Струкул Маттео

Семь престолов

Семь престолов: [роман]

Маттео Струкул

Сильвии — моей любимой, моей музе

Matteo Strukul

LE SETTE DINASTIE

С высоты этого мрачного замка, словно орел в своем окровавленном гнезде, нелюдимый хозяин царил над всем окрестным пространством, куда только могла ступить нога человека, и никогда не видел никого ни над собой, ни в вышине.

Алессандро Мандзони. Обрученные[1]

Сознательное подсчитывание на будущее всех средств, о чем ни один тогдашний правитель вне Италии не имел представления, в сочетании с почти абсолютной властью внутри государства привело к появлению особых человеческих типов и форм жизни.

Якоб Буркхардт. Культура Возрождения в Италии[2]

Династии

Милан (Висконти — Сфорца)

Филиппо Мария Висконти — герцог Милана

Аньезе дель Майно — любовница и фаворитка Филиппо Марии Висконти

Мария Савойская — жена Филиппо Марии Висконти, герцогиня Милана

Пьер Кандидо Дечембрио — советник Филиппо Марии Висконти

Франческо Сфорца — кондотьер[3] и герцог Милана

Бьянка Мария Висконти — дочь Филиппо Марии Висконти и Аньезе дель Майно, герцогиня Милана

Чикко Симонетта — советник Франческо Сфорцы

Браччо Спеццато — правая рука Франческо Сфорцы

Микеле да Безоццо — миланский художник

Гаспаре да Вимеркате — приближенный Франческо Сфорцы

Галеаццо Мария Сфорца — сын Франческо Сфорцы и Бьянки Марии Висконти, герцог Милана

Лодовико Мария Сфорца по прозвищу Мавр — брат Галеаццо Марии Сфорцы, сын Франческо Сфорцы и Бьянки Марии Висконти, герцог Милана

Лукреция Ландриани — любовница и фаворитка Галеаццо Марии Сфорцы

Бона Савойская — жена Галеаццо Марии Сфорцы, герцогиня Милана

Катерина Сфорца — дочь Галеаццо Марии Сфорцы и Лукреции Ландриани

Лючия Марлиани — любовница и фаворитка Галеаццо Марии Сфорцы

Лукреция Алипранди — камеристка Аньезе дель Майно

Габор Силадьи — наемный убийца на службе у Бьянки Марии Висконти

Венеция (Кондульмеры)

Габриэле Кондульмер — знатный венецианец, папа римский Евгений IV

Полиссена Кондульмер — знатная венецианка, сестра Габриэле Кондульмера

Никколо Барбо — знатный венецианец, член Совета десяти, муж Полиссены Кондульмер

Пьетро Барбо — сын Никколо Барбо и Полиссены Кондульмер, папа римский Павел II

Антонио Кондульмер — посол Венеции при французском дворе

Антонио Коррер — двоюродный брат Габриэле Кондульмера, кардинал Болоньи

Франческо Буссоне по прозвищу Карманьола — главнокомандующий венецианской армией

Феррара (д ’Эсте)

Леонелло д’Эсте — маркиз Феррары, сын Никколо III д’Эсте и Стеллы де Толомеи

Гварино Гварини — магистр, глава кафедры словесности и латинского и греческого языков в университете Феррары

Борсо д’Эсте — герцог Феррары, сын Никколо III д'Эсте и Стеллы де Толомеи

Эрколе д’Эсте — герцог Феррары, сводный брат Борсо д’Эсте

Флоренция (Медичи)

Козимо де Медичи по прозвищу Старый — правитель Флоренции

Паоло ди Доно по прозвищу Паоло Уччелло — флорентийский художник

Пьеро де Медичи по прозвищу Подагрик — правитель Флоренции, сын Козимо де Медичи и Контессины де Барди

Лоренцо де Медичи по прозвищу Великолепный — правитель Флоренции, сын Пьеро де Медичи и Лукреции Торнабуони

Браччо Мартелли — знатный флорентиец, друг Лоренцо де Медичи

Рим (Колонна и Борджиа)

Антонио Колонна — знатный римлянин, князь Салерно, глава ветви Дженаццано

Одоардо Колонна — знатный римлянин, брат Антонио и Просперо Колонны

Просперо Колонна — знатный римлянин, брат Антонио и Одоардо Колонны, кардинал

Стефано Колонна — знатный римлянин, глава ветви Палестрина

Звева Орсини — знатная римлянка, жена Стефано Колонны Кьярина Конти — знатная римлянка, мать Стефано Колонны

Империале Колонна — знатная римлянка, дочь Стефано Колонны и Звевы Орсини, жена Антонио Колонны

Сальваторе Колонна — знатный римлянин

Альфонсо де Борджиа — знатный испанец, папа римский

Каликст III

Неаполь (арагонцы)

Король Альфонсо V Арагонский по прозвищу Великодушный — король Арагона, правитель Неаполитанского королевства

Дон Рафаэль Коссин Рубио — идальго из Медины-дель-Кампо, капитан[4] арагонского войска

Фердинанд I Арагонский по прозвищу Ферранте — король Арагона, правитель Неаполитанского королевства, сын Альфонсо V Арагонского и Гуэральдоны Карлино

Изабелла ди Клермон — королева Неаполя, жена Фердинанда I Арагонского

Филомена — простолюдинка из Неаполя

Аньелло Ферраро — колодезник из Неаполя

Иньиго де Гевара — капитан арагонского войска

ЧАСТЬ I

1418

ПРОЛОГ

Миланское герцогство, замок Бинаско

Он твердо решил забраться на самый верх башни. Конечно, для этого требовалась целая вечность, но он поклялся себе, что справится. Один из солдат попытался предложить помощь, однако был испепелен на месте яростным взглядом.

Он преодолевал ступеньку за ступенькой, опираясь на костыли, как делал уже много раз. Медленно, с трудом продвигался он вперед на тонких, слабых ногах и с каждым неуверенным шагом ругался сквозь зубы, проклиная самого себя, а еще пуще — родителей, повинных в том, что он с рождения заточен в своем теле, в этой темнице боли и уродства.

Когда наконец была преодолена последняя ступенька, пот градом катился у него по лицу. Руки дрожали от нечеловеческих усилий. Он облокотился на зубцы крепостной стены, прижавшись к ним. Костыли упали на землю.

Высокая и мощная башня устремлялась в небо. Она стояла на углу замка, и с вершины открывался вид на все окрестности. На горизонте начинала проступать алая полоса зари. Пронизывающий зимний ветер взметнул в воздух его плащ. Тяжелая ткань быстро опустилась, но лишь до следующего порыва, который вновь задрал ее. Филиппо Мария запахнулся плотнее, и воротник, отороченный волчьим мехом, ласково скользнул по щекам, будто тепло льстивых речей.

Бинаско. Почти на полпути между Миланом и Павией. Чем не идеальное место для финальной части его плана? Не зря же он посвятил всю свою жизнь этим двум городам?

Филиппо Мария посмотрел вниз. Прямо под ним простирался глубокий ров. Дальше торчали голые деревья с кривыми ветками, закоченевшими от мороза. За ними виднелись ветхие домишки и земли крестьян. Филиппо Мария повернулся, направив взгляд в сторону двора замка, где уже поджидал свою жертву эшафот. Огни факелов мерцали в розоватой утренней дымке.

Он ненавидел Беатриче всем своим существом. Ему пришлось жениться на ней, потому что его заставил Фачино Кане. Тот хотел обеспечить Беатриче безопасность, защиту. Именно об этом он бормотал, захлебываясь мокротой и кровью на смертном одре. О Беатриче. Чтобы минули ее любые беды. Конечно же! И ему пришлось терпеть эту женщину целых семь лет. Семь нескончаемых лет! Он смирился с тем, что она держала его за прислугу, за недостойного, за сопливого мальчишку — его, единственного законного наследника герцога Милана, пусть и моложе ее на двадцать лет! Филиппо Мария исполнял ее приказы, терпел капризы и многочисленные унижения, которым она его подвергала. Он терпеливо, с улыбкой принимал указания жены, подпитывая при этом свою ярость, которая постепенно росла внутри него, словно детеныш дикого зверя. Придворные крючкотворы благосклонно взирали на его поведение, уверенные, что он смирился ради сохранения мира, из любви к родине и уважения к умершим. На самом деле Беатриче продали ему, будто породистую суку, в соответствии с ее собачьей фамилией[5]: ее приданое включало четыреста тысяч дукатов, а также возможность править Алессандрией, Тортоной, Казале, Новарой, Виджевано, Биандрате, Варезе и всеми землями Брианцы. Расчет и стремление к выгоде решили дело. Благодаря женитьбе Филиппо Мария разом получил для герцогства — своего герцогства — новые земли, людей, богатства.

При этом он ни на миг не допускал мысли о том, чтобы на самом деле жить с ней. Конечно, Беатриче была еще красива, несмотря на свои сорок лет, и знала, как доставить удовольствие мужчине. Даже слишком! Но не он был предметом ее внимания. Вовсе не он. Филиппо Мария доподлинно знал, что она изменяет ему, но ни разу не сумел заполучить доказательства ее неверности. Она была хитра, эта потаскуха. Словом, он ненавидел Беатриче. Но, оставаясь в тени, считая день за днем, накапливая злобу, ждал, пока придет его время.

За шесть лет Филиппо Мария повзрослел. И пусть физически он не стал сильнее, пусть его бесполезные ноги так и не научились нормально двигаться, пусть он отрастил живот и окончательно понял, что обречен жить уродом и калекой, однако ему удалось добиться главного, мгновенно сделав неважными все увечья, которыми наградила его природа: Филиппо Мария стал герцогом Милана. Теперь он не просто носил это имя, но правил на самом деле. Он изучил своих врагов, как явных, так и тайных — гораздо более опасных, тех, что плели против него интриги, улыбаясь и расточая любезности, — и понял, что доверять нельзя никому. До поры до времени Филиппо Мария затаил обиды в душе, являя себя рассудительным и миролюбивым юношей, благосклонно принимающим решения Совета двенадцати. Будто послушный ученик, он старательно следовал наставлениям придворных политиков, словно крупицам истинной мудрости. Тем временем подозрительность и ожесточение все прочнее пускали корни в его черном сердце, твердом, как скала.

Вот так постепенно в течение шести лет, пока к нему относились с обидной снисходительностью, поглядывая свысока и не подозревая о глубине его ярости, Филиппо Мария заточил клинок своей мести.

А потом все изменилось вновь: он познакомился с фрейлиной своей супруги, намного красивее самой Беатриче. Звали даму Аньезе дель Майно. У нее были длинные светлые волосы и голубые глаза — совсем как небо, которое теперь уже сменило цвет, избавившись от последних всполохов зари. Как же он мог не желать Аньезе — создание, полное огня и страсти? Стоило ему лишь взглянуть на нее, как кровь закипала в жилах. Как только герцог понял, что Аньезе умеет видеть больше, чем доступно взгляду, что она почувствовала его стремление к власти и готова стать частью его жизни, чтобы однажды взойти на вершину вместе с ним, он предложил ей все, чем располагал. Она же крепко держала его меж своих упругих сильных бедер и любила до безумия. Ночами, полными страсти и неистовства, блаженства и исступления, когда он овладевал ею, наконец-то чувствуя себя мужчиной, она нашептывала ему на ухо коварные слова, и постепенно они сложились в изобретательный план.

А затем с помощью Аньезе Филиппо Мария претворил его в жизнь. Он обвинил Беатриче в том, что та нарушила обет супружеской верности, изменив ему со своим слугой по имени Микеле Оромбелли. Она все отрицала. Он назвал ее клятвопреступницей и прелюбодейкой, которая не заботится о законном продолжении рода своего герцога. И без малейших сомнений вынес ей приговор. Сначала Филиппо Мария заточил в темницу Оромбелли. После короткого разбирательства, представлявшего собой лишь видимость, солдаты герцога казнили слугу на глазах у Беатриче и отправили на корм собакам. Неверную супругу отправили в замок Бинаско и оставили там в ожидании казни.

И вот этот день настал.

Филиппо Мария посмотрел вдаль. Затем, с ненавистью взглянув на множество ступеней, решился сойти вниз. С огромным трудом герцог наклонился и поднял костыли, после чего злобно сплюнул и с невероятными усилиями начал долгий спуск.

* * *

Когда Беатриче вывели на улицу, ее встретила тишина. Здесь не было жаждущей крови толпы — только пустой двор, покрытый смесью снега и грязи. Солдаты герцога возвели небольшой деревянный помост, на который установили плаху. Палач с огромным топором в руках уже поджидал приговоренную. Франческо Буссоне по прозвищу Карманьола, капитан миланского войска, следил, чтобы все шло без задержек. Этот высокий мужчина с длинными каштановыми волосами и тонкими усиками был тверд духом, верен престолу и готов на все, чтобы отвоевать утраченные земли герцогства.

Филиппо Мария увидел Беатриче такой же, как всегда: даже на пороге смерти она держалась высокомерно; ее надменный, гордый взор был тверд, будто лезвие ножа. Герцог посмотрел ей прямо в глаза и почувствовал удовлетворение оттого, что смог выдержать ее взгляд. Он улыбнулся. Беатриче не удостоила его ни единым словом. Она не пыталась освободиться и не оказала ни малейшего сопротивления, когда солдаты схватили ее за руки и швырнули под ноги палачу.

Тот грубо толкнул женщину, заставил положить голову на плаху и крепко привязал несколькими оборотами веревки.

Солнце пронзило пелену облаков.

Молочный свет слабых зимних лучей рассеялся по двору. Беатриче продолжала смотреть прямо на своего мужа: она не произнесла ни слова, но вместе с тем и не отворачивалась, будто сковав невидимой цепью свои и его глаза.

Палач поднял огромный топор у нее над головой.

Даже в чести умереть от меча ей было отказано. Филиппо Мария приказал палачу взять именно топор — орудие, подходящее для свиней и таких потаскух, как Беатриче.

Герцог Милана навалился на деревянные костыли с такой силой, что их основания вошли в землю. Он с наслаждением смотрел на происходящее. Ему пришлось слишком долго ждать, и сейчас он не собирался упускать ни единого мгновения казни.

Палач резко обрушил громадный топор на жертву. Лезвие разрубило шею с первого удара. Фонтан темной крови хлынул алым потоком. Отделенная от тела голова отлетела в сторону, прокатилась по доскам эшафота и свалилась на землю, перемешанную с грязным снегом.

Филиппо Мария приблизился к голове Беатриче. Он увидел выпученные глаза и открытый рот с посиневшим языком. Герцог бросил на землю один из костылей, свободной рукой подхватил за волосы отрубленную голову, из которой еще сочилась кровь, и медленно пошел прочь, оставляя на снегу алый след.

Филиппо Мария направлялся к свинарнику.

1427

ГЛАВА 1

ШМЕЛИНОЕ ГНЕЗДО

Миланское герцогство, Макюдио

— Не согласен. — В глазах Анджело делла Перголы сверкнула молния. — Мне кажется, Карманьола не станет атаковать нас в ближайшее время.

— Почему же вы так считаете? — спросил Франческо Сфорца. В его холодном взгляде невозможно было прочесть никаких эмоций. В тоне вопроса, однако, слышалось любопытство, как будто его и в самом деле интересовало мнение старого кондотьера.

— Судите сами: он одержал победу в Соммо, но потом отступил на этот берег Ольо, хотя мог бы продолжить наступление, — с готовностью пояснил Анджело.

Молодой Сфорца разочарованно покачал головой, словно ответ не оправдал его ожиданий.

Делла Пергола терпеть не мог Франческо Сфорцу. Кондотьеру пришлось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы не разразиться гневной отповедью. Этот зеленый ка-питанишка вел себя совершенно непозволительным образом. Юношеское нахальство сочеталось в нем с завидным самообладанием, что позволяло Сфорце сохранять спокойствие в любых обстоятельствах. С помощью этих качеств он ловко управлял решениями Карло II Малацесты, недавно поставленного во главе миланской армии. Малатеста тоже был здесь: слушал их пререкания и посмеивался.

Но Анджело не для того сражался асе эти годы в смету и грязи, чтобы теперь стать игрушкой в руках двух мальчишек, думающих лишь о том, как поскорее отхватить свой куш.

— Неужели вы не видите, что мы находимся в самых ужасных условиях, какие только можно себе представить? — обратился он к обоим юнцам. — Мы на равнине, покрытой болотами и лужами с ледяной водой, и на этой отвратительной местности нам придется сражаться с таким опытным военачальником, как Карманьола! Причем у нашего противника, если вспомнить его прошлое, есть все причины избегать столкновения с нами.

— А я думаю, это как раз повод разгромить его. Наш враг колеблется — ну и прекрасно! Мы уничтожим его вместе со всем его войском и завоюем легкую победу во имя Филиппо Марии Висконти! — воскликнул Малатеста. — Чего еще вы собираетесь дожидаться? — с негодованием спросил он.

Анджело делла Пергола не верил своим ушам. Только посмотрите на них: два сопляка, совершенно не способных хоть немного подумать головой. И он — весь в увечьях и шрамах, с вечной болью от скверно зашитых ран и старых переломов. Он-то всякого повидал за свои пятьдесят два года! И знает, что сейчас стороны находятся в классическом выжидательном положении, когда никто не решается атаковать. Тот, кто нападет первым, сам себе выроет могилу. Случаев, которые это подтверждают, хватило бы на целую книгу, если бы Анджело умел писать. Но сейчас он ничего не мог поделать: все доводы разбивались о стену недоверия и упрямства, воздвигнутую двумя молодыми военачальниками.

— Похоже, вы боитесь, Анджело? — с издевкой спросил Карло Малатеста. — Если дело в этом, я могу вас понять.

Конечно, вы устали, в вашем возрасте никому не хочется ввязываться в очередное сражение…

Глаза Анджело делла Перголы вспыхнули яростью, и в следующее мгновение он выдернул из-за пояса кинжал и молниеносным движением воткнул его в центр разделявшего их стола. Все произошло так быстро, что Малатеста едва успел потянуться к рукоятке меча.

Франческо Сфорца в ходе стычки сохранил свое обычное спокойствие. Карло Малатеста ненавидел его за это. Всегда такой самоуверенный, холодный, отстраненный; всегда знает, что и в какой момент сказать. Еще и одевается с иголочки, а мягкие волосы идеально причесаны. Настоящий фигляр! Карло с удовольствием стер бы улыбочку с лица Франческо парой крепких ударов. Однако сейчас Сфорца, по крайней мере, разделял его точку зрения.

— Я никого и ничего не боюсь! — вскричал старый вояка. — Я лишь призываю вас хоть раз взглянуть дальше собственного носа!

— Ага, теперь вы еще и голос повышаете?

— Не пытайтесь напугать меня, Малатеста. Если герцог поставил вас командовать войсками, это еще не дает вам никакого права оскорблять меня! — раздраженно бросил делла Пергола. — Неужели вы и правда полагаете, будто я боюсь? Полная ерунда! Но я считаю, что надо как следует все обдумать, вместо того чтобы играть на руку Карманьоле. Он мог окончательно разгромить нас после битвы при Соммо, но не сделал этого. Он злится, поскольку герцог, которому он посвятил свою жизнь, отвернулся от него. Еще он наверняка чувствует разочарование. И усталость. Сами подумайте; Карманьола десять лет сражался под знаменами с лазурным змеем[6], он отвоевал земли и города для Филиппо Марии Висконти, получил от герцога назначение синьором[7] Генуи… А потом его вдруг в одночасье прогнали со двора. Неприятный сюрприз, не правда ли? Однако, несмотря на обиды, у Карманьолы не получается возненавидеть Милан. Да, венецианцы осыпали его золотом, но он все равно сомневается. Я думаю, с ним можно заключить соглашение и обойтись без ненужного кровопролития.

— А мне по-прежнему кажется, что вам просто страшно. Я выслушал все ваши красноречивые умозаключения, но остался при своем мнении: вы так отчаянно пытаетесь отговорить нас от сражения только потому, что боитесь сойтись с Карманьолой на поле боя. Ну что же, а вот я не вижу никаких препятствий! Я не ведаю страха, наше войско сильнее и лучше вооружено, у нас целых восемь бомбард. Если не хотите сражаться, так оставайтесь здесь. Никто не просит вас рисковать своей драгоценной старой шкурой! — в гневе закончил Малатеста, тыча пальцем в делла Перголу.

— Ну-ну, не стоит, капитан, — вмешался Сфорца, — давайте сохранять…

— Не советуйте мне сохранять спокойствие! — перебил его Малатеста. — Мы что, в самом деле возьмем и подарим победу жалкой горстке венецианцев?!

Карло еще продолжал распинаться, горячо отстаивая свою точку зрения, когда пола палатки поднялась, впустив Гвидо Торелли.

— Капитан, — сказал тот, обращаясь к Малатесте, — войско Карманьолы наступает.

— Где? В какой части поля?

Торелли явно замялся с ответом.

— Вот это как раз и непонятно. Он послал кавалерию прямо в сторону дороги на Ураго. Возглавляет венецианцев Никколо да Толентино. Пиччинино как раз находится там и готов выступать. Он ждет только вашего приказа.

— Господа, жребий брошен, — заявил Карло Малатеста. — Спешите к своим отрядам, займите дорогу на Орчи-Нови. Я же выдвинусь на помощь Пиччинино. Пора поставить точку в нашем бессмысленном споре.

ГЛАВА 2

МАКЛОДИО

Миланское герцогство, Маклодио

По обеим сторонам от дороги простирались болота. Полоса раскисшей от дождя земли тянулась мокрой лентой среди топкой грязи и огромных луж. С неба падали капли — крупные, тяжелые, будто серебряные монеты. Никколо Пиччини-но с конными рыцарями и пехотой расположился по всей ширине дороги. Дождь стучал по стальным шлемам и знаменам с гербом герцога Висконти. Попоны лошадей давно намокли, а земля под ногами с каждой минутой становилась все более скользкой и ненадежной.

Вдалеке Пиччинино разглядел приближающийся отряд венецианских рыцарей. Яркие флаги противника развевались на фоне свинцового неба, а изображенный на них крылатый лев, казалось, готовился издать воинственный рык.

В это мгновение за спиной Никколо раздался топот копыт. Обернувшись, он увидел рыцаря, который лихо несся по дороге во главе своего отряда. Огромный конь всадника был угольно-черным, а на попоне полосы в красно-золотую клетку чередовались с серебристыми: цвета рода Малатеста. Главнокомандующий миланской армии держал забрало поднятым, капли дождя стекали по гладко выбритому лицу с тяжелым волевым подбородком.

Карло Малатеста поднял руку в железной перчатке:

— Ну что же, Никколо, пора атаковать. Мы ведь не позволим кучке венецианцев напасть первыми?

— Как раз это меня и настораживает, капитан, — возразил Пиччинино. — Почему Венеция с Флоренцией выставили против нас столь малые силы? Шпионы говорят, что у наших врагов нет недостатка ни в кавалерии, ни в пехоте.

— И вы хотите ждать, Никколо? Но зачем? Это удел трусов! Вот мой приказ: основная часть кавалерии остается на дороге, пехота образует фланги по бокам. Наступаем, пересекая болото, и нападаем на противника с двух сторон. Так мы возьмем их в клещи и наконец разделаемся с этим болваном Карманьолой, с Никколо да Толентино и всем их войском.

— Но…

— Никаких «но»! — отрезал Карло II Малатеста.

Приказ передали по рядам, пехотинцы и оруженосцы выстроились по обеим сторонам от дороги и тихим шагом двинулись вперед через лужи и трясину.

— А теперь в атаку! — воскликнул капитан.

Не медля больше ни секунды, он опустил забрало и послал коня в галоп, раскручивая над головой тяжелый боевой цеп. Вдохновленные командиром, готовым бесстрашно бросить вызов смерти, остальные рыцари ринулись следом за ним навстречу приближающемуся врагу.

Пехотинцы и оруженосцы с трудом пробирались по зыбкой трясине по бокам от колонны всадников, кое-как лавируя между лужами и особо топкими участками земли.

* * *

Франческо Буссоне, прозванный Карманьолой, улыбался. С высоты холма, на котором он расположился, было хорошо видно, что Карло II Малатеста попался на крючок. Все шло по плану. Карманьола усмехнулся, предвкушая победоносное завершение этого дождливого дня, и заметил:

— Никому не нравятся сюрпризы на поле боя, правда, Джованни?

Юный помощник, личный оруженосец Карманьолы, кивнул. В его светлых глазах мелькнули искорки веселья.

— Малагеста кинется на горстку всадников, которых я послал ему навстречу, — продолжал Буссоне, — но он и не представляет, что произойдет потом. Ох, Джованни, как мне больно наносить такой коварный удар моему любимому Милану! Но Филиппо Мария Висконти сам виноват. Этот молодой калека не знает благодарности. Он позавидовал победам, которые я для него и одерживал, а потому сначала отдалил меня, а потом и вовсе прогнал, представляешь? Прогнать меня! Лучшего кондотьера всех времен!

Джованни снова кивнул. Он ловил каждое слово своего господина, графа Кастельнуово-Скривии. В глазах юноши светилось обожание.

— Я для него завоевал Брешию, Орчи-Нови, Кремону, Палаццоло, а потом и Беллинцону с Альтдольфом, оттеснив швейцарцев, которых все так боятся! И как он отплатил мне? Выслал прочь. Вот болван! — не унимался Карманьола.

— Капитан! — раздался вдруг голос, прервав монолог, в котором Франческо Буссоне, по-видимому, намеревался излить все обиды на Филиппо Марию Висконти.

— Кто там еще? — раздраженно спросил Карманьола. — Я рассказывал Джованни свою историю, и он слушал с большим интересом. Впрочем, как и всегда.

На вершине холма, с которого граф следил за битвой, показался рыцарь весьма воинственного вида. Его роскошные доспехи сияли, будто дождь и грязь обходили их стороной.

— И откуда вы это знаете? — с усмешкой поинтересовался он. — Ведь ваш оруженосец немой!

Карманьолу так возмутила подобная дерзость, что он зашелся в приступе кашля.

— Вы, Гонзага, следите лучше за собой! — рявкнул он, переведя дух. — Джованни одним взглядом может сказать больше, чем те, кто только и знает, что пустословить. Доложите лучше, солдаты расставлены? Знаете дальнейший план?

— Конечно. Арбалетчики на позициях, они спрягались в болотной грязи и готовы стрелять по флангам противника.

— Замечательно! Тогда хватит тратить время на болтовню. Спускайтесь обратно к дороге и дайте сигнал стрелять. После того как арбалетчики нанесут урон пехоте и ослабят кавалерию Малатесты, пусть наши основные силы идут в наступление и прорвут строй противника. Если удастся заставить миланцев отойти вправо, мы отрежем их от второй части войска, которая стоит на дороге к Орчи-Нови и которой командует Сфорца. А потом мы легко разгромим оба отряда по отдельности. Все понятно?

— Абсолютно.

— Тогда поскорее выполняйте приказ.

— Конечно, капитан!

Не говоря больше ни слова, Джанфранческо Гонзага развернул лошадь и начал спускаться с холма.

Карманьола покачал головой.

— Тьфу ты, вечно приходится за всем следить самому! — посетовал он. — Хорошо хоть, ты со мной, Джованни.

* * *

Приблизившись к войску противника, Карло II Малатеста взметнул боевой цеп и через секунду обрушил его на щит ближайшего венецианца. Раздался оглушительный лязг. Удар был настолько сильным, что враг потерял равновесие, и Карло молниеносным движением поразил его во второй раз. Всадник не сумел защититься, и железный шар, усеянный шипами, проткнул его наплечник, вонзившись в плоть. Венецианец издал нечеловеческий вопль; по доспехам потекли ручьи алой крови.

Малатеста рванул на себя цеп, содрав с противника остатки наплечника вместе с кожаным рукавом и обнажив плечо. Взору предстала окровавленная плоть с воткнувшимися в нее железными обломками. Самый подходящий момент для удара милосердия. Карло раскрутил цеп над головой и в третий раз ударил врага, теперь уже в бок.

Железные шипы вновь проткнули доспехи, и венецианец рухнул с лошади.

Карло выпустил цеп: шипы вонзились так глубоко, что не стоило и пытаться их выдернуть. Это орудие, смертоносное в бою, требовало умелого обращения. Малатеста не раз попадал в сложные ситуации из-за своего цепа, но все равно не хотел отказываться от него: он позволял добиться невероятной скорости атаки, особенно при первом столкновении, что обычно приводило противника в ужас.

Пока поверженный венецианец захлебывался болотной жижей вперемешку с кровью, Карло обнажил меч и потянул за поводья. Конь поднялся на дыбы. Малатеста грозно осмотрелся, надеясь, что страх распространится по рядам неприятеля, словно проказа. Однако не успел жеребец вновь опустить копыта на скользкую землю, как капитан увидел зрелище, приведшее в ужас его самого.

ГЛАВА 3

СЛАБОСТИ ГЕРЦОГА

Миланское герцогство, замок Порта-Джовна

— Значит, я должна молча, без малейших возражений принять ваше решение? После того, как провела столько дней в страхе за вас! Я защищала вас, словно фурия, не жалея себя! Я помогла придумать и воплотить в жизнь план, освободивший вас от Беатриче! Я подарила вам самую прекрасную в мире дочь! И потеряла еще одного ребенка в прошлом году! Все это я вынесла ради вас, ваша светлость, потому что люблю вас больше жизни! — кричала Аньезе, а глаза ее метали молнии.

Боже, как она была прекрасна! Нежная и одновременно гордая, невероятно обворожительная. Аньезе дель Майно сорвала с головы чепец из белоснежного кружева, и длинные волосы золотистыми локонами рассыпались по плечам. Жемчужные бусины, оторвавшиеся от чепца, покатились по полу и затерялись между ножками бархатных кресел и резного столика.

Он с радостью овладел бы ею прямо сейчас, но Филиппо Мария Висконти прекрасно знал: когда Аньезе в ярости, прикасаться к ней опасно для жизни. Нужно ее успокоить и рассказать, что именно он придумал.

— Любимая, не будьте так суровы со мной, — начал он примирительно. — Я безмерно ценю перечисленные вами заслуги и многие другие ваши достоинства, но все же поймите, что этот брак очень важен для герцогства. Союз с Амадеем Восьмым Савойским совершенно необходим, особенно сейчас, когда против меня выступил Карманьола.

Вот почему я женюсь на Марии. Но не бойтесь: ничто не разлучит нас, ведь я люблю вас одну.

Герцог говорил со всей искренностью, на какую только был способен. Однако Аньезе не успокаивалась:

— Конечно, это сейчас вы так говорите! Но пройдет несколько месяцев, молодая супруга окажется в ваших объятиях, и вы обо всем позабудете. Что тогда будет с Бьянкой? Как я объясню дочери, почему вы нас бросили?

Филиппо Мария, сидевший в своем любимом кресле, покачал головой и сделал глубокий вдох. Терпение, мысленно проговорил он. Затем тяжело поднялся, опираясь на костыли, с огромным трудом пересек комнату и приблизился к пламени, горевшему в камине. Проклятые ноги, подумал Филиппо Мария. Если бы только у него было здоровое тело! Герцог еле сдержал возглас негодования. Ухватившись одной рукой за массивный каминный портал, он поднес вторую к огню, надеясь, что тепло подскажет нужные слова. Костыли упали на пол.

Так или иначе, он заметил, что тон Аньезе изменился: поначалу в ее голосе звенела сталь, а сейчас проступила нежность. Взгляд, еще недавно огненный и воинственный, тоже смягчился. Плавные движения ресниц подчеркивали неожиданную перемену.

Воспользовавшись молчанием герцога, женщина продолжила:

— Я не глупа и понимаю, что толкает вас на подобный шаг. Но и вы должны понять мое беспокойство. Бьянка почитает вас как Бога, да и я тоже. Но враги только и ждут возможности отдалить нас друг от друга, любимый мой. Хоть сегодня Амадей Савойский и провозглашает себя вашим союзником и другом, он уже строит козни и наверняка собирается в будущем выступить против вас. Он ведь не дает за невестой ни гроша приданого, что уже вызывает определенные подозрения. — Аньезе хватило хитрости произнести последние слова чувственно, с легким придыханием.

Филиппо Мария это заметил. Кажется, молчанием ему удалось добиться большего, чем самыми разумными доводами. Он хорошо знал характер любовницы и понимал, что в такие моменты ей совершенно необходимо выплеснуть эмоции. Это помогало Аньезе быстрее справиться с ними. С другой стороны, вечно молчать тоже нельзя, иначе не избежать новой вспышки гнева.

— Аньезе, — сказал Филиппо Мария, повернувшись к ней, — я прекрасно понимаю ваши опасения; более того, я разделяю их. Но все же прошу, доверьтесь мне. Хоть раз я предавал вас с тех пор, как мы вместе? Хоть раз дал повод усомниться во мне? — Взгляд его стал суровым, решительным.

— Нет, любимый.

— Тогда успокойтесь! — твердо, но не повышая голоса продолжил герцог. — Если я сделаю этот шаг, то лишь с одной-единственной целью: обеспечить нам могущественного союзника. После заключения брака Амадей Восьмой Савойский предоставит войска, солдат и оружие для защиты Милана. Война мне обходится в сорок девять тысяч флоринов ежемесячно! А доходы, даже если выжать из народа налоги до последней капли, не превышают сорока пяти тысяч, так что сами видите, как скудны наши ресурсы. Поэтому, Аньезе, пожалуйста, постарайтесь понять. Этот брак — плата Амадею Восьмому за безопасность наших владений. Ведь против меня и Венеция, и Флоренция!

— Филиппо, я понимаю вас, — ответила Аньезе, подходя к герцогу и беря его за руки. — Разве может быть иначе? Я ведь тоже видела, как завистливые венецианцы хитростью заполучили вашего лучшего кондотьера, пообещав ему золотые горы. И все же не поймите меня неправильно: разве не вы сами прогнали Карманьолу? Сначала призвали его ко двору, а потом оставили ждать на улице и не пожелали с ним разговаривать. Я знаю, почему вы так поступили. Но и вы должны понимать: если втоптать в грязь того, кто был тебе верен, это породит в нем гнев и жажду мести, что намного опаснее жадности, из-за которой вы изначально ополчились на него. — Она крепче сжала ладони герцога.

— Я знаю, но что еще мне оставалось?! — раздраженно воскликнул Филиппо Мария. — Я сделал его правителем Генуи, рассчитывая дать ему богатство и почести, но при этом держать на расстоянии. А он чем отплатил?! По-моему, я, наоборот, чересчур щедр с наемниками. Вы ведь помните, что именно они — не знать, а обычные вояки, привыкшие к жестокости и насилию, — в свое время захватили Милан и до последнего пытались не пускать меня к власти! Только смерть смогла умерить пыл Фачино Кане! Теперь у нас есть Франческо Сфорца, хоть и совсем молодой, но подающий большие надежды. Однако и ему непросто: пока мы разговариваем, он бьется на Ольо с выродками Кармальолы не на жизнь, а на смерть! И кто знает, чем все закончится.

— Не теряйте веру, Филиппо!

— Веру?! — воскликнул герцог. — Вовсе не вера поможет мне выиграть эту бесконечную войну, а только точный расчет и хитрость. И умение быть безжалостнее врагов. Вот почему мне нужен союз с Амадеем Восьмым. Я практически разорен. Каждый день я спрашиваю у Дечембрио и Риччо, сколько денег осталось в казне. Миланская знать потребовала созвать городской совет. Мы в огромной опасности, Аньезе. Поэтому, прошу вас, не требуйте от меня невозможного. Я женюсь на Марии Савойской, но только чтобы спасти нас.

Последнее заявление оказало желаемое воздействие. Взгляд молодой женщины стал томным, красивые белые руки нежно погладили усталое лицо герцога. Она помогла ему сесть напротив камина и произнесла:

— Хорошо, любовь моя. Я больше не буду мучить вас. Позвольте мне лишь отметить, что у ваших врагов в этой истории есть одно слабое место.

— Какое же? — спросил заинтригованный Филиппо Мария.

— Согласитесь, что до сих пор Карманьола не нанес вам решающего удара, хотя возможность для этого у него была. После победы при Соммо он практически остановился, словно, несмотря на обиду, еще чувствует привязанность к вам и к Милану. Не все можно купить за деньги, правда? Он выдающийся военачальник, а потому, я уверена, ему гораздо больше нравилось сражаться под вашими знаменами. Именно те битвы принесли ему вечную славу. А что для кондотьера дороже славы? В конце концов, если Венеция приняла его с распростертыми объятиями, так только благодаря признанию, которое он заслужил в сражениях за вас.

— Вне всякого сомнения, но я не понимаю, как это может…

— Сейчас я все объясню, любовь моя, — перебила Аньезе и прижала указательный палец к своим чувственным губам, выбрав самый действенный способ заставить герцога выслушать ее. — Если отправить к Карманьоле гонцов с просьбой несколько придержать военный пыл в отношении Милана, но так, чтобы венецианцы ничего не заметили… Возможно, тогда вы хитростью добьетесь большего, чем ваши люди — оружием.

Герцог улыбнулся. Внезапно ему показалось, что в конце туннеля брезжит свет.

Ну конечно! — воскликнул он. — Денег у меня нет, но я пообещаю Карманьоле земли и владения и уговорю поддержать нас.

— Тогда, с одной стороны, вы получите союз с Савойей, а с другой — сможете сдерживать Венецию и, если повезет, отобрать у нее лучшего кондотьера.

— Именно, — согласился герцог. — Все равно ничего другого я сделать не могу.

— Неправда, — возразила Аньезе хриплым от страсти голосом. — Вы столько всего можете сделать! — заговорщически зашептала она ему на ухо. — Поверьте, я жду не дождусь, когда сегодня ночью вы наконец придете ко мне в спальню.

Эти слова мгновенно заставили Филиппо Марию задрожать от удовольствия. Он каждый раз поражался, как ловко Аньезе удаются столь откровенные, совершенно прозрачные намеки. Прямота и решительность делали ее еще желаннее.

Герцог запустил пальцы в золотистые локоны любимой и внимательно посмотрел в прекрасное лицо, утонув во взгляде голубых глаз. Аньезе прижалась алыми губами к его губам. Ее язык проскользнул глубже, ища язык герцога. Филиппо Мария почувствовал, как в груди нарастает желание, постепенно опускаясь все ниже.

Он уже был готов сорвать с себя одежду, когда раздался настойчивый стук в дверь.

— Простите, ваша светлость, — проскрипел резкий, неприятный голос, — у меня новости с поля сражения.

— Черт побери! — прорычал себе под нос Филиппо Мария, уже предвкушавший нежные ласки любимой женщины.

Он откашлялся, сделал глубокий вдох и, как только Аньезе привела себя в порядок, велел посетителю войти.

В комнате появился Пьер Кандидо Дечембрио, придворный советник и доверенное лицо Филиппо Марии Висконти. После бесконечно долгого поклона, которым он приветствовал своего герцога и его фаворитку — хоть и с ноткой презрения в отношении последней, — Дечембрио поднял взгляд.

— Ваша светлость, мой долг сообщить вам, что миланское войско сошлось в битве с венецианцами в окрестностях Маклодио. В этот самый момент там, по всей видимости, разворачивается жестокая, кровавая схватка.

ГЛАВА 4

ЖЕЛЕЗНЫЙ ДОЖДЬ

Миланское герцогство, Маклодио

С неба обрушился железный дождь.

Арбалетные болты взмывали в небо, с резким свистом рассекали воздух и поражали миланских солдат. Пехотинцы с трудом продвигались вперед, пытаясь удержаться на ногах, но сохранять равновесие на болотистой равнине было непросто. Первый залп неожиданно ударил сбоку, и многие солдаты замертво повалились на землю.

Начался кромешный ад.

Венецианцы на основной дороге внезапно развернулись и стали отступать. Ничего не понимая, Карло II Малатеста на мгновение замер: время как будто остановилось, и вокруг воцарилась невыносимая тишина.

Секунду спустя капитан очнулся и наконец-то осознал происходящее. Впрочем, было уже слишком поздно.

Войска Карманьолы не собирались атаковать: они лишь заманили его в ловушку, совсем простую, но смертельную. Малатеста отправил своих людей захватить противника в клещи, и выйти живыми из этого маневра им уже было не суждено. Об этом явно говорили ряды арбалетчиков, которых Малатеста разглядел только сейчас: они окружили миланскую пехоту на значительном расстоянии и теперь то и дело выглядывали из-за камышей и стреляли в солдат Малатесты, поражая их одного за другим.

Вокруг раздавались ужасные вопли. Карло увидел, как его воин схватился за горло, когда арбалетный болт пронзил ему шею навылет. Другой боец, получив сразу несколько ран, захлебнулся в грязной воде болота. Третий широко раскинул руки, а в грудь ему дьявольскими иглами впивались стрелы.

Пехотинцы падали один за другим, а следом за ними оказались на земле и многие всадники. Раненые лошади громко ржали и застревали в болотной жиже, путаясь в рваных попонах и разбитых доспехах, о которые продолжали стучать железные наконечники арбалетных болтов.

Один из всадников пытался успокоить перепуганного коня: тот поднялся на дыбы и месил копытами воздух, тряся гривой, насквозь мокрой от дождя. Не добившись успеха, рыцарь хотел было остановить животное силой, резко дернув за поводья, но потерял равновесие и вывалился из седла в грязь, где его тут же затоптал другой гнедой жеребец, оставшийся без всадника и пытавшийся сбежать из бесконечного кошмара битвы.

Миланская армия терпела поражение. Застигнутые врасплох неожиданной атакой, вязнущие в грязи, потерявшие немало людей в арбалетном штурме, солдаты уже были готовы разорвать строй и обратиться в беспорядочное бегство, что принесло бы противнику безоговорочную победу.

Пытаться атаковать в такой ситуации было бы чистым безумием. Впрочем, когда Карло повернул назад, он понял, что отступать тоже некуда. Дорогу полностью перекрыло: упавшие лошади, кричащие от боли раненые, трупы, брошенные знамена, рваные конские попоны — все это, смешавшись в кучу, не давало вернуться на линию обороны. Да и существовала ли она еще? Карло сильно сомневался в этом, а вокруг продолжали свистеть арбалетные болты. Пара стрел, должно быть, попала в коня, потому что ноги у животного подкосились, и Малатеста свалился прямо в заболоченную канаву справа от дороги.

Липкая грязь захлестнула его с головой. С огромным трудом Карло поднялся на четвереньки, глядя, как вокруг продолжают падать раненые и убитые солдаты. Теперь место арбалетчиков заняли вражеские пехотинцы, и они атаковали его людей, нанося удары булавами и топорами.

Вскоре миланское войско было разбито. Карло почувствовал, как его схватили руки в железных перчатках, и очнулся. Он выдернул меч и не глядя рубанул им что есть силы. Раздался нечеловеческий вопль, перекрывший даже лязг железа. Малатеста увидел венецианского пехотинца с обрубком руки, откуда фонтаном била кровь. Похоже, Карло удалось отразить нападение, но задумываться было некогда. Он толкнул вражеского солдата в грязь и поспешил дальше. Выбраться из этого светопреставления было непросто, но он решил попытаться. Сзади раздался еще один вопль. Малатеста обернулся. Рыцарь из миланцев, получив смертельный удар, рухнул в трясину вместе с конем. Смрад железа и крови сгустился в воздухе, крики молотом стучали в ушах, солдаты ползали по земле, точно черви, в безнадежной попытке вырваться из царящего вокруг ада.

Тут что-то ударило Карло в бок, снова опрокинув на землю.

Он почувствовал, что ему не хватает воздуха, попытался встать, но не смог. Его будто пригвоздило к земле. С невероятным усилием Малатеста предпринял новую попытку, но очередной удар вновь толкнул его в трясину. С головы поверженного командира сорвали шлем. Волосы у Малатесты слиплись от пота и крови. Ледяной дождь принес ему бессмысленное чувство облегчения, но лишь на мгновение.

* * *

Франческо Сфорца беспокоился все сильнее. Он со своим отрядом должен был удерживать дорогу на Орчи-Нови, но время шло, а никто так и не появился. Бомбарды, заряженные камнями и гвоздями, привели в боевую готовность, солдаты жаждали обрушить град смертоносных снарядов на врага, но атаковать было некого. Один лишь дождь нарушал странную тишину. Капли отбивали по шлемам печальную литургию, не предвещавшую ничего хорошего.

Вдруг с правой стороны появился солдат, весь в крови и грязи. Сфорца хотел было дать команду стрелять, но вовремя понял, что человек в доспехах свой, из миланского войска.

Он вскинул руку, чтобы никто не вздумал убить раненого.

— Помогите ему! — прогремел капитан, поднимаясь в стременах во весь рост. — Разве не видите, что он из наших?!

Повинуясь приказу, пара арбалетчиков выбежали из строя и кинулись к солдату, который еле держался на ногах. Они подхватили раненого с двух сторон и потащили к капитану, стараясь двигаться как можно быстрее. Наконец троица приблизилась к Франческо Сфорце, который по-прежнему возвышался над своим гнедым скакуном, приподнявшись в стременах.

Раненый рухнул на колени перед капитаном. Стянув шлем, который, казалось, не давал ему дышать, солдат отшвырнул его прочь в бессильной злости.

— Говори, — поторопил его Франческо Сфорца, — что произошло?

— Все пропало… — прохрипел солдат. — Пиччинино и его войско разбиты.

— Что?! — воскликнул Сфорца, не веря собственным ушам. Его конь принялся ходить по кругу, будто чувствуя холодную тихую ярость, нарастающую в груди хозяина.

Солдат не смел поднять взгляд. Его слова звучали словно приговор.

— Карманьола подготовил коварную ловушку, — пробормотал он. — Я чудом остался в живых.

Не медля больше ни секунды, Франческо Сфорца развернул коня к войску, забыв о несчастном, который бессильно рухнул на землю.

— Солдаты! — крикнул Сфорца. — За мной! Поспешим на помощь Малатесте и Пиччинино!

Воинственные крики слились в оглушительный рев. В то же мгновение Сфорца пустил скакуна в галоп, надеясь успеть прийти на выручку миланскому войску.

ГЛАВА 5

ВОДЫ ЛАГУНЫ

Венецианская республика, палаццо Барбо

Увидев брата, которого она любила больше жизни, Поднесена вскочила с кресла, обитого коралловым бархатом, и побежала к Габриэле, который уже спешил ей навстречу, раскрыв руки для объятия. Он только что вернулся из Рима и был одет в кардинальскую сутану насыщенного пурпурного цвета.

Помимо них в библиотеке находились Никколо, супруг Поднесены, и ее двоюродный брат Антонио Коррер, тоже кардинал.

Полиссена явственно ощущала беспокойство брата: тот приехал навестить ее, а оказался в самом центре запутанного клубка политических интриг.

— Совет десяти поддерживает наш план, — подтвердил Никколо. — Как раз сегодня я обсудил этот вопрос с Венье-ром и Морозини. Дож ждет, что вы примете Святой престол. Дни семьи Колонна сочтены.

— Ну да, как же! Похоже, вы заранее все решили? — запротестовал Габриэле, хоть и не особенно рьяно. Скорее было похоже, что он готов принять свой удел, причем даже не без удовольствия. — Я только не понимаю, почему вы думаете, что у меня получится? И почему тогда не выбрали Антонио?

— Мы уже говорили об этом, кузен, — вступил в разговор сам Коррер. — Потому что мой дядя Анджело уже был папой римским. И прежде чем вы скажете, что он и ваш дядя тоже, я хочу напомнить, что у нас с ним одна фамилия. А у вас она другая. Вот почему мои шансы гораздо ниже. Вы же знаете, что не стоит подогревать слухи, будто мы хотим основать династию понтификов.

— Именно так, — поддержал его Никколо, поглаживая жидкую бороду. — А вот вы, Габриэле, просто идеальный кандидат. Вы обладаете высоким положением, но ваша семья, пусть и весьма состоятельная, избежала дурной славы. Никто в римских гостиных не станет болтать, будто вы жаждете богатства и власти. Вы отлично подходите на роль папы. И хотя нынешний понтифик еще пребывает в добром здравии, нам следует подготовиться.

— Вне всяких сомнений, — подтвердил Антонио Коррер. — Венеция сейчас на вершине успеха. Если Карманьола и правда победит Филиппо Марию Висконти, наша сфера влияния наверняка расширится. Однако, чтобы укрепить положение на материке, Венеции нужен дружественный папа, а если судить по недавним событиям, сейчас такого преимущества у нас нет.

— Вы намекаете на визит Мартина Пятого к герцогу Миланскому? — уточнил Габриэле.

— Именно, — отозвался Антонио, присаживаясь напротив Полиссены. Он провел рукой по черным волосам, гладким, будто шелк. — С другой стороны, Конгрегация каноников Святого Георгия в Альге постепенно начинает приносить плоды. По нашему примеру собираются и другие религиозные братства: Святого Иакова в Монзеличе, Иоанна Крестителя в Падуе, Святого Августина в Виченце, Святого Георгия в Вероне. Это довольно неожиданный, но несомненный успех.

— Объединяясь в конгрегации, люди с благородными помыслами способны лучше понять истинное значение веры, — с искренним убеждением заявил Габриэле.

— Безусловно, дорогой брат, — согласилась Полиссена. — Но надо помнить и о том, что распространение таких обществ увеличивает политическое влияние нашей республики.

— Значит, и вы с ними заодно, сестрица? — Габриэле вопросительно поднял бровь, но не удержался от улыбки.

Полиссена хотела ответить, однако Антонио ее опередил:

— Дорогой кузен, я чувствую, вас что-то беспокоит. Откройтесь нам, поделитесь своими тревогами.

Габриэле не стал искать обходных путей. Он привык высказываться прямо. Подобный характер мог сослужить ему дурную службу, но, по мнению Полиссены и Антонио, именно это делало Габриэле прекрасным главой для Римской церкви.

— Честно говоря, я чувствую себя пешкой в чужой игре. И я даже готов принять правила — в конце концов, какой смысл противиться судьбе, — но пусть меня хотя бы ставят в известность о происходящем.

Никколо Барбо едва удержался от резкого ответа.

— Хорошо, Габриэле, все понятно. Вот сейчас мы, ничего не скрывая, ставим вас в известность о том, что Венеция будет всячески способствовать вашему назначению следующим папой римским. Я понимаю, что это не ваш выбор, но мы все надеемся, что вы не откажетесь выполнить свой долг перед республикой, для которой каждый из нас готов принести любую жертву, какая только потребуется.

Полиссена метнула на мужа яростный взгляд. Она разделяла его точку зрения, но такая постановка вопроса могла оттолкнуть Габриэле. Ее брат упрям, и если он почувствует, что его загнали в угол, то может и порушить все их планы.

— Простите резкость моего супруга, дорогой брат, — поспешила вставить она. — Никколо высказался слишком прямолинейно, хотя при этом абсолютно честно.

— Я знаю, Полиссена, и полностью согласен с его словами. Теперь, когда мне ясно, чего вы ждете от меня, позвольте уверить, что я не имею ни малейшего намерения уклоняться от своих обязательств перед республикой. Я прекрасно осознаю стратегическое значение Рима для Венеции.

— Подумайте и о Болонье, Габриэле, — добавил Антонио. — Семействам Феррара и д’Эсте придется умерить спесь, когда они окажутся зажаты между нашей материковой армией с одной стороны и силами понтифика с другой. И это лишь первое из множества преимуществ, которые сулит ваше избрание папой.

— А если учесть, что вы как раз кардинал Болоньи… — усмехнулась Полиссена.

— Верно. Словом, все решено? Как только Мартин Пятый отойдет в лучший мир, нужно будет всего лишь убедить конклав избрать меня, правильно? Но это тоже не так просто, — заметил Габриэле, однако его поведение неуловимым образом изменилось. Если поначалу его сомнения звучали искренне, то теперь чувствовалось, что он возражает скорее из суеверия, не желая заранее праздновать победу.

— Возможно. Однако мы точно знаем, что Орсини выступят против Колонны. Они не настолько сильны, чтобы выставить собственного кандидата, поэтому Джордано Орсини поддержит вас. То же самое можно сказать и об Антонио Пан-чьере. Ну и обо мне… Видите, уже три голоса.

— Но их нужно намного больше.

— Не волнуйтесь на этот счет, я позабочусь о том, чтобы обеспечить вам необходимую поддержку. Вы будете папой, Габриэле, верите вы в это или нет, — торжественно подытожил Антонио Коррер.

Никколо по очереди посмотрел всем собеседникам в глаза. То же самое сделала Полиссена. Затем, будто скрепляя тайный договор между ними, она произнесла:

— Провал недопустим.

В ее словах было столько решимости, что кровь на миг застыла в жилах Габриэле.

ГЛАВА 6

ПОРАЖЕНИЕ

Миланское герцогство, Маклодио

Не раздумывая ни секунды, Сфорца развернул коня и помчался в сторону Ураго. Его люди понеслись следом, словно подгоняемые тысячей чертей. Возиться с бомбардами было некогда, поэтому капитан поручил небольшой группе разобрать их и перетащить на другой берег Адды, ближе к Милану.

За Франческо Сфорцей следовали его лучшие рыцари, в общей сложности шестьсот человек. Он не знал, что их ждет, но отчаянно спешил, всей душой надеясь успеть вовремя.

Карманьола с умом разыграл карты. Он направил большую часть своего войска против солдат Малатесты и Пиччинино — основных сил миланской армии — и атаковал центральный отряд, разбив армию врага надвое. В результате Сфорца со своими людьми оказался полностью отрезан от сражения.

На полпути от Маклодио до Ураго капитан наконец понял, что его ожидает. Дорога превратилась в полотно липкой грязи, а с обеих сторон тянулись нескончаемые болота. Разглядел он и какое-то движение, издалека напоминавшее копошение муравьев.

Подъехав ближе, Сфорца увидел останки миланского войска: растерзанные, изуродованные тела, искаженные болью лица, раскрытые в последнем крике рты. Ехать по дороге тем временем становилось все сложнее — мешали горы трупов. Повсюду валялись обломки доспехов, раздавленные и покореженные шлемы, смятые щиты и брошенные мечи.

Франческо Сфорца осенил себя крестным знамением. Зрелище действительно ужасало. Внезапно он что-то услышал: вдалеке, в стороне Ураго, раздавался лязг мечей. Похоже, кто-то еще пытался сражаться, несмотря на кошмарный исход битвы.

Сфорца пришпорил коня, пересек усеянное телами поле боя и во весь опор помчался по направлению к Ураго, откуда доносились звуки схватки. Его рыцари вновь поспешили следом, но если раньше они подбадривали друг друга воинственными криками, то после увиденного рассекали холодный вечерний воздух в тяжелом молчании.

Небо налилось свинцом. Поднимался влажный туман, будто саваном окутывая болотистую равнину. Копыта отбивали зловещую мелодию смерти. Безжалостный лязг мечей приближался. Вскоре Франческо Сфорца разглядел жалкую горстку миланцев, которая отчаянно отбивалась от венецианских рыцарей, заметно превосходящих их числом. Капитан поднял меч, а затем резко опустил его, давая приказ атаковать. Миланские воины кинулись на неприятеля.

Сфорца изо всех сил ударил первого всадника, попавшегося ему на пути. Венецианец уставился на собственную руку, внезапно вывернутую под неестественным углом, заорал и свалился с седла. Вид раненого противника усилил ярость капитана, и он тут же снова рубанул мечом, отправив другого не успевшего защититься рыцаря прямо в грязную жижу. Едва тот свалился в трясину, подбежал пехотинец из миланского войска и воткнул пику в грудь врага. Сфорца продолжил биться и двумя мощными рубящими ударами поразил еще одного воина. Очень скоро его люди окончательно разгромили венецианцев, а немногие выжившие обратились в бегство.

— Капитан, впереди! — крикнул миланский солдат, показывая в сторону Ураго левой рукой. Из правой он ни на секунду не выпускал древко флага, словно от этого зависела его жизнь. Знамена с лазурным змеем и черным орлом покрылись брызгами крови и грязи. — За тем поворотом Никколо Пиччинино!

Франческо Сфорца молча кивнул и что есть силы пришпорил коня. Может, так он хоть вернется не с пустыми руками. Пиччинино отличный капитан; пусть он недооценил Карманьолу, его шкуру все же стоит спасти. С мечом в руке Сфорца поскакал через кровавое месиво и густой туман к указанному повороту. Он чувствовал, как конь под ним дрожит от ярости и прибавляет ходу; из ноздрей животного валил пар, мускулы напряглись от бешеной скачки.

За поворотом Франческо увидел, как по правую сторону от дороги остатки солдат и пеших рыцарей из последних сил пытались лишить друг друга жизни. Изнуренные воины бились медленно и неохотно, обе стороны будто исполняли неприятную обязанность, дожидаясь возможности бросить это занятие.

Не медля ни секунды, но осторожно, чтобы конь не сломал ногу, Сфорца спустился с дороги в болотную жижу. Копыта лошади вязли в топкой земле, размытой водой, но кое-как капитан сумел добраться до места, где разворачивалась схватка. Здесь почва, хоть и по-прежнему покрытая лужами, была немного тверже. Поднимая фонтаны грязи, Сфорца и его рыцари поспешили к еще довольно многочисленной, но совершенно обессиленной группе венецианцев.

Против них бился раненый Никколо Пиччинино вместе с несколькими верными боевыми товарищами. Кондотьер еле держался на ногах, но все же отражал удары противников. Его кирасу заливала кровь. Похоже, его ранили в плечо: на правой руке не осталось ни наруча, ни наплечника.

Увидев спешащих ему на помощь рыцарей, Пиччинино утроил усилия.

— Держитесь, солдаты! Капитан Франческо Сфорца с нами! — выкрикнул он, со всей силы рубанув мечом противника и повалив его на землю. Затем в отчаянном стремлении спастись Пиччинино мгновенно, словно кошка, запрыгнул на коня, которого подвели к нему люди Сфорцы, а сам Франческо и его рыцари продолжили сражаться.

Пиччинино увидел, как один из венецианцев раскинул руки и запрокинул голову, когда миланец пронзил его мечом со спины. Другой солдат неприятеля рухнул под ударом боевого цепа. Третьего соратники Сфорцы разрубили пополам.

Это была настоящая бойня. Пока венецианцы падали один за другим, Никколо Пиччинино обратился к капитану, пытаясь перекричать лязг железа:

— А дальше что будем делать?

Франческо Сфорца поднял забрало, посмотрел прямо в глаза Никколо своим холодным спокойным взглядом и спросил:

— Что стало с вашей армией и с войском Карло Малатесты?

— Всех разбил Карманьола.

— Вы смогли нанести урон венецианцам?

— Небольшой. Если мы двинемся в сторону Ураго, то подставимся под удар основных венецианских сил. Мы чудом остались в живых.

— А остальные? — спросил Сфорца, похоже не до конца веря собственным глазам.

— Убиты или взяты в плен.

— Малатеста?

— Одно из двух.

Франческо Сфорца еще раз взглянул на Пиччинино и покачал головой.

— Отступаем! — крикнул он своим бойцам. — Я и так потерял слишком много людей, а сейчас у нас каждый человек на счету.

Не говоря больше ни слова, капитан развернул лошадь и вместе с Пиччинино и оставшимися солдатами поспешил в сторону Орчи-Нови. Нужно было скрыться, пока Карманьола и его отряды не кинулись вслед за ними, словно темные ангелы смерти.

ГЛАВА 7

САН-НИКОЛО-ДЕИ-МЕНДИКОЛИ

Венецианская республика, церковь Сан-Николо-деи-Мендиколи

Полиссена добралась до церкви Сан-Николо-деи-Мендиколи с первыми проблесками зари. Бледное осеннее солнце поднималось из-за горизонта, и его лучи пробивались сквозь тонкое покрывало облаков, окрашивая зеркальную гладь лагуны в изумрудный цвет. Женщина отлично знала, что находится в одной из самых опасных контрад[8] Венеции, населенной рыбаками и разбойниками. После бедности и грязи узких переулков особенно поражала внезапно открывающаяся взгляду живописная церковь из красного обожженного кирпича со вставками из белоснежного камня, простая и вместе с тем завораживающая. Небольшая площадь, на которой высилась церковь, выдавалась мысом в сторону Фузины. С трех сторон его окружало зеленоватое зеркало воды, которое покрывалось рябью, когда по нему плавно скользили неторопливые гондолы или нагруженные товаром лодки рыбаков.

Легкий ветер постепенно усиливался. Полиссена поправила локон, спускавшийся к уголку алых губ. Казалось, будто он случайно выскользнул из тугой косы, переплетенной нитями жемчуга, но на самом деле Полиссена позволила себе небольшую хитрость, чтобы стать еще желаннее в глазах того, с кем собиралась встретиться. Эту женщину уже нельзя было назвать юной, но ее красота по-прежнему блистала. Платье из расшитого бархата, плотно облегающее грудь и расширяющееся книзу, невероятно стройнило ее. Сияние огромных голубых глаз оттеняла алебастровая кожа. В соответствии с правилами приличия женщина надела длинную накидку, отороченную мехом и застегнутую роскошной золотой брошью с драгоценными камнями. Накидка защищала от утреннего холода и при этом надежно скрывала прелести хозяйки от посторонних глаз.

Но Полиссена вполне была готова продемонстрировать всю свою красоту тому, кто ждал ее в церкви: пусть он и священнослужитель, но, как ей известно, отнюдь не равнодушен к женскому очарованию. По крайней мере, так утверждал ее кузен Антонио. Предстоящая беседа была настолько важна для будущего семьи, что Полиссена никак не могла позволить себе потерпеть неудачу. Вот почему Антонио и настоял на том, чтобы именно она встретилась с патриархом Аквилеи. Надо испробовать все пути, сказал кузен, заговорщически блеснув глазами.

Полиссена согласилась. Теперь она шла к церкви с замирающим сердцем, безумно боясь наткнуться на каких-нибудь проходимцев, которые вечно слоняются по улицам в этой части города, например на николотти — жителей квартала близ Сан-Николо, состоящих в кровной вражде с кастеллани, кланом из района Кастелло.

Естественно, Полиссена Кондульмер не имела никакого отношения к воюющим кланам, но она, несомненно, подвергалась серьезному риску, придя сюда. Не случайно ее муж и брат поначалу воспротивились плану Антонио. Однако она твердо стояла на своем, и мужчинам пришлось согласиться, правда с условием, что ее сопроводит слуга из дома Барбо — мускулистый широкоплечий парень, сильный, как бык. Рядом с ним Полиссена чувствовала себя в безопасности, однако в церковь ей предстояло войти одной, чтобы не навлечь лишних подозрений, и страх скользнул у женщины по спине неприятным холодком.

* * *

Она прошла несколько шагов между гладких колонн правого нефа и увидела, как в полумраке одной из ниш шевельнулся человек — по всей видимости, именно тот, с кем ей предстояло встретиться. Полиссена решительно двинулась вперед, повторяя про себя, что все обязательно пройдет наилучшим образом. Ее шаги гулким эхом отдавались в пустой церкви. Она надеялась, что святой Николай, в честь которого воздвигли церковь, и сами стены храма Божьего защитят ее, но все же на всякий случай спрятала острый кинжал во внутренний карман накидки.

Полиссена приблизилась к ожидавшему ее человеку, и тот вышел из полумрака. Его лицо избороздили морщины, но магнетический взгляд голубых глаз, похожих на капли воды, проникал в самое сердце. Женщине показалось, будто она видит в них отражение своей души. В остальном кардинал Антонио Панчьера казался вполне заурядным: около семидесяти лет, не слишком высокого роста, с широким лбом и редкими пучками седых волос, торчавшими из-за ушей. Большой нос и широкий подбородок тоже не добавляли ему красоты, однако Полиссена была вынуждена признать, что его лицо приковывало внимание и странным образом завораживало.

На кардинале было монашеское одеяние — тяжелая черная ряса с капюшоном, которая лишь ярче подчеркивала сияние его глаз. Показная скромность наряда говорила о том, что служитель церкви намерен проявить максимальную осторожность.

Полиссена подошла ближе, и Антонио Панчьера протянул ей руку. Женщина поднесла ее к губам, опустившись в еле заметном поклоне, чтобы не выказывать слишком открытое почтение кардиналу, пожелавшему сохранить инкогнито.

— Итак, мадонна[9], вот мы и встретились в одной из самых старинных церквей Венеции, — спокойно произнес Панчьера.

— Мы одни, ваше высокопреосвященство? — прошептала Полиссена Кондульмер.

Кардинал кивнул и пояснил:

— Бедные здешние монахи переживают не лучшие времена, как вы можете заметить по голым стенам и колоннам церкви. Братья с радостью приняли мое скромное пожертвование и пообещали, что никто нас не побеспокоит. Так что вам нечего бояться, можете говорить свободно. Если не ошибаюсь, ваш кузен Антонио проявил изрядную настойчивость, добиваясь этой встречи.

Полиссена знала, что подходить к делу нужно осторожно. Излишняя откровенность недопустима, однако нужно объяснить кардиналу, в чем состоит просьба. Она решила начать издалека:

— Ваше высокопреосвященство, конечно же, вы спрашиваете себя, зачем я здесь. При этом для вас, безусловно, не секрет, что я принадлежу к роду, который уже много лет проявляет особую чуткость и истинную преданность вере и духовной жизни.

— Кто же не знает вашего дядю Анджело Коррера! Он был выдающимся папой римским и великим служителем церкви.

— Безусловно, ваше высокопреосвященство. Кроме того, ему удалось сплотить вокруг себя знатных людей, чтобы тем самым способствовать обновлению ценностей и идеалов христианской морали.

— Я так понимаю, вы говорите о Конгрегации каноников Святого Георгия в Альге?

— Именно.

— Я хорошо осведомлен о деятельности ордена и безмерно благодарен вашим дяде и брату за ту самоотверженность, с которой они основали эту более чем достойную организацию, а также за усилия, неустанно прилагаемые вашей семьей для поддержания ее деятельности. Однако, признаться, я никогда и не скрывал искреннего восхищения перед делами семьи Коррер, а потому вынужден спросить: зачем вы завели об этом речь? Возможно, таким образом вы хотите подойти к вопросу, который по-настоящему тревожит ваше сердце? — Кардинал слегка наклонил голову, украдкой разглядывая обворожительную собеседницу.

Полиссена сразу поняла, что Антонио Панчьера предлагает ей говорить прямо, и с благодарностью воспользовалась этой возможностью:

— Ваше высокопреосвященство хорошо знает, что наша любимая Венеция ежедневно подвергается опасности со стороны множества беспощадных врагов. Только недавно Милан развязал новую войну с нашей республикой. Флоренция колеблется, Ферраре распри только на руку, да и Мантуе тоже, а понтифик — безусловно, по более чем уважительным причинам — занят совсем иными хлопотами. Восстановление Рима — его святая обязанность, однако, простите мне подобную дерзость, при этом папа, похоже, не забывает облагодетельствовать и собственную семью.

Кардинал Панчьера молча кивнул, подтверждая справедливость слов Полиссены.

Она продолжила:

— Это еще не все. Вспомните об освящении Миланского собора. Нет ничего странного в том, что папа сделал остановку в Милане, возвращаясь из Костанцы в Рим. Но, согласившись освятить собор, понтифик сблизился с заклятым врагом Венеции. И заметьте, во время своего путешествия он не посетил ни одного города нашей дорогой республики. Всего два года назад папа нанял Франческо Сфорцу, чтобы победить Браччо да Монтоне в сражении при Аквиле, а теперь тот же самый Франческо Сфорца воюет против нас под знаменами герцога Миланского. Почему я напоминаю вам об этом? Потому что, желая нашему папе долгой, плодотворной и счастливой жизни, я не могу не задаваться вопросом о том, что произойдет, когда Мартин Пятый завершит свое пребывание на высоком посту.

Панчьера улыбнулся:

— Теперь мне все понятно. Ваш вопрос вполне закономерен.

— Его задают себе все те, от чьего имени я говорю.

— Это значит, что вы представляете дожа? — с легкой усмешкой поинтересовался кардинал.

— Я представляю богатые и влиятельные семьи Венеции, которые, как известно, при помощи сложной системы выборов назначают дожа. Сегодня все мы не без опасений смотрим в будущее, ваше высокопреосвященство, спрашивая себя, что нас ждет, если семейство Колонна вновь приведет на Святой престол своего родственника.

Желая поддержать собеседницу, кардинал Панчьера сжал ее руки:

— Моя дорогая, не нужно бояться. Даю вам слово истинного сына Венеции сделать все возможное, чтобы такого не произошло.

Именно этого и добивалась Полиссена. Чтобы закрепить успех, она притворилась, что поправляет брошь, скрепляющую накидку, и на мгновение предоставила взгляду его высокопреосвященства пышные прелести, виднеющиеся в вырезе платья. И даже сделала глубокий вдох, усиливая эффект.

При виде ее трепещущей груди в глазах служителя церкви мелькнула искра удовольствия.

Полиссена поправила накидку и продолжила разговор, уже не сомневаясь, что кардинал у нее на крючке.

— Значит, по-вашему, это возможно? Однажды — безусловно, в далеком-далеком будущем, ведь мы желаем папе долгих лет жизни, — когда состоится следующий конклав… вы отдадите свой голос за моего брата?

— Обещаю вам. Надеюсь, моя поддержка встретит вашу благосклонность?

— Не сомневайтесь в этом.

— Если позволите, мадонна…

— Конечно, ваше высокопреосвященство.

— Думаю, кардинал Джордано Орсини тоже мог бы нас поддержать.

— Вы совершенно правы: мой кузен, кардинал Антонио Коррер, уже работает в этом направлении.

— Замечательно. Вот увидите, в нужный момент мы сможем обеспечить большинство голосов.

— Ваше высокопреосвященство, конечно, вы понимаете, что это не я прошу вас о помощи, а…

— Венеция. Безусловно, мадонна, я понимаю. А теперь, пожалуй, нам стоит попрощаться. Кто-то идет. — И Антонио Панчьера кивнул на задние ряды церковных скамеек.

ГЛАВА 8

КАСТОР И ПОЛИДЕВК

Миланское герцогство, замок Порта-Джовиа

Этот замок возвели на месте древних ворот, носивших имя Юпитера. Построить его приказал Галеаццо II Висконти шестьдесят лет тому назад. Мрачная громада здания, казалось, стала воплощением темной силы рода, который подчинил своей власти Милан и водрузил здесь свое знамя с лазурным змеем. В углах квадрата, образованного исполинскими каменными стенами, стояли четыре башни: две более крупные были обращены в сторону города, две другие — к необъятным охотничьим угодьям. Галеаццо II и его потомки очень любили проводить здесь время.

Филиппо Мария пошел дальше: он видел в замке Порта-Джовиа не просто одну из надежных крепостей, а настоящий герцогский дворец. Именно здесь он жил и держал свой двор. В окружении неприступных стен замка Висконти чувствовал себя защищенным, непобедимым.

Войти в ворота Порта-Джовиа означало сдаться на милость Филиппо Марии.

Отдавая лошадь на попечение конюха, гонец истекал холодным потом от страха. Звали парня Анджело Барбьери, но, как принято у солдат, все знали его по прозвищу Герольд, полученному за необычный дар: своеобразную неуязвимость, помогавшую Анджело выходить целым и невредимым из самых опасных схваток. Не то чтобы Барбьери был особенно смел или ловок в бою. Конечно, он умел обращаться с оружием, но именно удача — или умение вовремя отступить — помогали ему избегать опасностей. Этим Анджело и напоминал герольдов: знатоков гербов, истории дворянских родов, парадного оружия — словом, тех, кто изучает форму, а не содержание. По мнению многих, причина его необыкновенной удачливости крылась в том, что он тщательно остерегался опрометчивых поступков. Герольд любил прихвастнуть военными подвигами, но как раз знание гербов, цветов и символов различных войск помогало ему предугадать развитие событий и всегда оказаться в нужном месте поля боя — там, где опасность была наименьшей. Словом, настоящий герольд!

Однако во время битвы при Маклодио, обернувшейся разгромом для миланского войска герцога Висконти, знаток дворянских родов рисковал навеки распроститься со своей удачей.

Отряд Пиччинино, в котором он служил, стоял на дороге к Ураго, и когда венецианцы разбили миланцев, Анжело решил, что в этот раз ему уже не спастись. Однако тут подоспел Франческо Сфорца и отбил небольшую группу солдат, включая Герольда. Вечером, когда выжившим удалось укрыться в Орчи-Нови, Сфорца попросил у Никколо Пиччинино надежного рыцаря, которого можно отправить с новостями к герцогу, и тот не раздумывая указал на Анджело Барбьери. Да и прозвище у него было подходящее: кто лучше Герольда исполнит роль гонца? Словом, Франческо Сфорца поручил Анджело известить Филиппо Марию Висконти о понесенном поражении и лично усадил в седло.

Герольд стрелой понесся сквозь сгущавшиеся сумерки и преодолел расстояние от Орчи-Нови до Милана невероятно быстро. Он подъехал к замку, когда прозрачное небо над массивными башнями озарилось опаловым светом первых лучей солнца.

А теперь двое стражников вели его в покои герцога.

Филиппо Мария нервничал. Как обычно. После того как Дечембрио сообщил ему о битве, разразившейся в Макло-дио, герцог почти не спал в ожидании вестей об итоге сражения. Он не сомкнул глаз до зари, равно как и все следующие сутки. Зная, что в ожидании новостей с фронта уснуть не удастся, Филиппо Мария остался за столом: пил вино и развлекался, кидая кости двум любимым псам мастифам, носящим клички Кастор и Полидевк. Собаки никогда не предавали хозяина, не то что люди. Они не осуждали его и всегда оставались верны, что бы он ни делал. Герцог обожал своих псов.

Как нередко бывало, Филиппо Мария расположился в Голубином зале, получившем свое название из-за огромного гобелена во всю стену: белая птица в центре золотистого солнечного диска, распростершего лучи по небу цвета крови. В центре зала стоял массивный стол, заставленный подносами с почти не тронутыми пирогами и жареной дичью, вазами с фруктами и кувшинами вина. Филиппо Мария кинул очередную кость черному как смоль Кастору и ждал, пока тот принесет ее обратно. Полидевк — второй мастиф, серого цвета, — смотрел на хозяина маленькими полуприкрытыми глазками, высунув язык. Умильное выражение его морды составляло забавную противоположность мощному телу.

— Ну же, Кастор, — поторопил герцог, отпивая вино из кубка, — давай, неси сюда кость.

Пес тут же побежал к хозяину, неуклюже переставляя лапы, и положил к его ногам свиную голень, обглоданную добела.

Филиппо Мария опустился на пол, поднял кость и почесал мастифа за ухом. Пес довольно взвизгнул.

— Полидевк, иди сюда! — с нежностью позвал герцог вторую собаку.

Серый мастиф тут же вскочил и подбежал к хозяину. Филиппо Мария рассеянно швырнул кость, и Кастор кинулся следом, скользя лапами по гладкому полу в отчаянной попытке схватить кость, пока она еще в воздухе. Это ему не удалось.

Герцог расхохотался.

— Вот ты и попался, парень! — радостно воскликнул он и погладил по голове подбежавшего Полидевка, который тихо зарычал от удовольствия.

Как и все хорошее, время отдыха внезапно закончилось. Раздался стук в дверь. Филиппо Мария дал приказ войти и увидел двух гвардейцев. Они вели незнакомца, перемазанного грязью и совершенно измотанного: похоже, он провел много часов в пути. Тем не менее герцог не слишком-то обрадовался непрошеному гостю, нарушившему его покой ранним утром.

— Какого черта вам надо? И кто это такой? Как вы смеете беспокоить вашего герцога в такой час? — со злобной гримасой рявкнул Филиппо Мария. — Разве вы не видите, что я занят? — Ему нравилось проверять выдержку гвардейцев, осыпая их всевозможными оскорблениями.

— Ваша светлость, — ответил один из стражников, — мы привели человека, который прибыл прямо с поля битвы в Ма-клодио.

Услышав слово «битва», Филиппо Мария раздраженно скривился и бросил:

— Так говори же! Что застыл столбом? Тебе письменное приглашение нужно?

Чувствуя нарастающий гнев хозяина, Кастор угрожающе зарычал. Полидевк поднял морду и присоединился к нему.

— Ваша светлость, меня зовут Анджело Барбьери, — поспешно произнес гонец. — Я солдат из отряда Никколо Пиччинино. Но все знают меня под именем Герольд.

— Герольд… — повторил Филиппо Мария Висконти, изогнув бровь. — Ну, если уж тебе надо было выбрать имя, то Это подходит прекрасно! Но мы здесь не для того, чтобы обсуждать такие глупости! — взревел он с неожиданной яростью, подтверждая легенды о своей необыкновенной вспыльчивости. — Судя по твоим пустым разглагольствованиям, ты тянешь время. И это плохой знак. Или я не прав?

Анджело смотрел на него, не зная, что ответить.

— Ну же! Расскажи мне о битве!

Герольд покачал головой:

— К сожалению, я принес дурные вести.

— Это я уже понял, Герольд! — Филиппо Мария Висконти выплюнул его прозвище как худшее из проклятий. — Говори яснее! — потребовал он, тяжело опираясь за край стола, чтобы подняться на ноги. Когда ему наконец удалось встать, герцог ударил по столу кулаком со всей злостью и раздражением, на какие только был способен. Кубки, наполненные вином, зашатались, оставляя на скатерти красные брызги.

— Карманьола заманил нас в ловушку. Малатеста решил пойти в прямую атаку, но… — Герольд замялся.

— Но?! — заорал Филиппо Мария Висконти вне себя от ярости.

— …Но отряд Карманьолы отступил, как только войска Пиччинино и Малатесты вышли на дорогу к Ураго, а потом на нашу пехоту и кавалерию с двух сторон посыпался град арбалетных болтов. Мы оказались окружены.

— Вы оказались окружены? — повторил герцог.

— Мы угодили в кошмарное болото, не могли двинуться, и венецианцы разгромили нас, — продолжал Герольд. — Если бы не Франческо Сфорца, я не добрался бы сюда, чтобы рассказать вам об исходе сражения.

— Ах, в самом деле? — издевательски воскликнул герцог. — Да знаешь ли ты, что мне плевать на тебя? И на Сфорцу тоже плевать! Все вы шайка бездарей! — прогремел Филиппо Мария Висконти. Не глядя он махнул рукой и сшиб со стола несколько стеклянных кубков, которые упали на пол, разлетевшись на тысячи осколков.

Взбудораженные суматохой, грозно зарычали мастифы.

ГЛАВА 9

ПОБЕГ

Венецианская республика, церковь Сан-Никало-деи-Мендиколи

Полиссена обернулась и увидела, что в церковь вошел ее слуга. Она хотела было возмутиться и грозно спросить, как он посмел помешать им, но паренек, которого звали Барнабо, приблизился и с тревогой произнес вполголоса:

— Госпожа, простите мою дерзость, но нам лучше уйти, пока еще не слишком поздно.

Недоумевая, Полиссена обожгла слугу яростным взглядом:

— О чем ты?

— Группа николотти собирается в соседних переулках и скоро двинется к церкви…

— С какой целью? — перебила его дама.

— Ограбить и убить вас. По той простой причине, что вы богаты, а они нет.

У Поднесены перехватило дыхание.

— Думаешь, они осмелятся ворваться в храм Божий? — спросил кардинал у Барнабо.

— Не сомневаюсь. И едва ли добрые монахи смогут помешать бандитам.

— Значит, нужно спасаться на моей лодке, — с поразительным спокойствием заявил Панчьера. — Она совсем рядом, уже спущена на воду и готова к отплытию.

Ваше высокопреосвященство, — обратилась к нему Полиссена, которой с трудом, но все же удалось взять себя в руки, я вынуждена просить вас о помощи.

— О чем речь, я буду счастлив помочь вам. Но сейчас, моя дорогая, нам стоит последовать совету вашего слуги.

Не говоря больше ни слова, все трое поспешили к выходу из церкви.

На улице Барнабо ощутил порыв холодного утреннего ветра, а затем увидел именно то, чего так опасался: из переулка напротив появилась группа оборванцев и решительно зашагала к церкви. Николотти сжимали в руках палки и ножи, и, судя по выражениям лиц, намерения у налетчиков были самые кровожадные.

— Скорее, госпожа, скорее! Бегите к лодке! — воскликнул слуга.

— Барнабо… — прошептала Полиссена.

— Бегите! — решительно повторил он.

— А как же ты?

— Я попытаюсь их задержать.

— Ваш слуга прав, мадонна, надо поторопиться. — Не тратя больше слов, старый кардинал подхватил Полиссену под руку и почти поволок к лодке, которая стояла на приколе неподалеку. — Никколо, скорее! — крикнул он капитану. — Отплываем, иначе нас убьют!

Пока рука Панчьеры уверенно тащила ее вперед, Полиссена успела разглядеть людей из банды николотти. Грязные и изголодавшиеся, оборванцы спешили к ним. Некоторые уже начали швырять камни.

Снаряды еще не достигали цели, но постепенно падали все ближе к Барнабо, который тем временем вытащил из-за пояса кинжал.

Полиссена и кардинал подбежали к причалу.

Моряки уже отвязывали тросы. Пока двое из них помогали знатной даме подняться на борт, кардинал раздраженно бросил остальным членам экипажа:

— Чего вы ждете?! Не собираетесь же вы бросить этого бедолагу одного? Он под моей защитой, и если с ним что-то случится, виновата будет моя гвардия. Скорее, помогите ему!

Услышав приказ, трое мужчин с арбалетами сошли с лодки. Раздались первые выстрелы, и арбалетные болты пронзили холодный воздух. Легкие порывы морозного ветра не могли им помешать: стрелы обрушились на оборванцев. Две из них пролетели мимо цели, но третья ранила одного из разбойников в руку, и тот громко закричал.

Остальные остановились в нерешительности; некоторые николотти уже пятились, побросав камни, которые сжимали в руках.

Тем временем Барнабо, воспользовавшись замешательством в стане налетчиков, со всех ног кинулся к лодке кардинала.

Арбалетчики неторопливо отступили, держа на виду свое смертоносное оружие.

Бандиты не решались преследовать их. То, что казалось легким грабежом, грозило обернуться кровавой схваткой, а никто из николотти не спешил мериться силами с профессиональными гвардейцами.

Пока оборванцы топтались на берегу, лодка отчалила и заскользила по каналу, оставив церковь Сан-Николо-деи-Мендиколи позади.

Облокотившись о борт, Полиссена еще некоторое время разглядывала налетчиков: их перепачканные углем лица с редкими почерневшими зубами приводили ее в дрожь. Свидание с кардиналом оказалось намного опаснее, чем она ожидала.

Будто прочитав беспокойные мысли спутницы, Антонио Панчьера положил руку ей на плечо:

— Не бойтесь, мадонна, вот увидите: наша первая встреча станет началом пути, который принесет всем нам удачу.

Полиссена надеялась на это всем сердцем.

ГЛАВА 10

ГЕРОЛЬД

Миланское герцогство, замок Порта-Джовиа

Значит, это правда, подумал Филиппо Мария. Его войско в Маклодио разбито. И ни один из командиров не решился сообщить об этом лично. Они отправили вместо себя Герольда, и Филиппо Марии пришлось выслушивать дурацкие оправдания этого ничтожества — настоящее оскорбление для герцога Висконти.

Мастифы рычали все громче.

Вдруг Филиппо Мария отчетливо понял, как нужно поступить. Он отпустил гвардейцев и приказал им закрыть двери, а затем окинул Герольда оценивающим взглядом.

Анджело Барбьери с ужасом догадался, что задумал герцог. Чего-то подобного он и опасался с той самой минуты, когда сел на проклятого коня и отправился в Порта-Джовиа с вестью о поражении.

Об изощренной жестокости Филиппо Марии Висконти слагали легенды. Не менее известна была и его мания преследования. Именно поэтому герцог все время сидел взаперти в своем замке, держа под рукой верных мастифов. Он не решался покидать крепостные стены, одержимый страхом, что на него нападут тайные враги. В Милане шептались, что Висконти совсем потерял рассудок и превзошел в безумстве собственных предков. Его поведение порождало страх, а от страха один шаг до враждебности. Жители города впитывали ненависть к герцогу с молоком матери; она переходила из поколения в поколение и обладала такой мощью, что в ее пучине меркли любые другие чувства. В те дни, полные боли и смерти, Милан бурлил, как кипящий котел, а Филиппо Мария плел свои пагубные сети, скрывшись за надежными стенами замка Порта-Джовиа. Словно паук, герцог день за днем копил в себе холодную злость, подпитывая постоянно растущую шпионскую сеть. Многочисленные соглядатаи старательно доводили до его ушей каждую мелочь, даже самую незначительную, и разум правителя, отравленный подозрительностью и страхом, тут же находил признаки очередного заговора, зачастую не имевшие под собой никаких оснований.

Герольд горько усмехнулся: как жестоко судьба посмеялась над ним! Франческо Сфорца спас его в битве, где полегли почти все его товарищи, но потом отправил на растерзание жестокому тирану.

Филиппо Мария Висконти подал знак, неторопливо, будто неохотно махнув рукой. Он знал, что любимые мастифы не замедлят исполнить его волю.

Все произошло в считаные секунды.

Кастор и Полидевк оскалились, обнажая фиолетовые десны с острыми клыками. Их рычание заполнило все пространство зала.

* * *

Анджело Барбьери еще издавал предсмертные хрипы, когда герцог потянулся к серебряному колокольчику, скривившись от усилия. Наконец Голубиный зал наполнился громким звоном.

Гвардейцы появились буквально через мгновение: хорошо зная привычки своего господина, они ждали неподалеку.

— Позовите кого-нибудь. Пусть уберут этот свинарник, — приказал герцог, кивком указывая на тело гонца, растерзанное собаками. Потом он взял костыли, прислоненные к столу, и заявил: — Я пойду в свои покои. Вымойте псов как следует. Через пару дней я поеду на охоту и возьму их с собой. После всяких остолопов Кастору и Полидевку обычно хочется свежей дичи.

Гвардейцы молча кивнули.

Герцог направился к двери, медленно переставляя ноги. Костыли, казалось, отстукивали по полу погребальный марш.

Висконти уже миновал гвардейцев, но вдруг остановился:

— И последнее. Я сегодня буду отдыхать, раз уж всю ночь не сомкнул глаз. Но разбудите меня перед ужином. Поняли?

— Да, ваша светлость, — поспешно ответил один из стражей.

— Хорошо. В общем, приберите тут! — повторил герцог, указывая костылем на труп Анджело Барбьери. — Может, его и звали Герольдом, но никакой неприкосновенностью он не обладал, по крайней мере для меня, — добавил он с притворным сожалением, будто совершил злодейство неохотно, лишь подчиняясь воле рока.

Затем, не говоря больше ни слова, Филиппо Мария отправился в свои покои, оставив в зале остолбеневших от страха гвардейцев.

1431

ГЛАВА 11

СМЕРТЬ ПАПЫ

Папская область, палаццо Колонна

Мартин V почил в бозе. Как и следовало ожидать, Рим охватило оцепенение. Едва не стало понтифика, город замер, а все его жители, независимо от дохода и убеждений, словно затаили дыхание. Богатые и бедные — все оказались в одной лодке. Ведь папа римский был не просто главой церкви, а полновластным правителем города.

А если бы кто-то сумел взлететь над площадями и домами, над церквями и дворцами и приземлиться на фигурных зубцах каменной стены внушительного палаццо, расположенного между виа Бибератика и базиликой Двенадцати Святых Апостолов Христа, он сразу понял бы, что для одной семьи смерть понтифика обернулась настоящим бедствием. Концом эпохи.

Антонио и Одоардо Колонна из ветви Дженаццано получили немало привилегий, земель и владений, пока их дядя Од-доне руководил Святым престолом. Теперь же братья сидели в одной из множества парадных комнат своего палаццо, растерянно смотрели друг на друга и не знали, что делать дальше. Антонио, старшего из них, казалось, охватила покорность року. Он рассеянно поигрывал кинжалом, то и дело проверяя остроту лезвия, будто собирался проткнуть грудь невидимого врага.

Младший брат и вовсе не представлял, что ждет их в будущем. Он много лез копил деньги, звания и титулы, совершенно не заслуживая их, и теперь боялся в одночасье потерять все. В темных глазах Одоардо читались неуверенность и беспокойство.

— Что же теперь, брат? Что нам делать? Ждать конца? Как вы думаете, есть надежда продвинуть в Святой престол кого-нибудь из нашего рода? — Голос у него дрогнул: Одоардо и сам понимал, насколько мала подобная вероятность.

Подтверждая его худшие опасения, Антонио покачал головой, и длинные темные с проседью волосы упали ему на лицо. Антонио только что вернулся из Салерно: именно там он предпочитал проводить холодные и короткие зимние дни, наслаждаясь теплым морским бризом, румянившим его щеки. Сейчас же на лбу старшего Колонны выступили капли пота. Он убрал кинжал в ножны и откинул назад непослушные волосы.

— Это абсолютно исключено, — сказал Антонио, и его лицо внезапно исказила судорога. — Дядя так хорошо заботился о нашем благополучии, что это разозлило не только знатные дома Рима, но и влиятельных людей из других герцогств и республик. Милан, Венеция, Флоренция готовы драться за возможность стереть с лица земли имя Колонна, лишив нас всех владений и территорий, которые до сих пор служили залогом нашей власти. Даже не надейтесь, брат мой, что кто-нибудь из рода Колонна вернется к Святому престолу.

— Но как же нам защищаться от ненависти и жестокости наших врагов? — растерянно спросил Одоардо.

В глазах Антонио сверкнули молнии.

— Мы должны держаться вместе против всего и всех. К сожалению, — добавил он со вздохом, — это будет непросто. Даже внутри семьи царит разлад. Готов поклясться, что наши кузены — Стефано с одной стороны, Лоренцо и Сальваторе с другой — только и ждут возможности прибрать к рукам наши богатства.

— То есть, по-вашему, у Просперо не получится собрать достаточно сторонников на конклаве? Даже чтобы не дать выбрать папу, открыто выступающего против нас? — взволнованно настаивал Одоардо.

Антонио расхохотался, но смех вышел невеселый.

— Боюсь, вы переоцениваете брата, Одоардо. Он пока всего лишь молодой кардинал-дьякон, и этот пост, кстати говоря, ему тоже обеспечил наш дядя, причем на секретной консистории. Как вы помните, Оддоне только в прошлом году собрался с духом открыто объявить об этом назначении. Нет, Одоардо, тут ничего не поделаешь. Скажу больше: я теперь переживаю за нашу безопасность. Не секрет, что Стефано, Лоренцо и Сальваторе все эти годы чувствовали себя обманутыми. Так что помимо венецианских, миланских, флорентийских и генуэзских кардиналов против нас настроены еще и собственные кузены. Вот почему первое, что я собираюсь сделать, — обратиться к нашим союзникам с просьбой о помощи.

— Вы шутите?

— Вовсе нет! Конти, Каэтани и Савелли верны нам, а крепости, которые я построил за эти годы, обеспечат нам безопасность. Честно говоря, наибольший страх мне внушает Стефано.

— Почему?

— Потому что он взял себе жену из семьи Орсини, наших заклятых врагов! — не в силах совладать с эмоциями, закричал Антонио. — Неужели вы не понимаете?

— Вы правда думаете, что он выступит на их стороне, вместо того чтобы поддержать нас? — Одоардо совсем растерялся.

— Я не уверен, но исключать такую опасность нельзя.

Младший Колонна сел, а точнее, рухнул на деревянный стул с изящной резной спинкой и в отчаянии закрыл лицо руками.

— Все пропало, — пробормотал он еле слышно.

— Это еще неизвестно… — приободрил его Антонио.

— Вы что-то придумали? — воскликнул Одоардо, и в глазах у него затеплился огонек надежды.

Старший брат пристально посмотрел на него, будто намеренно медля с ответом. Он знал, что его затея рискованна. Но какие еще варианты остаются? Не сдаваться же на милость врагов. Ясное дело, те не проявят ни малейшей жалости.

Антонио долго ломал голову, отчаянно выискивая путь к спасению, и наконец вдалеке забрезжил слабый свет. Конечно, решение не идеальное, но за неимением другого придется поставить на карту все разом.

Он вздохнул.

— Говорите… — умоляюще протянул Одоардо.

Антонио снова достал из ножен кинжал и принялся поигрывать острым лезвием. А потом неожиданно произнес, направив оружие в сторону брата:

— Я ошибаюсь или казна Святого престола находится в нашем палаццо? Это, случайно, не наводит вас на мысли?

ГЛАВА 12

ОПАСНЫЙ РАЗГОВОР

Милетское герцогство, замок Порта-Джовиа

— Неужели вы не понимаете? Вот уже четыре года вы держите меня взаперти в этой каменной темнице, которую упорно называете замком, и до сих пор не удостоили ни единым взглядом! Каждую ночь я молю Бога, чтобы он побудил вас прийти ко мне, но наутро моя постель по-прежнему холодна, словно здешняя бесконечная зима! Зачем вы взяли меня в жены, если и дотронуться до меня не желаете? — На глазах у Марии Савойской выступили слезы. Она сдержала их, призвав на помощь всю свою ярость. — Сколько раз я умоляла вас поговорить со мной, дать мне почувствовать, что и в этой каменной могиле можно жить! Неужели вы не понимаете, что я готова умереть, лишь бы услышать от вас доброе слово и добиться простой ласки? Как вы можете быть таким жестоким?

Филиппо Мария Висконти смотрел на свою молодую супругу с безжалостным равнодушием. Он не понимал, на что надеялась эта женщина: она не отличалась ни красотой, ни даже очарованием. Герцога уверили, что Мария невероятно набожна, и этого ему было достаточно. Вот уже четыре года она обитала в замке Порта-Джовиа, но привычки Филиппо Марии оставались неизменными. Висконти держал супругу взаперти в одной из башен, лишь изредка заглядывая проверить, жива ли она еще. В глубине души он надеялся, что рано или поздно она умрет от тоски и одиночества. Филиппо Мария женился исключительно по расчету, и хотя тесть постоянно спрашивал о здоровье и благополучии своей дочери, герцог не чувствовал себя чем-то обязанным старику. Приданное которое тот дал за жалкой девицей, не принесло ни богатства, ни земель. А что до союза с Амадеем Савойским, то и от него толку оказалось немного: одни разговоры и никакой существенной помощи за четыре года, если не считать пары мелких схваток, на которые Амадей отправил в поддержку Нисконти слабенькие, наспех собранные отряды.

— Я ничего не должен вам объяснять, мадонна. — холодно бросил герцог. — Приходить в вашу постель или нет мое решение. Если я этого не делаю, значит, у меня есть на то причины, а больше вам знать не следует.

— Да как вы смеете говорить со мной в таком тоне?! — возмутилась Мария. — Я из рода герцогов Савойских! Мой отец — король! Во время венчания вы перед лицом Господа поклялись сделать меня своей женой. Вы же знаете, что отсутствие супружеских отношений — законное основание для признания брака недействительным. Если я расскажу об этом…

Герцог неожиданно ринулся к Марии, опираясь на костыли, и через мгновение уже был рядом. Он схватил ее за плечо, уронив на землю одну из своих палок, и резко ударил супругу по щеке. Женщина упала на кровать, и герцог навалился на нее сверху, тяжело дыша.

— Что же вы никак не успокоитесь? Хотите, чтобы я совокуплялся с вами? Думаете, я на это не способен? — придавив бедняжку всем своим весом, прохрипел Филиппо Мария и рванул на ней платье.

Мария пыталась отбиваться, но герцог уже обнажил ее грудь. Герцогиня вскрикнула, и супруг, красный от злости, зажал ей рот рукой:

— Тихо, замолчите! Если осмелитесь разговаривать или, хуже того, снова угрожать мне, то. Богом клянусь, отведаете моего кнута. Я уже отрубил голову своей первой жене, легко разделаюсь и с вами! Так что, мадонна, постарайтесь не расстраивать меня, понятно?

Будто желая навеки вбить в голову непослушной супруги эти слова, герцог навалился на нее еще сильнее, и лицо Марии начало приобретать синеватый оттенок. Поняв, что женщина вот-вот лишится чувств, Филиппо Мария остановился. С невероятным усилием он сполз с нее, прокатился по постели, точно бочонок, и растянулся на спине. Постепенно герцог сумел придвинуться к краю кровати и дотянуться до костыля.

Вцепившись в него правой рукой и уперев основание в пол, Филиппо Мария подтянул вторую руку и кое-как поднялся на ноги, тяжело переводя дух. Почувствовав в себе достаточно сил, герцог захромал ко второму костылю, который валялся на полу. Что до Марии, то она не двигалась и не произносила ни слова. Герцог слышал лишь ее тяжелое дыхание, которое будто вторило его собственному, пока он пытался поднять костыль с пола. Висконти выругался про себя, проклиная страдания, которые ему приходилось терпеть, выполняя самые простые действия. Чертовы ноги! Будь его воля, он давно переломал бы их! Он отчаянно ненавидел себя за врожденные увечья: не настолько тяжелые, чтобы приковать его к постели, но и не настолько легкие, чтобы счесть их обычным недостатком внешности.

Филиппо Мария издал звериный рык.

От этого сразу стало легче. Злость выплеснулась наружу, будто фонтан крови из открытой раны. Герцог засмеялся и снова взглянул на несчастную женщину, которая смотрела на него растерянно, но в то же время со жгучей ненавистью.

— Ни слова! — рявкнул Филиппо Мария, теперь уже твердо стоявший на ногах благодаря костылям. — Если не хотите оказаться на дне Навильо-Гранде с перерезанным горлом!

* * *

Аньезе смотрела на Бьянку Марию и не могла нарадоваться очарованию собственной дочки. Одетая в теплое шерстяное платьице, девочка радостно носилась по двору замка Аббья-те. За плечами у нее развевалась меховая накидка, придающая девочке вид крошечной великосветской дамы. Бьянка Мария обладала бледной алебастровой кожей, румяными щечками и умными живыми глазами, которые сверкали так, словно хотели вобрать в себя весь зимний свет, лившийся с перламутрового неба. На улице стоял мороз, устилавшие двор камни покрылись слоем снега, но Бьянка Мария, невероятно довольная, продолжала кружиться под падающими снежинками. Она поймала несколько белых звездочек и побежала показать их матери, но когда маленький кулачок раскрылся, внутри оказались только капли воды.

— Мама! Куда же делись снежинки? — воскликнула девочка, широко распахнув огромные зеленые глаза, которые были выразительнее слов.

Аньезе обняла дочь:

— Они растаяли, Бьянка. Тепло твоих пальчиков превратило их в воду. — Мать взяла девочку за руки и закружилась вместе с ней, приговаривая: — Ты красавица, малышка моя.

— А когда придет папа? — спросила та с лукавой улыбкой.

— Скоро. Но сейчас мы поднимемся наверх и попьем чего-нибудь горячего, хорошо?

— Да! — закричала девочка.

Аньезе повела дочь через арку внутреннего двора, а потом по ступенькам на второй этаж.

Наконец они оказались в просторной гостиной, освещенной теплым светом десятков свечей в кованых люстрах. В центре зала уже ждал накрытый стол. На белой кружевной скатерти возвышались разноцветные пудинги, имбирное печенье, башни из блинчиков, бисквиты, а посередине стоял поднос, полный засахаренного миндаля и звездчатого аниса. Кубки с пряным вином и горячими отварами из трав и лепестков роз распространяли чудесный аромат.

Виночерпий и стольник стояли рядом, готовые прислуживать во время трапезы. Бьянка Мария со всех ног кинулась к столу и забралась на стул.

Аньезе было приятно видеть дочь такой довольной и проголодавшейся, но все же она мягко заметила:

— Бьянка Мария, что за поведение, дорогая? Неужели тебя воспитывали варвары?

— Вы хотите сказать, гельветы[10]? Или германцы? Или те народы, которые победил Гай Юлий Цезарь и потом написал об этом в «Записках о Галльской войне»?

— Святые угодники, Бьянка Мария! Не надо, пожалуйста, сейчас хвастаться познаниями в истории, — строго заметила Аньезе. — Я хочу сказать, что сначала, прежде чем нестись к сладостям как угорелая, следовало дождаться матери. Разве я слишком многого прошу?

Девочка соскользнула со стула, подбежала к Аньезе, раскинув в стороны маленькие ручки, и обхватила ее колени. Женщину растрогало это внезапное проявление любви. Ее всегда поражали доброта и непосредственность Бьянки Марии.

— Ну-ну, — сказала она, поднимая личико девочки за подбородок. — Давай хотя бы снимем накидку и повесим сушиться. — Аньезе расстегнула золотую брошь, усыпанную драгоценными камнями, и сняла с дочери накидку из волчьего меха. — Давай сюда шапочку, — продолжила она, стягивая с малышки головной убор, и копна рыжевато-каштановых волос рассыпалась по плечам девочки, сверкая, будто расплавленная медь.

Тем временем Лукреция Алипранди, самая преданная камеристка из ближайшего окружения Аньезе, подошла помочь с одеждой Бьянки Марии.

— Позвольте мне, ваша светлость, — сказала Лукреция.

— Благодарю вас, моя милая, вы всегда так добры и внимательны, — ответила хозяйка, протягивая ей вещи дочери. Ведя девочку за руку к накрытому столу, она добавила: — Напомните мне позже поговорить с вами.

— Как прикажете, ваша светлость, — отозвалась Лукреция.

— Есть одно деликатное дело, которое я хочу поручить вам, — загадочно сообщила Аньезе.

Камеристка поклонилась и исчезла так же незаметно, как и появилась.

Аньезе опустилась на стул и, рассеянно следя, как стольник накладывает сладости на тарелку Бьянки Марии, продолжила думать о миссии, которую собиралась поручить Лукреции. Женщина понимала, что наверняка беспокоится зря. Однако равновесие, на котором покоилось благополучие самой Аньезе и ее дочери, было слишком шатким.

ГЛАВА 13

КОНКЛАВ

Папская область, базилика Святой Марии над Минервой

Кардинал Габриэле Кондульмер чувствовал, что происходит нечто странное. Многих не хватало на этом конклаве. Он не видел в церкви Святой Марии над Минервой ни Луи Алемана, ни Генри Бофорта. И отсутствовали явно не только они.

Папа внезапно умер, и Рим осиротел. Ощущение потерянности охватило город. Возможно, дело было в том, что именно Мартин V положил конец Великому расколу, а может, все помнили, с каким великодушием он принял в лоно церкви последних антипап. Ну и кроме того, почивший папа, хоть и обогатил всех своих родственников без зазрения совести, терпеливо и самоотверженно трудился над восстановлением города.

Словом, без понтифика Риму приходилось трудно, а значит, кардиналам следовало поторопиться, невзирая на сложность задачи. Интересно, сыграет это ему на руку или нет, размышлял Габриэле Кондульмер. Ответа он не знал, но не сомневался, что его двоюродный брат хорошо потрудился за прошедшие три года. Как, впрочем, и сестра, да и вся Венеция. Из собравшихся на конклав кардиналов не меньше половины намеревались отдать свой голос за Габриэле.

Антонио подошел к кузену и коротко шепнул:

— Мы уже очень близки к цели.

Однако поверить в это было непросто. Прокручивая в голове события последнего времени, кардинал не слишком высоко оценивал свои шансы стать папой. Конечно, кузен не зря плел свои бесконечные интриги: значительная часть участников конклава перешла на сторону Габриэле. Некоторые согласились отдать свой голос Кондульмеру ради Венеции, другие просто считали его меньшим из зол. В числе последних был и декан Коллегии кардиналов Джордано Орсини. Антонио Панчьера заявил о своей верности Венеции еще четыре года назад, когда Полиссена встретилась с ним в церкви Сан-Николо-деи-Мендиколи, и с тех пор его отношения с окружением Габриэле становились лишь крепче. Поддерживал Кондульмера и Альфонсо Каррильо де Аль-борнос, да и некоторые другие. По подсчетам Габриэле, он мог рассчитывать на голоса почти половины кардиналов: шести из тринадцати. Значит, хотя бы в список кандидатов его имя попадет.

Несомненно, рассуждал Кондульмер, Просперо Колонна тоже пытается привлечь кардиналов на свою сторону. Однако его положение довольно шаткое: Просперо — племянник предыдущего папы, а потому против него настроены все знатные семьи Рима. И заодно — некоторые из родственников, полагающих, что Мартин V незаслуженно их обделил. Кроме того, вне зависимости от подсчетов, Колонна едва ли обладает достаточной духовной целостностью и опытом, чтобы рассчитывать на Святой престол. Он еще слишком юн, так что для него будет удачей получить папу, который хотя бы не будет слишком враждебно настроен по отношению к нему и его родне. Так что же? Получается, Просперо тоже может поддержать Габриэле? Несмотря на то, что все считают их противниками?

Кондульмер покачал головой, глядя, как кардиналы в пурпурных мантиях обмениваются цепкими подозрительными взглядами.

Все собравшиеся хорошо знали, что, согласно апостольской конституции Ubi periculum, учрежденной Григорием X, останутся взаперти в церкви до тех пор, пока не выберут нового папу большинством голосов. На протяжении долгого времени голосования домом для каждого из них станет тесная келья, куда еду будут подавать через окошко. Конечно, Констанцский собор немного смягчил правила проведения конклава, но не слишком. По прошествии трех дней кардиналам полагалось перейти на один прием пищи, а через пять дней им будут давать только хлеб и воду. Подобная перспектива никому не казалась особенно привлекательной.

В ризнице поставили стол с урной, куда каждый должен был опустить листок со своим решением.

Габриэле прогуливался по галерее, окружающей внутренний двор церкви, и уже хотел удалиться в келью, чтобы спокойно поразмыслить, как вдруг к нему подошел Антонио.

— Колонна проголосует за вас, — сообщил кузен, глядя ему прямо в глаза. — Завтра утром вы станете папой.

Габриэле утратил дар речи.

— В самом деле? — недоверчиво пробормотал он наконец.

— Вне всяких сомнений. Пойдемте подписывать обязательства.

Они вернулись из церковного двора в ризницу. Габриэле увидел кардиналов, бродивших там, будто привидения. Ярко-красные сутаны пламенели в отблесках расставленных повсюду свечей. В полутьме мелькнула улыбка Антонио Панчьеры, торжественное лицо Джордано Орсини, злобные огоньки в испуганных глазах Лучидо Конти.

Габриэле направился к столу, чтобы поставить свою подпись под теми обязательствами, которые он обещал взять на себя в случае избрания папой, но тут к нему подошел кардинал Чезарини — человек выдающегося ума, ярый защитник папства во время Великого раскола, утонченный богослов, выпускник Падуанского университета. Этот крупный статный мужчина обладал на удивление высоким и вкрадчивым голосом. Впрочем, Кондульмера поразило не это, а его слова.

— Кардинал, — прошептал Чезарини, — получены сведения, что братья Колонна намерены захватить казну Святого престола.

— Что?! — переспросил Габриэле, не веря собственным ушам.

ГЛАВА 14

ШАНТАЖ

Папская область, базилика Святой Марии над Минервой

— Информация верна, — подтвердил кардинал Чезари-ни. — Братья Колонна из ветви Дженаццано боятся, что новый понтифик отберет земли и титулы, которые им даровал Мартин Пятый.

— Но это безумие! — воскликнул Габриэле намного громче, чем намеревался.

Джулиано Чезарини прижал палец к губам, но не смог сдержать невольный смешок.

— Будьте сдержаннее, кардинал, мы же все-таки в церкви.

Габриэле перешел на шепот:

— Но как они собираются это сделать?

— Пойдемте со мной, — тихо ответил кардинал. — Здесь слишком много глаз. И ушей. — Он подхватил Кондульмера под руку и практически потащил за собой.

Два кардинала вышли в галерею, обрамляющую внутренний двор. Вечерние сумерки затягивали небо, лишь последние всполохи заката еще дарили слабый свет. Чезарини подошел к двери, которая вела в кельи, и открыл ее.

— Куда вы меня ведете? — спросил Габриэле, не понимая, каковы намерения старого кардинала.

— Туда, где нас никто не услышит. Все остальные сейчас в ризнице. — Чезарини открыл дверь отведенной ему кельи. — Заходите, — пригласил он.

— Но я не могу, — возразил Габриэле. — Правила апостольской конституции строго воспрещают беседы в кулуарах!

— Заходите! — повторил Чезарини тоном, не терпящим возражений. — По-вашему, свод Ubi periculum предусматривает кражу казны Святого престола? — Не говоря больше ни слова, он втащил Кондульмера в свою келью.

Габриэле присел на узкую скамью, служившую кроватью, а Чезарини плотно прикрыл дверь.

— Вы не представляете, что сейчас творится!

— Допустим, — согласился Кондульмер. — Однако это не отменяет того, что мы с вами совершаем ужасное преступление.

Чезарини сделал глубокий вдох.

— Далеко не столь ужасное, как захват казны.

— Неужели они на это решились! — вскричал Габриэле, не в силах осознать услышанное.

Чезарини рассмеялся:

— Ну, верите вы или нет, но так и есть, мой дорогой друг. Подумайте сами. Папа Оддоне Колонна, царствие ему небесное, как все мы знаем, жил в семейном палаццо и по этой причине перенес туда казну Святого престола. А что надежнее для обеспечения собственного будущего, чем шантаж нового понтифика? Племянники Мартина Пятого хорошо придумали, нечего сказать! Кардинал Просперо Колонна утверждает, что глубоко поражен произошедшим, но я уверен, что на самом деле он радуется как ребенок. Случившееся послужит нам всем хорошим уроком.

— Может, они вернут казну, когда мы выберем нового папу?

— Честно говоря, не похоже. Колонна позаботились о том, чтобы поставить нас в известность, сообщив все кардиналу-протодьякону еще до начала конклава.

— Вы имеете в виду монсеньора Лучидо Конти?

— А у нас есть другой кардинал-протодьякон?

Вот почему у него был такой сердитый вид, подумал Габриэле Кондульмер.

— В любом случае, — продолжил кардинал Чезарини, — не похоже, что их действия навредят вам.

— Что вы хотите сказать?

— Что ваши шансы быть избранным необыкновенно высоки.

— Откуда вы знаете? — спросил Габриэле. Вся эта канитель ужасно надоела Кондульмеру: похоже, все вокруг осведомлены лучше него.

— Право, кардинал, не считайте меня глупцом. Колонна вне игры, у Орсини не хватает сторонников, а ваш кузен носит фамилию Григория Двенадцатого, который был папой до Мартина Пятого, поэтому никто не выберет его понтификом. Особенно в свете недавних событий. Три папы, помните?

— Но мой дядя отрекся! Во благо Римской церкви!

— И Господь, несомненно, воздал ему за это. Так или иначе, что сказать об остальных? Антонио Панчьера, Бранда Кастильоне и Альфонсо Каррильо де Альборнос слишком пожилые; уже чудо, что они смогли прибыть сюда. Конечно, им совершенно не с руки тянуть время. Жан де ла Рошталье был назначен патриархом Константинополя антипапой Иоанном Двадцать Третьим, а это все равно что первородный грех. Лучидо Конти внушает всем страх из-за своего инквизиторского прошлого, а Антонио Казини тоже был слишком близок к антипапе.

— Хорошо, — согласился Кондульмер. — Но почему тогда не кардинал Альбергати? Или, что еще лучше, не вы?

— У Альбергати нет сторонников, а я, сказать по чести, совершенно не желаю становиться папой. Одна мысль о возможном избрании приводит меня в ужас. Так что уверяю вас, и готов дать письменное обязательство: завтра утром я первым делом проголосую за вас.

Кондульмер был поражен. Значит, это правда. Прежде он не воспринимал всерьез идею возглавить Святой престол. Конечно, в Венеции все только об этом и говорили, да и сам он трудился над заключением всевозможных союзов, а шпионы и послы из его родного города давно подкупили всех, кого можно было подкупить. Подготовка к завоеванию Рима велась несколько лет, но при жизни Мартина V пост папы казался невероятно далеким. Теперь же кардинал Кондульмер находился в одном шаге от победы на самых почетных выборах в мире.

Габриэле кивнул в ответ на слова Чезарини. Что еще ему оставалось?

— Мне нужно идти, — сказал он. — Если кто-то застанет нас здесь, весь конклав могут объявить недействительным.

Кардинал Чезарини вновь не сдержал улыбки и беспечно возразил:

— Вряд ли. Кого вы боитесь? Думаете, кому-то хочется оставаться здесь дольше необходимого? Завтра утром вы будете папой! — твердо заявил он. — И да поможет вам Господь!

Кондульмер пребывал в смятении. Теперь он понял, что имел в виду кардинал. Роль понтифика дает неограниченную власть, но сможет ли взошедший на престол воспользоваться ею? Если Чезарини говорил правду, то братья Колонна действительно перешли все границы.

— Я должен идти! — снова воскликнул Габриэле. Он поднялся и подошел к двери. — Не вздумайте следовать за мной!

Прежде чем выйти из кельи, Кондульмер убедился, что коридор пуст. Затем осторожно закрыл за собой дверь, а кардинал Чезарини тем временем вновь разразился смехом.

Еле дыша, Габриэле пересек узкий коридор, по обеим сторонам которого располагались ряды келий с тонкими перегородками. Он снова оказался во внутреннем дворе, а оттуда прошел в ризницу. Когда кардинал приблизился к столу, где разложили листы с текстом обязательств будущего папы, сердце у него бешено колотилось. Габриэле знал документ наизусть, а потому обмакнул гусиное перо в чернила и без колебаний поставил подпись. Затем он отправился в свою келью и растянулся на койке.

Сон не шел, и Кондульмер провел всю ночь в мучительном волнении, ожидая восхода солнца. То, о чем он так долго мечтал, вот-вот должно было стать реальностью. В его воображении происходящее принимало форму угрожающей черной волны, которая могла смыть любые его стремления. От мыслей о том, что принесет с собой избрание папой, об известиях, полученных от Чезарини, о краже казны Святого престола, о многочисленных врагах, которые не замедлят начать жестокую борьбу против него, Габриэле едва не лишился чувств.

Впервые в глубине души он осознал, что восхождение на престол понтифика может стать худшим событием в его жизни.

Кондульмер в очередной раз заворочался на узком ложе в темной келье, освещенной лишь огарком свечи. Стирая капли пота со лба, он ждал наступления утра.

ГЛАВА 15

КОНДОТЬЕР

Венецианская республика, Тревизо, замок Карманьолы

Пьер Кандидо Дечембрио добрался до цели своего путешествия. Карета без гербов с опущенными шторами въехала в ворота замка Карманьолы в Тревизо. Пройти проверку на въезде в город оказалось совсем несложно. Дечембрио предъявил фальшивые бумаги, добытые для него герцогом, согласно которым он был мелким аббатом. Длинная ряса и угрюмое выражение лица довершили дело.

Он вылез из кареты и продолжил путь в сопровождении двух гвардейцев. Пройдя по узким коридорам, едва освещенным тусклыми огнями факелов, Пьер Кандидо оказался в скудно, по-спартански меблированном зале: грубо сколоченный стол; несколько стульев, кое-как расставленные вокруг; одна-единственная кованая люстра с огоньками свечей. Высокие своды и мощные каменные стены оставались холодными, несмотря на кроваво-алый огонь, потрескивающий в камине.

Ожидая Карманьолу — по всей видимости, занятого очень важными делами, — Дечембрио размышлял, не слишком ли сильно он рискует, вновь приехав сюда. Прошло уже немало времени с тех пор, как герцог приказал ему вести переговоры с венецианским кондотьером с целью замедлить его наступление. Ситуация сложилась довольно странная: хотя Филиппо Мария Висконти и выгнал своего верного военачальника самым унизительным образом, но все же не забыл о нем. Карманьола же, в свою очередь, выплеснув злость на поле боя, пока одерживал над миланцами одну победу за другой и укреплял положение Венеции, теперь, похоже, чувствовал ту же странную смесь привязанности и ностальгии. Именно поэтому он не спешил продолжить наступление, чем навлек на себя подозрения дожа и Совета десяти. Зная обо всем этом, Дечембрио в последние месяцы дрожал от страха всякий раз, когда ехал на встречу с Карманьолой. Советника герцога вообще нельзя было назвать отчаянным смельчаком. Поэт, словесник и правовед, отличный знаток древнегреческого и латыни, выпускник Павийского университета, он смог добиться самого высокого положения при дворе Висконти. Писатель и философ, невероятно преуспевший в хитроумном искусстве компромисса и дипломатии, он как нельзя лучше подходил для непростых переговоров вроде тех, что герцог вел с Карманьолой, пытаясь добиться передышки в изматывающей войне с Венецией. Суть просьбы Филиппо Марии состояла в следующем: создавать видимость военных действий между двумя городами, но на самом деле не вести их вовсе или хотя бы не наносить серьезного урона Милану. Добиться подобного результата было сложно, и ресурсов для этого требовалось немало.

Дечембрио тяжело вздохнул. Монашеское одеяние ужасно раздражало его, но выбора не было. Заявиться сюда в качестве советника герцога было равносильно смерти, так что маскарад представлялся неизбежным. Все еще ожидая Карманьолу, Дечембрио почесал широкий подбородок. Ему давно пора было побриться и очень хотелось принять горячую ванну. Но, глядя на крайнюю скромность обстановки замка, он сомневался, что встретит теплый прием в этих негостеприимных стенах.

Размышления Дечембрио прервало появление Карманьолы, одетого со всей возможной элегантностью: дублет цвета обожженной глины, темно-зеленая куртка-колет, узкие двухцветные штаны-чулки. Капитан был тщательно выбрит: кожа выглядела идеально гладкой, а круглое лицо походило на полную луну — явный признак того, что в последнее время он не терпел лишений на поле боя. Тело его также было отнюдь не худощавым: мягкая тучность выдавала приверженность к обильным пирам и расслабленному времяпрепровождению.

Словом, если Франческо Буссоне по прозвищу Карманьола и мучила совесть по поводу его двойственного положения, то внешне он этого никак не проявлял.

— Дечембрио, признаюсь, видеть вас в монашеском одеянии невероятно забавно! — весело произнес кондотьер. — Эта радость привнесла луч света в череду моих горьких дней.

— Ваша светлость, надеюсь, вы поделитесь со мной своими печалями и я смогу облегчить ваши страдания от имени герцога, — слащаво произнес советник.

Он знал, что Карманьола отличается довольно переменчивым нравом и показная веселость может в один миг обернуться приступом ярости, стоит вояке разозлиться из-за какой-нибудь мелочи. Дечембрио надеялся, что до этого не дойдет.

— Сомневаюсь, что слова отменного лгуна Филиппо Марии Висконти могут обрадовать меня, но слушаю вас. Только хочу напомнить, что у Венеции есть подозрения: у Совета десяти повсюду шпионы, а дож каждый день спрашивает меня через своих посланцев, почему я никак не нанесу противнику решающий удар, — сообщил Карманьола, изогнув губы в горькой усмешке.

— Его светлость герцог Миланский уверяет, что вы можете рассчитывать на любую поддержку с его стороны…

— Да плевать мне на его уверения, Дечембрио! — перебил Карманьола, ударив кулаком по столу. — Знаете, чем мне помогут бесконечные обещания, когда мою голову сунут в петлю? Да ничем! Так что говорите по делу, или, Бог свидетель, я прикажу гнать вас пинками отсюда до самого замка Порта-Джовиа.

Советник герцога с видимым трудом сглотнул. От неожиданной вспышки гнева Карманьолы у него перехватило дыхание. Затем он осторожно продолжил:

— Как я уже сказал, Филиппо Мария Висконти намерен щедро отплатить вам за выжидательную тактику. Именно поэтому он отправил меня передать вот это. — Дечембрио извлек из-под рясы тяжелый кожаный мешочек и со звоном бросил его на стол. — И еще вот это, — добавил он, протягивая Карманьоле пакет с печатью герцога.

Франческо Буссоне глубоко вздохнул. Потом усталым жестом поднял мешочек и взвесил его на ладони.

— Сколько? — коротко спросил он.

— Пятьсот дукатов.

— И я должен радоваться?

Дечембрио начинал терять терпение, но твердо знал, что этого ни в коем случае нельзя показывать. Сохраняя невозмутимое выражение, он произнес самым примирительным тоном, на какой только был способен:

— Ну, большинство обрадовалось бы.

— Но не я! — презрительно бросил Карманьола. — Вы знаете, как ваш герцог поступил со мной, не правда ли?

— Я слышал об этой истории… — осторожно ответил Дечембрио.

— Ну раз вы слышали, то отлично понимаете, что пятьсот дукатов следует расценивать лишь как задаток в счет гораздо больших сумм в будущем.

— Безусловно.

— В любом случае, — продолжил Карманьола уже более спокойным тоном, — я не могу сказать, что эти деньги совсем не доставили мне удовольствия. А здесь что? — спросил он, срывая печать и доставая пачку сложенных листов.

— Если соблаговолите прочитать… — начал Дечембрио.

— И не подумаю! Сами читайте! — С этими словами капитан швырнул письмо собеседнику, а сам повернулся к нему спиной и направился к камину.

Листы разлетелись в холодном воздухе зала и упали на пол. Дечембрио нагнулся, подбирая их один за другим. Воспользовавшись тем, что Карманьола не видит его, он позволил себе осуждающе покачать головой. Конечно, лишь на мгновение. Собрав страницы письма, советник герцога принялся воодушевленно читать:

— Его светлости Франческо Буссоне…

— Пропустите любезности и переходите к делу! — оборвал его Карманьола.

Дечембрио в очередной раз сдержал раздражение и продолжил читать:

— Я пишу вам этим морозным зимним утром, зная, что у вас немало причин таить на меня обиду, но все же верю, что вы не забыли, какой важный вклад я привнес в получение вами богатства и славы. Безусловно, военная доблесть — исключительно ваша заслуга, однако средства, на которые вы вели эти битвы, а также дарованные вам титулы, земли и богатства, включая деньги, что я передаю вам сегодня через верного советника, — все это обеспечил я. Позвольте также напомнить о взаимопонимании, что царило между нами, пока досадные недоразумения не отдалили нас друг от друга. Таким образом, я обращаюсь к вам с просьбой еще немного потянуть время и воздержаться от наступления на Милан. Пусть вы и злитесь на меня, но по-прежнему любите город, который принял вас с распростертыми объятиями и в который вы, возможно, захотите вернуться, чему я был бы несказанно рад. Поскольку мы оба не любим пустых разговоров, помимо пятисот дукатов я прилагаю официальный акт передачи собственности, составленный моими нотариусами. Согласно этому документу вы становитесь владельцем всех земель в окрестностях Паулло — городка удивительной красоты, — и это, несомненно, смягчит ваш воинственный нрав. Итак, я надеюсь, вы не станете продолжать наступление и найдете способ продлить бездействие, а также по возможности отказывать в содействии венецианскому флоту и войскам Кавалькабо, которые готовят поход на Кремону. Уповая на ваше давнее благорасположение, шлю вам мои наилучшие пожелания… И так далее, — быстро закончил Дечембрио, помня, что Карманьола не любит витиеватых любезностей.

— Однако! Каким стратегом стал наш герцог Миланский, не правда ли? — насмешливо протянул Карманьола. Он стоял спиной к Дечембрио и смотрел на пламя в камине. — Значит, он меня покупает. Деньгами и землями. Знает мои слабости, нечего сказать. Всегда знал. И мне остается только рукоплескать его беспринципной хитрости. Сначала он гонит меня из Милана, потому что я будто бы получил слишком большую власть, а теперь держит меня на привязи, точно собаку, подкидывая вкусные косточки.

После этого военачальник надолго замолчал.

Советник герцога не знал, как себя вести, но рассудил, что лучше пока сидеть тихо. Опыт подсказывал, что в такие моменты никакие увещевания не помогут, а то и навредят. Поэтому он сохранял молчание. Советник герцога смотрел на широкую спину кондотьера и мысленно молил, чтобы тот скорее принял решение.

Дечембрио прекрасно знал, что от этого зависит судьба всего герцогства.

ГЛАВА 16

СОМНЕНИЯ И СТРАХИ

Папская область, базилика Святой Марии над Минервой

Всю ночь Габриэле не сомкнул глаз. Ужасно болела спина, но мучительнее всего было ожидание. Время текло невыносимо медленно. Казалось, рассвет никогда не наступит. Неизвестность мучила кардинала.

Посреди ночи Кондульмер решил зажечь свечу, встал на скамейку для коленопреклонения и начал молиться. Размеренный шелест знакомых слов, выстраивающихся в привычный, раз и навсегда заданный ритм, принес ему облегчение, отдалив беспокойные мысли, которые в последнее время не покидали его. С первыми лучами зари, когда бледный солнечный свет наконец проник в окошко под потолком кельи, Габриэле поднялся с колен. Он снял ночную холщовую рубаху, взял кувшин с водой и наполнил железный таз для умывания. Окунув лицо в ледяную жидкость, он надолго замер, хотя в кожу, казалось, впились тысячи иголок. Кондульмер вымыл руки и ноги, вытерся куском ветоши и оделся. Облачение составляли алая сутана из шелкового муара, туфли с золотыми пряжками и красный берет.

Наконец Габриэле покинул келью.

Пройдя по коридору, он открыл дверь и вышел в галерею, окружающую внутренний двор. Холодный утренний воздух обжег, будто пощечина, но Кондульмер все равно с удовольствием вдохнул его после замкнутого пространства узкой кельи. В ризнице Габриэле поприветствовал своего кузена и вместе с ним стал ждать остальных кардиналов, которые постепенно появлялись один за другим. Лица у них были усталыми, но спокойными. Если собравшиеся и переживали, то лишь из-за отсутствия привычного комфорта и скромности жилища. Всем своим видом кардиналы давали понять, что такая обстановка абсолютно не соответствует их положению, однако ответственный выбор, который предстояло сделать, похоже, никого особенно не беспокоил. Кондульмер позавидовал спокойствию конклава.

Утренняя служба прошла для Габриэле будто в тумане. Он слушал молитвы, подпевал гимнам, но в церкви находилось только его тело, а разум словно впал в небытие, отказываясь осмыслить сведения, полученные накануне. Взгляд Кондульмера застыл на деревянных сводах потолка, обоняние сосредоточилось на резком запахе ладана; кардинал отрешенно потирал руки, следуя размеренному ритму богослужения.

Все это помогло ненадолго забыть о происходящем. Бесконечное ожидание, надежды и подсчеты, советы и интриги ужасно вымотали Габриэле.

Если хорошо подумать, он не мог расслабиться с того самого дня, когда узнал в доме сестры от Антонио, Полиссены и Никколо, что именно ему предстоит стать следующим венецианцем во главе Святого престола.

По окончании мессы кардиналам предложили вновь разойтись по кельям, чтобы иметь возможность предаться размышлениям, прежде чем сделать окончательный выбор.

Всем раздали бюллетени.

Примерно через два часа кардиналы опять собрались в ризнице церкви Святой Марии над Минервой, и каждый бросил свой листок в урну. Как только голоса были собраны, старший из кардиналов-дьяконов подошел к столу и начал вынимать бюллетени, читая вслух написанные на них имена. Каждое из них звучало предвестником будущего, гулко отдаваясь в висках.

Дальнейшие события окончательно лишили Кондульмера дара речи. Он встретился взглядом с кардиналами, стоявшими вокруг него, но по-прежнему ничего не понимал. Габриэле не мог ошибиться даже при желании, однако что-то было не так.

Каждый из присутствующих сделал выбор. И каков итог?

ГЛАВА 17

ЛУКРЕЦИЯ

Миланское герцогство, замок Аббьяте

Лукреция сомневалась, что это хорошая идея. Но раз Аньезе дала приказ, его надлежало выполнить. В общем-то, камеристке уже не раз доводилось слышать подобные просьбы. Лукреция снова и снова пыталась убедить госпожу, что, по ее скромному мнению, герцог безумно влюблен в Аньезе и ей совершенно не стоит беспокоиться из-за Марии Савойской. Несчастная герцогиня из Пьемонта томилась в башне замка Порта-Джовиа без малейшей надежды на спасение, умерщвляя плоть и душу молитвой. Но Аньезе, похоже, по-настоящему страдала.

Так что Лукреция, следуя указаниям госпожи, занялась приготовлением имбирного отвара. Она хорошо знала, что этот напиток возбуждает чувственность. В свое время Лукреция изучала свойства различных трав и теперь могла приготовить любые снадобья и настои. Ей было известно, как получить средство, успокаивающее нрав, придающее силы или вызывающее недомогание, а то и смерть, если необходимо.

Все эти секреты она с самых юных лет узнала от матери. Лукреция хорошо помнила пересуды, будо Лаура Алипранди ведьма. Однако, несмотря на глупые разговоры, никто не решался и пальцем тронуть мать Лукреции, ведь та была камеристкой и жила в замке. Тем не менее ореол мрачной тайны неизменно окружал Лауру, и она, не стремясь сохранить свое древнее искусство, поспешила передать все секреты маленькой дочке.

С годами девочка превратилась в очаровательную женщину, высокую и стройную. Длинные темные волосы, которые Лукреция собирала в высокую прическу, украшенную нитями жемчуга и сверкающими камнями, составляли яркий контраст с ее белоснежной кожей. Черные глаза, похожие на бездонные колодцы, делали лицо невероятно притягательным. Картину дополняли длинные ресницы, будто подкрашенные чернилами, и высокие, ярко выраженные скулы.

Лукреция знала, что перед визитами Филиппо Марии Висконти нужно готовить спальню Аньезе с особой тщательностью, выполняя мельчайшие пожелания госпожи.

Она хорошо понимала: чувства герцога к Аньезе необходимо подпитывать всякий раз, когда он приезжает в замок Аб-бьяте.

* * *

Филиппо Мария всегда желал ее. Он не мог найти объяснения своим чувствам даже по прошествии стольких лет. Однако отрицать бесконечную притягательность любовницы было бессмысленно. Возможно, однажды она соблазнила его колдовским зельем или ароматом специй, подброшенных в огонь камина. Но до сих пор герцог постоянно ощущал невероятное физическое влечение к Аньезе.

Он находился в полной власти этого чувства.

Поначалу его очаровали ее длинные светлые волосы, небесно-голубые глаза и роскошное тело. С годами ее привлекательность не померкла, а переродилась в нечто новое. Конечно, Аньезе превратилась из юной девушки в зрелую женщину, но эта перемена не лишила ее красоты, а, напротив, сделала еще обворожительнее.

Всякий раз, навещая возлюбленную, Филиппо Мария Висконти готовился к чему-то особенному. Визит в покои Аньезе был сродни проникновению в запретное королевство, в которое допускался только он один. Здесь герцога ждали наслаждения, о которых прежде он не мог даже мечтать.

Способность разжигать в мужчине страсть, как он считал, таится в каждой женщине. Однако лишь немногие умеют превратить ее в сокрушительное оружие, при помощи которого могут прочно держать своего любовника в сладком плену. Какой бы красивой ни была женщина, даже самым привлекательным приходится рано или поздно смириться с непостоянством мужчин, по своей природе не способных хранить верность и раз за разом возвращаться к единственной возлюбленной.

Филиппо Мария не был исключением. Но в то же время он понимал, что женская притягательность заключается именно в этой загадочной способности постепенно раскрывать свою тайну, прятаться за напускным равнодушием, чтобы потом отдаться со всем пылом, исподволь превращая покорность во власть и воплощая самые смелые желания, постоянно видоизменяясь наподобие моря, где прилив приходит на смену отливу. Именно в этом и состояла таинственная, необъяснимая сила, при помощи которой женщина подчиняет мужчину своей воле.

Встретив герцога почти холодно, Аньезе пригласила его за стол, где ни на минуту не прекращала соблазнительную игру. Она бросала на него откровенные взгляды и касалась своих губ с таким явным намеком, что вскоре Филиппо Мария уже изнемогал от желания.

Когда его нетерпение почти достигло предела, Аньезе заставила его выпить бодрящий травяной настой, растягивая предвкушение вплоть до момента, пока герцог, не в силах далее противостоять искусительным уловкам любовницы, не встал из-за стола, тяжело опираясь на деревянные костыли. Он преодолел расстояние в несколько шагов, разделявшее их, и сорвал с нее одежду.

Аньезе тут же уступила его напору без малейшего стеснения, со всей горячностью, распластавшись на деревянном столе. Филиппо Мария ласкал ее грудь, посасывая затвердевшие соски, пока ожидание не стало совершенно невыносимым.

Теперь уже она сама подталкивала его к продолжению. Герцог почувствовал, как руки Аньезе ведут свою игру, возбуждая его еще сильнее, а затем она направила его к самому сладкому из удовольствий.

* * *

Филиппо Мария в изнеможении лежал на ковре посреди комнаты. Он любовался красотой Аньезе, сверкающей сейчас во всем своем великолепии: отдаваясь любви и страсти, она становилась еще прекраснее, еще желаннее. Герцог вдохнул аромат пышной копны золотистых волос. «Как же мне повезло», — подумал он. Аньезе поцеловала его в шею и запустила свои белоснежные тонкие пальцы в гущу каштановых волос у него на груди, спускаясь ниже, к животу.

Герцог ни за что не позволил бы кому-либо другому дотрагиваться до себя. Он ненавидел свой огромный бесформенный живот, надувающийся все больше день ото дня из-за больных ног, не позволяющих ему свободно двигаться и поддерживать себя в форме. Но Аньезе принимала любовника со всеми недостатками. Ее прикосновения не раздражали и не оскорбляли. Ласки этой женщины были естественным выражением любви, хотя любой другой, осмелясь лишь взглянуть на герцога, тут же остался бы без глаз.

— Любимая, как я соскучился, — нежно произнес Филиппо Мария.

— В самом деле, ваша светлость? — откликнулась она.

— Вы даже представить себе не можете насколько.

Аньезе поцеловала его.

— Спасибо за эти слова. Ради них я и живу.

Висконти мягко обхватил ладонями ее лицо.

— Никто не может сравниться с вами, Аньезе, поверьте мне.

— Верю.

— Я не мог даже представить, что мне выпадет такое невероятное счастье.

— Вы мне льстите.

— Ничуть. Я говорю вам то, что думаю. Любить такого, как я, непросто. И тем не менее ключ от моего сердца в ваших руках.

— Ав ваших — от моего.

— Как поживает малышка Бьянка?

— Она прекрасна. Растет доброй и сильной.

— Прямо как вы.

— Вы так думаете?

— Конечно.

Аньезе улыбнулась:

— Вы добрый человек, Филиппо Мария.

— Не уверен.

— И зря. Вам достаточно лишь разрешить себе быть таким.

Герцог вздохнул:

— Возможно, вы правы. Но мир не позволяет мне быть добрым.

— Понимаю, мессер.

— Я думаю лишь о том, как защитить вас, — прошептал он.

— Знаю. И благодарна вам за это.

Филиппо Мария коснулся губ Аньезе поцелуем.

— Скоро вам придется помочь мне встать.

— Все, что пожелаете, возлюбленный мой, — ответила она, нежно погладив его по щеке.

ГЛАВА 18

ПОДОЗРЕНИЯ

Венецианская республика, дворец дожей

— Вы так считаете? — переспросил дож Франческо Фоскари, не сумев скрыть раздражения.

Он не мог не верить Совету десяти и в то же время очень надеялся, что советники ошибаются. Дож восседал на деревянном троне с высокой спинкой и слушал Никколо Барбо, который горячился все больше.

— Неужели вы не видите, что Карманьола постоянно медлит? — воскликнул Никколо. — Он не только не поддержал атаку Бартоломео Коллеони и Гульельмо Кавалькабо в Кремоне, но бездействует и теперь, когда правитель Падуи Паоло Корнер просит его взять двести рыцарей и тысячу пехотинцев, покинуть Ломбардию и прибыть во Фриули, чтобы дать отпор венграм императора Сигизмунда.

— За его странным поведением чувствуется рука Висконти, — добавил Пьетро Ландо. — Слухи о тайном сговоре Карманьолы с герцогом Миланским приходят со всех сторон. Это объяснило бы, с чего он вдруг разучился сражаться. Наши шпионы неоднократно видели, как Пьер Кандидо Дечембрио приезжает в замок Карманьолы в Тревизо на карете без гербов. И не так уж сложно догадаться, какие именно просьбы передает советник Филиппо Марии Висконти.

— Именно! — вмешался Лоренцо Донато. — Уклоняясь от боя, Карманьола придумывает такие нелепые оправдания, что начинают возмущаться даже его командиры! Нет никаких сомнений в его сговоре с герцогом Милана. Нам нужно действовать, и как можно скорее!

Слова обрушивались на дожа будто стрелы. Франческо Фоскари очень не хотел принимать решение, но сидеть сложа руки и дальше, увы, не мог.

Этого ему никогда не позволят! Члены Совета десяти жаждут крови. Их глаза горят яростью из-за поведения Карманьолы. Если хотя бы половина из предъявленных обвинений окажется правдой, глава материковой армии Венеции заслуживает не одной, а десятка смертных казней. В зале Совета десяти Франческо Буссоне обвиняли не в чем ином, как в государственной измене. Такое преступление нельзя оставлять безнаказанным. С другой стороны, потворствовать нарастающему гневу тоже не стоит: ярость может вмиг распространиться, словно лихорадка, наполняя огнем и без того беспокойные сердца. Нужно призвать всех сохранять спокойствие, а главное, удостовериться в неопровержимости высказанных обвинений, прежде чем объявить смертный приговор герою битвы при Маклодио. Если советники заблуждаются, ошибка обернется непоправимой трагедией.

— Господа, успокойтесь, — сказал дож, поднимая руку. — Я прекрасно понимаю вашу тревогу. Безусловно, ваши заявления имеют под собой основания, которые я не собираюсь подвергать сомнению. Однако, согласитесь, нельзя вынести смертный приговор, опираясь на одни подозрения, пусть и крайне убедительные. Нужны доказательства. Я не отрицаю, что в последний год наш главнокомандующий проявляет странную медлительность, часто атакует с опозданием или же и вовсе совершает ошибки, ведущие к поражению. Но нельзя забывать и о том, что именно Карманьола смог перейти на другой берег Адды, загнав герцога Милана в угол.

— Если позволите, ваша светлость, вы совершенно правы, но в то же время нельзя упускать из виду, что мы наконец переживаем момент, невероятно благоприятный для Венеции, — возразил Никколо Барбо. — Вспомните хотя бы о недавнем избрании Габриэле Кондульмера понтификом. Именно сейчас наша республика сильна и могла бы нанести Милану, так сказать, смертельный удар. Когда еще представится возможность уничтожить заклятого врага?

— Ваша светлость, я согласен с Барбо, — поддержал Марко Веньер. — Текущая политическая обстановка сложилась в нашу пользу. Флоренция жаждет видеть нас союзниками. В Риме избрали папой венецианца, к тому же представителя одной из самых богатых и знатных семей города. Габриэле Кондульмер — человек твердых принципов, тонко чувствующий политическую ситуацию. Мы не смогли бы найти лучшего главы Святого престола. Будет непростительной ошибкой не воспользоваться его поддержкой, чтобы избавиться от миланского герцога. И совершенно очевидно, что Карманьола не хочет ничего делать. По-моему, не так уж важно, предатель Буссоне или нет, вступил ли он в сговор с Филиппо Марией Висконти и получает ли от него какие-то блага: я бы обратил внимание исключительно на его бездействие, когда необходимо воспользоваться ослаблением Милана. Этого более чем достаточно! Давайте заменим Карманьолу, раз он не выполняет свои обязанности. Есть и другие военачальники, еще лучше, которые только и ждут возможности занять его место.

— В самом деле? — спросил дож. — Кто, например?

— Ну, Бартоломео Коллеони, безусловно, достойнее всех, хотя и Джанфранческо Гонзага не хуже. Да и Гульельмо Ка-валькабо проявил настоящий воинский дух, которого Карманьола, похоже, совсем лишился.

— Ясно, — отозвался дож. — Однако вы просите меня сместить человека, который оттеснил швейцарцев в Беллинцоне, занял Альтдорф и победил в Маклодио! Вы осознаете это? Я понимаю ваше беспокойство, и, конечно же, у вас есть для него все основания, и тем не менее предлагаю подождать и посмотреть на развитие ситуации во Фриули. Если Карманьола и туда прибудет с опозданием и ограничится подсчетом потерь, то я всерьез подумаю над тем, чтобы заменить, а то и казнить его. Если тем временем вы предъявите мне доказательства, а не одни лишь подозрения, я соглашусь пересмотреть свое нынешнее решение. Все понятно? — Франческо Фоскари поднялся и с вызовом оглядел членов Совета десяти.

Мужчины в черных и алых мантиях молча кивнули, поскольку дож дал ясно понять, что не потерпит возражений.

Никколо Барбо, однако, не забывал о тузе, припрятанном в рукаве. Советник не собирался его использовать, надеясь, что в этом не будет нужды, однако теперь выбора не осталось: пора дать четкие указания человеку, который может легко изменить расстановку сил.

Барбо улыбнулся. У него по-прежнему есть шанс добиться своего.

ГЛАВА 19

ПЕРЕГОВОРЫ

Папская область, палаццо Колонна

— Они избрали его единогласно! — воскликнул Стефано. Новость о том, что Габриэле Кондульмер стал понтификом под именем Евгения IV, мгновенно достигла семьи Колонна. — Что вы намерены делать? Собираетесь упорствовать и держать у себя казну Святого престола? Вы понимаете, что это безумие? Чего вы надеетесь добиться, если не полного краха нашей семьи?

Стефано Колонна, вне себя от злости, выкрикивал эти вопросы своему кузену, но тот лишь смотрел на него неподвижным взглядом.

— А еще хуже то, — продолжил Стефано, — что своим недостойным поведением вы порочите не только ветвь Дже-наццано, которая уже мало меня волнует, но и мою ветвь Палестрина! И я не намерен с этим мириться! Конечно, вам же надо защищать владения, полученные благодаря дяде! Сколько земель он отписал в вашу пользу и в пользу Одоардо и Про-сперо! А вы знаете, что Просперо сам же и голосовал за папу, которому вы теперь объявили войну?

Антонио пребывал в смятении. Как же быть? Все вернуть?

— Неужели вы не понимаете, что эта казна — наша единственная возможность остаться в живых? — отозвался он. — Пока она находится здесь, под моим присмотром, папа нас не тронет. Вы, похоже, не знаете, что понтифик уже вовсю отнимает земли, которые нам совершенно законно передал наш ДЯДЯ.

Стефано мрачно взглянул на кузена:

— А чего вы ожидали? Именно поэтому я и молю вас вернуть украденное. Только в этом случае вы еще можете спастись. А вот если продолжите упорствовать в своем преступном намерении, то лишь навлечете на себя и братьев гнев папы, на которого сами же и напали первым. И я не стал бы волноваться, если бы эта история не затрагивала меня и моих близких!

Антонио злобно усмехнулся:

— Позвольте мне усомниться. Совершенно ясно, что вы ворвались в мой дом лишь потому, что отчаянно хотите выслужиться перед новым папой, как верная собачонка. А ведь проклятый венецианец нападает на нашу семью. На вашу семью! Пока вы спорите со мной, капитан войск понтифика уже ведет солдат к моим владениям, чтобы силой вернуть их папе.

Стефано опечаленно покачал головой:

— Да вы слышите себя? Вы хоть сами понимаете, что говорите? Ничего подобного не случилось бы, если бы вы не захватили казну, которой по праву должен распоряжаться понтифик! Несмотря на ваши смехотворные заявления, эти богатства вам не принадлежат. И если вы сейчас прислушаетесь ко мне, то еще сумеете предотвратить полный крах, который неминуемо последует в случае вашего упорства. Повторяю, я пришел сюда умолять вас одуматься лишь для того, чтобы вы не утащили с собой в бездну всю нашу семью! Где же Одо-ардо? А Просперо? Вдруг хотя бы они поймут, о чем я говорю?! — уже почти в отчаянии воскликнул он.

Терпение Антонио иссякло. Ослепленный гневом, он ударил кулаком по столу.

— Вот уж вряд ли! Одоардо с оружием в руках встал на защиту наших владений. А Просперо пытается смягчить папу.

Стефано закрыл лицо руками. Ничего не выйдет. Антонио не слушает никаких доводов. Алчность так разъела его душу, что теперь он уже считает своими все богатства, которые обманным путем раздобыл для него дядя, включая папскую казну. Еще Стефано сообразил, что ничего не добьется, продолжая открытую конфронтацию. Нала, по всей видимости, считал так же, ведь не случайно он попросил Стефано найти мирное решение. Так что, справившись с замешательством от высокомерия кузена и неожиданно резкого отказа от самой идеи возвращения казны, он решил обсудить варианты обмена.

Стефано сделал глубокий вдох. Он понимал, что сейчас семья переживает такой сильный раскол, какого не было еще никогда. Антонио смог быстро привлечь на свою сторону часть младшей ветви Риофреддо, объединив братьев, готовых поддерживать его линию поведения. А вот ветвь Палестрина разделилась надвое. Если Стефано, руководствуясь чувством ответственности, надеялся избежать открытого конфликта с понтификом, нельзя было сказать того же о младшей линии Джакомо, возглавляемой братьями Лоренцо и Сальваторе. Последний, горячая голова, всегда был готов ввязаться в любую драку. Раньше он открыто бахвалился, что, если бы не близость папы к семье Колонна, он придушил бы его собственными руками. Ну-ну! Теперь, когда конклав единогласно проголосовал за Габриэле Кондульмера, не хватало только, чтобы Сальваторе и впрямь решил осуществить свой кровожадный план. Стефано не находил себе места. Он выступал совсем один против собственных родственников.

Вот почему поиск компромисса представлялся единственным возможным решением.

— А если папа сохранит за вами хотя бы часть владений и земель? Тогда вы согласитесь вернуть казну? — спросил Стефано.

Антонио скептически поднял бровь:

— Ладно, если понтифик даст нам гарантии, что не тронет наших владений, оставив за мной и братьями полное право собственности, тогда — и только тогда — мы отдадим ему казну. И вы будете настоящим героем, если сумеете разрешить наш спор, — добавил он с ухмылкой. — Разумеется, папа будет вам безмерно благодарен.

— Значит, я могу передать это предложение от вашего имени? И от имени Одоардо и Просперо?

— Я отвечаю за всех троих, братья полностью согласны со мной. Естественно, папа должен приказать своему кондотьеру вывести войска из наших владений.

Стефано Колонна вздохнул.

— Он так и сделает, уверяю вас. Надеюсь, мы нашли решение.

Однако Антонио, все еще неудовлетворенный степенью мучений своего кузена, решил подлить масла в огонь:

— Если я не ошибаюсь, у понтифика еще и разногласия с концилиаристами?

— Не ошибаетесь.

— Так вот почему ему так срочно понадобилась казна!

— Что вы хотите сказать?

— Только то, что его руководство Святым престолом обещает быть трудным и полным опасностей. Констанцский собор постановил примат власти Всемирных соборов над решениями одного слуги Божьего. Теперь же, когда папа столь спешно получил назначение — пусть решение и приняли единогласно, но без присутствия представителей пяти государств, — надо еще посмотреть, насколько прочным окажется его положение. И это не считая того, что скоро ему придется созывать Базельский собор, так как о нем успел официально заявить еще наш дядя. Поняли, к чему я клоню?

— Выражайтесь яснее, пожалуйста.

— Я лишь советую вам хорошо подумать, выбирая сторону, дорогой кузен, — сказал Антонио, и в его глазах сверкнули молнии.

— Вы угрожаете мне?

— Ни в коем случае. Я делаю вам одолжение.

— В таком случае, если вы и правда хотите сделать мне одолжение, сдержите, пожалуйста, свое слово, если понтифик примет ваши условия, — ответил Стефано, повысив голос. — Вы поняли?

— Не сомневайтесь. Но подумайте над тем, что я сказал. Теперь же, если позволите, у меня много дел, — заявил Антонио, завершая разговор.

Уставший от затянувшегося спора, Стефано кивком попрощался с кузеном и вышел из зала, громко хлопнув дверью.

Его терзало предчувствие, что слова, которые он бросил в лицо Антонио, рано или поздно дорого ему обойдутся.

ГЛАВА 20

КРОВАВОЕ ПАПСТВО

Папская область, замок Святого Ангела

Такого Габриэле Кондульмер даже представить не мог.

Узнав, что его выбрали единогласно, in plena et perfecta concordia[11], он не поверил собственным ушам.

Голосование кардиналов, целование туфли, руки и губ, папское облачение и регалии, исполнение гимна Те Deum[12], открытие дверей церкви Святой Марии над Минервой и объявление Habemus Рарат[13], торжественное шествие по улицам Рима до собора и первое благословение — все это вызывало в нем одновременно восторг и тревогу. Габриэле оказался не готов к такому повороту событий: несмотря на настойчивые уверения своего двоюродного брата Антонио, он совершенно не ожидал настолько благоприятного исхода конклава. В любом случае радостные картины избрания, которые пролетели перед ним ярким сном, словно он был не их главным героем, а обычным зрителем, быстро померкли, едва новый папа столкнулся с ненавистью семьи Колонна.

Племянники Мартина V не только оставили без внимания его требования вернуть земли, полученные незаконным путем, но и вступили в открытое противостояние, заявив, что не намерены отдавать казну Святого престола. Они упорно продолжали удерживать сокровища в своем палаццо.

А потом Колонна атаковали Апостольский дворец, официальную резиденцию папы. Габриэле удалось сбежать: под защитой швейцарской гвардии через тайный ход он вместе с личными слугами и самыми верными приближенными покинул папские покои и добрался до замка Святого Ангела.

Грохотали выстрелы из бомбард. Поднявшись на мощную стену неприступной крепости, Габриэле наблюдал, как рыцари со знаменами рода Колонна падают, выбитые из седла, и тонут в бушующем море покореженных доспехов и разбитых голов. Кровь и покалеченные тела заполнили улицы Рима, а нового папу тут же сочли истинным виновником бойни.

С другой стороны, не мог же он отступить перед угрозами этих знатных выродков.

Кошмарное зрелище битвы ужаснуло Габриэле почти что до слез, и он, уступив мольбам командира гвардейцев, вернулся в замок.

Теперь он находился в Зале урн вместе с самыми верными кардиналами. Папа не опасался ни захвата укрепленного замка Святого Ангела, ни отступления своих солдат. Не боялся он, конечно, и потрепанных наемников, которым заплатили Колонна: швейцарская гвардия быстро организовала оборону, явив пример своей знаменитой выучки. Однако новость о том, что самое могущественное семейство Рима ополчилось против него, причем со всей своей жестокостью и яростью, не давала Габриэле покоя.

Кардиналы испуганно смотрели на своего нового предводителя. Среди них были его кузен Антонио, личный врач папы Лодовико Тревизан, Франческо даль Леньяме и Пьетро да Монца. Собравшись в святом месте, ради которого изначально и был построен замок, — в этом зале располагалась усыпальница императора Адриана и его потомков, последних представителей династии, — служители церкви, казалось, задавались вопросом, какая судьба ждет их самих. Глядя на них и надеясь, что гвардейцам удастся отразить наспех подготовленное нападение братьев Колонна, Габриэле почувствовал божественное присутствие в этих просторных нишах с урнами, где покоились останки бывших правителей Рима. Он поднял взгляд на высокий свод. Габриэле не смог бы выразить это словами, но явно ощущал веяние былого величия. Здесь будто сохранилась, впитавшись в мрамор, мощь грандиозной империи, и теперь она поддерживала ныне живущих и дарила им надежду.

— Мы не позволим запугать нас, братья, — заявил Габриэле.

Он сам не знал, почему произнес эту фразу, но она показалась необходимой. Ему посчастливилось быть избранным на роль понтифика, и теперь он должен подтвердить свое право на такую честь. Хотя бы тем, что поможет кардиналам сохранить спокойствие и присутствие духа. Габриэле не имел права разочаровать тех, кто поверил в него. Сам император Адриан, казалось, нашептывал ему слова Божьей воли через легкое движение воздуха и мистическое соприкосновение с высшими силами.

— Мы должны верить в Господа и его могущество. Гвардейцы защитят нас, и как только они разобьют наемников Колонны, порядок в Риме будет восстановлен. Мы не поддадимся произволу. Церковь и так слишком много вынесла за последние годы, и я намерен вернуть ей роль, которой она заслуживает, — произнес Габриэле под грохот бомбард снаружи.

В этот момент, будто воплощение темных сил, в Зал урн вошел Стефано Колонна.

— Как вы посмели переступить порог этой святыни?! Как вы сюда попали? — в ужасе вскричал кардинал Лодовико Тревизан.

Но папа успокоил его, воздев руки в знак примирения:

— Дражайшие братья, не бойтесь: Стефано Колонна единственный из своей семьи не обратился против нас. Более того, по моей просьбе он отправился к тем, кто послал войска, чтобы попытаться найти решение путем переговоров. — Ровным и уверенным тоном Кондульмер добавил: — Расскажите же, мессер, какие новости вы принесли.

Приблизившись под настороженными взглядами кардиналов, Колонна опустился на колени и поцеловал туфлю Габриэле Кондульмера. Затем, не вставая, поднял голову и обратился к понтифику со всем смирением, на какое был способен:

— Ваше святейшество, со скорбью в сердце я вынужден сообщить вам печальные вести. Но поверьте, надежда еще есть. Я поговорил со своим кузеном Антонио, как вы просили, однако он отказывается возвращать казну Святого престола, если только… — Стефано замолчал, будто подыскивая слова.

— Если только? — подбодрил его папа.

— Если только вы не подтвердите за ним и его братьями Одоардо и Просперо право собственности на владения, полученные при папе Мартине Пятом. В этом случае Антонио обязуется вернуть украденное и остановить атаку.

Услышав эти слова, Габриэле Кондульмер вздохнул:

— Значит, Антонио Колонна настолько дерзок, что пытается диктовать условия?

— Ваше святейшество, — продолжил Стефано, не поднимаясь с колен, — у вас есть все основания для отказа, однако…

— Однако, — перебил его папа, — лучше выполнить его требования. С чего-то же нужно начинать, — заметил он. — Помимо вражды с вашими кузенами, мне в скором времени придется столкнуться с Базельским собором, который настаивает на своем превосходстве, пытаясь пошатнуть мое положение.

Стефано Колонна печально кивнул.

— Встаньте же, — приказал ему понтифик. — Хоть вы и носите имя моих врагов, я бесконечно благодарен вам за помощь. Только вы один могли добиться успеха на этих переговорах. Какова ситуация в городе? Как вам удалось добраться сюда целым и невредимым?

— Именно благодаря моему имени, ваше святейшество, — ответил Колонна, поднимаясь. — Сейчас оно стало синонимом предательства и несчастий, а ведь когда-то считалось одним из самых благородных в Риме. Что же до нашего любимого города, то могу сказать: стойкость ваших людей быстро усмиряет пыл наемников, которым заплатили мои кузены. Думаю, налет вскоре захлебнется. Вас пытались застать врасплох, но здесь, в замке Святого Ангела, можно выдержать и гораздо более мощную атаку. Как только швейцарские гвардейцы дали отпор первым рядам, боевой дух резко упал.

— Рад это слышать, — заметил Габриэле.

— Значит, скоро мы сможем вернуться в Апостольский дворец? — с забрезжившей в голосе надеждой спросил Лодовико Тревизан.

— Этого я не знаю, ваше высокопреосвященство, — покачал головой Стефано. — Атака стихает, но опасность еще не миновала. Подождите, пока я передам кузену решение понтифика. До этого вам лучше не возвращаться в свои покои.

— Хорошо, не будем терять времени, — заключил папа. — Мессер Колонна, возвращайтесь к кузену и сообщите, что я принимаю его предложение, но при условии, что он сразу же отзовет войска и вернет казну Святого престола. Вот, — добавил он, доставая пакет с печатью Святого престола, изображением первоверховных апостолов Петра и Павла. — Я уже подготовил письмо.

Стефано в изумлении уставился на папу:

— Значит, вы, ваше святейшество…

— Предвидел исход переговоров, да. Вы также найдете мое официальное обязательство отозвать солдат из владений Антонио и Одоардо. Теперь прошу вас отнести пакет вашему кузену и положить конец этой ужасной истории.

Колонна без промедления направился к выходу, а Габриэле Кондульмер в душе пожелал себе, чтобы его враги хотя бы сдержали слово.

ГЛАВА 21

ВЕНГРЫ

Венецианская республика, Фриульская Полина

Он опоздал. Слишком долго медлил, прежде чем отправиться на защиту Фриульской долины, а теперь уже ничего не мог поделать.

Деревня превратилась в груду дымящихся развалин. Объятые пламенем дома казались черными жилищами призраков, корчащихся в предсмертных муках. Белизна только что выпавшего первого снега будто призывала проявить сострадание к ужасному зрелищу, к людям, чьи тела теперь лежали в застывших лужах крови, пронзенные венгерскими мечами.

Бродячие псы рыли замерзшую землю, лакали кровь и выискивали кости, которые можно обглодать. Карманьола увидел женщин, подвешенных за руки к деревянным балкам, Их одежда была изодрана в лохмотья, а тела покрыты следами насилия: красные рубцы и лиловые синяки, порезы, царапины, глубокие раны, Мелькнул труп девочки, привалившейся к стене дома: она все еще держала в руках тряпичную куклу, насквозь пропитанную кровью.

Запах дыма, снега и свежего мяса сделался невыносимым, Карманьола остановил лошадь и спешился.

Метель завывала в холодном вечернем воздухе. Мощные порывы ветра, развевающие плащ кондотьера, казалось, специально налетали со спины, силясь швырнуть его на землю.

Жители деревни ждали Карманьолу, Напрасно, Он почувствовал себя чудовищем.

Да. ОН обещал Филиппо Марии помедлить и просто сдержал слово. Но какой ценой? Эти люди не сделали ничего дурного, а венгры истребили их всех.

Кое-где раздавались тихие, едва слышные стоны — уже не просьбы о помощи, а лишь предсмертные хрипы.

К чему придела Карманьолу верность Милану? Что тто за война? Неужели мужество нынче забыто? А сострадание к сирым и убогим? Зачем венграм понадобилось сжигать и громить фриульские деревни, чтобы потом сбежать обратит» в змеиное гнездо, породившее их? Будь они прокляты! И будь проклят он сам, ведь он прекрасно знал нравы кровожадных варваров и все-паки сознательно решил выждать. Бросил беззащитных мужчин и женщин на съедение стае волков! Карманьола презирал сам себя. A euie он чувствовал ужасную усталость. Ему надоело постоянно врать самому себе, притворяясь прежним бравым воином Ведь всем давно ясно, что он превратился в труса. Насколько все было иначе в начале пути, много лет назад! В те времена Карманьола соблюдал кодекс чести, стремился к сладе. А потом, месяц за месяцем, год за годом, убеждения ржавели, а душа пропитывалась гнилью. Это произошло не сразу, не в одно мгновение; это был медленный, но неотвратимый процесс. Понемногу Карманьола становился чуть лживее, чуть лицемернее, чуть трусливее и, раз за разом отступаясь от своих убеждений, в конце концов потерял все: сначала гордость, затем честь, а потом и самоуважение.

Капитан поискал глазами Джованни, но сразу пожалел об этом, когда встретился взглядом с оруженосцем. Тот смотрел на господина вовсе не с сочувствием: в его глазах застыла немым обвинением холодная ярость.

В чем дело? Почему ты на меня так смотришь?! — закричал Карманьола, ужаснувшийся тому, что прочел во взгляде юноши. — Думаешь, ты справился бы лучше? — воскликнул он, отмахиваясь от оруженосца.

Но Джованни не испугался. Он продолжал неподвижно сидеть в седле, не отрывая взгляда от Франческо Буссоне. Лицо юноши застыло, словно маска.

— Иди отсюда! — продолжать орать граф. — Прочь, немой калека! — Именно безмолвие, царившее вокруг, вызывало наибольший ужас.

Карманьола видел, что и прочие солдаты осуждают его. Все они уставились на своего предводителя, не говоря ни слова. И чем пристальнее были их взгляды, тем громче слышался голос совести, вопрошавшей, стоило ли такой цены промедление в угоду герцогу Милана.

Зачем? Зачем Карманьола снова решил дать обет верности этому человеку? Он уже ничем не обязан Висконти, ведь тот прогнал его и унизил. Герцог сам отправил его в Геную, опасаясь, как бы слава Карманьолы не затмила его собственную. Филиппо Мария забыл, сколько для него сделал старый кондотьер, и вообразил, будто слава, власть и богатство могут вызвать у Карманьолы излишнюю алчность, превратив его в угрозу. Но, если хорошо подумать, герцог оказался прав. В конце концов Франческо Буссоне стал именно таким человеком, какого боялся правитель Милана: негодяем, ведущим двойную игру ради накопления богатств и власти. Такому сколько ни плати, ему все мало! Куда же делся солдат, которым он был раньше, отважный кондотьер, который побеждал врагов в любых обстоятельствах и в любую погоду? Франческо Буссоне не знал ответа на этот вопрос. Возможно, прежнего Карманьолу унесла метель, которая бушевала над деревней, сожженной и разрушенной венграми. А может, он остался в Тревизо, в замке, откуда хозяин выбирался весьма неохотно, предпочитая предаваться отдыху и плотским удовольствиям.

Венеция не простит подобной ошибки.

Ему конец.

Франческо Буссоне осознавал это, но ничего не мог поделать. Бесполезно противиться воле судьбы. Ведь он сам выбрал свой путь. С того момента, когда принял решение стать кондотьером и зарабатывать на жизнь, рубя головы и ломая ноги. Это грязная работа. Сберечь бы свою шкуру — вот единственное, о чем можно думать в бою. Остальное неважно. И если для спасения собственной жизни надо позволить врагу убивать женщин и детей… ну что же, он всегда на это соглашался.

Но не теперь.

Теперь он преступил черту.

И должен отвечать за последствия.

1432

ГЛАВА 22

ДВА БАСТАРДА ВМЕСТО ОДНОГО

Миланское герцогство, замок Порта-Джовиа

Филиппо Мария Висконти был ужасно раздражен. Перед ним стоял Пьер Кандидо Дечембрио — худой, спокойный, в скромном одеянии: длинной черной мантии с серебристыми лентами.

Герцог недовольно фыркнул. Сдержанностью и вечной услужливостью Дечембрио ужасно действовал ему на нервы. Висконти ценил умение советника вести тонкую политическую игру и почти всегда выходить победителем, но не мог отказать себе в удовольствии ставить его в неловкое положение и осыпать оскорблениями при любом удобном случае. Дечембрио никогда не показывал обиды: он принимал такое обращение как должное, потому что знал: это единственный способ сохранить высокое положение, которого он сумел добиться.

Он был верен герцогу. Конечно, по расчету, а не из искреннего расположения, но большего и не требовалось.

Сейчас, однако, Филиппо Мария разозлился не на шутку.

— Дечембрио, Дечембрио… — начал он и замолк, будто надеясь, что советник закончит фразу за него. Но затем продолжил: — Амадей докучает мне. Все спрашивает о своей дочери, о том, когда я собираюсь вступить с ней в супружеские отношения. Никак не оставит меня в покое.

— Что же, ваша светлость, его можно понять: он хотел бы увидеть вашего наследника.

— Наследника! Проклятье! С этой занудной и уродливой девицей, которая вечно пытается пищать о своих правах!

— Безусловно, нельзя отрицать, что у Амадея есть определенный интерес в этом вопросе…

— Определенный интерес? Дечембрио, да вы послушайте себя! Конечно, интерес у него есть, яснее ясного! Но, представьте себе, чтобы подстегнуть меня, он предложил назначить моим наследником ее брата! Чтобы защитить права будущих детей Марии! А на самом деле Амадей хочет заполучить Миланское герцогство. Это же очевидно! Вы осознаете всю глубину его бесчинства?!

Дечембрио кашлянул. Он поступал так всякий раз, когда не мог больше сохранять спокойствие. Или, по крайней мере, сохранять его полностью. Тогда советник вкладывал подавленные эмоции в сухой нервный кашель, который неизменно вызывал ярость герцога. Так вышло и теперь.

— Вы кашляете? Кашляете?! — повторил Филиппо Мария, повысив голос почти до крика. — А мне-то что делать, по-вашему? Рубить головы? Ломать ноги? Если у кого и есть право терять терпение в этой истории, так только у меня, поняли?! — рявкнул он, уставившись на Дечембрио горящим взглядом.

— Безусловно, ваша светлость, вы совершенно правы. Но с другой стороны, я не могу не задумываться, есть ли выход из сей досадной ситуации. В этой связи у меня возникла одна мысль, которая, вероятно, покажется вам полезной.

— Не ходите вокруг да около, говорите.

Побуждаемый герцогом, Дечембрио изложил свой план:

— Итак, как вы и сказали, Амадей Восьмой Савойский спрашивает, почему вы не хотите зачать наследника. Если позволите, ваша светлость, думаю, что причина мне известна…

Герцог вопросительно поднял бровь.

— Думаю, причин на самом деле две, — поспешил объяснить советник. — С одной стороны, вы не намерены пускать в свой дом членов семьи герцога Савойского, а с другой — хотели бы видеть наследницей дочь женщины, которую любите. Или я ошибаюсь?

— Нет-нет, продолжайте, — бросил Филиппо Мария.

— По моему мнению, ваши желания более чем справедливы. Значит, остается придумать, как сделать Бьянку Марию вашей законной наследницей. Стоит помнить, что ввиду отсутствия у вас других детей ее будущий супруг со временем получит бразды правления герцогством. И это тоже весьма щекотливый вопрос. Безусловно, все миланцы надеются, что момент передачи власти наступит еще очень и очень нескоро…

— Нечего разводить любезности и церемонии, Дечембрио, переходите к сути! — перебил его Филиппо Мария.

— Хорошо, ваша светлость. Итак, раз уж вам нужно выбрать мужа для Бьянки Марии, я позволю себе предложить на эту роль человека, который нагляднее всех доказал свою преданность герцогству, равно как и свои выдающиеся таланты. В нынешние непростые времена он выстоял против натиска Карманьолы, который тогда еще не сдерживал свою мощь, как сейчас, а ожесточенно нападал на вас.

— Неужели существует такой человек? — засомневался герцог Милана. — Честно говоря, мне никто не приходит в голову.

— Однако такой человек есть.

— Так кто же он?

— Ваша светлость, я предлагаю очень простое решение. Мы оба прекрасно знаем, что, как ни крути, остается препятствие в виде отсутствия законности наследования: кого бы я сейчас ни назвал, он в любом случае не сможет быть вашим преемником по крови. Однако человек, которого я имею в виду, олицетворяет собой наивысшую и, как ни странно, самую почитаемую форму незаконности нашего времени. Он кондотьер. Тем не менее, где бы он ни оказывался, у него всегда получается завоевать всеобщее восхищение. Этот человек, пусть и незаконнорожденный, происходит из рода настоящих воинов. Его отец превратил всех своих родичей в солдат, собрав настоящий гвардейский корпус. Он постоянно участвовал в каких-нибудь междоусобицах, и все представители его рода с малых лет дышат воздухом мести, сражений и крови. Это настоящая династия воителей.

— Назовите имя.

— Франческо Сфорца, — торжественно произнес Пьер Кандидо Дечембрио.

Герцог выпучил глаза:

— Но ему же тридцать лет! А Бьянке Марии еще и семи не исполнилось!

Советник радостно кивнул, словно приветствуя верную догадку:

— Именно так!

— Именно так, говорите вы?! Да вы понимаете, что за чудовищный план предлагаете? Неужели я должен отдать мою дочь, малютку Бьянку Марию, рожденную женщиной, которую я люблю больше всего на свете, грубому вояке, который ей в отцы годится? Вы сошли с ума?

Дечембрио попытался улыбнуться:

— Ваша светлость… Простите, я неправильно выразился. Я хотел сказать, что в ожидании момента, пока Бьянка Мария достигнет брачного возраста, вы могли бы пообещать ее руку Сфорце, принимая во внимание, что он не только невероятно популярен среди своих людей, но и наводит ужас на ваших врагов. Кроме того, мне кажется, он единственный из ваших наемников, к которому вы, положа руку на сердце, испытываете достаточно уважения, чтобы представить его на своем месте — безусловно, в далеком будущем. А Бьянка Мария таким образом станет герцогиней Милана.

Слова Дечембрио повисли в воздухе. Филиппо Мария всерьез задумался.

План, предложенный советником, похоже, был вовсе не так глуп, как казалось поначалу. Дечембрио прав: благодаря этому маневру его девочка, дочка любимой Аньезе, станет правительницей Милана. Конечно, придется назначить преемником бастарда Сфорцу, но ведь и Бьянка Мария — дочь его любовницы. Разве не ужаснее во сто крат, если однажды на миланский престол взойдет ребенок Марии Савойской? От одной мысли об этом герцогу стало нехорошо. А так он будет знать, что любимая дочь продолжит его дело. Да и Сфорца, пусть и бастард, отнюдь не глуп! Хотя бы в одном Дечембрио прав: отец Франческо, Джакомо Аттендоло, получивший прозвище Сфорца[14], никогда не позволял себе алчности и распущенности, как другие военачальники, и научил тому же сына. Поговаривали, что, уже будучи при смерти, отец позвал Франческо к себе, чтобы завещать три главных жизненных правила: никогда не заводить отношений с чужой женой, никогда не бить своих людей и никогда не ездить на слишком норовистой лошади. Этими принципами и руководствовался Сфорца-младший, неизменно достигая успеха и пользуясь всеобщим уважением как серьезный человек, знающий свое дело. Тут герцог был вынужден согласиться. Конечно, Франческо следовал отцовским правилам не так строго, как хотелось бы: например, если верить слухам, в любовных приключениях он не слишком-то себя ограничивал. Но в целом идея выглядела многообещающей.

— Должен признать, ваше предложение не лишено смысла. Вы удивили меня, Дечембрио. Может, на самом деле вы не такой глупец, каким хотите казаться. — Губы герцога изогнулись в гримасе, отдаленно напоминающей улыбку. — Значит, вы предлагаете пообещать руку моей дочери Сфорце?

— Ваша светлость, если позволите… — Дечембрио на мгновение запнулся. — Я бы на вашем месте решился пойти дальше. Можно заключить брак по договору с расчетом повторить церемонию официально, когда малютка Бьянка Мария достигнет нужного возраста. Тогда обе стороны уже сейчас возьмут на себя определенные обязательства. В настоящий момент, конечно, Бьянка Мария не может присутствовать на свадьбе, ведь она слишком мала…

— Да и Франческо Сфорца тоже, поскольку я позабочусь о том, чтобы немедленно отправить его на войну. Замечательно, Дечембрио, просто замечательно. Таким образом я сделаю дочь своей наследницей.

— Именно, ваша светлость.

— Что же, я последую вашему совету. Так я одним махом осчастливлю Аньезе и избавлюсь от герцогов Савойских. — Затем Филиппо Мария Висконти внимательно посмотрел в глаза своему советнику: — Но если план провалится, вы лично будете в ответе.

От этой плохо скрытой угрозы Пьера Кандидо Дечембрио пробрала дрожь, но, веря в путеводную звезду, которая всегда направляла его и ловко меняла курс в соответствии с политической обстановкой, советник кивнул, надеясь, что судьба тем или иным образом проявит к нему благосклонность.

ГЛАВА 23

КОНЦИЛИАРИЗМ

Папская область. Апостольский дворец

Габриэле Кондульмер встретился взглядом со Стефано Колонной. Им удалось найти решение. Обстановка в Риме, по крайней мере на нынешний момент, снова была спокойной. Казна вернулась на свое законное место, и папа наконец-то смог заняться текущими делами, которые, кстати говоря, тоже были не самыми простыми: на горизонте все отчетливее маячил Базельский собор. Одним из первых шагов, которые предпринял Габриэле в новой роли, стало объявление об отмене собрания, однако епископы к тому времени уже съехались в Базель в соответствии с декретом, принятым во время предыдущего, Костанцского собора.

Император Сигизмунд, приложивший немало усилий для проведения церковного съезда, не особенно обрадовался решению папы. Еще больше разозлились епископы-концилиаристы, тем более что вскоре новый понтифик объявил о созвании альтернативного собрания — Кардинальской коллегии в Болонье. Цель этого шага была очевидна: лишить вемирные соборы высшей власти и вернуть их под непосредственное влияние папы. На это концилиаристы, решившие отстаивать свою позицию, ответили приглашением Евгения IV в Базель, то есть начали открытое противостояние.

Вот почему сейчас папа был весьма обеспокоен.

Помимо него и Стефано Колонны в комнате находились кардинал Антонио Коррер, кузен Евгения IV, а также Лодовико Тревизан.

— Ваше святейшество, — произнес Тревизан, — положение дел с концилиаристами крайне непростое.

— Я знаю, кардинал, — лаконично отозвался понтифик.

В последние дни к папе тянулся нескончаемый поток послов и гонцов со всех концов Апеннинского полуострова и других стран. Ему приходилось принимать множество посетителей, приезжавших под разными предлогами, но с единой истинной целью: обеспечить себе расположение папы. Среди них были не только представители ненавистных Висконти или Медичи, д’Эсте или Гонзага, короля Франции или Испании — благоволения Евгения IV добивались и правитель Сербии, и королева Кипра. Каждый из просителей, желая впечатлить понтифика, вез с собой огромную свиту, составляя такие внушительные приветственные процессии, что к вечеру папа обычно был совершенно разбит, и этот день не стал исключением. Тем не менее Габриэле собрался с силами и постарался ответить Треви-зану, сохранив хоть немного уверенности в голосе:

— Концилиаристы уповают на исполнение воли моего предшественника и ждут, что я прибуду в Базель, чтобы засвидетельствовать им свое почтение. Но не дождутся. Мне, в отличие от Мартина Пятого, не понадобилась их помощь в избрании, а потому я не намерен содействовать лишению правомерности власти папы, которого они хотят добиться, опираясь на некие несуществующие правила и положения.

— Дорогой кузен, такие слова, безусловно, делают вам честь, — заметил Антонио, — но нам нужно очень внимательно относиться к требованиям, в которых провозглашается превосходство власти соборов над вашей. Рим только что вновь обрел собственного духовного главу после долгого отсутствия оного, и хотя ставить под сомнение примат папы крайне опасно, не менее опасно и отвергать возможность диалога.

— Я что же, должен согласиться с ними? — раздраженно спросил Габриэле. — Так будет еще хуже, вам не кажется?

— О согласии речь не идет. Но нам нужно выработать стратегию.

— Да, кстати, — вмешался Колонна, — мы с его святейшеством как раз беседовали об этом, когда вы пришли.

— А вы, мессер, осведомлены о церковных постулатах и примате власти понтифика? — с плохо скрываемым сомнением поинтересовался кардинал Тревизан.

— Совершенно не осведомлен. Однако могу сообщить, что мои кузены из ветви Дженаццано, которые, как сейчас кажется, оставили свои притязания на власть в Риме, готовятся выступить против позиции его святейшества на Базельском соборе. Вот почему я здесь, и как раз об этом мы и говорили. Вы наверняка заметили, что среди представителей духовенства есть люди, находящиеся под прямым влиянием моих кузенов, и, боюсь, я знаю, чего они добиваются…

— Выражайтесь яснее, — поторопил его Антонио.

— Мне кажется, они объединились с самым непримиримым и при этом самым крупным течением среди концилиари-стов и работают над тем, чтобы отобрать налоги, уплачиваемые папе, в пользу курии, которую они организуют в Базеле.

— Что?! — растерянно вскричал Антонио Коррер.

— Они не посмеют… — уверенно начал Тревизан, но запнулся.

— Я боюсь, мессер Колонна прав, друзья мои, — печально отозвался Евгений IV и глубоко вздохнул. — Даже кардинал Чезарини, приложивший столько усилий для выборов понтифика, похоже, поддерживает идею превосходства соборов.

— Но зачем ему это? — растерянно спросил Тревизан.

— Он считает, что только через Базельский собор можно получить поддержку императора Сигизмунда и окончательно истребить гуситскую ересь.

— Снова эта проклятая мания! — простонал Коррер.

— И это еще не считая того, что Антонио и Одоардо намерены при первой возможности нанести удар в наше слабое место, — вмешался Стефано. — Я знаю их и потому уверен, что перемирие будет недолгим.

— Что же нам делать? — спросил кардинал Тревизан.

— Собраться с силами и бороться, — ответил папа. — Мы испробуем все пути, чтобы доказать незаконность собора, а мессер Колонна тем временем постарается, насколько возможно, держать под наблюдением Антонио и Одоардо. Я знаю, это не так уж и много, но нам остается только верить в лучшее.

— А если наших усилий будет недостаточно? — Слова кузена явно не убедили Антонио. — Если мы не сумеем доказать незаконность собора? Если не получится сдержать братьев Колонна?

— Должно получиться. У нас нет другого выхода! — отозвался папа. — Иначе придет конец. И нам, и Риму.

ГЛАВА 24

РОКОВАЯ ПЕЧАТЬ СУДЬБЫ

Папская область, Рим, район Монти

Решение было принято. Нельзя и дальше позволять этому человеку путаться у них под ногами. Один раз он уже расстроил их планы, и чем дальше, тем противнее было смотреть, как он заискивает перед папой.

В Риме дул порывистый холодный ветер, Тибр покрылся сероватой коркой льда. Узкие улицы района Монти, где едва могла проехать повозка или пройти жалкая кучка овец, казалось, сплелись в один запутанный клубок. Расположенный между укрепленных палаццо самых влиятельных семей города, этот район представлял собой мрачное и довольно опасное место, особенно в такую ночь. Изобилие колоннад, портиков, декоративных ниш и балконов создавало множество укромных уголков, и местные головорезы мгновенно заполняли их, как сорняки заполняют сад. Любая прогулка по этим улицам после заката могла стать последней.

Сальваторе Колонна незаметно следовал за своим кузеном. Он всю жизнь недолюбливал Стефано, а с тех пор, как тот вступил в переговоры с понтификом и заставил Антонио вернуть папскую казну, и вовсе не выносил. Вот Антонио — совсем другой, настоящий герой. Он вызывал у Сальваторе восхищение: заботится о своей семье, нашел способ сохранить богатства братьев из ветви Дженаццано. Не то что этот трус Стефано, который радостно подбирает жалкие подачки, бросаемые ему проклятым папой-венецианцем, пока родичи из ветви Палестрина прозябают в нищете.

Сальваторе откинул длинные волосы и сжал рукоять кинжала под шерстяным плащом. На голову он набросил капюшон, защищавший от холодных капель дождя. Кроме того, если что-то пойдет не так, узнать его будет сложнее.

За спиной у Сальваторе остался Колизей, в темноте похожий на огромное сказочное чудовище. Сейчас оно мирно дышало во сне, но, казалось, в любой момент могло проснуться и уничтожить весь город.

Сальваторе прошел мимо Санта-Мария-ин-Монастеро, пробежавшись взглядом по мощным стенам монастыря. Слева от него остался вход в форме арки. За решеткой ворот мелькали огни факелов, скользившие кровавыми языками по высокой колокольне. Ее громада нависала над улицей, создавая в ночной мгле пугающую картину, достойную Страшного суда.

Дойдя до конца улицы, Колонна повернул направо и оказался на площади Сан-Пьетро-ин-Винколи. Но Стефано уверенно шагал дальше, к площади Субура, где располагались самые низкопробные харчевни и притоны, а уличные девки торговали своим телом, готовые удовлетворить самые грязные тайные желания.

Нужно было закончить дело до того, как Стефано доберется до площади. Там слишком много глаз, а миссия Сальваторе не предполагала свидетелей.

* * *

Стефано надеялся достичь цели как можно быстрее. Он, конечно, предпочел бы избежать прогулок в такое время, тем более по самому бедному и опасному району Рима, но у него не было выбора. Прийти сюда попросил, а точнее, приказал его кузен Одоардо, грозясь в противном случае устроить настоящий скандал. Пришлось выполнить его волю. Обстановка в семье и так была, мягко говоря, напряженной: братья из ветви Дженаццано только и ждали удобного момента, чтобы высказаться по поводу чрезмерного потакания новому папе, так что угроза Одоардо прозвучала с внушительностью выстрела из бомбарды.

Стефано уже шел по виа делле-Сетте-Сале, когда услышал за спиной торопливые шаги по брусчатке. Он даже не успел обернуться, когда на него налетели сзади, швырнув к кирпичной стене. Стефано ударился плечом, почувствовал невыносимо острую боль и рухнул на землю. Придя в себя, он оперся руками о землю, пытаясь встать, но нападавший схватил его за волосы, поднял Стефано голову и одним взмахом перерезал ему горло.

Стефано увидел брызнувший фонтан алой крови и почувствовал, как ему в бок со свистом вонзается лезвие кинжала: один раз, другой, третий. Но тут силы оставили его, в глазах потемнело. Черная мгла поглотила Стефано, и он понял, что умирает.

* * *

При свете фонаря Сальваторе осмотрел тело кузена. Тот неподвижно лежал в темной луже крови со следами от шести ударов кинжалом. Сальваторе вытер холодный пот, выступивший на лбу, и огляделся. Вокруг никого не было.

Он бросил Стефано с перерезанным горлом прямо посреди улицы.

Если повезет, сам он как раз успеет скрыться.

Сальваторе спрятал перепачканный кровью кинжал под плащ и побежал в обратную сторону. Вернувшись на площадь Сан-Пьетро-ин-Винколи, он перешел на шаг. В душе у него царили спокойствие и уверенность: скоро Колонна вновь станут самой могущественной династией города.

ГЛАВА 25

НАЗНАЧЕНИЕ ПРЕЕМНИКА

Миланское герцогство, замок Порта-Джовиа

Все прошло как нельзя лучше. Залы убрали шелком и бархатом, столы украсили лентами и сладостями, на больших серебряных подносах разложили всевозможные яства. Аньезе была бесподобна, ее окружало соцветие знатных дам и господ в великолепных одеждах.

Бьянка Мария отсутствовала, равно как и Франческо Сфорца, тем не менее гости праздновали их свадьбу Пьер Кандидо Дечембрио улыбался. Герцог Милана выглядел счастливым: он сумел позаботиться о преемнике и о наилучшей защите для двух женщин, которых любил. В глазах Аньезе светилась такая благодарность, о какой Филиппо Мария и мечтать не мог. Ну что же, он и правда совершил невозможное.

Мария Савойская осталась взаперти в башне. Герцог и не подумал портить праздник видом вытянутого лица женщины, женитьба на которой обернулась огромной ошибкой. Амадей Савойский за все эти годы смог сделать лишь одно: показать себя бесполезным и, даже хуже того, ненадежным союзником.

Филиппо Мария отлично знал, что друзей у него нет, а потому намеревался действовать исключительно в собственных интересах. Считаться с другими совершенно необязательно. Многие клялись ему в верности, но на самом деле единственным человеком, на которого он мог положиться, была Аньезе дель Майно. Вот в ней герцог не сомневался и не задумываясь доверил бы ей собственную жизнь.

Фаворитка сидела рядом. Филиппо Мария взял ее за руку и нежно погладил тонкое запястье. Кожа у Аньезе была словно бархат. Герцог переплел пальцы с пальцами любимой и с удовольствием оглядел огромные перстни с пылающими рубинами и сияющими сапфирам, украшающие ее руку, — его подарки. Аньезе улыбнулась. Ее зубы мерцали жемчужным блеском, а губы были яркими, словно кораллы. Филиппо Мария чувствовал себя на седьмом небе.

Стольники разрезали жареного кабана, виночерпий открыл лучшее местное вино. Башни из имбирных цукатов и сахарные фигуры украшали стол.

Все было великолепно. В этот вечер герцог чувствовал себя по-настоящему счастливым. Значит, это возможно? Он смог наконец-то обрести радость и душевный покой? Такого с ним никогда не случалось, и сейчас, возможно впервые в жизни, Филиппо Мария позволил себе насладиться нежданной безмятежностью.

Дикие и жестокие времена научили его, что ощущение безопасности дает только любовь близких; Что же до остальных, всех этих бесчисленных придворных льстецов, то они изо дня в день пытаются заслужить его благосклонность лишь для того, чтобы укрепить собственное положение. Мужчины и женщины такого склада особенно опасны, потому что всегда думают только о собственной выгоде. Это единственное знамя, которому они хранят верность. Вот почему они гораздо страшнее врагов, открыто нападающих на поле боя.

По этой причине герцог завидовал Франческо Сфор-це. Тот хотя бы знал, что ему предстоит сражаться, скажем, с Карманьолой или с Джанфранческо Гонзагой и в честном бою они определят, кто из них сильнее. А вот такие враги, как Венеция и Флоренция, гораздо более коварны и двуличны.

То же самое можно сказать и об Амадее Савойском, который обещал Милану свою поддержку, а на деле вел переговоры с дожем. А папа римский? Венеция и тут ухитрилась поставить своего человека, а значит, Папская область внезапно превратилась во врага. Наглядное подтверждение того, что даже в Риме, Вечном городе, власть — это нечто неустойчивое, колеблющееся и опасное.

Филиппо Мария Висконти понимал, что он не вечен, и этой помолвкой выбрал своего преемника. Герцог решил поставить на Франческо Сфорцу. Возможно, однажды ему придется опасаться растущей власти зятя, но малышка Бьянка Мария поможет отцу. Девочка отличалась умом и сильным характером, и Филиппо Мария ни капли не сомневался, что она вырастет женщиной выдающихся достоинств. Уже сейчас в Бьянке Марии проявлялись лидерские качества и глубокая преданность отцу, невероятно трогавшая его сердце. Конечно, ей исполнилось всего семь лет, но герцог хорошо знал, что бойцовский характер проявляется еще в детстве и при должном воспитании его можно укрепить и развить. Так в свое время произошло с ним самим, а теперь Филиппо Мария видел в дочери отражение собственной настойчивости, выдержки, железной воли и силы духа. Достаточно было понаблюдать, как Бьянка Мария атакует преподавателя во время уроков фехтования.

Словом, герцог с удовольствием отмечал в девочке все свои лучшие черты и даже нечто большее.

Никто не посмеет обидеть ее, герцог всегда сможет ее защитить. А однажды наступит день, когда уже дочь защитит своего отца.

Празднование продолжалось. Кованые люстры освещали зал огоньками сотен свечей. Приглашенные предавались веселью, а Франческо Сфорца был далеко, на поле боя.

Но однажды он вернется и потребует то, что ему принадлежит, — девочку, которую так любит герцог.

Эта мысль немного поколебала решимость Филиппо Марии. Он встретился взглядом с Аньезе и улыбнулся.

Нет, герцог не будет портить такой вечер печальными мыслями.

Он позаботится обо всем, когда придет время.

ГЛАВА 26

В ОЖИДАНИИ ПРИЕМА

Венецианская республика, дворец дожей

Его вызвали с особой срочностью. Джованни де Импе-риис прибыл к нему в Брешию с верительными грамотами, не вызывавшими ни малейших сомнений, и передал приказ немедленно явиться в Венецию. Франческо Буссоне тут же отправился в путь. По дороге ему постоянно расточали похвалы и восторги, и это немного настораживало.

Кондотьер никак не мог отделаться от дурного предчувствия. Возможно, свою роль сыграла и погода: в заливе Сан-Марко его встретили проливной дождь и безжалостный ветер. Несмотря на тяжелую накидку с меховым воротником, который Франческо поднял, пытаясь закрыть лицо, холод пронизывал до костей. Темные воды лагуны беспокойно колыхались под струями дождя, стоявшие на приколе гондолы танцевали на волнах.

Как всегда, его сопровождал верный Джованни. Оруженосец оделся совсем легко: на нем даже не было накидки, только дублет с высоким воротом на пуговицах и манжетами на завязках, а сверху — короткий плащ из черной ткани. Карманьола закашлялся. Вот уже несколько дней у него болело горло. Впрочем, он сразу забыл про собачью погоду и проливной дождь, едва увидел невероятной красоты фасад дворца дожей. Франческо замер, зачарованно глядя на элегантную арочную галерею, ряды колонн и великолепный балкон зала Большого совета.

Укрывшись от дождя под крышей портика, Карманьола назвал гвардейцам, стоявшим на входе, свое имя, предъявил бумаги и вошел внутрь. Пройдя через Пшеничные ворота, кондотьер в сопровождении Джованни пересек внутренний двор, после чего гвардейцы провели их по внутренней лестнице на второй этаж.

Там, в библиотеке, им велели подождать, пояснив, что дож Франческо Фоскари не очень хорошо себя чувствует и подойдет через некоторое время.

Карманьола кивнул. Он с благодарностью взглянул на огонь, который потрескивал в камине в центре комнаты, повесил мокрую накидку на спинку деревянного стула и подошел к очагу. Тепло наполнило тело кондотьера, а на лицо вернулась улыбка. В ожидании дожа Франческо Буссоне пробежался глазами по многочисленным книгам библиотеки. Стеллажи, набитые тяжелыми фолиантами, поднимались до самого потолка.

— Ну наконец-то, Джованни, хоть обсохнем немного! Если уж приходится ждать, лучше делать это в тепле, — заметил Карманьола. Этими словами он скорее пытался подбодрить самого себя, поскольку в душе шевелился червячок сомнения, шептавший, что его загнали в ловушку. Впрочем, Франческо тут же решил, что это лишь пустые домыслы и бояться ему нечего.

Оруженосец кивнул.

Потолок покрывала роспись невероятной красоты. Некоторое время Карманьола восхищенно разглядывал фреску.

— Видишь, Джованни, — сказал он с гордостью, — зря всех военачальников считают неотесанными невеждами. Я вот умею оценить красоту, например, этой чудесной фрески у нас над головой. Правда же рыцари в доспехах на ней совершенно великолепны? А их мощные кони в расшитых попонах, а городские башни на заднем плане! От этой картины захватывает дух, не находишь?

Молодой оруженосец снова кивнул. Карманьоле показалось, что во взгляде Джованни промелькнуло странное выражение, но он не понял, какое именно. Конечно, юноша изменился после трагедии во Фриули. Кондотьер не смог бы найти точного определения, но чувствовал: что-то в Джованни сломалось навсегда. Особенно больно было осознавать, что именно он принес юноше такое разочарование.

Любуясь фреской на потолке, Франческо Буссоне снова почувствовал тот же холодок, что пробежал у него по спине, когда гвардейцы оставили его одного в этой восхитительной комнате. Минута за минутой ощущение беспокойства все росло и вызывало воспоминания о прошлых днях, когда он в очень похожей ситуации впустую ждал Филиппо Марию Висконти в замке Порта-Джовиа.

Теперь же Буссоне находился во дворце дожей, главном символе власти Венеции, и страх только возрастал. Конечно, Карманьола ничем не выдал тревоги, однако время шло, дож не появлялся, и Франческо Буссоне задавался пугающими вопросами, на которые ему совсем не хотелось искать ответы.

Значит ли это, что Венеция раскрыла его двойную игру? Они знают, как он тянул время по просьбе герцога Миланского?

Карманьола тяжело вздохнул. Он вновь взглянул на фреску на потолке, но теперь ему показалось, что рыцари в сверкающих доспехах, изображенные на ней, готовятся напасть на него. Военачальника охватило ощущение, что они вот-вот сойдут с картины и проткнут его своими острыми мечами.

Франческо Буссоне тяжело опустился на стул, вытянул ноги и стал разглядывать библиотеку из-под полуприкрытых век. Карманьола предпочел бы заснуть, чтобы не думать об унижении, которое он однажды уже пережил и которое грозило повториться вновь. Беспокойство все сильнее сжимало грудь.

Его пробрал холод, будто пламя в камине вдруг превратилось в глыбу льда. Франческо не знал, кто выдал его, но чем дольше тянулось время, тем отчетливее он понимал, что дож не придет на встречу с ним.

Надежда выйти сухим из воды таяла как дым. Казалось, тишина обвиняет его громче тысячи слов.

По прошествии нескольких часов — дождь прекратился, и в окно лился яркий дневной свет — Франческо наконец, решил уйти.

Он встал и снял со стула свою накидку.

— Джованни, идем отсюда, — сказал он оруженосцу. — Мы прождали достаточно. — Карманьола открыл дверь и обнаружил там гвардейца. — Проводите меня на улицу! — рявкнул он.

Солдат молча кивнул и повел гостей по коридору к крутой лестнице.

Слушая собственные шаги, гулко отдающиеся от мрамора ступеней, Франческо Буссоне понял, что его конец близок. Они вошли в галерею, которая вела к темницам, и встретили там еще две группы гвардейцев. Один солдат подошел к ним и указал на вход в Поцци — так называлась тюрьма дворца дожей.

Франческо Буссоне внимательно посмотрел на венецианцев.

— Видимо, я пропал, — пробормотал он.

Двое гвардейцев подхватили кондотьера под руки, но Джованни остался там, где стоял.

Тут Карманьола понял, кто его предал, но не произнес ни слова, потому что открытие разбило ему сердце. Он отвел взгляд от оруженосца и двинулся навстречу своей судьбе.

ГЛАВА 27

НЕОПРОВЕРЖИМЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА

Венецианская республика, дворец дожей

Никколо Барбо влетел в зал Совета десяти, будто его гнал ураганный ветер. Девять его коллег тут же поняли, что он собирается сообщить им нечто важное: у Барбо был вид победителя, на губах играла подозрительно довольная улыбка. Дож, уже знавший, о чем пойдет речь, был, напротив, угрюм и печален. Кивком он пригласил вошедшего занять свое место и заговорил:

— Мессер Барбо, насколько я понимаю, вы принесли важные новости. Поэтому прошу, говорите без промедления. Мы вас слушаем. — Дож еще раз кивнул, будто призывая члена совета как можно скорее изложить сведения, уже известные им обоим.

Впрочем, Никколо Барбо не нужно было ни подбадривать, ни торопить: он давно предвкушал этот момент. Подойдя к своему стулу, он оглядел остальных членов Совета десяти и, не теряя времени, начал подробный рассказ о том, что ему не терпелось поведать.

— Многоуважаемые члены Совета! — провозгласил Барбо, торжественно выговаривая слова, будто зачитывал смертный приговор. — Выполняя указания нашего дожа, в последние несколько месяцев я предпринял все возможные усилия, чтобы провести тщательное расследование относительно Франческо Буссоне, известного под прозвищем Карманьола. Моей целью было превратить подозрения, которые уже давно возникли у нас по поводу его действий, в уверенность, подтвержденную неопровержимыми доказательствами. И теперь позвольте сообщить, что мои старания увенчались успехом. — Мессер Барбо выдержал долгую паузу, желая усилить эффект своей речи. — Вот уже несколько лет мой человек постоянно находился рядом с Франческо Буссоне. До недавнего времени ему не удавалось раздобыть документы или заявления, подтверждающие предательство Карманьолы, но несколько дней назад мое терпение было вознаграждено. Я не могу раскрыть имя своего осведомителя, но в любом случае важно лишь то, что он передал мне следующие документы. — С этими словами Никколо Барбо резко поднял руку, предъявив членам Совета десяти пачку листов бумаги. Он сделал это так демонстративно и неожиданно, что большинство советников с открытыми ртами уставились на страницы, словно те были вырваны из священной книги. — Здесь вы найдете доказательства измены Франческо Буссоне. Это письмо, подписанное герцогом Милана, в котором он обращается к нашему военачальнику с просьбой повременить с атакой, а где возможно, и вовсе отказаться от нападения на его армию. Более того: Филиппо Мария Висконти просит Карманьолу не спешить на помощь Кавалькабо в Кремоне. И вы отлично знаете, к чему привело промедление! — горячо воскликнул Барбо, потрясая листами бумаги. — И это еще не все, — тут же добавил он.

— В самом деле? — недоверчиво переспросил Пьетро Ландо. — Неужели есть предательство ужаснее?

Вопрос, казалось, повис в воздухе. И хотя в ожидании ответа прошло всего несколько мгновений, они показались нескончаемыми.

— Слова мессера Барбо — истинная правда, но есть и еще кое-что, — отозвался вместо Никколо дож. — Филиппо Мария Висконти не просто попросил нашего кондотьера воздержаться от сражений: он подкупил его, предложив деньги в обмен на бездействие.

Поднявшийся гул голосов ясно дал понять, насколько поразило собравшихся по ужасное известие.

— Если говорить точнее, герцог предложил ему пятьсот дукатов и земли, относящие к городу Паулло, — продолжал дож. — Как вы сами сможете увидеть, среди бумаг, предъявленных мессером Барбо, есть акт передачи собственности вышеупомянутых владений, составленный нотариусами его светлости герцога Миланского. Естественно, Карманьола принял его условия.

— Предатель! — прогремел Пьетро Ландо.

— Смерть ему! — воскликнул Лоренцо Донато.

К ним присоединились и остальные члены Совета, выкрикивая разнообразные ругательства и угрозы.

Франческо Фоскари, ожидавший подобной реакции, поднялся, чтобы привлечь всеобщее внимание:

— Господа, пожалуйста!.. Я понимаю, что новости вызвали у вас возмущение и даже ярость, но знайте, что я уже принял решение касательно дальнейших действий. — Будто желая подчеркнуть, что его распоряжения окончательны и не подлежат обсуждению, дож поднял руки. — Я приказал доставить Карманьолу во дворец. И чтобы дать ему понять, что я не такой глупец, как ему кажется, оставил томиться, словно рагу в печи. Надеюсь, он успел сообразить, что мы все знаем. Что Венеция все знает! Затем я дал приказ арестовать Франческо Буссоне и бросить его в венецианскую тюрьму, чтобы он уже никогда оттуда не вышел и гнил в подвале вплоть до суда и объявления приговора. Конечно, мы подождем окончания процесса, но хочу признаться, что намерен отрубить ему голову за государственную измену.

Последняя фраза пронзила воздух будто лезвие ножа и вызвала всеобщее молчание. В словах дожа остро чувствовалась неотвратимость, словно приговор провозглашал не только смерть Карманьолы, но и ненадежность будущего, страх перед развитием событий после казни командующего материковой армией Венеции. Невероятная хрупкость власти правителей города была совершенно очевидна. Да, они раскрыли двойную игру Карманьолы, но разве можно твердо рассчитывать, что и следующий военачальник не поведет себя подобным образом?

Призвав на помощь все свое влияние, Франческо Фоска-ри попытался успокоить остальных. Продолжая стоять перед членами Совета десяти, он искал ободряющие слова:

— Я понимаю, что тревожит вас, друзья мои. Сегодня мы раскрыли козни двуличного Карманьолы, но кто может гарантировать, что в будущем не найдутся новые предатели, желающие навредить Венеции? Я не хочу лгать вам, а потому дам единственно возможный честный ответ: никто. Тем не менее есть человек, который уже давно всей душой жаждет стать новым предводителем нашей армии, и его зовут Джанфранче-ско Гонзага. Он единственный все эти годы хранил верность знаменам с крылатым львом. Гонзага воевал за герцога Миланского, но согласился на это лишь потому, что в то время Висконти были нашими союзниками. В остальном он всегда знал, на чьей он стороне. Знал лучше Коллеони! Лучше Кавалькабо! Так что, надеюсь, сенат в ближайшее время окажет ему честь, назначив капитаном венецианской армии.

После этих слов в зале что-то изменилось. Нельзя сказать, что члены Совета десяти полностью успокоились, однако ровный тон дожа и предложенное им решение значительно улучшили обстановку.

Представители знатных родов Венеции проводили взглядом своего главу, покидающего зал, а затем потянулись к выходу один за другим, думая, что, возможно, еще не все потеряно.

ГЛАВА 28

МАЭСТРО МИКЕЛЕ

Миланское герцогство, замок Аббьяте

Художник неторопливо ходил по комнате, слегка покачиваясь при каждом шаге. Длинные черные волосы падали ему на лицо непослушными прядями и, казалось, отливали синевой, словно перья ворона. По крайней мере, это точно были не пятна краски, в этом Аньезе не сомневалась. Что-то в госте внушало ей беспокойство, словно его тень, распластавшаяся по деревянному полу, могла вдруг обратиться в существо из плоти и крови, вскочить и наброситься на нее.

Микеле да Безоццо кутался в длинный темный плащ с тонкой серебристой отделкой; из-под объемных складок виднелись его руки, бледные и худые. На пальцах посверкивали золотые перстни с красными, голубыми и зелеными драгоценными камнями, в которых отражались десятки огоньков, горевшие в массивных люстрах: Аньезе очень любила теплый свет свечей и всегда просила зажечь их как можно больше.

С того момента, как художник вошел в кабинет, где она обычно в одиночестве предавалась чтению и наукам, Аньезе не могла отвести от него глаз. Что-то необычное было в этом живописце, создававшем свои работы по образцам северных школ. Говорили, что он много путешествовал по Италии и другим странам, что ему открылись тайны и секреты, недоступные большинству людей. Глядя на его высокую и слегка нескладную фигуру, закутанную в черный плащ, на его унизанные кольцами пальцы с отполированными до блеска миндалевидными ногтями, Аньезе была совершенно очарована, особенно после того, как Микеле посмотрел прямо на нее темными глазами, похожими на бездонные колодцы.

— Ваша светлость, — произнес художник, сделав изящный поклон.

В нем чувствовалась некая врожденная утонченность: худое тело под широкой накидкой казалось не плотью, а переплетением извилистых ветвей, но при этом каждое движение было проникнуто удивительной гармонией. Да Безоццо словно прибыл из далеких чудесных краев, а может, даже из иных миров.

— Маэстро Микеле, благодарю вас, что так быстро откликнулись на мою просьбу, — сказала Аньезе. В ее голосе сквозило естественное восхищение этим человеком, так непохожим на остальных и вызывавшим в ней любопытство и необъяснимый душевный трепет. Аньезе не смогла бы объяснить это чувство, но она испытывала к художнику странное влечение — не физическое, но охватившее ее разум и лишившее силы воли.

— Мадонна, любое ваше желание — закон для меня.

Звучание глубокого мелодичного голоса Микеле невероятно нравилось Аньезе. Гораздо больше, чем она могла вообразить. Женщина заставила себя успокоиться. Вовсе не для того она позвала живописца, чтобы он соблазнял ее своими плутовскими уловками. И все же от него исходила некая сила, которой было очень сложно противостоять.

— Маэстро Микеле, я пригласила вас, потому что хочу попросить изготовить для меня кое-что особенное.

Художник кивнул.

— Прошу вас, присядьте. — Аньезе указала Микеле да Безоццо на стул по другую сторону стола. — Надеюсь, вы принесли мне посмотреть что-нибудь из своих работ, потому что, поверьте, о вас рассказывают самые невероятные вещи.

Какие же? — поинтересовался гость довольно самоуверенным тоном.

— Говорят, вы объехали весь мир и в первую очередь — северные государства, чтобы изучить секреты таких живописцев, как мастер Франке: цвет, освещение, покрытие золотом, самые невероятные приемы для создания миниатюр. Прошу вас, покажите мне что-нибудь и поведайте о ваших приключениях. А я расскажу вам об идее, которую хотела бы осуществить с вашей помощью для герцога Миланского. Это будет нечто необычное и в некотором смысле волшебное, очень личное и драгоценное, и только вам под силу воплотить в жизнь мою мечту.

Микеле сел напротив Аньезе, но перед этим извлек из-под плаща кожаную сумку и положил ее на стол. В ней оказались книги и маленькие цилиндры, которые, как выяснилось вскоре, представляли собой свернутые в трубочку холсты.

— Вы правы, — кивнул художник, — я много путешествовал в последние годы. Я жил при дворе Жана Беррийского, где имел счастье увидеть шедевр братьев Лимбург «Великолепный часослов герцога Беррийского» — книгу с изображениями, посвященными двенадцати месяцам, которая принесла своим авторам вечную славу. Меня ослепила яркость красок и роскошь позолоты, не говоря уже о великолепной композиции, где каждая миниатюра является частью общего рисунка, несущего в себе множество значений. Бархатные одежды и знамя из красного шелка в январе; окутанная белым снегом деревня в феврале; пахота и посев зерна в марте, а дальше апрель, май — все время новые идеи и художественные приемы, как, например, синяя черепица на крыше замка Пуатье. — Маэстро Микеле издал вздох восхищения, будто от одного воспоминания о чудесной книге у него перехватило дыхание. — В мире столько красоты, мадонна, но мужчины не умеют ее ценить. Вот почему я предпочитаю доверять женщинам: они более внимательны, тоньше чувствуют, несут в себе грациозность и страсть, а потому, безусловно, лучше понимают язык искусства, повествующий о мирах, которые многие просто не способны видеть. Да, я странствовал, под дождем и снегопадом, под палящим летним солнцем и среди равнин, покрытых льдом. Побывал в Праге, в Богемии, и лицезрел три невероятные доски Тршебоньского алтаря: «Моление о чаше», «Положение во гроб» и «Воскрешение». Я буквально замер от восторга, не в силах отвести от них глаз. Любой, увидев алый цвет одежд, золото нимбов, восторженно-печальные выражения лиц, лишился бы дара речи. Затем я покинул Прагу и отправился в ганзейские города: Бремен, Любек, Гданьск, Ригу. До глубины души поразил меня «Алтарь святой Варвары» мастера Франке. — С этими словами Микеле раскрыл книги и развернул один из холстов, и глазам Аньезе предстало настоящее чудо.

Там были изображения одновременно волнующие и мистические: красные драконы и таинственные проповедники, прорицательницы, маги и астрономы, пастухи и святые, мореплаватели, гидры с семью головами, грифоны с распростертыми крыльями, рыцари с длинными копьями, черноволосые дамы и распятые королевы. Аньезе увидела змей, вылезающих из черепов, реки расплавленной меди и чертей с козлиными ногами. Были здесь и лучники, готовые выпустить горящие стрелы, серебряные башни и пламенеющие розы, голубые лилии, талисманы и эшафоты, покрытые пеплом, а затем снова свинцовое небо, и алые реки крови, и дворцы, отделанные золотом и драгоценными камнями, и замки цвета слоновой кости. От такого изобилия образов Аньезе хотелось одновременно смеяться и плакать, настолько сильное впечатление вызывали чудесные картины.

Ей пришлось отвести взгляд, потому что в глазах рябило от калейдоскопа ярких красок.

Женщина перевела дух и резко встала, далеко отодвинув стул от стола.

— Мне нужно выйти на воздух, — сказал она и кинулась к двери. — Подождите меня здесь, маэстро Микеле, — добавила Аньезе, после чего выскочила в коридор и поспешила на улицу, желая как можно скорее вновь увидеть свет луны и реальный мир.

ГЛАВА 29

ПРЕСТУПНЫЙ СГОВОР

Папская область, трактир «Слепой гвардеец»

— Неужели это правда? Кровожадный безумец совершил убийство?

Одоардо посмотрел на Антонио. Его брат не хотел верить в произошедшее, но ведь Сальваторе уже давно грозился расправиться со Стефано. То, что Антонио не воспринял его угрозы всерьез, ничего не меняло. Однако старший из братьев Колонна все продолжал трясти головой, будто надеясь превратить гибель Стефано в выдумку.

— Нельзя спускать ему такое с рук, — наконец сказал он. — Если мы закроем глаза на подобное преступление, то можем стать следующими.

— Не говоря о том, что у папы римского есть все основания обвинить нас в смерти единственного человека, который пытался установить мир между ним и семейством Колонна.

Антонио кивнул:

— Да, вы совершенно правы.

— Что же нам теперь делать? — спросил Одоардо, пока хозяйка трактира ставила на стол поднос с жареным гусем.

Его брат отрезал себе ножку птицы, налил в кружку вина и принялся за еду. Ему нужно было подумать, и Одоардо знал, что в такие моменты лучше помалкивать. Он сам задал вопрос, так что теперь придется ждать ответа. Как обычно. Одоардо немного завидовал старшему брату: ему самому столь блестящие идеи в голову не приходили. Да и никакие не приходили, если честно. Младший Колонна был человеком действия. Конечно, таковым был и Антонио, но тот также умел строить планы и плести интриги. А вот Одоардо, не склонному к долгим размышлениям, было не под силу разработать даже самую простую стратегию.

— Нужно убить Сальваторе. Другого выхода нет. Но все должно выглядеть как несчастный случай.

— И только-то? — Неужели это и есть коварный план, над которым Антонио размышлял столько времени?

— Вовсе нет! Подумайте: с одной стороны, нам нужно дать понять, что мы стоим во главе семьи и не потерпим разногласий, а уж тем более душегубства, а с другой — отвести от себя подозрения, чтобы никто не мог обвинить нас в убийстве из мести.

— И что же?

— А то, что мы попросим жену Стефано Звеву и его мать Кьярину ходатайствовать за нас перед папой.

— Его жену и мать?!

— Именно.

— Но…

— Таким образом, — перебил Антонио, — мы убедим понтифика сразу в двух важных пунктах: во-первых, что мы пытались мирно, без оружия, договориться со своими родственниками, а во-вторых, что мы на его стороне.

— А на самом деле?

— На самом деле мы избавимся от Габриэле, как только сможем.

— Вы шутите?

— Вовсе нет.

— Вы хотите убить папу римского?

Антонио ударил кулаком по столу.

— Не кричите, глупец! Хотите, чтобы нас услышали в замке Святого Ангела? — процедил он сквозь зубы.

— Вы правда решитесь на такое? — снова спросил Одоардо, понизив голос.

— Конечно. Подумайте головой хоть раз, если, конечно, вы на это способны. Мы отправим к венецианцу Звеву и Кья-рину и обеспечим себе перемирие.

— Хорошо, но я не понимаю, как мы заставим их идти к пане.

Антонио закатил глаза. Одоардо ужасно злился. Если бы он только мог, то всадил бы брату нож прямо в брюхо, но приходилось сохранять спокойствие и рассыпаться в благодарностях. Потому что без помощи Антонио головоломку не решить.

Старший Колонна вздохнул:

— Мы пообещаем женщинам отомстить за Стефано, причем так, чтобы на них не упало ни малейшего подозрения. Они получат удовлетворение без всякого риска. Мы обо всем позаботимся. Теперь понятно? — раздраженно спросил он и с ожесточением принялся отрезать кусок гусиной грудки, после чего продолжил трапезу, разрывая мясо зубами, будто дикий зверь.

Зрелище было достаточно отвратительным, чтобы отбить у Одоардо охоту к дальнейшим расспросам.

Он поднялся:

— Тогда сами с ними поговорите.

Антонио кивнул.

Одоардо жестом попрощался с братом и отодвинул бархатную штору, закрывавшую вход в отдельную комнату, которую хозяйка, как обычно, придержала лично для них.

— А, еще кое-что… — окликнул его Антонио.

Младший из братьев остановился.

— Никому ни слова.

Одоардо обернулся. Его брат продолжал с аппетитом поглощать жареного гуся: он снова оторвал зубами большой кусок и принялся неторопливо пережевывать его. Наставив на Одоардо указательный палец, перепачканный подливкой. Антонио рявкнул:

— Вы поняли?!

Младший Колонна почувствовал, что его сейчас стошнит.

— Вы поняли? — повторил старший.

Одоардо кивнул и вышел из комнаты, чтобы поскорее закончить неприятную встречу. Он оказался в основном зале трактира. Здесь шумели завсегдатаи, запивая мясные пироги красным вином. Несколько пышнотелых служанок переходили от стола к столу с глиняными кувшинами.

Одоардо направился к выходу, а слова брата продолжали звучать в голове. Ему было хорошо известно, что угрозы Антонио — не просто слова. Одоардо ненавидел его, но в то же время не мог обойтись без старшего брата. И знал, что убить Антонио у него никогда не хватит духу. Ведь тот намного сильнее и совершенно не знает жалости.

ГЛАВА 30

КАРТЫ ТАРО

Миланское герцогство, замок Аббьяте

Аньезе довольно быстро пришла в себя. Она поправила прическу и решила, что пора вернуться к художнику. Свежий воздух весенней ночи помог ей успокоиться. Женщина вошла в замок. Она понимала, что не сможет оставаться равнодушной к таинственному очарованию этого мужчины и его картин, но теперь чувствовала в себе силы справиться с наваждением.

Вернувшись в кабинет, Аньезе обнаружила, что маэстро Микеле не двинулся с места. Все здесь выглядело точно так же, как в тот момент, когда она вскочила и бросилась к двери.

Но теперь она была готова изложить ему свою просьбу.

— Все хорошо, ваша светлость? — спросил художник. Он загадочно улыбался: то ли пытался поддержать заказчицу, то ли самодовольно посмеивался.

— Да, мне просто понадобилось подышать свежим воздухом, — ответила Аньезе.

Микеле да Безоццо кивнул.

— Вы очень тонко чувствуете, я вижу. Немногих так сильно трогает очарование красок.

— Вы так думаете?

— Это искусство не для всех. В нем есть нечто бесовское — такое, что не раскрывается никому до конца, но способно разжечь в душе настоящий огонь. Речь о совсем тонкой линии, непрочной и неуловимой грани, обладающей, однако, достаточной силой, чтобы поразить любого, кто позволит себе поддаться ее волшебству.

— Да, именно так.

— Я понимаю.

— Именно поэтому я и попросила вас прибыть сюда и теперь хочу наконец изложить свою просьбу.

— О чем же речь, мадонна?

— Доводилось ли вам во время ваших странствий видеть игральные карты? Во Флоренции, если не ошибаюсь, они носят название карты мамлюков и находятся под запретом, но я уверена, что в Испании и других краях они очень популярны.

— Конечно, ваша светлость. Путешествуя из одного королевства в другое, я видел множество видов карт, а больше всего меня, пожалуй, поразила так называемая Штутгартская колода. Но позвольте поинтересоваться: в чем состоит дело, которое вы намерены мне поручить?

— Я хочу, чтобы вы создали особенную колоду для герцога Милана Филиппо Марии Висконти. Он питает страсть к тайным знаниям, а потому ему наверняка понравится играть подобными картами, рассматривать и изучать их.

— Думаю, я понял, что вы имеете в виду, мадонна, — отозвался Микеле и неуловимым движением извлек откуда-то колоду карт. Листы были довольно крупные, больше ладони, и богато украшенные позолотой, а потому весьма тяжелые. — Эти карты я получил от воина-мамлюка во время пребывания в Венеции. Как видите, колода поделена на четыре масти: мечи, жезлы, кубки и пентакли. Каждая масть включает в себя десять карт с цифрами от одного до десяти и еще три с изображением различных фигур. Всего листов пятьдесят два. Здесь, в отличие от Штутгартской колоды, на фигурных картах нет изображений персонажей, а только их названия золотыми буквами, потому что ислам запрещает рисовать людей.

Аньезе с восхищением разглядывала яркие цвета и тонкие узоры. Она взяла в руки туза пентаклей, и ей показалось, что от него исходит тепло. Рассматривая карту, Аньезе поймала себя на необычном ощущении: она словно прикоснулась к настоящему сокровищу. Получив от возлюбленной подобный подарок, Филиппо Мария навсегда останется с ней.

— Знаете, Микеле, — продолжила она, — я хотела бы попросить вас сделать еще кое-что.

— Слушаю вас.

— Я подумала… А если добавить новые фигуры? Самое прекрасное, что дает умение работать с красками, позолотой, украшениями, цветом и тенью, — это как раз создание изображений людей и сказочных мест, как те, которые вы показали мне ранее. Возможно, удастся использовать сюжеты миниатюр, которые вдохновили вас и которые вы научились воспроизводить в собственных работах. Что скажете, сумеете вы изготовить для меня такую колоду?

— С превеликим удовольствием, мадонна. Если таково ваше желание, то я с радостью добавлю изображения людей на карты мамлюков и создам для герцога нечто поистине уникальное.

— Это было бы чудесно, маэстро Микеле, особенно если у вас получится сделать миниатюры многоплановыми, символичными, с тайными смыслами и скрытыми загадками. В тех изображениях, что вы показали мне, больше всего поражает именно множество значений, которые они воплощают в себе. Тогда каждый игрок — или, лучше сказать, зритель — увидит их одинаково и в то же время по-разному. Если вам удастся соединить двенадцать месяцев братьев Лимбург, доски Трше-боиьского алтаря и откровения «Алтаря святой Варвары» мастера Франке, вероятно, получится воистину бесценное сокровище.

— Великолепная идея, ваша светлость. Признаюсь, я поражен до глубины души. Еще никто не просил меня выполнить подобную работу, это огромная честь. И я уверен, что его светлость герцог Миланский будет счастлив иметь единственную в своем роде колоду, придуманную лично для него. Теперь я понимаю, почему он так любит вас: вы женщина невероятных достоинств, мадонна.

— Вы льстите мне, маэстро Микеле.

— Ничуть. Я лишь говорю то, что думаю, — ответил художник.

Затем он с ловкостью фокусника спрятал карты в складках плаща. Тот же удел ждал книги и холсты: быстрыми отработанными движениями живописец вновь сложил их в кожаную сумку.

Теперь маэстро Микеле был готов покинуть замок. Аньезе разрешила ему удалиться, отметив:

— Итак, я жду от вас новостей о выполнении нашего замысла. Я хотела бы сохранить уговор в секрете, по крайней мере до окончания работы, так что обращайтесь, пожалуйста, всегда напрямую ко мне. И вот, — добавила Аньезе, вынимая из ящика кожаный кошелек и передавая его художнику. — Чтобы не отпускать вас с пустыми руками.

Маэстро Микеле услышал, как внутри позвякивают дукаты.

— Бесконечно благодарю вас, ваша светлость. Обещаю, что колода будет соответствовать всем вашим пожеланиям.

— Именно этого я и жду от такого талантливого живописца, как вы.

Художник кивнул.

— Можете идти, маэстро Микеле, — сказала Аньезе.

Гость не заставил себя упрашивать. Он поднялся и, взмахнув широким черным плащом, будто ворон крылом, зашагал к двери.

ГЛАВА 31

ЭШАФОТ

Венецианская республика, площадь Святого Марка

Площадь Святого Марка была полна народу. После нескольких дождливых дней утро выдалось чудесным. На небе сияло солнце, освещая лагуну, и воды залива переливались перламутром. Деревянную трибуну для представителей закона сделали простой, без каких-либо украшений, но выточили и отполировали безукоризненно, словно столяры стремились довести работу до совершенства. Дож сидел в изящном кресле посередине; по обеим сторонам от него находились члены Совета десяти, облаченные в красные и черные мантии. Вместе они являли собой истинное воплощение власти Венецианской республики, и трибуна торжественно и солидно возвышалась над толпой, собравшейся на площади по случаю публичной смертной казни.

Все было готово. Эшафот поставили между колоннами Святого Марка и Святого Теодора. Палач сжимал в руках наточенный топор со сверкающим лезвием. Подул приятный ветерок, принесший с собой солоновато-горький запах моря. Неплохой день, чтобы умереть.

Карманьола прибыл в повозке, запряженной усталым мулом. На нем были ярко-красный дублет, берет из бархата и бордовый пурпуэн[15]. Руки приговоренному связали за спиной, а рот заткнули кляпом, но даже невнятное мычание, издаваемое кондотьером, который пытался вырваться из рук гвардейцев по пути к эшафоту, заставило толпу замолчать.

Для вынесения приговора понадобилось меньше месяца. Вопреки ожидаемому, пытки не заняли много времени: сломленный заключением в темнице дворца дожей рыцарь почти сразу признался в том, что уже было известно из полученных бумаг. Почти все судьи признали его виновным, но один все же воздержался.

Пройдя сквозь расступившуюся толпу к эшафоту, мул остановился. Возчик спустился с козел. Гвардейцы подхватили Карманьолу и передали его в руки палача, который без лишних разговоров пнул приговоренного между ног. Буссоне рухнул, как мешок с мукой; колени с сухим стуком ударились о доски. Он издал стон, из-за кляпа показавшийся еще более мучительным, и повалился набок. Из уголка рта потекла струйка слюны.

Некоторые женщины, не в силах вынести кошмарное зрелище, прикрыли глаза руками. Поставив Карманьолу на колени, палач сорвал с него берет и потянул за волосы, заставив положить голову на деревянную плаху.

На трибуне поднялся один из советников, Никколо Барбо. Уверенным голосом он произнес обычные в таких случаях слова:

— Франческо Буссоне, граф Кастельнуово-Скривии, Кья-ри и Роккафранки, по прозвищу Карманьола! Именем дожа Франческо Фоскари и Венецианской республики я приговариваю вас к смертной казни за государственную измену.

Затем знатный венецианец вновь опустился на место.

Палач занес топор над головой приговоренного и через мгновение обрушил его со всей силой, на какую только был способен. Раздался одновременно глухой и хлюпающий звук. Палач поднял топор, и все увидели, что, хотя Карманьола несомненно мертв, голова пока не отделилась от тела. Палач занес свое орудие во второй раз.

Сверкающее лезвие вновь обрушилось на шею приговоренного, однако голова по-прежнему держалась.

Лишь третьим ударом, под пристальным взглядом задохнувшейся от ужаса толпы, палачу удалось довести дело до конца. Он наклонился, подхватил отлетевшую голову Карманьолы за волосы и поднял ее в воздух, показывая публике и в первую очередь дожу и Совету десяти.

На площади воцарилась могильная тишина. Даже криков чаек не было слышно. Некоторые в толпе осенили себя крестным знамением. Другие потихоньку, в полном молчании, потянулись прочь с места казни.

В этой странной атмосфере нереальности происходящего дож Франческо Фоскари поднялся и охрипшим от волнения голосом произнес:

— Вот что ждет каждого, кто предаст Венецианскую республику.

Затем он сел, бледный как полотно.

Побелели лица и у советников, и у всех, кто находился на площади. Вид головы Карманьолы, которая никак не хотела отделяться от тела, наполнил их сердца ужасом.

Народ начал медленно расходиться, а Никколо Барбо подумал, что случившееся очень похоже на дурное предзнаменование.

ГЛАВА 32

СЕМЕЙНЫЕ ДЕЛА

Папская область, палаццо Орсини

Звева с отвращением уставилась на Антонио. Всего несколько дней назад он и его братья враждовали со Стефано, а теперь надеялись навязать ей совершенно бесчестное соглашение. Антонио не постеснялся намекнуть на это прямо на похоронах. И все же в глубине души женщина понимала, что придется согласиться. Она хорошо представляла, что собирается предложить Антонио, но не видела другой возможности отомстить за смерть любимого мужа, которого безумец Сальваторе Колонна зарезал как собаку в ночных переулках Субуры. Городские стражники нашли исколотое ножом тело Стефано в луже крови. У Звевы не было доказательств, однако она точно знала, что убийца — кровожадный кузен мужа. Сколько раз тот грозился лишить его жизни и вот наконец действительно пошел на душегубство.

Так что нельзя даже сказать, что смерть Стефано стала неожиданностью.

Что за насмешка судьбы, подумалось Звеве. Женщине пришлось облачиться в траур. Длинные каштановые волосы были убраны под черный чепец, и темный наряд еще больше подчеркивал бледность лица, утратившего все краски от боли и страданий.

Едва завершились похоронные хлопоты, Антонио, не теряя времени, прибыл в дом, где Звева жила вместе с Кьяриной, матерью Стефано. Они уже некоторое время делили кров, а теперь остались вдвоем, две вдовы: следом за одной трагедией пришла другая. Звева не особенно ладила со свекровью, та вечно корила ее за чрезмерную красоту — по мнению Кьярины, слишком бросающуюся в глаза и ставившую ее сына в неловкое положение.

Какие глупости! Если кто и ценил ее привлекательность, то как раз только он, бедный Стефано. Но Кьярина по-прежнему сомневалась в добродетельности невестки. Даже сейчас, несмотря на строгость траурного наряда, в глазах старухи та выглядела слишком роскошно. Единственным созданием, дарившим отраду сердцу Звевы, была малышка Империале — ее дочь, смысл ее жизни. Эта девочка с каштановыми волосами, которая сейчас спала в дальней комнате палаццо под присмотром единственной оставшейся камеристки, воплощала в себе все то, за что вдова Стефано была готова бороться.

Антонио приложил немало усилий, чтобы сохранить свой визит в тайне. Он прибыл поздно вечером, стараясь не производить лишнего шума, что было на него не похоже, ведь обычно топот лошадей его свиты слышали за версту. Впрочем, он соблюдал осторожность не из уважения к смерти родственника, а чтобы избежать лишних пересудов.

Звева с ненавистью смотрела, как Антонио входит в ее дом: ползучий гад, питающийся чужими страданиями. Он обнял ее и поцеловал руку Кьярине, а потом принялся глазеть на молодую вдову, словно на аппетитный окорок в лавке мясника. Звева знала, что нравится ему, но скорее лишила бы себя жизни, чем подарила бы Антонио хоть одну улыбку.

— Мои дорогие, — обратился к женщинам Колонна, — я знаю, что сейчас совершенно неподходящий момент, но, всем сердцем скорбя о смерти Стефано, я все же прибыл сделать вам предложение и надеюсь, что оно встретит вашу благосклонность.

Он был ужасно взволнован и, чтобы сдержать обуревавшие его чувства, принялся большими шагами прохаживаться по гостиной.

— Слушаем вас, Антонио, — ледяным тоном отозвалась Звева.

— Итак, все мы отлично знаем, чья рука совершила чудовищное преступление, приведшее к смерти Стефано…

— Не смейте произносить имя этого мерзавца, убийцы моего сына! — раздался резкий голос Кьярины.

— Хорошо, — успокоил ее Антонио. — Так или иначе, злодеяние не может остаться безнаказанным.

— Что вы хотите сказать? — спросила мать Стефано, худая и хрупкая, словно неоперившийся птенец. На ее костлявом лице с резко очерченными скулами горели огромные карие глаза.

— Что смерть вашего сына должна быть отомщена.

— Уж будьте уверены! — неожиданно твердо отозвалась Кьярина.

Звева и Антонио удивленно взглянули на нее.

— Вот как! — только и произнес Колонна, застигнутый врасплох.

— Чего вы хотите взамен? — спросила его старуха, пока Звева все еще пыталась прийти в себя от неожиданности.

— Вижу, мадонна, вы предпочитаете говорить прямо, — вырвалось у Антонио.

— Ненавижу терять время, — бросила Кьярина.

— Ну что же, раз такова ваша воля, я изложу вам свое предложение. После того как я отомщу за вашего сына… и вашего супруга, — добавил Антонио, повернувшись к Звеве, — я попросил бы вас обеих договориться о встрече с папой Евгением Четвертым. Чтобы защитить нас всех, вы расскажете ему, что Колонна из ветви Дженаццано не имеют никакого отношения к смерти Стефано. Я вынужден обратиться с этой просьбой к вам, ибо мы с братьями не пользуемся доверием понтифика.

— Вы сами заслужили недоверие своим непростительным поведением, — отрезала Звева.

Она не могла забыть, что Антонио пошел против папы, чтобы сохранить привилегии, незаконно полученные благодаря Мартину V. Он даже осмелился захватить казну Святого престола и использовать ее для шантажа!

— Возможно, вы правы, мадонна. Знаю, я далеко не святой. Впрочем, если бы я им был, то вряд ли смог бы отомстить Сальваторе, не правда ли? — Тут Антонио Колонна позволил себе улыбнуться.

— Не беспокойтесь, лично я не разделяю сомнений своей невестки, поэтому считайте, что мы договорились, — отрезала Кьярина.

— Замечательно! — воскликнул Антонио. — Значит, так и поступим. Жизнь за жизнь. Я устрою, чтобы Сальваторе Колонна испустил дух, а вы позаботитесь о том, чтобы Евгений Четвертый оставил меня в покое и не вздумал подозревать в убийстве Стефано. Кстати говоря, я и в самом деле невиновен, поэтому вы лишь обеспечите торжество справедливости.

— Вы достойны презрения, Антонио! — не сдержалась Звева. — Это вы внесли раскол в нашу семью! Вы, с вашей жадностью и жестокостью! Если бы вы не поссорили ветви Дженаццано и Палестрина, нам бы не пришлось сейчас обсуждать, как отомстить за убийство моего мужа.

— Звева! — вскричала Кьярина.

— Тихо! — бросила та. — Я еще не закончила! Запомните мои слова: если я и помогу вам с этим кошмарным планом, даже не думайте, будто мы на одной стороне.

— Я так и не думаю. Но вижу, что, несмотря на все обвинения и возражения, которые вы расточаете, вы жаждете крови не меньше свекрови, а то и больше.

— Как вы смеете говорить со мной в таком тоне?

— Вашего мужа только что не стало, а я не вижу у вас ни слезинки.

— Я скорее руку себе отрежу, чем стану плакать при вас. А теперь прочь из моего дома, иначе, клянусь, я прикажу слугам изрубить вас на куски и скормить собакам.

Антонио поднял руки в знак того, что сдается:

— Ладно-ладно! К чему столько злости, святые угодники! Передайте хотя бы мои наилучшие пожелания малышке Империале.

Звева похолодела, а Колонна обратился к Кьярине:

— Значит, я могу рассчитывать на вас в отношении свидания с папой, мадонна?

— Мы дали вам слово. Теперь уходите, — холодно ответила та.

— Замечательно, — сказал Антонио.

Он бросил последний взгляд на Звеву, но она смотрела в сторону. Было видно, что ее переполняет ярость.

Колонна отвесил глубокий поклон и удалился.

ГЛАВА 33

НОЧНАЯ ПРОГУЛКА

Папская область, район Парионе

Сальваторе вышел из трактира, мягко говоря, навеселе. Он весь вечер пил красное вино и играл в кости, причем выиграл неплохую сумму. Последние пару дней Колонна и так пребывал в приподнятом настроении, а от неожиданной удачи его охватила настоящая эйфория.

После убийства кузена у Сальваторе будто гора упала с плеч. За секунду до того, как пронзить Стефано кинжалом, он вдруг засомневался, хватит ли у него решимости. Однако вскоре обнаружилось, что он не только не испугался, но и получил от своего злодеяния удовольствие. Некая таинственная сила наполнила Колонну, открыв ему совершенно новый взгляд на вещи. Теперь Сальваторе мог с полным правом считать себя опасным человеком, настоящим убийцей, что повергало его в особенный трепет. Наконец-то Колонна понял, в чем его призвание. Он больше не будет подчиняться приказам кузенов Антонио и Одоардо; он возьмет то, что причитается ему по праву! Конечно, рассчитывать на помощь брата, слабака Лоренцо, не приходится, но сам-то Сальваторе точно не сдастся. Ни за что! Он шел домой на нетвердых ногах, но с ясной головой. Ночное небо напоминало темное одеяло с пуговками-звездами. Теплый весенний ветерок теребил длинный чуб, которым Сальваторе невероятно гордился.

Колонна пересек Кампо-деи-Фиори, прошел мимо двух церквушек на площади Навона. Уже чудо, что он добрался сюда. Однако впереди еще немалый путь. Сальваторе пересек площадь, повернул налево и разглядел на узкой улочке громаду старинной башни, совершенно заброшенной и в плачевном состоянии. Колонна двинулся дальше, и тут в нос ему ударил острый запах мочи. Район, по которому он шел, отличался весьма дурной славой, здесь царила полнейшая разруха. В слабом луче света от единственного факела, зажженного на крепостной стене, промелькнула вереница бегущих крыс.

На подходе к башне, там, где начинался особенно вонючий переулок, Сальваторе увидел нечто совершенно неожиданное: среди ночи здесь стояла повозка, груженная сеном. Она перегородила всю дорогу, и пройти вперед было нельзя — только свернуть в переулок.

Особо не раздумывая, Колонна направился туда, но через некоторое время уперся в кирпичную стену. Он обернулся и совершенно не обрадовался тому, что увидел.

Перед Сальваторе выстроились четыре человека в черных мантиях с капюшонами. В руках у них были факелы и мечи. Колонна не особенно удивился: район кишел бандитами и головорезами. Однако вскоре даже в слабом свете факелов он разглядел дорогие одежды, выглядывающие из-под мантий, а это явно указывало, что их обладатели — не просто банда грабителей.

Сальваторе понял, что они поджидали именно его. Заметил он и то, что повозка расположилась в аккурат рядом с поворотом в переулок. Все было продумано заранее, а он попался в простейшую ловушку, словно глупая мышь. Плохо дело.

Он потянулся было к короткому мечу, который всегда носил с собой, но не успел достать его из ножен: ледяное лезвие пронзило ему грудь. Сальваторе ударили в самое сердце. Он судорожно пытался вдохнуть; его оружие с тихим звоном упало на мостовую.

Через мгновение он рухнул, уже бездыханный. Нападающий ловко отскочил в сторону, так что тело повалилось на каменную брусчатку.

Один из убийц, по всей видимости главарь, приказал:

— Поднимите ублюдка, положите на повозку и прикройте сеном. Потом отправляйтесь к Тибру и скиньте тело в воду, но сначала привяжите камень на шею, чтобы он не вздумал всплыть и чтобы никто его никогда не нашел. Давайте скорее, а то прибежит стража.

Пока трое мужчин поднимали труп, тащили его по брусчатке и прятали под сеном на повозке, главарь скинул капюшон, который до этого держал надвинутым на глаза.

Черные с проседью волосы Антонио Колонны блеснули в кровавом свете факелов.

Он улыбнулся в полутьме.

Главное дело сделано, теперь очередь Звевы и Кьярины сдержать обещание.

ГЛАВА 34

АПОСТОЛЬСКИЙ ДВОРЕЦ

Папская область, Апостольский дворец

Апостольский дворец оказался настоящим лабиринтом. Звева Орсини знала, что добиться аудиенции папы — дело непростое. Однако ее имя было у всех на слуху, как и недавняя горькая потеря, а потому у его святейшества были все основания сделать исключение и принять двух женщин, не заставляя их слишком долго ждать. Так что теперь вдова и мать Стефано шли следом за усердным работником канцелярии по хитросплетению коридоров и комнат папской курии.

Кардинал Орсини, кузен Звевы, как-то рассказывал ей, что Апостольский дворец — настоящая Вавилонская башня. Курия состояла из огромного количества помещений разного назначения. Их иерархия определялась близостью к папе: от покоев непосредственного окружения понтифика до кабинетов последних канцелярских писцов.

Ближайший круг составляли друзья и родственники Евгения IV, то есть в основном представители его рода. Им было доверено управление личной собственностью папы, его владениями в качестве понтифика, казной, распределением средств, а также поддержанием состояния дворцов. Затем шла Апостольская палата, занимающаяся покупкой драгоценностей, тканей, мебели и различных предметов обстановки. Следом за ней — Папская капелла, в ведении которой находилась подготовка религиозных церемоний и процессий, включая все относящиеся к ним детали: убранство, флаги, реликварии, а также заказ и доставка всего, что только могло понадобиться. Евгений IV также потребовал отдельно собрать группу лекарей, а командовать ими поставил многоуважаемого Лодовико Тревизана.

По пути на встречу с его святейшеством Звева и Кьярина, помимо коридоров и всевозможных канцелярий, прошли погреб и пекарню, где бесчисленные слуги готовили еду для курии, канцелярию, ведающую перевозками и почтой, а также элемозинарий — место, где принимали нищих и страждущих. Там вечно толклась целая толпа оборванцев в надежде получить теплую одежду или немного хлеба.

При виде сонма бедняков глаза Звевы наполнились слезами, и она поспешила развязать тесемки сумки и раздать нуждающимся все, что взяла с собой: не только монеты, но и носовые платки, перчатки и даже серебряную ароматницу. Женщина из толпы, несчастное создание с грязной головой и гнилыми зубами, глазела на подарок с таким недоверчивым восхищением, будто ей явилась сама Богоматерь.

Писец из канцелярии чуть не расплакался, глядя на столь трогательное проявление щедрости, а вот свекровь, будучи женщиной совсем иного склада, лишь неодобрительно покачала головой.

Впрочем, Звеву не слишком интересовало мнение Кьяри-ны. За свекровью она признавала лишь одно достоинство: когда-то та родила сына, будущего мужа Звевы. Молодой вдове ужасно не хватало Стефано. Не хватало его смелости, заботы, нежных ласк, а также искренности его речей, убеждений и принципов, которые он готов был горячо отстаивать в любых обстоятельствах. Именно поэтому он единственный из рода Колонна не побоялся взяться за трудное дело — поиск мирного решения в конфликте с понтификом. А потом это похвальное начинание привело к тому, что Стефано стал изгоем в собственной могущественной семье. Звева тяжело вздохнула, но подумала о малютке Империале и собралась с силами.

Троица продолжила путь в молчании. Пока они шли по великолепным залам и широким лестницам, мысли молодой Орсини вернулись к недавним событиям. Она понимала, что рано или поздно исчезновение Сальваторе заметит его брат Лоренцо и начнет кричать об этом на весь свет, но будет поздно. К тому моменту они с Кьяриной уже убедят папу в невиновности ветви Дженаццано. Тогда отсутствие Сальваторе расценят как доказательство его вины: все решат, что он просто сбежал, зарезав ее мужа. Однако Звеве совсем не нравились условия сделки. Может, Антонио все-таки прав и она в самом деле холодна и бесчувственна? Но одна вещь не вызывала сомнений: Стефано заслуживал отмщения. Его убили жестоко и несправедливо, и хотя поначалу Звева возмутилась, услышав предложение Антонио, день ото дня она все сильнее желала смерти Сальваторе. «Око за око», — сказала она себе.

Вдова ни за что не призналась бы, но постепенно она стала думать точно так же, как Кьярина. Теперь Сальваторе убит, и нужно рассеять подозрения папы в том, что внутри семейства Колонна началась кровная месть.

* * *

Евгений IV чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Смерть Стефано Колонны стала настоящим ударом. Рим оказался в руках местной знати. Поначалу понтифик думал, что сумеет сдерживать безумную, вечно недовольную людскую массу, но теперь все яснее понимал, что это невозможно. Более того, это в любом случае было бы невозможно. Венецианское происхождение папы оказалось непреодолимым препятствием. Римляне видели в Евгении IV чужеземца, а потому ненавидели его. Ни союз с Флоренцией, ни мощная поддержка Венеции, ни многочисленные сторонники, которых с каждым днем становилось все больше, не могли гарантировать понтифику безопасность, потому что от варварской, первобытной жестокости нет защиты. Рим же все глубже увязал в кровной вражде между кланами. Великий западный раскол привел город в полнейший упадок, и предыдущий папа, Мартин V, так и не смог его преодолеть.

Хуже того: предшественник Евгения IV внес свою лепту, озолотив Антонио и его братьев. Когда Оддоне Колонна умер, в городе начался настоящий хаос, и надежды нового понтифика усмирить ежедневные мятежи и восстания оказались совершенно напрасными. Не помогало даже предание виновных анафеме. Ненадолго папе показалось, что ситуация налаживается, когда Стефано пообещал следить за своими кровожадными кузенами и предугадывать их действия. Но, увы, это было лишь затишье перед бурей.

Евгений IV искренне обрадовался, увидев на пороге жену Стефано, Звеву Орсини, и его мать, Кьярину Конти. Звева поражала своей красотой. Несмотря на траурный наряд и черный чепец, скрывающий роскошные волосы, ее женственность и очарование не вызывали сомнений. У молодой вдовы были пленительные умные глаза, лицо идеальных пропорций и нежная кожа. Тонкие губы красивой формы и чуть вздернутый нос придавали ее облику ноту благородной утонченности.

Мать Стефано, тоже облаченная в траур, оказалась миниатюрной женщиной с решительным взглядом и угловатыми чертами лица, которые обострились еще сильнее от боли и страданий последних дней.

Понтифик поднялся и пошел навстречу гостьям. Их горе было так очевидно, что мгновенно вызвало в нем сочувствие к обеим, особенно к молодой Орсини, которая тут же бросилась к ногам папы, намереваясь поцеловать туфлю. Евгений, однако, наклонился и помог ей встать.

Моя дорогая, вы даже не представляете, какую боль причинила мне гибель вашего мужа, — сказал он. — Стефано был достойным человеком и моим лучшим другом в этом городе!

Звева, заливаясь слезами, поцеловала перстень святого Петра на руке папы. Кьярина, до того неподвижно наблюдавшая за происходящим, тоже коснулась губами руки понтифика. Евгений IV кивнул, приглашая женщин сесть.

Как только все трое заняли свои места, Звева заговорила:

— Ваше святейшество, мы благодарим вас за столь быстрый и теплый прием.

— Не стоит благодарности, мадонна. Моя признательность вашей семье безгранична. Без помощи Стефано я не сидел бы сейчас здесь. Точнее говоря, меня бы уже просто не было в живых.

— Понимаю, — кивнула Звева. — Могу только представить, что вам довелось пережить. Мы тоже понесли потери в этой битве, как видите.

— В то же время, — встряла Кьярина, заговорив пронзительным и одновременно сильным голосом, — мы считаем, что следует верно определить виновных в этом ужасном преступлении. Хотя семья Колонна принесла немало горя вашему святейшеству, не думаю, что имеет смысл возлагать вину на тех, кто на самом деле первый раз в жизни попытался сделать доброе дело и не допустить кровной мести внутри рода Колонна.

Для Евгения IV эти слова прозвучали крайне загадочно.

— Что вы имеете в виду? — произнес он.

ГЛАВА 35

ВИСКОНТИ И СФОРЦА

Миланское герцогство, замок Порта-Джовиа

Филиппо Мария Висконти пристально смотрел в глаза Франческо Сфорце. Кондотьер отличался высоким ростом — настоящая каланча. В тот день на нем были кожаные доспехи, туго перетянутые в талии. Решительное выражение лица отражало всю энергию подтянутого и крепкого тела солдата, закаленного железом и огнем на поле боя.

Как же он не походил на самого Филиппо Марию! Всем своим видом Сфорца являл полную противоположность калеке-герцогу с врожденным уродством, неспособному нормально передвигаться и вынужденному тяжело волочить больные ноги по каменному полу замка. Куда бы ни направлялся герцог, костыли безжалостно отстукивали медленный темп его шагов. С годами физическое состояние Висконти только ухудшалось. Впрочем, Филиппо Марию это не волновало: он все равно остается герцогом Милана, и никому не под силу лишить его титула. Не под силу это и Сфорце, пока Висконти жив. А когда его не станет… Ну, тогда кондотьер сможет занять его место, но лишь потому, что герцог сам так решил, отдав ему в жены свою дочь.

В любом случае, кажется, дела наконец налаживались.

— Значит, это правда? — спросил Филиппо Мария. — Венецианцы казнили Карманьолу?

Сфорца коротко кивнул:

— Ему отрубили голову на площади Святого Марка. Говорят, одного удара топора оказалось недостаточно.

— Он крепко держался за жизнь, старый вояка.

— Это точно, — сдержанно отозвался Франческо.

— Как жалко! — продолжал герцог. — Уже известно, кто теперь возглавит венецианскую армию?

— Джанфранческо Гонзага.

— Тьфу! — пренебрежительно сплюнул Филиппо Мария. — С этим фанфароном мы разделаемся без малейшего труда.

— Это еще неизвестно, ваша светлость.

Герцог уставился на Сфорцу:

— Я так считаю. А вы должны соглашаться со мной, если хотите и дальше быть моим военачальником!

Франческо Сфорца снова кивнул:

— Я прекрасно понимаю вашу позицию. Но все же Джанфранческо Гонзага — отважный и опытный боец, справиться с ним будет не так-то просто.

— Ну что же, значит, вам придется найти способ! — раздраженно фыркнул Филиппо Мария Висконти, теряя терпение. — Вы глава моего войска, я пообещал вам руку своей дочери. Вы не имеете права разочаровывать меня. А не то, поверьте, горько об этом пожалеете!

— Увы, ваша светлость, тут проще сказать, чем сделать.

Герцог пришел в ярость.

— Сфорца, говорю вам прямо, — процедил он, сжимая костыли, которые так и не выпустил из рук, — Гонзага должен быть разгромлен.

— Ваша светлость, я понимаю и, поверьте, намерен стараться изо всех сил, однако должен вам сказать, что мои солдаты совершенно вымотаны. У меня недостаточно людей, да и, как вы хорошо знаете, нет денег, чтобы им платить. Вот уже несколько месяцев они не получают ни гроша, а это точно не поднимает боевой дух. Так что если мы собираемся сражаться с Гонзагой, нужно как-то исправить ситуацию.

Франческо Сфорца говорил честно, это Филиппо Мария вынужден был признать. Однако прямота вояки граничила с нахальством, а такого герцог не собирался терпеть от своего наемника.

— Я объявил призыв среди крестьян. Знаете почему? Потому что ни у Амадея Савойского, ни у императора Сигизмунда, несмотря на все их обещания, нет ни солдат, ни денег. Последний вообще явился в Италию, чтобы выжать из меня последние гроши. Знаете ли вы, что сейчас я получаю в два раза меньше налогов, чем десять лет назад? И как, по-вашему, я должен защитить народ от голодной смерти? В каждом миланском доме все проклинают мое имя; подданные тихо ненавидят меня. Пока они еще не бунтуют в открытую, но это лишь вопрос времени. А вы просите у меня денег для ваших бойцов! Где я их возьму?

Сфорца уверенно выдержал взгляд герцога.

— Не знаю, ваша светлость. Я лишь сказал, что отсутствие жалованья не помогает поднятию боевого духа в моих войсках. Если ситуация такова, как вы описали, а я не сомневаюсь, что это правда, советую вам начать с Венецией переговоры о перемирии и подождать лучших времен. Я не вижу иного решения.

— Перемирие? По-вашему, я об этом не подумал? — Филиппо Мария вложил в реплику все свое презрение. — Я уже поручил надежному человеку все организовать. Но вы, Сфорца, разочаровываете меня. Я думаю не о нынешнем дне, а о будущем. Хорошо, сейчас мы заключим мир. Я уже выбрал двух возможных кандидатов для ведения переговоров: маркиза д’Эсте и маркиза Салуццо. Оба они столь ничтожны и так хорошо наловчились находить компромиссы, защищая границы своих смехотворных владений, что отлично подойдут для подобной цели. Но потом? Не навечно же мы собираемся сдаться на милость Венеции? Может, еще предложить дожу забрать себе Милан? Просто так, от щедрот наших? — Герцог окончательно вышел из себя. Спокойствие, которое он видел во взгляде Сфорцы, только подпитывало его гнев. — Скажите мне, что такого не случится! Поверьте, я никогда с этим не смирюсь.

— Такого не случится, ваша светлость, клянусь вам, но на сегодняшний момент, как вы сами отметили, у нас нет достаточных сил, чтобы пойти в наступление. Нам нужно перевести дух. Венеция жаждет крови с того момента, как стала известна двойная игра Карманьолы, и, вне всяких сомнений, попытается спровоцировать битву. Мы готовы защищаться, но никак не сможем пойти в атаку по направлению к Вероне, как вам того, полагаю, хотелось бы. Однако поверьте, ваш успех лишь отложен. Речь идет о том, чтобы подождать, пока ситуация не повернется в нашу пользу. Семейство Колонна и весь Рим ненавидят нового папу, и это уже неплохо для начала.

— Вы предлагаете мне поддержать восстание, которое готовят Колонна из ветви Дженаццано?

— Если потребуется.

— То есть мы сделаем вид, что согласны на перемирие, но в то же время нанесем Венеции удар, посодействовав свержению папы? Но на это нужно много времени.

— У нас нет выбора. К тому моменту, когда Колонна перейдут в открытое наступление на понтифика, мы тоже будем готовы атаковать.

— Так это случится не раньше следующего года, а то и позже. Антонио Колонна сейчас сам переживает большие трудности. Его семья погрязла в кровной мести и междоусобицах.

— Но это не продлится вечно.

Герцог внимательно посмотрел на Сфорцу и на мгновение увидел, как в глубине его глаз сверкнули молнии. Было в этом человеке нечто непостижимое и заслуживающее восхищения.

Филиппо Мария чувствовал бушующую энергию, наполнявшую мощное тело его будущего зятя.

— Хорошо, сделаем, как вы говорите, — заключил Висконти. — Будем тянуть время и выжидать в надежде на то, что Колонна изменят расстановку сил. Вот тогда мы перейдем в наступление без малейшей жалости к нашим врагам.

— Между тем я постараюсь успокоить своих солдат, а вы, ваша светлость, найдите деньги, чтобы заплатить им, умоляю.

— Ничего не обещаю, — раздраженно буркнул герцог, — но подумаю, что можно сделать.

ГЛАВА 36

ОБМАН

Папская область, Апостольский дворец

— Я имею в виду, ваше святейшество, что Антонио Колонна не имеет отношения к убийству моего сына. Одоардо также не причастен к преступлению, ну а Просперо и упоминать не стоит: он безобиден, как теленок.

Папа устремил на Кьярину Конти взгляд, в котором соединились удивление и подозрительность.

— Мадонна, я верю вам. Однако, честно говоря, всем известно, как ваши родственники из ветви Дженаццано ненавидели Стефано. К сожалению, я и сам содействовал усилению их вражды, а потому, признаюсь, чувствую на себе вину за произошедшее. Я бы очень хотел чем-то помочь.

— Если вы хотите помочь, то просто поверьте мне, ваше святейшество, — ответила Кьярина. — Хоть это и кажется невозможным, но я точно знаю: в нашей семье есть люди, которые питали к моему сыну еще большую ненависть, чем Антонио. И наша ошибка состояла в том, что мы недооценили опасность.

— Слушаю вас.

— Убийца Стефано — его кузен Сальваторе.

Евгений IV не смог скрыть удивления. Значит, внутри ветви Палестрина разгорелась своя братоубийственная война? Папа перевел взгляд на Звеву Орсини. В ее глазах он прочел молчаливое подтверждение слов свекрови, но ему хотелось услышать его из уст самой молодой женщины.

— Это правда, мадонна?

— Да, ваше святейшество! — поспешила ответить Звева, боясь, что Кьярину разозлит недоверие папы. Голос вдовы дрожал.

Понтифик продолжал внимательно смотреть ей в глаза, и через несколько мгновений Звева разрыдалась.

— Его убил Сальваторе! А теперь этот трус сбежал, потому что испугался гнева моих братьев — и вашего гнева, ведь вы были другом Стефано, — всхлипывая, проговорила она.

У Евгения IV сжалось сердце. Ему было невыносимо видеть слезы этой достойнейшей молодой женщины.

— Держитесь, — сказал он, — держитесь, моя дорогая. Мне понятна ваша боль, поверьте. Я знаю, вы потеряли того, кто наполнял вашу жизнь светом. Стефано был отважным человеком и всегда руководствовался твердыми понятиями о чести и верности. Подумайте о том, что, вне всяких сомнений, он сейчас в Царствии небесном, у Господа нашего Иисуса Христа. Конечно, это слабое утешение, но все же почтите светлую память Стефано молитвой. А я благодарю вас за этот визит, за предусмотрительность и смелость. — Папа извлек из кармана шелковой сутаны тончайший батистовый платок и протянул его Звеве.

Женщина вытерла слезы, лившиеся из ее прекрасных глаз. Понтифик с невероятной нежностью приподнял ее лицо за подбородок.

— Мужайтесь, — прошептал он ей мягко, словно разговаривая с ребенком. — Стефано не хотел бы видеть вас в таком отчаянии. — Затем он повернулся к Кьярине: — Благодарю вас, мадонна. Ваши слова помогли мне понять, что сейчас у нас есть только один враг. Я поручу своей личной гвардии найти виновного в смерти Стефано.

Кьярина, ранее стоявшая с каменным лицом, бросилась к ногам папы, твердя слова благодарности и молитвы.

— Ну-ну, не стоит, мадонна, — сказал понтифик. — Благородная дама ваших лет не должна опускаться передо мной на колени, я этого недостоин. — Евгений IV помог ей подняться.

Пока женщины приходили в себя, понтифик подошел к резному письменному столу, вставил миниатюрный железный ключ в замок одного из деревянных ящичков и повернул. Щелкнул, открываясь, скрытый механизм. Из ящика папа достал маленькую шкатулку, а из нее — два украшения невероятной красоты. Звеве досталось великолепное золотое кольцо с кроваво-красным рубином, а Кьярине — усыпанная жемчугом брошь.

— Прошу вас, возьмите эти скромные дары на память о нашей встрече. Я знаю, что они не смогут облегчить вашу боль, но, надеюсь, будут напоминать обо мне.

Звева взяла кольцо и вновь взглянула на папу:

— Ваше святейшество, Стефано был совершенно прав, когда рассказывал мне о вас. Вы действительно добрый и справедливый человек. Спасибо за ваши слова и за щедрость, проявленную к нам.

— Спасибо, ваше святейшество, — поддакнула Кьярина.

Понтифик внимательно посмотрел в глаза обеим женщинам. Ему очень хотелось верить, что с этого момента его отношения с семьей Колонна примут совершенно иное направление.

1434

ГЛАВА 37

ЗОЛОТЫЕ ФЛОРИНЫ

Папская область, Орвието

В конце концов терпение герцога Миланского истекло, и он начал новый военный поход. Теперь Франческо Сфорца со своим войском стоял под стенами Орвието. Затянув пояс потуже, Филиппо Мария собрал немного денег, которых хватило, чтобы разжечь в солдатах искру энтузиазма.

Арбалетчики Сфорцы атаковали стены ливнем железных стрел. Угрожающе чернели силуэты пехотинцев, заполнявших равнину. Город еще держался, но рано или поздно ему предстояло пасть.

Настроение капитана войск, однако, было отнюдь не радужным: текущее положение дел его совершенно не устраивало. Да, он получил руку Бьянки Марии, но от этого герцог не начал платить ему больше, никаких титулов или земель ему тоже не досталось. Висконти думал лишь об одном: как разгромить Венецию. Этот поход, организованный столь скоро, что противника в самом деле удалось застать врасплох, имел целью нанести удар Папской области, а точнее говоря, наказать Евгения IV. Венецианского происхождения папы было вполне достаточно, чтобы Филиппо Мария счел его кровным врагом.

Сфорца не понимал, почему герцог так одержим ненавистью к Венеции. Срок его кондотты тем временем подходил к концу, так что волей-неволей пора было принимать решение. Оставаться и дальше на службе у Филиппо Марии, не получая ни гроша, Франческо не собирался. Вот сейчас его люди пытаются прорвать оборону Орвието. А имеет ли вообще смысл это сражение, спрашивал себя военачальник. Что оно ему принесет?

Тем временем небо окрасилось в цвет черного обсидиана, и на войско обрушился мощный ливень. Капли стучали по шлемам солдат, скатывались по лезвиям мечей и размягчали землю под ногами, превращая ее в грязное месиво.

Да к черту все! Как же он устал. Хотя именно безукоризненное поведение, сдержанность и точное выполнение приказов принесли Сфорце славу, в тот день кондотьер приказал отступить. Можно подождать до утра, когда выйдет солнце, а не мучиться под ледяным дождем, который проникает под доспехи и пробирает до самых костей.

Солдаты поспешили передать приказ, а Франческо Сфорца направился к своей палатке, возвышавшейся над всеми остальными. Он откинул полу шатра, вошел и почувствовал знакомый запах сырости и пота. Капитан снял шлем и швырнул его в угол, туда же полетел и меч. На грубо сколоченном деревянном столе стоял глиняный кувшин, который кто-то предусмотрительно наполнил вином. Сфорца налил стакан доверху, поднес его к губам и сделал несколько больших глотков, смакуя терпкий вкус. Тело наполнилось приятным ощущением тепла. Франческо опустился на деревянную скамью и принялся неторопливо допивать вино. Он с наслаждением прикрыл глаза, чувствуя, как постепенно отступает внутренний холод, но вдруг услышал:

— Ваша светлость?

Низкий голос Браччо Спеццато, его ближайшего помощника, еще никогда так не раздражал Сфорцу.

— Да? — только и выдавил он.

— У меня новости из Флоренции, как вы просили.

Капитан напряг память и вскоре сообразил, о чем говорит его верный солдат:

— Козимо де Медичи?

— Именно, ваша светлость.

— И что? — неохотно поинтересовался Сфорца.

— Я встретился с его людьми в окрестностях Муджелло. Хотя синьор Флоренции и находится в изгнании в Венеции, он просил передать вам следующее. Во-первых, он будет рад поддержать вас, как уже говорил раньше, в Лукке. Более того, Медичи считает, что принятое вами решение чрезвычайно важно для сохранения баланса сил на Апеннинском полуострове. Вот почему он просит вас обеспечить побег папы. Медичи уверен, что вы согласитесь с ним: хотя папа и венецианец, но он в первую очередь представляет высшую христианскую власть на земле, не говоря уже о том, что его свержение или, хуже того, убийство повергнет Рим в хаос, а подобная катастрофа никому не нужна.

Так и обстояли дела.

Сначала Великий западный раскол, а затем открытое противостояние Костанцскому собору сделали положение папской курии ужасающе шатким. Более того, высочайшие полномочия собора и его превосходство над властью папы стали отличным оправданием для любых действий противников Евгения IV. В Риме разгорелась настоящая война, чем умело пользовался в своих интересах Филиппо Мария Висконти вместе с братьями Колонна. Франческо когда-то сам посоветовал ему придерживаться подобной тактики, но со временем понял, что ослабление папы подставит всю Италию под удар французов или, еще хуже, Священной Римской империи.

Теперь уже слишком поздно. Изгнание Евгения IV из Рима — вопрос времени. Но, по крайней мере, можно попытаться спасти ему жизнь. Вот только каким образом?

— Что собирается делать Медичи?

— О, Козимо — человек великого ума, ваша светлость. У него уже готов невероятно хитрый план, который идет гораздо дальше спасения папы римского.

— Правда? — Сфорца вопросительно поднял бровь.

— Медичи намерен организовать бегство понтифика и предложить ему убежище во Флоренции.

— Хотя и сам он сослан в Венецию?

— Козимо уверен, что время его изгнания подходит к концу. До него дошли сведения, что Ринальдо дельи Альбицци, который выслал его из Флоренции несколько лет назад, теряет влияние и его дни у власти сочтены. Возвращение Медичи может случиться быстрее, чем мы думаем.

— Я вообще ничего не думаю, друг мой.

Браччо Спеццато кивнул.

— Значит, Козимо де Медичи просит меня подготовить побег папы, — продолжил военачальник.

— Именно. В связи с этим он просил меня передать вам два сундука, полных золотых флоринов.

— Ах вот как! — Сфорца не сдержал довольной улыбки.

Браччо снова кивнул.

— Но это не все, — добавил он.

— Что еще?

— Медичи дал мне понять, что намерен найти способ перенести Вселенский собор во Флоренцию. В Базеле слишком активно проявляют себя концилиаристы, подстрекаемые кардиналом Просперо Колонной при поддержке Филиппо Марии Висконти.

— Похоже, Козимо де Медичи — мудрый и дальновидный человек.

— Это точно! Он готов заключить с вами кондотту от имени Евгения IV и сам оплатить ее, как только вы поможете понтифику покинуть Рим. Кроме того, папа признает за вами владение Маркой и наместничество на других завоеванных территориях.

Тем временем в палатку Франческо Сфорцы вошли двое солдат с сундучками в руках и поставили свою ношу на стол. Сфорца поднял крышку на одном из сундучков, и золотые флорины засияли в свете свечей.

Франческо сгреб горсть монет и медленно высыпал их обратно. От звона золота на лице у него расцвела улыбка. После стольких лишений он наконец-то получил вознаграждение. Решение принято: он свяжет свое будущее с Медичи, по крайней мере до тех пор, пока неожиданная щедрость Козимо не иссякнет.

— Хорошо, — объявил капитан своему помощнику. — Мы организуем побег понтифика. Вот ты этим и займешься, — заключил он, глядя в глаза Браччо Спеццато.

— С превеликим удовольствием, — отозвался тот. — Как вы намерены действовать?

— Сейчас я изложу тебе мой план, — пообещал Сфорца, и в глазах у него сверкнул злорадный огонек.

ГЛАВА 38

СЛЕЗЫ ПОЛИССЕНЫ

Венецианская республика, палаццо Барбо

Полиссена смотрела на гостя с нескрываемым любопытством. Перед ней стоял человек в скромном, но элегантном костюме из красной шерсти и берете в тон. Глубокий внимательный взгляд и короткие пряди черных волос, выбивающиеся из-под головного убора, придавали мужчине очарование, которое, однако, оставалось сдержанным, как его манера речи.

Мягкий, хорошо поставленный голос визитера будто слегка покачивался на каждом слове, и слушать его было очень приятно. Гость склонился перед Полиссеной в изящном поклоне.

— Мадонна Кондульмер, — произнес Козимо де Медичи, синьор Флоренции, — ваше гостеприимство делает невероятную честь моей скромной персоне. Вы приняли меня в этом великолепном дворце, хотя я всего лишь банкир в изгнании!

— Прошу вас, — отозвалась Полиссена с мягкой улыбкой, — не будьте так строги к себе. Мы оба прекрасно знаем, насколько могущественна ваша семья и как несправедливо вы были изгнаны из Флоренции. Мне также известны благородство и утонченность ваших вкусов, мессер Козимо. Вся Венеция только и говорит о том, какой прекрасный и щедрый дар вы преподнесли бенедиктинцам из Сан-Джорджо-Маджоре. Так что, прошу вас, оставьте ложную скромность и присаживайтесь, — заключила дама, указывая на изящный резной стул, обтянутый бархатом.

Козимо опустился на стул, Полиссена же осталась стоять.

— Этот монастырь — настоящий храм науки, миледи. Что же до моего дара, как вы его называете, пока я всего лишь поручил своему верному архитектору Микелоццо разработать план строительства библиотеки, которая могла бы пригодиться добрым монахам.

Не прерывая разговора, правитель Флоренции разглядывал убранство гостиной: корешки книг на полках высоких стеллажей, расставленных вдоль двух стен зала, огромные сверкающие зеркала из муранского стекла в ослепительной красоты рамах. На несколько мгновений он утонул в многоцветий ярких фресок, но затем сосредоточился на причине своего неожиданного визита.

— Мадонна Кондульмер, простите мою дерзость, я знаю, что явился к вам совершенно неожиданно и без приглашения. Мое неподобающее поведение объясняется лишь одной простой, но чрезвычайно важной причиной: речь о вашем брате Габриэле, папе римском. Прежде всего хочу уверить вас, что я с величайшим уважением отношусь к Евгению Четвертому и его деятельности. Мне хорошо известно, сколько усилий он приложил, чтобы вернуть Риму роль главного центра христианства, но я серьезно опасаюсь за его будущее. До недавнего времени я думал, что власть понтифика — надежная защита от жестокости его бесчестных противников, но теперь уже не уверен. Вот почему я пришел сегодня к вам, надеясь предложить свою помощь.

— Мессер Медичи, во-первых, я глубоко благодарна вам за эти слова. Никто даже здесь, в Венеции, не говорит со мной о Габриэле, так что, поверьте, я вам невероятно признательна. Ваши слова участия — лучшее, что я слышала за последнее время. Что же до остального, то дело обстоит следующим образом. Колонна — кровожадные варвары, они хотят смерти моего брата. Ваша поддержка — драгоценный подарок, на который я не смела и надеяться. В Риме царит полный произвол.

Только на днях я получила письмо от Габриэле: брат рассказывает, что Колонна спровоцировали неслыханной силы беспорядки и даже установили народное правительство, возглавив группу из семерых представителей местной знати, называющих себя поборниками свободы! И теперь они открыто требуют отставки понтифика, словно он жалкий служака канцелярии! Габриэле пришлось покинуть Апостольский дворец, он скрывается в заброшенной лачуге на западном берегу Тибра в надежде покинуть Рим, но не знает, как это сделать. Так что сами видите, насколько своевременен ваш визит. Я готова выслушать любые предложения и еще раз благодарю вас за проявленную доброту.

Козимо внимательно смотрел на Полиссену, и в его глубоких глазах читалась искренняя обеспокоенность услышанным.

— Мадонна, я прекрасно понимаю, о чем вы говорите. Как вам известно, я и сам был изгнан, причем из своего родного города. Признаюсь, на данный момент побег из Рима — единственный путь, который я вижу для вашего брата…

Полиссена хотела было возразить, но Козимо поднял руки, жестом прося ее позволить ему закончить:

— Я кое-что знаю о таких вещах, как вы могли заметить. Хотя, поверьте, обстановка во Флоренции меняется в мою пользу и скоро я сумею туда вернуться.

— Я рада за вас всей душой.

— Да, но сейчас речь о другом, мадонна. Я лишь хотел дать понять, что мне лучше всех известно, каково это — оказаться чужаком в городе, для которого ты так много сделал. А ваш брат, как я уже упоминал, сделал даже слишком много для этого логова неблагодарных глупцов, которое являет собой Рим. Но хочу обратить ваше внимание: иногда лучше не встать лицом к лицу с противником, а покинуть поле боя, выждать и вернуться победителем в более подходящий момент. Вот почему я позволил себе продумать некий план того, как осуществить побег вашего брата и обеспечить ему надежное пристанище до тех пор, пока он не сможет вернуться на свое законное место в Вечном городе.

— В самом деле? — Полиссена не верила своим ушам. — Вы готовы помочь Габриэле?

— Мадонна, — ответил Козимо, приблизившись к ней, — как я сказал ранее, я уже начал действовать в этом направлении, а цель моего визита — поставить вас в известность о том, что я планирую делать дальше. По моему мнению, ваш брат — человек великого ума, способный вести за собой не только римлян, но и всех нас. Итак, вот мой план.

— Прошу вас, расскажите мне о нем, дорогой друг, я вся внимание.

— Несколько дней назад мои самые надежные люди встретились в Муджелло с доверенным лицом Франческо Сфорцы.

— Кондотьера, который служит у Филиппо Марии Висконти?

— Именно. Понимаю ваше удивление, — кивнул Козимо. — Вы опасаетесь, что он может действовать по указанию вашего злейшего врага — герцога Миланского, который объединился с семейством Колонна и всеми способами пытается лишить власти законного папу. Ваши сомнения резонны, но могу уверить вас, что хорошо знаю Франческо Сфорцу. Два года назад, когда он осадил Лукку по приказу Милана, я попросил его не переходить дорогу Флоренции. Не буду утомлять вас скучными деталями переговоров, но с того дня началась наша искренняя взаимовыгодная дружба. Мой план заключается в том, чтобы попросить Сфорцу бросить все свои силы на Орвието, оставив на некоторое время без внимания Рим. Таким образом, хотя миланцы формально останутся союзниками семейства Колонна, помешать побегу понтифика будет просто некому. Глава войска герцога Висконти закроет на это глаза. Более того, параллельно Сфорца отправит своих лучших людей на помощь вашему брату. Они переправят Габриэле по Тибру в Остию, к морю, а дальше понтифик уже будет в безопасности, — заключил он. На лице у Медичи мелькнула довольная улыбка.

Полиссена не знала, что сказать. Этот человек сделал гораздо больше, чем ее супруг, дож и вся Венеция. Если брату удастся спастись, то лишь благодаря Медичи.

— Мессер Козимо, у меня нет слов. Я до глубины души поражена вашими мудростью и щедростью. Я совершенно не ожидала ничего подобного и даже не знаю, как отблагодарить вас, не говоря уже о том, что организация подобной операции наверняка стоила вам целое состояние! Да, позвольте мне заплатить вам от имени моей семьи…

Козимо подошел еще ближе и взял Полиссену за руки:

— Мадонна, прошу вас! О деньгах не может быть и речи. Я уже сказал: это мой моральный долг — не допустить, чтобы папа оказался в руках семейства Колонна. Сфорца поддержит нас, а кроме того, в ожидании моего возвращения — поверьте, уже скорого — ваш брат может оставаться во Флоренции. Он будет принят как почетный гость в церкви Санта-Мария-Новелла. Мне больше ничего не нужно, клянусь вам. В этот раз все, кто друзья мне, и даже те, кто вовсе мне не друзья, сошлись во мнении: они будут рады видеть папу во Флоренции. Даже Ринальдо дельи Альбицци сообщил, что не возражает против приезда понтифика.

Полиссена не верила своим ушам.

— Мессер Медичи, вы добрый и честный человек, а потому рассудили совершенно справедливо: никто не должен так обращаться с папой римским.

Козимо восхищенно посмотрел на нее. Полиссена вытерла выступившие слезы и направила на него гордый, полный достоинства и твердости взгляд.

— Мой дорогой, дражайший друг, — продолжила она, — я не просто благодарю вас за визит, но от всей души надеюсь, что вы сможете задержаться в нашем доме как можно дольше. И я в любом случае намерена найти способ выразить вам мою безграничную признательность.

— Мадонна, я лишь исполнил свой долг, — повторил Медичи. — Ваш брат Габриэле представляет собой главный оплот духовности в нашем несчастном мире, погрязшем в братоубийственных войнах, вместо того чтобы поверить в силу единения и верховенство власти папы.

— Мессер, даже не знаю, как ответить на ваши благодеяния. Вы подарили мне надежду, о которой я уже и не мечтала. Послушайте, если вы не позволяете вернуть вам потраченные деньги, прошу хотя бы принять скромный дар в знак моей безграничной признательности. — Полиссена подошла к одному из стеллажей и сняла с полки книгу в кожаном переплете: — Зная вашу страсть к литературе и древним наукам, хочу вручить вам этот фолиант и надеюсь, что он придется вам по вкусу.

Козимо удивленно посмотрел на знатную венецианку:

— Мадонна, вам удалось разжечь во мне любопытство, которое мне не так уж часто доводится испытывать.

Полиссена улыбнулась, в глубине души уверенная, что Козимо де Медичи оценит ее подарок по достоинству. Для правителя Флоренции эта книга, пожалуй, была гораздо более ценной наградой, чем мешки золота или сундуки с драгоценностями.

— Очень рада слышать. Книга, которую я намереваюсь подарить вам, — «Антология» Стобея.

Козимо был поражен.

— Мадонна, теперь уже я должен выразить вам свою безграничную признательность. Нельзя и представить подарка лучше! Верно говорят, что Венеция — кладезь чудес!

Полиссена протянула фолиант правителю Флоренции, и тот взял подарок осторожно, словно хрупкое сокровище.

— Каким чудом удалось сохранить эту книгу до наших дней? Мой добрый друг Марсилио Фичино поможет мне лучше понять содержание сего ценнейшего труда, поскольку в совершенстве знает древнегреческий язык и философию. Но откуда вам так хорошо известны мои вкусы, мадонна?

— Ваша любовь к классической литературе давно известна далеко за пределами Флоренции. Или я ошибаюсь? Ну и, как вы сами сказали, Венеция — это кладезь чудес.

Козимо покачал головой:

— Нет-нет, вы не ошиблись. И советую вам впредь ни о чем не беспокоиться. Что касается пределов Флоренции, то я совершенно уверен, что скоро смогу вернуться туда. Да, меня изгнали, и справиться с Ринальдо дельи Альбицци будет не так-то просто, но я знаю, что народ ждет моего возвращения. Как я уже говорил вам, надеюсь, это случится в ближайшее время. Видите ли, признание и успех похожи на жернова мельницы: если они раскрутятся, их не остановишь. Так что у меня есть основания верить, что и ваш брат однажды вернется в Рим победителем, но пока надо позаботиться о его спасении. В любом случае доверьтесь мне. Все уже подготовлено, и раньше, чем вы можете себе представить, ваш брат прибудет во Флоренцию целым и невредимым.

Полиссена улыбнулась. Слова Медичи действительно вернули ей надежду.

— Благодарю вас, — с чувством произнесла женщина. — Теперь, полагаю, вы хотите отдохнуть.

— На самом деле я собирался покинуть вас.

— Как же? — спросила Полиссена. — Вы не останетесь?

— Не сегодня. Но если вы не против, я буду счастлив навестить вас снова.

— В любой момент. Знайте, что двери нашего дома всегда открыты для вас.

— Вы слишком любезны, это огромная честь для меня.

— Это для меня честь видеть вас здесь, — ответила дама. Затем она хлопнула в ладоши, и в тот же миг появились двое нарядных пажей. — Проводите мессера Козимо, куда он прикажет.

Медичи поклонился и поцеловал руку Полиссены.

— Сейчас, мадонна, мы можем только ждать и молиться, — сказал он, — но вот увидите, все очень скоро разрешится.

Она испытующе посмотрела на Козимо. На миг излучаемое им спокойствие словно подернулось легкой рябью. Это длилось лишь мгновение, но не укрылось от взгляда Полиссены: в глубине души Медичи все-таки волновался.

На прощание гость кивнул, успокаивая ее, и направился к выходу.

Глядя ему вслед, Полиссена не могла совладать с тревогой: ей очень хотелось верить, что план Козимо осуществится, несмотря на неуверенность, которая мелькнула в его взгляде и теперь грозила преследовать по ночам и саму Полиссену.

Оба слишком хорошо знали: любой побег, даже продуманный до мельчайших деталей, всегда легче проходит в теории, чем на практике.

ГЛАВА 39

БЕГСТВО

Папская область, базилика Святой Марии в Трастевере

Как же низко он пал.

И каким далеким казался теперь тот день, когда он принимал у себя Звеву Орсини и Кьярину Конти! Тогда он поверил им и до сих пор не сомневался, что женщины действовали из лучших побуждений. Несмотря на случившееся, понтифик не мог себе представить, что они могли столь хладнокровно обмануть его. В общем-то, в их словах была правда: Сальваторе Колонна так и не объявился; по всей видимости, он сбежал из Рима. Или же кто-то избавился от него? Может, его прикончил настоящий убийца Стефано? А потом ловко использовал его вдову и мать в своих целях? Понтифику было совершенно ясно, какой именно злой гений мог стоять за подобной бесчестной игрой.

Тем не менее поначалу папа, поверив словам Звевы и Кья-рины, ослабил бдительность по отношению к семье Колонна, и это оказалось непростительной ошибкой.

Теперь он вынужден был скрываться в зловонных переулках района Трастевере, словно призрак. В платье простого дьякона, ежеминутно опасаясь за свою жизнь, Евгений IV прятался здесь вместе с горсткой людей, пребывающих в еще большем отчаянии, чем он сам. Впрочем, они повели себя как настоящие герои.

Рим.

Габриэле одновременно ненавидел и любил этот город. Наверное, только такие противоречивые чувства и можно было к нему испытывать. Сначала Рим возвел Кондульмера на престол, а потом сам же отобрал у него все. Как капризная возлюбленная. Или, скорее, корыстная уличная девка.

Папа сложил ладони, бормоча слова молитвы. Потом поднял взгляд к правому нефу церкви. Там в нише хранились пыточные инструменты, которые когда-то использовали против святых и мучеников: цепи, железные грузы, камни. Поговаривали, что там был и булыжник, который привязали на шею святому Калликсту, прежде чем утопить его в колодце у церкви неподалеку отсюда.

Габриэле с трудом сглотнул; в горле стоял ком, словно туда тоже засунули камень, стремясь задушить понтифика. Он до крови закусил губу. Нельзя поддаваться панике, нужно сохранять достоинство и мужество, как он всегда поступал в самых тяжелых ситуациях.

Папа по-прежнему пребывал в странном состоянии — страх сменялся воодушевлением, и наоборот, — когда кто-то легко тронул его за плечо.

Кондульмер повернулся и увидел своего кузена Антонио — одного из немногих, кто остался с папой даже в этот тяжелый момент, когда почти все от него отвернулись.

— Пора, Габриэле, они прибыли! Дальше наши пути расходятся. Я надеюсь, что мне удастся вновь увидеть и обнять вас и Полиссену. Я узнал, что на днях она встретилась с Козимо де Медичи.

— В самом деле?

— Ваша сестра — необыкновенная женщина, и правитель Флоренции оценил ее по достоинству. Медичи находится в изгнании в Венеции, но именно он подготовил план вашего побега. Официально, конечно, он не имеет к этому никакого отношения и собирается приписать все заслуги Флорентийской республике, чтобы вы могли спокойно прибыть в этот город, ведь сам Медичи пока не может там показаться. Впрочем, говорят, скоро он вернется в Тоскану триумфатором и сможет обнять вас, как и ваша сестра.

Слова кузена бальзамом легли на сердце Габриэле. Антонио отлично понимал его чувства, а потому улыбнулся. Драгоценный Антонио! Все эти годы он был его правой рукой и теперь жертвовал всем ради его спасения.

Габриэле крепко обнял кузена.

— Значит, кое-какие союзники у нас все-таки остались? — спросил он напоследок.

— Именно. А теперь идите, — поторопил кузен, не размыкая, однако, объятий.

Габриэле первым разжал руки и двинулся вперед, к центру церкви. Там его уже ждали несколько человек, одетых в форму городской стражи.

— Ваша светлость, — обратился к папе тот, кто казался главным в отряде, — меня зовут Лоренцо Маттеуччи, но все знают меня по армейскому прозвищу Браччо Спеццато. Я служу Франческо Сфорце, он поручил мне доставить вас в целости и сохранности во Флоренцию. Если будете беспрекословно меня слушаться, есть шанс, что дело увенчается успехом. Вы готовы? — спросил он, не желая терять времени.

Взгляд этого крепкого широкоплечего мужчины был острым, будто стальное лезвие.

— Жду ваших указаний, — ответил папа.

— Прежде всего попрошу вас надеть вот это, — сказал Браччо Спеццато, протягивая ему длинный серый балахон с капюшоном, белым воротником и колокольчиком, привязанным к поясу. — Одежда больного проказой отпугнет любопытных, — пояснил он. — Мы же постараемся остаться незамеченными благодаря форме гвардейцев, — добавил Браччо, указывая на своих людей. — Ну и темнота нам поможет, надеюсь.

Пока Габриэле переодевался, Браччо Спеццато давал инструкции солдатам:

— Сканнабуэ, ты пойдешь впереди и будешь проверять путь. Вы трое прикрываете нас сзади. А теперь, если его святейшество готов, я бы тотчас отправился к причалу.

* * *

Оказавшись на улице, Габриэле вздрогнул. Ночь выдалась холодная, а площадь, продуваемая ледяным ветром, казалась угольно-черной.

Браччо Спеццато шел рядом с понтификом. Солдат во главе отряда держал в руке фонарь и старался хоть как-то осветить дорогу. Остальные трое держались сзади.

Группа решительно двинулась вперед, пересекла площадь и, оставив за спиной церковь Святой Марии в Трастевере, отправилась в сторону моста Систо. Габриэле разглядел темную громаду базилики Святого Лаврентия.

В такт шагов маленького отряда раздавался звон колокольчика на веревке, обвязанной вокруг пояса Габриэле.

Они свернули в переулок Чинкуе, и тут человек, шедший впереди, подал знак. Браччо Спеццато жестом приказал всем остановиться.

— Дозорный отряд, — прошептал Сканнабуэ.

— Продолжаем идти, — решил Браччо. — Иначе вызовем подозрения.

Беглецы осторожно двинулись дальше. Но не успели они дойти до конца переулка, как нос к носу столкнулись с двумя городскими стражниками.

ГЛАВА 40

СФОРЦА, МЕДИЧИ И КОНДУЛЬМЕР

Папская область, район Трастевере

Гвардейцы заметили Габриэле и его сопровождающих.

— Боже ты мой, прокаженного ведете! — воскликнул один из них. — И куда это вы его в такое время?

— К госпитальерам Святого Духа, в Борго, — с готовностью ответил Браччо Спеццато, не останавливаясь.

Ему совершенно не хотелось продолжать опасный разговор, и он надеялся, что уверенный тон, которым он привык отдавать команды, избавит группу от дальнейших расспросов. Кроме того, он и сам родился в Риме, а потому его выговор не должен был насторожить стражников.

Однако один из патрульных явно хотел поболтать:

— А где вы его нашли?

— Да тут бродил, неподалеку, — ответил Браччо Спеццато.

Но теперь его ответ прозвучал менее уверенно. Поняв это, Спеццато приготовился к худшему.

Заметив, что странный отряд не собирается останавливаться и, по всей видимости, намерен избежать разговора, второй стражник, прежде хранивший молчание, грубо окликнул Браччо:

— Эй вы! Что-то не помню вашего имени, да и вообще ни разу не видел вас в гвардии.

Тем временем отряд уже подошел к стражникам почти вплотную. Браччо молча выхватил из-за пояса нож и так быстро воткнул его в горло гвардейцу, что тот даже не успел вскрикнуть. Замахав руками, стражник попытался дотянуться до нападавшего, но не смог и замертво рухнул на землю. Второй гвардеец выпучил глаза, начал было кричать и вытаскивать меч из ножен, но Сканнабуэ уже оказался у него за спиной. Зажав рукой рот солдату, он решительно воткнул жертве кинжал между лопаток.

Тем временем Браччо Спеццато подхватил под мышки первого гвардейца и оттащил в темный угол переулка. Сканнабуэ отволок туда же второго.

— Вы трое, — сказал Браччо, повернувшись к остальным своим людям, — займитесь трупами.

Габриэле Кондульмер потрясенно смотрел на происходящее из-под капюшона.

— Простите меня, ваше святейшество, это все делается для высшей цели, — пробормотал доверенный человек Франческо Сфорцы, но Евгений IV не мог вымолвить и слова в ответ.

— Нужно идти, — продолжил Браччо. — Лодка уже стоит на якоре в излучине Тибра. Надо поторопиться, иначе все пропало. — Он сорвал колокольчик с пояса понтифика. — Лучше его выбросить, а то это штука приведет нас прямиком на виселицу.

Затем Браччо подхватил папу под руку и быстрым шагом двинулся дальше. Сканнабуэ обогнал их и вновь возглавил отряд. Троица двинулись по темным ночным улицам.

* * *

Габриэле с удивлением замечал, как иногда в темноте мелькают огни, которые тут же удалялись, стоило путникам показаться в свете уличного фонаря. У Сканнабуэ в руке тоже был факел, и пламя плясало в ночном воздухе, словно блуждающий огонь, указывающий дорогу. Стояла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и шагами Браччо Спеццато.

Кондульмер и сам начинал задыхаться. Он мечтал о минуте отдыха, но понимал, что это невозможно. Нужно идти до конца.

Троица уже шла по берегу Тибра. До них доносилось журчание воды. Габриэле показалось, что он разглядел какой-то силуэт впереди, но он не был уверен, пока в ночной тишине не раздался шепот:

— Кто идет?

Браччо Спеццато не растерялся.

— Скажите пароль! — приказал он.

— Сфорца, Медичи и Кондульмер, — тут же прозвучал ответ.

— Отлично! Подходите смело.

Раздались шаги, и вскоре в свете факела Сканнабуэ папа увидел огромного верзилу.

— Я Франческо Рифреди, лодочник, — пробасил тот.

— Значит, вы знаете, что нужно делать, — ответил Браччо Спеццато. Затем обратился к Габриэле: — Ваше святейшество, простите за все ужасы и странности этой ночи, но прошу вас, доверьтесь нам. Мы стараемся ради вашей безопасности. Лодочник понесет вас на плечах, чтобы вы не поскользнулись на причале, он-то знает эту дорогу как свои пять пальцев. Мы будем держаться сзади, чтобы дать отпор, если кто-то попытается помешать вам по пути к лодке.

Через секунду понтифика подхватили невероятно сильные руки, и он оказался за спиной у лодочника. С надвинутым на глаза капюшоном Габриэле почти ничего не видел в темноте. Он безвольно болтался в воздухе, а гигант тем временем быстро преодолел расстояние до причала и легко перешагнул через борт лодки.

Следом за ним, запыхавшись, подоспели двое сопровождающих.

— Отвяжите канаты, а я пока спрячу нашего пассажира, — сказал лодочник. — Ваше святейшество, сейчас я опущу вас вниз.

Папа вновь почувствовал под ногами твердую поверхность. Судя по качке, они находились в трюме лодки. Габриэле пошатнулся, но лодочник подхватил его железной рукой.

— Давайте я вам помогу. Ложитесь здесь, под палубой. Простите, но на всякий случай придется накрыть вас щитом. Может, это и лишнее, но лучше не рисковать: ваша жизнь слишком ценна.

Кондульмер испуганно кивнул.

Без возражений, помня об обещании, которое он дал Брач-чо Спеццато, папа растянулся на животе. Через мгновение он услышал, как лодочник прилаживает поверх огромный железный щит, а потом, судя по звуку шагов, гигант покинул трюм. Габриэле закрыл глаза и положился на волю Божью.

Время, которое он оставался недвижим, показалось вечностью. Напряжение и страх сдавили Габриэле грудь и не давали забыться сном.

Внезапно папа услышал громкие удары. Он не понял, что происходит, но на лодку будто обрушился град из камней. Пугающий стук не прекращался, а потом к нему присоединились нечеловеческие вопли, доносившиеся откуда-то издалека. По шее Габриэле скатилась капля холодного пота. Он дрожал как в лихорадке, а глухие звуки ударов раздавались снова и снова. Папа обратился с мольбами к Господу. Выдержит ли лодка?

Когда казалось, что деревянное судно вот-вот разлетится в щепки, удары прекратились так же внезапно, как начались. Кондульмер перевел дух, благодаря Бога. Он уже представлял себе, как вода наполнит лодку, а ему, запертому как мышь в мышеловке, останется лишь захлебнуться и умереть.

Но крепкое дерево выдержало, и вокруг снова воцарилась тишина.

Габриэле оставалось лишь надеяться, что на палубе остались выжившие.

Он закрыл глаза и стал молиться, чтобы Господь спас его из этого кошмара.

ГЛАВА 41

ПИРАТ

Средиземное море, неподалеку от порта Чивитавеккья

Он оказался в руках человека по имени Винчителло д’Искья, который, откровенно говоря, был обычным пиратом. Уже одна его внешность не обещала ничего хорошего: слипшиеся темные волосы, задубевшая от солнца кожа, поношенная одежда, перехваченная поясом, к которому крепилась пара здоровенных ножей, — словом, все в облике д’Искьи давало понять, что этот человек живет грабежом и разбоем. Впрочем, как и положено настоящему морскому волку, Винчителло особенно не старался скрыть свой род занятий — напротив, с удовольствием хвастался тем, сколько человек ограбил и убил, сопровождая свои жуткие рассказы громким хохотом, почти всегда переходившим в кашель.

От хриплого голоса и бешеного взгляда зеленых, как у ящерицы, глаз капитана судна Габриэле Кондульмера бросало в дрожь. Словно подтверждая его худшие подозрения, гребцы под палубой и моряки наверху обладали столь жестокими физиономиями, украшенными шрамами, что сразу становилось ясно: это самое низкопробное портовое отребье Средиземноморья. Папа от души надеялся, что Винчителло хотя бы хорошо заплатили. Браччо Спеццато пообещал, что корабль возьмет курс на Пизу, а оттуда они отправятся во Флоренцию, где его ждут с распростертыми объятьями благодаря союзу с Венецией и содействию Франческо Сфорцы. Однако понтифик сильно сомневался в успехе дела.

Корабль, на котором они плыли, был небольшим, с дюжиной скамей для гребцов, вытянутой палубой и двумя мачтами с прямыми парусами. Габриэле, конечно, не особенно разбирался в кораблях, но он вырос в Венеции, на море, а потому знал, как выглядит бригантина. По виду той, где он находился, сразу было понятно, что она способна развивать большую скорость, а это еще раз подтверждало, что Винчителло привык быстро перемещаться по морям. Несколькими часами ранее помощник капитана отвел понтифика в трюм и указал ему на койку, кишащую вшами, — видимо, самое роскошное ложе на судне. Впрочем, Габриэле с благодарностью принял предложение и растянулся на матрасе, набитом соломой. Некоторое время он проспал, а теперь снова вернулся на палубу и уставился на темно-синие волны с белыми гребнями пены.

Подошел Браччо Спеццато:

— Ну как, ваше святейшество, удалось немного отдохнуть?

— Мой дорогой друг, я вынужден признаться, что страх, пережитый две ночи назад, когда я прятался под щитом в трюме лодки, да и весь этот невероятный побег, который, как вы прекрасно знаете, еще не окончен, не дают мне забыться спокойным сном.

Браччо Спеццато кашлянул.

— Понимаю, ваше святейшество, но ситуация была крайне опасной.

— Я знаю.

— Вы слышали удары: это люди братьев Колонна принялись закидывать лодку камнями, когда мы приблизились к Остии.

— Ах, вот оно что.

— В любом случае, прошу вас, поверьте, опасность миновала. К девятому часу мы будем в Пизе, а там уже ждет отряд, который проводит нас до Флоренции.

— Наконец-то!

— И там вы будете в безопасности.

— Вы уверены?

— Конечно. Ваш добрый друг Джованни Мария Вителлески, епископ Реканати, уже подготовил жилье для вас и ваших верных соратников, которые присоединятся к вам через несколько недель.

— Где же?

— Вам выделят покои в церкви Санта-Мария-Новелла.

Эта новость невероятно понравилась папе.

— Флоренция и Венеция. И Франческо Сфорца. Все они на моей стороне. А как же герцог Миланский?

— Думаю, Филиппо Мария Висконти сейчас занят поддержкой Альфонсо Арагонского. Даже поняв, что Сфорца затеял собственную игру, он все равно не сможет отвлечься от решения вопроса престолонаследия в Неаполитанском королевстве. В некотором смысле у герцога связаны руки. Нам стоит воспользоваться моментом.

— Я обязательно вознагражу Франческо Сфорцу за его содействие. Хоть меня и выгнали из Рима, я все-таки папа и смогу наделить вашего военачальника владениями и титулами.

— Он будет вам благодарен, — кивнул Браччо.

— Конечно, если удастся добраться до Пизы.

— Боитесь, что Винчителло не сдержит слова?

— Вас это удивляет? Взгляните на него, — сказал понтифик, указав на капитана корабля.

Винчителло стоял на полубаке с весьма лихим видом. В руке у него была бутылка, а если судить по раскатам хохота кучки матросов, собравшихся вокруг него, капитан снова бахвалился своими приключениями.

Браччо Спеццато вздохнул.

— Понимаю, он вам не нравится, но старый пират соблюдает кодекс чести: раз ему заплатили, он сдержит обещание.

— Значит, ему заплатили? — спросил понтифик.

— И весьма щедро.

— Но кто? Моя семья? — поинтересовался Габриэле, всей душой надеясь вскоре вновь увидеть свою сестру Полиссену.

— Насколько я знаю, это тоже взял на себя Козимо де Медичи. Кстати говоря, он сейчас находится в Венеции.

— Тогда он наверняка виделся с моей сестрой!

— Весьма вероятно.

— Полиссена… — прошептал Габриэле, и его голос дрогнул от нахлынувших чувств.

Внезапно с мостика раздался крик впередсмотрящего:

— Земля! Земля!

Тут же зазвучали приказы, и моряки начали взбираться по вантам. Гребцы, должно быть, ускорили темп, потому что бригантина понеслась по волнам намного резвее.

— Пиза, — произнес Браччо Спеццато.

— Пиза… — не веря своим глазам, повторил папа.

ГЛАВА 42

НА ГОЛУБЯТНЕ

Миланское герцогство, замок Порта-Джовиа

Филиппо Мария Висконти был вне себя от ярости: он чувствовал, что теряет власть над Франческо Сфорцей, как в свое время и над Карманьолой. А ведь он пообещал кондотьеру руку собственной дочери! После долгого периода ожидания и жалоб на скудное жалованье будущий зять наконец решился и, следуя приказу герцога, отправился в военный поход. Капитан разгромил Анконскую марку и оказался под стенами Орвието. Однако там, на границе с Папской областью, Сфорца остановился. Герцог держал в руках письмо, подтверждающее худшие подозрения: один из его шпионов сообщал, что кондотьер, вместо того чтобы идти в атаку на Рим, медлит, обеспечивая тем самым благополучный побег Евгения IV.

Папа не только покинул Вечный город, уплыв на лодке по Тибру, но и добрался до Остии, оттуда — до Чивитавеккьи, а затем сел на корабль, идущий в Пизу. А Сфорца и пальцем не шевельнул, чтобы остановить беглого понтифика. Что же до братьев Колонна, то они в который раз показали себя ни на что не годными остолопами.

И вот теперь понтифик, вероятно, уже на всех парусах мчится к безопасному порту Пизы, где его поджидают флорентийцы — вечные враги герцога.

— Проклятье! — процедил Висконти, стирая ладонью выступивший на лбу пот.

Значит, и Сфорца решил отвернуться от него! И все из-за проклятого папы-венецианца, которого поддержали его неизменные друзья из Флоренции.

Наверняка тут не обошлось без Козимо де Медичи! Где еще, как не в его банке, можно найти столько денег, чтобы оплатить хитроумный побег? И у банка есть представительство в Риме! Как могли Колонна упустить из виду Медичи с его огромным состоянием? Неужели они верили, что изгнание в Венецию может остановить властолюбивого флорентийца? Если они и правда так считали, значит, они еще большие идиоты, чем он думал. Ведь Флоренция и Венеция — давние союзники!

Герцога мутило от злости. Он прислонился к каменной стене. Что же теперь делать? Конечно, Сфорца — не единственный его кондотьер. Никколо Пиччинино ничуть не хуже и к тому же рвется в бой, но дело-то не в этом! Сфорца должен жениться на дочери Висконти. Получается, вояка обманул герцога по всем фронтам? Когда Пьер Кандидо Дечембрио предложил Филиппо Марии выбрать кондотьера своим преемником, тот поверил, что это хорошая идея. Даже теперь — вот ведь насмешка судьбы — он продолжал так считать.

Однако в глубине души Висконти знал, что его провели, как последнего простака. Евгений IV в самом деле ускользал из его сетей, и помешать этому уже не представлялось возможным.

Жара стояла невыносимая, и герцог почувствовал, что задыхается. Он рванул ворот дублета, с трудом переводя дух. Грудь Филиппо Марии тяжело вздымалась.

* * *

Голубятник, передавший герцогу письмо, видел, как Висконти судорожно ловит ртом воздух, еле держась на ногах. Посланник остался неподалеку и наблюдал, как герцог злится, читая доставленные новости. Видно было, как его трясло от возмущения и ненависти к человеку, упомянутому в сообщении. Заметив, что Филиппо Мария стал падать, ломая ногти о каменную стену в попытке удержаться на ногах, голубятник сообразил, что дело плохо, и ловко подскочил, успев подхватить герцога в тот самый момент, когда усталые больные ноги властителя Милана окончательно подкосились и он потерял сознание.

Ужасная жара вкупе с плохими новостями сломили его.

— Гвардия! — заорал голубятник. — Гвардия! — повторил он, перекрикивая нарастающий шум, создаваемый перепуганными птицами. — Гвардия! — воскликнул он в третий раз и наконец услышал торопливые шаги по ступеням башни.

Через мгновение появились два запыхавшихся гвардейца. — Нужно спасать герцога! — вскричал голубятник. — Помогите мне отнести его вниз.

Он подхватил Филиппо Марию Висконти под руку, а один из гвардейцев — под другую.

ЧАСТЬ II

1441

ГЛАВА 43

ПАОЛО ДИ ДОНО

Флорентийская республика, палаццо Медичи

— Что за чудо вы создали, маэстро! — провозгласил папа римский, глядя на огромную фреску, украшающую левый неф Флорентийского собора.

Паоло ди Доно, известный всем под именем Паоло Уччелло, лишь пожал плечами. Гениальный художник был скромен и застенчив; будь его воля, он с удовольствием уклонился бы от встречи с понтификом. Совсем иначе вел себя Козимо де Медичи.

— Ваше святейшество, — сказал он, обращаясь к Евгению IV, — Паоло — один из самых талантливых сынов Флоренции, уникальный знаток секретов живописи.

— Воистину так, — с чувством подтвердил папа.

Вот уже несколько лет понтифик поддерживал прочную дружбу с синьором Флоренции. Евгений IV полюбил этот город, принявший его, а недавно ему довелось освятить собор Санта-Мария-дель-Фьоре, после того как Филиппо Брунеллески закончил работу над его великолепным куполом. Кроме того, именно во Флоренции папа смог сделать многое для Римской католической церкви: во время недавнего собора именно он подписал буллу Laetentur coeli, провозгласившую объединение латинской и греческой конфессий.

Прошло уже семь лет с того дня, когда Евгений IV, словно преступник, бежал из Рима под защитой людей Франческо Сфорцы. Как давно это было!

Глядя на рыцаря, изображенного на фреске, понтифик вспомнил о солдатах, которые в свое время спасли его: Браччо Спеццато и Сканнабуэ.

— Если позволите, маэстро, — обратился папа к Паоло Уччелло, — по-моему, ваша великолепная работа прекрасно отражает дух современности.

— Согласен, ваше святейшество, — подтвердил Козимо.

— Да, — отозвался Паоло совсем тихо, будто издалека. — Я пытался изобразить кондотьера Джона Хоквуда, но он воплощает в себе собирательный образ всех воинов наших дней.

— Пытались? Маэстро, вы слишком скромны, — возразил Козимо. — Фреска бесподобна. Кроме того, мы и так хорошо знаем, что каждый полководец-политик в ваших работах — символ воинской доблести.

— Вы и правда слишком скромны, — заявил понтифик, не в силах сдержать восхищение. — И как чудесно вы используете зеленую краску: фигура напоминает изваяние из бронзы!

— Я взял за основу конные скульптуры древних мастеров. Кроме того, — заметил Паоло, и в глазах у него неожиданно мелькнула лукавая искра, — расположив работу таким образом, чтобы использовать естественный свет от витражей собора, мне удалось создать интересный контраст теней на лице кондотьера и на теле лошади: как вы справедливо заметили, кажется, будто видишь перед собой объемный памятник, хотя на самом деле это роспись.

— Именно так! — воскликнул Козимо. — Не говоря уже о вашем мастерстве в использовании перспективы: получается, что постамент статуи мы видим как будто снизу, а всадника и его лошадь — в прямом ракурсе.

— И это дает возможность воспринимать работу совершенно по-особенному, отстраненно, — добавил Евгений IV. — Честное слово, я восхищен.

Паоло слегка поклонился.

— Благодарю, ваше святейшество, — скромно откликнулся он.

— До меня дошли слухи, что вы работаете над каким-то невероятным триптихом по заказу Леонардо Бартолини Салим-бени. — Козимо де Медичи не сдержал вздоха разочарования, будто сожалея, что упустил настоящий шедевр.

— Вот как? — удивился Паоло. — Вы хорошо осведомлениы.

— Издержки профессии, друг мой, — ответил Козимо, посмеиваясь. — Что же, буду с нетерпением ждать возможности увидеть это чудо, а пока… — Правитель Флоренции не успел закончить фразу, так как увидел кардинала из окружения понтифика, который шел к ним, держа что-то в руке.

— Прошу прощения, ваше святейшество, — сказал кардинал, — вам доставили это письмо. На нем печать Арагона.

— Благодарю, — кивнул понтифик, открывая запечатанный конверт из тончайшей бумаги.

В полной тишине Габриэле Кондульмер быстро пробежался глазами по убористым строчкам, занявшим две страницы.

— Плохие новости? — спросил Козимо.

— Ужасные, — ответил папа. — Где мы можем поговорить?

— У меня, хоть прямо сейчас!

— Да, пойдемте скорее, нельзя терять ни минуты, — согласился Евгений IV.

ГЛАВА 44

КАМПОВЕККЬО

Неаполитанское королевство, Камповеккьо, вблизи Ноланских ворот

Альфонсо Арагонский отдыхал в своей палатке, держа в руке кубок с вином.

Он размышлял о событиях последних лет. Нечасто ему, человеку действия, доводилось погружаться в раздумья, но вино и накопившаяся усталость невольно вызывали в памяти картины прошлого.

Альфонсо вспомнил, как отправил своих людей в Торре-дель-Греко и Поццуоли, где те одерживали одну победу за другой. То же самое произошло в Вико и в Сорренто, и таким образом ему удалось отрезать неприятеля от поставок продовольствия. Верные Коссины, известные под прозвищем Безжалостные, следовавшие за ним из самой Медины-дель-Кампо, сражались как львы, однако под стенами Неаполя им пришлось остановиться. Крепость Маскио Анджоино, которую они потеряли двумя годами ранее под огнем генуэзских бомбард, никак не хотела сдаваться, и этот неприступный оплот грозил лишить арагонских солдат последних сил.

Вот уже десять лет Альфонсо воевал в надежде сломить упрямый город, но герцог Рене Анжуйский показал себя достойным противником: доблестью и отвагой он возместил скромность ресурсов, имеющихся в его распоряжении. Затянувшаяся война, в числе прочего, научила Альфонсо не доверять итальянским кондотьерам. Насколько он понял, обращаться с ними следовало в соответствии с их истинной натурой, то есть заранее иметь в виду, что все они по природе своей изменники.

Последним наглядным примером двуличия наемников стал Антонио Калдора: он служил герцогу Анжуйскому и вдруг ни с того ни с сего отказался повиноваться, когда тот приказал ему атаковать людей Альфонсо на пути к Аполлозе. Французы упустили практически гарантированную победу.

Альфонсо не понимал, почему Калдора поступил столь бесчестно. Вроде как кондотьер заявил, что узнал про некую ловушку, но оправдание звучало слишком жалко, и герцог Анжуйский, естественно, тоже ему не поверил. Отношения между кондотьером и его нанимателем становились все напряженнее; Рене не переставал упрекать своего капитана за упущенную возможность и однажды разразился бранью в его адрес прямо во время ужина, на котором присутствовал и дядя Калдоры. За этим последовал окончательный разрыв, и кондотьер недолго думая сменил сторону, предложив свои услуги неприятелю, то есть Альфонсо.

Король Арагона согласился, но лишь для виду. Он прекрасно знал, что не сможет положиться на этого труса и лентяя, и не мыслил его своим союзником. Однако публично Альфонсо объявил, что принимает предложение Калдоры.

Впрочем, лицемерием здесь отличались не только кондотьеры. Герцог Миланский тоже со временем проявил себя двуличным и бессовестным. Поначалу он встал на сторону Альфонсо, предложил ему свою поддержку и предоставил в его распоряжение отряд под командованием Никколо Пиччини-но. Герцог также начал заговаривать о том, чтобы отдать свою единственную дочь Бьянку Марию в жены Ферранте, наследнику Альфонсо. Но затем Филиппо Мария внезапно передумал. Пытаясь проявить снисхождение к его капризам, Альфонсо предложил в качестве мужа своего недавно овдовевшего брата Энрико, великого магистра ордена Сантьяго, но и это предложение не устроило Висконти.

В конце концов отношения у них совсем разладились, и уж точно не по вине Альфонсо. Теперь герцог Миланский не только благословил брак Бьянки Марии с ненавистным Франческо Сфорцей, но и собирался заключить мир с папой Евгением IV, Венецией и Флоренцией, призывая к тому же Альфонсо. Это предложение особенно возмутило короля Арагона, ведь вплоть до самого недавнего времени они с Филиппо Марией всеми способами пытались противостоять папе: и речами своих представителей на Базельском соборе, и поддержкой антипапы Феликса V, назначенного этим церковным собранием. Альфонсо оказался в особенно сложном положении, поскольку теперь все считали его одного виновным в повторении позорной ситуации с двумя церковными главами. Такое положение вещей процветало во время Великого раскола, но должно было уйти в прошлое после выборов Евгения IV.

Словом, за прошедшие десять лет Альфонсо сделал два четких вывода. Во-первых, что никому на этом проклятом полуострове нельзя доверять, поскольку все завидуют друг другу, обманывают и предают. А во-вторых, он решил научиться действовать в том же духе.

Несмотря на сложности, с которыми Альфонсо столкнулся в своем походе, одно ему приходилось признать: Рене Анжуйский проявил настоящий героизм, защищая Неаполь.

Восемьсот генуэзских арбалетчиков, прибывших на помощь анжуйцам, вывели из строя немало арагонских солдат, а мортиры, заряженные свинцовыми шариками и камнями, довершили дело. Каждое сражение наносило армии Альфонсо сильный урон, а потому он постепенно смирился с мыслью, что взять Неаполь удастся лишь чудом, если заморить жителей голодом или же воспользоваться чьей-нибудь изменой.

Конечно, нельзя сказать, что силы короля Арагона были на исходе: он по-прежнему держал город в осаде, практически отрезав пути к возможному бегству. Однако Альфонсо решил выждать, подозревая, что Рене Анжуйский пребывает в гораздо более плачевном положении.

Вот почему сейчас Альфонсо сидел без дела в своей палатке в Камповеккьо, печальный и озабоченный, а легкий осенний ветерок доносил до него соленый аромат моря.

Король Арагона глубоко вздохнул, размышляя о том, как поступить дальше. Дон Рафаэль Коссин Рубио, идальго из Медины-дель-Кампо, сидел напротив, потягивая крепленую мальвазию. Он нарезал ломтиками пару апельсинов, и их насыщенный сладкий аромат составлял полную противоположность запаху кислых лимонов, которые любил сам Альфонсо и которые специально для него возили из Сорренто.

Он никогда не разлучался со своим верным помощником, и дон Рафаэль пользовался свободой, которую иные сочли бы чрезмерной, но для короля Арагона этот человек стоил всего золота мира, а потому он обращался с ним как с равным. Сейчас король как никогда нуждался в друге, на которого можно положиться. Именно таким был дон Рафаэль: соратник, надежный товарищ, которому не страшно доверить и собственную жизнь.

Хотя в данную минуту вид идальго, с аппетитом уплетающего апельсины, изрядно раздражал короля.

— Дон Рафаэль, Неаполь не хочет сдаваться. Дни идут, а я не знаю, что делать. Война слишком затянулась; боюсь, я недооценил проклятого болвана Рене Анжуйского, — горько заметил Альфонсо.

— Терпение, ваше величество, тут нужно семь раз отмерить, прежде чем резать.

— Терпение, говорите вы… И, возможно, вы правы. Порой я спрашиваю себя, почему продолжаю упорствовать в желании захватить этот неприступный город, и ответ, который приходит мне на ум, всегда один и тот же: из-за его несравненной красоты. Скалистые утесы, лазурное море, аромат цветущих олеандров — кажется, будто Господь коснулся Неаполитанского залива, подарив ему непередаваемое очарование. Вот почему я просто не представляю иной столицы для моего королевства. Знаю, это похоже на каприз…

— Однако это каприз короля, ваше величество, — отозвался дон Рафаэль.

— Именно, мой дорогой друг. А раз я король, то считаю, что надо показать анжуйцам пример настоящего воинского искусства и с позором прогнать их отсюда.

— Тут легче сказать, чем сделать, ваше величество, — заметил дон Рафаэль, засовывая в рот очередную дольку апельсина.

— Нам бы немного удачи!

— Это точно! Однако… Возможно, мы узнали кое-что полезное.

Альфонсо Арагонский удивленно посмотрел на помощника:

— В самом деле? О чем вы? Когда вы собирались мне об этом рассказать?

— Сейчас и расскажу. Я сам только узнал, ваше величество. Да и не уверен, что это и впрямь стоящие сведения. Но ладно, начну по порядку: на днях к нам в лагерь пришла девушка попросить хлеба. Не стану утомлять вас подробностями того, как я исполнил ее желание и что попросил взамен, но суть вот в чем: пока я получал обещанное вознаграждение, девица рассказала мне одну любопытную историю.

— Серьезно? — удивился король. — Вы хотите сказать, что какая-то шлюха нашептала вам на ушко, как решить задачу, над которой мы бьемся столько лет?

— Я не стал бы называть ее шлюхой, ваше величество. Должен сказать, я понял одну вещь: неаполитанки весьма непросты. В их глазах кроются непостижимые тайны, но то, что сообщают их уста, еще более загадочно. Однако я вроде бы понял, зачем эта волчица решила разжечь во мне любопытство: благодаря своей хитрости она может в любой момент вернуться ко мне с новыми просьбами. Так или иначе, вот что я узнал: один ее знакомый, колодезник, в последний год подвизался на городском акведуке, чтобы раздобыть хоть немного денег. И там он якобы обнаружил тайный ход, по которому можно проникнуть внутрь крепостных стен Неаполя.

Альфонсо Арагонский не верил своим ушам. Неужели есть скрытый путь? Конечно, женщина могла солгать или пересказать досужую байку, лишь бы расположить к себе дона Рафаэля, но в нынешнем положении нельзя было пренебрегать подобной информацией.

— Очень интересно, друг мой. Скажите, есть надежда, что девица вернется?

Дон Рафаэль задумался.

— Честно говоря, я не особенно ей поверил, но она уверяла, что придет ко мне через месяц.

— Вы знаете ее имя?

— Да я не Спросил, а она не сказала…

— Madre de Dios![16] Ждать целый месяц! И вы не знаете, как ее найти?

— Даже не представляю.

— Это точно не одна из шлюх, что увязались за войском?

— Как я уже сказал, увы, нет, ваше величество. Она совершенно безумна, если понимаете, о чем я говорю. Ни дать ни взять дикий зверь: волосы черные, растрепанные; карие глаза пылают, как угли; губы кроваво-красные, а бедра пышные и такие сильные, каких я, пожалуй, никогда не видывал. Она бродила в одиночестве, словно вообще никого не боялась, а когда подошла ко мне просить еды, держалась высокомерно, будто королева. Я сразу понял, что приручить такую бунтарку просто невозможно. Было в ней что-то…

— Ну же, дон Рафаэль, вы преувеличиваете! В конце концов, это просто отчаявшееся создание.

— Конечно, ваше величество, можно и так сказать. Но если честно, чем больше я о ней думаю, тем яснее понимаю, что она вовсе не была в отчаянии. Скорее я бы назвал ее настоящей волчицей. Пожалуй, таких я еще не встречал. Скажу больше: меня не оставляет ощущение, что это не я воспользовался ею, а она мной.

— Да уж, похоже на то, если судить по вашему рассказу, — вздохнул Альфонсо Арагонский. — Хорошо, — сказал он после некоторых раздумий. — Мы продолжим осаду этого окаянного города, а если не преуспеем, подождем возвращения вашей отважной волчицы.

Дон Рафаэль кивнул.

— Когда встретитесь с ней, — добавил король, — велите ей вместе с колодезником прийти ко мне. Обещаю ей награду.

— Конечно, ваше величество.

Закончив разговор, Альфонсо вышел из палатки.

Наступил вечер, потемневшее небо расцветила красная полоса заката. В лагере зажгли огни. Факелы и костры пылали, окрашивая окрестности оранжевым светом. Вдалеке, в сумерках, еле различимо виднелась громада замка Кастель-дель-Ово, возвышавшаяся над морем. Эту мощную крепость Альфонсо захватил уже давно, но все равно не мог попасть в город. И сейчас король Арагона поклялся самому себе, что в скором времени обязательно покорит Неаполь.

ГЛАВА 45

СОЮЗНИКИ И СТРАТЕГИИ

Флорентийская республика, палаццо Медичи

Козимо де Медичи обеспокоенно посмотрел на понтифика:

— Ваше святейшество, прошу, расскажите мне, что случилось.

— Разумеется, мой друг. Письмо, которое я получил, пришло от Альфонсо Пятого Арагонского, он сейчас держит в осаде Неаполь.

— Причем уже довольно давно.

— Именно. Как вы знаете, он считает себя законным наследником престола, так как его назначила своим преемником королева Джованна Вторая, обратившаяся к нему за помощью во время войны с Людовиком Третьим Анжуйским.

— Да, но я также припоминаю, что Альфонсо был слишком нахален и алчен, так что королева впоследствии лишила его трона, выбрав наследником Рене Анжуйского.

Габриэле Кондульмер покачал головой:

— Ах, женщины, друг мой! Знали бы вы, сколько бед они мне принесли, — даже те, что вроде бы действуют из самых благородных побуждений. Вы хорошо уловили суть вопроса. Впрочем, дело, конечно, не в этом. Безусловно, вы также помните, что Альфонсо Арагонский вел двойную игру в отношении моего предшественника, папы Мартина Пятого, и даже поддержал антипапу Бенедикта Тринадцатого, предоставив ему убежище в замке Пеньисколы, в Арагоне.

— Содействуя разладу, который существует и по сей день.

— Более того, — продолжил понтифик, — он заключил союз с герцогом Миланским, и оба они изо всех сил пытались навредить мне, продвигая через своих представителей в Баэеле идею превосходства власти Вселенских соборов над папской.

Козимо де Медичи кивнул. Он был прекрасно осведомлен об этих событиях и даже пытался противостоять им. Именно поэтому, после того как собор переместился в Феррару, Козимо, благодаря Никколо III д’Эсте (помогла и чума, разразившаяся в Эмилии), сумел перевести синод во Флоренцию. Таким образом удалось лишить законности и власти Ассамблею епископов в Базеле. Однако движение концилиаристов все еще было сильным, и хотя оно потеряло часть сторонников, оставшиеся смогли избрать антипапу: им стал Амадей VIII Савойский.

— В своем письме Альфонсо выражается прямо, не прибегая к намекам: он просит меня признать законность его притязаний на трон Неаполя, как только он возьмет город, — сообщил папа, не в силах сдержать вздох разочарования. — Хотя сам король и не подумал исполнить мои просьбы о заключении мира с Папской областью, Флоренцией и Венецией. Даже Филиппо Мария Висконти на это согласился!

— А от вас Альфонсо хочет официального признания его прав на престол!

— Сколько же в нем наглости, если он решился отправить мне подобное письмо! После того как помог этому глупцу Амадею Восьмому объявить себя папой, а меня, законного понтифика, — самозванцем!

Козимо де Медичи нерешительно взглянул на Евгения IV. Тот был совершенно прав, однако… Правителю Флоренции пришло в голову решение.

— Возможно, ваше святейшество могли бы признать законность власти Альфонсо, повернув таким образом вопрос наоборот. Поясню: сейчас король Арагонский еще не решил, на чьей он стороне, а значит, мы могли бы сделать из него своего союзника, дав ему желаемое. Раз у нас есть шанс использовать Альфонсо, почему бы нам не признать его права и не заручиться его поддержкой, вместо того чтобы сражаться? Я не прошу решать прямо сейчас, — уточнил Козимо, — но обдумайте этот вариант, пока Альфонсо пытается завоевать Неаполь.

— Вам не кажется, что подобное поведение будет слишком великодушным после всего, что он сделал?

— Ваше святейшество, я понимаю ваши сомнения, но призываю не к великодушию, а к гибкости! Позвольте королю Арагона занять неаполитанский трон — при условии, конечно, что он действительно сможет отвоевать его. Если вы протянете ему руку, скорее всего, он решит ее пожать. Таким образом вы сможете наконец-то вернуться в Рим при поддержке всех правителей, которые имеют вес в этой партии. Герцог Миланский попросил о перемирии, Венеция и Флоренция на вашей стороне. Если и Неаполь решит поддержать вас, то останутся только Амадей Восьмой Савойский и епископы, упорствующие в своих концилиаристских убеждениях, но они уже потеряли почти всю свою власть. Я прошу вас не забывать о предыдущих событиях, а использовать ситуацию в своих интересах.

Евгений IV был вынужден признать, что в словах Козимо де Медичи, безусловно, есть резон. А еще он понял, что ему невероятно повезло иметь такого союзника и друга.

ГЛАВА 46

СВАДЬБА

Миланское герцогство, аббатство Святого Сигизмунда в Кремоне

Наконец-то этот день настал.

Франческо Сфорца ехал верхом к аббатству Святого Сигизмунда. Сегодня он женится на Бьянке Марии Висконти.

На улицах Кремоны царил настоящий праздник. Триумфальные арки и процессии, карнавальные шествия, цветочные гирлянды и ленты мелькали перед глазами капитана. Сидя на великолепном черном жеребце, он продвигался неторопливо и торжественно. Наряд Франческо состоял из алого бархатного колета с гербом в форме льва и короткой накидки из зеленой парчи, отороченной мехом. Изысканные двухцветные штаны-чулки были заправлены в кожаные сапоги, доходившие до колена. На поясе висели меч и кинжал. Даже этим торжественным утром капитан решил взять с собой оружие. По правде говоря, он слегка опасался, что герцог Милана заплатит каким-нибудь продажным головорезам, чтобы те напали на него. За последние годы непростой характер Филиппо Марии Висконти вконец испортился, превратив герцога в самого безумного и опасного человека, какого Сфорце толью) доводилось встречать. Висконти не стал противиться браку, уже заключенному по доверенности семь лет назад, но было очевидно, что он больше не питает к военачальнику теплых чувств. В душе герцога день ото дня росла зависть по отношению к Сфорце — видимо, из-за славы великого кондотьера. Франческо хорошо знал, что Филиппо Мария склонен к навязчивым идеям, а ухудшение здоровья — герцог ужасно растолстел и с возрастом почти утратил способность передвигаться — вызывало в нем безудержную ярость и злобу, и эти чувства сжигали его изнутри, как огонь плавит воск свечи.

Назначив Сфорцу преемником и пообещав ему руку любимой дочери, герцог, однако, изо всех сил пытался избавиться от будущего зятя. Сначала он почти заморил голодом солдат Франческо, отказываясь им платить. Потом на протяжении многих лет строил против него всевозможные козни и интриги. И сейчас, опасаясь за свою жизнь, Сфорца выбрал для венчания аббатство в сельской местности, а не собор в центре Кремоны: на узких городских улицах убийцам легко скрыться, но на открытом пространстве они не останутся незамеченными.

Ужасно было портить подобными размышлениями день свадьбы с Бьянкой, но после того, как Франческо принял участие в спасении Евгения IV из рук обозленных братьев Колонна, герцог назвал его изменником и отправил солдат Пиччинино атаковать владения Сфорцы в Анконской марке. Тогда Франческо скрылся за стенами крепости Джирифалько в Фер-мо и дал отчаянный бой. После двух лет ожесточенных сражений стороны заключили перемирие, и герцог подтвердил свое намерение выдать Бьянку за Франческо, но вскоре все снова переменилось. Филиппо Мария передумал, и Сфорца остался в лагере противника, под защитой своего хорошего друга Козимо де Медичи, сражаясь под знаменами венецианского льва, союзника Флоренции и папы. Затем Альфонсо Арагонский вторгся в Неаполитанское королевство, разом лишив Сфорцу всех его владений. Франческо оказался в крайне сложном положении, потеряв такие богатые и прекрасные земли, как Беневенто, Бари, Трани, Барлетта, Троя и, наконец, его любимый утес Трикарико. У него остались лишь Анконская марка с Кремоной, но и у герцога Миланского дела шли не лучше, а Никколо Пиччинино становился все более алчным и требовательным. Вот почему в конце концов Висконти и Сфорца решили вновь заключить союз и объединить свои силы, ведь после всех этих долгих интриг оба оказались беднее, чем были.

Впрочем, несмотря на бедственное положение герцога, Франческо не доверял ему, да и Бьянка, со своей стороны, горячо осуждала отца за его капризы, подозрительность и жестокость, а также за многочисленных шпионов и астрологов, которыми он себя окружил. Иногда она просто не понимала, как мать полюбила такого человека. Хотя Бьянка и сама когда-то восхищалась отцом, теперь ее чувства были крайне противоречивы.

Словом, Франческо не мог позволить себе ослабить бдительность даже в день свадьбы. Никто особенно не удивился бы, если бы Филиппо Мария, только что благословивший брак дочери, тут же попытался бы перерезать будущему зятю горло. Очередным подтверждением двойной игры герцога послужило его отсутствие на свадьбе дочери: Висконти остался в своей крепости Порта-Джовиа плести новые интриги.

Погруженный в мрачные мысли, Франческо Сфорца не мог в полной мере насладиться торжеством. Но показать свою власть и богатство было необходимо, вот почему он отправил вперед себя верного помощника Пьера Бруноро с парой сотен рыцарей в элегантных серебряных и золотых одеждах, в сопровождении флагоносцев, трубачей и барабанщиков. Над головами процессии развевались знамена герцога Миланского: Франческо добился права носить их с того дня, когда было принято решение о браке, так что теперь в прохладном октябрьском воздухе виднелись флаги, на которых лазурный змей чередовался с черным орлом. Далее шли стяги с пылающим солнечным диском, а потом снова лазурный змей, держащий в пасти сарацина. За этим помпезным парадом двинулся и сам Франческо. Позади него ехали сорок рыцарей, одетые в красный с серебром бархат.

Таким порядком под восторженные крики собравшейся толпы процессия добралась до небольшой церкви. Сфорца соскочил с коня, по-прежнему слыша ликующие вопли, и без промедления вошел внутрь, где стал ждать появления невесты.

В ожидании он огляделся по сторонам и остался поражен необыкновенной красотой вроде бы совсем простой церкви: три нефа были отделаны песчаником, из арочных окон-бифориев лился свет, и в лучах солнца плясали пылинки. Обстановка выглядела просто волшебно.

Тут небольшая дверь храма отворилась, и вошла Бьянка Мария. У Франческо перехватило дыхание, настолько прекрасна была невеста. Он завороженно смотрел на идеальный овал лица и огромные карие глаза с мягкими длинными ресницами. Все тяготы, которые он перенес за последние годы, казалось, рассеялись как дым.

Капитана ослепила красота этой девушки, высокой и стройной, в великолепном платье из красной парчи. Вдоль выреза и по краям широких рукавов ее наряд был расшит сложными узорами из жемчужин. Прическа своей простотой лишний раз подчеркивала естественную красоту Бьянки: великолепные локоны, каштановые с медным отливом, удерживались только тремя лентами с жемчугом и серебром. Бьянка Мария выглядела так изысканно, что остальные знатные дамы, присутствовавшие в церкви, померкли рядом с ней. Невесту сопровождал граф Виталиано Борромео, казначей Миланского герцогства.

Чуть в стороне держалась Аньезе, мать Бьянки, тоже великолепная в платье из зеленой парчи. Пышную гриву светлых волос украшали жемчужины и драгоценные камни.

Когда невеста подошла к Франческо, все остальное отошло на задний план. Лицо Бьянки светилось счастливой улыбкой: она долго ждала этого дня, и вот наконец он наступил.

Вдохновленный радостью нареченной, Сфорца взял изящную ладонь девушки своей крупной загрубевшей рукой, иссеченной шрамами от многочисленных ранений, полученных в битвах и на дуэлях.

Сейчас Франческо ощущал себя самым счастливым мужчиной в мире и с удовольствием следовал всем этапам обряда вплоть до обмена кольцами.

Хотелось верить, что это мирное спокойствие продлится вечно, однако Франческо прекрасно знал, что такому не бывать. Вот почему он отправил Пьера Бруноро следить за ситуацией в городе во время церемонии. Среди гостей остался Браччо Спеццато, внимательно наблюдавший за точным исполнением намеченного плана церемонии. Сфорца был невероятно благодарен своему верному солдату, который всегда оставался на страже, когда капитану требовалось немного расслабиться. Так случилось и сегодня. Франческо старался не упустить ни одной секунды этого чудесного дня. Он взглянул на Аньезе дель Майно, и она улыбнулась новоиспеченному тестю. Она будет неоценимой союзницей, подумалось Сфорце.

Потом капитан снова перевел взгляд на Бьянку. В конце концов, после стольких лишений и кровавых битв, и ему улыбнулось счастье.

ГЛАВА 47

КОЛОДА КАРТ

Миланское герцогство, замок Порта-Джовиа

Филиппо Мария Висконти смотрел на стол перед собой: художник Микеле да Безоццо только что положил туда колоду карт. Но карт непростых — таких герцог в жизни не видывал.

Каждая фигура колоды таила в себе нечто загадочное и волшебное. Яркие цвета, позолота, множество деталей — настоящая отрада для глаз. Филиппо Мария напрочь забыл, что его дочь выходит замуж и что он так и не признал ее мужа, хотя сам выбрал его. Герцог отвлекся от всех проблем, забывшись в магическом очаровании чудесных образов.

— Ваша светлость, я создал эту колоду карт для вас. Мадонна Аньезе заказала мне ее уже довольно давно, но, как видите, потребовалось много работы, — сказал Микеле да Безоццо.

Герцог не отвечал: он не мог отвести взгляд от колоды, полностью погрузившись в мир символов и красок. Через некоторое время Филиппо Мария обратился к художнику:

— Маэстро Микеле, объясните мне, пожалуйста, значения и тайный смысл карт. Я вижу множество необычных и воистину чарующих изображений.

Художник сел напротив герцога, и в его глазах заплясали искры, словно у дикого зверя. С явным удовольствием Микеле стал рассказывать:

— Как видите, ваша светлость, я решил сделать колоду из восьмидесяти карт. В ней четыре масти: мечи, монеты, кубки и стрелы. Карты с цифрами от одного до десяти — в общей сложности их сорок — сделаны по примеру хорошо известных сарацинских карт и покрыты серебром. Помимо них, в каждой масти есть по шесть старших карт. И наконец, еще шестнадцать дополнительных фигур.

Филиппо Мария Висконти молча кивнул. Он внимательно слушал художника; в его глазах отражались огоньки свечей.

— Как просила мадонна Аньезе, а она хорошо знает ваши вкусы, я старался использовать самые яркие краски, а при изображении фигур взял за образец готический стиль северных стран. Я собственноручно нарисовал все карты и нанес на них позолоту. В каждой масти, помимо цифр, вы найдете короля, королеву, всадника, всадницу, валета и даму. Помимо них, в колоде имеется шестнадцать старших карт. Для них, ваша светлость, я позволил себе черпать вдохновение в образах некоторых наших современников.

— Продолжайте, маэстро Микеле, это невероятно интересно. Я готов вечно слушать, как вы рассказываете о секретах вашей великолепной колоды.

Художник выложил на стол шестнадцать старших карт. Огоньки свечей создавали на изображениях затейливую игру теней.

— Начну с Императора: ваша светлость наверняка увидели в нем сходство с королем Венгрии Сигизмундом Первым Люксембургом.

— Хотя его место уже занял Альбрехт Второй, — заметил герцог.

— Безусловно, ваша светлость. Но имейте в виду, что я рисовал колоду на протяжении нескольких лет. Когда я начинал работу, Сигизмунд был императором Священной Римской империи и основателем рыцарского ордена Дракона, или ордена Дракула, как его называют в тех негостеприимных краях.

В ряды этого кровожадного объединения входили и до сих пор входят многие из самых блистательных и самых безжалостных рыцарей всех времен.

— Возможно, вы помните, что один из них несколько лет служил у меня. Янош Хуньяди. Таких жестоких и беспощадных воинов мне еще не довелось встречать!

— Именно поэтому, ваша светлость, я и решил придать фигуре Императора черты Сигизмунда. А раз так, то Императрицей, конечно, должна быть только Барбара Цилли. Ее прозвали Мессалиной Германии, поскольку она без конца предавалась всевозможным порокам. Многие считали ее ведьмой. Известно, что она занималась алхимией и оккультными науками и отреклась от христианской церкви, чтобы полностью посвятить себя ордену Дракона.

— Довольно мрачный и пугающий образ, но не лишенный таинственного очарования, не правда ли? — с живым интересом отозвался герцог.

— Безусловно, ваша светлость. Думаю, вы легко догадаетесь о значении четырех мастей, которые я выбрал для этой колоды. С одной стороны, мечи, монеты, кубки и стрелы — это символы, но в то же время они соответствуют четырем вполне конкретным силам, которые ведут ожесточенную борьбу за власть. У вас есть догадки?

— Мечи Милана, монеты Венеции, кубки Рима и стрелы Неаполя?

Глаза Филиппо Марии Висконти сияли. Теперь он убедился, что эта великолепная колода карт — не просто развлечение. Скорее, символическое изображение расстановки сил, уникальное полотно, рассказывающее через аллегорические фигуры историю империи. И в ней выделялись четыре основные силы, четыре города, которые вели борьбу друг против друга, надеясь подчинить остальные своей воле.

Ответ маэстро Микеле подтвердил мысль герцога:

— Мечи и мастера-оружейники Милана славятся на весь мир. Венеция завоевывает земли и людей посредством торговли и денег. Папа и кубок с кровью Христа составляют сердце Рима, а Неаполь уже практически в руках арагонцев, которые завоевали его, осыпая градом стрел. Конечно, Флоренция и Феррара тоже имеют свой вес в общей игре, равно как и Генуя или Мантуя, но, поскольку мне нужно было остановиться на четырех, я рассудил, что именно эти игроки ведут настоящую борьбу за победу.

— Вы совершенно правы, маэстро Микеле, — согласился герцог. — А что дальше? Какие еще фигуры вошли в шестнадцать старших карт?

— Влюбленные, Мир и Колесница — символы жизни. Затем добродетели: Вера, Правосудие, Надежда, Умеренность и Сила. Маг, или Фокусник, символизирует обман, фантазии, волшебство. Далее идут Дурак, Повешенный и Башня, затем Колесо Фортуны, Страшный суд, Дьявол и, наконец, Смерть…

— Которая мчится верхом с косой в руках. Все перед ней равны, и она жнет наши жизни, будто зрелые колосья пшеницы, — с изрядной долей фатализма отметил Филиппо Мария Висконти.

— Вы снова великолепно выразили идею, ваша светлость.

Герцог сделал глубокий вдох и продолжил рассматривать карты в полном молчании. Наконец он поднял взгляд на художника:

— Могу я взять остальные карты?

— Ваша светлость, вам не нужно спрашивать меня об этом: колода принадлежит вам, — с поклоном ответил художник, протягивая Филиппо Марии Висконти оставшиеся шестьдесят четыре карты.

Герцог взял колоду в руки и принялся разглядывать карты. Он снимал их по одной плавными движениями, будто хотел понять природу каждого изображения, дотрагиваясь до него. Было очевидно, что Филиппо Мария совершенно очарован таинственными фигурами и словно перенесся вслед за ними в иной мир.

— Благодарю вас за великолепную работу, — наконец произнес герцог. — И вы совершенно правы: Аньезе дель Май-но — удивительная женщина. Теперь же, маэстро Микеле, пожалуйста, оставьте меня одного.

— Ваша светлость. — Художник поклонился и отправился к выходу, шелестя полами длинного черного плаща.

Филиппо Мария выложил все карты на стол и стал их тщательно перемешивать. Его пальцы касались драгоценной колоды с позолоченными краями, и герцог чувствовал, как от нее исходит некая таинственная сила, сравнимая с действием талисмана.

Наконец Висконти не глядя вытащил одну карту. Ему выпал Дьявол.

ГЛАВА 48

ВОЛЧИЦА

Неаполитанское королевство, Калтовеккьо, вблизи Ноланских ворот

Она пришла к дону Рафаэлю Коссину Рубио уже под вечер. Небо было подернуто печальной дымкой: облака растянулись по синеве ажурным саваном; сквозь них пробивались бледные лучи ноябрьского солнца. Когда девушка приблизилась, дон Рафаэль не смог скрыть охватившего его трепета.

Словно дикая волчица, она без тени страха шла между рядами палаток, одетая в красное платье, какие носят простолюдинки. Несмотря на скромность наряда, гостья ослепляла каждого, кто ловил на себе ее жгучий взгляд. Она вела под уздцы серую в яблоках лошадь.

За девушкой следовали двое настороженных солдат. Они никогда не видели эту девицу в лагере, и она была слишком красива для обычной шлюхи. Солдаты доложили дону Рафаэлю, что таинственная красавица потребовала провести ее к нему и настаивала так яростно, что ей не смогли отказать. Идальго успокоил их: они с девушкой знакомы.

Когда солдаты удалились, дон Рафаэль внимательно посмотрел на загадочную волчицу. Он не знал, каковы ее намерения, но уже понимал, что готов последовать за ней хоть на край света. Идальго попытался пригласить ее в свой шатер, но та лишь покачала головой, а потом молниеносным движением взлетела на лошадь.

Прекрасная и гордая, она смотрела на растерянного мужчину сверху вниз. Наконец дон Рафаэль понял, что от него требуется, подошел к своему вороному жеребцу, восхитительному андалузцу, и тоже вскочил в седло. Рубио едва успел развернуть коня, как девушка уже пустила свою лошадь в галоп.

* * *

Филомена хорошо знала, чего хочет. Эти люди прибыли из Испании и взяли в осаду ее родной город. Однако высокомерных анжуйцев, правивших там в последние годы, она всегда терпеть не могла, а потому решила помочь Альфонсо Арагонскому войти в Неаполь. А этот мужчина, идальго, был добр к ней. И глаза у него красивые.

Прекрасная неаполитанка неслась диким галопом, ее длинные черные волосы свободно развевались в теплом вечернем воздухе. Она уже выехала за пределы города и теперь пересекала широкую равнину. Девушка не оборачивалась, но знала, что идальго едет следом. Придет время, и он получит то, чего Хочет, но сначала должен будет дать ей кое-что взамен.

Она мчалась по дороге, глядя на борозды распаханных Полей, на редкие крестьянские хозяйства, разбросанные по холмам, на бледное ноябрьское солнце, которое дарило земле последние лучи, готовясь скрыться в синих водах залива.

Филомена скакала без остановки, будто собралась доехать до самих Флегрейских полей. Через некоторое время она свернула с дороги в заросли невысоких деревьев и кустарников: такие рощи часто попадались в округе. Земля здесь была необычно плодородной из-за залежей туфа и близости вулканических кратеров, извергающих клубы серного дыма.

Решив, что отъехала достаточно далеко, Филомена резко натянула поводья. Лошадь громко заржала и встала на дыбы, но потом опустила передние копыта на землю и замерла. Девушка ждала следовавшего за ней идальго, а небо окрашивалось в медно-кровавый цвет, и холодное золото последних солнечных лучей растекалось по равнине.

Спешившись, Филомена неторопливо прошлась между серыми рядами ладанника, дрока, мирта и лавра, остановилась и растянулась на земле. Ее красное платье ярким пятном пламенело среди кустов.

Дон Рафаэль едва успел увидеть, куда направилась его загадочная волчица, перед тем как равнину скрыли сумерки. Он спешился и догнал девушку. Филомена улыбнулась, когда идальго лег на землю рядом с ней; белоснежные зубы ослепительно сверкнули между алых губ.

Дон Рафаэль обнял прекрасную неаполитанку и почувствовал трепет ее тела, растворился в неукротимой, дикой красоте, вдохнул аромат смуглой кожи, утонул в океане черных кудрей.

Девушка не произносила ни слова, пока его руки ласкали ее в темноте, пока он целовал ее так, как никого не целовал в своей жизни. Тишина обостряла чувства и усиливала ощущение тайны.

* * *

«Мессинка», самая большая бомбарда в войске Альфонсо Арагонского, выплюнула огромный огненный шар. На миг он закрыл собой небо, будто наступило солнечное затмение.

Снаряд летел с такой силой, что пробил апсиду церкви Санта-Мария-дель-Кармине, разрушив табернакль с деревянным распятием, которое почитал весь город.

Неаполь лишился дара речи: сам Господь встретил выстрел неприятеля.

Посреди груды обломков, в полной тишине Альфонсо смотрел, как анжуйцы падают вниз, в озеро алой крови; Впрочем, несколько человек, хоть и раненные выстрелами бомбард его брата Пьетро, инфанта Кастилии, все же поднялись и поспешили внутрь развалин.

Картина, обнаруженная в полуразрушенной церкви, потрясла всех до глубины души. Люди выбегали обратно с радостными криками: священное распятие, хранившееся в табернакле, не пострадало. «Христос уцелел!» — восклицали анжуйцы. Иисус наклонил голову вправо, а раньше она была устремлена к небу. Ноги Спасителя, до того вытянутые прямо, оказались согнуты, будто он подвинулся, стараясь избежать снаряда, разрушившего часть церкви.

Это чудо, явление Божьей воли, лишило дара речи как осажденных, так и нападающих. Альфонсо осенил себя крестным знамением. Его брат вздумал стрелять по церкви, перейдя все разумные границы. Для чего нужны такие сражения, в которых попирается самое святое? Неужели они утратили последнюю честь, чувство собственного достоинства? Но Пьетро не собирался терять завоеванный район, а потому продолжил стрелять по собору.

Не веря своим глазам, Альфонсо вскочил в седло и что есть мочи помчался в сторону Себето — туда, откуда его брат посылал смертоносные снаряды в сторону Санта-Мария-дель-Кармине. Надо было остановить это злодейство, иначе Господь беспощадно покарает святотатцев.

Альфонсо гнал своего коня, будто за ним неслась тысяча чертей. Нужно успеть, пока еще не поздно! Короля Арагона охватило тяжелое предчувствие.

Он был уже совсем близко и различал силуэты своего брата и его людей, стоявших на укреплении.

И в этот момент случилось непоправимое. Сначала раздался удар грома. Потом прямо на глазах Альфонсо, несшегося галопом на расстоянии в какую-то четверть лиги, Пьетро и все стоявшие рядом с ним взлетели в воздух. Земля под ними взорвалась гигантским фонтаном камней и обломков, несших ранения и смерть.

А потом вокруг воцарилась невероятная тишина. Укрепления, на котором секунду назад располагался Пьетро, больше не существовало: на его месте было месиво из грязи и человеческих тел.

Альфонсо остановил коня.

* * *

Когда король открыл глаза, в горле стоял ком, а сердце колотилось, вторя ритму копыт лошади, несущейся галопом. Аьфонсо сел на кровати, с трудом переводя дыхание. Снова этот кошмар, снова картины той ужасной трагедии.

Короля Арагона била дрожь; воспоминания о дне смерти брата не покидали его. Ночь за ночью повторялся все тот же мучительный сон.

А Неаполь по-прежнему стоял у него перед глазами — величественный и в то же время недоступный. Город будто насмехался над ним, никак не давая себя одолеть. Он потребовал у Альфонсо великую жертву — жизнь брата. И король ничего не смог сделать, чтобы спасти Пьетро.

Теперь в его сердце навсегда поселилась боль. И страх. И скользкое, противное предчувствие очередного поражения.

ГЛАВА 49

ФРАНЧЕСКО И БЬЯНКА МАРИЯ

Миланское герцогство, Кремона

Франческо смотрел на свою молодую супругу с искренним любопытством и удивлением. Он никак не ожидал, что она окажется настолько зрелой. Но Бьянка Мария была так мила и одновременно так игрива в эти дни, что совершенно его очаровала.

Сейчас молодожены прогуливались, держась за руки, за городской стеной Кремоны. Еще со дня свадьбы здесь шли праздничные гулянья: поляна пестрела яркими палатками торговцев, повсюду наливали вино и жарили аппетитное мясо на вертелах. Был там и кондитер, предлагавший медовые турроны[17] самых причудливых форм, засахаренный имбирь, леденцы, булочки и горы печенья из марципана.

Местные завсегдатаи, жители города и гости, приехавшие на свадьбу, — все послушно выстраивались в очередь, ожидая возможности попробовать аппетитные лакомства.

Франческо с гордостью смотрел на знамена, развевающиеся в воздухе: красно-серые флаги Кремоны, стяги Сфорца со львом на задних лапах, а также полотнища с голубем в центре солнечного диска — в честь Бьянки Марии. По небу тянулись первые бледные лучи утреннего солнца.

— Каким все кажется прекрасным и незыблемым, словно счастье этих дней может длиться вечно, — заметил Сфорца.

— Но что-то беспокоит вас, мессер, не так ли?

Кондотьер вопросительно поднял бровь. Неужели супруга видит его насквозь? Он для нее открытая книга? Франческо вновь был совершенно сражен.

— Дорогая моя, неужели вам так легко понять, о чем я думаю? — спросил он.

Бьянка Мария улыбнулась:

— Мы встретились лишь несколько дней назад, но, поверьте, я выросла в ожидании этого дня. Можно сказать, единственной целью моего существования было стать вашей женой. Пусть пока нельзя сказать, что я знаю вас лучше всех, но я хорошо понимаю, что поведение моего отца кажется вам подозрительным, если не враждебным. И если мне следует дать ответ на ваши сомнения, то могу сказать лишь одно: к сожалению, у вас есть все основания не доверять герцогу. Возможно, вы еще не знаете, Франческо, но сегодня утром мне сообщили, что отец вызвал Никколо Третьего д’Эсте к себе во дворец Порта-Джовиа. Эти двое с недавних времен крепко сдружились. Конечно, я не могу быть уверена, что отец хочет заменить вас Никколо, но за последние годы герцог так часто менял свои решения, что я больше не узнаю его.

— Для дочери непросто произнести подобные слова.

— Это правда. Но я уже давно не позволяю дочерней любви мешать бесстрастному взгляду на вещи. Теперь я ваша и буду верна только вам. А верность имеет множество проявлений. Если однажды мне придется выбирать между отцом и вами, знайте, что у меня не будет сомнений. И если думаете в ближайшее время ехать в Милан на встречу с герцогом, я бы посоветовала вам соблюдать осторожность и лучше отправиться в Венецию. Вне всяких сомнений, Филиппо Мария что-то замышляет. Хоть он наконец и позволил нам обвенчаться, не надейтесь, что свадьба изменит его кровожадные намерения, причем не только по отношению к вам. Мой отец воюет против всего мира.

Франческо остановился и взял Бьянку Марию за руки. Он внимательно посмотрел ей в глаза и прочел там искренность и невероятную решимость. В этот раз фортуна действительно улыбнулась кондотьеру, подарив ему супругу, отличающуюся не только красотой, но и мужеством вкупе с мудростью. Сфорца подхватил нареченную и закружился ее в объятиях. Бьянка Мария казалась легкой и хрупкой, словно птичка, но внутри нее скрывались решимость и железная воля.

Перед глазами молодой женщины пестрым хороводом замелькали белые облака на голубом небе, бегающие по лугу дети, городская стена, палатки торговцев, разноцветные флаги.

Наконец Франческо опустил ее на землю и нежно поцеловал, любуясь красотой молодой жены. Белоснежная кожа Бьянки Марии и ее светлые глаза, похожие на прозрачные драгоценные камни, завораживали капитана.

— Все, что вы сказали, совершенно верно, но все же я не намерен так скоро расставаться с вами, мадонна, — игриво сказал он.

— В каком смысле? — удивилась она.

— Если мне придется уехать вместе с моим войском…

Бьянка Мария перебила супруга:

— Мессер, вижу, вы еще плохо меня знаете. Я последую за вами, куда бы вы ни отправились. Я прекрасно держусь в седле, да и мечом владею не хуже мужчины.

Франческо Сфорца пораженно посмотрел на нее:

— В самом деле?

— Испытайте меня, — предложила она.

Кондотьер взглянул в глаза супруги. Они пылали отвагой.

— Это ни к чему, возлюбленная моя: то, что я вижу, говорит о вашем мужестве лучше любой битвы.

ГЛАВА 50

ЗАДЕЛ НА БУДУЩЕЕ

Венецианская республика, палаццо Барбо

Полиссена смотрела на сына и видела в нем будущее своей семьи. Ее брат Габриэле нашел защиту во Флоренции, и дружба с Козимо де Медичи должна была помочь ему рано или поздно вернуться в Рим. Тем временем родство с папой пошло на пользу карьере Пьетро: в свои двадцать четыре года сын Полиссены уже был кардиналом-дьяконом. Юноша приехал в Венецию на несколько дней погостить и теперь рассказывал матери о Флоренции, о своих надеждах и планах.

Они вместе сходили на рынок в Риальто, где купили вино и ткани, а потом решили задержаться на небольшой площади неподалеку от церкви Санта-Мария-Матер-Домини. В центре открытого пространства располагался каменный колодец, откуда брали воду многие жители Венеции, а вокруг возвышались величественные фасады домов местной знати. Круглые барельефы на палаццо Дзане, изображающие грифонов и орлов, всегда завораживали Полиссену.

На улице было прохладно, но женщине не хотелось так скоро возвращаться домой. Как обычно в ноябре, воды Венецианской лагуны окрасились в совершенно особенный цвет — искрящийся светло-зеленый, а прохладный воздух нес ощущение свежести.

— Козимо де Медичи верит в лучшее, — заметил Пьетро. — Он считает, что скоро понтифик, ваш брат, сможет вернуться в Рим. По его словам, дни братьев Колонна сочтены, и Вечный город готовится вновь принять в свои объятия истинного духовного главу.

— Мне довелось познакомиться с Козимо де Медичи, он очень умный человек и изощренный стратег, но почему он считает, что Рим готов к возвращению папы?

— Он убедил дядю признать законность притязаний Альфонсо Пятого Арагонского на престол Неаполя. Таким образом, Базельский собор потеряет своего последнего союзника, поскольку Филиппо Мария Висконти, до недавних пор поддерживавший ассамблею епископов, внезапно потерял к ней интерес. Более того, объединение Греческой и Римской церквей, произошедшее во Флоренции в прошлом году при живом содействии все того же Медичи, дополнительно укрепило положение понтифика и ослабило концилиаристов. Ну и наконец, Крестовый поход против турок-османов сыграл важную роль. На нашей стороне выступили лучшие силы Венгрии: король Владислав Третий Варненчик и воевода Трансильвании Янош Хуньяди, а также правитель Сербии Георгий Бранкович и господарь Валахии Мирча Второй. Христиане одерживают одну победу за другой, а понтифик, ваш брат, пообещал привлечь венецианский флот! Из Флоренции, при поддержке Медичи, дядя наконец смог заняться внешней политикой, что было недоступно для него в Риме.

Полиссена улыбнулась:

— Значит, вы теперь разбираетесь в политике?

— Яне хотел…

— Не смущайтесь, Пьетро, я просто шучу. Конечно же, вы разбираетесь в том, о чем говорите. И при поддержке Флоренции и Венеции Габриэле действительно может вернуться к руководству Святым престолом.

— Он скучает по вам, матушка.

— Именно поэтому я намерена поехать во Флоренцию вместе с вами.

— В самом деле?

— Ну конечно! Габриэле уже вынес немало страданий: достаточно вспомнить, как Венеция отвернулась от него в тот момент, когда ему особенно была нужна помощь. Тогда я при первой же возможности приехала к нему во Флоренцию. Но с тех пор прошло слишком много времени; думаю, сейчас я снова нужна брату. А еще мне хочется поговорить с ним кое о чем.

Пьетро удивился загадочному тону Полиссены, но лишь на мгновение. Юноша хорошо знал, что от матери можно ждать чего угодно. Эта женщина не привыкла ждать: скорее, она сама направляла ход событий. А когда Полиссена выбирала подобный тон, было ясно, что у нее появился очередной план, и сын сразу это чувствовал.

— И о чем вы хотите поговорить с дядей? Поделитесь со мной?

— Почему бы и нет. Такие планы нужно разрабатывать заблаговременно. Я рассказывала вам, как однажды, много лет назад, встретилась с кардиналом Антонио Панчьерой в церкви Сан-Николо-деи-Мендиколи?

— Нет, никогда.

— А знаете, что толкнуло меня на этот шаг?

— Матушка, вы решили загадывать мне загадки?

— Возможно.

— Так что же это за планы, которые нужно было разрабатывать заблаговременно? — с нетерпением спросил Пьетро.

— Сейчас я все вам объясню. Пойдемте в сторону дома? — предложила Полиссена.

— Конечно.

Как только они сделали несколько шагов, мать внимательно посмотрела на Пьетро:

— Вы станете папой римским, сын мой!

Юноша утратил дар речи. Справившись с удивлением, он возразил:

— Не может быть!

— Напротив, — отрезала Полиссена. — Вы возглавите Святой престол, поверьте! Как и ваш дядя. И как мой дядя до него. Знаете, почему вы лучший кандидат на этот пост, Пьетро? По трем причинам. Вы венецианец, а значит, гражданин самой могущественной республики нашего времени. Вы происходите из рода, который уже добивался папской тиары вопреки сомнениям завистников. Когда вашего дядю Габриэле единогласно избрали понтификом, он сам удивился больше всех; никто не верил, что ему действительно удастся выиграть выборы. И все-таки…

— Ему удалось, — поторопил мать Пьетро.

— Именно. Ну и наконец, важное преимущество состоит в том, что родственные узы между вами тремя не очевидны на сторонний взгляд. Григорий Двенадцатый носил фамилию Коррер, ваш дядя Кондульмер, ну а вы Барбо. Три фамилии, три разные династии. Нам, венецианцам, нужно соблюдать осторожность, поскольку Рим втайне ненавидит всех нас. Зато мы умеем находить могущественных союзников. Вот и теперь благодаря дружбе между вашим дядей и Козимо де Медичи мы можем рассчитывать на мощную поддержку на следующих выборах. Так что, сын мой, как я уже сказала, вы будете папой. Возможно, нескоро, ведь мой брат, слава богу, пребывает в добром здравии, но начинайте постепенно привыкать к этой мысли и учитесь рассуждать как лидер, поскольку рано или поздно вы станете им. И запомните, Пьетро: семья и кровные узы — единственное, что имеет значение в этом мире.

Всю оставшуюся дорогу домой сын Полиссены Кондульмер пребывал в глубокой задумчивости. Разговор поразил его. Пьетро был уверен, что хорошо знает мать, но в тот день Полиссена открыла ему новые стороны своего характера. Конечно, юноша и раньше понимал, что она необыкновенная женщина, но никогда не задумывался о том, какая в ней скрывается железная воля.

Пьетро пообещал себе, что оправдает ее ожидания.

1442

ГЛАВА 51

ИСТОРИЯ АКВЕДУКА

Неаполитанское королевство, Камповеккьо, вблизи Ноланских ворот

Ждать пришлось долго, но наконец-то это случилось: знаменитый колодезник предстал перед Альфонсо Арагонским. В палатку короля его привела таинственная красавица, околдовавшая сердце дона Рафаэля. Благородный идальго стоял рядом, устремив нетерпеливый взгляд на человека, утверждавшего, что ему известен способ преодолеть крепостную стену Неаполя.

Король не слишком-то верил в успех, но раз уж к нему пришли с новыми сведениями, почему бы их не выслушать? Да и дон Рафаэль горячо убеждал его, что слова черноволосой прелестницы — истинная правда. Как, кстати, ее зовут? И как, черт возьми, ей удается выбираться из города? Возможно, ее перемещения как раз и доказывают существование подземного хода?

Тут Альфонсо стал слушать внимательнее. Он удобно устроился на софе, обтянутой бархатом. От горящего в жаровне огня шло тепло, в то время как снаружи завывал холодный январский ветер, взметая в воздух белые хлопья снега.

В конце концов, просто невыносимо, что город никак не сдастся, особенно теперь, когда началась неожиданно морозная зима — еще один повод разделаться с противником как можно скорее. Альфонсо ужасно надоело ждать. Может, теперь у него наконец получится застать врасплох этого болвана Рене Анжуйского, который явно не ожидает подвоха.

Продолжать затянувшуюся осаду уже не было сил. На текущий момент положение арагонцев казалось более выгодным, но все могло поменяться в любую минуту. Как раз на днях на помощь Рене Анжуйскому прибыли еще четыреста генуэзских арбалетчиков, и теперь они охраняли ворота Святого Януария. Тем временем Филиппо Мария Висконти сделал Альфонсо очередное странное предложение. Он прислал к нему гонца — тот прибыл в лагерь как раз накануне, — чтобы попросить короля Арагона заключить союз с Генуей. Герцог Миланский якобы хотел добиться падения Сардинского королевства, чтобы затем поделить территорию с Альфонсо. Однако последнего уже давно не покидало ощущение, что идеи Филиппо Мария Висконти — просто бред больного, а потому он сразу ответил решительным отказом. Альфонсо также посоветовал правителю Милана не поддаваться на уговоры коварных лигурийцев, которые преследуют лишь одну цель: посеять раздор в сложившихся союзах.

Король Арагона ужасно устал от странностей герцога, да и вообще от всех итальянцев, то и дело меняющих цвет знамен и постоянно ведущих двойную игру.

Так что ему очень хотелось поверить простому колодезнику. Учитывая все, что выпало на долю Альфонсо с тех пор, как он решил завоевать этот неприступный город, идея с тайным ходом была далеко не самой плохой и не самой невозможной. А могла оказаться и крайне полезной!

— Объясните мне все по порядку, — приказал король. — Почему вы думаете, что удастся захватить этот проклятый город изнутри?

— И следите за словами, любезный! — угрожающе предостерег колодезника идальго из Медины. — Если у меня появится хоть малейшее подозрение, что вы лжете, я отрублю вам голову.

— Ничего подобного! — запротестовал Альфонсо, которому совсем не понравился тон его верного помощника. Конечно, дон Рафаэль имел полное право выражать свое мнение, в том числе и в присутствии короля, но нельзя же запугивать ценного информатора! Альфонсо поспешил исправить оплошность идальго и мягко проговорил: — Если вы предоставите нам полезные сведения, друг мой, я обещаю щедро отблагодарить вас. Ваша семья избавится от нужды и лишений. Вам больше ни о чем не нужно будет беспокоиться, предоставьте все заботы королю Арагона! Так что смелее, говорите.

Колодезник, явно напуганный грозным тоном дона Рафаэля, взглянул на Альфонсо с облегчением. Не теряя времени, он начал свой рассказ:

— Ваше величество, меня зовут Аньелло Ферраро. Я работаю каменщиком и колодезником, а примерно два года назад устроился ремонтировать цистерны и трубы в подземных каналах. Там настоящий лабиринт, и в него течет вода из древнего акведука «Делла Болла». Как вы наверняка знаете, это один из двух акведуков Неаполя, второй называется «Клавдий».

В глазах короля сверкнула искра:

— Вот, значит, почему город так долго держится!

Колодезник удивленно посмотрел на Альфонсо.

— Ну конечно! — не унимался правитель Арагона. — Я-то думал, как это неаполитанцы не умирают от жажды, хотя я перекрыл акведук? Да потому что у них есть второй!

— Не только поэтому, ваше величество. Если позволите, я продолжу по порядку. Значит, как я сказал, акведуков у нас два: один построен греками и называется «Делла Болла», а второй — римский «Клавдий». Первый начинается на востоке, в нескольких милях от города, в долине Волла. Оттуда он поначалу тянется как открытый канал, но потом уходит под землю, и вода поступает в район Поджореале, к церкви Святой Екатерины в Формиелло, а потом до виа Медзоканноне, проходя под виа Форчелла. Позже император Константин приказал построить новые подземные каналы, чтобы провести воду до базилики Святой Реституты, в том числе ответвление от церкви Святой Екатерины внутрь крепостных стен. Второй акведук берет свое начало с противоположной стороны, на западе, в долине Сабато, а та часть, что ведет в город и которую перекрыли вы, ваше величество, проходит от ворот Константинополя до церкви Святой Патриции.

— Вот и разгадка тайны! — с восхищением воскликнул Альфонсо Арагонский. — А я все не мог понять, почему город до сих пор не страдает от нехватки воды!

— На самом деле это еще не все. Кроме упомянутых двух акведуков внутри крепостных стен есть несколько источников, о которых ваше величество никак не могли знать…

— Хорошо, все понятно, — перебил король, которому совсем не хотелось провести всю ночь в разговоре о системе водоснабжения Неаполя. — Переходите к делу.

— Конечно, — тут же согласился колодезник, не желая испытывать терпение Альфонсо, раз уж тот пообещал ему благодарность и щедрое вознаграждение. — Как я уже говорил, от акведука «Делла Болла» построили ответвление, которое идет от Святой Екатерины до Святой Реституты, расположенной внутри городских стен. А рядом с воротами Святой Софии, снаружи от стены, есть колодец, в который несложно спуститься. Под ним находится естественный резервуар, из которого можно попасть в туннель, ведущий прямо в город.

Некоторое время король изумленно молчал, но затем воскликнул:

— Не тот ли это путь, которым почти тысячу лет назад прошел Велизарий, сумев захватить город без длительной осады, на которую у него не было ресурсов?

— Именно так, ваше величество.

Альфонсо Арагонский был поражен.

— Вы хотите сказать, что путь Велизария — не легенда?

— Это истинная правда!

— И вы говорите о том же ходе, что был использован почти тысячу лет назад? — по-прежнему недоверчиво переспросил король.

Колодезник кивнул.

— Но если пройти по нему так просто, почему же Рене Анжуйский не перекрыл туннель?

— Да потому что он о нем не знает. Мало кто из жителей города посвящен в эту тайну, и, честно говоря, ваше величество, никто из них не хочет помогать герцогу Анжуйскому. Неаполь ужасно устал, жители измучены до предела. Все страдают от голода и жажды и ждут не дождутся, когда вы наконец возьмете город.

— Вот как! — удивился Альфонсо. — Но если это правда, то почему нам просто не откроют городские ворота? Это было бы намного проще, madre de Dios! — раздраженно воскликнул он.

— К сожалению, горожане боятся.

— Да уж, понимаю, — отозвался Альфонсо. — Значит, вы считаете, это возможно? Могли бы, скажем, сто человек, включая моего лучшего воина дона Рафаэля, присутствующего здесь, а также еще одного верного человека, Диомеде Карафу, пройти вместе с вами по туннелю и попасть в город? Не утонут они по пути, как крысы?

— Нет, ваше величество, не утонут, — заверил Аньелло Ферраро. — По одной простой причине…

— По какой же? — перебил его король.

— Пройти подземным ходом совсем несложно. Он достаточно широк, и воды набирается самое большее по грудь. Да и не такой он длинный: после большого подземного резервуара остается пройти от силы полмили, и канал там тоже такой ширины и глубины, что его преодолеет даже не умеющий плавать. А заканчивается путь колодцем, который расположен во дворе дома портного, маэстро Читиелло.

— А вы откуда знаете?

— Я же говорил, что работал в этом самом туннеле. Ну и в любом случае, если не верите мне, спросите Мену.

— Это еще кто? — буркнул король, начиная терять терпение.

— Это я.

Все присутствующие обернулись к черноволосой красавице.

— Меня зовут Филомена, а портной Читиелло — мой отец.

— Вот оно что! — взволнованно воскликнул Альфонсо. — Теперь понятно, как вам удается спокойно выбираться в лагерь! Значит, вы тоже считаете, что план может сработать?

— Конечно, но только если у ваших людей хватит мужества, — бросила Мена дерзким тоном, великолепно подходившим к ее необузданной красоте.

Услышав подобную бесцеремонность, дон Рафаэль в ужасе уставился на нее. Благородный идальго уже хорошо знал эту женщину, но все же не предполагал, что она способна разговаривать с королем в таком тоне.

Альфонсо на мгновение остолбенел, но потом разразился заливистым смехом.

— Madre de Dios! — снова воскликнул он. — Ну и характер у вашей дамы, дон Рафаэль! Она вам еще покажет! Конечно, дело того стоит, она настоящая красавица. Но все же, друг мой, что вы на это скажете?

— А вот что: если ваше величество прикажет, я со своими людьми готов последовать за мессером Ферраро в тайный ход и куда угодно. Хоть в преисподнюю, если придется.

— Замечательно, — отозвался король, — именно такого ответа я и ждал.

ГЛАВА 52

ДЖИРИФАЛЬКО

Анконская марка, замок Джирифалько в Фермо

Бьянка Мария не могла сдержать слез. Все отвернулись от них, и в первую очередь ее собственный отец, заключивший союз с Венецией, Флоренцией и папой римским. Дочь совсем перестала понимать Филиппо Марию. Чтобы навредить зятю, герцог согласился объединиться даже со своим заклятым врагом — Венецианской республикой.

Неприятные сюрпризы преподнес и Евгений IV: он предал Франческо анафеме и расторгнул его кондотту. Понтифик внезапно решил, что предпочитает нанять Никколо Пиччинино, и тут же внес годовую плату за четыре тысячи рыцарей и тысячу пехотинцев, а также вручил своему новому капитану сто тысяч флоринов жалованья. Сфорце ничего не оставалось, кроме как обратиться к антипапе Феликсу V. И вот они заперты в замке Джирифалько, вся Анконская марка залита кровью, а Франческо из последних сил сражается за свои владения.

Больше всего, однако, Бьянку Марию мучили неудачи в зачатии наследника. Хотя нельзя сказать, что они мало старались: Франческо был большим ценителем плотских наслаждений и проводил немало времени в постели с молодой супругой. Бьянка Мария, однако, подозревала, что он посещает и другие альковы. Конечно, точно она ничего не знала, но не удивилась бы, ведь к моменту женитьбы у него уже было пятеро детей от Джованны д’Акуапенденте. Один из них, Тристано, был даже старше самой Бьянки Марии.

Но ей не хотелось изводить себя мрачными мыслями: лучше уж подумать, как поддержать супруга, разделив с ним все тяготы и заботы. Как же она скучала по счастливым дням в Кремоне! Теперь Бьянка Мария слишком хорошо познала кочевую жизнь военных: и пронизывающий до костей холод в походных лагерях, и не оставляющее ни на минуту беспокойство при виде снующих туда-сюда гонцов во время подготовки наступления.

Несколько месяцев назад в Ези Франческо наделил семнадцатилетнюю жену полномочиями регента. В присутствии своих капитанов Антонио Орделаффи, Сигизмондо Мала-тесты и Пьера Бруноро Сфорца поставил супругу во главе Анконской марки, доверив ей управление городом и судьбу жителей. Франческо заявил, что она наверняка справится с ответственным делом, проявив благоразумие, мудрость, великодушие и милосердие. Он также обратился к жителям Анконской марки с просьбой полагаться на Бьянку Марию в период его отсутствия и исполнять все ее указания.

Этот жест наполнил гордостью юную супругу, и она с величайшим рвением взялась за исполнение новых обязанностей в ожидании возвращения мужа. Вернувшись с новыми солдатами, которых ему предоставил антипапа Феликс V, Сфорца забрал жену с собой и отправился в Джирифалько. Однако Бьянка Мария выбилась из сил, и мысль о том, чтобы провести еще несколько месяцев в гуще военных действий, в постоянном страхе все потерять, приводила ее в ужас. У них не осталось ни гроша; Бьянке даже пришлось продать столовое серебро, чтобы прокормить и так уже немногочисленных слуг. Просить чего-то для себя она даже не пыталась, зная, что все собранные налоги уходят на военные расходы.

Девушка посмотрела на Перпетую — свою верную камеристку, которая ответила госпоже взглядом, полным тепла и нежности.

И вот мы снова ждем очередного сражения, моя дорогая подруга, — сказала Бьянка Мария. — До чего же невыносимо это ожидание! Все настроены против Франческо, и я уже не верю, что он сможет снова выйти победителем.

— Мужайтесь, ваша светлость, еще не все потеряно, я точно знаю, — ответила Перпетуя. — Не сомневаюсь, что ваш супруг сражается не жалея сил. А ведь все называют его лучшим военачальником наших дней! Не сомневайтесь, он скоро одолеет Пиччинино, и вы должны верить в него.

— Вы правы, Перепетуя, но как же тяжело бездействовать и ждать! Клянусь, лучше умереть. А хуже всего, что мое чрево по-прежнему пусто! Я совершенно никчемна.

— Не говорите так, ваша светлость, на свете нет никого добродетельнее и усерднее вас. И ваш супруг отлично это знает.

— Наверное, — согласилась Бьянка Мария, — но я сама не могу с этим смириться. Мне противно быть ущербной; хочу, чтобы муж гордился мной!

— Он и так гордится вами, ваша светлость.

Бьянка Мария внезапно поняла, что речи Перпетуи не успокаивают, а лишь раздражают ее. Нет, вины камеристки тут не было: добрая и милая девушка искренне заботилась о ней, но сейчас супруге Франческо Сфорцы не нужны были утешение и сочувствие. Ей хотелось, чтобы ее подтолкнули к действиям, обжигая словами, будто ударами кнута. Чему ее учила мать? Тому, что в ее жилах кровь Висконти! А также кровь дель Майно. А все представители этих родов могли взяться за меч и сражаться.

Она больше не станет томиться в бездействии, а лучше отправится на поле боя бок о бок с Франческо. Хватит бессмысленного ожидания. Пусть ее ранят в битве, пусть изрубят на куски, раз уж она не может родить сына! Так от нее будет хоть какая-то польза.

— Перпетуя, позовите Лоренцо, — решительно заявила Бьянка Мария. — Я надену доспехи, возьму меч и последую за своим супругом на поле боя! Я не боюсь этого жалкого отродья, что оскверняет земли, которыми мы владеем по нраву. Клянусь Господом, я буду сражаться, и пусть прольется кровь моих врагов или моя.

— Но… ваша светлость…

— Никаких возражений! — отрезала Бьянка Мария. — Пошлите за Лоренцо, вы слышали? — Наследница Висконти выпрямилась во весь рост, и в ее голосе зазвенел металл.

Ошеломленная Перпетуя побежала за оружейником.

ГЛАВА 53

ВОРОТА СВЯТОЙ СОФИИ

Неаполитанское королевство, вблизи ворот Святой Софии

Дон Рафаэль оглядел отряд, следующий за ним. Здесь были все лучшие люди арагонского войска. Во-первых, Диомеде Карафа — доверенное лицо короля, его советник и командующий войсками. Больше двадцати лет назад именно отец Карафы Антонио, прозванный Обманщиком за умение ловко плести всевозможные интриги, уговорил Альфонсо Арагонского прийти на помощь Джованне, правительнице Неаполя. Та в благодарность назначила Альфонсо своим наследником, но позже передумала и, подстрекаемая фаворитами, отдала эту привилегию Рене Анжуйскому, развязав тем самым новую войну.

Как бы то ни было, король ценил преданность и осторожность Карафы, а тот следовал за ним во всех походах и битвах, нередко выполняя деликатные поручения и ведя дипломатические переговоры. Любовь к искусству и общение с некоторыми известными гуманистами помогли ему развить качества, сделавшие его особенно ценным в качестве советника монарха.

Были здесь и Иньиго де Гевара, доблестный воин и талантливый стратег, и Маццео ди Дженнаро — еще один капитан, отличавшийся пылким характером, представитель одного из самых знатных родов Неаполя.

Помимо этих выдающихся людей, дон Рафаэль видел почти две сотни моряков, которых Альфонсо решил включить в отряд на случай, если уровень воды окажется выше ожидаемого. Довершали состав сорок пеших рыцарей в легких доспехах.

Все они собрались возле колодца, расположенного не дальше четверти мили от городских стен Неаполя, вблизи ворот Святой Софии.

Не теряя времени, под покровом сгущавшихся сумерек дон Рафаэль первым последовал за Аньелло Ферраро в черную пасть колодца.

Моряки спустили его при помощи веревки. Вскоре ноги идальго коснулись воды, а затем, погрузившись по пояс, он нащупал дно. Дон Рафаэль невольно вздрогнул от холода: вода была ледяной.

Он поднял над головой руки, сжимая аркебузу, кожаный мешочек с фитильным замком и свинцовыми пулями, а также рожок с порохом. Колодезник тем временем зажег смоляной факел, и подземелье окрасилось кроваво-красным светом. На поясе у дона Рафаэля висели меч и увесистый нож, ноги были обуты в сапоги до колена.

Едва идальго опустился на дно колодца, Аньелло жестом пригласил его следовать за собой.

— А как же остальные? — спросил дон Рафаэль.

— Ваша светлость, я прошу вас лишь сделать несколько шагов, сами увидите! — отозвался проводник и быстро двинулся по туннелю, ведущему куда-то в сторону от колодца.

Решив довериться колодезнику и не желая терять из виду единственный источник света, идальго поспешил за ним. Продвигаясь вперед, дон Рафаэль слышал только плеск воды, а видел лишь спину Аньелло. Тот двигался с невероятной ловкостью, хотя вода и ему доходила до талии.

Через некоторое время колодезник сообщил:

— Вот мы и пришли! — и указал наверх.

Благородный идальго тоже поднял голову и обомлел: думая лишь о том, как бы не отстать от проводника, он и не заметил, как расширился подземный канал. Теперь же в свете факела стало видно, что туннель привел их в огромный резервуар, вырубленный прямо в скале, — своего рода просторный зал, где с легкостью могла бы разместиться и тысяча человек.

— Невероятно, правда? — заметил неаполитанец, будто прочитав мысли дона Рафаэля. — Мы находимся под площадью Карбонариус: обычно там собирают и жгут городские отходы, но при необходимости ее предоставляют для рыцарских турниров и выступлений.

Благородный идальго смотрел на каменные своды над головой, однако краем глаза заметил огни, приближавшиеся со стороны туннеля, по которому он сам прошел всего несколько минут назад: это рыцари и моряки подходили группами по шесть — восемь человек.

Гигантская пещера быстро наполнилась людьми. Многие держали над головой аркебузы, у некоторых в руках были такие же смоляные факелы, как у Аньелло Ферраро. Теперь уже не один, а множество огней освещали пространство вокруг, и дон Рафаэль вновь поразился размерам резервуара, высеченного в скале.

Тем временем холод становился невыносимым; стоять без движения в ледяной воде было все тяжелее. Да и стоило поторопиться, ведь их ждало важное дело.

— Маэстро Аньелло, давайте продолжим путь, — сказал идальго. — Всем сразу лучше не вылезать в саду портного, так что надо разделиться на группы. Я хотел бы быть в числе первых вместе с вами, поскольку я один знаком с Филоменой.

— Мудрое решение, — кивнул колодезник. — Следуйте за мной.

— Вы, — сказал дон Рафаэль, указывая на десяток людей, стоявших рядом с ним, — идите с нами.

— Слушаемся, капитан, — ответил один из рыцарей.

Не теряя времени, идальго поспешил за маэстро Аньелло. Вместе с десятью рыцарями они пересекли пещеру и оказались в новом туннеле, на сей раз узком и тесном.

Пробираться по нему было гораздо сложнее, и дон Рафаэль почувствовал себя крысой, угодившей в ловушку. Все тело ниже пояса одеревенело от холода, идальго еле переставлял окоченевшие ноги. Он по-прежнему держал аркебузу, пороховницу и кожаный мешочек над головой, руки затекли и ужасно болели. Однако дон Рафаэль продолжал идти вперед, а его люди следовали за ним. Вода тем временем поднялась им до груди.

Благородного идальго била дрожь, ноги будто налились свинцом. И вдруг маэстро Аньелло остановился, повернулся к нему и объявил:

— Мы пришли. Сейчас мы как раз под колодцем во дворе портного Читиелло.

— Отлично, — ответил идальго, обрадованный тем, что мучения подходят к концу. Он подошел ближе к колодезнику, подтянулись и остальные солдаты. Как только группа собралась вместе, дон Рафаэль спросил: — Как же мы теперь попадем наверх?

В свете факела показалось, что Аньелло улыбнулся.

— Мы воспользуемся зарубками на камне, которые оставляют колодезники для чистки и ремонта стенок. Конечно, тут нужна некоторая ловкость, но я думаю, кто-нибудь из ваших людей сможет залезть вместе со мной, а потом уже вытащим остальных при помощи троса.

Идальго выбрал из группы одного моряка:

— Вы подниметесь вместе с маэстро Аньелло. А найдется у нас подходящий трос? — спросил он, кивнув на колодец, поднимающийся над головой.

— Вот. — Ему протянули крепкую веревку.

— Какова длина? — спросил дон Рафаэль.

— Двадцать семь локтей.

— Надеюсь, хватит.

Маэстро Аньелло вместе с моряком тем временем полегли вверх, цепляясь га трещины и зарубки на каменных стенах молодца, образующие своего рода лестницу.

В свете факелов они напоминали двух крабов.

Дон Рафаэль надеялся, что на подъем уйдет не слишком много времени. Ему совершенно не нравилось стоять по пояс в ледяной воде и очень хотелось скорее оказаться на земле с мечом и аркебузой в руках.

Губы идальго изогнулись в жестокой ухмылке. «Неаполь скоро падет», — подумал он.

ГЛАВА 54

ИСКУССТВО КРАСНОРЕЧИЯ

Анконская марка, долина Ранча, лагерь Никколо Пиччинино

Никколо Пиччинино не поверил своим глазам, когда увидел ее. Бьянка Мария Висконти напоминала амазонку. С гордым и неприступным видом она продвигалась между рядами палаток, сидя в седле великолепного боевого коня — высокого и мускулистого черного жеребца, покрывшегося потом от долгой скачки. Солдаты Пиччинино пораженно уставились на чудесное видение: казалось, сама богиня войны спустилась с небес, чтобы наказать их за чрезмерную дерзость.

На дочери герцога Милана были роскошные доспехи из вороненой лумеццанской стали с золотой инкрустацией и гербом рода Висконти — устрашающим змеем, заглатывающим сарацинского воина. На поясе висел меч с рукояткой, отделанной перламутром. Забрало шлема прекрасной воительницы было поднято, в глазах отражались лучи яркого солнца.

Приблизившись к капитану, Бьянка Мария приветствовала его. Ловким движением она соскочила с коня, а пятьдесят рыцарей из войска Сфорцы выстроились вокруг, готовые броситься на защиту госпожи. В числе последних Пиччинино заметил и легендарного Браччо Спеццато — верного помощника Франческо.

Маленький кровожадный капитан, состоящий на службе у папы Евгения IV и у герцога Миланского, кивнул Бьянке с ехидной ухмылкой:

— Приветствую вас, мадонна. Значит, правду говорят, что вы отважная воительница, а тот, кто встретит вас в бою, обращается в бегство.

— Я из рода Висконти, мессер Пиччинино, и из рода дель Майно. Что же до моей воинской доблести, то я не побоюсь сразиться с любым, кого вы выставите против меня, хотя, как видите, я приехала в ваш лагерь не за этим. Я желаю поговорить с вами и предупредить кое о чем, что произойдет в ближайшее время.

— Предупредить меня? В самом деле? По-вашему, я не в курсе того, что произойдет в ближайшее время? — Несколько человек сделали шаг в сторону капитана, готовые вступить в бой, но тот остановил их, подняв руку. — Хорошо, мадонна, я буду счастлив побеседовать с вами в моей палатке, но только с вами одной!

— Об этом я и прошу, — кивнула отважная Висконти и решительно прошла в шатер через полог, который придержал для нее Пиччинино.

* * *

— Прошу прощения, место не слишком подходит для приема благородной дамы. У меня тут только стол, пара стульев, таз для умывания да фляга с вином, — извинился Никколо, указывая на скромную обстановку.

— Оставьте ненужные любезности, капитан, и давайте перейдем к делу. Если бы я искала удобств, то не проделала бы весь этот путь, — отрезала Бьянка Мария.

— Верно, — согласился ее собеседник. — Так чем я обязан вашему визиту?

— Сейчас все объясню. Я приехала предостеречь вас.

— В самом деле, мадонна? И от какой же напасти? — с искренним удивлением спросил кондотьер.

— От моего отца.

— От герцога?

— Кто еще, по-вашему, может быть моим отцом?

— Простите, я не имел в виду… Но не понимаю, чем вызвано ваше… не знаю, как сказать… посольство?..

Бьянка Мария нетерпеливо вздохнула:

— Хорошо, начну по порядку. Я приехала сюда, потому что, как нам обоим известно, битва между вами и моим мужем в долине Ранча неизбежна. Замечу, что Франческо не знает о моем визите сюда, но в любом случае полностью доверяет мне. Привела меня к вам, капитан, вот какая причина… Первым делом хочу напомнить, как примерно шестнадцать лет назад, когда Карманьола разбил ваше войско в Маклодио, мой супруг спас вам жизнь. Кроме того, теперь уже совсем недавно, несколько недель назад, Франческо одержал победу в Амандоле, нанеся вашему войску серьезный урон. Он мог бы продолжить наступление и окончательно разгромить вас, но не сделал этого.

— Благодаря вмешательству Бернардо де Медичи, флорентийского комиссара.

— Безусловно, и я как раз встретилась с ним сегодня утром в Мачерате.

Пиччинино вытаращил глаза:

— Святые угодники, а вы не теряете времени, мадонна!

— Вот именно. Итак, что у нас получается: один раз мой супруг спас вам жизнь, а во второй — не стал добивать, когда мог это сделать. Думаю, пришло время отдать ему долг чести.

— Однако, мадонна, тут проще сказать, чем сделать, — отозвался капитан с сожалением, которое выглядело искренним. — Вы же знаете, что ваш отец твердо намерен избавиться от Сфорцы.

— О нем я и хотела с вами поговорить.

— О Филиппо Марии Висконти?

— Да.

— Хорошо, слушаю вас.

— Согласитесь, мало кто знает герцога лучше собственной дочери. И как уже было сказано, я хочу предостеречь вас. Помните, как отец облагодетельствовал Карманьолу, осыпав его титулами, почетом и богатствами, а потом отвернулся от него без всякой видимой причины?

— Конечно, как о таком забудешь!

— Вы также, безусловно, заметили, что сначала герцог всячески поддерживал моего супруга, начиная с того, что отдал ему мою руку, а потом повернулся к нему спиной.

— Это тоже не вызывает сомнений, — согласился Никколо.

— Хорошо. Значит, вы уже поняли, что отец склонен отрекаться от тех, кто, по его мнению, получает слишком большую власть. Он поступил так с Карманьолой, когда тот был синьором Генуи, а потом повел себя таким же образом, едва Франческо Сфорца получил владения в Лукании, Калабрии и Анконской марке.

— Которые он теперь потерял — частично из-за Альфонсо Пятого Арагонского…

— А частично из-за вас, — продолжила за него Бьянка Мария.

— Это верно.

— А теперь я хочу спросить: положа руку на сердце, вы и правда надеетесь, что с вами не произойдет то же самое? Вы ведь долго служили под началом моего мужа, верно?

— Не стану спорить.

— И после всех событий, перечисленных мной, вы рассчитываете спокойно копить земли и титулы? Не думаете, что станете следующим, кто попадет в опалу, причем совсем скоро? — решительно спросила капитана дочь герцога Висконти.

— И что же я должен делать, по-вашему?

— Соблюдать разумную осторожность.

— То есть?

— Отступить.

Пиччинино расхохотался:

— Вот так вы видите решение всех проблем? Да ваш отец голову мне оторвет, если я не воспользуюсь благоприятной ситуацией. После стольких лет он смог заключить союз с Евгением Четвертым, Козимо де Медичи и даже с Венецией, не говоря уже об Альфонсо Пятом Арагонском, а я должен перечеркнуть все его достижения?

— Я знаю, что это звучит странно, но подумайте сами, капитан. Вне всяких сомнений, вы придумаете достойное оправдание; отец разозлится, но потом успокоится, зато он точно не испугается того, что вы стали слишком сильны. Поверьте, герцог никогда не совладает ни с жаждой власти, ни с завистью по отношению к собственным капитанам. Если помните, именно командующий войском когда-то навязал ему первую жену.

— Вы говорите о Фачино Кане? Конечно, помню.

— И вы правда верите, что мой отец искренне радуется за вас, учитывая все ваши многочисленные завоевания за последнее время? Не он ли отказался назначить вас правителем Пьяченцы, хотя вы того заслуживали? А потом приказал приостановить военные действия на целый год?

— Да, верно, — признал Пиччинино. С каждой секундой он становился все мрачнее.

— Спустя некоторое время он передумал и наделил вас владениями в Солиньяно, Сант-Андреа-Миано, Билцоле, Костамеццане, Боргетто и других землях, которые вы отвоевали у рода Паллавичини. Не кажется ли вам, что вы слишком высоко взлетели? Не боитесь, что рано или поздно отец повернется к вам спиной и решит поддержать моего мужа, который, хоть и впал у герцога в немилость, все же женат на его дочери?

— Хватит! — неожиданно закричал капитан, который больше не мог слушать про лицемерные игры, невыполненные обещания и бесконечные интриги правителя Милана.

— Хорошо, я не стану испытывать ваше терпение, — отозвалась Бьянка Мария. — Я поделилась с вами тем, что у меня на душе, а выбор остается за вами. С вашего позволения, я покину лагерь. — Она сделала реверанс и, не дожидаясь ответа, направилась прочь, оставив Никколо Пиччинино размышлять в одиночестве. Выходя из палатки, Бьянка Мария бросила последний взгляд на капитана: глаза у него налились кровью.

ГЛАВА 55

БЕЗЖАЛОСТНЫЕ

Неаполитанское королевство, вблизи ворот Святой Софии

Отряд двинулся в сторону крепостной башни над воротами Святой Софии. Дон Рафаэль Коссин Рубио, идальго из Медины, пообещал себе, что сегодня окажется достоин славы одного из Безжалостных.

Когда он вылез из колодца во дворе маэстро Читиелло, хозяин дома и его жена вытаращили глаза от изумления. Арагонские солдаты сразу поняли, что семья портного давно голодает: об этом красноречиво говорили исхудавшие лица с заострившимися скулами. Аньелло Ферраро принялся успокаивать мужа и жену, а Филомена стояла в стороне, глядя на идальго с гордостью и вызовом, будто говоря: «А теперь? На что ты готов пойти?» Было ясно, что девушка и ее родители терпят крайнюю нужду. Дон Рафаэль вскоре убедился, что в доме у них пусто, словно в подземной пещере, откуда только что выбрались солдаты. Ему стало стыдно, что он воспользовался Филоменой. Конечно, все произошло по взаимному согласию: девушка получила хлеб и защиту, которые, по всей видимости, были ей жизненно необходимы. Однако от ее горящего взгляда у идальго слова застревали в горле.

Теперь дону Рафаэлю хотелось только одного: чтобы все это поскорее закончилось. Пусть король наконец захватит Неаполь, сделает его столицей своих владений и вернет городу прежнее великолепие.

Идальго бесшумно двинулся в сторону башни, будто ворон, жаждущий битвы и крови. В одной руке он сжимал тяжелую аркебузу: дон Рафаэль зарядил ее, но рассчитывал использовать только в самом крайнем случае, чтобы избежать шума и застать противника врасплох. Второй рукой идальго выхватил меч и, увидев анжуйца, стоящего к нему спиной, подбежал и воткнул лезвие ему между лопаток. Солдат с глухим стуком рухнул на разбитую брусчатку. Дон Рафаэль перешагнул через него, даже не взглянув, а мгновение спустя снова рубанул мечом, избавляясь от второго противника, который упал лицом вниз, схватившись руками за горло, а под ним уже разливалась лужа крови, казавшаяся черной в слабом свете факелов.

Ночную тишину прорезал крик:

— Тревога, на нас напали!

Группа анжуйских солдат тут же собралась у подножия башни. Огни факелов слабо освещали пространство вокруг. Не теряя времени, дон Рафаэль вскинул аркебузу, быстро прицелился и выстрелил. Темноту осветила яркая вспышка, и снаряд попал прямо в голову одного из анжуйцев: ноги у него подкосились, и солдат рухнул на землю.

Остальных тоже ждал печальный удел: подоспели другие арагонцы, раздались новые выстрелы. Стволы аркебуз вспыхивали зловещим огнем, и свист свинцовых пуль нес смерть анжуйским солдатам. Около двадцати человек повалились на землю бездыханными. Остальные пали от клинков: охваченные горячкой боя, арагонцы безжалостно истребляли противника.

Едва последний из анжуйцев повалился на брусчатку, дон Рафаэль стал подниматься по каменной лестнице, ведущей на вершину башни. Добравшись до верхней площадки, он наткнулся на двух уцелевших стражников. Не медля ни секунды, идальго выхватил нож, который носил на поясе. Подбежав к первому анжуйцу, он отвлек его ложным выпадом и дважды ударил ножом в бок. Противник захрипел от боли и рухнул на нападающего. Дон Рафаэль подхватил солдата и, словно щитом, закрылся им от удара второго анжуйца, который в неразберихе попал в своего товарища. Затем идальго изо всех сил толкнул одного солдата на другого, и оба повалились на пол. Дон Рафаэль тут же настиг их и ловким движением пригвоздил мечом руку противника, закричавшего от боли.

Через мгновение идальго вытащил меч и ударил раненого ногой, тот перевернулся на живот. Тогда дон Рафаэль поднял его голову левой рукой, а правой перерезал ему горло. Затем он схватил второго анжуйца, еще живого, и сбросил его со стены. Падая, враг издал нечеловеческий вопль.

Идальго понял, что ему удалось захватить башню.

— Поднимите флаг Арагона! — из всех сил закричал он своим товарищам, оставшимся внизу. — И откройте ворота!

В ответ раздался довольный гул.

* * *

Когда король Арагона увидел, что флаг с четырьмя красными полосами на золотом фоне развевается над воротами Святой Софии, он торжествующе вскрикнул. Альфонсо сидел в седле, возвышаясь над морем своих солдат. Тяжелые решетчатые ворота открылись перед арагонцами, и король первым ринулся в город с воинственным кличем. Поток солдат в железе и коже последовал за предводителем.

Оказавшись внутри крепостных стен, Альфонсо увидел, что город не только захвачен его людьми, но и, похоже, не располагает особенной защитой, по крайней мере с этой стороны. На мгновение картина происходящего отпечаталась у него перед глазами: арагонцы, налетевшие смертоносной волной, внезапно обнаружили, что сражаться им не с кем.

Однако в этот момент со стороны замка Кастель-Нуово раздался глухой звук, похожий на раскат грома: то стучали по брусчатке копыта. Шум быстро приближался и вскоре стал оглушительным. Альфонсо едва успел развернуть коня, когда увидел Рене Анжуйского и его лучших рыцарей, несущихся к ним плотными рядами. Французы налетели неожиданно и с такой скоростью, что их войско, словно железный клин, пронзило толпу арагонцев, наводнивших площадь Карбонариус. Удар был настолько силен, что анжуйская кавалерия легко прорвала ряды испанской пехоты. На миг показалось, что люди Рене могут одержать победу, но едва арагонцы оправились от первой атаки, захватившей их врасплох, ответный удар не заставил себя ждать.

Альфонсо громовым голосом отдал приказ использовать пики, чтобы выбивать всадников из седел. Прорвав ряды арагонцев, французы оказались в окружении целого моря плоти и железа, которое постепенно поглощало их одного за другим.

Рене Анжуйский понял, что совершил непростительную ошибку. Он мчался во главе своих рыцарей, надеясь удержать ворота Святой Софии, но это ему не удалось, и теперь пехота противника грозила разгромить войско французов. Герцог Анжуйский призвал всадников следовать за ним и до крови ударил шпорами коня, заставляя его прорваться через вооруженную толпу. Наконец ему удалось выбраться из окружения, открыв проход в сторону ворот Святого Януария. Оттуда он надеялся свернуть к площади Иисуса, чтобы потом укрыться за стенами замка Кастель-Нуово.

Рене мчался как ветер, и его лучшие рыцари неслись за ним. Однако на подъезде к воротам герцог с ужасом понял, что арагонцы успели добраться и сюда. Точнее говоря, он увидел множество солдат, бегущих со стороны Сомма-Пьяцца, поднимающихся по переулку Дель-Кортетоне, огибая монастырь Санта-Мария-Доннареджина. Больше всего Рене поразило, что четыреста генуэзских арбалетчиков, которым было поручено охранять ворота, исчезли без следа, а монахини по мере сил помогали врагам проникать в город, скидывая со стены веревки.

Несколько арагонских солдат уже выглядывали из-за зубцов крепостной стены. Организовывать защиту города было некогда. Единственный путь к спасению состоял в том, чтобы добраться до Кастель-Нуово, а потому Рене, цедя сквозь зубы ругательства, повернул к площади Иисуса.

Тем временем арагонцы, ослепленные яростью при виде ненавистного врага, открыли огонь. Раздались выстрелы не меньше чем из дюжины аркебуз. Град свинцовых пуль вонзился в стену, поднимая фонтаны каменной крошки, но пара снарядов попала в убегающих, и воздух прорезали нечеловеческие вопли. Голубоватый дым от аркебуз облачками парил в ночном воздухе, отчетливо виднеясь даже в слабом свете факелов. Один из анжуйских рыцарей упал с коня. Второй согнулся, изо всех сил цепляясь за поводья, чтобы удержаться в седле. Несколько арагонцев бросились вслед за беглецами, но быстро поняли, что догнать всадников, несущихся к единственному спасительному укрытию, совершенно невозможно.

ГЛАВА 56

ПЕЧАЛЬНЫЕ ПЕРЕМЕНЫ

Миланское герцогство, замок Порта-Джовиа

Филиппо Мария смотрел на Аньезе. Шли годы, а она по-прежнему оставалась красавицей, в то время как сам герцог чувствовал себя старой развалиной.

Порой ему удавалось ненадолго забыть о своем уродстве, погрузившись в очарование карт Таро или выстраивая очередные хитроумные интриги, но от правды не убежишь. Висконти даже приказал убрать из комнат замка все зеркала и любые полированные поверхности: он не хотел видеть свое отражение.

Порой герцог рыдал от злости, закрывшись в своих покоях: мысль о том, каким неуклюжим и отвратительным стало его тело, мучила его. Ходить Филиппо Мария практически не мог, он кое-как перетаскивал себя с места на место, но день ото дня слабел. Все чаще приходилось прибегать к помощи слуг, переносивших его по замку на носилках. Вот почему герцог так ненавидел Франческо Сфорцу и остальных бравых вояк. Его раздражал даже Никколо Пиччинино: тот не отличался красотой и в силу маленького роста казался гномом, но все же был во много раз более сильным и ловким, чем герцог Милана.

Филиппо Мария чувствовал себя старым и обессиленным. Единственным человеком, который оставался рядом с ним, невзирая на его тяжелый характер и врожденное уродство, была Аньезе. Поэтому он любил ее больше всех на свете.

Вот и сейчас она смотрела на него с такой искренней заботой, с таким блеском в глазах, что сердце герцога наполнилось теплом.

— Аньезе, почему вы до сих пор любите меня? — спросил Филиппо Мария. — Что вы находите в этом огромном уродливом теле, в этом лице, похожем на полную луну, которую поджарили на сковородке? — Горькие, жестокие слова ядом лились из его уст.

Аньезе в ответ внимательно посмотрела в глаза Филиппо Марии.

— Зачем вы мучаете себя, ваша светлость? Почему же я не должна любить вас? На вашу долю выпала нелегкая судьба, но вы всегда, с самого первого дня, осознавали свой долг перед герцогством. Природа обошлась с вами неласково, это правда, но я всегда восхищалась вами. Вы были так добры и щедры ко мне, вы любили нашу дочь, хотя обязательства заставляли вас жениться на других женщинах. Вы всегда были рядом со мной и Бьянкой Марией. Все эти годы вы были верны мне, осыпали меня подарками и выражали свою благодарность. Какой другой правитель вел бы себя так на вашем месте? Вот почему я бесконечно восхищаюсь вами, ваша светлость.

— Аньезе, послушать вас, так я чудесный человек…

— И это правда, возлюбленный мой. Многие погрязли бы в жалобах, в печали, но не вы! Вы не побоялись сразиться с врагами, превосходящими вас по силе, — с Венецией, с Флоренцией, с самим папой римским — и в конце концов склонили их всех на свою сторону. И сегодня вы — главное связующее звено этого союза. Вашу физическую слабость вы стократ возместили ясным умом и умением одерживать верх благодаря расчету и дипломатии. Кому еще удалось бы столько сделать? Вы отдали нашу дочь в жены Франческо Сфорце, обеспечив ей наилучшую партию и право продолжать династию.

— Сфорца… — с сожалением пробормотал Филиппо Мария. — А теперь я сражаюсь с ним.

— И у меня сердце обливается кровью при мысли об этом…

— Хотя я и безумно люблю Бьянку.

— Именно поэтому я надеюсь, что на самом деле вы не намерены уничтожить Сфорцу. Я знаю, вы вовсе не столь жестоки, как хотите казаться. Все вокруг думают, что вы любите лишь себя и заботитесь исключительно о собственной власти, но они не понимают, что вы стараетесь ради спасения Милана от коварных замыслов Венеции, хотите защитить город от жадности герцога Савойского, уберечь от императора, желавшего превратить Милан в очередную провинцию своих владений! Филиппо, я знаю, сколько тягот вы пережили за эти годы! Знаю, как вы не жалели себя, как не боялись испачкать руки и участвовали в грязных играх политиков, чтобы сохранить Милан за родом Висконти. Ваши подданные этого не понимают, неблагодарные выродки! Они не знают, что вы как лев среди волков, что другие герцогства, республики, Папская область все время строят козни против вас! И что играть по правилам невозможно, когда противники постоянно их нарушают. Никто не задумывается, от чего вам пришлось отказаться ради спасения других, но именно так и должен поступать правитель, герцог, мужчина! Вот почему я остаюсь и навсегда останусь рядом с вами. Франческо Сфорца боится вас, папа на вашей стороне, но беспокоится о прочности этого союза, равно как и дож, как и Козимо де Медичи. И благодаря страху, который вы умеете внушать, сегодня и мы с вами, и все жители Милана могут свободно жить под защитой городских стен!

Филиппо Мария Висконти поразился, насколько проникновенными и полными благодарности были слова возлюбленной. Ее речь растрогала герцога и в очередной раз подтвердила, что Аньезе — единственная и неповторимая женщина в его жизни, ведь она знала и понимала его, как никто другой.

Некоторое время Филиппо Мария размышлял над ее словами и над тем, как ему приятно даже просто слышать голос любимой. Аньезе дарила герцогу абсолютное спокойствие, и на мгновение он отдался этому чувству со всей благодарностью, на какую был способен.

— Спасибо вам, возлюбленная моя, — сказал он.

Аньезе мягко обхватила ладонями его лицо и поцеловала со страстью, ничуть не померкнувшей с годами.

— Что же мне делать? — спросил у нее герцог, в этот момент чувствовавший необходимость делить с ней каждый свой шаг.

Аньезе не ошибалась: в глубине души Висконти совершенно не хотел, чтобы его вражда со Сфорцей повредила дочери. И как раз по этой причине Филиппо Мария, хоть и вступил в союз противников Сфорцы, на самом деле не желал гибели капитана.

Герцог испытывал к нему то же странное чувство, как и когда-то к Карманьоле, — гремучую смесь восхищения, зависти, любви, ревности, ненависти, которую и сам не мог понять до конца.

Таким образом, желая сохранить жизнь человека, который когда-то был его надежнейшим воином, Висконти сдерживал свои минутные порывы и капризы. Так, когда прошлым утром гонец принес ему весть о том, что Пиччинино решил не нападать на замок Джирифалько, Филиппо Мария не разозлился, а, напротив, вздохнул с облегчением.

Герцог знал, что его дни сочтены и что мучительные взрывы ярости — лишь следствие неспособности принять приближающийся конец. Смириться со старостью, не противиться слабости, час за часом все больше подчиняющей себе его исстрадавшееся тело… Не так-то просто это сделать.

Вот почему Висконти твердил себе, что нельзя сдаваться, что он нужен Милану, а также своей жене и дочери.

Этот сладкий самообман помогал герцогу идти вперед. И не признавать собственного бессилия.

ГЛАВА 57

ПЕРПЕТУЯ

Анконская марка, замок Джирифалько

— Значит, это правда! Проклятье! Вы беременны от него! От моего мужа! — негодовала Бьянка Мария.

Ее лицо побагровело от ярости. Перпетуя приподнялась с пола, испуганно глядя на госпожу. Бьянка Мария возвышалась над ней, все еще держа на весу ладонь, которой только что изо всех сил отвесила камеристке пощечину.

— Как вы могли?! — Голос дрогнул, руки непроизвольно сжались в кулаки. Как бы ей хотелось забить неблагодарную Перпетую до смерти! — Вы хоть понимаете, что наделали?

Как Франческо мог так поступить со своей женой? Почему он променял ее любовь на ласки этой женщины? Бьянка Мария знала о необузданном сладострастии супруга, придворные дамы вечно твердили ей об этом, а одна из них недавно открыла страшную правду о личной камеристке. Перпетуя была очень красива, но Бьянка Мария не ожидала подобного предательства. Подумать только, ведь она была ее любимицей! Бьянка Мария поначалу даже защищала ее! Она решила, что другие женщины сплетничают о ней из зависти; такое случалось и раньше. Но потом супруга Франческо Сфорцы обнаружила, что живот у Перпетуи растет: потаскуха больше не могла скрывать беременность. И едва Бьянка Мария надавила на нее, та во всем призналась.

Конечно, дочь герцога Висконти понимала, что к своим сорока годам Франческо имел множество женщин и что, возможно, эта страсть никогда не угаснет в нем. Однако она надеялась, что измены хотя бы не начнутся сразу после свадьбы!

А ведь именно молодая супруга спасла замок Джирифалмв от нападения Никколо Пиччинино. Как же так? Она бьется за него, отводит опасность, отказывает себе во всем, а он платит ей подобным образом?

Нет уж, если он думает, что Бьянка Мария все стерпит, не сказав ни слова, то он не знает, на ком женился.

В ее жилах кровь Висконти! Она привыкла бороться за свое счастье и даже не подумает отдать мужа какой-то девке, которая ниже ее по происхождению, крови и титулу, по учености и по красоте!

В глазах Бьянки Марии сверкали молнии.

Перпетуя не знала, что сказать. Опустив глаза, она пробормотала:

— Госпожа…

— Тихо! — крикнула Бьянка. — Клянусь вам, я этого так не оставлю!

Не говоря больше ни слова, она выбежала из комнаты, громко хлопнув дверью.

* * *

Франческо Сфорца беседовал с Браччо Спеццато в оружейной.

— Значит, это правда? — спрашивал последний.

— Что именно?

— Что герцог Миланский совсем плох?

— Похоже на то.

— И что вы намерены делать?

— Друг мой, я давно привык к уверткам и лицемерию Филиппо Марии Висконти, — отозвался Сфорца.

— Так вы думаете, это все обман? Очередная хитрость?

— Не знаю, но от Висконти всего можно ожидать.

— Что же, тут я совершенно с вами согласен, ваша светлость.

— Лучше бы… — начал Франческо и осекся на полуслове: в оружейную комнату, словно фурия, ворвалась Бьянка и уставилась на него горящим от ярости взглядом.

— Мессер Браччо, — твердо сказал она, — прошу вас немедленно оставить меня наедине с мужем.

Браччо Спеццато с удивлением взглянул на нее, но не решился возражать, так как просьба больше походила на приказ.

— Мадонна… — только и произнес он, согнувшись в поклоне, а затем быстро покинул оружейную.

— Бьянка, — сказал Франческо, подходя к супруге.

— Не прикасайтесь ко мне! — вскричала та.

Капитан растерянно остановился:

— Что случилось, любимая?

— Вы еще спрашиваете? У вас даже не хватает духу признать правду?

— Я не понимаю, о чем вы говорите… — Его слова звучали искренне.

— Вы что, не могли подождать хотя бы год? Кто знает, как давно это продолжается! Я до сих пор не смогла подарить вам сына, и вы наказываете меня за это? Ну же, Франческо, признайтесь!

— Да о чем речь? — раздраженно переспросил капитан, начинавший уставать от потока загадочных намеков.

— Сейчас я все вам объясню. Слушайте, Франческо, и слушайте внимательно, — ледяным тоном произнесла Бьянка Мария. — Я хорошо знаю, что у вас было много женщин. Знаю я и то, что вы не будете всегда верны мне; я хоть и молода, но не настолько наивна. Но если вы полагаете, что я стерплю измену меньше чем через год после венчания, то придется вас разочаровывать: вы совсем меня не знаете!

— Бьянка…

Я не закончила. Мне все известно! Перпетуя ждет вашего ребенка! Вы что же, надеялись скрыть это от меня? Или думали, что я молча стерплю оскорбление? Говорю же, вы совсем меня не знаете! Предупреждаю: я никогда не соглашусь оставить в нашем доме ни ее ребенка, ни ее саму. Найдите ей мужа, кого хотите, это не мое дело, но если завтра Перпетуя еще будет здесь, я за себя не отвечаю!

Франческо Сфорца остолбенел от неожиданности.

— Бьянка… Я понимаю вас, но прошу, поверьте, я люблю вас одну…

— Мессер, вы даже не представляете, как лживо звучат ваши слова. Понимаю, наверное, мне надо смириться со случившимся, и я обещаю постараться. Возможно, время залечит рану, которую вы сегодня нанесли мне, но, как я уже сказала, я ни дня не намерена выносить присутствие Перпетуи и впредь не потерплю подобных слабостей с вашей стороны. Найдите ей мужа. Сегодня же! И когда родится ребенок, он не сможет претендовать ни на какие права. Вы не будете видеться с ним и не позволите ему видеться с вами. Для вас он умрет!

— Бьянка, ваши жестокие слова ранят меня, как ножом.

— На сегодня мне больше нечего вам сказать.

С этими словами дочь герцога Висконти покинула оружейную.

Капитан оперся ладонями о деревянный стол. Да, у его супруги твердый характер, не стоило забывать об этом. Франческо понял, что Перпетуе действительно лучше покинуть замок Джирифалько. Надо поручить Браччо Спеццато отвезти ее в безопасное место. А позднее герцог позаботится о том, чтобы выдать любовницу замуж.

ГЛАВА 58

НЕАПОЛЬ

Неаполитанское королевство, замок Кастель-Нуово

Весь в крови, в помятых доспехах, с порезом на щеке, Альфонсо V, король Арагона, поднялся на самый верх главной башни замка Кастель-Нуово. До нынешнего дня эту крепость обычно называли Маскьо-Анжуино — Анжуйской башней, — но теперь она принадлежала ему. После того как Альфонсо и его войско преодолели ворота, захватить город оказалось совсем несложно. Рене Анжуйский правильно сделал, что сбежал, учитывая, какой оборот приняли события. Над Неаполем вставало солнце, и его сверкающие лучи знаменовали рождение нового королевства. Альфонсо окончательно решил, что сделает этот город своей столицей.

Флаг Арагона у него над головой торжественно развевался при каждом порыве ветра. Король твердо запретил грабежи и насилие в городе. Увидев следы от свинцовых снарядов бомбард на каменных стенах Кастель-Нуово, Альфонсо понял, как важно, чтобы город, которым он намеревается править, остался поверженным, но не разрушенным; побежденным, но не униженным. Конечно, поначалу, в разгаре битвы, заботиться об этом было некогда. Но потом король увидел небольшую процессию, которую возглавлял монах с повязкой на глазу, тащивший за собой крест. Монах шел по улицам Неаполя, залитым кровью павших в бою. За ним следовала группа мужчин и женщин, распевавших церковные гимны. Зрелище настолько глубоко тронуло Альфонсо, что он тут же дал четкий приказ: любые грабежи и насилие по отношению к горожанам должны немедленно прекратиться.

Теперь же, пока Рене Анжуйский спасался морем, король вызвал Диомеде Карафу и приказал ему подготовить официальный указ в подтверждение своих слов: нарушителям грозит смертная казнь.

Когда советник удалился и Альфонсо снова остался один на вершине крепостной башни, он обвел взглядом город, распростертый у его ног.

Перед ним тянулась Страда-делль-Ольмо, которая переходила в виа деи-Ланчиери и соединяла Кастель-Нуово с портом. Вдоль этой величественной улицы располагались лавки купцов; ближе всего шел французский ряд, который заканчивался на площади Франчезе чуть дальше к востоку, совсем недалеко от оплота королевской власти. Далее тянулись ряды домов генуэзских, венецианских, фламандских, сицилийских, пизанских, флорентийских, каталонских купцов: склады и рынки перемежались небольшими площадями, где обычно выгружали товары.

Выстроившись в решетку, заданную кардо и декуманусом[18], улицы шли параллельно друг другу, пересекая город с севера на юг и с востока на запад. Вдалеке, за причалами и лодками, Альфонсо разглядел маяк — ровно посередине между портами Вульпуло и Арчина.

Переведя взгляд на западную крепостную стену, король увидел новую часть города, из которой анжуйцы хотели сделать естественное продолжение королевского двора. В свете взошедшего солнца за садами и фонтанами, окружавшими Кастель-Нуово, можно было рассмотреть огромную полукруглую арену на Ларго-делле-Корредже. Над ней возвышалось здание Королевского суда. Хотя дым сражения еще не рассеялся до конца, красота арены была очевидна и вызывала неудержимое желание превратить ее, как уже частично сделал Рене Анжуйский, в великолепный амфитеатр для рыцарских турниров, выступлений и парадов. Эта новая площадка должна была наконец заменить Карбонариус — место, где по праздникам проводили пышные состязания, но в обычные дни сжигали мусор. Вдалеке виднелись ворота Святой Софии, подарившие Альфонсо победу. Чуть в стороне от Ларго-дел-ле-Корредже можно было разглядеть церковь Санта-Мария-Ла-Нова — изящное легкое здание с тремя нефами. Скользнув взглядом по виа Медзаканноне, Альфонсо добрался до ворот Вентоза.

Он вдохнул теплый воздух и почувствовал соленый аромат моря, который постепенно вытеснял кисло-горький запах железа, свинца и крови, разлившийся повсюду за ночь отчаянной битвы.

Предстоит много работы, подумалось королю Арагона, но Неаполь обязательно восстанет, великолепный и полный жизни. Надо лишь вернуть ему защитные стены, которые сегодня серьезно пострадали от ударов артиллерии.

Альфонсо улыбнулся. Он завоевал этот город и никому его не отдаст.

За спиной короля раздались шаги: он ждал того, с кем сможет обсудить будущее этого необыкновенного места. Повернувшись, Альфонсо увидел верного Диомеде Карафу, который привел с собой главного человека Неаполя — архиепископа.

Гаспаре ди Диано был немолод, однако все в его облике говорило о железном характере. Худой, костлявый, но крепкий, несмотря на свои пятьдесят с лишним, облаченный в роскошные одежды, он держался уверенно, хоть и явно устал, преодолевая множество ступеней, ведущих на башню. Альфонсо подошел к Гаспаре, встал на колено и поцеловал перстень у него на руке. Архиепископ Неаполя взглянул на завоевателя с любопытством. В его глазах не было и тени страха, он смотрел на короля Арагона удивленно и выжидательно.

Альфонсо поднялся и заговорил, надеясь заложить основу для будущего мира:

— Ваше преосвященство, с сегодняшнего дня Неаполь принадлежит Арагону, и знайте: я буду любить этот город так, как никто не любил его до меня. Я принес боль и страдания и прошу у вас за это прощения, но планы у меня грандиозные: Неаполь станет столицей и главной жемчужиной моей короны. По этой причине я запретил грабить город. Никто из моих людей в дальнейшем и пальцем не тронет неаполитанцев.

Архиепископ издал вздох облегчения.

— Ваше величество, я очень рад услышать о принятых вами мерах и благодарю вас именем Господа. Однако должен вам признаться, что город совершенно истощен. Долгая осада измучила неаполитанцев, и понадобится нечто гораздо большее, чтобы завоевать их доверие. Вам придется приложить немало сил, чтобы вернуть все то, что вы отняли. — В глазах архиепископа блеснули слезы.

— Ваше преосвященство, вы совершенно правы, — ответил король. — Я не ищу оправданий, да их и не существует. Вы верно сказали: доверие неаполитанцев необходимо завоевать. Но у меня есть средства, владения, деньги. Я не какой-нибудь безродный выскочка, а король Арагона. И ради Неаполя не пожалею ничего, вплоть до собственной жизни.

— Ваше величество, мне кажется, вы говорите искренне, и это делает вам честь. Но отнюдь не деньги нужны для завоевания уважения неаполитанцев. Вы должны научиться понимать их, слышать их сердца, и только тогда сумеете действительно сделать что-то для горожан. Что сейчас по-настоящему необходимо жителям — я говорю «сейчас», но на самом деле всегда, — это мир, гармония, спокойствие после такой долгой бури. Если вы будете стремиться к этому, то знайте, что можете рассчитывать на мою поддержку. Теперь все в ваших руках.

Король Арагона кивнул. Ему и самому хотелось просто жить — без войн, без битв, без вражды. Только солнце, улыбки, лазурные воды залива. Однако ему нужно было кое-что от архиепископа.

— Ваше преосвященство, простите мне эту просьбу, но она совершенно необходима. Я понял ваши слова и клянусь прислушаться к ним. Однако, чтобы действовать в указанном вами направлении, мне необходимо признание законности моей власти со стороны папы римского. Только вы можете помочь мне в этом.

Выражение лица Гаспаре ди Диано оставалось бесстрастным.

— Я сделаю, что смогу, но не просите меня о большем.

Альфонсо поцеловал руку архиепископа, и тот удалился.

ГЛАВА 59

ВЕРНОСТЬ

Анконская марка, замок Джирифалько

Этого человека прислала ее мать. Сейчас он ожидал в приемной — небольшой комнате, которую Бьянка Мария использовала для личных встреч. Здесь стояли красивый дубовый стол, стеллаж с книгами и рукописями, которые она приказала привезти из Милана, изящные резные деревянные стулья. Стены украшали фрески кисти местного художника.

Франческо вместе со своими солдатами стоял лагерем в Монтеджорджио. Он решил немного побыть один, после того как избавился от Перпетуи. Капитан мог бы периодически возвращаться в замок Джирифалько, но в последние дни ему этого совершенно не хотелось.

Бьянка Мария чувствовала себя обманутой: с одной стороны, Перпетуя да Варезе воспользовалась доверием госпожи, чтобы отобрать у нее мужа, а с другой — собственное чрево Бьянки Марии оставалось пустым, и мысль о неспособности родить ребенка мучила молодую жену. Ко всему этому примешивалась горькая обида, которая неумолимо росла в груди Бьянки, словно сугроб в лютую метель. Дочь герцога Висконти много дней провела в мечтах о сладкой мести. Нужно дождаться подходящего момента, но рано или поздно она осуществит свой коварный план. Пока же можно не торопясь продумать все детали. Однажды Франческо поймет, что она ни о чем не забывает и проявить к ней столь вопиющее неуважение было непростительной ошибкой. Бьянка Мария не думала о том, что случится дальше, она хотела лишь собрать всю свою боль и превратить ее в мощное оружие.

С этой мыслью она решилась войти в приемную и увидела огромного широкоплечего мужчину в кожаных доспехах. У него были длинные светлые волосы и голубые глаза — холодные, как у волка. Борода не меньше пяди в длину делала его похожим на варвара, а улыбка из-за длинных зубов казалась хищным оскалом.

Незнакомец опустился на одно колено и поклонился, отдавая честь Бьянке Марии, которая смотрела на него с искренним любопытством. Так вот он какой, легендарный воин с Востока! Мать говорила, что этот человек с честью служил герцогу Миланскому, а затем присоединился к войску Франческо Сфорцы, явив себя смелым и безжалостным солдатом.

— Как вас зовут? — спросила Бьянка Мария.

— Габор Силадьи, — ответил он.

— Откуда вы родом?

— Из Эгера.

— Это в Венгрии?

Мужчина молча кивнул.

— Вот как! Вы сражались под знаменами Яноша Хуньяди!

— Да, ваша светлость. А позже служил вашему отцу, герцогу Милана.

— Вы происходите из рода отважных воителей.

Венгр опять промолчал.

— Если не ошибаюсь, ваша семья знатна и богата. Что же заставило вас оставить родной край и отправиться сражаться в далекие земли?

— Я люблю жизнь и кровь.

— Неужели в Венгрии мало жестокости и насилия?

— Здесь больше, — коротко ответил Габор.

— Моя мать говорит, что вы человек чести, мессер, и у меня нет причин сомневаться в этом. Однако моя просьба потребует не столько мужества, сколько верности. Верности золоту, само собой, но только тому золоту, что дам вам я. Вы готовы взять на себя подобное обязательство?

Силадьи взглянул на нее, его губы изогнулись в улыбке.

— Мои слова кажутся вам смешными?

— Ваша светлость, как я уже сказал, я люблю жизнь и кровь, — ответил венгр. — И я вижу и то и другое в ваших глазах. Или я ошибаюсь?

Услышав эти слова, Бьянка Мария на мгновение почувствовала себя перед ним совершенно обнаженной. Как странно ведет себя этот человек: никаких покровов из сомнений или намеков; каждое его слово раскрывает самую суть страстей и переживаний. Конечно, он привык воевать, что многое объясняет, но все же никто прежде не говорил с Бьянкой подобным образом, и ей безумно понравилась эта прямая, даже жесткая манера выражаться.

— Думаете, можете прочитать мои мысли?

— Что я думаю, не так уж важно. Я просто говорю вам, что увидел. А улыбаюсь потому, что чувствую, как вы жаждете жизни и крови.

— Посмотрим, окажетесь ли вы правы. Пока я прошу вас лишь продолжать служить в войске моего мужа, но при этом выполнять мои приказы. Чтобы быть уверенной в вашей преданности, я дам вам эти триста золотых флоринов. Это все, что у меня осталось, так что прошу не тратить деньги попусту. — Бьянка Мария вложила кожаный кошелек с позвякивающими в нем монетами в огромную ладонь венгерского воина.

— Ваша светлость, я не возьму ваши деньги, — покачал головой Габор Силадьи. — Пока я ничем их не заслужил. Вы нравитесь мне, я вижу нашу схожесть, а потому предлагаю заплатить, когда я действительно выполню ваши поручения. До тех пор будьте спокойны: мое сердце и моя рука принадлежат вам.

— Вы уверены? Я могу положиться на вас? — спросила молодая женщина, удивленная, что этот человек отказался от ее щедрого предложения.

— Решайте сами. Я не могу дать вам никакой иной гарантии, кроме своего слова.

И опять его речи попали в цель. Венгр ответил ей без должного почтения, но совершенно искренне, и Бьянка Мария была согласна принять его таким, какой он есть. В конце концов, сколько любезностей ей расточала Перпетуя, а потом первая же и предала ее. Значит, можно будет доверить этому человеку самые сокровенные тайны?

— Хорошо, Габор, я ценю вашу прямоту и честность, — сказала Бьянка Мария. — Когда я позову вас, вы тут же поспешите ко мне, понятно? Где бы вы ни оказались в тот момент. Как я сказала, вы продолжите сражаться под знаменами моего мужа, но подчиняться будете мне.

— Все будет так, ваша светлость.

— Хороню, пока вы можете идти.

Венгр поднялся. До этого он так и разговаривал с Бьянкой Марией опустившись на одно колено, и она не попросила его встать. Теперь, с ее позволения, он наконец выпрямился и направился к двери.

1447

ГЛАВА 60

ДЕЛА ЗЕМНЫЕ

Папская область, Апостольский дворец

Пьетро Барбо держал за руку дядю, который тяжело дышал, переживая очередной день бесконечных страданий. Подумать только, после стольких тревог и опасностей, после долгих девяти лет, проведенных изгнанником во Флоренции, Евгений IV наконец-то вернулся в Рим и не жалея себя стал трудиться над тем, чтобы превратить этот город в центр науки и искусства. Такие гуманисты и художники, как Антонио Филарете, Фра Беато Анджелико, Жан Фуке, стали частью близкого окружения понтифика и получали при его содействии крупные заказы. Папа даже предлагал Фра Анджелико мантию архиепископа Флоренции, но тот, будучи скромным, чувствительным и богобоязненным человеком, решительно отказался, предложив вместо себя Антонио Пьероцци, по его словам гораздо более достойного высокого сана.

И тут эта болезнь, поразившая дядю в самый неподходящий момент. Евгений IV верил не только в искусство и красоту, но и в силу: он проявил себя истинным защитником христианства, хотя флот Крестового похода и потерпел поражение в Варне. И беда, как оказалось, пришла не одна.

Была на счету понтифика и другая важная заслуга. Евгений IV смог остановить раскол, начатый концилиаристами на Базельском соборе. Проявив невероятное терпение и скромность, день за днем понтифик вел переговоры и искал пути к примирению, прощая чужие ошибки и поступаясь собственными интересами. Папа сражался как лев и в конце концов сумел получить поддержку Альфонсо Арагонского, признав его право на престол Неаполитанского королевства, а также достиг соглашения с императором Священной Римской империи Фридрихом III, который на Союзном сейме во Франкфурте открыто отрекся от концилиаристов и особенно от антипапы Феликса V.

Но теперь все это не имело значения.

Евгений IV, бледный как смерть, лежал накрытый одеялом до самого подбородка и сотрясался от приступов кашля. Он ужасно исхудал, и хотя массивные камины в его покоях были полны дров и наполняли комнаты теплом, пальцы понтифика оставались холодны, словно лед.

Пьетро взглянул на Лодовико Тревизана, патриарха Акви-леи и личного врача папы, а также кардинала-камерленго Римско-католической церкви.

Чуть дальше расположились и другие кардиналы, самые верные люди Евгения IV: казначей Апостольской палаты Франческо дал Леньяме, кардинал Пьетро да Монца, и кардинал-дьякон, и вице-декан, и старейший из кардиналов, и генеральный викарий, и многие другие. Все они собрались вокруг огромной кровати папы и бормотали молитвы в ожидании неминуемого конца.

Пьетро прочитал во взгляде Лодовико горечь и принятие. В этот момент юноша ясно понял: камерленго сделал все, что мог, но оказался бессилен перед болезнью понтифика. Настои и кровопускания не принесли облегчения. Евгений уже не мог спать, он мучился в слабом беспокойном бдении, прерывающемся лишь моментами забытья и приступами острой боли в груди.

Пьетро не мог смотреть на дядю в таком состоянии.

— Ваше высокопреосвященство, — обратился он к Ло-довико Тревизану, — мы можем что-то сделать? Неужели вы не видите, как он страдает?

— Сын мой, мы испробовали все средства, — отозвался тот. — Теперь все в руках Господа. Если вы хотите помочь понтифику, молитесь за него вместе со мной.

— Безусловно, — поддержал его кардинал Просперо Колонна с едва заметной досадой.

Едва заметной для всех, но очевидной для Пьетро: он хорошо знал, что Колонна будет счастлив, если понтифик отдаст Богу душу прямо в этот момент.

Евгения IV сотряс очередной приступ кашля, и в этот раз больной попытался сесть, опираясь на подушки.

Пьетро кинулся на помощь, но дядя остановил его жестом, на который, по всей видимости, ушли его последние силы, и снова сполз вниз. Его дыхание становилось все слабее.

Всего два года назад Евгений IV потерял своего любимого кузена Антонио Коррера, который так много сделал для него и во время избрания папой, и после, в темные дни побега из Рима. Теперь же понтифик не хотел цепляться за жизнь, ведь большинство людей, которые были ему дороги, уже умерли, а Габриэле часто говорил, что ему неинтересно общаться с теми, к кому он не испытывает уважения.

Поражение в Варне стало еще одним тяжелым ударом, и вину за это папа возлагал на Венецию, которая не остановила наступление турок, когда была возможность. Родной город, увы, чаще разочаровывал Евгения IV, чем радовал. За эти годы Венеция неоднократно извлекала пользу из того, что Габриэле Кондульмер возглавлял Святой престол и был духовным главой всего христианского мира.

Сама Венеция при этом, словно злая мачеха, и не думала осыпать его милостями; более того, даже не сумела поддержать и защитить во время побега из Рима, когда сама жизнь папы была в опасности. Тогда он спасся только благодаря вмешательству Флоренции и помощи Франческо Сфорцы.

— Он умер, сын мой, — сказал кардинал Лодовико Тревизан.

Эти слова прозвучали окончательным приговором, и сердце Пьетро сжалось от невыносимой боли. Он многим был обязан своему дяде и знал, что Полиссена, его мать, будет безутешна.

По щекам юноши потекли слезы.

— Габриэле! — позвал Лодовико Тревизан. Понтифик не отвечал. — Габриэле! — повторил камерленго.

Но Евгений IV оставался недвижим: глаза широко раскрыты, побледневшие губы сжаты. Исхудавшее за время болезни лицо поражало своей бледностью.

— Габриэле! — позвал кардинал в третий раз и снова не получил ответа.

Камерленго тяжело вздохнул. За спиной у него раздавались сдавленные рыдания Пьетро.

Кардиналы в пурпурных одеяниях сохраняли ледяное молчание.

Папа умер.

— Vere Papa mortuus est[19], — горько провозгласил Лодовико Тревизан.

Скрепя сердце он приблизился к понтифику, вытащил серебряный молоточек с папским гербом и осторожно ударил Габриэле Кондульмера по лбу, после чего закрыл ему лицо покрывалом. Затем камерленго мягко поднял правую руку понтифика, неподвижно свисавшую с края кровати, и снял с безымянного пальца кольцо святого Петра.

Кардинал перевел взгляд на Пьетро.

— Кардинал-протодьякон, уничтожьте личную печать папы. Я же передам известие о смерти Евгения Четвертого викарию, чтобы он объявил об этом народу, а потом вернусь проследить, чтобы кабинет и спальню понтифика опечатали.

Оставив Пьетро оплакивать утрату, Лодовико Тревизан посмотрел на кардиналов, окруживших кровать для последнего прощания. «Словно вороны, слетевшиеся на падаль», — подумал он с отвращением.

ГЛАВА 61

СЕМЕЙНАЯ ВСТРЕЧА

Неаполитанское королевство, палаццо Колонна

Антонио Колонна не верил своему счастью. Наконец-то, после стольких лет вражды и интриг, он вздохнул с облегчением.

Проклятый папа-венецианец умер. Умер! Теперь Колонна мог вернуть себе утраченную свободу. Конечно, Антонио не сидел сложа руки все это время: он заставил папу покинуть Рим, отдав власть в руки коллегии, которой сам же и управлял, но затем ему пришлось смириться с возвращением понтифика. Параллельно Колонна поддержал Альфонсо V Арагонского, который одержал победу над Рене Анжуйским и теперь уже который год трудился над восстановлением Неаполя, стремясь, чтобы красота этого города уступала разве что его торговой мощи.

Не отличаясь склонностью к супружеской верности, Антонио все-таки решил жениться, но супруга вскоре заболела, а затем и умерла, как раз в прошлом году. Впрочем, он не слишком переживал по этому поводу. Точнее говоря, смерть жены развязала ему руки, так как в голове Антонио созрел один план, который он твердо намеревался воплотить в жизнь.

Имея титул князя Салерно, Колонна хотел сосредоточиться на укреплении и развитии своих владений, а также своего рода. Остальное неважно. Ключевым этапом его плана было воссоединение ветви Дженаццано с тем, что осталось от ветви Палестрина.

Конечно, это будет непросто, но если болван Просперо, его брат, сумеет добиться поста папы римского, у Антонио появится гораздо больше возможностей для достижения своих целей.

В любом случае сегодня он ждал в своем палаццо на виа Медзоканноне ту женщину, что больше всех — и уж точно больше покойной супруги — занимала его мысли все эти годы: Звеву Орсини. Отношения между ними очень медленно, но неуклонно улучшались. Все началось с убийства Сальваторе, которое Антонио совершил собственноручно, позволив женщине удовлетворить жажду мести, что помогло ей хотя бы частично преодолеть боль утраты.

Год за годом Антонио лелеял эти странные отношения, словно некое темное создание, демона, который рано или поздно расправит крылья и вознесет род Колонна к славе. Когда-то давно он считал Звеву женщиной исключительной честности, но постепенно узнал, что ради удовлетворения честолюбивых планов или обеспечения собственной безопасности она готова поступиться любыми моральными принципами.

Теперь они смогут прийти к соглашению, в этом Антонио не сомневался. Погруженный в свои мысли, Колонна скрашивал ожидание бокалом вина «Лакрима Кристи», поразившего его своим великолепным вкусом. Плод труда монахов-виноделов из монастыря у подножия Везувия, это вино отличалось необыкновенным букетом.

С каждым новым глотком у Антонио росла гордость от мысли, что он принадлежит к роду, владеющему этими землями. Конечно, он обожал Рим, но Неаполь и Салерно, где он по-прежнему мог проводить время благодаря дружбе с Альфонсо Арагонским, дарили ему бесконечные удовольствия.

Входя в палаццо Колонна, Звева подумала, что совсем потеряла себя за эти годы. Она прекрасно отдавала себе отчет в том, что собирается продать собственную дочь, малышку Империале, будто корову на рынке. И для чего? Только чтобы обеспечить собственную безопасность. Да, теперь у нее хорошо получается идти на компромиссы. Все началось со смерти Стефано, а потом становилось лишь хуже и хуже. Звева жила в постоянном страхе. С тех пор как семья Орсини отреклась от нее, рассчитывать можно было только на собственные силы. И вместо того, чтобы укрепить ее дух, это понимание лишь вселяло ужас. Много лет назад Звева отправилась на встречу с понтификом, чтобы молить его о милосердии, а на самом деле — чтобы отомстить за мужа и уберечь свою шкуру. Теперь же она собиралась согласиться на брак любимой дочери с отвратительным Антонио Колонной. Этот шаг навсегда свяжет ее судьбу с дьяволом во плоти, но Звева уже давно смирилась, не чувствуя в себе сил бороться.

Она осталась совсем одна. Свекровь превратилась в дряхлую старуху. Лоренцо, брат Сальваторе, уехал из города, где все называли его братом убийцы, и Колонна из ветви Палестрина оказались в опале. Если теперь еще и выберут папой Просперо Колонну, ветвь Дженаццано обретет невиданную власть.

Увидев Антонио, как всегда с высокомерным взглядом и жестокой ухмылкой на губах, Звева отчетливо поняла, что у нее нет выбора. Ей придется довериться этому человеку и окончательно потерять себя. По-видимому, навсегда.

Антонио хотел жениться на Империале, дочери Звевы и Стефано, по двум причинам. Во-первых, так он действительно отберет у Звевы последнюю радость, ведь та в своей жизни любила только двух человек: мужа и дочь. А во-вторых, в больном сознании Антонио Империале представала неким воплощением самой Звевы, то есть, получая дочь, он в какой-то мере получал и мать.

Вдова Стефано сомневалась, что Антонио до сих пор влечет ее увядшая красота, от которой почти ничего не осталось. Жизнь не пощадила Звеву: постоянное самоуничижение и муки совести заставили ее постареть раньше времени. Империале же была в расцвете очарования. Юная и чувствительная, она отлично подходила для целей Антонио, ведь он мог осквернить ее душу, втайне наслаждаясь своей отвратительной способностью портить все, до чего дотронется.

Однако, даже зная о грядущем уделе дочери, Звева не находила в себе сил этому помешать. Она уже давно перестала бороться, и хотя ненавидела саму себя за слабость, не могла решиться даже на то, чтобы лишить себя жизни.

— Я пришла к вам, Антонио, делайте со мной что хотите, ведь я уже не человек, а лишь марионетка в ваших руках, — сказал Звева.

Стоявший перед ней мужчина ответил удивленным взглядом:

— Моя дорогая Звева… Что вы такое говорите? Вы же знаете, что единственное, о чем я действительно беспокоюсь, это ваше благополучие. И мое предложение преследует лишь одну цель — помочь вам, как я уже делал раньше.

— Да уж, помощь вы мне оказали просто неоценимую, — ответила она с ненавистью и отвращением.

Антонио сделал вид, что не заметил тона женщины.

— Ну же, не говорите так, вы прекрасно знаете, что я никогда не причиню вреда ни вам, ни вашей дочери. Поверьте, Стефано был бы счастлив узнать, что Империале вышла замуж за человека из рода Колонна. — Антонио разразился грубым смехом, который эхом отразился от стен, создав отвратительное ощущение, будто сам дьявол хохочет над своей жестокой шуткой.

Звеве показалось, что весь дом наполнился ним ужасным, мучительным звуком. Она поспешила сесть, не в силах справиться с головокружением, и мысленно взмолилась, чтобы Господь как можно скорее забрал ее к себе за грехи.

ГЛАВА 62

ГАБОР СИЛАДЬИ

Анконская марка, замок Джирифальк

Ждать пришлось долго, но этот день настал. Наконец-то она отомстит и успокоит свое черное сердце. Как долго злоба копилась в ней, не позволяя забыть о горькой обиде! Бьянка Мария смогла проявить терпение и вот теперь ждала известий об осуществлении своего коварного плана. Прошли годы, но гнев по-прежнему одновременно жег и леденил ее душу. Ярость ничуть не померкла и сделала молодую женщину способной на любую жестокость.

Бьянка Мария понимала, что ее поручение должно остаться тайной. Сейчас о нем знали двое: она сама и нанятый ею человек. Впрочем, ему она доверяла больше, чем самой себе, не сомневаясь в его безграничной преданности.

Поначалу у супруги Франческо Сфорцы были сомнения, но постепенно отважный венгерский воин очаровал и завоевал ее сердце.

Именно Габора Бьянка Мария и ждала, расположившись в гостиной, которую использовала в качестве приемной. Охваченная лихорадочным нетерпением, она уже не могла сохранять спокойствие. Вот-вот ей предстояло получить известие о смерти человека, давно занимавшего ее мысли.

Сына Перпетуи по имени Полидоро по приказу Бьянки Марии отобрали у матери. Ей хотелось заставить любовницу мужа страдать, принести сопернице в десять раз больше горя, чем та принесла ей. Даже по прошествии стольких лет, хотя ребенок находился далеко от двора семейства Сфорца, Бьянка Мария не чувствовала удовлетворения. Конечно, сын Галеаццо Мария, появившийся на свет через год после печальных событий, подарил молодой матери огромную радость, но рана в сердце по-прежнему не зарастала. Этот кровоточащий порез оставался таким же свежим, и в глубине души Бьянка Мария всегда помнила о нем.

* * *

Увидев ее, такую прекрасную и пылкую, в платье из красного бархата, Габор вспомнил картину Петруса Кристуса, которую ему довелось лицезреть в одном дворце в Брюгге несколько лет назад. На том холсте была изображена женщина с волнующим взглядом. Как он ни пытался, так и не смог понять, на что именно она смотрела. Красавица была Настоящим воплощением соблазна. Складки яркой ткани, белоснежная кожа, темный фон создавали уникальное зрелище, от которого захватывало дух. А теперь Габор словно видел ее во плоти — гордую женщину, не знающую пощады, которая не побоялась воспользоваться его рукой, чтобы осуществить давно задуманный план мести. Он выполнил поручение с особой жестокостью и, признаться, не без удовольствия. Силадьи знал, что Бьянку Марию на этот шаг толкнула жажда мести, а для него не было на свете более справедливого и благородного стремления.

С первой же встречи Габор понял, что нашел если не свою судьбу, то по меньшей мере родственную душу. Глядя на Бьянку Марию в этой небольшой гостиной, Силадьи вспомнил, какое почти чувственное наслаждение испытал, выполнив порученное ему задание.

Он легко воскресил в памяти, как догонял карету, пустив коня галопом: только черное небо с огоньками звезд и смутно различимый силуэт экипажа впереди. И как сверкнул выстрел, заставивший кучера остановить лошадей. Несчастный лишь прижал руки к груди и рухнул на козлы, а затем сполз вниз, в дорожную грязь.

Когда Силадьи спрыгнул с коня и открыл дверцу кареты, кто-то выскочил на него, сжимая меч в одной руке и фонарь в другой. Неуклюжий защитник попытался ткнуть фонарем в Габора, но тот легко увернулся и с помощью тяжелой венгерской сабли ловко избавился от противника: вырвал у него из руки фонарь, одновременно ударив в лицо эфесом, а потом поразил лезвием точно между лопаток. Мужчина рухнул на колени, после чего оставалось лишь отрубить ему голову.

Наконец Габор убрал саблю в ножны и залез в карету, где при свете факела обнаружил заплаканную Перпетую. Слабым голосом она бормотала несвязные мольбы о пощаде, но Силадьи и не подумал уступить просьбам перепуганной женщины: он вытащил из-за пояса кинжал и перерезал ей горло.

* * *

— Надеюсь, вы исполнили то, о чем я просила, — сказала Бьянка Мария.

Габор Силадьи опустился на одно колено. В этот раз он внимательно посмотрел в глаза своей госпожи:

— Перпетуя да Варезе осталась лежать в карете с перерезанным горлом. Экипаж брошен ночью среди полей. Кучер умер от выстрела из аркебузы в грудь, личный охранник обезглавлен.

Бьянка Мария не сдержала довольной усмешки.

— Наконец-то моя честь восстановлена, — сказала она. — Я отомстила за нанесенную обиду. Вот обещанная награда, мессер, и надеюсь, в этот раз вы ее примете.

— Безусловно, — ответил венгр, взяв из руки госпожи плотно набитый кожаный кошелек с позвякивающими монетами.

— Теперь, Габор, можете идти. Я пришлю за вами, как только вы понадобитесь мне снова.

— Я к вашим услугам, ваша светлость, — отозвался Силадьи, поднимаясь с колен, после чего покинул изящную гостиную.

ГЛАВА 63

СЛЕЗЫ

Миланское герцогство, замок Порта-Джовиа

Филиппо Мария Висконти умер.

Аньезе горько рыдала. Она только что вернулась из Павии куда правитель Милана, предчувствуя свой скорый конец, отправил ее вместе с половиной герцогской казны. Даже на пороге смерти Филиппо Мария позаботился о любимой. И оказался прав. Аньезе была совершенно убита горем.

Что теперь ее ждет? Что ждет Милан? Бьянка Мария осталась в Кремоне вместе со своим мужем Франческо. Они решили, что слухи о плохом самочувствии герцога — лишь выдумки, а на самом деле он замышляет нечто дурное против них. Теперь Милан остался без своего главы.

Сердце Аньезе рвалось на части, его словно жгли раскаленным железом; боль от потери была огромной, острой, невыносимой.

Тело Филиппо Марии лежало к ней спиной. Так пожелал сам герцог: он приказал повернуть себя на бок, чтобы смотреть в стену и не видеть придворных и советников, которые бесконечным потоком стекались в его покои со всего дворца, надеясь получить от умирающего какую-нибудь награду, благословение, титул. Своей позой Висконти хотел ясно дать понять, насколько презирает их всех.

На некотором отдалении от кровати бормотал молитвы личный капеллан герцога, монах-доминиканец Гульельмо Лампуньяни. Правитель Милана призвал его к себе во время болезни, и по его просьбе Лампуньяни собрал комиссию именитых богословов, которые, посовещавшись, сумели предоставить Висконти исчерпывающие доказательства его грядущего вечного спасения. В последнее время герцога мучили сомнения: вдруг он недостоин рая, потому что обложил подданных чрезмерным количеством налогов? К сожалению, вернуть полученное он при всем желании не мог, поскольку казна была практически пуста. Но Лампуньяни и шесть мудрецов, вооружившись писаниями Отцов Церкви, церковными кодексами и декреталиями, развеяли его сомнения. Безусловно, Филиппо Мария повышал подати в некоторые периоды своего правления, но всегда обоснованно и по необходимости, а право синьора обращаться к помощи подданных в особо тяжелые моменты предусмотрено законом. Кроме того, щедрые подаяния нищим и взятое на себя обязательство содержать войско для защиты жителей герцогства снимали с Висконти всякую вину.

Аньезе была по-своему благодарна этому странному капеллану, хотя его холодный цепкий взгляд каждый раз заставлял ее вздрагивать. По крайней мере, Лампуньяни нашел способ успокоить герцога и дать ему возможность безмятежно отойти в мир иной. Теперь, однако, боль и страх Аньезе соединились в гремучую смесь, которая жгла ее изнутри. Женщина знала, что Франческо Сфорца приложит все силы, чтобы получить власть над герцогством, но вражда с Филиппо Марией сослужила ему плохую службу. Зато на стороне Сфорцы Бьянка Мария. Именно дочь Аньезе, недавно подарившая ей внука по имени Галеаццо Мария, могла предоставить миланцам гарантии законного наследования престола.

Однако, к сожалению, у капитана и его супруги было не самое сильное — или, точнее говоря, не самое выгодное — положение в этой битве. Так, Мария Савойская, много лет протомившаяся взаперти в башне замка Порта-Джовиа, имела гораздо больше оснований заявить о законности своих притязаний. Аньезе лелеяла надежду избавиться от герцогини раз и навсегда, но не могла недооценивать степень обиды и ярости несчастной женщины.

Помимо итальянских династий на престол претендовали и иностранцы. С одной стороны, французы, вооружившись завещанием Джана Галеаццо Висконти, покойного отца Филиппо Марии, заявляли, что при отсутствии прямых наследников мужского пола герцогство должно перейти к детям Валентины Висконти, герцогини Орлеанской, дочери Джана Галеаццо и Изабеллы де Валуа. С другой стороны наседали испанцы во главе с Альфонсо Арагонским, которые уверяли, что Филиппо Мария Висконти составил завещание в пользу последнего. Наконец, законники вроде Энея Сильвия Пикко-ломини утверждали, что в отсутствие наследников мужского пола герцогство должно вернуться в состав Священной Римской империи, а престол де-юре принадлежит Фридриху III Габсбургу.

Аньезе писала письма Бьянке и Франческо, призывая их вернуться в Милан, вместо того чтобы воевать за владения в Анконской марке, но ничего не добилась. Супругов можно было понять, ведь, несмотря на все обещания, герцог изо всех сил старался навредить зятю. Чертова гордость! Аньезе была в отчаянии — не только из-за смерти мужчины, которого искренне любила, но и по причине того, что герцог, идя на поводу у нездоровой гордости, умудрился испортить отношения со всем своим окружением. Точнее говоря, при нем оставался узкий круг соратников из местной знати, но его было недостаточно для гарантии наследования миланского престола.

Даже в последний месяц, находясь на смертном одре и страдая невыносимой болью в животе, Филиппо Мария продолжал твердить, кашляя кровью, что Франческо должен вернуться в Милан не синьором, а простым солдатом. Проклятая зависть! Аньезе опасалась, что характер герцога принесет гибель его роду. Несмотря на ее мольбы, Филиппо Мария до последней минуты продолжал думать о своей смерти как о конце всего герцогства. Вот почему он не стал прямо объявлять преемника (что разрубило бы гордиев узел споров о престолонаследии): Висконти был уверен, что без него все развалится в любом случае.

В холодной комнате, где огонь в камине догорел вместе с жизнью герцога, Аньезе дала волю слезам, глядя на спину мужчины, который был главной ее любовью. После того как капеллан провел соборование, она попросила оставить ее одну с Филиппо Марией.

Гульельмо Лампуньяни вышел, молча подчинившись приказу, словно Аньезе действительно была герцогиней Миланской.

— Вы повернулись ко мне спиной, возлюбленный мой, — сказала она в тишине. — Вы устремили взгляд в иные дали. Однако вам не убежать от последствий ваших действий. Бьянка Мария — законная наследница престола! Вы сами так решили, помните?

Острая, черная, беспощадная боль рвала на части душу Аньезе. Внезапно она услышала непонятный шум в соседних покоях. Женщина не понимала, что происходит, но тут отворилась дверь.

Аньезе не успела произнести ни слова, когда вошел капитан гвардии в кожаных доспехах с цветами герба Висконти и сообщил:

— Мадонна, скоро замок будет атакован! Ради вашего спасения доверьтесь мне, я позабочусь, чтобы вы добрались в Павию целой и невредимой.

Аньезе пораженно молчала. Поколебавшись мгновение, она спросила:

— Но что случилось?

— Я точно не знаю, ваша светлость, но боюсь, что городской совет провозгласил установление республики. Миланцы собираются на площадях и поднимают флаги святого Амвросия.

— Я не могу бросить герцога в таком состоянии.

— Мы обязательно устроим ему достойные похороны, мадонна, но сейчас необходимо позаботиться о вашей безопасности. Скорее, нужно добраться до конюшен, чтобы вы покинули замок вместе со своей охраной прежде, чем смутьяны доберутся до крепостных стен.

ГЛАВА 64

ПРАВО ПРЕСТОЛОНАСЛЕДИЯ

Миланское герцогство, замок Порта-Джовиа — палаццо Бролетто-Веккьо

Дон Рафаэль Коссин Рубио, идальго из Медины, глядел вдаль с крепостной стены замка Порта-Джовиа. Крепость была мощной и хорошо укрепленной, но, откровенно говоря, он не слишком надеялся удержать ее. Альфонсо Арагонский отправил своего верного воина с тремястами солдатами защищать жилище Филиппо Марии Висконти, но в городе собралось столько мятежников, что схватка могла начаться в любой момент, и силы оказались бы неравными. Шпионы, которых идальго отправил на разведку, приносили печальные вести. Тысячи миланцев готовятся напасть на замок. Они плохо организованы и вооружены чем попало, однако ими движут голод и ярость, а это лучшие союзники в бою.

Дон Рафаэль пытался успокоить своих солдат, но сам чувствовал, как неубедительно звучат его слова. В Неаполе им пришлось вытерпеть бесконечную осаду, однако положение в Милане могло оказаться еще опаснее. Идальго прибыл сюда несколько недель назад по приказу Альфонсо Арагонского, утверждавшего, что Филиппо Мария Висконти в завещании назначил его своим законным преемником. Вне зависимости от правдивости заявлений короля, опасность состояла в том, что жители Милана совершенно не обрадовались группе арагонских солдат, которые захватили замок, основываясь на бреде сумасшедшего герцога. Все, что дон Рафаэль узнал о Филиппо Марии, лишь подтверждало слухи. Страдая от тяжелой болезни, герцог окружал себя богословами, которым полагалось найти оправдания его кровавому правлению, беспрестанно советовался с астрологами и раскладывал колоду карт с таинственными символами: в общем, вел себя очень странно. А теперь дон Рафаэль и его люди должны расплачиваться за поступки сумасшедшего правителя, который вдобавок уже умер! Идальго покачал головой. Как же хочется вернуться в Неаполь, к Филомене, которая как раз ждет их первого ребенка. Как он соскучился! Да и зачем удерживать эту крепость? Конечно, дон Рафаэль знал о плане короля: тот мечтал со временем завоевать весь Апеннинский полуостров. Но тогда нужно слать настоящую армию, а не три сотни солдат.

Идальго вновь покачал головой и покосился на своего верного помощника, который раздавал приказы солдатам из восточной башни.

— Надо уходить отсюда, — пробормотал себе под нос дон Рафаэль. Затем повернулся к стоявшему рядом аркебузи-ру и сказал: — Солдат, бегите в башню и передайте капитану мой новый приказ: мы покидаем замок. Заберите все ценное, что сможете унести. Я не собираюсь отправлять своих людей в заведомо проигрышное сражение.

Аркебузир уставился на него изумленно, но в то же время с явным облегчением.

— Поняли?! — прикрикнул на него дон Рафаэль.

— Так точно!

— Значит, выполняйте!

— Будет сделано, ваша светлость!

Третий раз повторять не пришлось: аркебузир резво побежал в сторону башни.

* * *

На горизонте показалось солнце, и Пьер Кандидо Дечембрио удовлетворенно вздохнул. Вот он, первый рассвет Амброзианской республики. Знатные миланцы — Антонио Тривупьцио, Теодоро Босси, Джорджио Лампуиьяно, Инноценцо Котта и Бартоломео Мороне — собрали совет в палаццо Бролетто-Веккьо прошлым вечером, как только стало известно о смерти герцога.

В результате были выбраны двадцать четыре представителя из людей благородного происхождения, которые образуют новое правительство при поддержке народной ассамблеи — Большого совета девятисот. Совет, конечно же, состоял не совсем из народа: в него вошли члены узкого круга придворных, правоведов, нотариусов, советников, банкиров и глав гильдий ремесленников. Пьер Кандидо Дечембрио был горд оказаться в их числе.

Теперь он спокойно смотрел в окно на площадь перед палаццо и вовсе не чувствовал себя изменником. Дечембрио уже давно осуждал поведение герцога, что в последние месяцы нередко приводило к разногласиям и даже открытым столкновениям между ними. Советнику ужасно надоело выслушивать бесконечные жалобы Филиппо Марии и терпеть самые разнообразные унижения, которым подвергал его этот безумец. Дечембрио было уже почти пятьдесят, пора позаботиться о собственном будущем. Конечно, в прошлом служба при дворе герцога принесла ему определенную славу и достаток, но в настоящем он не собирался хранить верность безумцу, который, умирая, мечтал утащить с собой в бездну все свое окружение. Вот почему Дечембрио выбрал республику. Он также понимал, что очень скоро, а то и прямо сегодня, миланцы восстанут против главного символа власти Висконти — замка Порта-Джовиа.

Отовсюду приходили слухи, что жители готовят настоящую атаку. Дечембрио неоднократно говорил об этом и на собрании: он видел, насколько миланцы измучены маниями герцога и его совершенно непредсказуемым поведением.

Вот почему этим ранним утром, несмотря на бессонную ночь, бывший советник Филиппо Марии пребывал в радостном возбуждении и почти физически ощущал энергию, что наполняла все вокруг с рождением нового правительства. Дечембрио находился в Зале тщеславия палаццо Бролетто-Веккьо, пока совершенно пустом. Огромные окна этой богато обставленной комнаты выходили во двор, но особенно пленяла взор великолепная фреска кисти флорентийского художника Джотто ди Бондоне, поражавшая своей красотой и глубоким содержанием.

Пьер Кандидо Дечембрио покачал головой, внезапно почувствовав легкую грусть. Возможно, как раз фреска и навела его на невеселые размышления. Он посмотрел на торжествующую Славу, задающую тон всей композиции. Аллегорическая фигура, полная великолепия и блеска, располагалась в самом центре, на колеснице, запряженной роскошными лошадьми. Ниже были изображены знаменитые мифологические персонажи и исторические личности: Эней, за ним Гектор, Геракл, Аттила, Карл Великий, ну и, наконец, Аццоне Висконти. Все они были верхом на лошадях и протягивали руки к небу в отчаянной попытке коснуться Славы и удержать при себе таинственное и неуловимое создание. Недостижимость ее подчеркивалась цветовым контрастом между синевой неба и золотом земли, что должно было напоминать, как часто признание оказывается хрупким и недолговечным. Глядя на эту картину, Пьер Кандидо невольно подумал о Филиппо Марии Висконти. Герцог захватил власть, отрубив голову Беатриче Кане, наказав ее и одновременно освободившись от соперницы с такой жестокостью, какую может позволить себе открыто проявлять только монарх. Затем, годы спустя, он оставил томиться в ожидании у себя в замке Карманьолу, высокомерного кондотьера, не побоявшегося противопоставить себя герцогу. А как забыть довольную ухмылку Филиппо Марии после того, как он сначала осыпал Дечембрио всевозможными оскорблениями, но потом принял его план выдать единственную дочь Висконти за Франческо Сфорцу? В конце концов, советнику и правда пришла в голову отличная идея. Пьер Кандидо Дечембрио был полностью уверен в успехе своего предложения, но не мог и представить, что вскоре после объявления о помолвке герцог начнет завидовать тому, кто получил руку его дочери.

Филиппо Мария хотел обмануть судьбу, постоянно ведя двойную или тройную игру, но в итоге пал жертвой собственных интриг. Если поначалу он сумел объединить и укрепить герцогство, то потом оно стало распадаться на части, как и сам Висконти. Его власть слабела и угасала, как и его раздувшееся, изуродованное тело.

А теперь он завершил свой путь. Слава Филиппо Марии растворилась в смерти, превратившись в бледную тень, в эфемерную дымку, исчезающее в ходе времени, в слабый отсвет ускользающей мечты.

Пьер Кандидо не желал себе подобной судьбы, а потому выбрал более приземленную материю — политику. Дечембрио совершенно не беспокоило, что в глазах многих его имя будет связано с изменой и трусостью, потому что он думал совсем о другом.

Экс-советник герцога Висконти вынашивал грандиозные планы на ближайшее будущее.

ГЛАВА 65

ЛЕСТНИЦЫ И ПАЛКИ

Миланское герцогство, замок Порта-Джовиа

Переполненные гневом и яростью миланцы с лестницами и палками в руках нескончаемым потоком приближались к стенам замка.

Но крепость оказалась пуста, а ворота были открыты нараспашку. Не в силах поверить в такую невероятную удачу, толпа продвигалась осторожно, словно собака, опасливо входящая в воду. На лицах многих читалось разочарование: они так долго лелеяли жажду мести, а теперь не могли ее удовлетворить. Двор тоже был пуст, только кое-где на крепостной стене сидели птицы. Стая воронов взметнулась в синее небо, некоторые опустились на зубцы башен.

Казалось, все обитатели замка — вельможи и солдаты, фрейлины и камеристки, слуги и советники — разом покинули его вместе с духом Филиппо Марией Висконти, когда тот дожил свои последние беспокойные часы.

В толпе раздались яростные крики. Несколько человек бросились вперед: они сжимали в руках дубинки и палки, твердо намереваясь пустить их в ход. Толпа понеслась за ними по направлению к покоям герцога. Они промчались через сады, внутренние дворики и роскошные галереи, взлетели вверх по лестницам, бездумно круша все вокруг, топча цветы, уродуя фонтаны, ломая растения, раскалывая статуи.

Наконец разозленные миланцы добрались до покоев бывшего правителя. Мятежники хватали великолепные одежды из бархата и шелка, опустошали сундуки и шкатулки, набивали карманы золотом и драгоценными камнями, портили фрески, били зеркала и хрустальные кубки, давая выход своей злости. Никто не задумывался, не навлечет ли грабеж новые беды на их головы: миланцы и так познали все возможные несчастья за время правления герцога.

В замке не было ни служанок, которых можно изнасиловать, ни солдат, которых можно убить, а потому ярость толпы не утихала.

Забрав все ценное и изуродовав комнаты, миланцы принялись рвать знамена и гобелен с голубем на фоне солнечного диска. Кто-то поднял на четырех башнях флаги Золотой Ам-брозианской республики с изображением святого Амвросия поверх креста святого Георгия и надписью Libertas[20].

Им хотелось стереть этот замок с лица земли, обратить его в прах, превратить в гигантский склеп, но внутри не было никого и ничего, что утолило бы их жажду мести. Конечно, миланцы с радостью тащили награбленное добро, хохотали и пили вино из погребов герцога, топтали знамена своего мучителя, но, выплеснув ярость и поглумившись над тем, что осталось от оплота власти, они почувствовали странную опустошенность.

В Милане установили республику. Двадцать четыре бравых капитана — защитника свободы заняли место безумного калеки-герцога, но способны ли они были что-то изменить? Не сделает ли отсутствие лидера, пусть непредсказуемого и вызывающего всеобщую ненависть, слишком слабым прежнее герцогство?

Большой совет девятисот якобы должен был защищать интересы народа, но простые миланцы хорошо понимали, что надеяться на справедливость смысла нет: хоть в совет и выбрали по сто пятьдесят представителей каждого из шести районов города, все это были влиятельные и богатые люди, неукоснительно блюдущие собственные интересы. Так что, по правде говоря, велика ли разница между одним герцогом, пекущимся лишь о себе, и целой группой, делающей то же самое? Оставался и другой вопрос: теперь, когда Филиппо Марии Висконти больше нет, как поведут себя другие города, входящие в состав герцогства? Согласятся ли они присоединиться к знаменам республики или решат отделиться, объявят себя независимыми государствами или, хуже того, частью других образований, той же ненавистной Венеции? Вот почему даже в самый разгар безудержного грабежа, ломая на куски роскошную мебель герцога и обвязывая веревками то, что можно утащить, грузя на тележки домашнюю утварь и набивая драгоценностями сумки и кошельки, миланцы чувствовали себя одновременно разбогатевшими и потерянными. После опьяняющей вспышки гнева, ненадолго забывшись в наслаждении от разорения замка, люди словно просыпались, стряхивали с себя наваждение варварского безумия и вспоминали, что их будущее туманно как никогда.

Едкий запах разгоравшегося пожара достиг тех, кто еще мешкал в поисках ценностей, и горький привкус потери проник в сердца миланцев, неся с собой умиротворяющий яд ожидания очередных испытаний.

ГЛАВА 66

НА ЗАЩИТУ МИЛАНА

Миланское герцогство, Кремона, замок Санта-Кроче

— Вы знаете, что на площади Дуомо развели костер и сожгли все документы герцога? Мой отец умер, а меня не было рядом! Как вы могли так поступить со мной? Вы просто тянули время: поехали из Анконской марки во Флоренцию к Козимо де Медичи, а потом в Котиньолу. Надо было мне послушаться мать, которая умоляла приехать в Милан как можно скорее! Так нет же, я снова последовала за вами, поддалась яду ваших уговоров!

Франческо Сфорца не собирался терпеть оскорбления жены: всему есть предел. Он раздраженно повысил голос:

— Что я должен был сделать, Бьянка? Вы забыли, что именно ваш отец натравил на меня Пиччинино и прочих кондотьеров, которые у него еще остались? Даже в день нашей свадьбы, на которую герцог не явился, мне пришлось перенести церемонию в деревню, поскольку я боялся, что на улицах Кремоны его наемники перережут мне глотку! Как можно доверять такому человеку?

— Но я же его дочь! Он любил меня, всегда любил. Отец заботился, чтобы я ни в чем не нуждалась, и всю жизнь защищал мать, так что не смейте отзываться о нем в таком тоне!

— Но я ведь говорю правду! Вы сами знаете, что Филиппо Мария Висконти мучился от зависти и думал только о себе.

— Конечно, он плохо обошелся с вами, я не отрицаю. Но вы должны были прислушаться ко мне, когда я просила поторопиться! Я знала, что отец доживает последние дни! А теперь Милан в руках Амброзианской республики. Власть захватили люди, не имеющие на нее никаких прав. Вы хоть знаете, что Антонио Саратико и Андреа Бираго, управляющий замком Порта-Джовиа и паж моего отца, не стали даже дожидаться его смерти, чтобы начать грабить замок? Герцог еще дышал, а они уже выносили кубки с драгоценными камнями и мантии из меха горностая. Потом их примеру последовали солдаты Альфонсо Пятого Арагонского, покидая крепость. А все, что осталось, попало в руки миланской черни, которая хочет сровнять с землей резиденцию Висконти! Вот как они отплатили своему герцогу, который потратил целое состояние на содержание армии для защиты неблагодарного простонародья!

— Да уж, миланцы обожали своего повелителя, — со злобной усмешкой бросил Сфорца.

Услышав эти слова, ослепленная гневом Бьянка Мария изо всех сил влепила мужу пощечину: ее ладонь звонко ударила по лицу знаменитого кондотьера. Щека Франческо Сфорцы окрасилась в пурпурный цвет.

— Это уже слишком! — прогремел он и выскочил из покоев, громко хлопнув дверью.

А Бьянка Мария присела на край кровати и залилась слезами.

* * *

Теплый вечерний ветерок колыхал полог кровати, и это легкое движение навевало мысли о приближении темноты. Раздался стук в дверь. Бьянка Мария не знала, сколько времени провела в оцепенении, но теперь она подняла голову и пригласила стучавшего войти. В комнате появилась одна из ее камеристок. Она вела за руку малыша Галеаццо Марию — довольно высокого для своего возраста ребенка с живым взглядом и длинными каштановыми волосами. Увидев мать, мальчик отпустил руку служанки и бросился к Бьянке Марии.

Она прижала к себе сына:

— Маленький мой, ты пришел к маме?

Галеаццо Мария кивнул.

— Матушка, что случилось? — спросил он, слегка наклонив голову.

— Ничего страшного, малыш, — успокоила ребенка Бьянка, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Чем ты сегодня занимался?

Мальчик, казалось, ненадолго задумался, а потом торжественно заявил:

— Вместе с мадонной Лукрецией я изучал географию моего герцогства.

Бьянка Мария погладила его по голове, совершенно растроганная. А потом к ней пришла мысль, что ее ребенок, возможно, никогда не взойдет на миланский престол. Впрочем, через мгновение она уже знала, за что нужно бороться. Вот ее единственное желание и главный долг: помочь супругу одержать победу и стать герцогом Милана. И тогда Галеаццо Мария однажды действительно получит все те земли, географию которых сейчас изучает. Мальчик чист сердцем и не заслуживает крушения надежд. А она сделает ради него все, что в ее силах.

— Вам лучше, матушка? — спросил малыш, глядя на нее огромными карими глазами.

Бьянка Мария улыбнулась, чувствуя, как рыцарская забота сына наполняет ее сердце нежностью:

— Да, рядом с тобой мне стало лучше.

— Не беспокойтесь, матушка, если что-то вас расстроит, я всегда вас утешу.

— Как же ты узнаешь, что я расстроена?

— Мне подскажет сердце, — произнес мальчик с уверенностью, не терпящей возражений.

— Дай тебя обнять. — Бьянка Мария снова против воли залилась слезами.

— А теперь почему вы плачете? — расстроенно спросил ребенок.

— Не переживай, сынок, это слезы радости, — заверила она.

Успокоенный, Галеаццо Мария кивнул.

— Так обними меня, — попросила Бьянка.

Мальчик послушно обхватил ее за шею пухлыми ручками.

— Никто не разлучит меня с тобой.

Разжав руки, Бьянка Мария посмотрела на Лукрецию Али-пранди и кивком поблагодарила ее. Нанять эту женщину ей посоветовала мать, и та действительно оказалась надежнее и заботливее всех прочих помощниц. Назвать ее служанкой было бы неверно: Лукреция значила для госпожи гораздо больше. Ее советы, соображения, наблюдения, всегда точные и справедливые, ясно показывали мудрость Лукреции. Мать Бьянки рассталась с истинным сокровищем в лице этой женщины, настояв, чтобы Алипранди позаботилась о ее дочери и внуке.

— Отведите Галеаццо Марию в его покои, — сказала Бьянка. — Мы скоро увидимся за ужином, малыш.

— Да, госпожа, — коротко ответила Лукреция, взяла мальчика за руку и повела к выходу.

По дороге Галеаццо продолжал с обожанием оглядываться на мать.

Оставшись одна, Бьянка Мария посмотрелась в зеркало на туалетном столике. Увиденное вполне ее устроило.

Женщина улыбнулась. По крайней мере, имея на своей стороне Лукрецию Алипранди и Габора Силадьи, она чувствовала себя если не неуязвимой, то хотя бы защищенной. Можно было не опасаться неприятных сюрпризов. Что же до неверности супруга, то к ней Бьянка уже давно привыкла, хотя после того, как жена самым жестоким образом избавилась от Перпе-туи да Варезе, Франческо стал вести себя осторожнее.

До Бьянки доходили слухи, что некоторые из солдат прозвали ее Черной дамой.

Она довольно усмехнулась. Ей нравилось, что ее боятся.

* * *

Франческо ужасно устал. Когда ему пришлось отдать Анконскую марку Папской области, признав права, заявленные новым понтификом, дела у него пошли совсем плохо. С того момента, как он решил отправиться в Милан, все хотели знать о его намерениях: сначала Козимо де Медичи, потом Лео-нелло д’Эсте и Карло Гонзага. Но больше всего рыцаря расстроила ссора с Бьянкой Марией. Он понимал ее возмущение, но не ждала же она, что он не раздумывая поедет в замок герцога после всех подлостей, которые тот устроил за последние годы?

Тем временем Франческо получил новую весть, удивившую его и вызвавшую определенное любопытство: его собирался посетить Антонио Тривульцио. Что же, в ожидании ужина, во время которого он надеялся помириться с супругой, Сфорце предстояло побеседовать с одним из новых правителей Милана: этот человек входил в число основателей Золотой Амброзианской республики.

Наконец Антонио Тривульцио появился, и Франческо увидел, что кожаные доспехи нежданного визитера покрыты слоем дорожной пыли, словно он мчался сюда не жалея сил. Гость быстрым шагом подошел к Сфорце, поклонился, а затем заговорил, причем с первых слов стало ясно, что он пребывает в полном отчаянии:

— Мессер, я пришел к вам с тяжелыми мыслями и разбитым сердцем. От имени всего миланского народа и в качестве защитника новой республики я прошу вас стать капитаном нашего войска. Венеция захватила владения на правом берегу Адды, а затем с невероятным нахальством привела солдат под стены нашего любимого города. Мы рискуем в одночасье потерять все, за что боролись.

Франческо Сфорца удивленно покачал головой. Он точно не ожидал подобных слов от человека, который вместе с четырьмя сообщниками захватил власть над герцогством в обход любых прав и договоренностей. Однако просьба миланца пришлась как нельзя кстати: таким образом Франческо мог попытаться повернуть ситуацию в свою сторону. Поэтому вместо резкого отказа он поинтересовался:

— Каковы ваши условия? Сколько вы готовы заплатить, чтобы я сражался под вашими знаменами?

Тривульцио умоляюще смотрел на Франческо.

— Двадцать тысяч дукатов в месяц, — ответил он. — Ваши завоевания будут принадлежать республике, за исключением Вероны и Брешии, которые достанутся лично вам.

Франческо ненадолго задумался. Ему предлагали кондотту с отличной оплатой, а возможность получить власть над двумя городами делала договор еще привлекательнее. Кроме того, если Миланская республика находится в столь бедственном положении, что отправляет одного из своих основателей просить о помощи, значит, она столкнулась с серьезными трудностями. А это отличная новость, учитывая, что Франческо намеревался в ближайшем будущем захватить Милан.

Словом, Сфорца решил принять неожиданный дар небес и, оговорив, что сначала посоветуется со своим ближайшим союзником, Козимо де Медичи, объявил:

— Мессер, на таких условиях я готов служить у вас.

Тривульцио принялся рассыпаться в благодарностях, а Франческо подумал, что его стремление заполучить Милан имеет все шансы воплотиться в жизнь.

ГЛАВА 67

ПЕРЕЛОМНЫЙ МОМЕНТ

Флорентийская республика, замок Треббио

Сфорца и Козимо де Медичи прогуливались по крытой садовой галерее, увитой побегами растений. Зеленая листва, укрывающая каменные колонны, вкупе с великолепным видом на сады и замок создавала картину, от которой захватывало дух. Легкий сентябрьский ветерок дарил приятную прохладу. Верхушки кипарисов слегка покачивались. Козимо, как всегда, сохранял полнейшее спокойствие и безмятежность, будто они не обсуждали важнейшие вопросы, напрямую касающиеся расстановки политических сил Италии. Задумавшись, Медичи сцепил перед собой руки в замок. Его глаза были полуприкрыты, губы изгибались в еле заметной улыбке.

— Итак, что вы решили? Как вы знаете, Венеция по-прежнему сильна, а кроме того, до меня дошли слухи, что она собирается заключить соглашение с Альфонсо Арагонским.

— С Великодушным? — усмехнулся Сфорца.

— Да, теперь его называют именно так, — с улыбкой подтвердил Козимо. — Надо признать, он поступил очень мудро, не разорив Неаполь после завоевания. Советую вам последовать его примеру.

— Что вы имеете в виду?

— Как бы ни развивались события в Милане, старайтесь не создавать впечатления, будто хотите взять город силой. Вы должны казаться спасителем, а не узурпатором. Вы правильно сделали, что приняли предложение Тривульцио.

— Могу я рассчитывать на вашу поддержку?

— Конечно, иначе зачем бы я пригласил вас сюда. — невозмутимо отозвался Козимо. — Мне совершенно ни к чему расширение владений Венеции.

— Но ведь Флоренция всегда была союзником венецианцев!

— Верно, но я надеюсь заполучить для Флоренции еще более ценного друга.

— Кого же? — вопросительно поднял бровь Франческо Сфорца.

— Будущего герцога Миланского. Разве не об этом мы сейчас говорим?

— Безусловно, — согласился капитан.

— Ну а раз речь об этом, позвольте мне изложить вам мой план. Я намерен укрепить наш союз, поскольку после вашего провозглашения герцогом Милана получу свободу маневра для расширения банка Медичи. Я хотел бы открыть в Милане представительство банка, а вы посодействуете его развитию и получению новых заказов. Филиал будет предоставлять ссуды вашему двору и заниматься продажей драгоценностей, как уже сейчас делается в Риме. Несколько лет тому назад мой добрый друг Габриэле Кондульмер, папа римский, недавно покинувший наш мир, назначил моего брата Лоренцо хранителем ценностей Апостольской палаты.

— Вы хотите устроить нечто подобное при будущем дворе династии Сфорца, если таковой и правда появится? — спросил Франческо.

— Появится, поверьте.

— Что же, если я, благодаря вашей поддержке, стану герцогом Милана, то можете во всем на меня рассчитывать.

— Со своей стороны я, как вы верно заметили, должен буду уговорить флорентийцев согласиться на союз с заклятым врагом, Миланом, и на разрыв отношений с Венецией. Но на данный момент мне необязательно открыто демонстрировать свою позицию. Пока достаточно того, что я дам вам ссуду… В конце концов, вы тоже можете передумать или оказаться вынужденным встать под иные знамена. Однако Золотая Ам-брозианская республика не кажется мне особенно прочной: власть в ней слишком раздроблена, поделена на множество частей. Если бы не вы, у них не было бы вообще никакого лидера. Я знаком с несколькими знатными миланцами, которые всегда поддерживали Филиппо Марию Висконти, а теперь объявили себя защитниками республики. Так вот поверьте: все они не слишком достойные люди.

— Козимо, насколько же у вас ясный взгляд на вещи и как глубоко вы умеете просчитывать последствия! Я искренне поражен.

— Дело в том, что вы настоящий воин, а я всего лишь скромный политик.

— Вы гораздо больше, чем скромный политик, поверьте.

— Возможно, вы правы, друг мой. Или вы просто слишком добры ко мне.

— Не думаю. В любом случае наше соглашение в силе. Теперь я попытаюсь выполнить свою часть обязательств.

— Вы не задержитесь здесь?

— Я был бы рад, но не могу себе этого позволить, — ответил Сфорца. — Нужно спасать герцогство!

— Да, вне всяких сомнений. Что же, тогда не стану вас задерживать, друг мой. Возвращайтесь, когда пожелаете, и жду вас с победой.

— Обязательно, — ответил Франческо, после чего поклонился и быстрым шагом направился к лестнице, которая вела с крытой галереи во внутренний двор.

ГЛАВА 68

ЖАЖДА ПОБЕДЫ

Миланское герцогство, замок Сан-Коломбано-аль-Ламбро

Шел дождь. Капли размером чуть ли не с монету стучали по доспехам. Земля под ногами превратилась в вязкую жижу. Затянутое тучами небо освещалось вспышками выстрелов из бомбард под стенами замка Сан-Коломбано. Франческо Сфорца снова занимался делом, которое удавалось ему лучше всего, — сражался. Всего за неделю он завоевал Малео и Кодоньо, а за Павию можно было не беспокоиться: Аньезе дель Майно вела с Маттео да Болоньей переговоры о сдаче города. Так что, если ему удастся захватить Сан-Коломбано, венецианцам придется отступить к Бергамо и Брешии.

Последним препятствием для перехода на другой берег Адды был именно этот замок.

Франческо не сомневался, что рано или поздно Сан-Коломбано падет. Да, крепость отлично защищена мощной стеной. В центре располагается огромный донжон, и разместившиеся на его стенах венецианцы намереваются дорого продать свою жизнь. Немало верных солдат Сфорцы уже полегли под градом арбалетных болтов или под потоками кипящего масла и горячей смолы, которые лили с крепостных стен. Однако Франческо знал, что войско, оставленное для защиты Сан-Коломбано, не может быть многочисленным. Исходя из этого, после нескольких неудачных попыток атаки капитан сделал выбор в пользу бомбард и выжидательной тактики. Мощные удары тяжелых ядер постепенно ослабляли защиту противника. Франческо Сфорца приказал вести непрерывный огонь с восточной стороны.

Первые результаты уже были видны: часть стены рухнула, а вместо ряда зубцов торчал лишь один, будто последний зуб во рту старика.

Но этого еще было недостаточно.

Капитан ерзал в седле, чувствуя боль во всем теле: он ужасно устал от долгих переходов и ожидания, порой казавшегося бесконечным. Можно было вернуться в палатку, но он предпочитал оставаться среди солдат, это вселяло в них мужество и уверенность. Раз уж сам капитан не покидает седло во время осады, то им тем более нельзя отступать! Воины пытались взять крепость штурмом, но безуспешно. Самоуверенные венецианцы никак не желали сдаваться.

Франческо по-прежнему томился в ожидании, когда вдруг увидел спешащего к нему Браччо Спеццато. Шли годы, но верный друг оставался рядом в любых обстоятельствах. Сфорца любил его, как брата.

Когда между ними оставалось меньше сажени, Браччо заговорил:

— Капитан, в палатке вас ожидают несколько знатных лиц из Павии, у них для вас предложение.

— Как вам показалось, друг мой, хорошие у них новости?

— Замечательные.

— Они уже что-то рассказали? — уточнил Франческо, который предпочел бы остаться с войском.

— Нет, но глава делегации просил передать, что вы будете очень рады узнать вести, которые они принесли, поскольку он готов говорить с вами от имени уважаемой Аньезе дель Майно, вашей тещи.

Сфорца удивленно вытаращил глаза:

— А Бьянка Мария где?

— У вас в палатке, ваша светлость.

— Замечательно! Тогда мне стоит поторопиться. Оставляю вас следить за ходом битвы, Ьраччо, и если мне придется уехать, берите на себя командование вместе с Манфреди.

— Будет исполнено, капитан.

* * *

Франческо вошел в свою палатку и обнаружил там Бьянку Марию в кожаных доспехах. На поясе у нее висел меч работы лучших миланских оружейников, который изготовили специально для нее: легче обычного оружия, он позволял отважной женщине наилучшим образом использовать природную ловкость, гибкость и скорость. Бьянка Мария крепко сжимала ладонью эфес.

Вельможи, приехавшие для встречи с супругами, выглядели совершенно спокойными. При виде Франческо они поклонились, и тот, кто казался главным, заговорил:

— Капитан, меня зовут Маттео Маркагатти да Болонья, я кастелян Павии. Меня прислала сюда многоуважаемая Аньезе дель Майно.

— Дорогой Маркагатти, я наслышан о вашей воинской славе и не удивлен, что Аньезе дель Майно, дама выдающихся достоинств и мать моей любимой супруги, отправила вас к нам. Как она поживает?

— Должен признаться, капитан, смерть герцога стала для нее тяжелым ударом. Однако, как вы можете догадаться, она не сдается.

Бьянка Мария расцвела в улыбке.

— Охотно верю, — кивнул Франческо Сфорца. — Так что же вы хотите мне сообщить? — спросил он, желая скорее узнать причину неожиданного визита.

— Я позволил себе прибыть в ваш лагерь, чтобы известить вас о следующем: выполняя просьбу Аньезе дель Майно, я готов предложить вам титул графа Павии и немедленно вручить ключи от замка. Таким образом вы избежите ненужных промедлений на пути завоевания и воссоединения миланских владений.

— Чего вы хотите взамен? — спросил Франческо.

— Многоуважаемая Аньезе дель Майно пообещала, что в случае согласия вы впоследствии передадите мне город Сант-Анджело вместе с титулом графа.

— Раз мать моей супруги пообещала, ее слово — закон, — ответил Сфорца, с удовольствием отметив, как засияли глаза и зарумянились щеки у Бьянки Марии.

— Итак, если вы готовы оказать мне честь принять мое предложение, я буду счастлив пригласить вас вместе с отважной супругой, о воинских доблестях которой слагают легенды, проследовать вместе с нами в Павию. Там мы сможем официально заключить историческое соглашение.

— Мы будем рады, — ответила за обоих Бьянка Мария.

До этого момента она не произнесла ни слова, чтобы не отнимать у супруга роль, принадлежавшую ему по праву. Однако, узнав о столь действенной помощи матери, Бьянка больше не могла сдерживаться.

Франческо ничуть не разозлился, лишь добавил:

— Я оставил моих лучших людей продолжать осаду и совершенно уверен, что они добьются успеха. Мы непременно прибудем в Павию, как только одержим победу в Сан-Коломбано.

— Хорошо, в таком случае сразу же после разгрома венецианцев ожидаем вас в замке Павии. Судя по выстрелам и крикам, которые доносятся из крепости, ваша победа уже близка.

— Мессер Маркагатти, я не сомневаюсь в своих людях и надеюсь отправиться в Павию в самое ближайшее время.

— Передайте наилучшие пожелания моей матери, — попросила Бьянка Мария.

Маттео Маркагатти да Болонья кивнул:

— Обязательно, ваша светлость, — Затем он повернулся к своим спутникам: — Итак, наша задача успешно выполнена!

Ответом ему были довольные взгляды и кивки.

Наконец, отвесив последний поклон Франческо и Бьянке Марии, визитеры направились к выходу.

Оставшись вдвоем с супругой, Сфорца сказал, проникновенно глядя ей в глаза:

— Ваша мать — верная и отважная союзница.

— И всегда такой была, возлюбленный мой, — подчеркнула Бьянка Мария.

— Безусловно. Военная кампания идет наилучшим образом. Одним махом мы получим Павию и Сан-Коломбано. А теперь я должен идти.

Но Бьянка Мария подошла ближе, внимательно глядя на мужа:

— Куда это вы собрались?

Двигаясь плавно, по-кошачьи, она приблизилась к Франческо, обняла его и страстно поцеловала. Он уставился на нее, удивленный подобной вспышкой страсти.

— Не ожидали, любовь моя? — спросила молодая женщина, а затем нежно укусила его за губу. — Пора бы уже знать, что я настоящая дикарка. — С этими словами Бьянка Мария отодвинулась от мужа и выхватила меч из ножен.

— И что теперь? — спросил Сфорца, пораженный очередной переменой настроения жены.

— Теперь я хочу проливать кровь вместе с вами, — ответила та.

Ее взгляд в самом деле внушал страх.

ГЛАВА 69

ЛИПКИЙ УЖАС

Миланское герцогство, дворец Бролетто-Веккьо

— А я говорю вам, что Франческо Сфорца захватил слишком много власти и скоро это погубит нас! — восклицал Пьер Кандидо Дечембрио, стоя перед членами Большого совета девятисот и двадцатью четырьмя капитанами — защитниками свободы. — Чуть больше чем за месяц он завоевал Малео, Кодоньо, Сан-Коломбано-аль-Ламбро, причем на последний ушло всего двенадцать дней. А Павия сама сдалась ему, отделившись от республики. Заметьте, что кастелян Маттео Маркагатти, подстрекаемый этой гадюкой Аньезе дель Майно, еще и наделил Сфорцу титулом графа Павии, а это уже, вне зависимости от законности подобного решения, можно считать шагом на пути к политическим вершинам, а не только военным. Нам нужно быть внимательнее, друзья, — назидательно произнес опытный дипломат. — Мы сами передали командование Франческо Сфор-це, и не дай бог, если он теперь решит отобрать у нас власть.

Пьер Кандидо Дечембрио замолчал и внимательно обвел взглядом участников собрания. Он был уверен в своей правоте.

В рядах Большого совета кто-то поднялся на ноги. Пьер Кандидо Дечембрио сразу узнал Арриго Панигаролу — жадного банкира, человека без малейших признаков совести. Было ясно, что вельможа надеется использовать неустойчивое и опасное положение республики в собственных интересах. Тонкие черты лица, самодовольный взгляд, презрительная манера речи — этот стервятник соединял в себе все те качества, из-за которых власть нового правительства оказалась непрочной. Дечембрио закатил глаза, потому что заранее знал, о чем пойдет речь.

— Мой многоуважаемый коллега, советник Пьер Кандидо Дечембрио, до недавних пор верный соратник герцога Филиппо Марии Висконти, а в настоящий момент, похоже, главный защитник республики, выразил свое мнение. На первый взгляд кажется, что он руководствуется самыми благородными стремлениями, но в действительности его мотивы весьма двойственны. Как мне видится, постоянные рассказы о достижениях Сфорцы выдают в Дечембрио врага Милана. Почему? — Задав этот риторический вопрос, банкир обвел собрание взглядом светлых глаз. — Потому что, восхваляя кондотьера и его успехи, Дечембрио слишком явно раскрывает собственные тайные надежды. Разве вы не видите, как его манит идея воцарения нового тирана? Он же мечтает сменить Висконти на Сфорцу! Дечембрио пытается устрашить нас победами кондотьера, которого сама же республика и отправила воевать и у которого все та же республика может в любой момент отнять это право. Так что, коллеги, — увещевающим тоном произнес Панига-рола, — советую вам держаться подальше от таких людей, как Дечембрио, ибо, пытаясь, словно Кассандра, напророчить нам будущие беды, они на самом деле лишь выдают себя.

Бывший советник герцога не мог больше сдерживаться. Этот болван ничего не понял! Едва Панигарола умолк, Дечембрио набросился на членов совета, будто стремясь пронзить каждого из них своими словами:

— Друзья! Граждане Милана! Я хочу немедленно ответить на смехотворные обвинения, которые мне только что предъявили, и сообщить вам следующее. Да, это правда, я был советником Филиппо Марии Висконти. Именно поэтому я отлично знаю людей такого рода и уверяю вас, что Франческо Сфорца сделан из того же теста. Иначе зачем бы он женился на единственной дочери герцога? Да и неужели такой человек, как Филиппо Мария Висконти, отдал бы ему руку своей любимой Бьянки Марии, если бы в глубине души не был уверен, что Франческо Сфорца обладает всеми качествами, необходимыми для преемника? Конечно, сейчас вы скажете, что герцог до конца жизни сражался со Сфорцей. Но подумайте, не это ли самое яркое подтверждение тому, что он испытывал к нему уважение? — Здесь Пьер Кандидо Дечембрио ненадолго умолк, потому что хотел дать аудитории прочувствовать смысл своих слов. Через несколько мгновений он продолжил: — Вы, конечно, помните, как герцог повел себя с Карманьолой: сначала отдал ему Геную, а потом, испугавшись, что тот обрел слишком много власти, отрекся от него и вынудил капитана перейти на службу к Венеции. Странная смесь любви и ненависти, не побоюсь этого слова. Думаю, никто не сомневается в том, какой ценной фигурой был Карманьола в свое время: герой, одержавший победу в Швейцарии, вернувший герцогству все утраченные земли. А что случилось после его ухода? Помните? Карманьола разгромил войска герцога в Ма-клодио. Почему я говорю вам об этом? Потому что только с двумя людьми Филиппо Мария Висконти повел себя таким образом, и я только что назвал вам их имена: Карманьола и Сфорца. Именно поэтому я хочу подчеркнуть, что в текущей ситуации никак нельзя недооценивать упорство, отвагу и алчность нашего капитана. Победы ослабляют его верность республике и укрепляют в желании вернуть то, что, по его мнению, мы у него отобрали. — Дечембрио выждал, добиваясь всеобщего внимания, и завершил свою речь: — А отобрали мы у него Миланское герцогство.

Когда Пьер Кандидо Дечембрио сел на место, присутствующие, казалось, окаменели. Слова советника повисли в воздухе мрачным предзнаменованием, и в воцарившейся тишине каждый, думая о будущем, чувствовал их вес у себя на плечах.

ГЛАВА 70

ЛЕВ

Венецианская республика, дворец дожей

— Он настоящий воин, — сказал Никколо Барбо. — По одному его взгляду сразу понятно, что этот человек ни перед чем не остановится. Не случайно на родине его прозвали Безжалостным. Говорят, что именно благодаря таким людям Альфонсо Арагонский смог завоевать Неаполь. Теперь же он прибыл к нам в качестве посла и доверенного лица короля.

Дож Франческо Фоскари взглянул на своего советника. Теперь он мог доверять только ему. С того момента, как сын дожа Якопо согласился принять дары от Филиппо Марии Висконти, весь Совет десяти ополчился против главы Венеции. Все, кроме Никколо. Конечно, поступок сына Фоскари противоречил всем предписаниям, ограничивающим власть дожа. После долгих уговоров и просьб буря утихла и Якопо сослали в поместье Дзеларино, однако Франческо Фоскари понимал, что его положение заметно пошатнулось и решения следует принимать осторожно. По этой причине идея союза с Альфонсо Арагонским была встречена с таким чрезмерным подозрением, особенно со стороны Франческо Лоредана — члена Совета десяти, давно метившего на кресло дожа.

Фоскари ужасно устал. Такое же изнеможение он видел и в глазах Никколо. Годы не пощадили их обоих, а бесконечная война с Миланом выпила последние силы. Венеция только что пережила эпидемию чумы, унесшую множество жизней. Но отступать было нельзя, уж точно не в такой момент. Дож был очень благодарен за преданность Барбо и всей его семье. Жена Никколо, носившая фамилию Кондульмер, немало сделала для города, поспособствовав избранию понтификом своего брага Габриэле. Но теперь папа умер, и Рим оказался в руках генуэзца: Томмазо Парентучелли стад папой римским под именем Николая V. Следовательно, Венеция не могла рассчитывать на поддержку Папской области, как раньше Козимо де Медичи проявил невероятную двуличность, решив поддержать Франческо Сфорцу. Конечно, флорентиец пытался держать этот союз в тайне, но все давно поняли, в какую сторону повернулся Медичи. Словом, если Венеция все же хотела попытаться выйти победителем из схватки с Миланом, переживающим тяжелый кризис, то соглашение с Неаполитанским королевством оставалось единственным путем к успеху.

— Будем надеяться, этот человек не только бесстрашен в битве, но и умеет держать слово. Он же испанский солдат, сражающийся за своего короля, не то что все эти проклятые наемники! — Дож выплюнул последнее слово, будто худшее из ругательств. Как же он ненавидел кондотьеров! Профессиональные военные, как же! В таком случае у них были бы моральные нормы, какой-то кодекс чести. Но это просто скопище марионеток, всегда готовых плясать под новую дудку. — Пусть войдет, — сказал он наконец. — Посмотрим, что из этого получится.

* * *

Дон Рафаэль никогда не видел ничего подобного, даже при дворе короля. Перед ним стоял дож в совершенно необыкновенном одеянии: роскошный талар, расшитый узорами, длинная мантия из золотой парчи и головной убор заостренной формы, украшенный жемчугом и изумрудами. На стене за спиной дожа висел огромный щит с гербом рода Фоскари: в верхней части слева — золотой лев на красном фоне, правая сторона окрашена в серебряный цвет, а нижняя половина полностью золотая. Восемь алых знамен с крылатым львом и восемь серебряных труб висели с двух сторон от щита. Зал украшали изысканные фрески; мебель из самых дорогих сортов дерева выглядела сдержанно и в то же время очень элегантно.

Дон Рафаэль приблизился и встал на одно колено, ожидая, пока венецианский дож позволит ему подняться. Долго ждать не пришлось — хозяин негромко сказал:

— Мессер Коссин Рубио, прошу вас, встаньте.

Подняв взгляд, идальго из Медины заметил, что в углу просторного зала стоит еще один человек в мантии Совета десяти.

— Мессер Никколо Барбо, представитель одного из самых знатных родов Венеции и мой самый надежный советник, — пояснил дож.

Дон Рафаэль и Барбо обменялись приветственными кивками.

— Итак, мессер Коссин Рубио, по моим сведениям, вы человек выдающихся достоинств, доверенное лицо короля Арагона и его близкий друг, а во владении мечом вам нет равных.

— Ваша светлость очень хорошо осведомлены, — ответил идальго, слегка изогнув губы, что, по-видимому, означало улыбку.

— Конечно! Иначе я не занимал бы этот пост, — отозвался дож.

— Понимаю, — кивнул арагонец.

— Что же, мессер Коссин Рубио, тогда я без промедления перейду к делу.

— Было бы чудесно.

— Хорошо. — Дож кивнул, радуясь, что его собеседник тоже не намерен терять время. — Итак, вам, конечно, известно, что Франческо Сфорца недавно стал командующим войском новой миланской Амброзианской республики. Безусловно, вы также осведомлены о его боевом искусстве.

— Я слышал об этом.

— Замечательно. Кроме того, вероятно, вы знаете, что на сторону миланского капитана встала Флоренция, оказывающая ему поддержку через банк Медичи… Как известно, война требует много денег. Папская область в лице понтифика Николая Пятого, похоже, тоже не осталась в стороне, учитывая, что Сфорца недавно передал папе Анконскую марку. Как бы то ни было, в свете всего вышесказанного несложно понять, что наш взаимный интерес, а точнее говоря, наш долг — объединить силы, чтобы не дать Милану снова обрести ту огромную власть, что он имел во время правления династии Висконти.

— Согласен, ваша светлость. Однако мой государь не хотел бы так поспешно вступать в схватку: всего несколько лет назад он наконец завоевал Неаполь после двадцати лет непрерывных сражений. Думаю, вы понимаете, почему король не жаждет новых битв. Он предпочел бы направить силы на укрепление своего положения.

— Разве Альфонсо Великодушный не нацелился на Миланское герцогство?

— Было время, когда благодаря дружбе с Филиппо Марией Висконти это казалось уже решенным делом: Милан по праву должен был войти в состав Арагонского королевства. Однако с крепостной стены замка Порта-Джовиа я собственными глазами видел, как горожане реагировали на одну только мысль об этом.

— И как же? — спросил дож.

— Они были в ярости. Настолько, что мне и моим людям пришлось покинуть замок.

— Понимаю вас.

— А раз так, то вы наверняка отлично понимаете, почему на данный момент мой король не намерен открыто выступать против Золотой Амброзианской республики. Я не отрицаю возможности союза с Венецией, напротив, но Альфонсо Арагонский хотел бы действовать постепенно.

Дож тяжело вздохнул: разговор шел совсем не так, как он надеялся.

— Как вы думаете, ваш король согласился бы на встречу на нейтральной территории?

— Что вы имеете в виду?

— В замке хорошего друга. В Ферраре, при дворе Леонелло д’Эсте.

— Мне кажется, это отличная мысль.

— Тогда буду надеяться, что заключение союза между нами лишь отложено на время.

— Я уверен, что так и есть, ваша светлость, — подтвердил дон Рафаэль.

— Договорились, — сказал дож, вставая. — Вы настоящий воин. В знак положительного завершения нашей встречи позвольте вручить вам подарок. — Франческо Фоскари кивнул своему советнику, и тот подошел к дону Рафаэлю, неся в руках меч с корзинчатой гардой невероятно тонкой работы. — Это скьявона, изготовленная мастерами-оружейниками из Беллуно. Уверен, вы сможете оценить вес и балансировку, делающие орудие поистине уникальным.

При виде великолепного меча у дона Рафаэля, любившего оружие больше всего на свете, загорелись глаза. Достав скья-вону из ножен, он поразился идеальному блеску лезвия. Меч был довольно тяжелым и требовал силы и решительности в обращении с ним.

Дон Рафаэль вернул оружие в ножны и встал на одно колено...

— Ваша светлость, я глубоко признателен вам за оказанную честь и великолепный дар. Я найду ему достойное применение, — с улыбкой добавил он.

— Замечательно. Надеюсь, наша встреча станет началом плодотворного пути. Чтобы еще немного поспособствовать этому, возьмите, пожалуйста, подарок и для короля. — С этими словами Франческо Фоскари передал дону Рафаэлю изящную шкатулку из лакированного дерева. — Внутри браслет из венецианских жемчужин золотого и красного цвета.

— Ваша светлость, король будет очень рад.

— Хорошо, — ответил дож. — Что же, друг мой, надеюсь скоро увидеть вас вновь. Передайте королю, что Венеция с нетерпением ждет встречи с ним в Ферраре.

— Обязательно.

— А теперь ступайте, вам предстоит долгий путь, — сказал Франческо Фоскари.

1448

ГЛАВА 71

НЕОЖИДАННОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Венецианская республика, Риволътелла-делъ-Гарда

Франческо Сфорца проскакал немало миль по долинам Ломбардии, покрытым пеплом и золой. Деревни стояли разграбленные, дома превратились в руины. Вот они, истинные последствия войны, пусть даже победителем в ней оказался он сам. Впрочем, этого все равно было мало. Несмотря на победу при Караваджо месяц назад, Сфорца никак не мог окончательно одолеть венецианцев. Теперь же эти продажные торговцы предложили ему встретиться и поговорить. Похоже, они желали мира или хотя бы перемирия.

И вот Франческо двинулся в многочасовой путь. Рядом с ним скакали неизменные Браччо Спеццато и Пьер Бруно-ро. Копыта их уставших, взмыленных лошадей глухо стучали по утоптанной дороге. Лил дождь, насыщенный пеплом пожарищ. Холодный октябрьский ветер завывал в вечерних сумерках. Сфорце не терпелось добраться до места встречи. Путники въехали в Ривольтеллу-дель-Гарда и направились в сторону церкви Святого Власия, а Франческо все думал, до какой же степени безумия они дошли.

Он больше не мог продолжать бесконечную череду предательств и переходов из одного лагеря в другой. Капитану постоянно приходилось брать на себя обязательства, зная, что не пройдет и года, как он окажется на другой стороне и будет вынужден сражаться с тем, кто еще недавно был его союзником. Что это за война? Куда катится мир? Солдаты идут на смерть из-за тщеславия жадных суверенов, которые боятся запачкать свои роскошные наряды на поле боя и поручают всю грязную работу кондотьерам. Ради исполнения чужих честолюбивых желаний отважные воины — такие как Пиччинино, Малатеста, Гонзага, Коллеони — должны рисковать жизнью, предавать свои принципы, идеалы, убеждения. Конечно, иногда им удается получить деньги и земли, но многие ли могут потом насладиться заработанным достатком? Сам Сфорца уже не юнец, вино и женщины не радуют его так, как раньше. Ему хочется мира не меньше, чем венецианцам, однако война далека от завершения. Франческо хорошо представлял, что именно ему предложат на этой встрече: перейти на сторону Венеции и помочь ей завоевать Милан.

«Завоевать». Сфорца ненавидел это слово. Как будто мало всей пролитой крови, бессчетных ран, шрамов по всему телу, перенесенных оскорблений, поражений и побед, чтобы доказать миру собственную воинскую доблесть. И все же судьба не давала ему овладеть Миланом. Сначала его новые наниматели хотели выжать из кондотьера все соки, ничего не давая взамен. А теперь, если он захватит власть, его нарекут предателем. Значит, впереди новые сражения, борьба, смерть, засады, огонь, страдания.

Как же все это надоело!

Изводя себя мрачными мыслями, Сфорца и не заметил, как подъехал ко входу в церковь. Франческо спешился, как и его верные помощники, и приказал солдатам наблюдать за площадью. Затем в сопровождении Браччо Спеццато и Пьера Бру-норо вошел внутрь.

* * *

Никколо Барбо ждал около алтаря. Он слышал, что Сфорца — крупный мужчина, высокий, широкоплечий, с твердым взглядом, а потому узнал капитана, едва тот вошел в церковь. Слухи не лгали: человек, которого увидел Барбо, полностью соответствовал своему описанию.

Барбо дождался, пока Франческо подойдет ближе, и сдержанно поприветствовал его кивком. Венецианец не знал, чего ждать от этой встречи, а Сфорца вместе со своими двумя помощниками имел если и не воинственный, то точно не дружелюбный вид.

— Я приехал, как только смог, — сказал капитан. — Полагаю, вы Никколо Барбо, доверенное лицо и советник дожа.

— Совершенно верно, капитан.

— Граф, если точнее. Думаю, вы помните, что я получил этот титул в Павии как раз год назад.

— Граф, — подтвердил Барбо, совершенно не желая спорить со Сфорцей, в то время как Скарамучча да Форли, командующий венецианским войском, бросил на миланца обжигающий взгляд.

— Не вижу здесь Микеле Аттендоло, — подлил масла в огонь Франческо.

Он отлично знал, что стало с кондотьером после поражения при Караваджо, но хотел услышать это из уст Барбо и посмотреть, как дипломат будет выкручиваться.

— После вашей громкой победы Венеция лишила капитана полномочий и отправила его в крепость Конельяно, но вы и так это знаете. Зачем же вы задали вопрос? Хотите заставить меня потерять самообладание? — прямо, apertis verbis[21], спросил Никколо Барбо, раздраженный поведением миланца.

Тот поднял руки:

— Прошу прощения, мессер, не хотел вас обидеть. Я всегда с уважением относился к Микеле Аггендоло, так что давайте объясним мой вопрос обычной усталостью. — Франческо слегка усмехнулся.

Барбо стерпел очередную издевку, сохраняя спокойствие, но чувствовал, что Скарамучча может взорваться в любой момент, а потому слегка сжал локоть своего командующего и поспешил перейти к делу:

— Мессер Сфорца, вы граф Павии и один из наиболее выдающихся военачальников нашего времени, а потому я прошу вас принять должность командующего материковой армией Венецианской республики. В связи с этим я предлагаю немедленно заключить годовую кондотту, включающую в себя ежемесячную плату в тринадцать тысяч золотых флоринов, а также войско в шесть тысяч рыцарей и три тысячи двести пехотинцев. Вы сможете завоевать Милан, используя средства Венеции. Взамен же к республике перейдут Брешиа, Бергамо, Крема и Гьяра-д’Адда. Вот здесь все изложено черным по белому, с печатью дожа. — Барбо протянул Сфорце пачку листов бумаги. — Вы можете передать документ своим нотариусам, пусть они изучат все детали, прежде чем вы поставите подпись.

— Я последую вашему совету, и если ваше предложение окажется честным, в чем у меня нет причин сомневаться, мы быстро придем к соглашению.

— Будем ждать.

Никколо Барбо и Франческо Сфорца пожали друг другу руки в знак общности интересов. Скарамучча продолжал недружелюбно поглядывать на Браччо Спеццато и Пьера Бруно-ро, но скорее из природной воинственности.

По сути Венеция только что предложила Франческо Сфорце завоевать Милан и стать его герцогом.

ГЛАВА 72

ДОЛГОСРОЧНЫЕ СТРАТЕГИИ

Флорентийская республика, палаццо Бартолини Салимбени

Козимо никогда не видел ничего подобного. Даже в самых сокровенных снах ему не являлись настолько впечатляющие картины, как триптих, которым он любовался сейчас. Фигуры, цвета, композиция — от каждой детали захватывало дух. Восхищение Козимо было настолько очевидным, что заказчик картин, Леонардо Бартолини Салимбени, не смог сдержать довольную улыбку.

— Маэстро, в этот раз вы превзошли самого себя, — заявил он.

Паоло Уччелло молча смотрел на двух ценителей искусства, совершенно очарованных результатом огромной работы, которой он посвятил последние десять лет своей жизни. Художник редко проявлял сильные эмоции, но сейчас Козимо видел, что автор тоже доволен своим творением. В тот же момент, продолжая наслаждаться бесконечным великолепием трех картин, синьор Флоренции твердо решил, что рано или поздно они должны стать собственностью его семьи. Он обязательно купит их. Возможно, не сейчас. А может, даже и не он, а его потомки. Но когда-нибудь творения Паоло Уччелло будут принадлежать Медичи.

Триптих настолько поражал богатством деталей, что у Козимо глаза разбегались. На первой картине был изображен Никколо да Толентино с мечом в руке, ведущий войско в первую атаку в начале битвы при Сан-Романо. За спиной у него виднелся лес поднятых пик: рыцари в красных с золотом одеждах, знаменосцы, трубачи и прочие военные силы Флоренции.

С другой стороны сиенцы и их цвета: черный и золотой. На земле лежали павший рыцарь и куча сломанного оружия. Расположенные своеобразной решеткой, эти элемеиты подчеркивали перспективу, придавая изображению необыкновенную глубину. Еще больше эффект усиливала верхняя часть картины, где среди деревьев и возделанных полей вдалеке скакали два рыцаря, направляющиеся за подмогой дополнительными силами, которым суждено принести Флоренции победу.

— Я больше всего доволен этой картиной, — сказал Паоло, показывая на вторую часть триптиха. — Здесь я старался изобразить низвержение с коня Бернардино делла Чарда. Копье, которое пронзает предводителя сиенцев, содержит в себе множество оттенков, и я провел в работе над ним немало дней и ночей. Надеюсь, результат вам понравился, потому что я сделал все, что было в моих силах.

— Признаюсь, маэстро Паоло, ваша работа лучше любых других воплощает в себе мощь Флоренции, — заверил Леонардо. — Та сцена, где рыцари Никколо да Толентино атакуют противника с правого фланга, просто поражает воображение.

— Невероятно, как с помощью поднятых пик в боковых частях картины вы создали нечто вроде театрального занавеса, внутри которого разворачивается битва, — отметил Козимо. — Белая масть лошади Бернардино, серо-коричневый цвет доспехов, голубой и красный на седлах, поводьях и деталях: Паоло, вы создали целый живой мир, необыкновенно преобразив его посредством вашего неповторимого художественного восприятия. Я бы выкупил эту работу прямо здесь и сейчас, если мессер Леонардо не возражает…

— Картины не продаются, — поспешно отозвался Барто-лини Салимбени, ясно давая понять, что намерен оставить шедевр себе.

— Даже если я предложу тридцать тысяч флоринов?

Паоло потрясенно уставился на правителя Флоренции:

— Вы правда считаете, что моя работа стоит таких денег?

— И гораздо больших, — уверенно отозвался Козимо.

— Даже если вы предложите сто тысяч, — твердо ответил мессер Леонардо, начиная терять терпение.

Козимо примирительно поднял руки:

— Хорошо-хорошо, прошу прощения, я не хотел проявить неуважение или показаться слишком навязчивым.

Но мысленно он продолжал проклинать себя за то, что сам не заказал Паоло подобную работу. Даже великолепный конный памятник Джону Хоквуду, хоть и по-прежнему прекрасный, померк рядом с шедевром, который Медичи видел перед собой.

— Если позволите сменить тему, — сказал Паоло в надежде отвлечь Козимо и успокоить Леонардо, — мне рассказали, что Франческо Сфорца в конце концов поддался мольбам Венеции и перешел на сторону дожа.

— И все это, наверное, под большим секретом, — усмехнулся Козимо.

— Но во Флоренции о сделке уже знает всякий, кто имеет слух.

— Если это правда, то мы разом окажемся на одной стороне с городом, с которым, вроде бы, сожгли все мосты в отношениях, — с Венецией, — заметил мессер Леонардо.

— Совершенно верно, и я буду рад больше всех, — отозвался Козимо. — Однако, друзья мои, позвольте поделиться с вами одним соображением: я хорошо знаю Франческо Сфорцу, и потому меня не покидает ощущение, что он ведет собственную игру. Думаю, он намерен воспользоваться помощью Венеции, чтобы вернуться в Милан, а потом, став герцогом, наверняка поступит так же, как его предшественник Филиппо Мария Висконти.

— То есть вы считаете, что Франческо Сфорца хочет завоевать Милан, а потом снова обратиться против Венеции?

— Конечно, я не могу говорить с полной уверенностью. Хочу лишь сказать, что союзы, заключенные сегодня, не обязательно сохранятся завтра. Постараюсь выразиться яснее, — продолжил Козимо с некоторой напускной театральностью. — Взгляните сюда, — предложил он, указывая на третью картину Паоло. — Кто, по-вашему, главный герой этой великолепной сцены?

— Микелетто Аттендоло да Котиньола, — уверенно ответил Паоло.

— Он, кстати, тоже из рода Сфорцы, двоюродный дядя Франческо, — добавил мессер Леонардо.

— Замечательно, — кивнул Козимо. — А теперь позвольте мне представить вам свое видение этого фрагмента истории, и затем я буду рад услышать мнение Паоло. Здесь мы наблюдаем не саму схватку, а ее предысторию, подготовку. Это особенно верно, если вспомнить важный исторический факт: во время битвы при Сан-Романо Сиена поначалу одерживала верх над Флоренцией, но флорентийский капитан Микелетто выждал и прибыл лишь в тот момент, когда сиенцы, пусть и находившиеся на пути к победе, были полностью измотаны. Таким образом, неожиданная атака свежих сил легко разгромила их. Это означает, что Микелетто видел картину битвы в целом, сумел продумать свои действия и подготовиться, так что Паоло совершенно справедливо отдал ему роль главного стратега. Безусловно, разумом битвы был именно он, в то время как Ни-колло да Толентино стал ее сердцем, бесстрашно кинувшись в первую атаку. Все это подводит нас к тому, что у представителей рода Сфорца отлично получается наблюдать и строить планы на долгосрочную перспективу, не ограничиваясь конкретным моментом, насущной необходимостью. И если посмотреть с этой точки зрения, то Франческо, — безусловно, лучший стратег в своей династии. Вот почему я думаю, что он решил воспользоваться Венецией для своей главной цели — захвата Милана, и не намерен заключать с дожем прочный союз. Так что нам не стоит бояться неверно выбрать сторону. Я и раньше считал, что Флоренция найдет в Милане и Сфорце надежного сторонника, который защитит нас от Венеции, и продолжаю так думать. Что произойдет, когда Франческо завоюет Милан? Никто не знает. Но я очень надеюсь, что нас ждет период мира.

— Не вы один, поверьте, — отозвался мессер Леонардо.

— Итак, Паоло? Я правильно понял содержание картины? — слегка усмехнувшись, спросил Козимо, желавший услышать подтверждение своих слов.

Художник посмотрел на Медичи с искренним восхищением:

— Вы совершенно правы. В третьей картине я хотел передать напряжение перед началом схватки, то есть до того, как Микелетто и его люди присоединились к битве, чтобы помочь Никколо и разгромить сиенцев. С одной стороны, я поместил кондотьера в центре композиции, но в то же время постарался сделать так, чтобы внимание привлекало и происходящее у него за спиной, на заднем плане.

— Для этого вы использовали серебро на доспехах, создав тем самым сверкающий, почти зеркальный эффект, который мгновенно приковывает взгляд.

— Именно.

— Что же, мессер Леонардо, Флоренция поступит точно так же. Оставаясь в союзе со Сфорцей, мы будем следить за происходящим и готовить почву для достижения своих стратегических целей. У нас нет такой мощи, как у Венеции, Неаполя или того же папы римского, а это означает, что нам следует быть намного внимательнее всех остальных.

— Мессер Козимо, я хорошо понимаю ход ваших мыслей, — кивнул Леонардо Бартолини. — Думаю, вы поступили правильно, заключив союз со Сфорцей. Нужно уметь определять соотношение сил и постоянно менять его, чтобы скрыть от врагов наши истинные планы.

— Я не нашел бы лучшего определения, — согласился Козимо. — Вы очень умны, и это объясняет то, как вам удалось увести у меня из-под носа этот шедевр, — добавил он, указывая на великолепный триптих работы Паоло.

— Ну же, мессер Козимо, должны же и вы проигрывать хоть иногда! — дружелюбно воскликнул Леонардо Бартолини.

— Безусловно. Но это не означает, что мне нравится проигрывать, — заметил Козимо.

— Господа, пройдемте в сад, — предложил Паоло. — Должен признаться, хотя этот дом и очень красив, но все же сад — его главное достоинство.

Художник направился к выходу, и двое знатных флорентийцев последовали за ним.

ГЛАВА 73

ПРИДВОРНЫЕ ЛЮБЕЗНОСТИ

Феррарский маркизат, замок д ’Эсте

Никколо Барбо чувствовал себя прекрасно. Леонелло д’Эсте обходился с доверенным лицом венецианского дожа крайне почтительно, и Никколо льстило внимание. Кроме того, маркиз оказался невероятно приятным собеседником: умелый оратор, превосходный знаток латыни и греческого, он отличался изысканностью костюма и манер.

Барбо и раньше слышал чудесные истории о том, как Леонелло превратил Феррару в центр культуры и словесности, собрав здесь лучших поэтов и художников. Среди людей искусства особенно выделялся магистр Гварино Гварини, известный своими умом и проницательностью. Именно он сейчас сопровождал Никколо и маркиза в неспешной прогулке по великолепным залам родового замка. Гварино прибыл в город по приглашению Леонелло, чтобы преподавать словесность, латынь и греческий в Университете Феррары.

— Как видите, мессер Барбо, — рассказывал магистр, — благие начинания моего синьора позволили мне развить собственную систему преподавания. Цель ее — преодолеть привычное разделение наук на тривиум и квадривиум[22]. Я предлагаю программу обучения, составленную из трех частей. Начальный курс направлен на изучение произношения, а также спряжения глаголов и склонения существительных и прилагательных — словом, правил образования словоформ. Вторая часть, непосредственно грамматическая, посвящена, с одной стороны, развитию методологии, а с другой — изучению синтаксиса, исключений из правил склонения, стихосложения и основ греческого языка, а также углублению исторических знаний. Третий, заключительный курс сосредоточен на риторике с особенным вниманием к работам Цицерона и Квинтилиана, а позже — Платона и Аристотеля.

— Действительно впечатляющая программа, — похвалил Никколо.

— Рад слышать, — с нескрываемой гордостью отозвался Гварино.

— Как вы можете убедиться, мессер Барбо, следуя примеру Гварино, мы работаем над тем, чтобы в Ферраре развивалась культура, близкая к классической, а политическое руководство было прочным и честным. Мы хотим создать городскую цивилизацию, способную оставить позади соперничество, борьбу, интриги и устремиться к обретению знаний, необходимых для улучшения условий жизни, — добавил Леонелло.

Никколо Барбо был в совершенном восторге: д’Эсте представлял собой именно такого мудрого и образованного правителя, который мог бы сыграть роль беспристрастного посредника при заключении соглашения между Венецией и Неаполем. В общем-то, для этого дож и отправил сюда своего советника.

Леонелло д’Эсте, должно быть, догадался о ходе мыслей Барбои спросил:

— О чем задумались, мессер?

— Ваша светлость, я думал о том, что Франческо Фоскари — дож Венеции, которого я сегодня представляю, — поступил совершенно верно, решив провести встречу с доверенным лицом короля Альфонсо Арагонского именно здесь, в вашем доме. Нет никаких сомнений, что беспристрастность и способность ко всестороннему изучению любого вопроса, которые отличают вас и уважаемого Гварино Гварини, — качества редкие и невероятные ценные для заключения деликатных соглашений.

— В точности как на фресках Пьеро делла Франчески, вы не находите?

Никколо Барбо кивнул. Да, именно так. Он впервые по-настоящему осознал, насколько непрекращающаяся борьба между городами, республиками и герцогствами изматывает жителей и замедляет развитие Милана, Рима, Флоренции и той же Венеции. Если бы правители научились следовать принципам Леонелло д’Эсте и Гварино Гварини, в мире жилось бы намного лучше и проще.

— Безусловно, есть и еще одна причина того, почему я выступаю в роли посредника. Гораздо более важная, по крайней мере для меня. Она состоит в том, что моя супруга Мария, дочь Альфонсо Арагонского, — удивительная женщина, и не проходит дня, чтобы я не благодарил Бога за столь прекрасную жену, — заметил Леонелло. — Король хорошо знает, насколько я ценю его дочь. Я преклоняюсь перед Марией за ее мудрость, скромность, чуткость.

Никколо Барбо высоко оценил мастерский маневр маркиза, обратившего внимание на родство с королем, однако избежавшего подчеркивания собственной значимости.

— Ну что же, пойдемте встречать представителя Альфонсо Арагонского, — сказал наконец Леонелло. — Не стоит заставлять его ждать.

* * *

Переговоры обещали пройти наилучшим образом. Во-первых, на эту встречу король Арагона прислал не военачальника, как в прошлый раз, а умного и образованного дипломата. По крайней мере, именно такой славой пользовался юный Диомеде Карафа. И стоило ему заговорить, как все поняли, что слухи совершенно справедливы.

— Ваша светлость, мессеры, — начал Диомеде, обратившись сначала к Леонелло, а затем к Никколо Барбо и Гварино Гварини, — позвольте мне поприветствовать вас от имени моего короля Альфонсо Пятого Арагонского, правителя Неаполитанского королевства. Я понимаю, насколько велико значение нашей встречи для текущей расстановки политических сил, особенно в свете недавнего решения Венеции заключить соглашение с Франческо Сфорцей. Мне особенно приятно, что наша беседа состоится при дворе одного из самых образованных правителей Италии. Король Альфонсо неизменно выражает восхищение действиями маркиза и старается следовать его примеру, окружая себя людьми искусства, такими как Лоренцо Валла и Антонио Беккаделли.

Гварини кивнул, услышав эти слова, да и Никколо Барбо остался очень доволен, так как уже понял, что сейчас, в отличие от прошлогодних переговоров, Альфонсо Арагонский открыто ищет союза с Венецией. Очевидно, король сообразил, что замкнуться в южной части полуострова в качестве иностранного правителя, захватившего Неаполь, будет непростительной ошибкой.

— Ваши речи позволяют нам надеяться на лучшее, мессер, — сказал Леонелло. — Венеция, а вместе с ней Феррара протянули вам руку уже почти год назад. Все верно, друг мой? — добавил он, обращаясь к Никколо Барбо.

— Вы совершенно правы, ваша светлость. Я присутствовал на встрече, когда дон Рафаэль Коссин Рубио прибыл во дворец дожей и пообещал, что предложение Венеции будет рассмотрено. И мы надеемся, что в скором времени союз удастся наконец заключить.

— Именно так, — отозвался Диомеде Карафа. — Король отнесся со всем возможным вниманием к вашему предложению и передал мне вариант соглашения, составленный его нотариусами. Теперь я передаю документ вам. Изучите текст и внесите изменения, если необходимо. Мы хотим, чтобы соглашение устроило обе стороны.

— Замечательно! — воскликнул Леонелло д’Эсте. — Не правда ли, мессер Барбо?

— Безусловно, мы очень рады, — подтвердил венецианец.

— В таком случае, господа, раз мы достигли договоренности, я рад пригласить вас отужинать вместе со мной. Мои повара приготовили нечто особенное, а кроме того, мы наконец-то сможем насладиться обществом дам, в первую очередь моей супруги Марии, которой не терпится узнать новости о своем отце и о Неаполе — городе, навсегда оставшемся в ее сердце.

— Буду счастлив удовлетворить ее любопытство. Надеюсь лишь оказаться достойным такого чудесного общества, — учтиво заметил Диомеде Карафа.

Никколо Барбо улыбнулся. Положение Венеции теперь стало намного прочнее. А кроме того, этот юноша с острым умом очень нравился советнику дожа.

ЧАСТЬ III

1450

ГЛАВА 74

ВОССТАНИЕ

Миланское герцогство, таверна «Виноградник» — палаццо Бролетто-Веккъо

В городе царили разруха и запустение. Сбившиеся в группы грабители кидались на все, что попадалось под руку, будто стаи бродячих собак. Многие ловили кошек и крыс, разделывали их и продавали мясо по баснословным ценам. Канал Навильо-Гранде окрасился в багровый цвет. Карло Гонзага — капитан, захвативший больше всего власти в неразберихе последних дней, — превратил Милан в сплошное поле боя. Любые попытки выразить возмущение заливались кровью. Казни следовали одна за другой, палач еле успевал рубить и четвертовать. Изуродованные останки выставлялись на площади Бролетто на всеобщее обозрение. Но самым ужасным, самым подлым в этом светопреставлении был маневр Венеции: республика прислала в город своего посла Леонардо Веньера, и тот подкупил новых правителей, убедив их сдаться Венеции, чтобы спастись от гнева Франческо Сфорцы.

С подобным предательством нельзя было смириться. Это твердо знал Гаспаре да Вимеркате, один из немногих капитанов, поддерживающих Сфорцу. Именно он организовал в городе сопротивление, сумев привлечь верных людей. День за днем число его приспешников росло. Кроме того, благодаря работе шпионов Сфорцы и невероятной интуиции Бьянки Марии десяток солдат кондотьера смог проникнуть в город, преодолев заставы гвардейцев. Таким образом Гаспаре получил известие о том, что Сфорца со своим войском прибыл к воротам Порта-Нуова и привез с собой хлеб и прочие припасы для жителей города.

Браччо Спеццато улыбнулся Гаспаре да Вимеркате. Этим ранним утром они сидели в таверне «Виноградник», превратившейся в оперативный штаб отрядов сопротивления. Стоял морозный февраль. С неба неторопливо падали снежинки, ложась на железные доспехи и шерстяные капюшоны, так что Браччо Спеццато очень радовался возможности погреться у камина с кубком красного вина в руке.

Гаспаре да Вимеркате сидел напротив и рассказывал последние новости. Город превратился в пороховую бочку, готовую взорваться в любой момент. Люди устали слушать рассуждения о праве престолонаследия — им не хватало еды. Остальное уже не имело значения.

— Мы должны захватить палаццо Бролетто-Веккьо, — сказал Вимеркате. — Они не ожидают нападения, поскольку думают, что Карло Гонзага утихомирил мятежников, но это не так. Настал момент нанести удар.

— Если удастся занять дворец, то потом мы просто откроем ворота, — отозвался Браччо Спеццато. — Франческо Сфорца только и ждет возможность войти в город.

— Я возлагаю большие надежды на своих людей.

— Сколько вас всего?

— Пьетро Котта и Кристофоро Пагано со своими отрядами, ну и мои солдаты. В общей сложности триста человек. Поверьте мне, этого более чем достаточно. Даже много. Слишком большая толпа тут же привлечет внимание стражи. Нужно действовать быстро и начинать как можно скорее.

— Так давайте выступать! Не будем терять время, — предложил Браччо Спеццато.

* * *

Дойдя до палаццо Бролетто-Веккьо, где заседали правители Миланской республики, толпа и не подумала остановиться. Отряд гвардейцев, догадавшихся о намерениях мятежников, двинулся навстречу, но Гаспаре да Вимеркате, возглавляющий войско сопротивления, махнул рукой, приказывая никого не щадить, и пятьдесят арбалетчиков тут же выпустили снаряды, поразив гвардейцев из первых рядов.

Затем Гаспаре взглянул на Пьетро Котту и Кристофоро Пагано, державшихся рядом с ним.

— Друзья, когда освободим вход, оставайтесь здесь. Возьмите с собой еще человек тридцать. А мы с Браччо Спеццато и остальными ворвемся внутрь, — сказал он.

Верные соратники кивнули.

Гаспаре выхватил из ножен меч и бросился вперед, нанося яростные удары. Один из гвардейцев схватился за грудь и рухнул на колени. Мгновение спустя Вимеркате услышал, как что-то просвистело у него над ухом. Он резко повернулся: другой гвардеец, сдавленно крича, прижимал руки к горлу. Из шеи у него торчал нож, а изо рта лилась густая темная кровь. Гвардеец упал на землю.

Гаспаре поймал взгляд Браччо Спеццато, только что спасшего ему жизнь. Вимеркате не заметил солдата, подбежавшего с правой стороны, но верный соратник Франческо Сфорцы молниеносным движением метнул в него один из кинжалов, которые всегда держал на поясе. Гаспаре ухмыльнулся и кивнул в знак в благодарности, а затем продолжил свой путь, неся ранения и смерть, пока наконец не прорвался вместе с Браччо Спеццато и следовавшими за ними людьми во внутренний двор палаццо. Будто железный клин, налетчики разбили надвое строй гвардейцев, пытавшихся загородить проход.

Не оборачиваясь, Гаспаре и его отряд пересекли двор с такой скоростью, будто за ними гналась свора разъяренных собак. Они влетели внутрь здания и побежали вверх по лестницам в поисках капитанов — защитников свободы. Обратив в бегство писцов, нотариусов и прочих служащих, попадавшихся им на пути, солдаты сопротивления направились в Зал собраний.

Там на деревянных скамьях сидели те, кто пытался управлять Миланом.

— Не трогайте никого! — приказал Гаспаре да Вимерка-те. — Мне нужен только один из них! Остальных просто гоните прочь.

Повторять было ни к чему: капитаны — защитники свободы шустро устремились к выходу из зала. Но одному из них сбежать не удалось.

— Вы! — прокричал Гаспаре, указывая на знатного господина, дрожащего от страха. — Леонардо Веньер. — Он произнес это имя со всем презрением, на какое только был способен. — Вы принесли страдания этому городу! По вашей вине началась ужасная бойня под знаком союза святого Марка со святым Амвросием! Но не будь я Гаспаре да Вимеркате, если сегодня вы не поплатитесь за содеянное собственной жизнью.

С этими словами предводитель восставших кинулся на венецианского посла и ударил его кулаком в грудь. Веньер согнулся пополам. Гаспаре нанес новый удар, в этот раз рукояткой меча в лицо. Брызнула кровь, противник свалился на землю.

Гаспаре с отвращением сплюнул, схватил венецианца за волосы и потащил его через весь зал, как мешок.

Добравшись до большого окна, выходящего на площадь Бролетто, капитан поднял посла в воздух и швырнул в пустоту.

С отчаянным криком тот вылетел в окно и рухнул на камни брусчатки. Слышно было, как сухо хрустнули ломающиеся кости. Под телом растеклась темная лужа крови.

Люди, которые тем временем собрались на площади, привлеченные вестью о восстании, кинулись на венецианца, будто стая черных мух. Толпа осыпала проклятиями и ударами умирающего венецианца, и под их кулаками и палками ему быстро пришел конец.

Гаспаре да Вимеркате высунулся в окно Зала собраний, поднял руки и прокричал:

— Милан, ты свободен!

Народ на площади ответил радостными воплями, прославляя героя, избавившего их от гнета ненавистной Амброзианской республики.

ГЛАВА 75

ПОРТА-НУОВА

Миланское герцогство, ворота Порта-Нуова

До войска, ожидавшего у ворот Порта-Нуова, дошли вести о том, что Милан восстал против ненавистной власти. Жители города, измученные голодом и нищетой, потеряли терпение. Сфорца надеялся, что у Браччо Спеццато получилось укрепить воинственный настрой Гаспаре да Вимеркате и его людей. Франческо била дрожь. Обычные хладнокровие и спокойствие изменили ему. В этот раз Сфорца не мог совладать с нахлынувшими чувствами. Морозный февральский воздух напоминал всем, какими тяжелыми выдались последние месяцы: отбиваясь одновременно от миланских и венецианских сил, Франческо и его люди продолжали удерживать перевалы Треццо и Бривио, чтобы не дать двум своим врагам встретиться и объединиться.

А теперь Сфорца стоял у огромных деревянных ворот, ведущих в Милан, и ждал, когда они откроются перед ним. Крепостные стены города были мощными, тридцать футов в высоту, возвышавшиеся над ними башни — еще сорок. Сторожевая башня отсюда, снизу, казалась совершенно неприступной.

Бьянка тоже присоединилась к супругу, хотя всего два месяца назад произвела на свет их третьего ребенка. Жена Франческо не боялась никого и ничего. Бьянка всегда была рядом с мужем, и сейчас в ее глазах читалось такое же нетерпение, как у него: оба в глубине души чувствовали, что наконец-то близки к своей цели — получить город, принадлежащий им по праву. Сам Филиппо Мария Висконти вручил им Милан, когда согласился на их брак, который сначала сам организовал, а затем нехотя принял, чтобы гарантировать продолжение династии.

Именно Бьянка Мария, последняя из Висконти, была ключевым связующим звеном.

И вот теперь, в этот морозный туманный день, супруги смотрели друг на друга с любовью и страхом, с нетерпением и надеждой, а сотни солдат у них за спиной ждали лишь сигнала к началу битвы.

Бьянка Мария была уверена, что решающий час близок. Она повернулась и обвела взглядом людей, прибывших вместе с ней. У солдат не было ни мечей, ни доспехов, ни шлемов, ни кольчуг — вместо этого они держали в руках корзины с хлебом, испеченным пекарями Павии и доставленным сюда в качестве дара голодающим жителям Милана. Виноделы привезли увесистые фляги красного вина, крестьяне — ветчину, фрукты и овощи. Несколько тяжелых повозок были нагружены различными припасами, которые Бьянка и Франческо собрали за несколько дней беспокойного ожидания. В целом отряд представлял собой довольно необычное зрелище. Внезапно с противоположной стороны ворот раздались удары. За стеной послышались крики. Внутри явно что-то происходило, но ни Франческо, ни Бьянка Мария, ни солдаты и поставщики не могли понять, что именно.

Они отчаянно переглядывались, не зная, как поступить, но тут на крепостной стене мелькнул человек. Франческо взглядом проследил за неясным движением и через несколько мгновений узнал Антонио Тривульцио, появившегося на сторожевой башне. Он был бледен как полотно, в глазах застыл ужас.

— Мессер Сфорца! — прокричал Тривульцио так громко, чтобы его услышали все. — Соглашение о сдаче города еще не подписано, но Милан приветствует вас как своего нового главу! — С этими словами он несколько раз взмахнул рукой, давая знак открыть массивные ворота.

Огромные деревянные створки наконец-то распахнулись. Заскрипели петли, и Франческо с Бьянкой Марией погнали своих лошадей вперед, под поднимающуюся железную решетку. Через мгновение их уже окружила ликующая толпа жителей города. Оглушенные и удивленные, супруги счастливо улыбались. Франческо поднял руки, наслаждаясь радостным гулом голосов. С высоты двоим всадникам открывалось целое море голов. Они видели сияющие глаза на грязных лицах, мужчин и женщин в лохмотьях. Ликование миланцев сменилось мольбами о хлебе.

Бьянка тут же дала знак возницам тележек с продовольствием.

— Пропустите пекарей, виноделов и крестьян! — во весь голос крикнула она.

Дочь герцога Висконти наконец-то вернулась в родной город. Наблюдая за исполнением своего приказа, Бьянка Мария почувствовала, как в горле у нее образовался комок, а на глазах выступили слезы. Она почти потеряла надежду однажды оказаться в Милане. Но вот они с мужем здесь, и город приветствует их, принимает, называет своими новыми правителями.

Бьянка была счастлива и растрогана. С болью в сердце смотрела она на изголодавшихся людей, которые пробирались к повозкам с провизией. Некоторые даже пытались залезть на тележки. Мужчины жадно хватали хрустящий хлеб, а женщины съедали по маленькому кусочку и прятали остальное под накидкой или передником, чтобы отнести семье, голодным детям и старикам — тем, кто смог выжить в бойне, устроенной Золотой Амброзианской республикой.

Внезапно крепкий мужчина с длинными темными волосами с невероятной ловкостью вскочил на одну из повозок.

По его лицу было видно, что он долго ждал этого момента, а теперь наконец-то мог сбросить маску и предаться ликованию.

— Франческо Сфорца, меня зовут Гаспаре да Вимерка-те! — Едва прозвучали эти слова, вокруг воцарилась тишина. Крики, мольбы, уговоры — все мгновенно стихло. — Сегодня я возглавил восстание против Золотой Амброзианской республики! — продолжил Гаспаре. — Со мной был кое-кто, кого вы хорошо знаете.

На повозку влез еще один человек, и Франческо тут же узнал его: Браччо Спеццато, верный друг, который никогда не подводил капитана и всегда выполнял его приказы, даже самые сложные.

— Властью, данной мне народом, я объявляю Франческо Сфорцу герцогом Миланским! — крикнул Гаспаре.

Тысячи голосов раздались в морозном воздухе, выкрикивая одно-единственное слово.

— Сфорца! Сфорца! Сфорца! Сфорца! — повторяли они.

Бьянка Мария замерла в восхищении: чудо свершилось. Задуманное ее отцом сбылось.

Франческо Сфорца стал герцогом Милана. А она, последняя из Висконти, смогла отстоять честь своей династии.

ГЛАВА 76

СТРАШНЫЙ СУД

Папская область, Апостольский дворец

Николай V не верил своим ушам. Однако Пьер Кандидо Дечембрио собственными глазами видел события, о которых сейчас взволнованно рассказывал:

— Апокалипсис, ваше святейшество, это был настоящий апокалипсис, поверьте. Народ восстал и сбросил венецианского посла прямо из окна палаццо Бролетто-Веккьо! Милан сверг республику, теперь он в руках Франческо Сфорцы. Козимо де Медичи — его главный союзник, и вместе они готовят очередную атаку против Венеции. Я предвидел это, но никто не захотел меня слушать.

— Мой дорогой Дечембрио, — спокойно проговорил понтифик, — то, о чем вы рассказываете, действительно ужасно. Но когда народные массы восстают, они всегда превращаются в неуправляемую силу и выносят смертные приговоры без всякого суда. Этот мятеж, к сожалению, не первый и не последний в истории. А между тем в Константинополе, похоже, готовится самое страшное нападение всех времен.

Мессер Дечембрио не до конца понял слова понтифика:

— В каком смысле, ваше святейшество?

— Стало известно, что Мехмед Второй строит новую крепость совсем рядом с Константинополем. Византийский император боится, что планы у турок отнюдь не мирные. Когда крепость будет завершена, ничто не помешает Мехмеду Второму грабить соседние территории, ограничивать поставку продовольствия, а затем и напасть на Константинополь, чтобы завоевать его и подчинить Османской империи.

— Не дай бог, ваше святейшество!

— Именно. Я согласен с вами. Поэтому я и обратился ко всем христианским правителям с просьбой предоставить мне людей для нового крестового похода, но все они слишком заняты своими делами. Так что ситуация в Милане, пусть и ужасная, меркнет в сравнении с более серьезной опасностью. Да упокоит Господь душу жестоко убиенного венецианского посла, но давайте рассуждать здраво. Не секрет, что Козимо де Медичи и Франческо Сфорца заключили союз. Однако моя цель — уговорить этих господ, а вместе с ними и венецианского дожа Франческо Фоскари, короля Альфонсо Арагонского, императора Фридриха Третьего Габсбурга и короля Франции Карла Седьмого прийти к некоему равновесию и вместо того, чтобы и дальше сражаться друг с другом, объединиться для борьбы с единственным настоящим врагом: Османской империей. Если Франческо Сфорца сумеет, как я надеюсь, собрать вокруг себя все миланские силы, значит, эти трагические события хотя бы дадут возможность для мира и объединения. Не говоря уже о том, что жителям Милана, как вы хорошо знаете, пришлось претерпеть немало страданий за время правления республики. Не думайте, что сюда не дошли ужасные вести о бесчинствах Карло Гонзаги, который силой отобрал власть у других капитанов — защитников свободы Амброзианской республики. — Папа умолк, давая Пьеру Кандидо Дечембрио осознать, насколько хорошо понтифик осведомлен о событиях в Милане. Затем он продолжил: — Не падайте духом, мой дорогой друг. Я знаю, вы достойный человек, и здесь вы всегда найдете защиту и поддержку. Однако поймите, что ситуация сложилась непростая. По крайней мере, борьба за миланский престол окончена, и Франческо Сфорца — не самый худший вариант, вот что я пытаюсь сказать вам. Я всей душой стремлюсь к установлению мира, это моя главная задача, и раз Милан решил, что хочет подчиняться Сфорце, пусть будет так. В городе и без того уже пролилось слишком много крови.

Мессер Дечембрио понял, что дальше ругать Фраичесао Сфорцу совершенно ни к чему, тем более что понтифик и так пообещал советнику свою помощь. Оставалось лишь понять, в чем именно она будет заключаться.

— По крайней мере, даже в такой непростой обстановке одну победу я все же смог одержать, — добавил папа, вставая Похоже, его совершенно не интересовало, зачем Дечембрио просил аудиенции.

— Ваше святейшество говорит о Венском конкордате?

— Именно. Теперь между Святым престолом и Священной Римской империей заключено соглашение о признании недействительными всех декретов Базельского собора. А кроме того, вы наверняка знаете, что Феликс Пятый отказался от титула антипапы, прекратив тем самым вызванный им же внутренний церковный раскол. Словом, как понимаете, я не могу поддержать ни маркиза Монферрата, ни герцога Савойского, а поскольку Венеция решила заключить союз с ними, то вполне естественно предположить, что Франческо Сфорца и Козимо де Медичи окажутся теперь на моей стороне. При этом основной целью для меня в любом случае остается подписание мирного договора. Что касается вас, мессер Дечембрио, то я наслышан о том, что вы умны, хорошо владеете словом и знаете иностранные языки, а потому буду рад предложить вам должность секретаря Святого престола и составителя официальных писем Папской области.

Услышав эти слова, Пьер Кандидо едва смог сдержать слезы облегчения. Значит, понтифик понял все с самого начала. Что за необыкновенный человек! Все-таки есть в мире справедливость. Дечембрио прибыл в Рим, надеясь найти поддержку и защиту у папы, и тот не только сразу же принял его, но и предложил занять невероятно почетную должность, которая надежно защитит от любых возможных преследований со стороны Милана. Пьер Кандидо подошел к Николаю V, встал на колени и поцеловал туфлю понтифика.

— Ваше святейшество, — сказал он, — даже не знаю, как благодарить вас. Вы спасли мне жизнь.

— Что вы, друг мой, это сущая малость.

— Нет, не малость, а намного больше, чем я мог надеяться, — отозвался Пьер Кандидо Дечембрио, а понтифик тем временем знаком попросил его подняться. — Как я могу отплатить вам за оказанную мне честь?

У Николая V был готов ответ:

— Составляя письма, способствующие равновесию отношений и установлению мира. Не забывайте, это наша главная цель. Юбилейный год начался успешно: люди приезжают в Рим со всего мира. Могу сказать, что мне, хоть и не без труда, удалось вновь объединить Римско-католическую церковь. Так что не стоит недооценивать ту роль, которую я доверю вам.

— Нив коем случае, — заверил Пьер Кандидо Дечембрио.

— Замечательно, — сказал понтифик. — Теперь, если мы решили этот вопрос, давайте поговорим о другом: хотите навестить вместе со мной художника, который работает над совершенно необыкновенной картиной? Он и человек довольно необычный: приехал из Фландрии и работает в основном в мрачных тонах, но образы, выходящие из-под его кисти, поражают воображение.

— Ваше святейшество, это приглашение — честь для меня.

— Очень хорошо, тогда следуйте за мной, — предложил папа и направился к едва заметной двери, скрытой за одной из деревянных панелей.

* * *

Когда они прибыли в просторный зал, где художник с разрешения понтифика оборудовал студию, Пьер Кандидо Дечембрио заметил, что доска, с которой работает живописей, отличается не только большим размером, но и странной формой: она была вытянута по вертикали, что позволяло создать крайне необычную композицию.

Маэстро подошел к папе, поцеловал ему руку, а затем жестом, не произнося ни слова, попросил разрешения продолжать работу. Николай V кивнул.

Пьер Кандидо Дечембрио поразился атмосфере, царящей в зале: несмотря на впечатляющие размеры помещения, казалось, что заглядываешь в некий сокровенный уголок, спрятанный от чужих глаз. Молчаливое взаимопонимание между папой и художником усиливало это впечатление. Было ясно, что этим двоим не нужны пустые разговоры.

Николай V кивнул спутнику, приглашая подойти к картине. Они встали в некотором отдалении, чтобы не мешать работе художника, но теперь сюжет изображения стал понятен.

В верхней части композиции Пьер Кандидо ясно увидел фигуру Господа на небесах, в окружении трубящих ангелов. Ниже располагалась толпа мужчин и женщин в ярких одеждах и разноцветных накидках. Некоторые из них были правителями, о чем свидетельствовали короны на голове. С левой стороны Дечембрио различил служителей церкви: судя по облачению, высших прелатов, кардиналов и понтификов. На переднем плане автор изобразил других людей, сидящих на деревянных скамьях. Все это пестрое собрание размещалось таким образом, чтобы придать глубину изображению: ряды людей словно заполняли своеобразную галерею. Но больше всего Пьера Кандидо поразила, практически лишила дара речи фигура ангела, расположенная ровно в центре картины.

На ангеле было совершенно невиданное облачение — полный пластинчатый доспех черного цвета. В руке главный персонаж картины держал меч, которым собирался поразить некое ужасное создание, по всей видимости беса. Ноги ангела опирались на скелет, который пытался вылезти из черной бездны, поглощающей грешников, что осуждены на муки ада и должны вечно скитаться между огней, демонов и страшных чудовищ.

Эта картина, пусть и еще не завершенная, поражала необыкновенной мощью: яркие цвета в верхней части и черный с красным — в нижней, рай и ад, две половины, образующие единое целое — по всей видимости, Страшный суд.

Пьер Кандидо взглянул на понтифика: тот был полностью поглощен изображением и движениями художника, который уверенными мазками кисти продолжал усиливать пугающее впечатление в нижней части картины. Живописец и сам выглядел довольно необычно. Под одеянием длиной почти до пят угадывалась чрезвычайная худоба. Он был высокого роста, с очень светлой кожей, длинными рыжими волосами и глазами такого пронзительно-голубого цвета, что казалось, будто в них отражается небо.

В зале стояла всепоглощающая тишина, прерываемая лишь едва слышными прикосновениями кисти к картине. Пьер Кандидо полностью утратил ощущение времени и пространства, он словно парил в необъяснимом измерении, сотканном из фигур и цветов, которые постепенно оживали. Дечембрио смотрел на складки одежды художника, слегка менявшие форму, когда тот замирал, изучая свою работу, а потом возвращался к тому или иному фрагменту. Это было похоже на магию; казалось, живописец владеет неким волшебным заклинанием, способным вырвать из души все чувства и унести зрителя в неведомые миры. Через некоторое время Николай V словно проснулся и, воспользовавшись моментом, когда художник обернулся, кивнул ему на прощание и пошел к выходу, приглашая Пьера Кандидо следовать за ним.

Они покинули зал, миновали небольшую проходную комнату, а потом пошли по слабо освещенному тесному коридору.

— Итак, — неожиданно заговорил понтифик, — что скажете?

— Я впечатлен, — ответил Дечембрио, не зная, как выразить словами свои недавние чувства.

— И только-то?

— Ваше святейшество, если говорить честно…

— Конечно!

— В таком случае, должен признаться, есть в этой картине нечто пугающее.

— Вот теперь вы откровенны и говорите о своих настоящих чувствах.

— Этот ангел…

— Выглядит зловеще, не так ли?

— Он безжалостен. Настоящий…

— Вестник апокалипсиса?

— Именно, — подтвердил Дечембрио.

Понтифик остановился.

— Это он и есть. Картина называется «Страшный суд».

— Я догадался. Мне хотелось бы задать вам другой вопрос: кто такой этот художник?

— Хороший вопрос, мессер Дечембрио, и ответить на него не так просто, как кажется, поверьте мне.

Понтифик продолжил идти, и Пьер Кандидо последовал за ним, заинтригованный очередной загадкой.

— Как вы могли убедиться, наш друг не особенно склонен к общению. Нет, он немного владеет нашим языком, хорошо знает латынь, отлично говорит на английском и французском, но он фламандец.

— Вот как.

— Он был учеником Рогира ван дер Вейдена.

— Придворного художника Леонелло д’Эсте?

— Именно. Он прибыл сюда вместе со своим учителем. Маркиз и рассказал мне о художнике, наделенном особенным даром и создающем картины, не похожие ни на что другое. Тогда я спросил, согласен ли этот живописец провести некоторое время здесь, в Риме. Я люблю работы фламандских мастеров, в них есть нечто особенное. Они словно ловят кистью сказки и легенды всего мира. Их картины разительно отличаются от итальянских мастеров, хотя фламандцы и восхищаются ими и приезжают в нашу страну изучать их стиль. Но вы спросили меня, как зовут нашего друга. Его имя Петрус Кристус. Необычно, правда?

— Петрус Кристус? — переспросил Пьер Кандидо Дечембрио, не уверенный, что правильно расслышал.

— Петрус Кристус, — подтвердил Николай V.

— Петрус Кристус… — повторил Дечембрио. — Ваше святейшество, если уж выбирать художника для папы римского, то более подходящего имени не найти.

— Ну вот я так и подумал, — улыбнулся понтифик.

ГЛАВА 77

ТРУДНОСТИ ВОСПИТАНИЯ

Миланское герцогство, замок Виджевано

Бьянка Мария строго посмотрела на сына. Ее уже давно не покидало ощущение, что этот мальчик совершенно не хочет трудиться. Конечно, Галеаццо Мария еще ребенок, но в будущем на его плечи ляжет огромная ответственность. Вот почему Бьянка настояла, чтобы супруг пригласил ко двору наставника, который привил бы мальчику любовь к наукам и искусству. По просьбе Франческо в Милан прибыл Джунифорте Барцицца, ранее преподававший философию в университете Павии, затем в качестве писателя и гуманиста находившийся при дворе Филиппо Марии Висконти, а позже — у Леонелло д’Эсте.

Маркиз д’Эсте согласился отпустить Барциццу, и тот отправился в путь. Прибыв ко двору Сфорцы, наставник познакомился со своим учеником и остался им доволен: по словам маэстро, первые уроки прошли очень плодотворно, а мальчик показал себя развитым, умным и полным желания учиться. Однако хватило его ненадолго, и в последние недели учитель постоянно жаловался герцогине, что Галеаццо Мария ленится, проявляет невнимательность и витает в облаках.

У Бьянки были и другие дети, Ипполита и Филиппо Мария, но первенец оставался ее любимцем. Именно на этого малыша с кудряшками каштанового цвета она возлагала самые большие надежды. Бьянка знала, что Галеаццо растет смелым, любопытным и щедрым мальчиком. Он также отлично справлялся с любыми занятиями, требующими силы и выносливости: несмотря на совсем юный возраст, ребенок проявлял врожденный талант к охоте и весьма преуспел в фехтовании. Но родители хотели, чтобы сын развивал не только тело, но также душу и разум, а потому сейчас Бьянка собиралась строго поговорить с сыном. Герцогиня понимала: если упустить момент, характер будет испорчен навсегда. Ленивый мальчик превратится в непослушного юношу, а потом в недостаточно развитого мужчину — возможно, умеющего обращаться с оружием, но совершенно не разбирающегося в книгах, языках, человеческой природе, а следовательно, и в политике, что недопустимо для будущего герцога.

— Галеаццо Мария, — начала она, — мне стало известно, что в последнее время вы не учите уроки, которые вам задаёт мессер Барцицца.

Мальчик глядел на мать спокойно, даже с вызовом.

— Немедленно прекратите смотреть на меня так! — строго сказала Бьянка. — Вы что, хотите поставить под сомнение слова своего учителя? Или того хуже — мои?

Галеаццо Мария опустил взгляд.

— Итак? Вы собираетесь отвечать?

Некоторое время ребенок молчал, затем пробормотал:

— Сейчас такая хорошая погода. Я хотел поехать на охоту.

Бьянка Мария покачала головой.

— Я знаю, как вам нравится это достойное занятие, и никто не противится вашему увлечению. Но всему свое время, сын мой. Нужно успевать читать и учиться. Телу необходимо двигаться, заниматься бегом и упражнениями, но разум и душа также требуют регулярных занятий. Иначе однажды окажется, что вы ничего собой не представляете и можете лишь махать мечом или целиться в оленя. А если человек думает лишь об убийствах, чего он стоит, по-вашему?

— Такой человек — великий воин, — ответил малыш. — Как мой отец.

— Конечно, ваш отец — великий воин. Но вы думаете, что это принесло ему радость? Думаете, он не предпочел бы иметь те возможности, что имеете вы благодаря миру и счастью, завоеванному отцом? Франческо был вынужден стать кондотьером, ему не оставили выбора. И не проходит и дня, чтобы он не жалел об упущенных годах детства и юности, которые можно было посвятить учебе. Он вовсе не рад, что однажды ему пришлось забросить книги и научиться владеть мечом, вступить в наемное войско и познать смерть и страдания. Спросите у него сами! Послушайте, что он скажет. Именно поэтому он нанял для вас Джунифорте Барциццу. Ваш отец лично обратился к маркизу д’Эсте с просьбой отпустить учителя сюда, и все только для того, чтобы дать вам возможности, которых он сам был лишен. А вы чем платите отцу за это, Галеаццо Мария? — продолжала суровый выговор мать. — Вы совершенно не дорожите тем, что имеете, и проявляете неуважение к своим родителям и к человеку, который может научить вас тайнам письма, истории, географии. Вы не хотите познавать новые миры.

— Миры? — переспросил мальчик, удивленно глядя на Бьянку.

— Именно так. Письмо и литература открывают для нас волшебные места, приключения героев былых времен, которые уже никогда не вернутся, и прочие чудеса. Но если вы не научитесь читать, писать и считать, все это ускользнет от вас, как песок сквозь пальцы. И придет день, верите вы или нет, когда вы горько пожалеете об утраченных возможностях!

— Матушка, не сердитесь, — сказал Галеаццо с нежностью. — Я совершил ошибку, но теперь понял это и хочу все исправить.

— И что это значит? — все еще строго спросила мать.

— Я буду учить все, что мне задает мессер Барцицца.

— Обещаете? Поверьте, мне совершенно не нравится ругать вас.

— Знаю, — ответил мальчик.

— Ну тогда идите сюда, — улыбнулась Бьянка Мария.

Ребенок раскинул руки и бросился к ней.

— Мама, мама, — пробормотал он, расплакавшись, — я не хотел расстроить вас.

Бьянка Мария обняла сына и поцеловала в щеку.

— Дело не в том, что вы расстроили меня: своим поведением вы вредите лишь самому себе. Но вы все поняли, так что хватит об этом. Думаю, теперь вы знаете, как нужно себя вести.

— Да, — ответил малыш, прижимаясь к ней.

— Вот и хорошо.

— Я люблю вас.

— И я вас, сын мой.

— Что скажете, — спросил мальчик, глядя в глаза матери, — может, прогуляемся вместе? Погода такая хорошая!

— Ну конечно, — согласилась Бьянка, размыкая объятия.

Она взяла сына за руку, и они, умиротворенные, неторопливо пошли по саду в сторону самых высоких деревьев.

ГЛАВА 78

ФЕРРАНТЕ

Неаполитанское королевство, замок Кастель-Нуово

Лезвие меча скользнуло вперед, но дон Рафаэль легко отразил удар. Через мгновение идальго из Медины сделал ложный выпад и атаковал с левой стороны. Ферранте с готовностью парировал, а затем отступил и вышел из боевой схватки, тяжело дыша. По его лицу градом катился пот.

«Молодой человек делает большие успехи, но ему еще предстоит многому научиться», — подумал дон Рафаэль.

Ферранте уже исполнилось двадцать шесть лет. Фехтовал он неплохо, но всегда оставалось ощущение, что он не до конца использует свои физические возможности. Будучи среднего роста, молодой человек отличался быстротой и ловкостью, а это очень важные качества: скорость дает гораздо большие преимущества, чем лишние пол-локтя в длине выпада. Но какая-то вялость сквозила во всех его движениях, делая их слишком предсказуемыми. Казалось, Ферранте воспринимает фехтование как скучную ежедневную тренировку, а вовсе не как важнейшее искусство, укрепляющее тело и характер.

Дон Рафаэль вновь встал в боевую стойку.

— Давайте еще раз, ваше высочество, — предложил он.

Ферранте нетерпеливо вздохнул, а его учитель недовольно поджал губы. Злить идальго не стоило, сын короля хорошо это знал. Пусть Ферранте — герцог Калабрии, будущий наследник престола и самый влиятельный человек во всем Неаполитанском королевстве после собственного отца, это ничего не меняет: дон Рафаэль получил от короля официальное разрешение делать во время тренировок все, что сочтет нужным, а потому привычная иерархия не имела никакого значения. Ученик мог лишь слушаться и выполнять приказы.

Едва двое снова скрестили клинки, Ферранте понял, что идальго перестал сдерживаться: дон Рафаэль начал с двойного финта, а потом провел атаку, от которой молодой человек едва успел закрыться. Затем последовали два мощных рубящих удара и сразу за ними третий — нацеленный в живот. Ученик отразил лезвие приемом нижней защиты и попытался провести ответную атаку, но дон Рафаэль ловко отбил удар и снова двинулся на Ферранте. Тот сделал несколько шагов назад, защищаясь от града атак, но потом с помощью двойного выпада вернул себе преимущество, чем приятно удивил маэстро. Дон Рафаэль парировал его удар в последний момент.

— Очень хорошо, ваше высочество, — заметил он, отходя назад и опуская оружие. — Отличная, чистая атака. Я только никак не могу понять, почему для такого результата вас обязательно нужно разозлить.

Ферранте покачал головой:

— Вы правы, дон Рафаэль. Дело в том, что я не прирожденный воин, в отличие от вас.

— Ерунда, — возразил идальго. — Никто не рождается великим воином, но каждый может им стать.

— Я хочу сказать, что у меня нет естественной склонности к фехтованию, — пояснил Ферранте. — Нет у меня и такого таланта, как у вас, да и, пожалуй, вашей страсти мне тоже недостает.

Дон Рафаэль улыбнулся:

— Это можно понять, ваше высочество, хотя я знаю, что вы всегда достойно вели себя на поле боя. Но не забывайте, что со временем перемирие закончится и нам вновь придется сражаться.

— Кажется, вы очень ждете этого, дон Рафаэль.

Возможно, вы правы, ваше высочество. Без войны такой человек, как я, не знает, чем себя занять. Конечно, можно найти себе красивую жену, как я и сделал, растить детей, возделывать землю, но рано или поздно начинаешь сходить с ума. Я жажду крови, битвы. Вы верно сказали, что отличаетесь от меня, и в этом ваше большое преимущество. Миру нужны такие люди, как вы. Но помните, что рано или поздно настает час, когда мужчине приходится иметь дело со своей худшей стороной, и лучше быть готовым к такому повороту.

— Вы думаете, что момент скоро наступит? — спросил Ферранте, отдавая учителю тренировочный меч.

— К сожалению, я не умею предсказывать будущее. Но могу заметить следующее: никто не вечен, в том числе и ваш отец, хотя я и желаю ему долгой и счастливой жизни. Когда короля не станет, скорее всего, развернется борьба за престол…

— Но ведь я законный наследник, дон Рафаэль, это подтверждено папской буллой! — горячо воскликнул Ферранте.

— Я знаю это и никогда не позволил бы себе усомниться в ваших правах, но простите меня за прямоту, ваше высочество: мы оба знаем, что вы незаконнорожденный сын Альфонсо. Этим обязательно воспользуются ваши враги, начиная с Жана Анжуйского, сына Рене, который только и ждет повода объявить вам войну. Я бы дал вам такой совет: не ждите, пока нападут на вас, нападайте первым, ну или хотя бы подготовьте силы, способные разгромить противника. При этом не следует повсюду трубить о своих намерениях. Напротив, вы победите, только если сумеете сохранить хладнокровие. А уж если решите атаковать, бейте насмерть.

Ферранте твердо взглянул на своего учителя фехтования:

— Вы правы, дон Рафаэль. Теперь мне понятно, почему вы все время пытаетесь меня разозлить, и я разделяю ваши более чем правомерные опасения. Обещаю: когда придет час, я покажу себя достойно.

— Не сомневаюсь, ваше высочество. Единственная причина, по которой я не оставляю вас в покое, состоит в моем беспокойстве о вас и об Арагонской династии, которой я предан с самого рождения, и ваш отец тому свидетель.

Слушая слова идальго, Ферранте подошел к колодцу. Он сбросил вниз ведро, а потом вытащил его, полное воды, и вылил себе на голову.

— Под конец лета жара в Неаполе становится невыносимой, — пожаловался молодой человек, откидывая с лица мокрые волосы.

— Ну, это не самый плохой способ успокоить горячую кровь, — усмехнулся дон Рафаэль.

— Что совершенно необходимо после ваших уроков.

— Именно так, — отозвался идальго и заливисто рассмеялся. — А теперь, если позволите, буду рад пригласить вас к моему столу.

— Я переоденусь во что-нибудь более подходящее и тут же приду.

— Замечательно! Сегодня я жду еще и друга из Венеции.

— Значит, это правда? Мы собираемся заключить союз с республикой?

— Ваш отец принял решение: он хочет объединиться с дожем, чтобы противостоять Милану и Флоренции.

— Хорошо, в таком случае я буду рад встретиться с вашим другом.

— Превосходно, — отозвался дон Рафаэль, пожимая руку ученику.

1454

ГЛАВА 79

ПАДЕНИЕ КОНСТАНТИНОПОЛЯ

Венецианская республика, палаццо Барбо

Полиссене не хотелось верить, но цифры говорили сами за себя: с тех пор как Османская империя захватила Константинополь, венецианские купцы терпели огромные убытки, и семья Кондульмеров не стала исключением.

С давних времен предки Полиссены занимались торговлей тканями, и дела шли вполне успешно благодаря надежным путям в города на Эгейском море и в Константинополь. Именно там ее отец, а до того и дед заключали самые выгодные сделки, позволявшие им всегда располагать запасом дорогого и редкого шелка. Пользуясь оборудованными причалами для кораблей и преимуществами торговой фактории в венецианском квартале Константинополя, Кондульмеры регулярно привозили в Венецию шелковые ткани, а там по особой секретной технологии украшали их золотыми и серебряными нитями, создавая уникальный товар необыкновенной красоты, имевший огромный успех среди городской знати.

Но теперь Мехмед II завоевал Контантинополь и грозил добраться до Сербии и Албании. Не требовалось быть великим стратегом, чтобы понять, к каким ужасным последствиям это может привести. Кроме того, вечная война с Миланом продолжала с каждым днем ослаблять республику, рискующую оказаться в окружении: Франческо Сфорца, новый герцог Миланский, продолжал контрнаступление со стороны Адды, в то время как на востоке султан нацелился на Балканы.

Услышав шаги Никколо, Полиссена вскочила, прижимая руки к груди. Вот уже несколько недель ее муж пытался убедить других знатных венецианцев в Сенате, что Венеции следует заключить торговое соглашение с султаном.

Полиссена взглянула на супруга: тот выглядел усталым и подавленным. Она пыталась поддержать его, но это было не так просто, учитывая последние события.

— Положение совершенно отчаянное, — сказал Никколо, поцеловав жену в губы. Он обнял ее и тяжело вздохнул, а потом внимательно посмотрел Полиссене в глаза. Разомкнув объятия, Барбо принялся мерить широкими шагами гостиную, потирая подбородок. Он всегда так делал в минуты тревоги. — Венецию заполонили бродяги. Они бегут от войны, с каждым днем их все больше, и справляться с этой ситуацией очень тяжело. Беженцы рассказывают ужасные вещи, Полиссена. Весь венецианский квартал в Константинополе разрушен. — В глазах Никколо стояли слезы. — Четыре торговых причала обратились в пепел, церкви Святого Марка, Святого Николая и Святой Марии разграблены, осквернены. От ворот Пескарии до Дронгарио не уцелел ни один дом: все они сожжены или разгромлены. Турки насилуют и убивают обитателей квартала, насаживают на пики тела священников. Они отбирают золото и серебро, уродуют статуи, ломают кресты. Дома, склады и лавки сровняли с землей. — Барбо ненадолго замолк. — Вся семья Вионелло, владевшая пекарней у церкви Сан-Ачиндино, мертва.

По щекам Полиссены потекли слезы, а Никколо продолжал свой ужасный рассказ:

— Посол и Совет двенадцати убиты в собственных домах вместе с женами и детьми. Лавки с тканями сожжены, склады разграблены, на рыночной площади — гора трупов. Немногие выжившие в отчаянной попытке спастись прятались в подвалах и погребах, но янычары нашли их всех и отправили на тот свет одного за другим. Тех, кого решили пощадить, продали в рабство.

— Немыслимо… — дрогнувшим голосом прошептала Полиссена.

— И это только часть огромной проблемы. Конечно, самая чудовищная и ужасная, но не единственная.

— Я знаю.

— Вам известно, какие убытки терпят все торговые династии?

— Расскажите мне, Никколо.

— Мы потеряли все преимущества Золотой буллы: больше никакой свободной торговли и освобождения от таможенных сборов в Константинополе и прочих городах от Эгейского моря до Балкан. Венецианский квартал с лавками, складами и причалами для торговых кораблей потерян навсегда. Последствия подобной катастрофы не поддаются описанию. Дож готовит делегацию из посланников, которая попытается заключить новый договор с султаном.

— Думаете, это возможно?

— Неважно, что думаю я. Но Мехмед Второй уже сообщил, что собирается обложить налогами все торговые операции, если, конечно, кому-либо удастся возобновить коммерцию. Не говоря уже о том, что все это очень ослабляет нас в глазах наших союзников.

— Альфонсо Арагонского?

— Именно. И делает легкой добычей для врагов.

— Но Милан сейчас тоже ослаблен: нашей бедой стало падение Константинополя, а миланцев настигла чума.

— Да, пожалуй.

— Может быть, в этот раз мы наконец прислушаемся к папе римскому?

— Вы говорите о заключении мира?

— Он молит нас о нем уже четвертый год. Если Венеция разорена, Милан переживает эпидемию, а Флоренция недостаточно сильна, то, может, настало подходящее время для перемирия? То, чего люди не понимали разумом, наглядно доказали нищета и голод.

— Я тоже так думаю, Полиссена. Кроме того, Венецианская республика просто не в силах оплатить военные расходы. Не буду скрывать, наше состояние тает на глазах. Дела вашего отца, вне всякого сомнения, пострадали больше всего, но и семья Барбо столкнулась с изрядными трудностями. Возить специи сейчас невозможно; к счастью, не так давно мы решили начать торговать тростниковым сахаром. Наши корабли доставляют сырье с Кипра, а мой брат обустроил раз-ведение тростника в Ираклионе, где у нас есть владения. Это поможет продержаться какое-то время, но для нашей семьи, как и для всех остальных, жизненно важно заключить новое соглашение с султаном.

— Я хорошо понимаю это.

— Есть новости от Пьетро?

— Как раз сегодня пришло письмо. Прочитать вам его?

— Да, пожалуйста.

Полиссена подошла к письменному столу и взяла в руки несколько листов бумаги.

Рим, 3 марта 1454 год

Дорогой отец, любимая матушка, я пишу вам в этот почти весенний день, глядя, как слабые солнечные лучи лениво освещают небо, неся с собой добрые предзнаменования. Пишу в надежде принести вам хорошие вести, а также поддержать вас в этот тяжелый момент, связанный с падением Константинополя, с которым и сам понтифик никак не может смириться. Я хочу сообщить вам следующее: из долгого разговора с Его Святейшеством мне стало ясно, что он намерен всеми силами содействовать подписанию мирного договора между королевствами, герцогствами и республиками Апеннинского полуострова.

В этой связи Николай V вот уже некоторое время с соблюдением полной секретности ведет переговоры со Сфорцей, советуя ему заключить перемирие с Венецией. Соответственно, через мое посредничество он просит вас убедить в том же самом дожа Фоскари.

Совершенно очевидно, что мир, заключенный на удовлетворительных условиях, гораздо предпочтительнее продолжения войны, особенно теперь, учитывая ужасную нищету, в которой оказались жители наших городов. Кроме того, как вы понимаете, папа обязательно отблагодарит вас за подобное содействие. Его Святейшество всегда проявляет необыкновенную щедрость и признательность по отношению ко мне. Он говорит, что однажды мои добрые дела и помощь нашей семьи в установлении мира будут должным образом вознаграждены.

Исходя из этого, я прошу вас сделать все возможное, чтобы убедить дожа Фоскари всерьез рассмотреть идею заключения перемирия со Сфорцей.

Со своей стороны я продолжу прилагать все усилия, чтобы поддерживать и укреплять хорошие отношения, которые мне удалось установить с понтификом.

С самыми наилучшими пожеланиями я прощаюсь с вами и обещаю написать снова в ближайшее время, чтобы сообщить вам новости о моем самочувствии и о том, что происходит в Апостольском дворце.

Ваш любящий сын Пьетро.

Полиссена умолкла. Никколо внимательно посмотрел на супругу и тяжело вздохнул.

— Эта огромная, бесконечная паутина интриг, что мы плетем, рано или поздно погубит нас, — печально сказал он. — С другой стороны, Пьетро прав: нужно добиться мира, это единственное возможное решение.

— Что вы будете делать, любимый мой? — спросила Полиссена, отлично понимая, насколько ее муж устал от всех этих политических игр. Она хотела бы помочь ему, но не знала как. Впрочем, кое-что внезапно пришло ей в голову.

— Завтра утром я попрошу дожа об аудиенции и передам ему то, что написал наш сын по просьбе папы, — произнес Никколо.

Полиссена кивнула и сообщила:

— У меня появилась одна мысль.

— Какая?

— Я поеду во Флоренцию.

— Зачем?

— Чтобы поговорить с Козимо де Медичи.

— Когда?

— Завтра, сразу после вашей встречи с дожем.

— Но я не могу отпустить вас одну! А я должен остаться в Венеции, иначе мы потеряем даже то немногое, что еще осталось.

— Знаю. Но я не боюсь. Что со мной может случиться?

— Полиссена! Вы шутите? Во-первых, вам придется пересечь Фераррское герцогство, а Борсо д’Эсте совсем не таков, как его брат Леонелло!

— Он со всеми воюет, я знаю. Но он близок к Венеции и ненавидит Сфорцу.

— Так он и Козимо де Медичи тоже ненавидит!

— Я не обязана говорить ему, куда направляюсь. Если меня остановят, скажу, что еду в Рим навестить сына.

Барбо задумался, и Полиссена поняла, что он готов согласиться.

— Я возьму с собой Барнабо, он защитит меня!

— Но…

— Я уже приняла решение, любовь моя. Ничто не заставит меня передумать. Мир — наш единственный путь к спасению, и я сделаю все, чтобы его добиться. Если я смогу убедить Козимо, то и переговоры с Франческо Сфорцей пройдут намного легче:

Никколо воздел руки:

— Спорить с вами бесполезно.

— Пожелайте мне удачи, — сказала Полиссена, подходя к супругу и беря его ладони в свои.

Вместо ответа он сжал ее в объятиях и поцеловал в алые губы.

ГЛАВА 80

ГОРЬКИЕ РАЗДУМЬЯ

Папская область, Апостольский дворец

Кардинал церкви Святого Марка Пьетро Барбо украдкой поглядывал на понтифика. Его святейшество был особенно мрачен в последние дни, и Пьетро отлично понимал почему. Сейчас они находились в личной часовне папы, которую назвали его именем, — в капелле Никколина.

Понтифик, крупный мужчина с большим орлиным носом, покачал головой. Нахмуренный лоб, сжатые в тонкую линию губы — все в нем выдавало печаль и разочарование. Причин для этого хватало, но если бы Пьетро пришлось назвать одну, то он упомянул бы неосуществленный крестовый поход и падение Константинополя. Понтифик никак не мог простить себя за это.

— Кардинал, — произнес он, — как я уже говорил, мы должны добиваться мира любыми средствами, сегодня это важно как никогда. Не только для того, чтобы дать наконец-то вздохнуть всем землям, измученным войной, это очевидно, но и потому, что, только объединив всех герцогов и синьоров, мы сможем единым союзом противостоять Османской империи. Мехмед Второй уже лелеет мечту захватить «Красное яблоко», как он называет Рим. Он хочет разрубить его на кусочки и смаковать, как спелый фрукт, а потому уже выдвинул войска в сторону Белграда. Если Милан продолжит бороться с Венецией, а Флоренция — с Неаполем, у нас не будет никак шансов устоять против него, понимаете? Именно поэтому я попросил вас написать отцу, чтобы он уговорил Франческо Фоскари принять условия герцога Милана. Мне кажется, Сфорца тоже хочет достичь перемирия, и откладывать это решение ни в коем случае нельзя.

— Ваше святейшество, я сразу же передал отцу вашу просьбу и уверен, что он сделает все возможное, чтобы убедить дожа, — ответил Пьетро. — Да я и не представляю, как Венеция откажется от заключения мира. Падение Константинополя обернулось ужасной бедой: в первую очередь, безусловно, речь о гибели множества людей, но, кроме того, — как ни малодушно говорить об этом — нанесен тяжелейший удар и торговле. В это сложно поверить, но жизнь венецианцев очень крепко связана с коммерцией, так что можно сказать, что если их не убедило милосердие, то деньги убедят точно.

— Я не только верю, но и полностью согласен с вами, кардинал. Вы венецианец, но я родом из Сарцаны, а в Генуе проблемы те же, что и в Венеции. Мы оба знаем, что стало с торговыми факториями наших соотечественников в Константинополе: теперь это груда развалин, залитых кровью. Хуже всего то, что, когда ко мне прибыли гонцы от императора Константина Одиннадцатого Палеолога с просьбой помочь им защититься от захватчиков, я пообещал сделать все, что смогу, но этого все равно было недостаточно. И я посоветовал им обратиться к другим итальянским синьорам. Мы собрали флот из десяти папских галер и дюжины кораблей из Неаполя, Генуи и Венеции, но, когда он отправился в путь, было уже слишком поздно. Сразу после этого, в сентябре, я призвал в Рим императора Фридриха Третьего Габсбурга, а также других правителей, герцогов и князей… Думаете, хоть кто-то отозвался? Нет, кардинал, никто. Каждый из них был занят собственными дрязгами, и сегодня мы видим, к каким последствиям это привело. Я не могу простить себе этого, не могу, а ведь меня предупреждали, что подобное произойдет…

Последние слова удивили кардинала Барбо. Прищурив глаза, он спросил:

— Что вы имеете в виду, ваше святейшество?

Николай V тяжело вздохнул.

— Не так давно, точнее говоря, четыре года тому назад один человек, невероятно талантливый фламандский художник, ученик маэстро Рогира ван дер Вейдена, предупредил меня о грядущей трагедии. Я до сих пор помню все, будто это было вчера: мы с Пьером Кандидо Дечембрио пришли в зал в Апостольском дворце, где этот живописец оборудовал себе студию и работал над одной очень впечатляющей картиной. — Понтифик прервался, будто возрождая в памяти тот день, принесший ему немало страданий. — Он изобразил Страшный суд, причем картина получилась действительно устрашающая. Я отчетливо помню ангела в черных доспехах, убивающего кричащих бесов, которые вылезали из мрачной бездны — воронки, наполненной адским пламенем.

— А как звали этого художника? — спросил кардинал Барбо, увлеченный рассказом.

— Петрус Кристус.

— Пророческое имя.

— Именно. А я и не понял, что он подал мне знак. Было в этом человеке что-то особенное, я должен был поверить ему, понять, что его работа — не что иное, как предсказание будущего. Знаю, мои слова могут прозвучать странно, даже еретически в некотором смысле, но, поверьте, в той картине содержалась истина, божественное предостережение, которое я не сумел разглядеть.

— А что стало с художником?

— Это-то и есть самое странное…

— Что вы хотите сказать?

— Он ушел точно так же, как появился.

— А картина?

— Он унес ее с собой.

Пьетро удивленно вытаращил глаза:

— Художник не поблагодарил вас и даже не попрощался?

— Он оставил мне письмо, написанное довольно необычным почерком, очень изящным и тонким. И больше ничего. Иногда мне даже кажется, будто вся эта история — плод моего воображения, в те дни взбудораженного множеством забот. Этот художник исчез, словно сон.

— Признаюсь, от вашего рассказа бросает в дрожь, ваше святейшество.

— Понимаю. Поверьте, я и сам вздрагиваю, когда вспоминаю о нем. Однако если бы я был умнее, то смог бы понять этот знак и приложить больше усилий для предотвращения ужасной трагедии. А теперь враги грозят стереть с лица земли весь христианский мир.

— Этого не произойдет.

— Надеюсь. Но, чтобы быть в этом уверенными, нам нужно добиться мира и согласия между всеми правителями-христианами. Это наш последний шанс на спасение, им необходимо воспользоваться. Пьетро, вы очень умный юноша и принадлежите к одной из самых выдающихся династий Венеции — королевы морей. Прошу вас сделать все, что в ваших силах, чтобы помочь мне достигнуть той цели, что я поставил перед собой. Не ради меня, а ради спасения мира.

— Ваше святейшество, я сделаю все возможное.

— В таком случае ступайте, кардинал, я отправляю вас в Венецию. Поговорите с дожем и передайте ему мое желание.

— Слушаюсь, ваше святейшество.

— Можете идти, — сказал понтифик, протягивая руку, на которой сверкал перстень святого Петра.

Кардинал Барбо, наклонившись, коснулся кольца губами, а затем направился к выходу из часовни.

ГЛАВА 81

НА ЗАЩИТУ БЕЛГРАДА

Миланское герцогство, замок Аббьяте

Что-то в нем изменилось. Он устал от такой жизни. Расскажи ему кто-нибудь год назад о подобных душевных терзаниях, он бы расхохотался, но сейчас было совсем не смешно. Если хорошо подумать, все изменилось после падения Константинополя. Теперь от одной мысли о преступлениях, которые он совершил, бросало в дрожь. Назад, понятно, уже ничего не вернешь, но можно попытаться исправить свои ошибки. С нынешнего дня он станет другим человеком, это точно. Пусть даже придется поплатиться собственной жизнью.

Первым делом нужно вернуть деньги — плату за пролитую кровь, а потом он отправится на настоящую войну, сражаться с настоящим врагом. Чтобы защищать то, что дорого сердцу: принципы, землю, народ, веру — то, ради чего действительно стоит идти на смерть.

Он чувствовал себя лживым, подлым, презренным, отвратительным — продолжать этот список можно до бесконечности. А подумать только, какое удовольствие он испытал, когда убил ту несчастную, и как восхищался женщиной, поручившей ему это злодеяние.

Он отправился к Франческо Сфорце, сказал, что хочет уехать, и объяснил почему. Капитан согласился без возражений. Если бы он знал, какое преступление совершил его верный солдат, то приказал бы зарубить его насмерть, или, скорее, убил бы его на месте собственными руками.

Но у судьбы, видимо, были другие планы, потому что Франческо Сфорца пожал ему руку, поблагодарил та голы службы и отпустил на все четыре стороны.

* * *

Перед ней стоял Габор Силадьи. Его длинные светлые волосы слиплись от пота, глаза налились кровью, и впервые за время их знакомства взгляд был полон бушующей ярости, которую он словно не мог больше сдерживать.

Увидев ее, Габор преклонил колено, а когда она сказала ему подняться, заговорил:

— Ваша светлость, прошу прощения, что я ворвался к вам как вихрь, без приглашения, но я пришел сообщить о своем отъезде.

Бьянка Мария удивилась. Должно быть, случилось что-то ужасное, догадалась она, но перед тем, как попросить Габора остаться, решила выяснить причину такого решения:

— Почему вы хотите уехать? Вы сообщили моему супругу, что намерены покинуть его войско?

— Да, я сообщил ему, ваша светлость. Причина же моего отъезда очень проста: султан Мехмед Второй, глава крупнейшей мировой империи, разграбил Константинополь, а теперь собирается идти на Белград. Он намерен завоевать Венгрию, и Янош Хуньяди — регент Венгерского королевства, в свое время сражавшийся под знаменами вашего отца, — созывает венгерских солдат, чтобы собрать вместе все силы для защиты городских стен.

— Разве Белград находится в Венгрии? — спросила Бьянка Мария.

— Нет, он в Сербии, но на границе с землями Яноша Хуньяди. Город занимает стратегически важное положение: это ворота для проникновения в христианский мир. Если Мехмед Второй преодолеет их, то очень скоро доберется до Вены, а затем и до Венеции и даже до Милана.

— И вы хотите быть там и защищать город. Я понимаю вас, Габор. Скажите лишь, есть ли способ вас удержать? Ваши услуги крайне ценны для меня, и мне очень нравится, что вы человек слова. Поверьте, это очень редкое достоинство, особенно в мире, где принято говорить одно, а делать другое.

— Ваша светлость, благодарю вас за эти слова, но я должен отказаться от вашего предложения и сейчас объясню почему. Не только мое присутствие необходимо в Белграде, там нужны все лучшие рыцари Рима, Милана, Венеции, Флоренции, Неаполя, Генуи, Феррары и всех остальных городов, какие вы только знаете. Это же относится и к солдатам из Франции, Испании, Англии, Португалии, Албании, Валахии, Трансильвании и всех земель христианского мира. Константинополь пал, пока герцоги и дожи сражались за лишний клочок земли. Я устал. Нет никакой чести в войне, где сегодня я сражаюсь против наемников, которые завтра окажутся на моей стороне. Опасность грозит не только Венгрии, но и всем известным землям. У Мехмеда Второго солдат больше, чем звезд на небе, и его войско грозит усыпать поля мертвыми телами, вырубить под корень леса, погасить солнце, убить все, что мы любим. Вот почему я должен ехать. Я не человек чести, но я умею сражаться и собираюсь выполнить свой долг.

Бьянка Мария пораженно молчала. Габор был прав, и, слушая его пламенную речь, она впервые задумалась о том, что, сражаясь за Милан и защищая собственную династию, совершенно упустила из виду происходящее в мире. Падение Константинополя, безусловно, стало трагедией, но Милан больше беспокоился об атаках венецианцев, об эпидемии чумы, о войне между шайками разбойников, которые по-прежнему роились здесь и там, будто назойливые мухи, а потому не обратил на печальные вести издалека особенного внимания. Призывы понтифика прозвучали будто невнятные жалобы, как отзвуки устаревших идеалов, о которых все давно забыли.

— Габор, я не буду вас задерживать. Позвольте лишь поблагодарить вас за то, что вы только что рассказали мне. Ваши слова помогли мне выглянуть за границы моего маленького мира. Безусловно, воплощающего в себе все, что важно для меня, но при этом — лишь частички чего-то несоизмеримо большего. Он может исчезнуть в один момент, если действительно произойдет то, чего вы опасаетесь. Скажу больше, если мне удастся спокойно жить в Милане, растить детей, то этим я наверняка буду обязана таким людям, как вы. Тем, кто готов сразиться с врагом, способным уничтожить всех нас одним щелчком пальцев.

— Ваша светлость, не стоит расточать мне похвалы. Я хладнокровно зарезал женщину, чтобы получить награду, я просто мясник и ничего больше. Но раз уж я умею убивать, то стоит делать это ради цели более высокой, чем споры между герцогствами.

Бьянка Мария удивленно уставилась на него. Последние слова прозвучали как пощечина.

Но Габор продолжал:

— Вот, я хочу вернуть вам это. Все деньги на месте.

Он положил на столик кошелек, который Бьянка Мария сразу же узнала.

Не дожидаясь ответа, Силадьи направился к выходу.

— Прощайте, мадонна, — лишь сказал он.

— Габор! — закричала герцогиня. — Габор!

Но Силадьи, казалось, не слышал ее. Глядя на его удаляющуюся фигуру, Бьянка Мария подумала, что этот человек лучше ее самой, поскольку сумел искренне раскаяться в своих поступках.

ГЛАВА 82

КОЗИМО И ПОАИССЕНА

Флорентийская республика, палаццо Медичи

Козимо никак не ожидал подобного визита. Пусть Полис-сена Кондульмер и явилась к нему без приглашения, синьор Флоренции искренне восхитился мужеством этой невероятной женщины: чтобы поговорить с ним, она не побоялась пересечь материковую часть Венеции, Феррарское герцогство, Болонью и часть Папской области. Как ей удалось добраться целой и невредимой в сопровождении всего лишь одного слуги, оставалось загадкой, равно как и то, почему ее муж согласился на подобное безумие. Впрочем, Медичи хватило одного взгляда на Полиссену, чтобы понять: спорить с этой женщиной совершенно бесполезно.

Словом, сегодня Козимо ждал совершенно особенный визитер, не говоря уже о том, что причины, побудившие знатную даму отправиться в столь рискованное путешествие, явно были невероятно важными.

— Мадонна Кондульмер, я бесконечно рад приветствовать вас в моем скромном жилище, — обратился к ней синьор Флоренции.

Знатная венецианка улыбнулась:

— Мессер Медичи, это я очень рада видеть вас, а что касается скромности, то я бы скорее назвала ее невероятной элегантностью. От изысканности предметов обстановки, выбранных вами, просто захватывает дух.

В подтверждение своих слов она обвела взглядом великолепные фрески, украшавшие гостиную, в которой ее принял Козимо, роскошные сундуки, обитые бархатом и из мной парчой, резные деревянные шкафы. Зад быд прекрасно освещен благодаря десяткам свечей, огоньки которых сияли, буя-то звезды, в четырех тяжелых кованых люстрах, свисавших с восхитительного кесонного потолка.

— Что же побудило вас нанести мне этот неожиданный визит? — с легким нетерпением спросил Козимо.

— Мессер Медичи, прошу вас простить мои настойчивость и неучтивость, но у меня не было другого выбора. Я решилась на это по очень простой и в то же время серьезной причине. Я приехала во Флоренцию, в ваш дом, чтобы просить вас о мире.

Козимо вопросительно поднял бровь.

— О мире? О каком мире вы говорите? Неужели вы считаете, что я хоть раз на кого-нибудь нападал? Боюсь, это другие заставляют меня воевать, — раздраженно ответил он. — Альфонсо Арагонский, а точнее говоря, его сын Ферранте решил атаковать меня безо всяких на то причин, просто для того, чтобы отобрать мои земли, расширить собственные владения и постепенно поделить всю Италию пополам с Венецией. А мне что оставалось делать? Подарить ему то, что принадлежит Флорентийской республике? Если речь об этом, мадонна, боюсь, в этом случае я уже не буду настолько рад вас видеть.

* * *

Полиссена почувствовала, что беседа принимает опасный оборот, причем совершенно неожиданно. Козимо славился своим редким умением сохранять спокойствие, но это вовсе не означало, что он готов выполнить любую просьбу. Она слишком поторопилась. Нужно объяснить, убедить его, ну конечно. Как она могла повести себя так глупо?

— Мессер Медичи, простите мою поспешность, конечно же, я не собиралась ни в чем вас обвинять. Позвольте мне начать заново. Я хочу сообщить вам, что Венеция намерена заключить мир с Франческо Сфорцей. Тому есть различные причины, но главная — просьба папы римского, который уже давно тщетно пытается создать союз христианских королей, герцогов и синьоров для совместной борьбы с Османской империей. Возможно, Флоренция не так сильно пострадала от падения Константинополя, как Венеция, хотя мне известно о том, что ваша республика вела дела в Византии при посредничестве Пизы, а также о вашем огромном личном интересе к греческой культуре. Ведь именно вы приложили все усилия к тому, чтобы объединение Греческой и Римской церквей состоялось, несмотря на все трудности. Для этого вы даже перенесли Феррарский собор сюда, во Флоренцию.

Козимо кивнул. Похоже, такой подход понравился ему больше.

— К сожалению, должен признаться, несмотря на заверения константинопольского василевса, этот договор так и не начал соблюдаться. Боюсь, это было одной из причин, по которым папа римский мало чем помог Константину Одиннадцатому Палеологу. Слишком просто просить солдат и корабли, не соблюдая при этом заключенные соглашения. Как вы знаете, мадонна, это сложный вопрос, и найти решение, которое устроило бы всех, оказалось непросто.

— В итоге его и не нашли, если, конечно, не считать таковым падение Константинополя.

— Именно, — со вздохом подтвердил Козимо.

— В таком случае, мессер Медичи, вы, конечно, понимаете и, полагаю, разделяете точку зрения папы.

— Вне всяких сомнений. Но что вы предлагаете?

Чтобы вы подписали мирный договор с Франчесю Сфорцей и дожем Франческо Фоскари, одновременно обрл jo-hub коалицию против гурок. Понтифик сразу же присоединится к подобному объединению, — ответила Полиссена.

Козимо де Медичи задумался. Было очевидно, что идея ему нравится, но чтобы воплотить ее в жизнь, не хватало одного ключевого элемента.

— Вы забыли о важной детали, — сказал синьор Флоренции. — Альфонсо Арагонский сейчас не ведет открытых военных действий, но должен вам признаться, что меньше месяца назад войска его сына дошли почти что до ворот моего города. На данный момент у меня нет никаких гарантий, что он не вернется с еще более решительными намерениями.

— Мессер, — настойчиво проговорила Полиссена, почувствовав легкую перемену в тоне Козимо, означавшую, что он уже почти готов согласиться, — подумайте, что означало бы мирное соглашение между вами, Франческо Сфорцей и Франческо Фоскари. Венеция, Милан и Флоренция вместе сразу же получат поддержку папы. Это никак не помешает вам в случае необходимости отразить атаку Альфонсо Арагонского, а вот король Неаполя поставит себя в сложное положение, если останется единственным, кто захочет продолжать войну. В этом случае против него выступит союз трех государств, даже четырех, поскольку Николай Пятый также вступит в это объединение, а сам Альфонсо Великодушный, всегда объявлявший себя образцом христианства, окажется единственным, кто не вступит в ряды защитников веры. Не кажется ли вам, что если мирный договор будет заключен, то и Альфонсо Арагонскому ничего не останется, кроме как сложить оружие?

— Мне нечего возразить на ваши аргументы, мадонна Кондульмер. Признаюсь, что это новая для меня точка зрения, но звучит она довольно убедительно. Также хочу сказать, что я впечатлен вашей мудростью. В некотором смысле сегодняшняя ситуация напоминает мне пережитое много лет назад, только наоборот.

— Вы имеете в виду моего брата? Когда вы помогли организовать его побег и тем самым спасли ему жизнь?

— Именно.

— Нет, мессер, я не заслуживаю подобного сравнения. Тогда вы уберегли моего любимого брата от неминуемой смерти, приняв его со всеми возможными почестями в этом чудесном городе, — сказала Полиссена, и от мысли о Габриэле по ее щеке скользнула слеза. Дама тут же смахнула ее, так как хотела выглядеть сильной, и продолжила: — Я же просто постаралась взглянуть на ситуацию под новым углом, вот и все. Заслуга в этом полностью принадлежит нашему понтифику. Как я уже говорила, он не может простить себе, что, несмотря на все усилия, не сумел спасти Константинополь. Я же всего лишь передала вам его послание.

— Это не так, — ответил Козимо, — вы умаляете свои заслуги, мадонна, вы слишком скромны. Как бы то ни было, если Франческо Сфорца и дож Фоскари согласятся на заключение мирного договора, обещаю вам, что и я поставлю под ним свою подпись. В подтверждение моих намерений могу сообщить вам, что сейчас же прикажу нотариусам начать переговоры с остальными сторонами.

— В самом деле, мессер? — не веря своим ушам, переспросила Полиссена.

— Конечно! Я не настолько глуп, чтобы упустить возможность, предложенную мне столь разумно и с такой любезностью, Моя дорогая, никто не справился бы с этой задачей лучше вас, поверьте. Теперь же прошу, позвольте пригласить вас отобедать со мной. Я ни за что не откажу себе в удовольствии подольше побыть в столь приятной компании, даже если вы приставите мне нож к горлу.

Услышав эти слова, Полиссена не смогла сдержать счастливую улыбку. Она справилась! Козимо де Медичи готов заключить мирный договор с Миланом и Венецией.

Следуя за хозяином дома в роскошную столовую, Полиссена мысленно взмолилась, чтобы ее мужу так же повезло с Франческо Фоскари.

ГЛАВА 83

БЕССМЫСЛЕННЫЕ СОЖАЛЕНИЯ

Миланское герцогство, Гьяра-д Адда

Браччо Спеццато проследил за венгром до приемной Бьянки Марии Висконти. Франческо Сфорца уже давно вынашивал подозрения насчет Силадьи. Капитан догадывался, что именно Габор убил Перпетую да Варезе, а расплатиться за подобное преступник мог только собственной жизнью. Сфорца не был уверен до конца, но все же приказал принести ему голову венгра. И тут Браччо Спеццато самым неожиданным образом получил подтверждения виновности Габора. Того, что он сумел подслушать под дверью приемной, было более чем достаточно.

Браччо Спеццато не горел желанием сражаться с Силадьи, он отлично знал, что этот человек — прирожденный убийца. Конечно, он взял с собой двоих верных людей, но даже в таком случае — трое против одного — предсказать исход схватки было невозможно.

Вместе со Сканнабуэ и Неро они скакали следом за Силадьи, пока тот не остановился возле богом забытого постоялого двора в местечке Гьяра-д’Адда. Мокрая от дождя вывеска и сгустившиеся сумерки не давали прочесть его название. Ну и ладно.

Люди Сфорцы дождались, пока венгр войдет внутрь, и последовали за ним. План, если можно так выразиться, состоял в следующем: затеять ссору, выйти на улицу и убить Габора. Хозяин постоялого двора не посмеет выяснять, что случилось, а даже если вдруг попытается, то ведь они солдаты Франческо Сфорцы, и это мигом решит дело.

Внутри было уютно и тепло благодаря двум большим каминам, в которых потрескивали крупные поленья. Посетители, не считая Силадьи, отсутствовали.

После целого дня в седле, мокрые от дождя и грязи, Браччо Спеццато, Сканнабуэ и Неро решили, что съесть что-нибудь и выпить стаканчик доброго вина — совсем неглупая затея. Венгр сидит в углу, повернувшись к залу спиной, и вроде бы ничего не замечает. Так зачем же отказывать себе в заслуженном ужине?

Троица села за стол. Неро, чей голос венгр вряд ли узнал бы, заказал на всех жареного козленка, холодный пирог и кувшин вина. Браччо Спеццато сидел спиной к стене и наблюдал за Габором Силадьи. Он знал, что рано или поздно нужно будет заставить венгра выйти на улицу, но ему совершенно не хотелось этого делать. В конце концов, почему он должен в очередной раз рисковать жизнью? Нельзя ли просто поесть, вернуться в лагерь и сказать, что Габор мертв? Кто поймает его на лжи? Венгр все равно возвращается домой или едет в Белград, так почему бы и не оставить его в покое? Но Франческо Сфорца потребовал принести голову Силадьи, и это значительно усложняло дело. Конечно, всегда можно сказать, что венгра утопили в реке и отрезать голову не получилось, но Браччо Спеццато знал, что такой ответ не понравится капитану. Словом, надо быстро доесть ужин, отправить к венгру Сканнабуэ и надеяться, что тот сумеет перерезать ему горло. Если же Сканнабуэ не справится, то, скорее всего, уже будет мертв, и тогда Браччо придется самому драться с Силадьи, а шансы справиться с этим громилой у него невысоки. Что делать?

* * *

Габор уже давно наблюдал за троицей, сидевшей за столом у противоположной стены. Думают, он не заметил, как они ехали за ним последние миль двадцать, если не больше. Конечно, эти трое соблюдали осторожность, держались на расстоянии, кроме того, дождь и сгущавшиеся сумерки были на их стороне, но этого было недостаточно. Его им провести не удалось. Теперь они сомневаются, выжидают: похоже, боятся его. Откуда им знать, что Силадьи изменился? За последний месяц он превратился в собственную тень. Ну и хорошо, зачем убеждать их в обратном? Лучше воспользоваться славой неустрашимого воина, заработанной за годы службы.

Силадьи остался на своем месте, наслаждаясь пирогом с дичью. Какой вкусный, прямо тает во рту! Да и вино неплохое. Краем глаза он следил за подозрительной троицей; а вино глоток за глотком притупляло чувства. Лучше бы они убили его. Габору было так противно думать о том, как он прожил свою жизнь, что, пронзи его кто-то сейчас прямо в сердце, он лишь поблагодарил бы своего спасителя.

Наконец один из троих, Сканнабуэ, поднялся и направился к столу венгра.

Габор тяжело вздохнул. Неужели все должно закончиться именно так?

На всякий случай он передвинул правую руку поближе к оружию, которое носил на поясе, — острой как бритва сабле с изогнутым лезвием длиной в четыре ладони и удобной костяной рукояткой, — и продолжил уплетать пирог. Сканнабуэ приближался, ни о чем не подозревая. У него в руках тоже был нож, лезвие посверкивало в свете камина. Когда солдат Сфорцы подошел достаточно близко, Габор резко вскочил, схватил за спинку стул и обрушил его на голову противника. Дерево ударило по черепу с глухим стуком, как дубинка, и Сканнабуэ упал на пол. В то же мгновение Силадьи прыгнул на него, схватил за волосы и перерезал горло. Трактирщик замер на месте, подняв руки, будто в немой просьбе не крушить все вокруг.

Габор мгновенно вскочил на ноги: с лезвия стекала кровь, губы изогнулись в хищной усмешке. Он увидел, как побледнели лица двух других преследователей.

— Снаружи холодно и дождь, — сказал венгр. — Если хотите, можем поспать и решить наши разногласия завтра на рассвете во дворе. Обещаю, я никуда не убегу. А у вас будет время подумать, хотите ли вы кончить так же, как ваш приятель. Ну и пока похороните его, что ли.

Браччо Спеццато — Габор узнал его — поднялся на ноги. Не говоря ни слова, он вытащил меч из ножен, и стало ясно, что на предложение Силадьи он отвечает отказом. То же самое сделал и второй солдат. Трактирщик спрятался на кухне и положился на волю Господа, ожидая, пока опасные посетители перережут друг другу глотки.

Габор обнажил свой скимитар — смертоносную саблю с изогнутым лезвием и великолепной перламутровой рукояткой, украшенной серебром и рубинами. Если уж умирать, то хоть поразвлечься под конец, решил он.

Вот странно будет, если смерть придет как раз в тот момент, когда он решил стать другим человеком, сказал Габор сам себе, а затем с мощным рубящим ударом кинулся на Браччо Спеццато. Лезвие в форме полумесяца поразило плечо солдата Франческо Сфорцы. Одновременно левой рукой венгр атаковал ножом второго противника. Того удалось застать врасплох: неожиданность и короткая дистанция сыграли на руку Габору. Нож ударил прямо в лоб солдата, расколов ему череп. Ноги незадачливого преследователя подкосились, и он рухнул на землю бездыханным.

* * *

Браччо Спеццато с ужасом смотрел на происходящее: в мгновение ока он остался один, оба его товарища мертвы. Легкость, с которой избавился от них Силадьи, поражала.

«Что же, это лишняя причина дорого продать свою жизнь», — подумал Спеццато. Отразив рубящий удар венгра, Браччо попытался резким выпадом поразить его в живот, но проклятая сабля защитила Габора.

Спеццато атаковал сверху, но венгр парировал и этот удар, после чего, не ограничиваясь защитой, снова перешел в наступление. Солдат Сфорцы еле увернулся от лезвия, скользнувшего рядом с ухом, а затем, атакуя противника слева, одновременно изо всех сил ударил его головой в лицо. Венгр закричал, закрыв нос и рот свободной рукой. Из ноздрей брызнула кровь, Силадьи раздраженно сплюнул.

Браччо продолжил атаку и, пока Габор парировал очередной мощный удар, другой рукой успел вытащить из-за пояса нож и воткнуть его в левое бедро противника.

* * *

У Силадьи снова вырвался крик. Он понял, что это конец. Габор недооценил Браччо Спеццато. Он решил, что тот будет соблюдать правила дуэли, хотя мог понять, что, играя честно, Браччо не дожил бы до своих лет. Силадьи ли этого не знать?

Лезвие меча Браччо Спеццато проткнуло грудь Силадьи. Габор почувствовал жуткую, невыносимую боль, но губы изогнулись в улыбке. Он это заслужил, и раз уж все так сложилось, надо уйти с достоинством.

— Рад, что именно вы убили меня, Браччо Спеццато, — сказал он, падая на колени. — Я хотя бы умираю от руки отважного воина.

Силадьи еще раз сплюнул кровью и наконец повалился на бок.

* * *

Браччо Спеццато смотрел на умирающего противника. Он все еще не мог поверить, что справился с ним. Венгр бормотал что-то еще, чего Браччо не понял, впрочем, особенно и не старался. Достаточно того, что он сам остался жив.

Похоже, Габор Силадьи позволил ему себя убить. Как бы то ни было, Браччо Спеццато схватил мертвеца за волосы и потащил к выходу из чертова трактира. Пока он возился с дверью, хозяин опасливо смотрел на него, не решаясь сказать ни слова.

Оказавшись на улице, соратник Франческо Сфорцы увидел, что пошел снег. Еще одна причина поторопиться. Он сделал то, что должен, а потом сложил голову в холщовый мешок, который привез с собой. Браччо Спеццато вывел свою лошадь из конюшни и поскакал в сторону замка Аббьяте.

ГЛАВА 84

МУКИ СОВЕСТИ

Миланское герцогство, замок Аббъяте

— Герцог приказал принести это вам, — сказал Браччо Спеццато, поднимая в воздух холщовый мешок. Тот пропитался чем-то бордовым и распространял тошнотворную вонь. — Капитан не держит на вас обиды. Он считает, что вы были вправе совершить то, что совершили, но хочет, чтобы вы знали: он не любит оставаться в долгу.

Не дожидаясь ответа, Спеццато швырнул мешок на землю и внимательно посмотрел в испуганные глаза Бьянки Марии: похоже, она догадалась, что там. Затем солдат развернулся и покинул комнату.

Оставшись одна, Бьянка Мария заглянула внутрь. От отвратительного запаха ее замутило, но намного страшнее было то, что явилось ее взору. Герцогиня быстро закрыла мешок.

Ее била дрожь, зубы непроизвольно отстукивали свой мрачный ритм. Значит, Франческо все знает. Он не наказал ее за преступление, но дал понять, что в курсе того, кто убил Перпетую да Варезе и по чьему приказу свершилось злодеяние.

Бьянка Мария сползла по стене на пол. Ее словно пронзили кинжалом в самое сердце. Не в силах подняться, герцогиня растерянно смотрела в окно замка. На улице падали крупные хлопья снега, и ей внезапно стало ужасно холодно. Можно набросить накидку, но Бьянка Мария не решалась встать. Ей было слишком страшно. Она осталась на месте, рядом с доказательством убийства, которое совершила много лет назад.

Отрубленная голова не давала забыть о том, как жестоко она себя повела.

Даже Габор Силадьи оказался лучше ее! Он-то искренне раскаялся в содеянном. Бьянку Марию едва не стошнило.

Она заставила себя встать, с силой опираясь на стену. Ноги герцогини дрожали, словно речной камыш на холодном ветру. Она прикусила губу так сильно, что почувствовала во рту вкус крови. Вкупе с отвратительной сладковатой вонью это наконец вывело ее из оцепенения. Бьянка Мария взяла мешок и, с трудом переставляя ноги, отправилась в свои покои. Там она накинула на плечи длинную накидку с меховым воротником и надела высокие сапоги. Сжимая мешок в руках, она вышла на улицу и направилась в сторону восточной башни. Каждый шаг давался Бьянке Марии с трудом, и она впервые задумалась о том, что должен был чувствовать ее отец, вынужденный всю жизнь передвигаться на костылях. Герцогиня поднялась на галерею крепостной стены. В лицо бил ледяной ветер, летели хлопья снега.

Стая птиц поднялась в небо: вороны каркали, словно обвиняя ее, давая понять, что знают о ее злодеяниях.

К Бьянке Марии подошел гвардеец.

— Я хочу остаться одна! — твердо сказала она. — Идите куда хотите, только прочь с глаз!

Солдат неуклюже поклонился. В слабом свете предвечерних сумерек сверкнуло лезвие его алебарды.

Бьянка Мария осталась одна, совершенно потерянная. Она обхватила рукой зубец крепостной стены, боясь упасть. Сил дойти до башни не было, и она решила остаться здесь. Герцогиня дрожала, но не от холода: это муки совести терзали ее, будто лезвия острых мечей, первый раз за много лет. Она была отвратительна сама себе и никак не могла понять, почему это чувство охватило ее только сейчас. Вероятно, злость на Франческо и его двуличную любовницу до поры до времени пересиливала все остальное. Как холод притупляет любые другие ощущения, так и ярость в душе Бьянки Марии накрыла все чувства снежным покрывалом, скрывая углы, окрашивая все в единый цвет.

Сжимая в руках мешок, она приблизилась к краю стены, вплотную к зубцам, доходившим ей до груди. Внизу виднелся оборонительный ров, наполненный водой. С усилием, показавшимся ей нечеловеческим, Бьянка Мария подняла руку и швырнула мешок как можно дальше. Страшная ноша описала дугу в сером холодном воздухе и с громким плеском скрылась в ледяной воде.

Герцогиня все стояла на месте и смотрела вниз, словно околдованная неведомой силой.

Наконец из ее глаз полились слезы. Бьянка Мария всхлипывала, а ужасная боль все сильнее сжимала ее сердце.

ГЛАВА 85

МОЛИТВЫ

Неаполитанское королевство, замок Кастель-Hуoвo

Ферранте не сводил глаз с отца. Тот лежал, укрытый шерстяными одеялами и волчьими шкурами. Он весь горел и почти не мог говорить. В углу комнаты сидел дон Рафаэль Коссин Рубио. Он все время молчал, любые слова в такой момент казались неуместными.

Принц только что вернулся из похода на Флоренцию, обернувшегося полным провалом. Его солдаты долго ждали появления короля с подмогой, но Альфонсо не смог сдержать обещания: по пути ему стало плохо, и пришлось срочно ехать обратно.

Арагонцы еще пару месяцев стояли лагерем в окрестностях Флоренции, но их неуклюжие попытки атаковать ни к чему не привели. Когда Ферранте вернулся в Неаполь, отец по-прежнему не вставал с постели.

Глаза Альфонсо лихорадочно блестели. Ферранте не мог поверить тому, что видел: казалось, король враз постарел на двадцать лет. Под горой одеял угадывалось исхудавшее тело.

Больной то и дело заходился в приступах кашля, но все же позвал к себе сына, и Ферранте тут же явился.

— Сын мой, — сказал Альфонсо, — я получил письмо от понтифика. Он просит меня прекратить военные действия в отношении Козимо де Медичи. Я бы ни за что не согласился, но его святейшество напомнил мне о двух очень важных вещах.

— Отец, вам лучше поберечь силы.

— Глупости! Найдите письмо, оно у меня на столе.

Ферранте выполнил просьбу: отыскав письмо, он вернулся к постели отца.

— Читайте со второй строчки, — сказал король.

Сын пробежал глазами лист бумаги и начал читать:

— Хочу сообщить вам, что Франческо Сфорца и Франческо Фоскари, венецианский дож, намерены заключить мирный договор, который будет подписан в Лоди в начале апреля. Встреча назначена на девятое число. По всей вероятности, к соглашению присоединится Козимо де Медичи. Согласно вышеупомянутому договору, граница между Венецианской республикой и Миланским герцогством будет проходить по реке Адда с установкой соответствующих указателей. Кроме того, этот документ станет первым шагом в образовании союза трех основных сил Севера Италии: Милана, Венеции и Флоренции. Со своей стороны я готов подтвердить, что Папская область тоже присоединится к данному соглашению. Не стану скрывать, эти договоренности были достигнуты при моем содействии. Разумеется, я надеюсь, что и вы откажетесь от притязаний на Милан и территории Флоренции во имя высших целей: с одной стороны, мир с Миланом, Венецией и Флоренцией, а с другой — вступление в союз, который объединит различные силы для совместной борьбы с главной опасностью нашего времени — нашествием Османской империи. Безусловно, вы знаете, что Мехмед Второй готовится напасть на Сербию и осадить Белград. Поэтому главная цель перемирия и объединения сил — защита западного христианского мира от растущей мощи неверных. Я взываю к вашей мудрости, отваге и преданности христианской вере, которую вы всегда проявляли…

— Достаточно! — сказал король. — Что вы об этом думаете?

— Что я об этом думаю?

— Да, Ферранте, не будем терять время. Вы уже взрослый человек. Очень скоро вы станете королем!

Принц ненадолго задумался, а затем сказал:

— Думаю, стоит принять это предложение, отец. Венеция, Милан и Флоренция вместе составляют больше половины территории Италии; кроме того, их союз благословит папа, раз он сам способствовал его заключению. По всей вероятности, династия д’Эсте присоединится к ним в ближайшее время. И тогда все они решат, что их единственный враг — Неаполитанское королевство, тем более что здесь правит иностранный король. Я уже понял за эти годы, что, сколько бы добра мы ни сделали, нас все равно считают чужаками. Пусть даже сам папа Николай Пятый подтвердил законность моих прав на наследование престола. Словом, исходя из всего этого, думаю, нам нужно согласиться.

— Сын мой, подойдите ближе, — попросил король. Ферранте наклонился к отцу, и Альфонсо с чувством сказал: — Вы все верно рассудили, проявив мудрость и проницательность. Я горжусь вами. Вы готовы. Не правда ли, дон Рафаэль? — спросил король, обратившись к идальго из Медины.

Последний молча кивнул.

— Пообещайте, что, когда меня не станет, вы позаботитесь о Ферранте. Конечно, он уже взрослый мужчина и сам способен принимать решения, в чем мы только что убедились. Однако советы человека, который разбирается в войне и политике так хорошо, как вы, всегда чрезвычайно ценны.

— Этого не понадобится, ваше величество, — сказал идальго. — Вы скоро поправитесь.

— Дон Рафаэль прав, отец, скоро вам станет лучше, я уверен.

— Возможно, это и правда так, но нужно готовиться к худшему, — ответил король.

На эти слова ни Ферранте, ни дон Рафаэль не нашли, что возразить.

1458

ГЛАВА 86

ЗАВЕЩАНИЕ

Неаполитанское королевство, замок Кастель-дель-Ово

Солнце над замком Кастель-дель-Ово стояло в зените. От густого, как патока, воздуха было тяжело дышать. Аромат олеандров смешался с соленым запахом моря и сладковатым — от апельсинов, и этот насыщенный букет притуплял все остальные чувства. Взгляд Ферранте скользил по заливу: пронзительная синева воды отражалась в его глазах, и он в который раз подумал, что понимает, почему его отец так любил Неаполь.

Впрочем, сейчас за его плечами находился город-призрак, измученный чумой и готовый расплавиться под жарким солнцем, несущим ему невыносимые страдания. Новому королю почти что некем было править, только малой горсткой выживших.

Ферранте сжимал в руках завещание отца. Король умер несколько дней назад, и с тех пор сын носил его последнюю волю при себе. Эти листки бумаги представлялись ему талисманом, драгоценным даром, открывающим секреты управления государством и смысл жизни. Так ему казалось, что Альфонсо по-прежнему рядом.

Смерть отца оставила глубокую пустоту в его душе. Перечитывая слова, написанные королем перед смертью, Ферранте каждый раз клялся себе следовать его заветам и идти по жизни, полагаясь на уроки, содержащиеся в двух листах бумаги.

Вот и этим утром он снова погрузился в строки, даровавшие облегчение его разбитому сердцу.

Мой дорогой сын, я умираю и оставляю Вам в наследство все, чем я был на земле. Я живу в Вас, а Вы во мне, так что, несмотря на скорую разлуку, мы всегда будем вместе.

Не забудьте, сейчас Вам нужно поддержать придворных и знать, ведь после моей смерти Вы станете для них главой и защитником. Не бросайте их: именно они составляют Ваше единственное окружение. Особенно заботьтесь об арагонцах и каталонцах: эти люди остаются здесь чужаками, но при этом именно они — основа нашего королевства, а в первую очередь прислушивайтесь к дону Рафаэлю Коссину Рубио и дону Иньиго де Геваре. Пообещайте мне проверить все налоги и пошлины и отменить те, что назначены мною несправедливо, по ошибке или недосмотру. Управляя королевством, исходите из благоразумия, чтите Божьи заветы, проявляйте сдержанность, а единственной Вашей целью пусть будет торжество правосудия. Только в этом случае враги не смогут оспорить Ваши решения, а подданные и союзники поддержат Вас. В любой ситуации стремитесь поступать честно, беспристрастно и справедливо.

Всегда будьте готовы действовать, потому что слова и мысли государя важны, но гораздо важнее его дела. Старайтесь, чтобы то, что Вы говорите, не расходилось с тем, что Вы делаете. Не показывайте свои страхи и не идите ни у кого на поводу, иначе Вас сочтут слабым и клеветники растерзают Вас, как дикие звери. Проявляйте отвагу в битве: идите на поле боя первым и покидайте его последним. Для солдат нет ничего важнее, чем видеть своего короля уверенным и непоколебимым, готовым внушить смелость и решимость своим бойцам.

Я уверен, что могу положиться на Вас. Всегда помните, кто Вы, и не бойтесь говорить об этом. Я горжусь Вами и совершенно не сомневаюсь, что совсем скоро Вы станете лучшим королем, чем я.

Ферранте сложил письмо. Этим утром он снова не смог сдержать слез. Отец защитил его от завистников и тех, кто кричал на всех углах, что он незаконнорожденный сын: для этого Альфонсо поделил королевство, оставив Неаполь Ферранте, а Сицилию — его брату Джованни.

Но теперь на горизонте появилась новая угроза: Жан Анжуйский решил предпринять отчаянную попытку вернуть Неаполь, в свое время якобы незаконно отнятый у его отца Рене.

Ферранте с беспокойством думал: сможет ли он оправдать надежды отца? Сумеет победить врага в морском бою? С такими людьми, как дон Рафаэль и дон Иньиго, он чувствовал себя непобедимым, но нельзя недооценивать силы противника. Ведь на стороне анжуйца выступили и некоторые из неаполитанских баронов.

Игра начинается, и Ферранте предстоит доказать, чего он стоит.

ГЛАВА 87

БОРДЖИА

Папская область, Апостольский дворец

Папа римский был вне себя от ярости. Он отлично помнил, как Альфонсо Арагонский поддержал Базельский собор и его превосходство над властью понтифика с единственной целью — навредить Евгению IV.

— А теперь его сын должен считаться законным наследником престола Неаполя? — саркастично спросил папа, с сомнением глядя на Пьера Кандидо Дечембрио. — Вы понимаете, что это просто безумие? Мы что же, подарим жемчужину Юга какому-то бастарду? Да вы знаете, что, когда я возглавлял Королевский совет в Неаполе, Альфонсо Пятый всеми силами пытался очернить понтифика? Только благодаря мне и Козимо де Медичи он смог получить благословение Евгения Четвертого, которое позволило ему править! А теперь я должен согласиться с тем, чтобы какой-то молодой выскочка, его незаконнорожденный сын, правил Неаполем вместе с кучкой каталонцев?

Пьер Кандидо горько оплакивал смерть Николая V, с которым они прекрасно работали вместе. Новый папа не стал ничего менять, позволив ему сохранить за собой должность секретаря Святого престола и составителя официальных писем Папской области, а потому Дечембрио старался с ним не спорить. Он услужливо соглашался с Каликстом III, как до этого с Николаем V, а еще раньше — с Золотой Ам-брозианской республикой и с Филиппо Марией Висконти. За эти годы Пьер Кандидо отлично научился скрывать свое мнение, и уже давно это не доставляло ему особенных трудностей.

— Вы совершенно правы, ваше святейшество! — ответил он, впрочем, папа его и не слушал.

Альфонсо Борджиа, уроженец Кастилии, уже перешагнул восьмидесятилетний рубеж, но годы совершенно не укротили его вспыльчивый характер. Он продолжал громко выражать свое возмущение:

— Ладно бы этот наглый бастард хотя бы предоставил людей и средства для Крестового похода! Тринадцать кораблей я собрал для битвы с проклятыми турками, и среди них не было ни одного неаполитанского. А я что должен делать? Принять это оскорбление как должное? Да ни за что! Конечно, не он один проявил преступное бездействие. Как вы прекрасно знаете, все христианские правители предпочли ничего не делать, за исключением доблестного Яноша Хуньяди.

— Я полностью согласен с вами, ваше святейшество.

— Да что вы говорите! — отозвался Каликст III. — Еще бы вы были не согласны! Знаете, что я хочу сделать?

— Нет, ваше святейшество, но я вас внимательно слушаю.

— Я хочу издать буллу, в которой объявлю, что неаполитанский престол свободен. Знаете почему?

— Не знаю, — в искренней растерянности ответил Пьер Кандидо Дечембрио.

— Такого вы не ожидали, правда?

— То, как ваше святейшество видит ситуацию, нередко меня изумляет, — согласился секретарь Святого престола.

— Дечембрио, вы невероятный подхалим.

— Поверьте, я говорю совершенно искренне, ваше святейшество.

— Не думаю, что это так, друг мой. Вы очень хитры и отлично знаете, как вести себя при дворе, это точно. Но я всегда чувствую лукавство, хоть и стар, как Мафусаил.

— Ваше святейшество…

— Пожалуйста, оставьте при себе свои льстивые речи, давайте перейдем к сути. Так вот, я говорил… знаете, что я думаю? Я думаю, что Ферранте не только не законный наследник Альфонсо Пятого Арагонского, но и вообще не его сын.

Дечембрио от всей души поразился этому заявлению, но решил промолчать и послушать, что еще скажет вошедший в раж понтифик.

— Да, именно так: он сын чернявого прислужника короля, и я не собираюсь отдавать Неаполь самозванцу.

— Но, ваше святейшество… — решился наконец Дечембрио. — И Евгений Четвертый, и Николай Пятый признали его законным наследником…

— Безусловно, — перебил его папа, — и их нельзя винить за это. В отличие от меня, они не жили при дворе Альфонсо и не видели того, что видел я!

— Но, ваше святейшество, вы понимаете, что таким образом вновь обострите вопрос о наследовании арагонского престола?

— Конечно. Но не думаете ли вы, что я разрешу править Неаполем тому, у кого на это нет никакого права? По-вашему, я побоюсь открыть истину? Нет, Дечембрио, я намерен добиваться торжества справедливости, даже если это и приведет к небольшой стычке.

— В прошлый раз такая «небольшая стычка» длилась двадцать лет!

Понтифик внимательно посмотрел в глаза своему секретарю:

— Дечембрио, вы вообще на чьей стороне? После таких заявлений можно и усомниться в вашей верности! Я не стану этого делать, потому что вы хорошо справляетесь со своими обязанностями, но прошу вас внимательнее выбирать слова.

Пьер Кандидо молчал. Папа был прав. Работники Папской курии оказывались на дне Тибра и за гораздо меньшие дерзости.

— В любом случае я не допущу этого безумия! Может, Ферранте думает, что я слишком стар, а потому готов пойти на любые уступки, но нет, он еще не знает, на что я способен! Я понимаю, что на конклаве меня выбрали как компромисс между Колонной и Виссарионом Никейским, который не мог стать папой из-за своего греческого происхождения. Моя кандидатура стала лучшим решением для всех сторон, и поэтому я стараюсь вести себя сдержаннее и благоразумнее, чем многие мои предшественники. Однако в этой истории я не уступлю! Я пока единственный испанец среди понтификов, поэтому лучше всех разбираюсь в «арагонском вопросе». Я никого ни в чем не виню, но буду признателен, если все, кто не обладает достаточными сведениями, будут молчать и слушаться. Ясно я выразился, Дечембрио?

Намек был совершенно прозрачен.

— Безусловно, — только и сказал секретарь Святого престола, предчувствуя, что решение, принятое папой с такой легкостью, обойдется в долгие годы кровавой бойни. Но именно бойни и хотел воинственный понтифик из рода Борджиа, пусть он никогда открыто не признался бы в этом. Дечембрио ничего не оставалось, кроме как повиноваться и сказать то, что папа хотел услышать, или, точнее говоря, промолчать о том, чего папа слышать не хотел. Поэтому секретарь не произнес ни слова.

— Я подготовлю текст буллы, чтобы Ферранте не воображал лишнего. Со всех сторон хвалят правление Альфонсо, но если бы они только знали, что это был за человек, сомневаюсь, что Франческо Сфорца или дож Паскуале Ма-липьеро расточали бы ему эти похвалы. Ступайте выполнять свою работу, Дечембрио, не буду вас больше задерживать.

Секретарь Святого престола кивнул, поцеловал перстень на руке папы и удалился со всей возможной поспешностью.

ГЛАВА 88

УСКОЛЬЗАЮЩАЯ ВЛАСТЬ

Папская область, палаццо Колонна

Власть окончательно ускользает из их рук. Бессмысленно отрицать очевидное. Антонио Колонна возлагал такие надежды на брата, думал, что теперь он наконец-то станет папой римским, но зря. Подумать только, всего двадцать лет назад Рим был у их ног! А теперь? Все досталось этому высокомерному испанцу Борджиа! Чертов старик! Впрочем, долго он, конечно, не протянет. А что будет потом? Нужно обязательно победить на следующем конклаве. Вот почему Антонио поспешил к Просперо: хотел узнать, каковы их реальные шансы. В прошлый раз они упустили победу в последний момент, все из-за какого-то кардинала, поддержавшего Орсини, Антонио уже и не помнит, как его звали. Это не должно повториться.

Колонна скакал почти без остановок от самого Неаполя, где проводил теперь почти все свое время. Когда он добрался до родового палаццо, то был с ног до головы покрыт пылью и потом, а кроме того, ужасно зол и готов тут же затеять ссору. С годами последнее происходило с Антонио все чаще и чаще, из-за чего братья старались держаться от него подальше, особенно Одоардо. А вот Просперо совсем его не боялся. Кардинал по сути был единственным, кто решался спорить со старшим братом. Сейчас он спокойно поджидал Антонио в саду, укрывшись от жары в тени раскидистого вяза, среди зарослей самшита и мирта. Ароматы растений растворялись в тяжелом влажном воздухе, утомлявшем душу и тело.

Младший Колонна потягивал прохладный мятный настой и тут же распорядился, чтобы брату тоже подали этот напиток. Едва они сели друг напротив друга, Просперо заговорил первым, не дав Антонио взять инициативу в свои руки, чем его изрядно удивил:

— Итак, вы заявляетесь сюда без предупреждения, весь в пыли и поту, с этаким хищным взглядом, а я что должен делать? Дрожать от страха? Мне не сложно, но, честно говоря, я и так отлично знаю, что привело вас сюда. Это очевидно. Однако, боюсь, я должен буду снова разочаровать вас, дорогой брат. На следующем конклаве меня тоже не выберут, успокойтесь уже.

Антонио заставил себя сохранить хладнокровие.

— Почему вы так считаете? — только и спросил он.

Просперо тяжело вздохнул:

— Достаточно взглянуть на факты. Если кратко, то дела обстоят следующим образом: совершенно ясно, что, как бы ни хотелось Каликсту Третьему быть главой Церкви, осталось ему недолго. Он не только стар, но еще и болен и слабеет с каждым днем, хотя и пытается это скрыть. А раз следующие выборы, по всей вероятности, состоятся довольно скоро, то что можно от них ожидать? Я почти уверен, что папой станет Гийом де Эстутевилль, кардинал Руана. Почему? У него много сторонников и влиятельных друзей в конклаве. Если же его не выберут, что будет весьма удивительно, то единственная альтернатива — Эней Сильвий Пикколомини. Мне ни к чему рассказывать вам, какую великолепную церковную карьеру он построил.

— Значит, вы думаете, у нас нет никаких шансов?

— Именно это я и пытаюсь вам сказать.

Настала очередь Антонио тяжело вздохнуть. Потеряв терпение, он повысил голос:

— Но, Просперо, вы понимаете, что наша семья на краю гибели?

— Можете кричать сколько угодно, этим вы никак не измените исход следующего конклава, — ответил младший брат.

— Тогда скажите мне, что нужно сделать, чтобы его изменить!

— Это невозможно.

— А если подкупить кардиналов?

— Сделаем вид, что я этого не слышал, но в любом случае ответ остается прежним: нет. Это не поможет. Фамилия, которую мы носим, стала для нас и удачей, и проклятием. Когда дядя Оддоне обеспечил наше будущее, наделив нас землями и владениями по собственному желанию, только на основании того, что он был папой римским, он навлек на нас вечную ненависть со стороны Орсини и всех, кто пришел после него. К счастью, благодаря вашим ловким политическим маневрам эти земли почти полностью остались за нами. Однако единственное, что мы теперь можем, — это управлять ими и укреплять семью вокруг ветви Дженаццано. Думаю, вы и это поняли, раз взяли в жены Империале. Кстати, как поживают малыши Просперо и Джованни?

— Нормально, — процедил сквозь зубы Антонио. — Я не об этом хочу с вами поговорить!

— Потому что вы всегда говорите только о том, о чем хотите, не правда ли, дорогой брат? Существуют только ваши желания! Так вот я хочу сообщить вам раз и навсегда: я устал слушать о том, чего хотите вы! Может, Одоардо позволяет вам так себя вести, потому что до смерти вас боится, но я не потерплю подобного обращения, понятно? Я вас не боюсь, никогда не боялся, и меня совершенно не интересует, что вы собираетесь делать. Вы уже и так всякого натворили в нашей семье: вы враждовали со Стефано, добивались его жены, угрозами и уловками заставили ее выдать за вас дочь. Вы убили Сальваторе. А еще вы похитили казну Святого престола! Но все это ваше дело, не мое, только одно я могу сказать точно: я не стану плясать под вашу дудку. Я кардинал Римской церкви, и этого мне вполне достаточно. Возможно, я никогда не стану понтификом, ну и что? Может, во мне нет качеств, которые нужны для подобной роли, вы когда-нибудь думали об этом? Почему я должен быть инструментом для достижения ваших целей? Лично я никогда не выбирал вас главой нашей семьи.

Антонио покачал головой:

— Просперо, как это нередко с вами бывает, вы ничего не поняли. Я не для личной выгоды приехал к вам сегодня.

— Конечно, — перебил его Просперо. — Теперь вы скажете, что действуете во благо семьи. Чтобы укрепить ее. Чтобы обеспечить всем нам положение и власть. Увольте меня от ваших забот, увольте всех нас от этого!

— Если вы дадите мне договорить, то поймете, что это правда! — вне себя от ярости вскричал Антонио. — Все, что вы сказали, верно. Я не спорю. Более того, я сделал бы все это снова. Этот город проклят, брат мой. Если вы считаете, что в подобном месте можно выжить, не прибегая к хитрости, расскажите мне, как это сделать, я с удовольствием послушаю. Но если у вас нет других предложений, то прошу вас помолчать! Конечно, я замарал руки кровью, я совершал плохие, даже ужасные поступки, я знаю это. Но если бы не я, мы все остались бы ни с чем. Почему-то вы не возражали, когда дядя отписывал вам земли, вы приняли их точно так же, как я и Одоардо. Зато теперь с пренебрежением отзываетесь о богатстве, которого не заработали и которое смогли удержать только благодаря моим закулисным интригам и преступлениям. Вы боитесь это признать, но на самом деле злой гений вам помог, да еще как. И этот злой гений — я! Только вот слушать об этом вам неприятно, это вас раздражает, потому что вы-то почтенный кардинал и не хотите иметь ничего общего с братом-злодеем. Гораздо проще каждое утро, поднимаясь с кровати, рассказывать самому себе одну и ту же сказку. Как же я устал от вашего двуличия!

Антонио вскочил и с силой ударил по чашке с мятным настоем, которая разлетелась по земле тысячей осколков. Затем, не дожидаясь ответа, развернулся и ушел. Если бы он пробыл в саду еще хотя бы секунду, то наверняка попытался бы убить собственного брата.

ГЛАВА 89

МАТЕРИНСКИЕ СТРАХИ

Миланское герцогство, замок Санта-Кроче в Кремоне

Галеаццо Мария постоянно заставлял ее беспокоиться. Не проходило и дня, чтобы Гуинифорте Барцицца не жаловался бы, что он ленится, теряет время, предаваясь бесполезным занятиям, да еще и позволяет себе совершенно неподобающее поведение по отношению к другим юношам и еще более неподобающее — по отношению к девушкам.

Бьянка Мария боялась, что прошлогоднее пребывание при дворе герцога Борсо д’Эсте навсегда испортило характер Галеаццо Марии. Желая заручиться расположением Франческо, синьор Феррары долго уговаривал его отправить своего первенца к нему, а когда тот прибыл, безбожно избаловал мальчика, усилив его врожденную склонность к безделью и удовольствиям. Кроме того, в характере Галеаццо Марии проявлялась некая тяга к жестокости, все чаще он внезапно становился грубым и агрессивным.

Хуже всего было то, что юноша абсолютно перестал слушаться мать. Франческо же постоянно отсутствовал, чаще всего из-за безумной затеи с миланским замком, над которым трудился архитектор Антонио Филарете, восстанавливая здание по рисункам герцога. Франческо отдался этому делу с огромным рвением, уступавшим разве что его желанию предаваться любовным утехам с очередной фавориткой. Бьянка Мария надеялась, что годы умерят его безудержный пыл, но герцог, похоже, не спешил расставаться с этим пороком. Она старалась не обращать внимания на его похождения. Рядом с Бьянкой Марией были дети, однако, хотя она ни за что не призналась бы в этом даже самой себе, герцогиня чувствовала себя одинокой и уставшей от бесконечных жалких оправданий мужа.

Мать всячески поддерживала ее, но в роли бабушки готова была оправдывать любые поступки Галеаццо Марии.

Именно появление Аньезе прервало поток мрачных мыслей Бьянки. Несмотря на почтенный возраст, ее мать сохранила элегантность и необыкновенное очарование. Глубокий взгляд голубых глаз, длинные светлые волосы, теперь уже серебристые, перевитые нитями жемчуга, скромное платье из дамасского шелка — ей не нужны были украшения, чтобы выглядеть по-королевски.

Аньезе села напротив дочери и внимательно посмотрела ей в глаза.

— Я переживаю за Галеаццо Марию, — сказала пожилая дама.

Неужели она наконец прекратит оправдывать провинности внука?

— Что он натворил? — обеспокоенно спросила Бьянка.

— Рассказывает всем подряд, что Сусанна Гонзага — уродливая горбунья, что он ни за что бы на ней не женился и что правильно вы сделали, когда разорвали помолвку. Говорит, что таких, как она, надо ссылать в монастырь.

Так и правда, наверное, было бы лучше. Бьянка Мария тяжело вздохнула. Прохладный осенний воздух не приносил желаемого облегчения.

— Нужно что-то делать, этот мальчишка совсем отбился от рук.

— Это правда. Вы знаете, я всегда его защищала, но теперь его поведение становится просто опасным. Если о его словах узнают, мы рискуем навсегда испортить отношения с семьей Гонзага. А сейчас нам никак нельзя этого допустить, не забывайте.

— Ваши напоминания ни к чему, я прекрасно знаю, в каком мы положении. Но Галеаццо Мария больше никого не слушает.

— Надо что-то придумать!

— Его отец вечно в отъезде. Его наставник обладает множеством знаний, но слаб характером. Что же до меня, то я потеряла власть над сыном уже очень давно.

— Я могу попробовать поговорить с ним, иногда он еще слушает меня.

— Матушка, если вы хотите попытаться, разумеется, я не стану вам мешать, но, боюсь, Галеаццо Мария видит в вас любящую бабушку, которая всегда встает на его защиту. Я не виню вас, в конце концов, он ваш внук. Если вам удастся то, что не удалось никому другому, я буду вам безмерно благодарна, но не хочу тешить себя иллюзиями. Признаюсь, у меня почти не осталось надежды.

— Ну же, не надо отчаиваться.

— Я просто делюсь с вами своими мыслями.

Аньезе вздохнула.

— С тех пор как Галеаццо Мария побывал в Ферраре, он сильно изменился. Водные турниры, изысканные пиршества, охота, театральные представления — все эти «благородные дела» отдалили его от учебы и от дисциплины, которая так необходима молодому человеку. Он решил, что может делать что хочет, по примеру того, что видел при дворе Борсо д’Эсте. Герцог проявил любезность, но, желая задобрить Франческо, он научил нашего сына совсем не тому, чему следовало.

— Я тоже так считаю, но в то же время мы не можем возложить всю вину на синьора Феррары. В конце концов, Галеаццо Мария жил при его дворе совсем недолго. Это было бы слишком просто!

— Вы правы. Я постараюсь сделать что смогу, посмотрим, удастся ли мне чего-то добиться.

— А я сообщу Франческо, как ведет себя Галеаццо Мария, чтобы он тоже не оставался в стороне.

— Подождите пока, дайте мне попробовать. У вашего мужа много других важных забот, не взваливайте на него и этот груз.

— Но этот груз, как вы выражаетесь, должен быть главным предметом его беспокойства!

— Это было бы прекрасно, но вряд ли возможно. Не сейчас.

— А когда, если не сейчас? Да и чем таким важным он занят? Своими любовницами? Замком, который он строит вместе с Филарете на развалинах жилища моего отца?

— Дочь моя, не говорите так. Конечно, у вашего мужа бывают моменты слабости, но это случается со всеми мужчинами. Вы должны смириться с этим и простить его.

— Конечно, вы так говорите, но ведь мой отец, которого все так ругают, всю жизнь любил вас одну!

— Филиппо Мария был совершенно особенным. Я любила его больше всего на свете. Но во всем, что бы он ни делал, он сильно отличался ото всех остальных мужчин, которых я когда-либо знала. Повторяю, проявите терпение. Любите детей, которых подарил вам муж, и будьте снисходительны к нему. Он всегда возвращается к вам, и это единственное, что имеет значение, поверьте. Лучше сосредоточимся на том, чтобы изменить поведение Галеаццо Марии, пока мы еще можем это сделать. Давайте договоримся так: дайте мне полгода, и если я не смогу на него повлиять, поступим по-вашему. Что скажете?

Бьянка Мария покачала головой:

— Вы слишком добры к ним обоим. И уговариваете меня отнестись с пониманием, как будто это я совершаю ошибки.

— Дочь моя, не говорите ерунды, — сказала Аньезе, подходя к Бьянке и обнимая ее. — Я прекрасно понимаю ваши страхи, сомнения, обиды, я лишь пытаюсь донести до вас, что такие трудности встречаются в любом браке. Будьте понимающей, сильной, терпеливой, и увидите, что у вас с Франческо все наладится. А насчет Галеаццо Марии мы договорились, правда?

Бьянка Мария позволила матери погладить ее по голове, с наслаждением отдавшись этой простой ласке.

— Хорошо, — сказала она, — мы договорились.

ГЛАВА 90

ИДАЛЬГО

Неаполитанское королевство, замок Сант-Эльмо

Король Ферранте пребывал в беспокойном ожидании. Проклятый папа Борджиа умер. Слава богу, вовремя. После того как он предал Ферранте анафеме, против короля сразу же восстали несколько самых ненадежных местных баронов, которые только и ждали подходящего повода. Но гораздо хуже было то, что безответственное поведение Каликста III — этого неблагодарного, который в свое время получил столько почестей от его отца, а теперь отплатил сыну таким постыдным образом, — дало повод объявить свои притязания на престол Неаполя Жану Анжуйскому, недавно высадившемуся в Ка-стелламаре.

Теперь Ферранте ждал вестей от своих верных послов, которых он отправил в Рим на встречу с только что избранным новым папой Пием II. Конечно, дон Рафаэль Кос-син Рубио и дон Иньиго де Гевара уже немолоды, обоим за пятьдесят, но только им король мог доверить такое важное дело. Эти двое всю жизнь хранили верность сначала его отцу, а теперь ему, и Ферранте не представлял себе лучших советников.

Именно их он ждал, стоя на галерее крепостной стены замка Сант-Эльмо. С высоты холма Вомеро король смотрел на Неаполь и с удовольствием отмечал, как надежно защищена эта крепость. Учитывая коварные замыслы местных баронов, он предпочитал находиться в надежно укрепленном замке с хорошим обзором местности.

Ферранте залюбовался Неаполитанским заливом, сверкающим на солнце от Баньоли до полуострова Сорренто. Вдалеке виднелся величественный и ужасный Везувий. За ним необыкновенной красоты острова — Капри и Прочида. Лазурная вода искрилась, словно покрытая золотой пыльцой.

Он подумал, что не пожалеет жизни, чтобы сохранить свое королевство на такой прекрасной земле.

В этот момент у него за спиной раздались уверенные шаги. Король обернулся и увидел своего верного идальго из Медины. Кудри дона Рафаэля окрасились серебром, но это никак не повлияло на его военную выправку. Державшийся чуть позади дон Иньиго был ему под стать.

— Ваше величество, — обратился к Ферранте идальго, опускаясь на одно колено.

Де Гевара повторил его жест.

— Слушаю вас, дон Рафаэль, и прошу вас, встаньте. Это мне нужно опускаться на колени перед вами, хотя бы из уважения к вашим летам.

— Ни в коем случае, ваше величество, — отозвался идальго, вставая.

— Итак, какие вести вы привезли из Рима?

— Замечательные, ваше величество. Мы встретились с новым понтификом. В первую очередь хочу сказать, что Эней Сильвий Пикколомини — человек совсем иного сорта, нежели Борджиа. Он глубокий знаток словесности, у него утонченные манеры и прекрасное образование, а кроме того, он непримиримый враг Османской империи. Словом, папа производит отличное впечатление. Он сразу же нас успокоил и уверил, что признает законность вашего правления в ближайшее время. Кроме того, он пообещал нам свою поддержку и дал понять, что Франческо Сфорца также может стать нашим надежным союзником.

— Ваши слова наполняют мое сердце радостью, дон Рафаэль, — с заметным облегчением сказал король Ферранте. — Однако даже с поддержкой Франческо Сфорцы и папы остается вопрос: обещанного признания моих прав будет достаточно, чтобы утихомирить Жана Анжуйского?

— Ваше величество, — вмешался дон Иньиго, — к сожалению, отлучение от церкви, объявленное предыдущим папой, стало подходящим поводом для похода анжуйца. Безусловно, новое заявление от имени Пия Второго поможет усмирить неаполитанских баронов или хотя бы часть из них, но для того, чтобы заставить отступить французов, этого недостаточно. Не говоря уже о том, что со времен анжуйцев это королевство воспринимается как входящее в сферу влияния Папской области, а значит, каждый новый правитель должен сначала получить одобрение действующего понтифика.

— Ваше величество, — добавил дон Рафаэль, — я полностью разделяю то, что сказал дон Иньиго, даже, более того, думаю, что скоро нам придется взяться за оружие. Вы отлично знаете, насколько шатко равновесие, достигнутое в этом королевстве: из примерно четырехсот пятидесяти городов и деревень в его составе не больше сотни находятся под вашим прямым управлением, а остальные принадлежат множеству мелких правителей и семей во главе с…

— …дель Бальцо, Сансеверино, Караччоло, Копполой, Петруччи, Трамонтано и прочими.

— Именно. В связи с чем несложно догадаться, что многие увидят в нападении Жана Анжуйского, недавно высадившегося в Апулии, отличный повод поднять восстание, о котором они давно мечтали, — продолжил дон Рафаэль. — Принадлежность к Итальянской лиге по крайней мере защитит нас от полной изоляции.

— Франческо Сфорца уже сообщил, что готов предоставить нам своих рыцарей и пехоту, поставив своего брата Алессандро во главе этого войска, — подчеркнул дон Иньиго.

— Было бы также хорошо привлечь Георгия Кастриоти Скандербега — албанского героя, который ищет новую родину для своего народа, разбитого турками, — сказал дон Рафаэль.

— Это было бы чудесно, — согласился Ферранте.

— И вполне естественно, учитывая, что он был в хороших отношениях с вашим отцом.

— Что же касается баронов, то больше всего меня беспокоят Джованни Антонио Орсини дель Бальцо — правитель Аль-тамуры и князь Таранто, — а также Антонио Кальдора, герцог Бари, — заметил дон Иньиго. — Они коварнее, лицемернее и опаснее всех остальных. Мне больно говорить об этом, ведь первый из них — мой тесть. Однако, говоря откровенно, я ему не доверяю.

— Согласен, — подтвердил идальго из Медины.

— Хорошо, господа, — подвел итог король, — мы с благодарностью примем всех, кто готов нам помочь, и будем безжалостны к нашим врагам. Как говорил когда-то мой учитель фехтования, — добавил Ферранте, глядя на дона Рафаэля, — пойдем в атаку и будем бить насмерть.

ГЛАВА 91

ИЗАБЕЛЛА

Неаполитанское королевство, замок Сант-Эльмо

— Значит, это правда, — сказал Изабелла. — Вы будете сражаться с Жаном Анжуйским и с моим дядей.

— У меня нет выбора, любимая, — ответил Ферранте.

«Как же она красива», — подумал он, с восхищением глядя на свою жену: огромные синие глаза, длинные, черные как ночь волосы. Она разволновалась, и на белоснежной, будто алебастровой коже выступил легкий румянец. Очарованный, Ферранте поцеловал Изабеллу в алые губы.

— Этот поцелуй не смягчит боль от вестей, которые вы сообщили.

— Я знаю. Но у меня нет другого выхода. Если я позволю Жану и вашему дяде захватить Апулию, то очень скоро мы потеряем все королевство.

— Я понимаю. Но точно нет никакого другого решения, Ферранте, вы уверены?

Король покачал головой:

— Неужели вы не понимаете, любимая? Я хотел бы сделать иной выбор, но у меня нет такой возможности. Мне нельзя показывать свою слабость. Пытаться вести переговоры с тем, кто не хочет тебя слушать, — пустая трата времени. Жан намерен захватить Неаполитанское королевство. Он считает, что имеет на это право, так как его отец был свергнут с престола. Но больше всего меня расстраивает то, что его поддержал ваш дядя.

— Вы так говорите, словно это моя вина.

— Теперь вы несправедливы, я никогда такого не говорил. Но я не могу закрыть глаза на то, что происходит. Мне нужно ехать. Со мной отправятся дон Рафаэль Коссин Рубио, дон Иньиго де Гевара и мои лучшие солдаты. Я пришел попрощаться с вами, мадонна. Надеюсь получить ваше благословение.

— Неужели я могла бы отказать вам в нем? — с горечью в сердце произнесла Изабелла. — Я восхищаюсь вашим мужеством, вашей щедростью и всем тем, что вы делаете, чтобы защитить меня и королевство. Простите, что призывала вас отказаться от наступления. Я знаю, что это ваш Долг короля. Иногда мне кажется, что я плохо справляюсь с ролью королевы. Ох, но что я такое говорю? Вы едете рисковать жизнью, а я еще пытаюсь жаловаться. Однако должна признаться вам, что боюсь. Прошу вас хотя бы не атаковать всегда в первых рядах войска. Вспоминайте хоть иногда, как тяжело мне пережить ваш отъезд. Пообещайте, что будете писать и что обязательно вернетесь.

— Обещаю вам, любовь вам. Знайте, что разлука с вами — самое тяжелое испытание из всех, что преподносит мне жизнь, и часть меня умирает от мысли, что нам нужно проститься.

Ферранте обнял ее и поцеловал, вложив в эту ласку все свои мечты и надежды. В его сердце не было никаких других женщин. Никого, кроме Изабеллы. Никто не смог бы сравниться с ней в изяществе, доброте и царственном великолепии.

Изабелла погладила супруга по голове и полностью растворилась в его поцелуе. Она наслаждалась убаюкивающим теплом его объятий и слушала, как в его груди гулко бьется сердце. Ей казалось, что она тонет, что в ее душе разгорается пламя, а жгучая боль подбирается к груди, вскрывая ее раскаленным мечом.

Молодая женщина поцеловала Ферранте еще горячее, впиваясь в его губы. Затем взяла его руки и положила их себе на грудь. Он сорвал с нее платье, и мягкий шелк скользнул вниз, словно змеиная кожа. Ее запах заполнил все вокруг, от него захватывало дух.

Изабелла застонала. Ей хотелось, чтобы он овладел ею здесь и прямо сейчас. Неизвестно, когда они увидятся вновь.

На глазах Изабеллы выступили слезы: она знала, что это прощание может оказаться последним. Ферранте губами осушил соленые капли и принялся покрывать поцелуями каждый кусочек ее кожи.

Изабелла была его храмом забвения, чем лучше он узнавал ее, тем больше утрачивал себя, становясь с ней единым целым. Он благодарил судьбу за то, что она подарила ему эту волшебную русалку, богиню, чудесное создание, изменившее всю его сущность, открывшее смысл всего, что действительно важно.

Когда Ферранте, измученный и счастливый, перевел дух, Изабелла уже прекратила плакать. Одиночество и понимание — значит, такова ее судьба? Ей остается лишь сдаться и беспрекословно ждать?

Супруг еще сжимал ее в объятиях, но Изабелла открыла глаза и пообещала самой себе, что никогда не покорится судьбе.

Она будет сражаться. Она готова пойти на смерть, лишь бы защитить любовь своей жизни.

1462

ГЛАВА 92

ВЫ СДЕЛАЛИ МЕНЯ КОРОЛЕВОЙ

Неаполитанское королевство, замок Сарно

Карета ехала по дороге, покачиваясь и подпрыгивая на кочках.

Изабелле пришлось лишиться своей главной красоты. Она потрогала едва отросший пушок на бритом черепе, и на глаза навернулись слезы. В этот момент королева чувствовала себя голой и испуганной. Одетая как монах, рядом со своим духовником, она ехала в карете навстречу неизвестности, надеясь лишь на то, что дядя сможет ее понять.

Конечно, это безумие — рисковать своей жизнью во имя любви. Но Изабелла сделала бы это еще тысячу раз. Теперь ей стало стыдно за испытанное сожаление, пусть оно и длилось лишь мгновение. Как она могла? Ей пришлось всего лишь слегка поступиться своим тщеславием, а каково пришлось солдатам, разбитым войском Жана Анжуйского среди полей Сарно!

Ферранте тогда едва не расстался с жизнью. Его чудом спас Марино Лонго, который закрыл короля собственной грудью и принял стрелу, предназначавшуюся ему. Ферранте вернулся в Кастель-Нуово весь в пыли и крови. Изабелла сама снимала с него одежду, промывала раны теплой водой, разминала до боли затекшие мышцы. Наконец она помогла ему заснуть, приготовив настой из меда и ромашки, который притупил мучившую его тревогу. На следующий день Ферранте отправился в церковь Сан-Доменико-Маджоре, чтобы помолиться, а на третье утро снова уехал воевать.

Она похоронила еще одну частичку своего сердца, прощаясь с любимым, но приняла его решение.

Ферранте сдержал обещание и писал супруге каждый месяц. Он рассказывал ей о результатах сражений, о том, что приходится переживать ему и его людям, об изнуряющих осадах, о бесконечном ожидании, о запахе пороха, об оранжевых всполохах выстрелов, о блеске клинков, о реках крови, которые льются на землю, жаждущую новых страданий и смерти.

Изабелла плакала, читая эти письма, полные любви и страданий. Сама она не могла ни на что повлиять, и бессмысленное течение одинаковых дней изводило ее. Она твердила себе, что Ферранте обязательно справится, что ему удастся победить в этой проклятой войне, разделившей их. Дон Рафаэль и дон Иньиго сражались вместе с ним, а Альфонсо, его отец, благословлял сына с небес. Изабелла ждала и копила ярость, постепенно оттачивая ее в своей душе, словно оружие: рано или поздно наступит момент для битвы. Спешка непозволительна, это было ясно еще с того дня, когда король покинул Неаполь во второй раз, а она не знала, доживет ли до рассвета. Много дней Изабелла не могла произнести ни слова.

А теперь?

Теперь она едет на встречу со своим дядей, чтобы высказать ему все, что у нее на душе. Королева понимала, что он оказался в руках Жана Анжуйского: тот разгромил Андрию и Таранто и угрожал смертью самому дяде, его любимой Анне и всем его подданным.

Но, может, ей все же удастся переубедить его.

Изабелле казалось, что ее сердце вот-вот разорвется от тревожного ожидания, когда карета остановилась. Гвардеец требовал документы. Кучер объяснялся как мог. Наконец Изабелла услышала стук в дверь кареты, а еще через мгновение та открылась.

Солдат осветил фонарем ее лицо, и она решила сказать правду:

— Я Изабелла де Клермон, племянница Джованни Антонио Орсини дель Бальцо, князя Тарентского и правителя Альтамуры. — С этими словами она скинула капюшон.

Солдат растерянно смотрел на нее.

— Капитан! — позвал он.

Вскоре в карету заглянул еще один человек. Изабелла повторила свою речь, и им позволили ехать дальше.

* * *

— Вы сделали меня королевой, а теперь разбиваете мне сердце. Вы понимаете это, дядя? Когда вы предавали моего мужа, задумались ли вы хоть на миг, какую боль это принесет мне? Только этот вопрос я и хотела вам задать. Пожалуйста, ответьте мне, если можете.

Князь Тарентский удивленно смотрел на племянницу. Это был высокий человек с худым лицом, которое казалось совсем высохшим из-за забот последнего времени. Сейчас к ним неожиданно прибавилась еще одна, причем очень важная.

Не дождавшись ответа, Изабелла продолжила наступление:

— Думаете, моя мать, ваша сестра Катерина, одобрила бы ваши действия? Хотя бы о ней вы должны были подумать!

Дядя взглянул на нее с искренней заботой:

— Малышка моя, как же вы добрались сюда из Неаполя через разоренные земли, охваченные войной?

Он попытался обнять ее.

Изабелла увернулась от объятий, и капюшон соскользнул с ее головы, открыв полностью бритый череп.

Джованни Антонио ахнул:

— Изабелла… Ваши волосы…

— Я их обрезала, — бросила она, сдерживая слезы. Плакать нельзя ни в коем случае. Уж точно не сейчас. — Мне пришлось сделать это, чтобы казаться мужчиной, а еще лучше — монахом. Только так я могла надеяться добраться сюда живой. Но это ерунда по сравнению с тем, что происходит с нашим несчастным королевством.

Князь Таранто хотел ответить, но не находил слов, словно утратив дар речи. Он не ожидал ничего подобного и оказался совершенно не готов к натиску племянницы.

Изабелле показалось, что дядя сомневается. Нужно было воспользоваться моментом и атаковать снова.

— Я понимаю, вам тоже пришлось непросто. Могу только представить, что устроил здесь Жан Анжуйский: наверняка он жег апульские деревни, насиловал женщин, убивал мужчин, а добравшись до ворот Таранто, заставил вас выбирать между жизнью и смертью. Что вам оставалось делать? Знаю, никто не пришел вам на помощь. Я не виню вас, это было бы несправедливо. Но точно так же несправедливо и то, что вы предали своего короля и свою племянницу, позволив Жану Анжуйскому уничтожить все, что нас связывало. Понимаете, что стерпеть подобную измену невозможно?

Князь покачал головой:

— Вы правы, Изабелла, вы совершенно правы, я повел себя как трус…

— Дядя… — перебила она.

— Нет, дайте мне договорить. Я испугался и встал на сторону того, кто пощадил меня, хотя должен был хранить верность договоренностям с Арагоном. Я стольким обязан Альфонсо и Ферранте! Но, как вы верно отметили, под обстрелом из бомбард сложно рассуждать здраво. Я совершил ошибку и заслуживаю ваших упреков и даже, возможно, вашей ненависти.

— Дядя, я вовсе не ненавижу вас. Если бы это было так, неужели я приехала бы сюда, доверив вам свою жизнь?

— Что же я могу сделать, чтобы исправить то, что совершил? Если я сейчас восстану против Жана Анжуйского, он тут же убьет всех дорогих мне людей.

Изабелла молчала, не зная, что еще сказать. Она надеялась, что ее слова напомнят дяде о долге чести и родственных узах, но, похоже, этого оказалось недостаточно.

— Единственное, что в моих силах, — это медлить и выполнять приказы Жана Анжуйского с опозданием. Я не смею открыто выступить против него, но готов способствовать победе Ферранте своим бездействием. К сожалению, это все, что я могу предложить. Мои руки связаны.

— Уже это будет неоценимой помощью, дядя.

— Вряд ли, но это хотя бы что-то. Простите, что я не могу выступить против анжуйцев рядом с Ферранте Арагонским. Условия, в которых я оказался, не позволяют мне сделать это. Однако я надеюсь, что ваш супруг сумеет извлечь пользу из моего промедления, и тогда он наверняка одержит победу.

— Благодарю вас, дядя, я не могу и просить вас о большем, — сказала Изабелла. — Я понимаю, на какой риск вы идете.

— А теперь, Изабелла, пожалуйста, идите в покои, которые я подготовил для вас, примите горячую ванну. Уверен, вы ужасно устали после такого тяжелого путешествия. Я распоряжусь, чтобы вам принесли чистую одежду. Позже, когда вы отдохнете, мы поужинаем вместе, нам есть что обсудить.

— Спасибо, дядя, я последую вашему совету.

— Замечательно. Возможно, сегодня вечером мы вместе найдем способ выиграть эту проклятую войну.

ГЛАВА 93

ДРАКУЛА

Папская область, млюк Святого Ангела

— Вы видели его? — спросил понтифик у папского легата, только что вернувшегося из Будапешта.

— Конечно, ваше святейшество.

— И он в самом деле так ужасен, как все говорят?

— Он не слишком высок, но очень силен и выглядит устрашающе: крепкий, холодный, безжалостный, — отвечал Никола ди Модрусса. — У него большой орлиный нос, похожий на клюв хищной птицы, раздутые ноздри, лицо худое, с красноватой кожей. Огромные зеленые глаза смотрят на собеседника так, словно хотят проникнуть ему в душу, а кайма из длинных черных ресниц усиливает пугающий угрюмый вид. Он бреет бороду, но носит усы. У него высокий лоб, широкие виски, бычья шея и длинные черные волосы, которые подобно змеям струятся по его плечам, крепким, как скала.

— Друг мой, вы описываете человека совершенно необыкновенной внешности.

— Это так, ваше святейшество.

— А правда то, что о нем рассказывают?

— Насчет того, каким образом он убивает врагов?

— Именно.

— Да. Когда я встретил его при дворе Матьяша Корвина, короля Венгрии, он утверждал, что посадил на кол свыше двадцати тысяч человек, повергнув в ужас Мехмеда Второго Завоевателя. И поверьте мне, этот человек гордится своими деяниями.

Да помилуй нас Господь. Но ведь это война. Ваши слова заставляют обливаться кровью мое сердце. Никола, но все же, сражаясь с великим злом, необходимо провалять решимость. Я вынужден признать, что этот дьявол, этот князь тьмы оказался единственным, кто ответил на мой призыв сплотиться против турок. Если бы не он, вряд ли бы мы сейчас могли спокойно беседовать.

— Матьяш Корвин также рассказал мне, что Влад Дракула не только поверг в ужас Мехмеда Второго, но и нанес ему значительные потери во время ночной вылазки. Правда, князю не повезло: говорят, Дракула хотел найти палатку султана и убить его, но тот, опасаясь за свою жизнь, приказал поставить в лагере не меньше десятка одинаковых палаток, чтобы убийца не знал, в какой его искать. Вот почему той ночью треть лагеря была уничтожена, но Мехмед остался жив.

— Этот человек ужасен, но при этом отважен.

— Как бы то ни было, Мехмед понес серьезные потери во время этого нападения. Затем он двинулся в сторону Тыр-говиште — столицы Валахии, откуда Влад правит своими землями, и там его встретил целый лес из тел, насаженных на кол. — Папа Эней Сильвий Пикколомини молча слушал Николу ди Модруссу, пораженный ужасным рассказом. — Затем воевода Валахии и Трансильвании отравил воду в колодцах и выставил против турок отряд больных чумой, чтобы распространить заразу среди войска султана. Тогда Мехмед якобы заявил, что не будет воевать на земле человека, готового идти на такое, чтобы защитить свой народ, и отступил, оставив сражаться своего фаворита.

— Своего фаворита? — переспросил понтифик, по-прежнему внимательно слушая легата.

— Раду Красивого, брата Влада.

— Что?!

— А, вы не знаете историю про двух сыновей Влада Второго Валашского?

— Нет.

— Ну, я расскажу, она недлинная. Каждый год воевода Валахии и Трансильвании должен в качестве дани отдавать султану тысячу мальчиков со своих земель. Отобранные у родителей и воспитанные турками, они потом образуют пехоту османской армии.

— Янычары! — воскликнул папа.

— Именно, ваше святейшество. Влад и Раду были в числе этих детей. Они жили в плену в крепости Эгригез, терпели пытки и лишения. В результате этого ужасного военного воспитания мальчики выросли совершенно разными: если сердце старшего, Влада, пропиталось жгучей ненавистью к туркам, то Раду стал любовником Мехмеда.

— И теперь поход на Валахию и Трансильванию превратился в братоубийственную войну…

— Иначе и не скажешь.

— Но это ужасно. Как будто без того мало горя…

— Именно. Вот почему Влад просит вас помочь ему окончательно разгромить Раду и османское войско.

— Я немедленно займусь подготовкой войска при содействии Венеции, а также соберу деньги, которые мы передадим Матьяшу Корвину, чтобы он поддержал Влада Дракулу в этой кампании.

— Имейте в виду, что Раду располагает не меньше чем сорока тысячами солдат, а также бомбардами и осадными орудиями, которые ему оставил султан. Кроме того, он поднимает против Влада венгерских бояр!

— Как сделал Жан Анжуйский, когда привлек на свою сторону неаполитанских баронов, чтобы сражаться против законного короля Ферранте Арагонского.

— Насколько я слышал, король, хота поначалу ему пришлось непросто, сейчас успешно отражает наступление.

— Надеюсь, что ему удастся одержать победу как можно скорее! Понимаете, Никола, ужасно, что перед угрозой османского нашествия христианские короли и герцоги не могут продумать ничего лучше, чем убивать друг друга. Когда несколько лет назад я выпустил буллу Vocavit nos, чтобы призвать их всех в Мантую и организовать крестовый поход, никто не явился: все слишком заняты своими мелкими проблемами, внутренними сварами из-за лишнего клочка земли и не понимают, что целой цивилизации, всей нашей культуре грозит гибель. Константинополь стал первым уроком, но эти несчастные уже позабыли о нем и снова пекутся лишь о себе! Подумать только, ведь они основали Итальянскую лигу во имя поддержания мира. И в чем, спрашивается, состоит их помощь? Так что, как видите, Дракула наводит ужас, но он хотя бы защищает веру от Антихриста, равно как и Георгий Кастриоти Скандер-бег и Янош Хуньяди. Вот герои, на которых мы можем рассчитывать. Дьявольские отродья. Чудовища. Но чем лучше их все эти князья, которые объявляют себя христианами, а думают лишь о собственной выгоде? Неужели обман, алчность, сладострастие, трусость — меньшие преступления, чем излишняя жестокость в бою? Я не могу одобрить деяния Дракулы, но и не могу выносить бездействия всех этих фигляров, окружающих меня! Вот почему я решил поддержать Ферранте Арагонского. Его отец Альфонсо хоть и руководствовался собственными желаниями и целями, но все же понимал значимость тех военачальников, чьи имена я только что назвал, отдавая им должное и обещая свою поддержку.

— Я понимаю, ваше святейшество.

— В таком случае давайте устроим так, чтобы Дракула получил необходимую помощь. Я поручаю вам организовать отправку и сделать все, что сочтете необходимым. Вот соответствующая доверенность, — сказал понтифик, протягивая Николе ди Модруссе лист бумаги с подписью и печатью.

Легат опустился на колени у ног папы.

— Тем временем будем надеяться, что Ферранте победит неаполитанских баронов, — заметил Эней Сильвий Пикколомини. — Как же я устал от этих бесконечных междоусобиц!

ГЛАВА 94

ТРОЯ

Неаполитанское королевство, долина Троя

Раскинувшаяся перед ним желто-зеленая долина была выжжена солнцем. Под доспехами Ферранте покрывался потом от напряжения и невыносимой жары. Он тяжело хватал ртом воздух. Король сомневался, сможет ли сегодня сражаться: даже дышать было трудно. Воздух казался густым, словно мед.

Рядом с ним находились неразлучные дон Рафаэль Коссин Рубио и дон Иньиго де Гевара.

Ферранте взглянул на сорок семь рядов рыцарей в железе и коже, выстроившихся под командованием Роберто ди Сан-северино и Роберто Орсини. Антонио Пикколомини, герцог Амальфи, возглавлял пехотинцев и оруженосцев.

Над задними рядами построения развевалось знамя Орео Орсини, отвечавшего за солдат арьергарда.

Словом, все были на месте: рядом с ним, со своим королем, твердо намеренные сражаться против захватчика. Капитаны осматривали войска, чтобы убедиться, что они готовы к бою и имеют все необходимое оснащение. Ожидание становилось невыносимым.

Солнце уже поднялось высоко.

Вдруг Ферранте увидел неприятеля. Совершенно неожиданно — видимо, из-за сравнительной малочисленности отряда. Группа рыцарей во главе с Марино Марцано решительно атаковала левый фланг под командованием Роберто Орсини. Сила удара вкупе с пылом и яростью Марцано позволили врагу клином прорвать ряды арагонцев. Придя в себя от первой атаки, оставившей на земле немало раненых и убитых, Орсини, казалось, начал сдерживать напор, но вскоре стало ясно, что одному ему не справиться. Тогда арагонский капитан, не вовлекая Роберто ди Сансеверино, отступил к центру построения. Ко всеобщему удивлению, Марино Марцано последовал за ним, криками подгоняя своих солдат.

— Отличное решение, — отметил дон Рафаэль. — Роберто Орсини не смог отбить атаку, но увел врага за собой, чтобы тот попал в ловушку в центре нашего построения. Таким образом, он не нарушит позицию правого фланга, а Марино Марцано окажется окружен: в пылу сражения он не понял смысла этого маневра.

— Джакомо Пиччинино со своими солдатами пока остается на месте, — заметил Ферранте.

— Вот увидите, сейчас анжуец прикажет выступать правому флангу, чтобы не дать Роберто ди Сансеверино атаковать Марцано в центре наших позиций, — вмешался дон Иньиго.

Будто услышав его слова, рыцари под командованием Жана Анжуйского и Андреа Томачелли Капече, герцога Альвито, словно черти, ринулись на правый фланг построения арагонцев, сойдясь в схватке с солдатами Роберто ди Сансеверино.

Обломав первые копья о доспехи арагонцев, анжуйцы наступали небольшими группами, держа мечи на изготовку. Но длилось это недолго, потому что Роберто ди Сансеверино, в отличие от Орсини, смог выдержать удар. Его рыцари сохранили построение, и началась огромная схватка, в которой постепенно стало очевидно, что преимущество на стороне арагонцев.

Ферранте видел, как Сансеверино вытащил боевой иел и поверг рыцарей герцога Альвито в ужас своей почти что звериной яростью. Капитан кинулся на группу врагов, обращая их в бегство с неистовым пылом.

— Сансеверино жаждет крови, — отметил Ферранте.

— Битва оборачивается в нашу пользу, ваше величество, — сказал дон Иньиго.

Это и правда было так.

Словно в подтверждение слов дона Иньиго, Роберто ди Сансеверино закричал изо всех сил:

— Да здравствует Его Величество Ферранте Арагонский, король Неаполя! Смерть и позор Жану Анжуйскому!

Со всех сторон в ответ раздались воинственные крики, и рыцари Сансеверино волной накрыли французов и герцога Альвито.

Видя, что совершают его люди, Ферранте почувствовал себя растроганным. Этот день обещал обернуться великой победой. Но радоваться было рано, король знал, что теперь настал его черед действовать. Левый фланг, переместившийся в центр, практически разгромил бойцов Марино Марца-но. Справа Сансеверино постепенно одолевал противника, но Джакомо Пиччинино с французской пехотой все еще продолжал наступать.

— Как мы поступим? — спросил король Арагона у дона Рафаэля. — Атакуем их и разгоним?

— Нет, — ответил идальго, — мы не будем попусту расходовать преимущество, которое Сансеверино зарабатывает, рискуя собственной жизнью. Подождем, пока Пиччинино сам двинется в атаку, и тогда мы, имея численное превосходство, встретим его как подобает.

Ферранте кивнул. Он посмотрел на небо: солнце начинало двигаться к закату, битва длилась уже довольно долго. Король вновь перевел взгляд на поле боя и увидел, что какой-то человек из войска противника, покинув строй, отчаянно пытается добраться до Пиччинино.

* * *

Андреа Томачелли Капече, герцог Альвито понял, что Джакомо Пиччинино не сойдет с места, пока не получит команду. До этого он уже попытался было двинуться вперед, но Жан Анжуйский сделал ему знак подождать, и капитан выполнил приказ. Однако теперь, когда ситуация на поле боя явно поворачивалась не в лучшую сторону для французских сил, было совершенно необходимо, чтобы пехота предприняла последнюю отчаянную попытку атаковать центр арагонского построения.

Андреа покинул строй и во весь опор помчался к Пиччинино. Он снял шлем, не в силах выносить жару и чтобы лучше ориентироваться. Капитан знал, что так он рискует получить шальную стрелу или удар меча, но это было неважно. Ему не требовалось сражаться, в этот момент на него возлагалась иная миссия. Конь Андреа повалился на землю из-за ран, нанесенных копьями. Он оказался на земле, залитой кровью, покрытой обрубками тел и обломками оружия: это был правый фланг Роберто ди Сансеверино. Герцог Альвито попытался как мог приблизиться к центру анжуйского построения, но до них было слишком далеко, никто не видел его знаков и не слышал его команд. На бегу он увидел человека, догоняющего его с правой стороны, и сделал единственное, что мог в этой ситуации: выдернул пику, воткнутую в грудь мертвого француза, лежащего в грязи, и выставил ее против врага. Тот мчался с таким пылом, что заметил оружие в руках Андреа лишь в последний момент и, не успев вовремя остановиться, практически сам налетел на острие, проткнувшее его грудь.

Герцог Альвито толкнул противника изо всех сил, и пика прошла насквозь через его тело.

Отбросив мертвого врага, Андреа продолжил бег. Он мчался все быстрее, войска Джакомо Пиччинино были уже недалеко и наверняка видели его.

Когда до анжуйцев оставалось несколько десятков метров, герцог замахал руками, крича:

— Атакуйте, атакуйте! За Жана Анжуйского! Смерть арагонцам! Вперед!

Тогда французская пехота наконец рванулась вперед, но Андреа не суждено было это увидеть. Он почувствовал боль и обнаружил копье, воткнувшееся ему в плечо. Из раны хлынула кровь. Нечеловеческим усилием герцог выдернул железный наконечник, вонзившийся в его плоть.

Он упал на колени и взглянул на войско неприятеля. Андреа видел шлемы и мечи, мертвых лошадей и залитые кровью знамена. Видел глаза, полные ужаса, и рты, раскрытые в предсмертном крике. Потом все застлала черная пелена, и он упал лицом на пыльную землю.

* * *

— Они выступили! Наконец-то! — воскликнул Ферранте, пытаясь перекричать шум битвы, крики, ржание лошадей и лязг мечей о доспехи. — Дон Рафаэль, передайте приказ Алессандро Сфорце двигаться вперед. Пусть он оставит свои позиции позади анжуйского лагеря и атакует французский арьергард под командованием Эрколе д’Эсте, отрезав тем самым пути к отступлению для людей Жана Анжуйского. Мы нападем на врага со спины, и победа останется за нами.

— Конечно, ваше величество.

— А мы двинемся на Жана Анжуйского. Пикинеры — в первый ряд, потом копейщики, дальше мечники!

Отдав приказ, Ферранте поспешил к первым рядам войска. Его верные телохранители скакали рядом: дон Рафаэль Кос-син Рубио справа, дон Иньиго де Гевара — слева.

— Давайте покончим с этим! Мы должны победить! Арагон или смерть!

Ответом Ферранте были одобрительные крики пехотинцев.

1464

ГЛАВА 95

ПОСЛЕДНИЕ НАПУТСТВИЯ

Флорентийская республика, вилла Медичи в Кареджи

— Запомните мои слова. Лоренцо еще слишком молод, но скоро он будет готов взвалить на свои плечи все наследие нашей семьи. Я говорю об этом не потому, что не верю в вас, Пьеро! Вы достойный, образованный и умный человек, вы мой сын, я всегда любил вас и вашего брата Джованни и никогда, ни одной минуты, не сомневался в вас. Я уверен, вы прекрасно справитесь с ролью синьора Флоренции. Но как делал когда-то мой отец, я должен думать о будущем более отдаленном, чем время моих детей. — Козимо говорил медленно, в нем уже едва теплилась жизнь, и он хорошо понимал это, равно как и его сын. Однако, несмотря на усиливающуюся слабость, синьор Флоренции чувствовал, что обязательно должен успеть закончить свою речь. — Мы оба знаем о вашем слабом здоровье, — продолжил он. — Конечно же, я желаю вам долгой и счастливой жизни, но нужно найти смелость подумать о будущем нашей семьи. Вы ведь знаете, что самое главное — сохранить династию Медичи, это намного важнее, чем моя или ваша жизнь. Поэтому позаботьтесь о том, чтобы Лоренцо и Джулиано получили самое лучшее образование. Как раз здесь, в Кареджи, я предоставил место для создания Платоновской академии. Марсилио Фичино будет для них прекрасным наставником. И не только он: Кристофоро Ландино и Пико делла Мирандола тоже многому могут научить наших мальчиков.

На этих словах Козимо закашлялся. Он устал и очень ослаб за время болезни. По его просьбе кровать поставили таким образом, чтобы он мог видеть двор и деревенский пейзаж окрестностей Флоренции, которые Медичи горячо любил.

— Дел предстоит немало, — продолжил Козимо, — но я верю в ваш живой ум и помощь окружения, которое вы смогли сплотить вокруг себя. Лукреция — любящая и верная жена, она никогда вас не оставит, я вижу это по ее глазам. Не стоит недооценивать силу любви и женщин, потому что именно ради них мы порой совершаем грандиозные поступки, которые превосходят все изначальные планы. В том, что касается банка, вы можете положиться на Диотисалви Неро-ни и Луку Питти. Последнему не забывайте уделять внимание, равно как и Содерини, это восходящие звезды. Старайтесь с умом распоряжаться состоянием, которое унаследуете. Я уверен, оно принесет вам пользу, если вы будете работать над тем, чтобы преумножить его, проявляя осторожность и внимательность. Не будьте жадным и помните: политические игры необходимы, чтобы сохранить власть, однако искусство и красота — ваши главные союзники в обольщении Флоренции. Никогда не пытайтесь обыграть этот город и, хуже того, подчинить его своей воле. Научитесь понимать, когда нужно действовать решительно, а когда — положиться на культуру, воспитывающую в людях понимание и принятие.

Козимо прервался и сделал глубокий вдох. Некоторое время он молчал, в горле пересохло.

— Дайте мне воды, пожалуйста.

Пьеро взял кувшин, стоявший на красивом деревянном столике рядом с двумя вазами, полными фруктов. Он налил в кубок воды и протянул его отцу. Козимо сделал глоток, ощущая свежесть и облегчение. Он взглянул в окно. Легкий вечерний ветер колыхал занавески, а снаружи покачивались зеленые верхушки кипарисов. Козимо почувствовал аромат лавра, смешанный с острым запахом кустарников розмарина.

— Я знаю, что прошу у вас многого, но еще больше у вас попросит Флоренция. Никогда, ни на секунду не допускайте мысли, что вы находитесь в привилегированном положении, Пьеро, ни в коем случае не теряйте бдительность. Продолжайте идти путем, который мы выбрали, не забывайте давать приют всем, кто в нем нуждается. Только так вы сможете обеспечить себе одобрение большинства, которое всегда будет невероятно важно и для вас, и для ваших детей, и для всех последующих поколений. Думайте не о завтрашнем дне, а хотя бы на десять, двадцать, тридцать лет вперед. И наконец — последний совет, может быть самый важный, — сказал Козимо. — Развивайте искусства. Окружите себя художниками, литераторами, философами, богословами, поэтами: только они смогут дать вам возможность иначе, многогранно, глубоко смотреть на вещи, замечая то, чего не видят остальные. Умение видеть их глазами непременно поможет вам на темном жизненном пути, руки и голоса этого невидимого войска приведут вас и Флоренцию к новым победам. Принимайте их в своем доме, давайте им защиту, деньги и возможности. Именно этого художники жаждут сильнее всего: возможностей. Каждую из них они превращают в нечто прекрасное, неповторимое, настолько ценное, что оно достойно лечь в основу целой империи. Посмотрите только, что сотворил Филиппо Брунеллески из купола собора Санта-Мария-дель-Фьоре, или Донателло со своим «Давидом», или Паоло Уччелло с «Битвой при Сан-Романо» — единственным шедевром, который ускользнул из моих рук, и не проходит и дня, чтобы я горько не сожалел об этом.

Пьеро взял отца за руки и крепко сжал их, словно в тонких пальцах старика заключался некий невидимый дух, божественное благословение, дарящее ему силы и ведущее за собой как в тяжелые дни войны, так и в радостные моменты, полные любви.

— Отец, — сказал он, — спасибо вам за эти слова. Я сохраню их в своем сердце как самый драгоценный дар и обещаю употребить их в дело, как таланты из евангельской притчи. Я сделаю все, чтобы оказаться достойным вашей славы и вашей щедрости.

Козимо посмотрел на Пьеро с любовью и одобрением:

— Я знаю, сын мой. А теперь позвольте мне отдохнуть. Чувствую, последний час моей жизни уже близок. Чуть позже позовите вашу супругу, детей и всю семью, чтобы я смог должным образом проститься с ними.

— Хорошо, отец, — ответил Пьеро, погладив Козимо по голове.

Старший Медичи закрыл глаза и забылся сном.

ГЛАВА 96

СЛИШКОМ ПОЗДНО

Папском область, Анкона, резиденция епископа при соборе Святого Кирпака

Он испробовал все пути, не щадя своих сил и здоровья. Он объявил Крестовый поход, призывая к участию всех правителей-христиан, и снова никто не удосужился дать ответ. Только Венеция на словах пообещала солдат и корабли. И тогда, усталый, разочарованный, глубоко опечаленный безразличием и молчанием в ответ на его призывы, он решил лично возглавить Крестовый поход, покинул Рим и отправился в Анкону. Путь туда оказался сплошной мукой: стояла невыносимая жара, и болезнь мучила понтифика все сильнее с каждым днем.

Папа не раз терял сознание, последний обморок случился в карете на подъезде к Анконе, и, прибыв на место, понтифик еле держался на ногах.

Но мучения оказались вознаграждены: его ждали пять тысяч солдат, прибывших сюда по своему желанию, без приказов князей и синьоров, ведь никто из правителей и не подумал явиться на сбор. Эти люди добровольно шли воевать: за веру, за Христа, за Господа, за папу римского. Их вид наполнил сердце понтифика радостью, но счастливый миг оказался коротким, как летний дождь: вместо обещанных сорока галер он обнаружил всего две, и всех солдат просто негде было разместить.

Папе Пию II пришлось благодарить добровольцев и объяснять, что, к сожалению, они не могут отплыть. Он обратился к местным жителям с просьбой предоставить приют солдатам войска Христова в порту или соседних деревнях, пока не прибудут венецианские корабли.

Многие солдаты качали головой. Иные согласно кивали. Жители Анконы сделали то, что было в их силах.

У Пия II кружилась голова от разноцветья одежд, гербов, знамен, крестов. Совершенно ослабевший, он был доставлен в резиденцию епископа, расположенную рядом с собором Святого Кириака. Видя его состояние, врачи посоветовали использовать паланкин, и теперь гвардейцы переносили папу на крытых носилках всюду, куда он желал отправиться. Однако с каждым днем понтифик чувствовал себя все хуже. Он понял, что бежит наперегонки со временем: жить ему оставалось недолго, и задержка венецианских галер несла в себе серьезную опасность. Солдаты теряли терпение и грозили покинуть лагерь. И, хуже того, папа обманывал их, пытаясь показать, что здоров и полон сил, хотя это было не так.

Этим утром Пий II поднялся, попил воды и съел немного фруктов. Он умылся и почувствовал необходимость побриться.

Пришел цирюльник, подготовил бритву, поточив ее о кожаный ремень. Он намылил щеки понтифика и, подождав немного, принялся за бритье. Его движения были аккуратными и точными. Цирюльник дошел до шеи и вдруг увидел нечто странное.

— Ваше святейшество, — сказал он, — простите, но мне кажется, здесь что-то не так.

Пий II подозрительно взглянул на него:

— Что такое? Почему вы остановились?

— Простите, но, по-моему… — Не закончив фразу, цирюльник уронил бритву в железную миску.

— Да что такое?

Цирюльник испуганно смотрел на понтифика.

— Взгляните сами… — только и выдавил он, протягивая папе зеркало.

Пий II уставился на свое отражение: половина лица была тщательно выбрита, гладкая кожа сверкала.

— Вот здесь, на горле… — пробормотал цирюльник.

И тут папа наконец разглядел то, чего надеялся не увидеть никогда: у него на шее вскочил бубон размером с перепелиное яйцо. Вздутие еще не приобрело синеватый или фиолетовый оттенок, но Пий II и так отлично знал, что это означает.

Зеркало выпало из его рук, разлетевшись на осколки. Кусочки стекла со звоном ударились о пол из обожженного кирпича. Понтифик вскочил на ноги, выхватил у растерянного цирюльника полотенце и стал стирать мыльную пену, которая еще оставалась у него на лице.

— Позовите докторов! — закричал он.

Цирюльник исчез, а папа хотел было подойти к окну, но через несколько шагов ему стало нехорошо. Пришлось опереться на кровать. Затем он рухнул на нее, обливаясь потом и чувствуя, как острая боль постепенно охватывает все его тело. Понтифика била дрожь, а руки и ноги совершенно обессилели и казались бумажными.

* * *

Пий II печально смотрел на своего верного друга кардинала Джакомо Амманнати. Понтифик не ожидал, что болезнь поразит его так быстро, но сейчас понимал, что последний час уже близок. Постоянная тошнота мучила его.

— Нет новостей про галеры дожа? — слабым голосом спросил папа.

— Пока нет, ваше святейшество.

— Ну же, Джакомо, отбросьте условности, прошу вас, я же умираю.

— Ваше святейшество, вы не умрете.

— К сожалению, мне осталось совсем немного. Нерадивость всех наших правителей подкосила меня, а каждый лишний день ожидания — словно удар кинжалом.

Джакомо Амманнати опустил голову.

— А что солдаты?

— Ваше святейшество…

— Скажите мне правду.

— В таком случае должен признаться вам, что многие из них решили вернуться домой.

Эта новость глубоко опечалила понтифика.

— Значит, все было напрасно, — вздохнул он.

— Ни в коем случае. Говорят, дож Кристофоро Моро вот-вот прибудет сюда.

— В самом деле?

— Так мне сообщили.

— Но пока он не приехал?

— Увы, нет, ваше святейшество. — Голос Джакомо Амманнати дрогнул от переполнявших его чувств.

— Моя смерть уже близка, — сказал Пий И, смирившийся со своей участью. — Я могу только надеяться на Господа нашего и возносить ему молитвы. — С невероятным усилием понтифик сел на кровати. — Помогите мне добраться до скамейки для коленопреклонения, — попросил он.

Кардинал проворно подставил понтифику плечо и практически дотащил его до скамейки. Опираясь на руки, при помощи своего друга папа принял нужное положение и начал молиться.

Джакомо Амманнати молча наблюдал, как понтифик горячо просит Господа указать ему путь.

— Теперь оставьте меня одного, — сказал Пий II, чувствуя приближение смерти.

Проклиная себя за слабость, кардинал почти выбежал из комнаты.

ГЛАВА 97

МЕНЯЮЩИЙСЯ МИР

Миланское герцогство, замок Сфорца

Стоял солнечный сентябрьский день. Франческо Сфорца отрешенно смотрел на зеленые кусты самшита и остролиста, ощетинившиеся листочками, словно множеством клинков. Он думал о тяжелой утрате, поразившей его в самое сердце. Герцога переполняла печаль: Козимо де Медичи закончил свой земной путь всего несколько дней назад. Он умер на своей любимой вилле в Кареджи, окруженный любовью близких. Хотя бы это слегка смягчало боль Франческо: он не мог бы вообразить лучшей смерти. Однако в душе образовалась пустота. О ней не удавалось забыть ни на минуту, и было ясно, что даже по прошествии лет она продолжит напоминать о себе. С течением времени Сфорца убеждался, что мир, в котором больше нет его друзей, все меньше интересует его, словно с каждой смертью дорогого человека умирала и часть его самого. А Козимо де Медичи, вне всяких сомнений, занимал особенное место в сердце герцога. Не говоря уже о том, что эта смерть казалась предвестником его собственной: Франческо уже давно страдал от приступов болезни, приносивших ему боль и унизительное ощущение физической слабости. Даже ходить становилось все тяжелее.

Беда не приходит одна: не только его дорогой друг скончался в эти дни — та же участь постигла папу римского, бросившего все свои силы на организацию Крестового похода и укрепление Итальянской лиги. Понтифик умер от чумы, так и не дождавшись, пока корабли, обещанные ему Венецией для войны с турками, прибудут в порт Анконы.

Пию II не удалось увидеться с дожем Кристофоро Моро, который спешил к нему на своей боевой галере, веля за собой еще тринадцать таких же и корабли для солдат. К сожалению, большинство из пяти тысяч человек, прибывших сражаться с Мехмедом II, к тому времени потеряли терпение и разъехались по домам.

Напротив Франческо под лучами сентябрьского солнца, в окружении ярких садовых цветов сидела Бьянка Мария, и вид у нее был довольно обеспокоенный.

— Положение очень сложное, — говорил тем временем Чикко Симонетта, также находившийся в саду, обращаясь к герцогской чете.

Франческо и Бьянка смотрели на него со все возрастающим волнением. Обычно у Чикко на все имелся готовый ответ. И если уж он не знал, как поступить, то решения просто не существовало. В последние годы они оба привыкли полагаться на него в самые тяжелые моменты. Чикко показал себя гением дипломатии, образцовым секретарем, рачительным управляющим и рассудительным сборщиком податей. Он сумел наполнить казну герцогства, всегда зная, что предпринять, чтобы добиться наилучшего результата. Однако перед лицом смерти и он был бессилен.

— Оставьте нас, Чикко, — сказал Бьянка Мария. — На сей раз вы ничего не можете сделать.

Секретарь удалился.

— И что теперь? — спросила у Франческо супруга. — Как мы сможем сохранить мир? Козимо играл ключевую роль в поддержании равновесия между Миланом и Венецией, а понтифик был гарантом объединения сил для борьбы с общей бедой — Мехмедом Вторым.

— Который до сих пор не повержен и не намерен отступать.

— Именно, — подтвердила Бьянка. — Но больше всего меня беспокоит Венеция. Как всегда.

— Я знаю…

— Особенно если вспомнить, что Павел Второй — еще один венецианец, к тому же из семьи Барбо! — продолжила герцогиня. — Вы заметили, любимый? В этом плане Венеция — невероятно коварный и неуловимый враг. Григорий Двенадцатый, Анджело Коррер, приходился дядей Габриэле Кондульмеру, который стал папой под именем Евгения Четвертого, — брату Полиссены Кондульмер, матери Пьетро Барбо, то есть нынешнего понтифика.

— Они действуют очень хитро.

— Это правда, — подтвердила Бьянка Мария. — Будучи и без того главной силой в Италии, венецианцы третий раз за полвека добились папского престола, что означает постоянную поддержку со стороны Рима. Хотя надо признать, семья Колонна изо всех сил пыталась помешать им в этом.

— Но Колонна после Мартина Пятого так ни разу и не смогли одержать победу на конклаве.

Бьянка Мария задумчиво посмотрела на супруга:

— Что же будет дальше?

Франческо вздохнул:

— Что вы имеете в виду?

— Вы и сами знаете: мир теперь долго не продержится. Заручившись поддержкой Рима после избрания Павла Второго, Венеция не станет долго сомневаться и захочет вернуть земли, которые отошли Милану по Лодийскому соглашению. Годы идут, Франческо, мы с вами уже не молоды. А Галеаццо Мария? Как по-вашему, он готов? Будет готов? Признаюсь, я боюсь и его, и того, что может с ним случиться.

— Вы боитесь Галеаццо Марии?

— Да, именно так.

— Но почему?

Бьянка Мария горько улыбнулась:

— Вы еще спрашиваете? С тех пор как вы взяли его с собой, чтобы научить всему, что герцог должен знать о войне и о политике, он совершенно перестал разговаривать со мной и, что еще хуже, слушать меня. Мы оба знаем, как важно молодому мужчине уметь достойно себя вести, и, к сожалению, нужно признать, что Галеаццо Мария совершенно на по не способен. Вот только в прошлом году, когда его пригласили ко двору Гонзаги, вместо того чтобы уделять внимание Доротее, он только и делал, что досаждал ее молодым фрейлинам…

— Я бы не стал придавать этому такое большое значение, — сказал Франческо, едва сдерживая улыбку.

— Ах, так вам это кажется забавным! — ледяным тоном парировала Бьянка Мария. — Хорошо же, сейчас я объясню вам, к каким последствиям приводят подобные выходки. Во-первых, Галеаццо Мария проявил неуважение ко мне, собственной матери, и к своей бабушке Аньезе, которая так много сделала для него. Знаете, что он заявил, когда мы обо всем узнали? Что это Аньезе посоветовала ему обратить внимание на девушек из свиты Доротеи! Он назвал мою мать сводницей! Можете себе представить? После такого Галеаццо Мария навсегда потерял уважение и привязанность своей бабушки, и я не представляю, как залечить подобную рану. А хуже всего то, что он окончательно испортил отношения с семьей Гонзага! Я понимаю, что часто проблемы решаются при помощи меча, но если будущий герцог не умеет думать о будущем и выстраивать отношения с союзниками и полезными людьми, то, сами знаете, и самый лучший меч мало чего стоит. В скором времени Венеция, Рим и Мантуя обернутся против нас! Что же до Флоренции, я не представляю, что там произойдет: Пьеро не производит впечатления достойного преемника своего отца, но, может, я ошибаюсь. Однако если ему повезло унаследовать мудрость Козимо, он заметит, что Милан остается без союзников! Вот к чему ведут выходки Галеаццо Марии! Поэтому я боюсь и его, и того будущего, что нас ждет.

Франческо нахмурил брови. Бьянка Мария была права, хоть ему и не хотелось это признавать. Он, безусловно, любил ее, но в последние годы они отдалились друг от друга… Нет смысла это отрицать. Частично в том была виновата и сама Бьянка, не желавшая прощать его внебрачные связи и мимолетные увлечения. А теперь еще и Галеаццо Мария стал новым камнем преткновения в их отношениях. Однако Франческо был очень многим обязан этой женщине, еще молодой и по-прежнему красивой: она самоотверженно заботилась о нем во время болезней, а это случалось нередко, всегда любила его и подарила ему девятерых детей. Поэтому герцог оставил в стороне свои сожаления и постарался как мог ответить на вопросы жены.

— Любимая, то, что вы говорите, совершенно верно и вместе с тем ужасно, — сказал он. — Теперь я понимаю, что не проявил должного внимания к обязанностям отца: я не ругал Галеаццо Марию, когда это было необходимо, но находил для него оправдания и предпочитал его остальным нашим детям. Тем самым я, не желая того, в последнее время отдалил его от вас. При этом я не сумел воспитать в сыне те черты характера, которые вы могли бы развить в нем лучше, чем кто-либо другой. Я прошу у вас прощения за это. К сожалению, у меня нет ответа на ваши вопросы, более того, я сам спрашиваю себя, что делать дальше.

Взгляд Бьянки Марии потеплел:

— Франческо, спасибо вам за эти слова. Я люблю вас больше собственной жизни, и хотя иногда мне не удается простить вам неверность, думаю, вы не сомневаетесь, что я всегда оставалась на вашей стороне, даже когда это было непросто. Порой мне приходилось переступать через себя. Но я понимаю, что и сама часто была не права, а потому не могу возлагать на вас ответственность за наши разногласия. В любом случае я научилась жить со своими демонами, и единственное, что теперь имеет для меня значение, — это вы и я. И наша семья. Все остальное не так уж важно. Вот почему я поделилась с вами своими страхами. Галеаццо Мария однажды станет герцогом, продолжая ваш род, но также и мой, и моего отца. В некотором смысле на него будет возложена двойная и очень сложная задача.

— Я понимаю.

— Так давайте постараемся требовать от него большего.

— Я согласен.

— Я хотела бы видеть его чаще. С тех пор как вы начали держать сына при себе, обучая искусству фехтования, или оставлять на попечение советников и правоведов, он почти не разговаривает со мной. Поверьте, это разбивает мне сердце.

— Я позабочусь, чтобы это прекратилось, любимая.

— Буду вам очень благодарна.

Франческо долго смотрел на супругу, пока солнце уходило за горизонт, погружаясь в оранжевые всполохи заката. Затем он обнял Бьянку Марию и крепко прижал к себе.

ГЛАВА 98

УМЕНИЕ ЖДАТЬ

Венецианская республика, церковь Сан-Джакомо-алль-Орио

Задумываясь о последних годах, Полиссена поражалась, как ей хватило сил жить дальше. Прошло уже почти десять лет со дня смерти Никколо, когда она потеряла практически все. В то время она думала, что не переживет такого удара. Но близость Пьетро, который тогда в основном жил в Венеции из-за разногласий с папой Каликстом III, очень поддержала ее. Из всех своих детей Полиссена выделяла именно Пьетро. Так, придавая силы друг другу, они продолжили жить. День за днем. Не сдаваясь. Шаг за шагом. Словно совершая долгий переход через пустыню. Но они оба умели ждать и в конце концов вышли победителями.

Преклонив колени, Полиссена благодарила Бога за дарованное им чудо. В отличие от Габриэле, ее брата, Пьетро не был ожидаемым кандидатом на Святой престол. Его недавнее избрание папой римским стало для матери совершенной неожиданностью, ведь это произошло, когда она уже потеряла всякую надежду.

Вот почему теперь Полиссена молилась, и привычные слова священных текстов слетали с ее губ словно песня.

Ей всегда нравилась церковь Сан-Джакомо-алль-Орио — один из старейших храмов Венеции, — а с недавних пор это место стало особенно памятным для нее. Полиссена приходила молиться именно сюда, чтобы не забывать о тех ужасных потерях, которые принесло падение Константинополя. Наверняка именно из Византии в свое время привезли для этой церкви необыкновенную колонну из зеленого мрамора, на которой всякий раз останавливался взгляд венецианки Эта деталь воплощала в себе сам дух Константинополя Деревянный килевидный потолок, похожий на перевернутый корабль, тоже поражал воображение и напоминал По-лиссене, как в детстве отец брал ее с собой в Венецианский арсенал. Она будто снова видела моряков, конопативших пробоины на корпусах кораблей и возившихся в закрытых стапелях.

Словом, в этой церкви Полиссена отчетливее, чем где бы то ни было, чувствовала дыхание Венеции — державы, которая давно покорила все моря (подтверждением чему служили иноземные предметы обстановки, как, например, чаша для святой воды, привезенная из Анатолии), а теперь благодаря ее сыну царствовала и над Римом, Вечным городом.

Венеция, колыбель Полиссены, где душа ее всегда находила приют, научила свою уроженку совершенно особому взгляду на окружающий мир: сквозь зеленоватую вуаль вод лагуны, через уникальное изумрудное стекло открываются более широкие, практически безграничные горизонты. Венецианская республика объединила в себе различные земли и народы: Кипр, Крит, берега Эгейского моря, земли Албании и Хорватии. Это государство расширялось через море и собирало вместе всевозможные языки и культуры, мягко перемешивая их в своих волнах, но, когда нужно, становилось жестоким и полным ярости, как море в часы шторма. Вот почему церковь Сан-Джакомо, полная сокровищ, привезенных из далеких земель, казалась волшебным кораблем. Совмещая в себе разнообразные верования, как духовные, так и светские, она дарила их душе Полиссены, исполненной счастья и благодарности.

Венецианка склонила голову и вновь обратилась к Господу. Она молилась о Никколо и о Пьетро. Последний ждал ее в скором времени в Риме: Полиссена поддержала сына в намерении построить там великолепный дворец по проекту Франческо дель Борго.

Она не собиралась пользоваться богатствами и привилегиями, которые получил Пьетро в качестве понтифика, и точно не думала об этом во время молитвы, но осознание того, что ее сын наконец-то защищен от ударов судьбы, наполняло теплом ее сердце.

Смерть супруга, тяготы последних лет и неприязнь, которую Пий II испытывал к Пьетро и из-за которой он отдалил его от Папской курии, принесли Полиссене немало горя.

Теперь же, после всех этих печалей, ее семья оказалась в безопасности. И речь не только о ее первенце: остальным детям теперь тоже обеспечены достойное положение и высокие должности.

С улыбкой на лице Полиссена снова опустила голову и продолжила молиться.

ЧАСТЬ IV

1466

ГЛАВА 99

ПОЛУМРАК

Миланское герцогство, дворец Бролетто-Веккьо

Бьянка Мария ужасно беспокоилась. Вот уже два дня Франческо был совсем плох, болезнь не отпускала его. Больше всего опасений вызывал даже не сильнейший отек ноги, которая к тому времени уже обрела цвет красного вина и размеры свиного окорока, а странная жидкость, сочившаяся из плоти. Врачи ничего не могли с этим поделать.

Герцог совсем ослабел, ужасная боль приковала его к постели, но гораздо сильнее Франческо мучило унизительное ощущение собственной беспомощности, и это подавленное состояние окончательно лишало его сил бороться.

Бьянка Мария знала, как тяжело ее супругу смириться со своим недугом. Осознание того, что он превратился в обессиленного и беззащитного старика, подкосило Франческо. Для истинного воина нет ничего хуже физической слабости, а кроме того, невозможность свободно двигаться напоминала ему о Филиппо Марии Висконти. Это герцогиня тоже понимала, хотя, конечно, муж, щадя ее дочерние чувства, никогда не позволил бы себе подобного сравнения.

Сегодня Бьянка Мария проснулась в холодном поту, ужасно напуганная. Ей снилась мать. Смерть Аньезе в прошлом году стала для герцогини тяжелым ударом. Внезапно она почувствовала себя одинокой и потерянной.

Это ощущение никак не покидало Бьянку, и вскоре она оказалась перед дверью в комнату Франческо.

Повинуясь ее приказу, гвардейцы пропустили герцогиню к супругу.

Внутри Бьянка Мария почувствовала сладко-горький запах разложения, испорченного мяса.

Запах смерти.

Не зная почему, еще ничего не разглядев, она поняла, что по ее щекам текут слезы.

В полумраке виднелась голова Франческо, утонувшая в подушках. Бьянка могла различить темную плотную массу его волос, почти полностью сохранивших свой черный цвет. Она отдернула кисейные занавески, и бледное, еще зимнее солнце осветило комнату слабыми лучами.

Бьянка Мария приблизилась к кровати супруга, чувствуя, как ужас сжимает ей горло. На несколько шагов ушла целая вечность. Она боялась прервать это ожидание и увидеть ужасную правду, как будто лишняя минута сомнений могла продлить Франческо жизнь.

Слезы полились из глаз еще сильнее. Бьянка Мария всхлипнула и зажала рот рукой.

— Франческо, — прошептала она.

Герцог не отвечал.

— Франческо, — повторила Бьянка Мария слабым голосом.

Ответом ей была ледяная тишина.

Теперь она ясно увидела, что муж не дышит: его грудь больше не поднималась.

Герцогиня сунула руку под тяжелые одеяла, она искала сердце. И, поняв, что оно больше не бьется, почувствовала, что теряет сознание.

Франческо Сфорца, герцог Миланский, был мертв.

ГЛАВА 100

КРОВЬ И ДОЖДЬ

Савойское герцогство, долина Ченискья, неподалеку от Новалезского аббатства

Его отец умер. Эта новость билась в висках в ритме бешеного галопа лошади, на которой он несся в сопровождении охранного отряда. Гаспаре да Вимеркате настоял, чтобы Галеаццо Мария позаимствовал одежду у одного из слуг Антонио да Пьяченцы, своего казначея. Так его труднее было узнать.

Они скакали во весь опор от самого двора короля Франции Людовика XI, откуда выехали, едва усталый гонец, по-видимому загнавший свою лошадь, чтобы добраться быстрее, сообщил печальную весть. Теперь они повторяли его путь в обратную сторону. Мать, собственноручно написавшая письмо, была убита горем, и Галеаццо Мария спешил к ней.

Посоветовавшись с Гаспаре, он решил ехать по дороге, ведущей через Альпы. Так они надеялись не попасть в когти к савойцам. Амадей IX, подстрекаемый своей тетей Марией, имел немало причин ненавидеть династию Сфорца, не в последнюю очередь потому, что именно Франческо помешал им в свое время захватить власть над Миланским герцогством.

Галеаццо Мария и его люди уже второй день скакали без остановок. Их лошади были измучены и блестели от пота, несмотря на холодный ветер. На губах животных выступила пена. Дорога через Альпы оказалась полной опасностей, многие участки были покрыты снегом, и часто приходилось спешиваться, чтобы кони не переломали себе ноги.

— Держитесь! — крикнул Гаспаре, стараясь не обращаться к Галеаццо Марии напрямую, чтобы не выдать его присутствие в отряде. — Мы уже проехали большую часть пути.

Рыцари переглянулись. До границы герцогства оставалось совсем немного, они уже приближались к Сузе. Но именно в этот момент воздух прорезала стрела, воткнувшаяся в грудь одного из тех, кто скакал рядом с Галеаццо Марией.

— Нас атакуют! — закричал Гаспаре.

Среди ледяных капель дождя и порывов ветра в воздух взмыл вихрь железных арбалетных болтов.

Снаряды со свистом проносились вокруг, миланцы едва успели хоть как-то закрыться щитами. Атака была слаженной и неожиданной. Вокруг раздавались отчаянные крики тех, кто не сумел защититься от града стрел.

Двое рыцарей повалились на землю. Еще один откинулся назад, соскользнул с лошади, но не смог высвободить ногу из стремени, и конь поскакал, волоча его за собой.

Галеаццо Мария в ужасе оглядывался по сторонам: непонятно каким образом, но нападавшие явно знали, кто он такой.

Тем временем показались люди, одетые в черное, кто на лошади, кто без. Они мгновенно окружили Сфорцу и его солдат, сбежавшись одновременно со всех сторон.

— Гаспаре! — закричал Галеаццо Мария. — Прорываем окружение и бежим к той церкви. — Он указал на здание вдалеке, едва различимое из-за дождя. Затем он из всех сил воскликнул: — Сфорца!

В ответ раздался дружный хор голосов. Рыцари обнажили мечи и послали лошадей в отчаянный галоп, надеясь прорвать кольцо неприятеля, ощетинившегося клинками.

До крови ударив шпорами своего коня, Галеаццо Мария разогнался как мог. Он надеялся, что его вороной жеребец сметет любого, кто окажется у него на пути. Враги в черном неумолимо приближались. Подъехав на расстояние удара, Сфорца дважды с силой рубанул мечом. Во все стороны брызнула кровь, но обращать внимание на это было некогда. Галеаццо Мария продолжал нестись вперед, не отрывая глаз от двери церкви — единственной цели этой безумной скачки.

Оказавшись у здания, он одним прыжком соскочил с коня, схватил его под уздцы и плечом толкнул массивную деревянную дверь, на его счастье оказавшуюся незапертой. Сфорца вбежал внутрь, таща за собой лошадь. Копыта стучали по полу, эхом отдаваясь в пустых нефах церкви. Галеаццо Мария спешился и, оставив коня успокаиваться, вновь кинулся к двери и распахнул ее. Он увидел Гаспаре да Вимеркате, несущегося во весь опор. Верный соратник был уже совсем близко, когда у его лошади подогнулись ноги: в нее попала пара арбалетных болтов.

Гаспаре прокатился по земле, быстро вскочил и побежал к двери, которую Галеаццо Мария продолжал держать открытой. Он тоже оказался внутри.

Через несколько мгновений к ним присоединились еще пятеро.

— Остался кто-нибудь? — спросил Сфорца.

— Нет, мессер, я последний, — отозвался Браччо Спеццато. С годами его борода окрасилась серебром, но старый солдат был по-прежнему крепок и не спешил умирать.

— Тогда закрываем дверь! — воскликнул Галеаццо Мария. — Помогите мне запереть ее.

Он и двое его людей подхватили огромную деревянную балку и разместили поперек двери, чтобы не дать врагам ворваться внутрь.

— А теперь что? — спросил Гаспаре.

— Теперь будем ждать. Думаю, наши враги захотят представиться.

Будто в подтверждение его слов, снаружи на дверь обрушился град яростных ударов.

— Откройте! — заорал кто-то.

— А вы отпустите нас! — крикнул в ответ Браччо Спец» цато.

Снаружи послышался хохот, почти сразу же оборвавшийся.

— Мы знаем, кто вы! — сказал первый голос.

— И кто же? — продолжил Браччо Спеццато.

— Галеаццо Мария Сфорца и его охрана!

Браччо Спеццато и Гаспаре да Вимеркате посмотрели на молодого герцога. Подозрения подтверждались: ждали именно их. И, скорее всего, нанял этих людей Амадей IX.

— Кто вас послал? Герцог Савойский? — спросил Галеаццо Мария, уставший от маскарада, который оказался совершенно бесполезным.

— Здесь мы задаем вопросы! — продолжил все тот же противный низкий голос.

— Проклятье! Хотите денег? У меня их полно, — настаивал Галеаццо Мария.

— Ваши деньги нам не нужны, мессер, — раздалось в ответ.

— Ничего другого мы вам не предложим! — яростно воскликнул герцог.

— Посмотрим. Рано или поздно вам придется сдаться.

Галеаццо Мария хотел было ответить, но Браччо Спеццато сделал ему знак молчать.

Они хранили безмолвие, пока по звукам не стало понятно, что бандиты отошли от двери.

— И что теперь? — спросил герцог.

— Теперь мы в ловушке, ваша светлость, — ответил Гаспаре да Вимеркате.

— Но, может, все не так плохо, — вмешался Браччо Спеццато.

— Что вы имеете в виду, друг мой?

ГЛАВА 101

ГАСПАРЕ ДА ВИМЕРКАТЕ

Савойское герцогство, долина Ченискья, неподалеку от Новалезского аббатства

Разглядеть незаметную дверь удалось не сразу, но она оказалась достаточно большой, чтобы мог пройти человек, ведущий под уздцы коня. А важнее всего было то, что она располагалась в самом конце поперечного нефа церкви, рядом с небольшой капеллой в апсиде.

Знали ли об этой двери их преследователи? Галеаццо Мария понятия не имел, но попробовать стоило.

— Кто готов сесть на моего коня и мчаться в Милан, чтобы рассказать моей матери о том, что произошло? — спросил герцог. — Она найдет решение, я уверен.

— Я поеду, — ответил Гаспаре да Вимеркате. — Пусть с вами останется столь опытный воин, как Браччо Спеццато, ваша светлость. Да и как наездник я лучше всех.

— Вы уверены?

— Абсолютно, — отозвался Вимеркате. — Подождем темноты.

— Уже недолго осталось, — заметил Браччо Спеццато. — Смеркается.

* * *

Дверь отворилась, и ледяной воздух ворвался в церковь, заставив их вздрогнуть. Галеаццо Мария и Браччо Спеццато убедились, что вокруг никого нет. Не видно было ни факелов, ни фонарей. Разбойники, что напали на них, похоже, не знали о существовании потайной двери.

Гаспаре вышел из церкви как можно тише, ведя за собой вороного жеребца герцога. Галеаццо Мария старался успокоить животное, поглаживая его бок. Все шло как нельзя лучше.

Вимеркате медленно взобрался в седло.

Дождь тем временем прекратился, на небе сияла огромная полная луна — круглая, желтая и сверкающая, будто золотой дукат.

Что-то, однако, испугало коня: он внезапно занервничал, громко заржал, поднялся на дыбы. Гаспаре да Вимеркате еле удержался в седле. Наконец при помощи герцога он смог успокоить животное, но савойские разбойники уже спешили на шум.

— Скорее, скорее, бегите! — крикнул герцог.

Вокруг слышались голоса, и пара бандитов показались неподалеку.

— Два арбалета, быстро! — приказал Галеаццо Мария.

Пока Гаспаре да Вимеркате удалялся, пустив коня во весь опор, Браччо Спеццато подбежал с двумя заряженными арбалетами.

Герцог выхватил один из них и прицелился. В лунном свете бегущие разбойники были отчетливо видны.

Галеаццо Мария выстрелил. Железный болт просвистел в воздухе и воткнулся прямо в горло одного из преследователей. Тот издал сдавленный хрип. Второй разбойник закричал:

— Тревога! Тревога! Они уходят!

И тотчас же второй снаряд, посланный Браччо Спеццато, угодил ему в спину.

Бандит рухнул на колени, а потом ничком повалился на землю.

Но остальные услышали его призыв, и вокруг появились новые угрожающие силуэты.

— Все внутрь! — закричал Галеаццо Мария.

Они быстро закрыли деревянную дверь и начали заваливать ее всем, что попадалось под руку: скамейками, стульями и церковной утварью.

Снаружи на дверь обрушились мощные удары, сопровождаемые криками и отчаянной руганью. Галеаццо Мария от всей души надеялся, что, пока они отвлекали внимание разбойников на себя, Гаспаре да Вимеркате смог оторваться от преследователей и сбежать.

Теперь им оставалось только ждать, надеясь выжить. Их спасение было в руках Гаспаре.

ГЛАВА 102

НА ПОМОЩЬ ГАЛЕАЦЦО МАРИИ

Миланское герцогство, дворец Бролетто-Веккьо

Гаспаре да Вимеркате скакал без остановки ночь, день и еще одну ночь. Наконец, совсем измотанный, миновав Кастелла-монте, Биеллу, Иврею и Новару, он оказался у стен Милана.

Въехав в город через ворота Порта-Верчеллина, он из последних сил добрался до дворца Бролетто-Веккьо. Стоявшие на страже гвардейцы сразу узнали Гаспаре и без промедления провели его к Бьянке Марии.

Вимеркате не сразу узнал герцогиню: горе невероятно иссушило и измучило ее. Бьянка Мария была в траурной одежде, ее глаза покраснели, волосы растрепались, на лбу пролегли глубокие морщины.

— Где мой сын? — сразу же спросила она.

— Ваша светлость, прежде всего примите мои соболезнования. Как только мы узнали о смерти герцога, то без промедления покинули французский двор и поспешили сюда. Мы поехали через Альпы, оттуда спустились к Сузе. Этот путь был выбран с одной-единственной целью — избежать встречи с людьми Амадея Девятого Савойского, но неподалеку от Но-валезского аббатства, в долине Ченискья, на нас напала банда разбойников. Мы спрятались в близлежащей церкви, но бандиты устроили настоящую осаду.

— Мой сын?! — кратко и в то же время гневно повторила Бьянка Мария.

— Он остался там вместе с другими и отправил меня передать сообщение. Но нужно торопиться.

— Мария! Будь она проклята! Не зря моя мать ее ненавидела.

— Они знали, по какой дороге мы поедем. Это наверняка люди из гвардии герцога Савойского!

— Вне всяких сомнений, Гаспаре. Теперь мы должны спасти Галеаццо Марию! Сколько времени у вас занял путь сюда?

— Я скакал две ночи и один день без остановок.

— Значит, у нас совсем мало времени! Вы готовы снова пуститься в путь? Простите, что прошу вас об этом, но я не знаю, к кому еще обратиться, у меня никого не осталось.

— Ваша светлость, только прикажите, и, если понадобится, я буду скакать, пока у меня сердце не разорвется.

— Благодарю вас, дорогой Вимеркате. Как бы то ни было, единственный, кто может сейчас прислушаться ко мне, это Антонио да Романьяно. Он всегда испытывал уважение к герцогу Милана и, в отличие от этого безумца Амадея Девятого, должен понять, что ждет Савойское герцогство, если хоть волос упадет с головы моего сына.

— Да, ваша светлость, я согласен с вашим планом.

— Примите ванну и отдохните пару часов, Гаспаре. Вас ждет серьезное испытание, — сказала Бьянка Мария, отпуская его.

Вимеркате удалился, и герцогиня, не теряя времени, села за письменный стол и взяла лист бумаги и перо.

Любезнейший мессер Антонио да Романьяно, я пишу к Вам с болью в сердце, вызванной кончиной моего супруга, Франческо Сфорцы, герцога Миланского. Причина, по которой я решила обратиться к Вам, однако, состоит в другом. Мне стало известно, что наемники герцога Савойского напали на моего сына Галеаццо Марию и его охрану неподалеку от Новапезского аббатства.

Можете себе представить, как напугало меня данное известие. Положение также усугубляет тот факт, что мой сын возвращался из Франции, куда он отправился, чтобы оказать помощь его величеству Людовику XI в войне против Карла Смелого.

У меня нет времени подробно останавливаться на этом вопросе, да это и ни к чему, но могу Вас уверить, что французский король едва ли будет рад узнать о том, какой прием оказали в Савойе его верному союзнику — новому герцогу Милана.

Я не намерена ни обсуждать причины подобного поведения, ни выяснять, почему банде разбойников вздумалось поджидать в засаде Галеаццо Марию. В настоящий момент мой сын и его люди заперты в церкви поблизости от Новалезского аббатства. Учитывая обстоятельства, я надеюсь, что Вы постараетесь убедить герцога Амадея IX решить этот вопрос.

Если этого не произойдет, боюсь, Савойю в самом скором времени ждет вооруженное столкновение с королем Франции и все вытекающие из этого последствия.

К этому, пожалуй, мне нечего добавить.

Бьянка Мария Висконти Сфорца, герцогиня Милана

Герцогиня перечитала письмо: кратко, прямо, убедительно. Она свернула лист и запечатала его сургучом.

Теперь оставалось только надеяться, что Галеаццо Мария продержится достаточно долго и что Антонио да Романьяно не забыл о ней.

ГЛАВА 103

ПАПСКИЙ ПРИМАТ

Папская область, дворец Барбо

Они находились в Зале карт, и Полиссена не могла отвести глаз от огромной карты мира, висевшей на стене. Вся комната поражала великолепием и роскошной обстановкой, так же как и предыдущая — Зал подвигов Геракла, где под деревянным кессонным потолком по всем четырем стенам тянулся невероятной красоты фриз, изображавший деяния мифологического героя.

В каждом зале можно было увидеть герб Пьетро Барбо: лев, стоящий на задних лапах, увенчанный кардинальской шапкой.

— Этот дворец станет символом влиятельности и могущества нашей семьи, матушка, — произнес Пьетро с нескрываемой гордостью. — Отсюда я буду выстраивать мою политику. Здесь вы королева Рима.

Полиссена покраснела и улыбнулась: покраснела, потому что чувствовала себя неловко среди такой чрезмерной роскоши, а улыбнулась, потому что была счастлива.

— Не переживайте, Пьетро, я привыкла довольствоваться и гораздо меньшим.

— Не сомневаюсь, матушка, вы очень скромны и наделены редчайшим умом и тактом. Однако Венеция больше не должна никого бояться. Вот почему я выбрал этот дворец рядом с церковью Святого Марка — чтобы ясно заявить о своей позиции. Я не намерен подчиняться власти концилиаристов, морочащих людям голову своими сумасбродными теориями. Также я не собираюсь уступать тем, кто желает дать преимущественные права на принятие решений коллегии кардиналов.

Я твердо решил вернуть примат понтифика как духовного главы, не жертвуя при этом и светской властью, которую всегда предполагала эта должность. Вот почему я работаю над тем, чтобы окружить себя людьми, которым могу безоговорочно доверять, и хочу устроить так, чтобы Джованни избрали кардиналом как можно скорее.

— Вашего племянника?

— Именно. Тогда и моей сестре Николозе больше не придется опасаться за свое будущее. Кроме того, как вы знаете, я уже назначил его аббатом монастыря Санта-Мария-ин-Сильвис в Сесто-аль-Регена. Чтобы дойти до статуса кардинала, я подготовил для него еще две комменды: Сан-Фермо-Пикколо в Вероне и монастырь Ди-Боско в Аквиле.

— Но ведь этими двумя монастырями прежде руководили вы!

— Верно.

— И вам не кажется, что это чересчур? — спросила Полиссена. Ей казалось, что эти решения слишком очевидно демонстрируют желание посодействовать родственнику.

— Вовсе нет! Разве не был понтификом мой дядя? И разве я не обязан ему своим положением? А я что должен делать? Бросить племянника на произвол судьбы? Никогда! Я делаю все это ради Кондульмеров и Барбо! Отец был бы доволен мной, надеюсь, и вы тоже.

— Конечно, — уступила Полиссена.

— Что же до моего кузена Марко, то его я сделаю кардиналом на следующей консистории, пока пусть побудет епископом в Венеции. И наконец, матушка, самое главное.

— Что же? — спросила Полиссена, слегка растерявшаяся от всех этих грандиозных планов.

— Хочу, чтобы вы стали моим личным советником. Поэтому прошу вас оставаться в Риме как можно дольше. Я подготовил этот дворец для вас. — Пьетро театральным жестом развел руки, будто желая охватить вею роскошную обстановку зала, в котором они находились.

Полиссена прижала руки к сердцу:

— В самом деле?

— Ну конечно! Кто справится с этой должностью лучше вас?

— Но я не думаю…

— Возражения не принимаются! — резко перебил понтифик. — Это уже решено.

Полиссена снова улыбнулась. Ей нравился решительный настрой Пьетро. Конечно, он очень любит выставлять себя напоказ и питает несколько чрезмерную страсть к роскоши. Но, с другой стороны, кто из нас без греха?

— В таком случае, — сказала Полиссена, — я выполню вашу волю, ваше святейшество.

— Я буду вам бесконечно признателен, — ответил Пьетро. — Вы не знаете, сколько ужасных интриг и заговоров здесь плетется.

— Могу себе представить. Потому и советую вам быть осторожнее.

— Именно для этого я прошу вас находиться рядом со мной. Не говоря уже о том, что я люблю вас так, как едва ли смогу любить кого-то еще.

Полиссена растроганно взглянула на него.

— Идите сюда, сын мой, — сказал она и, когда Пьетро подошел, заключила его в объятия.

— Если бы только Никколо видел нас сейчас, — заметила Полиссена.

— Он бы гордился нами, — ответил понтифик.

ГЛАВА 104

ОСВОБОЖДЕНИЕ

Савойское герцогство, долина Ченискья, неподалеку от Новалезского аббатства

Они ждали уже четыре дня и в буквальном смысле слова умирали от голода. В первую ночь пленники обошлись без еды, а наутро собрали вместе все свои скромные запасы: немного вяленого мяса, засохший хлеб, кусок колбасы и еще чуть-чуть всякой снеди.

У Браччо Спеццато была фьяска с вином, и некоторое время они убивали время, отпивая по глотку. Галеаццо Мария в основном оставался погружен в собственные мысли, опечаленный смертью отца, и только иногда разражался проклятиями в адрес горстки бандитов, державших их в осаде.

Так прошли первый день, вторая ночь и следующий день.

И вот молодой герцог сказал:

— Сейчас Гаспаре уже, наверное, доехал!

— Да, думаю, еще утром, — отвечал ему Браччо Спеццато.

— Сколько еще нам здесь ждать? Разумнее всего будет, если мать пришлет солдат нам на выручку.

— Но это развяжет войну.

— Ну и что? Что же ей нужно сделать, по-вашему?

— Представления не имею. Но мы должны набраться терпения, ваша светлость.

— Легко сказать, Браччо! Это в вас говорит спокойствие старости.

— А в вас — высокомерие юности, — резко ответил старый солдат. Он слишком много повидал на своем веку, чтобы потакать Галеаццо Марии.

Герцог замолк: он безгранично уважал этого человека, который столько лет был правой руной его отца. Легендарный Браччо Спеццато, выбравшийся из стольких передряг. Галеанцо Мария скрылся от всех в углу церкви, за алтарем.

После заката Спеццато и остальные солдаты уснули, но молодой герцог не сомкнул глаз до самого утра. Так прошла третья ночь.

На следующий день все хранили молчание: они были слишком голодны, чтобы разговаривать, и слишком ослаблены, чтобы мерить шагами пространство церкви. Браччо Спеццато не сводил глаз с двери, опасаясь возможного штурма. Снаружи то и дело доносились грубые раскаты хохота, но никто не пытался заговорить с пленниками: их явно решили оставить томиться взаперти.

Прошла четвертая ночь. На рассвете, однако, случилось нечто, заставившее разбойников переполошиться. Что-то или кто-то нарушил их покой.

В подтверждение этого раздался стук в дверь церквушки, а голос, совершенно не похожий на главаря бандитов, позвал герцога. Этот голос был им всем отлично знаком.

— Ваша светлость, это я, Гаспаре да Вимеркате! Выходите, вы спасены.

Галеаццо Мария подошел к двери и вопросительно посмотрел на Браччо Спеццато. А если это ловушка?

— Гаспаре! — крикнул Галеаццо. — Если это правда вы, то мы ждем вас у боковой двери. Держитесь на отдалении, чтобы мы могли вас разглядеть.

— Хорошо, — раздалось в ответ.

Не теряя времени, Браччо Спеццато и молодой герцог направились к дверце в поперечном нефе.

Двое их товарищей уже начали разбирать гору из скамеек, стульев и деревянных досок, которые до этого составили вместе, чтобы защититься от возможного вторжения.

Когда они закончили, Браччо Спеццато медленно отворил дверь.

Прямо перед ними, чуть поодаль, стоял Вимеркате.

— Разрази меня гром! — воскликнул Браччо. — Это правда Гаспаре! Взгляните сами, ваша светлость.

Молодой герцог выглянул из-за двери и узнал Вимеркате.

— Гаспаре! — закричал он. — Да благословит вас Бог, вы справились!

— Именно так, ваша светлость. Можете выходить, вам ничто не угрожает. Со мной целый полк миланских солдат, и, что самое важное, нас сопровождает благородный пьемонтец Антонио да Романьяно!

— В самом деле? А кто это? — пренебрежительно спросил Галеаццо Мария.

— Ему — и вашей матери, конечно же — мы обязаны окончанием этого кошмара.

— Моя мать здесь?

— Никак нет. Она ждет вас в Милане, чтобы вместе почтить память вашего отца и отпраздновать ваше восшествие на герцогский престол.

— Замечательно.

— Ваша светлость, — продолжил Гаспаре, — не могли бы вы вместе со всеми остальными последовать за мной к главному входу в церковь?

Молодой герцог кивнул.

В скором времени он, Браччо Спеццато и четверо их товарищей оказались под розой на фасаде церкви.

Там в слабом утреннем свете Галеаццо Мария действительно увидел ряды миланских солдат, о которых говорил Вимеркате. Между двумя оруженосцами в цветах Савойи стоял элегантно одетый знатный господин. У него были седые волосы и довольно угрюмое выражение лица, не лишенное, однако, осознания своей власти.

— Ваша светлость, — произнес незнакомец, обращаясь к Галеаццо Марии, — мое имя — Антонио да Романьяно. В прошлом я был другом вашего отца. Теперь же, выполняя просьбу вашей матери, я немедленно прибыл сюда, чтобы устранить это досадное недоразумение. Я не знаю, что за люди напали на вас, но, как видите, при нашем появлении они немедленно обратились в бегство.

— Тьфу! — в сердцах воскликнул молодой человек. — Настоящие герои: держали нас в осаде четыре ночи и три дня, а теперь поспешили удрать. Что-то мне подсказывает, что тут не обошлось без вашего герцога!

Браччо Спеццато коснулся руки Галеаццо Марии, призывая его сохранять спокойствие. Если бы кто-то еще позволил себе подобное, герцог приказал бы перерезать ему горло за неуважение к правителю, но от Браччо он принял это как должное.

— Мне жаль это слышать, — ответил да Романьяно. — Я же, напротив, хочу подчеркнуть, что действую от имени и по поручению Амадея Девятого Савойского, который приносит вам свои глубочайшие извинения за это ужасное происшествие. Герцог хочет, чтобы вы знали: он не имеет никакого отношения к случившемуся и ни за что не дал бы распоряжения подстерегать вас в засаде.

Галеаццо Мария хмыкнул, было ясно, что он не поверил ни слову. Однако ему хватило выдержки на любезный ответ:

— Благородный Антонио да Романьяно, мы благодарим вас за своевременное вмешательство и просим выразить благодарность герцогу Савойскому за то, что он прислал вас в качестве своего представителя.

Пьемонтец кивнул.

— Но это еще не все. Герцог попросил передать вам этого прекрасного гнедого камаргу в надежде, что он станет надежным спутником в ваших путешествиях. — Савойские рыцари спешились и подвели жеребца такой поразительной красоты, что даже своенравный Галеаццо Мария на мгновение лишился дара речи.

Герцог Миланский улыбнулся, восхищенно глядя на роскошного коня коричневой масти.

— Передайте Амадею Девятому мою благодарность, — сказал он, подходя к жеребцу и гладя его по морде. Между глаз у коня было белое пятнышко, по форме похожее на звезду. Галеаццо Мария остался невероятно доволен подарком.

— А теперь по седлам, друзья мои! — сказал он наконец, обращаясь к Браччо Спеццато и Гаспаре да Вимеркате. — Пора ехать в Милан.

ГЛАВА 105

ЗАСАДА

Флорентийская республика, по дороге из Кареджи во Флоренцию

Лоренцо скакал галопом. Он не собирался раскрывать свой план, а если ехать шагом, то со стороны сразу станет понятно, что он ожидает с минуты на минуту наткнуться на людей Луки Питти и Диотисалви Нерони.

Его отец не отправился по обычной дороге из Кареджи во Флоренцию: он выехал раньше, в карете, совершенно другим путем, о котором мало кто знал. Наверное, сейчас он уже прибыл во дворец Медичи.

Лоренцо сопровождала весьма скромная охрана: всего несколько солдат, одетых как знатные господа, чтобы не слишком бросаться в глаза и не показывать, что они остерегаются засады.

Дорога сделала несколько крутых поворотов, и сразу после них Лоренцо увидел двоих всадников, перегородивших путь. Медичи придержал коня, чтобы замедлить бег, и сделал знак остальным последовать его примеру. Он узнал Диотисалви Нерони: у того была длинная густая борода, такая белая, что казалась сделанной из гипса. Обычно Нерони одевался очень элегантно, но сейчас Лоренцо отметил, что вид у него непривычно воинственный: кожаный пурпуэн и короткий меч на поясе. Спутник Диотисалви выглядел как профессиональный наемник: заостренные черты лица, хищный взгляд, крепкая подтянутая фигура и, конечно, целый арсенал оружия.

— Мессер Медичи… — вкрадчиво заговорил Диотисалви Нерони, взявшись за поводья лошади Лоренцо, как будто желая убедиться в том, что он никуда не сбежит. Фолгоре, его любимый конь с черной как уголь, блестящей шкурой, рванулся в сторону, потому что не переносил близости посторонних. Лоренцо успокоил его, похлопав по крепкой шее.

Нерони ничуть не смутился:

— Какая приятная неожиданность — встретить вас здесь! Куда вы направляетесь с таким скромным отрядом?

— Возвращаюсь из виллы в Кареджи во Флоренцию. Моему отцу нравится проводить время за городом и беседовать о литературе и философии с членами Платоновской академии.

— Конечно-конечно, — отозвался Диотисалви.

— Могу я поинтересоваться, кто этот благородный господин, что сопровождает вас?

— Эрколе д’Эсте, брат герцога Борсо.

— Вот как! Мой почтение, мессер.

Тот даже не удостоил Лоренцо взглядом, ограничившись кивком. Похоже, он был занят тем, что считал людей, сопровождавших Медичи.

Пока Лоренцо пытался придумать, как скорее закончить этот неприятный разговор, он заметил нечто, угрожающе блеснувшее среди деревьев, которые плотно стояли по обеим сторонам дороги. Значит, Нерони велел своим людям спрятаться в чаще, чтобы его отец со своей каретой и сопровождением оказался меж двух огней, если проедет здесь. Присутствие такого легендарного воина, как Эрколе д’Эсте, лишний раз напоминало о давней ненависти, которую Феррара питали к Флоренции.

— Прекрасно, мессер, — сказал Лоренцо. — В таком случае желаю вам хорошего дня.

Молодой Медичи хотел было пришпорить коня и продолжить путь, но Нерони снова сжал его поводья:

— Одну минуту. У меня к вам последний вопрос.

— Слушаю вас. — Лоренцо изо всех сил старался сохранить безмятежный вид. Его слова, казалось, на миг повисли в весеннем воздухе.

Нерони выждал перед тем, как задать свой вопрос, будто желая, чтобы тишина усилила напряжение, образовавшееся в результате этой якобы случайной встречи. Наконец он спросил:

— Ваш отец остался на вилле?

— Вовсе нет, — с готовностью ответил Лоренцо. — Он тоже выдвинулся во Флоренцию, наверное, скоро проедет здесь. Думаю, вы как раз столкнетесь с ним.

— Ах вот как. — В глазах Нерони на мгновение сверкнул огонек, в котором — Лоренцо готов был поклясться — читалось удовлетворение. — В таком случае не стану вас задерживать. Думаю, вы хотите поспешить домой и подготовиться ко встрече отца.

— Именно так. Мессер Нерони, — Лоренцо кивнул ему в знак прощания. — Мессер, — прибавил он, обращаясь к Эрколе д’Эсте, — мое почтение вам обоим!

Вырвав поводья из рук флорентийца, Медичи пришпорил Фолгоре и отправился дальше. Его люди последовали за ним.

Подождав, пока они отъедут на приличное расстояние, после нескольких крутых поворотов, когда никто уже точно не мог их услышать, Лоренцо поднял руку, привлекая внимание верного Браччо Мартелли, скакавшего рядом. Самый близкий его друг, заменивший старшего брата, которого у молодого Медичи никогда не было, Браччо проявил себя отважным и честным человеком, и между ними с первой встречи возникла искренняя симпатия. Медичи всегда хотел видеть его рядом с собой.

— Что вы думаете, друг мой? Они поверили?

— Это уже неважно: когда они увидят, что ваш отец не явился, то поймут, что вы их обманули.

— Это верно.

— Но будет слишком поздно.

— Точно.

— Вы великолепно сыграли свою роль. Настоящий мастер интриг! — усмехнулся Браччо.

— Вы преувеличиваете, друг мой.

— Это правда. Если бы они не купились, то не знаю, чем бы это все закончилось!

— Что вы хотите сказать?

— Вы отлично умеете обращаться со словами, Лоренцо, но что скажете об оружии? Если бы вы фехтовали хотя бы вполовину так ловко, как говорите, то, поверьте, никто не устоял бы против вас, — сказал Браччо и расхохотался.

Лоренцо последовал его примеру, а затем ответил:

— Мы можем это проверить.

— Что именно?

— То, как я владею мечом и пикой.

— Вот как! Договорились.

— Скажите мне когда и где.

Браччо внимательно посмотрел ему в глаза:

— Через два года, в этот же день. На площади Санта-Кроче, во Флоренции.

— По какому поводу?

— По поводу моей свадьбы!

— Так вы женитесь, старый нечестивец? — с удивлением спросил Лоренцо, не скрывая радости.

— А что? Вы в этом сомневались?

— Никак нет. Значит, все решено. Дайте руку!

Пожимал правую руку Браччо, Лоренцо подумал, что только что справился с очень важным заданием. И если доброе начало-половина дела, то, похоже, в их жизни не будет недостатка в приключениях.

— По крайней мере, у вас есть время потренироваться, — сказал Браччо.

Оба юноши снова засмеялись, а затем пришпорили коней и поскакали галопом в сторону Флоренции.

ГЛАВА 106

ПОДКРЕПЛЕНИЕ

Миланское герцогство, замок Сфорца

Галеаццо Мария был вне себя от ярости. Он находился в оружейном зале вместе с Браччо Спеццато и Гаспаре да Вимеркате. Потрясенный Чикко Симонетта наблюдал за герцогом с безопасного расстояния: тот только что пробил железный панцирь, ударив по нему боевым цепом.

— Проклятье! — кричал Галеаццо Мария. — Этот болван Борсо д’Эсте вздумал воевать с Медичи? С моими самыми верными союзниками? Он что, думает, что я все тот же мальчишка, что гостил у него много лет назад?

— Нет, он так не думает, — ответил Чикко. — Его действия означают прямое объявление войны.

— В таком случае, — отозвался Галеаццо Мария, который с трудом переносил высокомерие советника своего отца, но понимал, что этот человек ему необходим, — мы будем воевать. Не можем же мы оставаться в стороне. Сколько людей прислал Борсо?

— Больше тысячи, — ответил Симонетта. — Во главе он поставил своего брата Эрколе, отважного воина и рыцаря ордена Дракона.

— Ордена Дракона? А что это?

— Societas Draconistrarum, организация, основанная венгерским императором Сигизмундом. В нее входят самые кровожадные рыцари в истории человечества.

— В самом деле? — недоверчиво ухмыльнувшись, спросил Галеаццо Мария. — Тогда я пошлю две тысячи солдат, в два раза больше, чем у д’Эсте. Посмотрим, как тогда запоет рыцарь Дракона! Что он будет делать, плеваться огнем? — Герцог разразился хохотом.

На лице Чикко Симонетты не дрогнул ни один мускул. Гаспаре да Вимеркате улыбнулся, Браччо Спеццато тоже.

— Нельзя терять время.

— Боюсь, это будет несколько опрометчивый поступок.

— Чикко, мне жаль, что вы так думаете, но я уже принял решение, и теперь меня проще убить, чем вынудить изменить его, — сказал Галеаццо Мария, угрожающе уставившись на советника.

— Что вы, ваша светлость! Если уж вы что-то решите, ваше слово — закон.

— Ну и прекрасно. А теперь хватит терять время! Браччо, пожалуйста, идите займитесь подготовкой. Господа, вы свободны. А вы задержитесь, Гаспаре.

Вимеркате остался на месте, двое других покинули комнату.

Герцог немного подождал.

— Что вы о нем думаете? — спросил Галеаццо Мария, убедившись, что никто не может его услышать.

— О ком?

— О Чикко Симонетте.

— Прошу прощения?

— Вы меня слышали.

Гаспаре да Вимеркате покачал головой:

— Ваша светлость, могу сказать лишь то, что Чикко Симо-нетта был самым верным советником вашего отца. Я думаю, он вне подозрений, и, скажу больше, мне кажется, он способен принести большую пользу герцогству.

— Вы прямы и искренни.

— Только так я и умею себя вести.

— Поэтому вы мне и нравитесь, Гаспаре.

— Благодарю вас, ваша светлость.

— Не благодарите. Я поставлю вас во главе войска, которое отправится во Флоренцию.

Вимеркате опустился на одно колено:

— Ваша светлость, для меня нет большей чести.

— Глупости! Я отлично знаю, что вы устали. И вы совершенно правы: вы сражались достаточно. Но я прошу вас сделать это последнее усилие, а потом можете уйти на покой. Я знаю, что вы отдали земли близ Порта-Верчеллина в дар доминиканцам.

— Я хочу построить там церковь, — ответил Вимеркате.

— Это благородная цель. Вы уже выбрали, кто будет руководить работами?

— Джунифорте Солари.

— Замечательно. Тогда по возвращении я вознагражу вас такой суммой денег, что вы сможете построить хоть три церкви, если захотите.

— Благодарю вас, ваша светлость.

— А теперь ступайте, Лука Питти и Диотисалви Нерони не станут медлить. Вы должны скакать во весь опор, чтобы успеть вовремя.

— Ну что же, это мне не впервой.

— Это точно, — ответил Галеаццо Мария, вспомнив осаду в церкви, устроенную разбойниками по приказу герцога Савойского.

ГЛАВА 107

ПОРАЖЕНИЕ ЗАГОВОРЩИКОВ

Флорентийская республика, дворец Медичи

Пьеро де Медичи знал, что самое важное уже сделано. Во-первых, Лука Питти в очередной раз перебежал на другую сторону, предусмотрительно покинув ряды заговорщиков. А теперь Пьеро удалось передать просьбу о помощи Галеаццо Марии Сфорце. Можно надеяться, что в скором времени им на выручку явятся миланские солдаты.

Конечно, Диотисалви Нерони и братья д’Эсте не отступят, особенно Эрколе д’Эсте, который специально прибыл сюда и явно не собирается терять время. Вот почему так важно дождаться войск Сфорцы. Герцог Миланский уже прислал письмо, в котором сообщал, что Гаспаре да Вимеркате с двумя тысячами солдат выступил в сторону Флоренции и прибудет совсем скоро.

Тем временем Пьеро вместе с семьей укрылся во дворце Медичи. Микелоццо в свое время выстроил это здание для его отца Козимо. К счастью, он не забыл придать дворцу не только красоту, но все необходимые черты надежной крепости.

Однако снаружи то и дело раздавался страшный грохот: кто-то пытался выломать двери, по всей видимости используя таран или что-то подобное.

Подтверждая его худшие опасения, как раз в этот момент явился Лоренцо с плохими новостями.

— Отец, они взяли в осаду наш дворец, — сказал он. — И яростно колотят тараном в двери. Что мы можем предпринять?

— Это немыслимо! В любом случае не переживайте, Лоренцо, я разберусь с ними. Вы и так уже очень много сделали в эти дни. Оставайтесь с младшим братом Джулиано и с Лукрецией, вашей матерью.

— А вы?

— Я выслушаю, что мне хочет сообщить Нерони.

— Но…

— Хватит! Сейчас вы должны слушаться меня! — отрезал Пьеро.

Лоренцо ничего не оставалось, кроме как поклониться и отправиться в покои матери. По решительному взгляду сына Пьеро понял, что в случае необходимости Лоренцо готов пожертвовать собственной жизнью ради спасения близких.

Синьор Флоренции высунулся в окно, выходившее на сторону виа Ларга. Рядом с ним Браччо Мартелли внимательно наблюдал за ситуацией внизу.

Снаружи Пьеро увидел доспехи из кожи и железа, шлемы, обнаженные клинки. Несколько человек держали тяжелое дубовое бревно, которым они методично ударяли по входной двери и уже нанесли ей довольно заметные повреждения. Однако крепкая дверь держалась. В ближайшее время она не поддастся. Не так-то просто будет добраться до него. Вдоль окон Пьеро расставил солдат с луками и арбалетами, готовых по его сигналу обрушить град стрел на вооруженную толпу.

— Мессер Нерони, — сказал Медичи недрогнувшим голосом, — чего вы хотите?

— Мессер Медичи, все очень просто: по моим скромным наблюдениям, равно как и по мнению Никколо Содерини, Анджело Аччайуоли и герцога д’Эсте, с момента смерти вашего отца вы ведете себя как правитель этого города. А меж тем нет никакого закона, который признавал бы за вами это право. Мы пришли сюда, чтобы восстановить законный порядок. Вам есть что возразить на это?

Пьеро посмотрел ему прямо в глаза. Он ждал чего-то подобного.

— Мессер Нерони, — ответил он, высунувшись из окна ровно настолько, чтобы видеть лицо противника. — Я не считаю себя правителем этого города, я лишь служу ему. На средства моей семьи было создано столько произведений искусства, благодаря которым Флоренция обрела свой блеск! А теперь вы заявляетесь сюда с обвинениями, не имеющими под собой ни малейших оснований?!

— Хватит! — прогремел Эрколе д’Эсте. — Я устал от этой болтовни! То, что сказал мессер Нерони, общеизвестно. Откройте двери, и, может быть, мы сохраним вам жизнь!

— Вы, мессер, — Пьеро произнес последнее слово как самое страшное оскорбление, — точно не имеете никакого права указывать мне, вы просто захватчик. Почему это вы распоряжаетесь во Флоренции? Что-то мне не кажется, что вы здешний уроженец или гражданин! И с какой стати я должен открывать двери? Чтобы вы зарезали моих людей и мою семью? И во имя кого? Герцога Феррары?

И тут Медичи увидел нечто, в первый раз за этот проклятый день заставившее его улыбнуться.

* * *

Гвардейцы не задержали их. Гаспаре да Вимеркате прибыл к воротам Сан-Галло, которые ему тут же открыли, потому что флорентийцы отлично знали, в какой опасности оказался Пьеро де Медичи. Едва гвардеец на сторожевой башне разрешил въезд в город, Вимеркате во весь опор помчался в сторону виа Ларга. Он знал, что нужно спешить, потому что из доставленных вестей следовало, что Эрколе д’Эсте уже там и, несмотря на то что Лука Питти перешел в другой лагерь, Нерони, Содерини и Аччайуоли явно не планируют отказываться от своего плана истребить всех Медичи.

Они быстро поднялись по виа Сан-Галло. Другая часть войска уже получила указания прикрывать виа Ларга. Таким образом, Вимеркате и его люди могли захватить мятежников в кольцо. Топот копыт по улицам Флоренции, казалось, предвещал грозу. Летнее небо затянули свинцовые тучи. Вимеркате ужасно устал. Годы давали себя знать, но. Галеаццо Мария пообещал: это последнее задание. Нужно выполнить его поскорее и удалиться на заслуженный отдых. Эта мысль придавала ему сил и решимости без промедления покончить с неприятным делом. Если бы кто-то возник на пути у Гаспаре, он безжалостно уничтожил бы помеху, не раздумывая ни секунды. Добравшись до цели, Вимеркате увидел вооруженную толпу, окружившую дворец. В основном там были пехотинцы, так что преимущество оказалось на стороне конных миланцев. Конечно, узкие городские улицы — не лучшее место для кавалерии, но Гаспаре и его люди хотя бы сумеют атаковать врагов сверху, из седла. Можно будет прорваться через этот сброд, рубя его мечами. Еще Вимеркате разглядел, что Пьеро де Медичи предусмотрительно расставил лучников и арбалетчиков вдоль двойного ряда окон, выходивших на виа Ларга.

Сын Козимо вовсе не так наивен, как многим хотелось бы.

Заслышав топот копыт, осаждавшие замок солдаты обернулись. Гаспаре увидел их обеспокоенные лица, у многих вырывались проклятия и удивленные возгласы.

Вимеркате поднял руку, давая своему отряду знак остановиться. Затем они медленно двинулись в сторону неприятеля, выставив вперед пики. Тем временем миланский капитан убедился, что с противоположной стороны подошла вторая половина войска. Увидев сверкающие доспехи и оружие солдат, Гаспаре вскинул руку и приподнялся на стременах.

* * *

«Каким огромным этот человек, наверное, кажется врагам», — подумал Пьеро. Вимеркате был высокого роста, да еще и сидел на здоровенном гнедом жеребце, в два раза крупнее остальных коней. За ним выстроился отряд рыцарей. Тем временем солдаты с противоположной стороны виа Ларга тоже приближались плотными рядами, постепенно заполнив всю улицу. При таком расположении люди Диотисалви Нерони и Эрколе д’Эсте оказались меж двух огней. И это еще не считая лучников и арбалетчиков.

— Господа, — прогремел капитан с высоты своего огромного коня, — меня зовут Гаспаре да Вимеркате, я прибыл сюда по приказу Галеаццо Марии Сфорцы, герцога Милана. Со мной свыше двух тысяч человек, и, как можете убедиться, вы окружены. Я намерен оказать всяческую помощь и поддержку Пьеро де Медичи. Вот мой вам совет: учитывая обстоятельства, вам стоит сложить оружие и убраться из Флоренции. За исключением, конечно, тех, кто предал свою родину: им придется предстать перед судом Флорентийской республики. Но этим уже займется Пьеро де Медичи.

Гаспаре да Вимеркате ненадолго умолк, чтобы убедиться, что его поняли.

Все вокруг будто застыли. Диотисалви Нерони выпучил глаза, но не произнес ни слова. Эрколе д’Эсте раздраженно сплюнул:

— Я не собираюсь рисковать жизнью и заставлять своих людей расплачиваться за это безумие. Слышали? — спросил он, обращаясь к своим солдатам. — Бросайте оружие, мы отступаем. Однажды мы возьмем свое, но сегодня нет никакого смысла идти на смерть за чужой город.

Гаспаре да Вимеркате кивнул.

Услышав приказ Эрколе д’Эсте, его солдаты побросали мечи, пики, алебарды, ножи и щиты прямо на землю, а потом подняли руки в знак капитуляции.

— Все кончено, мессер Нерони, — воскликнул Пьеро, высунувшись из окна. — Вы объявили мне войну и проиграли. Не бойтесь, вас будут судить по закону, я не собираюсь мстить вам или вашим союзникам. Любой, кто угрожает жизни хотя бы одного флорентийца, угрожает Флоренции, а значит, Флоренция должна вынести ему приговор.

Диотисалви Нерони опустил глаза. «И правда, все кончено», — подумал он.

1468

ГЛАВА 108

БЬЯНКА МАРИЯ И ЛУКРЕЦИЯ

Миланское герцогство, замок Сфорца

Бьянка Мария ужасно переживала. Сын не слушал ее увещеваний, а его поведение на герцогском престоле становилось все опаснее. Жестокость, неудержимая страсть к роскоши, охоте, не говоря уже о бесконечной череде романтических приключений, день за днем отдаляли молодого герцога от подданных. Миланцы уже считали его чудовищем, тираном вроде Филиппо Марии Висконти, если не хуже. Бьянка Мария знала, как опасна для правителя такая слава, и неоднократно пыталась поговорить с сыном. Однако, вернувшись два года назад в город под ликующие крики толпы, после того как именно она, его мать, смогла освободить сына и его людей из многодневной осады, Галеаццо Мария вел себя исключительно высокомерно, предаваясь самоуправству и расточительности.

Обеспокоенный Чикко Симонетта не раз сообщал Бьянке Марии, какие безумные суммы тратит молодой герцог на содержание многочисленных любовниц, не говоря о том, что они успели нарожать от него детей, которые однажды могут попытаться заявить о своих правах на престол.

Однако хуже всего было то, что Галеаццо Мария окончательно отдалился от матери. Более того, казалось, что его поступками руководит желание побольнее задеть ее. Последним ударом, который он нанес Бьянке Марии, стало подтверждение помолвки с Боной Савойской. Герцог назначил дату свадьбы, несмотря на то что отлично знал, как его мать ненавидит династию пьемонтских герцогов. Сам он вроде бы тоже не должен был испытывать к ним теплых чувств, если вспомнить вооруженную засаду, которую ему устроили два года назад. Однако Галеаццо Мария, горячая голова, по-видимому, усмотрел в этом странном союзе какую-то пользу для себя.

Бьянка Мария уже не надеялась уговорить его изменить решение, но попытаться все же стоило. Однако, прежде чем вытерпеть очередное унижение, она решила поговорить с фавориткой сына Лукрецией Ландриани. Ей хотелось понять, нет ли у той какой-то возможности смягчить жестокий и вспыльчивый характер Галеаццо Марии.

Именно для этого Бьянка направилась в покои, отведенные Лукреции. К неудовольствию матери, Галеаццо Мария поселил свою любовницу прямо в замке Сфорца. Кроме того, он недавно заявил, что намерен признать законными всех детей, которых она родила от него. В преддверии заключения брака такое решение выглядело несколько опрометчивым. Кого бы герцог ни выбрал себе в невесты, держать под одной крышей жену и любовницу — всегда плохая идея. Даже его бессовестный отец это понимал. Хотя, конечно, Бьянка Мария не имела ничего против очаровательных детишек Лукреции. Эти невинные создания были совершенно чудесны, и она с удовольствием участвовала в воспитании внуков, обучая их письму, искусствам и обращению с оружием. Любимицей Бьянки Марии была Катерина.

Именно она кинулась сейчас навстречу бабушке, едва завидев ее. Герцогиня взяла ее на руки.

— Ну что же, с каждым днем мы растем, Катерина! — сказала она. — Вы становитесь невероятной красавицей!

Малышка широко улыбнулась, глядя на Бьянку огромными синими глазами:

— Как замечательно, что вы пришли, бабушка!

— Погодите так говорить… Вы учите уроки на завтра?

— Конечно! — ответила девочка, почти что обиженная сомнениями в ее прилежании. — Вы же знаете, что я приступаю к учебе сразу после того, как умоюсь и оденусь.

Бьянка Мария улыбнулась:

— Молодец! Вы так умны, малышка моя.

В этот момент появилась Лукреция. «До чего же она хороша», — подумала Бьянка Мария. Ничего странного, что Га-леаццо потерял голову. Молодая женщина оделась скромно. Легкая гамурра голубого цвета подчеркивала ее прекрасные глаза. Длинные светлые волосы были убраны в прическу, нити жемчуга сверкали меж золотистых прядей. Белоснежная кожа, лицо идеальной овальной формы с правильными чертами, коралловые губы.

— Ваша светлость, чем я обязана столь приятному, но совершенно неожиданному визиту? — спросила Лукреция. Сквозь мягкость и любезность ее тона просвечивало беспокойство.

Бьянка Мария приветствовала ее кивком.

— Ну же, — обратилась она к Катерине, — возвращайтесь к урокам, завтра проверим, как вы подготовились. Сейчас мне нужно поговорить с вашей матушкой.

Без малейших возражений девочка поцеловала бабушку в щеку и убежала.

— Какая послушная девочка!

— Это правда. Признаюсь, ваша светлость, она наполняет мое сердце гордостью, хотя порой сила ее характера и доставляет определенные трудности.

— Не сомневаюсь в этом, Лукреция. Я хорошо ее знаю. У Катерины сильная воля и огромное желание учиться. Никто из моих детей не сравнится с ней ни в учебе, ни в фехтовании.

— Да, у нее необыкновенный талант и к тому, и к другому. Но скажите мне, ваша светлость, что вас терзает, — проговорила Лукреция. — Я по глазам вижу, что вы обеспокоены.

— Это так заметно? — удивилась Бьянка Мария. — В любом случае вы правы, Лукреция, нет смысла это скрывать. И причина моих переживаний очень проста: я беспокоюсь за Галеаццо Марию. Он ведет себя, мягко говоря, совершенно неподобающим образом. Народ считает его тираном. На него возлагались огромные надежды, но своими необдуманными поступками мой сын лишь отталкивает от себя всех, кто мог бы быть ему верен и благодарен. А теперь еще и эта свадьба!

Лукреция вздохнула:

— Понимаю вашу встревоженность, ваша светлость, и, признаться, разделяю ее. Однако, как вы понимаете, я мало что могу поделать.

У Бьянки Марии вырвался возглас нетерпения.

— Да как же так? — раздосадованно воскликнула она. — Не умаляйте своей значимости! Совершенно очевидно, что Галеаццо Мария любит вас. Вы родили ему четверых детей! Пусть вы и не его жена по закону, но жена по сути! И это говорит вам дочь любовницы Филиппо Марии Висконти, герцога Миланского!

Лукреция наклонила голову. Потом она снова посмотрела на Бьянку Марию, и ее взгляд был красноречивее слов.

— Я знала, что рано или поздно мы придем к этому разговору. Надо признаться, я даже удивлена, что для этого потребовалось столько времени. Ваша светлость, знаю, что вам было непросто принять меня, и то, как вы любите наших с Галеаццо Марией детей, трогает меня до глубины души. Я также знаю, что у герцога много других любовниц, можно сказать целая армия. И как вы сами сказали, он никого не слушает. Он считает, что у меня нет никакого права указывать ему, что он может или не может делать. И в некотором смысле он прав. Все, что я имею, я получила, нанося вред кому-то другому. И теперь, ваша светлость, я устала бороться. Я приму любой исход событий, зная, что и так получила многое и не могу просить о большем.

— Прекрасная речь, нечего сказать, — ответила Бьянка Мария, но в ее голосе слышалось недовольство. — Однако есть одна деталь, Лукреция. Вы сами сказали, что получили много, и я рада слышать, что вы это осознаете. А теперь я прошу вас дать кое-что взамен. Вам пришлось немало бороться, а потому я запрещаю вам отступать именно сейчас! Постарайтесь переубедить Галеаццо Марию, устройте ему сцену ревности, воспротивьтесь этому браку! Я не прошу вас об этом, а приказываю, вы поняли?

Лукреция уверенно смотрела на Бьянку Марию, но по легкой тени в ее взгляде было понятно, что она заранее признала свое поражение.

— Вы не понимаете? Для вашего сына мы обе уже в прошлом. У вас нет никакой власти над ним, простите за жестокую прямоту, а я с каждым днем все больше ее теряю. Если вы приказываете, то я выполню то, что вы сказали, но надежды у меня немного. И это еще не считая того, что я не горю желанием спорить с мужчиной, который мог бы признать моих детей, если выберет себе подходящую жену.

— И вы думаете, что Бона именно такая? Что она позволит Галеаццо Марии признать ваших детей как маленьких Сфорца?

— Я сомневаюсь в этом, но ваш сын считает, что Бона не будет возражать.

— Вы заблуждаетесь! — в негодовании воскликнула Бьянка Мария.

— Может быть, мадонна. Возможно, вы правы, а я — нет. Но имеет смысл попытаться. Мне кажется, вы видите эту женщину в свете ненависти к герцогам Савойским, которую вы унаследовали от матери. Я не говорю, что ваша мать не имела на то оснований, я никогда не позволила бы себе подобную дерзость, но всем известно, что Аньезе дель Майно ненавидела Марию Савойскую.

— Не смейте произносить имя моей матери, Лукреция, я запрещаю вам это.

— Примите мои извинения, ваша светлость. Но, боюсь, суть от этого не меняется.

— Вы! — воскликнула Бьянка Мария, ослепленная яростью, которая росла в ней, будто плод, усеянный шипами. — Вы говорите об этом браке, словно о чем-то неизбежном. А ведь вы сами превратили моего сына в свою игрушку, вы отвлекли его от Доротеи Гонзаги, когда он еще имел возможность жениться на ней, вы стали первой среди его любовниц. И теперь вы живете в этом замке, будто его законная супруга! Зря я сюда пришла… Может, это вы и убедили Галеаццо Марию жениться на Боне! Но вы дорого за это заплатите, дорогая моя, уж поверьте!

Не дав Лукреции возможности объясниться или возразить, Бьянка Мария повернулась к ней спиной. Слезы текли по щекам герцогини.

Она ушла, не удостоив любовницу сына даже взглядом. Однако на самом деле Бьянка Мария знала, что ее угрозы — просто слова, потому что было ясно: при этом дворе у нее больше нет никакой власти.

ГЛАВА 109

НЕВОСПОЛНИМАЯ ПУСТОТА

Миланское герцогство, замок Сфорца

Он с ненавистью смотрел на мать. Как она посмела так разговаривать с Лукрецией? Пытается раздавать приказы, хотя уже пора бы признать, что никого не волнует ее мнение. Уж его-то точно. И довольно давно. Он даже специально заставил ее дожидаться в приемной.

— Зачем вы ходили к Лукреции? Чего надеялись этим добиться?

Бьянка Мария удивленно уставилась на него:

— Чего я надеялась этим добиться? Чтобы она заставила вас одуматься, сын мой. Но теперь вижу, что это невозможно. Эта дурочка все вам рассказала. Она не понимает, что этим только вредит вам.

— Следите за своими словами. Сколько раз мне нужно повторить, что я не нуждаюсь в ваших советах? Я благодарен вам за все, что вы сделали, но это уже давно в прошлом.

— Если бы вас только слышал ваш отец…

— Но его больше нет с нами, верно? Да и если бы он был здесь, уверяю вас, он бы поддержал меня.

— Сильно в этом сомневаюсь. Франческо, в отличие от вас, умел выслушивать чужое мнение. Это был достойный, смелый и умный человек. Вы же — его-самая большая неудача, да и моя тоже. Вы приложили все усилия, чтобы разорвать помолвку с Доротеей Гонзага. А когда она умерла, решили жениться на девице из династии герцогов Савойских, прекрасно зная, что это большая ошибка!

— А почему это большая ошибка? Вы хоть раз видели Бону? Нет. А осыпаете ее проклятиями.

— Неужели вы забыли, как ее семья держала вас взаперти в церкви в Новалезе, когда вы всего лишь ехали из Франции в Милан, чтобы попрощаться с умершим отцом?

— Опять эта история? Нет, вы не понимаете! Конечно, герцоги Савойские не были особенно любезны с нами, но, в конце концов, мы-то сами что сделали для них? Ничего! Да и Бона совершенно не похожа ни на трусливого эпилептика Амадея Девятого, ни на этого болвана Филиппо! Это женщина невероятной красоты, любезная и обходительная, идеальная мать для будущих наследников. Кроме того, хоть вы и наговариваете на нее, она не станет возражать против того, чтобы я признал детей Лукреции.

— Вот как! И вы думаете, что она согласится на это как ни в чем не бывало? Что она не будет страдать, зная, сколько у вас любовниц? Да что за женщина может пойти на такое!

— Точно не такая, как вы. Я хорошо знаю, как вы обходились с любовницами отца.

— Как вы смеете! Не говорите о том, чего не понимаете, неблагодарный! — закричала Бьянка Мария, переполненная гневом. — Я уже сбилась со счета, перечисляя все ошибки, которые вы совершаете. Вы собираетесь привести в собственный дом врагов — герцогов Савойских! Вы публично осмеяли короля Неаполя, Ферранте Арагонского, лишь потому, что он одолжил вам меньшую сумму денег, чем вы просили, а теперь из-за этой безделицы рискуете получить в его лице нового врага. А что сказать о ваших неуклюжих попытках привлечь на свою сторону папу римского? Неужели вы не понимаете, что он венецианец, а потому всегда останется ненадежным и двуличным человеком? Думаете, он поддержит вас в войне против Венецианской республики? Не понимаю, зачем я вообще теряю с вами время.

— Замолчите! — воскликнул герцог. — Замолчите или, Бог свидетель, я за себя не отвечаю!

— Вы осмелитесь поднять руку на собственную мать? — с вызовом спросила Бьянка Мария, смерив его ледяным взглядом.

Галеаццо Мария сжал кулаки.

— Конечно, нет, — ответил он, но слова расходились с тем, что говорили его глаза. — Я вижу, что вы не испытываете ни капли уважения ко мне. Но не понимаю, почему же вы никак не оставите своих попыток заставить меня одуматься, — заявил герцог, теперь уже с жестокой ухмылкой.

— Знаете, что я вам скажу? Вы правы. Я только теряю время. Я ухожу и не хочу больше ничего знать ни о вас, ни тем более о вашей новой жене.

— Ваши слова наполняют мое сердце радостью.

— Замечательно, значит, решено! Я уезжаю в Кремону. Со мной поедет Ипполита, вижу, что вы так же уважаете ее, как меня. Я не буду искать встречи с вами, обещаю. Вы для меня словно умерли!

— Прекратите ваш глупый спектакль, это я не собираюсь больше видеться с вами.

Бьянка Мария взглянула на сына в последний раз. Он принес ей столько боли, сколько нельзя и вообразить.

Она сказала свои последние слова. Назад дороги нет.

ГЛАВА 110

ФЛЕГРЕЙСКИЕ ПОЛЯ

Неаполитанское королевство, Терра-ди-Лаворо

Дон Рафаэль смотрел вдаль: раньше ему не доводилось видеть ничего, похожего на эти места. Теперь он понимал, почему Альфонсо V Арагонский полюбил эту землю и почему его сын был готов сражаться до последней капли крови, чтобы сохранить за собой право владеть ею. Область Терра-ди-Лаворо — Земля труда, в прошлом звавшаяся Campania Felix[23], — была настоящим уголком рая. Сразу за оградой дон Рафаэль видел невероятную вулканическую долину с темной мягкой почвой, податливой для земледелия и щедрой на урожай. Зажатая между каменистыми флегрейскими склонами, она природным амфитеатром простиралась до самого горизонта. Солнце пылающим золотом освещало голубое небо, на котором не было ни единого облака, чтобы оттенить белизной эту бесконечную синеву.

Дон Рафаэль перевел взгляд на свои угодья. Здесь были оливковые деревья с крепкими узловатыми стволами и упругими мясистыми плодами, которые прятались среди вытянутых листочков. Идальго с удовольствием вдохнул их насыщенный, слегка резкий аромат. Дальше тянулись фруктовые деревья, и их ветви склонялись под тяжестью сочных красножелтых персиков.

Взгляд дона Рафаэля скользнул по фасаду дома, где он в свое время решил поселиться с Филоменой и их пятью детьми. Арки из белого туфа, балкон на каменных опорах, лестница, ведущая на второй этаж, а с двух сторон — постройки пониже, отведенные под хлев и сарай для инструментов.

На балконе показалась Филомена. Дои Рафаэль посмотрел на нее с восхищением, как делал каждое утро: это был своеобразный молчаливый ритуал, в котором идальго никогда себе не отказывал. День за днем он мысленно благодарил Господа за его дар — встречу с этой таинственной и прекрасной женщиной. Подумать только, именно она вот уже больше двадцати пяти лет назад открыла ему секрет, позволивший завоевать Неаполь.

Жена поймала его взгляд и улыбнулась. Несмотря на прошедшие годы, ее волосы по-прежнему оставались угольночерными и блестящими. В бездонных колодцах глаз можно было утонуть, пышную грудь обтягивало простое крестьянское платье.

Если и существовало в мире воплощение Венеры, то это точно была Филомена.

Дон Рафаэль глубоко вздохнул.

С тех пор как он удалился на покой, оставив в прошлом дни славных битв, время для него тянулось медленно, подчиняясь ритмам солнца и нуждам животных и растений.

Идальго собирался было пойти в хлев, чтобы обсудить с крестьянами предстоящие работы, как вдруг увидел вдалеке, в нескольких милях от ограды, нечто, похожее на группу всадников.

По привычке дон Рафаэль потянулся к поясу, но не обнаружил там ни меча, ни кинжала. Филомена давно заставила его пообещать, что он прекратит ходить повсюду с оружием. Она вечно твердила, что он давно отвоевал свое и после стольких лет крови и жестокости должен посвятить себя мирной жизни и семье. И идальго пришлось покориться, впрочем, сделал он это с удовольствием.

Дон Рафаэль любил сражаться, но именно о мирной жизни он мечтал много лет. Когда король Ферранте наконец-то сказал, что отпускает его и что он может поселиться, где хочет, не было на свете человека счастливее.

Идальго выбрал Флегрейские поля, потому что там он предавался любви с Филоменой и еще потому, что он не знал места прекраснее.

Однако сейчас нельзя было терять ни минуты. Дон Рафаэль вернулся в дом.

— Филомена! — крикнул он супруге. — Сюда скачет группа всадников, оставайтесь в своих комнатах. Я хочу выяснить, что им нужно.

Идальго подошел к хорошо знакомому сундуку, открыл его и вытащил скьявону, которую в свое время ему подарил Франческо Фоскари, венецианский дож. Дон Рафаэль вынул меч из ножен и вышел посмотреть, что происходит.

Когда же он вернулся на границу своих владений и понял, кто именно приближается к его дому, то разразился смехом. Совсем он постарел, не узнал знамен короля! Это Ферранте приехал навестить его, а идальго уже поднял тревогу.

Дон Рафаэль поспешил обратно к дому.

— Филомена! — крикнул он. — Скорее! Это король Ферранте едет к нам в гости. Велите накрыть стол в саду. Пусть принесут воду и вино. А, и еще оливки и сыры!

Его супруга показалась на балконе.

— Не переживайте, любимый, будет готово в мгновение ока, я все сделаю!

Успокоенный этими словами, дон Рафаэль остался ждать короля в просторном дворе перед домом. Он позвал слуг и приказал им позаботиться о лошадях почетных гостей. Когда наконец король и его люди подъехали к дому, Ферранте расхохотался, глядя на дона Рафаэля с мечом в руках.

— Что же это? Идальго из Медины-дель-Кампо вооружается против своего короля? Дон Рафаыь, от вас я тамого не ожидал! Как поживаете, дружише? — Ферранте спрыгнул с коня и обнял своего старого учителя. — Не беспокойтесь, вам нечего бояться. Дайте мне попить и поесть и расскажите, как зреют ваши персики. Клянусь Богом, я не собираюсь нарушать вашу идиллию. Я хотел лишь повидаться с вами!

— Ваше величество, признаюсь, в первый миг я вас не узнал, — сказал дон Рафаэль. — Зрение у меня…

— Уже не то, что раньше? А в Трое вы только так косили неприятеля, я хорошо помню!

— Сердце по-прежнему твердо, а вот глаза теперь подводят.

— Нам хватит и сердца! — улыбнулся Ферранте. — Ну же, ведите меня к столу и угостите стаканчиком лакрима кристи. Если вы не проткнете меня этой огромной скьявоной, я обещаю рассказать вам все новости королевства.

— Конечно, ваше величество, проходите, — сказал дон Рафаэль, указывая путь.

Значит, все в порядке? Флегрейским полям не грозит война? В глубине души дон Рафаэль очень надеялся, что это именно так.

ГЛАВА 111

СТРЕМЛЕНИЕ К МИРУ

Неаполитанское королевство, Терра-ди-Лаворо

Пока его рыцари лакомились сырами, мясом козленка и королевским пирогом с голубями, король смаковал лакрима кри-сти густого рубинового цвета. Насыщенный вкус вина приводил его в восторг и все сильнее развязывал язык.

Стало ясно, что Ферранте приехал навестить своего учителя фехтования, чтобы посоветоваться с ним насчет ситуации, в которой оказался. Король утопил в крови восстание баронов, одержал победу в битве при Трое и в еще нескольких сражениях, менее крупных, чем окончательно отбил у неаполитанской знати охоту восставать против него. Однако теперь настал момент расплатиться с Галеаццо Марией Сфорцей за оказанную любезность. Точнее говоря, Ферранте уже начал возвращать ему долг, причем с большими процентами.

— Понимаете, дон Рафаэль, никто не отрицает, что несколько лет назад Франческо Сфорца оказал нам неоценимую услугу, прислав своего брата Алессандро с двумя тысячами солдат во время войны с баронами-предателями и Жаном Анжуйским, — говорил король. — Я ни в коем случае не собираюсь ставить это под сомнение. Однако Галеаццо требует то, чего у меня нет. Несколько месяцев назад, когда Бартоломео Коллеони вторгся в Романью, угрожая границам Миланского герцогства, я сразу же отправил нашего Роберто Орсини с двенадцатью отрядами рыцарей. После этого я также приказал Альфонсо д’Авалосу и Альфонсо Второму Арагонскому, герцогу Калабрии, присоединиться к ним. Всего я выделил четыре тысячи человек на помощь Галеаццо Марии Сфорце в Романье, однако ему все мало. Мы первыми встали на защиту Милана вместе с Федерико да Монтефельтро, капитаном войска Итальянской лиги. Не удовлетворенный этим, герцог Миланский заявил, что я должен дать ему двадцать тысяч дукатов для войны против Бартоломео Коллеони во имя нашего союза. Я смог выделить только пятнадцать тысяч, за что он назвал меня предателем. И поверьте, герцог не стеснялся в выражениях. Вот уже не первый месяц он твердит, что я не хочу помогать ему, но это неправда. Мои поступки ясно говорят об обратном. Не считая того, что победа в битве при Риккардине положила конец воинственным поползновениям Коллеони, то есть проблема решена.

— Ваше величество, не может быть никаких сомнений в том, что вы проявили безграничную щедрость, — заверил дон Рафаэль. — Ни один честный человек не осудил бы вас.

Ферранте кивнул:

— Сказать по правде, мне тоже так кажется, и ваши слова тому подтверждение. По-моему, это как раз молодой Сфорца ведет себя нечестно. Не говоря уже о том, что вместо того, чтобы развязывать сражение; он мог бы просто приехать в Романью, показать свою военную мощь, а потом спокойно вернуться в Милан.

— Я слышал, герцоги Савойские объявили ему войну.

— Это правда. Пьемонтцы очень коварны. Они убедили его взять в жены Бону, а в это время уже готовили наступление. С тех пор как молодой герцог перестал слушать советы своей матери, Бьянки Марии, он совершает одну ошибку за другой. Милан превратился в бочку с порохом, готовую взорваться в любой момент.

— Mala tempora currunt![24]

— Боюсь, именно так.

— Но я хочу сказать вам кое-что, ваше величество.

— Слушаю вас. Да вы уже, наверное, поняли, что я явился в ваш чудесный дом без предупреждения как раз потому, что хотел поинтересоваться вашим мнением.

— Подобными словами вы оказываете мне честь. Итак, мне кажется, дела обстоят следующим образом. Во-первых, сегодня вы, вне всяких сомнений, опытный правитель из участников Итальянской лиги. Как вы и сказали, Галеаццо Мария, к сожалению, сделан совсем из другого теста, чем его отец, а перестав прислушиваться к матери, о которой рассказывают настоящие чудеса, он проявляет все типичные недостатки юности: легкомыслие, высокомерие и неумение себя вести. Не говоря уже о том, что он остается внуком Филиппо Марии Висконти — человека, всю жизнь шедшего рука об руку с безумием. Что-то от деда, несомненно, досталось и внуку. Венеция, как всегда, двулична, на нее ни в чем нельзя положиться. Взять хотя бы то, что официально венецианцы объявили о своем нейтралитете во время нападения Коллеони, а на самом деле они подпольными путями выделяли средства на его кампанию. Создается впечатление, что правители этой республики специально раскачивают политическое равновесие, установившееся в Италии. Что же до Флоренции, то там правит Пьеро де Медичи — человек, бесспорно, умный, но плохо разбирающийся в военных вопросах, да еще и со слабым здоровьем. Его сын Лоренцо имеет шансы проявить себя отменным политиком и стратегом, но пока он слишком молод. Папа римский — венецианец, и этим все сказано. Про герцогов Савойских мы уже говорили. Из всего этого следует, что ответственность за Лигу по большей части ложится именно на вас. Еще один момент, о котором нельзя забывать, — это то, что Лига была основана во имя сохранения мира. Если же кто-то хочет использовать ее для завоевания новых земель, это полностью противоречит изначальной цели. Понятно, что в настоящий момент герцог Миланский вынужден защищаться, но в какой мере враждебность по отношению к нему обусловлена его же собственными ошибками? Совершенно очевидно, что с таким поведением он никогда не сможет иметь много союзников, и в этом его главная беда. Так что, мне кажется, если он продолжит требовать слишком многого, лучшее решение — выйти из Лиги и заниматься собственным королевством, которое после всей пролитой крови заслужило немного спокойствия. Как вы считаете?

— Вы советуете мне покинуть Лигу?

— Не прямо сейчас. Но было бы хорошо дать понять Галеаццо Марии Сфорце, что вы не собираетесь потакать его капризам.

— Это точно.

— Неаполитанское королевство измучено войнами и нуждается в мире, ваше величество. Вы подавили восстание баронов, провели реформы и основали королевскую армию, которая больше не будет зависеть от настроения кондотьеров. Теперь пора показать, что король заботится о своем народе. Эта земля щедра к тем, кто умеет ее ценить, — почти растроганно сказал дон Рафаэль, оглядывая свой сад и думая о темной плодородной почве, что тянулась до горизонта, до самого подножия вулкана.

— Вижу, мирная жизнь пошла вам на пользу, дон Рафаэль. Когда-то вы жаждали крови, а теперь стали романтиком, и, поверьте, я невероятно счастлив за вас.

— Ваше величество, это моя чудесная жена изменила мою жизнь, — сказал идальго, кивком указывая на Филомену, наливавшую вино в стаканы арагонских рыцарей.

— С вами не поспоришь, мой друг!

— Поверьте, ваше величество, порой мне кажется, что я зря потратил большую часть своей жизни. Конечно, воевать бок о бок с вашим отцом, а затем с вами — огромная честь, и если бы можно было вернуться в прошлое, я ничего не изменил бы, но теперь я понял, что простая деревенская жизнь, красота земли, неторопливое течение лет в заботе о животных и посевах — истинное благословение для такого человека, как я».

— Завидую вам, дон Рафаэль.

— Не завидуйте. Я уже старик и не вижу ничего дальше своего носа. А вы молоды, у вас вся жизнь впереди.

— Тогда скажу вам, что мечтаю о такой же тихой жизни. А еще вы в который раз дали мне замечательный совет.

— Если это так, то я рад быть вам полезен.

— Как и всегда, дон Рафаэль, — сказал король и, повторив жест своего старого учителя и советника, поднял голову, глядя на солнце, разжигающее краски великолепных Флегрейских полей.

ГЛАВА 112

ОБЕЩАНИЕ

Миланское герцогство, замок Висконти в Павии

— Идите сюда, малышка моя, — позвала Бьянка Мария.

Катерина подошла к ней. Девочка увидела нечто странное во взгляде бабушки — какую-то горечь, тень, закрывающую свет. Казалось, что она в одночасье решила отступиться от борьбы.

Это очень расстроило Катерину.

— Что происходит, бабушка? Вы хорошо себя чувствуете? — дрожащим голосом спросила она.

— Да, малышка. Но я позвала вас к себе, потому что мой последний час уже близок. Я стара, я сражалась во многих, возможно, слишком многих битвах. Пока у меня еще есть время, я хочу побыть с вами и рассказать вам то, что вы должны запомнить на всю жизнь, на все годы, что вам отведены.

— Хорошо, — ответила девочка.

— Тогда слушайте меня внимательно, садитесь сюда. — Бьянка Мария указала внучке на кресло напротив.

Пока Катерина усаживалась, герцогиня тяжело вздохнула. Сердце ее было разбито, а на душе лежала неимоверная тяжесть от всего, что произошло за последнее время.

Дождавшись, когда девочка направит на нее свой внимательный взгляд, Бьянка Мария заговорила:

— Катерина, я позвала вас сюда, потому что среди всех моих внуков вы больше всего похожи на меня и наполняете мое сердце радостью. Надеюсь, Бог простит мне то, что в момент слабости я позволила себе отступить от правила не иметь любимчиков: никто не сравнится с вами, Катерина, ни в смелости, ни в настойчивости, ни в широте души. Вы превосходите всех в фехтовании и охоте, а также в чтении и учебе, и объясняется это просто: вы любите трудиться и готовы вынести любые страдания, если это необходимо. Видит Бог, в наше злополучное время женщина должна обладать обоими этими качествами. Труд помогает нам раскрыть свои таланты и пользоваться ими, чтобы выжить. А терпение необходимо любой женщине для выполнения супружеских обязательств, и поверьте, мужчины отлично умеют заставить нас подчиняться. Не всегда это приносит нам удовольствие, да и как может быть иначе, если мужья думают не о взаимном уважении, а лишь о собственных потребностях.

— Что это за обязательства, бабушка? — только и спросила девочка, ловившая каждое ее слово.

— Скоро вы все узнаете. Но запомните вот что, Катерина: даже если вам прикажут повиноваться, не давайте сломить себя, вы поняли? Никогда. Ни в коем случае. Разумеется, делайте то, что положено хорошей жене и матери, это ваш долг. Если требования разумны и не заставляют вас поступиться честью, выполняйте их, но всегда храните верность своим принципам. И всякий раз, когда от вас потребуют перейти эти границы, восставайте. Без страха, не думая о своей судьбе. Я вижу смелость в ваших глазах. Я, насколько могла, постаралась вырастить вас как тигренка. Не забыли, что вы читали в бестиарии, правда? Легенду, которая восходит к урокам Аристотеля, помните ее?

Девочка кивнула.

— Пожалуйста, расскажите мне эту историю.

— Когда охотникам нужно было украсть тигренка, они придумали одну хитрость, — начала Катерина. — Чтобы на них не напала тигрица и не разодрала их в клочья, они не просто бежали очень быстро, но еще и разбрасывали по земле отражающие сферы — такие маленькие зеркала в форме шара. Тигрица кинулась по следу охотников, которые похитили ее малыша, но наткнулась на свое отражение в зеркалах. Видя уменьшенное изображение самой себя, тигрица всякий раз думала, что нашла тигренка, и останавливалась, чтобы приласкать его, а охотники тем временем убегали.

— И что означает этот рассказ?

— Легенда представляет собой аллегорию: охотник — это дьявол, который лживыми соблазнами и уловками вводит в заблуждение тигрицу, а она обозначает праведника, который теряет себя.

— Замечательно. Знайте, Катерина, однажды и мужчина может превратиться в дьявола. Возможно, он будет вас ненавидеть или, наоборот, твердить, что любит, но при этом не станет ни уважать вас, ни прислушиваться к вашему мнению. Может, это будет ваш муж, который потребует повиновения, не давая ничего взамен; Или же ваш сын, которому вы отдали все, что могли, а он решил, что вы ему чужая. Всем этим мужчинам, которые захотят обмануть вас своими речами, лживыми обещаниями, извинениями, отвечайте как тигрица, которая не попалась в ловушку из зеркальных шаров. А я буду рядом с вами. Я всегда верила в вас, помните об этом. И даже когда меня не станет, вы знаете, где меня найти.

— Я знаю, бабушка, — сказала Катерина со слезами на глазах.

— Где же вы станете искать меня, девочка моя?

— В своем сердце.

— Как вы найдете путь, что туда ведет?

— Нужно создать вокруг тишину и прислушаться, — ответила малышка, всхлипывая.

— Тогда из-за чего вы плачете?

— Я знаю, что вас обидели, — пробормотала Катерина.

— Почему вы так думаете?

— Я слышала.

— Что именно?

— Я слышала, как папа кричал на вас!

Бьянка Мария наклонилась к девочке и погладила ее по щеке.

— Вы должны любить своего отца, Катерина, обещаете? То, что случилось между ним и мной, касается только нас. Мне жаль, что вы это слышали. Даже знать не хочу, как такое произошло. Но вот что могу сказать вам: я всегда любила и по-прежнему люблю Галеаццо Марию. И я первая нарушила те правила, о которых рассказала вам, потому что не смогла воспротивиться, когда он совершал ошибки; Будучи еще ребенком, он проводил время не с теми людьми, и они испортили его душу. Вместо того чтобы отругать его и защитить от дурного влияния этих людей, я позволила обмануть себя роскошью, богатством, слепящим блеском дворцов и государственных союзов. И я потеряла себя. А потом потеряла его. Однако я по-прежнему безумно люблю своего сына. Но теперь, Катерина, мое время прошло. Скоро настанет ваше, вот увидите. Но вы будете лучше, чем я, и не совершите моих ошибок.

— Почему вы так говорите? — спросила совсем расстроенная девочка.

— Потому что я уже старая, уставшая женщина, которой жизнь и самые любимые люди принесли сплошные разочарования. Вы моя единственная надежда, малышка.

Катерина встала и вытерла ручонками слезы.

— Бабушка, я не разочарую вас, обещаю, — торжественно заявила девочка, изо всех сил сдерживая рыдания.

— Идите ко мне, дайте вас обнять.

Бьянка Мария прижала к себе внучку и поняла: когда ее не станет, а произойдет это уже довольно скоро. Катерина превратится в ту тигрицу, которой была она сама много лет назад.

Династия продолжится в этой очаровательной, умной и смелой девочке.

Бьянка Мария улыбнулась.

1471

ГЛАВА 113

НЕДОВОЛЬСТВО

Миланское герцогство, замок Сфорца

— Неужели вы не понимаете, ваша светлость? Ваше поведение настраивает народ против вас! Каково вашим подданным узнать, что только на поездку во Флоренцию вы потратили безумную сумму в двести тысяч флоринов! И это не считая двенадцати повозок, обитых золотой парчой, полутора тысяч придворных в качестве сопровождения, сотни вооруженных солдат и пяти сотен лакеев, одетых в шелка и серебро! Не говоря уже о площади Муниципалитета, которую вы приказали покрыть мрамором, из-за чего городская въездная пошлина для торговцев выросла на шесть денариев. — Голос Чикко Симонетты дрожал все сильнее, пока он перечислял все эти заоблачные суммы. — Герцогство едва сводит концы с концами, казна пуста, — в отчаянии продолжал он.

— Ну, пусть соберут налоги с жителей, — отозвался герцог.

— Вы не хуже меня знаете, что к таким мерам можно прибегать только в самом крайнем случае. А еще этот злосчастный замок!

— Я и от замка должен отказаться, по-вашему?

— Ваша светлость, я понимаю, что у вас свои нужды, как и у герцогини, но так вы только вызываете гнев народа.

— Народ, народ… — пробормотал Галеаццо Мария. — Да почему он должен гневаться на меня?

— Потому что этот замок — символ тирании! Он был оплотом власти вашего деда Филиппо Марии Висконти.

— Человека, которым я глубоко восхищаюсь. Он-то знал, как пользоваться властью.

— Ваша светлость, почему бы вам не поступить как ваш отец? Он и ваша мать, да благослови Господь ее душу, всегда жили во дворце Бролетто-Веккьо как раз для того, чтобы не создавать впечатление, будто они хотят вновь установить в Милане тиранию!

— Мой отец, говорите? Да почему все вечно твердят мне про него? Я сам по себе, я не Франческо Сфорца! Я Галеаццо Мария. Да и если уж на то пошло, это как раз он заказал Филарете полностью переделать замок Порта-Джовиа. Зачем бы ему это делать, если не для того, чтобы перенести туда герцогский двор? И именно поэтому я поселился в этом замке. Если народ недоволен, ну что же…

— И знать тоже, ваша светлость…

— А им-то что не нравится?

— Армия в сорок тысяч человек, которая обходится нам в восемьсот тысяч дукатов в год! Драгоценности, которые вы дарите своей супруге и, простите меня, ваша светлость, любовницам, а их у вас немало. И земли, которые вы отдаете…

— Да как вы смеете, Чикко! Вы еще будете считать мои траты и подарки женщинам, которых я люблю? — В глазах герцога сверкали молнии ярости.

— Нет, что вы, ваша светлость, — дрогнувшим голосом отозвался Чикко. — Но вы должны понять, что щедрость, которую вы проявляете к своим возлюбленным, а также родственные отношения с королем Франции и ваше намерение, так сказать, сосредоточить власть в одних руках создают вам немало врагов среди миланской знати.

— Ну и к черту их всех!

— Но это еще не все, ваша светлость.

— Что-то еще хуже, чем то, что вы мне уже сообщили?

— К сожалению, да.

— Ну, говорите, Чикко, слушаю вас, — подбодрил его Галеаццо Мария.

Похоже, он с удовольствием внимал советнику, пересказывавшему слухи, которые распускали о герцоге недоброжелатели.

— Вы помните Николу Каппони да Гаджо, известного как Кола Монтано?

— Конечно! Благодаря мне он получил кафедру словесности в университете, или я ошибаюсь?

— Нет-нет, вы правы. Недавно мне удалось посетить несколько его лекций. Ну, не мне лично, вы понимаете, а…

— Кому-то из ваших шпионов, — с улыбкой закончил герцог.

— В некотором роде… — замялся Чикко.

— Правильно сделали, не переживайте. Так что вы узнали»?

— Ну, например, Кола Монтано рассказывает своим ученикам о временах Римской республики. Он восхваляет заговорщиков, которые свергли тирана и обрели вечную славу. Конечно, в теории в этом нет ничего дурного, но вы хорошо понимаете, что на самом деле лекции подобного рода могут быть опасны для молодых дворян, лелеющих мечту однажды получить власть в свои руки.

— Я отлично это понимаю, — ответил герцог. — Более того, я благодарен вам за эти сведения и позабочусь о том, чтобы использовать их должным образом.

— Ваша светлость, я надеюсь, вы не собираетесь…

— Не переживайте, Чикко, я сделаю то, что сочту нужным.

— Безусловно, мой герцог.

— Если кто-то думает, что может безнаказанно угрожать мне, то он глубоко заблуждается, — ледяным тоном заявил Галеаццо Мария.

ГЛАВА 114

ПЕРЕЖИВАНИЯ ПОНТИФИКА

Папская область, дворец Барбо

Антонио Кондульмер нервничал. Он знал, что его двоюродный брат, папа римский, отличается раздражительным и вспыльчивым характером. В то же время решение продолжить изъятие земель и владений у семьи Колонна, начатое в свое время их дядей Габриэле, с одной стороны, укрепляло положение Папской области, но с другой — грозило вновь разжечь искру ненависти, которая, похоже, так и не погасла в душе Антонио Колонны.

Оглянувшись вокруг, молодой Кондульмер поразился обстановке, по сути представлявшей собой огромную коллекцию предметов роскоши: кубки из яшмы, золотые и серебряные монеты, медали, византийские иконы, фламандские гобелены, реликварии, изделия из слоновой кости и драгоценные камни всех видов и форм. Изысканная мебель дополняла интерьер.

Антонио почувствовал, что ему не хватает воздуха, несмотря на то что зал был, мягко говоря, просторным. Значит, это правда: понтифик окончательно проникся ощущением собственного величия и стремится отнюдь не к духовному богатству. Впрочем, Антонио не имел ничего против, ведь папа был не только его родственником, но еще и союзником Венеции, особенно после того, как Ферранте Арагонский попросил об отмене вассальских обязательств, заключавшихся в ежегодной уплате налога в восемь тысяч марок, а понтифик ответил на это решительным отказом.

— Кузен, — приветствовал его папа, наконец-то появившись в комнате. Антонио отвесил глубокий поклон и хотел было опуститься на колени, чтобы поцеловать туфлю, но Павел 11 удержал его: — Еще не хватало, чтобы вы вставали передо мной на колени. Мы семья, и сегодня я как никогда нуждаюсь в вас, так что оставим эти глупости.

— Как вы поживаете, ваше святейшество?

— Хорошо и плохо одновременно. Хорошо, потому что работы по renovatio urbis[25] идут полным ходом, а плохо — потому что мне очень не хватает моей матери. Не проходит и дня, Антонио, чтобы я не оплакивал ее смерть. Так что простите, что заставил вас ждать, я, как обычно, молился, вспоминая ее.

— Полиссена была необыкновенной женщиной, ваше святейшество. Нам всем ее очень не хватает.

— Благодарю вас.

— Я к вашим услугам, расскажите, чем я могу быть полезен.

— Все очень просто, кузен. Я узнал о вашем недавнем назначении послом Венеции при дворе французского короля.

— Это правда.

— В таком случае у меня есть просьба: раз вы отправляетесь в Париж, я был бы крайне признателен за помощь в непростых переговорах с Людовиком Одиннадцатым. Поскольку вы представляете интересы Венецианской республики, основного союзника Папской области, я попросил бы вас посоветовать королю отказаться от заключения союза с правителем Богемии Йиржи из Подебрад.

— Непременно. Но почему это вас беспокоит?

— Причина очень проста: по имеющимся сведениям, богемский монарх потворствует гуситской ереси. Не думаю, что союз с таким человеком может принести пользу. Конечно же, вы должны подтолкнуть короля к нужному решению, действуя с необходимой осторожностью. Дело в том, дорогой кузен, что я боюсь, как бы Римская церковь не оказалась в одиночестве на шахматной доске политики. Если бы не Лоренцо де Медичи, я никогда бы не узнал, что Милан, Неаполь и Флоренция вели секретные переговоры о том, чтобы объединиться против Папской области. Слава богу, хоть Венеция осталась в стороне от этих интриг.

— Безусловно, ваше святейшество, я сделаю все, что в моих силах.

— Я вам очень признателен, дорогой кузен. Это задача крайне деликатного свойства. Не сомневаюсь, что Матьяш Хуньяди Корвин, король Венгрии, всегда защищавший христианскую веру, победит, если понадобится, и в этот раз, однако я предпочел бы использовать все способы, чтобы помешать распространению гуситской ереси. Миру совершенно ни к чему лишний раз слушать всякие глупости вроде возвращения «чистоты» Церкви! С чего бы это? Разве мы ее утратили? Я так не думаю. Ну и в любом случае в наши дни понтифик не может оставаться в стороне от политики. Ведь во всем христианском мире не осталось ни одного монарха, за исключением Хуньяди и Влада из Валахии, кто был бы готов сражаться с турецким султаном. Как тут папе римскому думать лишь о духовном руководстве паствой?

— Я отлично вас понимаю, ваше святейшество.

— Если вы все поняли, а я в этом ничуть не сомневаюсь, то прошу вас помочь мне не дать этой душевной проказе растечься, будто пролитое масло.

— Хорошо.

— Спасибо, кузен. Знайте, что и моя мать благодарит вас с небес.

— В таком случае я отправляюсь в путь, — сказал Антонио Кондульмер. — Отныне у нас каждая минута на счету.

— Вы совершенно правы.

— С вашего позволения, ваше святейшество…

Папа протянул руку с перстнем для поцелуя, после чего Антонио удалился.

ГЛАВА 115

ИЕРИХОН

Миланское герцогство, охотничьи угодья Кузаго

Катерина верхом на коне с наслаждением неслась по лесу. Стояла весна, ее любимое время года, когда кажется, словно прямо у тебя на глазах пробуждаются деревья, животные, солнце и небо. Для Катерины не было большего удовольствия, чем скакать на лошади. Вот почему она так любила ездить на охоту, причем проявляла в ней настоящий талант. Как, впрочем, и в фехтовании.

Уроки бабушки Бьянки Марии не прошли даром. А с тех пор как отец представил ее ко двору, чтобы она могла и дальше совершенствоваться в этих двух занятиях, а также в чтении и искусствах, девочка была на седьмом небе от счастья.

Катерина ничего не боялась, и когда спущенные борзые кидались за добычей, она первой мчалась следом. Конечно, пока ей недоставало опыта. Всего год назад отец разрешил ей ездить на охоту вместе с ним, но Катерина чувствовала, как он гордится, видя ее в седле — такую грациозную и решительную. В эти моменты светлые искорки зажигались в глазах герцога, и когда дочь замечала это сияние, ее сердце наполнялось радостью. Галеаццо Мария был красивым и обходительным мужчиной, сейчас он ехал на коне рядом с ней, и Катерина чувствовала, как в ее груди разливается тепло.

Тот день было решено посвятить соколиной охоте, и в кожаную перчатку девочки глубоко впивались острые коготки Иерихона — ее любимого сокола, самого ловкого, никогда не упускавшего добычи.

Он взлетал в небо, неторопливо парил в вышине, а потом безошибочно пикировал прямо на добычу, и от этого полета захватывало дух. То, настолько он прекрасен в своей смертоносной грации, неизменно очаровывало Катерину. Конечно, она знала, что сокол убивает ни в чем не повинных птиц, но понимала и то, что, будучи хищником, он следует врожденному инстинкту, которому невозможно противостоять.

Сокол не думает об удовольствии или жажде крови, эти черты присущи только человеку. Вот почему Катерина предпочитала ловчих птиц охоте с собаками, на которой люди, движимые желанием убивать, загоняют кабанов и оленей часто не ради пропитания, а исключительно для собственного развлечения.

Она внимательно изучила чудесный трактат Фридриха II Штауфена «Об искусстве охоты с птицами» и теперь знала множество видов пернатых — водоплавающих, наземных, хищников и дичи. Девочка также выучила наизусть все правила соколиной охоты и порядок дрессировки ловчих птиц: пешком, на лошади, на привязи.

Больше всего ей нравились сапсаны, и поэтому для себя она выбрала Иерихона. Бледное оперение, длинный хвост, внимательные желтые глаза, острейшее зрение — все в нем было преисполнено такой благородной красоты, что Катерина не могла на него налюбоваться.

Вместе с отцом они доехали до болотистого луга: над ними открылась прозрачная синева неба. Ее собака, легавая, побежала изучать поляну и добралась до той части, где почва становилась болотистой и начинались заросли камыша. Там она, видимо, что-то учуяла и вскоре вспугнула крупную куропатку, которая мигом взмыла в воздух.

Катерина тут же стянула с Иерихона кожаный колпачок, и птица мгновенно, гораздо быстрее своей хозяйки и кого бы то ни было еще, вычислила путь добычи в небе.

Сокол сжал когти, будто привлекая ее внимание. Катерина подняла руку, и Иерихон тут же поднялся в воздух.

Взмахивая мощными крыльями, сапсан набрал высоту. Его движения были спокойными, похоже, птица никуда не торопилась. Описав круг по небу над головой Катерины, сапсан начал преследовать куропатку, которая заметила его слишком поздно.

Перепуганная птица отчаянно пыталась оторваться от хищника, но сокол ловко выбирал себе дорогу в небе и без видимых усилий неуклонно приближался к дичи.

Наконец измученная куропатка стала опускаться. В этот момент Иерихон спикировал и, когда добыча должна была вот-вот коснуться земли, схватил ее, вонзив когти в упругую мягкую плоть. Держа окровавленную птицу в когтях, он подлетел к Катерине и опустился на землю рядом с ней.

— Какая великолепная атака! — сказал герцог дочери.

Катерина покраснела от гордости и удовольствия. Иерихон не подвел ее.

— Вы прекрасно выдрессировали его, несмотря на свой возраст, малышка.

— Отец, я лишь постаралась воспользоваться вашими уроками, а также советами бабушки Бьянки Марии.

— И поступили правильно, Катерина. Ваша бабушка, несмотря ни на что, была необыкновенным человеком.

— Да, — подтвердила девочка, — я многим ей обязана.

— Как и все мы, малышка. — Катерине показалось, что в голосе отца прозвучала нотка сожаления.

— Время излечило ваши обиды на нее?

— Я был глуп, дорогая моя. И до сих пор не могу простить себе, что последние слова, которые я ей сказал, были наполнены злобой.

— Бабушка простила вас, отец, я уверена в этом. Она была сильной и щедрой и бесконечно любила вас.

— Авы откуда это знаете?

— Она сама сказала мне перед смертью.

Катерине показалось, что отец искренне тронут. На краткий миг у него на глазах заблестели слезы.

— Пойдемте, а то ваш сапсан сам съест всю добычу, — сказал герцог.

— И это будет справедливо, отец, ведь это он ее поймал.

— А ведь вы правы, — отозвался Галеаццо Мария.

1474

ГЛАВА 116

ПУБЛИЧНАЯ ЭКЗЕКУЦИЯ

Миланское герцогство, площадь Ветра

Колу Монтано приковали к позорному столбу. Желающих посмотреть на экзекуцию собралось столько, что на площади Ветра яблоку негде было упасть. Галеаццо Мария Сфорца восседал на деревянной трибуне и наблюдал за приготовлениями палача: преступнику предстояло понести образцовое наказание.

— Кола Монтано! — провозгласил Чикко Симонетта, поднявшись со своей скамьи, стоявшей рядом с герцогской. — Сегодня печальный день для нашего города. Все мы стали свидетелями проявленной вами неблагодарности и неуважения к герцогу Милана. Шесть лет тому назад он без малейших сомнений доверил вам кафедру словесности университета. А вы чем отплатили ему за это?

Чикко подождал, пока его слова произведут нужный эффект на толпу. Мужчины и женщины на площади не отрывали от него глаз и затаили дыхание. Однако Чикко вовсе не собирался давать право слова опасному ученому, который пытался опорочить герцога, сея вокруг ненависть и сомнения в его власти. Он выдержал паузу и сам ответил на свой вопрос:

— Я скажу вам чем! Распространял клевету и ыебмме речи, зарождая в душах гнев и зависть. Не вам ли принадлежат эти слова? Animo gravi et /опилило aiiguod praeciantm facinus cog Hare inciperem guampiurimorum Athenicnsium, Carthaginiensium et Romanorum vestigia imitando guos pro patria fortissime facientes fusse laudem aeternam conseguutos[26]. И вы отлично знаете, что они означают! Вы же все-таки преподаватель латыни. — Чикко зло усмехнулся. — Но для общей пользы позвольте мне освежить вашу память, объяснив столь безумные речи простыми словами: эта фраза на латыни, произнесенная вами во время занятий, означает, что тот, кто, следуя древним учениям, совершает злодеяния во благо собственной страны, заслуживает вечной славы. Всем абсолютно очевидно, — продолжил Чикко, — что подобные высказывания нацелены исключительно на разжигание ненависти по отношению к нашему любимому герцогу Галеаццо Марии Сфорце с целью свергнуть его с законно занимаемого престола. Поскольку подобные действия являются совершенно неприемлемыми, герцогский суд постановил подвергнуть вас наказанию в виде тридцати ударов плетью. Пусть боль и унижение помогут вам вспомнить, что подстрекательство к восстанию — тяжелейшее преступление, караемое смертью. Только заступничество герцога, который всегда уважал вас и вручил вам кафедру, с которой вы так вероломно оклеветали его, спасло вашу жизнь! Понятно?

Кола Монтано стоял, повернувшись обнаженной спиной к толпе, его руки привязали к столбу. Одетый в лохмотья, со склоненной головой, он представлял собой идеальную жертву. Измученный долгими днями в заточении, которое он перенес, прежде чем подвергнуться публичному наказанию, он медленно произнес слабым голосом:

— Меня наказывают несправедливо, потому что я никогда такого не говорил…

— Так вы обвиняете нас во лжи? — воскликнул Чикко. — Хотите сказать, что герцог все выдумал?

Кола Монтано тяжело вздохнул. Было видно, что говорить ему очень тяжело.

— Нет, я хочу сказать, что произошла ошибка.

— Я так не думаю, — отрезал Чикко. — Несколько ваших студентов дали показания, подтвердив то, что я только что сообщил. Так что вы не только разжигали ненависть к законному правителю, но еще и не хотите признать свою вину! Если так вы демонстрируете раскаяние, то пусть Господь сжалится над вами! — И советник герцога приказал: — Начинайте!

Когда он опустился на свое место, Галеаццо Мария Сфорца одобрительно кивнул: речь Чикко ему понравилась.

Тем временем толпа зашумела, желая видеть, как ученого мужа изобьют плетьми. Кто-то выкрикнул проклятие в адрес Колы Монтано. Вдохновленные примером, за ним последовали другие, и вскоре уже весь народ на площади осыпал несчастного ругательствами. Герцог был явно доволен.

Палач поднял кнут и ударил Колу Монтано по спине. Вскоре на белой коже выступили красные следы. По щекам жертвы катились слезы, воздух оглашали душераздирающие крики.

По мере того как кнут поднимался в воздух и хлестал по спине несчастного, вопли толпы утихли.

На площади воцарилась зловещая тишина. Тысячи глаз, еще недавно неотрывно смотревших на преступника и жаждавших крови, теперь едва выносили ужасное зрелище.

Наконец экзекуция закончилась.

Кола Монтано к тому времени уже лишился чувств. Палач подошел к столбу и отвязал его.

Магистр словесности рухнул на подножие эшафота, словно мешок с тряпьем.

ГЛАВА 117

КОВАРНЫЕ ЗАМЫСЛЫ

Миланское герцогство, Леньяно, замок Лампуньяни

— А я говорю вам, что так дальше продолжаться не может. Вы видели, что он сделал с нашим маэстро? Герцог совершенно выжил из ума! Он жаждет крови и уверен, что может творить в этом городе все, что ему заблагорассудится. Я говорю, что мы должны положить этому конец. Иначе нас тоже скоро изобьют на площади. Сколько еще страданий мы должны вынести, прежде чем начнем действовать и наконец-то восстанем против тирана? — Джованни Андреа Лампуньяни был вне себя от ярости. Он вскочил на ноги и сжал кулаки. Ему не верилось, что Джироламо и Карло продолжают проявлять нерешительность.

Наконец один из них заговорил, вернув в душу Лампуньяни огонек надежды:

— Джованни Андреа, конечно, я понимаю, о чем вы говорите. Особенно если учесть, что у вас есть для этого все средства, люди и влиятельные родственники, которые могут поддержать вас. А еще вы — синьор Леньяно, о чем свидетельствует этот неприступный замок. — Джироламо Ольджи-ати обвел рукой просторный зал, в котором они собрались. — Я согласен, что Кола Монтано был унижен и несправедливо наказан таким ужасным образом, что одна мысль об этом… — Он не закончил фразу, но было совершенно ясно, что имелось в виду.

— Однако я не понимаю, к чему вы завели этот разговор? — вмешался Карло Висконти. — То, что произошло с маэстро, ужасно, но не касается лично вас.

— Я должен выражаться яснее? Хорошо, слушайте. Галеаццо Мария не только приказал жестоко избить Колу Монтано посреди площади, не только морит голодом народ и каждый день требует новые подати, а потом тратит деньги на интрижки со своими шлюхами, но еще и покушается на честных и добродетельных женщин! Его похотливость не знает границ, он вожделеет каждую женщину, которая попадается ему на глаза. Несколько дней назад он попытался изнасиловать мою жену, представляете? Существует лишь один способ смыть подобное оскорбление!

— Кровью, — мрачно отозвался Висконти.

— Именно, кровью. Никто не скажет, что у нас не было причин ее пролить, как вам кажется?

— И это будет далеко не первый случай в истории, — с заговорщицким видом поддержал его Ольджиати. — Вспомните Джованни Марию Висконти: его закололи кинжалом у входа в церковь Сан-Готтардо-ин-Корте. И он не был и вполовину так жесток и несправедлив, как нынешний проклятый герцог.

— Точно! Вот теперь мы начали говорить всерьез, — тоном победителя заявил Джованни Андреа Лампуньяни. — Запомните, это убийство будет не преступлением, а спасением. Подумайте о Цезаре: Брут и Кассий вместе с остальными заговорщиками убили его, чтобы освободить республику от тирана. Это было не душегубство, а восстание!

— И их план с треском провалился, — возразил Висконти. — Как вы помните, друзья, всех заговорщиков ждал печальный конец, и, по сути, они подготовили почву для рождения новой империи Августа.

— Да, но что вы скажете о том, что произошло, когда не стало деда нынешнего герцога Сфорцы? Помните? Тиран умер, и народ взбунтовался против правящей династии, установив Золотую Амброзианскую республику. У нас есть шанс изменить положение вещей, точно вам говорю. Надо лишь захотеть, — невозмутимо продолжал Лампуньяни.

— Это правда, — отозвался Ольджиати. — Не говоря уже о том, что в данном случае мы могли бы обсудить идею триумвирата. Просвещенная олигархия, которая свергает единоличного тирана, возгордившегося родством с королевской династией.

— Верно, Галеаццо Мария окончательно потерял голову после женитьбы на Боне Савойской, — заметил Висконти.

— Меня не волнует, по какой причине он возжелал безграничной власти, я лишь хочу, чтобы мы избавились от него, — холодно сказал Лампуньяни. — Когда он падет под ударами наших мечей, вот увидите, Милан провозгласит нас освободителями.

Висконти кашлянул.

— Что такое? — нетерпеливо спросил Лампуньяни, раздраженно взглянув на него.

— Вам легко говорить, друг мой. Но мы с Джироламо находимся совсем в ином положении. У нас нет ваших титулов и владений!

— Ну и что? Даже если и так, это значит, что вы рискуете меньшим, чем я.

— Вас не отговорить от вашего кровожадного плана! — в отчаянии воскликнул Висконти.

Лампуньяни подошел к камину, взял в руки кочергу, а потом со всей злостью ударил ею по горящим поленьям. В воздух взметнулся сноп пылающих искр. Двое его собеседников удивленно наблюдали за происходящим.

— Ну неужели вы не понимаете, что, если мы не вмешаемся, Милан ждет неминуемая гибель? Пока мы спорим, как поступить, герцогство разваливается на части. Кончится тем, что Галеаццо Мария выпьет из нас всю кровь, а то и казнит просто потому, что мы были в чем-то с ним несогласны!

Висконти поднял руки, призывая к спокойствию:

— Не понимаю ваших вспышек гнева, Джованни Андреа. Не на нас вы должны направлять свою ярость. Если я и соглашаюсь с вами, то остаюсь в уверенности, что действовать нужно осторожно. Момент для решительных шагов еще не настал. Галеаццо Мария только что жестоко наказал Колу Монтано, и его внимание обострено до предела: во-первых, из-за других возможных мятежников, во-вторых, из-за дьявольских козней проклятого советника — Чикко Симонетты. Я думаю, нам нужно подождать.

— Мне жаль, Джованни Андреа, но я считаю, что Карло прав, — поддержал товарища Ольджиати. — В настоящий момент охрана Галеаццо Марии соблюдает крайнюю осторожность, и наш заговор может быть легко раскрыт или обезврежен. Нужно подождать: пусть пройдет время и Сфорца решит, будто ему удалось погасить народный гнев. Тогда у нас наверняка окажется больше шансов на успех.

— Это еще не все, — добавил Висконти. — Надо сделать так, чтобы маэстро Монтано прекратил вести свои речи против герцога. Я позабочусь об этом. Пусть Галеаццо Мария думает, что он в безопасности и что победа осталась за ним. И когда он окончательно уверится в этом, мы нанесем удар. В тот самый момент, когда он сочтет, что опасность миновала, и ослабит защиту, появимся мы и перережем ему глотку.

Эти слова, кажется, убедили Джованни Андреа Лампу-ньяни.

— Вы правы, друзья, — сказал он наконец. — Злость не давала мне рассуждать хладнокровно. Все, что вы сказали, верно и логично. В таком случае пусть будет по-вашему. Карло, вы утихомирите Колу Монтано. Выразите ему пока что наше сочувствие, а через некоторое время мы навестим его, поговорим о политике и намекнем, что собираемся рано или поздно перейти к решительным действиям и избавиться от герцога.

До тех пор, пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы он не усугублял разногласия, возникшие между ним и Сфорцей.

— Будет сделано, — подтвердил Висконти.

— Тогда решено, друзья мои, давайте пожмем друг другу руки, — сказал Ольджиати.

Все трое обменялись рукопожатиями, чувствуя, что этим жестом скрепляют священный братский договор.

— Навсегда, — сказал Лампуньяни.

— Навсегда, — повторили двое его товарищей.

ГЛАВА 118

ВСЕПОГЛОЩАЮЩАЯ СТРАСТЬ

Миланское герцогство, замок Сфорца

— Ваша светлость, умоляю вас, это безумие, — в отчаянии молила Лючия Марлиани, но Галеаццо Мария и не думал останавливаться.

Она чувствовала, как его руки ласкают ее повсюду, и пыталась вырваться из крепких объятий. Ничего хорошего из такой любви не получится. Бона Савойская проявила великодушие и не моргнув глазом приняла детей Лукреции Ландриани как своих, но к ней она едва ли будет так добра. Не говоря уже о том, что у герцога и так множество любовниц, и некоторые из них наверняка попытаются ее убить, если только узнают о том, что может произойти. О том, что вот-вот произойдет.

Уже давно молодой герцог добивался внимания Лючии, и она боялась, что это не просто минутная прихоть. В то же время ей хотелось, чтобы это длилось вечно, чтобы он увел ее от мужа — занудного старика, с которым ей всегда было ужасно скучно.

Словом, Лючия изо всех сил пыталась высвободиться из страстных объятий, от которых перехватывало дыхание, но сопротивляться становилось все труднее. Нет, этого никак нельзя допустить, ни за что на свете, иначе его ласки околдуют ее. Эти руки окончательно подчинят себе ее волю, если она только позволит им утолить ту страсть, что он разжег в ней. А она — в нем.

Но это неправильно, а главное, очень опасно.

— Прошу вас, Галеаццо Мария, — растерянно проговорила Лючия.

Но как нежны поцелуи, которыми он покрывает ее грудь! А эти черные волосы, они мягки как шелк. Неужели есть на свете мужчины привлекательнее герцога Сфорцы? И как противиться такой страсти? Страсти, которая не отступает, несмотря на все ее самые отчаянные мольбы.

Лючия попыталась поднять руками его голову, еще раз прошептав, что нужно остановиться. Но молодой Сфорца не слушал ее доводов и страстно торопился получить все, что только мог, словно минута промедления грозила падением в пучину ада, словно возможность любить друг друга могла исчезнуть, разлететься на осколки из-за таинственного заклинания или проклятия.

— Мы стоим на краю бездны, — хриплым голосом сказал герцог. — Моя дорогая Лючия, почему вы хотите лишить меня этой радости?

Бедная девушка уже ощущала себя в ловушке, не в силах противиться напору правителя Милана. А что ей оставалось делать? В ее крови пылал огонь всепоглощающего желания, он струился по венам, грозя испепелить ее нежную плоть.

— Смилуйтесь, ваша светлость, смилуйтесь, — в последний раз прошептала Лючия, хотя уже прекрасно знала, что это бесполезно.

Герцог впился в ее губы так, что она почувствовала во рту вкус крови, показавшийся одновременно сладким и горьким.

— Но мой муж… — проговорила Лючия.

— Я скажу ему, чтобы он к вам больше не прикасался, — прозвучал низкий глубокий голос Галеаццо Марии. — А чтобы он помалкивал, я сделаю его городским главой где-нибудь, не знаю… В Варезе или Комо, но вы будете моей, Лючия. Сегодня и навсегда.

От этого обещания Лючия едва не лишилась чувств. У нее закружилась голова, но сильные руки герцога тут же подхватили ее. Галеаццо Мария прижался к ее великолепной пышной груди, словно вылепленной из алебастра, и они оба без остатка отдались страсти среди кружев и шелка роскошного ложа.

Лючия перестала противиться, она утонула в сладком омуте, ступила в пламя, которое сжимало ей сердце и душу, будто желая вырвать их из груди.

Она больше не удерживалась от поцелуев, прижималась к его губам, жаждала любви, которой раньше не знала и которая теперь распростерла крылья, словно гигантский дракон, неся с собой счастье и изнеможение, растворяясь в белизне кружевной постели и алом пламени страсти.

ГЛАВА 119

КРАСОТА И ЖЕСТОКОСТЬ

Миланское герцогство, замок Сфорца

— Я велела позвать вас, потому что хочу, чтобы вы поняли одну вещь: не думайте, что если я приняла детей Лукреции, то теперь приму еще и ваших! — решительно заявила герцогиня. Прекрасная и гордая, высокая, статная, в ярко-красном платье, Бона Савойская не хотела слушать никаких оправданий. Она смотрела прямо в глаза новой фаворитке герцога и недвусмысленно объявляла ей войну. — Я не позволю признать ваших детей законными. Никогда! Вы поняли?

Лючия Марлиани знала, что рано или поздно этот разговор состоится. Она уже давно поняла, что избежать столкновения с Боной не удастся, а потому решила держаться со всем возможным достоинством.

— Это неважно. Единственное, что имеет значение, — желания герцога. И совершенно очевидно, что ни Лукреция Лан-дриани, ни тем более вы не можете указывать ему, что делать, несмотря на брачные узы, которые вас связывают. Вы отлично знаете, что существуют и другие узы, гораздо прочнее тех, что предписаны законом.

— Как вы смеете говорить со мной в таком тоне! Наш с Га-леаццо Марией союз заключен в церкви, и у вас нет никакого права покушаться на святые обеты. И никогда не будет, потому что вы этого недостойны. Достаточно услышать ваши речи. Вы вульгарны и жалки, вам не место при дворе герцога.

— Вы сами приказали позвать меня, так что я тоже хочу дать вам понять кое-что: я не нуждаюсь в вашей жалости. С этого момента я буду получать все, что захочу. — Лицо Лючии побагровело от гнева. Бели невзрачная и грубая пьемонтская герцогиня надеялась напугать ее, то она просчиталась. Герцогиня решила объявить войну, только вот противник ей не по зубам.

— Что-то вы слишком дерзки для шлюхи, — отрезала Бона. Она изо всех сил пыталась сохранить лицо, но эта женщина все-таки сумела вывести ее из себя, хотя это редко кому удавалось. — В моих жилах течет кровь многовековой династии, а вы всего лишь дочь миланского проходимца, выдавшего себя за знатного господина. Думаете, можете угрожать мне? Да пожалуйста! Угрожайте, сколько вам вздумается, но, поверьте, я-то отлично знаю, как удержать своего мужа.

— Честно говоря, мне так не кажется!

— Ах, так вы упрямитесь!

— Если вы думали, что я буду молча терпеть ваши оскорбления, то ошиблись! — воскликнула Лючия.

— Да уж, я вижу, что распущенность — не единственный ваш грех. Вас также отличают необыкновенные наглость и бесстыдство! Как я уже сказала, не надейтесь ни на помощь, ни на понимание с моей стороны. Вы мой враг. Сегодня и навсегда. Я не позволю вам остаться при дворе. Вы будете высланы, и я заставлю мужа запретить вам даже приближаться к этому замку. Я не пожалею сил, чтобы извести вас. Вот увидите, я использую любые средства и ни перед чем не остановлюсь.

Бона была вне себя от ярости. Эту женщину нужно поставить на место, пока еще не слишком поздно. Ее влияние на Галеаццо Марию и его окружение растет день ото дня. В прошлом Боне уже пришлось смириться с Лукрецией, но та была совсем из другого теста: в ней не было такой спеси и высокомерия, как в этой молодой выскочке.

Конечно, она выглядит далеко не уродиной в платье цвета лазури и с длинными каштановыми волосами, украшенными нитями жемчуга: стройная, гибкая, с темными глазами и высокими скулами, которые придают ей ту слегка воинственную красоту, что так нравится Галеаццо Марии. Бона слишком хорошо это знала.

Но она-то из рода герцогов Савойских! Ее сестра Шарлотта — жена французского короля. И эта девка надеется испугать ее?

Надо разобраться с ней поскорее. Бона ужасно устала от капризов и слабостей мужа.

Уж она-то не позволит обращаться с собой так, как с Марией Савойской! Запертая в башне, униженная Филиппо Марией Висконти, та проводила дни в молитвах, ожидая дня освобождения, чтобы сразу отправиться в монастырь. Повторить ее судьбу? Да ни за что!

— А теперь идите прочь, пока я не позвала гвардейцев, — сказала герцогиня. — И позаботьтесь о том, чтобы покинуть замок завтра же утром. Если нет, то я пошлю кое-кого за вами. И он, поверьте, не будет так любезен, как я сегодня.

— Вы угрожаете мне?

— Именно! — ответила Бона, не сдержав довольной улыбки.

— Вы дорого за это заплатите! — злобно воскликнула Лючия.

Не говоря больше ни слова, вне себя от ярости и обиды, Марлиани удалилась, изо всех сил хлопнув дверью.

Ее последняя фраза повисла в воздухе дурным предзнаменованием.

ГЛАВА 120

УПАДОК

Венецианская республика, лагуна

Что осталось от его семьи? Сначала умерла Полиссена, а затем и ее сын, причем совершенно неожиданно. Папы не стало вскоре после той памятной встречи, когда понтифик попросил своего кузена уговорить французского короля передумать насчет союза с правителем Богемии.

Со смертью Габриэле и его сестры Кондульмеры, казалось, утратили свое место среди династий, решающих судьбы Венеции.

Предстоит ли ему продолжить их дело?

Лодка покачивалась на искрящихся водах лагуны, а Антонио Кондульмер размышлял, что делать дальше. Конечно, у него есть скромное состояние и неплохое палаццо на Санта-Кроче. Несмотря на свой юный возраст, он уже получил должность посла Венецианской республики при дворе Людовика XI. И благодаря этой роли узнал страшную правду: правители Франции и Испании, равно как и глава Священной Римской империи, рассматривают завоевание Италии как шаг на пути к покорению всей Европы.

Именно по этой причине Людовик XI позволил Галеаццо Марии Сфорце взять в жены сестру собственной супруги — Бону Савойскую. Таким образом он практически подчинил себе Милан, а герцог так глуп, что этого даже не заметил. Наверное, был слишком занят развлечениями со своими многочисленными любовницами.

Что же касается Неаполя, то не секрет, что он уже давно в руках испанского Арагона. Хоть и не исключено, что рано или поздно Анжуйская династия сможет вернуть себе права на этот регион.

Итак, Пьемонт и Неаполь в руках иноземцев, Милан попал под влияние Франции, а Риму пока удается сохранить независимость исключительно благодаря духовной роли, которую воплощает в себе его монарх. Если, конечно, понятие «духовности» еще имеет какое-то значение: сначала Авиньонское пленение пап, потом гуситская ересь ясно дали понять, насколько хрупка на самом деле власть понтифика. Габриэле в свое время убедился в этом на собственном опыте, когда ему пришлось бежать из Рима на корабле при содействии Козимо де Медичи.

А Флоренция? Несмотря на мудрость Лоренцо Великолепного, этот город слишком мал, и скромная военная мощь не позволит ему сыграть решающую роль.

Только Венеция пока еще может за себя постоять.

Только Венеция — лишенная предрассудков, постоянно меняющаяся, текучая, словно изумрудные воды ее лагуны; — сохранила свою независимость. Прагматичность и умение извлекать пользу из обстоятельств — вот главные принципы, которые помогают ей выжить. После падения Константинополя Сенат республики позаботился о заключении нового договора с султаном, и в итоге купцам удалось восстановить венецианский квартал на том же месте, где он всегда располагался. Пошлины и налоги, конечно, выросли, но тем не менее постепенно торговля вновь начинала приносить прибыль. Главное — не отчаиваться.

Сам он тоже венецианец, а значит, сможет вернуть своей династии утраченный блеск. Нужно лишь быть прагматичным, использовать обстоятельства в своих интересах и думать о будущем всей Европы: должность посла и знание иностранных языков и обычаев помогут в этом, а просвещенность иногда оказывается самым сильным оружием.

Антонио пообещал себе: Кондульмеры вернут свое место в истории.

Он взглянул на великолепные дома по обеим сторонам канала. Пора начать извлекать пользу из многочисленных знакомств, заведенных в последние годы: связи помогут ему внести свой вклад в процветание родной Венеции — города, которому Антонио предан всей душой. Предстоит много работы, но никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя сдаваться.

Он продолжил свой путь. Весло взмывало в воздух, чтобы потом снова погрузиться в прозрачную воду. Антонио обожал плавать по венецианским каналам: здесь он был наедине с собой и мог мыслить ясно.

Когда солнце наконец погрузилось в зеркальные воды, окрасив их теплым светом, будто сусальным золотом с картин Антонио Виварини, ему показалось, что некий голос позвал его — нежный, вкрадчивый, он словно доносился из морской пены, остававшейся на воде от движения весла.

Лагуну скрыли сумерки, и Антонио зажег фонари. В их колеблющемся красноватом свете он свернул к острову Джудек-ка. Кондульмер глубоко вдохнул соленый запах моря.

И вновь поклялся, что очень скоро восстановит честь своей семьи.

ГЛАВА 121

ПАОЛО

Флорентийская республика, дом Паоло ди Доно

Лоренцо пораженно оглядывался по сторонам. Жилище художника оказалось маленьким и запущенным. Всего две свечи освещали комнату. Окна толком не закрывались, и холодный воздух врывался в помещение, грозя погасить пламя в любой момент. Камин пустовал, потому что у Паоло больше не было денег на покупку дров.

Медичи смотрел на него со слезами на глазах.

Как это возможно, что Флоренция забывает своих великих художников? Тех, чьи работы принесли ей нетленную славу и — Лоренцо в этом не сомневался — продолжат укреплять ее положение и много лет спустя? Что за неблагодарный город, не знающий признательности!

Однако и сам он понятия не имел, в каких условиях живет Паоло. Лоренцо и представить себе не мог, что знаменитый художник, создавший такие шедевры, как «Битва при Сан-Романо» (много лет назад дед водил его в дом мессера Леонардо Бартолини Салимбени специально, чтобы посмотреть на этот триптих), оказался в такой нищете.

«Это ужасная несправедливость, — подумал он. — Такого нельзя допускать».

— Простите бедность моего жилища, ваша светлость, — слабым голосом сказал Паоло. — Я стар и болен, а жена умерла в прошлом году. У меня больше нет подмастерьев, да и мастерской, честно говоря, тоже нет. Мне помогает только сын, Донато, он навещает меня, когда может. В остальном моя жизнь — сплошная мгла и тишина.

— Маэстро, — проговорил Лоренцо, чувствуя, как слеты текут по его щекам от осознания того, как несправедливо художник оказался забыт своими согражданами, — простите, что я только сейчас пришел к вам. Мне так стыдно, что я раньше не поинтересовался тем, как вы живете, но теперь, когда я знаю правду, вам больше нечего бояться, я позабочусь о вас. Я так хорошо знаю ваши работы, что они навечно запечатлены в моем сердце: мой дед Козимо настолько часто и с такой страстью говорил мне о вас, что я начал любить ваши картины еще до того, как увидел их.

— Ваш дед был достойным человеком, Лоренцо. Но и вас ждет блестящее будущее, — сказал Паоло. — Знаете, я ведь почти ослеп, даже вместо вас вижу лишь смутную тень, хоть вы и стоите передо мной. Так что не стоит слишком утруждаться: я буду благодарен, если вы дадите немного дров для очага да раз в неделю придете почитать мне хорошую книгу. Этого более чем достаточно.

— Но я должен хотя бы принести вам чего-нибудь поесть и хорошего вина!

— Что до еды, то благодарю вас, но в этом нет необходимости. Я никогда не уделял пище большого внимания, а в последние годы почти от нее отказался. Пара печеных луковиц да хлеб — большего мне не надо. А вот вина я бы выпил с удовольствием.

— Я как раз принес с собой немного крепкого кьянти, — сообщил Лоренцо. Он вытащил из-под мантии флягу с вином и поставил ее на стол посреди комнаты, где горел огарок свечи.

— Вон в том шкафу вы найдете перламутровые кубки, — сказал Паоло. — Я получил их за одну из моих последних работ.

Лоренцо вытащил кубки, поставил на стол и разлил вино. Хозяин сел напротив.

— Какой аромат… — протянул он.

— Я сейчас же пошлю за дровами, их принесут завтра утром, а пока можете немного согреться вином.

— Не знаю, как отблагодарить вас, ваша светлость.

— Это я должен благодарить вас, маэстро. Без ваших великолепных картин Флоренция сегодня была бы намного беднее. Я до сих пор помню невероятные краски «Битвы при Сан-Романо»..

— Да, ваш дед был просто одержим этой работой.

— Я знаю. Не представляете, сколько раз он советовал мне обязательно приобрести ее.

— Могу догадаться.

— Знаете, где сейчас находится триптих?

— Насколько мне известно, он по-прежнему висит в доме мессера Леонардо Бартолини Салимбени, — ответил Паоло.

— Вы не будете против, если я сделаю мессеру Салимбени предложение насчет покупки этой работы?

— Конечно же, нет, только вот… Не думаю, что он легко согласится с ней расстаться. Он втайне так радовался, что смог урвать ее у вашего деда.

— Я знаю.

— Этот человек всегда умел мыслить с расчетом на будущее. Не так хорошо, как Козимо, но в этом случае, кажется, он его обошел.

— Да, пожалуй, — с улыбкой отозвался Лоренцо и отпил немного вина.

Разговаривая с Паоло, синьор Флоренции вдруг четко понял, что ему предстоит делать в будущем. Он никогда не забудет, что наследие отца и деда — самая ценная вещь на свете. И именно от этого наследия, заключенного в красоте, искусстве и культуре, он должен отталкиваться в своем правлении. Козимо всегда говорил об этом: династия важнее отдельной личности.

Семья и дети.

Он будет пробовать новое, дерзать, исследовать, но никогда не забудет о том, кто он, чей он сын и внук.

Он Медичи, он флорентиец.

И маэстро Паоло Уччелло только что напомнил ему об этом.

1476

ГЛАВА 122

ЗАГОВОРЩИКИ

Миланское герцогство, близ Новары

Роковая черта пройдена. Настало время мести. Напротив Джованни Андреа Лампуньяни сидел его верный соратник Джироламо Ольджиати.

— Я устал, — говорил Лампуньяни, глядя на пар, поднимающийся от миски с супом. Они расположились за столом в самом углу трактира, где можно было не бояться чужих ушей. Заговорщики предпочитали встречаться подальше от Милана. Джованни Андреа поехал в Новару по своим делам, и Джироламо отправился туда же, чтобы встретиться с ним. Карло в последний момент помешали обстоятельства. — Висконти с нами? — спросил Лампуньяни.

— Конечно.

— Знайте, я больше не намерен ждать ни одного дня. Видеть, как Лючия Марлиани получает звания и титулы, как она становится синьорой Мельцо и Горгондзолы, как носит драгоценности, которых моей жене никогда не надеть, быть свидетелем того, как казна герцогства растрачивается на то, чтобы соблазнить очередную шлюху, — все это сводит меня с ума.

— Вам и не придется далее томиться ожиданием. Не теряйте бдительности, будьте готовы, — ответил Джироламо Ольджиати. — Все уже решено. Споро мы перейдем от слое к делу.

— Когда же? — спросил Джованни Андреа, пораженный решительностью собеседника.

— Утром в праздник святого Стефана.

— На следующий день после Рождества?

— Именно.

— А где?

— В церкви Святого Стефана.

Тут Джованни Андреа не удержался от улыбки:

— Это же идеально!

— Да. Никто не будет ожидать нападения в подобный момент.

— Точно, — подтвердил Лампуньяни. — Отличная идея. Кто это придумал?

— Карло. При содействии Колы Монтано. Маэстро затаил кровную обиду на Галеаццо Марию.

— Его можно понять.

— Но он сумел проявить терпение и выждать.

— Еще как, — отозвался Лампуньяни, содрогнувшись от воспоминания о том дне, когда магистра пороли плетьми на площади Ветра.

— Однако теперь этот час настал, — произнес Ольджиати, отпивая глоток вина.

— Народ провозгласит нас героями.

— Сколько у вас человек?

— Около сотни.

— Вместе с моими и с людьми Висконти наберется двести.

— Не так много, но нам хватит, — удовлетворенно кивнул Лампуньяни.

— Конечно. Я надеюсь, что, едва станет известно о смерти герцога, Милан восстанет. Как произошло, когда умер Филиппо Мария Висконти.

— Я тоже так думаю. Нас будут чествовать как освободителей, — взволнованно сказал Лампуньяни. — Смерть тирану!

— Да, смерть тирану, — подтвердил Ольджиати. — Но не стоит кричать об этом, не то у нас получится самый короткий заговор в истории, — усмехнулся он.

Лампуньяни поднес ложку ко рту, пробуя горячий суп.

— Неплохо, — отметил Джованни Андреа. — Хотя бы кормят в этом трактире вкусно.

— Я его поэтому и выбрал. Но хочу спросить вас, друг мой: а что мы будем делать дальше?

— Когда?

— Когда сбросим с престола династию Сфорца.

— Я думал, мы уже договорились об этом, — ответил Лампуньяни. — Вместе с вами и с Карло мы создадим триумвират, который позаботится об установлении политических условий, необходимых для учреждения республики. Мы поделим между собой задачи и направления работы, чтобы затем передать власть над Миланом народу через его представителей.

— Задачи и направления работы, — повторил Ольджиати. — Звучит неплохо.

— Я знаю. Нужно действовать осмотрительно, друг мой, нельзя, чтобы граждане Милана сочли нас узурпаторами. Мы объясним, что наша главная и единственная цель — вернуть им независимость и возможность самим принимать решения. Кола Монтано поможет нам сделать все по закону. Магистр пользуется симпатией большой части знати — всех тех, кому пришлось не по нраву его публичное унижение. Только так мы сможем стать вдохновителями и защитниками политического преобразования. И только в этом случае оно действительно произойдет. Если мы не справимся, то потеряем доверие народа, а этого никак нельзя допустить.

— Я прекрасно понимаю, о чем вы говорите. Если мы не сможем объяснить свои намерения, нас казнят как предателей.

— Именно. Но если мы убьем герцога с криком «Смерть тирану!», то все в церкви, кто ненавидит Галеаццо Марию Сфорцу, окажутся на нашей стороне, — поддержал Лампунья-ни. — Следом за нашими людьми, которых мы расставим среди публики, они обнажат мечи, и тогда битва будет выиграна в один момент.

— Значит, решено, — подвел итог Ольджиати.

— Осталось лишь дождаться Дня святого Стефана, — подтвердил Джованни Андреа.

ГЛАВА 123

ДУРНОЕ ПРЕДЧУВСТВИЕ

Миланское герцогство, замок Сфорца

В душе Лодовико росло беспокойство. Поведение брата переходило все границы и становилось просто опасным, в этом уже не было никаких сомнений. Лодовико разослал шпионов по трактирам, рынкам и борделям города, и вести они принесли неутешительные: герцога называли алчным тираном, человеком, лишенным совести, образцовым представителем династии, которая когда-то жила вместе с народом и для народа, но давно забыла о своих обязательствах, а теперь породила этого молодого бесстыдника. Некоторые считали, что он окончательно испортился после женитьбы. Миланцам не особенно нравилось, что супруга герцога принадлежит к династии синьоров Пьемонта да еще и состоит в родстве с французским королем.

Что же до знати, то там дела обстояли еще хуже. Конечно, наиболее состоятельные слои общества всегда чем-то недовольны, по определению. Каждому кажется, что он недополучил свое. Все хотят больше владений и доходов, титулов и денег. Но сейчас в недовольстве дворян стало мелькать нечто гораздо более глубокое и угрожающее.

Не говоря уже об ученых и мыслителях — другой группе, имеющей вес в обществе, у которой было немало причин для роптания. Не кто иной, как Франческо Филельфо — наставник Лодовико и вечный оппонент Колы Монтано, — недавно вернувшийся из Рима, признался ему, что в университетских кругах Болоньи, где нашел себе приют Монтано, поговаривают, будто тот собирается отомстить за оскорбление, понесенное два года назад на площади Ветра.

Обеспокоенный нескончаемым потоком ненависти и угроз, Лодовико решил встретиться с Боной Савойской и Чикко Симонеттой. Он знал, что если и есть ничтожная возможность того, что герцог прислушается к чьим-то словам, то надеяться стоит только на этих двоих.

И вот теперь Лодовико ждал в приемной гостиной герцогини.

Он обдумывал предстоящий разговор, когда появился Чикко. Вскоре в комнату вошла и Бона Савойская. Высокая и стройная, одетая с невероятной элегантностью. Бону отличала сдержанная, истинно королевская красота. Лодовико улыбнулся, увидев ее.

— Ваша светлость, — сказал он, — господин советник, я пришел к вам с тяжелым сердцем, полным опасений и тревог.

По взгляду Боны Лодовико понял, что она хорошо понимает его состояние.

— Мессер Лодовико, я знаю, что вы имеете в виду, и каждый день молюсь о спасении своего супруга. Я не понимаю, как он может продолжать вести себя подобным образом. Хотя, Чикко тому свидетель, я стерпела от него гораздо больше, чем подобает жене.

Советник кивнул:

— Мадонна, вы знаете, сколько раз я говорил герцогу о своих опасениях, призывая его к сдержанности и осторожности. Мы все живем как на вулкане, и я могу только догадываться, что хочет сообщить нам мессер Лодовико. Но я уже давно твержу герцогу, что в городе и во дворце не осталось никого, кто не затаил бы на него злобу и не жаловался бы на его правление. Однако заставить его одуматься совершенно невозможно.

Лодовико растерянно взглянул на него:

— Я еще не успел рассказать вам о ненависти, что бурлит в трактирах, на площадях и рынках Милана, а вы уже уверяете меня, что нет никакого способа повлиять на моего брата? Мой старый учитель Франческо Филельфо поведал, что в университетских кругах Болоньи болтают, будто Кола Монтано собирается отомстить герцогу за то, что случилось на площади Ветра. Вы слышали об этом?

— Да, слышали, — ответил Чикко. — Потому Кола Монтано и сбежал из Милана, спрятавшись за стенами Болонского университета: герцог дал ему понять, что не потерпит новых волнений. Но, по всей видимости, успокоить этого упрямца не так-то просто. В нем бурлит злоба, неудержимая жажда бунта, которой мне не понять. Однако верно и то, что из Болоньи он никак не может нам навредить.

— В этом я не уверен, — заметил Лодовико.

— Я тоже, — согласилась Бона. — Однако разговаривать с Галеаццо Марией невозможно! Чем больше я прошу его умерить свой пыл, о какого бы рода излишествах ни шла речь, тем отчаяннее он делает все по-своему. С годами я поняла, что лучше всего оставить его в покое, так он наносит меньше вреда.

Чикко взглянул на Лодовико:

— К сожалению, герцогиня абсолютно права: любые предостережения ведут к тому, что герцог злится, отрицает очевидное, смеется над угрозой, игнорирует ее. Он не соблюдает ни малейшей осторожности, и его положение становится опаснее день ото дня.

— Если вы действительно хотите повлиять на Галеаццо Марию и заставить его вести себя подобающим образом, есть только один способ, Лодовико, — сказала наконец Бона. — Вы не представляете, как мне больно говорить об этом, но я не знаю иного решения.

— Что вы имеете в виду?

— Поговорите с Лючией Марлиани.

— Вы уверены?

— Мне тяжело это признать, но на текущий момент только она может в чем-то убедить моего мужа. Я уже давно оставила всякие попытки. Возможно, моей главной ошибкой стало как раз то, что я отдалила ее от двора и отказалась признать законными ее детей.

— Вы были полностью в своем праве, — возразил Лодо-вико.

— Я тоже так думала. Но теперь понимаю, что поступила опрометчиво: это тоже внесло свой вклад в ухудшение ситуации.

— Так как вы советуете мне поступить?

— Как я уже сказала, отправляйтесь в Мельцо и поговорите с Лючией. Вас она послушает.

— Почему вы так считаете?

— Потому что именно вы объединили Кремону и другие города от имени Галеаццо Марии, когда не стало Франческо Сфорцы. И провозгласили его новым герцогом Миланским.

— А вы откуда это знаете? — удивился Лодовико.

— Герцог много раз рассказывал мне об этом.

— В самом деле?

— Он очень вас любит. Или, точнее говоря, высоко оценил ваши действия в тот момент.

— Герцогиня совершенно права. Поезжайте. Вы наша последняя надежда. Может быть, Лючия Марлиани прислушается к вам.

Лодовико растерянно взглянул на собеседников:

— Но я не думаю, что…

— Сделайте это, — сказала Бона. — Вы единственный, кто, может быть, еще способен спасти герцога Миланского от него самого.

ГЛАВА 124

СИНЬОРА МЕЛЬЦО

Миланское герцогство, замок Мельцо

Лодовико находился в зале удивительной красоты. Он огляделся по сторонам и поразился изысканности обстановки: кубки из яшмы, резные столы из лучших пород дерева, элегантный кессонный потолок, великолепные гобелены на стенах. Лодовико поспешил в Мельцо сразу после разговора с Боной Савойской и Чикко Симонеттой. Он очень надеялся, что приехал сюда не зря. Его не покидало тяжелое предчувствие, что рано или поздно недовольство действиями герцога разгорится в безудержное пламя, и тогда будет уже слишком поздно.

Лючия Марлиани, синьора города Мельцо, стояла возле камина в конце зала, повернувшись к гостю спиной.

Когда она наконец взглянула на него, Лодовико понял, почему герцог Миланский потерял голову от этой женщины. Лючия была миниатюрной и изящной, ее лицо правильной овальной формы отличала редкостная красота. Маленький, чуть вздернутый нос, высокие скулы, глубокий и в то же время насмешливый взгляд — от всего этого просто захватывало дух. Едва она заговорила, Лодовико понял, что ей также присуща непреклонная решимость.

— Мессер Сфорца, — холодно произнесла Лючия, — я не знаю, что привело вас ко мне, но могу попробовать догадаться. Позвольте мне сразу же предупредить: если вы хотите каким-то образом повлиять на герцога при моем посредничестве, знайте, что лишь зря теряете время.

Лодовико вздохнул. Такое начало сулило, что его и слушать не станут. Но нужно было попытаться.

Он постарался не отчаиваться.

— Мадонна, я хорошо понимаю, о чем вы говорите, и приношу извинения за то, что создал у вас такое впечатление.

Лючия Марлиани удивленно взглянула на Лодовико:

— Так вы приехали не за тем, чтобы просить меня о чем-то?

— Вовсе нет. Напротив, честно говоря, надеюсь, что это я смогу оказать вам услугу.

— В самом деле? — спросила Лючия, и в глубине ее глаз мелькнул огонек любопытства.

— Именно. И причина тому очень проста: я боюсь за жизнь герцога Миланского.

За считаные мгновения ему удалось второй раз удивить правительницу Мельцо:

— Вы уверены? Считаете, что он в опасности? Кто-то ему угрожает?

Лодовико покачал головой. Неужели эта женщина правда не замечает, что происходит вокруг? Глядя на нее, сложно было поверить в подобную наивность.

— По всему Милану жители жалуются на поведение герцога: на неуемные пиршества, на провальные военные кампании, на растрату казны, на сосредоточение власти в одних руках, на возросшие налоги. Знать тоже недовольна.

— И на этом все? — спросила Лючия Марлиани. В этот раз Лодовико услышал в ее голосе плохо скрываемое высокомерие.

— На этом все, — ответил он. — Но герцог, которого ненавидят, это герцог, потерявший любовь своего народа. Подданные отворачиваются от него, а в подобных случаях правителей подчас свергают.

— Возможно, — ответила она все тем же тоном. — Но мне кажется, что Галеаццо Мария — герцог, которого боятся: из-за его отваги, красоты, обаяния.

— Возможно. Но в некотором смысле это еще хуже, — подчеркнул Лодовико. — Если герцога ненавидят и боятся, то рано или поздно он падет жертвой этих двух чувств.

— Вы угрожаете собственному брату?

— Ни в коем случае! Я хочу предупредить его. А поскольку я знаю, что меня он не выслушает, сочтет мои слова плодом больного воображения, я позволил себе приехать к вам, потому что только вы можете повлиять на него.

Лючия Марлиани вздохнула. Ее красота, казалось, побледнела на мгновение.

— Мой дорогой Лодовико, вы переоцениваете мою власть над герцогом. Я всего лишь одна из множества его любовниц, вот и все.

— Мне так не кажется. Я не припомню, чтобы он дарил своим любовницам то, чем теперь владеете вы. Так или иначе, но он считает вас особенной. И если позволите, мадонна, то, увидев вас сегодня, я понял почему.

— В самом деле? И почему же? — с деланым удивлением спросила она.

— Отбросьте ложную скромность. Потому что вы невероятно красивы, вот почему! — со вздохом ответил Лодовико, уставший от этого спектакля. — Скажите лучше, что за игру вы ведете?

— Я вас не понимаю.

— Это же очевидно. Такая женщина, как вы, не может не знать, как велика ее власть над мужчинами. Так что не притворяйтесь, будто не понимаете этого. Вы не хотите помочь мне? Точнее, не хотите помочь моему брату и самой себе? Хорошо, скажите об этом прямо, и я не стану больше докучать вам.

— Да как вы смеете так говорить со мной! Вы явились сюда, в мой дом, твердите о ненависти и заговорах, об ошибках герцога и требуете, чтобы я поддержала вас?

— Я ничего не требую. Но я уверен, что Галеаццо Мария в опасности. А если его жизнь под угрозой, то и ваша тоже!

— Это лишь подозрения. Глупые пересуды. Почему я должна всерьез воспринимать ваши слова? Что вы сделали для герцога до сих пор? Думаете, вы первый, кто пересказывает мне подобные слухи? Эти грязные сплетни? Но Галеаццо Марии совершенно не нужны подобные предостережения, чтобы править Миланом!

Выражение лица Лючии Марлиани изменилось, открыв Лодовико истинный характер этой женщины — безжалостной, эгоистичной, думающей лишь о собственной выгоде.

В этот момент он понял, что все пропало. Если кто-то и впрямь решит организовать покушение на жизнь герцога, то Галеаццо Мария окажется беззащитен, ведь безграничное высокомерие — как его собственное, так и той, кому он больше всего доверяет, — совершенно ослепило его.

Осознание истинного положения вещей лишь усилило боль в душе Лодовико.

— Хорошо, благодарю вас за то, что приняли меня, — сказал он наконец.

Лодовико склонился в учтивом поклоне, но Лючия Марлиани не удостоила его ни единым взглядом.

Он отправился к выходу, чувствуя, что нечто ужасное произойдет совсем скоро.

ГЛАВА 125

ДЕНЬ СВЯТОГО СТЕФАНА

Миланское герцогство. церковь Святого Стефана

В День святого Стефана Джованни Андреа Лампуньяни проснулся очень рано. Он умылся и оделся, спрятал кинжал в потайном кармане дублета и отправился на конюшню. Там он сел на лошадь и покинул свой замок в Леньяно еще до рассвета.

К церкви Святого Стефана Лампуньяни прибыл заблаговременно. Его сопровождал десяток гвардейцев, одетых как знатные господа. Они тоже спрятали под одеждой оружие. С неба падали снежинки, и площадь перед базиликой уже окрасилась в белый цвет.

Войдя во внешний притвор церкви, Лампуньяни остановился, давая возможность своим людям смешаться с толпой прихожан.

Он ждал Джироламо Ольджиати и Карло Висконти. Первый вскоре появился. Один.

Чуть позже подошел и второй.

За Карло Висконти следовало несколько человек из его свиты. Судя по складкам одежды, они тоже были вооружены.

— Давайте останемся здесь, в притворе, — шепотом предложил Лампуньяни своим товарищам. — Когда появится Галеаццо Мария, возглавляя процессию и здороваясь по пути со своими приспешниками, я выйду вперед, как будто хочу поприветствовать его. Я опущусь на одно колено, и как только он наклонится ко мне, нанесу первый удар. И вы сразу же последуете моему примеру.

Хорошо, — сказал Ольджиати — Можете на нас положиться, — подтвердил Висконти.

Все трое заняли места согласно плану.

Ждать им пришлось совсем недолго, но Джованни Андреа Лампуньяни каждая секунда казалась вечностью. Тем временем продолжал идти снег, а горожане постепенно заполняли церковь. Знать и придворные, напротив, не торопились про» ходить внутрь, почти все они оставались на паперти, ожидая возможности выразить свое почтение герцогу Миланскому.

Наконец, когда базилика уже была забита людьми, ворота распахнулись, и появился Галеаццо Мария Сфорца во всем своем великолепии. Роскошно одетый, в сопровождении пышной свиты, герцог совершенно не подозревал о грозящей ему опасности: на его лице застыло привычное высокомерное выражение, как будто судьбы всего мира зависели только от него.

Как и предсказывал Лампуньяни, герцог остановился во внешнем притворе, окруженный знатными господами и дамами.

Тогда Джованни Андреа собрался с духом и сделал шаг вперед.

Герцог явно удивился, но, увидев, что вельможа опускается на одно колено, чтобы приветствовать его, не стал возражать.

Воспользовавшись тем, что Галеаццо Мария совершенно не подозревает о его намерениях, заговорщик резко вскочил, выхватил кинжал и молниеносным движением поразил герцога в бок, вонзив оружие по самую рукоятку.

— Смерть тирану! — закричал Лампуньяни и тут же снова ударил Сфорцу кинжалом в живот.

Галеаццо Мария попытался защититься, но не смог ничего сделать. Отступив на шаг, он подал знак гвардейцам в надежде на их помощь.

— Они убьют меня, — прошептал он в ужасе.

Тут подоспели Ольджиати и Висконти и кинулись на герцога, словно дикие звери. Их клинки вонзались ему в горло, в затылок, в голову.

Во все стороны брызнула кровь, окрашивая алым свежий снег.

С невероятным усилием Галеаццо Мария сумел развернуться и, шатаясь, как пьяный, двинулся в сторону своей свиты, но почти сразу бездыханным рухнул посреди церкви, так и не успев добраться до места, где можно было бы спокойно встретить смерть.

На мгновение время будто остановилось. Все застыли на месте, пытаясь осознать колоссальность развернувшейся трагедии. Через секунду гвардейцы герцога обнажили мечи.

Их лезвия сверкнули в бледных солнечных лучах, пробивавшихся через пелену падающего снега: Милан погружался в бездну.

Примечания автора

Работая над тетралогией, посвященной династии Медичи, и романом о Микеланджело, я часто задумывался, каким еще образом могу отдать дань чудесной эпохе Возрождения. И в какой-то момент решил, что начну новую объемную сагу о династиях, которые вели бесконечную, непрекращающую-ся борьбу за власть в течение целого столетия. Идея рассказать историю Милана, Венеции, Рима, Флоренции. Феррары и Неаполя через судьбы знатных семей из этих городов полностью захватила меня и в то же время внушала опасения. Страх был связан с объемом и многоплановостью материала, но меня неудержимо влекло понимание того, что золотой век, продлившийся от битвы при Маклодио до разграбления Рима — с 1427-го по 1527 год, — даст мне возможность рассказать своим читателям об уникальных исторических личностях. Здесь вы встречаете Филиппо Марию Висконти, Альфонсо Великодушного, Паоло Уччелло, Бьянку Марию Висконти, Франческо Сфорцу, Полиссену Кондульмер, Евгения IV, Петруса Кристуса и многие другие ключевые фигуры того времени.

Однако перед началом работы меня переполняли сомнения. Как решиться на подобную авантюру? Как правильно передать последовательность событий? Как отразить сам дух этой чудесной и ужасной эпохи?

Тогда Раффаэлло Аванцини посоветовал мне начать с книги Якоба Буркхардта «Культура Возрождения в Италии», чтобы иметь максимально ясную и полную картину. Как всегда, совет Раффаэлло попал в точку, за что я перед ним в вечном долгу. Работа швейцарского ученого, конечно же, оказалась шедевром, завораживающим и глубоким портретом целой эпохи, и она стала моей путеводной звездой при написании книги.

Итак, я начал с труда Буркхардта, а также с перечитывания известных художественных произведений — «Обрученные» (I promessi sposi) и, конечно же, «История позорного столба» (Storia della colonna infame) Алессандро Мандзони, а также «Личное возрождение» (Rinascimento private) Марии Беллончи. Словом, после Буркхардта я обратился к богатой традиции итальянского исторического романа, иначе и быть не могло.

Параллельно с чтением этих книг я начал долгую кропотливую исследовательскую работу, в которой использовал немало различных источников.

Я сразу решил, что одним из главных героев новой саги станет Милан — город, который за последние годы я полюбил всей душой. Работая над непростой историей династии Висконти — Сфорца, я прочитал немало книг, и вот некоторые ключевые тексты для примера: Пьер Кандидо Дечембрио «Жизнь Филиппо Марии Висконти» (Pier Candido Decembrio. Vita di Filippo Maria Visconti), Милан, 1996; Федерика Ченгарле «Образ власти и методы управления. Феодальная политика Филиппо Марии Висконти» (Federica Cengarle. Immagine di potere e prassi di govemo. La politico feudale di Filippo Maria Visconti), Рим, 2009; Федерика Ченгарле «Феоды и феодота-рии герцога Филиппо Марии Висконти. Полный перечень» (Federica Cengarle. Feudi е feudatari del duca Filippo Maria Visconti. Repertorio), Милан, 2009; Франческо Коньяссо «Висконти: история семьи» (Francesco Cognasso. I Visconti, storia di una famiglia), Болонья, 2016; Гуидо Лопес «Синьоры Милана: от Висконти до Сфорца. История и тайны» (Guido Lopez. I signori di Milano. Dai Visconti agli Sforza. Storia esegrrti), Рим. 2016; Даниэла Пицца! ал л и «Синьора Милана. Жизнь и страсти Бьянки Марии Висконти» (Daniela Pizzagalli. La signora di Milano. Vita epassioni di Bianca Maria Visconti), Милан, 2009; Карло Мария Ломартире «Сфорца: история династии, которая принесла величие Милану» (Carlo Maria Lomartire. Gli Sforza. II racconto della dinastia che fece grande Milano), Милан, 2018; Франко Каталано «Франческо Сфорца» (Franco Catalano. Francesco Sforza), Милан, 1983; Катерина Санторо «Сфорца: знатная династия, правившая Миланским герцогством с 1450-го по 1535 г.» (Caterina Santoro. Gli Sforza. La casata nobiliare che resse il ducato di Milano dal 1450 al 1535), Милан, 2000; Симоне Бьондини и Луиза Санджорджо «Кондотьеры в документах из секретного архива Ватикана: Эразмо да Нар-ни, Бартоломео Коллеони, Николо Пиччинино, Франческо Сфорца» (Simone Biondini, Luisa Sangiorgio. I condottieri di ventura nei documenti dell ’Archivio Segreto Vaticano. Erasmo da Narni, Bartolomeo Colleoni, Nicold Piccinino, Francesco Sforza), Фолиньо, 2017.

Конечно, сага рассказывает и о других крупных династиях и городах. Что касается арагонского Неаполя, могу выделить следующие работы: Джованни Джовиано Понтано «История Неаполитанской войны» (Giovanni Gioviano Pontano. Historia della Guerra di Napoli), Неаполь, 1590; Джузеппе Ka-риди «Альфонсо Великодушный» (Giuseppe Caridi. Alfonso il Magnanimo), Рим, 2019; Эрнесто Понтьери «Об истории правления Ферранте I Арагонского, короля Неаполя» (Ernesto Pontieri. Per la storia del regno di Ferrante I d’Aragona re di Napoli), Неаполь, 1946; Франческо Сенаторе и Франческо Сторти «Власти, устройство и война в королевстве Ферранте I Арагонского» (Francesco Senatore, Francesco Storti. Poteri, relazioni, guerra nel regno di Ferrante d’Aragona), Неаполь, 2011; Гуидо Каппелли «Политика и политическая мысль в арагонском Неаполе» (Guido Cappelli. Politico е pensiero politico nel/a Napoli aragonese), Рим, 2009.

О Венеции в числе прочего я прочитал такие исследования: Альвизе Дзорци «Республика Льва. История Венеции» (AIvise Zorzi. La repubbliea del Leone. Storia di Venezia), Милан, 2001; Риккардо Калимари «История Венецианской республики. Серениссима от истоков до падения» (Riccardo Calimani. Storia della Repubbliea di Venezia. La Serenissima dalle origini alia caduta), Милан, 2019; Фредерик С. Лейн «История Венеции» (Frederic С. Lane. Storia di Venezia), Турин, 2015; Альвизе Дзорци, «Город, республика, империя. Венеция 697—1797» (Alvise Zorzi. Una citta, una repubbliea, un impero. Venezia 697—1797), Читгаделла, 2016; Франческо Феррачин «Тайные страницы истории Венеции» (Francesco Ferracin. Storie segrete della storia di Venezia), Рим, 2017; Джон Джулиус Норвич «История Венеции. От истоков до 1400 г. От 1400 г. до падения республики» (John Julius Norwich. Storia di Venezia. Dalle origini al 1400. Dal 1400 alia caduta della Repubbliea), Милан, 1986; Майкл Э. Маллетт «Военная организация Венеции в XV веке» (MichaelЕ. Mallett. L’organizzazione militare di Venezia nel ’400), Сесто-Сан-Джованни, 2015.

О Ферраре и династии д’Эсте написано немало работ, позволю себе привести несколько наиболее важных: Вернер Л. Гундерсхаймер «Феррара времен д’Эсте: стиль власти» (Werner L. Gundersheimer. Ferrara estense: lo stile del potere), Модена, 2005; Риккардо Римонди «Д’Эсте: история и легенды, ключевые фигуры и места тысячелетней династии» (Riccardo Rimondi. Estensi. Storia e leggende, personaggi e luoghi di una dinastia millenaria), Феррара, 2005; Тревор Дин «Земля и власть в Ферраре в период позднего Средневековья. Правление д’Эсте 1350–1450 гг.» (Trevor Dean. Land and Power in Late Medieval Ferrara: The Rule of the Este 1350–1450), Кембридж, 2002; Томас Тухи «Геркулесова Феррара: Эрколе д’Эсте (1471–1505) и изобретение столицы герцогства» (Thomas Tuohy. Herculean Ferrara: Ercole d'Este (1471–1505) and the Invention of a Ducal Capital), Кембридж, 2002: Мария Тереза Самбин де Норчен «Виллы Леонелло д'Эсте. Феррара и ее владения на заре нового времени» (Maria Teresa Sambtn de Norcen. Le ville di Leonello d'Este. Ferrara e le sue campagne agli albori dell’eta modema), Венеция, 2013.

Что касается Флоренции, то мне, конечно, помогли знания о династии Медичи, полученные при работе над предыдущими романами. В этой связи в первую очередь не устану рекомендовать «Историю Флоренции» Никколо Маккиавелли и «Историю Италии» Франческо Гвиччардини — настоящие столпы для изучения эпохи. К ним можно добавить следующие работы: Курт Гуткинд «Козимо де Медичи Старый» (Curt Gutkind. Cosimo de’Medici il vecchio), Флоренция, 1982; Джулио Бузи «Лоренцо де Медичи. Жизнь Великолепного» (Giulio Busi. Lorenzo de ’Medici. Una vita da Magnifico), Милан, 2016; Иван Клоулас «Лоренцо Великолепный» (Ivan Cloulas. Lorenzo il Magnifico), Рим, 1988; Джек Лент «Великолепный: жизнь Лоренцо де Медичи» (Jack Lang. Il Magnifico, vita di Lorenzo de ’Medici), Милан, 2003; Марчелло Ваннуччи «Медичи: семья у власти» (Marcello Vannucci. I Medici. Una famiglia al potere), Рим, 2018; Умберто Дорини «Медичи. История семьи» (Umberto Dorini. I Medici. Storia di una famiglia), Болонья, 2016; Джордж Фредерик Янг «Медичи: светлые и темные стороны династии на фоне четырех столетий истории Флоренции» (George Frederick Young. I Medici. Luci e ombre della dinastia medicea sullo sfondo di quattro secoli di storiafiorentina), Милан, 2016; Фолькер Райнхардт «Медичи: власть и деньги во Флоренции эпохи Ренессанса» (Volker Reinhardt. I Medici. Potere e affari nella Firenze del Rinascimento), Рим, 2002; Жан Лукас-Дубретон «Повседневная жизнь Флоренции в эпоху Медичи: работа, любовь, развлечения в прекрасном городе» (Jean Lucas-Dubreton. La vita quotidiana a Firenze ai tempi dei Medici: mesfieri, amori, vizi nella citta splendente), Милан, 2017.

Что касается Рима и семьи Колонна, я выделил бы следующие книги: Жак Эре «Повседневная жизнь папского Рима во времена Борджиа и Медичи» (Jacques Heers. La vita quotidiana nella Roma pontiftcia ai tempi dei Borgia e dei Medici), Милан, 2017; Фабрицио Фалькони «Секретный и таинственный Рим. Оккультная, проклятая, темная стороны столицы» (Fabrizio Falconi. Roma segreta e misteriosa. Il lato occulto, maledetto, oscuro della capitate), Рим, 2015; Пол Даривай «Жизнь и быт куртизанок в Италии эпохи Возрождения» (Paul Larivaille. La vita quotidiana delle cortigiane nell ‘Italia del Rinascimento), Милан, 2017; Клаудио Рендина «Великие династии Рима» (Claudio Rendina. Le grandi famiglie di Roma), Рим, 2007; Алессандро Серио «Славное поражение. Семья Колонна между папством и империей в раннем Новом времени» (Alessandro Serio. Una gloriosa sconfitta. I Colonna tra papato e impero nella prima eta modema), Рим, 2008.

Стоит отметить, что отдельного и очень тщательного изучения потребовали события, связанные с Папской областью и понтификами, возглавлявшими Святой престол после Мартина V. Могу с уверенностью заявить, что труды, рассказывающие об этом периоде, составили отдельное исследование внутри исследования. Вот некоторые монографии, помогающие хоть немного разобраться в непростом литературном и историческом наследии папства: Паоло Проди «Понтифик-правитель. Одно тело и две души: папская монархия в раннее Новое время» (Paolo Prodi. Il sovrano pontefice. Un corpo e due anime: la monorchia papale nella prima eta modema), Болонья, 2013; Сандро Кароччи «Папские вассалы. Власть понтифика, знать и города в Папской области XII–XV вв.» (Sandro Carocci. Vassalli del papa. Potere pontificio, aristocrazie e citta nello Stato della Chiesa (XII–XV sec.)), Рим 2010; Марко Пеллегрини «Панство в эпоху Возрождения» (Marco Pellegrini II рараю nel Rinascimento), Болонья, 2010; Габриэла Хабих «Секреты папского Рима» (Gabriela Habuh La Roma segreta dei papi). Рим, 2017; Массимо Полидоро «Тайны и сокровища Ватикана» (Massimo Polidoro. Segreli е tesori del Vaticano), Милан. 2017; Лука Боскетто «Общество и культура во Флоренции в эпоху Вселенских соборов. Пала Евгений IV среди курий, купцов и гуманистов» (Luca Boschetto. Societa е cultura a Firenze al tempo del concilio. Papa Eugenio IV tra curiali, mercanti e umanisti), Рим, 2012; Джозеф Гилл «Евгений IV: папа, объединивший христиан» (Joseph Gill. Eugenio IV. Papa de la union de los Cristianos), Мадрид, 1992; Антонелла Греко «Капелла Николая V работы Беато Анджелико» (Antonella Greco. La cappella di Niccold V del Beato Angelico), Рим, 1980; Георг Фойгт «Эней Сильвий Пикколомини: папа Пий II и его век» (Georg Voigt. Enea Silvio de ’ Piccolomini, als Papst Pius der Zweite und sein Zeitalter), Берлин, 1900; Барбара Бальди «Немецкий кардинал. Эней Сильвий Пикколомини между империей, папством и Европой (1442–1455)» (Barbara Baldi. Il «cardinale tedesco». Enea Silvio Piccolomini fra impero, papato, Europa (1442–1455)), Милан, 2013; Анна Мария Корбо «Паоло II Барбо. От купечества до папского престола (1464–1471)» (Anna Maria Corbo. Paolo II Barbo. Dalla mercatura al papato (1464–1471)), Рим, 2004.

Особого упоминания заслуживает легендарный труд Энея Сильвия Пикколомини «Комментарии» (Enea Silvio Piccolomini. I commentarii), Милан, 2008, — произведение, создающее объемный и грандиозный образ истории XV века. Эту чудесную книгу я советую читать неторопливо, вдумчиво, внимательно. Она может быть интересна тем, кто захочет глубже изучить события, упомянутые в моей саге.

Безусловно, я также обратился к работам, рассказывающим о жизни некоторых художников того времени,

которые особенно bynthtcys мне по лиntрfnурным или личysм соображенимм. Я начал с уникальной книги Джорджо Вазари «Судьбы великих художником, скульпторов и архитекторов» (Giorgio Vasari /e vite dei piii cccellenti pitlarl, scullorl c architelti), полное издание, Рим, 2015, а также изучил следующие труды: Стефано Ворси «Паоло Уччелло» (Stefano Borsi. Paola Uccello), Флоренция, 1993; Мауро Минарди «Паоло Уччелло» (Майю Minardi. Paolo Uccello), Милан, 2017; Филипп Cyuo «Паоло Уччелло» (Philippe Soupault, Paolo Uccello), Милан, 2000; Дилсзза Корсини «Битва при Сан-Романо» (l)ilella Corsini. La battaylia di San Romano), Флоренции, 1998; Тимоти Вердон «Всаю Анджелико» (Timothy Verdon. Heato Angelico), Милан, 2015; Жорж Диди-Юберман «Веато Анджелико: образы непохожего» (Georges Dldi-I luherman. Hcalo Angelico. Figure del dissimile), Милан, 2014; Беатриче Паолоцци Строцци «Донателло» (Beatrice Paolozzi Strozzi, Donatello), Флоренция, 2017; Беатриче Паолоцци Строцци «Донателло. Восстановленный Давид» (Beatrice Paolozzi Strozzi. Donatello. II David restaurato), Флоренция, 2008; Марьян В. Эйнсворт «Петрус Кристус: маэстро Возрождения из Брюгге» (Maryan W. Ainsworth. Petrus Christas: Renaissance Master of liriiges), Нью-Йорк, 1994.

Что касается структуры повествования, то я вновь решил рассказать историю через множество отдельных эпизодов. Мне кажется, такая манера изложения помогает читателю лучше прочувствовать литературный и исторический контекст.

В изучении столь щекотливого и противоречивого вопроса, как деятельность кондотьеров, мне очень помогли следующие работы: Гимель Адар «Истории купцов и кондотьеров» (Ghimel Adar. Storle di metvenari e di capitanl di ventura), Женева, 1972; Паоло Гадзарра «Гатгамолата. История Эразмо да Парни и самых прославленных кондотьеров» (Paolo Giazzara. Gattamelala, Storla di Frasmo da Nam I e del piu valonul capitani di ventura), Фолиньо, 24114, Карло Монтелли «Великие кондотьеры» (Carlo Moniella, Grandi capitani di ventura), Милин, 1966; Клаудио Рснлина «Кондотьеры история и тайны» (Claudio Rendina, I capitani di venluru Siorui e хеsegreti), Рим. 2011.

При описании дуэлей мне снова пригодились руководства но историческому фехтованию: Джакомо ди Грасси «Причины победоносного испольэования оружия для атаки и обороны» (Giacomo di Grassi. Ragione di adoprar sicuramenle I'arme ti da ojfesa, come da dijexa ma, Con un Truiiuio dell Чпцаппо, el con un modo di esercilarsi da xe slexxo, per acquislane forsa, giudlzio, el prextezza), Венеция, 1570; Франческо ди Сандро Алтони (под ред. Алессиндро Ьапистини, Марко Рубболи, Якопо Венни) «Дуэль. Трактат об искусстве фехтования» (Francesco di Sandro AItoni (a сига di Alessandro liadistinl, Marco Rubboli, lacopo Venn!). Monomachia. Tratiato dell'arte di scherma), Caн-Марино, 2007.

Берлин, 25 августа 2019 года

Благодарности

Хочу поблагодарить Newton Compton: о лучшем издателе я не мог бы и мечтать, а кроме того, мы отлично подходим друг другу по многим аспектам.

В очередной раз выражаю самую глубокую и искреннюю благодарность Витторио Аванцини — человеку, который постоянно рассказывает мне интересные истории и факты, разжигающие воображение и побуждающие к новым исследованиям. Надо сказать, что его знания об истории Италии и эпохе Возрождения поистине безграничны. Спасибо Марии Грации Аванцини за теплое отношение, любезность и изящество, с которым она приняла меня в свое издательство.

Раффаэлло Аванцини всегда оказывал мне невероятную поддержку. Он полностью разделил мою идею саги о золотом веке итальянского Ренессанса, за что я неимоверно благодарен ему. Возможность работать рядом с таким человеком очень много дала мне и помогла вырасти в профессиональном и личном плане.

Наряду с издателями благодарю своих агентов: Монику Малатесту и Симоне Марки, без которых я не смог бы стать частью захватывающего, но полного подводных камней издательского мира Италии. Я счастлив работать с ними.

Мой редактор Алессандра Пенна — человек, с которым я могу поделиться всем. Роман — это безумное, строптивое и опасное создание, а потому его надо приручать постепенно, редактура за редактурой. Поддержка и терпение Алессандры — лучшая помощь, на которую только может на-деяться писатель.

Спасибо Мартине Донати та то, что обсудила со мной дорогие моему сердцу темы для романа и помогла выбрать те, которые потом получили должное освещение в тексте. Ты потрясающая!

Спасибо Антонелле Сарандреа за необыкновенное умение придумывать решения там, где кажется, что уже ничего нельзя поделать. Это невероятно!

Спасибо Клелии Фраска, Федерике Каппелли и Габриэле Аннибалли за уделенное время и понимание.

Наконец, спасибо всей команде Newton Compton Editori за необыкновенный профессионализм.

Большое спасибо моим многочисленным переводчикам, моим «голосам» в других странах. Отдельно хочу поблагодарить тех, с кем мне посчастливилось познакомиться лично: Габриэле Лунгу за румынское издание, Марию Стефанко-ву — за словацкое, Эстер Серманн — за венгерское, Божену Топольску — за польское. Всем остальным: надеюсь встретиться с вами в ближайшее время.

Конечно же, хочу поблагодарить участников проекта Sugarpulp'. Джакомо Бруноро, Валерию Финоцци, Андреа Андреетту, Изу Баньяско, Массимо Дзамматаро, Кьяру Тесту, Маттео Бернарди, Пьеро Маджони, Карло «Чарли Брауна» Одорицци.

Спасибо Лючии и Джорджио Струкулам, подарившим мне мечту стать писателем.

Спасибо Леонардо, Кьяре, Аличе и Грете Струкулам за Берлин и чудесные дни, проведенные вместе.

Спасибо семье Горджи: Анне и Одино, Лоренцо, Марте, Алессандро и Федерико.

Спасибо Маризе, Маргерите и Андреа «Быку» Кампорезе.

Спасибо Катерине и Лучано за то, что они всегда освещают мою жизнь, как маяк в ночи.

Спасибо Оддоне и Терезе, а также Сильвии и Анджелике.

Спасибо Якопо Мазини и Dusty Eye.

Спасибо Мауро Короне, Андреа Мутти, Франческе Бертуц-ци, Марилю Оливе, Романо де Марко, Николаю Лилину, Барбаре Баральди, Иларии Тути, Марчелло Симони, Франческо Феррачину, Джан Паоло Серино, Симоне Сарассо, Антонел-ле Латтанци, Алессио Романо, Мирко Дзилахи де Гюргекаю: я не представляю свою жизнь без вас.

Спасибо группе Creed за чудесные песни: они были моим саундтреком в долгие дни работы над книгой.

Ну и наконец, моя огромная благодарность Алексу Коннору, Конну Иггульдену, Саймону Скарроу, Оливеру Петчу, Поле Хокинс, Виктору Гишлеру, Саре Пинборо, Джейсону Старру, Аллану Гатри, Ферруччо Клерино, Габриэле Маккьетто, Элизабетте Дзарамелле, Лиде Патитуччи, Франческо Инверницци, Мэри Лаино, Леонардо Николетти, Росселле Скарсо, Федерике Беллон, Джанлуке Маринелли, Алессандро Дзанграндо, Франческе Висентин, Анне Сандри, Леандро Барсотти, Серджио Фриго, Массимо Дзилио, Кьяре Эрмолли, Джулио Николацци, Джулиано Рамаццине, Джам-пьетро Спиголону, Эрике Вануццо, Томасу Хавьеру Буратти, Андреа Каису Алибарди, Марко Аккорди Рикардсу, Раулю Карбоне, Франческе Ното, Даниэле Фальконе, Алессии Падуле, Микаэле Романини, Даниэле Кутали, Стефании Баракко, Пьеро Ферранте, Татьяне Джорчелли, Джулии Гирарделло, Габриэле Дзиральдо, Марко Пиве, Паоле Донора, Массимо Бони, Энрико Барисону, Федерике Фандзаго, Наузике Скар-паро, Луке Финци Контини, Анне Мантовани, Лауре Эстер Руффино, Ренато Умберто Руффино, Ливии Фриджотти, Клаудии Юлии Каталано, Пьеро Мелати, Чечилии Серафи-ни, Тициане Вирджили, Диего Лореджану, Андреа Фабрису, Саре Боэро, Лауре Каньон Дзагато, Элене Раме, Джанлуке Мороцци, Аслессандре Косте, Ва Таину, Элеоноре Форно. Марии Грации Падован, Давиде де Феличису, Симоне Мартинелло, Аттилио Бруно, Кикке Розе Казалини, Фабио Миньеко, Стефано Дзаттере, Марианне Бонелли, Андреа Джузеппе Кастриотте, Патриции Сегецци, Элеоноре Аракри, Мауро Фалчиани, Федерике Беллери, Монике Консеротти, Роберте Камерленго, Аньезе Менегель, Марко Таванти, Паскуале Руху, Маризе Неграто, Серене Баккарин, Мартине де Росси, Сильване Баттальони, Фабио Кьезе, Андреа Тралли, Сюзи Вальпреде Мичелли, Тициане Баттайуоли, Эрике Гардин, Валентине Бертуцци, Вальеру Окуле, Лючии Гарайо, Кьяре Кало, Марчелло Бернарди, Паоле Рандзато, Давиде Джанелле, Анне Пиве, Энирко «Оззи» Росси, Кристине Чеккини, Яйе Бруни, Марко «Убийце из Мантуи» Пиве, Будди Джовинаццо, Джезине Джовинаццо Тодт, Карло Скарабел-ло, Элене Крешентини, Симоне Пиве и группе Viola Velluto, Анне Кавальере, Энн-Клер Пи, Франчи Кару Кэт, Паоле Рамбальди, Алессандро Берселли, Данило Виллани, Марко Бузатте, Ирене Лоди, Маттео Бьянки, Патриции Оливе, Мар-герите Коррадин, Альберто Боттону, Альберто Аморелли, Карло Ванину, Валентине Гамбарини, Александре Фишер, Томасу Тоно, Иларии де Тоньи, Массимо Кандотти, Мартине Сартор, Джорджио Пикароне, Кормаку Кору, Лауре Муре, Джованни Каньони, Джильберто Моретти, Беатриче Бьон-ди, Фабио Никарелли, Якубу Валцаку, Лоренцо Скано, Диане Северати, Марте Риччи, Анне Лоренфиче, Карле Вмар, Давиде Аванцо, Саки Александре Ости, Эмануэле Марии Квинто Ферро, Верамонес Купер, Альберто Ведовато, Диане Альбертин, Элизабетте Конвенто, Мауро Ратти, Мауро Биа-зи, Николе Джиральди, Алессии Менин, Микеле ди Марко, Саре Тальенте, Ви Лидии Андресен, Элене Вигони, Коррадо Артале, Марко Гульельми, Мартине Медзадри.

Наверняка кого-нибудь забыл… Как я всегда говорю: укажу вас в следующей книге, обещаю!

Наилучшие пожелания и огромное спасибо всем читателям, сотрудникам книжных магазинов, а также литературным агентам, которые решат довериться мне и выбрать мой роман.

Посвящаю эту книгу своей жене Сильвии: ты мой Север и Юг, Восток и Запад, мой звездный небосклон, суть всей моей жизни.

Примечания

1

Пер. Н. К. Георгиевской. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Пер. Н. Н. Балашова, И. И. Маханькова.

3

Военачальник, заключивший с правителем договор о найме — кондотту.

4

От captiano (итал.) — чин командующего войском, равный по рангу современному генералу.

5

Фамилия Кане совпадает с итальянским словом сапе — собака.

6

Лазурный змей изображен на гербе Милана.

7

Титул правителей городов-государств средневековой Италии.

8

Округ или район средневековых итальянских городов.

9

Моя госпожа (лат.); старинное вежливое обращение к даме.

10

Кельтское племя, обитавшее на северо-западе территории современной Швейцарии.

11

В полном и совершенном согласии (лат.).

12

«Тебя, Бога, хвалим» (лат.).

13

Букв.: «У нас есть папа» (лат.), традиционная формула провозглашения нового папы.

14

От forza — сила (ит.).

15

Короткая мужская куртка.

16

Матерь Божья! (исп.)

17

Кондитерское изделие из меда, яичного белка, сахара и орехов.

18

Магистрали гипподамовой системы планировки античных городов.

19

Папа действительно мертв (лат.).

20

Свобода (лат.)

21

Называть вещь своими именами (лат.).

22

Средневековая система наук предполагала разделение на квадривиум («математические» дисциплины: арифметика, музыка, геометрия и астрономия) и тривиум (гуманитарные дисциплины: грамматика, диалектика и риторика).

23

Счастливая земля (лат.).

24

Дурные времена настали! (лат.)

25

Обновлению города (лат.).

26

Если бы я, преисполнившись уверенности и решимости, мог задумать некое великое деяние, подражая примеру жителей Афин, Карфагена и Рима, кои думали исключительно о пользе для своей Родины и заслужили вечную славу! (лат.)

Content

Струкул Маттео Семь престолов

Семь престолов: Маттео Струкул

Династии

ЧАСТЬ I

1418

ПРОЛОГ

1427

ГЛАВА 1 ШМЕЛИНОЕ ГНЕЗДО

ГЛАВА 2 МАКЛОДИО

ГЛАВА 3 СЛАБОСТИ ГЕРЦОГА

ГЛАВА 4 ЖЕЛЕЗНЫЙ ДОЖДЬ

ГЛАВА 5 ВОДЫ ЛАГУНЫ

ГЛАВА 6 ПОРАЖЕНИЕ

ГЛАВА 7 САН-НИКОЛО-ДЕИ-МЕНДИКОЛИ

ГЛАВА 8 КАСТОР И ПОЛИДЕВК

ГЛАВА 9 ПОБЕГ

ГЛАВА 10 ГЕРОЛЬД

1431

ГЛАВА 11 СМЕРТЬ ПАПЫ

ГЛАВА 12 ОПАСНЫЙ РАЗГОВОР

ГЛАВА 13 КОНКЛАВ

ГЛАВА 14 ШАНТАЖ

ГЛАВА 15 КОНДОТЬЕР

ГЛАВА 16 СОМНЕНИЯ И СТРАХИ

ГЛАВА 17 ЛУКРЕЦИЯ

ГЛАВА 18 ПОДОЗРЕНИЯ

ГЛАВА 19 ПЕРЕГОВОРЫ

ГЛАВА 20 КРОВАВОЕ ПАПСТВО

ГЛАВА 21 ВЕНГРЫ

1432

ГЛАВА 22 ДВА БАСТАРДА ВМЕСТО ОДНОГО

ГЛАВА 23 КОНЦИЛИАРИЗМ

ГЛАВА 24 РОКОВАЯ ПЕЧАТЬ СУДЬБЫ

ГЛАВА 25 НАЗНАЧЕНИЕ ПРЕЕМНИКА

ГЛАВА 26 В ОЖИДАНИИ ПРИЕМА

ГЛАВА 27 НЕОПРОВЕРЖИМЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА

ГЛАВА 28 МАЭСТРО МИКЕЛЕ

ГЛАВА 29 ПРЕСТУПНЫЙ СГОВОР

ГЛАВА 30 КАРТЫ ТАРО

ГЛАВА 31 ЭШАФОТ

ГЛАВА 32 СЕМЕЙНЫЕ ДЕЛА

ГЛАВА 33 НОЧНАЯ ПРОГУЛКА

ГЛАВА 34 АПОСТОЛЬСКИЙ ДВОРЕЦ

ГЛАВА 35 ВИСКОНТИ И СФОРЦА

ГЛАВА 36 ОБМАН

1434

ГЛАВА 37 ЗОЛОТЫЕ ФЛОРИНЫ

ГЛАВА 38 СЛЕЗЫ ПОЛИССЕНЫ

ГЛАВА 39 БЕГСТВО

ГЛАВА 40 СФОРЦА, МЕДИЧИ И КОНДУЛЬМЕР

ГЛАВА 41 ПИРАТ

ГЛАВА 42 НА ГОЛУБЯТНЕ

ЧАСТЬ II

1441

ГЛАВА 43 ПАОЛО ДИ ДОНО

ГЛАВА 44 КАМПОВЕККЬО

ГЛАВА 45 СОЮЗНИКИ И СТРАТЕГИИ

ГЛАВА 46 СВАДЬБА

ГЛАВА 47 КОЛОДА КАРТ

ГЛАВА 48 ВОЛЧИЦА

ГЛАВА 49 ФРАНЧЕСКО И БЬЯНКА МАРИЯ

ГЛАВА 50 ЗАДЕЛ НА БУДУЩЕЕ

1442

ГЛАВА 51 ИСТОРИЯ АКВЕДУКА

ГЛАВА 52 ДЖИРИФАЛЬКО

ГЛАВА 53 ВОРОТА СВЯТОЙ СОФИИ

ГЛАВА 54 ИСКУССТВО КРАСНОРЕЧИЯ

ГЛАВА 55 БЕЗЖАЛОСТНЫЕ

ГЛАВА 56 ПЕЧАЛЬНЫЕ ПЕРЕМЕНЫ

ГЛАВА 57 ПЕРПЕТУЯ

ГЛАВА 58 НЕАПОЛЬ

ГЛАВА 59 ВЕРНОСТЬ

1447

ГЛАВА 60 ДЕЛА ЗЕМНЫЕ

ГЛАВА 61 СЕМЕЙНАЯ ВСТРЕЧА

ГЛАВА 62 ГАБОР СИЛАДЬИ

ГЛАВА 63 СЛЕЗЫ

ГЛАВА 64 ПРАВО ПРЕСТОЛОНАСЛЕДИЯ

ГЛАВА 65 ЛЕСТНИЦЫ И ПАЛКИ

ГЛАВА 66 НА ЗАЩИТУ МИЛАНА

ГЛАВА 67 ПЕРЕЛОМНЫЙ МОМЕНТ

ГЛАВА 68 ЖАЖДА ПОБЕДЫ

ГЛАВА 69 ЛИПКИЙ УЖАС

ГЛАВА 70 ЛЕВ

1448

ГЛАВА 71 НЕОЖИДАННОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

ГЛАВА 72 ДОЛГОСРОЧНЫЕ СТРАТЕГИИ

ГЛАВА 73 ПРИДВОРНЫЕ ЛЮБЕЗНОСТИ

ЧАСТЬ III

1450

ГЛАВА 74 ВОССТАНИЕ

ГЛАВА 75 ПОРТА-НУОВА

ГЛАВА 76 СТРАШНЫЙ СУД

ГЛАВА 77 ТРУДНОСТИ ВОСПИТАНИЯ

ГЛАВА 78 ФЕРРАНТЕ

1454

ГЛАВА 79 ПАДЕНИЕ КОНСТАНТИНОПОЛЯ

ГЛАВА 80 ГОРЬКИЕ РАЗДУМЬЯ

ГЛАВА 81 НА ЗАЩИТУ БЕЛГРАДА

ГЛАВА 82 КОЗИМО И ПОАИССЕНА

ГЛАВА 83 БЕССМЫСЛЕННЫЕ СОЖАЛЕНИЯ

ГЛАВА 84 МУКИ СОВЕСТИ

ГЛАВА 85 МОЛИТВЫ

1458

ГЛАВА 86 ЗАВЕЩАНИЕ

ГЛАВА 87 БОРДЖИА

ГЛАВА 88 УСКОЛЬЗАЮЩАЯ ВЛАСТЬ

ГЛАВА 89 МАТЕРИНСКИЕ СТРАХИ

ГЛАВА 90 ИДАЛЬГО

ГЛАВА 91 ИЗАБЕЛЛА

1462

ГЛАВА 92 ВЫ СДЕЛАЛИ МЕНЯ КОРОЛЕВОЙ

ГЛАВА 93 ДРАКУЛА

ГЛАВА 94 ТРОЯ

1464

ГЛАВА 95 ПОСЛЕДНИЕ НАПУТСТВИЯ

ГЛАВА 96 СЛИШКОМ ПОЗДНО

ГЛАВА 97 МЕНЯЮЩИЙСЯ МИР

ГЛАВА 98 УМЕНИЕ ЖДАТЬ

ЧАСТЬ IV

1466

ГЛАВА 99 ПОЛУМРАК

ГЛАВА 100 КРОВЬ И ДОЖДЬ

ГЛАВА 101 ГАСПАРЕ ДА ВИМЕРКАТЕ

ГЛАВА 102 НА ПОМОЩЬ ГАЛЕАЦЦО МАРИИ

ГЛАВА 103 ПАПСКИЙ ПРИМАТ

ГЛАВА 104 ОСВОБОЖДЕНИЕ

ГЛАВА 105 ЗАСАДА

ГЛАВА 106 ПОДКРЕПЛЕНИЕ

ГЛАВА 107 ПОРАЖЕНИЕ ЗАГОВОРЩИКОВ

1468

ГЛАВА 108 БЬЯНКА МАРИЯ И ЛУКРЕЦИЯ

ГЛАВА 109 НЕВОСПОЛНИМАЯ ПУСТОТА

ГЛАВА 110 ФЛЕГРЕЙСКИЕ ПОЛЯ

ГЛАВА 111 СТРЕМЛЕНИЕ К МИРУ

ГЛАВА 112 ОБЕЩАНИЕ

1471

ГЛАВА 113 НЕДОВОЛЬСТВО

ГЛАВА 114 ПЕРЕЖИВАНИЯ ПОНТИФИКА

ГЛАВА 115 ИЕРИХОН

1474

ГЛАВА 116 ПУБЛИЧНАЯ ЭКЗЕКУЦИЯ

ГЛАВА 117 КОВАРНЫЕ ЗАМЫСЛЫ

ГЛАВА 118 ВСЕПОГЛОЩАЮЩАЯ СТРАСТЬ

ГЛАВА 119 КРАСОТА И ЖЕСТОКОСТЬ

ГЛАВА 120 УПАДОК

ГЛАВА 121 ПАОЛО

1476

ГЛАВА 122 ЗАГОВОРЩИКИ

ГЛАВА 123 ДУРНОЕ ПРЕДЧУВСТВИЕ

ГЛАВА 124 СИНЬОРА МЕЛЬЦО

ГЛАВА 125 ДЕНЬ СВЯТОГО СТЕФАНА

Примечания автора

Благодарности

Примечания