.

Моргнул царь, огляделся. Столовая горница вокруг, свечи горят, Гнева рядом сидит, на поясе острый меч, а на блюде – голова сына старшего. Царь ахнул, отпрянул. Гнева схватила за руку:

– Что такое, владыка мой?

Серчал Милонег, когда звала его жена владыкой. Слово это принесла Гнева из чужих земель. Серчал царь, запрещал, наказать грозился… Гнева уж и перестала, а вот, гляди, вспомнила – будто ледяной водой в лицо. Зато отрезвило; понял Милонег, что приблазнилось[93] ему, покорзилось, а на блюде – не голова рассечённая, а разрезанный каравай.

– Хорош твой хлеб, – вымолвил царь. Положил на стол перед Иваном кожаный мешочек. – Награда… умелице. А к завтрему вели ей… и вы, сынки мои, жёнам велите… рубахи соткать. Такие, чтоб и мне не стыдно надеть.

– Награды невесте моей за каравай не надо, – ответил Иван.

– Для тебя она, батюшка, старалась, не обижай платой.

– Всё ли ладно, Милонег? – тревожно шепнула Гнева.

– Всё… в порядке, – прохрипел царь. – Воды подайте с вином… А ты иди, иди с глаз моих!

* * *

С тяжёлым сердцем ушёл Иван. Воротился в светёлку, лягушка и спрашивает:

– Что, царский сын, не весел, головушку повесил? Али хлеб царю не мил? Али обидел кто? Али ещё какая беда приключилась?

Иван присел рядом, провёл над свечой ладонью. Свеча трепыхнулась, наклонилась, будто вспыхнуть хотела, да передумала. Тёплым воском запахло.

– Каравай твой царю милее прочих показался, зелёная. И обид мне никто не чинил. Но что-то батюшку гложет… Да к тому же велел он к утру завтрашнему рубаху соткать, такую, чтоб носить было не стыдно.

– Это, Иван, не беда вовсе, нечего кручиниться. Иди отдыхай. На куниц поохоться, по граду погуляй – давно ведь не бывал на улочках заповедных. А о рубахе не думай даже, оставь мне эту заботу.

– Не хочется мне идти никуда, – вздохнул Иван. – Во всём я запутался. Будто плутал по лесу, огни увидел, пошёл на них – а то болотные огоньки оказались, в топь вывели.

– Ну, так ведь и было оно? – улыбнулась лягушка. – А коли не хочешь никуда – ляг да поспи, вечер порой дня мудренее. Пока есть время, спи впрок.

– И то правда, – кивнул Иван.

Клонило в сон, смыкались веки, будто мёда с маком отведал. Опустил голову на подушку, с которой лягушка спрыгнула, да и уснул.

– Ни о чём пока не печалься, Иванушка. Придёт ещё твоё время, – прошептала, погладила по щеке. – А батюшку твоего и всю Солонь уж сколько лет Гневин Тенный след гложет. Чужая она тут. Как я.

Едва дождалась ночи. Прикрыла за собой дверь неслышно, вышла на крыльцо. Через боль обернулась девицей, свистнула так, что никто из смертных не услышал, а кто услышал – забыл тотчас али бессмертным стал, – велела:

– Мамки-няньки, собирайтесь! Рубаху мне такую сотките, какую и цари Солонные в сундуках заветных не прятали!

Мамки-няньки слетелись к крыльцу, взялись за нити, за полотно. Снегом выбелили, лунным серебром метки царские вышили, солнечным лучом по вороту ягодный узор пустили, осенние кружева. Тенью инея оторочили рубаху, в весеннем тепле выстирали, на полуденном ветру просушили.

А Иван до самой полуночи проспал, очнулся, перевернулся и опять уснул до самого света. Не видел, не слышал, как Василиса снова лягушкой обращалась, на чёрный двор ходила, у ткачих кудель брала, с куделью прыгала, стучала ею о стены дворца царского да приговаривая:

– Били меня, били,

Колотили, колотили,

Клочьями рвали,

По полю валяли,

Под ключ запирали,

На стол сажали[94].

Рвала да путала, после сетью рыболовной сплетала, а Белослава и Велимира за ней тишком повторяли, хоть и спорили снова, не по старинке ль соткать, не по-человечьи ли сделать?

Под утро, снова обернувшись на краткое предрассветье девицей красоты несказанной, дождалась Василиса у светёлки мамок-нянек, забрала рубаху – белую, как снег, мягкую, что перья горлицыны. Поблагодарила, кланяясь в пояс:

– Спасибо вам, помощницы верные.

– Остерегайся, Василисушка!

– Невестки царские мужей своих супротив[95] тебя науськивают.

– Тоньшает завеса…

– Темнота поднимается…

– Близок час.

– Остерегайся, Василисушка!

– Полно вам, – ответила Василиса. – Нечего тревожиться. Вот, сеть лучше возьмите эту да в Холодное море киньте, рыба в неё золотая пойдёт.

Отдала сеть, воротилась в светёлку, склонилась над Иваном. Ох и жгло пальцы, просилось наружу колдовство! И хоть говорила Гнева, что во дворце батюшка не увидит, а всё ж боязно было вовсю разойтись. Василиса опустилась рядом, отвела жениху с лица пшеничные пряди. Долго сидела, вглядываясь. Наконец брызнула заря. Снова стала Василиса лягушкой, разбудила Ивана:

– Просыпайся, суженый мой. Готова рубаха. Неси царю.

Иван очнулся. Сел неловко. Головой потряс, глаза протёр. Тяжко было, словно ночью кто камень на сердце положил. Глянул на лягушку – вроде и разошлась пелена, вроде и спокойней стало.

– Возьми, да неси, да разложи перед батюшкой. А на братьев, на жён их да на царицу не гляди.

Иван взял свёрток, спустился к царю. Вошёл, а царь уж трогает брезгливо рубаху, Ратибором принесённую:

– В баню только в такой ходить.

Развернул вторую рубаху, Драгомирову. Скривился:

– В чёрной избе только в такой показаться.

Иван раскинул перед ним рубаху, что дала Василиса, – и солнце прямо в окно глянуло, весна дохну́ла, зима улыбнулась.

– Такую рубаху только в праздник носить, – залюбовался Милонег. – Глянь-ка, голубка моя, красота какая, работа тонкая. Переливается, ровно нить волшебная!

Царица глянула на рубаху, кивнула. Подняла голову, посмотрела на Ивана. А тот уж и позабыл от батюшкиной похвалы лягушкино остережение: встретился с царицей глазами, и словно сердце кто взял в ледяные руки. Батюшка, заворожённый, ничего не заметил. А Гнева велела негромко:

– Передай невесте своей, что пир вечером царский. Там и свадебку сыграем.

* * *

Вернувшись в свои покои, села Гнева у окна, где, бывало, Драгомир со зрительной трубой сиживал, корабли рассматривал, идущие по Лозе, пока Ратибор лошадок плёл из рогоза. Села да вспомнила рубахи кривые с вышивкой путаной, невестками сработанные. Вспомнила хлеба чёрные, горькие да закалые, что Велимира с Белославой испекли. Ох и суженые сыновьям достались…

Мелькнула дума: чем с Ивановой стрелой ворожить, родным сыновьям помочь надо было. Беля-то, может, доброй женою станет: нравом кротка, лицом светла. Коли только Велимира наскакивать не будет, подбивать на кривые мысли. Сама-то хитра, а всё одно – глупа: за лягушкой повторить решила, надо же, что удумала!

Странно да горько видеть было, что сами уж по себе сыночки. В своих хоромах живут, свои дома ведут. Своё у них будущее, отдельное от неё. И всё же – как одних их бросить? Заныло, сжало в груди, как всякий раз было, когда думала: коли вернётся в Тень – придётся сыновей с Милонегом навек в прошлом оставить. Разве что единожды удастся свидеться перед самым концом ниточки Солонной… Навернулись слёзы, хоть не терпела царица слёз. Вспомнился деревянный Драгомиров конь; вспомнилось, как сбега́л маленький Ратибор в снежки играть во дворе. Как оба мальчишками пастилу любили: Драгомир – из ягод, Ратибор – из яблок. И на что досталась ему, красавцу писаному, ясноокому царю будущему, такая жена?

* * *

Сам не свой Иван воротился в светёлку.

– Чего не весел, Иван-царевич? Головушку отчего повесил? Али не люба царю рубаха, али обидел кто?

– Батюшке рубаха по душе пришлась, – ответил Иван, – да только устраивает он пир вечером. Там же, говорит, и свадебку сыграем. Да не сам говорит, а Гневиными устами. Я уж думал: вот хорошо, женюсь на лягушке, отвяжутся наконец! А теперь боюсь, как бы хуже не вышло, как бы совсем это батюшку не сгубило. Какая такая у нас с тобой свадьба будет? Мне-то всё равно, и тебе всё равно, а послы, да бояре, да власть пёстрая хохотать станут над царём, зубоскалить за такую невестку!

Лягушка смолкла, надулась. Потемнела. Наконец сказала раздумчиво:

– Не гневись, суженый мой. Пир только вечером, а до вечера мало ли что возможно. Не кручинься, Иван, спи спокойно. Не до того потом будет. А я готовиться стану. К вечеру проснёшься, умойся да ступай на пир. А как услышишь грохот, как зимобор молнией грянет, – так, значит, и я тотчас явлюсь. Скажешь всем: едет моя лягушонка в коробчо́нке. А дальше не твоя забота уж будет.

Кощей. К вечеру

Стебель щекотал щёку. Кощей лежал, не двигаясь, на траве; ползла по руке мошка. Сверху нависал башнями дворец, от Звериной земли тянулись телеги, где-то завели песню девицы. На кожаный переплёт сел мотылёк. Кощей закрыл глаза.

Поднимал руку – увядали цветы. Проводил ладонью – волновались травы. Сжимал кулак – медлили облака. Дождь, повинуясь, шёл с неба, ветер сдувал с реки отражения ладей, елей, берегов. Кощей заглядывал в воду, ища будущее. Тьма. Тьма.

Зато зарево над Солонью разгоралось всё ярче, даже ночью теперь было его видать. Матушка редко являлась, только тени шелестели по дворцовым покоям, зажигали свечи, шептались, иглы готовили. Говорили, вот-вот пойдёт граница прорехами. А там, за рекой, за лесами нарождались белоглазые змеи, тёмные чудища. Всё черней делалось небо.

– Устал владыко, – шептали тени. – Который век царствует… Не те уж силы… Зла расплодилось…

– Где батюшка? – спрашивал Кощей.

– Утомился, – говорила матушка. Подходила неслышно, проводила рукой по Кощеевым волосам. – Скоро твой черёд.

– Отчего дома батюшки никогда нет?

– Оттого, что он зло лишнее земное удерживает на границе Тени и Солони.

– Как удерживает? Где граница эта?

– Придёт время – узнаешь. Придёт время – сам туда ступишь.

…От Солони, оттуда, куда солнце катилось, шёл жар. Вглядывался Кощей, ища батюшку, но видел только, как зло людское через край льётся, плещет в Тень. Звенели мечи, рычали ратники, лошади ржали, и трещало пламя… Больно было смотреть, жгло глаза. Но там, откуда солнце явилось, нарождалась уж ночь: прохладная, знакомая, с травами, шёпотами, Тенными чудесами.

Кощей сжимал ладонь – забирал свет. Размыкал пальцы – возвращал. Легко давалось колдовство ночью.

Закрыл книгу, заложив алым цветком.

– Придёт время – сам туда ступишь, – эхом повторила матушка.

– А ежели не захочу?

– Захочешь. Сумерки потянут-поманят.

– Когда?

– Когда за батюшкой чёрный вран из чужих стран прилетит.

…А однажды встало над Тенью тихое зарево, по-вечернему ласковое, по-весеннему свежее. Раскинулись радуги, туман истаял, и, словно шумный дождь прошёл, легче стало дышать. Легче и холодней. Вран осенил дворец тёмным крылом, но явился не из чужих стран, а из сердца батюшкиного, по собственной его воле.

Стал Кощей владыкою Тени.

Былое. Часовня

В тёмной земле дремала часовня: тесная, в три окна, а кругом кресты-кресты-кресты. Иван глядел на них, сосчитать пытался, как наставник учил: один, другой, третий, десяток… И до трёх десятков не дошёл, сбился. А крестов видимо-невидимо было, не кончались и не кончались. Тьма тьмущая.

Тревожно было шагать по мятой траве, по земле, ещё толком не просохшей. Хотелось обратно в колымагу да поскорее домой. Но батюшка шёл дальше, ступал меж могил, крепко держал Ивана. Хотелось вырваться, но из горячей батюшкиной ладони попробуй вырвись.

Один, другой, третий – само начинало считаться, рябило в глазах.

Зашумел ветер, нагнул старые берёзы над ветхой крышей. Едва полдень минул, а тучи обложили небо и реку, мохнатыми брюхами улеглись на далёкие островки. Только над часовней ещё взблёскивало солнце. Вот-вот – и над ней сойдутся бусые[96]облака… А в часовне светилось окошко: узкое, низкое. Видно, совсем темно было внутри, что свечу днём зажигали. И саму свечу было видно, и то ли тени, то ли головы чьи-то… Иван вытянул шею, выглядывая, что там в окошке.

– Не вертись, – скупо велел батюшка.

Иван затих. Продолжал только шагать свежей тропинкой, вдыхая сырой травяной запах с душком ладана. Чем ближе подходили к часовне, тем сильней становился дух.

Один, другой, третий…

Чтоб не считать кресты, Иван принялся глядеть далекодалеко, в самое устье туч. Там полязгивал уже гром, и казалось, вот-вот опустится небо на землю и проглотит враз.

Иван вжал голову в плечи:

– Батюшка… Поедем домой.

– Позже поедем.

– Страшно…

– Что ж… И мне страшно было, – непонятно ответил батюшка. Крепче сжал руку Ивана.

– Больно!

– Больно? И им больно было! – Батюшка обвёл взглядом погост, поднял глаза на небо: – Да теперь уж спят.

– Кто спит? – шёпотом спросил Иван.

А тропинка вела и вела к низкой околице у часовни, у которой жались странные люди, а может, и вовсе не люди… У одного руки не хватало, у другого вместо ноги палка, а третий вовсе без рук…

– Бывает так разве, тятя? – тихо спросил Иван.

– И не так бывает, – сглотнув, ответил батюшка. Вынул калиту[97], протянул Ивану монеты: – Иди… Подай калечным ратникам. Око́вину они от рябичей защищали.

Иван застыл, сжал в пальцах блестящие резаны. Батюшка сзади остановился. Затих ветер, тучи встали, погасла свеча в окошке. Молчали калечные ратники. А пуще всего кресты молчали: так громко, что Ивану уши закладывало. Хотелось закричать, уронить резаны, жёгшие руки. К матушке хотелось до слёз, отчаянно. Батюшка угрюмо подтолкнул в спину.

– Боюсь, – одними губами сказал Иван. Вслух не решился: знал, как батюшка ответит. «Али реветь собралась, девонька?»

– Не бойся, – прошелестел ветром матушкин голос, ласковые ладони легли на плечи. Иван поглядел в небо над тусклым куполом, а когда опустил голову, из сгустившейся тьмы глянули глаза калечного ратника, того, что без рук был. Иван, не в силах оторваться, шагнул навстречу. Светлые глаза на чёрном лице – то ли не умыт был ратник, то ли…

«А как он умоется, если рук нет?»

Ёкнуло сердце, сильней захотелось прочь броситься, но глаза не отпускали, Иван как во сне шагал, словно деревянная кукла, ничего не чувствуя. Испугался: вдруг и у него рук не стало? Вскрикнул, неловко шагнул, взмахнул руками. На месте… Почти вплотную подошёл к околице. Ладанный, свечной запах сделался нестерпимым, а ещё пахнуло чем-то кислым, едким от ратников: ношеной рубахой, немытым телом. Один за плечо держался, у другого повязка прямо на глазах была: несвежая, в бурых пятнах.

Иван зашатался, выпустил резан. Тот упал в траву перед безруким.

– Здрав будь, дитятко, – негромко сказал ратник. – Чей будешь?

– Дома Милонеговым сыном кличут, – ответил Иван, едва шевеля губами.

– Царевич, – пронеслось между ратниками.

Иван молча принялся раздавать резаны: кому в грубые обветренные ладони, кому в шапку, кому на изрубленный щит. Было резанов меньше, чем калечных. Как выбрать, кого оделить? Ноги подгибались, плыло перед глазами. Раны перевязанные, серые лица – во всех сквозило что-то, словно братья они были…

Иван обернулся к батюшке, но тот и сам уже благостыню[98]подавал, вполголоса разговаривал. Поблёскивал его пояс, ловя последнее солнце перед грозой. «А куда они под дождём-то? – спохватился Иван. – В часовню, что ли? Не вместит столько…»

– Денежку-то подыми, мне, вишь, никак. – Это сказал тот, безрукий.

Сгорая от жгучего, хуже перца, стыда Иван нагнулся, нашарил в траве резан, схватил, положил в шапку вместе с налипшим стеблем. Поклонился и отступил. Спросил через силу:

– Где тебя… так?

– Да, вишь, с Полу́чьем не поделили землицу. А всё с пустяка началось: купцов получных наши на торгу обманули, те своему князю пожаловалось, и пошло-поехало до большого побоища. Деревни пожгли, чащи заповедные. Отроков сколько полегло. Сестрицу мою в полон угнали…

Жарко стало, словно рядом костёр жгли; снова зарябили кресты, почему-то покорзилось: ворвались в избу мужики, схватили за косу девку, поволокли… Слеза скатилась по носу, упала в траву. Ратник безрукий заметил.

– Чего плачешь, царевич?

– Жалко, – выговорил Иван.

– А коли жалко, царевич, так смотри: как царём станешь, чтоб не бывать больше таким побоищам.

Глава 6. Лягушонка в коробчонке

Что ему собираться было? Умылся, пригладил волосы, одёрнул кафтан. В воду в кадке взгляд бросил – из глубины словно матушка посмотрела:

– Тяжесть на душе не держи и невесту не обижай, Ванюша. Всё тебе будет, главное, пред собой, пред совестью чист останься.

Иван прижал ладонь ко лбу крепко-накрепко, прогоняя из головы туман да виденья. С тех пор как пустил стрелу заколдованную, как встретил лягушку эту – всюду мерещится колдовство. Не могут мёртвые из воды глядеть. Только подумал это – стукнули в дверь, да с такой силой, что светец[99] на лавке подпрыгнул.

– Кто там рвётся? – крикнул Иван.

Сжал кулак, унимая дрожь. Подошёл к двери.

Сунулся в светёлку конюший младший, Алёшка: глазищи под смоляной копной любопытные, вытянулся в струнку.

– Можно ли?

Подождал, пока Иван кивнёт, вошёл. Подал белую рубаху расшитую, белый кафтан с золотыми шнурами, красные сапоги – ненадёванные, подковы что жар горят. Молвил:

– Матушка тебе прислала к пиру одежу праздничную.

– Давай сюда, – вздохнул Иван.

Вытянулся Алёшка, зарос. В прежние времена, до того как на болото уйти, Иван с ним добрую дружбу водил. Алёшка от дела не лытал, лошадей любил, сказкам досужим не верил. Вечерами Иван, бывало, и грамоте его учил, и пряники малиновые носил с поварни. А теперь – больше года прошло. Что Алёшка весь этот год делал?

– Ну, говори теперь, как без меня поживал?

– Да как поживал. – Алёшка пожал плечами, глянул осторожно. – Сам знаешь, на нашем веку никто, кроме колдунов да ратников, хорошо не живёт. А пока ты невесть где хаживал, весной рожь не завязалась, летом пшеницу градом побило, а осенью, сказывали, дождь из лягушек шёл, да я не видел: хворал. Многие нынче бусой лихорадкой перехворали. – Алёшка развёл руками, опустил голову. – На. Надевай.

Сунул Ивану сапоги. Спросил Иван:

– Матушка да сестрички твои как?

Расплылся Алёшка в улыбке:

– Да с тех пор, как снесли им ятрышник[100], не болели больше.

– А сам чего? Книги-то читаешь? В писари ж собирался.

– Да какие там писари. – Вздохнул Алёшка по-взрослому, утёр нос. – Кто меня, чумазого, возьмёт? А конюший ещё и розог пропишет, коли прознает, что я языком чесал, вместо того чтоб лошадей чистить. Пойду я.

– Ну иди… Да заглядывай иногда хоть.

– Да уж загляну, – снова улыбнулся Алёшка. – А на могилки я ходил, будь спокоен. И на ту, и на другую, которая матушки твоей. Стёклышки оставлял, всё как ты велел.

– Спасибо тебе. – Тёплое, горькое поднялось в груди. Вынул Иван резан, хотел было дать, но Алёшка отскочил, брови нахмурил:

– Нет уж! Помню я, что в долгу у тебя до гроба. Не обижай платой!

Махнул рукой и был таков.

Иван оглядел присланное царицей, обнюхал, хотел было на двор выбросить, да раздумал: разгневается царица, Алёшке же и достанется. С тяжёлым сердцем облачился в праздничный кафтан. Надел сапоги, подпоясался. Не удержался, ещё раз бросил взгляд в кадку – спокойная, тихая вода стояла, – вышел вон.

* * *

К тому времени, как добрался до Красных палат, в сенях уж толклись гости, в щели сочилось золото, хмельной дух: вот-вот пир начнётся. Наконец распахнулись двери, и брызнули хмель и золото из палат, зазвенели сказки, затрещали бубны. Стольники[101] в бархатных кафтанах поклонились царю-батюшке за высоким столом да принялись выносить на серебре гусей да яблоки, медвежьи лапы да персики солёные.

Ивана словно не замечал никто, пока он на место своё рядом с царём не сел. А как царь, осунувшийся, хмельной, глянул на него, как воскликнул: «Вот и сын мой старший явился!» – так и заиграл гусляр, вынесли лебедей на хрустальных блюдах, за ними – ковши с медами, кубки с винами, а там бояре да послы и плясать пошли.

Гусляр сказки затеял сказывать, былины баять. Иван со своего места слушал, да не всё разбирал: что-то про книгу Тенную, что-то про кожу золотую… Есть не хотелось; отщипнул Иван пряника, подождал, пока гости песню затянут, да скользнул незаметно в тень. Решил тут переждать – авось пронесёт, авось батюшка про него забудет. Сам себе не верил: как про лягушку забыть? Как про свадьбу забудешь?

– Иванушка! – крикнул Милонег, крепко уже захмелевший. – Сын мой любимый! Где невеста твоя? Пойди сюда!

Усмехнулся невесело Иван: делать нечего, придётся. Оправил кафтан, шагнул на свет. И так тут грохнуло в небе, такая молния заветвилась по облакам, что весь люд вздрогнул, протрезвел мигом.

– Не бойтесь, гости честные, это моя лягушонка в коробчонке едет! – крикнул Иван. Вздохнул и закрыл глаза.

Сулила лягушка тотчас после грохота явиться. Выходит, осталось у него одно мгновенье до распоследнего выбора. Одно дело амбары поджигать, песни петь да со стёклышками играться, другое совсем – когда взаправду уж обратной дороги не станет: слухов наплодят, батюшке поминать будут, да и Ратибору поди стыдной славы перепадёт от братца.

Дрогнул пол. Замер народ. Ударило с той стороны в могучие двери, посыпалась дубовая крошка, и ветер ворвался в палаты, пролетел по столам, погасил свечи да вновь зажёг – серебряными, зелёными звёздами. Разнёсся дух осенних садов, поздних сумерек. В вихре, в грохоте покатила к крыльцу колымага. Резвые скакуны выгнули шеи, забили копытами. Со звоном отворились двери, и дева в лазоревом платье встала на пороге. Ахнул народ. Дева приложила руку к сердцу, поклонилась Иванову отцу:

– Здрав будь, царь-батюшка!

Затем на все четыре стороны поклонилась:

– Хлеб да соль, гости дорогие!

Склонила голову, улыбнулась Ивану:

– Здравствуй, жених желанный.

Иван только и смог, что рот захлопнуть; иные бояре и с этим не сдюжили.

Дева оглядела замерший люд, повела соболиными бровями. Спросила с улыбкой:

– Что ж вы плясать бросили, гости дорогие?

Подошла к Ивану, подхватила под руки, закружила. Там, где ступала она, падали на цветные сукна смарагды. Там, куда глядела, – плыл запах весны озёрной. Те, кому улыбалась, отступали, заворожённые. А Иван, одурманенный, не слышал ни вздохов, ни завистливых пересудов, что, едва опомнившись, завели кумушки да невестки:

– Где только такую нашёл! А ведь лягушкой на царский двор привезли!

Дрожали на ветру свечи, ярче разгоралось пламя. Стражники засмотрелись, звездочёты карты бросили, сам царь выронил кубок да, заглядевшись на деву, не заметил, как по кафтану винные струи текут. А дева махнула левым рукавом – разлилось озеро по порфировым плитам.

– Украл у речного царя: ишь, очи-то – смарагды, как речные волны!

Кумушки шептались, глаз не сводили с лазоревых переливов, с парчовых юбок, со звёзд, заплутавших в платье.

– Куда ему украсть-то такую! Старшенький – он у царя-батюшки с колыбели такой, не в ту сторону голова выросла…

– Везёт дуракам!

Иван глядел на невесту, обо всём забыв; что пил, как плясал, когда венчался – ничего не помнил. Имя своё забыл; только глубокие озёра плескались перед взором, манили, тянули искрами.

– Оборотница она. На рассвете лягушка, с утра волчица, к вечеру девица, а к ночи жар-птицей оборачивается!

– Болотницей!

Заплясали вокруг жар-птицы; светло стало, как днём, и запахло грушами в меду, такими, каких на царской поварне отродясь не пекли. Жар-птицы перьями мели мрамор, раззолачивая дорогу царевичу с царевной.

Махнула правым рукавом дева – и полетели по палатам горлицы да голуби, а по озеру поплыл лебедь. Глядели круглыми глазами на это гости, а пуще всех – Белослава и Велимира.

– Колдун, колдун твой Иван!

С нежным клёкотом взвились птицы, растаяли в лунном свете. Снова заплясали свечи, музыка стихла. Только далекодалеко будто сыпали на прозрачное стекло бусины.

– И невеста его колдунья!

Встал очарованный царь, стукнул посохом. Крикнул:

– Гости честные! Будем чествовать сына моего Ивана и невестку мою старшую, рукодельницу да искусницу!

Немало прошло времени, полночь миновала, прежде чем Иван с Василисой за столом оказались. В палатах лишь света прибавилось, лишь больше стало народа, бояр да князей. Гуще лилось вино, шибче становился жар, золото яростней блестело, и песни всё смелей делались. А Иван, даром что не пил, глядел на Василису, как хмельной, трёх слов связать не мог. Наконец в тени парчовых занавесей взял жену за руку, шепнул:

– Ты, что ли, зелёная? Никак не могу понять…

– А порой и не надобно понимать. Ты верь только. Верь, что всё сложится, как должно.

Близко-близко были её глаза-озёра, и дышало от неё тишиной, прохладой, как от спокойной реки к вечеру. Иван оглянулся на пёстрые палаты – будто глаз резала пестрота эта, будто сердце терзал хмельной гул. А ладонь девичья – как птичка в руках: лёгкая, нежная, сожмёшь – погубишь, распрямишь пальцы – улетит, не догонишь. На миг показалось Ивану, что змеи ползут по полу да по подвенечному платью. Моргнул – то не змеи, а виноградные лозы, и клюква заморская пускает листья, из кольца в кольцо вьются стебли, диковинные на них распускаются цветы…

– Что ты, Иван, не весел? – услышал он сквозь звон. И не царские музыканты тот звон из дудок выдували, а словно свирель тоскливо пела на берегу, словно жалейка заливалась в камышах не то весело, не то грустно; будто бусины сыпали и сыпали по стеклу.

– Всё шиворот-навыворот, – ответил Иван. – Вот была ты лягушка – стала девица. Вот хотел я уйти из дворца навсегда – а вот сам не заметил, как вернулся, как остаться пришлось. Вот думал я в одиночку век вековать, чтоб никто меня не тревожил, – а вот ты рядом, и словно всё кругом меня золотым коконом оборачивается, как пичугу, в клетку завлекает…

Говорил Иван, сам не понимая, откуда такие слова на язык вскакивают – певучие, узорные, что кружево, терпкие, что сок горицветов, – глядел на жену, и кружилась, кружилась голова.

– И ничего ты от меня не ждёшь будто, а словно… словно у меня самого желания уходят… Другим подменяются… А ты… не ждёшь от меня ничего… будто бы…

– Вот тут не прав ты, Иван, – тихо, серьёзно молвила Василиса. – Жду я, чтоб поцеловал ты меня.

И не успел моргнуть, не успел ни о чём подумать, как совсем близко оказались её глаза, и утонул он в этих озёрах. Чище яда в стреле поцелуй оказался, терпче вишнёвого сока, слаще медовых сот.

Всё вокруг завертелось и стихло, подёрнулось туманом и рассеялось, славно стало, горячо, душно, а следом упал холод, опутал мысли, горечь укутал, будто ладонью накрыли саднящий ноготь. Иван открыл глаза – вспыхнули огни, и отчего-то стояли они с Василисой уже в самой серёдке пира, а вокруг несли белорыбицу, калачи, сливы, яства невиданные, глазгородские вина. Огнями колдовали звездочёты, царь-батюшка чарку поднимал, и кричал народ:

– Здрав буди, Иван, царский сын!

…Вернулись царевич с царевной с пира глубоко за полночь. Иван всё дивился на жену свою, всё налюбоваться не мог. Всё спросить хотел: как в девицу превратиться сумела? – да слова вымолвить не получалось. Держал за белы руки, вёл по изукрашенным горницам в Лебединые палаты.

Василиса махнула рукой – загорелись золотом свечи, разостлались расшитые занавеси, да узорчатые сукна, да душистые постели.

– Устал ты. Ложись почивать.

Глянул на неё Иван: светла, что ветер весенний, грустна, что осенний день. Ни на мужа не смотрит, ни по сторонам – будто вглубь себя засмотрелась. Хотел спросить: «Всё ли с тобой ладно?» Хотел – и словно язык к нёбу примёрз.

– Всё со мною ладно, – угадала она. – Только огорчена я. Спи, Иван, царский сын.

– Наспался вдоволь. Нынче совсем уж не хочется.

– Ну, коли не хочется, давай сказки друг другу баять.

Села у огня. Сложила на груди руки, горько, ласково улыбнулась. Принялась рассказывать. А когда у Ивана очи смыкаться начали, молвила:

– А теперь, Иван, не сказку расскажу, а быль тёмную. Как батюшка-Кощей лягушкой меня обернул, в болото посадил да заколдовал, чтоб никуда не выбраться было без его ведома. А ты сумел, сумел меня вынести… Только сил у меня совсем после болота мало, потому девицей лишь ночью и могу становиться. Спасибо тебе, Иван, что помог, пригрел. Теперь надобно батюшку в Тени разыскать да к ответу призвать, за что родную дочь лягушкой обернул. Домой вернуться… Но до тех пор силы надо набраться, спокойной жизни отведать. Посижу я с тобой, Иван, всю ночь, поживу весь год, а там и видно будет, что дальше. Спи. Спи… Утро вечера мудренее.

Так и начали жить во дворце Иван – царский сын и Василиса, Кощеева дочь.

* * *

А утро и вправду мудреней вечера оказалось. Позвал царь Ивана в свои покои. Вошёл Иван, поклонился:

– Здравствуй, батюшка.

Лился в окна горячий и ясный свет, резал глаза. Ноги гудели после вчерашних плясок, и в голове шумело, хоть и не помнил Иван, чтоб пил он меда хмельные.

– Здравствуй, сын мой.

Говорил батюшка слабо, глядел мутно – словно в те времена вернулся, когда умерла матушка. Сглотнул Иван. Опустил голову, закусил губу. Тоской окатило, словно вчера всё случилось, вчера костёр тот полыхал…

– Ох, Иван, – вздохнул батюшка. Подумалось: если б прежде он так глядел мирно, так говорил тихо, кто знает, как сложилось бы всё. – Иван-Иванушка…

Затрепетало сердце. Что батюшка замыслил? Никогда его так не звал.

– Думал я об Озёрах-Чащобах. О братьях твоих. О будущем нашем… О тебе и о матушке твоей.

Морозно стало, хоть и жарко натопили чернавки печь.

– Сам знаешь, Иван, всю жизнь, с самого рождения твоего тебя я видел на троне. Учил… Всё делал. Верю, великим государем станешь. Землю нашу защитить сможешь и народ. От врага, от колдовства.

Застонал про себя Иван. Трещала голова. Нашёл батюшка, когда о таком разговаривать!

– Вижу я в тебе силу и ум, доброту матушкину и мудрость. – Испытующе глянул батюшка; Иван молчал. – Вот только желания никак не увижу.

Вдруг опустил руки на дубовый стол, а голову – на руки. Сгорбился. Бросилось Ивану в глаза, как батюшка постарел, ссохся словно… Когда? Давно ли могучим, статным был врагам на зависть?

– Первенец мой, зерно и семя… – Тонко звучал голос, жалобно. – Сам себе дорогу иную выбрал… Под силу царём стать… Но мало одной силы, мало… – Говорил батюшка так, словно вовсе не было тут Ивана. Поднял голову, глядя словно бы сквозь. Исказилось его лицо досадой и болью, и понял вдруг Иван, как горько батюшке говорить это – вот и не смотрит на него. – Желание нужно! Иначе ничего доброго не выйдет. Уж как пытался взрастить в тебе желание это. Уж как пытался…

На миг испугался Иван, что батюшка заплачет. Нет. Выпрямился, сощурился, добавил сухо:

– Знаю я, все глупости твои знаю: как хитрил, как изворачивался, лишь бы дураком выйти. Что ж… Получилось у тебя, Ваня. Народ тебя за чудного держит. Жену-лягушку привёл… Ох, смилуйтесь, угодники! Но меня-то ты не обманешь. – Прижал батюшка ладони к лицу. Сказал глухо: – Что бы Яромилушка сказала, коли б увидела…

Не хотел Иван спорить, не хотел ссориться. Но сколько ж можно бесконечную канитель тянуть? Спросил резко:

– Что ж ты от меня хочешь, батюшка?

– Знаешь ты, что я от тебя хочу. Только, видать, не получу никогда. – Встал батюшка, зло глянул: – Чем я провинился, чем кого прогневил, что послали мне первенца такого? Всё тебе само в руки идёт, и руки-то твои не дырявы, и голова золотая – да не берёшь только!

– Потому что не хочу. Не хочу такой жизни, – тихо сказал Иван. Снова полыхнул в памяти давний костёр.

– Не хо-очешь, – протянул батюшка. – Вот помру я, откажешься ты от трона – что ж дальше будет? И без того смуты всюду – знал бы, коли б хоть изредка на совет захаживал. А коли наследника не будет, и вовсе во мрак покатятся Озёра-Чащобы. Кто людей утешит? Дружину поведёт? Князей да бояр объединит?

– Ратибор, – ответил Иван, помедлив. – Ратибор всё сделает. Лучше меня сделает, батюшка, сам знаешь.

– Знаю! – крикнул батюшка. – Вижу! А болит, болит за тебя сердце, Иван! Ты мой старший сын… Люблю я… тебя…

– А коли любишь – не заставляй тем быть, кем не хочу я! Люблю и народ наш, и землю, но не тут место моё, по-другому я Озёрам-Чащобам послужу!

– Приснилась мне Яромила, – шёпотом оборвал батюшка. Протянул руку. – Сказала… сказала, тот Озёрам-Чащобам царь нужен, который сердцем править будет…

Иван застыл. Свистел за окном ветер, лилось солнце. Словно призрак матушкин вплыл в горницу. Через силу взял отца за руку Иван. С детства, кажется, не брал? С тех самых пор, как батюшка его со Сметка на том поле снял?..

Сказал твёрдо:

– Ратибор царём должен быть. Не я. Сам это знаешь.

– Знаю… – прошелестел батюшка.

– Потолкуй с ним. Не откажет он. – Помолчал Иван, а после добавил: – И может он, и хочет.

– Потолкую… С сердцем тяжёлым, с тревогами, с тоской да с надеждой… А куда деваться… Болит, болит за тебя душа, Ваня!

Кощей. Вечерняя заря

Тени шептались, мол, матушка клещевины[102] отведала. Цыба сказала, чёрный вран матушку унёс. Клещевина ли, вран али ещё что – а Кощей матушку больше не видел. Помнил только, как встали перед ним тени, скорбно кланяясь, в опустевшем выстывшем дворце.

Одиночество да холод. Тёмные переходы, путаные тропы. Люди Тенные, глядящие на него, владыку, ждущие его воли. Изморозь по окнам. Чёрный венец. Серебро игл. Пусто, холодно… Бесконечно.

Неужто весь век так? И не век, а больше?

Тихие птицы, гранит и мрамор.

– Свыкнешься, – шептала Цыба, касалась шершавой невесомой ладонью. – Свыкнешься, владыка…

Потянулись века.

Былое. Костёр

Хранилась у матушки зрительная труба: видать в неё было далеко-далеко из окон: и как кораблики по Лозе плыли, и как русалки в ручье плескались. Даже как мальчишки в Сахарной слободе в горелки[103] играли, видать было. Но пришёл день, когда взяла тёмная рука трубу, швырнула на пол да разбила о печку. Полетели стёклышки в сажу, потрескались, потемнели. И не сложить было уже трубу из осколков, а только перебирать, ранясь, выискивать дорогие. Дивиться тому, как в один миг весь свет перевернулся.

…Вот в осколочке отражалось, как гулял по горнице ветер. Задувал свечи, гасил лучины. Густели сумерки, жались к стенам, подымались от земли и облизывали каменные хоромы.

Батюшка сидел на лавке и смотрел куда-то: мимо полотен с вышивкой, мимо стола с плошкой, мимо поставца, с которого глядели чужие лики. Матушка говорила, защитники это, строгие помощники. Но батюшка, как взглядывал на них, недоброе бормотал, словно не защитники, а страшные враги это были.

Иван сидел на полу возле лавки, возился с дергунчиком[104], ещё матушкой сшитым. Чудно́ было думать, что нет больше матушки; страшно и холодно. Иван и не думал о том, сколько мог. О батюшке думал; о синице, что по утрам к окну прилетала; о забавах своих. Послы траворецкие привезли к именинам потешного коня: расписного, с атласной гривой. Но Ивану милей был деревянный конёк, которого он Сметком прозвал с того дня, как побывал в поле. Правда, и от тех мыслей – о поле, о ратниках – страшно становилось и холодно. И о них Иван старался не думать, а только сажал дергунчика на Сметка да поглядывал искоса на батюшку: позднее было время, слипались глаза. Неужто отужинать забудет? Неужто его, Ивана, забудет в опочивальню погнать?

Вот бы и забыл. Дурно, боязно одному засыпалось в натопленной горнице. Нянькам батюшка запретил с Иваном оставаться: большой уж! Обнимал ночами Иван Сметка, дрожал, глядя, как плывёт по небу месяц. Шептались по углам тени, кто-то словно в окно стучал не то по крыше шлёпал. Матушка говорила, домовые это: молочка им налей, маслица дай, они и не тронут. Раньше и вправду не трогали, но теперь, хоть и украл Иван с поварни густых сливок, оставил домовым в ставце[105], – всё равно стучали, ухали, хохотали ночами. Только к рассвету засыпал Иван, и всякую ночь снилось, что падает в глубину: то ли с неба на землю летит, то ли в пучину водную опускается, и кружит, кружит его донными травами… Просыпался, задыхаясь от страха, утыкался лицом в деревянную гриву.

Стукнули в двери. Батюшка поднял голову, тяжёлым взором обвёл горницу.

– Кого леший принёс?

Отворилась дверь, вошёл с поклоном слуга.

– Гонцы завтра явятся из Рахазья, приветить надобно…

– Колоброды да буни[106], – грубо оборвал батюшка. – Чего привечать, ежели никакого толку с Рахазья! Не приветить, а приструнить надобно!

– Милонег Всегра́дыч…

– Цыц! – крикнул батюшка; вздрогнул Иван. Батюшка схватил посох, ударил по полу. Скользнул посох, и батюшка следом за ним чуть с лавки не полетел. Опёрся о брёвна, выпрямился с трудом. – Я тут царь, мне тут решать, кого привечать, на кого с войском идти!

…Вот в другом осколочке – долго ли, коротко ли – дремал Иван подле батюшки на той же лавке; когда дремал, а когда поглядывал кругом сквозь ресницы. Теплились свечи, душно было, толпился народ в горнице. Шептались, шушукались, но никто, кроме батюшки, голос поднять не смел. А батюшка гремел, и казалось Ивану, что грохочет гром, сотрясая Крапиву-Град.

Про гонцов говорил батюшка и про послов, про чертей каких-то болго́рских. А бояре, держа в руках горлатные шапки[107], кланялись, пугались, робкими голосами молвили, что на дозоры то и дело нападают, что жгут болгоры деревни к востоку от Клевер-Града, что войско слабо да напугано после рахазской брани, много полегло ратников; что повременить надо с новой войной, посольство к хану отправить с богатыми дарами… Серчал батюшка, стучал посохом по плитам.

– Оставим в Болгоре заразу, задобрим шелками да куницами, а она корни пустит, окрепнет, выжжет потом и деревни клеверградские, и до Крапивы-Града дойдёт! Не бывать тому! – Гремел батюшкин голос, бояре никли под жгучим взглядом. – Пригрел уж раз змею, ужалила голубицу мою, царевича сиротой оставила! Чтоб я теперь чужих пощадил, тех, кто деревни наши разоряет? Не бывать тому! Собрать дружину! Корабли снарядить! Вот моё слово царское!

Дрожала у батюшки борода, тряслись руки. В глазах плескалась тьма, и спрятаться хотелось Ивану, но некуда – разве только в сон, но и сны страшней яви снились… Глубже, глубже падал он в тёмные воды, смыкались они над головой, глотали свет. Просыпался, захлёбываясь, во мгле, и думалось: а ну как правда я в водяном царстве?

…В другом осколочке – долго ли, коротко ли – сидел Иван за столом, уставленным ставцами да кувшинами. Одну за другой осушал батюшка чаши. Иван мусолил в пальцах смородину, кормил напуганного Сметка.

– Ужалила голубицу мою… Отняли, погубили!

Боялся Иван, что опять осерчает батюшка, но тот только вздыхал, шептал, склонялся над чашей.

– Где змея гнездо свила? Где яйца поганые отложила? Раздавлю, огнём выжгу!

Всё мутней становился взор, всё ласковей речи:

– А тебя, махоньку, сироткой оставила змея поганая…

Прослезился батюшка. Притянул к себе Ивана. Тревожно от него пахло: горько и будто скисшим чем. Иван уткнулся носом в деревянный бок Сметка, чтоб не нюхать; пробормотал оттуда:

– Что за змея, батюшка?

– Матушка твоя, Яромила, свет мой, сама, думаешь, померла? Извели! Завистники извели чужеземные!

Ещё одна чаша опустела. Отшвырнул её батюшка. Та ударилась о стену, покатилась по полу.

– А может, не чужеземные! Может, на груди чёрта пригрел! Из челяди кто! Чернавка какая обзавидовалась! Найду – не пощажу!

Иван отполз от батюшки, слез с лавки. Вжался в стену, глядел, как пляшет страшная батюшкина тень по брёвнам.

– Иди ко мне, Ванюша, не бойся, – всхлипнул батюшка. Плеснул из кувшина в кубок. – Не трону тебя. Надежда моя… Ну, подойди… Посмотри на меня… Яромила на меня твоими глазами глядит…

…В другом осколочке батюшка по горнице расхаживал, стучал посохом по плитам. Кричал столпившимся у двери боярам:

– На что совет собирал? На что дружину пестовал? Чтоб всякий день ко мне являлись, челом били, помоги, мол, батюшка? А головы вам на что? Шапки горлатные носить, венцы царские примерять? Что, думали, не знаю? Ах вы, валандаи[108]!.. Сами решайте, что в дар хану везти! А что голод – так больше зерна надо заготавливать!

– Так засуха была, батюшка…

– Так думать надо было, девоньки! Раньше думать! Прочь! Прочь отсюда! Не дети малые, скумекаете, как быть!

– Так смута в столице, батюшка… Ищут тебя… Казна пуста почти, некому за полюдьем[109] ехать: пали в Половечье ратники, что раньше ездили, да и про тебя слухи уж идут: мол, не выходишь ты из дворца, так поди и тебя убили, как Яромилу-царицу, голубицу на…

– Во-он!

Метнул батюшка посох в бояр. Те, толкаясь, рванули к дверям, а того, которого зашибло посохом, под руки вытащили.

Затворилась дверь. Сразу так тихо стало в горнице, что в ушах зазвенело. Иван поглядел на батюшку: горели его глаза на белом лице, и походило оно на череп, какой рисовали Кощею в страшных сказках. Иван те сказки в книгах вычитывал, что в царской книжнице доставал. Просился с няньками в лес, на лужок у дворца просился хотя б выйти, но и туда батюшка запрещал. Вот и оставалось только в книжнице дни коротать.

– И тебя змея ужалит, Ванюша, и тебя утащит в логово своё, умертвит, погубит… Нет, не пущу! Никуда не отпущу от себя! Ты надежда моя, будущий государь!

…Мелькали осколочки, текла кровь из порезанных пальцев: силился Иван их собрать, но только пуще ранился. Мысли о матушке, как ни отгонял, лезли; грызли крепче мышей, донимали хуже комарья, спать не давали, дышать мешали. Больно было, холодно, смутно, словно у самого в сердце застрял осколок…

– Нашёл! Нашёл чёрта! – закричал батюшка, вбежав в горницу. Иван забился в угол, с ужасом глядя, как у батюшки руки трясутся. Уронил он посох, расплескал всё питьё из кубка, зато надел набекрень царский венец. Зашумели шаги, засновали по горнице бояре; у Ивана голова закружилась от многолюдья.

Сел он с краешку лавки у окна. А батюшка глянул вдруг остро, чужими глазами, страшными: – Ну-ка, иди сюда!

Схватил его за плечи, поволок к самому окну. Швырнул кубок в стекло, со звоном посыпались в бесконечную глубину осколки. Дунул с улицы холодный и горький ветер. Окна выходили на Стальное крыльцо, а там уж пылал костёр – такой большой, какого Иван никогда не видывал.

– Вот он, – зловеще шепнул батюшка. Указал на фигурку, что скрючилась, словно медведь, в клетке возле костра. – Во-от он! Хан болгорский! Ханство своё на Озёра-Чащобы поднял… С рахазцами сговаривался… Скот наш крал, звёзды наши воровал с неба! Но это я бы простил, простил бы, коли б он покаялся… Но он… он… – Задыхался царь. Клокотали слова, брызгала на Ивана слюна. – Яромилу погубил! Порчу навёл! Колдун, дуботолк[110], вымесок[111] бесчестный!

Говорил батюшка, словно огня подбавлял в костёр. Иван сжался, хотел зажмуриться, да глаз отвести не мог: там, на площади, открыли клетку. Схватили болгорского хана и потащили к костру. С высоты он не больше щепки казался, но закричал так, что дрогнул Иван, что подумалось, будто рядом он, вот, близко стоит, и порты[112] его облизывает огонь, подбирается к волосам, к коже… Иван отшатнулся от окна: ветер донёс запах. Задохнулся, захлебнулся, совсем как во сне бывало, только там – от воды, тут – от гари. Задышал часто. Отвернулся. Больше всего боялся, что батюшка заставит снова в окно глядеть. Но батюшка забыл о нём, подался вперёд, высунулся по пояс, рычал по-звериному…

Дрожь била. Ни крик из толпы, ни рык батюшкин, ни бубны не заглушали воплей хана. За что? За что?! За то, что скот воровал, деревни жёг? Так не жёг бы, если б батюшка на него дружину не натравил! А батюшка отчего дружину к хану отправил? Оттого, что землю не поделили? Или звёзды на небе? Зачем? Зачем?!

Вспомнились могилы у часовенки на реке, вспомнилось, как бояре про полюдье, про ратников говорили. Вспомнилось поле, от края до края полное царским вой ском. Сколько из них в чужой земле полегло? А сколько вот так, на кострах, на чужих царских дворах сгорело?!

…Наконец стихли крики. Затрещал огонь пуще, засвистел, захохотал внизу люд. Батюшка отошёл от окна, увидал Ивана. Прищурился. Спросил едко, совсем как прежде, до того, как матушка померла:

– Что это ты, девонька, прячешься? Сколько раз говорено: не пристало будущему царю неженкой слыть!

– Не буду я царём. – Крикнуть хотел, но жгло горло, и скрипел голос. Уставился Иван на батюшку исподлобья, тошнило от гари, едва-едва он держался, но не было слёз. – Если царь вот так должен…

– Гузыня! – бросил батюшка. Тряхнул Ивана за плечи так, что искры из глаз полетели. – У-у, рюма[113]! – Отступил. Сжал кулаки, завыл в голос. И сказал тихо-тихо: – Матушку он твою убил. Понимаешь? Если за пожоги, за грабежи, за то, что людей наших неволил, с врагами сговаривался – как хочешь, так и суди, – то вот за это, за то, что матушку погубил… Неужто не заслужил? Неужто не заслужил, думаешь?!

– А откуда тебе знать, что он? А вдруг невинного сжёг? – скрипуче спросил Иван. Прорывались слёзы.

– Невинного?! Я царь! Я закон! За мной слово, кто виновен, кто неповинен!

– Всё неправда! – Прорезались наконец слёзы, звонко закричал Иван, гневно: – Царь-то ты царь, но разве можно… за что? Зачем? Не буду я царём, если вот таким царём быть надо!

– Будешь! – рявкнул батюшка. Слетел с головы венец.

– Не буду! – крикнул Иван.

– Будешь! Должен! Сам поймёшь, коли не дурак!

– Уж лучше дураком быть, чем так!

Сплюнул батюшка. Выбрался из горницы, грохнула дубовая дверь. Остался Иван в пустоте, полной крика и гари.

Глава 7. Тропы теней

Берёг – и не сберёг.

Кощей летел по Тени, стелился ветром над непросохшими землями. Далеко-далеко в людной Солони мелькали купола Крапивы-Града. Над болотом поднимался дым, кострами пахло, прелыми листьями. Хрустели ветки, и шиповник вспыхивал тёмными огнями – хлёсткими, кровяными. Вот-вот сорвутся ягоды в быстрые воды под раскидистыми кустами. Василиса девчонкой любила ягодами шиповника играть. Перекладывала, низала на нитку, надевала бусы. Как у матушки, говорила. Как у Горицве́ты.

Столько лет следил… Столько лет глаз не спускал с дочери.

Кощей всмотрелся вперёд. Там она, в Крапиве-Граде. Слабые-слабые отголоски Васиного колдовства долетали: вот сонной ворожбы бросила, вот глаза отвела… Осторожно дочь ворожила, ниточки заплетала так, что и кончика не торчало.

Стереглась его, боялась, заметит. А он и заметил – как не заметить было, когда сам учил! Но слабые совсем были вспышки, не разобрать, в какой избе, на какой улице Вася. Велик, шумен Крапива-Град…

Кто ж её из болота унёс, как заговорить с ней сумел?

А раз колдовать она снова может – значит, сумела человеком обернуться хоть на короткое время. Девица уж ведь… Хоть бы одним глазком глянуть. Сердце дрогнуло, когда вспомнил, как запечатывал дочь родную в болоте. А что было делать?

– Что было делать? – крикнул так, что вспорхнули птицы, вспугнутый прозрачный осинник разошёлся под Кощеевыми шагами.

Если сумела человеком стать – долго ворожбу не удержит, невмоготу станет, хоть разок да не стерпит силе свободу дать… Чутко ждал, терпеливо вглядывался Кощей – дождался. Искра полыхнула в паутине коулков, в самом сердце Крапивы-Града: не то лебеди, не то озеро, птицы какие-то, людей видимоневидимо… Мелькнуло лицо Васино – выросла, не узнать, а красавица какая! Улыбка Горицветина… Ах, Вася!.. Ухватился Кощей, всем сердцем, всем разумом подался. Струнка тонкая, ниточка звонкая, знакомый-знакомый след – вперёд, вперёд!

Не замечая, как ветер свистит в ушах, как вершины гнутся и вся Тень ходуном ходит, полетел Кощей на Васино колдовство. Вот уж мелькнули ворота Крапивы-Града – обожгло густым людским духом, дохну́ло печным жаром, пестротой торжищ. Кощей мчался, не разбирая: крыши, окна, палатки торговые, талый снег, пёсий лай, клёкот, смех, плач, говор… Как шумна, как криклива Солонь!

Тянуло к земле, путало мысли. Главное, нитку не упустить, пока не затихла, пока дрожит золотой струной. Дальше, дальше… Куда ж ты, Васенька, забралась? Неужто в хоромы царские? Высо́ко ли, низко ли – не понять. Сто око́н, все молчат, сто ворот, все запечатаны. Да метель ещё началась, закружилась, по плащу звенит, в рёбра бьёт, сердце норовит из груди вымести. Струна тише, тише звенит, за вишнёвым за пустым садом, за царским за пудовым замко́м, за золотыми дорожками, за слюдяными окошками, высоко ли, низко ли – не понять… Наудачу облетел окна – ни в одном не разглядеть ни лица, ни света.

* * *

В тот миг, когда мимо Ивановой светёлки пролетал Кощей, осенило Василису тёмной тенью. Вскрикнула она, схватила Ивана за руку.

– Что такое?

– Батюшка меня ищет. Найдёт скоро, – прошептала с тоской. – Видать, услыхал, как я на пиру колдовала… Мало у меня времени осталось, Иван… Совсем мало.

* * *

Ступая по мягким кочкам, тут и там роняя с плаща пепел, возвращался Кощей. Белое солнце клонилось к ночи: ладьёй плыло по мареву, заходя за лесные гребни. В Темень-Горах вздыхали дворцовые хоромы. В небо упирались башни, лисы кружили по изрезанным тропкам. Ложился туман на кровли – тот же, что давил на плечи. Гуси-лебеди высоко-высоко кричали, под самыми тучами: гогочут, кличут, никакая Тень их молчать не заставит. Кощей, морщась, сдавил виски, венец с острыми пиками стянул – и сразу легче стало, прояснилось перед глазами, будто разнял ненадолго когти полночный холод.

Кощей миновал ворота, шагнул в сад у крыльца, вошёл во дворец. Склонил голову, приветствуя дом, где и рябина ласкала листьями, и яблони цвели когда-то. Прошёл мимо пустых Василисиных покоев – до сих пор колдовство не рассеялось: светило золотом сквозь узорчатые окошки, тихо пело в глубине – не то веретено, не то метелица, не то красна девица.

Хитро кованная решётка скрестилась и разошлась пред хозяином, скрипнула, пуская в дальние покои. Вспыхнули чередой огни. В тёмных зеркалах, в мраморных плитах отражался Кощей. Добрался до старого сундука, окованного железом. Опустился на него, венец положил рядом. Силы забрал, сердце иссушил полёт над Солонью. А всего хуже было, что мог, своей рукой дотянуться мог, шагнуть в Крапиву-Град, схватить Василису!.. Но такая прореха б пошла, что погибла б Солонь той же ночью, а следом за нею – Тень.

Может, и хорошо, что не нашёл он Васю. Кто знает, удержался б?..

Постучала в окно раскидистая стылая тень – рогатая, глаза пустые:

– Что надобно? – устало спросил Кощей.

– Ладно всё было, покуда не было тебя, владыко, – доложила тень сквозь стёклышко. Бросила руки-лоскуты вдоль плаща, уронила в траву. С хохотом взмыла, задевая еловые лапы. Ещё две тени, помельче, взвились следом. «Века идут, а ума им не прибавляется», – вздохнул Кощей, ведя рукавом: дождя хотелось, плотного, стеною, чтоб скрыл с глаз сиянье Крапивы-Града, чтоб хоть ненадолго смыл мысли о дочери.

Тряхнул Кощей рукавом; услышал, как заухали тени, как застучали по листьям, по тисовым скатам капли. А следом закричали опять гуси: оттого, что тени к ним поднялись, колобродить принялись. Гуси, гогоча, выклёвывали из них туман да пепел, тени верещали в небе. Но вскоре ливень зашумел, закрутился, все звуки переборол что с высоты, что из подземелий. Только песня из Василисиной горницы всё звучала: ласковая, как дождь грибной, с лесными сказками, с ягодной мякотью, с ежевичным зёрнышком на языке. Кощей зажал уши – всё без толку: поёт и поёт.

«Да что ты себя обманываешь, Кощеюшка. Не в горнице то поёт – в сердце».

Тёмный шар ударил в окно, чуть не выбил стёкла.

– Владыко! – крикнула Кощею седая тень. – Владыко, рвётся кто-то наружу у Осинного ручья. Без тебя не удержим!

– Неужто опять, – бросил Кощей с тоской, с досадой. Поднялся, взял венец. Шагнул в окно и полетел следом за тенью к осиннику.

– Скорей, владыко! Вокруг ручья всё по швам трещит, – ухало спереди, сзади, совами, филинами, воро́нами. – Скорей!

Широкие крылья поднялись за спиной. Всё кругом окутало дымом, пол-Тени Кощей одолел в полмига по изнанке, по обратной стороне чар, времени и доро́г. Тени отстали, свист утих, скоро-скоро настигла мягкая тишина: добрался до Осинного ручья. Оглядел чёрный осинник, разбросанные жемчуга. Ну? Почто хозяина Тени в такую даль погнали? Где тут тьма, кто в Солонь рвётся?

Раз обернулся, другой. Сложил за спиной крылья, вынул меч. Дым отошёл, выцвел, последние искры угасли на плаще. Одна упала прямо на землю, на самый берег, в слабые шёлковые травы. Упала, скатилась, будто слеза, в ручей. Коснулась глади – и вздыбилась та, волнами пошла, кругами, словно вскипела.

Кощей вскинул ладонь, усмиряя ручей. Тот упрямился, бился о берега, поднимался стеной непрозрачной, звёздной, будто все светила с ночного неба в ней завязли, да так и остались. А там, куда упала искра с плаща, мигнул белый глаз под прозрачным веком, и белый змей в пол-обхвата встал из воды, кольцо за кольцом, вверх, вверх на хвосте, и вот уже голова – выше ручейной стены, гло́тка распахнулась, сжигая звёзды. Змей потёк, пополз, склонился к Кощею.

– С-с-драс-ствуй, владыко!

Рухнул на берега́ холод. Меж клыков натянулась мутью слюна, заволокло змеиные очи. Белые кольца, блестя, разворачивались в ночи, медленно опадала ручейная вода, облекая змеиное тулово в чёрный блестящий лёд. Кощей отбросил меч – какой от меча толк против звёздной кольчуги, льдом закалённой. Вздёрнул голову, хищной птицей взмыл к самой змеиной морде. Ухватился громадной лапой за нежную шею, не успевшую закрыться льдом.

– Час-с нас-стал, владыка! – прошипел змей, изворачиваясь в когтях, стегая Кощея хвостом по стальным перьям. – Час-с пробил!

– Какой час? К чему пробил? – каркнул Кощей.

– Порвётся с-скоро Тень, весь мрак в Солонь выпус-стит, придёт нам с-свобода!

– Что толку с той свободы – всё равно в Тень вернётесь! Всё зло в Тень вернётся рано ли, поздно ли, только ещё злей да бесприютней станет! – крикнул Кощей.

Сжал когти, и из змеиной шеи захлестала кровь. По глазам, слепя, ударило белизной. Кощей тряхнул змея изо всех сил; посыпалась, звеня, чешуя; такие острые были льдинки, что прокалывали Тень, расточившуюся[114] под напором тьмы, прокалывали да сыпались в Солонь, навевая людям пустые сны, страшные мысли. Змей вспыхнул с хвоста, хрипло шепча, будто по сухой хвое ступали кованым сапогом, – и опал. Но не успело тулово долететь до воды, как рассеялось дымом, и в ручей только и угодил, что не истаявший белый глаз. Всюду вокруг прошёл большой ветер, разметав пепел. Кощей вернулся на берег, сложил птичьи крылья. Опустился на колено. С хрипом втянул сладкий воздух; глядел исподлобья, как успокаивается шумящий осинник, как возвращаются к ручью здешние тени.

Одна робко тронула край плаща – совсем как Вася, когда мала была.

– Владыко? Всё ли ладно?

– Конец змею ледяному. Раньше времени его погубить пришлось, – хрипло ответил Кощей. Распрямился, сверкнул глазами: – Так и передай всей гнуси людской, что в Солонь змеями да аспидами[115] пожелает прорваться: изрублю, не посмотрю, сколько мотков в нити осталось!

– Передам, владыко, – испуганно ответила тень. Крохотная совсем, только народилась.

Кощей спросил мягче:

– Откуда ты? Чейная?

– Дворцавая я…

«Дворцавая…» – Кощей усмехнулся, погладил тень по едва пробившимся рожкам.

– С самого дворца, что ли, летела? Кто тебя послал?

– Цыба послала. Я из её покрывала народилась. Тревожится она за тебя, владыко.

Кощей закрыл глаза, повернулся к ручью спиной.

– Ну, домой полетели. Тут теперь долго тихо будет. Зло лишнее повывелось вместе со змеем.

Минуло мгновенье обратного пути по изнанке Тени. И в мгновенье этом мелькнуло в памяти тёмное покрывало в широких дверях, мозолистые рога, жёлтые глаза-щели. Глаза улыбались, сухая рука с длинными ногтями покоилась на худом плече босой напуганной Василисы.

– Не спится дитю, – скрежещет Цыба. – К тебе велела вести, грозилась развеять.

А Вася стоит в льняной рубахе, в одной руке старая книга, другая – в сухой Цыбиной ладони.

– Объясни, батюшка. Объясни, отчего в этой книге написано, что мне ни хлеб не печь, ни рубаху не вышивать? А я ведь и каравай с матушкой пекла птицам, и покрывало Ма́вочке вышивала. Объясни, батюшка!

…Кощей качнул головой, огляделся: вот уж снова во дворце стоит, вот и та самая дверь широкая, только в ней не от края до края покрывало колышется, а едва парит сухонькая ветхая Цыба. А Васи и вовсе нет.

– Прости старуху, – проскрежетала Цыба. – Уж больно эхо сильное отдалось от ручья, я и послала Дра́гу проверить.

Крохотная тень прижалась к Цыбе, застенчиво выглянула из-за её покрывала.

– Будут ли какие наказы, владыко?

– Не будет пока, – ответил Кощей, садясь на лавку.

– Зови, ежели понадобимся, – прошуршали тени и растаяли, оставив грибной дождливый дух, привкус свечной, паутинный.

Кощей закрыл глаза. Снова встала под ве́ками девочка-Василиса, а следом – то лицо, что сегодня мелькнуло. Где ты сейчас? Зачем ты, Васенька, книгу ту в руки брала девчонкой?

Надо, надо найти способ. Уберечь Тень, отыскать дочь, Гневу вернуть. Нельзя Тенным существам в Солони быть, от ворожбы их, от чувств растут прорехи, множится зло земное. Уходит в Тень, но Тень и не сдюживает уже, зло Солонное не тает, а змеями, лихорадками, вурдалаками[116] оборачивается, рвётся обратно в Солонь… Что придумать? Как поступить?..

Кощей. Солнце ушло

Кто она – Кощей и не ведал, пока в себя не пришла. А только глядел и оторваться не мог. Тепло в ней было, и свет, и летняя зелень, и весенний звон, хоть и молчала, хоть и глаз не открывала.

– Владыко? – окликали тени.

Он отмахивался только, склонялся ниже – медленномедленно, лишь бы не растерять неясное, хрупкое… Что это – никак разобрать не мог. Взял смертную за руку и тогда только понял: впервые с тех пор, как матушку чёрный вран унёс, впервые с тех пор, как стал он владыкой Тени, чувствует он тепло.

Как сошлись звёзды, как проглядели тени, как допустили Солонь и Тень? Как он сам не заметил, как вспенилось Край-Болото, подпуская смертную?

Дочь травника из Крапивы-Града, дитя совсем, восемнадцатую весну не успела встретить. Пошла собирать под снегом мёртвые травы, гадать в янвальскую[117] ночь на суженого. Выбралась по серебряной нити в чаще к самой топи.

– Кто ж тебе сказал, милая, что на болоте особый цветок сыщешь?

– Батюшка говорил, на Край-Болоте горицвет-отведиглаз растёт. Горицвет. Как имя моё. Вот и пошла.

Вот и пошла. Потянулась за хрупкими лепестками, за сухим стеблем. Топь подступила, облизнула пальцы, залила глаза ледяным маревом. Засветились, глянув из глубины, Тенные звёзды. Совсем близко гнулся в снегу гибкий горицвет, клонился к ряске ягодной гроздью. Вот-вот пальцы достанут. Вот-вот… Берег под ногами пружинил, обнимал колени. Намок подол, кружилась от болотных запахов голова. Пядь[118] ещё. Вершок[119]. Щепочку… Рванулась, схватила стебель и упала грудью в ледяные рясковые узоры, в покрывала тины, в тёмную зеркальную гладь. Закричала, но крик уже в Тени раздался, не в Солони.

А когда выбралась из болота, захлёбываясь, едва дыша, – распахнула глаза, увидела Кощея и лишилась чувств. Что ж тут дивного – девчонка совсем… А он ведь с мечом налетел, занёс, едва не сбил страшным ветром… Впервые в Тень смертная угодила! Заходили ходуном леса, вздыбились земли, задрожали в горном дворце огни. Сами Темень-Горы пошли крутыми – трещинами.

Кощей хотел было бросить обратно в болото тотчас, поднял на руки… Промедлил мгновенье, глянул на завиток на шее. Промедлил – а время ушло. Дорога через Край-Болото закрылась на целый год, и теперь либо убить было чужестранку, либо…

Смертная открыла глаза и закричала. Хороводом, шепчась, налетели тени. Волосы у смертной были тёплые, будто искрились. И вся она изнутри светилась, как Солонные яблоки, подсвечивая тихонько Тень.

– Отнять сердце-то? – прошамкала Не́да, от чьего покрывала народилась Цыба. Махнула, заставила смертную умолкнуть.

Кощей замотал головой. Пахло от смертной теплом, болотом, незнакомой свежестью – такой, какой в Тени никогда не было.

– Нельзя, чтоб тут тамошняя гуляла, – добавила Ти́ха.

Кощей и сам знал: нельзя. Тени окутали смертную, склонились, потянулись к груди. Закружились, пришёптывая. Гулко застучало испуганное сердце. Травы никли к белым рукам, поблёскивал ил на расшитой рубахе. Смертная забилась. Кощей с жалостью отвернулся. Угораздило тебя, девица, прийти на болото в тот миг, когда раз в год открывается из Солони в Тень дорога…

Тени плясали, сердце смертной билось всё ровней, всё глуше. Уходило тепло в траву. Кощей обернулся на прощанье, успел заметить, как схлынул у девицы румянец, одни чёрные глаза-блюдца на белом лице сверкали. Неда занесла руку над сердцем.

– Стой!

Молния ударила в старый пень, тени брызнули в стороны. Кощей отбросил меч, опустился на колени рядом со смертной. Велел мягче:

– Обожди, Неда. Может, не случайно она к нам попала. Погодим. Посмотрим.

– Нельзя, владыко, – проскрежетала Неда. – Нельзя в Тени смертным!

– Знаю. Не будет она тут смертной, обещаю. Подождём немного, а там…

Он и сам не знал – что там. Сам не знал, что́ меч удержало. Любопытно стало, каково в Солони живётся? Поговорить захотел хоть единожды с Солонной душой? Испугался, что навсегда затихнет этот глухой стук, живое сердце? Пожалел девицу? Почуял тепло?

С того всё и началось. Нельзя было оставлять Горю. С того всё и началось…

Седмица прошла, другая, третья, год прошёл и век. Ни о чём не просила Горицвета, кроме одного: батюшке послать весть.

– Не могу, Горюшка. Я здесь, в Тени, хозяин, в Солонь мне путь заказан.

– Ну хоть сон навей батюшке, что я тут, – просила Горя, гладя его по волосам, пропуская меж пальцев тёмные пряди.

– Не могу, Горюшка, – вздыхал, закрывал глаза.

Чувствовал, как Тень шумит, засыпая. Беспокойно шумит: смертная по ней ходит. Смертная, не знавшая, что век уж минул с тех пор, как она сюда попала, что нет уж по ту сторону болота ни батюшки её, ни слободки, где выросла. А Тень шумела, засыпая, и беспокоились тени. Тут и там мелкие прорехи латали. Раньше их, бывало, за век ни одной, а как Горя явилась – что ни год, прилетала Ру́та, тревожно шептала Я́сна, играла серебряной иголочкой народившаяся Цыба: мать её прорехи латать учила.

Тень шумела, засыпая, тут и там поднимались из ручьёв и озёр тёмные чудеса, каких раньше не видывали. Захлёбывались Тенные просторы Солонным злом, шедшим от людей. Дрекаваки[120] вспархивали с болот, аспиды разлетались по скалам, ауки[121] бродили по лесам да тропам. Но пока успевали тени бреши латать – всё краше цвела тёмной красой Горицвета, всё чаще Кощей говорил себе: пора ей на покой. И без того целый век задержал её. Плохо и Тени, и Солони оттого, что ходит Горя по здешним угодьям. Пора ей на покой…

Но сил не было отпустить. Пусто становилось на сердце, стоило подумать, что не увидит больше глубоких глаз, чёрных ресниц, белых щёк, тонких рук. Что не услышит глухого стука – мерного, живого. Что уйдёт тепло.

Искал, гадал, ведунов созывал, просил совета. Думал: не собрать ли все тени да не пойти ли Тенным войском на всё зло, расплодившееся в полях? А может, Солонь сама себя губит, погрязла в сварах, склоках, во вранье да зависти, а Тень тут и ни при чём? А уж Горя тем более…

Но сколько себя ни уговаривал, понимал: она. В ней всё дело. Отпустить нужно, чужая она здесь, расшатывает и тот мир, и этот. По зиме, поглядев, как вышел из берегов Осинный ручей, как нашли тени по прибрежным оврагам яйца белоглазых змеев, – решился. Но отдать Горю теням уже не смог. Вынул из ножен меч и вошёл в её горницу.

Горицвета спала. Долгие косы разметались по подушке, цвели на щеках розы – словно умылась ягодным соком. Чёрные ветки стучали в окна, тянули пальцы. Звенело веретено. Снег шёл большой, тихий по всей Тени. Кощей поднял меч… Опустил. Бессилен он был против Горицветы.

Одно оставалось.

Встал рядом с ней на колени, совсем как век назад у болота. Наклонился и коснулся губами губ, одаривая бессмертьем.

Разве знал Кощей тогда, что не пройдёт года – родится Вася. Не пройдёт и полвека – уйдёт Горицвета. Века не пройдёт – поцелует он дочь, запечатывая её в лягушачьей шкуре, шепча, что только второй поцелуй, только тихая, страшная его любовь расколдует Васю, когда минует гроза, когда придёт время.

Ничего не знал владыка, всесильный в Тени, бессильный в Солони.

Былое. Скоморохи

Там, где тихая Камышовка сливалась с шумной Лозой, где кончалась Сахарная слободка и начиналась Рыбная, плясали на пыльной площади скоморохи.

Хороша стоит страна:

Тут война и там война,

Сколько воин ни веди,

Не закончатся поди!

Подбегали мальчишки, кривлялись со скоморохами, хихикая, убегали. В тени дуба поблёскивали секиры стражи.

Мой милок до петухов

Скок в амбар – и был таков.

Зёрнами швыряется —

С ведьмой забавляется!

Честной люд останавливался, глазел. Вздыхали бабы, ребятня заливались. Пыль стояла столбом вперемешку с куриным пухом, солнце палило. А скоморохи свистели в дудки:

Средний царский сын хорош:

Что посеешь – то пожнёшь.

Младший сын – туда-сюда,

А со старшеньким – беда!

Ходил на цепи медведь, рычал потешно: ему совали баранки на длинных палках, а на голове медведь носил цветной колпак с бубенцами. Старый скоморох с нарумяненными щеками бил в бубен. Седые пряди выбились из-под шапки, прилипли ко лбу.

Зубоскал и звездочёт,

Хвать котомку за плечо,

Прыг в амбар, и был таков:

Чу́дны думы дураков!

Народ зубоскалил, хохот стоял такой, что земля дрожала. А пуще всех плясал молоденький скоморох в широких портах и рубахе, сшитой вкривь и вкось. Прыгал он на потеху в козлиной маске, и рога из шапки торчали под стать:

А у нас леса горят,

Бьёт посевы чёрный град,

А во царском во дому

Варит матушка чуму.

Зарычал медведь: шустрый малец со всей силы швырнул в него грушу. Медведь махнул лапой; скоморох, что водил его на цепи, отпрыгнул, налетел на молоденького, с козлиными рогами. Тот дёрнул головой, отпрыгнул назад, маска упала, и толпа ахнула: Иван, старший царевич! А он знай себе поёт:

Глянь: пичуга из лозы.

Глянь: монеты с рудников!

Бает сказки царский сын:

Чу́дны думы дураков!

Закончив, Иван поклонился, подхватил с земли маску да шапку с яблоками и векшами[122] и отправился восвояси, пока стража не опомнилась. Нырнул в проулок меж кривыми избушками Сахарной слободы, а там, хитрой тропкой миновав дворы, ворота и тёмный торжок, выбрался к дому старой наузницы[123]. Слепая старуха пользовала хворых: когда за гнутый резан, когда за калач, а когда и просто за яичко варёное. Пока таяла матушка, как свечка, батюшка каких только знахарей не скликал, даже бабку эту. На руках у неё умерла матушка. Царь старуху выгнал с проклятьями, и с тех пор никто из Крапивы-Града, кроме отчаянной Сахарной слободки, к ней ходить не решался: дурная слава шла за наузницей, вот и жила она в сырой избе под кривой крышей едва не впроголодь. Иван, бывало, заносил пирожков с поварни, резанов али тетеревов, которых Алёшка с дружками стрелял; вот и в этот раз постучал в дверь, послушал, как замяукала внутри кошка, вошёл и первым делом вытряс в плошку у порога монеты.

– Здравствуй, бабушка.

– А-а, Ванюша, – усмехнулась из угла бабка. Слезла с лавки, подошла – кошка порскнула из-под ног, – ощупала его лицо, плечи. – Снова скоморохом рядился?

Несмотря на слепоту, была она приметливей зрячих. Иван скинул скомороший кафтан, опустился на поленья у печки. Наузница поднесла в плошке воды. Во всей избе её пахло яблочно, нежно, словно не слепая старуха да дряхлая кошка жили, а тихий сад стоял за окном, вечно зелёный, вечно солнечный, и цвели в нём золотые яблони. И ходила среди них по шёлковым травам матушка, смеялась, и пели вместе с ней царские соловьи…

Иногда казалось Ивану: если метнуться к окну, толкнуть со всей силы, так, чтоб прорвали ставни вёрсты и годы, – можно будет увидеть тот сад. Но вновь и вновь раскрывались ставни, а снаружи ширилась только Сахарная слободка, стояла гнутая жаровня средь улицы, да тянули калики перехожие тоскливую песню:

Куда летишь, тихая звёздочка?

Куда спешишь, серая пташечка?

Куда зовёшь, узкая тропочка?

Куда горишь, тонкая свечечка?

Присела бабка рядом с Иваном, взяла усталые руки в тёплые ладони. С поставца глядели суровые лики в тяжёлых окладах.

Туда лечу, отвечает звёздочка,

Туда спешу, отвечает пташечка,

Туда зову, отвечает тропочка,

Где будет тебе покой.

Корзилось Ивану, матушка его за руки держит.

Туда горю, отвечает свечечка,

Где слёзы льют, где небо ткут,

Где отступит тьма, где не будет зла.

Туда горю, отвечает свечечка.

Наколол дров, наносил воды, избу вымел, починил короб, в котором хранила старуха травы. Умылся, надел золотом шитый кафтан, сафьяновые сапоги. Поклонился наузнице, обнял, пошёл во дворец. Словно рассеялись над душой тучи, и вновь стало можно жить.

Глава 8. Птичий обет

– Опять батюшка пир устраивает, – молвил Иван, проверяя, плотно ли прилегает к резному ларчику крышка.

– Значит, снова плясать пойдём, – ответила Василиса, расплетая косы. – Что за пир-то? В чью честь?

– Птичий праздник. Поутру всех живых птиц на торгу Гнева выкупит да выпустит из клеток в небо – батюшка говорит, обет она такой дала когда-то. А вечером пир для всех, кто пожелает. Там и Ратибора царём будущим объявит…

Не дрогнул голос. Усмехнулся Иван. А крышка сидела крепко, только замок уж больно позвякивал – переделать требовалось; хотелось Ивану, чтоб ларчик для Василисиных перстеньков справным был и ладным.

– Что ж. И мы придём.

Иван отложил дерун[124], тронул Василису за локоть, облитый шёлковым рукавом.

– Не ходи. Не по сердцу ты Гневе. Замыслила она против тебя что-то.

– За меня не тревожься, Гнева мне дурного не сделает, – качнула головой Василиса. – За себя в оба гляди, Иван. У тебя нынче завистников много…

Убрала в ларчик алую ленту, вынула костяной гребень. Принялась расчёсывать волосы, золотом лёгшие по спине.

– Будто поле пшеничное, – молвил Иван.

– Будто сад солнечный, – улыбнулась Васи ли са. – Матушка моя так говорила.

– А всё-таки замыслила недоброе против тебя Гнева, – повторил Иван. – Конюхи да чернавки только о том и шепчутся. И птиц, сказывают, не просто так она выпустить решила. Может, через тебя до меня добраться хочет. Птицей ли обернуть, со свету ли сжить, в лягушку ли заместо тебя превратить али в пирог запечь – кто его знает. Всё боится поди, кабы батюшка не раздумал Ратибора наследником объявить. Не будет ей покоя, пока я здесь.

– Конечно, не будет, – согласилась Василиса. – Но ты погоди. Поглядим, как нынче всё обернётся. Прежде смерти не помирай, а лучше кафтан мне свой дай.

– На что тебе кафтан мой?

– Метку вышью от дурного глаза. Птаха мелкая, а вдруг и защитит крылом.

* * *

…А там, в прошлом, веком раньше, шла Гнева тихими полями, ничего не видя. До сих пор казалось, будто кругом – сон, проснуться бы только – и окажется в саду у дворца в Темень-Горах. Миг назад сидели с Горей да со Златой, плели птиц из лозы, Василиса маленькая смеялась, – а вот уже чужие поля вокруг, чужие земли, страх, тоска, тоска бесконечная жжёт горло: за что? Почему? Как так сюда угодила?

– Владыка! Владыка, где я?

Блестел месяц, мерцали вдалеке свечки в чужих избах. Гнева дышала неглубоко: чужой воздух колол, жёгся. Миновала рощицу с редкими ольхами и выбралась к деревенской околице. В окнах покачивались язычки огарков. Тянуло овчиной, сыростью, тесно стояли избы. Не было здесь простора Тени, её бескрайних лугов, серебряных небес.

– Владыка! Коли по твоей воле тут очутилась, провинилась чем – прости, помоги вернуться!

Отчаяние поднималось, клокотало в горле. Гнева постучала в первую дверь – внутри зашептались с незнакомым выговором. Слабой рукой постучала ещё раз. Заворчал в конуре пёс, опасливый шепоток стих. Огонёк в окне метнулся и исчез. Гнева стукнула в третий раз. Молчанье. Что ж, может, соседняя изба приветливей будет… Ей бы только узнать, где она очутилась; только б воды глотнуть.

– Владыка!..

Но и в другой избе огонь в окне погас, стоило подойти к крыльцу. Дом снаружи застыл, будто вымерший, а внутри шуршали да шипела разбуженная кошка. Гнева постучала – дверь отозвалась скрипом и смолкла.

– Батюшка… – прошептала совсем уж бессильно. Если владыка не слышит, батюшке подавно не услышать…

Добрела́ до третьей избы. Дважды остановилась, прежде чем взошла на резное крыльцо. Стукнула в дверь. Подумала без надежды, почти без страха: «Если не откроют, до другой деревни не доберусь». В горле совсем пересохло, губы потрескались. Выбившиеся из кос пряди лезли в глаза, и никак не получалось вдохнуть всей грудью грубый и пресный горячий воздух. Куда ж её занесло? Не Тень это, совсем не Тень…

В избе застучали по полу босые пятки, всё стихло, а затем крикнули с другого конца деревни:

– Уходи, ведьма!

Губы против воли скривились. Гнева прислушалась к себе: нет, не хватит сил даже на самую малую ворожбу – ту, которой в Чернь-Боре лужицы лесные скликала перед ледоставом.

Закрыла глаза. В который раз позвала, гадая, чует ли Кощей, что Тенное существо в беду угодило. Зов словно в пучину канул, не откликнулся эхом, не зазвенел бубенцами над полями Тени. Гнева прислонилась к брёвнам у крыльца, сползла по ним спиной. Обняла колени. Забылась в дремоте.

Сонно брехала собака, шумели листья. Всё было чужое. Только месяц, совсем как в Тени, вёл колыбельную:

И когда свершится зло земное,

Приходи побыть вдвоём со мною.

Соки зашумят в полях мурав.

Встанут, ветви-сказки подобрав,

Старые столетние дубы

От дворца Кощея до избы.

– Эй! Проснись! Кто ж на крыльце почивает? Замёрзнешь!

Быстрый шёпот ложился на колыбельную, разбивал лунное колдовство.

– Вставай, девка!

Гнева с тоской выбралась из дрёмы, открыла глаза. Занимался рассвет. Брусничная полоса лежала по окоё му[125], заливались птахи.

– Вставай, вставай! Пойдём, пока никто не увидел.

Кроткое лицо склонилось над ней, всё в саже. Крепкие руки тянули, поднимали с сырых брёвен. Гнева ухватилась за худое плечо. Кое-как встала.

– Пошли скорей.

В груди сдавило. Как же надеялась, что колыбельная месяца домой выведет, что проснётся она в Тени, под знакомыми звёздами, в батюшкиной избе…

– Доберёмся до избы, дам тебе молока, хлеба, тотчас вернёшься в ум.

Гнева не видела даже, где они идут, куда, только жёг глаза крепкий рассвет, и птицы кричали так, как никогда не кричали в Тени. Запомнилась пыльная тропа, росистая, по колено трава, льнувшая к коже. Тёмная изба на отшибе, скоблёный стол, пёстрый налавочник[126]. Чьи-то руки усадили Гневу, сунули чашку.

– Пей на здоровье.

Гнева глотнула да поперхнулась: белое, сладкое, густое. Чашка выскочила из рук, Гнева задышала тяжело, обожгло горло.

– Воды… Воды дай!

Ни талого привкуса не было у воды, как по весне, ни лесного духа, как из осенних ягодников. И всё-таки первый глоток помог вдохнуть заново, от второго прояснилось перед глазами. Гнева подняла голову. С тревогой глядела на неё статная женщина в светлом платке, в грубом сарафане.

– Мы где? – сипло спросила Гнева.

– Оковина, что у Лесной страны, – ответила женщина. Забрала у Гневы пустую чашку, налила из кувшина, снова подала. Гнева жадно выпила. – А ты откуда пришла?

– Из Реговья, – ответила Гнева, утирая губы. – Спасибо тебе…

– Меня в доме у батюшки Акси́ньей величали. А тебя как?

– Гневой, – растерянно ответила облачная-озёрная ведунья, которую чуть не каждый в Тени знал.

– Имя-то какое. Нездешнее, – вздохнула Аксинья. – Что тебе у нас-то понадобилось?

– Не знаю, – прошептала Гнева. Испуганно спросила: – Как мне вернуться? В Тень?

– Не слыхала ни о граде таком, ни о деревне, – ответила хозяйка. – У Захара купцы на постое, спроси у них. Али в Любисто́к-Град придётся идти.

Любисток-Град? Что ещё за город такой?

– Там у князя Медвежьеуго́льного книги хранятся, сто штук. В них поди найдёшь про свою Тень, – с сомнением объяснила Аксинья.

У князя Медвежьеугольного… Нет в Тени князей, и владыка там только один. И живёт он не в Любисток-Граде, а во дворце в Темень-Горах. И значит, точно Гнева не в Тени.

В глубине души сразу она поняла это, а всё же надеялась… Прижала руку ко рту и заплакала. Самое худое сбылось, самое страшное, что только может с Тенным существом приключиться.

– Ты чего, девка? – ласково подступила Аксинья. – Спросишь купцов, купцы всё знают, дорогу покажут. Найдёшь свою Тень. Только умойся прежде да поспи, а то бледна, грязна, будто по лесу бежала.

Гнева вытерла щёки. Захотелось взлететь повыше, оглядеться. Вдруг видно Тень? Вдруг недалеко её отнесло, вдруг рядом дом, шаг шагни – вернёшься? Посмотрела на пальцы: дрожали, слабо-слабо светились. Даже дождя не призвать, куда уж взлететь.

Аксинья подвинула ей плошку, подала льняной утиральник.

– Умойся, девица. Не кручинься. Всё наладится.

– А ты… почему меня привела к себе?

Хозяйка дёрнула плечом, сдвинула брови.

– Слышу ночью, кричат: ведьма! Решила, меня по старой памяти пастухи дразнят. Ну, думаю, пойду задам. Выхожу – нет, не меня. Гляжу: ты на крыльце старостином лежишь, еле дышишь. – Аксинья затянула на груди платок, присела рядом. Понизила голос: – Я-то знаю, каково это, когда ведьмой слывёшь. Не один годок так проходила.

– Ты ведьма? – с поднявшейся надеждой спросила Гнева. – Ты можешь меня вернуть? Узнать хотя бы, как я здесь очутилась?

– Да какая я ведьма, – развела руками Аксинья. Усмехнулась виновато: – Травы собираю, ле́карствую, черты да резы[127]знала когда-то. Пользовала[128] людей… А старосту прошлого вылечить не смогла. – Аксинья упёрла кулаки в бока, сдвинула брови. – Билась, билась, а дурного всё равно не вылечишь. Деревня-то вольно вздохнула, зато брат его меня изводить стал. Шептал всем: ведьма, мол. Сама смерть накликала.

Аксинья говорила, а Гнева водила угасшим взором по избе, по сушёным листьям, по бычьим пузырям, по старым сукнам. Дышалось тут полегче: пряно, травно. И всё равно кололо, давило в груди.

– С тех пор за глаза ведьмой и зовут. А коли какая хворь – всё равно сюда бегут. Ложись-ка, девица, подремли. Совсем из сил выбилась. Поспишь – может, расскажешь чего али вспомнишь.

Говорила, говорила хозяйка, нашёптывала, баюкала. Уложила Гневу на лавку, сунула под голову сенную подушку, накрыла платком. Тоской защемило сердце. Что же случилось, отчего вытолкнуло, вынесло из родной Тени? Чем прогневила она Тень ли, Кощея ль? Как быть теперь, куда податься, как найти дорогу обратно?

Заболело сердце. Застучало сильно-сильно, так, что ни свиста на улице не слышала уже Гнева, ни тихих уговоров Аксиньи.

Кружили мысли, сводили с ума. Тоска раздирала. Взвыла бы, если б были силы! Наконец месяц, едва видный, сжалился. Допел колыбельную, впустил усталую Гневу в сон.

И покуда будут те дубы,

Нам с тобою тихо в небе быть,

Нам с тобою тихо в небе плыть

В век, когда свершится зло земное

И исчезнет в Тени под луною.

* * *

Купцы над Гневой только посмеялись: нет, мол, такого града – Тень. Вот тебе карта, настырная девка. Гляди: вот Любисток-Град, столица княжества нашего, вот Оковина, вот Глаз-Город, вот Птичий свист, Синий бор, Белый камень, Совиная суводь[129]. А Тени нет никакой. Проспись, девка, в ум приди да свататься приходи, а не дорогу выпытывать. Посватать такую завсегда не прочь!

– Иди в княжий город, – повторила Аксинья, собирая в мешочек хлеб, воду, целебные коренья. – Разбойников, смотри, стерегись. Да ешь хлебушек хоть иногда – водой-то разве сыт будешь? Как на ногах-то держишься? Ни крошки в рот не взяла.

Гнева поблагодарила хозяйку, приняла мешочек, оставила в плату гребень из Тенной ольхи и вышла за околицу.

– Не поминай лихом! – донеслось вслед.

Хлеб Гнева доро́гой раскидала зверью и птицам. По пути к Любисток-Граду пила из ручьёв, из ключей, ночами собирала тихие звёзды, в сумерках звала владыку, звала тени – никто не откликался. Раз показалось, увидала Цыбу – нет, утопленник в заводи плавал. Другой раз померещилась мудрая О́лга – нет, удавленник на сосне качался… Гнева вскрикнула, побежала опрометью, не глядя, едва не угодила в лапы разбойникам. Если б не батюшкина наука – ни за что б живой не ушла.

Вздрогнула. Вспомнились тёмные руки, смрадное дыхание… Заводила их прихрамывал – этим и спаслась; его Гнева камнем достала, выхватила из рук нож. Отчаяние удесятерило силы, застлало взгляд, и про остальных помнился только крик, ругань, кто-то за косу схватил, она обернулась, прямо по глазам полоснула… Сбитое дыхание, тяжёлые тела еле волокла по земле… Тьма… Глубокий овраг. Наверняка было у них и золото, и резаны, но не хватило духу искать. Казалось: вот-вот стеклянные глаза, принадлежавшие уже не людям – смерти, – глянут, найдут, заберут с собою… Обезумев, бежала Гнева всю ночь через лес. Только к утру вспомнила, что сжимает в кулаке нож: крепкий, чёрный, с узким лезвием и грубым узором по рукояти.

…Долго с пальцев краснота не сходила – до тех пор, пока не повстречала охотников у самых стен Любисток-Града. Те дали чистой воды, щёлоку. Гнева смыла наконец разбойничью кровь. Усталая, погасшая, вошла в Любисток-Град, полная надежды.

Не допустили её, в изодранном сарафане, без резана в кармане, да к тому же девку, до княжеских книг. Побродила по избам: кого подлечила, кому трав заветных дала, кому про путь свой лесной рассказала – так и разузнала кое-чего. Справила сапоги, душегрею – зима близилась, – оглядела городские башни и отправилась в Кали́ну-Град в соседнее княжество. По дороге и побираться пришлось, и царевной притвориться, и к рыбному обозу пристать. С торговцем леденцами добралась до Калины. Снова пыталась заглянуть в княжеские книги – снова не удалось, а сил всё ещё недоставало ни дождь навести на княжий дворец, ни грозой князя выкурить. Порасспросила зелейниц[130], знахарок – всё впустую.

Плутала Гнева по лесам, по весям Солони. Притерпелась к воздуху, к воде притерпелась. Привыкла, что в груди колет. Тяжёлая была голова, клонило к земле. Как только посверкивать стало серебро на ногтях, окружила себя ледяным ветром: чтобы всюду за ней шёл – невидимый, незаметный. Обдувал, хранил от горячей Солони. От отчаянья всё пыталась батюшку дозваться, раз владыка не слышит, но батюшка только во снах приходил: весёлый, ласковый. Всё смеялся: ай как ты душегубов лесных проучила!

Проучила уж, как же. Во всяком селе загубленные разбойники мерещились, во всяком встречном виделся заводила их с заячьей губой…

Пришла наконец Гнева в Кле́вер-Град, узнала там, что три весны уж минуло с тех пор, как она попала в Солонь. Там же нанялась ларешницей[131] к ведуну. Стирала, стряпала, припасами ведала, между делом разговоры слушала, а когда и с травами, с птицами помогала. Гадал Дея́н на гладких костях да на птичьих крыльях. Каждую седмицу птицеловы целую клетку воробушков привозили. Деян гадал, а Гнева после оттирала с полу воробьиную кровь, пока в голове вились мысли: о Тени, о владыке, о батюшке. Об убитых разбойниках. Ночами, когда Деян засыпал, читала Гнева его бересты, колдовала потихоньку: огонь в печи гасила, молоко сквашивала. На большее едва сил хватало: один раз созвала дождь, три дня потом маялась: лежнем лежала на лавке, сло́ва вымолвить не могла. И это ведьма-то, которая грозы и молнии в Тени созывала играючи! Неласкова к Гневе была Солонь: сушила, душила, силы давала с каплю, словно в насмешку.

Тяжко было от этого, а ещё тяжелей – всё в себе держать, здешней притворяться. Однажды, когда совсем невмочь стало на макушке лета, когда седмицу кряду приходила во снах Тень, отважилась Гнева. Разбавила кисель хмелем, положила полыни да облачной ворожбы, чтоб тот, кто выпьет, к утру забыл вечер. Опоила ведуна и как на духу рассказала всё, что с ней случилось. Деян выслушал. Посмеялся над Гневой хмельным смехом. Упал головой на руки и уснул. Всю ночь храпел так, что брёвна дрожали, а под самый рассвет проснулся, глянул трезвым взором, сказал не своим голосом:

– Тенеслов ищи, самим Кощеем писанный. Там семьдесят семь сказок, все про твой дом. Авось и найдёшь ответ.

«Самим Кощеем писанный». Забилось сердце, как давно не билось. Встала перед глазами серебряная дымка над полем, тихие дворцовые огоньки, прохлада, подруги: Злата, Горя… Есе́ний. Батюшка.

– А где? Где эту книгу найти, Деян?

– В Крапиву-Град иди, там царь Милонег Всеградыч, у него в книжнице книг тысяча и боле. Если там Тенеслова не сыщешь, значит, нигде уж нет, забрал Кощей обратно.

Сказал это ведун и уснул последним сном – никто его больше не добудился. Гнева забрала птичьи кости, выскользнула из избы и пошла к Крапиве-Граду лесными тропами, не боясь уже ни охотников, ни разбойников, ни торговцев людьми да рыбой. Нож, что отобрала, при ней был, сила мало-помалу копилась – обжечь, ослепить, глаза отвести хватило б.

Всю ночь шла, весь день, снова всю ночь, опять весь день. Раз только остановилась у колодца в глухой деревне. Подняла ведро, посмотрела в воду. Вместо собственного лица, потемневшего, обветренного, увидала в отражении Деяна. Гнева отшатнулась, опрокинула ведро. Решила, достать её хочет ведун с того света за птичьи кости, за кисель с хмелем. Но только смех раздался из пустого ведра – ледяной, гулкий. Той же ночью Деян явился во сне. Пророкотал:

– Что помер я – не гневлюсь, время пришло. Что кости птичьи у меня украла – то на твоей совести, ещё заплатишь по Солонному счёту. А что за совет не отблагодарила – за то серчаю!

Гнева замерла во сне ни жива ни мертва. Хотела вымолвить: чего хочешь, Деян? Но ведун качнул пальцем, и губы ей свело, будто иглой сшили. Прохрипел:

– Птах я много погубил. Сама небось видела. Обет дай, что ежели отыщешь Тенеслов, найдёшь дорогу в Тень, – устроишь птичий праздник: пойдёшь на торг в царском граде, всех птах скупишь и выпустишь. Проследишь, чтоб никакой охоты в тот день не было, чтобы ни одну пташку не заневолили. А коли зимой дело будет, колдовства вслед пустишь, чтоб не замёрзли и с голоду не околели. Поняла ли?

Гнева, распахнув глаза, закивала. Деян опустил руку, и по губам словно ладонью хлопнули: горячо стало, и больно, и солоно, зато снова смогла Гнева заговорить.

– Дивной клятвой поклянись! – грянул ведун.

– Клянусь, – выдохнула Гнева и очнулась одна на тёмной лесной поляне.

Высоко в кругу из ветвей прорезались звёзды. Плакала ночная птица, у которой древо срубили, гнездо украли, будущих птенцов отняли.

Лес тот самым густым бором был, самой страшной чащей, по кайме которой шёл край Озёр-Чащоб. Тропы путались, стволы в три обхвата вставали перед глазами. Совсем заплутала Гнева, ни звёзды не выводили, ни птичьи кости. Кое-как сплела путеводную нить, но и ту не могла долго удержать: жгла нитка, жалила руки. Трещали лесные птицы, рыскали звери, солнце посмеивалось над макушкой. Гнева шла, шла, сколько шла – и не помнила. Ни охотники, ни звероловы, ни отшельники в лесных чащах уж ни девкой не называли, ни девицей. Когда в стылые осенние дни чёрные озёра взялись ледяной коркой, Гнева разглядела в них темноликую худую фигуру с косой до пояса.

Сколько лет прошло? Не ведала. Думалось временами, что не только в лесах, но и в самом времени заплутала. Так, видать, и оказалось: когда вышла наконец к Крапиве-Граду, к стройным башням, нарядным избам, золотым куполам, – едва не заплакала: забыла уж, как люди выглядят, каково это – чистым полотном, а не рукавом утереться, из деревянной чаши глотнуть воды, а не из ручья.

Ни в одном княжьем городе не допустили чужую, усталую да неприбранную девку до ценных книг. В Синичье и вовсе едва в застенки не бросили: чужачка, мол, от врагов выведывать явилась! Помнили ещё в Солони недавние войны, а в Синичье, где двадцать две деревни спалили, – особенно помнили.

…Но здесь, в Крапиве-Граде, в столице, во что бы то ни стало нужно было добиться, попасть в книжницу. Там и тут вызнавала Гнева, прачкой была и сенной боярышней, золотошвейкой и ключницей, – но выведала наконец, что хотела. Узнала, что одним учёным мужам в царскую книжницу ход есть. Да царице.

Кощей. Сумрак

Когда была Горя рядом, даже на дорогах Тени пыль золотилась. Ночами, если гуляла она по лугам, разгорались звёзды вышивкой по атла́су. Зимами лютые холода отступали, и волки утихали в своих норах, лишь бы послушать, как напевает Горя, кормя Тенных птах.

Когда сидела на пороге дворца с Тенесловом – сами вспыхивали свечи, и стелился по туманным полям терпкий дух: можжевельник, сосна, яснотка, хрупкие Солонные запахи.

Слабей, тише становились они с каждым днём, пока не пропали вовсе.

Когда в тёмном плаще до пят, с косой до земли ходила с его посохом Горицвета по Тенным землям – расцветали под её ногами васильки, разлетались от волос бабочки, и горы кутало тёплым сырым туманом.

Когда она опускалась в травяные волны с жалейкой, когда начинала играть – слетались все птахи Тенные, все звёзды и звери, ведуны и тени. Жар-птицы тянули шеи из Солони на невидимый свет.

Когда сидела, прислонившись спиной к его плечу, сдувала с ладони пыль, отправляла в небо, – всё кругом светлей становилось. Спрашивал Кощей себя, что есть счастье; сам себе отвечал: это.

Былое. Царицы

Царский дворец Гнева сразу увидела, как в ворота Крапивы-Града скользнула с обозом. Такой свет от дворца шёл, от его белокаменных стен, высоких башен, что раскрыться хотелось, побежать вперёд – как по снежному лугу среди зимы. Но не потому стремилась туда Гнева, не от того, что стёкла цветные искрились да цветы диковинные росли. А потому, что там, во дворце, ждала Гневу книжница, а в книжнице – Тенеслов, а в Тенеслове – отгадка, как в Тень вернуться.

Глубоко вдохнула Гнева, закашлялась; всюду в городе стояла пыль, пахло потом, калачами, дёгтем. Гнева зашагала по мощёной улочке, которая шире и шире делалась ко дворцу. То и дело он пропадал из виду за избами и садами, но всякий раз вновь возникал – с резными башнями, с золотыми крышами, отражавшими солнце.

Вокруг клонила ветви к земле осень, наливались силой яблони и орешник, гудел посад. Привыкла уж Гнева ходить, глаз не поднимая, чтоб чужого внимания не привлечь, но в Крапиве-Граде не было сил под ноги глядеть, глядела Гнева по сторонам. Тут собака корку стащила с нарядного сундука, тут лавка кривая к рябине прибита, сидит на лавке бабка, а на рябине парнишка ногами болтает, стрелу строгает. Из одной избы хлебом тянет, из другой – смрадом, кошка рыбину тащит, собака кость гложет. Гнева оглянуться не успела, как окружили её чумазые ребятишки, принялись за рукава дёргать:

– Ох и чудная рубаха у тебя!

– Чего тебе у нас надобно, чужестранка?

– Дай, бабушка, векшу на пшено да на леденцы!

Бабушка! Может, и вправду старухой глубокой добралась она до Крапивы-Града? Тяжело стало на сердце, да и город весь то пёстрым был, праздничным, то выныривал тёмными коулками, чадными углами. Шла Гнева через торг, через рыбный ряд, через Кузнечную, Оружейную, Корабельничью слободки. Вышла наконец к площади у дворца. Дивно пахло грушами в меду, качались берёзы, веяло прохладой, будто бы от ручья, а лес подходил к самым стенам – густой, грозный. Окон во дворце целая тьма сияла в подступающих сумерках… За которым из них книжница?

Гнева с тоской оглядела палаты и переходы. Тьма тьмущая! Как тут разобраться? Пока глазела она, зазвучали сзади шаги, заржали лошади; Гнева отступила, прижалась к молодому дубочку. Мимо промчались всадники на тонконогих конях, за ними колымага расписная пролетела и остановилась у самого крыльца. Вышла из колымаги женщина в расшитом охабне. Подтянулись стражники у дубовых дверей, встрепенулись чернавки, возившиеся с цветами; даже всадники улыбнулись, а навстречу выскочила, видно, сенная девка, поспешила по ступеням.

– Царица, – прошептала чумазая девчонка, увязавшаяся за Гневой ещё от ворот. – Яромила. – Пригладила волосы, облизала губы. Восторженно вздохнула: – Красивая-то какая… Самая добрая. Вот бы мне мамку такую.

Гнева глянула искоса на девчонку. Не похоже было, что хоть какая-нибудь мамка у неё есть. Может, та самая война забрала, что пожгла сёла в Синичье.

А царица уже скрылась во дворце, следом за ней вбежали весёлые боярыни.

…Не боялась царица Яромила ни сглаза, ни порчи, не только без царя в колымаге ездила, но и пешком ходила: то на торг, то к реке, а то и просто по городу. Крестьян слушала, кузнецов, умельцев, скоморохам резан давала, гусляров привечала, а однажды сама на дудочке сыграла на потеху. Щедро набросали в скоморошью шапку копеечек и резанов. Яромила сколько скоморохам дала, а сколько велела отнести бабке какой-то, то ли знахарке, то ли наузнице, Гнева не поняла толком. Стояла в толпе, глядя на царицу, дивилась: как это её царь одну отпускает в город, да почти без стражи? А потом услышала, как шепчутся рядом кумушки:

– Потому и ходит, будто ничего не боится, что ведьма она. И себя, и сыночка защитит, коли понадобится…

– Да как же царь-батюшка в жёны такую взял?

– Да уж околдовала поди. А ещё, говорят, град-то наш она́ держит…

– Гра-ад держит? Это ещё как?

– А так. Вишь, стороной нас пагубы обходят, хотя за стенами – то мор, то брань, то ведьмы рыщут, звёзды воруют…

Гнева усмехнулась. Вспомнила Аксинью, что травами людей пользовала, – тоже её ведьмой звали. Вспомнила, как сама молнии в Тени метала и тучи воротила. Здесь-то, в Солони, до сих пор и дождик с трудом согнать может да людям особо не показывает уменье своё. Только покажи – тут же слухи пойдут, полетят быстрыми скакунами. Много ли кликушам да кумушкам надо, чтоб ведьмой назвать.

А Яромила и не слышала ничего. Поклонилась в пояс народу, дудочку отдала скомороху, улыбнулась:

– Ясного вам дня, люди добрые. Благодарствую, что послушали!

Зашумела площадь, и теперь уж не одна чумазая девка, а целая толпа вздохнула, загомонила:

– Здорова будь, матушка! Голубица наша!

– Ай и славно играешь. Сыграй ещё!

– Сыночек-то как, царевич наш, Иван Милонежич?

– Сыграй ещё, матушка!

– Царя береги, ворожбой не сильно потчуй…

– Сыграй!

Яромила опять улыбнулась, качнула головой.

– Домой мне пора, к сыну, люди добрые.

Двинулась Яромила к Лаврушкиной улице, огибавшей площадь. Подкатила колымага, подоспели боярыни.

– А спой, матушка! – жалобно раздалось из толпы. Подхватило несколько голосов, Гнева сама изумилась, услыхав среди них свой. Изумилась, подалась вперёд…

– Спой! – попросили и боярыни.

Яромила остановилась, набежало на лицо облако. Вздохнула, будто мимо людей глянула, мимо площади, далеко-далеко…

– Спой!

– Спеть?.. Что ж, спою. Спою то, что сыночку своему пою.

Затихла толпа. Запела царица. Опустила Гнева глаза – не могла на её свет глядеть.

За метелью будет вёдро[132],

Выйдут звёзды на поклоны,

Прилетит в зелёный полдень

Голубочек сизокрылый.

Поднялся в тёплый день ветер, зябко зима дохну́ла. Бабы принялись в платки кутаться, начали задрёмывать у царицыных ног травы.

Боль проходит понемногу,

Даже самая большая.

Не давайся тёмным думам,

Голубочек мой печальный.

Гнева слушала Яромилу, и то в жар, то в холод бросало. Сладкой тоской щемило сердце, зависть глодала так, что сил не было. Уйти хотела, но оторвать глаз не могла от царицы; уши заткнуть думала, но жаль было хоть строчечку упустить.

Не давайся тёмным думам,

Не давайся злым сомненьям,

Но позволь без страха сердцу

Выбрать верную тропинку.

Поднималась, клубилась злоба. Вот ведь: стои́т царица, ровно свечечка, тихая, тонкая, звенит голос, глядит толпа на неё очарованными глазами. Сынок во дворце подрастает. Муж – не абы кто, а сам царь. Трудно ль быть ясной, светлой, когда всё ладно? Только почему ж Яромиле Солонь мёд на золотом блюде поднесла, а ей, Гневе, одну сажу в дырявой плошке? Ни приветить не хочет, ни отпустить не желает! Почему царица эта во дворец вернётся, в шелка оденется, примется вишни сахарные жевать да сыночка качать, а она, Гнева, в Горшочную слободу пойдёт глину месить, миски да канопки лепить? Грязной рукой и волосы со лба не сгонишь, и пот не утрёшь; жужжат мухи, лезут в глаза, машешь косой, отгоняя, ровно хвостом корова…

Будет месяц, будет вёдро,

Наступает час конечный

Беспокойной тёмной ночи,

И идёт по миру правда.

Когда, когда она, правда эта, будет? Когда ночь кончится?

В тёплый день подует ветер,

Разметает зло земное,

А покуда ветер крепнет,

Сладко спи, дружочек милый.

Кончила петь царица. Заметила Гнева, что многие кругом плачут. Утёрла слёзы и пошла в Горшочную слободу. Песня песней, а домой её только Тенеслов вернёт. Слышала Гнева на торгу, что книги из книжницы царской никогда из дворца не выносят: книжницу ещё прадед царя нынешнего собирать начал, берегут там бересты и харатьи пуще глаза. Выходит, во дворец надо пробраться. Одних послов, гонцов да бояр царь принимает… При прежних царицах, коли те посмеяться желали, звали во двор шутих и карлиц, но Яромила о таком никогда не просила. Кем бы ещё притвориться, чтоб внутрь попасть?

Думала об этом Гнева, подсыпая в глину белый речной песок, катая ком. Думала, вытягивая змейку глиняную меж ладоней. Думала… И придумала наконец.

* * *

Жарко было в тёмном охабне с чужого плеча; пекло щёки от страха. Гнева сложила у груди руки, смиренно поклонилась боярыне, что вела её в царицыны покои. На пороге светёлки снова поклонилась. Увидала царевича: сидел он на шёлковых сукнах, возился с потешками деревянными. Мал совсем был; глянул ясными глазами на Гневу, склонил голову. Боярыня подошла к нему, принялась ворковать, тут и Яромила отвлеклась от шитья: стояла она у самого окошка, Гнева и не заметила сразу.

– Здравствуй, странница! Благодарствую, что пришла. – Царица взяла сына на руки, велела боярыне: – Попроси-ка морсу нам принести, Да́нушка… Не голодная ли ты, странница? Может быть, отобедать хочешь?

Гнева сглотнула, отказалась. Боярыня ушла, Яромила села на лавку, показала на другую:

– Садись! Устала с дороги?

Весь путь по Солони раскатился перед глазами у Гневы. Ещё как устала, царица, ты и не ведаешь усталости той…

– Спасибо, матушка, что добра так ко мне.

Вошла сенная девка, внесла кувшин с морсом, блюдо с пряниками.

– Угощайся, странница.

Села Гнева на лавку, взяла пряник. Глотнула морс: сладкий, прохладный, вкусней и в Тени не пробовала! Яромила отломила от пряника кусок, пожевала, подала сыну. Шепнула ему что-то, он засмеялся тихонько.

– Много я хаживала по Солони, всякого повидала. О чём послушать хочешь, матушка?

– А от чего сердце сильней всего стучало, о том и расскажи, – приглаживая вихры царевичу, молвила Яромила. С тоской вздохнула.

Удивилась Гнева: неужто и у этой, золотой-ясной, маятно на душе? «От чего сердце сильней стучало…» – ну и заказ дала. Что б ей рассказать-то? Как на тени верхом летала? Как с батюшкой у печи сидели сырой осенью, глядели в огонь? Как ходили зимой по самому краю бора, смотрели, как плывут корабли под тучами, как небо с землёю сходится и далеко-далеко плещет Солонь?

Сладкий морс обжёг горло.

– Что только ни слыхивала, что только ни знавала я, матушка. А пуще всего сердце до́ма стучало, когда батюшка родной рядом был. Ничего так сердце не горячит, не тешит, как родимый дом.

– И то правда, – вздохнула царица. Крепче прижала Ивана. – Как подумаю: придёт ему время вылететь из гнезда, без меня остаться…

– То ещё не скоро, матушка, – осторожно молвила Гнева. Подалась вперёд, будто согреться хотела. Стыль стояла на улицах на пороге осени, рано ложились сумерки – вот уж глядели в окна, но словно гнал их Яромилин свет.

– Не скоро. Но быстро время летит. Батюшка уж и стрелу заказал для сватовства. Оглянуться не успеть, как станет молодцем девкам на загляденье.

Улыбнулась Яромила, но скользнула в улыбке тревога. Иван слез с лавки, вернулся к потешкам. Принялся раскладывать цветы по полу: тут стебелёк завернёт, там листик поправит, будто узор какой.

– Да это не беда. – Яромила повела над Ивановой макушкой, словно разгоняя тучи. – Худо, что сложно им с батюшкой подружиться. Мал ещё Иван, а уж видно: разного друг от друга ждут. Это меня вправду печалит. Любой птенец вырастет, любой голубок голубем станет – жизнь так решила за нас и до нас. Но если в гнезде ссоры, если в дому родном свары, да если дом тот к тому же – царский дворец…

– А чем песня та кончается? – спросила вдруг Гнева. Сама себя испугалась: не о том ведь думала! Зачем молвила невпопад? Вырвалось против воли…

Вошла сенная боярышня, зажгла лучины в светцах. Спросила тихонько:

– Не забрать ли царевича?

– Нет, не надо. Иди… А ты… – Яромила поглядела на Гневу пытливо, раздумчиво. – Ты, странница, сама должна мне были сказывать, а вместо того песню просишь. Какая песня-то?

– Та, что ты у Лаврушкиной улицы пела, – хрипло сказала Гнева. – О правде там было. О том, что идёт она по миру. А где ж она идёт, когда нет её? Когда без дома скитаешься порою… без силы…

Хлопнула дверь за боярышней, метнулись огоньки лучин. Ставень стукнул, зашумел ветер в близком лесу. Иван поднял голову, материными глазами посмотрел на Гневу. Два взгляда один в один. Ниже надвинула тёмный платок Гнева, на самые брови, глаза опустила. Сказала глухо:

– Спрашивала ты, от чего сердце пуще всего бьётся. Много где я бывала, но пуще всего запомнилось, как о Тенеслове говаривали. Мол, самим Кощеем книга эта писана. И есть там… всякое. Сказки тёмные. Карты… Говаривают, в царской книжнице книга эта хранится.

– На что тебе Тенеслов? – резко спросила Яромила. Подхватила Ивана. Тот заплакал, рассы́пал цветные стёкла.

Знала Гнева: ловчее, хитрее надо. Помнила, как сама себе велела: не торопись, Гневушка, не дай царице заподозрить чего. Но не сдержалась, когда по глазам увидела: знает Яромила про Тенеслов. Не просто знает, а… читала?

– Никакая не странница ты, не богомолка, – тихо молвила царица. Поднялась. Отступила к стене. Пламенем пылали золотые волосы, горели глаза. Прижала она к груди Ивана; тот не хныкал уже, не вскрикнул – глядел только то на мать, то на Гневу.

– Не подходи, странница. Не смей подойти… На что тебе Тенеслов?

Хотела Гнева как на духу выложить: из Тени я, век брожу, одна надежда осталась домой попасть – книга эта. Открыла уж было рот… Но вперёд слов вновь поднялась зависть – чёрной змеёй, ровно как те, что из глины тянула, чтоб горшки лепить.

Стои́т, золотая, ясная! Сыром в масле катается, в парче ходит. У царевича поди исподнее шёлковое с рожденья, а сама и ножа в руки никогда не брала. Отчего ей – и любовь людская, и улыбка царская, а самой Гневе – тёмный угол на Кривой улице да дорога без конца, без света?!

Повторила Яромила холодно:

– На что тебе книга? Притворилась странницей, пробралась во дворец… На что?

Обида, злоба взвихрились, поднялись до самого горла. Даже коли захотела бы Гнева – не смогла б ничего в тот миг вымолвить. Опалила Яромилу яростным взглядом и бросилась вон. Летела по улочкам, по ступеням, по слободкам, мимо тёмных изб, ругала себя последними словами: всё испортила! Ни за что теперь не подпустят её ни к книге, ни к книжнице. К Яромиле теперь вовсе не подойти, а царю в ноги броситься, рассказать всё как есть, – тут же ведьмой назовут, выгонят из Крапивы-Града, а то и вздёрнут! Всё, всё испортила!..

Долго кружила Гнева по крайним улочкам, сначала бежала, потом на шаг перешла, затем уж еле плелась. Пусто было внутри… Добрела до своего угла, упала на лавку. Хозяин за плечо дёрнул:

– Чего это разлеглась? Горшки кто лепить будет? Сто штук слепить надо к осенним торжкам, а ты прохлаждаться вздумала?

Поднялась Гнева. Сквозь пелену, ломотьё, тоску смутную виделись светцы, чан с глиной. Осушила Гнева кувшин с водой, вспомнила морс, которым царица потчевала. Вспомнила песню:

Боль проходит понемногу,

Даже самая большая.

Не давайся тёмным думам,

Голубочек мой печальный.

Принялась за горшки. От сырой глины остыли пальцы, следом за ними и в голове, в груди жар унялся. Лепила Гнева, подбавляла где песок, где жемчуг, а в мыслях всё звенела та песня. Сама не заметила, как принялась напевать:

Будет месяц, будет вёдро,

Наступает час конечный

Беспокойной тёмной ночи,

И идёт по миру правда.

Успокоилась душа, притихла. Выждать надо – и придёт правда.

Занемели от холода пальцы. А мошкара, оказывается, отошла уж… Скоро встанет в лучшей своей поре осень: шумная, золотая. А потом и зима ляжет. А там – весна со снегами, с таяньем, с лебедями…

Выждать надо. А там решить, что делать. Столько вёрст прошла, столько лет отмучилась – неужто в шажочке от Тенеслова остановится? Не бывать тому.

…Долгими дням лепила Гнева горшки да плошки. После осеннего торга ушла к бубноделу помощницей, а к лету подалась в пастильщицы: раскладывала, нареза́ла, лакомилась остатками, вспоминая, как с Есением яблоки взбивали на пастилу. А когда невмоготу становилось, ходила ко дворцу, глядела издалека – так, чтоб ратники не заметили, – как гуляют по лужку Иван с Яромилой. А в Крапиве-Граде меж тем всё чаще шептались, что колдунья, видать, царица-матушка… И чем ближе к крайним улочкам шепотки были, тем скверней, тем поганей пахли.

– В лес она ночью ходит. Травяная ворожея поди. Раньше-то лес в версте от дворца стоял, а теперь она, матушка, его и подозвала дела тёмные творить!

– Ни морщинки не появляется, а годы-то идут. Не вчера, чай, с царём свадебку сыграли.

– Сынка родила, наследника. А говорили ведь повитухи и знахарки, в один голос твердили: не сможет. Не иначе как колдовство помогло. Да и странненький, говорят, сынок-то. Не заплачет, не улыбнётся. Смотрит, словно в душу глядит.

– Скот она уводит. В Больших Тетёрах коровы все полегли – нужна ей коровья кровь была для моложавого зелья!

– Идёт, говоришь, по миру правда? Вот она, идёт, – усмехнулась Гнева.

А однажды углядела, как крыжовник Яромила Ивану прямо на кусту вырастила – посреди осени-то! И вправду, выходит, ведьма?..

Знала Гнева, что людям, чтоб колдуньей наречь, много поводов не надо. Знала, да заставила себя позабыть. Сама поверила, что ведьма Яромила. Ворожея. Колдунья. И ладно, что для добра силой пользуется; захочет ведь – и зло сотворит! А коли так, то на ведьмином языке с ней и говорить станем!

Окатило тоской, а следом – завистью, чёрной жаждой. Пошла Гнева к заросшему колодцу, почти пересохшему, достала оттуда воды горькой, тёмной, в какой даже звёзды не отражались. Выпила в три глотка. До самого рассвета ломило виски, внутри горело, мысли поднимались великие, страшные. А к утру всё выстыло. Глянула Гнева на ненавистное ясное солнце. Прижала пальцы к вискам, запечатывая в них злую боль в плату за колдовство чёрного колодца. Отыскала в мешочке нужные травы, нашептала тревожные слова. Дрожали руки, путались думы, но отгоняла Гнева тревогу, отгоняла жалость: не захотела Яромила добром Тенеслов показать – что ж. По-иному будет.

Страшно было от своих мыслей, пряталась от них Гнева. Осунулась, с лица спала, а всё же не отступилась. Явилась к царскому двору с корзиной – продавать кравчему[133] травы. Подошёл кравчий, Гнева зачастила:

– Вербена, чеснок степной[134], коричник[135] и кровохлёбка[136]. Бери, бери, хорошие травы!

А сама коснулась легонько его кафтана, цепляя чёрное колдовство.

Раз кравчему травы колдовские продала, другой, третий. К окнам поварни дворцовой пробиралась, следила, те ли травы в питьё царское попали… Колдовство на золотых волосах Яромилиных завязала, чтоб другого кого, случайно отпившего, не изжить. Но никак не давалась царица: раз чихнула, другой прихворнула, на третий слегла, но и тогда встала. Слух прошёл, что на весенний торжок с царевичем явится: царь, мол, уж и на коня царевича посадил, перед ратниками провёл; пришла пора и народу Ивана Милонежича показать.

Гнева топнула ногой, сплюнула, смяла пастилу в ком, как, бывало, глину сминала. Точил страх. Зависть с жалостью словно в печи сплавились, но куда отступать было, когда трижды попробовала?

…Рыскала по закоулкам, к реке ходила и к лесу, у заводи искала и на погосте старом, к кузнецу ходила и к хорзамским умельцам по стали да по железу. Нашла наконец, что надобно было. Собрала шкатулку такую, что у самой глаза разгорелись. Были там деревянные медведи и волки – ключиком заведи, и зарычат, затопочут. Были куколки в расшитых рубахах: поверти такую куколку, она пополам разойдётся, а внутри загадка да орех лесной. Были трубки зрительные: крохотные совсем, и стёклышки в них янтарём светились, вишней и бирюзой.

Всю ночь перед весенним торжком уснуть не могла Гнева. Ворочалась на лавке, и то батюшка чудился, то далёкий владыка. Словно спрашивали они: неужто и на такое отважишься? Неужто не пожалеешь ни царевича, ни царицы? Неужто и такую цену платить готова? Под утро пригрезился Есений. Ничего не говорил, глядел молча, но так глядел…

Кое-как умылась поутру Гнева, оделась торговкой. Непослушными пальцами повязала ленты, убрала косы под пёстрый платок. Снова горело в груди, всё кругом как в тумане плыло. Добрела до торжка, а там уж видимо-невидимо сидело торговцев. Кто на лавках разложил товар, кто на сундуках, кто – прямо на мураве. А слобожан сколько было, а посадских, а ребятни!

Устроила Гнева свой ларчик на бочке с маслом, разложила диковинки и отступила в тень. Тут же, будто птицы на крошки, налетели дети. Гнева уж испугалась, что царскому сыну ни одной потешки её не достанется. Хорошо, что снова на волосы золотые царевичевы заговорила колдовство, а не то бы не дожить ни одному из мальчишек этих, что зверушек каменных вертят, из девчонок, что куколок разглядывают, до весёлой зорьки.

…Катилось по небу солнышко, а царица не шла и не шла никак. На торгу уж волноваться начали, а кто и перекусить, и выпить прямо тут сел. Побежали мальчишки с яблоками, с леденцами, с квасом. Гнева купила яблочко, откусила кусок – поднялась тошнота, замутило; отошла умыться, едва не проворонила, как явились наконец царица с сыном.

Радостней весны была Яромила, легче травы, светлей луговой сказки. Вела за руку малютку-царевича – весёлого, светлокудрого. Напевала ему чище птахи, качала нежнее ветра.

«Кто ж его знает, может, и у нас с Есением сынок бы был… если б осталась в Тени».

Шла царица – будто покой разливался. Распрямлялись спины, светлели лица. Птицы – и те будто ласковей пели. Кричал народ:

– Матушка!

– Матушка идёт!

– Голубица наша… Не только о своём сыночке заботится – обо всех детях!

– Ну так легко это, когда колдунья ты…

– Молчи, дурень!

– Матушка, а будешь ли петь нынче?

– Здоровья тебе, и сынку твоему, Яромилушка, и царю-батюшке!

«Не вы ли её ведьмой на крайних улицах зовёте?» – желчно подумала Гнева. Подняла голову – глаза в глаза встретилась с царицей. Отшатнулась, уткнулась тотчас взглядом в землю. Узнала Яромила? Не узнала; узнала бы – не подпустила б царевича к чудным сокровищам на грубой бочке.

– Погляди, матушка, – скрипуче молвила Гнева. – Потешки дивные от умельцев хитрых… Куколки на верё вочке, трубы зрительные с леденцовыми стёклышками…

Иван потянулся к малахитовому медведю.

– Из волшебного камня медведь вырезан. Удачу приносит и тоску забира… ет…

В горло словно жук попал: кашлять хотелось, воздуху не хватало.

– Выбирай, Ванюша, – разрешила царица.

– Матушка! Вот эту хочу. – Иван взял осторожно каменного конька. – Дружочком Сметку будет!

Яромила достала мошну[137], вынула монеты. Дала куда больше, чем коняшка стоил.

– Спасибо тебе, добрая торговка. Хорошего тебе торга!

Роилась рядом босая ребятня, завистливыми глазами глядела на царского сына. Яромила улыбнулась, вынула ещё резанов. Положила на бочку рядом со шкатулкой.

– Чего хочется вам, дети мои?

Сама не своя дожила Гнева тот день. Когда отошли Яромила с Иваном, не утерпела, бросилась следом: отобрать! Отобрать скорее! Но толпа сомкнулась, не пробиться было, как Гнева ни кричала. Бросилась к ратникам – те посмеялись только. Хотела уж колдовством толпу разогнать, но смяли её, упала наземь, ударилась головой об угол лабаза[138]… Когда пришла в себя, стоял уж закат над крышами, тихо было, солома влажная липла на рукава. След простыл и Ивана, и Яромилы… Поздно. Поздно. Только ждать оставалось.

* * *

Минула седмица. Перестала царица выходить на двор. Ивана на лужок выводили няньки, с девками сенными резвился он у дворца, да только невесело резвился, нерадостно улыбался. Но и хвор не был. Значит, всё так вышло, как и думала Гнева: забрала Яромила на себя злое колдовство с потешки, назначенное Ивану. А во дворец потянулись уж телеги и колымаги с лекарями, с волхвами, с ведунами, с травниками…

Тёмные вести полетели по Крапиве-Граду, по всем Озёрам-Чащобам. Зазвенели колокола, затеплились в церквах свечи за царицу. Ходила Гнева почерневшая. Ушла из пастильщиц, крошки в рот взять не могла – совсем как в те дни, когда только в Солонь попала. Уж и Тень не мила казалась от тяжести на душе. Пыталась Гнева колдовство назад взять – не сумела.

Ещё седмица минула. Вздыхали, что помирает царица, гаснет солнышко. Говаривали, царь на богомолье отправиться собирался, да боялся царицу оставить. Всем церквам велел денно и нощно царицыну жизнь вымаливать. Щедрые дары отправил в монастыри, в далёкие храмы, а сам мрачней ночи стал, дела государственные забросил, от царицы не отходил… Тяжело звонили в Крапиве-Граде колокола.

Шептались, оглядываясь, что дважды уж приходила за царицей смерть, да только бабка какая-то, лекарка слепая, дважды её отогнать смогла. Тишком, с краешку пробралась Гнева в церковь, зажгла свечу… Просила за Яромилу, просила за бабку ту. Плавился воск в руках, темным-темно кругом было.

А наутро смолкли колокола.

Через день хоронили царицу. Плакали на улицах люди, к погосту весь Крапива-Град вышел. Так боль грызла, и вина, и страх, что казалось уж Гневе: вернула б время – ни за что б, ни за что б такого не совершила…

Третья седмица минула. Перестал выходить царь. Всё шло, как загадывала, только кто ж знал, что так больно, так тяжко окажется? Но нечего было делать, некуда отступать. Уж и в полюбовницы к Милонегу красны девки набивались пёстрыми стайками, уж и зелье Гнева сварила – вернуть молодость да красу… А потом отправилась к Крапиве-умельцу, который стрелы огненные-родниковые для царя готовил. Опоила, украла стрелу. Рыдая в своём углу тёмном, чаровала пёрышко. Приладила в оперенье, вернула стрелу умельцу – тот и не заметил.

Летели над Солонью пустые годы, остывал, темнел без царицы Крапива-Град. А вышел всё-таки однажды угрюмый царь на Серебряный двор, выстрелил. Прошила стрела насквозь низкие зимние облака, ушла за реку, за ладейную пристань. Там, у заводи, подхватила её Гнева. Вытерла со щёк тёмную кровь: воробьиную, разбойничью, ведуна Деяна, царицы Яромилы. Слышала, как затрещали подтопленные сучья, как ступила царская нога на сырой берег. Скорчилась в камышах, подняла на царя выплаканные глаза. Всхлипнула, и загремел в памяти смех Деяна: «Что кости птичьи у меня украла – то на твоей совести, ещё заплатишь по Солонному счёту!»

– Здравствуй, девица. Здешняя ты? Милонегом меня звать, царь я Озёр-Чащоб. – Бесконечная печаль глядела из царёвых глаз. Пылали позади неё костры, рубились ратники, чернели кресты кривые. – Сгорела свечкой моя царица, истаяла. А царю без жены никак. Стрела моя огненная-родниковая к тебе прилетела – выходит, ты моя суженая теперь. Согласна ли?

И утонула Гнева в смурых[139] царских глазах, в бесконечной печали, в серебре, так похожем на Тенные серебристые тучи. Поняла, о чём говорил Деян. А спустя три года ещё полней поняла, когда первый сын родился, Ратибор. А спустя четыре – сполна поняла, когда Драгомир родился. А как прошло полтора десятка лет с тех пор, как явилась в Крапиву-Град, – отыскала-таки Тенеслов в царской книжнице, прочла сказку про Край-Болото. Явилась туда – и почуяла, впервые за век почуяла: близко. Близко дом.

Глава 9. Птичий праздник

Иван шёл, держа Василису в руках – так, чтоб не слишком заметно было, кого несёт.

– Не тревожься, – квакнула лягушка. – Никто меня нынче не разглядит, кроме тебя. Другим люд занят.

Щелкали птицы, пели на все голоса. Щебет и звон стоял, пестрота перьев посреди белой зимы жгла глаз, веселила душу. Весь Крапива-Град наполнился гомоном, со всех концов бежали к Птичьей слободке мальчишки, шагали укутанные в платки бабы. Торопились ключницы с корзинами, кузнецы, водовозы, шорники[140], бондари[141] и ложкари, нарумяненные девицы, хмельные мужики.

У Василисы после Тени да топи глаза разбегались, да и Иван отвык от торжковой сутолоки – в последний раз с матушкой ещё ходил; сколько лет с тех пор минуло. Редки стали обильные торжища, вот и стекался народ, веселился на все лады впрок.

Тянуло морозом, костром, масляными калачами. Продавали колты[142], серебро, речной жемчуг, сукно, пиво да колбасы. А чем ближе была Птичья слободка, тем больше на прилавках встречалось птиц, тем сильней становился гомон и тесней толпился народ. Пели птицы, будто чуяли тайну.

Когда Иван с Василисой выбрался наконец к слободке, глянул поверх треухов[143] и малахаев[144], – зарябило в глазах. Зимнее солнце золотило клетки, и каких только в них не было птиц! Ясноглазые, красногрудые, синепёрые, рыжекрылые… Народ стоял, заслушиваясь.

– Как красиво поют! – восхищённо вздохнул Иван.

– Ты птичьего языка не знаешь, вот и кажется, что поют. Они не поют – плачут, – с горечью откликнулась Василиса. – Плачут, что в неволе.

Иван заглянул лягушке в глаза, отнёс к краю слободки, подальше от толпы. Усадил на бочку.

– Не кручинься. Скоро Гнева явится, станет выкупа́ть.

– Никогда всех птиц не освободить, – тоскливо ответила Василиса.

Звенели бубенцы. Толпа зашумела пуще прежнего, схлынула с мощёной дороги, и оказалось, что от площади катятся к слободке сани с царицей. Снег искрился на соболиной шубе, белые пальцы теребили тесёмки кожаного мешка.

– Как же, интересно, обет её такой дать угораздило? – спросил Иван. – Кому? Да когда успела?

– Долго ли это, – слабо улыбнулась Василиса. – Гляди.

Торговцы толкались, выставляли клетки. Пронзительней, отчаянней перекликались птахи, никли к прутьям. Сани остановились. Вся площадь замерла, когда вышла Гнева и встала во всей красе – словно перламутровое облако закрыло солнце. Люд замер, ахнул… Улыбнулась царица… И засмеялась, заухала, ходуном заходила вся Птичья слободка.

– Матушка-царица птиц выкупа́ть явилась!

– Три резана, говорят, за воробушка даст!

– Свистят, щёлкают, будто весну зовут. Слышишь, Марья?

– На что ей воробушек, ей синегрудая птица нужна, редкая, у нас не водится.

– Всех матушка выкупит. Обет, говорят, давала.

– Обед? Где давала? Неужто в хоромах царских?

– Тебе, Васька, только бы брюхо набить. Не обед – обет!

– Ах, птицы-то заливаются…

– Да как она их всех на мороз-то выпустит? Почто не летом? Замёрзнут птахи…

– Ах, как поют!

– Не поют, а плачут, – едва слышно повторила Василиса. Приникла к руке Ивана. – Плачут в неволе.

Царица тем временем огляделась. Махнула сыновьям с жёнами у рыбного лабаза, встретилась глазами с Иваном; коротко кивнула.

– Спасибо, что почтили, дети мои. Большой у меня праздник сегодня. И вам спасибо, люд честной, что пришли разделить радость.

Поклонилась. Соболя́ по подолу запорошило снегом.

– Давным-давно мучила меня загадка. Обещала я, что, коли решу её – выпущу всех птиц, каких найду у торговцев в Крапиве-Граде. Пришёл день.

– Что за загадка, матушка? – раздалось из толпы.

– Почём воробья берёшь?

– Антиповы воробьи хворые, моих покупай!

Царица улыбнулась только:

– Никого не обижу. Велимира, Белослава, подойдите ко мне, невестки мои.

Иван нахмурился, взял лягушку в руки.

– Тише, тише. Ничего дурного она не сделает, – успокоила его Василиса.

Толпа расступилась. Царские невестки в куньих шубах двинулись к саням, к Гневе. Та оделила их монетами из мешка, кивнула на ряды клеток. Оглянулась, приметила девчонку в зипуне с чужого плеча. Протянула и ей резан. Подняла глаза на толпу, с улыбкой раскинула руки.

Детвора бросилась к царице, будто ручьи, пробиваясь сквозь зипуны, армяки[145] да шубы, сквозь зимние толщи весенними искрами. Блестели резаны, опускаясь в детские ладони. Кричали птицы. Завёл песню гусляр, захохотали, выскочив к саням, скоморохи. А Ивану вспомнилось, как батюшка однажды ему – резаны давал – благостыню пода́ть калечным ратникам…

Тем временем заохали на торгу бабки:

– Что ещё за гулянье такое!

– Хорошее вроде дело, но гомону сколько…

– Детишек-то зачем завлекать? Царское золото до добра никого не доводит.

– И то правда: царица-то, гляди, как месяц истаивает, бледнее снега уж стала.

– А волосы-то поди седые под треухом.

– Но жемчуг-то какой, ишь!.. За такой и седых кос не жаль.

Василиса ёжилась, жалась к Ивановым ладоням. А царица уж весь мешочек раздала, все резаны. Вытряхнула последний в ладони Алёшке-конюху. Звонко велела:

– Не торгуйтесь, дети мои. Покупайте птиц!

Иван едва успел подхватить лягушку да отпрыгнуть за столб у лабаза. Дети бросились к птицам, зазвенели клетки. Заплакали сосульки чёрными от сажи слезами. Капля упала на Василису, Василиса охнула.

– Будто батюшка прикоснулся… Иван… Он меня ищет!

Золотая юркая птица вырвалась из неловких рук, взмыла под крыши, заметалась, вылетела наконец на свободу, к небу, и помчалась, роняя перья.

– Птенец жар-птицын, гляди! – кричали мальчишки.

Смех, гомон, топот такой стоял, что снег растопило и тучи разошлись над Птичьей слободкой. Распахивались клетки, птицы взлетали в небо, оно пестрело, искрясь, медью, золотом, серебром, зеленью и синью, алым и голубым. Этот блеск ложился на снег, на слюдяные да паюсные[146] окна, на деревянные срубы. Сугробы превращались в шёлковые полотна, слюда блестела вишнёвым, брусничным, маковым, а деревянные стены лазурью и белизной расходились вширь и ввысь.

Птицы поднимались, кружили – выше, выше, цветной суводью, оглушительно щебеча. Сама зима заглянула в слободку, заставила заскрипеть снег, заискриться ветер. Узорами расписала брёвна, покрыла лица румянцем.

Пролилось вино. Снег заалел, поднялось тепло от утоптанных троп. Показалось, что потянулся по избам, вперемешку с морозными кружевами, вьюн, и разошлись маки, и солнце выкатилось золотым цветком на самую макушку неба. Засверкали купола церквей, зазвенели колокола. Снова сошлись тучи, но било сквозь них солнце. Повалил колючий искристый снег, смешиваясь с птичьими перьями, с ликующим свистом. Таял на лету, обращаясь в солёный дождь, и в солнечном блеске виделись неясные тени.

– Это Тень. Тень рвётся, – прошептала Васили са. – Батюшка рядом рыщет…

Иван, не слыша, приставил ладонь к глазам, глядел против солнца. Задумчиво, с тихой радостью повторил:

– Как поют!

– Не поют – плачут, – в третий раз откликнулась Василиса, дрожа. – А батюшке горячо тут… Пёстро… Меня выглядывает…

– Теперь-то отчего плачут?

– По птенцам своим потерянным. По жизни, в неволе минувшей. Укрой… Укрой меня, Иван, близко батюшка!

Выше, выше кружила красная пташка, летела к самому солнцу. В тучах гремели зарницы, метались вихри. Смеялись дети, и светлели морщинистые лица у стариков.

Иван нахмурился, оглянулся. Прижал Василису крепче:

– Показалось, окликнул кто… тебя…

Заискрился воздух.

– Иван, он меня увидит сейчас, – помертвев, вымолвила лягушка.

Тёмная ладонь простёрлась над лягушачьей спиной, Иван махнул рукой – отогнать, развеять. Куда там! Покорзилось, что тянется рука к лягушке – бестелесная, еле видна. Сжалась Василиса. Иван схватился за ножны, но не успел меч вынуть: засмеялась царица, самая мелкая пичуга, ликуя, взмыла ввысь – и исчезла рука.

Светло было, словно звенели серебряные струны. Птахи улетали, но звали наконец в зимние стылые края, где весь век Гневин не было счастья, весну. А Гнева ворожила им вслед, скликая тепло да добрую дорогу.

Угасали зимние свечи, свежо, влажно становилось, как ранней снежной весной. Плакала, улыбаясь, царица.

* * *

Милонег глядел из дворца на суету в Птичьей слободке, щипал бороду, слушал сквозь открытые окна гомон. С тяжёлым сердцем ждал Ратибора. Тот только-только с полюдья приехал – надо бы отложить, дать сыну отдохнуть малость… Но не было уж терпенья у царя, хотел сбросить тяжесть, разрубить узел, который столько лет сердце гнёл.

Нездоровилось нынче ему, невмоготу было царство объезжать, как в прежние годы. Отправил сына среднего. Тревожился: как его примут? Виданное ли дело: не царь, а всего только средний сын царский по городам да весям ездил. Но ведь склоняли головы, признавали, пшено несли, пушнину, воск, а где и челядь вели! Вернулся Ратибор в Крапиву-Град с богатыми дарами. Подумалось царю против воли: Иван бы, может, не хуже справился, да только как всегда: через силу, сквозь зубы. А Ратибор – ясен, весел, вошёл в тронную горницу, поклонился.

– Здравствуй, батюшка! В добром ли здравии?

Улыбнулся. Сверкнули белые зубы, скользнули в густых кудрях искры от высоких свечей, какие только для покоев царских да для монастырей лепили из чистого воска.

– Здравствуй, сын мой. В добром.

Тяжко было начинать разговор. По глазам видел Милонег: догадывался Ратибор, зачем батюшка позвал. Давно догадывался… А может, и знал давно. Как сам Милонег в глубине души знал, да всё противился, всё не мог свыкнуться, что первенец его, Яромилин сын, зерно, семя сам свою дорожку кривит, не может никак понять, что лучшего ему батюшка желает, что неверно это: по прихоти своей, по капризу от высокой судьбы лытать! Прогневить можно и людей, и силы великие… Но, может, ещё хуже, коли заставить, вынудить венец на голову надеть? Может, и этим силы высокие прогневать можно?.. Может, уже прогневил их Милонег – оттого и забрали они Яромилу?

Снял венец. Задёрнул занавесь на окне, подошёл к сыну.

– Ну, рассказывай, что видел, что люди бают?

Посмотрел Ратибор в глаза ему. Спросил молча: за тем ли позвал, батюшка? Но начал с почтением:

– Озёра-Чащобы наши велики, леса густы, чисты реки… Но не так всё славно, как прежде было.

Милонег хмуро кивнул. Ратибор продолжил:

– Расплодились в чащах у Оковины хищники. Выходят ночами, задирают скот, а когда и людьми не брезгуют. Целыми деревнями крестьяне снимаются, ближе к Крапиве-Граду селятся. А из лесов когда медведи выходят, когда волки… А когда мертвецы встают.

– Мертвецы? Вот уж сказки!

Развёл руками Ратибор:

– И я было решил: сказки. Но покорзилось в Лозови́цах, будто и вправду выходит кто из земли… А в Присло́не пошёл на закате к опушке, показать местным, что нет там никаких мертвецов… А из-за стволов, глядь, идёт женщина в царском платно.

Милонег вздрогнул.

– Волосы что солнце светятся, а поёт про метель. И так хорошо на душе от песни сделалось… Заслушался я. Зато после такая жуть взяла! Я, батюшка, царицу прежнюю, Яромилу Аленевну, не видывал, но коли по твоим рассказам судить, – точь-в-точь она была.

– Голубица моя, – прохрипел Милонег. Ратибор опустил голову, помолчал. Милонег велел еле слышно: – Дальше… Дальше что видел?

– В Остродре́ве надолго засели мы.

– Покориться там не желали?

– Нет, пушнину-то остродревцы сразу принесли, и воску довольно. – Ратибор погладил бороду, повёл могучим плечом. – Мор там. По всем деревушкам моровое поветрие, половины людей не досчитались.

– Мор? Да что ж ты тогда задержался там?

– Лекарям помогали. Могилы рыли, мертвецов хоронили. Своими руками закапывал, точно не встанут.

Неловко пошутил Ратибор; неловко Милонег усмехнулся, а всё ж таки легче стало.

– Да гнездо там разбойники свили недалеко, близ Малых Лихобо́р. Взял я парней из дружины, съездили мы туда, выжгли погань.

Милонег глядел на сына, тут и там замечая подзажившие шрамы: на щеке, на шее.

– Ты, батюшка, не гляди, что бровь рассекли. Никому в обиду не дамся и царство наше не дам!

«Царство наше». Никогда Иван «наше» не говорил, одно только «твоё, батюшка, царство» от него слыхать было.

– Совет бы созвать, – говорил тем временем Ратибор; как издалека слышал его Милонег. – Князей, тех, что в ссоре, помирить… Крепкие дозоры нужны, особливо на окраинах, в Оковине. Крестьянам зерно б выдать из царских амбаров: половина полей клевером засеяна, не хватило в этом году зерна, а дальше и того хуже будет из-за засух. Там, по окраинам, грешат на матушку – мол, она чумы, да грады, да моры ворожит!

Сдвинул сын брови. Усмехнулся про себя Милонег с тоской и гордостью: батюшку в обиду не даст и царство не даст, а матушку пуще всех обижать не позволит.

– Ратибор.

Ещё шаг сделал к сыну. Встал вплотную. Сверкнули у того глаза, распрямил Ратибор плечи, поднял голову. Совсем ведь под потолок стал…

– Ратибор… Сам, поди знаешь, что не только об этом спросить тебя звал.

– Знать, батюшка, не знаю, а догадываться догадываюсь.

Вздохнул Милонег. Хотел сказать обо всём складно да ясно, но слова про Яромилу всё спутали, колотилось сердце. Сколько ж можно… Ратибор стоял молча, ждал. Может, на это силы великие прогневились – что ждал он долго? На то гневились, что упёрся Милонег в прежнее, боялся порядок менять, хоть и видел давно, что куда лучше Ратибор в цари годится, чем Ваня?

Откашлялся. Лицо хотелось руками закрыть, но не мог он такого сделать при царе будущем.

– Уговаривал я брата твоего старшего. Грозился. Да что толку… Э-эх! – Махнул рукой. Отвернулся. Все слова из головы вон, будто сам вчера только на престол вступил. – Сын мой. Не знаю, отчего тьма над нашими землями. Но может быть, от упрямства моего… али Иванова… Так ли, нет ли, но не стану больше его неволить. Ничего хорошего из царя не выйдет, коли силой его править заставить. Не лежит его сердце к трону. Не согнуть его – сломать только. А ты, сын мой… Вижу, как силён, предан, храбрость твою вижу, смекалку да могуту[147] вижу, и бояре, и народ тебя уважают. Хочешь ли наследником моим быть, царём будущим Озёр-Чащоб?

Ратибор прижал к груди руку. Опустился на колено.

– Хочу.

Вынул меч из ножен, поцеловал. Задрожали на стали алые огоньки.

– Буду.

* * *

Птичьим праздником народ окрестил то, что Гнева устроила. Каждый год с тех пор в этот день приходили на торг, выкупа́ли птиц, кто сколько мог. А в тот, в первый год на пиру вечером Гнева сама проследила, чтоб ни лебедя, ни курицы не подали на блюдах.

Сидели гости честны́е за столами – князья, бояре, пёстрые люди, дружина, вернувшаяся с полюдья, купцы да умельцы, – а царь стоял во главе, глядя на сыновей. Держал в руке кубок – уж и люди смолкли, и дудки стихли, а он всё слова вымолвить не мог.

Молча сидел бледный Ратибор по левую руку от царских мест. Глядел в кубок Иван по правую, пощипывал на коленях гусли. Не мог царь знать, о чём сыновья думают; за свои-то думы ручаться не мог…

За столом уж зашептались, посматривая на царя: чего молчит?

И вправду, сколько тянуть можно. Довольно народ томить. И Ратибора.

Посмотрел царь на Гневу – бледна была, устала, но улыбнулась ласково, незаметно кивнула.

Сжал царь посох и начал:

– Люд честной! Гости заморские, князья, бояре, дружина моя верная! – Обвёл взглядом пир, вдохнул, продолжил зычно: – Государыня наша, Гнева Мстиславовна, нынче давний обет исполнила. Светлый день вышел, каких давно у нас в царстве не было. И я ныне обещание хочу дать. Волю свою молвить.

Снова глянул на Ивана. Всё так же смотрел старший сын в кубок, будто судьбу там выглядывал. А Ратибор прямо-прямо сидел, с виду совсем спокоен, только морщинка меж бровей. Не рано ль, сынок, морщинка?

«Ох, дети мои… Ох, грехи мои тяжкие… Прости, Яромила».

– Станет после меня государем средний мой сын Ратибор Милонежич. Вот вам моё царское слово.

Стукнул посохом. Видел, как поднялся Ратибор, запереглядывались бояре; как совсем низко склонился над кубком Иван, пряча улыбку. Опустился Милонег на трон, сжал под столом руку Гневы.

Шум поднимался в палатах, оханье, разговоры. Во все глаза таращился люд на Ратибора с Иваном, на царя и на Гневу. Цеплялся царь за её ладонь, как за спасительный узелок путеводной нити.

Сколько ошибок наделал в жизни. Лишь бы и это ошибкой не было.

Кощей. Затишье

К свадьбе приготовил он Горицвете алый цветок. Сам надел белый кафтан, Горя ленту красную вплела в косы.

Тени выстроились, кланяясь, шелестя. Ветер утих, вся Тень серебром сияла, и тихий жар от цветка, когда дарил его Горе, шёл прямо в сердце. А может, вовсе не от цветка это был жар, а от белых Гориных пальцев. И не казалась больше уж Тень ни пустой, ни холодной: пустота бескрайним простором обернулась, холод – ледяными узорами, травяной прохладой, могучим ветром.

Цыба, кланяясь в пол, поднесла книгу. Деревянный переплёт, угольники медные, тёмного серебра оклад[148], страницы тончайшей выделанной харатьи – да без единой строчки.

– Отпусти прошлое и тоску. Новую сказку начинай, владыко.

Поблёскивали в сияющих сумерках золотые вставки, смарагдовые жуковицы[149]. Шуршало павье[150] перо. Горела свеча, пламя отражалось в чернилах. В тот вечер, после свадьбы, начал Кощей писать Тенеслов – были да сказки для любимой своей Горицветы.

…Словно сама Солонь притихла в те годы; словно и не рождала почти зла, покуда владыка Тени был так счастлив.

Шло время, шумели вёсны, смеялась на лугу у дворца Горицвета с подругами: Гневой, Златой, Танья́вой. Костяным гребнем расчёсывала Горя его волосы, пела Солонные песни, училась Тенным. Сушила мяту, собирала полынь с ясноткой, медовые свечи жгла, птах и теней приручала. Разбила у дворца сад – такой, что Тенные люди, заслушавшись птиц, заглядевшись на разнотравье, на черешни и вишни, забывали о делах и думах.

Словно сама Солонь притихла в те годы – а может, то века были, не помнил Кощей, не считал, не знал. Глядел только в Горины очи и думал, что жил бы и жил бесконечно. Вот оно, истинное бессмертье, вот она, счастливая доля владыки Тени.

Былое. Свечи

Когда проснулась Гнева посреди ночи, на бревенчатых стенах дрожали тени, а на реку вышел погулять месяц. Рвал тучи острыми рогами, а те жались, плыли подальше, роняли дождь. Где-то там пряхи небесные допрядали небо на будущий день.

Гнева лежала на лавке под меховым одеялом, слушала, как стучат капли по лопухам под окном, как бредёт дождь по тропинке к колодцу, заглядывает вглубь. Боязно ему, должно быть. А может, грезится, что там, в колодце, ещё одно небо с другим дождём.

Ветер гладил наличники, шумел в берёзах, волны гонял по Осинному ручью. Гнева сама не заметила, как снова уснула.

Проснулась оттого, что солнце щекотало лицо, зажигало в ресницах цветные искры. Батюшка позвал от печи:

– Поднимайся уж! Так и блинки все проспишь.

Гнева спрыгнула с лавки. Слюна набралась от блинного запаха: кисловатое тесто, поджаристый край… Сметана густая-густая белела в плошке, мёд золотился, и покипывал в котелке брусничный отвар.

Гнева умылась, взяла из стопки блинчик, мягонький, еле тёплый.

– Ох и вкусно!

Улыбнулся батюшка в бороду. Носил он бороду короткую, но такую густую, что казалось Гневе, что и кусок сахару, и свистульку, и камень там спрятать можно.

Пока допекали блины, пока ели, закусывая мёдом, запивая отваром, – снова набрались тучи.

– Разгони-ка, – попросил батюшка. – На зайцев нынче пойду, солнышка бы.

Всегда радовалась Гнева, когда уменье её батюшке пригождалось. Проглотила последний кусок, босая вышла на крыльцо. Кончились летние утра́, зябко было ступням от брёвен, но Гнева только крепче ногами упёрлась, раскинула руки. Глянула на тучи, вспомнила ночной дождь, вспомнила, как месяц серебряными полосами по стенам гулял. Такое же серебро на пальцах засияло. Закололо пальцы, словно за лёд взялась. Улыбнулась Гнева и раскрыла ладонь. Подула на неё, и тотчас подул ветер, уводя тучу. За ней другую тучу отвела от леса Гнева, за ней – третью… А четвёртая сама следом за подружками убежала.

* * *

С охоты батюшка аж трёх зайцев принёс в тороках[151]. Ме́ха много будет на тёплые одёжки, глаза на варева да на снадобья пригодятся, жилы заячьи для крепительного отвара хороши, кровь – от зимних хворей. А всё ж таки жаль было зайцев Гневе.

Всё, что осталось после того, как выпотрошил их батюшка, схоронила она. Выкопала за избой в саду яму, уложила потроха, лапы да кровавые кости, опустила сверху льняное полотно, на него – сон-траву и дым-корень, чтоб спалось зайцам сладко, чтоб видели они лесные вечные сны. Присыпала сверху землёй. Обошла свежий холмик, приметила, где следующий делать: здесь, под осиной, уж вся земля изрыта, лисы лежат, и волки, и медведь, и сорока.

Опустилась Гнева на землю, прислонилась к стволу. Глядела, как играет с ветками ветер, как поют птицы лесные – к самой избе подходил лес, чуть-чуть только уступая саду. Нравилось Гневе, что из окна лесные ветви достать можно, что выскочишь на крыльцо, оббежишь избу – вот и в лесу уже. А шагов десять вглубь ступишь – сомкнутся осины, берёзы опустят ветки, ель по спине погладит, и не видать ни избы, ни окошка, будто в самую чащу угодила. И свежо, и легко, и тихо… Одни кроны шумят, одни птицы сказки свои рассказывают о радостях и печалях.

– Что, улетели душеньки заячьи?

Не заметила Гнева, как подошёл батюшка. Вздрогнула. Кивнула. Батюшка сел на траву рядом, вытянул ноги в мокрых лаптях. Поглядел в небо – туда же, куда Гнева; снова к вечеру надвигались тучи.

– Гадаешь поди, куда душеньки улетели?

– Гадаю, когда моя улетит.

– Брось ты это, – весело велел батюшка. Взял Гневу за руку. – Жили б мы в Солони – может, и можно б ещё погадать было. А так, пташка моя, на что? Никогда твоя душенька не уйдёт.

– Но ведь владыку прежнего вран унёс, – тихо сказала Гнева. – Как тогда?..

– Это потому, что сам он захотел. – Отвернулся батюшка, посмурнел, добавил: – Видать, была на то нужда.

…Боялась Гнева, что и у Горицветы нужда такая придёт. Очутилась ведь, как ни крути, в чужом мире, и славно, что владыке приглянулась, а не то погибла бы вовсе. Поплакала, попривыкла… Владыке не говорила, но горько скучала по Солони, по улочке родной. Рассказывала, как мальчишки там в мельницу[152] играли, как бабки по праздникам пироги пекли, как выходило красное солнышко на изломе лета, как плясали девки с парнями на праздник Ярваль[153]… Когда говорила это – лицо её румянилось, глаза разгорались. А как замолкала – опять бледнела. Тосковала Горя тишком от владыки, только с нею, Гневой, да со Златой делилась. Хотела уж Гнева сама к владыке пойти, да только что б она ему рассказала? Да и батюшка не велел никогда в чужие дела нос совать. А родилась Василиса – Горя вроде и позабыла свои печали. И всё-таки видела Гнева: озабочена Горицвета, тревожна, хоть и улыбается на виду, хоть и смеётся звонко, дочь качая.

…Батюшка встал. Хлопнул по коленям.

– Ну а нам нечего, Гневушка, тосковать. У них, у владык, свои печали. А мы радоваться станем, что бессмертны в Тени. И никогда пусть нужда не придёт врана чёрного звать.

И никогда пусть нужда не придёт врана чёрного звать… Повторила это про себя Гнева как заклинание, поднялась следом за батюшкой. Заходило солнце, наступало время снадобья варить, травы готовить.

Раскладывал батюшка сушиться красную соль и руту, рассказывал про кривоцвет[154], про корни брусничные и про каменный лист[155]. Сноровисто толкла Гнева травы, котелок на тихий огонь ставила, следила, чтоб ветер не задул, чтоб ровно столько тепла отвар получил, сколько надо.

А после, как заканчивал батюшка снадобья для селян готовить, принимался о совсем уж редких чудесах говорить: о том, например, как янтарь можно обернуть мёдом, на сотню лет сохранить сладким, светлым, и если жевать его, продлит он молодость, даст силу.

– Редко-редко такой янтарь умельцы чаруют. Наша-то молодость долгая, успеешь распробовать. А в Солони бы и рады творить такое, да там за это, коли прознают, назовут, чего доброго, колдуном и вздёрнут.

…Постучали в дверь.

– Кого это на ночь глядя принесло? – фыркнул батюшка.

Догадывалась Гнева кого. Свела брови, затеплели щёки.

– Да какая ночь, батюшка, ещё и солнышко за речку не по маковку ушло.

– Ну иди, иди, отворяй.

Стоял на пороге Есений с туеском. Увидал Гневу, опустил глаза, сунул туес ей в руки. Горела в нём костяника, тронутая, словно инеем, вечерней прохладой, алыми углями вздыхала сквозь пепел.

– Спасибо, – улыбнулась Гнева. Давно уж не пыталась она Есения отвадить: поняла, что не выйдет. Не лип он мухой, не вился рядом, глаза не мозолил. Но оглянись – всегда увидишь неподалёку. Стоит тихий, глядит из-под ресниц длиннющих. Ни словечка лишнего не скажет, только глаза горят.

Вот уж сколько лет в именины свои находила Гнева под крыльцом подарок; а бывало, и так заглядывал Есений, как сейчас: ягоду свежую занести, орехов лесных в шёлковом мешочке. Стоит – мальчишка мальчишкой, усы ещё не прорезались, – а глядит упрямо. Молчит, да глаза ясней языка говорят: моей будешь.

Усмехнулась Гнева:

– Зайдёшь, может, киселя отведать?

Качнул головой. Ни слова не сказал, только глянул так, что сладкая тревожная оторопь взяла на мгновенье. Ласково смеялась над ним Гнева, привечала, близко не подпускала – юн ещё. Но вот глянет порой – всё позабудешь.

К ночи подтопил батюшка печь; сели возле неё с киселём. Глядела Гнева, как искры скачут по брёвнам, как словно рука чья качает на поленьях огонь. Далеко-далеко играли гусельки, накрапывал дождь. Вплетался в него птичий клик, и так на душе становилось покойно, словно никакого зла нет на свете, словно никогда, никому больше не придёт нужда чёрного врана звать.

* * *

– Ну-ка, Гневушка, сдюжишь?

Смеялся батюшка, Гнева налегала вполсилы, потом во всю, но никак не выходило правую батюшкину руку на стол уложить. Батюшка будто каменный становился, когда в локотки принимались играть, когда в лесу охотились, когда с ножом да с топором учил обращаться Гневу.

– А так сдюжишь?

Левую руку выставил батюшка. Ну, с ней-то Гнева справляться умела. Налегла, одолела. Выдохнула, пот украдкой утёрла:

– Вот и сдюжила!

– Вот и молоде́ц. Без всякой ворожбы надобно защититься уметь. Пропадёт твоё колдовство – что делать станешь?

– Куда ж оно пропадёт? – смеялась Гнева. Серебрились пальцы, изнутри сила распирала. Казалось, хоть сейчас молнию может в реку пустить, облака расколоть.

– Кто ж о том ведает, – серьёзно отвечал батюшка. – Не знаем мы, что пряхи небесные задумали. А сила не только в мыслях, не только в колдовстве – она и в руках, и в ногах ну…

Не успел договорить – постучали в дверь.

– Кого это принесло к вечеру?

– Да какой вечер? – удивилась Гнева. – Ещё и цветы на лугу дремать не думают.

– Ну иди, иди, отворяй.

Одёрнула Гнева сарафан, оправила волосы. Открыла дверь. Вырос на пороге Есений, протянул молча нежный подъельник[156]. Приняла цветы Гнева, коснулась случайно Есениевой руки. Тот дёрнулся, будто обжёгся; вспыхнул, исчез за порогом.

Слабо улыбнулась Гнева. Ветер шевелил лепестки, отдувал с окна занавесь. Врывались в избу лесные трели, поспевала каша в печи, улыбался в густую бороду батюшка. Думала Гнева: что же, что же случаться должно, что бессмертные люди Тенные в жизни такой дивной чёрного врана ждут?

* * *

Пока батюшка фитили готовил, Гнева воск разогрела да процедила. По горнице гулял ветер: все окна, все двери были отворены. Гнева мошкару сбила в облако, отправила в лес, чтоб не мешали, в избу не залетали. Разложила на столе гладкие дощечки, на которых лепили они с батюшкой свечи. Дунула слабым ветром на горячий воск, чуть-чуть остудила, чтоб терпимо было рукам, воду высушила, чтоб не трещали свечи, горя́.

Тёплый воск таял под пальцами, пах медово. Ловко вытягивались свечи: высокие, белые. Оставят они с батюшкой свечи эти под навесом возле крыльца, обласкает их не торопясь осень, затвердеют, запахами лесными наполнятся. От этого и гореть дольше станут, и чадить-оплывать не будут, а зачарует их Гнева – и от ветра не погаснут.

Постучали в дверь.

– Кого это на ночь глядя принесло?

– Да какая ночь, батюшка, – усмехнулась Гнева. – Ещё и месяц толком не выглянул.

– Ну иди, иди, отворяй.

Стоял на пороге Есений.

– За свечами явился? – спросила Гнева. – Не готовы ещё, не остыли. Завтра весь день вылёживаться станут, чаровать буду.

– Не за свечами, а со свечой, – молвил Есений. Оттого, что говорил он редко, голос его хрипло звучал, низко. – Возьми. Именины твои.

Глянула Гнева – и вправду, полночь. Именины наступили…

Протянул Есений свечечку – и уж как ни старалась Гнева свои лепить, те, что во дворец владыке потом сносила, не могла не признать: у Есения свеча и стройней, и светлей была, горела прямо в ладони, ни капли воска не уронила. Обвивал её рябиновый лист.

Взял Есений лист, поднёс к огоньку.

– Посмотришь на огонь через лист – весь мир краше покажется.

Глава 10. Сёстры-лихорадки

…В тот миг, когда тёмная ладонь простёрлась над лягушачьей спиной, в бок Кощею врезалась мелкая тень.

– Владыко! Опять змей белый прорвался!

Кощей отмахнулся. Змей белый потерпит поди мгновенье!

– Помоги!

Сжал пальцы, потянулся к дочери.

– Чернь-Бор ходуном ходит, лес шатается! Близок час!

Вот-вот, на волосок уже… Миг бы ещё…

– Прорвётся Тень-то, хлынет зло в Солонь, владыко!

Кощей яростно крикнул. Так, что дрогнула Тень, ахнула земля. Крикнул – и помчался назад, на вершок не доискавшись Василисы. С небывалой яростью зарубил белого змея, чувствуя, как шипит, тая кругом, земное зло…

В этот раз змей пришёл не один. Поднялись следом за ним с Тенных полей дивьи люди[157] – одноглазые одноногие великаны. Жили они в самой чаще, всё больше спали, но ежели просыпались, ежели поднимались – тотчас начинали топить печи в своих кузницах, выковывая себе подобных. Дым нёс из кузниц лихоманки да моры – с северным ветром приносили их в Солонь сёстры-лихорадки[158]. Вот и теперь выглядывали двенадцать сестриц из березняка, ждали, покуда освободят дорогу дивьи люди да уберётся восвояси владыка.

Сперва гулкая тишина стояла над полем, только звенело ещё в ушах эхо торжища с перестуком рябиновых бус, с птичьим клёкотом. Но гнилой паутиной вплетались в него, долетая от берёз, шёпоты лихорадок:

– Найди дочь свою…

– Тоньшает грань.

– Забери Василису из Солони, не то мы явимся…

– И конец придёт!

– Гнева век в Тени не была, в Солонь принесла тьму, нас пригласила, не ведая.

– Мы уж на пороге…

– Ты один в ответе!

– Немного времени осталось, владыка!

– А не успеешь – сбудется всё зло земное в Солони, а вперёд него явятся моры, возуглия[159], ахохи да хампеи[160]!

Кощей взмахнул мечом – но что клинок против бестелесных лихорадок, страшных плясуний-трясуний[161]?

Шёпот лез в уши, берёзовые ветви обвивались удавкой, листва обращалась пеплом. Кощей рванулся из пут. Крикнул – крик разнёсся над диким полем:

– Что мне делать? Как Василису вернуть? Как Тень освободить от зла? Как?!

– Сам… с-сам понять долж-жен, – прошипел змей, свешиваясь с берёзы. Скользнул к Кощею по стволу, по тёмной траве, обвился вокруг сапог чёрной лентой. Всхлипнула позади крохотная тень. Откуда прилетела? Зачем пошла за ним к этим сёстрам? Кощей подхватил тень, отшвырнул змея. Тот взвился, зашипел, очертил круг, жалом проделав брешь в полотне. Оттуда хлынул ярмарочный звон, вылетело птичье пёрышко, тотчас сгоревшее. Кощей взмахнул мечом, разрубил змея. Тень сорвалась с рук, принялась латать брешь серебряной иголкой.

– Верни доч-чь. В этом ключ-ч, – прошипел змей, развеиваясь. – Только не с-сдюжиш-шь… Близ-сок час-с…

Вторил ему сухой смех лихорадок, отступавших в небытие следом за дивьими людьми. Кощей метнул нож; тот прошёл сквозь Гнедею, от которой Горя в Солони маялась, угодил в дивьего человека. Человек рухнул со стоном, затряслась земля. Лихорадки, змеи да дивьи люди поскорей в березняк убрались, а лишнее зло земное принялось таять, шипеть да уходить вместе с убитым дивьим.

Тень вовсю сновала с иглой у прорехи. Сделала стежок, заплакала – горячо было шить по живому, овевало Солонным ветром.

– Тише, тише, – велел Кощей, баюкая её, вспоминая невольно и матушку, и Васю, и Горицвету. Топило сердце горьким теплом. Что это за тень? Не смог сразу вспомнить. Дра́га? Тое́на? – Ты зачем прилетела?

– Боялась за тебя… Без тебя во дворце башни шатаются, – всхлипнула тень.

– Пойдём. Пойдём домой.

Кощей накрыл тень полой плаща, повернулся спиной к опушке, что засы́пали лихорадки пеплом, и полетел во дворец над Тенным раздольем. Глядел с высоты потомок первого царя Тени, как ходят под небом Тенные люди, как ставят избы, как топят печи, скот пасут да детей нянчат. Как живут неярко да мирно, без склок, без браней. Вечно живут, если только сам кто уйти не захочет…

Нельзя. Нельзя земли эти злу уступить. Не выбирают время, не выбирают любимых, и коли достались ему века смутные, жена смертная и дочка со страшным даром – так тому и быть. Сколько сможет, сделает, чтобы Тень уцелела, чтобы был её народ мирен и счастлив.

Кощей. Последние звёзды

Сидели втроём у дворца – Злата, Гнева и его Горя. Пряли серебряные нити из инея да колосьев, что остались на стернях[162]. Звенел смех, а в небе кружили белые мухи, опускались на волосы, на венки из замёрзших горечавок[163].

Сидели втроём у дворца – Злата, Гнева и его Горя. Пряли нити, ткали полотна, выплетали венки да птичьи гнёзда на будущую весну. А Кощей глядел на них из окна, пока совсем не стемнело в горнице. Зажёг свечу – из тех, что по Осинному ручью мо́лодец привозил, – сел за стол. Павье перо легко скользило, поскрипывала харатья. Сухо перестукивали костяные перстни, и писалась сказка.

«Жил-был пастушок, играл на свирели да пас овечек. Но однажды ночью пришёл волк, разбежались овцы, и не сыскать их было во тьме. Тогда сказал пастушок звёздам: помогите, посветите ярче! Звёзды ответили: что ж, посветим, только ты нам сыграй. Заиграл пастушок, да так, что сама Ночь заслушалась, забыла небесное покрывало вовремя утянуть, Дню уступить. Пришлось потом торопиться: схватила Ночь покрывало перед самой зарёй, понесла в свой дом да просы́пала с него звёзды. С тех пор каждый год густой звездопад шёл в серёдке лета…»

И быль писалась – та, что матушка рассказала сколько веков назад:

«Что́ владыке до людей, до того, что зло земное обратно в Солонь рвётся? Люди Солонные сами виноваты в сварах своих и ссорах. Но всякое зло рано ли, поздно ли вернётся в Тень и, побывав в Солони, злей станет во сто крат. А это уж Тени хуже сделает, потому и нельзя допускать брешей. Но если случится так, что с избытком окажется в Тени зла, знай: убьёшь тёмное существо, из зла родившееся, – истает часть зла вместе с ним. Чем сильней чудище – тем больше зла с собой заберёт. А сам владыка коли погибнет – так и вовсе всё зло земное лишнее Тенное с ним истает. Но только что толку, коли бреши останутся, и новое зло сквозь них придёт…»

Былое. Ятры́шник

Иван вытянул из-под лавки холщовый мешок. Тот совсем лёгкий стал, одна пыль осталась да всего с десяток кругляшей. На вид кругляши были что морковь, но в самой сердцевине светило янтарное пятнышко: погляди через него на солнце, и весь мир краше покажется. Ещё матушка морковь ту запекала, замешивала внутрь чудо янтарное.

– Целый век не испортятся. А станешь Сметка ими кормить – и Сметко дольше проживёт.

И правда: шло время, рос Иван, Сметко рос, матушка померла, вот уж и братья кровные выросли, один на Князя сел, другой на Молодку, – а Сметку всё нипочём: крепкий, чуткий, ровно как в первый день. Взрослели братья, старели Князь и Молодка, батюшка фаря[164] своего сменил на другого, а Сметко всё в стойле стоял, ржал весело, Ивана поджидал, послушен был его руке и голосу. Так же быстро, как прежде, отмахивал вёрсты.

Один только Алёшка знал про морковные кругляши, но и он не ведал, что матушкой они зачарованы. Видел только, как заглядывает Иван в стойло, шепчется со Сметком, а Сметко слизывает морковь с его ладони, а после глядит веселей, скачет бодрее.

Вот и в этот раз явился Иван в стойло. Решил Сметка покормить, почистить да и оседлать, прокатиться вокруг Крапивы-Града. Пусто было и тихо во дворце: Ратибор на заставу дальнюю уехал, батюшка с Гневой на богомолье отправились, Драгомир на чёрный двор ушёл с костью и пилками устраивать ушки для стрел. Челядь затаилась, словно и не было… Ни смеха, ни голоса.

– Ну здравствуй… Как ты тут? – прошептал Иван, гладя Сметка по шее. Взял скребок и щётку, огляделся, ища, куда ж кадушка девалась, которой воду носили, и заметил Алёшку. Сидел тот в углу, спрятавшись за лопаты да вёдра. – Алёшка! От меня, что ль, схоронился? Ревёшь, что ли? – Поморщился, язык прикусил – до того на батюшку похоже вышло. Сказал ласковей: – Алёшка… Эй…

Подошёл ближе. Алёшка поднял голову, повернулся неловко, с грохотом посыпались лопаты да вёдра. Когда разгребли их и кое-как выбрался Алёша из соломы на свет, увидал Иван, что глаза у того опухшие, а лицо такое, будто помер кто.

– Что стряслось?

– Вади́мка прибегал. Он в деревне живёт, что с моей рядом. Сказывал, ятры́шка там… в моей…

– Ятрышка? – Знакомое почудилось в слове, но что за зверь, не мог припомнить Иван.

– Болезнь такая, навроде чумы али лихорадки. Всех косит, не глядя. А у меня там и мамка, и тятька, и сестрички… – Утёр Алёшка кулаком нос, всхлипнул. Заревел в голос.

Спросил Иван:

– Лекарей-знахарей нет у вас разве?

Алёшка только головой мотнул. Под сердцем змеёй скрутился беспомощный холод – совсем как когда матушка помирала.

– Ну а… и бабок никаких нет? Из тех, что зубы заговаривают? Или наузниц каких?

– Не поможешь там зубами да узлами, – зло сказал Алёшка.

– Ятрышник нужен. Его корень истолочь надо, заварить, выпить и примочки делать. Тогда гнойники лопнут, язвы сойдут и жар уйдёт… повезёт если.

– И где ж его достать? Ятрышник этот?

– Да в огороде он у каждого рос! Только нынче не было весной тепла, не зацвёл он, не набрался сил. Не помога-ает…

Сунул Иван Алёшке утиральник, нахмурился. Вспомнил, что за трава такая: лиловатая, с длинными головками – матушка показывала.

– И что же? Если достать ятрышник этот цветущий, сможешь отвар приготовить?

– Куда мне, – хлюпнул Алёшка. Прижался к Сметку. – Это только знахарки умеют.

– Есть у меня знахарка знакомая, – задумчиво молвил Иван.

– Ну а далеко ль до деревни твоей?

– Полдня верхом. – Алёшка уткнулся Сметку в гриву. Тихо, ласково заржал конь. – Только чего ж теперь туда ехать?

Хоронить поеду через седмицу, как помрут все… А до того только сам заразу схвачу.

– Погоди слёзы лить. В дорогу соберись, Сметка оседлай и себе лошадку попроворней выбери, Белогу́зку, что ли… И меня жди!

Поднял заплаканные глаза Алёшка. Парень уже справный, рукастый, мо́лодец девкам на загляденье, а глядит, словно щенок совсем.

– Давай-давай, шевелись, некогда нам рассиживаться.

* * *

В оранжерейных палатах всегда влажно было, душно, сладко пахло цветами. У Ивана голову кружило и нос закладывало, но палаты те ещё матушка завела, и любил он хаживать здесь, особенно когда пусто было. Думал, как станет Гнева хозяйкой, так велит цветы заморские выкопать, стены стеклянные да зеркала разобрать. Но не велела Гнева, а сама сюда то и дело наведывалась, о цветах у чернавок справлялась.

А матушка ведь самые красивые цветы собрала в палаты: и те, что в Синичье с Траворечьем растут, и те, что из Заире́вья везут, и те, что в каждом овраге торчат от Медвежьего угла до Оковины. Но там, в оврагах, никто на них не глядел, а тут, в палатах оранжерейных, в холе и неге, распускались они, раскрывались белыми россыпями, алыми звёздами. Таков и ятрышник был: в светлом лесу, на сыром лугу али в тени у избы не углядишь его толком. А здесь, на отдельной грядочке, белыми камешками обложенной, вверх тянется, к солнцу, блестит бархатисто. Тепла ему тут вдосталь, воды чистой льют, сколько просит, и ни град, ни гроза, ни заморозки не доберутся. Правда, рвать цветы строго-настрого воспрещалось в оранжерейных палатах… Матушка ещё запретила, а Гнева следила рьяно: тоже любила тихий садик с кривыми тропинками под стеклянной крышей. Если надобились какой цветок али трава, ножичком нужно было среза́ть, да не самому, а девок просить, умелиц, которые про каждую травку знали.

Всегда так делал Иван. А нынче пошёл прямо по грядкам, раскидывая землю, да так, чтоб приметнее было. Нагнулся над ятрышником. Шепнул:

– Прости, матушка.

Вырвал с корнем. Разлетелись лепестки, роса окропила руки.

Видел Иван, как уж бежали чернавки, за головы хватались: ох и достанется, думали, от царицы за то, что истоптал Иван сад, раскидал землю, цветы вырвал… Не достанется, коли расскажут, как дело было. А Иван потом явится к батюшке, сам подтвердит. И чем больше народу прознает, как царевич старший сад царский застекольный топтал, тем лучше. Снова толки пойдут:

– Чудной да балованный.

– Вот ведь: сын царский, а повеса бешеный.

– Одно слово: странненький.

А батюшка своё скажет:

– Ерохвост любомудрый! Людям на смех…

Прижал Иван покрепче к себе охапку ятрышника и в один скачок пролетел мимо застывших девок.

* * *

По посадским улочкам коней под уздцы вели до самой Сахарной слободы. Там Иван Алёшке велел в оба глядеть, сам вперёд пошёл: мало ли кого в таких местах встретишь. Правда, сверкал на нём кафтан позолоченный, меч висел в ножнах, – за версту видать было царевича, никто б среди ясна дня привязываться не стал. А всё ж таки Слободка сахарная – не сладкое место.

– Куда мы? – тихо спросил Алёшка. Слёзы высохли, одни дорожки на чумазом лице остались.

– Наузница тут живёт знакомая. Сделает отвар из ятрышника, и поскачем в твою деревню.

Едва не задохнулся Алёшка:

– Так достал ты, что ли, ятрышник? Иван-царевич… до гроба тебе… до самой сырой землицы должник буду!

Иван похлопал по мешку, притороченному к седлу. Сказал хмуро:

– Про долги для кого другого оставь. Тут поди хватит на деревню твою, да только с остальными как? Не только у вас ведь ятрышка эта.

– Не только… А в тот год лихорадка бусая была, – добавил Алёшка. Тоже лицом потемнел. – Сестрицу старшую забрала. Что ни год, так чума какая… Царица… – Алёшка оглянулся, голову вжал в плечи. – Царица, говорят, котелок в опочивальне своей поставила, варит в нём хворобы, потом с дождями рассеивает…

– Кто ж это сказки-то срамные мелет? Ты, Алёшка, светлая голова, грамоте обучен, а такому веришь, – бросил Иван. Бросил, да тут же подумал: ведь и сам сколько на Гневу грешил. Что не хан тот болгорский, а она это матушку погубила…

Оборвал мысли, постучал в дверь низкой избушки. Послушал, как замяукала кошка, отворил, переступил порог.

– Здравствуй, бабушка.

– А-а, Ванюша. – Обернулась бабка от печи, кошка порскнула из-под ног. – Нынче какая нужда привела?

– Отвар бы нам из ятрышника сварить. Сможешь, бабушка?

– Уж как не смочь.

Опустил Иван на лавку мешок. Осторожно, чтоб не звенели, положил в плошку резаны в благодарность. Приласкал кошку, Алёшке кивнул: не томись, мол, проходи да помоги лучше. Алёшка мял-мял у порога шапку, а всё ж шагнул внутрь, поклонился:

– Здравствуй, бабушка…

– Здравствуй, здравствуй, милок. Да заходи, чай, не съем.

Оглядывался Алёшка, словно в сон попал: всюду травы висели, в котелке грибы кипели, мимо куры ходили. Цветов в горшках видимо-невидимо, кой-какие прям по стене вились вроде вьюна, да только не вьюн это был, а будто живые какие цветочки…

– Как у ведьмы лесной избушка, – шепнул Ивану, пока поставец кривой прилаживали ровнее.

Покуда грелась вода, покуда наузница слепая собирала по горшочкам, по мешкам тряпицы, да лозу, да ленты, суетилась с толкушкой да ножиками, Иван с Алёшкой пол успели вымести, чашки глиняные перемыть. Дивился Алёшка, что даже грязь тут в посудинах не как у людей: не сухая, не липкая, а вязкая, что ли, словно мазью вымазаны были плошки.

– Готово, Ванюша, – сказала наконец бабка. Подала Алёшке свёрток тряпичный, Ивану – горшочек, обёрнутый полотном. – Быстро скачите. Крепкий отвар вышел, а всё равно с каждым шагом силу теряет.

Незрячие глаза обратились к Алёшке, велела старуха:

– Матери сначала дашь, потом сёстрам, потом тёткам да бабкам. Потом только отцу да остальным мужикам. Понял ли?

– Понял, – выдавил Алёшка.

– По ложечке маленькой. А как в себя придут, оботрёшь сначала речной водой, потом тряпицу в отваре вымочишь и ещё раз оботрёшь.

– А хватит ли?

– Хватит, – усмехнулась бабка. – И сам, прежде чем в деревню войдёшь, ложечку не забудь выпить. И ты, Ванюша, не забудь!

* * *

Чуяли Белогузка и Сметко: торопятся седоки; мчались в Алёшкину деревню скорее ветра.

У реки дождь нагнал. Не хотели Алёшка с Иваном медлить, но какой дождь был! В трёх шагах ничего не видно. Такой ливень, словно небо в котёл превратилось, а река – в котелок. Бесновались волны, тащили вниз грязь, ил, стволы мелкие. Молодую берёзку тянуло с размытого берега, цеплялась берёзка кое-как корнями, качалась ветвями в воде. Река хлестала её снизу, ветер и дождь сверху били. Заглядевшись на это, пропустил Иван, как Алёшка свернул к мосту. Мост скрипел, ухал, ходуном над водой от ветра ходил.

– Стой! Снесёт его! – крикнул Иван, перекрывая рокот реки, летящие брызги.

– Успеем! – крикнул в ответ Алёшка, пришпорил коня.

– А ну, стой сказал! – гаркнул Иван, схватил Алёшкиного коня под уздцы. В последний миг успел; хрустнуло, грохнуло – и понесло мост в бушующем речном вареве.

Глядел Алёшка испуганно, дышал часто.

– Вот так же Рябиновый Дор смыло… Рядышком с нами стоял… И Глухари тоже под воду той осенью унесло…

А дождь раз – и прошёл, как не было. Утих ветер, отвело тучи, река потекла мягко, плавно, словно и не рычала только что. Выглянуло солнце, каменьями драгоценными блеснули на цветах капли. Алёшка с Иваном поворотили коней, поскакали вдоль реки до другого моста. А берёзку с берега утащила-таки волна. Плыла мёртвая берёзка, что невеста, по тихой речке, до самой переправы их провожала.

К закату добрались до Весёлых Чури́лок – правда, никакого веселья там нынче не было, одни собаки плакали по дворам. Ни мужика, ни бабы, ни голоса человечьего, ни дыма из труб… У ворот соскочил Алёшка с коня. Дрожал весь. Взял завёрнутый горшок у Ивана.

– Остыл совсем…

– Ничего. Хватит у него сил. Наузница своё дело знает, – ответил Иван. Ответил, а самому подумалось тут же: знать знает, а матушку спасти не сумела. – Ну, давай, что ли, по глотку́ прямо отсюда, ложек-то нет. И пойдём к сестрёнкам твоим.

– Сам пойду, – твёрдо молвил Алёшка. – Я тебе и так по гроб обязан теперь. А окромя того, что, коли заразу схватишь? Царь ведь ты будущий…

У Ивана во рту солоно стало от тоски и злости. По пальцам холод прошёл. Отшагнул Алёшка, поёжился, будто озяб, а Иван сказал сдержанно:

– Дай сюда. По глотку сделаем да пойдём.

– Царь же ты будущий! – чуть не плача, воскликнул Алёшка. Стояла за его спиной умирающая деревня, а сам он птицей уж готов был туда лететь. – Не могу я! Не пущу!

Иван сплюнул:

– Никакой я не царь! А коли царь – так слушайся: дай горшок и прочь с дороги!

Алёшка – что делать! – подал горшок. Развернул тряпки Иван, глотнул через край. Горькое оказалось питьё, колючее, драло горло. Сунул горшок Алёшке.

Привязали они коней у околицы и вошли в молчаливые Чурилки, где рыскала по дворам смерть.

Глава 11. Не ешь ягод чёрных

Долгими ночами перебирала Василиса память по зёрнышку: пыталась понять, как вернуть Гневу в Тень. Долгими днями просиживала в царской книжнице, ища разгадку. Вместе с Гневой ходила на торг, слушала, на что девки гадают, что старухи болтают, о чём гусляры сказывают в своих баснях и что скоморохи прячут в потешных своих песнях. Долгими вечерами перебирала травы в царицыных покоях, ища те, что походили на Тенные, прислушиваясь, силясь поймать эхо, нащупать нить… Хотела даже Гусиную дорогу позвать с неба, надеясь, что спустятся звёзды на миг-другой, укажут путь. Ничего не вышло; обессилела только, упала без памяти. Пришла в себя в Гневиной горнице; сама Гнева сидела рядом, прикладывала Василисе ко лбу душистую тряпицу.

Смочила в плошке, отжала. Снова на лоб положила. Спросила хмуро:

– Твоя поди? – И протянула свёрток в полотне с неприметным шитьём по краю.

Василиса глянула на свёрток, села, взяла в руки. Ещё не раскрыв, поняла, что́ это. Сотню лет не видела Тенеслова – с тех самых пор, как обронила девчонкой, а где оставила, сама не помнила. Деревня какая-то… С детворой бегала, кур гоняли… Батюшке потом рассказала о том, и уж как он сердился! А почему – так и не объяснил…

Воскликнула, развернув полотно:

– Как она у тебя оказалась?

– Вот уж не спрашивай, – горько усмехнулась Гнева. – А только решила я, что захочешь ты перечесть батюшкой писанное.

Голос царицы дрогнул. Василиса спросила:

– Откуда ты знаешь, что это батюшка мой писал?

– Горицвета сказывала. Матушка твоя. – Гнева отвернулась, сцепила на груди руки. Добавила сухо: – Подругами мы с ней были.

– Подругами… с матушкой… – проронила Василиса. Подкатил ком, горячо стало. С трудом протолкнула слова: – А как всё же книга в Солонь попала? Или это ты её из Тени принесла?

– Я в поле у Оковины в одной рубахе очутилась, какие уж книги. А за этой, за Тенесловом, всю Солонь прошла. – Снова дрогнул голос; Гнева отошла к окну, обхватила себя руками, словно отгородившись. Добавила с недоброй усмешкой: – А уж как он сюда попал… Поди кто другой из Тени с собой прихватил.

– Знаешь ведь, – нахмурилась Василиса, – никто из Тени в Солонь да из Солони в Тень по своей воле не может.

– Никто не может, а мы с тобой отчего-то здесь, – желчно сказала Гнева. – Открывай уж книгу, не терпи. Вижу, как пальцы дрожат.

– Спасибо, – тихо молвила Василиса, и подумалось совсем не к месту: у Ратибора небось так же пальцы дрожали, когда Милонег наследником объявлял при боярах, ратниках да народе…

Книга послушно легла в ладони, раскрылась, как в давние времена в родной горнице на любимой сказке о тихой мельнице. Батюшка эти буквы выводил; матушка эту книгу в руках держала. Василиса скользнула взглядом по знакомым строкам, замерев, перевернула страницу. Негромко прочла:

– Золот хозяин – на поле; серебрян пастух – с поля…

– Солнце и луна, – проронила Гнева. – Откуда эта загадка?

– Матушка говорила, батюшка ей загадывал, – растерянно ответила Василиса.

– Владыка, – выдохнула Гнева. Повторила медленно: – Золот хозяин – на поле. Серебрян пастух – с поля…

Затихла. Затихла и Василиса. Сидели вдвоём в молчаливой горнице, глядели, тоскуя, в желанную недоступную Тень.

* * *

Иван отложил перо, потянулся. Провёл рукой по усталым глазам. Оглянулся на Василису: та листала Тенеслов, водила по строкам пальцем. Коса то и дело соскальзывала, падала на страницы. Василиса убирала её за плечо, а коса опять падала. Иван улыбнулся. Убрал харатьи свои да «Наставление для послов, за Холодное море путь держащих», поднялся, подошёл.

– Что ж ты в сумерках-то читаешь, очи не жалеешь?

Василиса не услышала словно. Подняла голову. Щёки её разрумянились, глаза горели.

– Та книга – а словно не та. – Молвила, а сама пролистнула, показала на строки: – Где уставом писано, где полууставом[165]. Батюшка и полууставом никогда не писал, а тут есть сказы, что вовсе скорописью[166] написаны.

– И что, много ли таких?

– Да уж немало. А ещё больше – пропавших.

– Как это? Куда ж они подевались?

– Кто ж знает, – вздохнула Василиса, обводя пальцем жуковицы. – Сколько лет эта книга в Солони: видишь, и карты в ней здешние, и про травы сказано, и сказок сколько здешних, Солонных. Всё это не батюшкиной рукой писано.

Темнело. Иван хотел было зажечь свечу, но Василиса качнула головой:

– Оставь. Гляди, какой небосвод. Вызвездило…

Иван выглянул в окно – и вправду вызвездило, давно уж не помнил он такого чистого неба, такого серебра звёздного по парчовой синеве.

Василиса погладила Тенеслов. Попросила:

– Пойдём во двор.

– Пойдём, коли хочешь, – отозвался Иван.

Набросил кафтан, Василиса летник[167] надела, и отправились тёмными лестницами к дубовым дверям. Кланялись им чернавки, стольники, кравчие; потрескивали лучины в светцах. Когда вышли на двор, совсем смерклось: росисто было, зябко веяло неблизкой ещё осенью. Василиса подняла голову:

– Красота какая…

Иван думал, она про башни дворцовые говорит, про цветные слюдяные окна, что разбрасывали по вечерам искры от теплящихся в покоях свечек. Но нет: глядела Василиса на тёмное небо. Теперь уж не парча была, а чистый бархат – чёрный, с серебряным шитьём самой ловкой работы.

– Ишь как Кол-звезда[168] нынче сияет, – сказал Иван. – Возьми да сними с неба взглядом.

Василиса посмотрела на него удивлённо. Иван прочертил рукой по небу, добавил:

– И дорога Гусиная нынче торная: разошлась, рассиялась. По ней, говорят, купцы морем на Заиревье идут. А Журавлиная дорога аккурат под ней расстелилась. Вот бы побывать.

Василиса оторвала взгляд от звёзд, искоса глянула на Ивана. А он, словно не замечал, всматривался в небесные своды.

– Мышиные тропы, говорят, из любой чащи выведут, если по левую сторону от Любисток-Града. А если по правую – по Нитке надо идти. Матушка моя говорила, она и из леса выведет, и из беды вытянет.

– А мне батюшка сказывал: Плуг укажет на луг. – Василиса пальцем очертила Плуг, опустила бессильно руку.

– Мы с батюшкой как-то на охоте были, в поле заночевали. Одни Стожары горели на небе. Батюшка сказал: Стожары – спать мешают.

– А мне матушка говорила: Луковка[169] блеснёт – Василиса уснёт…

Посмотрел Иван на Василису. Дрожала она от сырости, тосковала по дальнему дому. Только теперь приметил: держит Василиса у груди Тенеслов. Захотелось обнять её, прижать да укрыть. Но Василиса повернулась, глянула спокойно, раздумчиво:

– И откуда ты, Иван-царевич, о звёздах столько знаешь?

– Учат в Солони сыновей царских разным наукам. Шахматам, грамоте, землемерию… звёздознанию, – усмехнулся Иван. – Уж попробуй не выучись.

– А у меня небосвод в горнице был, – с лёгким вздохом откликнулась Василиса. – Рукой можно было звёзды достать, погонять по небу. Батюшка мне небосвод такой устроил. Тут, – она показала на книгу, – и сказка об этом есть: «Ларь с крупой» называется. Батюшка её в книгу вписал, когда ещё дозволял мне на А́истову башню ходить…

– Совсем ты замёрзла, – ласково сказал Иван. – Охабень велеть принести? Али вернёмся?

– А больше всего, – тихо молвила Василиса, будто вела с кем разговор, а Иван не слышал, – жаль мне сказки про алый цвет. С неё всё началось, её батюшка матушке первой подарил. Исчезла она… Видно, вырвал кто в Солони…

* * *

Отцвела весна; в травах, звонах и ягодах покатилось лето. Ближе и ближе дышал Ярваль, и ещё в вечер, когда Василиса рассказала о Тенеслове да о вырванных страницах, решил Иван, что хочет достать ей в подарок.

Разные слухи ходили о Тенеслове – и от послов, и от толмачей, и от Алёшки знал об этом Иван. Девки на торгу болтали про выделанные из аспидовой кожи страницы, чернавки что ни год в подполах да погребах царских рыскали, искали тени из Тенеслововых сказок. Да и матушка, кажется, о таком говорила: что в книге этой не только сказки есть, но и письма, и наговоры, даже карты начертаны. Правда, когда Вася книгу листала, ничего там про это не нашлось – видно, осталось на вырванных страницах. Их-то, страницы пропавшие, и посулил на торгу темнокудрый быстроглазый черёшнец.

Иван возвращался с пристани в одиночку – ходил с батюшкиными людьми провожать иревских послов, да задержался: люди ушли, он один брёл ко дворцу. Тогда и услышал негромкую, округлую речь торговца:

– Про ларь с крупой сказка, а ещё письмо Кощеево.

Говорил черёшнец, будто шарики деревянные выкладывал на медный поднос: гладкие, скоблёные. Иван замедлил шаг.

– Все из Тенеслова, лопни мои глаза, если неправду говорю. Харатья аспидовой кожи, чернила из воронца[170], с кровью Кощеевой смешанного, – век не выцветут.

Иван прищурился, шапку пониже сдвинул – хотя толку-то: за версту по кафтану, по мечу призна́ют царевича.

– И где ж достать харатьи эти, добрый человек?

Мужиков, что толклись около торговца, как ветром сдуло. А черёшнец склонил голову, засмеялся хитро, кругло, негромко:

– На что царскому сыну Кощеева книга?

– С каких это пор купцы не монет, а объяснений алчут? – усмехнулся Иван.

– Твоя правда, царский сын, – пуще рассмеялся торговец. Зазвенел мошной.

Иван вынул пригоршню резанов, протянул темнокудрому. Тот спрятал монеты, шагнул к Ивану вплотную; пахну́ло от него пряным, рыбным.

– Пришли человека в тёмную избу за Сахарной слободой. Сам не ходи: никто тебя в парче да при мече, царевич, не впустит.

* * *

«Пришли человека». Как бы не так! Только шепни кому во дворце – тотчас до батюшки дойдёт. А Ивану вовсе не надобно, чтобы царь прознал, что Кощеевы харатьи он ищет, – если и вправду это страницы из Тенеслова, а не выдумка черёшневская. Но уж больно Василиса обрадовалась, когда отдала ей Гнева книгу, больно затосковала, когда увидела, что не хватает страниц… А ну как не те будут? А ну как враньё всё и западня?

Обо всём этом Иван думал, пока шёл по вечернему граду к Сахарной слободе. Сажей вымазался, зипун напялил Алёшкин, шапку спустил на лоб и ни лук, ни меч с собою не взял. Отчего-то всплывало то и дело в памяти матушкино лицо, странные её слова: «Не ешь ягод чёрных, Ваня, даже если предлагать станут», – и правда, говорила она такое, но давно, давно, Иван и забыл уж, а тут с чего-то вспомнил… «Не ешь ягод чёрных». Снова подумалось: вдруг западня? Но поздно было уже гадать, да и поворачивать поздно: взялся – так берись, так батюшка в детстве сказывал, когда заставлял челобитные[171] разбирать да из лука стрелять учиться. Да только что толку: так и не выучился Иван, стрела-то и без Гневы бы не туда угодила.

Иван сжал кулаки и быстрей двинулся по Сахарной слободе. Избы белёные, а улица кривая: тут яблоня изломанная, там пёс брешет, тут калечные ратники да калики благостыню просят. А вон и наузницы знакомой домишко торчит…

– Не знаете, люди добрые, где тут избу тёмную отыскать?

– Не пожалей, молодец, резан за свечу монастырскую, – напевно протянул калика.

Иван не пожалел – и открыл калика низкую калитку под жёлтой ёлкой. Иван нырнул под ветви, исколовшись иглами, оказался на широком неметёном дворе. Слева стояли кресты на свежих могилках, справа темнели паюсные окна. Слепой ратник преградил дорогу:

– Пожалуй, молодец, копейку за горсть землицы заморской.

Иван пожаловал – ратник махнул наискосок себе за спину. Поглядел Иван – темнела там изба. У самого крыльца выскочила ровно из-под земли чумазая девчонка, звонким голосом велела:

– Дай, молодец, векшу на пшено да на леденцы!

Иван дал векшу, и девчонка открыла дверь в погребок – повеяло оттуда сыростью, смрадом и хмелем. Иван помедлил. Девчонка изогнула бровь насмешливо, точь-в-точь батюшка: «Али реветь опять будешь, девонька?» Тотчас вспомнилось, как к часовне ездили давным-давно, как сходились тучи над островками, как давило, давило небо на кресты, на холмы, на плечи…

Иван шагнул внутрь. Дверь за спиной захлопнулась, объяла Ивана кромешная тьма. Только где-то вверху смеялась девчонка, а снизу слышались чужой говор да стук ковшей.

Ощупью Иван добрался до конца лесенки, толкнул дверь и оказался в погребе. По углам горели лучины, в жаровне на лавке тлел пучок бересты. Свечи с неснятым нагаром тужились мелкими огоньками, разгоняли мрак над столом, заваленным харатьями, картами, жемчугами, заставленным стеклянными черепушками[172], устланным шёлковыми полотнами.

Светилось оконце под самым сводом; свет прыгал по захмелевшим лицам. Печи не было, стояла в погребе холодная духота. Запахи браги, мёда, пота да солений смешивались с иноземным духом: виноградом да благовоньями. Иван покачнулся, крепко взялся за ручку дверную, громко сказал:

– Здравы будьте, молодцы. Я Яромил, сын Крапивы-умельца. Пришёл страницы поглядеть в Кощеевой книге.

– Знаем мы сына Крапивы-умельца, – процедил толстяк, что сидел на скамье с краю. – Знаем также, что помер он от ятрышки ещё на ту Черностойную. А ты сюда, видать, вынюхивать что явился?

Иван рассмеялся деревянно.

– Страницы я пришёл в книге Кощеевой поглядеть, – повторил низко, протяжно. – А что признали, что не Яромил я, так то хорошо: проверял, не захмелели ли вы тут вовсе.

– Страницы Кощеевы никому не продам, – проворчал нечёсаный мужик в горлатной шапке. Огладил бороду, по груди себя хлопнул: – А такому смазню[173] даже и поглядеть не дозволю.

– А сына-то Крапивы-умельца вовсе не Яромилом звали. – Шевельнулся в углу, вытянул, будто змей, шею рыжий парень в треухе. – Зато ты больно на Упиря Голована похож, что в прошлый Янваль батьку моего обокрал да петуха красного ему в лавку пустил[174].

Рыжий вышел из-за стола, скользнул к Ивану.

– Шапку-то подними!

Дёрнул за край; Иван увернулся, отшагнул в сторону – угодил в лапы силача в дырявом кафтане. Отмахнулся неловко, отскочил да тотчас получил в глаз.

– Вот теперь точно похож! – захохотал кто-то.

Погреб качнулся, краснощёкое лицо близко-близко оказалось, в затылке словно цветок горячий расцвёл. Иван вскочил, шатаясь, – тут же снова ударили так, что рухнул. Иван опять вскочил, выставил кулаки, вертясь. Сердце стучало, разгоняя кровь, перед глазами не то мотыльки запорхали, не то всполохи какие заелозили мушками, – а вокруг уже потешались вовсю, кричали, визжали, Иван расслышать толком не мог.

– Так тебе, Упирь, вот и на тебя управа нашлась!

– Думал, не сыщем?

– Думал, не призна́ем?

– Ишь ты, ещё и храбрости набрался в тёмную избу явиться!

– Да не Упирь я! – крикнул Иван, глотая кровь из губы.

Дурной хохот, грохот камня по дереву, кто-то стащил сапог, улетела шапка…

«Лишь бы и в самом деле не признали», – думал Иван, пока корчился на полу. Подняться больше не мог, отбивался, как умел, но вскоре попали кованым носком по пальцам, он вскрикнул, прижал к себе руку, старался только лицо прикрыть да живот. Стыд мешался с болью, с кровью и со слюной, с хрипами, с колоколами, бившими в ушах, с молотом, звеневшим в затылке. «Али плакать будешь опять, девонька?» Полились от боли, от стыда слёзы, щипало щёки, затащили его под стол, да и там продолжали тыкать, насмехаясь:

– Будешь знать, как петуха красного пускать!

– Самому теперь пустим!

– За книгой он за Кощеевой пришёл, как же!

– Упирь и есть упирь: ишь, крови-то сколько, напился поди чужой!

– Упирь-то упирь, а слабак какой, только и сдюжил, что треух с Федьки смахнуть.

«Взял бы меч, – думал Иван сквозь рудую пелену, – сумел бы отбиться».

А может, и не сумел бы. Всё детство от ученья лытал, как батюшка ни старался. Для виду только мечом махал, да если с братьями бывало в охотку. Но теперь, когда били его смертным боем, когда отнимались пальцы, немели щёки, когда кричал бы – да рот полон крови, – думалось: на другого напасть – одно. А себя защитить да тех, кто дорог, – совсем иное…

Дурманились мысли, таяло всё кругом: тычки, сапоги, гогот – всё смешалось, и пересы́пало мир, будто пшеном, болью. Выплыло из тумана лицо матушки – печальное и тревожное.

– Прости, – еле шевеля губами, шепнул Иван.

Совсем уж глупо всё выходило.

…И не заметил, как угас свет в погребе, осталась только одна лучина в углу. Перестали бить; исчез куда-то и Федька рыжий, и мужик в кафтане. А может, и тут были, только Иван не видел сквозь марево да из-под стола. Но тише стало и темней. А потом зашумело, зажурчало что-то, словно разливали питьё по канопкам. Кто-то склонился, закрыл свет.

«Не ешь ягоды чёрные, Ваня».

– На́, смазень, и ты обмочи губы. Портки поди обмочил уж.

В лицо ткнулась канопка, шибануло горечью.

«Не ешь!»

Иван, застонав, приподнялся, выполз из-за стола. В канопке, которую сунули в руки, поблёскивали в прозрачном питье чёрные ягоды.

– Ну, – с прищуром глядя на Ивана, велел нечёсаный мужик в горлатке, – пей!

Иван оглянулся. Затих погреб: все были на месте, но кто задрёмывал, а кто уж храпел вповалку на скамьях да на сундуках.

– Пей, говорю! – прикрикнул мужик.

Кто-то дёрнул ногой, кто-то рухнул головой на руки. Иван поднёс канопку ко рту, сделал вид, что пьёт, а сам тонкой струйкой пустил зелье на зипун. Воротник промок, за пазухой стало горячо да сыро. Иван не отрывал канопку от губ, сглатывал слюну с кровью. Мужик в горлатке смотрел, смотрел – пока широкая канопка не опустела. А потом невесть откуда вынул ещё одну и заглотил махом.

– Смазень-глазопя́лка, – бормотнул, глядя на Ивана, и повалился на стол.

Под расстёгнутым его армяком мелькнули листы харатьи. Не веря счастью, замер Иван. Дождался, пока мужик закатит глаза. Огляделся: больше в избе бесхмельных вроде и не осталось.

Хотел протянуть руку к харатьям, да не тут-то было: не слушались пальцы, и ноги не слушались. Словно опилками всего набили, и горело, ныло всё тело. Кое-как встал Иван на четвереньки, потом на колени. Поднялся. Нагнулся и едва сверху мужика не упал, сбив и с него шапку. Тот только захрапел, вывел тоненько:

– В амбарах небесных звёзды на крупу мелют, – да затих.

Иван, морщась, вытащил харатьи. Замочил, ненароком измазал кровью, но мужик больше не шевелился, не почуял ничего даже. Ступая меж раскиданных жемчугов и книг, перешагивая чужие сапоги да руки, добрался Иван до двери. Дёрнул – заперто. Толкнул – не даётся. Со всей силы, какую собрал, ударил плечом – пустое. Зато перед глазами снова хороводом пошёл погреб со всеми его богатствами, и харатьи чуть не выскользнули из рук.

Иван прислонился к стене. Огляделся. Глубоко вдохнул, чувствуя, как ломит в висках. Скорей надо выбираться, вон, рыжий ворочается уже, ворчит что-то…

В окно не видать было ни звёздочки, ни лучика со двора. Давно стемнело. Уж и во дворце его хватились наверняка, да только в тёмной избе в Сахарной слободе никто царского сына искать не станет. Остаётся самому выбираться.

Мягко ступая, подошёл Иван к окну. Надо же, стеклянное. Во дворце царском и то не всюду стекло, больше слюда да паюс. А тут, в избишке этой… Взобрался Иван на сундук, примерился. Маленькое оконце, но пролезть можно. Вот только звону будет на всю избу, и если сразу не сумеет, потом уж не выпустят, второй раз уж не проворонят Упиря Голована, Яромила Крапиву, царского сына, конюшим переодетого…

Закрыл глаза на мгновенье. И привиделось лицо Василисы – глянула она с холодной лаской, взглядом, будто прохладной ладонью, провела по щеке: поспеши, Иван. И матушка издалека велела тревожно: торопись, Ваня!

Иван спрятал харатьи за пазуху, снял пояс, обмотал им кулак да ударил в окно. Полетели стёкла, звон пошёл, визг и крик. Кто-то к Ивану кинулся, кто-то подставился под ноги, ухватил за плечи, но Иван от одного оттолкнулся, на другого вскочил, третьему в лоб сапогом ударил и был таков. Выкатился из оконца прямо на землю под засохшей черёмухой, поднялся на ноги и, шатаясь, побежал прочь. Темным-темно было, один месяц плыл по небу да далеким-далеко сияло окно во дворце в матушкиной горнице.

Как добрался до дворца, как незамеченным пробрался в светёлку – сам удивлялся. Вошёл в двери, прижался к брёвнам да съехал на пол. Василиса ахнула:

– Иван! Что с тобою?

Бросилась к нему, принялась зипун окровавленный стягивать. Иван улыбнулся криво, взял её за руку; продрало от пят до макушки льдом, а за ним – жаром.

– Я тебе харатьи Кощеевы принёс. Хотел на Ярваль, да уж как вышло.

Закрыл глаза и больше уж ничего и не помнил. Зато утром проснулся, словно вчера родился: свежий, румяный, сила разве что через край не бьёт. Хотел спросить Василису: «Что ж ты сделала со мной такое?» Но не было девицы, одна лягушка дышала мерно у печи, спала мёртвым сном. Иван коснулся пальцем зелёной спины, провёл задумчиво. Накрыл лягушку платком и отправился к Ратибору.

– Здрав будь, брат. Коли будет времечко у царя будущего, научи меня кулачному бою. Да стрелять пометче давно пора выучиться.

Кощей. Дрёма

В самый холодный год, в самую длинную ночь, в самый тёмный час родилась Вася. Словно солнце ясное встало. И теперь, когда сидели втроём у дворца Злата, Гнева да Горицвета – рядом в колыбели плетёной смеялась дочь. Росла на руках у Гори, играла с тенями, по грибы и по ягоды ходила с ребятнёй Тенной. Горя ей сказки Солонные рассказывала, птичьи голоса различать учила, венки плести, полотно ткать. Не заметил Кощей, как болтать, бегать, в горелки играть выучилась дочка, как коса выросла… А с тем и надежда пришла: может, весь век так будет? Может, всё его бесконечное время так и пройдёт – с Васей да с Горей, в свете, в смехе, в тепле, в любви?

Нежностью и лаской ткала полотно Тенное Горицвета. Закличками, смехом, лошадками деревянными да пальчиками в ягодном соке расшивала его Василиса. Подошёл Кощей однажды к светёлке, где сидели жена с дочерью, заглянул, прислушиваясь:

– …но там, в Солони, древне́й, чем у нас, поверья. Столько их скопилось, что свили они по избам гнёзда, а в гнёздах этих мамки-няньки и поселились. Только скрытные они, не увидишь, пока не кликнешь.

Расчёсывала Горя Васины волосы – словно солнечный сад расстилался.

– Как у нас?

– У нас мамок-нянек нет, Васёна, у нас тени летают, нам помогают.

– А мамки-няньки что?

Горя отложила гребень, принялась заплетать Васе косу. Вася вынимала ленточки из шкатулки, наматывала на палец. Какие откладывала, какие Горе подавала – в волосы вплести.

– Мамки-няньки – помощницы волшебные. К тому приходят, кому помощь нужна, но только в тех домах, где предков чтут, где заботятся друг о друге. Где и печь с любовью топят…

– И что ж они делать могут? – Вася крутнулась на лавке, Горя едва её косу не выпустила. Глазёнки у Василисы любопытные, горячие, по лицу видно: вопросы так и норовят с языка соскочить, рассы́паться горохом.

Горя доплела косу – подумал Кощей, что совсем короткая всё ж ещё у Васи коса; защемило внутри от тоскливой нежности. Беззащитное совсем зёрнышко… Ну да ничего, во дворце в Темень-Горах ото всех ветров она укрыта, ото всех зол. Никому не даст он в обиду ни Горю, ни Василису.

– Что делать могут? Куделю спрядут, рубаху сошьют. Хлеб испекут, в пути сберегут, – мерно отвечала Горя. – Только позвать уметь надо.

– Так давай позовём!

– Не придут они в Тень, Васёна. Зато в Солони только кликнуть надо: мамки-няньки, собирайтесь-снаряжайтесь! И попросить, о чём хочешь. И ежели придут – ласковой с ними быть надобно и отблагодарить не забыть.

– А ежели не придут? – встревожилась Василиса.

– Ежели не придут – значит, не в такой ты нужде, чтоб без них не обойтись.

Улыбнулся Кощей. Глядел на жену, на дочь, и рассеивались тёмные мысли.

Былое. Яблони

Царь с царицей сидели на нагретых камнях; от причала отходили лодки и челноки.

– Вот эта яблоки везёт в монастырь в Ого́рье, – говорил Милонег, показывая на осиновку. – Этот коч[175]с мехами пойдёт в Семиградье, а там их заберут купцы, повезут по Журавлиной дороге.

Под песню гребцов отчаливал статный коч с холщовыми парусами. Покрикивал кормчий, кружились над рекой камышовки.

– А вот, – Милонег вёл рукой, указывал на другой коч, – мёд хмельной везёт в Черёшню, воск в Заиревье.

Гнева кивала. Глядела, как плещет река, как блестит в усталой траве солнце. Подступал вечер, на исходе был зарев[176], от мостков на той стороне поднималась пыль. Громыхали, отходя, суда, катили бочки, короба и корзины выстраивали вдоль бортов. Пела сойка. Выплывала, будто месяц на небо, крутая звонкая ладья.

– А ладьи? – спросила Гнева, растирая в пальцах стебелёк белозора[177]. – Они куда поплывут?

– Ладьи лён и янтарь везут за Холодное море, – ответил царь. – Гляди-ка, так и вьётся соечка. Говорят, заступничества просит у вороньей стаи, у метели-круте́ли за того, что рождён в зимний день. А дитю приносит на хвосте счастье.

– У метели-крутели, – повторила Гнева, вертя стебелёк. – Трудно в зарев верить, что зима будет. Что лёд встанет.

– Мне другое трудно, – вздохнул царь. – За временем угнаться. Вот только цветы завязывались – а уже яблоки спелые. Вот только сыновья малы были – а уже свататься пора… А что до яблок – скоро пастилу начнут на крышах сушить, запах пойдёт – ммм… Словно в яблочный погреб вошёл али в сад.

Гнева вспомнила яблоневый сад в Тени – с лазурными яблонями, с белыми плодами. Яблоки кислые, мелкие созревали, твёрдые, как камешки, а внутри – тихая мякоть, нежный и горький сок.

– Запечалилась? – спросил Милонег. Гнева прислонилась к его плечу, закрыла глаза. Сквозь веки просвечивал налитой закат, наполнял её всю, вытеснял до ночи память и горечь. Плескали вёсла. – Не печалься, голубка моя. Скоро осень встанет шумная, золотая. А потом и зима ляжет. А там – весна со снегами, с таяньем, с лебедями… Время и малые, и великие скорби лечит.

Помолчал царь, глядя на облака. Добавил нараспев:

– Боль проходит понемногу, даже самая большая. Не давайся тёмным думам, голубочек мой сердечный.

Пахло песком, поздней земляникой, мягкой сыростью от реки. Царь с царицей сидели на каменистом берегу, а от причала отходили лодки да корабли. Позади стоял кудрявый сад. Царь с царицей целовались, слушая, как падают яблоки.

Глава 12. Русалочья колыбельная

– Беля!

Шёпот мешался со стрёкотом сверчка, с цоканьем коготков по крыше.

– Беля-а!

Кто-то поскрёбся в окно, где-то скрипнула лавка. Белослава выглянула из-под одеяла, испуганно поднялась на локте. Приоткрылась дверь. Белослава воскликнула оробело:

– Ты кто?

– Я это, Беля, нечё орать!

Белослава узнала голос невестки, выдохнула. А ведь понадеялась уж, сыночек навестить явился… Всхлипнула беззвучно, подобрала одеяло к груди, прижалась к тёплым брёвнам. Из сумерек выплыл подрагивающий огонь в светце, за ним – лицо Велимиры. На голове у той была кика[178], расшитая жемчугами, на плечах – шерстяной платок с хитрой вязью.

– Холодно ж на дворе! Ты чего без шубы явилась? – прошептала Белослава.

– Да где ж там холодно, – махнула Велимира. Оглянулась по сторонам: – Девки твои сенные далёко?

– Да там, у порога… Не проснулись даже, как ты пришла. Я сама в последний миг услышала.

– Ты следи, следи за ними. Объелись поди яблоками мочёными да дрыхнут. Не для того мы с тобой за царевичей вышли, чтоб слугам попускать[179]! Ну да ладно, сейчас как раз лишние глаза ни к чему.

Велимира ещё раз оглянулась и выставила на пуховые одеяла маленькое лукошко. Недобро блеснули глаза. Белослава склонилась, глянула внутрь.

– Что это? Грязь какая-то… Корки.

– Много ты понимаешь! Помнишь поди, лягушка Иванова баламошками[180] нас перед царём выставила, когда хлеб пекли? – Велимира зло сощурилась, села на лавку у постели. Лукошко к себе притянула, спрятала под платком. – Я тогда набрала корок, а теперь пригодятся.

– Это ещё зачем? – Белослава протёрла глаза, подумалось: может, со сна что перепутала? На что корки горелые сгодиться могут?

А Велимира словно мысли её прочла, зашептала:

– Слыхала поди: ручей Русалочий недалёко от дворца течёт. Коли одарить тамошних русалок – на кого укажешь, на дно утянут и защекочут.

Белослава вскрикнула, спрятала нос в одеяло. Повторила тоненько:

– Это ещё зачем?

– Вот простофиля! Ивана проучить!

– Ивана? – У Белославы глаза округлились, подальше отодвинулась от Велимиры. – На сына царского русалок вздумала натравить?

– Ну а чего, – подбоченилась Велимира. – Надо, чтоб последнего ума его русалки лишили. Защекотали чтоб до одури.

– Ты сама, Веля, последнего ума лишилась, – слабо ответила Белослава. – На что тебе это?

– А ну как царь-батюшка передумает? – опасливо прошептала Велимира. – А ну как опять решит, что полоумный этот царём должен быть, а не мой Ратенька?

Белослава нахмурилась:

– Так что ж, ты Ивана со свету сжить задумала?

Велимира закусила губу, побледнела. Придвинулась к Белославе:

– Шепотки всякое шепчут. Только со свету сжить всё же другое совсем… Нет… Я только хочу, чтоб защекотали его, чтоб язык отнялся, чтоб воды наглотался да совсем глуподырым стал.

Белослава качнула головой. Сказала решительно:

– Не надо так, Веля. Ничего он дурного тебе не сделал.

– Он не сделал – зато лягушка его подсуропила[181]! Не помнишь, как опозорила она нас перед царём-батюшкой? Неужто проучить не хочешь? Намучается с Иваном своим – будет знать, как жён царских обманывать!

Белослава хмурилась, наматывала кончик косы на палец.

– Не помнишь, как краснели перед батюшкой, как поносил он нас? – напирала Велимира. Разрумянилась, тяжело дышала. Кусала пальцы. – Такую рубаху только в чёрной избе носить! Такой хлеб только собакам на двор!

Так она похоже царя передразнила, что прыснула Белослава. Тут же зажала рот. Спросила:

– А корки-то тебе зачем?

– Так русалок разбудить в ручье, – досадуя на невесткину недогадливость, бросила Велимира. – Спят они уже, зима скоро. Караваем бы их будить надо, но мы с тобой корки им бросим: на них колдовство лягушкино осталось, да к тому же больно много чести девкам этим речным бесстыжим – караваем будить!

– А всё ж таки не по душе мне это, – вздохнула Белослава, теребя косу.

– Тьфу на тебя! – воскликнула Велимира. – Трусиха! Так и будешь под пятой у лягушки ходить? Изжить надо их, чтоб выгнал батюшка из дворца, чтоб мы тут первые были, а не дрянь болотная! Не смешно тебе, Белослава, не стыдно, что первая рукодельница да умелица из болота выскочила и нас с тобой, жён царских, за пояс заткнула?

– А если поймают? – шепнула Белослава. Пролетела тень по её лицу, заплескались в глазах тёмные искры. Может, Жела́на вспомнила, что на её руках глазки в последний раз закрыл…

– Языком трепать не станешь – не поймают, – отрезала Велимира. – Мы тут в своём доме, в своём праве. Мне и сны снились верные: как лягушку из дворца выгоняю, как ползёт от ручья тьма, глотает… Ивана… – Велимира захлебнулась, сжала виски ладонями. – Просто так, думаешь, снилось? Не просто! Знак это! – Закашлялась, покосилась на лукошко. Зашептала, озираясь: – А тьма-то… наползает всюду… Страшные сны… Ох, страшные…

* * *

Лодка покачивалась на прибрежной волне, к самой воде наклонялись ели. В берёзовом перелеске вздыхал мрак, зажигались звёзды над макушками сосен, а у реки под кронами, среди папоротников, светился ещё закат, и пахло отцветающим тихим днём: влажными травами, ягодным соком, бескрайним прохладным небом.

Дремали в зарослях домовые. Показалось Василисе, будто различила она в плеске вёсел шепотки теней с близкого Край-Болота; покорзилось, услышала голос Цыбы. Тоска пила сердце пуще, хлеще прежнего.

– Отчего пригорюнилась? – спросил Иван, отталкиваясь веслом от коряги.

– По дворцу батюшкиному скучаю, – тихо ответила Василиса.

– Если бы меня батюшка в лягушку превратил да в болоте запер – вот уж вряд ли я б по нему скучал.

– Ты так думаешь, оттого что каждый день с ним рядом, – раздумчиво молвила Василиса. – Каждый день его видишь, каждый миг с ним заговорить можешь и живёшь в доме своём родном. Но если бы заставили тебя отсюда уйти…

Иван направил лодку к середине озера, туда, где раскатывалась уже лунная дорожка; в воде плавала хвоя, тянулись травы. Ответил неторопливо:

– Может, и правда. У меня самого сердце ёкнуло, когда возвращались с болота. Увидал башни Крапивы-Града и будто про всё позабыл – так домой захотелось. Такова, видать, память. Плохое забывается… Доброе остаётся.

– Вот и я так же. Увижу только батюшкин дворец – всё забуду.

– Может, и не забудешь.

– Во сне – всегда забываю.

Василиса закуталась в платок, принялась стягивать кувшинки к лодке. В камышах затянули вечернюю песню ржанки, занялась лунная зорька, гуще и гуще сыпали звёзды. Скользил ил. Иван довёл лодку до самой серёдки озера, оставил весло. Протянул руки Василисе.

– Зябко?

Василиса глянула косо.

– Всегда зябко по осени. Камушки батюшкины на болоте остались. Ничего, кроме них, меня не греет.

Иван поднялся, увлёк за собой жену.

– Раздобуду тебе камушки.

– В Солони таких не водится, – усмехнулась Василиса. Закрыла глаза, слушая плеск, слушая, как стучит у Ивана сердце: ровно, гулко, будто ложечка о ставец. Совсем как у батюшки. Только у батюшки ложечка костяная, у Ивана – стеклянная.

Иван набросил ей кафтан на плечи. Не согрелась Василиса, но на щепоть, на самую крохотку всё ж стало теплей.

* * *

Осень раскатилась золотыми полями, налитыми яблоками. Велимира и Белослава ходили по мощёным улочкам в сафьяновых сапогах. Долго держались тёплые дни, а после пыльных бурь, после жгучего лета встал тихий хмурень[182] – с паутинами на ветру, звездопадами, медовыми грушами в ларях на торгу. Звенели монеты, сыпались птицам зёрна. Истомлённые летом, крестьяне выходили в сжатые поля, водили хороводы под неярким солнцем до самой ночи. Сам царь нет-нет да и выезжал на шелкогривом статном фаре по лесам вокруг Крапивы-Града. Брал с собой сыновей. Ратибору, готовившемуся на царство, редко когда доводилось выбраться. Драгомир, с оружничьим[183] пропадавший, чаще в саадашном ряду[184] дневал, чем дома. Только Иван, молчаливый, задумчивый, всегда при батюшке был.

– Поедем, Иван, прокатимся, – звал Милонег. Иван соглашался, хоть с каждым разом всё меньше хотелось оставлять одну Василису, с каждым разом всё сильней тревожился за неё. Отчего, сам не понимал. А Вася просила только: глубоко в лес не заезжай; Край-Болото недалеко – не кружи рядом… А однажды прямо сказала:

– Не езди завтра с батюшкой. Не надобно это, Иван.

– Почему?

– Недоброе чувствую.

Иван взял её за руку, обвёл пальцем золотой цветок на рукаве.

– Мне самому не в радость. Но батюшка и без того не весел, хворает. Всё вспоминает, как заперлись мы с ним во дворце, когда матушка умерла… Да про Медные Табуны рассказывает, как выжжет огнём кочевников этих, чтоб не смели деревни обирать да девок в полон угонять. – Вздохнул Иван, помолчал. – Спрашиваю: зачем ещё тебе битвы, батюшка? Мало, что ли, их нынче? А он хмурится, бородой трясёт, будто ума лишился. Мало кричит, мало! Съезжу с ним по лесам. Не хочу я его расстраивать, одного оставлять. В последний раз съезжу. А там уже снег ляжет.

– Дай тогда кафтан твой, – попросила Василиса. – Ещё одну птаху вышью. Мала…

– …а вдруг защитит крылом.

Серебряной иглой вышивала Василиса птах Тенных по вороту и подолу – ровно как матушка учила, ровно как батюшке вышивала по рукавам. Нитка ложилась ловко, колдовство стелилось гладко, без единого узелка. Время бежало, клубок катился по полотну. Подступала зима, начинали шуметь холодные ветры, дикие звери. А к Василисе всё скорей возвращались силы после века в дремотной сырости. Но так и не ведала до сих пор, как в Тень вернуться, как отца к ответу призвать.

Гнева не торопила, вслух не спрашивала, но всякий раз заглядывала, как Иван уходил. Отвар приносила травяной: говорила, сама такой пила, как в Солонь попала: чтоб не жгло здешнее солнце, чтоб унялась пустота в груди.

Расспрашивала, ничего ли не надо, не обижают ли муж али невестки. Но взгляд у царицы был пустой, нездешний. Глядела в окно на Крапиву-Град, а видела – то же, что сама Василиса: сияли сквозь боль не кровли да звонницы, не торг да не слободки, а Звериная земля: высокие ворота, низкие избы, тихие воды, теньи хороводы, редколесья, дубняки да раскидистые сады.

Руки у Гневы были бледные, глаза – с пепельной поволокой, истинно Тенные. Ждала она помощи, готова была помочь, чем могла, – но словно холод от неё сочился. Совсем как сама Василиса: ждала, что полюбит её Иван, поцелует – и падёт колдовство. А он и полюбил, кажется… Так почему ж тогда лягушачьи чары не развеиваются? Где обман? Каждое утро с зарёй вновь и вновь превращалась она в лягушку. Утра́ складывались в седмицы, седмицы – в месяцы, месяцы – в год… Время бежало. Клубок катился по полотну. Гладко и ловко ложился колдовской узор под Василисиной иглой. Весь подол Иванова кафтана усеяли обережные птахи, глазурью застывал на крышах Крапивы-Града снег, подступала вторая Василисина зима в Солони. Снова и снова уезжал Иван на охоту с царём. А сердце тревожилось, металось: не пускай, не пускай!

…Как уехали царь со старшим сыном и свитой, поднялась метель. Василиса вспрыгнула на лавку, выглянула в окно. Всмотрелась в лес, вслушалась в далёкое лошадиное ржанье. Вот следы в неглубоком, таявшем под копытами снеге. Вот сухие ломкие травы, погибшие уж от ударившего мороза. Вот квёлая листва у ручья… По берегам клонятся к воде осины. Если бы ещё серебряные камешки в глубине, если бы ещё Темень-Горы вдали – точь-в-точь был бы Осинный ручей.

Вздохнула Василиса. Прислушалась. Там, в ручье, к которому подъезжали всадники, притаились русалки. Молчат, ладонью не плеснут, не засмеются. Редко русалки такими угрюмыми бывают. Угрюмыми да опасливыми. Сами боятся, а не уплывают, ждут чего-то… кого-то… Неужто всадников?

Василиса метнулась вперёд мыслью, приникла к русалочьим томным думам. Едва не запуталась в чешуе и косах. Смутно знакомое, заполошное мелькнуло, маково-расписное, завистливое. То и дело такое клубилось вокруг дворца, мало ли было завистников да насмешников. Василиса замерла, силясь разобрать русалочьи мысли. Берег… Леденцы-петушки – каждый знает, на них да на алые бусы русалки хуже всего падки. Шёпот над водой… Насурьмлённые брови, нарумяненные лица, в два голоса льстивые речи…

Василиса с досадой дёрнула головой. Год прошёл, а Велимира всё простить не может ни хлеба горелого, ни рубашки чёрной, ни того, что Иван до сих пор у царя в любимых сыновьях ходит, при батюшке живёт во дворце царском. И Белославу, тихую, кроткую, подбила помочь с русалками столковаться. О чём толковали-то? И ведь не поленились разбудить – русалки-то уж зимовать улеглись было. Ну-ка, ну-ка…

– Нет, нет, не станем царского сына в ручей утягивать.

– У него и жена-ведьма и оберегов видимо-невидимо.

– Царям иные песни поют, не наши.

– Да вы к тому же корками нас горелыми разбудили, караваем уважить не потрудились.

– А хороши таки рябиновые бусы…

– Нашими колыбельными царского сына не усыпить.

– Даже ежели хором станем…

– Даже ежели… Ах, как солнце горит, если на него через леденец глянуть! Ровно лаловое стекло!

– Ежели с Лозы русалок скликать, может, и осилим.

– Чего надобно-то? Усыпить да придержать али?..

– Коли «али» – княженики ещё короб снесите нам, да смоквы сушёной, да лалового стекла.

– А коли винной ягоды к тому принесёте, век ваш Иван песни наши слушать останется. Близок час!

Василиса, квакнув, соскочила с лавки. Если бы только ночь уж настала, она бы оборотилась девицей, затем горлицей. Сама бы полетела следом, остановила, остерегла. А лягушкой-то как беду отведёшь?

Со всей силы толкнулась в дверь. Выбралась из светёлки. От удара закружилась голова; Василиса едва по лестнице кубарем не скатилась, но всё ж извернулась, спрыгнула, поскакала к царицыным покоям. Лишь бы Гнева там была, лишь бы услышала, как скребётся лягушка липкими лапами, бьётся о дверь влажным телом…

Не у кого больше просить помощи. А ждать, пока сумерки лягут, нельзя. Скачет, мчится царёва свита к ручью, совсем близко уже. Утянут русалки на дно Ивана – и вышвырнут её, лягушку, из царского дворца. А там, за стенами, тьма и страх. Коли Ивана не станет, даже Гневе её не спасти, не спрятать.

– Гнева! – отчаявшись, крикнула Василиса из-за двери. – Пусти, Гнева!

Царица открыла дверь – косы не убраны, глаза выплаканы, – глянула на порог. Василиса запрыгнула в горницу, заквакала, задыхаясь:

– Велимира с Белославой русалок подговорили Ивана извести. У ручья. Вот-вот дотуда Иван доедет! Помоги!

– Да как я помогу, – нахмурилась Гнева, оглядываясь, затворяя дверь. – Разве что весть Милонегу послать…

– Как хочешь! – взмолилась Василиса. – Только спаси! Без Ивана мне тут не жить!

– Сама знаю, – процедила царица. Закатала рукава, косы перекинула за спину, прильнула к окну. – Что за ручей?

– К северу от опушки, совсем как Осинный у нас, в Тени.

– Русалочий, значит.

Гнева обернулась. Встретилась взглядом с Василисой. Увидала, как потемнели лягушачьи глаза, как плеснула из чёрных озёр Тень – родная, тихая, с потрескиваньем костров, с пересвистом в орешнике… Закрыла глаза. Отыскала мысленным взором сначала Милонега, за ним – Ивана. Сметко умчался вперёд: свита ещё едва из оврага выбиралась, а Иван верхом на коне уж влетал в ручей на всём скаку. А за корягами поджидали русалки – невесомые, невидимые, ледяные.

Гнева вскрикнула.

– Что такое? – вздрогнула Василиса.

– Не успеть. Иван уже у ручья!

– Пусти! Дай мне! Дай мне силу, помоги дозваться его!

Царица подхватила лягушку на руки, коснулась лбом бурого лба. Обе застыли. Василиса понеслась по тропке Гневиных мыслей, увидала Ивана. Вот летит на коне, держит поводья… Вот свистят у самого лица ветки… Вот уж совсем рядом, на крупе Сметка, сидит русалка – волоокая, златовласая. Кладёт руки на плечи, тянется к уху, нашёптывает…

– Иван!

Иван оглянулся – но не на Василисин голос, а на нежную песнь русалочью.

Унесёшься в омут к нам,

К тихим песням, к дивным снам,

Позабудешь про печаль,

Станешь воду величать —

Все ручьи, пруды, моря,

Окияны, якоря…

– Иван!

Ещё две русалки, кудрявые, темноглазые, взяли уже Сметка под уздцы, сводили в воду.

Убери мечи-ножи.

Под водою славно жить —

Здесь, у нас, светло и смех.

Убери стальной доспех.

Скроет горести туман,

Обниму тебя, Иван…

– Иван! Иван, опомнись!

Василиса чувствовала, как немеют лапы, как кровь от натуги стучит в висках у царицы, как Ивана касаются холодные неживые руки, гладят лоб, щёки…

Сметко завяз в водорослях, заржал. Засмеялись русалки. Смех раскатился по царицыным мыслям, резанул по лягушачьему сердцу.

– Иван! – изо всех сил крикнула Василиса.

Иван обернулся на крик. Помотал головой, словно одурманенный. Но вместо знакомого лица увидал русалочьи лазоревые очи, бледные губы.

Трое русалок вплетали в гриву Сметку сныть[185] да ландыши. Волоокая русалка потянулась к Ивану, прикрыла веки.

– Иван… – отчаянно прошептала Василиса.

Скроет горести дурман,

Обниму тебя, Иван…

Иван натянул поводья, страшно закричал, пришпорил Сметка. Конь вяз в иле, путался в травах, русалки голосили на все лады, проклиная, каркая. Полетели рябиновые гроздья, загудел ветер. Та, что взобралась на Сметка, вцепилась в круп, втрое громче запела, а подруги подхватили. Иван зажал уши, едва удержался в седле; Сметко рванулся вверх по склону ручья.

– Меня! Меня слушай, Ваня! – судорожно шептала Василиса.

Гнева, сколько хватало сил, отводила русалочье колдовство. Волоокая русалка схватила Ивана за плечи, стянула кафтан, впилась в губы. Обережные птицы по подолу засверкали в последних лучах. Запел ольховый рожок, на берег вырвалась свита во главе с Милонегом. Русалки бросились под коряги, в суводи. Волоокая соскользнула в воду. Всхрапнул Сметко, выбираясь навстречу свите.

– Успели, – прошептала Василиса.

– Как бы не так, – мотнула головой Гнева; качнулись косы. – Поцеловала она его. Ты молода ещё, не знаешь. Ядовиты поцелуи русалочьи. Как бы до дворца дотянул.

– До дворца? – эхом откликнулась Василиса. – Гнева… Что?..

– Вернётся во дворец – может, сумею зелье сварить, чтоб не заморозило его сердце. А коли нет…

Царица опустилась на лавку, не договорив, обессилев.

– Гнева!

Последний луч вспыхнул на серебристых косах и скрылся. В горницу вошли сумерки. Василиса обратилась девицей, бросилась к Гневе.

– Гневушка! Вставай!

Схватила её за руку, переплела пальцы; теперь уже сама принялась отдавать тепло, свет. Гнева поднялась через силу, шагнула к сундуку, откинула крышку.

– Помогать будешь, – скупо бросила Василисе. – Одна не сдюжу.

Вынула белую тряпицу, разложила на ней гранёные сосуды, травы, короба́. Встала, закрыв глаза. Глубоко вдохнула.

– Спасибо, – прошептала Василиса.

– Ведуна Деяна благодарить станешь, если получится. И батюшку моего. – Глянула на Василису остро, с мрачной улыбкой проронила: – Вот ведь, невестушка, как сложилось. Годы назад я Ивана со свету сжить пыталась. А теперь его же от смерти спасти хочу… Руки да лицо ополосни да натолки птицемлечник. Управиться надо к тому времени, как свита во дворец вернётся. А иначе – поздно.

Василиса умылась, принялась толочь нежные лепестки. Кололо пальцы, кружило голову: сколько сил отняло и у неё, и у Гневы докричаться до Ивана, остановить… Неужто так легко подкупить русалок, неужто винной ягоды да рябиновых бус достаточно? Нет, быть не может. Наверняка ещё что-то Велимира посулила…

Боязно, тревожно становится во дворце. И уйти нельзя – рано, рано… И Гневе так и не помогла, ни на шаг не приблизилась, чтоб понять, как вернуть её в Тень…

Василиса утёрла лоб. Подала Гневе ступку с лепестками.

– Теперь окопник[186], – велела царица, чёрным ножом снимая со стеблей кожу. – Вон, на сундуке, в тёмной тряпице. Смотри, чтобы ни вода, ни звёздный свет на него не попали!

– Откуда ты знаешь про зелья? Откуда знаешь, какое надо? – спросила Василиса.

– Жила с ведуном, – коротко ответила Гнева, – да в Тени батюшка мой – охотник да травник. А ты не болтай. Прибереги силы.

Василиса вынула из тряпицы пахучий окопник, протянула Гневе. Та дунула, пошептала, добавила в деревянную чашу с кривой зарубкой на ободе.

– Воды теперь ключевой.

Василиса наклонилась над чашей, повела рукавом. Прозрачная вода хлынула на травы, на цветки, на блестящий уголь. Густел вечер, кричали последние журавли. Сменилась под окном стража, сенные девки затянули на дворе житные песни[187]

И говорило аржаное[188] жито[189],

В чистом поле стоя,

В чистом поле стоя[190]…

– Огня осталось добавить. Хорошо бы от нашей свечи, Тенной, да где тут такую достанешь. – Гнева взяла лучину, провела над чашей. Вода тотчас закипела. Гнева ещё раз провела – вода схватилась ледяной коркой.

Не хочу я, аржаное жито,

Да в поле стоя́ти,

Да в поле стояти.

Совсем стемнело. Вдалеке послышалось ржание, конский топот.

– Возвращаются, – протянула царица. – Мёда теперь, чтоб не так горчило.

Василиса подала горшок с деревянной ложкой. Гнева добавила в чашу мёд, размешала, обернулась. Велела:

– А теперь обращайся лягушкой да прыгай.

– Что?..

Не хочу я, аржаное жито,

Да в поле стояти,

Колосом маха́ти!

– Обращайся, говорю, лягушкой и прыгай в чашу. Можешь и не обращаться, конечно, просто так руку сунуть – да обваришься. Горячо.

– Это ещё зачем?!

– Русалочий яд к сердцу идёт, морозит его. Жизнь выпивает. Чтобы яд разогнать по крови да выдворить, нужно жа́ра добавить. А жар жизнь даёт. Ты прыгнешь в чашу, с долю[191]поваришься, отдашь своей силы, своей жизни, а после Ивана напоишь.

– Жизни?.. – тихо спросила Василиса. – Сколько?

А хочу я, аржаное жито,

Во пучок завязаться,

В засенку[192] ложиться.

– А сколько возьмёт, – ответила Гнева холодно. – И не спрашивай даже, отчего не я. Спасибо скажи, что отвар приготовила.

– А если… если до дна заберёт и жизни, и жа́ра?

– До дна не заберёт, – резко молвила Гнева. – Ну? За тобой дело. Я, что могла, сделала.

Василиса закусила губу. Выглянула в окно – всадники подлетали уже к Крапиве-Граду, заполошно скликали лекарей и знахарок.

– Решайся. Не то опоздаешь.

Василиса обняла себя руками; смялся под пальцами тонкий лён. Матушка… батюшка… Почему ж так.

А чтоб меня, аржаное жито,

Во пучок взвязали,

Из меня рожь выбирали!

Обернулась лягушкой, прыгнула в чашу. Едва тёплая оказалась вода для лягушачьей кожи. Василиса и не заметила ничего, не заметила, сколько прошло времени, прежде чем руки Гневы вытащили её, уложили на сухое сукно.

– Возвращайся, Василиса.

Как сквозь голый и звонкий лес донёсся голос – через веснянки, солнечные заклички. Не сразу поняла лягушка, кого зовут, кто она, где. Зазвенели колокола, алая лента, что матушка вплела в косу, мелькнула перед глазами.

– Василиса. Вернись.

Горячая слеза скатилась по коже. Дёрнулось веко.

– Свита приехала. Мне Ивана не дозваться. Мой голос он не услышит.

Василиса открыла глаза и обернулась девицей. Едва-едва сумела подняться. Во рту пересохло, и в голове словно продолжали звонить. Гнева посмотрела на неё, окунула крохотный черпак в варево, протянула:

– Выпей, а то не дойдёшь.

Василиса сделала глоток – тёплый, медовый. Закашлялась. Руки окрепли. Подхватила чашу, двинулась к дверям, на шум голосов да шагов, и застыла у зеркала; нигде больше во дворце не было зеркала, кроме царицыных покоев. Лесенка морщин прорезала лоб. Седая прядь легла на щёку. Глаза потемнели, углубились под ними тени. Василиса со страхом встретилась взглядом с собой зеркальной и поняла, что глядит на неё матушка Кощеевыми глазами.

– Что… со мной?

– Отвар годы забрал. Поблагодари, что немного.

Василиса судорожно вдохнула.

– Иди. Дай выпить и зови Ивана, зови к себе. Торопись.

* * *

Не любила Василиса показываться девицей перед царём, а в этот раз и вовсе не хотела – такой. Но… «Торопись». Отнесла чашу в светёлку, побежала навстречу свите. Распахнула двери. Ни на кого не глядя, бросилась к Милонегу:

– Батюшка! Дозволь мне с Иваном побыть. Вели его в светёлку нести.

– Ишь, лягушка! Откуда прознала? – зашептались в свите.

– Ведьма…

– Колдунья.

– Сама небось Иваном обернулась.

– А то и русалок сама подговорила царского сына… того…

– Батюшка! Дозволь! – взмолилась Василиса. – Дозволь с ним побыть… долю… А там пускай хоть какие лекари приходят.

Царь нахмурился. Хотел было спросить, откуда Василиса узнала, но Иван дёрнулся, застонал на руках у стражи. Кусал губы, прикладывая мокрую тряпицу к раскалённому его лбу, Алёшка.

– Нести в светёлку! А ты… – обернулся к Василисе. – Ты, если с ним что случится, головой ответишь – лягушачьей ли, человечьей!

Василиса, шепча матушкины присловья, побежала следом за стражей. Как только Ивана уложили на лавку, выгнала всех, заперла дверь. Налила отвар в деревянный ставец.

– Пей…

Иван глотнул, заметался по подушке, опять застонал. Русалочьи запахи вились по светёлке. Василиса распахнула окно, наполнила ставец снова.

– Глотай… Ну! Помаленечку, полегоньку…

Иван привстал в забытьи, потянулся вперёд.

– Лежи… Лежи.

Убрала ставец, тронула Ивана за руку – ледяную, безжизненную. Вынула платок, смочила в чаше. Протёрла Ивану ладони, виски, щёки. Положила на лоб. Опять наполнила ставец – едва-едва осталось в чаше отвара, на самом дне.

– Пей. Живи, Иван! Живи!

Царевич стонал, маялся, будто бежал куда в своём забытьи, в колдовском русалочьем сне. Словно путали ему руки донные травы, уводили на глубину утлые колыбельные.

«Зови к себе».

Василиса взяла его руку, прижала к своей щеке.

– Иван.

«Зови к себе! Останавливается его сердце! Зови!»

– Иван!

Приникла ухом к его груди. Путаясь, расстегнула золотые пуговицы-гирьки, распахнула кафтан, изо всех сил прислушиваясь… Едва слышно билось сердце.

– Проснись же, Иван! Уходи из воды… Не там твоё место! Здесь твоя жизнь!

«Человечье у тебя сердце, девонька! Девица ты, не лягушка!»

Иван вздрогнул. Из-под закрытого века выкатилась слеза, скользнула по щеке.

«Щепочка у тебя осталась времени, Василиса!»

Василиса выпустила его ладонь, прижала руки к лицу. Щёки горели. Умрёт Иван – и ей конец, и Гнева без надежды останется… Как быть? Что делать?

«Ядовиты поцелуи русалочьи».

Василиса схватила чашу, выпила остаток через край. Обожгло нёбо, губы, будто калёное железо поцеловала.

Глубоко вдохнула ночное предзимнее марево. Наклонилась к Ивану, коснулась губ. Не отрывалась, пока не перестало жечь, пока не ушло колотьё в пальцах, пока сердце её не забилось ровно, не успокоилось, – а Иваново, наоборот, птицей вспугнутой не встрепенулось, не застучало о рёбра, вырываясь.

– Тише, тише. Тише, Иванушка… Возвращайся. Иди… плыви… на голос мой.

Василиса прислонилась к брёвнам. Закрыла глаза. Нащупала Иванову руку, задремала, дыша тяжело, часто, чутко прислушиваясь сквозь дрёму. Очнулась от чужого взгляда. Вздрогнула: батюшка глядит!

Распахнула глаза – и опустились плечи, вздох вырвался из груди, страх разнял когти. В сумрачной светёлке глядел на неё Иван, бледный до синевы, молчаливый, статный. Звёзды путались в его мокрых кудрях, брови хмурились, глаза сверкали.

– Что со мной? Что со мной было, Василиса?

– Тише, тише… Плыви… на голос мой… Всё хорошо будет. Всё ладно.

* * *

А за переходами да коулками прислушивалась к дворцовой суете Гнева. Вот лекари у светёлки топочут… Вот бабка слепая из Сахарной слободы… Шепчутся, гадают… Услышала наконец: ровно бьётся сердце Ивана. Оклемался. А у самой до сих пор мушки вились перед глазами. Пронеслись, разгоняя мельтешенье, царская свита, берег, овраг, Милонегов фарь. Иван верхом на Сметке в Русалочьем ручье… Вспомнилось, как бывала там, у заводи, в прежние времена: хаживала вечером, до свадьбы ещё, потом – с сыновьями. Ни разу они русалок не встретили, хотя мо́лодцы её – что Милонег, что Ратибор, что Драгомир – загляденье да и только.

А когда Ратибор и Драгомир малы были – ходили туда с няньками, с сенными девушками, а то и вовсе одни втихомолку.

С няньками садились в теньке у ручья, раскладывали на траве льняные полотна, выставляли морсы, кулебяку, пастилу, яблоки. Гнева глядела, как делили сыновья клюкву да смокву – светлая голова да тёмная, – и теплело внутри, радостно кололо, будто глотнула кваса, будто золотую птицу взяла в руки. Светлая голова да тёмная, золотое пшено да лесной мох, ясные глазки да тёмные очи. Клала ладони на головы сыновьям, привлекала к себе, пела Златины песни, рассказывала об Осинном ручье, о Сизой речке и о Дверь-Море. Девки затихали, няньки возиться переставали с утиральниками да с плошками – слушали…

А когда втроём с сыновьями хаживали к Русалочьему ручью – учила Гнева Драгомира и Ратибора собирать травы.

– Не всякий цвет обычному человеку покажется. Бывают такие, что только чародеям, лекарям да зелейникам дадутся.

Ратибор рассматривал листья, перебирал стебли.

– А ещё такие бывают, что по земле ходят, кричат, плачут али смеются тихонько, говорят меж собой и вид меняют.

Драгомир с мечом деревянным возился, рубил репей.

– Белый таленец найдёшь – зверей да птиц понимать сможешь. Адамова голова храбрым сделает и раны вылечит. Расковник[193] любые замки отомкнёт, от дурного глаза защитит. На старых селищах[194] растут эти травы и на заповедных лугах.

Сыновья вглядывались в дальний лес, ёжились, жались к матери.

– А вон в жимолости дрозд стучит. Головка у него красная, горло белое, перо чёрное, а косточки поведать могут о прошлом и о грядущем.

Испуганно глядел Ратибор, а у Драгомира глаза блестели:

– Как, матушка? Расскажи!

– Незачем такие страсти, матушка! Покажи лучше, как оберег из одолень-травы сплести!

Показывала Гнева Драгомиру гадания, Ратибору обереги плела, Тенные веснянки пела, кормила ягодами, вышивала обоим обережных птиц по рукавам, по подолу.

Кощей. Тьма

С полуночи не спала Василиса. Обессилела Горицвета, тревожился Кощей, тени истомились от детского плача. Цыба качала колыбель, ворчала, серебряные пуговицы подкладывала под подушку. А Вася плакала, захлёбываясь, горше и горше – как проснулась в полночь, так не могла успокоиться. Под самый рассвет только затихла – обхватив материн палец, когда положили в колыбель алый цветок.

– Ишь как горько ревела, – прошелестела Цыба, – словно – будущее видала.

Застыла Горицвета. Замер Кощей. Уснула наконец Вася.

Былое. Амбар

По правую руку остывали улочки Крапивы-Града, по левую сосной и смородиной дышал лес. Чуть поглубже зайти – и совсем другие запахи будут, сырые, тёмные, но здесь, у городских стен, добрый ещё лес, тихий. Матушка об этом рассказывала да учила: если берёшь в лесу какую траву али цветок, не рви: аккуратно срежь или выкопай, а на полянке потревоженной оставь взамен или сахару кусок, или крошек.

– Позабыли об этом люди, – говорила матушка, – вот и осерчал лес, злым стал, дремучим.

– А почему позабыли? – спрашивал Иван. Забега́л вперёд, выглядывал заячьи следы, дикую землянику.

– Зла много стало, потемнели мысли, – тихо отвечала матушка, беря его за руку. – Не уходи далеко, Ванюша.

…Вот и берёзка, мимо которой хаживали вместе, на которую повязывала матушка цветные ленты в праздник. Совсем была крохотной берёза, ниже Ивана. А теперь под небеса рвётся, с подлеском шумит.

Заколыхались кусты, и выскочил на тропу мальчишка в мятой рубахе, полон подол яблок. Так прытко бежал, что не заметил сук, растянулся, яблоки рассы́пались по траве.

– Куда тебе столько? – усмехнулся Иван, протягивая руку.

– Амбарник[195] распоясался, – ответил мальчишка. Поднялся, подул на зашибленный локоть, встал на колени, принялся яблоки собирать. – Мышей привёл, муку попортил, тятьку тележным колесом зашибил. Задобрить надо. Мамка велела в лесу яблок набрать – садовые-то наши амбарник сгноил под лавкой. Да только толку-то!

Мальчишка махнул рукой, ловко вытащил из-под куста зелёное яблочко.

– Почему это? – спросил Иван, подавая ещё одно.

– Да потому, что не у нас первых амбарник колобродит. Уж в скольких деревнях так было, яблоком его не задобришь. Вот в Сусо́ловке-то девку в амбаре заперли на ночь, амбарник и отступил. И в Журавли́хе то же, и в Лисьей Горе.

– А с девкой что стало? – нахмурился Иван.

– Так задушил амбарник. Косой и задушил.

Говорил мальчишка деловито, весело, будто вовсе не было ему жалко девок ни в Сусоловке, ни в Журавлихе, ни в Лисьего́рье.

Иван укусил яблоко – крепкое, кислое, аж скулы свело. Спросил невзначай:

– И что же? Сами тоже девку в амбар запрёте, если яблоки не помогут?

– Запрём, – задорно ответил мальчишка. – Мы уж с Проку́дой вызнали, где щёлочка есть, посмотрим, что там за амбарник такой! Завтра ночью и поглядим.

– Откуда будешь-то, малец? – с нехорошим предчувствием спросил Иван.

– Из Больших Тетёр.

Завтра ночью… Что ж, раз случилась такая встреча, придётся наведаться завтра в Большие Тетёры к вечеру. Посмотреть, что за амбарник такой. Наверняка никакой не амбарник, а мужик хитрый: нагонит на село страху, нашепчет, чтоб девку в амбар заперли, а сам там схоронится накануне, поглумится да задушит. Развелось таких хитрецов видимо-невидимо, ещё матушка о таком батюшке сказывала.

* * *

Большие Тетёры стояли недалеко: три версты лесом, родничок, поле перейти – вот и околица. Иван явился в сумерках, чтоб лишние глаза не приметили. Подошёл задами к амбару: там уж собрался люд, кто с вилами, кто с топором. На амбарника ль с топорами пойдут? Или против девки вилы схватили?

А девка уже билась, голосила в крепких руках: наряженная, в белой рубахе, в вышитом сарафане. Сироту, поди, взяли да отправили на погибель. Толпа свистела, ругалась. Плакали с краю бабки.

Догорало солнце, злой краской ложилось на тот амбар. А у стены, в тени, уж примостились мальчишки: Иван прищурился, узнал среди них давешнего знакомца. Проверил топор за пояском, огниво в кармане; отступил в густую дубовую сень. Тоскливо вздохнул: хорошо бы оставили девку в амбаре да разошлись. Да куда там… Когда втолкнули плачущую девицу внутрь, подпёрли двери тяжёлой бочкой, – только прибыло толпы. Правда, притихли: вслушивались, что там, внутри. Но одни всхлипы доносились, ничего больше. Хитрец, поди, тоже выжидает, пока разойдутся…

Наконец село солнце. Потянулись мужики и бабы к своим дворам, одна ребятня осталась, но вскоре и тех поубавилось. Тогда Иван скользнул бесшумно к задней стене. Примерился, как лучше ударить. Добрый амбар, так просто не проломишь… Занёс топор – услышал изнутри стук. За ним – новый стук, громче. Наконец загрохотало внутри, будто и вправду амбарник колёса со стен швырял. Потом закричала девка, а через миг крик оборвался, и зашуршало не то по стене, не то по полу. Метнулась тень по брёвнам, стих приглушённый всхлип, Иван ударил со всей силы и принялся яростно рубить щель, чувствуя, как липнет к спине тесный Алёшкин армяк. Хорошо, что ветер стоял, гнул деревья; гудели стволы, в амбаре грохотало, и мальчишки, кто и остался, побаивались подойти. Давешний паренёк с приятелем и то отступили, отбежали к домам.

Наконец стена поддалась, Иван сквозь кривую дыру нырнул внутрь. Две пары глаз глянули: испуганные и пустые-злобные. На миг стих грохот, будто даже ветер помедлил.

– Так вот, значит, какой амбарник завёлся, – кивнул Иван, тяжело дыша. Поднял топор.

– Не подходи, – выдохнул мужик. Стиснул девку. Был он кряжистый, бородатый, глаза сверкали, как у хмельного, до краёв налиты злобой.

Иван подходить и не думал: придётся драться – ни за что ему не сладить с «амбарником».

– Да тише, тише, – хмыкнул, пряча топор. – Отпусти, – кивнул на девку, сжатую в волосатых лапах. – Отпусти да уходи из деревни. И делу конец.

– А орехов калёных тебе в шапку перед тем не отсыпать? – хрюкнул мужик.

– Отчего ж нет, – ответил Иван. – Ты ж амбарник. Поди не только орехи припас.

– Прочь с дороги, гусь худосочный!

– Погоди, погоди. Куда ж ты собрался? – рассудительно вопросил Иван. – С девкой в деревню уйдёшь – она́ про тебя всем расскажет. В лес уйдёшь – я́ расскажу.

– Так я тебе прежде орехов-то всё ж отсыплю, – осклабился мужик. Плескалась в его глазах тьма: густая, не ночная-прозрачная, а болотная, илистая, жирная и горячая.

– А найдут люди меня в амбаре – что подумают? Уж заподозрят поди, что не амбарника проделки. А двоих нас с ней, – снова кивнул на девку, – задушенных увидят – точно, что к чему, скумекают.

– Чё тебе надо? – злобно спросил мужик. – Никто тебе тут не поверит! Скажу людям, что нечистая сила ты! Невесть откуда взялся, девку задушил!

– А сам ты как в амбаре тогда оказался? – суя руку в карман, нащупывая огниво, спросил Иван.

– А тебе-то какое дело? Явился чужак!

Совсем нехорошо блеснули глаза. Вспыхнул в косом закатном луче нож.

– Не хочешь по-хорошему, значит, – задумчиво кивнул Иван. – Ну, по-плохому будет. Сожжёт амбарник амбар, да и сам сгинет.

Вытащил цветные матушкины стёклышки из рукава, швырнул в мужика. Тот зашипел, будто искрами в лицо дунуло, выпустил девку, принялся очи тереть. Девка, вскрикнув, метнулась к Ивану – только косища взлетела. Тот толкнул её к дыре в брёвнах:

– В лес беги!

Девка одёрнула сарафан, бросилась к дыре. Пока мужик тёр глаза, Иван вынул огниво, сточил чуть-чуть на щепочки на полу, высек искру да бросился прочь.

Дыру в стене завалил брёвнами – не так чтоб плотно, может, и выберется «амбарник». Если выберется – уж всяко больше баловать не станет. А не выберется – такая его, выходит, доля.

Иван вздохнул, повернул к лесу. Сумерки облили брёвна, кусты, кроны. Сарафан едва белел у дальних стволов. Иван догнал девку, снял шапку, вытер вспотевший лоб. Ласково сказал:

– Пойдём домой отведу.

Только теперь разглядел её как следует. Разглядел – и оторопь пробрала, даром что армяк хоть выжимай от пота. Точь-в-точь была девка, как невеста его на парсуне[196], батюшке присланном. Как бы судьба сложилась, коли добралась бы Бела́ва до Крапивы-Града, сыграли б свадьбу?.. Не было вины Ивановой в том, что разбойники на невесту напали. Но не мог перестать думать об этом; всё казалось: не разбойники, а стрела его погибель к девице привела. Да так и было оно.

Очнулся Иван, услышав, как плачет девка:

– Как я домой пойду? Кто меня теперь примет такую? А ну как батюшка снова выдворит?

И вправду: вся деревня её решила амбарнику уступить не то в жертву, не то на поруганье. Как ей дальше тут жить, в доме, где мать родная нечисти отдала? Вот ведь раньше не подумал… Куда её теперь? В другую деревню отвести – тоже несладко придётся: начнут выспрашивать, кто да откуда.

– Вот как сделаем, – решил Иван. – Пойдёшь со мной. До Крапивы-Града недалеко, отведу тебя к знахарке, может, возьмёт помощницей.

Девка, всхлипнув, кивнула. Иван оглянулся на амбар: тот уж трещал, вовсю вился дым, вот-вот загорится так, что все Большие Тетёры сбегутся.

– Погоди-ка… – Оторвал с кафтана пуговицу-гирьку, швырнул к амбару. – Вот теперь пойдём.

…А на следующий день только и толковали о том, что старший сын царский учудил снова: не то амбар в деревне поджёг, не то амбарника хлопнул… Кто его разберёт. И на что туда пошёл, чего в Крапиве-Граде не сидится? Одно слово – чудной.

Вздыхал царь, глядя на старшего сына.

– Что ты там позабыл, в Тетёрах этих?

– Да гулять, батюшка, пошёл и заблудился. Прости дурака.

Весело говорил Иван, ласково, а глаза были Яромилины, тоскливые и тревожные.

Глава 13. Тропка в обход колдовства

Сколько ночей после ручья Русалочьего не могла Василиса уснуть: чудились тёмные башни, чёрные терема, тропы, что ведут, минуя Тень, в безвременье. Поднималась, зажигала лучину, садилась за Тенеслов – так только и успокаивалась. Перечитывала старые сказки, сравнивала Солонные да Тенные карты, наговоры глядела, что Солонные люди за век вписали. У кого только не побывал в руках Тенеслов: у толмачей, звездочётов, корабельщиков и зелейников, скоморохов, калик перехожих… Чего только не появилось на батюшкиных страницах. Жаль было потерянных, жаль залитых воском, квасом, кровью. Те, что Иван принёс, Василиса вложила в книгу, промазала рыбьим клеем, а сверху запечатала колдовством. Читала до самого света, а как задрёмывала, приходили мороки, вставала память… Однажды приснилось, что снова батюшка оставляет в болоте. Василиса закричала; едва вырвалась из сна, едва Иван её добудился. Стоял встревоженный, склонившись над ней со светцом в руке.

– Позвать кого? Приснилось дурное?

– Да. Дурное… – Василиса сглотнула, села. – Дай воды. – Жадно выпила, чуть слышно добавила: – Снилось, что батюшка… что опять лягушкой… – Выпрямилась, сжала в пальцах канопку. – Ох и сон… Прости, Ваня…

– Да за что прости? – хмуро спросил Иван. Сел рядом, осторожно разжал Васины пальцы, забрал пустую канопку. – Дрожишь опять…

– Вспомнилось, – сглотнув, шепнула Василиса. Отвела глаза. – Вспомнилось, как кончились тихие дни в Тени. Ни с того ни с сего всё вышло. Вот с матушкой гуляла – а вот пришёл батюшка, и… Всё, что дальше было, будто мушка на солнце: вспыхнет – погаснет. Камешки помню… Одолень-траву на болотах… Журавли кличут. А потом… батюшка взял за руку, поцеловал… Говорил что-то, ничего не помню… Весь мир разросся, холодно стало, холодно-холодно. Ни огня. Ни звёздочки.

Ухнул на суку у дворца филин. Василиса глянула на Ивана. По-прежнему чёрными были её глаза, чёрными до дна. Может, зло земное, шедшее из Солони в Тень, такого бывало цвета. Может, ночь тёмная. А может, глубина болота, видная из-подо льда, оттуда, где только рыбы да корни, где не страшно уже, потому что заканчивается вместе с воздухом у попавших туда и страх. Там только вечный сумрак, судьба дочери смертной да бессмертного. Ни одной буре не дойти на чёрную глубину.

– А потом я уснула, – спокойно молвила Василиса. Устремила взгляд за окно, в шумную ночь, где зима убивала осень. – Проснулась лягушкой на болоте. Утро стояло. Туман. Птицы кричали, а неба видно не было. Еловые лапы, осина, болотные травы. Хрустнула ветка – батюшка уходил. В следующий раз я его только весной увидела. Всю зиму проспала. Страшно засыпать на болоте… Боязно не проснуться.

Замолчала Василиса. Молчал и Иван. Промчались под гору к Рыбной слободе сани, кто-то засвистел, засмеялся, и снова смолкли человечьи звуки, остался один снег. Будто и царский дворец, и Крапива-Град оказались в само́м безвременье, чрез которое покидает зло земное Солонь, уходит в Тень. Там не страшно, там вечно темно, тишина и сыро, белый ветер шумит над снежным полем. Сеет крупа, режет глаз, и белые великаны поднимаются против любого, кто дерзнёт возвратиться в Солонь, единожды ушедши.

– Так почему Кощей тебя в лягушку превратил всё-таки? – спросил наконец Иван.

Поднялся, взял с лавки тяжёлый платок. Набросил Василисе на плечи. Она будто и не заметила, не услышала; всё смотрела в окно, в метель. Тоскливо вздохнула:

– А какое над Тенью небо! Какие звёзды… Слаще хлеба, чем у батюшки, не едала. Тише, чем во дворце, никогда не было на душе. – Василиса круто обернулась, платок упал с плеч: – А пока дремала на болоте, пока боялась каждого шороха, пока каждый шаг чужой вымаливала, всё мечтала, как вернусь домой. Поначалу грезилось: пробегусь по тропкам, Веню схвачу, на башню заберусь, дождь встречу… Потом – как усну на своей постели при белой свечке, под матушкины песни. А потом думала: я ведь знать не знаю, что с матушкой. И батюшки прежнего уже нет. Только тот есть, который меня в лягушку превратил и в болоте запер!

Василиса поднялась, тяжело дыша. Темень в глазах сгустилась, из ночных снегопадов грянули седые грозы. Опустила голову. Глухо договорила, глядя на платок на полу:

– Не тягаться мне с ним. Сильно его колдовство. До сих пор днём человеком быть не могу.

– Так, может, других травников поискать? Ведунов, знахарок? Может, знает кто, как тебе человечий облик навсегда вернуть?

– Я сама знаю. – Криво улыбнулась Василиса, поднялась, принялась ходить по светёлке. – И батюшка знает. И тебе я уж говорила, Иван, да ты не услышал…

Снова села она на лавку. Выпрямилась, взяла свечку, поглядела на Ивана поверх пламени.

– Батюшка, когда меня в лягушку превращал, тропинку в обход колдовства оставил. Крепко меня заколдовал… Если бы Гнева не сумела стрелу зачаровать, не сумела живую и мёртвую ворожбу огненную-родниковую пустить на то, чтоб чары батюшкины подточить… Ни за что бы ты со мной не заговорил, не увидел бы меня, даже если б вышел к болоту. Батюшка позаботился, чтобы никто меня не заметил, никто слова не сказал. Чтобы никто, кроме него, даже случайно этой тропинкой пройти не смог.

– Что за тропинка?

Василиса опять улыбнулась – криво, тревожно.

– Батюшка меня своей любовью заколдовал. Любовью и расколдовать можно. Поцелует меня с любовью – и быть мне человеком.

– А если не он поцелует? – спросил Иван, нагибаясь за платком. – Если другой?

– Да хоть кто, – со смешком ответила Василиса. – Лишь бы с любовью.

Иван протянул ей платок. Василиса опустила свечу на пол, поглядела на Ивана сверху вниз. В глазах плясало пламя. Улыбнулась наконец по-человечьи, мягко и горько:

– Ничего не выйдет, Иван.

– А всё-таки…

– Ничего не вышло, когда я отваром Гневиным тебя поила. Русалка, что тебе сердце заморозить хотела, – и та тебе милее меня. – Василиса вскинула руку, приложила палец к губам. – Я тебе надобна была, чтоб никто не трогал, чтоб царь на престол взойти не заставил. А ты мне – чтоб отогреться в тени царицы, в себя прийти, не боясь батюшке попасться или от холода помереть.

Ивану будто осколок зашили в сердце. В тёмной избе, когда под рёбра сапог чужой угодил, и то не так было больно. А Василиса раскинула платок; взмыл он, широкой птицей опустился на плечи. Запахло в светёлке летом: густым, травяным, ясным. Вспыхнули костры на лугах. До неба взвился огонь свечки, разрастаясь жар-птичьим пламенем.

Иван кивнул, поднимаясь. Сказал, сам не узнав голос – сухой, низкий:

– Всё так, Василиса. А всё-таки…

Взял её за руку – нежную, белую, негорячую. Качнулся вперёд, поцеловал в губы. Погасла свеча. Ничего не случилось.

Кощей. Ночная песня

Няньки в Солони баяли по ночам детям сказки. Про страшного Кощея рассказывали; говорили, нет у него сердца.

Чуял, что грань между Тенью и Солонью тоньшает. Чувствовал, что вот-вот – и станет видна самим смертным. И без того завеса то тут, то там прорывались, сыпались в Солонь Тенные дожди, принося зверства, засухи, тяжкие мысли. Век уже ходили с оглядкой люди. Век превращались в чащобы тамошние леса. Солнце всходило красное, туманы по осени ложились густые, ночи тянулись долгие, печальные и холодные – едва выживали что колосья, что птенцы, что дети. И всё это оттого, что Гнева, одна-единственная ведьма Тенная, угодила в Солонь, а он не в силах был её вернуть, хоть по камешку разбери Темень-Горы. Гнева, одна-единственная… Или не одна?

Когда рассказала Вася, как бегала по лугам с Алёнкой из Пи́жмы-Града, задумался Кощей: не было в Тени ни града такого, ни деревни. Когда взяла Вася Тенеслов подругам показать, а после не сыскали его по всей Тени, – страшная догадка блеснула, но не сказал никому, приглядываться только стал пуще. А когда, смеясь, шепнула дочь, что с Маней да Груней, которые на торгу в стольной Крапиве ягоды продают, матушке венок сплела с лентами, – всё понял Кощей. Не было в его землях Крапивы-Града, не было и столицы. И значит, что торжок, что Маня, что Груня Солони принадлежали, не Тени. И выходит, сама Василиса в Солони побывала… Может быть, не однажды.

Пытался Кощей объяснить, но мала была ещё, не понимала, что и как делает. Показывала на цветущий багульник, в закипях которого поднимались берёзы, – смеялась:

– Красивые какие! Пёстрые!

Не было в Тени ничего пёстрого, лепестки багульника походили на кружево сажи по ветру. И если Вася видела цветы лаловыми, будто закат, отражавшийся в куполах Крапивы-Града, – значит, глядела она из Солони.

Никак было не остановить, никак не заставить усидеть в Тени. Закрывал глаза, сколько мог, но когда зачастили прорехи, когда уж и Горицвета заметила неладное, – пришлось сделать то единственное, что оставалось. Запереть дочь на самом краю, там, где сходились Тень и Солонь, где волен он был замедлить время, где всякий миг мог бы дочь видеть и где бессильно было всякое её колдовство – вольное и невольное.

Глава 14. Сере́бряная

Лягушка тронула лапой свечку. Дрожащий круг передвинулся, осветил дальний край Озёр-Чащоб на старинной карте, рисованной ещё царского отца дедом.

– Нет, нет, не так далеко, – качнул головой Иван. – Так далеко батюшка и ссыльных не отправляет.

– Сама знаю, что ближе, – квакнула Василиса. – Да неловко, друг мой сердечный, лапой свечу двигать.

Иван молча переставил свечу поближе к столице.

Пел в углу сверчок, струились сумерки, шёл за окном сухой слабый снег. Померла осень, встала крепкая тихая зима – такая, что скрипел под санями снежок, дивно пели красногрудые снегири, и мороз не щипал, только румянил щёки. В такую зиму дальняя дорога – одно удовольствие.

Назначил царь Ивану съездить с посольством в Серебряную – глухую деревню, в которой царские рудопыты отыскали рудную жилу. Народ там был тёмный, цену серебру слыхом не слыхивали, а серебро Озёрам-Чащобам для чеканки монет требовалось. Кольчуги, сбрую, мечи для войны с Медными Табунами закупить хотел батюшка в Заиревье, а оружейники тамошние только серебро принимали.

– Рудопыты им, конечно, как могли, втолковали, – объяснял батюшка. – Но что с них возьмёшь: в почвах в своих, в камнях разбираются, а расписать, что к чему, не могут. Езжай, Иван, растолкуй серебря́нцам про рудники. А то и жену бери. Засиделся ты во дворце. Туда день, там день, обратно – в полседмицы обернётесь, хоть пыль книжную с себя стряхнёшь, а то только и знаешь, что в книжнице сидеть. Точь-в-точь Гнева.

И на том, как говорится, спасибо, что на царство наконец Ратибора батюшка назначил. Грех было перечить, отказываться в Серебряную ехать.

– Поедешь со мной, Василиса?

– Куда мне, – квакнула лягушка. Дёрнула лапой, склонилась над плошкой с водой. – Мне из дворца ни шагу.

Накануне отъезда принёс Иван тяжёлую карту на выделанной коровьей шкуре. Расстелили, прижали по углам где медным подсвечником, где тяжёлым кувшином. Принялись искать Серебряную в четыре глаза. Наконец нашли: ровно посредине между Крапивой-Градом и чёрной опушкой по краю карты. Иван провёл пальцем, запоминая дорогу.

– Гляди-ка. Кро́меч по пути. Там, говорят, пряники медовые хороши. Коли остановимся, привезу тебе. А где ж Край-Болото на карте?..

Прошёл по светёлке ветер. Задул огни. Василиса велела:

– Принеси-ка ещё свечей.

Иван ушёл, а когда вернулся – безо всяких свечей было светло, стелилось серебряное сиянье от вставшей среди горницы Василисы. Всякий день, как приходила тьма, видел Иван её девицей – всякий раз закрывал глаза, ослеплённый.

Василиса подошла, забрала высокую свечку. Тронула ладонью – загорелся белый огонь. Василиса опустилась на пол, провела свечой над картой. Капнул и застыл светлой слезой воск в лесах у Крапивы-Града.

– Вот тут Край-Болото, Иван. Только его ни на каких картах не рисуют и не нарисуют никогда.

– Не из него ль Кощей на торг-то тогда явился?

Василиса вскинула голову, оглянулась. Сверчок умолк и тотчас застрекотал встревоженно, заполошно.

– Не надо батюшку по имени поминать.

– Да если он тебя и сыщет здесь – как доберётся? – Сковырнул Иван ногтем остывший воск. – Сама говорила, над Солонью он не властен. Увидеть увидит, а добраться не сможет.

– Никак ему не добраться, твоя правда. А всё же… Добралась как-то до Солони его книга, оказалась в царской книжнице. Кто знает как.

Иван свернул карту, положил на лавку. Глянул на Василису.

– Не печалься. Всё разрешится.

– Да что разрешится? – грустно усмехнулась она. Сверкнула влажными очами: – Если б я сама ещё знала, что́ разрешиться должно! Злюсь я на батюшку. Гневлюсь! Но и тоскую… тоже… А порой словно и вовсе не чувствую ничего. – Вставила свечу в подсвечник. Сказала тихо: – Почивать пора. Тебе завтра подниматься до солнца.

– А ты?

– А я посижу ещё, Иван, в окно погляжу. На карте Край-Болото не начертают, но глазами разглядишь из любой дали, коли сердце подскажет.

* * *

Затемно ещё постучал в двери Алёшка. Иван едва глаза открыл, а Василиса так и просидела у окна всю ночь, вышивала на его кафтане птах обережных. Провожая, велела:

– На рожон не лезь, судьбу не испытывай.

– А ты не тревожься больно. Чай, не к батюшке твоему едем. Чай, по Солони только.

Поправила Василиса воротник Ивану, вздохнула.

– Доброй дороги тебе.

Дождавшись, пока скроется с глаз посольство, позвала негромко:

– Мамки-няньки! Летите вслед, сберегите от бед!

Нехорошо, холодно зашлось сердце. Василиса затворила двери, а там уж и зорька глянула. Лягушка вспрыгнула на лавку у окна и принялась ждать.

* * *

Скрипели полозья. Тяжело грела меховая полость[197], ветер щипал щёки. Под самый рассвет выехали из Крапивы-Града послы; серебрился снег, и сани летели легко, мягко.

– По такой погоде поди чуть за полдень доберёмся!

– Ты уж, Влас, не ври, за полдень туда только Кощей на своих тенях долетит.

– Али матушка-царица наколдует туч, встанет на них, ударит посохом и враз в Серебряной очутится.

– Хватит тебе, Еме́ля, сказками Ивана Милонежича потчевать. Он человек учёный, в чёрные чудеса не верит.

– Да как тут не верить, когда что ни осень – суховей с искрами, что ни сон у ведуньи – то про конец царства?

– Так и не верить. Работай больше, спи крепче – не будут тебе такие сны сниться.

– Так не мне снилось – ведунье!

– Какой ещё ведунье?

– Бабке Мака́ре.

– Ба-абке! Ма-ка-аре! Ты ещё ясно солнышко послушай али тёмну ноченьку. Они тебе и не то расскажут.

– Вот смеёшься ты, Бла́горь, а ведь и правда так. Спроси прадеда, коли жив, – так ли раньше было? Сколько сеяли – столько жали. Прузи[198] видом не видывали. Ии́збы что ни год не полыхали, и по деревням нечисть не шаталась.

– Ещё нечисть припомни! Мужики напьются, куролесят с немытыми рожами, вот тебе и нечисть.

– Хорош горланить, – велел возница. Обернулся, погрозил через плечо: – Али забыли, кто с нами? Ты, Иван Милонежич, не серчай, суеверные у нас мужики да говорливые хуже баб, даром что из приказа посольского.

– Я и не в обиде, – ответил Иван. – Новости послушать – дело хорошее.

– Если б новости! Звон да брехня.

– Брехня брехнёй, а вот предсказала ж бабка Мака́ра, что невестка у царя явится из боло…

Кто-то охнул. Смолкли мужики. Возница закаменел спиной, а шустрый Емеля прикусил язык. Выдавил:

– Иван Милонежич, пощади дурня.

Видно было по лицам: до смерти перепугались посольские. По всему граду слухи ходили про суженую старшего сына царского. На пиру-то свадебном девицей, говорят, была, а по дворцу лягушкой скакала. Но никто из посольских своими глазами её не видел, и ясно было: страсть как мужикам любопытно из первых уст узнать, девица всё же, али лягушка, али волчица, али жар-птица, али ещё какая неведомая зверушка?

Иван натянул полость повыше: прохватывал уж мороз. Обернулся на меркнувшие вдали башни Крапивы-Града. Когда снова глянул на мужиков, те белые сидели, будто враз инеем обметало. А Емеля землистый стал, словно над ним крышку гроба заколотили. Ещё бы. Царского сына обидеть.

Иван закрыл глаза. Вспомнил почему-то Василису, её очи-озёра. Вспомнил прошлую зиму, светлое Край-Болото. Вспомнил, как взял в руки лягушку. Как Василису на свадьбе в первый раз за руку взял… Улыбнулся и попросил:

– Расскажите-ка лучше, что за Серебряная такая. Что за народ там, чем промышляют, о чём кумекают. А то ведь толком я о них ничего не знаю, а убедить должен, чтоб не огнём и мечом рудники ставить, а мирно, по уму, для всех с выгодой.

Мужики переглянулись. Выдохнули. Возница перекрестился незаметно, подстегнул лошадей. Те заржали, пошли шибче.

– Ну, значит, дело такое, – не веря ещё, что пронесло, затянул Евсе́й, главный после Ивана в посольстве. – Деревня – в два десятка дворов. Бабы работящие, девки справные. Мужики – рыболовы дивные: сома, говорят, позапрошлым летом поймали в девять пудов[199]. Есть умельцы по лозе: корзины плетут, лапти, потешки. А один, говорят, цветы делает и птиц – ровно живых.

– Да. Тихоми́р-паренёк у них там живёт на отшибе с бабкой. Плетёт цветы, песенки попевает. Бабка его поделки продаёт на торгу да купцам. Купцы в Серебряную ради лозы-то и приезжают, а кое-кто – ради Тихомировых птиц. Увозят их в само Заиревье.

– Ишь как, – хмыкнул Иван.

– А песни какие поёт, – подал голос Емеля. Шёпотом подал, весь ещё бледный, что армяк старый.

– Вот, Иван Милонежич, и послушаем, – добавил возница. – Лошадки-то, правда, как идут! Будто дунул кто в спину, чтоб ветерок подгонял, чтоб снежок ложился. Не к полудню, конечно, но к сумеркам доберёмся. А в полдень в Больших Чутыря́х постолуем. Какие там голубцы бабы стряпают! Таких поди и во дворце царском не бывает.

– Уж поди, – согласился Иван, глядя сквозь дни на голубей да горлиц, выпорхнувших из Василисиных рукавов. А потом расслышал вдруг: «К сумеркам доберёмся». Вспомнил, что увидит Василису только на вторые сумерки после нынешних. И надвинулись тучи на тихое солнце, и словно темней стало, тревожней и тише.

* * *

Серебряная встретила белыми крышами, лютой вьюгой, но вперёд них встала кривая туча. Ярилась, будто кого живого внутри заперли. Бесновался пленник, пускал зимние молнии, метал чёрные лоскутки по небу. Стиснуло в груди, пока проезжали под тучей, дышать тяжело стало, одолели дурные мысли. А ну как хлынет снег, али град, али глухие камни, погребёт посольство да всю землю кругом… А ну как не дождётся его Василиса… А ну как раздумает батюшка насчёт Ратибора…

Только перед околицей отпустило посольских. Встретили царских посланников, отвели в избу, отогрели. Предлагали в баню да почивать, но Иван торопился на рудники. Ни часу лишнего не хотел задерживаться, хоть и добродушными были местные мужики, справными – бабы, улыбчивыми – прислуживавшие девки, и всё кругом искрилось снегом да серебром.

«Может, оттого Серебряной и прозвали, – глядя на снег на коньках крыш, подумал он. – А вовсе не из-за рудной жилы. Когда избы первые тут срубали, про руду-то небось слыхом не слыхивали».

После гуся, томлёной медовой репы и ржаного киселя сыто, нехотя двигалось по морозной улочке посольство. До жилы было неблизко, путь лежал к чаще. Лесная тень опускалась на дворы, а за чёрной околицей, там, где смолкали деревенские звуки, – росла, подавала голос недобрым шумом, перезвоном зимнего голодного бора. К тому времени, как дошагали до места, и у послов, и у провожатых покраснели носы и щёки, заиндевели брови.

– Вот, значит, Иван Милонежич, тут жила, – показывая разрытую, припорошенную снежком землю, сказал Евсей. Раскидал сапогом ледяные комья, снял рукавицу. Морщась, поднял пригоршню земли вперемешку со снегом. – На самую поверхность выходит. Даже этак, рукой загреби – блестит серебро.

Иван вгляделся. И вправду поблёскивали искры: белёсые, прозрачные, будто мушки таяли на свету.

– Тут, значит, сторожку поставим. Стройку развернём. А здесь копать надо будет – но неглубоко, у самой поверхности серебро-то…

Иван зачерпнул ладонью земли и снега, поднёс к лицу. Вдохнул слабый снежный запах, перемешанный с сырым землистым. Улыбнулся искорке серебра, поймавшей проскочившее солнце. Подумал-подумал и сунул серебряный снег с землёй в карман.

– Ну, посмотрели – так пойдём, что ли, к людям потолковать? – окликнул Влас.

Иван молча глядел на снег, не слыша. Совсем другое маялось в голове, светлое что-то, давнее. Вспоминались звёздочки из окна матушкиной горницы. Вспоминались далёкие царства… «Всё твоим будет, царевич мой».

Да не нужно ему ничего. Хотел бы весь век прожить в своей светёлке. Вот бы ещё Кощей о Василисе позабыл, вот бы с ней вместе можно было по лесам, по лугам, по снежным еланям гулять, возвращаться в светёлку без пустых мыслей, без лишних страхов. Вот бы сама она ещё оттаяла… Невесело улыбнулся Иван, чувствуя, как холодит снег сквозь одёжу; поднял голову – а на него уж и мужики глядят не то с испугом, не то с почтеньем. Будто на прокажённого.

– Что такое?

– Пойдём к народу, Иван Милонежич. На торжище собрались уж.

– Пойдём, раз так, – согласился Иван. Не хотел уходить: веяло от снега светом, лёгкостью; словно к ране, к больной душе приложили тряпицу, смоченную в целебном отваре.

Здесь, в Серебряной, снег был всюду. Никто его не убирал, не мёл начисто дворы, как в Крапиве-Граде. Не скидывал с крыш, за околицу не выгонял. Здесь снегу было раздолье, и одно только его неволило – небо, с которого этот самый снег и летел не переставая.

* * *

Народ в деревне оказался мирный, кроткий. Недалёкий, правда: никто, похоже, речей Ивана не понял, кроме мальчонки одного с самого краю. Мальчонка жался к бабке, крепко держался за рукав ветхого зипуна, тряс головой: не то спорил, не то соглашался. А Иван говорил, что поставят скоро на опушке рядом с Серебряной царский рудник – большой, ладный, всё по-учёному. Будет там работа и мужикам, и бабам. Будут добывать серебро. Город отстроят, зелейнику здешнему избу выделят, чтоб пользовал тех, кто хвор. Про город, кажется, и не поняли, но на словах про зелейника оживились. Кто-то крикнул:

– Церковь поставить бы! Житницы подновить!

– Овин починить…

Иван слушал, записывал на берёзовом лубке. Совсем уж смерклось; горели, отражаясь в снегу, огни от еловых лучин да пучков соломы. Бойкая рыжекудрая девка крикнула:

– И поляну, чтоб плясать, давно сделать пора!

– Всё ей плясать! Всё ей плясать!

Толпа засмеялась, заухала. Занялись пересуды. Кажется, и вправду не поняли толком, что за рудник, зачем рыть-копать, к чему серебро царю и царству. Но не взбунтовались, согласились землемеров царских приветить через две седмицы – и то ладно, того батюшка и хотел.

Иван спрыгнул с брёвен, отряхнул кафтан. Тут же налетели девки – пёстрыми мошками порхнули в бреши меж зипунов да шубок. Окружили Ивана: одна мёд обещает, другая приголубить сулит, третья так и норовит за руку взять.

– Нет, нет, девицы, – засмеялся Иван. Оглянулся, ища посольских. – Домой нам пора. Эй! Влас! Скоро ли?

– Лошадям отдохнуть надо. Да и нам тоже, – осторожно ответил Влас.

Иван глянул на него, подумал: а ведь раскатали уже губу посольские и на лежанку на тёплой печке, и на порося в яблоках, и на брагу в дубовых чашах; такую брагу, как в Серебряной, во всех Озёрах-Чащобах нигде, говорят, не варят.

– Да вот ещё к Тихомиру ты заглянуть хотел, помнишь, Иван Милонежич? Парнишке тому, что из лозы плетёт.

– Точно, – вспомнил Иван. – Ну а ежели к нему быстренько, а потом…

– Помилуй, Иван Милонежич! – взмолились мужики. – Мы ж ведь ещё подарки царские не выгрузили. Да и темно совсем: заблудимся по такой дороге, в Тень, не приведи, угодим.

– Сказки это всё – про Тень, – стряхивая с бороды снег, буркнул Онаго́ст. – Но и правда, куда на ночь-то глядя по таким лесам? Волки ходят. Мы и сюда ехали – глаза ихние сверкали меж стволов, не видали, что ли? А теперь, ночью, и подавно.

– Остаёмся, – решил Иван.

* * *

Ужинали в доме Во́згаря, крепкого мужика, старосты. Трое его дочерей накрыли на стол, застелили лавки. После яйца́ с капустой, каши да пирогов посольским вовсе не до прогулок к избе на отшибе стало. Иван и сам сомлел, вспомнил, как гудят ноги, ноет уставшая с дороги спина. В сон потянуло необоримо, только птицы из лозы вились перед глазами, поклёвывали руки и щёки, не давая соскользнуть в дрёму.

Сами собой смолкли разговоры да песни. Сытый потный дух разошёлся по избе, раскатился крепкий и сочный храп. Иван смежил веки.

– Не спи, Ванюша, – послышалось сквозь метель и вёрсты. И правда что; только ведь собирался к Тихомиру. Как же так, почему уснул? Кое-как поднялся, утёр рукавом лицо – никаких расшитых утиральников тут, конечно, не подавали, – выбрался из-за стола. Никто, кроме собаки да младшей хозяйской дочери, не заметил.

– Подскажи, красна девица, как Тихомира найти?

Девица потупила глаза, стрельнула из-под ресниц.

– Ночь на дворе. Куда в такой холод, царевич?

– К Тихомиру, – повторил Иван, чувствуя, как тянет и тянет в сон, а девица берёт под руку, ведёт куда-то, темней становится вокруг, смолкает храп, слабо всплескивает во тьме золото свечки…

– Зачем тебе к Тихомиру? Пойдём лучше в ложницу.

Сладко было, томно, темно, сонно. Из узкого окна скользнул месяц, остро глянул ледяным глазом – всю дремоту разом порвал. Иван выдернул руку. Шоркнул по полу сквозняк, шмыгнула мышь.

– К Тихомиру как добраться, девица?

Хозяйская дочь обиженно отстранилась. Махнула на дверь.

– Вот куда ходили сегодня к рудке – туда иди. У околицы свернёшь влево. Косой домишко увидишь с краю с чёрными ставнями – вот и Тихомир твой.

Иван кивнул, пошёл к дверям.

– Да смотри нос не отморозь, – донеслось вслед.

– Да уж не отморожу, – пробормотал Иван.

Толкнул скрипучую дверь, набросил кафтан, ступил на крыльцо. И замер – от того, как близко сияли звёзды, как низко висел месяц, только что в окошке – узкий-узкий, а теперь широкий, в три сабли. Хрустнул под сапогом снег, медленно закружил, опускаясь на кафтан, на шапку. Всё застыло, только серебряные тропки вели во дворы, разбегались по земле волшебным клубком, путаным древом. Куда пойдёшь – тебе выбирать…

Иван натянул рукавицы и, боясь потревожить ночь, зашагал к лесу. Замелькали избы, зашуршал ветер. Плакали от лютого холода домовые в сенях, одна улочка осталась позади, другая, третья… Вот уже и околица – занесённая, кривая, льдом разубрана так, словно узор выделывал искусный умелец.

Иван повернул влево, увидал избу с чёрными ставнями. Сладко поскрипывал снег; пели матушкину колыбельную звёзды:

За метелью будет вёдро,

Выйдут звёзды на поклоны,

Прилетит в зелёный полдень

Голубочек сизокрылый.

За ставнями плясал огонёк – мелкий, ласковый. Иван постучал, чувствуя, как сковывает мороз мысли. Дверь отворилась тотчас. Выглянул мальчишка со свечой – тот самый, что запомнился у брёвен на торжище.

Сладко плачет зимний месяц,

Глухо плачет снег голодный,

Тихо жалобится котик,

Ты же спи, дружочек милый.

– Чего надобно, царь-батюшка? – спросил мальчишка.

В блеске свечи заметил Иван в его волосах опилки, щепки, нитки лозы. Вздрогнул от «царя-батюшки». Угрюмо ответил:

– Тихомира ищу, по лозе умельца. Помощник ты его, что ли?

Мальчик закатал рукава, посторонился.

– Заходи, царь-батюшка. Я – Тихомир, по лозе умелец.

Ивана пробрало холодом, хоть и дышало из сеней духотой и жаром. Снедью пахло, овчиной, а ещё весной почему-то – тонко, сильно, хоть и не было ещё весны нигде, и даже птицы ещё про неё не знали.

– Не зови меня царём, умелец.

– Отчего не звать? – удивился Тихомир, ведя Ивана длинным переходом к тесной горнице.

– Царь-батюшка – Милонег Всеградыч, он в Крапиве-Граде сидит. Я – Иван-царевич.

– Отчего не звать? – повторил Тихомир, будто не слышал.

Поставил свечу на чурбачок, сел на ворох соломы. В горнице было тихо, только печка потрескивала и сверчок пел, будто подпевал колыбельной. Словно не стояло лихого мороза за стенами, всюду здесь просвечивала весна: золотой лозой, свежими опилками, ягодным духом, а главное – птицами на длинных нитях. Как с крыльца Во́згаревой избы близки были звёзды, так тут – птицы. Янтарные, виноградные, налитые нездешним соком.

– Неужто из простой лозы?

– Из простой, батюшка.

– И никаких наговоров?

– Без наговоров и хлеб не печётся, – улыбнулся Тихомир, вовсе, кажется, приходом Ивана не удивлённый. Поднял пучок соломы, принялся раскладывать по стебельку в ровный ряд.

– Как же они живые у тебя такие? Вот и ветра нет, а они вьются.

– Так это не у меня, – засмеялся умелец. – Это оттого, что нутро у птицы такое, природа.

Будет месяц, будет вёдро,

Наступает час конечный

Беспокойной тёмной ночи,

И идёт по миру правда.

Иван сунул руку в карман, нащупывая монеты, но вместо них нашёл только комок заснеженной жеми[200]. Снег был хрупкий, хрустящий – и как не растаял в тёплой избе хозяйской?

– Продай одну, – попросил, не узнав голоса. Показалось, запел кто-то тихонько птичьим свистом.

Тихомир поглядел на птиц, поглядел на Ивана. Обошёл горницу, задрав голову, пощёлкивая, будто и сам птица.

«Разговаривает», – понял Иван. А щебет по избе плыл всё громче, и вспоминались ликующие, взмывающие в небеса птахи. Когда это было, где?..

Тихомир поднял руки. Взмахнул. Крайняя птица сама слетела с нитки, опустилась ему в ладони. Тихомир пошептал ей и протянул Ивану:

– Возьми в дар, царь-батюшка.

– Отчего ты меня царём зовёшь, умелец? – сердито спросил Иван, принимая птицу. Тёплая она была, волны расходились от её невидимой песни.

В день ненастный будет сказка,

В день осенний будет ласка,

В чёрный день приходит утро,

Засыпай, дружочек милый.

– Оттого, что почему бы правду не говорить, – молвил Тихомир. Тронул другую птицу по золотой спинке. – Вот ты мне говоришь – умелец. Потому что я умелец. А я тебе говорю – царь. Потому что ты царь.

– Не царь я, – отмахнулся Иван, поднося птицу к лицу, не дыша. Чёрный глаз, и перья такие, будто жар-птица тлеет. – Царевич.

– Это оттого, что ты только в прошлое да в настоящее смотришь.

Тихомир дунул на птиц – те закачались, замерли. Стихло пение.

Иван спрятал птицу за пазуху, совсем как лягушку когда-то. Сразу не тепло стало – жарко. Зароились в голове чужие сказки.

– Не прав ты, умелец, – выговорил Иван. – Не быть мне царём. Никогда! Жена у меня – лягушка. Только ночами девицей обращается. А с утра опять – в лягушачью шкуру.

– Так ты отыщи её шкуру ночью да сожги, – ласково велел Тихомир. Птицы пошептались и смолкли. Затрещала лучина. – Не во что ей будет перекинуться, она и останется человеком.

Ударило изнутри в виски. Птица обожгла грудь. Тихомир растворил дверь, и бесконечные сени заветвились волшебным клубком, путаным древом.

– Куда ступать – тебе решать, царь-батюшка.

За метелью будет вёдро,

Выйдут звёзды на поклоны,

Прилетит в зелёный полдень

Голубочек чернокрылый.

* * *

Обратный путь смурно́й вышел, снежный. По-прежнему клубилась у Серебряной туча, следила за ними, в самую душу глядела. Долго тянулась во вьюгах дорога, сверкала лютыми волчьими очами среди стволов да кончилась наконец, ударила только на прощанье колючим ветром в ворота Крапивы-Града.

Как въехали в город – отпустила тяжесть на сердце и чужой взгляд словно бы притупился. Тот, кто глядел, никуда не делся, но остался там, в лесах, за запорами и тугими створами, за высокими стенами Крапивы-Града.

Хоть вернулись затемно – на Красном крыльце сам царь встречал посольство. Иван выбрался из саней, протянул батюшке завёрнутую в тряпицу серебряную крупу:

– Сам видел, почти на земле лежит. Хороший будет рудник, батюшка. И народ не против. Только церковь просят поставить, житницы да овины починить.

– Будет им церковь. И житницы будут, – кивнул Милонег, а сам поглядел вдаль за Иваново плечо. – Главное – ты целый вернулся. – Махнул рукой, отпуская посольских. Наклонился к сыну, шепнул: – Сердце маялось.

Иван встретил мутный отцовский взор; заметил, как скользнула искорка по венцу; вспомнилось: «А я тебе говорю – царь. Потому что ты царь».

Показалось, будто дрогнуло что-то в глубине батюшкиных очей.

– Иди, Иван. Извелась без тебя Василиса.

– А чего ж извелась? Как обещали в три дня обернуться – так и оберну…

По глазам понял: не ладно что-то. И поднялось в памяти:

«Семьдесят семь седмиц ты по тропам колдовским хаживал».

Только в этот раз не одно пёрышко, видать, заплутало, а целая птица.

– Батюшка! Что случилось? – только и смог вымолвить. – Сколько ж нас не было?

– Месяц почти, – проронил царь. – Я уж послов из Табунов Медных повесить успел… Ну, иди. Завтра обо всём расскажешь, ежели живы будем.

– Да что такое с тобой, батюшка? Сам не свой, будто примороженный! – воскликнул Иван.

– А ты обернись, – попросил царь.

Иван обернулся – и увидел за лесом, с той стороны, откуда посольство прибыло, чёрную мглу. Будто туча, что клубилась над чащобой у Серебряной, за ними следом домчалась, на стольный град метила налететь. – Говорят, всё зло земное из Тени прорывается.

– Сказки это, – твёрдо молвил Иван. – Сам говорил, батюшка, сказки всё это.

– Я бы и рад, чтоб так, – глухо ответил царь. Повернулся и ушёл во дворец, стуча посохом по мраморным стылым плитам.

Иван бросился следом, но словно исчез, истаял царь: не было его в просторных сенях. Два десятка дверей молчало по бокам, в любую мог свернуть. Но ни одна петля не скрипнула, Иван это точно слышал. Да и что царю в людской делать да в поварне?

Ни души не было на знакомой высокой лестнице, ни души – в закоулках, в горницах, в тёмной гриднице. Еле теплились свечи, и дрожали цветные стёкла, воя от ветра. Старой дорогой, чуя, как невпопад встревоженно бьётся сердце, побежал Иван по пустому дворцу: по лесенкам да коулкам, по кутям да переходам к широким лестницам, к золочёным покоям.

Подбежал, задыхаясь, к родной двери. Толкнул. И встал, ослеплённый. Василиса ждала у окна, шли от неё тёплые волны, тихий яблочный дух, будто по золотому саду гуляли они вдвоём.

Василиса замерла на миг. В глазах полыхнула страшная надежда. Воскликнула глухо, сдерживая голос, как птаху:

– Иван!

Он шагнул в светёлку, распахнул руки. Василиса бросилась ему на грудь.

– Думала, никогда уже не вернёшься. Чувствуешь, тьма идёт? Тень едва-едва зло земное удерживает… Это всё из-за нас с Гневой, оттого, что мы тут! Близок час… Ах, Иван! Что же делать?

– Подожди, – попросил он, согревая её ледяные пальцы. – Сама говоришь, утро вечера мудренее. Видишь, вернулся я, пусть и хотели меня опять заплутать: то ли царица, то ли батюшка твой, а то ли ещё кто. Вернулся я. Здесь я, с тобой, Вася.

Василиса сжалась, закрыла глаза.

– Мне самой возвращаться надо. Хочу не хочу, могу не могу, а надо, иначе…

– Да как ты вернёшься?

– Не знаю, – прошептала Василиса ему в плечо.

Иван прижал её к себе, провёл по косам ладонью.

– Не плачь… Не плачь, Василиса. Придумаем что-нибудь. А ты погляди пока, что я привёз.

Полез в карман за лозовой птицей, но пальцы вновь нащупали вовсе не то, что искали. Прохладный рассыпчатый ком вперемешку с серебром да снегом. Иван достал, поглядел на свет:

– Ишь, до сих пор не растаял.

– Что это? – спросила Василиса, глядя на землю в Ивановой ладони. – Откуда?

– Да с опушки у Серебряной. Зачерпнул землицы, там серебро прямо под ногами лежит. Сунул в карман и забыл, а она так и не потекла, не стаяла.

Василиса протянула руку, коснулась жеми.

– Можно?..

– Да бери! Только на что тебе? Я серебра самого настоящего привёз, вот, погляди…

Василиса приняла землю в ладони, поднесла к лицу. Вдохнула. Серебряные искры засияли в её глазах, будто на звёздное небо смотрела. Снег в руках растаял, земля почернела, засверкало серебро.

– Мокрым камнем пахнет, – вздохнула Василиса, но будто не Ивану говорила, не себе даже. Будто далеко-далеко слала тихие слова. – Ничто так больше ни в Тени, ни в Солони не пахнет. Ничто так больше не сверкает, кроме Сердца-Камня в батюшкином венце… – Подняла на Ивана глаза – сияющие, полные ужаса. Сказала упавшим голосом: – Не может быть, чтобы случайно это. Выходит, пришло время.

Вся она отогрелась; словно жаром повеяло – таким, какой от жар-птиц расходится по глухим лесам. А Ивану отчего-то холодно стало, так, как в дороге не было, как в болоте не было, как после смерти матушки только было. Холодно и пусто, будто стоит один-одинёшенек на всём свете, и нет кругом ничего, кроме белого снега.

Скорей, чтоб согреться, чтоб не стать ледяным царевичем, вынул он из мешка лозовую птицу. Та запела, распахнула крылья, взлетела под потолок, освещая светёлку. Опустилась. Крылом коснулась Ивановой щеки, села на рукав Василисе. И запахло в царском дворце точно как в избе Тихомировой: острой, тонкою небылицей-весною, лесом и муравой, родниковыми ручьями, птичьей верностью.

На растянувшийся миг отошли тёмные мысли, близкие грозы. Подступала тьма, взблёскивали в небесах серебряные иглы; но матушки напевали дивные колыбельные, и вились лозы. Переваливали через стену Крапивы-Града густые тучи, а в светёлке под самой крышей царский сын с молодой женой глядели на золотую птицу.

– Я письмо батюшкино нашла… – тихо молвила Василиса. Погладила птицу по спинке. – На тех самых харатьях, что ты принёс. Видно, заколдовал их батюшка так, чтобы раньше времени мне на глаза не попались.

Замолчала. Птица повернула к ней голову, глянула золотым глазом.

– И?.. Что в письме этом?.. – спросил Иван.

– А в письме этом всё одно к одному, – ещё тише сказала Василиса. – Пишет батюшка, почему отправил меня в болото. И ещё пишет, что я иглою по полотну… между Тенью и Солонью… столько прорех наставила. Что это я Гневу сюда увела… Даже не знала об этом… И выходит, я, я одна во всём виновата… А она век из-за меня здесь скиталась, мучилась!

Покраснели глаза у Василисы. Привлёк её к себе Иван, обнял. Сказал твёрдо:

– Что было, то было. Теперь со мной ты. Никому в обиду тебя не дам и ни в какое болото не отпущу.

Слабо, грустно улыбнулась Василиса.

– Ничего не понимаешь ты… Если мы с Гневой не вернёмся, конец и Тени, и Солони.

…Ночью, когда уснула она, Иван отыскал в заветном ларчике лягушачью шкуру, зажмурился да швырнул в печь под разноголосье матушек и теней, мамок и нянек, под смех Тихомира и проклятья Кощея. Под оханье мужиков, под свист метелицы, под треск бескрайнего полотна…

Ахнула Василиса. И упала тьма.

* * *

– Ах, Иван-Иван… Ах, Иванушка мой Иван!

– Что? Что, Вася? – Иван схватил её за руку, сжал запястье. – Что?

– Ах, Иван, – только и повторила она.

В тёмных глазах-озёрах плескались ночь, и боль, и страх, и надежда. Словно терзало Василису изнутри, словно стрела не лягушке в лапы попала, а девице в сердце. По белым щекам покатились слёзы, и Ивану до дурноты страшно стало за неё, за себя, за все царства здешние и иные.

– Расскажи, – испуганно прошептал он. Крепче сжал тонкое запястье.

– Ах, Иван-Иванушка… Близко Тень. Взойдёт солнце – и попаду тотчас во дворец батюшкин. Я и не знала, что он заколдовал меня так: если что случится со мной, чтобы вернуло меня домой… Ты шкуру сжёг, а колдовству и кажется, что сгубили лягушку… Прощай, Иван!

Иван оглянулся на печь; лалами тлели угли. Вскрикнув, рванулся к жерлу, но Василиса удержала:

– Поздно.

Наклонилась к нему, коснулась губами щеки и растаяла под первый рассветный луч, под щебет золотой птицы.

У Ивана заметалась в пустоте меж рёбер душа, отнялся язык, онемели ноги. Оцарапали спицами изнутри сердце по шёлковой подкладке. Птица взмыла под потолок, с криком вылетела в окно. Захрипело горло – Иван и не слышал, что́ кричал, кого звал. Донеслось сквозь рассвет:

– Спасибо…

Кощей. Ночная сказка

Тенеслов сам раскрылся – на странице, заложенной алым цветком.

«Зёрнышко моё!

Всё, что замыслил, – тебе во благо; тебе и Тени. Больно и горько говорить это. Вырастешь, поймёшь – зла будешь на меня, чувствую. И матушка твоя горюет… Но только так, на болоте, могу и тебя, и Тень защитить от твоих блужданий. Иглою по полотну снуёшь то туда, то сюда… Сколько мог я, откладывал. Но теперь, когда ты Гневу в Солонь увела, нельзя больше медлить.

Но есть и другое, почему я тебя в лягушку обращу и на Край-Болоте запру одну-одинёшеньку.

Матушка твоя, Горицвета, – из Солони. Слишком пылкий у неё нрав, слишком много в ней тепла и света для Тени. Но ей владыкой Тенной никогда не бывать, и потому не так страшно это. А ты, зёрнышко моё, Василиса, – та, кто после меня Тень хранить станет. И нрав этот, что матушка тебе передала, мешать будет.

Сама знаешь земли наши: тихие, дождливые, ровные да спокойные. Цветы наши робкие, закаты наши неяркие, и воды холодные, и рассветы бледные. Не зря земли эти Тенью зовутся: мы – тень Солони, для её зла сито. И если станет Тень такой же, как Солонь, бурной да крикливой, – прекратит тут таять Солонное зло, и людям нашим, и зверям, и всем землям худо придётся.

А в Солони люди живут, Вася, не задумываясь, куда зло уходит. Поссорятся – да не мирятся. Дурного наворотят на горячую голову – и не помнят об этом. Войны затевают, склоки, страхи плодят, сами себя пугают байками да пророками, верят в это – оно потом и сбывается. И только потому, что есть у Солони тень, земли наши, – стоит ещё Солонь. А люди там живут, не задумываясь, кого благодарить должны за то, что не погрязли ещё во тьме, в горе и смраде.

Но не наша они забота, Вася. Наша забота – Тень хранить от лишнего зла. И потому ты, будущая владычица здешняя, тише должна стать, спокойней, вдумчивей. Укротить мне нужно твой пыл, твой Солонный, в матушку, нрав. Потому и превращу тебя в лягушку на Край-Болоте, потому и сонные чары наведу, потому и оставлю в холоде, в одиночестве, в сырой тишине.

Прости меня, Василиса, зёрнышко, и пусть никогда не придётся тебе сделать того же, что мне».

Былое. Птичка

Гнева глядела на маленькую Василису, боялась коснуться. Прав владыка: зёрнышко – оно и есть зёрнышко. Крохотная… Куколка словно. И сломать страшно.

Горя усмехнулась рядом, взяла дочь на руки.

– Мне тоже страшно было сначала. А теперь ничего, привыкла.

Гнева кивнула неловко, сама не понимая, чему смущаться. Всё на Горю поглядывала, понять пыталась: изменилось ли что? В лице, в голосе? Каково это – зёрнышко вот такое растить?

Снова засмеялась Горя, будто мысли угадала. Сказала:

– Не зёрнышко, а камешек драгоценный. Нянюшка говорит, другие дети не спят, бывает, ночами, всё плачут. И в Солони братья мои младшие тоже всё плакали, пока малы были… – Вздохнула Горя, но тотчас ласково улыбнулась, сдула мушку, что летала вокруг Василисы. – А эта… Луковка блеснёт – Василиса уснёт. Колыбель качаю – ни слёз, ни печали.

И вправду, стоило сумеркам погустеть, как спала́ уже Василиса – сначала на руках у матери, затем – в колыбели своей плетёной.

* * *

– Стали у нас потешки пропадать. – Горицвета пожала плечами, глянула на дочь. – На той седмице шаркунки[201] куда-то девались… Кощей дергунчика сделал – уж как Вася его любила, совсем не расставалась. Тоже вчера исчез…

Василиса лопотала что-то, обряжая в лоскутки соломенную куклу. С лугов шёл ветер, шевелил на столе скатерть, ерошил волосы. Пахло скошенной травой и гречишным мёдом.

– Никак домовой завёлся? – хихикнула Таньява. Отпила из канопки. – Ох и вкусный кисель тени дворцовые варят.

Горицвета оглянулась растерянно на дворец, а Злата одёрнула подругу сердито:

– Ну тебя, Таньява! Какой домовой? Это в Солони домовые водятся, у нас тени летают, нам помогают. – Надкусила пряник. Протянула хитро: – Гне-ева! Ты ж у нас дочь ведуна лесного. Расскажи, куда потешки девались? Может, наговоры какие есть, чтоб вернуть?

– Батюшка не ведун, а свечник и травник, – с досадой молвила Гнева. Сердито посмотрела на Злату: – Сколько раз объясняла! А за наговорами в Солонь сунься да кликуш тамошних спроси.

– Гнева, – Таньява глазами указала на Горю. – Не надо про Солонь.

А Горицвета и не услышала вроде: вытирала Василисе пальцы, липкие от мёда. Уж и куколка вся в меду была. Подошла Злата, опустилась рядышком на колени.

– Как, Васенька, поживаешь? Кукла у тебя какая красивая. Что за умелец сработал?

Василиса глянула застенчиво, промолчала.

– Куколку Цыба сшила, – ответила Горя. – А Васенька хорошо поживает. Ты не гляди, что молчаливая. Это она при вас… С батюшкой не угомонишь её: звенит трещоткой.

– Ну, это не беда, – засмеялась Злата.

– Это-то не беда, – вздохнула Горя. – Да только чудеса она такие устраивает… Порой что и думать не знаю.

– Какие чудеса? – в один голос спросили Таньява с Гневой.

Склонилась Горицвета над дочкой, смахнула соломинку с рубашки.

– Да мало ли. Во сне будто зовёт кого… Потешки вот пропадают. А вчера показалось, будто клевер Васёна распустила. Глянула на него… он и разложил лепестки.

– Владыке скажи, – тихо предложила Гнева.

Прикусила губу Горицвета. Качнула головой.

– Не хочу Кощея тревожить. Своих у него забот хватает.

* * *

Тепло было в просторной поварне, горели свечи, метался за окном снег. Злата месила тесто, Таньява мак с мёдом мешала, а Горицвета уговаривала сердитую Цыбу:

– Ничего мы тут дурного не сделаем, Цыбушка. Пирог только испечём к Кощееву возвращению, и всё.

– А то дворцавые тени пирога не испекут! А то я сама с тестом не справлюсь! А то Солонные пироги непременно печь надо, Тенных будто не хватит! – шуршала Цыба. – Ты, матушка, совсем уж меня от дел отстранишь!

Горицвета тронула ласково Цыбу за покрывало:

– Ну что ты… Куда мы без тебя. На тебе весь дворец держится.

Хмыкнула Цыба, словно хрупнули ракушки под сапогом. Глянула на подруг:

– Печь по камешку, смотрите, не разберите!

– Не разберём, – отозвалась Злата.

– Да за дитём приглядывайте!

– Приглядим, – пообещала Таньява.

Исчезла Цыба. Василиса тем временем подкралась к Таньяве, потянула со стола деревянную ложку, полную мёда с маком.

– Куда, Васька! – воскликнула Горицвета. Подхватила дочку, а Таньява ложку вовремя подхватила, не дала упасть. – Для пирога это! Ты съешь – пирогу не останется.

Насупилась Василиса. Так посмотрела на миску с мёдом, что ясно стало: доберётся как пить дать.

Застучали шаги по плитам, вошла Гнева. Держала она у груди льняной мешочек.

– Гневушка! Яблоки принесла? – встрепенулась Горя.

– Лучше, – засмеялась Гнева. – Яблоки тебе и тени соберут, а я свечи принесла особые.

Вынула из мешочка тонкие свечи, но не те белые, что повсюду во дворце горели, а рудые и жемчужные. Кликнула огоньки – те заплясали, освещая поварню серебряным да червлёным. Кругом сгустился мрак, только свечи да огонь в печном горниле спорили с темнотой. Потрескивали дрова, шумела в Темень-Горах метель. Оглянулись Таньява, Горя и Злата на свечи, очарованно замерла Василиса, забыв о мёде.

Гнева повела рукой – разгорелись огоньки ярче. Повела рукой Василиса – вспыхнули свечи, заплакали воском, прогорели тотчас. С шипеньем погасли, а следом и в печи умолкли поленья. Погрузилась поварня во тьму, вокруг завыла вьюга, и в восемь глаз уставились подруги на дочь владыки Тени.

* * *

Задремала Василиса, раскинувшись на траве, устроившись головой на коленях у матушки. Горицвета вплетала ей в косу лютики, отгоняла мошкару. Гнева сидела рядом.

– Гневушка… Ведь опять вчера было.

Давно сошёл снег, слабенько зацвело разнотравье, а всё холода держались. Вынула Гнева тёплый платок, накинула Василисе на плечи.

– Опять?..

Горицвета поправила платок, укутала дочь. Сказала нарочито-спокойно:

– Опять. Да и теперь тоже… Посмотри на цветы.

Гнева огляделась растерянно. И вправду: всюду по одному-два цветочка, и то на солнечном месте, а вокруг Василисы – клевер, ятрышник, лютики, колокольчик: звонкие, яркие, словно в середине ласкового горячего лета.

– Думаешь… дар батюшкин передался? – шёпотом просила Гнева.

– Да тут уж и гадать не приходится, – грустно улыбнулась Горицвета.

– А сам он?.. Владыко сам что говорит?..

– Тревожится он, – опустила голову Горицвета. – Я ему не сказывала ничего… И он мне. Но вижу, что тревожится сильно… Отчего – не знаю… Боюсь за него. И за Васю боюсь… Нет. Нет, не стану ему ничего сказывать…

* * *

Как пришло наконец тепло, снова сели в саду в Темень-Горах. Бегала Василиса вокруг с деревянной лошадкой, Злата с Таньявой плели из лозы птиц, а Гнева лошадке Василисиной венок готовила. Вели на четыре голоса:

Птичка летит из далёких краёв.

Плещется песенка в горле её,

Песенка верности дивной весне.

Шумели вишни, овевал ветер лица и руки, хорошо было в тени дворца.

Птичка летит вдоль чужого ручья —

Справа ничья, да и слева ничья.

Некому, некому справиться с ней.

Смеялась-заливалась Василиса. Поймала её Гнева, поцеловала, шепнула что-то. Надела венок лошадке на деревянную гриву.

Тёмную сказку качая в ночи,

Птичка кричит, и ручей не молчит.

Птичка несётся навстречу волне,

Тёмную сказку укроет на дне.

Смеялась-заливалась Вася, так расшалилась, что упал венок с лошади. Василиса подняла и себе на голову надела. И засияли цветы золотые, а следом пошёл слепой дождь. Выбежала на небо радуга, сверкнуло солнце – ярче, чем Сердце-Камень. Все пятеро зажмурились, ослеплённые. А когда открыли глаза – не было рядом Гневы.

Глава 15. Иглою по полотну

А Василису влекло по изнанке Солони, над колокольнями, крышами, куполами; в мгновенье проносились сёла и города, пашни и радуги. Шумел ветер, рассеивая глухую тучу над Крапивой-Градом, мелькнул Медвежий угол, деревни окраинные, поля, стойбища Медных Табунов, с которыми Милонег Всеградыч воевать собрался.

Страшно было и радостно, и надежда, самая ясная, разворачивала в груди крылья – там, где у Ивана в тот же миг выжигало всё тёмным пламенем. И на миг этот, растянувшийся и счастливый, отступали тёмные мысли, близкие грозы. Совсем уж рядом была Тень: тихий свет, заветные звездопады. Чёрные ели качались на полянах в Чернь-Боре… Замерла, прислушиваясь, не веря, седая Цыба; вот уже свечи мелькнули в окнах батюшкина дворца…

Сладко схватило сердце: совсем рядом темнел дворец. Жаль было Ивана оставлять одного, жаль Гневу – так и не исполнила уговор Василиса, не помогла ей вернуться. Но увидев знакомый двор, обо всём забыла, рванулась к тому, по чему истосковалась за век. Последним наваждением, эхом Солони полыхнула вспышка – давняя, ледяная; повеяло от неё Гневой, и болотом, и батюшкиными слезами…

Сердце заколотилось от страха, камнем пошло вниз, Василиса полетела следом. Миг ли, два ли, метнулись врассыпную мелкие тени, – и упала батюшке на руки на крыльце родного дворца. Повеяло сухим, сказочным, страшным. Тяжёлый плащ накрыл сенью, будто крыльями, и шумно стало в груди и вокруг. Словно вся Тень радовалась, что царевна вернулась. Словно запели все здешние птахи, словно все птицы, которых Деян погубил, вылетели на поля Тени, неся весну.

Василиса встретилась глазами с отцом, и в мгновенье мелькнули тоска и болотный край, Крапива-Град и выстывший дворец, пропавшая Гнева, угасшая Горицвета, Аистова башня, пустые тропы, холодные вечера, облетающие леса. Бесконечные ночи. Отчаянное колдовство, призванное защитить и дочь, и Тень, да навлёкшее одно горе. Долог был век друг без друга, да всё осталось позади.

– Батюшка, – прошептала Василиса, и сердце забилось чаще, ноздри раздулись, вбирая Тенные запахи, глаза посветлели от век не виданного здешнего неба, в руки вернулась сила – настоящая, а не та, что в Солони еле-еле плескалась. Память хлынула шёлковой волной, широким потоком. Память – любовь – и гнев. Хоть и знала теперь, для чего отец сделал то, что сделал, всё равно не выдержала. Выговорила: – Батюшка. Зачем?

– Сама уж ведь поняла, – печально отозвался Кощей, ставя дочь на ноги, отворяя дворцовую дверь.

– Но разве никак нельзя было по-другому? Батюшка… Ах, батюшка мой…

– Вася-Вася, зёрнышко лесное…

Кощей прижал ладони к глазам. Горели кости, жгло пустоту под рёбрами. Глубоко вдохнул, отнял от лица руки. Посмотрел на Василису.

– Устала поди, Вася. Пойдём в горницу…

– А матушка? Матушка где?..

– И я устал… Пойдём, Вася.

* * *

С тихим гулом лилась в окно чёрная речка. Кощей подставил под струю костяной ставец, дождался, пока нальётся до половины. Протянул ладонь. Одна из бабочек, вившихся над рекой, села на сухую кожу, осы́палась пеплом. Кощей стряхнул пепел в ставец, дунул, разогревая. Вынул из плошки мяту, растёр в пальцах – мягкий лесной дух пошёл по каменной горнице. Опустил ставец перед Василисой.

– Поди забыла уж, как в детстве любила? Поди разлюбила здешнее питьё, к Солони привыкла? – тихо спросил, садясь рядом.

– К болоту, – угрюмо поправила Василиса. – Не так уж долго я в Солони меда распивала.

Кощей щёлкнул худыми пальцами. Щелчок гулко разнёсся вслед за тихим Василисиным вздохом. Подлетел, встал перед ним, не плеснув, ещё один ставец, до краёв полный чистой горькой ночью.

– Расскажи, что там, – глотнул, собрался с мыслями, – в Солони. Такое не простить никогда, но… выбирать мне пришлось. Ты – или вся Тень.

– Знаю. – Василиса провела ладонью по шершавому ставцу, глядя в речную воду. Искрился пепел от крыльев, мята будила память. – Знаю. А в Солони…

Тонкий запах дурманил голову. Страшно было задать главный вопрос.

– В Солони – Гнева, – проговорила Василиса, не отрывая глаз от призрака Вени, скользящего вдоль стены. – Она там целый век… Как и я. Только я в болоте сидела, а она по Озёрам-Чащобам скиталась, искала, как домой вернуться. – Веня вспрыгнул на руки; беззвучно, так, что одна Василиса слышала, заурчал. Повеяло от него теплом, совсем как прежде. – Ты знал ведь? Что она там?

– Знал, – с болью отозвался Кощей.

В один глоток ополовинил ставец. Василиса подняла глаза, исподволь ища в батюшкином лице следы минувшего века; но что ему, бессмертному, век – что Тенный, что Солонный.

– Ты её искал хоть? Почему назад не забрал? – Хотела спросить гневно, но вышло спокойно, холодно даже – совсем заволокло туманом каменную горницу, и мелькнул в шёлковой дымке матушкин сарафан. Василиса приподнялась, всё внутри встрепенулось, – но без сил упала обратно. Корзится. Корзится всё – оттого, что из каждого угла наплывает память.

– Как мне её забрать было? Никто, кроме тебя, не может туда-сюда ходить, – с грустной лаской ответил Кощей. – Да ты и сама до сих пор не ведаешь, как так выходит.

– Верно, – рассеянно ответила Василиса, против воли вглядываясь в светлое марево. Матушка… Выйди. Выйди ко мне, ты ведь тут, чувствую…

– С тех самых пор это было, как ты родилась. Металась, словно птичка загнанная, туда-обратно. Я… сколько мог, не видел.

– Верно, – повторила Василиса, поглаживая сотканного из дыма да памяти Веню, верного друга, стражника, который глаз не сомкнул ни одну ночь у её постели. Вспомнилось, как превращала его в большу-ую кошку, взбиралась на спину. Как мчались они по мраморным переходам, по дворцовым палатам, и летели следом, ворча, тени…

Тёмные волосы Кощея лежали на плечах, на спине. Поблёскивали на железном плаще нитями серебра. Вспомнилось, как матушка говорила: у тебя, Вася, волосы – золотой сад. А у батюшки твоего – тёмный лес.

Мама… Где же ты, почему не выйдешь?

А всё-таки улыбнулась Василиса, против воли потянулась рука, совсем как в детстве, коснуться блестящих батюшкиных прядей – будто саму ночь трогаешь. Всё у батюшки было ровно чёрная ночь: очи, волосы, блеск Сердца-Камня в венце.

– Если бы продолжилось так, вдруг бы ты там осталась и не вернулась? – спросил Кощей, и зазвучал в голосе горький и давний страх. – Я ведь и теперь не знал, когда воротишься, как… Что, если б ещё кого ненароком увела в Солонь?

Василиса молчала, не переставая гадать, кто парит у дверей: Цыба? Чесна? Или картинка из памяти? И матушка, матушка где? Почему не вышла её встречать? Почему до сих пор не показалась?

Кощей посмотрел туда же, куда Василиса. Качнул головой, спросил устало:

– Что надобно? Опять чудища поднялись?

– Какие чудища? – вскинулась Василиса, и на миг развеялся туман.

Тени затихли, дожидаясь, пока Кощей ответит:

– Трещит Тень по швам оттого, что ты да Гнева в Солони так долго были – ну да это ты и сама поняла. Зло истаять не успевает, и чудища поднимаются от избытков. Змеи, аспиды, дивьи люди.

А затем заговорили тени – шепча, одна за другой, будто сухие листья стелились по ветру:

– Опять, владыко…

– Чернь-Бор дрожит, тёмные ястребы кружат…

– Тамошних теней разорвали, одни лоскуты.

– Одни лоскуты…

– Близок час…

Самая маленькая тень всхлипнула. Показала отломанную рожку, махнула порванным покрывалом.

– Лети к Цыбе, она заштопает, – велел Кощей. – А вы… Вы мне дорогу укажете. Вот только долю одну отдохните.

Обернулся к Василисе:

– Лететь надо. – Опустил плечи, закрыл глаза. Глубоко вдохнул. – И Гневу выручить.

– Как? Если бы я знала, как у меня получается между Тенью и Солонью…

Кощей махнул рукой.

– Другой есть способ.

– Так почему ты раньше её не вернул? – воскликнула Василиса.

– Потому что тебя здесь не было, – едва шевеля губами, ответил Кощей. Допил речную чёрную воду. Посмотрел в глаза дочери. – Ты её слышишь? Слышишь Гневу отсюда? Сможешь ей весточку передать? Хоть сон, хоть слово?

Василиса помрачнела. Прислушалась. Сначала только шорохи Тенного бора были, только филин ухал и скрипели уключины на Сизой речке. А потом сквозь ветви, сквозь стеклянные струи потянулась пёстрая песня Солони с тихим снегом, с шумными ярмарками, с цоканьем копыт, звоном кузнецова молота, глухим стуком толкушки о дно ступы: толкла, толкла Гнева бесконечные свои травы…

– Да, – откликнулась Василиса медленно, будто со сна. – Смогу.

– Передай ей, – с натугой, будто самого утягивало в дрёму, велел Кощей, – передай, пусть идёт к Край-Болоту на Янваль, на Зимние Звёзды. Умоется да нырнёт.

– И что? Попадёт сюда? – не веря, нахмурилась Василиса. Всё звенели в ушах, вея тоской, звуки Солони, всё вилось эхо шелеста камышей, клика лебедей, немудрёной песни, что затягивали на заре девки.

– Раз в год такое можно – в янвальскую ночь, в самую полночь. Пусть придёт. Пусть не побоится. – Кощей тяжело опёрся о стол, поднялся. – Матушка твоя так в Тень явилась.

– Она знала? – поражённо прошептала Василиса.

– Нет… Травы пошла собирать. Потянулась за стебельком и упала случайно, – ответил Кощей. – Не серчай на меня, Вася, обида твоя последние силы мои тянет. Надо Гневу вернуть. Дотянуть до Янваля…

Он с тоской посмотрел на небо, на лёгший снег.

– Недолго уже. А теперь пора мне.

Наклонился, коснулся Василисиных кос сухой горячей ладонью. И наконец выдохнула, выпалила она то, чего так боялась:

– Батюшка! Батюшка, а матушка где?!

Словно разлилось вокруг прошлое, улыбнулась мама, и Цыба бросилась из угла, шепча. А потом ударила молния. Потому что знала Василиса: если бы вправду была матушка во дворце – давно б пришла. Если бы была она в Тени – давно б прилетела… И если не было её тут…

– Матушку… чёрный вран унёс, – глухо сказал Кощей. Расправил крылья и метнулся к Чернь-Бору следом за тенями.

– Нет… Нет-нет-нет! – вздрогнула Василиса. Бросилась следом, схватила отца за плащ. – Нет, батюшка! Нет!

Кощей выдохнул со скорбью, с болью:

– Давно… Ты ещё только лягушкой стала… Давно Горя ушла…

– Я лягушкой стала? Я? – голоса не узнавая, спросила Василиса. Всё внутри раскалилось от гнева: – А может, ты меня такой сделал? Ты другого способа не нашёл? А ведь от тебя этот дар… и колдовство моё от тебя… Ты! Ты во всём виноват! И матушка с тобой быть не пожелала! Ты меня превратил в лягушку, а вдруг бы и её улиткой оборотил или жабой? – Глотнула воздуха Василиса, выплюнула насмешливо, беспощадно: – Ты же Кощей! Владыка Тени! Всё можешь!

– Не всё я могу, Вася, в том и дело! – крикнул батюшка. Схватил её за руки. Василиса вырвалась, оцарапав его запястья. – Вася! Посмотри на меня! Я не хотел! Не хотел, чтобы с Горенькой так случилось!

– С Горенькой? С Горенькой?! – В голосе зазвенели слёзы, и столько бессилия прорвалось в сердце, что казалось, не выдержит Василиса, разлетится клочьями. – Васенька, Горенька… Притворяешься только, что любишь. И её, и меня. А сам…

– Вася… – прошептал батюшка. – Не хотел я! Всем, чем хочешь, клянусь! Подумай, каково мне было! Легко, думаешь, дочь в болото посадить лягушкой?!

– А мне легко было? Легко спать было в топи этой проклятой, одно и то же, день за днём, холод, туман, и мысли уж как сметана, как слизни в чане! Ты меня заколдовал, заточил в болоте… Мама страдала… Не страдала бы – не позвала б врана! А я не знала даже! Я ничего не могла сделать!

Отшатнулись тени, заплакала самая маленькая, та, что с отломанной рожкой. Взмолился батюшка:

– Вася…

– А маме легко было? С тобой рядом? Как любить тебя можно, батюшка? Тебя только бояться надо. Бояться, прятаться от тебя… Потому что ни на что не посмотришь, лишь бы Тень сохранить…

– Потому что я владыка Тени! Потому что беречь её должен! – грянул Кощей, но Василиса не слышала будто:

– Ни на что не посмотришь, ничего, кроме Тени, не видишь, не знаешь даже, как матушка по Солони тосковала! Она тебе не сказывала, а сама с тоски чахла. Спросил ты её – нужно ей бессмертие это? Спросил ты её – хочет она в Тени жить с тобой, бессердечным, тёмным?!

– Умолкни, Василиса! Владыки по-иному мыслить должны!

Душила обида – не обида, гнев! Почему матушка ушла? Почему отпустил? Не удержал, слов не нашёл, не утешил… Отказалась матушка от вечной жизни… А на что вечная жизнь, когда дочь в болоте, когда мужу тени да прорехи важней семьи…

«Владыки по-иному мыслить должны».

Куда лучше теперь понимала она Ивана.

– Я защитить нас пытался! Тебя! Её! Тень!

– Уж защитил так защитил, батюшка, – прошипела Василиса. И крикнула бессильно-отчаянно, глядя уже сквозь радугу слёз: – Ты во всём виноват!

Знала: чёрные, страшные слова бросает отцу. Но так больно было, что хотелось хоть каплю, хоть горошину этой боли из себя выдернуть, растворить, чтоб легче стало хоть на мгновенье…

А Кощей стих, потемнел, будто ростом стал меньше. Выдохнул:

– Я скорблю о ней, может, и посильней твоего. – Закрыл глаза; изморозь взлетела по стенам. – Потому что всё, что ты говоришь, – правда. Горю я́ бессмертием одарил, не спросив.

Дар твой колдовской – тоже от меня, и тебя я тоже о том не спрашивал… Во всём я виноват. Но я не знал, не знал, как иначе сделать!

Застонал Кощей. Задрожали своды.

Василиса закусила косу, сцепила пальцы. Бросилась вон из горницы.

– Василиса… Пожалуйста! Я хотел только обеих вас защитить от боли! От страха! Как мог…

…Давно уже было пусто в горнице, давно ушёл батюшка. Хрустел под ногами иней. Крепчал холод, и казалось Василисе, что вернулась она на болото – в самую ледяную зиму, у которой и нет конца.

Но звуки Солонные всё звенели, дрожали в мыслях. Мешались Тень и Солонь, настоящее и минувшее. Песни, голоса, лица бусинами низались на нить. И легче показалось, и правильней поплыть, отдаться чужому миру хоть так, хоть в памяти… Василиса закрыла глаза, окликнула Гневу. И поняла, что кончились силы. Опустилась на снежный пол, упала во тьму, и глухим стуком ударился напоследок о бусины тёмный камень: тревожно, властно спрашивал Иван, мечась по торгу:

– Кто-нибудь царевну видел? Василису Кощеевну? Кто-нибудь ведает, как в Тень к Кощею попасть?

– …Совсем ум потерял.

– В Тень собрался.

– В сказки поверил.

– С такой-то женою не мудрено!

– Может, и славно, что Ратибор Милонежич царём станет, а не Ивашка чудной…

– Ишь ты, Кощея ему. Поди ещё солнышко с неба попросит?..

Куда лучше, куда лучше понимала Василиса теперь Ивана, – отчего не желал он становиться царём.

Кощей. Глухой час

– Но разве никак нельзя по-другому, Кощеюшка? – шептала отчаянно Горицвета. – Почему лягушкой?..

Сидели они у постели дочери: Кощей – в ногах, Горицвета – в головах; перебирала Василисины косы, гладила по рукам.

– На Край-Болоте Тень и Солонь сходятся. – Угрюмо всматривался Кощей в болотные ольхи. – Вася и там и там на болоте будет, не сможет туда-сюда нырять, прорехи делать. А я приглядеть за ней сумею в любое время.

– Но лягушкой-то почему? – упавшим голосом твердила Горя. – Терем ведь можно выстроить. Теней отрядить, подружек… Край-Болото – светлое, там и лебеди водятся, и мирт[202] цветёт. Пусть живёт девицей, пусть растёт. Пускай, что не здесь! Но…

– Мне её на трон после себя сажать, – оборвал Кощей. Отвернулся от окна, глянул на жену с болью. – Остыть ей надо, резва слишком. Не дело это для владычицы Тени. А у лягушки и сердце медленно бьётся, и думы не торопясь текут…

– Ты… ты всерьёз, что ли? Да ты что ж… – Слов не хватало Горицвете, побелела, вдохнуть не могла. – Неужели тебе дочь собственную не жаль?! Ради чего? Ради венца этого?

Схватила тёмный венец с лавки, швырнула прочь. Пылали её глаза. Впервые смотрела она на Кощея не со страхом, не с любовью, а с яростью. Занесла руку, совсем как он над нею когда-то… Уронила бессильно, склонилась над дочерью, прижалась лбом к горячему лбу и заплакала. Кощей положил ей ладонь на плечо – дёрнулась, сбросила с ненавистью.

Он отошёл. Особенно хрупка показалась в тот миг Горя – как колокольчиков стебель. Сколько знал её – боялся сломать. Берёг, как мог, как самое прекрасное, что только и было во всех царствах. И сколько ни убеждал себя, что Васю лягушкой обернёт Тени на благо, никак не отделаться было от страшного виде́нья. Светлое болото, влажный мох. Тихий переплеск, и солнце сквозь ветви. Горят ягоды, осока гнётся под густым туманом, и мелкие цветы шепчутся у самой кромки. А в чаще поодаль лесной колокольчик: синий снаружи, внутри – лаловобархатный, шёлково-горячий, стоит, качается на тонком стебле. Не удерживает тяжести и переламывает стебелёк.

– Пускай хоть Цыба с ней будет, – прошептала наконец Горя, не глядя.

– Нельзя теням на болоте. Развеются, – едва слышно ответил Кощей.

Бархатные колокольчики посыпались в траву, и разнёсся горький запах по берегу.

…Няньки в Солони баяли по ночам детям сказки. Про страшного Кощея сказывали; говорили, нет у него сердца. Но если нет – что ж тогда рёбра разбивало, пламенем жгло по живому, когда уходил с болота, оставляя на кочке замёрзшую, уснувшую дочь-лягушку?

Глава 16. Царица озёр-чащоб

Когда Василиса очнулась, в окна струилась серебристая ночь. Дремала в углу на сундуке Цыба. Василиса села в постели, увидала на лавке батюшкин плащ. Долетел слабый, ей одной слышный голос:

– Платье твоё совсем истрепалось, пока ты сюда летела. А у меня и нет для тебя платья, Васенька. Возьми пока плащ.

Не сразу поднялась горечь, не сразу вспомнила Василиса, на чём с отцом расстались. Долгие, сладкие мгновенья тихо было на душе, ясно… А потом вспомнила. И опять будто молнией ударило, словно швырнуло в самые злые сны.

Взглянула Василиса на батюшкин плащ. Такой знакомый… Не в нём ли он на болото её вёл? Не в нём ли матушку в последний раз обнимал? Подумала об этом Василиса, схватила плащ, набросила прямо на сарафан, перепачканный землёй, тиной да пеплом. Плащ тяжестью лёг на плечи, обжёг стальным холодом, окутал Кощеевым теплом и духом: можжевеловым, бессмертным, из давних счастливых дней. Вдруг и правда прижималась к этому плащу матушка…

Навернулись слёзы. Почему, почему исчезло всё? И не вернуть, ни за что уже не вернуть…

Оглянулась Василиса на Цыбу. Выстыл гнев. С тихой грустью очертила глазами исхудавшую тень, поседевшее покрывало. Ро́жки, прежде точёные, чёрные, побледнели, тонкие стали и ломкие, как птичьи лапы. Хотелось обнять Цыбу, уткнуться в покрывало, пахшее тестом да хвоей. Едва слышно тень вздыхала. Совсем уж была истаявшая, прозрачная – видать, над курганами летала или над болотом. Батюшка говорил, нельзя теням над болотом летать – прежде срока развеются.

Цыба, почуяв взгляд, встрепенулась:

– Что, дитятко?

– Ничего. Ничего, Цыбушка. Спи…

Сдавило сердце. Василиса вышла из горницы в тихие переходы; казалось ей, разрывается она пополам: зябко было на душе, тихо и горько, а вместе с тем – дивно: дома она… Да только совсем тут иной уже дом, совсем не как прежде.

Услышала шёпот из батюшкиных покоев. Подобрав плащ, пошла на неровный свет, негромкий говор. С кем батюшка говорит?..

– Всё вышло, как нужно. – Глухо, ровно, звучал голос Кощея, будто щёлкали по мёртвой коре. – Всё к лучшему вышло, Горя, хоть и горек, и страшен был этот век, и не простите вы обе меня никогда…

Василиса сама не поняла, как побежала. Влетела в батюшкины покои, озираясь, но пусто было: Кощей один стоял посреди просторной горницы, и во тьме зеркал отражалась высохшая фигура. Камень в венце разбрызгивал искры. Те опускались на мраморные плиты, покрывали инеем стены и окна. Иней взбегал лозой, расписывал потолок узором из муравы, колокольчиков, васильков.

Батюшка поднял глаза. Выстывше, пусто посмотрел, шагнул Василисе навстречу.

– Передала Гневе, что ты просил, – скупо молвила Василиса.

Батюшка опустился перед ней на колени. Василиса не ждала такого, не успела отпрянуть, только вздрогнула, когда отсёк он ногтем подол плаща.

– Видишь, Вася, всё верной тропой идёт. Тропа лучше нас знает, как вести и куда. – Говорил Кощей, не поднимая глаз, мерно, будто сбиться боялся. – Всё правильно получилось: если бы не ты, не вернуть бы Гневу. – Полоса подола со звоном легла на пол, застыла стальными серебряными цветами. Кощей тронул её, обращая в прах. – Только вот в чём страшное, Вася… Я ведь не знал этого. И матушка твоя не знала. И Гнева. И сама ты не знала… Самое страшное, – поднял он наконец лицо, глянул запавшими глазами, – ждать. Не зная, сколько. Не зная, чего.

– Вот уж правда, – думая о болоте, бросила Василиса. И добавила неожиданно, поддавшись с тоской ледяной скорби в батюшкиных глазах: – Но теперь-то знаем, чего ждать. Янваль. Гневу.

– Теперь-то знаем, – эхом отозвался Кощей. – А только что дальше? Даже если Гнева вернётся – не ведаю, куда деть зло из Тени. Пока тебя не было, искал, искал не переставая, как быть, что сделать. Не нашёл. Видишь… не всесилен я… Слаб и глуп… Но я пытался, Васенька! Пытался! И дальше пытаться буду! А иначе зачем бы растил тебя, зёрнышко, зачем Тень и Солонь, жизнь зачем, если не пытаться защитить её, счастливой сделать изо всех сил, до самого края?

Зёрнышко.

Задрожало внутри, словно ветер ударил в слюдяные окна. Ослабли ноги. Василиса едва не упала, подхватил её батюшка, прижал, обнял, совсем как в детстве.

Попыталась вырваться. Закричать попыталась. Не было ни сил, ни смысла. Ничего не вернуть, ничего не исправить.

Выдохнула только с упрёком и болью:

– Батюшка…

– Как выросла… Как выросла, зёрнышко моё, – шептал Кощей, шептал и как будто плакал. – Придумаю что-нибудь, Вася. Отыщу. Отыщу!

Судорожно вздохнула Василиса.

– А пока ждать нужно и глядеть в оба, как бы никого лишнего не оказалось у нас в гостях. – Шептал батюшка, как в лихорадке, прижимал Василису крепче, будто боялся, что растает в его руках. – Иначе уж точно пропало всё… Но нет, нет… Я не дам… Не дам тебя никому больше, ото всех спрячу, от себя самого спрячу и защищу, если понадобится… А пока ждать, ждать Гневу…

– Ждать, – откликнулась Василиса, закрывая глаза.

Стылый покой наполнял грудь. Не было сил ни противиться, ни яриться, только вспоминалась Гнева в серебряной тишине, врачевавшей душу. Вспоминалась – и вина вспыхивала, сжимала горло. Проследить надо, помочь, выручить, раз уж далась в руки такая надежда… Страшно, страшно век по чужбине… Зачем Тень и Солонь, жизнь зачем, если не пытаться защитить её, счастливой сделать изо всех сил, до самого края?

* * *

Тем утром, когда дошла Василисина весточка, казалось Гневе: солнце не жжёт – слепит. Задёрнула занавеси, долго стояла, невидящим взором глядя в тяжёлую парчу. В узорах чудились бесконечные тропы, перед глазами плясали тени. Если всё правда… Если только всё правда, выходит, ещё три седмицы – и вернётся домой.

Гнева не заметила, как сцепила руки, вонзила ногти в нежную кожу до царапин. Стёрла выступившую кровь. Раздёрнула занавеси. И отпрянула: на шумную солнечную площадь перед дворцом падал мохнатый снег. Летел, гася свет, забирая тепло, мостя площадь белизной, кутая мир снежной песней.

Гнева раскрыла глаза, не боясь уж ослепнуть от солнца. Распахнула окно, подалась навстречу ветру, холоду, мягкому снегопаду. Остудило щёки, заломило виски. Гнева вцепилась в скользкие брёвна, выглянула наружу, подставляя лицо снегу.

Не верилось. Не верилось. Сотню лет ждала этот день, весточку из Тени… А теперь – не верила.

Сумела-таки Василиса. Осталось до Янваля дотянуть, и вернусь наконец домой.

Сотню лет ждала – уж три седмицы продержится. И только наступит Янваль, только явится – звонкий, зимний да звёздный, – как побежит она к Край-Болоту искать тропу в Тень. Прав оказался Деян. И Тенеслов прав был. И она, Гнева, верно почувствовала в лягушке отголоски Тени, дорогу домой…

Подставила щёки ладоням ветра; в первый раз Солонь добра была, тиха, ласково обнимала за плечи. Гнева сжала подаренную Милонегом брошь, оглянулась на горницу. Ох и горько оставлять будет мужа да сыновей… Но и с ними, как час придёт, доведётся встретиться. Там, в Тени, упросит она владыку, чтоб подсказал, в какой миг царь Озёр-Чащоб на покой отправится. Она, Гнева, подкараулит, встретит, проведёт за руку через Тень. Наконец-то расскажет, кто она в самом деле. Покажет любимые свои места.

«Вижу, тоскуешь, Гневушка. По родным местам тоскуешь? Так ты только скажи где – тотчас снаряжу посольство, поедем вместе, покажешь мне, с батюшкой познакомишь…»

Сколько раз предлагал он – всё попусту. Никакое посольство до Тени не довезёт, никакие царские кони не доскачут.

…Дни до Янваля тянулись хуже, чем дождливые комариные закаты на изломе изока[203]. Терзала тоска. Глядела Гнева на сыновей, и хватала когтистая лапа сердце. Давила, травила так, что почти невмочь было, что решала уж Гнева остаться… А меж тем большие снега ложились на стольный град, и может быть, заметали они тропинку, шепча: незачем тебе уходить, оставайся?

Ломило лоб, ломило виски. Милонег нагнал лекарей да ведунов со всего царства, любые богатства сулил, лишь бы царицу вылечили. Мелькнула однажды меж зелейников грива Деяна; конечно, не он был, но будто искра из прошлого. «Что, воровушка, домой собралась? Пора уж. Посмотри-ка, тут уже и младенчики хорошо если каждый пятый до копытец доживёт, и мужики рано мрут, и бабы хворают. Всё из-за тебя».

«Всё из-за меня, – повторила Гнева. Вскинула голову, испугав знахарку, заговаривавшую боль. – А что было сделать? Я честно дорогу искала. Ни на день не останавливалась. И не по своей воле сюда попала…»

– Что было сделать? – поверх голов спросил голос Деяна. – Ты знаешь, что было сделать. Чёрного врана позвать.

Гнева съёжилась.

– Что такое, матушка? Что такое? – испугалась знахарка.

Загомонили лекари, Милонег привстал в кресле в углу. Гнева, ни на кого не глядя, поднялась и пошла по горнице.

– Матушка! Что не так?..

– Всё с ней не так. Ишь, глаза какие ледяные, нездешние.

– Околдовала она царя, околдовала, сколько раз говорю!

– Это она после того, как невестку любимую потеряла, разума лишилась.

– Да где уж любимую – чуть не съели друг дружку!

– Матушка, говорят, Василису в лягушку-то и превратила…

– Изжарила…

– Со свету сжила!

– Гневушка, что с тобой? – окликнул Милонег.

Не знала она, что ответить. Но зачем Тень и Солонь, жизнь зачем, если не пытаться защитить её, счастливой сделать изо всех сил, до самого края? Не знала Гнева, откуда слова эти. Но решила всё же попытаться в последний раз.

Покачнулась и вышла из горницы. Спустилась по лестницам, выбралась на крыльцо. Кто-то бежал следом, кто-то впереди кричал, – взмахом руки выставила стеклянные стены. В пустоте, в одиночестве покинула царский двор, миновала площадь. Только свернув на чёрные улочки, опустила руку, отпустила стены. Прислонилась к лабазу, втянула стылый воздух. Широко кружил снег, медленно разнимала когти головная боль. Хлопья падали на лицо, на плечи, на рукава. Падали на морду смирной лошадки, жевавшей сено, на шапки ребятни, игравшей в мельницу. На крыши, на купола, на столбы ворот, на поля и пашни за стенами, на бескрайние Озёра-Чащобы.

Гнева отошла от лабаза, свернула за угол. Увидела мелькнувшую фигуру в знакомом кафтане. Беззлобно, пусто подумала: опять он. Опять Иван. Как Василиса пропала – всюду за ней следом ходит. Думает, видать, это она Василису пропа́сть заставила. А ведь сам кожу лягушачью сжёг… Но если б не сжёг, не видать бы Гневе дороги домой.

Домой.

Слабо улыбнулась. Прижала руки к вискам. Сильно-сильно колотилось сердце, так, что выпрыгнуть готово было на светлый снег, на бескрайний воздух.

Домой.

Ещё щепочку подождать, самую малость, и – в Тень.

* * *

В канун Янвалев снился Василисе Иван. Снилось, как бредёт он по лесу по колено в снегу, как заносит метель впереди околицы да избушки. Сквозь сон, сквозь вёрсты колол снег щёки, забивался в рукава. Больно было, холодно и на душе тяжко; куда ж ты идёшь, Ваня, заблудишься ведь, пропадёшь в чаще…

Иван шёл упрямо, грудью ложился на крутую вьюгу, держась за стволы. Блеснул серебром снег, и Василиса поняла вдруг: Серебряная! Снова Иван отправился в ту деревню! Зачем только?

А он уж добрался до крайней избы, стукнул в дверь. Та отворилась; выглянул паренёк в худой шапке, в латаном армяке. Поклонился без удивления:

– Здравствуй, царь-батюшка. Вот и снова пришлось свидеться. Чего нынче изволишь? Ещё одну птицу лозовую?

– Нынче не птицы нужны мне, а бабка твоя Макара. Говорят, знает она всякое. Спросить хочу: небось знает, как жену мне вернуть, Василису Коще́евну. Али как до Тени, до Кощеева дворца добраться, куда её колдовство Кощеево унесло.

И снова не удивился парень, посторонился только. Снял шапку; блеснула в волосах щепка лозы.

– Входи, коли так. Бабка Макара на печи лежит, в будущее глядит, с матушкой твоей нынче как раз о прошлом баяла.

Подпрыгнуло сердце Ивана так, что и Василиса сквозь сон почуяла. А потом всё смерклось, захохотала бабка, засвистел ветер, и очнулась Василиса в своей горнице во дворце в Темень-Горах.

* * *

В канун Янвалев вошла Гнева к Милонегу в покои с резной шкатулкой.

– Что такое, голубка моя? – спросил царь, отрываясь от чернил да харатей.

Гнева углядела на столе карту Серебряной, пожалела, что не поехала тогда с Иваном. Бабка Макара говаривала, мол, в Серебряной небо с землёй сходятся. Да и Милонег говорил с Ивановых слов: лес, мол, там такой, что чудится, будто нездешняя тьма плавает меж стволов. Кто знает: может, деревня эта вроде Край-Болота, только не с Тенью Солонь сводит, а…

…а с тем, ради чего Гнева к царю явилась в последний свой здешний вечер.

– Царь-батюшка, – поклонилась Гнева, – подарок у меня для тебя. Погляди.

Милонег поднялся навстречу, Гнева протянула шкатулку.

– Только раньше времени не открывай. Большая там тайна.

– Да что с тобою, что за тайны, голубка моя? – ласково спросил царь. Обнял Гневу, усадил на парчовые подушки на дубовой лавке.

– Пообещай, – попросила Гнева. – Скажи: не откроешь раньше времени.

– Какого времени, Гневушка? – У Милонега в глазах погасли искры; не жаловал он и боялся, когда жена вот так говорила: тихо, властно.

– Сам почувствуешь. Не ошибёшься, – ответила Гнева. Поставила шкатулку с Тенной пылью на край карты. – Только гляди, чтоб никто, кроме тебя, её не нашёл. Схорони как следует.

– А что будет, когда открою? – спросил царь.

– Свидимся с тобой, – ответила Гнева и улыбнулась светло, робко, будто совсем девицей была. Милонег встретил её взгляд и понял, что Гнева плакала недавно. Но не теми тяжёлыми слезами, от которых лицо темнеет, а лёгкими, невесомыми, от которых словно светиться начинает всё изнутри. Нездешний свет – так его матушка о них говорила.

– Нездешний свет, – невольно повторил за призраком прошлого царь. Снова взглянул на Гневу, и показалось, что смотрит на него не она; смотрит на него прежняя жена, Иванова мать, милая, тихая, далёкая, дорогая…

Гнева положила ему голову на плечо, взяла за руку. Голосом Яромилы покойной мягко произнесла:

– Спасибо тебе за всё. Лучшие мои дни в Солони были рядом с тобою.

– Да что ты! Что ты, будто прощаешься, Гневушка?

Гнева снова глянула светло, кротко. Выпустила руку, выскользнула из объятий.

– Ежели что случится со мной, не вини никого. И сыновей… сыночков моих береги.

Склонилась, обдав слабым травяным духом, коснулась губами лба и ушла из покоев. Милонег хотел сорваться, бежать следом. Подумалось: неспроста это всё. Вскочить, не пустить! Уходит… Глядит, как мать Иванова, уходя, глядела…

– Нездешний свет, – прошептала Яромила. – Не держи её, Милонегушка.

Царь, застыв, остался сидеть среди парчовых подушек, среди шёлковых занавесей да цветных сукон. А царица выскользнула из дворца и пошла к болоту. И опять Иван тихой тенью шагал за ней по слетающему предвечернему свету, по серебряному снегу, в пасмурных сумерках собственной своей опустевшей чужой души.

* * *

…В Тени время идёт быстро. Закроешь глаза – минет век, а не век – так три седмицы хотя бы, зимняя тропка до Янваля. Оглянуться не успела Василиса, как окликнул батюшка. Заметила, что коснуться хотел её плеча, да раздумал.

– Край-Болото звенит. Гнева скоро вернётся.

За окнами метался туман, шумел ветер, будто дождь собирался. Не было уже мги, только молнии сверкали, пели над лесом.

– Что-то… не так будто, – прошептала Василиса.

– Не так, – кивнул Кощей. Проверил, легко ли вынимается меч из ножен. – Пойду. А ты… Храни Тень. Всё сделай, чтоб сохранить.

Порывисто наклонился, поцеловал Василису в лоб и исчез мгновенно без звука, без пламени.

А Василиса, давя тоскливую тьму – томилось сердце, не давало покоя! – оглянулась в Солонь. В который раз отыскала взглядом Ивана. Шёл он по Крапиве-Граду, смотрел по сторонам – скупо, хмуро. Останавливался, выспрашивал всё у встречных. К купцам подходил, к корабельщикам, к скоморохам. Свернул в Сахарную слободу, замедлил шаг; оглядывался, прислушивался. Вдруг встал, прислонился лбом к бревенчатой стене, сжал кулаки. Ударил по брёвнам, вскрикнул глухо, бросился, куда глаза глядят…

* * *

Улицы кончились, позади остался торжок. Гнева вышла за ворота и узкой тропкой побежала в лес. Снег под ногами таял, сердце мерно, звонко билось под шубой. Тепло было, словно весной, и плакали нежданной оттепелью наледи на высоких угловых башнях.

Когда поравнялась с первыми деревьями, снова почуяла, что Иван идёт следом. Притаился за сосной, слился с сумраком. Чего от неё ждёт, чего ищет? Может, думает, к ручью пошла, к тому самому, в котором его чуть русалки не утопили?

Гнева рассмеялась, вспомнив, как готовили они с Василисой отвар. Тогда – оторопь брала от того, что Ивана у смерти отобрать хочет. Это после того-то, как матушку его сгубила, как его самого сжить со свету пыталась. А теперь – только смешно было от этого. Смешно ли?.. От смеха ли дрожишь, Гнева?

Нет, нет. Не смешно вовсе, ошиблась, не гневись… Не смешно. Страшно. Страшно, и дух занимается в груди от торжественных узоров, выводимых тем, кто выше Солони, выше Тени, выше даже того тайного, тихого, куда ведёт в Тени самая крайняя из троп… Пряхи небесные – так батюшка говорил. Батюшка… Вот-вот увидятся! Окатило теплом пополам с горечью, прибавилось сил.

…Но Иван тут, конечно, лишний. Незачем ему видеть, куда она идёт и зачем. Был он уже на Край-Болоте, был и что надо – сделал. Гнева махнула рукой, поднимая стеклянные стены. Снег летел в них, метался бездумными мотыльками, не понимая, что это за преграда. И Иван так же заметался, ища, куда пропала царица, отчего взяли и истаяли все следы.

Долго ли, коротко ли, поле, лес ли – подступила полночь.

Гнева опять тихо засмеялась, раздвинула ветви и вышла к берегу. Вот оно: белое, ледяное. Но чуть раскидаешь снег, чуть посмотришь под лёд – чёрное, что глухая ночь. А если нагнёшься, лучше всмотришься, не побоишься холода, ладонью лёд растопишь – будет там целое царство, и травы, и рыбы, и дорога домой.

Годы кончились, позади остался век.

Гнева разбила лёд – остро, до локтя отдалась боль, поднялась к сердцу, сбила дыхание. Драгомир… Ратибор… Гнева закричала беззвучно и бросилась в воду. Ударилась лицом о чёрное, плотное, ледяное… Ниже, ниже… Насилу глаза открыла и полетела вниз через колючие звёзды. И почти, почти нащупала нить – та уж блеснула, и послышался словно голос Василисы, и повеяло, повеяло уж совсем родным…

Гнева потеряла разум, звуков не было, только шелестели рыбы, гладили по щекам стылыми плавниками. Только всё её существо рвалось: глубже, глубже, схватиться за ниточку, полететь по ней, ну же, ну!.. Ну!..

Чьи-то руки обхватили поперёк туловища, потащили обратно. Толкали в плечи, трясли, тащили. Неловко было под водой, испуганно метались серебристые рыбы. Да что ж там ещё? Что опять её не пускает? Неужто Василиса обманула? Неужто время спутала? Неужто…

Руки вытолкнули её на берег. Полыхнуло в болоте. Квёлая ряска разошлась чёрными кружевами, побежали мелкие пузыри. Иней покрыл кромку разломанных льдинок, всплыла Иванова шапка, и всё стихло.

Дрожащая, мокрая, Гнева и не поняла сразу, что случилось. На миг вернулась на век назад: показалось, что бредёт по тихому полю, над головой блестит месяц, и светятся вдалеке деревенские окна, а в груди – обморочный бездушный мрак.

Нет, нет. Это давно было. Давно. Это не с ней теперь. Она… она ведь умылась в Край-Болоте, окунулась… видела уж дорогу… Что стряслось?

Иванова шапка с тёмным пером подплыла к берегу. И Гнева хрипло захохотала. Стоя на коленях, зарывшись руками в снег, принялась выдирать из земли мёртвые травы.

Иван. Иван решил, что она тонет. Долг решил отдать. За тот отвар. Вытащил на берег. А сам… Ладно бы утоп! Так нет, нет же, она ведь видела: открылась дорога! Сам в Тень ушёл, ничего не понимая, ничего не ведая! Ох Иван… Ох дурак…

Гнева закричала от отчаяния. Зимние птицы вторили, и шептало болото:

Спи и забывай… Засыпай, забудь.

Закрывай глаза. Тёмен будет путь.

Проплывали тучи, в разрывах сиял месяц, золотил снег.

Гнева послушно закрыла глаза. Так и просидела до самого рассвета, до конца, до последней крошечки выстыв. Утром вернулась во дворец.

Ещё год. Целый год ещё ждать из-за этого дурака.

И такое облечение разлилось, предательское, горячее, оттого что целый год ещё с Милонегом будет и с сыновьями…

– Ратиборушка… Драгомирушка… Милонег мой…

Шептала лесу, улыбалась, плакала, звенело в груди.

Тёмные поля. Тёмная роса.

Долог будет путь. Закрывай глаза.

Кощей. Близится заря

Дворец бесконечным казался, пустым, липким, словно вся Тень обратилась топью. Бродила по горницам Горицвета, застыл у окна Кощей. Глядел на далёкое Край-Болото, где оставил Васю, но видел перед собой не ветки, не кувшинки, не лягушачью кожу. Видел батюшку. И впервые думал о нём, о том, как ушёл он, без злости, без ярости.

Но когда было плакать да горевать? Снова копилось зло, бреши от Васиных путешествий латать надо было, чудищ усмирять. У него, у владыки Тени, дел было невпроворот.

Но Горя чахла во дворце, гасла, таяла свечкой. И всё прочее пустым становилось и неважным.

– Где же твои подруги, Горюшка?

Пытался развеселить, птиц созывал, на весенние ручьи водил смотреть.

– Где же твои цветы да травы, Горюшка?

За Васей на болоте приглядывал, глаз не спускал.

– Где же твоя улыбка, Горюшка?

А у самого сердце разрывалось. Разрывалось, разрывалось, разорвалось – да застыло камнем. А потом Горю унёс вран из чужих стран. А Василиса ушла в Солонь.

Глава 17. Стрела солони

Больше всего Иван жалел, что взял с собой лук. Если б не взял – может, и выплыл бы. А так – не сумел отстегнуть в ледяной воде колчан, обвилась трава, потащила на дно. Кто ж знал, что на болотах травы такие длинные, цепкие? Тёмные, скользкие, не разорвёшь, не разрубишь.

Воздух кончался. Иван раскрыл глаза – в последний раз посмотреть на свет с поверхности, – но не было уже света, даже месяц не заглядывал на чёрную глубину. Только сияла еле-еле тонкая нить. Ещё одна трава али стебель цветка какого подводного? Так зима ведь, все цветы спят.

Надавило на грудь, сжало голову. Плеснула у лица зубастая рыбина; Иван не успел охнуть – последний воздух ушёл, и повлекло донным течением вдаль, вдаль по светлой нити. А потом и нить померкла, сомкнулась тьма, всё кругом завертелось, полыхнуло, ухнуло, и Иван ударился о землю так, что вышибло дух. Кубарем покатился с крутой горы, цепляя репьи и хвою.

Когда наконец кончилась гора и остановилось верченье, кое-как поднялся Иван, вдохнул и сразу понял, сразу поверил: Тень. Точно так, как Вася рассказывала. Углями пахнет, берестой, пеплом. Тени хороводами вьются. И тихо-тихо на сердце, и слабый нежный дождь врачует раны души и тела.

Вот куда Гнева шла. Вот почему Край-Болото. Вот только где же она сама? И ему теперь что делать? Куда идти?

Иван утёр лицо, поднялся на ноги. Нашарил в густой траве лук. Огляделся. Вася с тоской, с восторгом рассказывала: дворец батюшкин из любого места в Тени увидишь, только голову подними да шагай затем на огни в окнах. Это – свечи в каждом окошке; лепестки самых ясных цветов Тенных; это сны осенние, самые тихие, самые ласковые… Иван до того дня и не понимал, отчего Василиса только при свече уснуть может.

Поднял голову и увидел дворец: высоко в горах, далеко в тумане, за широким озером, за бескрайним полем. Подтянул пояс и пошёл вперёд. Потому что назад пути никакого не было. Потому что матушка мертва. Потому что Вася попала снова в костяные Кощеевы лапы. Отыскать её. Отбить, отобрать! И заставить Кощея либо в Солонь их обоих вернуть… либо его, Ивана, отправить туда, куда ведёт из Тени крайняя тропка. Про неё Вася тоже сказывала – один только раз. Говорила, лишь владыка Тени знает, где это. Говорила, в один конец ведёт эта тропка. Если без неё, без Васи, – туда-то ему и надо. И нет больше никаких путей, и незачем.

…Вставали вокруг крутые облака от самой травы. Брели отары[204] овец, а может, то тени были али дивьи люди в овечьих шкурах. Из тумана доносилась жалейка, и Ивану показалось однажды, что идёт вдалеке статная дева, ведёт за собой скот.

Всё гуще пахло багульником, опускалась ночь. Как Вася куталась в свои кружева и косы, так здесь в сумерки кутались земли, в высокие травы, в шумевшие под ногами ручьи. Травы привязывали землю к небу; взблёскивали там и тут серебристые молнии: Василиса говорила, это тени, Кощеевы слуги, штопают прорехи.

Тёмные облака клубились, подплывали ближе. Иван обходил их широким кругом; веяло от них холодным, скупым, тайным. «Всё зло земное», – вспомнилось вдруг.

– Всё зло земное, – раздумчиво повторил Иван, и ближнее облако колыхнулось, поднялось, словно конь на дыбы встал. Двинулось на Ивана. Он отошёл поскорей; облако затихло.

Вскоре забрёл в осинник. Журчала вода, под корнями мелькали не то мыши, не то тени. Снова показалось в тумане, что идёт дева и сыплет за собой лу́ны и месяцы. Там, где роняла она белые ровные куски, тропа вспыхивала на миг, а затем гасла, и тёмные облака накатывали, втягивали в себя свет и осколки.

Скрипя, ползла в тумане телега. Покачивалась свеча в лапах не то тени, не то невиданного сказочного оленя о десяти рогах, о котором матушка в детстве пела. Иглами вставали тонкие ели, и за ними темнели горы – всё отчётливее, всё ближе. Кто его знает, шёл ли Иван день или год, был ли он на небе иль на земле. Чем тесней прижималась ночь, тем холодней делалось. Так и не просох кафтан, натёрли мокрые сапоги. Ближе, ближе подлетали жадные тучи, облизывали пятки. Тяжело было на душе и смутно на сердце. Только когда матушкину колыбельную напевал в голове, чуть становилось легче, чуть светлей.

За метелью будет вёдро,

Выйдут звёзды на поклоны,

Прилетит в зелёный полдень

Голубочек сизокрылый.

Миновала вся ночь до рассвета. Ни спать не хотелось, ни есть – только остановиться, передохну́ть долю. Но отчего-то знал Иван: если только остановиться – накроют его чёрные облака, не насытившиеся ни отарой овец, ни осколками лун.

А когда совсем рассвело, когда совсем уж перепуталось в разуме у Ивана, где он, в яви ли, в сказке ли, а то и просто во сне али уж в посмертии, – на туманную поляну выбрался вурдалак: сивая шерсть, бездонные глаза каждый с черепушку, и когти такие, что Драгомир бы поди вместо ножей взял.

Вурдалак зарычал. Иван опомниться не успел, как следом появился ещё один, а за ним – ещё. И тот и другой – помельче, но стоило им заметить Ивана, как в чёрных очах загорелись рудые огоньки.

Вурдалаки побежали, размахивая кривыми лапами, по поляне. Иван окаменел. Вспомнилось, как точно так же замер, не зная, что делать, в первый миг, когда на него в тёмной избе полезли. Но то прежний был Иван, царский сын в Солони. А теперь совсем иной Иван стоял в Тени, потерявший Василису, угодивший в Край-Болото, научившийся и с мечом обращаться, и с луком. Не дрогнет рука.

А всё ж таки дрогнула: когда натянул тетиву и увидел среди вурдалаков, от которых стало уже на поляне тесно и смрадно, Кощея. Нельзя было не узнать: костлявый, высокий, статный, тем же движеньем, что Вася из рукава горлиц выпускала, слал на вурдалаков огненных птиц, так же, как она озеро разливала, обливал их расплавленной медью… Жарко было, трещали ветви, выли вурдалаки, и рубил их мечом Кощей. Иван в одного угодил стрелой, в другого, но выходили и выходили из леса новые мертвецы.

Долго ли, коротко ли – опустел колчан, одна огненная-родниковая стрела осталась. А Кощей всё сражался, шипел на чужом наречии, и вурдалаки падали, воя, и уходили в землю, усеянную птичьими костями, сырым мхом и пеплом. Наконец остался всего один мертвец на поляне. Кощей обернулся, встретился с Иваном взглядом – и глянула из его глаз Василиса. А следом самый крупный, последний вурдалак, бросился владыке Тени на спину, повалил на землю.

– Стреляй! – крикнул Кощей.

Иван мешкал. Вурдалак бился, давил лапами, сверкал Кощеев меч, Сердце-Камень в венце слепил глаза. Приблазнилось, что выросли у вурдалака крохотные рожки, что не вурдалак это вовсе, а олень…

«Ай люлень ты мой олень».

Мертвец встал лапами Кощею на грудь.

«Гузыней растёт!»

– Стреляй! Упустишь – прорвётся в Солонь!

Иван сцепил зубы. Рывком вытянул из колчана стрелу с красным пёрышком, наложил на тетиву. Век летела стрела и миг летела, и пока она летела, рычал вурдалак, хрипел Кощей, сцепились, слились в единое существо…

…Никому из Тени не убить было владыку Кощея, никому из Солони не проникнуть в Тень. Никто угадать не мог, что вместо заплутавшей Гневы попадёт в Тенные поля угрюмый Иван-царевич, Иван с огненной-родниковой колдовскою стрелой, схороненной в колчане. Никто угадать не мог, что такая стрела для Тенного владыки смерть несёт: ни старая Цыба, ни мёртвая Горя, ни сам Кощей, ни Василиса, что хитрей и мудрей батюшки уродилась.

Век летела стрела и миг летела. Зацепила вурдалака, мелькнула древком, пронзила стальной плащ и затихла в Кощеевом подреберье.

Никто из Солонных не должен попасть был в Тень, никто из Тенных не мог погубить владыку. Да только пришёл час – и он, вздохнув удивлённо, тая вместе со всем злом земным, шагнул на крайнюю тропку. А Иван стоял, опустив лук, опустив голову, слышал лишь:

За метелью будет вёдро,

Вьются пасмурные кони,

Выйдут звёзды на поклоны,

Прилетит в зелёный полдень

Голубочек чернокрылый.

Кощей. Предрассветье

Встретимся с тобою, Горенька, когда придёт срок. Как я тоскую по тебе, Горя. Простишь ли меня? Не простишь.

Глава 18. Носить тебе венец

Иван дышал, и рассеивалась тьма. Влажный туман отступал, таял. Оставались серебряные, с чёрной искрой сумерки. Юркие травы обвивали Кощею рёбра, тёмная кровь вилась по земле тропкой в безвременье, уходила в небытие. Рассыпа́лся прахом стальной плащ.

Иван глядел на то, как Кощей исчезает, а с ним светлеет кругом, и глухо ухает лес, вырождая в себе чужое. Глядел и не верил глазам. Жемь под ногами шипела, но не горячей становилась, а ледяной. Покрывалась тончайшей коркой, а в неё вмерзали слабые Тенные цветы, долгие травы. Всю землю покрыла наледь, словно зима явилась среди лета, заморозила всё, мёртвую картину высекла по живому.

А под наледью, в травах, клубилась, кипела тьма – густая, смолистая. Сквозь лёд не достать ей было до Ивана, но отчего-то он знал: если только коснуться её хоть пальцем, хоть волоском, если только вдохнуть на мгновенье – не оторвать потом будет, не отмыть. Утянет.

И вспрыгнуть было не на что, и убежать некуда: от края до края стала ледяной земля, а подо льдом – травы, а в травах – тьма. И отражался в этой земной ночи узкий народившийся месяц. А потом тьма налилась багряным, пошли по застывшим хрустальным лепесткам красные кружева, полетели алые тени, и выступили бурые пятна.

«Кровь», – подумал Иван. Дурно стало и дико, и казалось, что нет больше на свете ни света, ни радости, ни добра. Чем дольше глядел Иван на мёртвые узоры, тем быстрей утекали силы, и вот уже не смог бы даже тетиву натянуть, если бы вурдалаки вернулись… Иван перевёл взгляд на Кощея, но владыки Тени не было уже в Тени: стальные искры гасли на ледяной глади, да лежал среди них почерневший закопчённый венец.

– Что это? Как?.. – крикнул Иван из последних сил.

Опустился на колени, склонился, а затем и вовсе упал на лёд. Подумал, что растворится, должно быть, подобно Кощею прямо тут, на чужой стороне… Тишина, тишина, холод…

– Не спи, Ванюша, – позвал голос.

Пошёл снег. Только отчего-то не с неба летел на землю, а поднимался от ледяной земли. Только ледяной ли? Иван провёл по недавнему льду ладонью, почувствовал сырость, мёртвые стебли. Сочилась, нарождаясь, жизнь крохотными корнями. Не было больше тумана, не кипела подо льдом, уходя в землю, кровь. Пахло терпко, слабо, легко-легко мокрым камнем, молодой листвой. А снег убегал вверх, звенели где-то колокола, и всё кругом летело, вращалось, и угасли наконец над лесом и дворцом молнии. Иван глядел в небо, лёжа на спине, и мир качался, баюкал его, только матушка всё просила:

– Не спи, Ванюша, не засыпай. Рано…

А так ласково было, так тепло и покойно, словно у неё на руках.

Иван закрыл глаза. Вдыхал тихий запах ранней листвы, отпускал мысли – вверх, вверх, вместе со снегом. Мягко, ласково… Хорошо как. Как давно уж так хорошо не было, так спокойно.

– Не спи, Ванюша.

– Полно, матушка, – через силу пробормотал он. – Я… только на миг… глаза сомкну. На миг только… А потом…

– Иван! – закричала Василиса, и он охнул, вскочил, выдирая себя из белого забытья, сел, вертя головой, ничего не понимая. Шумела вокруг трава. Не было ни льда, ни корней, ни крови. И снега не было, а только заливной бесконечный луг, дворец в цветущих горах, огни на башнях и много-много безмолвных птиц над головою.

Василиса подбежала, опустилась на колени с ним рядом.

– Иван! Ты как здесь? Где Гнева? Где батюшка? Что с тобою?

Голос её звенел. Иван скривился, потянулся к её руке. Подумал, что как только скажет то, что должен, – уйдёт Василиса. Та, которую он искал столько, до которой добраться пытался и так и сяк, с колдунами знался, со звездочётами, лишь бы выведать, как её воротить, – уйдёт, пропадёт, оставит его одного с густой болью, вязкой, как дёготь, слепящей, как камень в венце…

– Я… батюшку твоего… вместе с вурдалаком…

Василиса застыла. Замерла в воздухе рука, словно схватить что-то она хотела – что-то, чего уж и не было.

– Иван… Что ж ты говоришь такое… Иван!

А потом закрыла глаза, вздохнула жалобно, как дитя после плача:

– Батюшка…

И вскрикнула, схватившись за луговые травы, за стебли душицы и яснотки:

– Батюшка!

Заплакала Василиса, и там, где падали её слёзы, распускался тысячелистник, ложился шиповник. Накрапывал дождь, будто Тень плакала вместе с нею, отпуская владыку. Деревья затихли, молчали птицы. Тихо, свежо стало, неясно и пусто.

– С ним и всё зло земное ушло, – прошептала Василиса, отвернувшись, глядя на дворцовые башни.

И тогда понял Иван и шумевший лес, и кровь подо льдом, и снег, улетавший вверх, и молодые травы. Зло ушло; лёд его, Ивана, защитил от клубящейся, люто пролитой крови. А теперь… Сколько ж времени минуло?

– Где Гнева? – по-прежнему шёпотом спросила Василиса. Глухой был шёпот, усталый, скорбный. – И ты как сюда попал?

– Гнева на болото пошла, – мучительно припомнил Иван. – Едва не утонула. Я её вытащил, думал уже, что сам утоп, а очнулся… здесь.

– Всё как в сказке, – прошептала Василиса, плача. – Всё как в батюшкиной книге писано.

Возвращались они ко дворцу молчаливые, брели между крупных маков. Поднимались по холму, на котором резвились молодые тени. Входили под своды, под которыми тишина стояла и могильный холод.

– Дворец батюшку оплакивает, – тихо сказала Василиса. – Выстынет.

– Что теперь? – через силу спросил Иван.

Василиса развела руками.

– Гневу надо отыскать. Велеть ей, пусть на новый Янваль возвращается. А мы с тобой теперь тут… Нет обратной дорожки даже через Край-Болото. Отсюда дальше только одна тропка…

Иван посмотрел на Василису, едва узнал. Осунулась, побледнела, и коса её потемнела. И глаза светились чёрным серебром на белом лице. Тенная царевна. Или – царица.

– Что теперь? – повторил Иван, разглядывая тяжёлые подсвечники, узкие лавки, короба по стенам.

– Теперь, если Гнева вернётся следующим Янвалём, – ничего не грозит больше Солони, – ответила Василиса. – А ты…

Она не договорила: встретилось на пути зеркало. Зыбкое, в серебряной раме, а внутри – бесконечность горниц глубокоглубоко вдаль. Иван столкнулся взглядом со своим отраженьем и отпрянул, не признавая. Такое же, как у Василисы, белое лицо. Потемневшие брови, почерневшие пряди – будто обуглились. И глаза… Совсем чужие глядели на него глаза.

– Я Кощея убил, – тихо проговорил Иван. Протянул руку и коснулся своих пальцев в зеркале. Сквозь стекло прошёл холод, пробрал сквозняк, и широкий прохладный ветер обнял за плечи.

– Где венец батюшкин? – спросила Василиса.

– Не помню… В траве.

– Ваня… Я Гневу попрошу Тенеслов с собой забрать. Незачем ему быть в Солони… Тогда сам прочтёшь. А то мне и не поверишь…

– Говори, – невесело усмехнулся Иван. – Что уж такого быть может, что я не поверю – теперь-то?

Шептались по углам тени, наполняя горницу. Свистел ветер.

– Ты убил батюшку, – медленно произнесла Василиса. Прижала ладонь к сердцу, будто запечатывая боль. – Кощея. Владыку Тени. А Тень без владыки не может. Это и в книге сказано.

– Это и в книге сказано, – эхом откликнулся Иван, и голос его подхватили тени и своды, Тенные поля, колдуны и колдуньи, горы и облака.

– Значит, ты теперь владыка Тени, Иван.

– Почему не ты? Ты ведь его дочь!

Василиса качнула головой. Косы скользнули по плечам, совсем как прежде.

– Ты батюшку убил – тебе и быть его наследником.

Грянул гром, и зашумел наконец дождь, пролился на бескрайнюю Тень, зовя к жизни цветы, травы, ольхи, сосны, наполняя пересохшие ручьи, широко разливая реки, смывая с небес пыль и последнюю тьму.

– Посмотри: сама Тень тебя признаёт. Носить тебе венец.

Хлынул беззвучный хор, будто в колокол ударили – такой большой, что не услышать его звона, только почувствовать: кожей, плотью, самим сердцем:

– Носить тебе венец, Иван!

– Храбрый мой царевич, – шепчет мать. Целует в кудри, подводит к окну. Показывает на бескрайние дали, на то, как журавли кличут в брусничном небе, как звёзды опускаются на серебряных нитях: в ладонь впору взять, только жгут больно. Показывает, как ходят по той стороне тучи, как алеют за лесом зори и гуляют молнии. – Всё твоим будет, царевич мой.

– Отчего тогда плачешь, матушка?

– Оттого, что не просто так будет, а на крови, на го́ре. Тропами тёмными через леса, дорогами чёрными через Анчарный край…

Вот что за Анчарный край то был. Вот о чём матушка говорила. О Тени.

Иван тряхнул головой, возвращаясь к Василисе:

– И как же теперь?

Василиса смотрела молча, с вопросом.

– Ты ведь ненавидеть меня станешь. За то, что убил… батюшку твоего.

– Ненавидеть? – тихо спросила Василиса; сама у себя словно спросила. – Могу ли я ненавидеть? Гневаться – могу, серчать, горевать… Да и то – не во всю силу. Батюшка ведь меня не зря на болоте запер: остудить хотел, говорил, ни к чему пылкий нрав в Тени. Остудил… – Василиса невесело усмехнулась. – Я ведь даже за то, что лягушкой меня обратил, что матушку всё равно что погубил, не сержусь больше. Жаль мне батюшку. И тебя жаль. Но я же знаю, что ты в вурдалака целил, а не в Кощея.

– Не в Кощея? – тихо спросил Иван. – Не в Кощея ли? Мучителя твоего?..

Василиса закрыла глаза, прислонилась к Иванову плечу.

– Я всё знаю. Всё знаю, зачем батюшка так со мной поступил. Не сержусь уже, но простить не могу. И не ведаю, как бы дальше было. Как до болота, как в детстве, – никогда бы не было. Так что, может быть, оно и… к лучшему…

Василиса поднесла ладони к лицу, словно спрятаться хотела или собственных слов стыдилась. Тяжко вздохнула. Степенно, тихо сказала:

– Иван. Владыка Тени.

Ивану подумалось: что, если бы кто его́ батюшку нечаянно погубил? Пусть и ради благого дела, для защиты. Что бы он про убийцу сказал, как бы взглянул? Чтоб оборвать только эти мысли, Иван спросил хмуро:

– Ты ведь говорила, никто из Солони в Тени жить не может. Плохо это. Как же я тогда?..

– Никто смертный, – ответила Василиса.

– И что делать?

Ударил в лицо ветер. Опять загудел колокол, содрогнулись горы.

– То же, что мой батюшка для моей матушки сделал.

Иван сдвинул брови, склонил голову. Василиса взяла его за руки, посмотрела в глаза – беспечально, бестрепетно. Тихо проговорила:

– Такая твоя доля, Иван, как ты от неё лытать ни пытался. Носить тебе венец. Только здесь, в Тени, не с кем воевать, некого убивать.

– А чудища эти как же? Аспиды, вурдалаки, змей белоглазый?

– Они вместе со злом земным истаяли.

Василиса вздохнула, подняла с земли берёзовую ветвь, что вурдалак обломил, повертела в пальцах.

– А если новые появятся?

– Неоткуда новым явиться, если прорех нет. Те, что есть, тени залатают, а других и не будет: Гнева-то вернётся.

Василиса поднесла ветку к лицу, пальцами перебрала листья. Те зашевелились, словно подул ветер, налились зеленью, и заплакала ветка соком.

– А братья мои? – вспомнил Иван. – В них ведь Гневина кровь течёт. Выходит, и они – Тенные существа, а сами – в Солони. Вдруг из-за них пойдут снова прорехи?

– Если и пойдут, то не такими великими будут. Да к тому же, Ваня, – Василиса погладила бересту, присела, провела над землёй ладонью, – не сегодня, не завтра столько зла снова в Тени скопится, чтобы аспиды вставали да лихорадки.

– Сегодня не сегодня, а когда-то и скопится, – мрачно сказал Иван.

Василиса воткнула веточку в землю, обвела рукой – та распрямилась, потянулась к небу, звеня листьями. Василиса молвила холодно и негромко:

– Никто будущего не знает. И далеко так, Иван, не загадывай.

– Матушка моя знала, – задумчиво отозвался Иван. – Всё знала… Ещё в детстве мне говорила. Только я думал, про Солонь она… А она в Тень глядела.

– Матушка твоя провидицей была. Гнева мне об этом сказывала. А провидцев – один на тьму.

Молодая берёзка гнулась на ветру; белел ствол. Василиса, подняв голову, глядела вдаль, и пряди выбившиеся трепал ветер.

– Знаю, что тяжко тебе. Словно потеряно всё, словно весь свет перевернулся… Так и есть: попал ты в Тень. Но ты раскройся ветру, позволь здешней прохладе успокоить тебя. Позволь мне для тебя сделать, что батюшка мой для матушки моей сделал. Одарю тебя бессмертием. Холод его поможет принять судьбу новую.

– Холод? Ветер? Как же это они успокоить могут? Ни батюшку теперь не увидеть, ни дом. – Иван опустил голову, укусил себя за кулак. Добавил с кривой улыбкой: – Права ты была. Оттого я не ценил это, что там, при дворце всегда был. А теперь, как подумаю, что никогда больше… в Солонь не вернусь… – Он сглотнул, сжал кулаки крепче. – Пусто на душе делается. И страшно. И будто незачем жить.

Глянул на Василису. Горели её глаза, сияли волосы, и всё серебро сказок вставало за её спиной – бессмертное, Тенное. Протянул с тоской:

– Вот бы так вышло, чтобы мы с тобой там оказались, в Солони, вместе, без всякого зла, без всякого колдовства… Вот бы обычной царевной ты была, да хоть простой девицей! Жили бы, горя не знали.

– Ой ли, Иван, ой ли… К тому же никак бы я не могла в Солони остаться, сам знаешь. А ты бы там один… без меня был.

– Без тебя? – посмотрел Иван испытующе, смурно. – Что верно, то верно, мне бы без тебя худо пришлось. А вот тебе-то было б ли до меня дело?

Василиса обогнула берёзку, подошла вплотную.

– Я всё думала: отчего поцелуй не помогает? Почему я в человека никак не превращусь? Ты ведь меня любишь.

Иван не отвёл глаза. Вспыхнуло и потухло внутри, разошлось мягким горьким теплом, как травяное питьё.

– Ты меня любишь, а поцелуй всё не работает. – Василиса глубоко вздохнула, обняла себя руками. – Долго думала… Поняла наконец. Кажется, поняла… Мало, чтоб ты меня любил. Надо, чтобы и я.

Поднялась на цыпочки и поцеловала Ивана. И засверкали огни над дворцом, и раскинулась радуга над Солонью, и повернуло солнце над Крапивой-Градом на весну, и Дверь-Море слизало с берега последние горести, унесло, растворяя.

Подняла выплаканные глаза к небу Гнева.

Вот оно зачем было. Вот зачем век мучилась и скиталась. Чтобы погубил смертный, ставший бессмертным, владыку Тени, избавив Тень от земного зла, и сам стал новым владыкой.

За радугой поднималось зимнее солнце, глядевшее уже в цветень – тающий, птичий, такой, что оглохнуть можно от пения скворцов, зарянок, рыжегрудых маленьких горихвосток.

Так и начали жить во дворце в Темень-Горах Иван, владыка Тени, и Василиса, его жена.

Кощей. Иду насквозь

А ведь будет когда-то такое, что пойду без тревог, без мыслей по крайней тропке, и там, впереди, только тишь будет и свет, и ждать меня будет Горя.

Будет. Будет такое!

…Вот оно и пришло.

Эпилог

Янваль выдался ледяной, крепкий. От мороза застыли звёзды, и к ночи уже казалось, что если только выглянешь из натопленной избы, замёрзнешь тотчас. Мужики, возвращаясь, ставили обмётанных инеем лошадей в тёплые стойла, а сами заскакивали поскорей в сени, долго отогревались. По дворам не звенел гомон, даже девки не пошли гадать на семи травах, что надобно было искать под снегом. «Прошлый был Янваль так Янваль, – ворчали бабки. – А этот – только носы морозить. И с чего так выстыло? Будто пусто во всём мире, одна белизна да снег».

Когда Гнева вышла из дворца, и вправду пусто было на всём свете: одна белизна да снег.

Она двинулась по улочкам Крапивы-Града, миновала Серебряную площадь, прошла Царскую слободу. Остался позади небогато убранный заметённый торг. Вот уж и Птичья слободка показалась, вот мелькнули и пропали окошки Рыбной. Гнева шла, не чувствуя холода, не помня времени. Отчего-то весь год думалось, что в этой, последней дороге вся здешняя жизнь вспомнится. Но – ничто не вспоминалось. Жаль только было Милонега да сыновей. Жаль до боли, до крови на сердце. Горело сердце. Может, от этого и не холодно было царице Гневе.

«Зато батюшку наконец увижу… А Есений уж невесту поди приглядел, а то и вовсе женился…»

Показались высокие ворота. Гнева надавила плечом на створку – та отошла, скользнула по заледеневшему следу, распахнулась в ночь. А тьма всё сгущалась, и там, за краем Крапивы-Града, уже не было ни огня, ни окна. Гнева оглянулась в последний раз на снежный холодный город, шагнула в поле. Больно было вдыхать стеклянный воздух, ни зги было бы не видать, если б не слабая искра, вившаяся впереди, освещавшая путь. Ветер хо хотал в лицо, трепал шубу. Давно казалось царице, что нет на ней ни сапог, ни рубахи. Казалось, что ступает по ледяному крошеву, с каждым мигом уплывая всё глубже в ночь, в безвременье, в морозную кружевную боль.

Гнева шла, улыбаясь. Думала о Ратиборе, о Драгомире, о Милонеге. Сыновья да царь приворожённый – за век никого ближе и не нашлось в Солони. И помнилось – только про них; ничего иного и не поднималось сквозь муть снега. Но зато уж помнилось так помнилось: щипало сердце, ровно мороз щёки.

Чёрный лес отражался в сугробах, разливал мутный свет. Тот кутал поля, дороги, тесня ночь. Лишь бы только успеть к полуночи.

Гнева услышала, как тяжело дышат рядом, шуршат по снегу. Оглянулась – неужто опять кто из города увязался? Собака какая?.. Нет, не было никого, только её следы вились от далёких, невидимых уже в метели ворот. Неужто Шанежка побежала следом? Милая, замёрзнешь ведь… Нет, и кошки нет рядом, да Шаня и не дышала б так шумно.

Гнева убрала с лица налипшую прядь; тень рукава пролетела по снегу, и ясно стало: это она, сама Гнева тяжело ступает, с трудом дышит.

Руки слабели, опускались плечи. Гнева наклонила голову, чтоб не сеяли в лицо лезвия снега, и ноги переставляла уже едва-едва. Никогда ещё лес не казался таким далёким. Никогда ещё не было так тяжко добираться до елового полога, до соснового духа, до берёзового зимнего перезвона.

Ни рук, ни ног не чувствовала она. Только внутри, за пазухой, билось ещё что-то, не гас последний огонь. Мерцал, разгораясь, звенел, звал: домой. Домой, Гневушка, поспеши, немного осталось.

Гнева споткнулась. Упала. В лицо полетела острая пыль, запахло тёплой кровью, топившей снег. Гнева зажмурилась, подумала: не хватит сил подняться. Не на что опереться: всюду один снег, рыхлый, смертельный. И времени всего ничего осталось, а от опушки до Край-Болота идти и идти.

Всё, что сумела, – перевернуться на спину. Лежала, не думая, не чувствуя, только слёзы жгли щёки. Не заметила даже, как разошлись тучи, перестала сечь метель и в черноту неба выплыл молодой месяц: узкий серп, золотой с серебряной оторочкой. Красивый, подумала Гнева. А всё ж далеко ему до того, каким месяц из Тени видится. Там Тенное накладывается на Солонное – вся ясность, всё серебро, вся яростная вода от истаявшего зла земного. Она, вода эта, умывает весною небо, и мягче мягкого блестят звёзды, сверкает месяц. Она, вода эта, питает тихие земли, и такие затем настают вёсны, что Солони не видать и в самых прекрасных снах.

Гнева рассмеялась. Смех замёрз на ветру, крохотными звёздами лёг у ног. Нет уж, нет. Хоть раз ещё, хоть один раз, но увижу из Тени небо.

Опёрлась ладонями на снег, исколовшись до крови. Закусила губу, рванулась, поднялась. Качнулась. И побежала к лесу сквозь боль и холод. А лес оказался вдруг совсем близко: вот уже сень еловых лап, вот махнула сухой веткой рябина. Вот стеклянные берёзы – ветер играет в них, как на ярмарке, бывало, на дудочках нищие играли. Гнева и не заметила, как тропинка сама расстелилась под ноги, как ветер разнял у лица ветви, как побежала она вперёд, не чуя дороги.

Мелькали поляны, чаща редела, мороз разжимал руки, и кажется, светлела для царицы сама ночь. На миг Гнева испугалась: что, если полночь миновала? Что, если опоздала?..

– Матушка, я тебе цветов нарвал! Погляди!

Зазвенел в берёзах голосок Ратибора-мальчишки. Сердце сжалось. Всё внутри выстыло. И всё равно Гнева не перестала бежать, летела сквозь лес. Так жарко сделалось, что скинула шубу. Запнулась о корягу, едва не упала, но только потеряла сапог. Затем и другой куда-то девался. На заветный берег выскочила босой, простоволосой, к ясной, среди ночи разлившейся зорьке.

– Смотри, какой мне меч батюшка выстрогал! Я теперь в поход пойду на болгор!

Выглянул из-за ёлки Драгомир – годков пять ему было. А зима с шипением отступала; шепча, бежали по чёрной земле ручьи. Качались под болотной гладью травы, и таял последний лёд у кромки болота. Ольхи склоняли хлёсткие ветви к самой воде, касались ряски потемневшими почками.

Гнева подняла глаза к небу – совсем не зимний свет струился по лесным кронам. Под ступнями гудел мох, и снег на рубахе обратился мелкой ясколкой, какая веками цвела у Край-Болота, обращаясь ночью в болотные огоньки.

«Почему тепло? Почему травы?» – гладя ольху по шершавому стволу, думала Гнева. Неужто опять по палась в лесное колдовство, заплутала на семь седмиц? Если так – прости-прощай, последний Янваль, до следующего не дотянуть, ещё год в Солони не пережить – знала, чувствовала.

– Вернись ко мне невредимой, Гневушка. Заклинаю.

Заплакала в голос.

– Как, как оставить вас?..

Воздух больше не жёг – распускался внутри, Тенным привкусом оседал на губах. Гнева опустилась на колени у берега, протянула руки к воде. Ряска разошлась, и в чёрной глади отразились сначала уходившие в небо берёзы, а затем… Сердце дрогнуло, замерло и забилось, Гнева склонилась ниже, вглядываясь, и позади испуганного своего лица различила почти забытые, такие жданные тёмные башни, низкие избы. Блеснул свечами дворец в Темень-Горах, и зашумел, кутая болотный звон, Чернь-Бор.

Гнева потянулась туда, в Тень, руками, душой, остановившимся огоньком под сердцем. Ниже и ниже наклонялась к глади, ближе, ближе было отражение. В последний раз глянула в свои очи, набрала воздуху и упала в чёрную прозрачную воду. Потянуло на дно. Миг ли, век ли длилось круженье, вихрь без конца и края. Гнева вскрикнула, глотнула воды, захлебнулась… И тогда, когда уже поверила, совсем поверила, что и в третий раз ничего не вышло, – почувствовала, как запахло Тенью.

Ноги со всей силы ударились о землю. Закричали лебеди – кто знает, в Солони ещё или уже в Тени. Коснулся лица дождь, огладил плечи. И так легко стало голове… Оттого, видно, что венец царский потонул в болоте. Гнева отважилась наконец распахнуть глаза. Увидела, что стоит босая, прижав к груди кулаки, а впереди, в горах, высится дворец владыки, и спешит уже от ворот вереница теней.

Гнева прислонилась к широкому дубу, прижала сь лбом.

Шумел дождь. Пахло мокрым камнем, далёкими кострами. Кончились последние силы. Гнева опустилась в палую листву меж корней, вытерла щёки и принялась ждать летевшие к ней тени.

Долог был твой путь и тёмен твой век, Гнева. И хоть станешь тосковать по оставшимся в Солони сыновьям, по любимому мужу, хоть станет тоска эта расплатой за то, что сгубила провидицу Яромилу, – но не в Солони тосковать будешь, а в родной Тени. Долог был твой путь и тёмен твой век, Гнева, но и ты вернулась домой.

Былое. Гнева

Предрассветье

Гнева помедлила, привыкая к тьме, спустилась по ступеням. В щелях брёвен чернели листья. На том берегу вспыхивали последние звёзды: Плуг, Мышиные тропки, Гусиная дорога. Высоко в небе над крутыми горами, над лесным морем вздыхали дождём облака. Пахло влажным деревом, осенней ягодой. Перелетел через тропу чёрный волк, расстелилась бурой шерстью лиса. Сверкнули чужие очи.

Гнева, неслышно ступая, сошла к реке. Под чёботы попадали, хрустя, сырые круглые шишки. От дальнего леса плыли белопарусные ладьи: не то купцы отправлялись за льном, не то ратники пламя да смерть везли в дальние страны. Паруса вились над водой, но ни плеска, ни говора не долетало по речным стёклам.

Гнева отряхнула с рукавов хвою, присела у воды. Опустила руку к тёмной глади сквозь туманные гнёзда. Протянула по локоть, но так и не достала реки: та скользила юркой змеёй, вилась меж кустов, разливалась к востоку широким поясом, под которым позёвывало, разгораясь, солнце. Крикнула птица. Гнева оглянулась.

Свиристель в боярышнике глянул на неё чёрным глазом. Склюнул ягоду, распахнул крылья и полетел, сбивая сухие листья. Солнце шепталось, сговариваясь, с купцами. Река возвращалась к берегу, ластилась к Гневе, кланяясь в ноги:

– Не сердись, матушка, тяжело ночь заговаривать на рассвет. Не сердись, что вилась-уплывала, матушка…

Ушли последние звёзды, корабли встали, чтоб расслышать, что ответит солнце, а солнце всё не торопилось: видно, не расщедрились купцы на монеты, а может, дурны были собольи шкуры в мурьях[205] али свиристели склевали весь боярышник, опьянели и падали на лету в чёрную реку, – не желало солнце всходить раньше времени.

Гнева мокрыми пальцами сдёрнула платок, разбрызгала капли. Вздохнула ночь и затихла, слушая речные-птичьи, ночные-корабельные песни:

Осень-осень отыщу,

В осень-осень я войду.

Осень-осень приведу

Да уйду.

Заря

Вода проглотила туман, солнце выкатилось наконец с мягким блеском. Река улеглась в берега, скруглила излучины, оплакала опавшую за ночь листву, понесла её по волнам крохотными ладейками. Тут и там расходились круги: плескала, просыпаясь, рыба. Белые корабли приблизились, но по-прежнему не было от них ни звука. Свиристели смолкли, листья плыли неслышно.

– Не шуми, матушка, – шепнула река.

Гнева наклонилась, протянула руку. Вода обхватила запястье агатовым обручем[206], холод пополз по плечу к груди. Река плескалась, лизала пальцы.

Когда Гнева подняла голову, корабли плыли уж совсем рядом. Оказалось, вовсе это не корабли, а туманные вихри, выгнутые парусами. Текли, таяли над рекой, темнел сквозь них редкий лес. Потянуло грибами да подгнившей листвой, позолотели чёрные листья. Гнева взяла в пригоршне воды, глотнула, сколько донесла до лица. Обожгло нёбо и горло, зато осталась на языке горькая сладость.

По подолу текли струи. Гнева выпрямилась, развела руки, точно свиристель, клевавший боярышник, крылья. Глянула на другой берег. Близок ли, далёк ли, а по ледяной воде в тяжёлом платье не доплыть. Представила, как захлёбывается в тёмных волнах, как вверх уходят горы и лес и небо оборачивается речным сводом. Руки вяжет, ноги ломит, нечем дышать, и в глазах черно, и в груди жжёт – будто только-только в Солони очнулась.

Отошла от реки на шаг. Чёботы намокли. Зорька мелькнула, как не было, и вот уже встал звонкий холодный воздух, малахитовый лес, небо, выкрашенное синевой, добытой из ежевики али из самого ясного корня горца[207]. «А смерть-то в Солони как близко ходит, – подумалось Гневе. – И смертей-то как много. Только двум всё равно не бывать».

Зашептали пыльные травы:

Осень-осень наряжу,

Душу в осень положу,

Осень-осень поведу

И уйду.

Утро

Запели сухие тихоголосые берёзы. Потянуло дымом. Свиристеля сменил переливчатый птичий хор: зарянка и чёрный дрозд, вьюрок, зеленушка и соловей. Посвист звучал всё гуще, по небу разливалось тёплое молоко, по осинам и дубам поднималась песня. Шёл от земли пар, небо раскрывалось шире и шире синим, голубым, золотым. Мир вставал огромной птицей, ликовал над рекой. Развеялись корабли, полетели по полям зёрна на будущие вёсны. А потом дрогнула, роняя ягоды, ветка, и Гнева услышала из-за куста:

– Ш-ш… Вот, гляди! Корень тут, не запнись.

Гнева отступила на шаг, упёрлась в стену избушки. Над крыльцом чернели старые гнёзда, окна затянуло, по брёвнам бежали черника да мох. Дикая малина поднималась выше слюдяных вставок. Гнева укололась о малину, пальцем тронула бледную ягоду, что увяла, не успев налиться солнечным да лесным соком. А в кустах опять зашептали:

– Ты гляди на реку, гляди, тишь какая, какая краса!..

Затрещали ветки, засмеялась девица, а потом смех оборвался, вырвался из чужой груди вздох:

– Ай, диво!

Гнева стянула на груди платок, выглянула из малины. Парень и девица замерли на берегу в двух шагах – ровненько где она прежде стояла. Но не смерть в воде видели; а что видели – кто их знает, но точно не смерть, на смерть с такими лицами не глядят…

Парень склонился к девице, девица опять засмеялась – тихо, звонко, и всё затуманилось, пошло рябью, будто в ручей бросили ожерелье и камни-жемчужины размыло с непрочной нити.

Запела большая синица. Заскрипели далеко вёсла, и дно лодки, что плыло между водою и воздухом, что глядело в небо, брюхом пролетая над омутами, загудело влажно-протяжно, тяжело-деревянно:

Осень-осень поведу,

За собою поведу,

За рекою, за водой,

За душистой лебедой,

За собою уведу

И уйду.

Полдень

Солнце вызолотило всё кругом. Гнева давно сняла платок, сбросила телогрею. Тепло стало, разморило. В лесу перешёптывались кикиморы, на тонкой полоске меж чащей и речкой устраивали болото.

Потянулись рыбаки. Вода разносила звуки: качала на зыби рыбачьи заговоры, копытный стук, рыбий плеск; совсем как в родном Реговье. Гнева опустилась в тени избы на кривой пень, сложила на коленях руки. Малина клонила к лицу ягоды, а река принялась за тёмные сказки:

– Слушай, матушка, слушай да не мешай. Расскажу тебе про звёздного пастушка, расскажу про купчиху-утопленницу. А и ожерелье на ней было – все русалки завистью изошли, с тех пор за бусы лаловые со свету сжить готовы…

Девица с парнем давно ушли, унесли с собой капли лета; теперь уж, хоть и не зябко было, а всё равно кутала лес и Гневу в рябиновые сафьяны осень. Полдень позванивал. Выросли по берегам деревни, рассеянные по ночи безвременьем и туманом. Полетел над водой гомон, звонкий смех, молодки завели пёстрые хороводы. Гнева закрыла глаза, отдыхая от разноцветья. Медный нежный зной клал на руки тяжесть, щекотал щёки, гладил берёзовою ладонью. Выглянули грибы – сырые, блёклые. Только мухоморы стояли крепко: весёлые, будто стеклянные бусины с белыми глазка́ми. Летели паутинки, липли к лицу. Летели семена, перья, речные сказки:

– Ещё, матушка, расскажу про свадьбу, что давеча в лесу гуляли. Жених-то был лесной человек, невеста-то – человечье горе. Унёс их ветер в самую мою глубину…

Широко стелились леса и воды. Крепче, слаще пахло поздним яблоком. Защемило в груди. Далёкие голоса девок полетели над речкой:

«Осень-осень» – пошепчу,

«Осень-осень» – помолчу,

Кликну осень на пруду,

Гляну тихо на звезду

Да уйду.

К вечеру

Всё замерло. Зной разгорелся, лёг на лопухи, на папоротники, на сонные травы. Гнева сидела в палой листве, прижавшись спиной к избушке, – шли от неё тьма и прохлада. Солнце застыло, облака встали, река отражала неподвижный лес. Не вздыхали по берегам сосны, умолкли птицы. Гнева поднесла руку к лицу, убрала со щёк волосы; коса растрепалась, ворот сбился. Одолевал сон, одолевал голод. Не было ни комарья, ни мух. Не блеяли овцы, не смеялись девицы, не стучал никто топором. Пастушья свирель, что пела утром, и та затихла.

Гнева глянула в позеленевшую реку, что проглотила и лес, и небо. Не было там, в отражении, ни движенья, ни жизни, а только покой. Не страшно и не темно было, и не было там желаний. Но она-то, Гнева, не там! Она – здесь, на берегу, жива ещё, и при мыслях о прошлом, о батюшке, о владыке, сжимается сердце, горячо и больно становится, подступают слёзы…

Отдышавшись, сощурилась, поглядела на солнце: не отломился ли тихий луч, птичий клич, наточенный меч? Солнце стояло белым шаром над лесом выше гор, выше облаков. Сквозь слёзы, сквозь слипшиеся ресницы солнечные лучи обратились острым венцом. Снова кольнуло сердце.

Гнева склонила голову, закрыла глаза. Тихо-тихо было кругом, так тихо, что сама тишина выпевала мягко:

Глянут в осень облака,

Мягко лягут в рукава.

Дверь хрустальную найду

И уйду.

* * *

Окунь плеснул хвостом, и очнулся мир. Рассы́пались зеркала, река пошла бурными водами, крутыми волнами, задул ветер. И понеслась крохотная лодейка вдоль того берега – с ребятнёй, с рыбаками. Выглянули к реке рябины. Небо поворачивало в закат, но солнце ещё стояло высоко, ещё сыпало сухим теплом, бледнеющим, мягким. Девицы зааукались в лесу, выйдя за грибами. Сладко пахло чабрецом, отцветшим иван-чаем да ягодами. От земли потекла прохлада, поскрипывали иглы и шишки, день, вздохнув, повернул на вечернюю четвертину.

Гнева поднялась, встряхнула руками, повела плечами. По рукаву полз жучок; смахнула его – он угодил в летящую паутину. Ветер засмеялся, и задорно крикнул где-то мальчишка:

– Тятька! Лови!

Заплескала рыба, и рыбаки закричали:

– Тащи! Тащи! У-ух, сомище!

Лаяли собаки, мурлыкали кошки. Потянуло кострами, на которых жарили ершей, пекли репу. Заливались в избах младенцы, причаливали к мосткам лодки. Тихая ночь, далёкая ещё, поглядывала с крутой горы, приноравливаясь, скользнуть ли сизой кошкой, мелькнуть ли чёрной птицей, вспыхнуть ли белой звездой в небе.

Звенели горшки и плошки, пахло зеленью, стоял хруст поздних огурцов, стук деревянных ложек. Гнева сглотнула слюну, глядя в реку. Вынырнул уж речной месяц, хитрый и рогатый. А по берегам, по деревням и градам, стелилась звонкая предвечерняя радость: от конца работ, горячего ужина, топлёного молока, сладкого сена. Радость речной прохлады, будущей ночи…

Девушки запели, выводя звенящими голосами, ручьями и серебром:

Клонит тени в мураву.

Осень-осень, травы рву,

Тихо реку перейду

И уйду.

Вечерняя заря

Солнце уходило за гору. Небо позолотело, зарумянилось, разлилось озером тихого воска, чистого мёда. Гнева поднялась, вздохнув, вышла на тропу позади избы. По правую руку стелилась осенняя сырость, пахло рекою; касалась далёких вершин небесная нежность. По левую руку янтарём и гранатом падали в воду дивные отраженья. Закат разгорался, остывал воздух, и ярче, ярче полыхало солнце. Исходило холодным огнём, выжимая последние силы из минувшего лета, из рвавшейся в горные трещины, в дождливые своды осени.

Гнева вернулась к избе, отвела еловую ветвь и замерла. На мостках у реки сидели парень с девицей. Солнце светило меж их рук, сияло, будто спрятанное меж ними сердце. Ромашка да аистник[208], душица да василёк. Пахло мхом, корою, сладким мёртвым листом.

Летали тени из сказок, мелькали чужие лица, хороводом обман бродил – разбивался вдребезги о шедшее от рук золото. Распускалось что-то внутри; хмелело от чужого счастья, и золотились вечерние росы.

Гнева сделала шаг, не успев подумать. Хрустнула под ногой шишка, но парень с девицей не обернулись. Сидели, будто застывшие: девица сжимала в пальцах стебелёк иван-чая, парень держал её за руку. Кругом венком вились травы, еловые лапы, лисохвост[209], корни. Высоко над ними, там, куда не доставало солнце, зажигались звёзды. Искры их вспыхивали в косах, светились в глазах. От корней поднимался холод; от сидевших на пне шло тепло. Гнева, не думая, сделала ещё шаг, протянула руки, как к ласковому огню.

Застриг ушами заяц. Зашипела, проползая, змея. Корни сомкнулись, запирая у земли зябкость. Травы вобрали силу, распустились последним цветением, укрывая кости и горести, творившиеся, когда поле здесь бранное было.

Парень с девицей смотрели друг на друга; губы не улыбались, глаза светились. Гнева пригляделась и поняла, что́ за солнце пряталось между ними: будущая весна. Девица прижала к груди ладонь парня, стебелёк иван-чая и шепнула:

Красный сокол, ясный день,

Ай люлень ты мой олень.

Коли скличут нам беду —

Отведу.

Солнце ушло

Воздух загустел, трава путалась под ногами. Гнева села на опустевший пень, чувствуя, как холод пробирается под рубаху. Сжала длинные стебли, поняла, что холод замкнулся: поднимался от земли, шёл сквозь неё, уходил в травы. А рядом шептались, шептались на два голоса:

– Разошью скатерть красными птицами – вот как твоя рубаха. А кафтан вышью птахами малыми на защиту.

– Выстругаю дудочку, стану тебе играть. Будешь просыпаться от дудочки… Как она поёт, сосновая, тонкая!

– А ещё, говорят, ежели под потолок птицу из лозы подвесить, придёт в избу счастье.

– Колыбель выстругаю. И ложки такие, что загляденье! Свистульки, потешки…

– Вот бы померанцевое дерево[210] достать. Зимой придётся зипуном[211] накрывать: шибко оно тепло любит. Зато как пахнет, говорят! А листья – что зеркала: хоть глядись.

– Душегрею тебе справим, как у самой царицы!

– А тебе кафтан, как у царя!

Шептались, смеялись на два голоса, и Ночь, подходя плавно в лесных чёботах, слушала, улыбаясь. Гнева сидела на пне, глядя на девицу с парнем. Занимался туман, путал мысли, и порою казалось ей, будто это она сидит там, на мостках, уходящих в реку, по щиколотку в воде. Осенняя река должна была жечь холодом, а вместо того гладила, поплёскивая. Подол намок, по плечам да по груди бежали мурашки, но тёплая рука ложилась на плечи, притягивала к себе; уходил холод. Пахло от парня хлебом, дымом и мёдом, травами и берёзой. «Совсем как от ранней осени», – подумала Гнева, закрывая глаза, мысленно прижимаясь к батюшке, от которого тоже всегда кострами пахло и дымом…

Тьма скрадывала леса и горы, за рекой поднималась медленная голубизна – там, где уснуло солнце. Но чем выше, тем резвей была синева, а у самого небосвода уходила в чёрные угли, на изломах которых блестели звёзды; перемигиваясь, играли в горелки, звенели:

Осень ранняя во мгле

Ходит-ходит по земле.

С неба в реку упаду

И уйду.

Сумрак

Жёлтые огни вспыхивали и гасли, звенели в чаще колоколами и птахами. Казались то ягодами, то мотыльками, то лунными осколками, то волчьими очами. Мелькали, кружась, садились на рукава, будто звали.

– Нет, – качала головой Гнева. – Не за мной вы теперь пришли.

Думалось ей, что огни эти – глаза тех, кто по ту сторону. Не боялась их Гнева, потому что Ночь, положив ей на плечи руки, велела:

– Не ходи за ними. Не твоё пока время.

Гнева стояла послушно, глядя в волны, а потом заплескало на реке, и опять явились парень с девицей, принялись ловить огоньки. Те никак не давались: ныряли, сверкали, позвякивали тихонько, будто бубенцы зимней ночью.

– Зачем они вам? – хотела крикнуть Гнева. – Это ж на ту сторону провожатые!

Ночь властно сжала ей плечи:

– Молчи. Не твоё пока время.

А потом девица изловчилась и схватила огонь в ладони. Гнева подумала: сей же миг сожжёт девку, испепелит. Вспыхнет, как лучина. Но девица только поднесла ладони к лицу, полюбовалась вместе с парнем на кусок золота, на птенца жар-птицы, на тайный клубочек, который выведет, куда попросишь, если только хватит храбрости и терпенья. А затем вскинула руки и отпустила. Огонёк взмыл в небо, следом за ним поднялись другие. Миг, второй – смешались огни со звёздами в тучах, и словно теплей стало.

Гнева долго глядела в лесную крышу, в тугие гнёзда. Когда опустила голову, поняла, что одна осталась у избы на краю неба. Там, в глубине, где клубилась меж стволов мгла, колдуньи пряли заклятия, густела паутина, и осенние реки текли вспять.

А этим двум, парню с девицей, молодым, светлым, все смерти нипочём были. Ни чёрные ледяные во́ды не жгли, ни тайные страшные тропы не губили. Воды ласково обнимали, щекотали руки; тропы уводили в лесные чертоги, в сосновые хоромы да берёзовые терема. И чем дальше уходили парень с девицей, тем грустней становилось Гневе. Зябко и темно сделалось на душе, звёзды заволокло тучами, и месяц скрылся. Печаль ухватила сердце, сжала так, что словно бы всё кругом кончилось, и никогда, никогда уж не будет ни света, ни воздуха… Гнева судорожно вдохнула; поблёкла изба, сник речной блеск. Ночь сжала запястье, направляя руку:

– Гляди!

А впереди снова зазвенел смех, и двое выбежали из леса. Там, где ступали, разливалось сияние, и ночные птахи выводили вслед на самом краешке слуха:

Осень-осень до зимы

Проживут они и мы.

Зимы перейдут по льду,

Вёсны, вёсны приведут.

Затишье

А потом всё стихло. Снова стихло. Погасло. Гневе почудилось, будто она уснула. Раскрыла глаза, но тьма кругом не сменилась, не поредела. Подумалось Гневе, что уснула она последним сном.

Взмахнула рукой и не увидела рукава. Качнула головой, да не ощутила движенья. Коснулась лица – но не почувствовала ни щёк, ни пальцев. Только страх объял сердце, охватил тело. Страх – и тьма. Душу спеленало, гася искру внутри.

А из чёрной реки, слившейся с небом, снова глянула смерть.

Из лесу, слившегося с рекой, глянула смерть.

С реки, слившейся с лесом, глянула смерть.

Тишина стояла кругом могильная.

Гнева закричала и не услышала крика. Не откликнулась ночная птица, не подул ветер, не хрустнула ветка, не вспыхнул свет. Звёзд не было, и месяц скрылся. Луна утонула в речке. Закат разошёлся по лесным тропам и погас.

Гнева, сколько ни вглядывалась, не отыскала ни огонька вдали. Сколько ни вслушивалась, не услышала ни звука. Сделала шаг от избы в лес. Не было плеска, только нога в чёботе намокла, и обожгло ледяной водой. Гнева отшатнулась, вместо угла избы наткнулась на еловую ветвь. Вскрикнула, отскочила и запнулась о корень. Упала. Сжалась и замерла. Зазвенело от жуткой тишины в ушах, пахну́ло сосной и инеем. Повеяло от сырой земли скорой зимой.

Гнева лежала, не смея вдохнуть. Так долго лежала, что почудилось, будто лежит в гробу.

– Ах!

Разошёлся по телу, по мыслям жар. Гнева опомниться не успела, как вскочила и побежала, сама не зная куда. Полетела сквозь сухие заросли, подол да рукава цепляли репьи, в волосы набивались листья, можжевеловый запах щекотал ноздри, раздирал грудь. По лицу хлестали мелкие ветви. Но по-прежнему ни звука не было на всём свете.

Нестерпимо пекло в груди, струился пот. Когда совсем кончился воздух и не вышло уже вдохнуть, Гнева остановилась, схватилась за что-то влажное – и увидела, что выбежала к той же избе. Скрипнул ставень, и тело сковал ужас. Ни шевельнуться, ни моргнуть, ни вскрикнуть. Ни обернуться. Никак было не обернуться. А меж тем крался позади разбойник, тот самый, которого погубила в лесах под Любисток-Градом: чуяла это Гнева верней всякой правды.

Осень на зиму кивнёт,

Темнота копьё метнёт.

Обойду свою беду

И уйду.

Последние звёзды

Лист слетел в волосы. Гнева вздрогнула. Ещё один лист опустился, качаясь, в воду и канул в пучине. Вышел из-за туч месяц, мягко осветил всё кругом. Гнева увидела перед собой сосновый ствол, чешуйки коры, россыпь мха – чёрные крупинки, ясные тени.

Едва слышно выдохнула, медленно-медленно обернулась, а внутри всё замерло. Холодно стало, как, должно быть, на реке бывает, на самой глубине в самый чёрный час, когда и тучные сомы спят, когда и донный ручей не шелохнётся, и звезда не прочертит влажные толщии́скрой.

Вдохнула. Вовсе не разбойник это был из оковинских лесов. Сама Ночь-Река к ней вышла, а Гнева и не признала…

– Середина моего времени это. Не полночь, но времечко перед последней звездой, – шепнула Ночь. – Не помирать тебе пока, Гнева, не помирать. Дальше идти. Рано тебе пока на ту сторону речки переплывать.

Ночь отступила, потянула плавно назад небесное покрывало. Чуть посветлел небосвод, и там, где должна была показаться вот-вот зорька, заиграли звёзды – хороводом, виноградом, дождём, ласковой перекличкой.

Хвоинка упала за воротник. Гнева поёжилась растерянно.

– Звёзды…

Запрокинула голову, не чувствуя ни рук, ни ног от схлынувшего страха, и задумалась впервые за эту ночь: может быть, не конец? Может, к рассвету дело идёт? Может, и самый тёмный час тает? Если пережить эту ночь, если подождать немного – может, и она обернётся светом?

Мелкий дождь полетел с небес вперемешку с хвоей и листьями. Паутинки липли на руки, на щёки, на сырую рубаху. Неторопливо светало. Гнева всё стояла на берегу, запрокинув голову, и рассветные лесные ладони гладили её по лицу, остужая. А сверху сыпали звёзды, новые и новые, белые, хрустальные, горячие, должно быть, что угли в печи, когда выпекают в ней первые осенние пироги со сладкой вишней, с потемневшими яблоками, с почерневшими краями и серединой пышной, ласковой, что лебяжий пух.

Осень-осень сон несёт,

Вечным будет тихий сон?

Долог будет, вмёрзнет в лёд,

Но уйдёт.

Дрёма

Задремала Гнева, как стаяли последние звёзды. Всякое мерещилось, а пуще всего – загадки, которые сама не помнила, где слыхивала.

– Золот хозяин – на поле; серебрян пастух – с поля.

– День спит, ночь глядит, утром умирает, другой сменяет[212].

– Не разобьешь горшочка – каши не поешь[213].

– Постелю рогожку[214], посею горошку, положу калач, никому не взять[215].

– Никому не взять, – шепнула Гнева, опускаясь в память.

Тьма

Звёзды ушли, ветер будил, мял реку. Зорька мелькнула и смерклась, снова всё накрыло густою тьмой. Но Гнева позабыла будто, что самый тёмный час перед рассветом приходит.

Позабыла – и оттого лесная, речная-озёрная, полная призвуков тишина сводила с ума, закладывала уши; ветер трепал подол, толкал в воду. Гнева, озираясь, слепо шарила, давя в груди ужас. Хотелось бежать отсюда, лететь птахой выше лесных крон, теряться в небесных вихрях. Хотелось, чтоб мелькнул меж корней золотой клубок. Ах, помчаться б за ним, и чтобы вывел если не в грядущее, прекрасное, светлое, то хотя бы в прошлое, мрачное, сказочное, да понятное, прожитое, пробытое и отплаканное.

Даже Ночь, даже царица-Ночь не шептала уже своих песен, даже лес уже вместо колыбельной шумел неразборчиво, дремотно и грозно. Всякая надежда показалась тщетной Гневе.

Стянуло в груди под рёбрами. Холод дошёл до самой души, до заветного ядрышка в сердце, самого горячего и волшебного. И так стало одиноко и пусто во всём мире, во всех на свете Тенях и Солонях, во всех царствах и мытарствах[216], что Гнева застонала, замерзая, и запела сама.

Слабо запела, срываясь; ветер уносил слова, ронял в реку и в землю. Рыбы сонно поднимали головы: кто смеет тревожить?

Осины шумели с укором: почто будишь? Ночные птахи щёлкали: перепеть нас задумала? Не перепоёшь! А время такое стоит перед рассветом, когда и нам умолкнуть пора, и утренним ещё зоревать рано!

Но Гнева пела, пела, медленно распрямляясь. Сбросила платок и пустила по ветру, а тот понёс наконец её слова, её сказку вдаль над рекой, за лес и за горы, далеким-далеко по Озёрам-Чащобам, по нарождавшейся после ночи Солони, по холодной и тихой Тени, по землям, по небесам.

Голос окреп, Гнева протянула руки к воде и ветру, расправила плечи, раскрываясь осени. Звёзды задержались послушать, и утренние птицы медлили ликовать, зазывая день.

Пела Гнева.

Осень тёмная, как лес,

Лес волшебный до небес.

Прежде песню доведу,

Чем уйду.

Ночная песня

Вышел бледный ломоть месяца, серп осени, прощание ночи. Всё кругом озарилось светом и Гневиной песней, мягкой и лёгкой, точно сон, точно светлое сновиденье:

Осень тихая моя,

Осень ясная моя.

Полынья и осенья́

Буду я.

Выглянули не облетевшие ещё листья на свет: бусая брусника, резной дуб, зубчатый вяз, былинная рябина. Выглянули и выстелили путь в утро. Застыли, не шевелясь, маня Гневу. Взмыли под кроны коростель и сыч, осы́пались в траву жёлуди. Сиял месяц, и мир подрагивал, позолоченный, зачарованный. На воду ложилась рябь от ветра, но не осталось ни холода, ни зяби, а только предутренняя росистая тишь да звенящая песня:

Осень вьётся серебром,

Прячет на зиму добро

В корабли далёких дум —

Я за ними вслед уйду.

Поднимались из-за речного изгиба давешние туманные корабли. Мотыльки плыли в паутинном воздухе, и вступала в Гневину песню свирель:

По брусничным по местам,

По черничным по кустам

Ветер тихо-тихо дул.

Я за ним вослед уйду.

Мир был чист, неподвижен; наступал медленно тот миг, когда Тень и Солонь становились целым. Не пройти было, не нырнуть иглой с той стороны да на эту даже в такой миг, но всё равно близко-близко оказывались Тенные шорохи, натягивалось полотно жизни.

По подтопленным мостам,

По лесам, по чудесам,

По предутреннему льду

Я уйду.

Прошла по тропе три шага, остановилась, обняв берёзовый ствол. Прикрыла глаза, провела ладонью по шершавым отметинам. Старой, старой была берёза, целая жизнь текла в ладонь сквозь кору и кожу.

Осень на руки возьму,

Осень заревом прижму

К истомившейся груди

И услышу я:

Иди.

Ночная сказка

В голос вплёлся другой голос – тёмный и низкий, плотный, будто парча с шитьём. А вместе с тем – лёгкий, летящий, прозрачный почти, словно рыбацкая сеть, которую закинули в небесные волны да поймали звёзды.

Гнева поняла, что поёт с нею сама Ночь, бесконечная, весь мир обнимающая ласковыми руками. В пении её теплились свечки с далёких ладей, слышались шёпоты свирелей, клик лебедей, плывших по снам. Сказки свои баяла Ночь: про золотых царевен и тёмных яг, про иные земли и чуждые имена, про ведуний и травниц, про души их – дивные, тайные, колдовские.

О кощеевых хоромах, о чёрных братьях, о венках по ручьям и о зле по жилам. О тихих песнях, что поют души, да только не слушаем. О туманах, что бродят по дальним весям. О молочных реках, о высоких берегах, о камнях и птицах. О том, как век остановить, как смерть отозвать. О том, как яблоки зреют, как корабли ходят по небесам да по морю…

Долго баяла Ночь, долго шепталась с Гневой, склоняясь к её уху еловыми ветками, касаясь лба рябиновыми пальцами, княженикой добавляя россыпи по подолу. Гнева уж и не помнила, стои́т ли она на границе воды и леса, али летит по небу вместе с воздушными кораблями, али кружит в хороводе с девицами-вёснами, али шьёт льняные рубахи сыновьям своим, маковые венки плетёт дочерям. Есть ли у неё сыновья, есть ли дочери, были ли царские хоромы, венец да горницы? Было ли всё, что было, али чудится, корзится, впереди ждёт только?

Казалось ей, словно всю жизнь она простояла здесь, если только была жизнь эта – эта, а не та, о какой Ночь шептала. Если только была человечья жизнь, а не пёстрая лента, раскатившаяся у ног, влекшая вдаль, пересыпанная жемчугами, смарагдами, птичьими перьями, словами, сказками…

Летела ночная песня, летела, уводя Гневу далеко-далеко в память, бывшую, небывшую и будущую:

По осенним тихим дням

Отыщи, мой друг, меня.

Обогну в ночи гряду

И уйду.

Глухой час

Гнева не заметила, как затихла Ночь. Снова мягкие ладони легли на плечи, сжали, баюкая.

– И ты, Гнева, помолчи пока. Самый глухой час настаёт. В него и самоё чёрное зло спит.

Гнева умолкла – и поняла, что не боится больше тьмы, но страшится тиши. Словно перинами обложило лес, словно облака спустились да закутали её в сырую густую мякоть.

– Я боюсь, – прошептала, и шёпот пронёсся над рекой лунной дорожкой, к тёмным тучам за окоёмом. Там, за ними, за дальним лесом, шёл дождь и летел уже к Гневе целительным обещаньем.

– Никто тебя в эту ночь не тронет, – ответила Ночь. А Гневе подумалось опять – и кольнуло внутри, – что вся эта ночь – порог смерти.

– Рано, – рассмеялась Ночь, затихая. – Моё время нынешнее выходит. А ты не торопись никуда. Всё в своё время придёт.

Ночь тихонько вздохнула и растаяла. Гнева спустилась, растирая грудь, к самой речке. Тронула пальцами, опустила руку по запястье, но вода больше не жгла, не жалила. Только волны заплескали громче, словно почуяв тепло.

Река облизывала камни, колыхалась во тьме. А впрочем, и тьма уже была не такая густая; словно широкой ложкой размешивали по небу скорый рассвет, грядущие снега, будущие осени, лета и вёсны.

Гнева глянула вправо – догорало лето предутренним костерком. Посмотрела влево – поднималась уже за тучами зима, большая, пуховая. За спиной посмеивалась девица в венке из хмеля и иван-чая, махала расшитым платком – скоро свидимся, не печалься! А впереди, над рекой, по небу и по лесу, разостлалась в ласковом последнем своём порыве осень.

Тихо было в лесу. Тихо было во всём мире, спали люди и нелюди, у старых изб в глубине чащи расходились хороводы, разлетались ду́хи, разбредались звери, последние колдовские узлы распутывались, чтоб заново вились нити нового дня, чтоб новые скручивались петельки, узелки и дорожки.

Осень-осень. Семя. Вдох.

Поздний клевер. Чёрный мох.

Клонит ветер резеду[217].

Я иду.

Близится заря

Ночь отступала, шелестя подолами по земле, оставляя иней, морозя листья. Гнева думала, кончилась уж её песня, но стоило Ночи отойти за окоём, как почувствовала: вот он, голос, внутри меня поднимается тихим огнём. Вот оно, тело моё – верное, нравное, измёрзшееся за долгую ночь. Вот они, мысли мои – текучие, тёмные, но я сама им хозяйка, никто больше над ними не властен, куда захочу – туда потечёт речка эта. Вот она, песня моя – светлая, звонкая, о Тенях и Солонях, о пристанях, ладьях, яблонях и дорогах, о царях и царицах, о страшных путях и расписных градах. О чём пожелаю петь, о том буду, и голос мой будет крепок, рука тверда, и глаз зорок, и душа честна, чиста и спокойна.

Расходились внутри тепло и такой покой, какого Гнева прежде не ведала.

Близилась по небесному веленью заря, поднимались травы, несмотря на прохладу осени, пробуждался лес, и птицы, птицы осенние, утренние, храбрые и отчаянные щебетали, свистели, заливаясь на тысячу голосов. И больше их было, чем листьев, чем облаков, чем сомнений.

Гнева поднялась и раскинула руки, обнимая леса, небеса, горы, все чудеса, какие только случались на том свете, на этом и на всех, куда летают-кличут птицы золотые-лозовые умельца Тихомира, куда добираются песни наши, радости наши и надежды, куда катятся путеводные клубочки, уходят на зиму, обращаясь журавлями, тёмные лодки, уплывают по небесным тропам девичьи венки, смородиновые гроздья, щепки-лучины, оснащённые самым ясным огнём душевным.

Осень льётся по ручьям,

Улетает вдаль ничья,

Расцветает раз в году —

Ей по сердцу проведу

И уйду.

Предрассветье

Невпопад стукнуло сердце. Оглушило, озарило, окатило жаром до кончиков пальцев, толкнуло в спину, понесло, подхватило… Хлынули в мысли все звёзды и времена, вихрь одолел холодом.

Звякнуло сердце ледяной монеткой, вскрикнуло и оттаяло. А когда всё стихло, Гнева огляделась и поняла, что слышит теперь все шёпоты, всё видит, что было сокрыто прежде. Огляделась, вслушиваясь в себя; удивилась, что вовсе не удивляется. Повела рукой, и зарябил воздух, открывая изнаночные свои швы и вздохи.

Тайные тропы, подземные дороги, небесные пути, звёздные стёжки – всё стало будто на ладони теперь. Тронь, да зря не рассыпь.

Гнева снова взмахнула рукой, и заря выступила на дальнем краю неба. Ещё раз взмахнула – и поплыли по озёрам и рекам туманные корабли, совсем как давеча: натянулись парусами облака, ветер наладил снасти, а Гнева улыбнулась краешком губ, и небесные-туманные корабли потекли к ней, укрывая во́ды.

Развела облака над лесом, вдохнула, склонившись, жизнь в дикую малину – наперёд, на будущую весну. Уронила слезу в заброшенное грачиное гнездо и узнала тотчас, увидела наперёд, что грач прилетит на грядущий зимобор, и будут птенцы, и будут добрые вести.

Зазвенела замёрзшими веточками берёза. Зашуршал птичий звон в голых кронах. Заревой вихрь спустил на землю последние листья, только рябина всё стояла алая, лаловая, полыхала огнём в зеркалах светлеющих рек.

– Пора тебе, деревце.

Гнева ласково сняла с ветки лист, за ним следом скользнули и остальные. По земле прошлась оторочка инея за Гневиными шагами. Больше, больше неба занимал рассвет – тем больше, чем глубже дышала Гнева, думая об ушедшей ночи, о новом утре. Разливалось над головою мягкое зарево, шёлковая нить бежала по небу, и пряхи небесные, просыпаясь, пряли ловко, споро новое полотно без конца и без краю, такое, что всё зло земное накроет, не порвавшись.

Я по осени иду.

Созываю на ходу

Струи светлого дождя,

Уходя.

Иду насквозь

Чуждая, неземная лёгкость цвела внутри. Не голодно и не холодно было больше, сердце билось широко-широко, медленно и степенно.

Листья ложились в землю. Гнева шла в лес, дальше и дальше от избы, от реки. Шла, наклоняясь то и дело, гладя травы. Шла, вытягиваясь к небу, касаясь лиловых туч, несущих дожди к будущим завесенним яблоням, хлебам, хмелю и вербам. Шла навстречу дню, навстречу будущей ночи и следующей за ней. Навстречу всем ночам каждой осени. Навстречу зиме без конца, без края, а всё ж конечной. Навстречу нарождающейся пока глубоко, далёко в закрайних землях весне.

Слушала песни ветра Гнева, песни утра, песни алых небес, занимавшихся серебром и лазурью. Билось большое пламя в глубине неба. Начинался день, кипела работа у прях, у ткачих, у молодиц по избам, у ведьм по глубинам леса, у рыб по пучинам рек, у хозяев болот, в гнездовьях птичьих и на высоких скалах, в золотых градах, в тёплых горницах, в хлевах и гумнах, в остриях стрел, в бездонных пропастях.

Горячие пальцы сжимали речные пригоршни, вспыхивали огни, и стелилась под ноги дорога. Гнева шла, и лес смыкался плотнее, просторнее становилась тропка, ягоды искрились, выглядывая из чащи, глаза лесные блестели янтарём и смарагдом, солнце поднималось всё выше, суша росу, рассеивая туман. А с реки догонял ветер, пролетая вмиг вёрсты и вёрсты, овевал Гневу тихой сладостью, еловыми странами, давними заветами, весенними вздохами.

Гнева шла, улыбаясь, и расходились пред нею лес, тьма и время, посвисты и печали, радости и венцы, цветы и цепи, живые и мёртвые воды, травы, броды, города и ко́пи, звери и тайны, песни, заклятия, дни и ночи.

Ты лети, лети, лети,

Что б ни встало на пути.

Я весну тебе найду,

Приведу.

Благодарности

Задумка этой истории – почти случайная. Я начинала писать «Всё зло земное» буквально на спор; но насколько весёлой и стремительной работа была в начале, настолько непростой и небыстрой стала к концу. Я много дописывала, многое переделывала, собрала массу препятствий на пути к финалу, включая гнойную ангину, трясущийся автобус до Переделкино, сломанную розетку в поезде и душные ночи редактуры на подоконнике в отсутствие стола.

Эта история заставила меня хорошо подумать, и я очень благодарна людям, которые, порой сами того не зная, помогали мне в работе.

Я очень благодарна Марии Васильевне Семёновой за комментарии, уточнения, советы и поддержку.

Огромное спасибо прекраснейшему литературному редактору Екатерине Звонцовой, благодаря которой «Всё зло земное» подросло раза в полтора и в книге появились лучшие, на мой взгляд, главы. Катя – тот редактор, с которым не страшна даже редактура.

Я очень признательна бережным и вдумчивым редакторам, корректорам и всем сотрудникам издательства «Питер», с чьей помощью эта история стала чище и выверенней, а рукопись превратилась в книгу.

Спасибо участникам семинара «Осень-2023» литературной мастерской Сергея Лукьяненко и моим чудесным бета-ридерам – Ксении Лушаниной, Гульнаре Шабалкиной, Диане Чайковской, Евгении Першиной, Наталье Дмитриевой, Ирине Кравченко, Юлии Лифантьевой, Ларисе Владимировой, Даниилу Бобкову, Анне Ильиной, Светлане Ивановой, Станиславе Беляковой, Наталье Заварзиной, Варваре Видо, Yana, Gala Ppvch, Zoya Novoselova, Lena – за уточнения, факты, вопросы, юмор и острый и свежий взгляд на текст.

Спасибо Ульяне Емельяновой, с которой мы много говорили о «Всём зле земном», – и, конечно же, её кошке Шанежке, благодаря которой у царя Милонега тоже появилась кошка.

Спасибо Юлии Долгановой, которая подбадривала меня всю непростую дорогу дописывания, саморедактуры, редактуры и корректуры: за мемы, восхитительные выдуманные пейринги, своевременное снижение градуса серьёзности и огромную поддержку.

И главное: моя бесконечная благодарность Павлу Стрельченко, который видел, чего мне стоила эта история, и верил в меня и в неё – с самого начала в виде наброска на обратной стороне рецепта глазных капель и до самой последней точки, которую я поставила в 03:02 ночи, завершив вычитку корректуры; и я знаю, что будет верить и дальше. И это бесценно. И именно такие вещи побеждают любое земное зло.

Примечания

1

Ясно́тка – трава с белыми, розовыми или пурпурными цветами.

2

Яско́лка – трава с мелкими бело-серыми цветами.

3

Лал – рубин или красная шпинель.

4

Ко́лпица – болотная птица.

5

Оси́новка – небольшая долблёная лодка, которая делалась из цельного осинового ствола.

6

Мо́рок – нечто одуряющее, помрачающее рассудок.

7

Забра́ло – площадка для воинов наверху крепостного ограждения, защищённая с внешней стороны брёвнами или зубцами.

8

Телогре́я – распашная одежда, застегивающаяся на множество пуговиц.

9

Красная рубашка – нарядная шёлковая рубашка с очень длинными рукавами, надевавшаяся поверх нижней, льняной.

10

Опя́стья – украшенные вышивкой или камнями ленты из плотной ткани.

11

Седми́ца – неделя.

12

Ка́ли́ки перехо́жие – паломники, нищие на Руси.

13

Кни́жница – библиотека.

14

Черна́вка – служанка, прислуживающая знатной женщине или занятая чёрной работой.

15

Поставе́ц – невысокий шкаф с полками.

16

Шу́бка – длинная одежда из парчи, бархата или тафты. Надевалась поверх красной рубашки.

17

Бле́дый – бледно-желтоватый.

18

Па́волока – шёлковая или бумажная дорогая ткань.

19

О́хабень – широкий кафтан с откидным воротником и прорезями для рук в длинных рукавах.

20

Вербе́йник – трава с жёлтыми цветами.

21

Ве́треница – трава с белыми, красными, розовыми или сиреневыми цветами.

22

Птицемле́чник – трава с белыми цветами.

23

Горицве́т-отведигла́з, оживи́-цветок – вымышленные цветы.

24

Гузы́ня – плакса, рёва.

25

Ела́нь – поляна среди леса с мелким кустарником и травой.

26

Колыма́га – закрытый конный экипаж, громоздкий и роскошный.

27

Ло́жница – спальня, опочивальня.

28

Задво́ренка – человек, живший на барском заднем дворе.

29

Ре́зан – здесь мелкая монета (от «ре́зана» – денежная единица на Руси).

30

Коу́лок – глухой заворот, угол.

31

Куть – угол в избе против устья печки.

32

Та́волга – медоносная трава с запахом, напоминающим миндаль.

33

Багу́льник – мелкий вечнозелёный кустарник с резким одурманивающим запахом.

34

Зрительная труба – так на Руси называлась подзорная труба.

35

Перл – жемчуг, жемчужина.

36

Наме́дни – недавно.

37

Си́вый – серовато-сизый.

38

Червлёный – ярко-алый.

39

Огни́во – кусок камня, железа или стали для высекания огня из кремня.

40

Пища́ль – огнестрельное оружие на Руси.

41

Пла́тно – особый торжественный наряд царей и цариц с широкими рукавами.

42

Лыта́ть – уклоняться.

43

Харатья́ – название пергамента на Руси.

44

Обушо́к – разновидность булавы.

45

Поте́шки – название игрушек на Руси.

46

Ко́рзно – длинный, почти до пят, застёгивавшийся на правом плече плащ.

47

Шиша́к – шлем с плавно вытянутым верхом.

48

И́жица – буква старославянской азбуки.

49

Белокры́льник – трава с белыми цветами, растёт в болотах или по берегам рек.

50

Леса́вки – мелкие лесные духи славянской мифологии.

51

Жале́йка – старинный музыкальный инструмент: камышовая трубочка с раструбом из коровьего рога.

52

Смара́гд – название изумруда на Руси.

53

Зы́бить – качать, колыхать.

54

Утира́льник – так на Руси называли носовой платок или полотенце для рук и лица.

55

Гусиная дорога, Ни́тка, Коромы́слице, Стожа́ры – созвездия у славян.

56

Ле́мех – изогнутые дощечки вроде черепицы, которыми покрывали главы шатров и других округлых форм.

57

Цве́тень – апрель у славян. В это время весна набирает силу, появляются трава и цветы.

58

Тра́вень – май у славян. Как и в апреле, в этом месяце появляются цветы и травы.

59

Весня́нки – обрядовые весенние песни.

60

Лу́ковка, Мышиные тропы – созвездия у славян.

61

Ру́дый – кроваво-красный или рыжий.

62

То́ржище, торг, торжо́к – место для торговли.

63

Баля́сина – невысокий точёный столбик в ограждении крыльца, балкона, лестницы.

64

Пова́рня – кухня.

65

Три́зна – у древних славян пиршество в память умершего.

66

Толстым назывался низкий голос.

67

Точи́ть ля́сы (перен.) – пустословить, сплетничать.

68

Ко́рзиться – мерещиться.

69

Зало́жные поко́йники – мертвецы, которые погибли «нечистой» смертью: убитые или самоубийцы.

70

Черноре́ц – вымышленный цветок.

71

Полсти́на – толстый плотный лоскут для подстилки, покрытия, завешивания и т. п.

72

Пёстрая власть – термин, используемый для обозначения православных архиереев. Здесь – представители духовенства, входящие в совещательный орган при царе.

73

Каменный дроб – так называли пушечные ядра.

74

Сне́жень – февраль у славян; идёт от присловья «У февраля два друга – метель да вьюга», то есть февраль – снежный месяц.

75

Оха́льник – безобразник.

76

Уста́в – древнейшая форма кириллицы с прямолинейными, тщательно прописанными буквами.

77

Охолону́ться – успокоиться, прийти в себя.

78

Кано́пка – глиняная кружка.

79

Ло́ший – дурной, плохой.

80

Оранжере́йные пала́ты – прообраз первых теплиц на Руси.

81

Порфи́р – пурпурно-красный камень.

82

Грай – громкий крик птиц, карканье ворон.

83

Обмы́ть копы́тца – на второй, третий или сороковой день после рождения гости выпивали за здоровье младенца и дарили ему подарки, это и называлось «обмыть ножки» или «обмыть копытца».

84

Куде́ль – очищенное волокно льна, конопли или шерсть, приготовленные для прядения.

85

Зимобо́р – март у славян; переломный месяц, который борется с зимой.

86

Квашня́ – забродившее тесто, опара.

87

Горни́ло – топочная и варочная камера печи, в которой сжигают дрова и готовят еду.

88

Старинная русская загадка. Разгадка – пирог.

89

Убру́с – женский головной убор на Руси; платок, расшитый золотом, жемчугом.

90

Зака́л – сырое, непропечённое место в хлебе.

91

Рушни́к – полотенце из домотканого холста для обрядов и украшения избы.

92

Хлебная голова – приподнятый край каравая.

93

Прибла́зниться – показаться.

94

Старинная русская загадка. Разгадка – лён.

95

Супроти́в – против.

96

Бу́сый – серый с сизым или голубым отливом.

97

Калита́ – денежная сумка, мешок, кошель.

98

Благосты́ня – милостыня.

99

Свете́ц – подставка под лучину.

100

Ятры́шник – трава с пурпурными цветами, собранными в колос.

101

Сто́льник – тот, кто прислуживал за столом царям и князьям.

102

Клещеви́на – ядовитое растение, плоды и семена которого могут вызвать отравление и смерть.

103

Горе́лки – игра, в которой стоящий впереди по сигналу ловит других участников, поочерёдно убегающих от него парами.

104

Дергу́нчик – тряпичная кукла с верёвочками вместо рук.

105

Ста́вец – невысокая чаша, украшенная резьбой и росписью.

106

Бу́ня – спесивый, чванливый.

107

Горла́тная шапка – высокая шапка-цилиндр с бархатным или парчовым верхом. Обычно такие шапки носили бояре.

108

Вала́ндай – бездельник, лодырь.

109

Полю́дье – сбор дани.

110

Дубото́лк – дурак.

111

Вы́месок – древнерусское ругательство.

112

Порты́ – штаны.

113

Рю́ма – плакса (от «рюмить» – плакать).

114

Расточи́ться – стать шире, глубже.

115

А́спид – крылатая змея с двумя хоботами и птичьим клювом.

116

Вурдала́к – оживший мертвец.

117

Янва́ль – вымышленный праздник в мире Солони и Тени; день, на который приходится густой зимний звездопад.

118

Пядь – старорусская мера длины, около 23,153 см. Расстояние между концами большого пальца и мизинца.

119

Вершо́к – старорусская мера длины, около 44,45 мм. Изначально равнялась длине основной фаланги указательного пальца.

120

Дрекава́к – душа некрещёного младенца в виде птицы или животного; жутко кричит и нападает на скот.

121

Ау́ка – лесной дух, не спящий ни зимой, ни летом. Заводит путников в чащу и бросает их.

122

Ве́кша – самая мелкая денежная единица Древней Руси.

123

Нау́зница – знахарка, вязавшая специальные узлы и обереги, которые могли вылечить, приворожить, погубить и т. п.

124

Деру́н – напильник на Руси.

125

Окоём – пространство, которое можно окинуть взглядом; горизонт.

126

Нала́вочник – покрытие из войлока или сукна, которое настилали на лавку.

127

Черты́ и ре́зы – у славян знаки для письма, счёта и гадания до появления букв.

128

По́льзовать – то же, что лечить.

129

Су́водь – место, где течение по каким-либо причинам начинает идти вспять. Водоворот, «обратка».

130

Зеле́йница – лекарка, которая лечит и чарует травами, зельями, кореньями.

131

Ларе́шница – прислуга, отвечавшая за ларцы с ценностями, съестными припасами и напитками.

132

Вёдро – тёплая ясная солнечная сухая погода.

133

Кра́вчий – придворный чин, ответственный за стольников, подающих еду и напитки.

134

Степной чеснок, иначе лук ветвистый или джуса́й, – травянистое растение, обладающее всеми свойствами лука и чеснока.

135

Кори́чник – коричный лавр, кустарник семейства лавровых.

136

Кровохлёбка – травянистое растение, обладающее кровоостанавливающими свойствами.

137

Мошна́ – мешок для хранения денег.

138

Лаба́з – помещение для хранения и торговли зерном, мукой, другими товарами.

139

Сму́рый – серый.

140

Шо́рник – специалист по изготовлению конской упряжи.

141

Бо́ндарь – ремесленник, выделывающий бочки и другие ёмкости из дерева.

142

Ко́лты – древнерусское женское украшение: полая металлическая подвеска, прикреплявшаяся к головному убору.

143

Треу́х – зимний головной убор, прототип шапки-ушанки. Богато украшенные треухи на Руси были даже в гардеробе цариц.

144

Малаха́й – овчинная шапка с четырьмя лопастями: две закрывали лоб и затылок, другие две – уши и щёки.

145

Армя́к – кафтан из толстого сукна с капюшоном.

146

Па́юс – плёночный мешок от икры, добываемый из огромных рыбин. Этот мешок – большой и прозрачный, в старину его использовали для «остекления».

147

Могу́та – мощь, сила.

148

Окла́д – богато украшенная переплётная крышка, характерная для старинных книг.

149

Жукови́цы – выпуклые накладки, с помощью которых поднимали тяжёлую книгу.

150

Па́вье – павлинье.

151

Торока́ – ремешки с колечками, на которых подвешивают убитых на охоте животных.

152

Ме́льница – игра, в Средневековье популярная на Руси и в Европе. Рассчитана на двоих, в качестве игровых фигур обычно используют девять чёрных и девять белых круглых фишек. Цель игры – поставить три фишки одного цвета в ряд.

153

Ярва́ль – вымышленный праздник в мире Солони и Тени; день, на который приходится густой летний звездопад.

154

Кривоцве́т – ядовитый сорняк.

155

Каменный лист – вымышленное целебное растение.

156

Подъе́льник – прозрачное травянистое растение с нежным запахом.

157

Ди́вьи люди – мифические существа с одним глазом, одной ногой и одной рукой. Двигаясь, складывались пополам.

158

Сёстры-лихора́дки – злые демоны болезней в облике семи, девяти или двенадцати сестёр: Тресея, Огнея, Ледея, Гнетея, Гнедея, Гинуша, Глухея, Ломея, Похнея, Желтея, Каркуша и Гледея.

159

Возу́глие – одно из названий сибирской язвы на Руси.

160

Ахо́ха и хампе́я – названия лихорадки на Руси; возможно, образованы от греческих слов «боль, страдание» и «змея, дракон, ползающий по земле».

161

В русских поверьях и заговорах сёстры-лихорадки иногда ассоциируются с падчерицами Ирода, правителя Галилеи, и считаются губителями Иоанна Предтечи. Иродиада, падчерица Ирода, по преданию, была танцовщицей, поэтому лихорадки тоже «плясуньи» или «трясуньи».

162

Стернь – сжатое поле.

163

Гореча́вка – травянистое растение с синими, сиреневыми или жёлтыми цветами.

164

Фарь – благородный лёгкий скакун, чьи предки – древние кони Востока.

165

Полууста́в – более мелкий и округлый по сравнению с уставом почерк; буквы шире и ниже.

166

Ско́ропись – почерк, похожий на беглый полуустав, но менее – аккуратный.

167

Ле́тник – длинное платье с широкими рукавами.

168

Кол-звезда – Полярная звезда у славян. Считалось, что она – кол, воткнутый в землю, вокруг которого ходят звёздные отары.

169

Плуг, Стожа́ры, Луковка – созвездия у славян.

170

Вороне́ц – ядовитое растение с чёрными ягодами.

171

Челоби́тная – грамота с прошением или жалобой, подаваемая на имя царя.

172

Черепу́шка – маленький горшок, миска.

173

Сма́зень – на Руси щеголёк, смазливый человек, который любил намазаться духами, напудриться, нарумяниться.

174

Пустить красного петуха – поджечь.

175

Коч – однопалубное судно, в длину достигавшее двадцати пяти метров.

176

За́рев – август у славян; название идёт от холодных зорь по утрам.

177

Белозо́р – трава, растущая по болотам и берегам рек.

178

Ки́ка – древнерусский женский головной убор с рогами.

179

Попуска́ть – потакать, потворствовать.

180

Баламо́шка – дурачок, полоумный.

181

Подсуро́пить – навязать, подсунуть что-либо некачественное или негодное обманом или ненароком.

182

Хму́рень – сентябрь у славян. Небо в это время начинает хмуриться, идут частые дожди.

183

Ору́жничий – человек, который заведовал царской оружейной казной.

184

Саада́шный ряд – торговый ряд, где продавалось всё, связанное с вооружением.

185

Сныть – пищевое, медоносное, лекарственное растение, но вместе с тем – трудновыводимый сорняк.

186

Око́пник – лесная трава с синими и фиолетовыми цветами.

187

Жи́тные песни – обрядовые осенние песни.

188

Аржано́е – устаревшая форма слова «ржаное».

189

Жи́то – несмолотый хлеб; хлеб в виде зерна или ещё не собранных колосьев.

190

Здесь и далее до конца главы – одна из народных обрядовых песен.

191

До́ля – древнерусская мера времени, равная семидесяти двум мгновениям.

192

Засе́нка – тенистое место, скрытое от ветра и солнца.

193

Белый та́ленец, ада́мова голова, раско́вник (разры́в-трава) – растения, обладавшие в представлении славян колдовскими свойствами.

194

Се́лище – место, где когда-то стояло селение.

195

Амба́рник – дух амбара, его хозяин и оберег.

196

Парсу́на – переходный жанр между иконописным изображением и светским портретом.

197

По́лость – покрывало для ног седока.

198

Пру́зи – род саранчи.

199

Пуд – устаревшая единица измерения массы русской системы мер, равная примерно 16,4 кг. То есть пойманный сом весил около 150 кг.

200

Жемь – влажная земля.

201

Шаркунки́ – погремушки.

202

Болотный мирт – вечнозелёный кустарник с белыми цветами.

203

Изо́к – июнь у славян; изок – кузнечик, насекомое, появляющееся в начале лета.

204

Ота́ра – большое стадо овец.

205

Мурья́ – трюм.

206

О́бруч – так на Руси назывался браслет.

207

Горе́ц – трава, из корня которой добывали синюю краску.

208

А́истник – трава с розовыми цветами.

209

Лисохво́ст – луговая трава, любящая влажные почвы.

210

Помера́нцевое дерево – так на Руси называли апельсиновое дерево.

211

Зипун – кафтан из грубого толстого сукна.

212

Древнерусская загадка. Отгадка – свеча.

213

Древнерусская загадка. Отгадка – орех.

214

Рого́жа – грубая плетёная ткань из рогоза или луба старых лип.

215

Древнерусские загадки. Отгадка – небо, звёзды, месяц.

216

Мыта́рство – страдание, мука.

217

Резеда́ – трава со звёздчатыми светлыми цветами и душистым запахом.

Content

Дарина Стрельченко
Всё зло земное

Глава 1. Край-болото

Кощей. Предрассветье

Былое. Олень

Глава 2. Матушка-царица зовёт

Кощей. Заря

Былое. Поле

Глава 3. Батюшкина любимица

Кощей. Утро

Былое. Башня

Глава 4. Суженая царского сына

Кощей. Полдень

Былое. Братья

Глава 5. Прежде свадьбы царской

Кощей. К вечеру

Былое. Часовня

Глава 6. Лягушонка в коробчонке

Кощей. Вечерняя заря

Былое. Костёр

Глава 7. Тропы теней

Кощей. Солнце ушло

Былое. Скоморохи

Глава 8. Птичий обет

Кощей. Сумрак

Былое. Царицы

Глава 9. Птичий праздник

Кощей. Затишье

Былое. Свечи

Глава 10. Сёстры-лихорадки

Кощей. Последние звёзды

Былое. Ятры́шник

Глава 11. Не ешь ягод чёрных

Кощей. Дрёма

Былое. Яблони

Глава 12. Русалочья колыбельная

Кощей. Тьма

Былое. Амбар

Глава 13. Тропка в обход колдовства

Кощей. Ночная песня

Глава 14. Сере́бряная

Кощей. Ночная сказка

Былое. Птичка

Глава 15. Иглою по полотну

Кощей. Глухой час

Глава 16. Царица озёр-чащоб

Кощей. Близится заря

Глава 17. Стрела солони

Кощей. Предрассветье

Глава 18. Носить тебе венец

Кощей. Иду насквозь

Эпилог

Былое. Гнева

Благодарности

Примечания