Морозова Вера Александровна

Побег из Олекминска

Вера Александровна Морозова

ПОБЕГ ИЗ ОЛЁКМИНСКА

МОСКВА

«ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА»

1986

Рисунки И. Ушакова

Морозова В. А. Побег из Олёкминска : повесть / рисунки И. Ушакова. — М.: Дет. лит., 1986. — 255 с.: ил.

MAMA

Встреча с матерью всегда была счастьем, и как всякое счастье наступало с большими трудностями.

Зло и порывисто колотил дождь, холодный, осенний. По небу носились рваные грязные облака. На глинистой тропке, что задами вилась за убогой слободой с кривыми почерневшими домишками, наподобие ласточкиных гнезд лепившихся над откосом, дождь барабанил с особенным остервенением. Идти было страшно и скользко. Девушка осторожно переставляла ноги в рваных башмаках. И тяжело вздыхала. Летом к маме в больницу она ходила другой дорогой, которая пролегала по ручью. Мама болела долго. Вот уже пять лет, как она лежит в больнице для душевнобольных, лишь изредка возвращаясь домой к детям. Мария успела повзрослеть, а мама все еще в больнице. Путь был таким привычным, словно листала знакомую книгу.

Еще несколько лет тому назад ее увлекала игра с ручейком. Звонкий, веселый, один из бесчисленных ручейков, питавших Волгу. И непонятно было, где он начинался, каким образом исчезал, поглощенный великой рекой. Как было интересно — вода прозрачная, хрустальная. На дне — ажурные водоросли, по которым карабкались улитки с красными домиками, зеленые стебельки вздрагивали от толчков головастиков, блестели серебряными бочками плотвички, шарахаясь от одних им ведомых опасностей. Ноги наступали на пригретые солнцем пестрые камушки. Камни переливались разными цветами. Это солнечный лучик высвечивал волшебные краски — то синие до черноты, то розовые до багряности. И такая красота в этом сказочном мирке, что у Марии дух захватывало от восторга. Головастики казались ей заколдованными злым волшебником людьми, а солнечный луч, который шел от самого неба, старался им помочь и освободить от мрака. Песок отливал желтизной и жил также особенной жизнью; то образовывал крошечные горы и долины, то пропасти и ущелья, и не простые, а сказочные, тайна которых открывалась не каждому, а тому, кто умел читать волшебные книги.

Вот и стояла в ручье босыми ногами Мария, затаив дыхание и жадным взором отыскивая одной ей понятные картины. Вода ласково обтекала ноги. Били часы на пожарной колокольне. Вода становилась холоднее, казалось, что острые ножики режут подошвы. Боль поднималась по всему телу, у девочки начинался озноб. Значит, заколдованным человечкам надоело ее назойливое вторжение. Еще несколько минут переминалась с ноги на ногу и с сожалением выскакивала из воды. Убежать сразу не могла, так и манил серебристый перелив колокольцев поющего ручейка. А ручеек все пел и пел, и каждый раз другую песенку. Если маме было получше, то и песня веселая, а если унылая и тягучая — то жди беды.

Ну а в дождь разве разберешь, какую песенку пел ручеек? Дождь замутил воду. По вспененной поверхности прыгали крупные горошины, морщили воду, расползались кругами, и бело-грязная пена, сбившаяся по краям, скрывала сказку. Весь сказочный мирок с волшебными берегами, с острыми верхушками зеленой осоки, с юркими стайками рыбешек, с камнями-самоцветами — все бесследно пропадало.

Машу отвлек голос брата.

— Маша, Маша, спусти меня на землю... Мне тоже хочется послушать, что сегодня придумали человечки в воде и закончили ли они войну с теми, кто пришел из большого оврага... — Малыш начал тормошить сестру.

Девушка покрепче прижала брата к груди и, укоризненно хмуря темно-русые брови, сказала:

— Сегодня, Фима, сказки не будет... Потерпи, в другой раз...

— А почему? — Мальчик тер кулаками глаза и готов был расплакаться. Сестра отказывалась от сказки!

Маша понимала, что в их жизни, столь небогатой событиями, этот ручеек, который силой ее фантазии стал волшебным, для брата обладал особенным смыслом и привлекательностью. Здесь все было необыкновенное — с добрыми и злыми человечками, одни из них строили, а другие разрушали, одни владели угодьями и трудились от зари до зари, а другие только потому, что были сильнее, пытались все забрать и уничтожить, сеяли голод и нищету. Что такое нищета, Фима, несмотря на свой малый возраст, знал хорошо. Вот и придумывала она ему немудреные сказки, у которых конец был всегда счастливым — добро побеждало зло! В противном случае Фима поднимал такой рев, что она не выдерживала и сдавалась. Столько зла и несправедливости в реальной жизни, чтобы и в сказке зло торжествовало?!

Хотя в семье было еще трое детей, младшего брата Маша любила больше других. И правда, удивительный! С вьющимися русыми волосами, с большим открытым лбом и синими глазами, хрупкий. Каждый раз сердце ныло от боли, когда прижимала его к себе. Истощен-то до крайности!

В семье Фима младший, а теперь, когда мама в очередной раз попала в больницу, напоминал нахохлившуюся птичку, выброшенную из гнезда на проезжую часть дороги. И одет плохо, и голодные глаза, и думает только о хлебе. Вот и сейчас скосил глаза на сверток в белом платке, который она держала в руках. Знает, там картошка, но попросить не смеет. Это для мамы... Мама полна волшебного очарования и для него, с мамой связаны самые прекрасные воспоминания — и ласковые руки, которые тормошили его волосы, и глаза, в которых отражалось небо, и певучий голос. Мама есть мама. Он всегда чувствовал себя в безопасности, когда спасался на ее груди.

И Маша была похожей на маму. Но все-таки его не оставляла тревога, когда он, заслышав пьяный голос отца, пытался укрыться у сестры на руках. Чувствовал, как тревожно бьется ее сердце, как испуганно застывали ее глаза, и непонятная тревога охватывала его. От страха он не плакал — ужас был так велик, что плакать не смел, — но старался не дышать и до боли сжимал шею сестры...

Маша размотала платок, попыталась закутать голову брата. Совсем недавно переболел корью — всякая простуда к нему так и липнет. Конечно, в такую погоду не дело его таскать по городу. Хотела оставить дома, да побоялась: вдруг отец пораньше вернется с железной дороги и начнет скандал? Вот и тащит на себе, покрепче прижимая к груди, чтобы не простыл.

Дела... Дела... Пошел третий месяц, как они ежедневно шагают через весь город, чтобы навестить в больнице мать, а главное, накормить ее. Мама очень больна. И пищу принимает только из рук дочери. Почему отец такой? Маша его не оправдывает, по понять старается. Она помнила его другим — и веселым, и красивым, и счастливым. Помнила, как по праздникам он надевал рубашку с галстуком, важно играл цепочкой, прикрепленной к жилетному карману, — часов-то никогда не было, но без цепочки он, как всякий мелкий служащий, обойтись не мог: засмеют. Помнила, как красивыми голосами они пели с мамой. Она сидела на коленях у матери, одетой в шелковое платье, смотрела на пироги на столе и слушала. Как прекрасно они пели! Мама сильным голосом выводила мелодию, а отец вторил ей густым басом. Маша по годам намного старше Фимы и помнила времена, когда в доме и обеды были праздничные, и комната пахла березовым веником, которым намывали полы, и румяные котлеты, и сладковатый запах печеной картошки. Тогда отец не пил, и мама не болела, и, как ни малы были заработанные деньги, они жили, как люди, как говорили соседи. Мать сводила концы с концами и что-то откладывала на черный день. Песня... Песня... Она всегда звучала в сердце Марии.

Уж не жду от жизни ничего я,

И не жаль мне прошлого ничуть;

высоким, сильным голосом выводила мать, поглядывая на отца. В глазах нежность.

И Маша понимала, что слова эти ненастоящие, просто из песни их не выкинешь, что мама полна ожидания счастья. Да и как ей, такой молодой и сильной, не ждать счастья?! И до песен великая охотница. В те минуты, когда пела, мама была чудно хороша — лицо точеное, одухотворенное, глаза, синие, как у Фимы, казались черными от густых и длинных ресниц. Губы чуть припухшие, в ушах поблескивали крупинки горного хрусталя — сережки были подарены отцом на свадьбу. И такая же ладная, как и отец. Но главное — лицо, умиротворенное и счастливое. А когда она взглядывала на дочь, то никто не мог с ней красотой сравниться. Так, во всяком случае, казалось Маше.

Я ищу свободы и покоя!

Я б хотел забыться и заснуть! —

бархатисто выводил отец. Глаза его были закрыты, только лицо вздрагивало от нервного напряжения.

И Маша понимала, что и отец поет неправду: ни заснуть вечным сном, ни забыться ему не хочется, да и зачем, когда рядом раскрасавица жена и дети, нарядные и ухоженные. И потому ее не пугают страшные слова, которые он выводит с таким чувством:

Но не тем холодным сном могилы...

Я б желал навеки так заснуть,

Чтоб в груди дремали жизни силы,

Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь...

Только все это было так давно, что уже плохо помнилось. Семья росла, забот прибавлялось, работа становилась все тяжелее, а платили все меньше и меньше, денег не хватало. И отец начал пить горькую. Да как! Приходил домой не только без последнего рубля в кармане, но и без сапог и, чтобы не видеть укора в глазах матери, с порога начинал ругаться да драться. Мать в перепалку не вступала, только презрительно сжимала рот. Она хватала детей и прижимала к себе.

Скандалы становились все чаще.

И мать не выдержала. Нервное расстройство перешло в тяжелую болезнь.

Болезнь матери стала непосильным испытанием для отца. Он понял, что виноват сам, но слабохарактерность не позволяла ему стать прежним. Водка лишила его разума, всех человеческих качеств. Правда, однажды привел к матери доктора. Седого, молчаливого человека, который потряс воображение малышей белым халатом и саквояжиком. С тех пор все простыни переделывались на халаты. Малыши дрались за саквояж, обнаруженный на чердаке, и с азартом лечили друг друга.

Но никаких предписаний доктора отец не выполнил. На покупку лекарств для матери денег не было, об усиленном питании и говорить не приходилось. Подумав, Маша разыскала доктора и попросила пристращать отца. Конечно, стыдно было выносить сор из избы, как говорила мать в минуты просветления. Да только шила в мешке не утаишь, и так вся улица знала о его безобразиях. Доктор строго отчитал отца и на железную дорогу сходил: в семье пятеро и тяжело больная жена. Но результатов это не дало. От доктора отмахнулись: мол, не наше дело, — и получку дочери не выдавали. Мысль, что деньги может получать семья, показалась всем смехотворной. А болезнь матери все прогрессировала.

Как-то Маша долго гуляла с детьми. Над Волгой пролетали косяками журавли. В безбрежной синеве строгими клиньями уплывали в жаркие страны. Маша смотрела им вслед с тоской, пока движущиеся точки не сливались с горизонтом. Слышалось радостное курлыканье, словно журавли просили потерпеть до весны. Ожидание добра всегда успокаивало. Это она поняла давно. Если есть надежда, значит, есть и радость.

Солнце упало за горизонт, и багровый отсвет окрасил сумерки. Багровая полоса на воде, багровое небо, багровые утесы и песчаные мели. И ветерок такой ласковый...

Она размечталась: все обойдется — и мама поправится. Маша будет работать, да и мама немецкий язык хорошо знает. Смогут и переводы брать, и рукописи для переписки... Вот так... Они переедут па другую квартиру и начнут новую, прекрасную жизнь.

Вернулась домой позднее обычного.

Но вскоре маму положили в больницу, ей необходимо было постоянное наблюдение врачей.

Недолго она пролежала в железнодорожной больнице. Вскоре ее перевели в другую больницу. Теперь дети носили ей еду через весь город. Отец драться перестал.

В больнице мама повеселела. Мама была словно здоровая. С кровати она почти не вставала, а, как наседка, собирала своих детей. Широко раскидывала руки и старалась поплотнее прижать их к себе.

Именно в эти последние месяцы Маша узнала, какая у нее мама, как образованна, как много знает. В соседней палате лежал учитель словесности, вся его тумбочка была завалена книгами. Книги повсюду: и на тумбочке, и под кроватью, и на стульях. Он охотно снабжал ими мать: Шиллер на немецком языке, Гейне в оригинале в кожаном переплете. Мама читала и переводила с листа, а учитель нахваливал перевод, который мама делала для детей. Да, литературу она знала отлично! Только неудачи да нищета погубили ее талант. Дети слушали Шиллера внимательно, обливаясь слезами. Жалко им было благородных героев. Машу в этих стихах захватывало другое: бунтарство, желание перемен, радость свободы.

Заходил в палату и учитель.

Мама читала, и лицо становилось торжественным. Учитель обхватывал голову руками и важно кивал, всем своим видом подчеркивая мудрость этих строк.

Маша, конечно, не понимала всей глубины шиллеровских слов, по она тоже слушала их очень внимательно, ведь в них сквозила надежда на лучшее будущее.

Подчиняясь одному ему понятному ходу мыслей, учитель хмурился и грозно стучал сухой ладонью по облезлой больничной тумбочке:

— «Двадцать три года, и ничего не сделано для бессмертия!» — Потом он закрывал лицо руками и начинал горько всхлипывать.

Мама молча гладила его по жиденьким волосам, а тот ниже наклонял голову и громче всхлипывал. А мама продолжала декламировать.

Не будем, друг, в отчаянье впадать!

Слова всегда отважней, чем поступки.

В усердии слепом иной готов

На крайности ужасные решиться,

Но, смотришь, совесть пробудилась в нем,

Когда злодейство названо злодейством.[1]

Маша знала, что и эти слова принадлежат Шиллеру, раньше их часто повторяла мама. Скудость жизни маму всегда угнетала, и душа испытывала огромную неудовлетворенность. Чем больше Маша вслушивалась в слова матери, тем больше удивлялась ее проницательности. Нет, мама была редкостной умницей! Какие она теперь давала Маше книги! И приговаривала:

— Читай, читай, книги научат тебя добру. В них весь разум человечества, вся доброта его.

Маша поняла: без книг жить невозможно. Жизнь, которую она видела, такая приземленная, серенькая и скучная. Без книги и жить неинтересно. Вечные разговоры о копейке, боязнь потерять кусок хлеба, власть сильных и приниженность слабых, которые она наблюдала, — это вызывало в душе протест. Нет, в жизни все должно быть значительнее, не для прозябания рождается человек! И книги учили этому: там люди жили и умирали ради высокой идеи, там звучали слова о долге человека перед обществом, там все определялось понятием благородства и любовью, там жили ради счастья ближнего. В том, что жизнь каждого человека должна принадлежать обществу, для Маши сомнений не было. Только как найти путь в жизни, который бы приносил радость людям и делал бы жизнь радостью? Вот в чем вопрос...

Бывало, мерный звук твоих могучих слов

Воспламенял бойца для битвы,

Он нужен был толпе, как чаша для пиров,

Как фимиам в часы молитвы.

Твой стих, как божий дух, носился над толпой

И, отзыв мыслей благородных,

Звучал, как колокол на башне вечевой

Во дни торжеств и бед народных.

Вот бы такую силу обрести и отдать ее народу! Маша, слушая, восторженно каждый раз крутила головой. Эти стихи Лермонтова любила мама. Маша пробовала сама начать писать стихи, но ни таких могучих слов, ни подобных чувств передать не могла. Нужен был талант — это она понимала. Талант так просто не найти, хотя человек обязан отыскать свой особенный талант, который зарыт в каждом, отыскать и отдать его людям. А пока читать, читать и читать...

Мама лежала в больнице, и Маша начала читать. Многого не понимала, часто слипались глаза, и она себя ругательски ругала за лень. Все должна знать — в этом суть. Она была захвачена мыслью о самообразовании. Оказывается, мама не сумела закончить гимназию и все знание литературы — результат самообразования. Идею самообразования Мария пронесла через всю жизнь.

И многим прекрасным и светлым минутам своей жизни была обязана всепоглощающей жадности к знаниям.

...И вот наступил день, когда мамы не стало. Маша почему-то никогда не думала, что мамы может не быть. Болезнь, даже тяжелая, болезнь могла быть. Болезнь забирала душевные силы, все небольшие копейки, как называли деньги в их доме, ибо маме всегда старались принести все лучшее, об этом знали и малыши. Но каждая встреча с матерью всегда была парением над обыденностью и прозябанием. Мама раскрывала горизонты, бескрайние дали, куда было так интересно стремиться. Мама была тем нравственным рубежом, который нужно было постигнуть. И вкусы, и интересы ее так не похожи на обывательщину. И вот мамы нет... Остался лишь маленький холм земли, украшенный цветами. Отчаянью нет предела. Но в памяти осталась мама в шелковом платье, с летящими волосами, перехваченными лентой. Маша видела, как все быстро забыли маму, переложив свои заботы на нее. На какое-то время она к братьям почувствовала охлаждение, но потом опомнилась. Ей мама оставила бесценное наследство — книги и чувство неудовлетворенности действительностью.

Чтоб одного возвеличить, борьба

Тысячи слабых уносит —

Даром ничто не дается: судьба

Жертв искупительных просит.

Эти некрасовские слова были последними, которые мама записала на клочке бумаги. Маша восприняла их как духовное завещание. Мама всегда себя считала слабой и не способной к решительным акциям. Да, многого мама в своей жизни не смогла, но зато дала Маше толчок к исканиям.

И опять Маша читала, мучительно стараясь понять написанное, все больше убеждаясь в том, как мало она знает и как важно овладеть премудростью.

Конечно, в Самаре жизнь ее не радовала... Мамы нет, и с этой землей ее больше ничто не связывало.

В большом смятении духа пришла она на могилу в последний раз. В узелке, куда запрятала нехитрые пожитки, главное богатство — томик Шиллера, певца «бури и натиска». Вспомнила Фиму, который утонул в Волге, маму... Маша стала на колени, словно винилась, что не уберегла малыша. Со смертью Фимы из жизни ушел еще один близкий человек. Фима, подобно солнечному лучу, освещал все: и деревья становились прекраснее, и трава — зеленее, и небеса — выше, и чайки в белоснежных оперениях — параднее, и убогая комнатенка — просторнее. Фима — сама жизнь. Разве можно забыть его руки, которыми он обхватывал ее за шею, терся курносым носом о щеки и почему-то закрывал глаза! Маша от этой нехитрой ласки становилась счастливой, расправляла плечи, голову поднимала повыше и силы в душе ощущала необъятные. Как часто они сидели в укромном местечке на берегу Волги и до боли смотрели вдаль, и будущее казалось таким же безбрежным, как и волжские просторы. И Фимы не стало. Река, которую он самозабвенно любил, взяла его. На реке тонула девочка, мальчик кинулся спасать — и его не стало. Очевидно, попал в водоворот и не справился с течением. После похорон брата Маша лежала несколько дней — не пила, не ела. Она хотела умереть, смысла жизни не видела, былая цель — благополучие брата — утонула на дне реки. Страшные мысли бродили в ее голове.

Нет, нужно уйти из этого города, где она узнала одни несчастья.

Маша поправила цветы на могиле. Еще раз низко поклонилась и пошла, не оглядываясь. Боялась: мужество оставит ее — так и будет прозябать в слободке и жизни не увидит. Нет, вперед и вперед.

ПОРОШОК «КРАСА ГАРЕМА»

На рекламной странице журнала «Нива» за 1894 год были изображены две красавицы. Одна во весь рост, закутанная с головы до самых пят пушистыми волосами. Другая плела косу в руку толщиной.

Та, что закутана с головы до ног волосами, была нарисована художником в неестественной позе, руки были выброшены вперед, копируя статуи городского парка. Волосы напоминали золотой дождь, да и вся картинка — словно плохая декорация местного театра. В другом углу рекламной страницы это же лицо появилось снова, только увеличенное в несколько раз. Кукольное. Бездумное. Старательно выписанные глаза, поражавшие, по мнению художника, негой, и волосы — главное достоинство портрета. Обе рекламные дамы жили с единственной целью — носить волосы и ухаживать за ними. От одной дамы к другой шла лента с надписью на французском языке — Melle Dass. Интересно, кто бы осмелился рекламировать чудо косметики без ссылки на французскую парфюмерию. Над головами красавиц крупным шрифтом сверкало: «Волосы и уход за ними» — реклама безвредной растительной краски для волос под названием «Краса гарема». Разумеется, как во всякой серьезной бумаге, в рекламе был и постскриптум — достигнута возможность снятия темных пятен с волос, являющихся результатом окрашивания химическими красками, содержащими ляпис. А далее сплошная проза — стоимость 3 рубля, высылается почтой... Высылается также и брошюра «Уход за волосами» за две десятикопеечные марки.

Мария хмыкнула — реклама поражала ее глупостью каждый раз. Ба, над рекламой краски для волос новый медальон с красоткой, призванной очаровывать вас кожей лица. Впрочем, в волосах ей также не было отказано. Очевидно, она пользовалась краской «Краса гарема». Черным по белому писалось: «Идеалом женщины есть и остается березовый крем, приготовленный в лаборатории А. Энглунд». И далее пышное и цветистое описание достоинств крема.

Впрочем, чудеса косметики на этом не заканчивались. Рекламировался и грим фабрики Лемерсье. Правда, французская чудо-косметика производилась на Бутырской улице в Москве. Дела!

Мария перелистывала журналы, которыми были завалены столики в шляпной мастерской. Содержала мастерскую госпожа Постникова, купив ее с торгов у некой купчихи Торбухиной, а та, по преданию, приобрела ее у самой мадам Лямбуле, настоящей француженки, бежавшей из Франции с русским офицером. В городе мастерская на этом основании считалась французской и диктовала моды. В ней всегда толпились заказчицы и каждую неделю в окнах менялись модели. Модели также считались новейшими, полученными из самого Парижа.

Госпожа Постникова, которую заказчицы непременно называли «мадам Полина», оказалась грузной молодящейся женщиной. С заметными румянами на полных щеках. С накрашенными бровями. Маленькими хитрыми глазами и вечно сожженными от завивки волосами. Носила узкие платья с бесчисленными бантами и бантиками. Бантики на оборке платья, бантики по всему полю юбки, бантики на плечах, бантики в волосах. Единственно, чем они отличались друг от друга, — размером. Были они и прозрачными, и атласными, и муаровыми, и в полоску, и в горошек. Мода в руках разумной госпожи Постниковой сочеталась с бережливостью: платье оставалось одним и тем же, менялись только бантики да рюшки. И все должны были делать вид, что не узнают платья, что оно моднейшее и французское.

Мария поступила работать в шляпную мастерскую не от хорошей жизни.

В Поволжье разразился голод.

После смерти матери и брата она уехала из Самары, отправилась к старшему брату в Екатеринослав. И припомнился ей случай, предшествующий ее поездке к брату.

Время было тяжкое. В стране разразился голод небывалый по размаху. На небе ни тучки, ни облака. Земля, выжженная солнцем. Деревья почернели и сбросили листву. Великий пожар, огненный смерч пронесся над Поволжьем. За все лето не выпало ни одного дождя. Власти принимали «самые срочные меры», как со злостью говорили в народе, устраивали крестные ходы, служили днями и ночами молебны, укоряли народ в безнравственности, за что якобы господь и послал наказание. Но все было безуспешно. Выгорели не только посевы. Земля, израненная трещинами, стонала, как тяжело больной человек. Выгорела дотла и трава; все, что оставалось в природе зеленого, — все сгорело в горячих лучах солнца. Вместе с лугами погибал от голода и скот. Голод, невиданный даже в этих видавших виды краях, захватил и Самарскую губернию.

В газетах много писали о неурожае, голоде, пугали эпидемиями тифа и холеры, но реальных мер по спасению губернии не предпринимали.

С какой ненавистью смотрела Мария в газетах «Русские ведомости» или «Самарский листок» на портреты сытых и холеных дам в широкополых шляпах, увешанных массивными золотыми цепями и страусовыми перьями, позирующих на фоне бараков, построенных на скорую руку. Столовые для голодающих! Столовые были рассчитаны на полсотни человек, а голодали десятки тысяч. Страшно, как страшно смотреть на детишек! Старческие сморщенные лица, полураздетые, полуразутые. И вельможные дамы — патронессы. О большой духовной грубости, о жестокости говорили Марии эти снимки. Как им не стыдно выставлять напоказ собственное благополучие, когда детишки умирают с голода!

Мария возмущалась и кипела от негодования. Голод вступил в свои права: ежедневно в Самаре погибали от голода почти триста человек. Триста в один день! Позор... Позор... И это в цивилизованном государстве.

Ее кипучая натура не могла бездействовать. Мария устроилась на курсы подготовки сестер милосердия, чтобы затем отправиться на помощь в села, пораженные голодом и эпидемиями. На курсах барышень мало — боялись тифа и холеры. Приняли ее с радостью. С остервенением днями и ночами штудировала медицинские справочники, стараясь разыскать в них ответы на вопросы. Да разве найдешь в справочниках ответы? К тому же разнесся слух, что в деревнях начались голодные бунты. Измученные темнотой и невежеством, крестьяне, не зная, кого винить в смерти близких, стали убивать врачей и фельдшеров. К больным детишкам не пускали врачей, чурались медицинской помощи... И страшное дело — на подавление этих бунтов отчаянья и невежества власти бросили войска.

Подруги отговаривали Марию от поездки в село Екатериновка Самарской губернии, куда получила направление, но она все же поехала. Огорчения начались еще в дороге. Ехала она на телеге, которую едва тащила тощая лошаденка. Ехала по опаленной зноем земле, мимо черного леса. Леса погибали, как все живое, в это страшное лето. Особенно ее поразил дуб, одиноко стоявший на опушке леса. Гигант широко разбросал опаленные солнцем ветки, и они, словно руки голодного человека, кричали о помощи. Ветер ворошил, гремел сухим листом, тяжелым и литым, который, перекатываясь, издавал металлический звон. К дубу прижималась березка, тонкая, беспомощная. Она также не смогла удержать листву. Ветер ударялся о мертвый ствол. И дуб с обгоревшими ветвями, и чернеющий лес являли страшную картину. Вот именно так и будет на земле, когда придет конец света, — выжженная, бесплодная земля и мертвые леса, лишенные жизни.

Телега пропылилась. Колеса поднимали песчинки легким облачком, было трудно дышать. Возница оказался мрачным и злым. Посконная рубаха почти истлела на теле, обнажая худые лопатки. Курил он какую-то гадость, от которой кашлял, раздражая зловонием Марию.

Словно мираж в пустыне, на Марию надвигалась процессия. Мария протерла кулаками глаза и вопросительно уставилась на мужика. Поднимая облако пыли, по дороге медленно шли люди. Понурые. Обессиленные. По бокам на лошадях — солдаты. Покрикивали и лениво подгоняли мужиков, босыми ногами месивших пыль.

Возница, нахмурившись, натянул вожжи и, сняв рваную шапку, поклонился.

— Дорогу... Дорогу!.. — прокричал офицер и выразительно погрозил плеткой, словно не замечая, что дорога пустынна. Потом привстал в стременах и, кашляя и давясь пылью, вновь принялся кричать: — Подтянись, православные! Подтянись!..

Слов его никто не слушал. Все так же медленно плелись мужики. Кто-то бросил взгляд на телегу. И такая боль была в глазах, что девушка невольно поклонилась. Возница вновь и вновь кланялся в пояс. Долго и тяжело проходила процессия. Лица мужиков покрыты пылью. Ноги растрескались. Кое-кто поддерживал руками штаны да протирал слезившиеся глаза.

— Куда это они? — спросила Мария возницу, когда облако пыли закрыло последних мужиков.

— Сечься, — уныло ответил возница, водружая на голову шапку. — Куда еще ноне поведут мужиков...

— Сечься?! Что это значит?! За что?! — Мария вопросительно подняла плечи и не отводила глаз от пыльного облака, соединившего проезжую дорогу с горизонтом. — Их будут, голодных, сечь? С ума спятил, дядя...

— Это не я с ума спятил, а власти, — зло отрезал возница и выразительно сплюнул. — Елки-моталки...

— Господи, да что же это такое?

— Как раз погнали мужиков твоей Екатериновки, барышня! Дело-то такое. Мужики начали бунтовать. И как не бунтовать?! Детишки с голодухи мрут, родителев, почитай, всех на кладбище снесли, да и молодые-то еле ноги волочат. Тут горячие головы и надоумили: барский амбар полнехонек зерном... Говорят, барин зерно за окиян готовится везти, да все времечко выгадывает, кабы подороже продать. Кровопиец проклятый!.. — Возница привычно перекрестился и совсем неизвиняющимся голосом произнес: — Господи, прости меня, окаянного!

Мария, все еще не понимая настоящего смысла слов возницы, припомнила, как возмущались все в толстовском комитете (помощь голодающим организовал Лев Толстой, он и деньги доставал и настаивал на организации в губерниях столовых) тем обстоятельством, что в условиях небывалого неурожая, голода и эпидемий помещики продолжали продавать зерно за границу. Зерно, взращенное потом и кровью крестьян, уплывало в дальние страны. «Экспорт зерна остался на прежнем уровне», — писали с торжеством газеты. В такое время вывозить зерно за границу! А как же разговоры о любви властей к народу, о том, что царь-батюшка печется о судьбе своих верноподданных?

— Так вот... Мужики недоброй ночкой сорвали замок, а кто болтает, что сторож сам отдал ключи, да те всем миром решили его не выдавать. — Возница уныло махнул рукой. — Ну да ну... Все-то тебе не ясно, девонька... Сорвали замок да зерно-то и поделили. И сразу ожила деревенька — из труб повалил дымок, и святым ржаным духом запахло. Бабы расцвели, как у праздничка... Только недолго пировали. Приказчик вызвал барина, тот — войска... Мужики в Екатериновке крепкие и зачинщиков не выдали. Слух о войске разошелся мигом... Из соседних сел в Екатериновку понабрался народ — кому сват, кому брат. Помещик грозился все село с малыми детьми в Сибирь сослать, коли не выдадут смутьянов. Только мужики виниться не захотели... Ну, барин покричал, пошумел, велел стражникам по избам ходить да хлеб отбирать... Народ не мог этого простить. Ну, секи, ссылай в холодные края, но зачем хлеб-то отбирать у малых детушек, которые его, поди, отродясь, и не видывали... Собака на сене: ни себе не дам, ни тебе — гав... Думал, думал барин — жалко стало село в Сибирь высылать. Один убыток... Кто на него работать будет?! Баре тоже ума-разума набрались. — Мужик прищурился, будто прикидывая выгоду барскую, и подтвердил: — Раньше в аккурат сослал бы, а теперь решил проучить розгами. Только в селе-то чинить суд-расправу не решился: и мужики волком смотрят, и солдатушки-то, бравые ребятушки, из мужичков. Вот и пораскинь мозгой. Князь Оболенский выпорол мужичков, а те ночью именьице-то и спалили... Ненароком, конечно. Так их, милых, в другую деревню повели. И себе безопасно, и соседей устрашить.

Лицо возницы стало непроницаемым. Только в глазах запрыгали хитринки.

— И кто спалил? — растерянно спросила Мария, натягивая на голову газовый шарф.

— Фу-ты, глупая какая... Кто его знает, сказано тебе — ненароком... — Возница рассердился на собственную болтливость и на непонятливость спутницы. — Бабы, что ни говори, дуры. — Он покачал головой в драной шапке, то ли от недоумения, то ли от возмущения. Потом подозрительно посмотрел на Марию, но, увидев в ее глазах неподдельное изумление, смягчился и повторил: — Бабы — чертовы куклы...

— Значит, спалили?

— Всё спалили: и усадьбу барскую, и службы, и пристройки... Господь уберег скотный двор да крестьянские хатенки. — И опять в глазах хитринка: славно расправились мужики с барином — на скотину рука не поднялась, а причину порки мужиков князюшка запомнит надолго.

Мария повеселела. Правильно мужики поступили с усадьбой. Нет, ох не прост этот возница! И мужикам до земли кланялся, считал, что муку приняли за правое дело.

И вознице Мария понравилась. Умница-то какая! Не беда, что росточка-то среднего, да зато статная. Одета бедненько, хоть и городская, но собою пава. И взгляд царский, и лицом красна. Волосы золотые, в крупных кольцах. Щеки словно нарумянены. Глаза синие — полнеба в них. Перед такой красотой каждый остановится. И уважительная: увидала народ под конвоем, не глазки стала офицерам строить, как другая фитюлька, сразу в поясном поклоне согнулась. А расспрашивать опосля начала. И подумал: коли правду сначала бы узнала, то пониже бы поклонилась. Значит, душу народную понимает. И в деревню Екатериновку в такое лютое времечко едет не за удовольствием — в мешках хлебушек для столовой везет, так сказать, голодных от смерти спасать. Тоже не каждая на такое дело решится. Тиф да холера в деревнях-то. Бары из деревень хоронятся в город — жизнь свою драгоценную спасать, а эта едет беду с народом делить... Касаемо этих десяти буханок хлеба, которые она пуще глаза бережет, то не спасти им мир. Мешки-то как обхватила, боится, как бы не отнял. Не печалься, барынька, не лихой я человек — отобрать хлеб у голодных?! Я не барин и не князь Оболенский, который может все село засечь за кусок хлеба. И решил про себя твердо: «Барынька справная...»

— Ты учителка али нет? — захотел он поподробнее разузнать о ее житье-бытье.

— Нет, образования специального не имею. Мама умерла рано, сама не могла подняться.

— А батька-то жив?

— Жив, — неохотно процедила Мария: плохое говорить об отце чужому человеку не хотела. — Образование надо самой получать. У меня есть старший брат, он очень хорошо ко мне относится.

— Почему из города в такое дальнее село едешь? Это не к бабушке в гости, елки-моталки. Тут можно и с жистью распрощаться. — Вознице явно было жаль сироту. — Мамки нет, и посоветывать некому.

— Кто-то должен работать в столовых для голодных? Если кто-то сможет, то почему я не смогу?! — И такой простотой осветились ее синие глаза. — Меня всегда возмущает, когда болтают о благородстве, от других чего-то требуют, а сами сложа руки сидят. Болтуны, одним словом. Раз призываешь народ, так покажи пример.

— Правда твоя, барышня! Иной, словно поп с амовона, все приговаривает: «Не убий, не укради, не обмани», — а сам и украдет, и обманет, и убьет, коли на то будет выгода. — Возница поправил шапку и по привычке перекрестился: — Спаси меня господи! Хлеб-то везешь, поди, голодный? Не из зернышек?

— Конечно, не из зернышек, но и не из лебеды. — Мария ответила с гордостью и вспыхнула от удовольствия. — Зерно наполовину с картошкой. Но зерно есть...

— Это хорошо. Уж очень оголодал народишко. Входишь в иную избу — на полатях вся семья. Упокойника силушки нет убрать — так и лежат, ждут соседей.

— Эти два мешка я упросила комитет доверить мне... — Мария также почувствовала расположение к вознице. — Не могу же я без хлеба в голодное село приехать? Ребятишки с ночи стоят в очереди за куском хлеба. А комитет везти провиант не разрешает. Комитет можно понять — боятся, как бы по дороге не ограбили. Под охраной солдат завтра доставят три мешка картошки, полпуда гороха, гречки.

— Господа думают, что пятью караваями можно мир накормить. — Возница поскреб пятерней бороду. — Землицы народу нужно, а не три мешка картошки.

Мужик натянул вожжи и замахнулся кнутом, желая огреть лошадь. Только кнут опустил: куда подгонять доходягу — кожа да кости!

Мария тяжело вздохнула — ох, как прав мужик! Конечно, смешно из города возить буханки хлеба от комитета, чтобы накормить крестьян, — проще дать мужикам земли получше да побольше. Вот и спасение!

...Из раздумья Марию вывела хозяйка, госпожа Постникова. Лицо раскраснелось, в голосе, резком и неприятном, — гром и молния.

— Я тебя наняла во французскую мастерскую не чаи гонять и не журнальчики почитывать. Ишь рассматривает картинки! Не смей трогать их грязными руками... За них деньги плачены... — Хозяйка выхватила у Марии журналы мод с томными дамами и, желая уложить на столике, рассыпала их нечаянно по ковру. — Пфу, напасть-то какая...

— Госпожа Постникова... — Мария откашлялась, стараясь придать голосу солидность. — Прошу вас со мной, как и с другими мастерицами, подобным образом не разговаривать. Я человек и требую к себе вежливого и достойного отношения... Не моя беда, что вам с детства не привили культуры.

— Ты... Ты... — захлебнулась от возмущения Постникова, теребя руками край блузы. — Я тебя из милости подобрала, а ты...

— Во-первых, подбирать меня не было необходимости, — с прежним спокойствием отвечала Мария, выпрямившись во весь рост и развернув плечи, — по той простой причине, что я на улице не валялась... К тому же я первоклассная мастерица. Вы занимаетесь позорной эксплуатацией мастериц. Во-вторых, вы самым бессовестным образом нарушаете законодательство, заставляя нас работать по шестнадцать часов в сутки... И платите при этом гроши...

— Да я сейчас полицейского позову и отправлю тебя в кутузку... Я... Я... — Хозяйка закричала, не владея собой, лицо побагровело. — Змея подколодная... Такими пройдохами пруд пруди...

На шум показались в дверях мастерицы. Шляпная мастерская представляла большую залу, разделенную на две неравные части. Большая, куда приезжали богатые заказчицы, полна солнца и света. Здесь красная мебель с атласными сиденьями, вызолоченными ножками и гнутыми спинками. Овальный столик, заваленный журналами и газетами, рекламными объявлениями. На стенах картины в массивных золоченых рамах — подделки с картин французских мастеров. Большие напольные вазы для цветов. Это было новшеством в городе, чем весьма гордилась хозяйка. «Франция, прекрасная Франция!» — нараспев произносила она, закатывая глаза. В углу тумбочка красного дерева, инкрустированная перламутром. У окна на столике огромная клетка с говорящим попугаем, доставшимся от прежней владелицы мастерской. Попугай был роскошный — огромный, ярко-красный, в белом жабо и с большим клювом. (Клювом попугай развинчивал гайки на прутьях клетки.) Попугай Нико имел свои симпатии и антипатии, зорко следил за каждым подходившим к клетке. Повиснув на стальном кольце и вопросительно изогнув голову, попугай довольно ворковал, когда Мария ставила в клетку поилку, наполненную водой. Марии он разрешал менять корм, убирать клетку. Хозяйку же Нико ненавидел всем сердцем. Кричал на нее самым безобразным и диким образом, выучил из вредности слова «черт» и «старая ведьма» (хозяйка в этом подозревала козни мастериц). О том, чтобы хозяйка подошла к клетке, не могло быть и речи. Попугай разделил салон по-своему: установил как бы черту, через которую хозяйка не могла переступить. Каждый раз, когда хозяйка переступала невидимую черту, Нико начинал ее позорить при всем честном народе, требовал, чтобы ее разорвали морские чудовища, поминал селезенку и грозил проклятиями. Хозяйка прижималась к зеркалам, которые в изобилии украшали мастерскую.

Хозяйка много раз думала продать Нико, удивляясь, как его птичья голова хранила такой набор ругательств и богохульств. Но живой попугай придавал, по ее мнению, мастерской экзотику, без которой не было французского шика, обязательного в провинции. Кстати, почему французская мастерская должна быть в Екатеринославе, оставалось тайной госпожи Постниковой. И еще — за попугая, диковинную птицу, были заплачены деньги, приходилось терпеть все.

Зазвонил колокольчик, укрепленный у двери, оповещая хозяйку о приходе заказчицы. Хозяйка бросила уничтожающий взгляд на Марию, принялась обмахивать лицо, чтобы унять вульгарную красноту, прошипела какие-то ругательские слова и, изобразив самую приятную и кроткую улыбку, кинулась к дверям.

Попугай шуток не любил и обид не прощал. Он выбросил сахар, вскочил в кольцо и, раскачиваясь, громко прокричал:

— Старая ведьма... Полундра... Сатана в юбке... Поднять паруса...

Мария откровенно хохотала. Госпожа Постникова присела в торжественном реверансе, как, по ее мнению, делали парижские модистки. За шкафами, которыми отделялась длинная и узкая полоса салона, где и помещались мастерицы, также засмеялись. Хозяйка вспыхнула. Нет, безусловно, Марию нужно гнать из мастерской вместе с попугаем Нико.

Мастерская пропиталась сладковато-угарным запахом керосиновых ламп. «Кишка», как ее называли мастерицы, была непригодным местом для работы. Узкая, длинная, задавленная столом и скамьями, «кишка» и днем и ночью освещалась керосиновыми лампами. Мария удивлялась каждый раз, как можно проводить в «кишке» целые дни.

Стоял май. Яркий. Солнечный. Природа звенела голосами птиц, шорохом распустившихся деревьев, опьяняла запахом первых цветов, изумрудной зеленью, а здесь — мрачно, уныло, словно в келье.

Мастерицы, бережно взяв прозрачный газ или искусственные цветы, прилаживали их к шляпкам, укрепленным на болванках. Иголки мелькали в руках. Говорили шепотом, кабы, не дай бог, не услышала хозяйка. К тому же «кишку» скрывали и от заказчиц.

— Что у тебя получилось с хозяйкой-то? — спросила Марию Аннушка, миловидная женщина лет пятидесяти. — Гляди, девка, не сносить головы — выгонит, как пить дать, выгонит... Чудная ты. Разве так спорят с хозяйкой?! Сто раз твоя правда, а копейку не переспорить.

— Копейка... Копейка... Правда на моей стороне, значит, я и побеждать буду. Времечко-то наступает наше, девоньки. — Мария присела на скамью и, оглядев мастериц, уверенно сказала: — Нужно объявить забастовку, потребовать. сокращения рабочего дня и увеличения заработной платы. На нас какие барыши хозяйка имеет, а мы, как рабы, безголосые. В день за работу лучшей мастерице платят сорок копеек. Сколько стоит шляпка самая немудрящая? Пять рублей. Ну, там разный материал на рубль с полтиной, будем класть округло — два рубля. Значит, на каждой шляпке хозяйка имеет чистого дохода три рубля! Иными словами — невиданные проценты.

Мастерицы возмутились: действительно грабительница! Мария каждый раз просто и убедительно доказывала, как их обдирают и эксплуатируют, и женщины задыхались от возмущения. И каждый раз призывала протестовать, но куда там протестовать, когда на руках детишки!

— И напрасно вы всего боитесь — май самый сезон в шляпном деле... У хозяйки нет ни стыда ни совести, но потерять нас она испугается... Убытки-то какие! — Мария улыбнулась широко и сказала: — Попугай Нико и тот смелее нас.

Мастерицы захохотали и тут же испуганно замолчали, опасаясь, что их услышат в салоне.

Мария взяла открытки и принялась крупными буквами на обратной стороне писать:

Народ мы русский позабавим,

И у позорного столпа

Кишкой последнего попа

Последнего царя удавим.

Прочитала и, хмыкнув удовлетворенно, продолжала:

Когда б на место фонаря,

Что тускло светит в непогоду,

Повесить русского царя,

Светлее стало бы народу.

Прикусив по школьной привычке кончик карандаша, в самом низу открытки предложила и другой вариант:

Друзья, не лучше ли на место фонаря,

Который темен, тускл, чуть светит в непогоды, —

Повесить нам царя?

Тогда бы стал светить луч пламенной свободы.

Четверостишия эти принадлежали далеким временам. Их относили к декабристам, воспевавшим свободу, равенство и братство.

О декабристах Мария узнала в кружке, который стала недавно посещать. Кружок вел студент, приехавший из Одессы. От него она услышала об идеалах, трагической судьбе декабристов. Стихотворения декабристов, которые читал студент, восхитили ее простотой и искренностью, хотелось их довести до сознания этих вечно запуганных и измученных женщин.

Вот и пустила по рукам мастериц открытки с модными дамами и крамольными стихами.

Для Марии началась новая жизнь — кружки, листовки, запрещенные книги, нелегальные собрания, тайные встречи, споры о смысле жизни и убежденность в необходимости борьбы за правое дело.

«ИМ МАЛО БЫЛО КАЗНИ — ИМ НАДОБНО ЕЩЕ ТИРАНСТВО»

Лето 1897 года в Саратове стояло жарким. Ни ветерка, ни облачка. Лишь полыхает огромный шар солнца, багрового, окруженного слепящей короной из прямых лучей, терявшихся в неведомых далях.

Соколову гору видно издалека. Ее и Степан Разин увидел, когда со своей ватагой спускался по Волге. Весь народ тогда вывалил на берег реки — вольному атаману поднести хлеб-соль. Ударили колокола Саратова и во славу Емельяна Пугачева. Он приказал для честного народа сбить пудовые замки с амбаров, щедро потекли драгоценные хлеба. И долго в народе пели вольные песни о царе-батюшке Емельяне Ивановиче, который живота не пожалел за правое дело.

И не испугал храбрых саратовцев царев указ, каравший за вольницу и непослушание. Читали его глашатаи народу, согнанному на Сенной базар. Слова-то какие страшные: «При всех тех селениях, которые бунтовали или хотя ослушными словесами противу законного начальства оказывались, поставить и впредь не велеть снимать по одной виселице, по одному колесу и по одному глаголю для вешения за ребро».

Указы указами — только народ волжский отличался храбростью и извечной любовью к свободе.

Мария торопилась по главной Московской улице, которая шла через весь город от волжских набережных до площади.

Июль всегда в Саратове жаркий. На небе, белесом от зноя, робкие голубые разводы. Если, прищурившись, посмотреть на огненное солнце, то видна корона, захватывающая чуть ли не все небо.

Солнце дробится в куполах собора, придавая зелени стен белесость. С куполов поднялись голуби и замахали крыльями, словно пытаясь закрыть ослепительные солнечные лучи. «Странные птицы, — подумала Мария, провожая глазами закрученных каруселью голубей. — То слабые комочки, подвластные ветру, которые едва справляются с воздушными течениями, то птицы, плавно парящие в выси, широко разбросав крылья, спокойные и величавые в движениях».

Городской собор стоит на возвышении, обнесен чугунной оградой и плотным кольцом кудрявых лип.

Величаво течет Волга. Бескрайняя... С редкими зелеными островками, словно на сказочной картине. Красивы островки с косяками уток над заливными лугами и белыми утесами, казавшимися ненастоящими. Грузно ползут баржи, бороздящие реку на поводу у маленьких буксиров. На баржах на веревках сушится белье. Разноцветное, яркое, как разгорающийся день. Матрос в тельняшке играет на гармошке. Чайки, крикливые, жадные, режут воздух, боясь отстать от баржи.

Мария страстно любила Волгу. Все детство провела вместе с братьями на ее берегах. Знала ее и в горе, и в радости. Видела и разбитных бурлаков, бечевой тащивших баржи: в драных рубахах, сожженных потом, с лохматыми бородами, скрывавшими худобу лица. Босые ноги словно вросли в песок, а озорные глаза, выцветшие от солнца, смеются. Бурлаки пели бесшабашные песни и дерзили полицейским, боявшимся с ними связываться. Не раз кто-нибудь из бурлаков манил ее, девчонку, заскорузлым пальцем и, подмигнув разбойничьим глазом, совал кусок сахара в грязной обертке. Она давно научилась понимать этих с виду неприкаянных, но таких добрых и красивых людей. Как они смеялись — словно гром грохотал! Все Марии нравилось в них, даже рубахи, рваные у рукавов, подчеркивавшие их ловкость и силу.

Вот и сейчас идут по городу вразвалку и радуются, что чистая публика от них шарахается. Верзила с разбитым лбом, замотанным грязной тряпкой, состроил зверскую улыбочку. Она дружелюбно рассмеялась.

В Саратов она недавно приехала из Одессы, в которую перебралась недавно из Екатеринослава. Приехала, чтобы заняться профессиональной партийной работой. Вся ее жизнь — сплошные разъезды, встречи и разлуки. В городе большие заводы Гантке, предприятия Беринга, железнодорожные мастерские, порт со множеством служб — рабочим нужны агитаторы! И когда в Одессе ей, волжанке, предложили в социал-демократической организации поехать для работы в Саратов, с радостью согласилась.

Первым, куда отправилась Мария по приезде в город, был дом, в котором в не такие давние времена жил Чернышевский. В городе сохранился дом и мужская гимназия, где он преподавал. Для Марии это святые места. И каждый раз, очутившись на знакомой улице, она старалась постоять у дома Николая Гавриловича. Судьба его сложилась трагически. Из шестидесяти одного года, которые были ему отпущены в жизни, почти двадцать лет он провел на каторге и в заключении.

Домик Чернышевского ничем не примечательный. Деревянный, скромный, с высокими и узкими лестницами и просторными верандами. В густой зелени. Здесь он и родился в семье священника. Провел лучшие годы. И все же этот дом с высоким крыльцом, с зеленой крышей казался особенным, словно его всегда заливало солнце. Около дома вольготнее дышалось. Чьи-то руки приносили скромные букетики цветов и клали у порога. Как тяжко прожил он свою жизнь! Сколько мужества и внутренней силы проявил он, когда стоял у позорного столба в Петербурге на так называемой гражданской казни. Палач ломал шпагу над его головой. Чиновник тягучим голосом читал приговор. Лил дождь. И букетик цветов упал к подножию места казни. А само ожидание приговора, бытие между жизнью и смертью в Петропавловской крепости! И в таких условиях написать «Что делать?»! Это же целая революционная программа! В Алексеевском равелине Петропавловской крепости, в мрачном каземате, по стенам которого струится вода, а зимой намерзает лед, он писал: «Будущее светло и прекрасно. Любите его, стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его». Он воспел новых людей, людей дела, для которых нет ничего выше нравственного подвига. И Мария мысленно подчеркнула: люди дела!

Отбыл жуткую карийскую каторгу, мертвящий Вилюйский острог. Все вынес и не сдался. Из вечной мерзлоты Якутии власти перевезли его в Астрахань — с ветрами и зноем, столь неподходящими для человека с больными легкими. Ко всем его недугам, которые вынес с каторги, прибавилась малярия. За четыре месяца до смерти ему разрешили вернуться в родной город. Всего лишь. И какие достойные слова перед смертью: «Я хорошо служил своей Родине и имею право на ее признательность».

Всего восемь лет отделяют сегодняшний день от дня смерти Чернышевского. Так мало — и так много: поднимается Россия, как вешний поток бурлит молодежь, растут противоборствующие силы. Конечно, работать трудно. В Саратове собраны представители разных политических направлений, спорят, дискутируют, но рабочему движению, которое все определеннее о себе заявляет, нужны вожаки.

«Было ли его личное будущее неизвестно Чернышевскому? — думала Мария. — Конечно, он о многом догадывался и говорил своей жене Ольге Сократовне: «Меня каждый день могут взять... У меня ничего не найдут, но подозрения против меня будут весьма сильные. Что ж я буду делать? Сначала я буду молчать и молчать. Но, наконец, когда ко мне будут приставать долго, это мне надоест, я выскажу свое мнение прямо и резко. И тогда я едва ли уже выйду из крепости».

А этот эпизод из жизни Чернышевского в вилюйской ссылке... Власти решили заставить Чернышевского просить о помиловании. В Вилюйск направили полковника Винникова, поручив ему переговоры об условиях освобождения из ссылки. Да, при определенных условиях он, государственный преступник, будет освобожден из Вилюйского острога, а потом возвращен в Россию. Чернышевский должен попросить власти о помиловании. Полковник Винников застал его у озера и начал расспрашивать о жалобах. Чернышевский жалоб не высказал. Тогда полковник сам сказал о деликатном поручении, данном генерал-губернатором Сибири, и, более того, прочитал письмо генерал-губернатора. Чернышевский искренне удивился. Почему он должен просить помилования? «Мне кажется, что я сослан только потому, что моя голова и голова шефа жандармов Шувалова устроены на разный манер, а об этом разве можно просить помилования? Благодарю вас за труды. От подачи прошения я положительно отказываюсь». И более того, на бумаге написал: «Читал, от подачи прошения отказываюсь. Николай Чернышевский».

В Саратове от дум о Чернышевском не уйти. Почти каждый вечер приходит Мария на могилу Николая Гавриловича, заваленную цветами. И всегда застает там Ольгу Сократовну, жену. Она и сегодня подкупает приветливостью. Чаще всего с ней кто-то из Пыпиных, ее родственников. И такая грусть на прекрасном лице.

О жизни и судьбе Н. Г. Чернышевского знала она из подпольных изданий. Позже в руки Марии попали отпечатанные на гектографе листы: «Обстоятельства «Гражданской казни» Чернышевского». Это было майским днем 1864 года в Петербурге, после двухлетнего пребывания Чернышевского в Петропавловской крепости. И сделал эту запись в своем дневнике военный, имя которого не указывали...

«Высокий черный столб с цепями, эстрада, окруженная солдатами, жандармы и городовые, поставленные друг возле друга, чтобы держать народ на благородной дистанции от столба. Множество людей хорошо одетых, генералы, снующие взад и вперед, хорошо одетые женщины — все показывало, что происходит нечто чрезвычайное...

Ряд грустных мыслей был прерван каким-то глухим шумом толпы... «Смирно!» — раздалась команда, и вслед за тем карета, окруженная жандармами с саблями наголо, подъехала к солдатам. Карета остановилась шагах в пятидесяти от меня... толпа ринулась к карете, раздались крики «назад!», жандармы начали теснить народ, вслед за тем три человека быстро пошли по линии солдат к эстраде: это был Чернышевский и два палача. Раздались сдержанные крики передним: «Уберите зонтики!» — и все замерло. На эстраду взошел какой-то полицейский. Скомандовал солдатам: «На караул!» Палач снял с Чернышевского фуражку, и затем началось чтение приговора. Чтение это продолжалось около четверти часа. Никто его не мог слышать. Сам же Чернышевский, знавший его еще прежде, менее чем всякий другой интересовался им. Он по-видимому искал кого-то, беспрерывно обводя глазами всю толпу, потом кивнул в какую-то сторону три раза. Наконец чтение кончилось. Палачи опустили его на колени. Сломали над головой саблю и затем, поднявши его еще выше на несколько ступеней, взяли его руки в цепи, прикрепленные к столбу. В это время пошел очень сильный дождь, палач надел на него шапку. Чернышевский поблагодарил его, поправил фуражку, насколько позволяли ему его руки, и затем, заложивши руку в руку, спокойно ожидал конца этой процедуры. В толпе было мертвое молчание... Я беспрерывно душил свои слезы... По окончании церемонии все ринулись к карете, прорвали линию городовых, ухватившихся за руки, и только усилиями конных жандармов толпа была отдалена от кареты. Тогда (это я знаю наверное, хотя не видал сам) были брошены ему букеты цветов. Одну женщину, кинувшую цветы, арестовали. Лошади повернули назад и по обыкновению всех поездок с арестантами пошли шагом. Этим воспользовались многие, желающие видеть его вблизи; кучки людей человек в 10 догнали карету и пошли рядом с ней. Нужен был какой-нибудь сигнал для того, чтобы свершилась овация. Этот сигнал подал один молодой офицер; снявши фуражку, он крикнул: «Прощай, Чернышевский!» Этот же крик был услышан толпою, находившейся сзади. Все ринулись догонять карету и присоединиться к кричавшим... Было скомандовано: «Рысью!» — и вся эта процессия с шумом и грохотом начала удаляться от толпы. Впрочем, та кучка, которая была возле, еще некоторое время бежала, возле еще продолжались крики и маханье платками и фуражками. Лавочники с изумлением смотрели на необыкновенное для них событие. Чернышевский ранее других понял, что эта кучка горячих голов, раз только отделится от толпы, будет немедленно арестована. Поклонившись еще раз, с самою веселою улыбкой... он погрозил пальцем. Толпа начала мало-помалу расходиться, но некоторые, нанявши извозчиков, поехали следом за каретой».

Мозг Марии лихорадочно работал, все глубже познавая ужас творимых царизмом утеснений и произвола.

...До этого гражданской казни подвергли на Сытной площади в Петербурге поэта Михайлова. Привезли его в позорной колеснице, в арестантской шинели, поставили на колени. Весь ритуал гражданской казни был подчинен одному — унизить, уничтожить чувство человеческого достоинства. Под барабанный бой прочитали приговор. Поглумились слуги царевы над человеком и отправили на каторгу. Растоптали талант! Поэта Михайлова так любил Чернышевский! Так высоко ценил за поэтический дар! Это его стихи стали дороги молодежи. Мария их частенько напевала.

Смело друзья! Не теряйте

Бодрость в неравном бою.

Родину-мать защищайте,

Честь и свободу свою!

Пусть нас по тюрьмам сажают,

Пусть нас пытают огнем,

Пусть в рудники посылают,

Пусть мы все казни пройдем!

Если погибнуть придется

В тюрьмах и шахтах сырых, —

Дело, друзья, отзовется

На поколеньях живых.

Михайлова сослали на каторгу в Нерчинские рудники, потом поместили умирать в лазарет в Кадае, близ китайской границы. В это время там находился и Чернышевский. Ему сказали, что Михайлов умирает. Он бросился к Михайлову, но не успел...

...До этого была гражданская казнь Петрашевского. На сей раз на Семеновском плацу, в Петербурге, откуда — в Сибирь. Здесь же на площади заковали его в кандалы. Генерал, обозвав Петрашевского негодяем, плюнул ему в лицо... Петрашевский распрямился и холодно бросил: «Сволочь! Хотел бы я видеть тебя на моем месте...» А рядом — товарищи, участники кружка в чудовищных одеяниях: белых саванах с длинными рукавами, в капюшонах. Смертники... Молодых людей привязали к столбам, напротив поставили солдат с ружьями наготове.

Стояли палачи с тупыми лицами, в цветных кафтанах. Под барабанный бой явился чиновник и огласил царскую милость — смертную казнь через расстреляние заменить различными сроками наказаний. Петрашевский, когда его заковывали, не выдержал этой экзекуции — выхватил у кузнеца молот и яростно принялся заковывать на себе кандалы...

Перед Марией так и стояло лицо Петрашевского, гневного от возмутительного фарса.

Над жизнью человеческой, над жизнью каких людей смеются, негодяи!

Такой строй не имеет права на существование. Самодержавие, с его произволом и насилием над личностью, должно быть уничтожено. В этом твердо была убеждена Мария.

Мария пересекла Московскую улицу около гостиницы «Россия». Нарядную. Барскую. Залитую солнцем. Особняки в зеркальных окнах. Дома необычные, украшенные мраморными львами, нимфами. Кариатиды держали на плечах крыши домов — дело далеко не женское. Мария, смешливая от природы, радовалась возможности повеселиться. Балконы с чугунными решетками караулили мраморные львы. Все нижние этажи поглощали магазины с яркими витринами, принадлежавшие как компаниям, так и именитым купцам. Чего только не выставляли в витринах купцы! Все... И новомодные платья, и шелка, переливавшиеся всеми цветами радуги, и обувь, медленно проплывавшую по крутящемуся колесу. Кружевные покрывала, накидки, ленты на плечах коробейника. Манекен в красной рубахе, в синем картузе на затылке и с мертвой улыбкой на восковом лице. Столы, сервированные кузнецовским фарфором, сверкали белизной крахмальных скатертей. На тарелках различные узоры — от скромных незабудок до сине-черного кобальта, отягощенного золотом. Гроздьями свисали красные чашки в белых горохах, белые чашки в красных горохах. Саратов город торговый, и трудно представить все изобилие товаров, которое предлагалось покупателям.

Витрина охотничьего магазина купца Сивобрюхова могла испугать слабонервных дамочек. За стеклом дремал лес картонных деревьев, зеленая трава из крашеного мочала. Затаились зайцы с настороженными ушами. Застыли белки на ветвях с орешками в крошечных лапках. Затихли чучела сеттеров и рыжих спаниелей, изготовившихся для прыжка. Тут и охотник, прицеливающийся из ружья. За спиной его три новеньких винчестера. В сетях запутались стерляди и семужки чудовищных размеров, подплывала живая рыба к зеленым стеклам аквариума, поддержанного тяжелыми русалочьими руками.

И опять дома заводчиков и купцов, задавленные мрамором и лепными украшениями.

Но таких нарядных улиц в городе всего две — Московская и Немецкая, которую старожилы любят называть Невским проспектом. Купцы потрясли мошной и денег не пожалели на украшение родного города Саратова.

Мария стояла у витрины охотничьего магазина и смотрела на огромные охотничьи сапоги, словно снятые с ноги Петра Великого.

— А вы знаете, барышня, что сапог-то охотничьих в Саратове всегда не хватает?! — Молодой человек в светлом костюме и шляпе-котелке поигрывал тростью.

— Почему? В Саратове так много охотников? — Мария пытливо его оглядела. И успокоилась: чутье на шпиков у нее отличное. Слава богу, этот — обыкновенный лоботряс. И с улыбкой переспросила: — Много охотников?

— Бог с вами... Какие охотники? Саратов — провинциальный город: мощеными являются только улицы Московская да Немецкая, а по прочим чиновники от грязи осенью ходят в охотничьих сапогах. Нет, не смейтесь, любезная, сущая правда... Грязища непролазная. Такой нелепый климат: или нужно спасаться от пыли или от грязи...

Мария искренне рассмеялась и, придерживая пачку с книгами, перешла на другую сторону улицы, где располагалась фотография «Кочин и сыновья». Какие удивительные портреты в витрине: дети с распущенными локонами в матросках и дамы, лица которых скрывала вуаль, вошедшая в моду. «Зачем делать снимок, — удивилась Мария, — коли лица не разглядеть? Разве для показа мехов!» И невесты в каскаде кисеи с букетиками флердоранжа. И семейные купеческие портреты, когда здоровенный купчина спиной прижимался к стулу, положив руки на колени. Волосы тщательно расчесаны на прямой пробор и смазаны репейным маслом. Выражение лица каменное. И рядом стоит жена с таким же каменным лицом, рука ее покоится на плече мужа. Были и портреты. И опять купчина в парадной тройке с золотой цепью. Это так называемые кабинетные портреты. И, желая показать, что нет предела мастерству господина Кочина и его сыновей, на шнурах висел снимок, сделанный на похоронах. На переднем плане гроб с кистями. За гробом убитые горем родственники, венки с развернутыми лентами. К снимку прикреплена цена — пять рублей двадцать пять копеек.

Мария отпрянула — мир частной инициативы верен себе.

Жила она в рабочей семье на юго-западной окраине города. Сняла койку и попытала счастья отыскать место в шляпной мастерской. Место нашлось, пробу выдержала с успехом — мастерица превосходная. После отъезда из Самары она сильно изменилась, годы странствия сказались благотворно. Из Екатеринослава попала в Одессу. В Одессе начала серьезным образом заниматься самообразованием, вошла в кружок и все свободные дни проводила в Публичной библиотеке. Читала систематически. Программу составила обширную и штудировала книгу за книгой по социальным и философским вопросам. Пробелов в знаниях много, ох как много! Идеи революции ее захватили. Хотелось все понять, все уяснить. В Одессе занялась партийной работой, и вскоре пришлось перейти на нелегальное положение. В Саратов приехала уже профессиональным революционером.

Сегодня для нее большой день — первое занятие кружка рабочих-металлистов. Думала, как начать занятие, и решила, что лучше всего с объяснения рабочим того, что называется прибавочной стоимостью.

На гористой улочке, которых так много в городе, в домике с потрескавшимися стеклами, у тихой вдовы решили проводить встречи кружковцев. Улочку с трудом разыскала сама. У уличной тумбы ее встретил паренек. В руках «Биржевые ведомости». Парень едва не снял фуражку, завидев ее. Да, с конспирацией в Саратове дело плохо, огорчилась она. Ишь как в улыбке расплылся, а ведь должен просто идти вперед на десять шагов.

Бедность-то какая... Вот здесь и начинался настоящий Саратов — с лачугами, с оврагами, заросшими крапивой, с буйными кустами бузины, с козами, облепленными репейником, с собаками со впалыми боками и клокастой шерстью.

Парень, несмотря на жару, одет в темный костюм, в белую косоворотку, подпоясанную крученым ремешком, в сапоги, начищенные до блеска. «Это хорошо, на урок, как на праздник, собрался, — подумала Мария.— Интересно, как другие рабочие придут».

Кружковцы Марию удивили и смутили. На столе, покрытом чистой скатертью, стоял пузатый самовар, на тарелочке сушки и пряники. Горкой чашки в тот самый красный горошек, что видела в магазине на Московской улице. Вдоль стола — лавки. На лавках — рабочие солидного возраста. Некоторые в костюмах-тройках с цепочками от часов в жилетных карманах. Костюмы шевиотовые, пахнут махрой, (так хозяйки хранили парадную одежду в сундуках от моли). Костюм покупался на всю жизнь один — приурочивалась покупка к свадьбе, его надевали считанное количество раз по праздникам, а затем в нем и хоронили. Иногда костюм переходил от отца к сыну. Почти на всех костюмы выглядели словно с чужого плеча. Это обстоятельство никого не смущало. Люди солидные. В руках тетрадки для записей. Молчали и откровенно ее рассматривали. Потом переглянулись и выжидательно затихли.

Мария поняла, что впечатление она произвела неблагоприятное. Рабочие недоумевали: зачем такую прислали? Слишком молода для революционера... Никакой солидности... Ждали мужчину крепкого, коренастого, с бородой-лопатой, такому можно было и поверить. У него, поди, и степенность, и не один арест, да и не один год тюрьмы за плечами, — все знает. Революция — дело нешуточное, с большими опасностями связана. А тут женщина... К тому же красивая. Лицо привлекательное, свежее, с румянцем во всю щеку. Черты правильные, словно точеные. Лоб высокий, и на подбородке лукавая ямочка. Губы строгого рисунка. Глаза поражали синевой. Ресницы длинные, пушистые. Картинка, одним словом, картинка. Такую не в революцию пускать, а вставить в рамку, смотреть да любоваться. Нет, революция — дело не женское.

Мария раскраснелась и чувствовала себя ужасно: разглядывают рабочие, многим из которых она в дочери годится. Все премудрости о прибавочной стоимости, которые она и ночью повторяла, боясь, что речь не будет доходчивой, исчезли. От волнения пересохло в горле, ей стало страшно: чему она может научить этих людей?!

Молчание становилось все заметнее и тяжелее. И непосредственная, как всегда, Мария срывающимся голосом спросила:

— Может быть, вам, товарищи, другой агитатор нужен... Тут в Саратове и Поливанов работал, и по селам ходила Софья Львовна Перовская... Я никаких подвигов за плечами не имею. Пожалуй, нам лучше разойтись... Так я понимаю ваше молчание, товарищи?

Кружковцы дружно рассмеялись. Ай да барышня! Поняла, что доверия не внушает, и готова отказаться, и в бутылку не лезет.

Новиков, степенный рабочий, достал из жилетного карманчика часы и, посмотрев на время, присвистнул:

— Кончай, братва, в гляделки играть — не на смотрины пришли. Раз товарища прислали, значит, знают кого и доверие с нашей стороны должно быть полное. — Новиков, посмеиваясь, обратился к Марии: — Только, голуба душа, помни слова Некрасова: «Правилу следуй упорно, чтобы словам было тесно, мыслям просторно».

Все добродушно рассмеялись: ай да Новиков! Рассудил так рассудил!

Мария была ему очень благодарна: великое дело — тебе поверили. Сердце радостно колотилось. И она решила начать с рассказа о декабристах.

— Сегодня, 13 июля, день памяти первых русских революционеров-декабристов. Прошел семьдесят один год с того дня, когда эти светлые люди приняли мученическую смерть от палача. — И Мария достала книгу, на обложке которой были изображены профили пятерых казненных в лавровом венке. — И сегодня их имена под запретом, — продолжала она. — Пестель, Рылеев, Каховский, Бестужев, Муравьев-Апостол. Это те, кто верховным уголовным судом был поставлен «вне разрядов» и приговорен к смерти через повешение. Смерть они приняли стойко, понимали, что умирали за народ. — И, откашлявшись, принялась читать: «Что мне теперь прибавить? С этой минуты я не видел его более, — вспоминал один из братьев Бестужевых о последних днях Рылеева, своего друга и соседа по Алексеевскому равелину Петропавловской крепости. — Я узнал о нем от священника, уже после казни, узнал, с каким мужеством и смирением принял он двукратную смерть от руки палача. «Положите мне руку на сердце и посмотрите, скорее ли оно бьется», — сказал он священнику. Они все пятеро поцеловались, оборотились так, чтоб можно было пожать им, связанным, друг другу руки. И приговор был исполнен. По неловкости палача Рылеев, Каховский и Муравьев должны были вытерпеть эту казнь в другой раз, и Рылеев с таким же равнодушием, как прежде, сказал: «Им мало нашей казни — им надобно еще тиранство!» — Голос Марии зазвенел от негодования.

Новиков поставил локти на стол, положил голову и пристально слушал. В его глазах — страдание.

— И когда на Сенатской площади стояли мятежные войска, то с ними был и Рылеев. К мятежникам привел Николай Бестужев на площадь гвардейский экипаж. Их было так мало, что каждый понимал: восстание обречено на поражение. И тот же Рылеев «первым целованием свободы» приветствовал его и сказал, ни о чем не жалея: «Предсказание наше сбывается, последние минуты наши близки, но это минуты нашей свободы: мы дышали ею, и я охотно отдаю за них жизнь свою». — Мария помолчала и тихо начала декламировать, не скрывая волнения:

Известно мне: погибель ждет

Того, кто первый восстает

На утеснителей народа, —

Судьба меня уж обрекла.

Но где, скажи, когда была

Без жертв искуплена свобода?

Погибну я за край родной, —

Я это чувствую, я знаю...

И радостно, отец святой,

Свой жребий я благословляю!

В комнате тишина. Слышно, как торопливо стучат часы, словно убыстряя бег времени, да звенит прутьями железной клетки щегол. Кто-то кашлянул испуганно. На него недовольно оглянулись. Зашикали. И Мария, ободренная общим вниманием, продолжала:

— Бестужев вспоминал, как его больной брат слушал эти строфы. Рылеев читал ему первому. Бестужев прослушал и сказал, что это «предсказание написал ты самому себе и на нас с тобой. Ты как будто хочешь указать на будущий свой жребий в этих стихах». — «Неужели ты думаешь, что я сомневался хоть минуту в своем назначении? — сказал Рылеев. — Верь мне, что каждый день убеждает меня в необходимости моих действий, в будущей погибели, которою мы должны купить нашу первую попытку для свободы России, и вместе с тем в необходимости примера для пробуждения спящих россиян... Успех революции заключается в одном слове: дерзайте».

— Какие важные господа шли на виселицу! Чего им не хватало? А все за народ. Совесть у человека должна быть. — Это философствовал Новиков, рассматривая фотографии в книге о декабристах, изданной Герценом в Лондоне. — И смерть-то приняли в тридцать один год, и жены — красавицы, и детишки...

С портрета смотрел Кондратий Рылеев. Лицо удлиненное. Чистый высокий лоб и волнистые волосы. Черты правильные. Удивительно проницательные глаза. Весь облик дышал благородством. Во взгляде спокойствие и гордость. Широкий белый галстук выделял и подчеркивал особенную красоту лица. На портрете художником особо выделена кисть руки, словно на иконе великомученика, беспомощная и тонкая. Очевидно, портрет писался после казни — отсюда иконописная манера. Новиков передал книгу по столу, и каждый затаив дыхание рассматривал портрет.

— У Рылеева была верная жена и маленькая дочка Настенька. Когда Бестужев зашел за ним, чтобы позвать на Сенатскую площадь, где уже стояли войска, то жена сразу поняла, что видит мужа последний раз. Ее огромные черные глаза умоляли мужа не уходить. Она и Бестужева умоляла, иного слова нет, не уводить из дома мужа. Более того, подтолкнула Настеньку, зная, как ее любит отец, и та, схватив колени отца, громко стала плакать. Рылеев вырвался из объятий жены и дочери и ушел на смерть. Жена лежала без чувств. — Мария говорила медленно, тщательно подбирая слова. Ее душило волнение. Голос дрожал. — «Не надейся ни на кого, кроме твоих друзей и своего оружия. Друзья тебе помогут, оружие тебя защитит» — одна из заповедей декабристов. Восемь лет продержалась тайная организация декабристов, в которую вошли лучшие из лучших. И к чести тайного общества, не нашлось в ней ни предателя, ни отступника. На беду, правительство, которое подозревало, что такое общество есть, подослало провокаторов — троих негодяев, которые, пользуясь доверчивостью и благородством, подали тайный донос императору Александру I. Так все и открылось. Конечно. 14 декабря 1825 года декабристы сами о себе заявили, когда вывели войска на площадь и отказались принимать присягу Николаю I...

В комнату вошла пожилая женщина. Сутулая. В белом платочке. Приветливо всем поклонилась и поставила на стол самовар. Запахло угольком. Самовар напевал нехитрые песенки. Женщина водрузила на конфорку пузатый чайник и молча принялась разливать по чашкам. Весело бурлил самовар, потрескивали угольки, рассыпая искорки. Чашки передавались по кругу, к чаю не притрагивались. Марии тоже поставили чашку в красный горошек. Она с удовольствием обхватила чашку руками и принялась пить пахучий чай мелкими глотками. Пододвинули ей и сушки.

Новиков смотрел внимательными глазами на Марию, но в них было не отчуждение — приветливость.

— Как интересно декабристы писали об оружии... — Новиков неторопливо помешивал ложечкой в чашке. — «Не надейся ни на кого, кроме твоих друзей и своего оружия...»

— «Друзья тебе помогут, оружие тебя защитит», — подсказал тот самый паренек, который ее встречал у тумбы, толстой, как торговка, и привел на конспиративную квартиру. — Друзья получаются важнее оружия... А? Так-то, папаня?

— Без оружия революцию делать нельзя, а хороший и верный друг — это завсегда хорошо, — пробасил Новиков, поучая сына.

Мария и не подозревала, что на занятия пришли отец с сыном. Видно, длился давний спор между ними, непонятный непросвещенному. И действительно, похожи эти Новиковы: оба здоровяки, словно лесные медведи, кряжистые, с торчащими ушами и прелюбопытными глазами.

— Очень нужно сегодня вспомнить и Муравьева-Апостола. В восстании принимали участие три брата: Сергей (его казнили на Сенатской площади), Матвей и Ипполит. Все они выросли в богатой аристократической семье. Отец был крупным дипломатом и дал детям блестящее образование. Юношей Сергей Муравьев-Апостол принимал участие в Бородинском сражении, дрался с французами. Потом партизанил, скитался в лесах, добивал француза, чтобы неповадно было на русскую землю нападать. Сражался отчаянно. За храбрость награжден золотым оружием. Он был в числе первых, кто вошел в так называемую артель, которая впоследствии и послужила зерном, из которого выросло тайное общество. За два года до восстания Сергей Муравьев предлагал арестовать царя Александра I, приехавшего на маневры, и провозгласить республику. Редкостное благородство и мужество отличало братьев. Они входили в состав Южного общества декабристов. О неудаче восстания на Сенатской площади Муравьев с братом Матвеем узнали очень быстро, как и об ордере на арест. И действительно, их арестовали, да освободили восставшие офицеры. И Муравьев не испугался, не забился в щель и не бежал за границу. Нет, он решил поднять черниговский полк, повести на Житомир в надежде, что по пути присоединятся и другие полки. В Василькове братья Муравьевы подняли местный гарнизон. Под восставшими знаменами стояли тысяча солдат и семнадцать офицеров. По приказу царя на подавление мятежа бросили крупные воинские части. Восставших взяли в кольцо. Сергей Муравьев с большим искусством уходил от преследователей, в надежде вырваться из кольца. Но кольцо сжималось... Развязка произошла в местечке Трилессы. Теперь уже восставших ждали гусары и артиллерия. И опять Сергей Муравьев продолжал бороться. Выстроив солдат боевой колонной, он повел их в атаку... В атаку на пушки... Над полем битвы прозвучали залпы. Теперь вместе с двумя братьями — Сергеем и Матвеем — находился и третий, Ипполит. Ему было 18 лет. Любовь и уважение к Сергею были безмерны. Когда он увидел, что брат упал — брат получил тяжелейшее ранение в голову, — то он убил себя... И Сергея и Матвея, потрясенных и разгромом восстания, и смертью брата, тут же арестовали, заковали в кандалы и повезли к царю. На вопросы царя Сергей Муравьев отвечал дерзко, вины своей не признал, в правоте своей так был уверен, что царь назвал его «самонадеян до сумасшествия».

А декабрист Петр Каховский, отстаивая свои политические взгляды, писал в письмах из крепости, что «в рассуждениях ум русский ясен, гибок и тверд». Каховский вызвался убить Николая I. С двумя пистолетами и кинжалом он вышел на Сенатскую площадь. Он ратовал за народное правление «с истреблением царствующего дома». Смелый, решительный до отчаяния, он жизнь свою не жалел за свободу. Выстрелом из пистолета он смертельно ранил петербургского генерал-губернатора, стрелял в командира лейб-гвардии Гренадерского полка, кинжалом ударил офицера.

Имя Пестеля, вместе с другими казненного 13 июля 1826 года на кронверке Петропавловской крепости, было золотом выбито в Пажеском корпусе. Пажеский корпус Пестель окончил первым.

Мраморную доску потом разбили. Пестель также участвовал в Бородинском сражении, проявил храбрость, получил тяжелейшее ранение, от которого лечился восемь месяцев... За храбрость был награжден золотым оружием... И повешен. Это о нем писал верховный уголовный суд. — Мария достала мелко исписанные листки и поднесла к глазам. Как хорошо, что она так тщательно выписывала все материалы, относящиеся к декабристам. — «Имел умысел на цареубийство: изыскивал к тому средства, избирал и назначал лица к совершению оного; умышлял на истребление императорской фамилии и с хладнокровием исчислял всех ее членов, на жертву обреченных, и возбуждал к тому других; учреждал и с неограниченной властию управлял Южным тайным обществом, имевшим целью бунт и введение республиканского правления; составлял планы, уставы, конституцию...»

— В какие далекие времена лучшие люди думали о конституции, а царь так и не решается... — Новиков, слушавший с редкостным вниманием, не выдержал и закурил папироску. Лицо виноватое, волнения не мог скрыть. — И казни да казни одни у наших самодержцев...

— А ты, батя, захотел, чтобы цари без казней отказались от власти, — насмешливо ответил ему сын, расстегивая мелкие пуговки косоворотки. — Держи карман шире. Как же. Самодержцы все о благе народа думают. Лучше бы не думали. Сам бы народ о себе подумал.

Рабочие довольно заулыбались.

— Что ж, времечко позднее. Пора кончать, товарищи? — спросила Мария, поправляя золотистые волосы и закалывая пучок шпильками.

Рабочие молчали. Теперь уже курили все. Дым сизым облаком висел в комнате.

— Как звать вас — величать, не знаем, но не часто такого грамотного человека рабочему приходится видеть. — Новиков встал, погладил бороду и сказал просительно: — Не знаете ли вы, барышня, стихов про народную долю? Очень они простому человеку нужны.

Мария зарделась от удовольствия. И опять ее огромные глаза засияли. Сильным голосом стала читать:

Уж как шел кузнец

Да из кузницы.

Слава!

Нес кузнец

Три ножа.

Слава!

Первый нож

На бояр, на вельмож.

Слава!

Второй нож

На попов, на святош.

Слава!

А молитву сотворя —

Третий нож на царя.

Слава!

Мария помолчала и добавила:

— Эти стихи написаны Кондратием Рылеевым вместе с Александром Бестужевым.

— Хорошие стихи. Такие и на память заучить не грех, — заметил Новиков, поглядывая на сына.

Ах, тошно мне

И в родной стороне;

Все в неволе,

В тяжкой доле,

Видно, век вековать?

Долго ль русский народ

Будет рухлядью господ,

И людями,

Как скотами,

Долго ль будут торговать?

Кто же нас кабалил,

Кто им барство присудил

И над нами,

Бедняками,

Будто с плетью посадил.

По две шкуры с нас дерут:

Мы посеем, они жнут;

И свобода

У народа

Силой бар задушена.

...А теперь господа

Грабят нас без стыда,

И обманом

Их карманом

Стала наша мошна.

...А уж правды нигде

Не ищи, мужик, в суде:

Без синюхи

Судьи глухи,

Без вины ты виноват.

А под царским орлом

Ядом потчуют с вином

И народу

Лишь за воду

Велят вчетверо платить.

Рабочие были поражены. Столько лет поют эту песню — и отцы и матери, и деды и прадеды, да и сегодня она словно для них написана, а ей-то, голубушке, семьдесят годков. И все порядки те же: и бесправие, и лиходейство, и монополка с царским орлом, где опаивают народ... Да, пора «мотать себе на ус».

Мария с радостью видела, с каким восторгом слушали рабочие стихи декабриста Рылеева. Действительно, народный поэт. В свое время и она была поражена, что распространенная песня — рылеевская.

— Дошли до нас и последние стихи Рылеева, написанные им в Алексеевском равелине незадолго до казни. Интересна их история. Декабристу Цебрикову принесли обед. «Я принялся рассматривать оловянные тарелки и на одной из них нашел на обороте очень четко написанные гвоздем последние стихи Рылеева».

Тюрьма мне в честь, не в укоризну,

За дело правое я в ней,

И мне ль стыдиться сих цепей,

Когда ношу их за Отчизну.

Расходились из домика по одному. Марию взял под руку младший Новиков, объяснив, что иначе в этих местах чертовых ногу легко сломать, да и для городовых вид влюбленной парочки привычнее.

Над Волгой упали голубые сумерки. Бархатистый ветерок приносил с реки теплые волны. На багреющем закатном небе проступали первые робкие звезды. Далеко-далеко слышалась песня.

АННА ИВАНОВНА

Жизнь всегда богата неожиданностями, самыми удивительными. Мария, став профессиональным революционером, привыкла не удивляться этим неожиданностям, как и частым своим переездам из города в город. Словно листок, гонимый ветром в осеннюю непогоду, перебрасывался от одного дерева к другому, так и Мария оказывалась то в одном, то в другом городе. После Саратова она побывала на юге России, потом в Самаре, потом в первопрестольной и белокаменной Москве и, наконец, в Петербурге. На этот раз нужно было уезжать с товарищами на Урал.

Выдалась непривычная для Петербурга сухая и теплая погода.

В Екатеринбург решили ехать через Москву. Поздняя осень 1898 года. Мария бродила по Невскому, подолгу стояла на Аничковом мосту и не отрывала глаз от воды. Кружили оранжевые листы липы, Мойка обмелела и камни-валуны проглядывали сквозь тонкий слой воды. Если хорошенько вглядеться, то можно было увидеть и сонных рыб, которые, расставив красные плавники, боролись с течением, и длинные нити водорослей, прилипшие ко дну. Временами валуны проступали над водой, и тогда на камни пристраивались синицы. Они опускали головки и забавно их вскидывали, глотая капли воды. Отчаянно сражался между валунами бумажный бриг, пущенный мальчишеской рукой. Ветер гнал его на камни, быстрое течение кружило его, как щепку, поворачивало, грозясь опрокинуть. Вода заливала корму, бриг оседал и мужественно пытался пройти узкое место.

Мария в синем платье, украшенном шитым воротничком, в английской шляпке, в белых перчатках поднялась на носки и, перегнувшись через чугунные перила, наблюдала за поединком. Борьба всегда ее увлекала, и кораблик, столь отважно пробирающийся сквозь валуны, вызывал симпатию. Потом, вздохнув, она прошлась вдоль набережной и вернулась к клодовским коням, украшавшим Аничков мост. Юноша удерживал с невероятным усилием строптивого коня. И опять сила этого скакуна, которого пытался обуздать человек, восхитила ее. Играли медные мускулы коня, казалось, еще мгновение — и юноше, прекрасному, как Аполлон, не удержать его свободного бега.

Заглушаемые городским гулом, слабо прозвонили часы на башне биржи. Пять часов... По Невскому нескончаемой чередой двигались экипажи, открытые коляски. Нарядные дамские шляпы, котелки, которые важно приподнимали при встречах, казалось, жили своей жизнью. Шляпа, украшенная цветами и перьями, низко наклонилась и получила ответный наклон от шляпы таких чудовищных размеров, что на полях ее можно было разместить клумбу. Но больше всего Марию восхищали шляпы, украшенные перьями и букетами, укутанные кисеей, скрывавшей лицо. Фасон этих шляп в подполье называли вороньим гнездом, и Марии пришлось научиться их носить. Нет, совсем не просто ей, девушке из мелкой чиновничьей семьи, лишенной многих премудростей барского воспитания, изображать барыню, а то и аристократку с надменным лицом. Но для конспирации были необходимы и великолепные манеры, и безупречный французский язык, и строгие взоры, способные на почтительном расстоянии удерживать шпиков и полицейских. Да, шпикам надлежало прежде хорошенько подумать: возможно ли подойти к такой шикарной даме, и осмотреть багаж, и — боже избавь — потребовать документы или пригласить в участок.

Мария часами стояла у зеркала и училась хорошим манерам. Это было партийное задание. Вздыхала, упражняясь часами во французском языке. К счастью, покойная мать научила языку, да и Мария к языкам оказалась способна. Но беглость французской речи, произношение... Как-то она прочитала, что Чернышевский, который знал превосходно несколько языков и хотел специализироваться как лингвист при Петербургском университете, записал в своем дневнике, что не решается говорить по-французски, поскольку не уверен в безупречности произношения. И далее развивал мысль, что те, с кем ему приходится в обществе встречаться, на этом языке говорят с детства, когда органы рта легко разработать и достигнуть настоящего звучания, с годами органы огрубели и разработать их невозможно, а посему получить настоящее произношение весьма трудно. Говорить, чтобы видеть косые и насмешливые взгляды, ему казалось оскорбительным. Так он писал в дневнике. Кстати, и дневник он вел одной ему понятной условной скорописью.

Мария хотела сделать невозможное — и под руководством товарища, получившего отменное воспитание, практиковалась во французском языке. Ох уж это грассирование!.. А что делать? Партийное задание...

Сегодня она уезжает в Екатеринбург и везет целое богатство: и транспорт с нелегальной литературой, и бумагу, и краски, и шрифт — к сожалению, весьма немного — для становления подпольной типографии. Комитет посылает ее на Урал, чтобы организовать там социал-демократические организации.

Ехали они группой, как было принято, в три человека. Ида Каменец, подруга по работе в Киеве. Добрая и отважная. Санин, с которым подружилась в Саратове, марксистски образован и литератор отменный. Значит, в тройку входили пропагандист, наборщик и литератор. Все люди превосходные. С такими можно горы перевернуть. Для осторожности решили разделиться на две группки, хотя бы до Москвы. Вещи — чемоданы и саки — решили в багаж не сдавать, чтобы не подвергать опасности и случайности. И эту часть пути, самую опасную, перенасыщенную полицией, следовало особенно осторожничать. Так и порешили.

Мария поедет в вагоне первого класса с небольшим саком, который поднять невозможно, и повезет шрифт. В подполье шрифт на вес золота. Конечно, хороших людей везде предостаточно, возможно и там его раздобыть, но для этого нужно установить связи. В городе Екатеринбурге, как она узнавала, и типография имеется, и три газеты. Не может быть, чтобы не нашла пути к сердцу наборщиков. Значит, и на месте шрифт раздобудет, а это на первое время. Как можно в подполье обходиться без собственной типографии? Хотя бы самой скромной.

У Аничкова моста девушка стояла не случайно. Все было предусмотрено. У подруги одолжила нарядную пелерину, крючки которой застегивались на шее, — сложное сооружение из витого шнура и беличьих лап. О, проклятая мода! Времени барынькам некуда девать — подняла к небу глаза Мария. В таком великолепном виде, оставив саквояж со шрифтом, и ушла с конспиративной квартиры, а товарищ, который должен доставить шрифт, подхватит ее на Невском. Вот и стояла у Аничкова моста, дожидаясь его и стараясь скрыть волнение. По камням переваливались утки, смело ставя перепончатые лапки и подняв голову, следили за стайками рыбок. В какой-то момент быстрым движением выхватывали рыбку. Встряхивались. Сверкнув серебром, рыбка исчезала в зобу, и утка с былым равнодушием следила за бурлящей водой.

Мимо прошла цветочница. В корзине — розы. Букеты перевязаны шелковой лентой. Мария так любила цветы! Испытание для ее скромного бюджета. Цветочница в широкой юбке и в кружевном фартучке, поверх которого висел кошель, напоминала француженку. С профессиональным чутьем она остановилась около девушки и протянула букет. Та, ужасаясь такой непредвиденной траты денег, полезла за ассигнацией. Теперь она стояла с букетом роз. Конечно, деньги сумасшедшие, экономию следовало соблюдать железную, но так конспиративнее: и вагон первого класса, и букет роз... И она улыбнулась собственному лукавству.

Экипаж на красных дутых шинах остановился у моста. Молодой человек, одетый с иголочки, легко соскочил с лихача и подбежал к даме. Приложился к ручке, затянутой в белую перчатку, и повел к экипажу.

— Какие розы! — наклонился он к даме, вопросительно и весело поглядывая. — Осторожно... Осторожно... Не оступитесь...

— Не следовало опаздывать на десять минут и оставлять меня на растерзание петербугским цветочницам... — Мария тоже наклонила голову и шептала, посмеиваясь. — Теперь три дня и есть-то по-человечески не придется, нужно будет возместить деньги в партийную кассу.

Лихач щелкнул кнутом, рысаки рванули. Замелькали магазины, витрины, строгие особняки, банки.

На Николаевском вокзале молодой человек помог даме выйти из экипажа. Бережно поддерживал под локоток и сам понес чемодан. Неторопливым жестом остановил носильщика, который, выпятив живот и сверкая белоснежным холщовым фартуком, бросился к господам. «Нет, нет», — отрицательно замотал головой господин, одетый с иголочки. При такой прекрасной даме допускать чью-то помощь?! Гм...

Дама в нарядной пелерине и с букетом роз, элегантный молодой человек обращали внимание окружающих. Мария гордо вскинула голову. Правда, однажды чуть-чуть не налетела на толстого жандарма, стоявшего на перроне. Ну, это он виноват — даме не уступить дорогу! И жандарм, увидев господ, сконфузился и взял под козырек.

— Свинья! — тихо бросил ему молодой человек, стараясь, чтобы дама не расслышала.

— Виноват, ваше благородие! — выпалил жандарм, продолжая поедать глазами господ. — Виноват по причине рассеянности.

Дама улыбнулась своими прекрасными губами и слегка поправила вуаль, украшенную мушками.

— Анатоль, нельзя быть таким грозным! — И пальчиком погрозила.

— Простите, дорогая! — Лицо молодого человека приняло несчастное выражение. — Виноват, нужно было взять лакея с собой.

— Ну, это уж слишком... — засмеялась барыня.

Жандарм снял фуражку, протер платком вспотевшую лысину и подумал: «Слава богу, добрая барыня!»

У вагона жандарм замедлил шаг и не мог оторвать глаз от нарядной пары. Стоял и наблюдал. Молодой человек оттолкнул кондуктора с медалью на груди, не доверив ему чемодан. Подумал и собственноручно внес его в вагон. Конечно, воображает перед такой красавицей. И розы-то какие подарил... Может, и от жадности сам несет вещички — двадцать копеек носильщику не хочет дать. Господа-то чем богаче, тем жаднее. Жандарм зевнул и неторопливо перекрестил рот во избежание сглазу.

В вагоне на плюшевый диванчик саквояж положили поближе к окну. Молодой человек помог даме снять пелерину, повесил на крючок и, глядя в овальное зеркало над диваном, неожиданно подмигнул. Мария опустила лицо в розы, боясь расхохотаться.

— Боже, третий звонок! — испуганно вздохнула дама. — Быстро выходите!

— А кто-то выговор делал за опоздание к мосту...

Молодой человек нагнулся и поцеловал руку. На лице плохо скрытое волнение. Действительно, славно все получилось: подкатили к поезду в последние минуты — с таким грузом лишнее время торчать на вокзале ни к чему! И опять в глазах вопрос: как она в Москве будет тащить тяжелейший саквояж, и причем непринужденно — это непременное условие конспирации!

— Нет, бесценные вазы я не разобью, и волноваться не следует. Довезу целехонькими и сестрице вашей Адель передам. Адель — такая ценительница прекрасного. И более того, из своих рук этот саквояж не выпущу... Не дай бог, какая оказия... — Дама так испуганно сжалась, что и слов дальнейших не требовалось.

Рядом с дамой опустился на диван генерал от инфантерии. Сухой. Бритый. С коротко остриженными волосами. Он стоял у окна в коридоре, когда появилась дама. И не стал мешать молодым людям устраиваться. Обменялся почтительным поклоном с молодым человеком и, откашлявшись, успокоил:

— Не волнуйтесь, дружок... Я буду защитником вашей прелестной... — Генерал подбирал слово, не зная, кем она ему приходится.

— ...родственницы, — с готовностью подсказал молодой человек, почтительно наклонив голову. — Милейшей кузины.

Генерал многозначительно промолчал — все хорошенькие женщины обязательно приходятся кузинами молодым людям тридцатилетнего возраста. Вот ему, в шестьдесят пять, кузину уже не иметь. И, довольный таким ходом мыслей, генерал ухмыльнулся.

Поезд тронулся, молодой человек бежал некоторое время за вагоном, дама робко послала воздушный поцелуй.

После пересадки в Москве до Кунгура добирались все вместе: Мария, Санин и Ида Каменец. Санин, белобрысый человек лет тридцати, страдал близорукостью и носил очки с толстыми стеклами. Характера был превосходного, к тому же имел не сильный, но приятный бас, качество, весьма ценимое Марией, великой охотницей до песен.

Ида Каменец, высокая, худая, с гладкими черными волосами и задумчивыми глазами, испытывала доброе чувство к Марии. Они подружились в Киеве, куда Марию ненадолго забросила судьба, когда участвовали в студенческих волнениях, вызванных самосожжением Марии Ветровой.

Тот страшный мартовский день 1897 года, когда стало известно о самосожжении курсистки Ветровой, Марии никогда не забыть. Мария Ветрова, из народоволок, была хозяйкой подпольной типографии в Лахте, в Финляндии, небольшом местечке. В типографии вместе с ней работали братья Тулуповы. На Ветровой лежали шифры, связь, тайнопись, распространение и доставка нелегальных изданий. И, на беду, в эту группу народовольцев попала Екатерина Прейс, девица, одержимая манией величия. Она вела себя безответственно — без согласия организации затеяла переговоры с террористами в Москве. За террористами следили, и Прейс арестовали. На допросах Прейс не молчала — она не была примитивной предательницей, но ее откровенные разговоры со следователем, та роль, которую она себе отводила в революционном движении, стоили товарищам свободы. Арестовали и Марию Ветрову. Она была бестужевкой. До этого учительствовала на Азовщине. Встречалась со Львом Толстым, желая понять, в чем состоит смысл жизни. Страдания народа переживала тяжело. Прекрасный, нравственный человек. Всех арестованных по делу Лахтинской типографии отправили в дом предварительного заключения, а Ветрову, как хозяйку типографии, запрятали в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. На допросах Ветрова держалась гордо, от всяких показаний отказывалась, никаких имен не называла. И охранка, желая сломить Марию, начала применять недозволенные средства. Порядок в Трубецком бастионе страшный — полное безмолвие, тишина, от которой леденела кровь. Безмолвно приглашали арестованную жандармы на прогулку, безмолвно приносили оловянную миску с тюремной баландой, безмолвно бросали в каземат пальто — существовал странный порядок, когда заключенного выводили гулять в своем платье. Собственное платье служило напоминанием о свободе. Гуляла она в крошечном дворике и часто видела на снегу кровь. Очевидно, кто-то из товарищей болел чахоткой и все равно содержался в крепости. Жестокости царизма нет предела! Ветрова томилась без друзей. В каменной могиле — ни стука, ни весточки. Она требовала перевода в дом Предварительного заключения. Ей отказали. Начался долгий поединок с охранкой. Такой неравный! Ветрова писала прошения, делала устные заявления, но все оставалось без внимания. И тогда Ветрова решила дать правительству бой и смертью своей привлечь внимание к положению политических заключенных. Смерть ее была ужасна. Возвратившись с прогулки и воспользовавшись моментом, когда ключи от камеры надзиратели сдавали дежурному по крепости во избежание побегов — предосторожность тюремной администрации, — Мария, сняв с лампы стекло, облила себя керосином и поднесла горящий фитиль. Платье воспламенилось, загорелись волосы. Минуты, которые бы могли спасти ей жизнь, проходили в розыске ключей! Ее, обгоревшую, из седьмой камеры перенесли в другую, более просторную. Потом в новую, чтобы в бастионе стонов и криков умирающей никто не слышал. В тяжких страданиях Мария Ветрова умерла. Около нее дежурили жены жандармов и бред ее запоминали, чтобы утром передать донесение охранке. И в бреду умирающей искали нужную нить для следствия. Есть ли границы жестокости?! Ветрова была мертва, а на ее имя принимали передачи от двоюродной сестры Козиной, принимали, чтобы не будоражить общественность, принимали, чтобы скрыть страшную тайну Трубецкого бастиона. Тело ее не выдали родственникам для погребения. С предосторожностью вынесли тело несчастной, завернутое в черную материю, для тайного захоронения. В официальную бумагу о свершившейся трагедии генерал Эллис, комендант крепости, собственноручно вписал имя погибшей. Ночью тайком, без гроба, без обряда отпевания, мертвая Ветрова была перевезена на Преображенское кладбище и зарыта у стены. Жандармы не знали, кого хоронили. Тайна... В морозной земле выдолбили могилу, опустили тело в черном мешке, набросали земли. Подполковник, следивший за процедурой, самолично проверил, хорошо ли сровняли могилу с землей. Ох уж эти жандармы! Главное — сровнять могилу с землей, чтобы в памяти народной и следа не оставить. Жил человек и нет его, как нет и маленького холмика. Не безымянная могила, а пустота. Забросали землю снегом и опять разровняли, чтобы не вызвать подозрения. Черное дело!

И все же тайну скрыть не удалось. В газетах появились статьи под страшными названиями: «Живой факел в Трубецком бастионе!», «Трагедия в Петропавловской крепости», «Кто она?». Потребовала объяснения и несчастная мать, и Козина, и многие-многие. В Исаакиевском соборе состоялась панихида по безвременно убиенной царским самодержавием Марии Ветровой, потом широкой рекой разлилась процессия по Невскому. Траурные знамена, железные венки, венки из живых цветов... Впереди профессора Петербургского университета. Неторопливо в первых рядах шел и академик Бекетов, гордость российской науки. И опять казаки да полиция разгоняли манифестантов, опять кровь, залпы, аресты...

Манифестации состоялись и в Киеве, и в Москве... Когда на Крещатике казаки с нагайками после обычного внушения студентам грузным полковником, привставшим в стременах, кинулись на манифестантов, Мария и столкнулась с Идой Каменец. Огромную лошадь казак направил на девушку. Мария выкрикивала гневные слова, когда увидела, как под копытами лошади, нахлестываемой казаком с перекошенным от бешенства лицом, барахталась девушка. Она пыталась подняться, закрывая лицо руками, но казак, изловчившись, хлестал нагайкой и грязно ругался. Что же это? Еще несколько минут, и лошадь девушку затопчет... Казак гарцевал на лошади, кружа около упавшей. Негодяй... Негодяй... Мария, не раздумывая, бросилась на казака и, ухватившись за сапог, пыталась его стащить с лошади. Казак с остервенением начал хлестать и ее. Вряд ли она смогла бы управиться с казаком, да, к счастью, подоспел на помощь мастеровой с топором в руках.

— Ишь нехристь, с бабами связался! — грозно протрубил он. — Брысь отсюда... Порушу...

У мастерового так грозно сверкнули глаза и такая богатырская сила ощущалась в движениях, что казак оторопел. Мастеровой отпихнул Марию и стащил казака.

Мария, воспользовавшись моментом, подбежала к девушке и помогла ей подняться. Девушка вся дрожала, по разбитому лицу текла кровь. И губа рассечена, и кровоподтек под глазом, закрывший пол-лица. Галоши потеряны. Из юбки вырван кусок. Мария подхватила девушку и потащила к ближайшему дому. Девушка смотрела обезумевшими глазами, широко раскрывая рот и глотая воздух. Начался кашель, и Мария поняла, что несчастная к тому же больна чахоткой. Трудно сказать, дотащила бы она ее до дома или нет. Выручил опять все тот же мастеровой. Он подхватил девушку, как перышко, и потащил. Топор свой где-то потерял. Парень был разгорячен боем, и лицо его сияло от радости. Сколько силы и удали! Мария удивилась: нет, такой не проспит революцию и всегда дело найдет. Молодец! По мостовой цокали копыта лошадей; словно в кошмаре, переплетались тела — безоружные студенты пытались образумить казаков, — слышались душераздирающие женские крики. Озверевшие казаки гонялись за манифестантами. В снег затоптали венок, трепетали на ветру красные и белые ленты... «Нет, такие вещи царизму не забываются, — твердо решила Мария... — Не забываются». Парадное желтого дома, до которого им удалось добежать, было открыто. В подъезде позвонили в первую дверь, и их не пустили. Боялись попасть в историю, как говорили в подобных случаях. Мастеровой грубо выругался и большими шагами, переступая через несколько ступеней, кинулся на второй этаж. И опять звонили... Наконец дверь отворилась, и хозяин, господин в шерстяной куртке, провел их в кабинет. Появилась горничная с тазом воды и бинтами. Мария раздела девушку, привела ее в чувство, уложила на диван.

Господин ни о чем не спрашивал, деловито помогал, пытаясь напоить девушку горячим чаем. Мастеровой неуклюже, как медведь, топтался на ковре, смотрел жалостливыми глазами и качал крупной головой:

— Беда-то какая... Такая махонькая, словно птичка, а против царя...

Мария, когда прошли первые тяжелые минуты и девушка, смущенная доставленным беспокойством, открыла глаза, решила узнать, откуда этот мастеровой и почему он пришел к университету... Мастеровой обладал громким басом, говорил, словно бил в набат.

— Да, в железнодорожных мастерских сказывали, что в Петербурге политическую довели до крайности — и она заживо сожгла себя. Как тут быть спокойному! И вдруг я услышал, что студенты бунтуют. Мы с Петро сразу побежали на площадь. Казаков-то тьма... Ну, врезался в толпу и увидел, как эта пичуга лежит на мостовой, как казак пытается ее затоптать. Когда вы, барышня, вцепились в него, чтобы ослобонить подругу, сердце взыграло... Что же это делается? На рабочих с нагайками?! На женщин с нагайками?! Когда такое безобразие только кончится! — Мастеровой взмахнул рукой, словно подвел черту: — Баста. Казаку я, скорее всего, ребра поломал, чтобы впредь поосторожнее был: может и на рабочего человека нарваться.

Мария крепко пожала ему руку.

Хозяин, отодвинув штору и выглянув в окно, наблюдал за баталией на площади. Наконец он сказал:

— Думаю, что вам, молодые люди, лучше будет убраться отсюда подобру-поздорову... Подругу вашу оставьте. Ей не под силу такой переход. Завтра к вечеру заглянете, и не нужно беспокоиться. Если с обысками полиция пойдет по квартирам, объявлю ее родственницей. Так что все обойдется — подруга в безопасности и в хороших руках. — И, посмотрев на рубцы на лице девушки, словно убеждая себя, сказал: — Коли что, скажу, в железнодорожную катастрофу попала.

Мария горячо поблагодарила хозяина, внушавшего ей доверие и спокойными манерами, и искренностью. Она знала: хороших людей больше в жизни, чем плохих. Рискует человек — и никакой позы. Значит, иначе поступить не может. В том-то и дело!

На прощание незнакомая девушка подала Марии руку и, глядя задумчивым долгим взглядом, представилась:

— Ида Каменец.

Мария широко улыбнулась.

— Ну и дела!.. Даже имен-то друг друга не знают, — присвистнул мастеровой и удивленно развел руками. — Значит, действительно хорошие люди!

Так началась дружба Марии с Идой Каменец.

УДЕЛ СИЛЬНЫХ

Более высокого чувства, чем дружба, Мария не знала. Иметь друга казалось всегда самым большим счастьем, защищавшим ее, подобно каменной стене, от житейских бурь и треволнений. Все самое прекрасное заключено в друге: и верность, и любовь, и духовное богатство, и помощь, и возможность раскрытия собственных качеств, как и возможность опекать, окружать заботой попавшего в беду товарища. Уходят из жизни родные, ушла мама, но человек остается человеком, ибо нить, соединявшая его с миром, не рвется, она протягивается к друзьям, и нет одиночества, нет эгоизма, разрушавшего личность, есть друг, товарищ, находящийся на другом конце этой живительной нити. И душевные силы растут, и хочется быть чище, лучше, и хочется все прекрасное отдать другу, ибо каждый живет на земле ради счастья другого. Главное богатство в жизни, как поняла Мария, не брать, а давать. Да, отдавать людям все лучшее, чем наградила тебя природа.

И вот у Марии появился друг — Ида Каменец.

Ида Каменец к Марии привязалась страстно. И кружки вела под ее руководством, и листовки разносила по указанным адресам, и всегда была рядом с Марией, когда угрожала опасность. Жили они вместе, снимали у вдовы бедного чиновника комнату. Мария была вечно в бегах, Ида вела их более чем скромное хозяйство. Жили дружно. Ида оказалась сиротой, и это сблизило их окончательно. Когда возник вопрос о поездке Марии по партийным делам в Екатеринбург, то Ида наотрез отказалась оставаться в Киеве. Напрасно Мария страшилась столь трудной дороги, которую Иде придется перенести по пути в неизвестный Екатеринбург. Там и климат суровый, и неизвестно еще, в каких условиях придется жить. Предложила компромисс: подруга приедет, как только Мария устроится на месте, — но Ида и на этот раз отказалась. Мария боялась, как бы в суровом климате не обострился туберкулез, но Ида запаслась чудодейственным лекарством.

Подобное упрямство возмутило Марию. Не шуточки шутим, а речь ведем о здоровье! Но Ида лишь отрицательно крутила головой. В отношениях наступила некоторая отчужденность. Ида считала, что Мария ею тяготится, а Мария видела несвойственное подруге глупое упрямство.

И тут произошел случай, на которые так таровата жизнь в подполье.

Они разъехались по конспиративным соображениям. За Марией началась слежка. Ида поселилась у дальней родственницы, а Мария скиталась по чужим углам. Началась темная полоса ее жизни — слежка, подобно паутине, опутала со всех сторон.

В тот разнесчастный день шпики не упускали ее из виду. Куда бы ни пошла, где бы ни объявилась, обязательно встречала господина в котелке, с оттопыренными ушами. Куда податься? Как спастись от ареста, неминуемого, чреватого тяжкими последствиями?

Она решила отсидеться в палисаднике рядом с заколоченным домом.

Кусты орешника с опавшим от непогоды листом шевелились, словно живые. Серые воробьи, сжавшись от ветра, напоминали листья орешника. По небу плыли лохматые тучи, солнце едва пробивалось сквозь их толщу. Временами ветер налетал на кустарник, воробьи неохотно поднимались тесной стайкой, и куст оживал. Серый. С темным стволом и вздувшейся от дождей корой. Воробьи недолго кружили и, едва лишь стихал ветер, вновь плотно облепляли орешник.

Мария поежилась. Вот-вот хлынет дождь. Напялила старый жакет, повязала голову шерстяным платком и думала свои невеселые думы. Положение складывалось критическое. Шпики ходили по пятам и если не брали Марию, то не от ее ловкости как конспиратора, а потому что старались выявить подпольные связи. Играли в кошки-мышки. И как только она пришла к этому горестному выводу, так сразу прекратила работу. Из дома, где снимала комнату, бежала, сказав белошвейке, что поедет проведать больную сестру в Ростов. С подоконника сняла клетку с чижом — опознавательный знак. Да, явка провалена. Сложила вещицы в крошечный узелок и ушла. Куда ушла? На какое время? Кто знает... Попробовала поселиться у Дарьи, с которой вместе вела кружок. К счастью, в тот вечер подруга оказалась дома. Но родители с такой неприязнью посматривали на нее, что на душе стало нехорошо. Где уж тут просить о ночлеге, тут бы подобру-поздорову ноги унести! Так и ушла не солоно хлебавши. У ворот ее догнала Дарья, слушательница фельдшерских курсов, и, потупив глаза, попросила забыть адрес. Оказывается, родители в ее комнате сделали обыск и нашли листовки, которые она хранила под матрацем. У матери начался приступ грудной жабы, а отец разбушевался и пригрозил отнести листовки в участок. Вот-те какие делишки... Дарья в ногах валялась, чтобы листовки сожгли и до участка дело не доводили. Отец, галантерейный купец, был человеком крутого нрава и оттаскал ее за косу. Брат служит в полиции, и угроза отца испугала Дарью. На глазах блестели слезы — нет, она не может оставаться помощницей Марии: подругу погубит и себя до тюрьмы доведет. Вот и решила бросить в воду все, привязав для тяжести камень, так и сказала: «Камень». Камень для верности, чтобы правда никогда не всплыла.

Мария смотрела на девушку с жалостью. Физически неприятно было видеть ее распухшее от слез лицо и слушать плаксивый голос. Испугалась... Даже первой проверки не выдержала... А Дарья все причитала:

— Лучше хлеб с водой, чем пирог с бедой.

Ох, как богат русский обыватель на всякие присказки, когда хочет оправдаться в собственных глазах! Трусость всегда отвратительна, в какие бы личины ни рядилась. Мария повернулась круто и хотела уйти. Та бежала, хватала за руку и приговаривала:

— Не плюй в колодец — сгодится воды напиться. — И, не услышав ответных слов, неуверенно закончила: — Гора с горой не сходятся, а человек с человеком свидятся.

Мария с силой оттолкнула девушку и быстро заторопилась по переулку. Гнев ее понятен, но куда деваться? Идти к Туркину, к адвокату велеречивому. Вечно в недовольных... Может быть, укроет?! Гм?! Вряд ли... И в прошлый раз держал себя препротивно.

Она свалилась неожиданно, как снег на голову. Не спала уже третью ночь. Ездила в село неподалеку от города. Брела по осеннему бездорожью, нудные частые дожди превратили проселочную дорогу в сплошное месиво, по которой ни человек, ни лошадь не пройдут. И все же она прошла! И долго очищалась у вокзала от грязи, пыталась привести себя в божеский вид, дабы не вызвать подозрение. И вот она, продрогшая, голодная, добралась до квартиры адвоката, расположенной в центре Крещатика. Двери с медными нашлепками. Медные ручки, начищенные до блеска. В подъезде в медальонах нимфы с облупленными носами. Зеркала. Мария накрутила пальцами кольца волос на лбу для поднятия настроения и, вздохнув, нажала кнопку звонка. Дверь открыла франтиха горничная. В накрахмаленных оборках фартук. Наколка в волосах белая до синевы. В глазах насмешка, хотя приучена ничему не удивляться. Вышел адвокат... Отшатнулся и затащил ее в кабинет. Долго и нудно упрекал за проявленную неосмотрительность. И все прикрывал заботой об осторожности. От голода у нее кружилась голова, и смертельно хотелось спать. Кажется, на вопросы адвоката отвечала невпопад. Потом увидела на паркете, в который можно было смотреться, как в зеркало, грязь от ботинок. И развеселилась. Очень смешное лицо у этого типа: вытянутое, с косыми глазами, с губами ниточкой, — словом, лицо в кривом зеркале. Такие зеркала в балаганах на базарах. Заплатишь пятачок — и смейся вволю, а тут без денег — и столько удовольствия. Неожиданно влетела жена, молодящаяся дамочка. Платье красное. Шарфик красный. Туфли красные. Лицо в румянах. Дамочка восхищалась геройством мужа. «Ах, Вольдемар!.. Браво, Вольдемар... Я не оставлю тебя, Вольдемар, даже если пойдешь этапом в Сибирь». Глаза, густо накрашенные, горели восторгом, щеки полыхали... Она также бросалась к окну, замирала, услышав шаги горничной... «Цирк... Сплошной цирк...» — негодовала в душе девушка. Ни муж, ни жена не предложили ей высушить платье, сменить обувь, не дали куска хлеба. Дамочка хотела ее вытащить к гостям, собравшимся на музыкальную среду, и показать, как диковину. Правда, муж отговорил. Так и ушли к гостям, плотно закрыв дверь в кабинет. Перед уходом дамочка все нагнетала опасность, угрожавшую мужу: «Сибирь... Восточная Сибирь... Возможно, и Алексеевский равелин Петропавловской крепости...» Казалось, такая перспектива восхищала ее. Кривляка старая... Ох уж эти либеральные болтуны, господа сочувствующие!..

Утром Мария ушла, господа не проводили ее. «Революционер» в ожидании Петропавловки блаженствовал в пуховой перине. Горничная с брезгливой гримасой вынесла в переднюю на тарелке стакан с молоком, но Мария до еды не дотронулась.

Укрыла ее Ида. Расцеловала жарко, закачала сокрушенно головой, увидев, как исхудала Мария и нехорошо кашляет. Стащила платье, ботинки. Напялила на ноги шерстяные носки, бабушкину кофту, свою ночную рубаху и уложила спать на печь. И долго ругалась:

— Почему сразу не пришла? Видишь, испугалась подвести... Крупозного воспаления легких не испугалась?!

Сильнее довода, как думала Ида, привести было невозможно. И действительно, Мария разболелась — голова тяжелая, в глазах красные круги, сильный глухой кашель с надрывом. Смотрела на Иду с трудом, и стены качались, и окна падали. Беда... Беда... Весь мир наполнился звоном, от боли она зажимала уши и кусала губы, чтобы не кричать. Появился какой-то человек с липкими и холодными руками, обматывал ее бинтами. И Мария срывала компрессы со лба. Ида была в отчаянье. Заболела подруга... Заболела... Дыхание прерывистое. Жаркое. Со свистом, которого и сама пугалась. В разгоряченном сознании кошмар все разрастался. В комнату пришли люди и хотели ее связать. Они больно давили на грудь, пытались схватить и стащить с кровати куда-то в пропасть. Люди не давали ей дышать и старались мокрым полотенцем зажать рот. Мария дралась с ними. Она не давала врачу прощупать пульс, послушать дыхание. Врач, которого рекомендовали друзья-подпольщики, беспомощно пожимал плечами. Ида ласково ее уговаривала, гладила по лицу, но все было бесполезно. Физические и нравственные силы больной были подчинены одному — не подпустить к себе врача, чужого человека, который якобы хотел ее связать. Нет, она здесь, у Иды, и останется. И опять боролась, отторгая всякую помощь. И звала Иду, как последнюю надежду. Временами узнавала подругу и крепко, до боли, стискивала ей руку, умоляя не оставлять одну и не отдавать полиции. Врач горько качал головой:

— Конечно, жизнь с вечным ожиданием опасности до хорошего не доведет. Менять образ жизни нужно... А как его изменить, коли образ мыслей таков.

Врач умолкал. Приходил каждый день и деньги за визиты не брал.

— Куда там! — говорил уныло. — С кого брать-то...

И Ида не знала, обижаться или пропускать его слова мимо ушей. Но денег и правда не было... Смерть витала над головой Марии.

— Вся надежда на молодость! — успокаивал Иду доктор. Успокаивал он и себя.

И действительно, молодость победила. Врач притащил на радостях бутылку куриного бульона, приготовленного кухаркой, и теплые башмаки. В сердцах накричал на Марию. Вся беда, как поняла Мария, произошла от отсутствия теплых ботинок. В этом и решение всех социальных проблем! Гм... Врач оказался превосходным человеком — относился к девушкам с отцовской нежностью и очень смешно рассказывал, как в горячечном бреду приходилось ему связывать пациентку на манер лесного разбойника.

Однажды Ида явилась просветленная. Непослушные черные волосы торчали во все стороны. Она даже провальсировала у печки. Мария поняла: произошло нечто необычайное. Послушно ела котлеты — их с редкостным постоянством доставлял доктор. И уснула от слабости, не успев допросить подругу с пристрастием.

Вечером Ида ее тщательно одела, причесала и усадила за стол. В движениях торжественность.

— Оказывается, Карл Маркс писал стихи... Понимаешь, писал... И преотличные. Великий философ и поэт! Как это прекрасно! Впрочем, чему удивляться — только поэт и может предсказать будущее человечества. — Ида говорила, потрясенная сделанным открытием.

— У тебя есть стихи Карла Маркса? — спросила Мария и подалась вперед, боясь, что не услышит ответа. — Откуда?

— Очень мило — сразу откуда! — Ида рассмеялась, и глаза стали мягкими и добрыми. — Впрочем, скажу, а то будешь волноваться. Приехал мой друг, я тебе о нем говорила. — Ида смутилась. — Привез книгу без обложки.

— Без обложки или обложка без названия? — усмехнулась краем губ Мария. — Значит, нелегальная. И ты упросила этого знакомого студента одолжить на вечер. Молодец...

Ида, молча кивнув головой, достала книгу из сумки. Небольшого формата. В серой обложке. Без названия. Значит, нелегальная. Правильно угадала Мария. Знакомство Марии с произведениями Карла Маркса произошло сравнительно недавно и было настоящим откровением. «Подобно тому как философия находит в пролетариате свое материальное оружие, так и пролетариат находит в философии свое духовное оружие», — писал Маркс. И еще одно положение: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». И как близки были слова его: «Обыкновенные арфы звучат в любой руке: эоловы арфы — лишь тогда, когда по их струнам ударяет буря».

Буря революции! И эта жажда бури, которая бы смела социальную несправедливость, была так понятна ее сердцу. «Коммунистический манифест», который она читала в подлиннике, укрепил ее в неизбежности победы революции. «Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма!» Кстати, перевод «Коммунистического манифеста» на русский язык сделал Плеханов, великолепно образованный марксист. Ему принадлежит и речь у Казанского собора в 1876 году на первой политической демонстрации в России. Плеханов говорил, а ветер покачивал кумачовое знамя, которое держал Потапов. Рабочий паренек. И красное знамя было также первым в России...

Раздумья Марии прервала Ида. Она декламировала:

Не могу я жить в покое,

Если вся душа в огне,

Не могу я жить без боя

И без бури, в полусне.

Пусть другим приносит радость

Быть вдали от шумных битв,

Льстит желаний скромных сладость,

Благодарственных молитв.

Мой удел — к борьбе стремиться,

Весный жар во мне кипит,

Тесны жизни мне границы,

По теченью плыть претит.

Ида стояла на середине комнаты и, держа в правой руке книгу, читала с воодушевлением. Золотой луч солнца играл на картине, висевшей над кроватью.

Мария подалась вперед, внимательно слушала. И быстро заговорила, прервав Иду:

— Обожди... Обожди... «Тесны жизни мне границы, по теченью плыть претит». Как это верно! Действительно, жизнь, с ее условностями и рамками, огороженная царскими штыками, и мне мала! Мала до невероятия.

Мне обнять по силам небо,

Целый мир к груди прижать,

И в любви, и в страстном гневе

Я хотел бы трепетать.

Я хочу познать искусство —

Самый лучший дар богов,

Силой разума и чувства

Охватить весь мир готов.

И опять Ида читала, широко раскинув руки и влюбленно глядя на Марию. Голос ее крепчал, заполнял пространство:

...Так давайте в многотрудный

И в далекий путь пойдем,

Чтоб не жить нам жизнью скудной

В прозябании пустом.

Под ярмом постыдной лени

Не влачить нам жалкий век,

В дерзновенье и стремленье

Полновластен человек.

Мария от восторга качала головой. Какие прекрасные стихи! И какие строгие! И этот призыв в «многотрудный путь», и боязнь не пропасть в скудной жизни... Дерзновенье... стремленье... мечта — вот что определяет удел человека. И силы необъятные, которые помогут каждому, требовательно к себе относящемуся, обнять небо, прижать

к груди целый мир! И не нужно плыть по течению жизни, прятаться от битв да и жить без боя! Невозможно! Главное — борьба, к борьбе нужно стремиться.

Мария взяла книгу и принялась заучивать столь прекрасные строки! И да здравствует удел сильных!

Так решилась и судьба Иды. Как только Мария поправилась, поехали в Екатеринбург — через Петербург, Москву, через семь рек и морей, как шутила Мария. Теперь уже Ида боялась отпустить Марию. Задание трудное: в одном городе нужно деньги достать, в другом оборудование для типографии, необходимое на первое время, явки, пароли. Ничего готового не лежит на блюдечке — все нужно добывать в поте лица.

Позднее к девушкам присоединился и Санин, с которым Мария была знакома по Саратову. Человек больших знаний и редкостного ума. И собеседник приятный и такой обходительный.

В общем, ехали прекрасно. Дружно выволакивали свои немалые вещи на перрон при пересадках — пересадок оказалось предостаточно. Временами умышленно пересаживались с поезда на поезд, чтобы избежать слежки. Кстати, в Петербургском комитете в ужас пришли, когда узнали, что весь комитет, да с таким хозяйством, едет одновременно и в одном вагоне. Коли беда приключится, то сядут за решетку все разом. Долго согласия не давали, но обстоятельства принудили...

За окном мелькали необозримые поля, прикрытые темными лесами у горизонта, станции с сутолокой вокзалов, пробегали хвойные леса, просвеченные солнцем, с опушками в кудрявых березах. Чем дальше на восток, тем больше золотились в лесах листья. Разноцветье осенней поры было таким фантастически красивым, что целые дни проводили у окон вагона. Бегали с чайником за кипятком на коротких остановках, боясь отстать от поезда. И главное, пели. У Марии было прекрасное сопрано. Сочное. Высокое. У них в семье у всех прекрасные голоса. Средний брат ее славился как солист в известном хоре, а теперь пел в театре. И ее, Марию, сманивали в театр. Мама привила детям музыкальный вкус. Как ни скудны были доходы в семье, но со стареньким пианино, приданым матери, семья не расставалась.

Вагон подпрыгивал на стыках рельсов, падали с верхних полок баулы и свертки, вызывая веселое оживление пассажиров. Мария, закутывая плечи Иды шерстяным платком, пробилась к окну. Широта и раздолье, проносившиеся за окном, леса и перелески, голубые небеса, багровые солнечные закаты, заполнившие пространство сказочным отсветом, — все наполняло сердце тихой грустью. Поджав ноги и глядя отсутствующим взглядом в неведомую даль, Мария брала первые ноты, пела вполголоса:

Ах, ты, ноченька, ночка темная...

Ночка темная, ночь осенняя.

Что же ты, моя ночь, принахмурилась,

Принахмурилась, пригорюнилась...

И тут в песню тихо вплетался голос Санина. На круглом лице блаженство. Глаза полузакрыты, голова раскачивается в такт движению поезда.

Или нет у тебя отца-матери,

Только есть у тебя мил-сердечный друг.

Да и тот со мной не в ладу живет,

Не в ладу живет, не в согласии.

Песня, как живая ниточка, плелась и плелась кудесниками. Голос Марии метался и волновался. Боль неприкаянной и обиженной души в ее словах. И Санин бархатистым басом пытался успокоить сиротинку, одобрить и помочь. И помощь эту с робкой боязнью принимала девушка, и опять слаженно вторили голоса:

Ах, ты, ноченька, ночка темная...

Ночка темная, ночь осенняя.

Что же ты, моя ночь, принахмурилась,

Принахмурилась, пригорюнилась...

Песня, звеня, затихала. Наступала тишина.

Каждому вспоминался дом, родные, все сокровенное и волнующее, что таится в глубине души.

...В Екатеринбурге поселились на тихой улочке, в деревянном доме. Хозяин дома, молчаливый и добрый человек, к счастью, оказался их спутником по железной дороге. Вещи погрузили на извозчика, объяснив их необычайный вид желанием открыть фотографию в городе: дело, мол, за деньгами, которые вскорости прибудут. Сняли квартирку с отдельным ходом, состоявшую из двух маленьких комнат и кухоньки. Ида занялась хозяйством, а Мария, получив явки в Петербурге, принялась бегать по городу.

Городок зеленый. С красивыми зданиями, построенными по прямым линиям. Шумела река Исеть, впадающая в Обь, перекатывая валуны в непогоду. В центре города озеро, около которого так приятно посидеть в полуденное время. Город рабочий, вобрал горнорудные и металлургические заводы. На гербе на зеленом поле серебряная плавильная печь и шахта. Да, город-металлург!

Связями обросли быстро... Семинарист Дмитрий Кремлев был вхож на завод Ятиса и Верхне-Исетский завод. Мария знакомилась с людьми и радовалась, с какой охотой и доверчивостью они старались приобщиться к новым идеям. Однажды она спустилась в корзине в шахту и ужаснулась. Сырость, зловоние шахты, словно кротовые ходы. Идешь и не знаешь, где тебя смерть подстережет. Полуобнаженные шахтеры долбили породу, слышался грохот, гром обвалов. Ужас. И почти никакой надежды на то, чтобы благополучно выбраться на поверхность. С того дня новыми глазами стала смотреть на уральских рабочих. Везде живется трудно, но этим тяжелее всех. Да и революционные традиции здесь славные: они и Емельяна Пугачева принимали, и город объявляли «горным городом». Рабочие напоминали ей того мастерового, который с топором прибежал помогать студентам в Киеве. Характеры открытые, на слово смелые. Силу свою знают и в правоте не сомневаются.

Гектограф установили в спальне, которую она занимала вместе с Идой. Полутемной, окнами во двор. Достали желатин, сварили студенистую массу, обмотали ею валик. Потом раскрыли коробку, привезенную из Петербурга, и стали с Идой печатать листовку «Сказка о копейке», написанную Степняком-Кравчинским, писателем и революционером.

И хотя листовке было немало лет, читали с увлечением рабочие, к которым она попадала.

«Привольное, братцы, житье было на Руси, когда не было на ней ни господ, ни попов, ни купцов толстопузых.

Да только не долго так было, сказывают старики, потому увидел черт, что одолевает его мужик: нет на земле ни обмана, ни воровства, ни грабительства, потому всем привольно живется, — и стал черт думать крепкую думу, как бы ему испортить род человеческий. Семь лет думал черт, не ел, не пил, не спал... и выдумал попа. Потом еще семь лет думал и выдумал барина. Потом еще семь лет думал и выдумал купца.

Обрадовался черт и загоготал так, что все листья попадали с деревьев.

Вот выдумал черт попа, барина и купца и напустил их на мужика.

А мужик нет чтобы догадаться да свернуть им шею, пока не расплодились, — взял одел, накормил, напоил и посадил себе на шею!

Вот с того-то времени и не стало мужику житья на белом свете: зарезали его попы, баре да купцы.

И зарезали они его не ножом, не саблей острою, а медной копейкой; встает солнце, мужик думает: где бы мне добыть копейку? Заходит солнце, мужик думает: где бы мне добыть копейку?

Вот и взмолился мужик матери своей сырой земле:

— Матушка сырая земля, скажи ты мне, родимая, где бы мне добыть копейку?

И отвечает ему земля глухим голосом:

— Во мне твое богатство!

Послушался мужик. Взял он заступ и начал копать. Вот копает он день, копает другой, копает третий. Выкопал он яму глубокую-преглубокую, а копейки все нет. Вот кончилась черная земля, и пошел песок. От поту у него перепрела уж рубашка, а копейки все нет. Вот кончился песок, и пошло болото. Мужик все копает и копает, а воду вычерпывает лаптем. Долго он копал, долго он вычерпывал. Наконец докопался до дна, дальше пошла глина. От работы уж весь заступ истерся, а копейки все нет! Принялся мужик копать руками. Уж он копал, копал, копал! Наконец докопался до дна. Видит: пошел камень — дальше копать нельзя!

Припал мужик к груди матери своей, чтобы спросить ее, за что она так горько посмеялась над ним. Только глядь: под комком глины лежит медная копейка! От сырости она вся позеленела, закорявела и стала такою же шершавою, как сама земля.

Схватил ее мужик, поцеловал, завернул в онучу и спрятал за пазуху.

Вот вылез он на свет божий и пошел домой со своей копейкой.

Идет мужик, и здоровается с ним березка кудрявая.

— Мужик, мужик, — спрашивает березка, — отчего у тебя одежа на невод похожа?

— Копейку добывал, — отвечает мужик.

— Трудно же достается тебе копейка, — сказала березка и покачала своей кудрявой головкой.

Идет мужик дальше, и здоровается с ним птичка лесная.

— Мужик, мужик, — спрашивает птичка, — отчего ты весь в мозолях, как в дубовой коре?

— Копейку добывал, — отвечает мужик.

Засвистала птичка и улетела в самое небо, говоря про себя: «Не хотела бы я быть мужиком!»

Идет мужик дальше, и здоровается с ним рыбка речная.

— Мужик, мужик, — спрашивает рыбка, — отчего ты высох, как щепка?

— Копейку добывал, — отвечает мужик.

Ничего не сказала рыбка, только хвостиком плеснула, и она спустилась на самое дно, подальше от света белого, чтобы и ее, не ровен час, не забрали в мужики».

...Мария дивилась прекрасному народному языку листовки, сочному и образному. Как все просто и понятно, какой привычный мир окружает мужика и сколько боли вложено в его работу за копейку — то от пота рубаха превратилась в невод, то набил мозоли, подобно дубовой коре, то высох, как щепка. И все в природе — и птичка, и рыбка, и березка — боятся, как бы им в мужика не превратиться... «Писатель многое может, если он живет одними мыслями и чаяниями с народом», — подумала Мария и принялась читать дальше...

И снится мужику сон. И видит он землю прекрасную, где нет эксплуатации, где земля принадлежит народу... Там и поле, как золотое море, от пшеницы колышется, там люди узнают радость труда, там нет ни бедных, ни богатых. И цепи разорвали, которыми приковали богачи народ, — золотую и железную. И тут явился ему старец.

«— Хорошо же тут! — воскликнул мужик.

— Твоя правда, — говорит старец. — Но я показал тебе только начало того счастья, до которого достигнет человек. Того же, что будет, когда настанет на земле царство братской любви, справедливости и правды, не может видеть ни одно человеческое око, пока будет промеж людей обман, грабеж да всякая неправда!

Старик замолчал немного и потом опять начал говорить:

— Все вы будете жить так, но время еще не пришло, хотя скоро настанет оно. Смотри, вон там уже занимается заря, и скоро разгонит кромешную тьму зла и неправды, что покрывает землю, солнце любви. И не будет тогда ни плача, ни скорби, ни страданий, ни нищеты на земле. Тучи застилают грядущее солнце — великую грозу предвещают они. С тех пор как стоит земля, не было такой грозы. Злой и неправый затрепещет, реки потекут кровавой водой! Горе вам, богатые, ибо вы уже получили свое утешение! Горе вам, пресыщенные ныне, ибо взалчете! Горе вам, смеющиеся ныне, ибо восплачете и возрыдаете!»

В эту ночь Мария не сомкнула глаз. «Сказка о копейке», которую она распечатала на гектографе, взбудоражила душу. Народники знали деревню, и хождение в народ революционеров, безусловно, сыграло свою роль — как звезда зажигалась на небосклоне, так в душах крестьян пробуждалась надежда на лучшую жизнь. Деревня просыпалась от спячки. Необходимость борьбы за свое благо стала достоянием той незначительной кучки крестьян, с которыми соприкасались народники. Но как их мало! Как мала и кучка революционеров, которые, не жалея живота своего, борются за то, чтобы пробудить народное сознание! Да и у самого Степняка-Кравчинского поразительная жизнь. И в народ ходил, и пропаганду среди темного и безграмотного народа вел. Потом его арестовали. Бежал из заключения в Италию, где поднималось знамя освободительной борьбы, храбро там сражался. И все же Россия звала и манила, Родина — душа, без которой человек не может жить! И Степняк-Кравчинский возвращается в Россию. В России свирепствовал террор и погибли лучшие и благороднейшие друзья, ставшие жертвой шефа жандармов Мезенцева. Степняк-Кравчинский убил Мезенцева ударом ножа в грудь. Рука не дрогнула, о собственной опасности не думал. И опять эмиграция и мучительная жизнь без родины.

Конечно, исторически народники себя изжили — это понимала Мария. Ушли и наивные мечты через крестьянскую общину построить социализм, но личный героизм народовольцев, любовь к народу волновали и сегодня каждого честного человека.

На следующий день хлопот выпало много. Санин написал листовку о штрафах на горнорудном заводе. Хлесткую и смелую. Хозяин грабил рабочих безбожно. И все ему сходило с рук. Вот и разложил Санин, умница, все по полочкам. За что штрафуют, почему штрафуют и какая в этом огромная прибыль для хозяина. И закончил словами: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Слова в этих местах неслыханные.

Ида сварила крепкий клей из муки, разлила по нескольким баночкам, и, как только стемнело, втроем пошли по городу. Впереди Санин, накинув студенческую куртку на плечи. Широким ремнем прижал к животу пачку листовок. За ним Мария и Ида.

Ветер ударил в лицо. Сухой. Колючий. Мария кивнула Иде, и та послушно замотала голову шарфом. Санин зорко оглядывал улицы. Жизнь затихала в городе рано. Обыватели запирали ворота и спускали с цепей собак от лихих людей. Засыпали небольшие дома. Крепкие. Закрытые ставнями и толстыми воротами. Высокие заборы гасили уличные звуки. В небольших домах жили рабочие и мелкие чиновники. По городу колесили сторожа с трещотками и тягуче кричали: «Слу-шай... Слу-шай...» Сторожам вторило буйное собачье племя. И опять все затихало... Ночной Екатеринбург Марии напоминал почему-то острог.

Мария пробиралась по городу осторожно. Но вот она поднимала руку, и процессия останавливалась. Ида быстро намазывала стену, Мария брала из рук Санина листовку и наклеивала. Санин зорко оглядывался по сторонам, кабы не произошло какой оказии. Работали споро. Ни времени, ни ног не жалели — расклеивали листовки на самых видных и людных местах. И на здании городской больницы, и на заборе стеаринового заводика, и на детском приюте Нурова, и на окнах Волжско-Камского училища, и на усадьбе Расторгуева, и на особняке Рязанова... Да разве запомнить все места?! Ида заметно устала, и Мария не чувствовала ног. Несколько раз они отступали в темноту, заслышав голоса подгулявших купчиков. Однажды едва не налетели на спавшего сторожа, да спас его богатырский храп. Сторож напялил романовский полушубок, не убоявшись летних ночей, и спал, рядом прикорнула здоровенная собака. С завидным равнодушием дворняга посмотрела на ночных пришельцев и, к восхищению Марии, громко зевнула. Да, действительно, к чему прерывать сон?!

Время двигалось к рассвету. В оконцах домов стали зажигаться огоньки, город просыпался. Пора... Нужно уходить. Осталась последняя листовка, которую Мария, по обыкновению, наклеивала на полицейскую управу. Санин погрозил ей пальцем. К чему озорство?! Ида, посмеиваясь, качала головой. Мария старательно разглаживала уголки листовки.

В белесом рассвете проступали квадраты листовок. Мария, довольная, крепко расцеловала Иду:

— Спать... Спать...

Утром Мария направилась в город. Вместе с ней вышагивал Санин. Нужно было зайти к наборщику еженедельника «Екатеринбургская неделя» Емельянову и получить очередную горстку шрифта. Мысль о подпольной типографии не оставляла девушку. Да и сколько можно отпечатать прокламаций на гектографе? Мизер. А рабочие хотят узнать правду. Двести-триста экземпляров, напечатанных на гектографе в керосиновом чаду лампы, не могли удовлетворить спроса на нелегальную литературу. Где найти место для типографии? Откуда взять людей? Деньги? Шрифт?.. Сколько вопросов, требующих решения, ставила жизнь. Фактически денег нет. Жили члены комитета предельно скромно, и все же деньги таяли, как вода. Личные расходы, на которые каждый разрешал себе брать из общих денег пять рублей в месяц, сократили... У Марии голова пухла от забот.

Утро выдалось холодное. Мария, поеживаясь, застегнула жакет и прибавила шаг.

У здания городской полицейский управы толпа. Городовой с большими торчащими усами поливал листовку из ведра горячей водой. Шея покраснела от натуги. Он громко ругался.

— Обожди портить добро — дай людям прочитать правду, а ужо тогда и злодейничай! — неторопливо говорил пожилой рабочий городовому.

Мария задержалась. Порадовалась веселому и озорному настроению толпы.

Под хохот и свист принесли новое ведро кипятку из полицейского управления. Ротмистр, стоя на крыльце, не без раздражения поглядывал по сторонам. Правая щека его дергалась от неудовольствия. В душе ругательски ругал байбаков — полицейских, которые на дежурстве дрыхнут, словно чурки, а тем временем злоумышленники крамольные грамотки расклеивают. Скандал!

Мимо ротмистра прошмыгнул толстяк городовой с большим кухонным ножом. Веселье в толпе возрастало.

— Боровы... Боровы... — кипятился ротмистр, сжимая в руке перчатку. — Нет бы раненько все увидеть и уничтожить от позора.

— Может, и баб прислать в помощь? — веселился мастеровой. — И швабра, и ведра, и нож кухонный... Бабы заодно и участок будут охранять... А то спят твои буйволы, начальник, и храпят...

Мария переглянулась с Саниным и отошла от участка.

У городской думы зрелище повторилось. Здание думы построено из гранита. С массивными дверьми, украшенными бронзой с львиными головами. С красной дорожкой, зажатой медными прутьями. С начищенными медными перилами. Медные медведи недружелюбно оскалили пасти, хищно протягивая лапы к просителю. Отцы города жили за семью печатями — и полиция, и сторожа... Полицейский в кубанке подозрительно посмотрел на незнакомых ему людей. Толстый живот. Мундир трещал по швам. Вид заспанный, словно медведя подняли вилами в берлоге. И тоже занят: усердно отскабливает от мраморной колонны воззвание. Нет, голубчик, так просто не удастся сие сделать — торжествовала Мария. Правильно учили ее в Петербурге: в подполье нет мелочей и хорошо сваренный клей делает свое дело.

Санин потянул ее за руку и увлек на зеленую улочку. Сразу за углом возвышались казармы с караульной будкой. Часовой застыл с ружьем. На лавочке лузгали семечки свободные от дежурства солдаты. По провинциальной привычке оглядели с ног до головы прохожих. Короткая стрижка Марии заставила их перемигнуться. Чудно-то как — стриженая баба!

Стрижку свою Мария считала накладкой в конспирации и ругала себя каждый раз при встрече с незнакомыми людьми. Раньше у нее была длинная коса. В детстве ее и расчесывать сама не могла — маму просила. Мешала коса немилосердно и ночами и днями. Когда стала жить в подполье, то коса стала непозволительной роскошью. Жизнь без собственного угла, без крыши над головой, ночевки на вокзале, ночевки в тенистых местах парков, скитания по квартирам сочувствующих, многие из которых не знают, каким образом тебя поскорее выпроводить. И коса была помехой. Как в таких условиях возиться с косой?! Эти причины малодушно призывала себе в оправдание — главное в другом. Она причисляла себя к новым людям. После прочтения книги Чернышевского «Что делать?» бредила этими людьми. И конечно, новая женщина должна разбить все традиционное. Косы были тем, что не совмещалось с понятием о новом человеке. Стриженые волосы, пенсне, папироска... Теперь Мария с мягкой улыбкой вспоминала то время, словно корью переболела. В Саратове пошла к парикмахеру. Тот руками замахал от возмущения, глядя на ее косы. Потом усадил перед зеркалом, расчесал волосы и долго любовался ими. Золотистые, в локонах. И неожиданно сказал:

— Такие волосы не часто увидишь. Конечно, голод — не тетка... Оставьте косу мне за пять рублей.

У девушки от удивления поднялись брови: волосы она срезала, так сказать, из идейных побуждений, а тут при ее безденежье — пятерка! Согласилась с радостью. Подруги долго ее ругали. Короткие волосы — примета для охранки. Стриженых женщин в городах почти нет, поэтому и разыскать нетрудно. Когда выезжала из Петербурга, чужую косу прикрепляла шпильками. Умница-разумница... Свою срезала, чтобы с чужой колготиться. Одним словом, молодо-зелено.

Вот и солдаты удивленно смотрят на стриженую женщину в забытом богом Екатеринбурге. Здесь ни Бестужевских курсов, ни курсов Герье, как в Петербурге или Москве, следовательно, нет и стриженых курсисток. Да-с, нехорошо получается. Без платочка на голове ни шагу теперь по городу — приказала себе Мария.

Отругав себя, Мария остановилась около мраморной доски, которая говорила, что здесь размещается Екатеринбургский 37-й пехотный полк, отмеченный за храбрость знаками отличия: полковым георгиевским знаменем с надписью «За отличие 1814-го против французов и за Севастополь 1854—1855 годов» и серебряной трубой «За взятие Монмартра 30 марта 1814 года».

Солдаты за честь отчизны сражались... Наполеона гнали... Севастопольскую оборону выстояли... А нонче в казармах царит голая муштра, основанная на оскорблении человеческого достоинства.

Нужно идти к солдатам и нести революционное слово.

Санин шел молча и думал о своем — нужно печатать сборник «Пролетарская борьба». Это приказ из Петербурга. Собственно говоря, за этим и из Петербурга прикатили готовым комитетом. И материалы привезли животрепещущие — из Саратова статья Португалова, отчаянного оригинала, поражавшего воображение горожан хождением в макинтоше, черной шляпе, черных очках и с черным зонтиком. Служил он врачом-эпидемиологом, профессия неслыханная. Человек дельный, и статья глубокая о рабочем движении. Из Саратова прислана и другая статья — о революционных настроениях в деревне. Сам Санин дни и ночи сидит над статьей «Кто совершит пролетарскую революцию?». Ответ он знает — рабочий класс, но эту истину нужно еще многим объяснять.

Планы работы в Екатеринбурге у партийного комитета большие. И Мария, неутомимая Мария, успела съездить и в Петербург, и в Саратов за недостающими частями для ручного типографского станка. Вот пока будут печатать сборник для кружков, потом можно и о журнале подумать... В Петербурге эту идею товарищи одобрили, только кустарничеством запретили заниматься. Весь тираж следовало доставить в столицу, там комитет решит, как его распространять.

А пока шрифт... Шрифт проклятый, без которого невозможно печатать в подполье.

Так и шли Мария и Санин, каждый раздумывая о своем.

И опять свернули в переулок, Мария удивилась, как Санин быстро освоился с городом. Ну и переулок... Домишки все на одно лицо. В два окна. Приземистые. Обнесены некрашеным забором. Ворота на засовах. И калитки грязно-зеленого цвета. Свернули за угол и опешили. В окне дома, второго от угла, нет условного знака. На окне не стоял горшок герани, как обговаривали при встрече. На первом этаже жил наборщик Емельянов. Человек неразговорчивый, но обязательный. Он выносил из типографии горстками шрифт, только держать его в доме боялся. Шрифт отдавал своему соседу Прохорову. Прохоров отличался богобоязненностью, пел в церковном хоре и известен был своей набожностью. Против ожидания, он сразу согласился хранить шрифт и, сказав, что его ничто не интересует, аккуратным образом раз в неделю вручал Марии холщовый мешочек. Сегодня был именно такой день.

Собственно, обдумать ни Санин, ни Мария ничего не успели. У дома толкалась полиция, торчал дворник с начищенной бляхой и рыскал какой-то тип. Неряшливый. В помятых брюках. И в грязной манишке. «Обыск... Конечно, обыск...» — оборвалось сердце у Марии. И, сомнения нет, у Емельянова. Санин, не останавливаясь, прошел дальше, тростью отстранив типа в грязной манишке, а она решила все толком разузнать. Резко шагнула к калитке. Сдвинув шляпу на затылок и в улыбочке обнажив прокуренные зубы, господин в грязной манишке галантно распахнул калитку.

— Пожалуйте, барышня... Вас-то мы поди и ждем, с самого утра.

Мария добродушно хмыкнула и наклонила голову. «Спасибо, что Санин прошел благополучно: одной легче выкрутиться. К Емельянову идти не нужно... Ни в коем разе... — лихорадочно соображала она. — Прохоров, благочестивый книжник и божеский человек, как его шутливо называли, вне подозрения».

— Нет, мне на второй этаж... Почему вы меня подталкиваете? — широко раскрыв синие глаза, спрашивала Мария. — Сказывали, что свадьба на втором этаже и, по-моему, даже в той квартире.

Мария смело вбежала по грязной лестнице на второй этаж и открыла дверь в комнату Прохорова. Эка незадача! Комната полна народа. Прохоров сидит со смиренным видом под образами, держит Библию и шепчет молитву, не обращая внимания на полицию. Славянский шкаф выволокли на середину комнаты. Правая дверца болтается на верхней петле. Пальто, черный костюм брошены на спинку кровати. Ящики с бельем, в которых хранились расшитые полотенца и праздничные скатерти, богатство нескольких поколений семьи, на полу. На кружевной конец полотенца наступил толстый пристав. Книги разбросаны по столу. Хотя они божественные, но почтения у полиции не вызвали — все перевернули, перелистали. На чистый пол, устланный лоскутной дорожкой, вывалена зола из печи. Чугунки поставлены на самый край стола, грозя вот-вот свалиться. Занавеска с окна сорвана. На занавесях разлегся кот, недовольно постукивая хвостом.

— Где молодые? — Мария начала разговор, не ожидая вопроса пристава. — Всегда опоздаю на самое интересное. Почему так все разбросано кругом? Значит, к поезду спешили, вот и разбросали все...

— Какие молодые? — заревел пристав, возмущенно уставившись на шпика в грязной манишке. — Откуда девица? — И, не дожидаясь ответа, зло спросил Прохорова: — Знаете ее?

Прохоров с неохотой отстранил книгу и отрешенно посмотрел на Марию. Отрицательно закачал головой.

— Откуда мне знать, кого нагоните в дом, чтобы ославить пред соседями... Позор один... Из дома сделали хлев, прости меня боже. Божественные книги — бесовскими не интересовался — и те осквернили ручищами. — Прохоров отмахнулся от куриного пуха, выпущенного из подушек, и смиренно сказал: — Девицу оную вижу впервые. Стриженая... Срамница какая! Греха не боишься! Пфу, постылая... За все греховное пусть бог простит, а меня, неразумного, покарает.

Пристав расстегнул крючки на воротнике мундира, проклятый воротник жал шею. Действительно, явно путаница — дали ордер на обыск к человеку богобоязненному, нравственному, который, кроме святого писания, других книг в руках не держал. А приказали типографию найти! Каково! Полковник взбеленился при виде листовок, расклеенных по городу. Особенно его взбесил призыв «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». В этом усмотрел особенную злонамеренность. В городе, доселе благопристойном, появились смутьяны! Дойти до такой наглости — на полицейском управлении, на городской думе, на особняках отцов города расклеить, да так, что и оторвать невозможно, прокламации. И первый адрес, где предполагалась типография, печатавшая злонамеренные листки, принадлежал Прохорову.

Пристав сам пел в церковном хоре, знал Прохорова как смирного и начитанного и диву давался: почему попал под подозрение? Прохорова застали в чистой рубахе, читающего Библию. У иконы горела лампада. А тут обыск!.. Странно. Да и Прохоров долго не мог понять, что от него требовали. Некрасиво все получается. И все же пристав велел произвести обыск по всей форме — все перевернули, все перебрали, и стены простукивали, и подоконники отдирали. Особенно усердствовал филер, присланный из Петербурга в поисках типографии. Скорее всего, как думал пристав, его выгнали за пьянство. А теперь в Екатеринбурге показывал столичную школу — и ящики комода ломал, разыскивая двойное дно, и подушки вспарывал, считая их наипервейшим местом храпения нелегальщины. Кинулся икону снимать. Снял да и сломал. Пристав, поймав укор в глазах Прохорова, запретил подобное богохульство. В невиновности Прохорова убеждало его поведение. Тот выказывал полную христианскую смиренность, испросил разрешения читать Библию и более ничем не интересовался. И бровью не повел, когда пол поднимали и когда заслонкой русской печи гремели. На вошедшую барышню Прохоров глаз-то не поднял. В душе пристава накапливалось раздражение против столичного прощелыги. Видите, в городе без году неделя, а все порядки знает. Самый главный начальник... А тут история с глуповатой барышней, которую привел прощелыга.

— Так почему вы здесь оказались? — зло переспросил пристав, не отрывая глаз от Марии. «Пригожая-то какая!.. И стать, и волосы, и глаза синие...» И невольно подобрел: — Почему оказались в этом доме, коли хозяин незнаком?

— Мне сказали, здесь свадьба... Покупала ленты у купца Сиротина, там для невесты целый набор делали... И адрес сказали — около приюта господина Нурова. — Мария такими чистыми и ясными глазами смотрела на пристава, такое страстное желание побывать на свадьбе проглядывало в этих глазах, как и извечная женская зависть к невесте, что не понять ее было невозможно. — Вот и свадьба... Иду по улице, меня этот господин за руку... — Мария кивнула на шпика в грязной манишке. — Начал приглашать в дом... Решила, что шафер, и пришла... Где молодые?

Пристав вытер лоб и безнадежно махнул рукой:

— Что ж, милейший, хватаете на улице каждого — и пожалуйста, дельце готово... Не знаю, как в столице, но в нашем городе так полиция не работает.

— Где же молодые? Где невеста-то?! — Не унималась Мария, и глаза, синие и огромные, выражали нетерпение.

— Да идите вы, барышня, отсюда... Молодые уехали... — Пристав выразительно посмотрел на филера.

Марию почти силком вытолкнули из дома. Она с завидной настойчивостью расспрашивала, в какой церкви венчаются молодые. И еще ее волновал вопрос вопросов — как одета невеста...

«Глупая, как все красавицы!» — в сердцах подумал пристав и сделал выговор столичному филеру, чтобы внимательнее относился к своим обязанностям.

ВЕРХНИЕ КАРАСИ

Леса стояли стеной по обеим сторонам дороги. Хвойные. Зеленые. Сосны с золотыми стволами и ели, разлапистые, пушистые, словно купчихи. Изредка на дорогу выбегал заяц, прижимал уши, поднимался на задние лапы и, неожиданно перевернувшись, прыгал в сторону. Крадучись выходила на опушку лиса. Оранжевая в солнечных лучах. Пряталась за небольшой сугроб и замирала, словно забытая с осени ветка осины в золотом уборе. Укрылся снегом и перелесок, да так плотно, что только голые макушки высовывались и звенели промерзшими иглами.

День выдался солнечный. Редкие березы блестели стволами. Перистые облака лениво и неохотно ползли по небу, цепляясь за верхушки сосен.

Низкорослая сибирская лошадка резво тащила возок. На возке баулы да саквояж, перехваченные для крепости ремнями. Груз дороже золота — шрифт, наборные кассы, всевозможные приспособления для типографского дела. Вещи с виду не громоздкие, но неподъемные.

Ида Каменец, Санин и Мария сидят, тесно прижавшись, закутанные меховой дохой. Мороз за сорок градусов щеки пощипывал до боли. Только ехать в таком благолепии приходится недолго. Дорога завалена снегом, и на ухабах лошаденка с трудом вытягивает возок. Первым в снег валится Санин, Иде оставлять сани не разрешают — легкие простудит. Мария старательно укрывает ее дохой, потом прыгает в сугроб, смеясь и замирая от счастья.

Мария в полушубке, закутана платком по самые глаза. В валенках. Она бодро похлопывает овчинными рукавицами, подражая вознице, и бежит за санями, оглашая лес веселым криком. Бежит с удовольствием, хотя ноги с трудом вытаскивает из снега. Временами проваливается до пояса, и тогда на помощь спешит Санин. Вид у него как у сказочного богатыря. На усах и бороде иней. Брови в густой снежной бахроме. На ушанке снежные полосы, на тулупе снег. И такой неуклюжий. Огромный. Только глаза сияют добротой.

— Славно-то как! — басит он и, запрокидывая голову, кричит: — У-у-у...

И лес вторит раскатами. От раскатов падает снег с ветвей деревьев, вспархивают неприметные птицы. Он пытается вытащить Марию, вновь провалившуюся в снежный наст, но и сам проваливается. Ида с трудом поворачивает замотанную шалью голову и улыбается.

Лошадь благополучно одолевает горку. В неудержимом беге сани катятся в долину. Мария едва вскарабкалась в сани, обняла Иду и, обдавая ее морозным дыханием, легла, вытирая с лица снег. И тут же вскочила, опасаясь, как бы от саней не отстал Санин.

На Санина смотреть без смеха невозможно. Неуклюже переваливается в необъятном тулупе и валенках, напоминавших сапоги-скороходы. Делает несколько крупных шагов и, на беду, что-нибудь теряет в снегу — то ушанку, то валенок, то рукавицы. Ворчливо грозит ему Мария. Но Санин в поисках потери вновь и вновь ныряет в сугроб. И опять шапка, чернеющая в снегу... Разиня...

Сани тряхнуло. Возница натянул вожжи и замахал кнутом, пытаясь удержать лошадь. Ида смеется — чудом не опрокинулись. Вот и сиди в качестве балласта. И поспешно замахала руками:

— Верхние Караси... Верхние Караси...

Действительно, проехали лес, и впереди расстилалась бескрайняя равнина. Глаза заболели от синевы снегов и яркости солнечных лучей. На горизонте чернела ниточка домов да очертания церковной колокольни.

Верхние Караси — так называли село, расположенное в сорока верстах от Екатеринбурга. Здесь решено было поставить типографию. Места уединенные и достаточно отдаленные от полиции.

После обысков и арестов в Екатеринбурге, проведенных по распоряжению из столицы в связи с появлением листовок, власти решили задушить крамолу на корню. Городок небольшой, никто не позволит хозяйничать в нем социалистам да смутьянам. Жизнь городка вся на виду — только гектографа, на котором печатали злоумышленники крамольные издания, не находили.

И опять Мария ездила по делам в Петербург, заезжала в Саратов. В Петербурге взяла недостающие части для типографского станка, а в Саратове — материал для задуманного сборника. Кажется, все готово — дело за типографией. Гектограф удовлетворить уже никого не мог. И опять забота: где ставить типографию? Долго спорили и решили, что ставить ее в городе рискованно. И тогда Мария придумала. В Верхних Карасях! В числе ее новых знакомых появился Кудрин, управляющий золотым прииском. Мария его очаровала. Нет, это сказать просто — очаровала! А как долго пришлось взывать к чувству гражданского долга! Сколько билась да уговаривала Кудрина, большого ценителя жизни, все серьезно взвесить и укрыть типографию в Верхних Карасях. Кудрин потребовал, чтобы все рассказали начистоту, — рисковать благополучием не хотел. Кудрин был человеком передовым, начитанным, но от социализма далеким. Мария оказалась страстным агитатором, да и красота ее сыграла не последнюю роль в решении Кудрина.

И вот все разговоры позади — они направляются в село Верхние Караси. Название-то одно чего стоит! Едут ставить подпольную типографию. Типографию! Сердце Марии замирает от восторга.

Емельянов, наборщик из Екатеринбурга, должен был приехать на два дня раньше и подготовить помещение для работы.

И действительно, на окраине села их встречали Кудрин и Емельянов. Один в дохе, делающей его похожим на лесного зверя, другой в нагольном тулупе. Стояли и радостно приветствовали возок, подбрасывая вверх шапки.

— Ура! Ура! Ура! — звенело в морозном воздухе.

У Марии от радости на глаза навернулись слезы.

Конечно, жить можно по-настоящему только тогда, когда есть дело для пользы народа, во имя его!

Дом у Кудрина уютный. Небольшой. Крепкий, из толстых бревен. В доме два входа, которые давали возможность жить изолированно. Потолки, лавки и стол из лиственницы. Дом полон опьяняющего запаха смолы и свежести, который Марии потом нигде не довелось встретить.

Работали в большой зале. На крепко сбитом столе водрузился ящик красного дерева с коллекциями минералов. Кудрин окончил горный институт и минералогию любил. Часами говорил об Урале, его богатствах, сетовал на варварское их истребление. В ячейках коллекции разместили шрифт.

Вместе с ним жила кухарка. Женщина обездоленная и скрытная. Прошлым летом ее выгнал муж из дома. Кудрин приютил ее, и преданность ее была безмерной. К тому же кухарка Прасковья Андреевна поражала редкостной нелюбознательностью. Правда, была она обидчива и самолюбива, как большинство неудачниц. Выработала для себя определенные правила, которыми и защищалась от жизни, — ничему не удивляться и ничем не интересоваться. О незнакомых вещах следовало говорить как о вещах давно знакомых и наскучивших.

Однажды Прасковья Андреевна огорчила Санина. Шел яростный спор между Кудриным и Саниным о философии Гегеля.

Спор разгорался, хотя Санин был в споре спокоен.

А Кудрин хотел получить на все однозначные ответы. И очень горячился.

Прасковья Андреевна накрывала на стол и недовольно гремела посудой. Громкий разговор ее всегда настораживал.

— Да будет вам — Гегель... Гегель... Поговорили бы лучше о нашем батюшке отце Иване, который всякий стыд потерял. С прихожан раньше брал за службы яичками, а теперь и курами... Разохотился, охальник. Рядом с церковью курятник строит...

— Мы говорим о труднейших этапах развития философии, а вы о батюшке, курах и прочем вздоре. — Санин пытался образумить Прасковью Андреевну.

— Да хватит... Надоело... — Прасковья Андреевна помолчала и, не желая ударить в грязь лицом, закончила фразой, подслушанной у Марии: — Гегель всем оскомину набил.

Кудрин опешил, глаза его расширились от недоумения. Потом скривился, обхватил живот руками и закатился смехом. Хлопал рукой по коленям от восторга, складывался вдвое, вытирал слезы:

— Ай да Прасковьюшка Андреевна, ай да молодчина!.. Видишь ли, оскомину от Гегеля набила чертова ведьма. Какова?! А?!

Смеялся и Санин, поглядывая на Кудрина и оттопыривая нижнюю губу. Смеялась Мария, покачивая головой. Захлебывалась смехом Ида, уткнувшись в платок и боясь оскорбить женщину. Только Прасковья Андреевна оставалась невозмутимой, сохраняя всезнающее выражение на лице, вытирала тарелки.

Ящик красного дерева от минеральной коллекции Мария забрала у Кудрина для наборной кассы. Выложила оттуда камни, поразившие ее воображение цветом, и решила, что при социализме, в победе которого не сомневалась, займется минералогией всерьез.

Емельянов носил безрукавку, расшитую по краям гарусом; очки, перевязанные веревочкой, всегда находились у него на лбу. В разговоры не вмешивался и с непонятной быстротой раскладывал по кассам скользкие от тяжести литеры. Пальцы Емельянова оказались искривленными, как у большинства наборщиков, глаза близорукие. Почти не глядя, опускал он пинцет в горстку шрифта и с поразительной быстротой литеры раскладывал по кассам. Училась наборному делу и Мария, от которой Емельянов требовал точности.

Мария, скрывая волнение, склонялась над кассой, стараясь повторять движения Емельянова. И сразу роняла пинцет. Емельянов усмехался и коротко приказывал:

— Не егози, дорогуша, буква свинцовая твердость любит — не спицами петли нанизываешь, чтобы чулок вязать. Взяла литеру, всмотрись в нее, потом клади на место... Нам ошибок делать нельзя — корректоров нет. Кто в деле — тот и в ответе. Какая работа, коли буквы будут вверх ногами стоять в полосе или слова с ошибками... Срам один... Позор... И для полиции радость... Подержи пинцет да поиграй с ним... Как из рук валиться не будет, так и за дело берись. День в день, топор в пень... — И, не в силах удержаться от смеха, наблюдая за ее неловкими движениями, вздыхал.

Мария хватала пинцет и старалась его крутить с таким же независимым видом, как Емельянов. И опять падал пинцет, и опять не молчал Емельянов:

— Дело делу рознь, а иное — хоть брось! Ты за дело взялась, — старался он ее подбодрить, — а дело-то за тебя! — И тяжело вздыхал, поглядывая на ее неумелые движения. — Да... Живучи одной головкой и обед варит не ловко... Руки-то крюки!

— Лихоумный ты человек, Емельяныч, — миролюбиво отвечала Мария, у которой от насмешек руки дрожали. — Ты по присказке: живи тихо да избивай лихо! В тебе много милости, да вдвое лихости.

— Зря сердишься, Анна Ивановна... Наука — вещь серьезная. Еще денек-другой — и одна с сим богатством останешься. Емельянов-то уедет восвояси. — Кудрин подходил к тазу, в котором лежали литеры, и брал горсточку. Прикидывал на руке, присвистывал: — Какую махину натаскали!.. А все плакались...

Анна Ивановна — партийная кличка Марии в Екатеринбурге — понимала всю правоту слов. Емельянов долго оставаться не мог. Наборщик знатный, и отсутствие его в городе было бы заметно... Наборщиков-то по пальцам можно пересчитать в типографии. Он и так еле-еле отпросился у хозяина, возведя напраслину с болезнью на родного брата, и, будучи суеверным, сильно горевал. А что будет, когда одна с этой махиной останется, да при ее темпах! И к тому же барышня не в куклы играет — и характер нечего показывать.

У Иды дела шли лучше. Она как-то сразу пришлась по душе Емельянову. Тихая, послушная, слова лишнего не обронит и к литерам такая внимательная. И руки спокойные, и движутся мягче. Литеры только кажется, что из металла сделаны, а они, словно живые, все чувствуют — кто к ним с добром, а кто с норовом.

...Тяжело падают литеры в кассу. Каждая в свою ячейку. Мария тоже приобвыкла — пинцет выхватывает из общей кучи литер, преодолевая, как ей кажется, силу магнетизма. Слава богу, по каким-то непонятным признакам она стала отличать одну литеру от другой.

— Жаль, что шрифта всего два пуда, а то бы толк вышел, — улыбается в усы Емельянов. — Учись, девка, пока я жив, глядишь, и кусок хлеба сможешь заработать. — Подумав, поправляет себя не без улыбки: — Кусок хлеба... Да если с подпольными типографиями связалась, из тюрем не будешь выходить. Это точно!

— А как же ты, Емельяныч? — Мария полна признательности к старику. Движения стали легкими, литеры, как ей кажется, рекой плывут в ячейки.

— Я — другое дело... Я мастер! — Емельянов вновь твердит свое. — Мастер и в революции не участвую. То-то...

Даже тихая Ида и та смеется. Наклонилась пониже к наборной кассе и смеется, стараясь не обидеть Емельянова. Плечи трясутся, и в замешательстве буквы горстью схватила. Емельянов стукнул ее по руке железной линейкой.

И действительно, Емельянов уехал. Сделал первую страницу набора с невероятной быстротой, показал, как растирать краски, как резать бумагу — кстати, это на себя взял Кудрин, — и уехал. Кудрин мрачно шутил, что он остался за старшего.

Буквы складываются в слова, слова в строки, строки составляют полосу. Эту азбучную истину Мария запомнила со слов Емельянова и частенько ее повторяла. Но как не рассыпать набранную полосу, как удержать рамку, коли следует исправить самую малость?! Этого понять не могла. Она стала узким специалистом, как шутил Кудрин, по рассыпанию набора. При малейшей оплошности набор с треском падал на пол, летели линейки, литеры. Санин огорченно поглаживал бороду, а Ида начинала пожимать Марии руку, пытаясь поддержать. Сонная кошка, сидевшая на столе, с шипением бросилась на оконные гардины. Прасковья Андреевна, чувствуя надвигавшуюся грозу, открывала двери и звала пить чай. Все уходили. И в который раз Мария, сжав зубы, ползала по полу, собирая набор, потом раскладывала его по ячейкам и, вспоминая наставления Емельянова, вновь составляла из букв слова, из слов строчки, а из строчек полосы. Как она жалела, что уехал Емельянов! Какие бы только насмешки не вынесла, лишь бы дело пошло на лад! И опять вертела в руках верстатку — снарядец, необходимый для набора букв. И мучилась, когда закрепляла полосу. Самое трудное — снимать набор с верстатки. Вот набрала слова и начинала их переводить в строку. Тут-то и беда. Все летит... Все сыплется...

В сборнике «Пролетарская борьба», который они должны отпечатать по заданию Петербургского комитета, сто двадцать страниц. Когда-то при такой технике они будут готовы. Мария и загадывать боялась. А дни бежали. Боялись и хозяина приисков, грозившегося нагрянуть в Верхние Караси.

Мария исхудала, спала по два, по три часа в сутки — все время торчала над набором.

Спас положение Кудрин. Расчесывая русую бороду, которой дорожил, он внес предложение:

— Начнем жизнь сначала. Я, конечно, весьма рад гостям, но времечко-то можно с большей пользой употребить. — Изящно поклонился в сторону Марии. — За работу в подпольной типографии, именно так следует именовать наше действие, полагается каторга в особо опасных случаях или ссылка на вечное поселение в Сибирь. Эту участь трудно нам будет избежать при подобной скорости. Меня спрашивают на прииске, не печатаньем ли фальшивых денег я занят. Шила в мешке не утаишь! — Кудрин опять поклонился в сторону Марии, к которой чувствовал явную симпатию. — Разделим сутки на трехчасовые интервалы, и каждый на свежую голову будет делать набор. Начнем с Санина... Потом Ида будет манипулировать с верстаткой и собирать слова, строки, полосы... Когда наберем четыре полосы, то наступит прекрасная жизнь. Кто-то смазывает набор краской, кто-то накладывает бумагу, а я буду снимать полосу со станка... Уверяю, друзья, что дело быстро стронется с мертвой точки. — Кудрин совсем повеселел и сделал широкий жест руками. — В часы отдыха катаю компанию по прииску на тройке с бубенцами...

Все зааплодировали. Мария бросилась к Кудрину и крепко его расцеловала, чем очень смутила. Занятость новым делом поглощала все внимание и мешала ей понять влюбленность Кудрина. Он отвернулся и, стараясь скрыть волнение, неловко крутил головой:

— Вы меня, дорогая Анна Ивановна, и за мужчину не считаете. На шею кидаетесь, словно я чурбан.

— Ну и мужчины!.. На них никогда не угодишь: ругаешь — плохо, целуешь — опять плохо, — пошутил Санин, стараясь снять напряжение.

— Крестьяне угощали водяного, утопили чужую лошадь: «Вот тебе, дедушка, гостинец на праздник — люби да жалуй нашу семью», — с прежней невеселостью отшутился Кудрин. — Так в сибирских селах поговаривают.

Мария, видя расстроенного Кудрина, улыбалась. Потом подошла к Иде, закутанной, как всегда, в пуховый платок, и принялась петь.

Как хороша становилась Мария, когда пела! Нежный овал лица, ожившие глаза, золотые волосы. Словно луч солнца коснулся березки и она, подчиняясь ему, зазеленела, зазвучала, запела свою волшебную, одной ей данную песню, выговаривая и радость, и боль, и грусть.

Неожиданно Кудрин поднялся и, прислушавшись, попросил всех перейти в кабинет. Лицо озабоченное. Глаза прищурены. Губы сжались в недовольную гримасу. Торопливо принялся снимать со стола наборную кассу. Санин, ничего не понимая, помогал ему.

— В чулан... В чулан... Эдакая оказия... — торопил Кудрин Санина. — Прасковья Андреевна, что стоите соляным столбом? Командуй девушками. Бумагу, краски в спальню, под кровать... Быстрее. Быстрее...

— Да что случилось? — встревожилась Мария, не понимая, почему так изменилось поведение Кудрина.

— Хозяин приехал... Хозяин... — Кудрин отскочил от окна и опустил гардину. — Прасковья Андреевна, иди в сени, встречай низким поклоном, как он любит... Я, мол, с гостями занят.

Мария всплеснула руками от неожиданности. Жили так уединенно: ни полицейского чина, ни чиновника, все было сосредоточено на одном — овладении печатным делом... Про все забыли... Пели так славно... И пожалуйте, закон конспирации вступил в силу, жизнь властно напомнила о полиции, о слежке, о скитаниях, об опасности, которые на каждом шагу.

Залаяли собаки, послышалось какое-то движение во дворе. И как это она раньше не уловила — удивилась Мария. Зажилась в добре! Подошла к зеленой бархатной гардине и осторожно посмотрела во двор. У конюшни стоял высокий мужчина в шубе, что-то выговаривал конюху. Конюх, стянув картуз, низко кланялся. Тулупчик коротенький, старенький и настежь распахнутый. Конюх принялся рассупонивать лошадей, разгоряченных бегом. Хозяин приказал молодому кучеру отнести мешок с покупками в дом. Тот взвалил мешок на плечо и, посмеиваясь над конюхом, зашагал крупным шагом.

Мария поправила волосы, щеки разрумянились. Волнуется явно — это плохо. Нужно взять себя в руки! И ахнула: на полу обрезки бумаги! Кудрин бумагу резал на специальном приспособлении, в которое он внес какое-то усовершенствование, чем так гордился. Быстро наклонилась и принялась собирать обрезки.

Хозяин вошел неторопливо. Настороженными глазами оглядел Санина. Поклонился низко и принялся слушать объяснения Кудрина, почему у него оказались в доме гости.

— Мой двоюродный брат Шкуров, столичный литератор, — приосанился Кудрин, представляя Санина. И в голосе важность. — Печатается широко в прессе по вопросам экономики. Едет в Иркутск на рудники, вот по пути и решил нанести мне визит. Кстати, привез письмо от матушки. Премного интересного и любопытного рассказывает о столичной жизни. — Кудрин показал рукой на Марию. — Анна Ивановна, его невеста, которая следует в Кунгур к родственникам. — Кудрин поклонился Марии и представил Иду Каменец. — Подруга сей прекрасной барышни.

Кудрин также был захвачен врасплох появлением хозяина. Увлекшись новым для него делом, он и по приискам перестал ездить. К тому же он был уверен в своих деловых качествах. Человек он знающий, много новшеств ввел на приисках, существовавших со времен царя Гороха. Знал, что хозяин им дорожит и выгнать не захочет. Эксплуатировались прииски дико, и Кудрин настоял на необходимости ряда технических усовершенствований. С рабочими у него были добрые отношения, что также ценилось. И все же почему хозяин неожиданно приехал в Верхние Караси, когда собирался в Астрахань на ярмарку? Непонятно. Конечно, хозяин по старинке везде соглядатаев оставлял. Ну и что? Любой десятский за счастье сочтет хозяину на ухо нашептывать. Купец — одно слово... Купец... И природу его не переделать.

В поддевке из тонкого сукна, с аккуратной бородой и подстриженными усами, хозяин оглядывал своих гостей, к встрече с которыми он явно готовился. Кудрин это понял и по тщательности одежды, и по хромовым сапогам, которые тот обычно не брал в дорогу. Значит, знал, что в доме женщины. Кудрин все более огорчался.

Внешность Марии произвела впечатление и на хозяина. Он поклонился ниже, чем Санину, и долго не отводил глаз от ее раскрасневшегося лица. Девушка теребила край кофточки. Голубой с белым воротничком. В глазах энергия. И льдинки настороженности. Нет, не простая барышня, ох, не простая! Да и почему невесте нужно из Петербурга мчаться за женихом, едущим в Иркутск? И при чем здесь Кунгур? Гм... Смешно. Бедовый управляющий, да и он себе на уме. Не топором деланный... Нет, такая компания зря не соберется. И эта чахоточная. Ба, да барышни-то стриженые! Значит, из нигилисток... И Кудрин сплоховал — лицо испуганное, работу забросил, на промысле появляется через день — и все шалтай-болтай... Поди, дело-то не амурное. Очень серьезные и милые барышни... Значит, политические или фальшивомонетчики. Вот и уединились... Нет, пожалуй, фальшивомонетчики вернее. Кто с такой красотой в политику идет? Барышня Анна Ивановна поет знатно. Об этом и конюх сказывал.

— Прошу к столу, батюшка Александр Дормидонтович... Самоварчик и шанежки с пылу с жару...

Прасковью Андреевну не узнать. На голове шелковый платок, на плечах шелковая шаль с цветастой бахромой. Кофта в густых оборках, юбка сатиновая в горошек. Говорит певуче. Благообразная.

— И вам, гостюшки, к столу приглашеньице имеем.

Мария улыбнулась. Ох уж эти церемонии в купеческих домах! И чашки-то новые, и вазочки с вареньем, и щипчики серебряные. Знай, мол, не хуже людей.

— Ну и как в наших краях живете-можете? — обратился Александр Дормидонтович к девушке, передавая ей блюдечко с вареньем.

— Хорошо, — просто ответила Мария и обратилась к Прасковье Андреевне: — Варенье-то какое вкусное!

Прасковья Андреевна зарделась от удовольствия, но в разговоры при хозяине вступать побоялась. Конечно, барышня молодая, а разумная — доброе слово-то при хозяине дорогого стоит.

— У меня матушка была большая мастерица варенье варить. — И лицо Марии скрасила мягкая улыбка. И в глазах нежность. — И чаевничать любила, да с присказкою: «Что за беда, коли пьется вода!»

— Приятно, когда матушку добром вспоминают. От хорошей яблони и яблоки хорошие. — Хозяин наклонил голову с прямым пробором и, приняв новую чашку от Прасковьи Андреевны, поставил на стол. — Жива ли маменька?

— Нет, мамочка несколько лет тому назад умерла. Только для меня она живая, всегда рядом — и в радости, и в горе. Да в горе особенно. — Мария почувствовала, как забилось сердце, и резко оборвала рассказ. Да и к чему хозяину знать о ней?! Неправды она говорить не хотела — убедилась, что в жизни, особенно двойной, неправду во многих случаях лучше не говорить и своего положения не осложнять. Лучше полуправда, чем ложь. — Нет у меня мамочки... И брат, который как капля воды был похож на нее, утонул... Два горя пришли одно за одним.

Хозяин был поражен откровенностью — в таких святых понятиях, как мать и брат, не лгут. Зачем правда, коли политическая? По правде ниточка вьется, а коли вьется, так и кончик найдется. Душевная барышня... И голос такой приятный...

Кудрин не без удивления смотрел на Марию: какая естественная! В революции живет. И его вовлекла в опасность — предложила принять участие в устройстве тайной типографии. За работу в типографии — каторга! Но святая была в ней убежденность, и отказаться он не посмел. Странное дело — о своем решении не жалеет. Кем был? Какие интересы? Благо, что рабочих не грабил... Обыватель обыкновенный... Теперь раскрылась жизнь по-новому и каждый час на вес золота. Видно, гипнозом обладает Мария. И этот чурбан хозяин, который, кроме прибылей, ни о чем не думал, приосанился и почтительно разговаривает с женщиной.

— Я прихватил свежие газеты из Екатеринбурга. В газетах пишут о студенческих волнениях...

— Студенчество — чуткая часть общества и весьма быстро реагирует на социальную несправедливость... И среди народовольцев, томящихся в Шлиссельбурге, о которых на сегодняшний день мало знаем, многие со студенческой скамьи... — Мария отодвинула чашку и прищурила глаза, словно желая получше рассмотреть собеседника.

Этот самоуверенный человек раздражал ее: барыши, выгода, и на них смотрит побелевшими от гнева глазами. Как же! Вовлекут, не дай бог, в историю. У самого на промысле безобразия творятся — дерет с каждого три шкуры, а услышал, что на приисках появились чужие люди, — сразу прилетел... Все мое! Мое!

— Я родом из Саратовской губернии, Петровского уезда. Там еще хранится память, как Вера Николаевна Фигнер раздавала порошки да мази в деревне... Работала фельдшерицей и на соломе спала:.. — Хозяин говорил, не скрывая удивления, поведение Фигнер явно не оправдывал. — Родом она из богатых помещиц... И чего не хватало?.. Кажись, и за границей училась... Чудны дела твои, господи! И эти бомбы в государя... Говорят, принимала участие в их изготовлении... Какая видная барыня... Я ее мальчонкой видывал... И никак не пойму: зачем богатой идти в народ, ломать жизнь и доводить себя до виселицы?.. Ведь Шлиссельбург ей заменил смертную казнь... Это не помилование в прямом смысле, когда царь простил и не оставил своими заботами. Нет, это замена смертной казни каторжными условиями, и наверняка строжайшими. Ни переписки с родными, ни весточки...

— Вера Николаевна принадлежит к лучшим из лучших людей своего времени. И эта горстка умнейших и благороднейших поставила целью разбудить деревню, разбудить общество, поднять его на борьбу с бесправием. — Мария раскраснелась от волнения. Возможно, лучше было помолчать, но тогда она себя бы не уважала. — Вера Николаевна получила блестящее воспитание. Ей нужна была профессия, которая давала бы возможность жить в гуще народной... И она уехала в Швейцарию. Поступила в Цюрихский университет, где и проучилась три с половиной года. Желанная цель — диплом врача — стала близка. Но все изменилось. Ее позвали в Россию на революционную работу. Не без боли приняла решение Вера Николаевна распрощаться с университетом. В России женщине не получить диплома врача!.. В Москве почти сразу по приезде оказалась в Бутырках.

— Она сдавала экзамен на фельдшерицу, Мария? — полувопросительно сказала Ида. — Правда? А потом работала в деревне. Крестьянки ходили к попу узнать, можно ли к фельдшерице за помощью обращаться мужчинам или только приставлена для баб...

— Да, конечно. Пришлось сдавать экзамен у знакомого врача, скрывая то обстоятельство, что училась за границей. К сожалению, она быстро увидела, что микстуры и порошки народу не могли помочь... Нищета, убожество, бесправие не микстурами лечатся. И вот «десять десятков» революционеров пришли к мысли о единоборстве с царизмом, желая своим примером, жизнью пробудить от спячки народ... В революции ее чудесный талант полностью раскрылся — она участвовала в покушениях на жизнь царя, предпринимаемых народовольцами неоднократно... И под Одессой, и под Москвой, и в Петербурге. А потом разгром. Казнь друзей. Вера Николаевна не вышла на площадь, когда по Петербургу шли позорные колесницы с Софьей Перовской, Андреем Желябовым и его друзьями. Нет, товарищи для нее оставались живыми. И все разорванные нити ей, единственному члену Исполнительного комитета, оставшемуся на свободе в России, пришлось связывать воедино.

Хозяин слушал внимательно, его поразила горячая речь гостьи. Слушал и убеждался, что в его доме поселились революционеры, от такой беды нужно спасаться...

Отзвонили часы. Большие. С золотым циферблатом. С фигурными стрелками. Тяжело падали в тишину удары. Бом-бом-бом... Так бьют часы на башне в Шлиссельбурге...

— Вы очень хорошие люди, но я не герой... — хозяин встал и начал ходить по комнате. — Я по наивности думал, что вы тут пристроились печатать фальшивые деньги. — Он вынул из кармана сюртука полоски бумаги. — И это я мог бы понять. Но вы намного опаснее фальшивомонетчиков... Опаснее! Вы преступники! Жизнью своей дорожу я и баламутить рабочих не позволю. Я не стану приглашать полицию... Не все герои, есть и те, кто просто хочет жить для себя. И я такой. И сказки ваши о равенстве и братстве меня не увлекут. Черта с два! Я добровольно ничего не отдам. Крупинку к крупинке денно и нощно собираю то, что вы презрительно именуете богатством. Мой дед бродягой из Сибири вышел. Говорят, и грабежами на большой дороге баловался. Отец напал на золотую жилу. Я покоя не знаю и увеличиваю эти богатства... И все это отдать? Ха-ха-ха... Безумцем нужно быть!

Мария засмеялась. Так потешна была его могучая фигура, и лицо с беспомощным выражением, и это желание жить спокойно. Вот деньги фальшивые делать — пожалуйста! Поди, и в долю бы вступил.

Мария встала и поклонилась:

— Спасибо за хлеб-соль... Не забудьте, что в полицию решили не жаловаться... Мы уедем завтра ранним утром...

ДОМАШНИЕ ВЕЩИ

Жарким июньским днем 1899 года в Екатеринбурге по дороге к вокзалу неторопливо ехала телега, груженная домашними вещами. Два ящика, для прочности скрепленные железными обручами, и мешок, из которого в разные стороны торчали несуразные предметы. Сверху возвышалась клетка с птичкой, стол с опрокинутыми ножками и пара венских стульев. Явно хозяйка была не из богатых.

На телеге, свесив ноги, покачивался парень лет двадцати пяти. Начищенные сапоги гармошками. В синих домотканых брюках, наползавших на голенища. В рубахе, расшитой крестиком и перехваченной тонким пояском. В жилете. И при цепочке. Голова густо смазана репейным маслом. Волосы, зачесанные на прямой пробор, подчеркивали округлость лица.

Напротив него восседала девушка. С задорным лицом. Франтиха. Ситцевая юбка в оборках. Кофта с длинным рукавом, отделанная оборками. Голова покрыта цветастым платком. Девушка держала в руках кадку с фикусом и глазела по сторонам.

На ухабе телега подпрыгивала, и вещи от тряски грозили рассыпаться. Девушка ловко подхватывала стулья и обещала пожаловаться барыне, коли произойдет какая неувязка. Временами чувствительно толкала локтем парня и просила его поправить вещи. Парень ловко спрыгивал на землю и, покрикивая на служанку, натыкался на кадку с фикусом.

— Чертова дура, так и не убрала кадку с фикусом! Ась? — Парень прикладывал ладонь к уху и шутливо ожидал ответа. — То-то. Ни одна баба не повезет в другой город фикус — эдакая невидаль, словно там своих нет! И говорил, да все по-своему... Ум-то весь на косы истратила...

Кухарка посмеивалась и крутила головой, осторожно оглядывая кадку и боясь сломать крупные глянцевые листья.

Парень закуривал папироску, неумело пуская дым кольцами — видно, курил для форса, — опершись о край рукой, легко вспрыгивал в телегу.

Возчик в ситцевой рубахе с оторванным воротом в разговор не вмешивался. Поглубже напяливал выношенную войлочную шапку и уныло подгонял лошадь, щелкая кнутом.

Его дело сторона: подрядился везти вещи на станцию, а сохранность кадок да ящиков его не касается — пропади они пропадом. Да и деньги-то небольшие — полтина серебром. За эти деньги на телегу посадили и приказчика и кухарку. Совсем народ обнаглел — ни стыда ни совести. А кадку свою нехай везут на экватор. Возчик усмехнулся. Возчик считал себя грамотным, окончил первых два класса церковноприходской школы, и экватор был самой большой премудростью, узнанной им. В глубине души он в существование какого-то экватора, конечно, не верил.

На вокзальной площади пылища. У подъезда щеголеватые пролетки на красных дутых шинах. Лошади сытые, так и играют. Конечно, и барышни городского головы прикатили. Так и есть, от цветника глаз не оторвать — барышни все в лентах, в шляпках, да еще с зонтиками. При таком солнце, да с зонтиком! Возчик зонт признавал при дожде, а эти господские причуды не уважал. Ишь моду взяли от красного солнышка закрываться! Бродили худые собаки с впалыми боками. И почему-то все желтые. В глазах тоска. У коновязи сновали воробьи. Голодные, в поисках овса прыгали по отполированному бревну коновязи — ждали своего часа. Напротив трактир. С пьяной гульбой и криками, вырывающимися из открытых окон. Тут и парнишки с босыми ногами, продающие по копейке стаканами студеную воду, и лотошники с пирогами с начинкой из потрохов. Вот один зазывает на пирожки с повидлом. Ишь ты, голосистый какой, оглушил всех. «Сладкие пирожки... Сладкие пирожки...» Возница нахмурился — ты найди сначала копейку свободну, а потом уже кричи: «Сладкие пирожки». И возница в сердцах сплюнул, рассерженный. Торговка держала на палочке петушков из сахара, мусоля их в грязных руках. Сновали цыганки. С висячими серьгами в ушах. В грязных юбках. С детьми, привязанными тряпками к спине. Детишки тоже чумазые. С блестящими глазами и белыми зубами. И около цыган собаки. Крупные. Лохматые. С высунутыми языками, жарко дышащие, и с большими клыками.

Возчик торопливо привязал лошадь к коновязи и, глядя на кухарку, сказал виновато:

— С устатку-то стаканчик кваса пропустить надобно... А то тучка-то заходит. — Мужик почесал затылок и, надвинув на глаза шапку, двинулся вразвалочку, довольный своей находчивостью.

Кухарка улыбнулась — почему тучка, которой-то на небе нет и в помине, должна требовать стаканчик кваса?

Кухарка принялась гладить собак, подбежавших к телеге, и, купив на три копейки колбасных обрезков, потихоньку принялась подкармливать. Собак любила с детства, и бродячих жалела до боли. По понятиям обывателей, каждая собака должна себя сама прокормить. Да где тут... Придумали такое от горя. У народа-то каждый кусок хлеба на счету.

Вернулся приказчик в жилете и при часах. Кажется, он разузнал, где нужно сдавать вещи в багаж. Вещи должны пассажирской скоростью с поездом пятый-бис прибыть в Кунгур. А из Кунгура — в Саратов, а затем — в Петербург. Три пересадки! Большая заботушка такой груз в столицу доставить.

Мария сидела на телеге и радовалась, что обзавелась паспортом. Конечно, в подполье паспортов не выбирают и на фамилии не смотрят. Достали настоящий, так называемый «железка», ну и хорошо. А какая там фамилия?.. На этот раз паспорт ей одолжила дочка купца-золотопромышленника. По существующим порядкам паспорт у девицы появлялся лишь в том случае, если она уезжала из дома в дальнюю дорогу — за границу или в Петербург. А так зачем? Девица вписана в родительский паспорт, а коли замуж выходила, то в мужнин. На этот раз фамилия в паспорте была Собакина. Да-с, Собакина. Девица приехала на летние вакации из Петербурга, где училась на Бестужевских курсах. Через сочувствующих отдала Марии паспорт и помогла соорудить весь маскарад с перевозкой отпечатанной нелегальной литературы. Кудрин изображал приказчика. И с радостью... Кажется, нет такой роли, на которую бы он не согласился ради Марии. И приказчик из него получился ретивый. Покрикивает, неумехой обзывает, а в глазах такая нежность, что у Марии голова кружится. Марий нужно ехать в Петербург. Кудрин достал паспорт на имя госпожи Собакиной и деньги и шестьсот экземпляров сборника «Пролетарская борьба», отпечатанного в Верхних Карасях, упаковал, и идея перевоза нелегальщины среди домашних вещей принадлежала ему. Конечно, была и несуразность — кадка с фикусом! Без этой кадки по городу и проехать, по словам Кудрина, невозможно. И так ящики неподъемные, сборники многостраничные. Вот и пришлось забросать книги ветошью, рогами, решетками и прочим барахлом. Именно так переезжал средний обыватель из города в город. А возница из местных. Подрядили мужика, тот и согласился.

Оказалось, что багаж принимают не на станции, а у пакгаузов. Унылые длинные строения, иссеченные дождями. Пришлось ехать. Заскрипели колеса, рванула, натужившись, лошадь, да собаки припустились с ленивым лаем за телегой. С громким кудахтаньем очумело взлетали куры, едва не попав под телегу. На приехавших у пакгауза никто не обратил внимания.

Весовщик, сняв форменную тужурку, резался с каким-то бродягой в карты. Сидел в пыли на траве и смачно кидал карту за картой. Очевидно, ему везло, и он не хотел прерывать игры. После почтительных слов Кудрина кладовщик искоса поглядел на вещи, привезенные на телеге. Кладовщик оттягивал время и приказывал развернуть телегу каким-то особенным образом, чтобы легче было взвесить вещи. Никто его не понимал, да и сам он не знал, чего требовал.

Мария решила в перебранку не вступать. Не женское это дело.

Весовщик придвинул рукой пятаки и громко вскрикнул. Играли в очко на деньги. Бросая замызганную карту, весовщик каждый раз старался передержать ее в руках и заглянуть к напарнику.

Кудрин присел на корточки и стал помогать напарнику весовщика угадывать карты. Парень повеселел, весовщик недовольно поднял брови. Наконец, при третьем проигрыше, сказал резко и встал:

— Нет, дела так не пойдут! Елки-моталки... — Хотел выругаться, но, взглянув на девушку, безнадежно махнул рукой. — Уходь, уходь, говорю тебе! — кричал он на Кудрина.

Теперь играл возчик, достав из бумажки спрятанные под шапкой несколько копеек. И опять весовщик прикидывал да подталкивал своего соседа. Кудрин с живейшим участием крутился около весовщика и пригласил его составить партию.

Мария снесла с телеги кадку с фикусом и поставила ее на весы, напоминавшие железнодорожную платформу. Обошла весы и неумело стала двигать по шкале стальную метку.

— Эй, девка, не балуй! — Весовщик сердито нахмурил брови. — Куры полоумные, все им смешки, а тут государева служба.

— Так давай, черт лысый, делом занимайся! — не выдержала Мария. — Жара, как в Африке, а у меня фикус!

Мужчины загоготали. Фикус?! Гм...

— Вот коли бы гусей забитых держала, то я бы, может, поспешил. — Весовщик повеселел: его противнику не везло. Слава богу, опять при деньгах. — А то фикус...

Теперь уже сидел на земле Кудрин. Картуз лежал на траве, и ветер теребил густые волосы. На лице азарт. Хитро подмигнул Марии и, вырвав засаленные карты у парня, ждал весовщика. Тот раздумывал, внимательно вглядываясь в лицо Кудрина, и махнул рукой. Грузно опустился на колени, словно в церкви, и поставил пятак на кон. Играли с остервенением. Неохотно открывал карту Кудрин, на которую весовщик накидывался коршуном. При проигрыше Кудрин рычал, как от боли, а весовщик, закатывая заплывшие глазки, восторженно крутил головой и хлопал себя по коленям. Весовщик явно жульничал, менял карты, подглядывал. Кудрин для вида протестовал. Наконец все три пятака оказались в потной ладони весовщика. Он с трудом распрямился, облегченно вздохнул и красным платком вытер вспотевшую шею.

— Давай еще... Давай, чего там... — попросил Кудрин, отыскивая в карманах пятаки. — Лютый ты в игре! — В голосе восхищение.

— Не играла ворона, вверх летучи, а на низ летучи, играть некогда! — важно урезонивал весовщик. Лицо разгладилось — восхищение Кудрина ему льстило... — Да и что с тобой играть на мелок! — И, заметив недоумение Кудрина, снисходительно пояснил: — денег-то своих нет... Да и вообще ты, парень, играй, но не отыгрывайся, а то без штанов пущу... — Весовщик подобрел и, подмигнув, сказал: — Так перед кралей и побежишь по дороге без штанов да пятками будешь сверкать!

Хохотали все. Кудрин — громко, запрокидывая голову. Бродяга обнажил прокуренные зубы. Мария смеялась скромно, закрывая лицо кончиком платка. Но громче всех хохотал весовщик. Толстый живот его колыхался, и пот катил по жирному лицу.

— Эко ты меня укусил, дядя, в самое сердце! — простонал Кудрин. — Ну, теперь пошли дело делать, а то барынька небось все глаза проглядела, меня поджидаючи.

— Об чем дело-то?! — лениво согласился весовщик и уставился на телегу с вещами. — Поезд пятый-бис до Петербургу... Та приему вещей в багаж нет! Военное ведомство багажные вагоны заняло. Дорогу у Кунгура переделывают, сказывают, поезда все отменяют: и восьмой-бис, и тринадцатый-бис всю неделю ходить не будут. И о каком багаже ты, мил человек, размечтался со своей барынькой?!

Кудрин почесал затылок. Слышал, что вещи, да еще такие громоздкие, на железной дороге в багаж не принимают. Как быть? Книги «Пролетарская борьба» отпечатаны. И их нужно доставить в столицу. Да и статьи животрепещущие — «Кто совершит пролетарскую революцию?». Вот именно — кто? На такой вопрос ответ ждет вся Россия. К тому же держать литературу в Верхних Карасях опасно: полиция рыщет по уезду и типографию могут накрыть. Типографию пришлось прятать после посещения хозяином золотого прииска. Правда, в полицию он не пошел, а Кудрина уволил. Пришлось ночью перевозить все хозяйство — и тираж отпечатанной книги в листах, и бумагу и станок в безопасное место. Типография, поставленная с таким трудом, была свернута и спешно переброшена в другое место. И опять наборы разбирали и раскладывали по кассам, опять мудрили с верстаткой, делали полосы, резали бумагу и разводили краску. Тут все лежало на Марии. Удивительная она женщина! Сколько трудолюбия и энергии! И сама не спала. Прикорнет у станка на часок-другой и опять за работу. И каждого торопила. Нет, погубить такой труд невозможно — тираж нужно спасти и благополучно отправить из уральских краев, типографию спрятать в тайниках до лучших времен. Легко сказать — доставить шестьсот (Кудрин довольно улыбнулся: шестьсот!) экземпляров до Петербурга! Полиция, наслышанная о типографии, не только по домам рыскает, но и поезда осматривает. У Марии есть план, но рискованный... У Кудрина сжималось сердце от тяжелых предчувствий, хотелось взять всю опасность на себя. Мария не разрешала. Она всему делу голова, а в партии — дисциплина. К тому же его, местного, полиция лучше знает. Зацапают, и дело, ставшее таким дорогим, пропадет не за понюшку табаку!

Кудрин простачка с весовщиком разыгрывал не зря — нужно было расположить пьяницу и вымогателя. Бродягу с копейками подослал раньше. Ох уж этот молодец! Раззадорил весовщика. Потом и Кудрин вступил в игру.

— Барынька у меня знатная... Из столичных... Прикатила к папане, деньжат нахватала. Очень ей для особняка в Саратове потребовались светильники, которые делают в наших краях на заводах. Уж я колесил, колесил по заводам, пока все это устроил лучшим образом. Барынька очень даже довольная остались и мне приказали вещи отправить, а для контролю, чтобы я ничего не разбил и не украл, дали вот эту куклу из прислуги. Девка проехала, поди, всю Европу с барынькой, словно фря! — Кудрин явно любовался Марией. — Только в дальних странах нет фикусов, вот девка и решила прихватить с собой фикус...

Кудрин так заразительно захохотал, что Мария изумилась его артистическим способностям. Хохотал и весовщик. Она пожимала плечами.

— Хамы... Хамы... Ничего здесь смешного нет, только одна ваша серость да невежество, — начала Мария, понимая, что Кудрина нужно поддержать. Фикус взяла по его совету, чтобы отвлечь внимание весовщика при осмотре багажа. — Фикус-то лечебный! Коли грудь заболит или какая другая болезнь приключится, особенно у господ, у тех грудь завсегда слабая, то нужно лист истолочь, залить маслом или салом свиным и пить с молоком. А потом...

Марии договорить не дали. Весовщик бил себя от удовольствия руками по коленям и хохотал. По жирному лицу текли слезы. Голос стал сиплым, и слова выговаривал с трудом:

— Это же надо... И сало свиное, и масло, и молоко... Да тут и фикус не нужен, от такого добра всякая хворь пройдет... Ха-ха-ха... И никакая грудь не устоит...

Кудрин тоже разрывался от смеха, подыгрывая весовщику. И Мария молодчага: фикус приспособила от простуды. Рецепт от грудной болезни он слышал: бабка готовила для сына, отправленного в ссылку, в Сибирь. Правда, там еще значился мед.

Мария серьезно посмотрела на весовщика:

— Что хотите со мною делайте, фикус прошу в багаж принять. Я бы его с собою в вагон взяла, да барыня гневается. Какая, мол, служанка, коли все время будешь с фикусом сидеть в углу.

— Слуги в шелках, а баре в долгах... Кабы барынька не уськала, так бы барин не лаял, вмешался в разговор Кудрин. — Говаривал барыньке: дело мертвое, да и кто в багаж возьмет эдакого дуралея? Та блажит, словно в нетопленой горнице угорела, отцу хочет пожаловаться. Барин-то крутой...

— Душа божья, тело государево, а спина барская, — невесело поддержал его весовщик и, помолчав, сказал вразумительно: — Вещи как-нибудь приму больно ты уважительный человек, а фикус хочешь здесь брось, хочешь вези к своей барыне. Не могу... Да и как его брать? То ли по весу, то ли по высоте? Таких и параграфов нет в инструкции.

Мария всплеснула руками. На лице страдание. Весовщик пнул ногой рыжую собаку, которая, отыскав Марию, обрадовалась ей, как старой знакомой. Собака осторожно присела у ее ног. Мария принялась чесать собаку за ухом. Та блаженно закрыла глаза и осторожно поворачивала голову, подставляя то правое, то левое ухо.

— Ну, вот и утеху нашла, — презрительно бросил весовщик. — Давай, девка, шагай со своим фикусом, а ты, паря, выгружай ящики да мешки... — Весовщик потянул за угол ящика и свистнул. — Тяжесть-то какая...

Кудрин обрадовался и угодливо подтвердил:

— Почто и прошу-то... Такую тяжесть без багажа до нужного места не допереть... Только в багаж... Там ужо муженек-то и встретит по телеграмме.

Весовщик достал растрепанную книгу с закрученными углами и углубился в инструкции. Толстыми пальцами переворачивал страницы и, натянув на нос очки с разбитыми стеклами, с трудом приловчился к чтению.

— Так-с... Так-с... Вот и нашли — параграф 36, пункт «в»... Теперь бери краску да пиши «чугунные вещи», да пункт назначения.

Кудрин смущенно пожал плечами и замешкался.

Весовщик поднял на лоб очки и сказал сочувственно:

— Значит, неграмотный, а таким фертом кружишь. Дело обычное... — Вздохнув, поднялся и, держа банку с краской в руке, пояснил: — Это не намного дороже, зато дойдет без мороки — артельщики-то на каждой станции по маркировке узнают место назначения и вес багажа.

Мария облегченно вздохнула. Лакированные листья фикуса колыхались ветром.

— На какую фамилию и адрес все записать? — Весовщик начал старательно оформлять накладную.

— Да кто ж его знает, кто пойдет получать-то... — почесал затылок Кудрин, смущенный обнаруженной неграмотностью. — Бабу на это дело не пошлешь — не дотащит, кто у барыньки в городе в кучерах — не знаю... Пиши «до востребования»... Кому нужно, тот и получит...

Мария согласно кивнула головой — действительно, что зря мудрствовать? Кому нужно, тот и получит.

Стучат колеса поезда. Плавно бежит вагон, спотыкаясь на стыках. Буферные тарелки находят друг на друга и, мягко ударяясь, разъезжаются в разные стороны. Мелькают необозримые просторы. Невысокие возвышенности, покрытые лесом в нарядном уборе. На опушках белеют стволы берез, искривленные ветром. Высоко взметнулись вершины сосен. Широкими ветвями прижались к земле ели. И опять перелески со стеной буйного орешника, бузины, залитой багряными кистями, как светом зари. Могучие дубы с черными крупными ветвями. Изредка показывались на опушках козули, напуганные шумом поезда. Замирали, удивленные, и, высоко подпрыгнув, прятались. Стояли и лоси с могучими рогами, воинственно выставив их в сторону поезда, литые из бронзы в заходящих лучах солнца. И опять мелькали села. С домами, ушедшими в землю. С золотыми куполами церквей и белыми колокольнями. Поезд шел почти не останавливаясь, длинными гудками оповещая о своем приближении станции.

С Идой Каменец и Саниным она рассталась в Верхних Карасях. И не знала, встретит ли их когда-нибудь, доведется ли работать вместе.

Мария сидела в вагоне первого класса. С красными плюшевыми диванчиками. С зеркалами и сетками для мелких вещей. В зеркалах отражалась ее фигура. Одета в изящное дорожное платье. С белым воротничком, до которого была большой охотницей. С белыми манжетами. С золотыми часиками на шнурке. Шляпу, эдакое создание из перьев и цветов, она не снимала. Лайковые перчатки небрежно брошены на маленький столик. Там же в вазочке стояли и розы. Красные и белые. Их сбрызнули водой, и капли на лепестках подчеркивали хрупкую красоту. Временами Мария наклонялась и вдыхала нежный аромат.

Крошечный чемодан крокодиловой кожи стоял у ног. Суконный жакет, отделанный черной тесьмой, беспомощно болтался на крючке у двери и весь был во власти движения поезда. Так же беспомощно болталась и сумочка на шнурке, которую Мария по забывчивости не снимала с руки. На столике лежала Библия в кожаном переплете с золотым крестом и роман на французском языке.

Ветерок, пробираясь сквозь неплотно закрытое оконное стекло, приятно обдувал лицо и шевелил ленты шляпы. Читать не хотелось. После пережитого волнения, неизбежного при посадке в поезд, Мария не могла опомниться.

В поездку ее отправлял местный адвокат. Щеголь и жуир, хорошо известный полиции. Кудрину провожать не разрешила, как он ни настаивал. Тогда Кудрин вспомнил об одном адвокате из сочувствующих и попросил того проводить свою знакомую, сославшись на занятость. Есть законы конспирации, и нарушать их невозможно. Она и сама к Кудрину привыкла за эти месяцы, но что поделаешь... Революция... Всю ночь помогала ему размонтировать печатный станок. Протирала бензином валик, руки перемазала краской, на полу груда ветоши, потом Кудрин старательно все запаковывал в ящики. Пускай полежат до лучших времен. Полиция успокоится, а тем временем литература попадет в Петербург. Конечно, нелегко доставить такой груз в столицу, Мария и сама побаивалась, но нужно. А если кто-то должен, то почему не она?! Чувство долга было обостренное, и Мария всегда находила доводы, убеждавшие, что именно ей легче, чем другому, исполнить это поручение. Ехать нужно шикарно — в вагоне первого класса, в богатом платье и с французской книгой в руках. Говорить в поезде должна по-французски, приметы, указанные в паспорте, к счастью, совпадали: возраст — двадцать пять лет, роста среднего, телосложения хрупкого, лицо круглое, с простыми чертами и русыми волосами. Вот и славно! Паспорт прописан в Петербурге, и все печати и данные способны выдержать любую проверку!

Деньги на дорогу («за билет цену взяли разбойничью», — негодовала в душе Мария) достал Кудрин. Он же и одел ее по своему вкусу, раздобыв костюм у сочувствующих барышень. И все подошло. Да, Кудрин — славный товарищ, и букет роз потрясал великолепием. Выросшая в бедности, Мария покупки привыкла переводить в деньги и каждый раз ужасалась разбою торговцев. Сколько дней на эту пятерку прокрутилась бы в подполье. Адвокат прикатил на вокзал в лакированной коляске. Красота Марии, как и изысканность туалета, явно льстила. Театральным жестом подал ей руку. Похвалил букет роз и, кивнув подбежавшему носильщику, приказал чемодан отнести в вагон первого класса. По перрону прогуливались неторопливо. Адвокат приподнял шляпу и посылал дамам нежные улыбки. Хотел было проводить Марию в буфет, чтобы распить шампанское, но Мария категорически отказалась, да и времени было в обрез. Уверенно достала из сумочки билет и, не давая времени кондуктору ее рассмотреть, придерживая длинную юбку, стала подниматься в вагон.

Кудрин стоял у фонарного столба и тоскующим взглядом смотрел на адвоката и такую незнакомую Марию, страдая от невозможности подойти к ней. Адвокат явно раздражал — расфрантился, как петух, даже не постеснялся красный жилет надеть к серому костюму и тростью играл, словно провинциальный актеришка.

Прозвенел третий звонок. И вдруг лицо Кудрина просияло: Мария подняла руку в перчатке и улыбалась ему, Кудрину, прижавшемуся к фонарю, а не адвокату, бежавшему за вагоном.

И сразу и адвокат потерял сходство с расфранченным петухом, и день стал солнечнее, и бой вокзального колокола перестал раздражать его. Уезжала милая и добрая девушка, Анна Ивановна, Мария, которую ждали такие неведомые испытания в пути.

...Первые станции Мария сидела в вагоне, наслаждаясь одиночеством и возможностью привести нервы в порядок. Посадка стоила многого — и жандармы, и полицейские на каждом шагу, и непривычное платье, давившее ее, словно панцирь. Главное, ее беспокоил Кудрин. Все же явился на вокзал, уподобившись мальчишке, нарушавшему конспирацию. Нужно было его не заметить и вести себя непринужденно, но это был ее друг, с которым делали важное дело. Мария хотела ободрить его. Казалось, что и полицейский чин, в котором узнала того ротмистра, которому безбожно наговорила глупости, когда шла за шрифтом к Емельянову, осматривал ее с любопытством. Дело простое, если она его узнала, так, значит, и он мог ее узнать. Почему он прикатил на вокзал и следит за отправлением поезда?! Странно... Нет, ничего не странно — все кончик одной и той же веревочки. Неизвестно только, когда конец ухватят. Главное, увезти книги, такие нужные для партии. Кудрину она задаст перцу, дороги в подполье всегда сходятся. Удалой купец, красный молодец! Взыщется с тебя, голубчик, взыщется... До последнего момента она ждала, что ротмистр, внимание которого она явно привлекала, прозреет и в шикарной даме узнает ту простушку, которая жаждала свадебного торжества в квартире злоумышленника. И адвокат, выхаживающий по перрону и вылавливающий взгляды знакомых, словно собиравший дань, раздражал ее. И опять взгляд ее скользил к Кудрину, несчастному и одинокому, у фонарного столба. Конспиратор!

И бежит, бежит поезд, унося бесценный груз все дальше и дальше от опасного места.

Лучи заходящего солнца охватили окрестность — и леса, и небо, и редкие домишки — багряным заревом. Багровый свет усиливал тревогу. Не отрывая глаз, смотрела она на красоту заката. Но вот краски становились все гуще, наконец, потемнели и подернулись синевато-фиолетовыми мазками. И опять бежали за окном строения. Высокий журавль колодца. Красная кирпичная станция с белыми углами. И стрелочник на переезде в фуражке с околышем и флажком.

Ночь вступала в свои права. Фиолетовый цвет поглотил красноту. Заглох и фиолетовый цвет, задавленный полосой черноты. Теперь окна, как зеркала, отражали лицо Марии. Едва проникал слабый свет фонаря из коридора. Дверь в купе Мария не закрывала. Хорошо, когда много воздуха.

Сплошная чернота проносилась за окном, разрезаемая изредка встречными поездами да слабыми фонарями пристанционных строений.

Появился кондуктор. Усатый. В белой тужурке, в белых перчатках и с подносом в вытянутой руке. Поставил на столик стакан чая и пошел за лампой. Заколебался свет, нарушил очарование загадочной ночи.

— Скоро станция... Стоянка десять минут... Коли желаете освежиться, так пожалуйте... Только станция небольшая и ничего интересного не представляет. — Кондуктор прищурил карие глаза и сказал: — Дело-то господское... Места здесь глухие...

Мария все же решила постоять на полустанке и подышать ночным воздухом. Потянулась и, не надевая жакета, вышла на платформу. Кондуктор довольно усмехнулся в пушистые усы. Он топтался у вагона, размахивая фонарем «летучая мышь».

Ночь была дивная. После знойного дня природа отдыхала. Доносился едва слышный шелест берез, окружавших станцию с клумбами герани и кустами цветущего шиповника. Вдалеке подвывала собака, навевая тоску. Пыхтел паровоз, да слышалось постукивание ключами о колеса вагонов бригадой железнодорожников. Рабочие прошли озабоченные. В промасленных спецовках и с фонарями, выхватывающими вагоны из темноты. Черная пелена опустилась на землю, и если бы не редкие одиночные звездочки, то наступила бы одна непроглядная чернота.

Мария поежилась от ветерка. Было так приятно после всех волнений очутиться в темноте на незнакомой станции, что она не хотела подниматься в вагон.

«Хорошо-то как! — вновь и вновь подумала она. — Напьюсь чаю — и на боковую». Долгую дорогу любила: и отдохнуть хорошо, и думать так славно под равномерный перестук колес. Дни ее всегда перегружены событиями. Думы оставляла на свободное время, тогда можно спокойно все взвесить и разложить по полочкам. В суматохе дел легко потерять способность мыслить и анализировать, а без этого какие чудеса можно натворить! И от этой мысли рассмеялась.

Она стояла и нежилась, волнения о предстоящей дороге улеглись. Дело всегда лучше ожидания: опасности рисуются воображением, а реальность все ставит на свое место. И сердце успокаивается, и поведение делается разумнее, да и опасность отступает. И она припомнила слова матери: «Мысли страшатся, а руки делают...» И хорошо, что есть у нее дело. В делах да заботах все беды проходят.

Яркая синяя звездочка вспыхнула в черноте. Полет ее был стремителен, сверкающая нить, оставляемая ею, мгновенно гасла. И через несколько минут опять наступила плотная чернота и не верилось, что только что падала, искрясь, звезда.

Человек предполагает, а судьба располагает. Эту мудрость Мария впитала с молоком матери. Все так хорошо складывалось: и отъезд благополучный, и багаж в поезде, и Кудрин не наделал бед, и в купе одна. Но господин случай не вытерпел такого благополучия. Затишье перед бурей. И действительно, Мария и пофилософствовать-то хорошенько не успела, как услышала со стороны станции движение. Оглянулась и обмерла. Из освещенных дверей станции вышла целая процессия — офицер и несколько жандармов. Шли быстро, перекидываясь словами. Старший повелительно покрикивал на начальника станции, не разрешая ему отправлять поезд.

«Что за оказия! — Мария насторожилась и заставила себя остаться на перроне. — Неужто ко мне?!» Но почему именно к ней? Поезд-то длиной в десять вагонов. И все же шли в сторону ее вагона. Проводник засвистел, надувая плотные щеки, и попросил подняться в вагон. С тяжелым сердцем Мария, не оглядываясь, прошла по коридорчику и очутилась в купе. Настроение испортилось: нет, проклятые жандармы всю душу ей вымотают — так и будут садиться да переходить из вагона в вагон в пути. Мария недовольно свела брови и заставила себя успокоиться. У страха глаза велики; когда опасность станет реальной, тогда и следует волноваться. Да и волноваться нужно с умом — в трудностях волнение плохой советчик. Итак, спокойствие и выдержка — два золотых правила в конспирации.

Она положила голову на диван и задремала. Во сне увидела мать. Молодую. Мать стояла у зеркала и расчесывала свои золотые волосы. Мать смеялась и брала на руки брата Фиму. И Фима смеялся. Мария провела рукой по лицу и проснулась, почувствовав, как заболела шея от неудобного положения.

В дверях стоял жандармский офицер и что-то тихо выговаривал кондуктору. В коридоре было еще два жандарма. Лица неприветливые, озабоченные. Мария их хорошо рассмотрела в зеркало, висевшее на противоположной стене купе. Кондуктор оправдывался, наклонив голову. Вагон качнулся, и жандармы исчезли. Мария стряхнула сон и вопросительно посмотрела на офицера. Оказался он «в жирных» погонах, как говорили в подполье, в чине подполковника. Благообразный. С широкими плечами. С орденами на груди. Лицо умное. Интеллигентное. С тонкими чертами. И внимательными черными глазами. Подполковник был тщательно выбрит. Мундир с жестким воротничком подпирал щеки.

— Неужто все стоим на станции? А? — Мария ладошкой прикрыла зевающий рот. — Я поднималась в вагон и видела, как вы шли по перрону.

— Ну и что? — с улыбкой наклонил голову подполковник, не улавливая хода мыслей своей спутницы.

— Так я уже выспалась, а вы все в дверях стоите! — удивилась Мария.

— Ах, вот вы о чем!.. — хохотнул подполковник и, попросив разрешения, опустился на плюшевый диван. И позвал кондуктора. — Стаканчик чая... Покрепче да поживее, милейший! Значит, думаете, сколько же я шел по вагону, коли успели выспаться... Гм... Действительно, быстрым мое продвижение по поезду не назовешь... Только и вы хороши: нет чтобы представителя власти дождаться, так скорее Морфею дань отдать...

— Я не думала, что в это купе у вас будет место! — с милой улыбкой возразила Мария и села, выпрямив спину, окончательно отгоняя сон. — Что за окном — день или ночь?.. Я счет времени потеряла. — Она приоткрыла оконную занавеску и огорченно протянула: — Все еще ночь...

— Как просто все в молодости: захотела и уснула, не тревожась ни о чем. Малейший толчок — и проснулась, свежая и в прекрасном настроении, словно спала не час, а сутки. Изумительное времечко переживаете, сударыня! И хлорат на ночь не употребляете! — пошутил подполковник. — Задумала спать — и уснула! Превосходно!

— Не понимаю, почему восхищаетесь такими простыми вещами. Подумаешь, сон! Гм... — с мягкой улыбкой спросила Мария и привычным движением начала откалывать шпильки, чтобы снять шляпку.— Спать я мастерица!

Наконец шляпка была отколота и шпильки замелькали в руках. Мария поправила прическу, не отказывая себе в удовольствии краем глаза взглянуть в зеркало. И все с такой простотой... Подполковник вновь улыбнулся.

Действительно, он сел в отвратительном настроении в поезд. Ругательски ругал дармоедов-жандармов, разожравшихся на государственных хлебах. Прибыл он из Москвы по строжайшему предписанию министерства внутренних дел ликвидировать типографию, которая почти год наводняет губернию нелегальными листовками. Поначалу думали, что листовки привозятся злоумышленниками из других городов, — так, по крайней мере, отписывались местные власти. Но анализ нелегальных изданий указал на другое: материал местный. То случаи из жизни Злоказовской суконной фабрики, то о штрафах на заводах Ятиса, то об отсутствии должной безопасности на золотых приисках... Как ни крути, а в такие краткие сроки случаи достоянием столичных социал-демократических организаций не могут быть. И все-то этим дуболомам разъясни да в рот положи... Писалось в листовках о беспорядках на императорских гранильных фабриках, и об отравлениях на химическом заводе, и о полуголодном существовании в приютах Нурова... Нет, во всем чувствовалась умная и смелая рука людей, прекрасно знакомых с условиями Екатеринбурга. Наглость дошла до того, что злоумышленники на полицейское управление стали вешать крамольные призывы, изготовляя какой-то особенный клей, который и отскоблить невозможно. Жандармы ведрами кипятят воду да обливают стены, на потеху обывателям. Но самое страшное в другом: на Урале появилась социал-демократическая организация. Крепкая. Слаженная. С умными руководителями. И собственной типографией. Прошел в Минске первый съезд социал-демократической партии — вот и пожинайте плоды! И призывы, которыми начинается каждая листовка: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Да, марксизм все больше пускает корни в рабочее движение, и только в жандармском управлении Екатеринбурга не чешутся... Все авось да кабысь... Им бы волком взвыть и крамолу в самом зародыше задушить, а они заняты прекрасным ничегонеделаньем. С карманниками воюют-с! Два часа бился с этим дураком полицмейстером, который все твердил, что листовки завозят из первопрестольной. Именно там нужно начинать поиски, а у них народ тихий да богобоязненный. И это о рабочих, которые в Златоусте забастовкой отвоевали восьмичасовой день! В России провозглашена рабочая социалистическая партия, а эти тугодумы не могут понять, на какой новый опасный вал поднимается революционное движение. Это не десять десятков народовольцев, которые в страхе всю империю держали и государю императору Александру III мешали короноваться на царство. Чудилось, на коронации вместо фейерверков полетят бомбы. Можно, конечно, смеяться над этими предположениями, по государь-то не смеялся, а посылал писателя Михайловского через доверенное лицо к Вере Николаевне Фигнер, последней представительнице Исполнительного Комитета партии «Народная воля», дабы договориться, на каких условиях они согласны прекратить террор. Да и приказал передать, что правительство устало от террора и просит вступить в разработку условий перемирия. И в качестве доказательства предложили освободить из Алексеевского равелина Исаева, того Исаева, который вместе с Кибальчичем бомбы делал! И что ж? Вера Николаевна, неразысканная властями, для этого случая отыскалась и высказала недоверие к правительству и от переговоров отказалась. Переговоры перенесли за границу к Тихомирову да Ошаниной. И за границу поехали представители правительства. Но там очень осторожно отнеслись к этой идее, а выпустить из Алексеевского равелина потребовали Нечаева или Чернышевского! Нечаева, которого с таким трудом изловили в Швейцарии и за семью замками в «секретке» держали в Алексеевском равелине. Он и там занимался пропагандой среди солдат! Потом был процесс, и солдаты, несшие караул у темницы Нечаева, пошли в Сибирь... И это отборные солдаты! И они были распропагандированными! Так-то! А сколько попыток освобождения Чернышевского из Вилюйска предпринималось горячими головами... И Лопатин, прикативший из-за границы с паспортом турецкого подданного... И Мышкин в форме жандармского поручика с фальшивым письмом из Петербурга...

Подполковник немало лет проработал в главном жандармском управлении и знал, как умен и опасен враг. Народовольцы заключены в Шлиссельбурге, острове уединенном, в сорока верстах от Петербурга, и доступа никому туда нет. И все же комендант крепости сошел с ума — ему чудились смельчаки, которые высадились на острове, чтобы отбить народовольцев. Но тогда шла речь о сотне революционеров, а теперь о массовой рабочей партии. Подполковник служил не за страх, а за совесть. И в отличие от многих неучей, которых в преизбытке в жандармском управлении, он получил юридическое образование, окончив Московский университет. Его не смущали косые взгляды, которые бросали товарищи по университету. Что же? У каждого свое понятие о долге. Положение в стране отчаянное, и нужна настоящая борьба, чтобы сокрушить внутреннего врага. Не о японцах следовало думать, а о внутреннем враге, ибо внутренний враг в один момент может разрушить вековые устои России. И массовыми репрессиями не спасти положения: посеяв ветер, пожнешь бурю! Нужно что-то делать... Что-то менять в государственном строе... Но что? Этого никто не знал, и от общей неустроенности все тревожнее становилось на душе.

В отвратительном настроении он приехал в Екатеринбург и был возмущен патриархальными нравами, царившими в области сыска. Ни настоящего наблюдения за неблагонадежными, ни строгого учета. Нет даже обязательной прописки лиц, приезжающих в Екатеринбург на временное жительство. Коли нет прописки, значит, нет и проверки паспортов... Филеры невежественны, их социалисты переросли на пять голов. К тому же социалисты — люди идеи!

Конечно, наездом типографию в чужом городе не разыщешь. Подполковник обладал достаточным умом и несбыточными прожектами не занимался, но он показал этим самовлюбленным идиотам, как нужно работать. И инструктаж провел, и денег на усиление наблюдения за неблагонадежными элементами обещал подбросить из столицы. Нужно учиться сыску, понимать, что задачи борьбы с революционными элементами усложнились во много раз. Новое время требует и новых форм работы, черт возьми!

И этот осмотр поезда, который он предпринял в назидание местным раззявам. По агентурным данным стало известно, из Петербурга комитет из опытных и умелых людей был направлен в Екатеринбург. Направлен с целью организации на Урале социал-демократической организации. Следовательно, типография, появившаяся на Урале, является прямым действием комитета. Главным связующим звеном в комитете — молодая женщина. К сожалению, ни подлинной фамилии, ни достоверного описания сей героини не имеется. Есть особая примета, передаваемая осведомителем, — необычайная красота. Примета есть примета, но так можно гоняться за каждой красивой женщиной. Мало, как мало знаем о лицах, находящихся в подполье! Нужно просить правительство об увеличении ассигнований на дела сыска. Только улучшение дела сыска и обескровливание социал-демократической партии позволит задержать революцию.

Обследование поезда результатов не дало. Ехали две курсистки в Петербург. В пенсне. Стриженые. Настоящие синие чулки. Одну сопровождал отец — деревенский священник, другую — брат, управляющий на золотом прииске. Единственной примете — необычайной красоте — они не отвечали. Да и дома гостили лишь по две недели. И следовательно, участия в работе типографии принимать не могли. Вещицы их потрясли жандармы, но, кроме цыплят да пирогов, рассчитанных для поездки на край Европы, ничего не нашли. Девицы перепугались, едва сознание не потеряли, что также говорило об их непричастности к подобным делам. Кроме нигилистской внешности, ничего предосудительного.

Расстроенный и сердитый, подполковник, наконец, отпустил сопровождение, а сам отправился в Москву ожидать первых весточек о проклятой типографии.

Встреча в купе с дамой его насторожила. Но ее первые слова о прекрасном сне, манера поведения успокоили. К тому же она с такой милой гримасой рассказала об их мимолетной встрече на станции, когда он в поисках злоумышленницы переходил из вагона в вагон. Бедняжка ночь со днем перепутала. И правда, задержался — заскочил на телеграф, чтобы отбить депешу в управление.

Красота всегда облагораживающе действовала на него. Подполковник знал свою особенность. После всего тяжелого и неустроенного, после тюрем и преступников, которыми, но его понятию, был переполнен мир, встретить благополучного и доброжелательного человека — удача. Подполковник поборол раздражение и почувствовал себя так, словно находился в гостиной у камина. Уютное купе. Диванчики красного плюша. Таинственный полумрак. Темнота ночи, заставлявшая забыть о работе. И эта дама с высокой прической, в элегантном платье. Другая ломака из купеческих дочек глаза закатила да испугалась бы притворно, так что сбежал бы в другое купе. Подполковник, большой знаток и ценитель прекрасного пола, встал и представился:

— Маслов Павел Ефимович... Был в Екатеринбурге по служебной надобности.

— Анна Павловна Собакина, дочь добропорядочных родителей. — Мария очаровательно улыбнулась и протянула руку. — Киевских врачей. Батюшка — потомственный дворянин, весьма образованный человек, который озабочен принесением пользы отечеству... Он окончил Цюрихский университет и занимается практикой. — Девушка, уловив задумчивый взгляд собеседника, подтвердила: — Я придерживаюсь таких же правил, хотя настоящего себе занятия не нашла.

Подполковник пытался скрыть улыбку — эмансипация в купе первого класса торжествовала. Хорошенькая женщина, выросшая в достатке, сразу пытается говорить об образовании и передовых воззрениях.

— Нет... Нет... Вы словно сомневаетесь в правоте моих суждений... Если барышня, так только одни наряды да удовольствия. — Мария поправила золотые часики и, щелкнув крышкой, всплеснула руками. — Боже мой, почти два часа ночи... Моя гувернантка пришла бы в страшное негодование и оставила бы меня без сладкого... Ах, какое мороженое делали в нашем доме! Из сливок... Их сначала охлаждают в погребе, потом крутят в мороженице — крутят долго, и мы, дети, принимали в этом участие. А потом массу — на лед на всю ночь. Подавали в серебряных вазочках и с вареньем... А летом с малиной. — Мария доверительно наклонилась к спутнику. — Это моя первая самостоятельная поездка. Я ездила к подруге по пансионату. Отец ее богач, владелец золотых приисков. Нина такие деньги на булавки получала, что все диву давались, а начальница, мадам Дебушева, отбирала их и делала выговор. Мадам приехала из Парижа, ярая сторонница революции и выступала за социальное равенство.

— И как это социальное равенство проявлялось в пансионе? — захохотал подполковник, вслушиваясь в милую болтовню барышни. — Значит, мадам была за революцию... Гм... Прекрасно... Побольше бы таких революционеров — и тюрьмы были бы не нужны.

Мария недовольно надула губки. Осуждающе посмотрела на подполковника и заметила:

— И дома все ко мне обращаются с улыбкой, за которой проглядывает несерьезное отношение, будто я маленькая или несмышленая...

— Ну, это прекрасно! Женщина и создана, чтобы быть под могучим крылом мужчины. — Подполковник мягко уговаривал девушку. На правой руке блестело обручальное кольцо. — Но вы недосказали о деньгах на булавки вашей подруги. — По привычке захотелось узнать, как фамилия этой подруги, но он поморщился: эдакий профессионал стал, даже в разговоре с барышней и то фамилии да имена интересуют...

— Батюшка ей присылал по двадцать пять рублей в месяц, мадам Дебушева оставляла не более десяти. Конечно, при первой необходимости Нина могла получить у отца любую сумму... Но тратить-то их было не на что... В город пускали редко и с мадам... Даже книг не требовалось. Библиотека была при пансионе, да к чтению особенного пристрастия мало кто имел.

— А вы?

— Я читала только французские романы... Хорошие... Жорж Занд... Очень мне нравилась «Цыганка Аза» или «Консуэлла». Вещи романтические. Все в них запутано, и такое благородство. Папа посмеивался над моим чтением и пытался приучить читать Бальзака. «Человеческая комедия» очень меня огорчила... Столько горя, неверности! Тяжело. Тут я согласна с мадам Дебушевой, что Бальзака нужно читать в конце жизни, а то и людям не будешь верить, и без женихов останешься.

Последние слова дама произнесла неуверенно, словно советуясь с подполковником. Тот смеялся. Крупное лицо его светилось от удовольствия. Поправил черные волосы и серьезно сказал:

— Ваша мадам Дебушева — весьма разумная женщина. Мир детской наивности нужно как можно дольше сохранить в душе. И тут романтическое направление в литературе я ценю значительно более, чем натуральную школу.

— Как все это верно. — Дама едва не захлопала в ладоши.

Взгляни: под отдаленным сводом

Гуляет вольная луна;

На всю природу мимоходом

Равно сиянье льет она.

Заглянет в облако любое,

Его так пышно озарит —

И вот уж перешла в другое;

И то недолго посетит.

Кто место в небе ей укажет,

Примолвя: так остановись,

Кто сердце юной девы скажет:

Люби одно, но изменись!

Мария прочитала с большим чувством пушкинские строки. На лице задумчивое и печальное выражение. Пушкина она любила и могла читать часами. Вспомнила, как мама ей, маленькой девочке, читала эти стихи, и стало так грустно. Идут годы, растут заботы, и нужно было играть в эдакого несмышленыша перед подполковником. В людях она разбиралась — и решила стать незащищенной институткой, именно такая натура, по ее мнению, должна импонировать сильному и властному подполковнику.

Серьезных разговоров она не хотела, да в интересах дела их следовало отклонить.

— Вы хорошо читаете. С большим чувством и искренностью. — Подполковник благодарно наклонил голову. — Мадам Дебушева дала солидное образование своим воспитанницам.

— Да, у нас были уроки декламации. На праздниках давали спектакли для близких... Правда, мадам была очень строга и праздники были три раза в год... — Мария прищурила глаза, будто пытаясь рассмотреть то далекое время. — Тогда мне казалось, что ради этих трех встреч мы и жили. Все происходившее делилось на события, которые предшествовали встречам, и на события, наступавшие после встреч.

— У вас есть сестры или братья? — уловив в голосе спутницы тоску, спросил подполковник.

— Есть сестра и братья. Они старше меня и совершенно другие, не похожие. — Мария говорила осторожно. — Деловые, но не преуспевающие... Мне непонятно, почему они не добились успеха. Сестра замужем за плохим человеком — так она говорит, а у брата свои заботы... Больше всех я любила младшего братика, но он умер... Какое это было горе! Я всегда плачу, когда его вспоминаю.

Мария честно отвечала на вопросы о своих родных — не могла иначе. И эта грусть, и тот смысл, который был ей одной понятен, делали поведение естественным. Как это важно в ее многотрудном положении! Она представила Фиму в вечно залатанных штанишках, в рваных башмаках, оставшихся от старшего брата, с тонкой прозрачной шейкой, где все вены были видны. Полуголодного. С недетскими серьезными глазами. И улыбку, беспомощную и виноватую. Это голодное детство и бедный Фима. Если бы Фима был жив, то многое сложилось по-другому.

Протяжно гудел паровоз. Вагон качнулся и мягко покатился вперед. Черноту разрезали огни встречного поезда. Звенела ложечка в пустом стакане. Беспомощно и жалобно, будто полузабытое прошлое.

— Проникали ли к вам новые веяния? — полюбопытствовал подполковник, видя, что она опечалена. — Запретные издания или социальные вопросы, волновавшие студенчество...

Мария поправила вьющиеся волосы, что всегда служило признаком волнения. Кажется, подполковник подходит к главному. Что ж?!

— Ну, как же... Как же... Кто-то привез после вакаций книгу на французском языке о Парижской коммуне. Мы стали читать по ночам. Это было так таинственно! — Мария оживилась. И, словно заученные слова, сказала: — Мы вообще очень сочувствовали революции во Франции. Только их там было несколько и они казнили королеву, короля... И это очень плохо и негуманно. Говорят, чепчик казненной королевы хранится в музее. Интересно? Да?

Подполковник, пряча улыбку в глазах, кивнул головой.

— И это все, что вы запомнили?

— Нет, мадам нашла эту книгу, и мы стали читать в классах. Мадам плакала, вспоминая прекрасную Францию, и взяла с нас честное слово, что каждый из нас поедет во Францию, как сможет. Мадам убеждена, что человек не может считать себя интеллигентом, коли не прикоснулся к французской культуре. Она советовала наши свадебные путешествия совмещать с поездками по Франции.

Подполковник Маслов откровенно хохотал. Вот и извлечения из Французской революции. Браво, мадам Дебушева! Пожалуй, по глупости воспитанницы ее равны девицам Смольного института в Петербурге.

— Были и другие книги, но я до них небольшая охотница — там много цифр и тяжелый язык. Я к статистике прилежания не выказала, как утверждала мадам Дебушева. — Дама проговорила эту фразу деревянным голосом, явно кому-то подражая. — У нас все обучение велось на французском языке. Выразительный и такой певучий... Языки мне давались легко... Да и как быть в обществе без языка?! Это в наши-то дни...

Маслов был в восторге: какая яркая представительница современного воспитания! И вышколена превосходно, и один бог — мадам Дебушева, высший авторитет и знаток Французской революции. Нужно познакомиться с этим институтом... Во всяком случае, отрадно, что подобные заведения процветают на святой Руси. Но девица очаровательна. Больше всего ему нравилась ершистость в ее характере и боязнь прослыть несовременной.

Паровоз протяжно гудел. Девушка раскрыла французскую книгу и углубилась в чтение...

УФИМСКАЯ ТЮРЬМА

Камера оказалась преотвратная. В дальнейшем Мария немало повидала тюрем, но такой скверной, как уфимская, не встречала. Старая постройка, прогнившие полы, мрачные кирпичные стены, грубость и воровство надзирателей. Окна в решетках под самым потолком, до которых и добраться-то невозможно. Прогулок не давали. Тюрьма переполнена уголовными. Вечные крики и ссоры с надзирателями. И ее опостылевшая одиночка.

По размерам камера мало чем отличалась от каменного мешка. Пять шагов в ширину, семь шагов в длину. Железная койка, которая поднималась к стене и запиралась на замок. Железная крышка стола. И колченогий стул, прикованный к столу. В углу икона Казанской божьей матери, подарок богатой купчихи. По странной случайности надзиратели не успели украсть икону. И лампада с едва мерцающим огоньком.

— Воля портит, а неволя учит, — изрек надзиратель Степанов. Рыхлый с одутловатым лицом человек. Подождал, пока Мария бросила на столик узелок с вещами, и, предупредив, что подъем в пять часов утра, философски заметил: — Жила на воле — спала подоле.

Надзиратель Степанов уходить из камеры не торопился. Топтался на месте, громыхая большущей связкой ключей. Подтянул стул к окну, громыхая цепью, и с трудом вскарабкался на него — проверил решетку. Спрыгнул и обтер с рук ржавчину о штаны.

— Вести себя нужно тихо — ни песен, ни стука. — Надзиратель говорил медленно. — Ни-ни... Начальство весьма строгое и послаблений никаких не делает. Чуть что — в карцер. Камера — не рай, а карцер, не приведи бог... Крысы да мыши замучают... Дай чертям волю, живьем проглотят... То-то...

Мария с невозмутимым видом выслушивала наставления. Привезли ее в Уфу ночью. Продержали несколько часов в жандармской комнате на станции, а под утро, окружив конвоем, повели в тюрьму. Город спал. Домишки вросли в землю. Окна наглухо закрыты ставнями. Ни деревца, ни травинки. На небе угасали последние звезды. Процессия двинулась по середине дороги. Недавно прошел дождь, и мостовая разъезжалась под ногами. Эссен — именно под этой фамилией Мария стала известна полиции — глотала свежий воздух и радовалась утреннему ветерку после душного арестантского вагона. Жандармы не спускали с нее глаз. Бог мой, да сколько же их! Мария повертела головой и ахнула — двенадцать! Двенадцать рослых и сильных мужчин с винтовками и шашками сопровождали ее, худенькую женщину. Боялись, что злодейка убежит и беды будет непочатый край. И это ее веселило. Шла легко, свободно, на крикливого вахмистра не обращала внимания.

Утро начинало разгораться. На небе проступал красный солнечный шар. И угрюмые свинцовые облака, висевшие над городом, превращались в красно-лиловые. Облака пришли в движение, поднимаясь в безбрежную высь. Солнечный шар увеличивался в размерах, а облака, редея, убыстряли бег. Грянул хор птичьих голосов. И не стало запыленного города со слепыми от ставень домами, с мертвящей тишиной — все преобразилось в первых солнечных лучах. Наступил новый день...

В канцелярии ее долго оформляли. Начальник тюрьмы, ядовитый и злой, не без удивления смотрел на ее улыбающееся лицо. Он не находил причин для благодушествования. С хрустом вскрыл письмо с сургучной печатью, прочитав, покачал головой. Потом ее отвели в комнату, где стояла ванная. Пришла женщина и начала делать обыск. К удивлению Марии, узелок с вещами остался нетронутым — все усилия злыдни были употреблены на копание в волосах, в осмотре рта и ушей. Грубые руки хватали, ощупывали, встряхивали юбку и рубаху. Особенно тщательно исследовались ботинки, облепленные глиной. Оторвала стельку и долго рассматривала. Мария весьма чувствительно толкнула ее локтем и стала натягивать одежду, не дожидаясь разрешения. Женщина вспыхнула, но, встретив упрямый и сердитый взгляд, бросила на пол башмаки и, хлопнув дверью, ушла.

— Номер десятый в тринадцатую одиночку! — проскрипел начальник тюрьмы, когда Мария вновь появилась в канцелярии.

— Я еще не номер... Я человек и состою под следствием... Скорее всего, и осуждена не буду... Всякие следственные ошибки бывают, как, впрочем, и судебные... Переодевать себя в арестантское платье не позволю и до самого приговора буду в цивильном. Об этом есть пункт в тюремных правилах. — Мария отбросила ногой кучку вонючей одежды, приготовленной для нее. — И еще раз повторяю: возможно, по ходу следствия я буду освобождена... — Мысль эта так понравилась, что она рассмеялась: — Еще и извинение принесете за неправильные действия... Так-то...

Начальник тюрьмы с удивлением взирал на молодую женщину. Ну и ну!.. Достанется с ней мороки. Законница. Такая способна ему жизнь отравить вызовом прокурора в тюрьму. И протесты будут, и голодовки... Нечего сказать — приобретеньице для тюрьмы. Политических он вообще не переваривал. Лучше бродягу лесного получить, убийцу закоренелого, чем такую девицу. Каторжник в кандалах, розги, карцеры — и вся недолга. Эти субтильные барышни смелостью любого каторжника за пояс заткнут. И побеги совершают головокружительные, и характер показывают, о котором лесной разбойник и мечтать не может. Те чего-то боятся... А эти за уголовным уложением будут следить и всю тюрьму перебаламутят. И в газетенки обязательно пролезут, чтобы крик поднять на всю Ивановскую о бесправном положении заключенных. И сразу комиссии да проверки — и пошла плясать губерния!

Начальник от огорчения в камеру ее провожать не стал, как это делал обычно при поступлении политических.

И надзиратель Степанов вышел из камеры весьма недовольный новой заключенной. Понял: подобной дамочке хоть кол на голове теши, как справедливо изволил заметить начальник тюрьмы. Что ж?! Поживем — увидим... Сами-то тоже не лыком шиты. Воля-то божья, а суд царский...

Дни потянулись похожие друг на друга, как стертые монеты. Побудка, которую доносили гулкие коридоры, скрежет железных дверей, громкие печатные шаги караульных солдат и крикливые голоса надзирателей.

Загрохотала и ее дверь. Мария одетая сидела на койке. В душе волновалась. Многоопытные товарищи, имевшие за спиной громкие биографии, ее учили: ничто так не закаляет волю, как сопротивление начальству и тюремному режиму. Значит, нужно с первого дня, с первой встречи ставить все на место.

— Встать! — гаркнул надзиратель Степанов, вкатившийся в камеру. Глаза в белесых ресницах навыкате. Грудь колесом. Отдал честь и замер.

Мария положила руки на колени и продолжала сидеть, не без интереса наблюдая поднявшуюся суматоху.

За надзирателем протиснулся старший надзиратель. С рябым лицом, маленькими злыми глазами и правой щекой, подергивающейся от нервного тика. Старательно втянул толстый живот и, очевидно, казался себе бравым молодцем. Мария, усмехнувшись, заметила, как он покраснел от негодования. Потом вошел дежурный офицер... Врач с близорукими добрыми глазами. И наконец вплыл начальник тюрьмы.

— Встать! — возмутился старший надзиратель, увидев неслыханное нарушение тюремного устава.

Мария уселась поплотнее и со все возрастающим интересом смотрела на процедуру утренней поверки. Часы на церковной башне отбили пять ударов. Ба, рань-то какая! Она и подумать не могла, что такое количество народу может вместить жалкая каморка.

— Значит, хорошим поведением отличаться не будем! — констатировал начальник тюрьмы, обиженно поджимая губы. Не желая усугублять конфликт, он избегал обращения к заключенной на «ты» или «вы» и говорил неопределенно.

— Я женщина... Почему должна вскакивать при появлении мужчин? — с удивлением вопрошала Мария Эссен. — К тому же камера отвратительная. Сырая. Затхлая. Грязь несусветная. Матрац из гнилой соломы. Одеяло изъедено мышами. Санитарные условия вопиющие... Если так будет продолжаться, то вынуждена протестовать.

— Не пугать. Попрошу не пугать! — Начальник тюрьмы повернулся к выходу.

Все исчезло в мгновение ока, словно мираж. Что ж?! Первая встреча вполне достойная.

И опять скрежет железа по камню, топот, крик команды да брань уголовных. Тюрьма... Жизнь, к которой нужно привыкнуть.

Мария задумалась, скрестив руки на груди.

Арестовали ее неожиданно. Со всякими приключениями отвезла транспорт литературы в Петербург. Целых шестьсот экземпляров сборника «Пролетарская революция». В комитете хорошо приняли, похвалили за типографию, и она отправилась в обратную дорогу, прихватив материал для нового сборника. На всякий случай уложила статьи в корзину с грязным бельем и решила по дороге заехать к сестре в Мелекесс. Хотела установить, нет ли слежки. Анна была старшей. Встрече обрадовалась и, всплакнув, какая Мария бледная да худая, принялась ее откармливать блинами да киселями. Мария отсыпалась, никуда не отлучалась, чем очень радовала сестру. Вспоминали дом, мамочку и Фиму. На сердце было легко и радостно. И вдруг ночью звонок. Залаяла собака, потом завизжала, словно от удара. Анна вскочила в ночной рубахе и долго не могла сообразить, что приключилось. Мария все поняла — схватила детские рубашонки и начала кидать в корзину с рукописями.

Первым вошел дворник. Был второй час ночи, а дворник в холщовом фартуке! И какой-то невзрачный тип. За ним жандармский ротмистр. Значит, будут брать независимо от результатов обыска. Вздохнув, Мария принялась пришивать белые манжеты и воротничок к платью. Ротмистр улыбнулся подобной предусмотрительности. Обыск делали торопливо. Мария казалась совершенно безучастной. Переговаривалась с сестрой, пытаясь ее успокоить. Но когда жандарм с бородавкой на носу сунул руку в люльку, где лежал трехмесячный сынишка Анны, Мария возмутилась:

— Ребенка-то пожалейте... У него корь... Я в этом доме не живу, как вам известно, и что может быть в пеленках? — Мария требовательно посмотрела на ротмистра, и тот остановил жандарма.

Хотя она была возмущена, но дело не обошлось и без лукавства — в люльку спрятала адреса, полученные в Петербурге для работы на Урале.

— Одевайтесь, госпожа Розенберг... — процедил ротмистр и стал перебирать то немногое, что считал нужным приобщить к делу. — Ваша подлинная фамилия Розенберг, а не Эссен, как изволите утверждать.

— Прошу дать мне десять минут. — Мария прикусила нитку и ловко приладила манжету к правому рукаву. Отстранилась и, довольная, принялась снова шить. Плохо дело: и фамилию настоящую раскопали!

Ротмистр покачал головой: ну и самообладание у девицы!

Анна взяла ребенка на руки, беспомощного, с болтающейся головкой. Ребенок проснулся и весело потянулся к Марии. Та улыбалась и поцеловала ему ладошку.

— Мария, к чему эти манжеты... Тебя же в тюрьму забирают, — с надрывом сказала Анна и, поняв суть происходившего, заплакала. — Лучше скажи, что из вещей приготовить...

— Манжеты чистые — это залог хорошего настроения. Пришивать их мне не придется года два...

— Какая ты еще глупая! — сквозь слезы улыбнулась Анна и поцеловала сестру.

— Значит, все известно! — не без удивления заметил жандармский ротмистр. — Интересно получается: в тюрьму пожелали...

— Я бы и дня в тюрьме не провела, но раньше чем через два года отпустить будет неприлично. — Мария развернула ситцевый платок и стала укладывать вещи.

Мешали слезы сестры. И подумала о том, как плохо, когда тебя уводят на глазах родных.

— Согласна, согласна, давай шерстяные чулки и теплую шаль, — сказала сестре.

Потом ее отправили в Уфу, не объясняя причины ареста. Она попыталась расспросить ротмистра, который вполне прилично вел себя при аресте, но тот ничего не знал.

Везли ее в общем вагоне. Закрыли проход и никого не пропускали. Какая-то сердобольная старушка упросила жандарма передать арестантке краюху хлеба. Мария не сразу поняла, что речь шла о ней. Значит, «арестантка» — и сердце впервые сжалось...

Она окинула камеру тяжелым взглядом и, вспоминая слова старушки в поезде, повторила: «Арестантка». Больше всего ее угнетала несвоевременность ареста. Все так хорошо складывалось, дел непочатый край — и вдруг арест! Впрочем, впоследствии каждый арест казался несвоевременным.

Как далек день вчерашний, когда она была на свободе, когда сил много, когда жизнь казалась прекрасной и широкой, будто безбрежная река! Бывали такие дни на Волге — небо голубое-голубое, вода стеклянная в своей неподвижности и прозрачная до синевы. Зачарованно стояла она на берегу, не веря в реальность окружающего мира. В вышине парили чайки, словно белые треугольники с подкрашенными углами; напоминая о вечности, плыли орлы. Могучие и ширококрылые. А сегодняшний день — душная камера, где из всех углов кричит мерзость запустения, где оскорбительно придирчивы надзиратели, где начальник сверлит взглядом, где стонут кандалы, звук, к которому невозможно привыкнуть нормальному человеку, где собрано вместе столько несчастных.

Она считала, что подготовила себя к жизни в тюрьме, — ареста ждала постоянно. И все же жизнь тюрьмы показалась нестерпимой. Особенно в первые дни. В городе ее никто не знал, да и свиданий лишили за отказ от показаний. Значит, ни встреч, ни передач, которые открывали дорогу в большой мир. Мучила ее и политическая неизвестность. Рядом в камерах уголовные. В коридорах вечный крик надзирателей и ответная ругань. Слышалось, как шумно тащили уголовных в карцеры. И опять побои, крики, хохот.

Говорят, на этом же втором этаже сидела и террористка. В одиночке. Она бросала бомбу в губернатора. Покушение оказалось неудачным. Губернатор был легко ранен — бомба взорвалась в руках бедной женщины. По словам надзирателей, террористка была сильно искалечена, но держалась с исключительным мужеством. Ее лечили. Приходил тюремный врач, маленький несчастный человек в больших очках. Врач ожидал гангрены ноги и пытался как-то помочь женщине. Однажды в камерах собрали теплые вещи и отнесли их к террористке. Значит, дело плохо. Мария отдала тощий тюфячок, вызывая недоуменные взгляды доктора. И несколько кусочков сахара. Сахар берегла на трудные дни, да только куда труднее, коли умирает человек.

В эти дни в коридоре слышались торопливые шаги — врач и фельдшер навещали больную. Шаги Мария научилась различать, словно видела происходящее через стены. И торопливые шаги старшего надзирателя, возмущенного беготней к «убивице», и прихрамывающие шаги начальника тюрьмы, и вороватые шаги дежурных уголовных, разносящих воду и параши.

Женщину лечили, желая предать военному суду. Знали: ее ждет смертный приговор; лечили, чтобы на носилках доставить в суд, а там уж воля божья. Так говорил старший надзиратель. Воля божья известна — пеньковая веревка.

Как хотелось Марии заглянуть к террористке, переслать записочку с несколькими словами! Но условия в тюрьме после неудачного побега заключенных так ужесточились, что уголовные отказывались передать записку, испуганно тараща глаза.

Потом беготня успокоилась и все вошло в колею: ровные шаги дежурного надзирателя и интервалы. Это надзиратель заглядывал в «волчок» камеры.

Неожиданно ей разрешили прогулки. Вывел ее старший надзиратель, здоровенный верзила, который любил душеспасительные разговоры с заключенными. Голос у него был низкий. При первой возможности он старался каждого уговорить раскаяться в прегрешениях против государя.

Зато к сектантам, которые сидели в тюрьме, относился с уважением, призывал всех следовать их примеру и замаливать свои грехи. Надзиратель часто разговаривал со старшим среди сектантов, мужиком с седой как лунь головой, совал тому какие-то записочки.

Старший был худ до такой степени, что трудно было понять, в чем душа держится. Но в тюрьме старший вел себя непокорно.

Мария жалела этих запуганных людей, смотрела на их нищету и голодные глаза.

Наконец непокорного старшего заковали после суда в кандалы. Ходил он в них с трудом. Забывал подтягивать поясной ремень, чтобы поднять цепи, подкандальники до крови растирали ноги. Лицо его стало одичавшим, и глаза, словно у голодного волка, злые, ненасытные.

«Фанатик, фанатик...» — раздраженно думала о нем Мария. — И сам пропадет, и сколько семей за ним потянутся в Сибирь. И ради чего, зачем, чего они добьются для себя, своих детей?»

Марию вели по коридору, выложенному каменными плитами, отмытыми добела. Плиты неровные, выщербленные кандалами. Сколько людей несли свой крест в тюрьме?!

На площадке сходились, как в фокусе, двери коридоров трех направлений, одна из них — в карцерный. Сидели там в основном уголовные.

Оттуда раздавались хриплые голоса, сопровождающиеся звоном кандалов, словно человек приплясывал. Невероятно: в темном карцере, в кандалах — и пел!

Старший надзиратель сверкнул глазами и засвистел. Из коридора вышел надзиратель, напоминавший деревенского пастуха. С соломенными волосами и с веснушками. Мундир топорщился. Он приложил руку к фуражке и выкатил глаза.

— Что творится в карцере, а?! Силенок нет навести порядок, деревенщина?! Сам захотел под арест... Будешь сидеть рядом с этим мерзавцем! — Полное лицо старшего надзирателя покраснело, голос дрожал от возмущения.

— Разбойный народ, господин старший надзиратель! Сидит, подлец, третий день на хлебе и воде, а глотку дерет!

— Заткнуть глотку! — зло выпалил старший надзиратель и покосился на Марию, весьма недовольный тем обстоятельством, что политическая оказалась свидетельницей эдакого разговора.

— Может быть, лучше в карцер не сажать человека, он и петь подобных песен не будет! — не вытерпела Мария, возмущенная всем услышанным.

— Молчать, арестантка проклятая! — заревел старший надзиратель, больно схватив за руку Марию.

Мария задохнулась от возмущения и с тем спокойствием, которое появляется в минуту опасности, круто повернулась на каблуках и пошла назад. Нет, таких вещей в тюрьме не прощают. В этом она была уверена. Шла торопливо, не обращая внимания на свисток. Быстрее в камеру и заявить протест начальнику тюрьмы за грубость администрации. Ничто так не укрепляет волю, как сопротивление тюремному произволу. Покориться, уступить — и тебя сомнут, лишат человеческого достоинства. Протестовать... И только протестовать... Да и уголовного в кандалах в каземате не смеют держать. Чтобы вынести наказание, человек должен быть живым, а так словно в колодце без света, без пищи... Негодяи совершенно распоясались...

Старший надзиратель догнал Марию у камеры номер тринадцать. Действительно, чертова дюжина... Хорошо, успела постучать в двери соседних камер и предупредить: в карцере готовится избиение...

Дежурный по коридору понял: произошло что-то непонятное. И сразу же открыл дверь, не дожидаясь подхода старшего надзирателя.

В камере Мария самовольно опустила койку от стены и села, что значилось грубейшим нарушением распорядка.

Старший надзиратель вошел следом в прескверном настроении.

— Начинаем скандалить... Скандалить... — Старший надзиратель подбоченился и приготовился к разговору с политической. Скандалить он любил, отличался редкостной бранливостью. К тому же знал силу кулаков и считал себя неуязвимым. — Как такая фитюля прибудет в тюрьму, так и начнет выступать. То протест на плохую жратву, то в карцере непорядок... Какое твое собачье дело, мамзель?! А-с?! — Старший надзиратель приложил руку к уху и с издевкой прокричал: — Не слышу...

Эссен сжалась, с трудом удерживая дрожание пальцев, — сцена была оскорбительной, и нужно тщательно обдумать поведение. Ссора базарная, вмешиваться в нее не хотелось. Она решила игнорировать хулиганствующего надзирателя.

— Записочки передавать террористке в угловую желаем... И тут же кричим о беззаконии — умирающую от антонова огня содержат в камере, а не в больнице. В больнице нет места для хороших людей, а тут арестантку... Ее и в суд на носилках носили — эдакая фря! И судили не в суде, а в кабинете у господина начальника...

Мария насторожилась — возмущенный старший надзиратель выбалтывал лишнее. Значит, террористка погибает от антонова огня, иными словами — от заражения раны... Вот что означала возня по ночам, когда к глазку подойти не разрешали... Террористку на носилках носили?! Да что же это такое?! Неслыханно! Женщину, страдающую от тяжелейшего недуга, доставляют в суд на носилках?! Ужасно... Если был суд, то, значит, есть и приговор... Смертная казнь... Мария похолодела... Смертная казнь...

От волнения она перестала слышать старшего надзирателя. И с недоумением его рассматривала. Грузный какой! Ишь загривок на казенных харчах распустил! Красный, как клоп. Ручищи сами в кулаки сжимаются... Почему никто не знает, что террористку носили на суд?.. И жить ей осталось всего лишь две недели до конфирмации приговора. Нужно расспросить дядьку Степанова, чтобы правду узнать. А старшой из негодяев... Такому на бойне работать, кулаком бы убивал быков, а он в тюрьме над женщиной измывается. И горячая волна ненависти подступила к сердцу — поди, эдаким героем выступал и перед той несчастной, ждущей казни в угловой комнате.

— Раз-зява проклятая, увалень... — гремел старший надзиратель на дядьку Степанова и для верности стучал пудовым кулаком по столику. — Распустил арестантку... В присутствии начальства рассиживают на койках, словно дома... Подожди, скоро и пуховые перины требовать будут. И заблудшим душам не внушаешь почтения к начальству, мерзавец...

В коридоре послышались шаги. Это уголовный потащил ведро с баландой.

— Барышню в угловой утихомирили... — Старший надзиратель многозначительно усмехнулся. — А то одни протесты да голодовки... До чего дошла — в губернатора стреляла... А ты дрянь! — Старший надзиратель кинулся к Марии и прокричал: — Встать... Встать, негодяйка, когда с тобой представитель закона говорит...

Мария широко открыла глаза, будто все увидела впервые — и камеру с мокрым лишайником на потолке, и стены из выщербленного кирпича, и оконце, затянутое паутиной, и орущего старшего надзирателя, потерявшего представление о приличии. И еще одно — коли ее, находящуюся в добром здравии, этот негодяй так поносит за несколько слов, то что он делает с террористкой, прикованной к койке и ожидающей смертного часа?!

Мария поднялась во весь рост. В глазах потемнело от ненависти, нижняя губа дрожала. Чувствовала, произойдет такое непоправимое, о чем, возможно, будет жалеть, но совладать с собою не могла. Нужно осадить этого хама... Осадить... Осадить... Нужно заставить его видеть в ней, арестованной, человека... Да, да... Человека! Привык над обездоленными глумиться. Преступление какое — не встала при появлении его священной особы... Дать пощечину... Руки марать не хочется... Но оскорбить только действием, да действием...

Мария схватила стакан с чаем. Чай?! Гм... Бурда... Приносил этот чай уголовный в ведре, заваривали его едва ли не свекольной ботвой — тюрьма славилась воровством. Вот стакан-то и попался на глаза. Увидела, как искривилось лицо старшего надзирателя. Испугался, идиот. И ловким движением выплеснула чай ему в лицо.

Старший надзиратель не на шутку рассердился. Бешеная какая-то... В глазах молнии. Губы сжаты. Бог знает на что способна. Ведьма... Сущая ведьма, о которой костер плачет. Откуда что берется?! И жесты повелительные, и суровость...

Старший надзиратель схватил свисток и, раздувая щеки, засвистел. Большая и неуклюжая фигура стала смешной.

Испуганная физиономия старшего надзирателя отрезвила Марию. Ба, да и появившийся Степанов жмется к двери, и в глазах смешинки. Но каков старший надзиратель! Трус поганый. Не раз убеждалась: чем наглее человек, тем труднее переживает опасность. Трус мерзкий... Пора тебя, наглеца, приструнить.

Мария крепче сжимала стакан. Нет, стакан она не бросит в ненавистную рожу и не даст повода для расправы, столь радостной для начальства. Выдержка и выдержка... Да и в глазах дядьки Степанова испуг и жалость. Видно, ее жалеет. За оскорбление действием при исполнении служебных обязанностей — наказание, жестокое наказание! Все это вихрем пронеслось в голове. Думала ли она о возможных осложнениях? Пожалуй, нет. Хамство и беззаконие тюремной администрации нужно пресекать.

В коридоре раздались свистки. И топот ног. Громкий, заглушающий все тюремные звуки.

В камеру вбежали надзиратели. Камера будто расширилась. Действительно, сколько начальства может вмещать тюремная одиночка?! Мария, улыбнувшись подобному схоластическому вопросу, принялась считать.

Все расступились. Вошел начальник тюрьмы. С красными пятнами на лице. И осипшим от бешенства голосом. Говорил тихо.

— Прекратить безобразие, арестованная! За оскорбление действием сурово ответите... В карцер... В карцер... В темный...

Первым пришел в себя надзиратель Степанов. Поправив фуражку, он двинулся к Марии, приказав деревянным голосом:

— Собрать вещицы для карцера... Полотенце... Куртку... Спальные принадлежности...

Эссен отступила назад и прижалась к койке. Ею овладело острое чувство одиночества. Надзиратели с хваткими ручищами и начальник тюрьмы с ненавидящим лицом и она — одна среди этих разбушевавшихся негодяев. Если ее схватят, то начнут бить. Такого позора она не выдержит и покончит с собой. Смерть... Смерть, но не бесславная, а во имя идеи — ослабления тюремного режима. Бесправие жгучей крапивой процветает в тюрьме. Борьба? Значит, борьба. Жизнь свою продаст дорого. Схватилась за спинку койки, ощущая холод железа, схватилась покрепче, чтобы удержаться, коли поволокут в карцер. В руках оказался кусок железа. Подняла железную палку вверх и почувствовала себя сильной. Очевидно, так былинные молодцы силу ощущали, коли в руках добрая палица.

Словно ветром сдунуло надзирателей из камеры. Бежали поспешно, не пропустив вперед начальника тюрьмы.

Мария прижала палку к груди. Она уже владела собой и ждала, чем все закончится.

— Значит, драться! — прокричал начальник тюрьмы. — Не позволю! Наказание примерное, чтобы другим было неповадно. Камеру на карцерное положение! Вынести к чертовой матери вещи... Койку замкнуть замком... И одеяло отобрать, и подушку... Права свиданий лишить, как и права переписки... На хлеб и на воду... Лишить кипятка... Не беда — охладится... Спать на каменном полу... И никаких поблажек... Доведу о случившемся до прокурора! Предам суду! На карцерное положение ее!

— Вам, милостивый государь, подлости не занимать. На хлеб и воду посадите и щей, в которых плавают черви, лишите... — Эссен говорила с вызовом. — Только судом зря грозитесь — не посмеете дело предать гласности, ибо вылезет наружу и воровство, и мордобитие, и жульничество... Я требую вызова прокурора, чтобы передать протест... Вы должны сидеть в тюрьме за безобразное воровство... Суда боитесь сами больше любого из тех, кто сидит в камерах. Воры и беззаконники! Я молчать не буду. И мздоимство всплывет, и телесные наказания, и воровство тюремных харчей...

— Прокурора захотели, барышня! — заревел в бешенстве начальник, не отводя яростного взора от лица Эссен. — Прокурора, конечно, беспокоить такими делами не будем... А чтобы себя не утруждали письмами да заявлениями, до которых великая охотница, приказываю отнять бумагу... Отнять и впредь до особого распоряжения книг для прочтения не давать!

— Прав, прав Шекспир: «Жалок тот, в ком совесть не чиста!» — философски закончила Эссен.

Дверь захлопнулась, и наступила тишина. Эссен привалилась к стене, пытаясь унять бьющееся сердце.

В камеру вошел бочком надзиратель Степанов. На лице страдание, покрутил головой и тихо сказал:

— Ну, барышня, отбушевали... Даже испугался... Я ужо взялся приказы исполнять... Никому чужому не доверил. И так человек в крайности, так зачем его до пропасти доводить?! Антихристы... Аспиды... В такой сырости да постель отобрать?! Ревматизму в два счета схватите... Знают, аспиды, знают, потому и приказали. Ну и горячая... Горячая какая! Давеча и сам струхнул, а на старшего-то и смотреть тошно. Твоя правда, барышня, старшой — зверюга, сущий антихрист. Его и уголовные не раз грозились порешить. И начальнику правду-матушку врезала. На харчи на арестанта и десяти копеек в день не дают... Горячая ты, беда горячая — не сносить головы.

...И действительно, вещи вынесли из камеры. Койку закрыли амбарным замком. Мария, посмеиваясь, смотрела, как надзиратель запирал его на ключ, подергивая для верности. Камера открыта настежь — в дверях надзиратель Степанов. После того случая надзирателям строжайше запрещено заходить по одному. Убрали стул, с трудом отцепив его от ржавой цепи, содрали столешницу со стола. Конечно, можно было бы вынести стол целиком, но не осилили.

Молодой надзиратель, напарник дядьки Степанова, бросился отнимать личные вещи, но тот его остепенил.

— Оставь пальтишко, и так ветром подбито. — Надзиратель Степанов, напустив суровость, подтвердил: — Сказано: забрать государево имущество... Пальтишко и всякая рухлядь у арестантки собственные. До вынесения приговора подследственная переодеться в арестантское платье отказалась... Характеру барышне не занимать!

К дядьке Степанову Мария зла не имела. Изо всех служак — единственный, кто человечность не утратил. И посмеется, и записочку передаст, и словцом обмолвится. И сейчас была благодарна. Совсем плохо, коли отобрали бы личные вещи. Сырость чудовищная, погибла бы от холода.

С болью смотрела, как выносили из камеры книги. Единственное ее богатство. И товарищей на воле беспокоила просьбой о нище духовной. Даже «Капитал» Карла Маркса имела. В невежестве тюремщики сочли книгу за учебник и пропустили.

Дядька Степанов заметил, как потемнела она лицом, и приказал оставить грифельную доску.

— Пущай себе пишет да стирает — вреда тюремной администрации причинить не сможет. — И усмехнулся в пушистые усы. — Доску-то прокурору не пошлешь... Начальство, оно дело в самый корень видит.

И ушли.

Камера, напоминавшая развороченный муравейник, стала просторнее, но явственно проступала убогость и неприглядность. И грязь на стенах, и облупленная штукатурка на потолке, набухшая грязными пятнами, и решетка на окне... В углу параша... Да, начальство умеет не только унизить человека, но и самое понятие о человеческом достоинстве растоптать!

Мария невесело усмехнулась. Теперь может целыми днями нарушать инструкции и валяться на полу. Не лежать, а валяться. По тюремному распорядку ее будили, как и всех арестованных, в пять часов утра. Почему в пять? Ответить никто не мог. Особенно это было тяжело в короткие зимние дни. Да и к чему такой идиотизм! Ночами спала плохо: слышались какие-то звуки, шорохи, шаги... Засыпала под утро, и вдруг, едва глаза смежишь, как распахивается со скрежетом дверь, грубым окриком сгоняют с койки и тут же запирают на замок. Бывало, к стене прислонишься и долго не можешь унять бьющегося сердца.

Дядька Степанов явился в начищенных сапогах с блестящими калошами. Значит, какой-то праздник. Калоши надевались при сухой погоде. «За калошами следит, как за дитем, — шутили арестованные. — Ни за что по грязи им гулять не разрешит!»

— Что за праздник? — полюбопытствовала Мария, не в силах без смеха наблюдать за эдаким пижонством.

— В смутьянстве-то и за праздниками не следишь, — ворчливо пожурил ее дядька Степанов. — Да святое воскресенье. — И надзиратель широким жестом перекрестился.

— Как в тюрьме узнаешь о празднике? — беззлобно возразила Мария. — По калошам... В плохую погоду калоши под мышкой носишь, чтобы не запачкать?

— Чудаки люди... Да кто же в калошах по грязи шагает? Нужен блеск на калошах, для этого они должны быть сухими. Новенькими. Калоши — вещь дорогая, праздничная. По грязи можно и босиком ходить, экая невидаль...

Дядька Степанов недоумевал: почему арестантов удивляет, что он в калошах по грязи не ходит. И решил: безбожники да смутьяны... Озорство одно...

Мария просительно посмотрела на дядьку Степанова. Тот понимал: захотела расспросить о недозволенном. Но рядом напарник, парень болтливый. Донесет, пакостник, что разговаривает о недозволенных вещах с арестантами. Одни неприятности. Да и барышню жалко. Сидит на полу да воюет с мышами. Если ее слова человеческого лишить, то может и беда произойти. За службу в тюрьме многому научился. Не беда, что иной каторжник грозится на себя руки наложить. Такой покричит да и замолкнет. А махонькие птахи, у которых неизвестно в чем душа держится, — такие способны на все. Их и начальство боится.

Раздумья дядьки Степанова прервал крик. В соседней камере били в дверь и требовали врача. Степанов махнул рукой: опять одесский жулик беснуется. Сам себя кровью измажет, потом врача вызывает. Даст фельдшеру двадцать пять рублей — и уволокут его на недельку в больницу, а там послабления сделают.

— Поди посмотри, — обратился он к младшему коридорному, — что там симулянту нужно, да дверь закрой — негоже камеры раскрывать, так и до беды недалеко. Коли что — вызови начальника караула. — Дядька Степанов дождался, пока закроют дверь, и спросил не без участия: — Чего тебе?

Мария приблизилась к дядьке Степанову.

— Как дела у террористки?! Как здоровье?! Не подавала ли апелляции?! Был ли доктор?! Когда судили?

В синих глазах такая боль и тревога, что дядька не вытерпел.

— Что тебе за дело? Человек-то чужой! Ты ее и в глаза ни разу не видала. Чудачка, право! Ты лучше подумай, что сама натворила! Как на хлебе да на воде в такой сырости будешь жить? Виданное ли дело на начальство кидаться с железной палкой... Могли и скрутить да всыпать горячих...

Мария от удивления раскрыла глаза:

— Если бы тронули, то я бы на себя руки наложила. Да в тюрьме я не одна — кругом товарищи, они и передали бы на волю... По всей России начались бы протесты. Нет, начальство не посмеет меня тронуть! Да что ты обо мне? Расскажи о террористке.

Дядька Степанов с укором взглянул на женщину. Упрямица какая... Если что в голову забила, то хоть кол теши.

— Плохо ее дело. Аккурат в мое дежурство в тюрьму начальства понаехало. Старшой испугался: опять новую одежонку для арестантов на сторону пустил. Только до одежонки дело не дошло. Нам приказали привести ту из пятнадцатого номера. Как привести, коли человек без ног?! Начальство собралось в кабинете у начальника тюрьмы. Туда и дохтура вызывали. Минут через пятнадцать дохтур выскакивает — лица на нем нет. Голос дрожит, и сердито старшему выговаривает: «Ни в одной цивилизованной стране тяжелобольного человека не потащат на суд. И какой это суд? Ни адвоката, ни присяжных... На суд — на носилках! Да я подобного случая и не слышал... Маленькая, беспомощная женщина — и такое беззаконие...» Тут старшой прервал дохтура и начал издеваться: «Махонькая... Больная... Сама бомбу бросала в господина губернатора... Не коробок со спичками, а бомбу! Хоть она и беспомощная, но любой надзиратель ее боится. Как сверкнет глазами — дух захватывает. От адвоката сама отказалась... «Власть вашу не признаю, суд считаю беззаконным, а посему и от защиты отказываюсь. В губернатора стреляла, чтобы отомстить за поруганный народ». Вот как рассуждает «беззащитная»! Пфу... От антонова огня страдает, да ведь никто не слышал ни стона, ни крика. Что за народец? Откуда силы берет? Кремневая... Кремневая...»

Степанов не мог скрыть удивления — такую муку принимала заключенная, а все молчит и молчит. Носилки с подсудимой ему пришлось нести. На суде были одни офицеры. Судили военным судом. Ни на один вопрос она не ответила, даже имя и отчество не назвала. И в конце отрезала: «Действия властей считаю незаконными и суд не признаю». От последнего слова не отказалась. Ее посадили на носилках. Как гневно говорила о царе-батюшке да о бесправии русского народа! Несколько раз ее хотели прервать — куда там!.. И голос звонкий, и лицо горит от возбуждения... Так и сказала, что считает свою долю счастливой — смерть за народное дело принимает! Когда после суда несли на носилках через двор, где гуляли заключенные, опять привстала. Лицо просветленное, будто боли не чувствует, и говорит громко: «Товарищи! Продолжайте дело освобождения — бейте гадов, поднимайте народ. На смену павшего борца придут сотни новых...» Заключенные кинулись к носилкам, старались пожать ей руки. Что поднялось во дворе! Кто плачет, кто кричит: «Прощай, товарищ!» Старшой перетрусил и понял, что колотушками порядка не установить. Погрозил мне кулаком, будто по моей вине поднялся ералаш, и побежал вызывать караул. От носилок заключенных оттеснили солдаты. Несколько залпов сделали...

— Убили кого-нибудь?! — быстро уточнила Эссен, и лицо побледнело.

— Да нет, стреляли холостыми... Солдат оказалось в тюрьме много — вот и оттеснили. Слава богу, до убийства дело не дошло...

— И что теперь?.. Дали ей возможность апелляцию написать?

Мария не отрывала глаз от надзирателя. И огорчалась, что не смогла в этих событиях принять участие. «Отбили бы... — лихорадочно соображала она. — Ворота бы открыли... Как? У солдат ружья бы отняли». И хотя разум охлаждал эти жаркие мечты, картины свободы зажигали сердце.

— Приходил ли адвокат?

— Да, адвоката чуть ли не силком волокли. Очень хотелось начальству, чтобы террористка пощады попросила. И, так сказать, губернатор в живых остался... Могли бы смертную казнь бессрочной каторгой заменить... Только она адвокату приказала удалиться, как и священнику. Вот и разбери эту барышню. Сквозь бинты на ноге кровь проступила, на платке — кровь. Чахотка-то последней стадии, а она все ершится да громы небесные мечет...

— Силком приводили адвоката?! — удивилась Мария, не вслушиваясь в рассуждения дядьки Степанова.

— Приводили, — уныло подтвердил он. — Сказывал же — выгнала она его, а от начальства был приказ уговорить. — Надзиратель не понимал происходившего. — Уговорить. Гм... Не в церковь сходить и не к чудотворной иконе приложиться, а о собственной жизни прошение подать! — Помолчал и по слогам для большей убедительности сказал: — О жиз-ни сво-ей...

— Молодчага-то какая! Я бы тоже ни за что выпрашивать жизнь не стала... «И чтоб вал пришел последний, вал последний роковой, нужны первые усилья, нужен первый вал, второй...»

Дядька Степанов махнул рукой. Чудная барышня — ни страха, ни робости перед начальством.

ВСТРЕЧА С ДОРОЖНЫМ СПУТНИКОМ

Дни заключения тянулись медленно. Камера, лишенная вещей, гулко передавала каждый звук. И каждый звук бил по нервам. Нет, Мария была собой крайне недовольна! Так распустить себя, так отдать нервы на растерзание тюрьмы!

Если бы были книги!.. Она всегда мечтала заняться самообразованием и на время вынужденного нахождения в тюрьме возлагала большие надежды. И все надежды рухнули — отобрали все до последнего клочка бумаги. «Капитал» Маркса забрали. Начальник тюрьмы пришел в ужас и, проклиная невежество тюремной администрации, потребовал чуть ли не расследование произвести.

Жизнь в тюрьме Мария делила на несколько этапов. Самый тяжелый — первый. Как мучилась она в первые дни заключения! Ощущение утраченной свободы причиняло боль. Картины былого — встреч, разговоров, эпизодов, — подобно видениям, окружили ее. Она так явственно представляла товарищей, слышала их голоса, что стала пугаться галлюцинаций. Жизнь казалась конченой, будто упала в пропасть и выкарабкаться не может. Нужно было окрепнуть душой...

Через неделю стало несравненно легче. Ни тоски. Ни горьких сожалений. Тюрьма больше не казалась железной машиной, способной поглотить. Нет... Появлялись силы противоборствующие. Чужая боль, чужие судьбы становятся твоими. Мария, отзывчивая по натуре, к этому состоянию пришла быстро. Жизнь стала другой. И тут помог дядька Степанов. Он приходил в сапогах с калошами в праздничные дни, неторопливо рассказывал обо всем, что творилось в тюрьме.

Так Мария оказалась втянутой в тюремную жизнь. Сколько несчастных! Сколько обездоленных! Сердце ее ожесточилось против социальной несправедливости. Если бы она раньше не выбрала своего пути в революцию, то, попав в тюрьму, бросилась бы в битву с несправедливостью и социальным злом.

К моменту перевода на карцерное положение жизнь тюрьмы захватила ее целиком. С болью ждала она тех дней, когда увозили заключенных на суд. Судили по пятницам и четвергам. И эти дни приносили столько горя! Как только выстраивался во дворе караул, так она не отходила от окна, не обращая внимания на окрики. Вся тюрьма смотрела в окна. Махали руками каждому, которого выводили во двор и брали под стражу. Арестованных выстраивали парами, окружали солдатами... В этот день не разрешали прогулок, и вся тюрьма стояла у окон, ожидая осужденных. К вечеру по начинавшейся беготне становилось ясно: процессия возвращается. И действительно, распахивались ворота, и люди, окруженные облачком пыли, заполняли внутренний двор.

Как билось сердце у Марии! Тюрьма гудела, и стражники старались быстрее растащить по камерам осужденных.

Дни мчались, и каждый день оставлял незавершенные дела. Дела... Дела... Дела держали человека и в тюрьме.

Мария намочила грифельную доску водой и попыталась, как в зеркало, рассмотреть себя. Семь дней карцера! Изменилась до неузнаваемости. С запавшими глазами. С тонкой ниточкой губ. С худенькой шеей. Со свалявшимися волосами. Да и самочувствие преотвратное. Тошнота. Кружится от слабости голова. А главное — эти миллиарды огненных искр, которыми заполняется пространство, как только она закрывает глаза в темноте. Так неприятно! Словно рассыпаны вокруг тебя яркие звездочки, а ты из темного мрака не в силах выдержать их холодный блеск. Не в силах! И скорее стараешься разомкнуть веки, чтобы обрести ощущение реальности. Так и до безумия можно дойти. Она даже советовалась с врачом. Против ожидания, тюремный врач Иван Александрович оказался весьма неплохим человеком. К арестованным относился с сочувствием и выступал против беззакония. Прекратились избиения, которыми так славилась уфимская тюрьма, при голодовках, объявляемых политическими, он старался оказать поддержку. Когда Эссен доставили в острог и она объявила голодовку, то врач, придя ее навестить, признался в разговоре: давно бы бросил все и убежал без оглядки к черту на кулички, да чувство долга не позволяет. Как многие интеллигенты, он сетовал, что нет сил на большее, что его запугали репрессии и беззакония, которые обрушиваются на каждого поднявшегося на царя.

И в этот день он зашел в камеру с обходом.

— Голодаете, Анна Ивановна... — Доктор присел на корточки, вынул из кармана часы и, недовольно взглянув на надзирателя Степанова, принялся считать пульс. — Да-с... Сердечко ваше радости не доставляет. Вегетативный невроз: и руки потные, и пальцы холодные, и тошнота. — Вид у Ивана Александровича был горестный. Брови сошлись у переносья, и в глазах тревога. — Положение серьезное — скрывать правды не буду. Таете на глазах, словно сказочная снегурочка. Нужно бороться хотя бы за передачи с воли. Организм истощен до крайности, и его необходимо подкрепить. Значит, передачи...

— У меня никого нет в Уфе. Я не местная... Схватили у сестры и почему-то привезли в забытую богом Уфу... Запрещение передач меня не напугало, как и запрещение свиданий. — Эссен лежала на полу, не в силах поднять голову. И усмехнулась: в камере ни стула, ни койки...

— Ну, не так-то вы просты, голубушка. И ходить к вам есть кому, и о передачах имеется возможность позаботиться... Только не хотите на след наталкивать. Ценю ваше благородство: зачем подводить под монастырь людей? А что делать? Не будет масла, яиц, молока — заработаете чахотку... Не будет светлой сухой камеры — ревматизм. На мои реляции начальник тюрьмы внимания не обращает. Кстати, он до сих пор сетует, что не подвел вас под военный суд в назидание всем. Может быть, следует его попросить?! — Голос у врача неуверенный. — Что ж? Положение критическое. Плюньте на принципы и сделайте вид, что запросили пардону...

— В следующий раз я вас попрошу покинуть камеру и объявлю бойкот... Да, да... Политические бойкотируют фельдшера, который вызвался вместо вас присутствовать при смертной казни. Эта темная личность, кроме гадливости, ничего не вызывает. Но если еще раз посмеете делать недопустимые предложения, то и с вами перестану разговаривать... И раз и навсегда... — Эссен провела рукой по воспаленному лбу и закашлялась. — У меня стойкие принципы, и сумею защитить себя как личность. Вряд ли начальство захочет, чтобы от голода в тюрьме умерла политическая. Побоятся... Начальство лучше врача определяет состояние больного и, когда увидит, что промедление с отменой санкций опасно, тогда и снимет. Думают, что подобным манером можно меня или испугать, или образумить...

Губы ее насмешливо вздрогнули.

— В вашем положении не философствуют и не шутят! — возмутился врач. — Напишу еще раз докладную, указав на опасность нахождения в подобных условиях... Да, пребывание в сырой яме без горячей пищи, молока, яиц чревато последствиями.

Врач гневно взглянул на надзирателя Степанова. Нет, каким же нужно было быть недалеким, чтобы жарким днем, когда на небе ни облачка, приходить в камеру, надев для франтовства сапоги с новыми калошами?! Не попрощавшись, ушел.

Эссен сочувственно смотрела ему в след. Зря рассердился на дядьку Степанова. Такие, как Степанов, скрашивают тюремную жизнь. Ох, как их немного! В реальности один дядька Степанов да врач. Именно эти два человека и делают возможной жизнь в тюрьме. И сегодня дядька Степанов небось что-то принес. Вот и стоит, переминается. Как только закрылась дверь, дядька сразу сменил выражение лица. Вместо сонного и тупого — участливое и живое.

— Вся тюрьма за тебя, девка, изболелась. Политические из двадцатой и тридцать шестой камер объявили также голодовку. Требуют твоего перевода на обычный режим. Голодают третий день. Десять человек! Смекай, голубушка. На одну голодовку начальство внимания не обратит, а на десять... — Надзиратель присвистнул и многозначительно покрутил головой. — Испужались... Денег-то никому не хочется отваливать.

— При чем здесь деньги? — удивилась Мария, внимательно следя за ходом рассуждения надзирателя.

— Как при чем?! — надзиратель от удивления присвистнул. — Коли какие беспорядки, наезжает начальство на проверку — и каждому взятку давай огромадными деньгами. Чем больше должность у начальника, тем больше нужно взятку давать. Тогда ничего не заметят. А ты спрашиваешь, при чем здесь деньги. Да без них, постылых, в российском государстве ни одно колесико не вертится, ни один винтик не шевелится...

Мария засмеялась, услышав такую своеобразную классификацию взяток. Вот тебе и сонный Степанов, а все видит и во всем разбирается.

Степанов приоткрыл дверь и тихонько выглянул в коридор. Не заметил ничего подозрительного, стал вытаскивать из карманов кулечки. Немудреные. Из крошечных обрывков газетной бумаги.

— Вот получай гостинчики... Два кусочка сахара. Хлебец беленький. Золотник масла... Давали и селедку, да не взял. Слабая ты больно — обопьешься... И еще записочки... Да сказывают, что уголовные грозятся отомстить начальнику за безобразие над тобой. То ли избить хотят, то ли парашу на голову опрокинуть. Такие-то дела-делишки... Ну, бывай, девка... Теперича до среды, аккурат через три дня.

Эссен жадно схватила записочки и, поблагодарив, начала читать.

И наконец наступил день, когда ее пригласили на допрос.

Комната светлая. Просторная. С большими окнами и пропыленными занавесками. Стол под зеленым сукном. Кресло с витыми ножками. На стене портрет государя императора Николая Второго. Император стоял во весь рост. С застывшей улыбкой. В соболиной мантии. С державой и скипетром в руках. Волосы зализаны на прямой пробор, лицом напоминал приказчика. Горела корона, украшенная драгоценными камнями. Из правого угла к государю императору летела богиня Ника, держа лавровый венок.

Мария внимательно рассмотрела картину, стараясь привести свои нервы в порядок. Изображение богини Ники привело ее в развеселое настроение. Действительно, как водрузить на голову государя венок, коли там корона?! Перебор, явный перебор... И пропорции не соблюдены в погоне за возвышенностью — голова-то занимает почти четверть фигуры, а умом государь-император не отличается. Мозги-то куриные... Эссен мысленно приставила к портрету куриную голову. И преотлично получилось. Могучая фигура. В мантии. В лентах и орденах. И куриная голова... Презанятная картина...

Усмехнувшись, Мария перевела взгляд на следователя. Конкин, следователь по особо важным делам, имел внешность неказистую. Маленького роста. С худенькими плечами. С чернявым лицом. С тонкими злыми губами. С глубоко посаженными глазами. У него была неприятная манера не смотреть на собеседника. Взгляд его блуждал по сторонам, и трудно было понять, слушает ли он или занят измышлением очередных несуразностей. Отличался и крайним недоверием к словам подследственного... С тупым упорством повторял одни и те же вопросы, не обращая внимания на ответы. Вся его полупрезрительная манера разговора, нарочитая невнимательность к доводам подследственного делали разговор мучительным. И каждый раз, возвращаясь в камеру, Мария испытывала неприятное холодящее чувство, словно окунули в прорубь, а потом вдоволь насмеялись над ее жалкой фигурой.

Сегодня, против ожидания, следователь явно нервничал, прислушивался к шагам, доносившимся из коридора.

«Интересно, — подумала Мария, наблюдая за Конкиным, — господин явно не в своей тарелке. С чего бы? Пришли новые материалы... Гм?! Все может быть... Но тогда бы он торжествовал и был бы счастлив припереть ее фактами... Приволокли филера на очную ставку, выдавая его за верного слугу отечества. Что ж?! Посмотрим. Взяли Кудрина?! Иду Каменец?! — Мария почувствовала, как забилось сердце, и провела ладонями по лицу. — К чему гадать?! А главное — пугаться?! Терпение... терпение».

Бесшумно отворилась дверь, и вошел человек лет пятидесяти в мундире подполковника жандармского ведомства. Собранный. С приятной улыбкой на приятном лице. Манеры преотличные. Поклонился не без учтивости подследственной и сел в кресло, любезно подставленное Конкиным.

Конкина не узнать. Мария удивилась, следя за метаморфозой. Ни насмешливости, ни пренебрежения в разговоре. Стал ниже ростом, и на некрасивом лице — почтение. «Каков хамелеон!» — возмутилась в душе Мария. Впрочем, уважения к нему никогда не испытывала.

— Прошу начинать допрос, — мягким голосом предложил подполковник и, открыв папку, поданную Конкиным, углубился в чтение материалов.

— Дело о преступном сообществе, именующемся «Группой социал-демократов» на Урале и о тайной типографии начато вследствие результатов обысков в Златоусте, — ломким петушиным голосом начал Конкин, обращаясь к подполковнику.

— Когда именно произвели обыск? — играя на бархатных нотах, уточнил подполковник, не поднимая головы. Холеные руки его бесшумно переворачивали страницы.

— Десятого июня 1899 года...

— Продолжайте, ротмистр, — благосклонно разрешил подполковник, выискивая в деле интересующие его материалы.

— Итак, в июне 1899 года в поле зрения следственных органов стали попадать листовки... Листовки написаны на злободневном материале и взяты из местной жизни. Это навело на мысль о существовании подпольной типографии, поставленной на месте.

— Следовательно, мысль о возможной доставке преступных изданий из столицы или других городов отпадает? — с прежней доброжелательностью уточнил подполковник.

— К сожалению, полностью. Стачки, происходившие на некоторых заводах, подробнейшим образом описывались в листовках... Более того, выпущенные в разгар стачек листовки подогревали преступные настроения... Как стало известно следствию, в типографии печатались материалы, которые перевозились в Петербург для дальнейшего распространения по городам России.

— Интересно... — процедил подполковник и внимательно посмотрел на женщину, сидевшую, по обыкновению следственной процедуры, на середине комнаты.

Женщина сидела спокойно, положив руки на колени, и слушала не без интереса. Женщина была в цивильном платье. Значит, недюжего характера. Платье, довольно помятое, поражало изящностью. «Где-то я ее видел? — подумал он, досадуя на память. — Лицо такое знакомое, что обознаться невозможно».

— Стало известно, что у некого Доменова в сарае был оборудован склад нелегальных изданий преступного содержания... Обыск превзошел всякие результаты — помимо нелегальных изданий, были обнаружены и принадлежности типографии... Полтора пуда шрифта... Прокламации «К рабочим Урала» и «Первое мая»... Нелегальные брошюры... Письма... Особенное внимание вызвало письмо, подписанное «Машей» и содержавшее своеобразный инструктаж, адресованный к тем, кто работал в типографии. Разысканы были в старом колодце части разобранного типографского станка, в том числе валик, наборная касса... Все было тщательно смазано машинным маслом и убрано до лучших времен... Явно ко всему прикасалась профессиональная рука...

— Господа социал-демократы любительщиной в своих делах не отличаются! — сердито подтвердил подполковник и стал открыто рассматривать подследственную. — Почему взяли на подозрение Доменова?

В кабинете следователя ударили напольные часы. Бом-бом-бом... Конкин подождал, пока затихнет гул боя, и скрипучим голосом объяснил:

— При одном из обысков была найдена групповая фотография. На карточке был сфотографирован Доменов вместе с некой Анной Ивановной, следы которой попадались при обысках у лиц, принадлежавших к социал-демократии. Обыск производился по приказу из Санкт-Петербурга. Было высказано предположение: дело теснейшим образом связано с Петербургской социал-демократической организацией. — Конкин подобрался и, наклонив голову, продолжал: — Были также получены строжайшие указания приступить к выявлению поименно участников сей преступной организации...

Подполковник плохо слушал ротмистра Конкина. Он был во власти воспоминаний...

Небольшой полустанок близ Екатеринбурга, где по его приказу остановили поезд под номером пятый-бис... По агентурным донесениям явствовало, что в поезде следует опасная государственная преступница с транспортом нелегальной литературы для Петербурга. Было известно и о типографии, созданной около Екатеринбурга, и об исчезновении пуда шрифта из типографии местной газетенки, и о комитете Уральской социал-демократической партии. Делом верховодила некая Мария Эссен, она же Розенберг, под кличкой Анна Ивановна. Примет этой неуловимой особы фактически не было, кроме одной: особенно красива...

Подполковник вспомнил, как в третьем часу вошел в вагон первого класса. В купе спала дама. Положив на валик голову.

И вот красивая дама сидит перед ним в кабинете и оказывается Марией Эссен, известной в подполье под именем Анны Ивановны... От неожиданности подполковник плохо воспринимал происходившие события. Его раздражал и визгливый голос следователя Конкина, и его маленькая фигура, и некрасивое, злое лицо. На даму совестно, точнее, неприятно поднять глаза — разом рухнули понятия о доброте и порядочности, о красоте как выражении преимуществ дворянства. Интересно, испытывает ли стыд она? Или хотя бы неудобство... Зло обозвав себя гимназистом, подполковник отложил папку с делами.

Мария смотрела на подполковника и в душе проклинала столь неприятный случай. Нужно, чтобы произошла подобная встреча?! Господин случай шуточки шутит... Дважды она вынуждена переживать из-за этого треклятого подполковника Павла Ефимовича Маслова, такого респектабельного, что можно от тоски умереть. Как волновалась тогда в купе! Даже и сейчас неприятно вспомнить... Впрочем, почему судьба ей должна посылать следователей, ранее неизвестных?! Жизнь заключается в смене событий, которые и представить, а тем более предугадать невозможно. Придя к такому заключению, Мария успокоилась. Что?! Поживем — увидим...

— Ваше имя?! Фамилия?! — Подполковник Маслов, откашливаясь, задал первые вопросы.

— На вопросы отвечать отказываюсь. Без предъявления обвинительного заключения меня третий месяц держат в одиночном заключении, подвергают унижению мое человеческое достоинство. — Эссен гневно выпрямилась, и глаза ее сверкнули.

— Но обвинение, и весьма тяжкое, вам инкриминируется. — Подполковник Маслов старался подавить гнев, душивший его. Комедиантка... Комедиантка... Видите ли, ей не предъявили обвинения! Так возьмите да облегчите работу следствию добровольным и чистосердечным признанием... А то, видите ли, все отрицает. И сухо пояснил: — Вам предъявляется весьма серьезное обвинение: и в принадлежности к сообществу с целью насильственного ниспровержения существующего строя, и в организации тайной типографии, выпускавшей нелегальные издания преступного характера, и в распространении литературы столь же пагубного свойства... Вас ждет суровое и долгое наказание... Одумайтесь, Мария Моисеевна.

Мария удивленно приподняла брови: откуда столь точные сведения?!

— Кстати, мы совершили приятное совместное путешествие из Екатеринбурга. Безусловно, с вами? — Подполковник поймал насмешливые искры в глазах подследственной и рассердился: — Метаморфозе вашей можно позавидовать... И это убеждает в том, что вы значительно более испорчены, чем можно подумать на первый раз. Опасность вашего пребывания на воле следственные власти не могут преуменьшать. Мы затребуем ваше полицейское дело, узнаем всю вашу жизнь...

Мария смотрела синими глазами и улыбалась. Как обиделся господин подполковник за совместную поездочку! Тогда не признал крамольницы, а сегодня гневается. Престранный человек...

— Ваше поведение в тюрьме вызывает крайнее недоумение и неудовольствие. Попытка действием оскорбить официальное лицо заслуживает тяжелой кары. Да-с... И на отмену карцерного режима я санкцию не дам!

Следователь Конкин кивал головой в знак согласия с подполковником Масловым. Мария насмешливо улыбалась. Да, Конкин чувствовал себя героем. Можно сказать, из кожи вылез, доказывая верноподданнические чувства...

И Мария заметила с завидной невозмутимостью:

— Не считаю нужным давать ответы на вопросы, поскольку не признаю за государством, насквозь прогнившим, права судить меня... Идиллические воспоминания о совместной поездке меня заинтересовали — трогательные истории очень люблю. И с радостью буду ждать продолжения... Касательно моего вопиющего положения в тюрьме — я никаких реляций не подавала, ибо воспринимаю его в общей цепи бесправия и угнетения.

Мария выпрямилась и бросила презрительный взгляд на подполковника Маслова. Лицо порозовело от возмущения. Синие глаза потемнели. Она развернула плечи и выпрямила стан, приготовившись к отпору.

Следователь Конкин уныло чертил чертиков на бумаге. Да-с, с этой дамочкой мороки не оберешься. И подполковнику препозицию устроила, высмеяв преотвратным образом. Тоже нашел кому сантименты выкладывать... Ох уж этот народец!

— Что можете сказать о роли некого Кудрина в делах подпольной организации? Именно при его пособничестве печатались преступные издания в селе Верхние Караси, неподалеку от Екатеринбурга. Следствию известно значительно больше, чем вы думаете. Кудрин был тем лицом, которое отправляло вас в поездку на поезд пятый-бис. — Конкин блеснул фактами, почерпнутыми из донесений осведомителей, чтобы и подполковника поддержать, и дамочке дать острастку. — При вас имелся багаж, и не малый — шестьсот штук сборника «Пролетарская борьба». Может быть, сочтете нужным осветить этот вопрос — не ради себя, а ради Кудрина, человека благопристойного и ранее в подобных делах не замеченного. В противном случае отвечать по всей строгости закона будет Кудрин...

Следователь поймал одобрительный взгляд подполковника и нервно смял папиросу. Он был доволен собою.

Сволочи... Сволочи... Взывают к святому чувству товарищества, понимая его по-своему, думала в это время Эссен. Нет, тактика отмалчивания и отрицания единственно правильная. Следствию не давать никакой ниточки... Ни одного факта не признавать... В случае суда, которого явно не избежать, ибо фактов слишком много в руках этого негодяя, разоблачать преступное царское самодержавие...

Эссен задумчиво посмотрела на ротмистра Конкина, напоминавшего ей рассерженную птицу, и с завидным спокойствием сказала:

— На провокации не поддаюсь... Умею не поддаваться на гнусные инсинуации... Мне надоело пустопорожнее времяпрепровождение, и прошу отправить в камеру. — И, выпрямившись, добавила не без издевки: — Господин подполковник может посетить меня в камере, чтобы увидеть беззакония, творимые не без его благословения...

Следователь посмотрел на подполковника. Тот сидел насупленным... Не дамочка, а змея подколодная. И, поймав его взгляд, Конкин яростно нажал кнопку звонка:

— Увезти в тюрьму с сохранением прежнего карцерного режима...

Подполковник вмешался, стараясь сгладить впечатление от откровенного окрика Конкина. К несчастью, не понимает: каждый срыв, каждая промашка злоумышленницей расценивается как слабость, как отсутствие неоспоримых улик. Барышня не из тех, кто был бы напуган арестом. Тюремное заключение не будет для нее устрашением. И так сказать — привезли на допрос после девятидневного голодания и карцерного режима, а как собранна, какая ясная голова... Выросло какое-то удивительное поколение людей, готовых отрицать существующий миропорядок, людей образованных, с тонкой душевной организацией. И поэтому держать их в качестве врагов так опасно. Нужно найти нити к их сердцам... И он сказал:

— Осмелюсь заметить словами китайского философа Конфуция: «Побороть дурные привычки легче сегодня, чем завтра...» Мысль глубокая... Конечно, если вам имя это что-то говорит.

— О, весьма многое... «Уважать всякого человека, как самого себя, и поступить с ним, как мы желаем, чтобы с нами поступали, — выше этого нет ничего». — Мария прищурила глаза и добавила: — Слова того же Конфуция, которые желательно было бы помнить...

ВОСТОЧНАЯ СИБИРЬ

В красноярскую пересыльную тюрьму партию пригнали поздним вечером. Было отчаянно холодно. Несколько часов партия стояла под моросящим дождем, дожидаясь, пока конвой сделает перекличку. На беду, конвой был мертвецки пьян и не мог сосчитать тысячную партию. Каждый раз, когда унтер пальцем с грязным ногтем подводил черту в бумагах, происходил конфуз: или не хватало доброго десятка осужденных, или появлялись приблудшие тридцать. Унтер оторопело смотрел на бумагу, шептался с солдатами и опять приступал к перекличке. Процедура эта долгая. Партию выстроили у вокзала, оцепив площадь. Стояли с винтовками солдаты. Злые. Невыспавшиеся. И сердитыми голосами бросали команды. Из партии выходил тот, кого выкрикивал унтер, и становился по другую сторону площади. Переходил человек медленно, и уголовные сопровождали его переход непристойностями. Дождь накрапывал сильнее, унтер простуженным голосом, опустив на кончик носа очки, выкликал одного за другим. Дошла очередь и до Эссен. И она, прижимая узелок с вещами, перебралась на другое место.

Пальтишко, подношенное двухгодичным пребыванием в уфимской тюрьме, почти не грело и удивляло Марию странной особенностью впитывать воду. Кажется, и дождя-то настоящего нет, а пальто можно выжимать! И опять выкрикивал фамилии унтер, коверкая их до неузнаваемости.

Наконец, испугавшись сгустившихся сумерек, унтер, махнув безнадежно рукой, передал папку со списками офицеру. Тощий и злой офицер в пересчеты «кобылки» не вмешивался. Он устал от подобных сцен и, обругав унтера пьяной свиньей, приказал партии трогаться.

Красноярская тюрьма мало чем отличалась от уфимской. Частокол. Глухие корпуса с едва приметными окнами. Полосатая будка с застывшим стражником в тулупе. Партию запускали во двор по частям, и надзиратели быстро и умело рассовывали людей по камерам.

Начальник красноярской тюрьмы торчал на специально сделанном возвышении, молча наблюдая за размещением партии. Сквернословили уголовные, звенели кандалами каторжники, кричали дети... Каждый раз у Марии болезненно сжималось сердце, когда доносились испуганные голоса женщин, пытавшихся образумить детишек.

Да, реальная действительность! Перед царем-батюшкой каждый виноват, в особенности детишки.

Против ожидания, Эссен этап перенесла хорошо: легко свыкалась с людьми и нашла многих, которым могла облегчить участь. Как только стало известно о ее ссылке в Восточную Сибирь сроком на пять лет, дядька Степанов, возмущенный ее двухгодичным одиночным заключением, вызвался передать в город записочку. Тюрьма почти каждого готовила к этапу. Передавались от незнакомых теплые вещи, дарились заветные запасы. Так и она в незнакомом городе оказалась хорошо собранной в дорогу. И платок, и валенцы, и кофта грубой вязки, и пара шерстяных носков. Однажды с большим трудом дядька Степанов приволок овчинный полушубок, она замахала руками, уверенная в достоинствах своего пальто. Дядька Степанов обругал ее и, весьма недовольный, возвратил полушубок владельцу. На этапе Мария жалела об этом. Кругом вопиющая нищета. То женщина бредет в рваных ботинках, на руках кашляет малыш. Мария, не задумываясь, отдала свои валенцы. Варежки разделила по товаркам. Старухе, которую по возрасту и наказывать было бессмысленным, отдала кофту.

Политических тюрьма принимала позднее. Они стояли в сторонке и ждали, как разместят уголовных. Политических было пятеро. Трое мужчин. И она с миловидной женщиной из Уфы.

Эссен радовалась. Наконец-то камера, и не одиночная, в которой можно разучиться говорить. Людмила Александровна Волкенштейн, народоволка, заключенная в одиночке Шлиссельбурга, едва не потеряла голос. От долгого молчания голосовые связки атрофировались, и при стычке с начальством крепости она, открыв рот, не услышала собственного голоса. Связки атрофировались, голос пропал. Сколько потребовалось терпения, чтобы его восстановить! Теперь есть напарница, вдвоем и времечко лучше коротать...

Наконец и ее, окоченевшую от холода, вызвали в тюремную канцелярию. На прощание она улыбнулась товарке, уверенная, что встретятся в камере.

В канцелярии, освещенной лампами, висел удушливый запах керосина. Начальник тюрьмы сидел за столом и срывал сургучные печати с пакета. На полном обрюзгшем лице усталость. Что-то недовольно ответил офицеру конвоя и внимательно посмотрел на Эссен, стоявшую перед ним. По мере чтения бумаги лицо его приняло озабоченное выражение.

— В шестую одиночку! — бросил резко.

— Почему в одиночку?! — не вытерпела Эссен. — Я предпочитала бы сидеть вместе с другой политической. — Просьба самая невинная...

— Невинная... — взревел начальник, поднимаясь во весь рост. — Нужно, голубушка, отличаться примерным поведением, чтобы беспокоить начальство просьбами.

— «Примерным»... — не без издевки передразнила Эссен. — При примерном поведении в тюрьму не попадают... «Путь, усыпанный цветами, никогда не приводит к славе», — уточнила она. Заметив, как озаботился начальник, пояснила: — Это не мои слова, а француза Лафонтена. Кстати, он писал превосходные басни...

— Вот и прекрасно! В одиночке вам будет сподручнее их повторять! — гневно ответил начальник тюрьмы и властно приказал: — В шестую...

Старший надзиратель делал начальнику тюрьмы непонятные знаки, но тот не обратил на него внимания.

Эссен отправилась по длинным тюремным переходам. Начальник из самодуров. «В шестую... В шестую»... — передразнила она его. Да, и каким он может быть, имея круглый год дело с бесправным и обездоленным людом?! Жаль, быстро увели, а то почитала бы басенку... Еще успеет... От нее, как от судьбы, не уйдет начальник... Главное, в тюрьме не распускаться и использовать каждый повод для столкновения с администрацией.

Миновали один переход, миновали другой... Прошли через дворик к зданию, напоминавшему склад. Впрочем, какая разница, тюрьма или склад, — все окна в решетках и двери на железных навесах.

Наконец надзиратель остановился и, подняв фонарь, начал отыскивать ключ в большущей связке. Покопался и подкинул его на ладони.

Таким ключом не камеру запирать, а крепость. Усмехнулась Мария. Тяжеленный. Литой. С крупными бородками. И витой головкой. Надзиратель вновь взглянул на женщину и вложил ключ в дверь.

Камера показалась просторной. За эти два года тюрьма встречала Эссен сыростью и затхлостью, а здесь пахло кожей.

«Чудеса в решете, — решила Эссен, выработавшая привычку ничему не удивляться. — Хорошо, камера не сырая, а к запаху привыкну... Жаль, от людей далеко, но не одна же я здесь?!»

Женщина быстро разделась, сложила вещи в узелок и положила под голову. Повернувшись лицом к стене, она быстро погрузилась в сон.

Во сне она оказалась на Волге. Был солнечный день. Сидела на берегу и смотрела, как играл в камышах Фима. Вместо лица у брата сплошная маска — она старалась поймать его взгляд, но не могла. Она хотела подозвать мальчика, но тоже бесполезно.

И вдруг орел распростер над Фимой огромные крылья, когтистыми лапами приготовился его схватить. Мария стала сильно кричать, чтобы предупредить брата об опасности, но тот выводил на дудочке странную и однообразную мелодию. От ужаса она не могла пошевелить ни рукой ни ногой. И голоса своего не слышала. И тут орел схватил мальчика за старенькую сатиновую рубаху и понес на какие-то горы. Мария закричала во весь голос. В воздухе повис брат с бескровным лицом. Орел, бросив мальчика, стал кружить над ней. Стало темно, поднялся ветер, и уныло шуршал камыш. Орел падал с высоты камнем на нее, распластанную, и старался запустить когти в лицо. Она почувствовала огромную тяжесть. Тело сделалось непослушным, словно ее прикрутили к доске толстыми веревками. Как бьется сердце!.. Как мучительно она вертит головой... Каждое движение делала с напряжением, стараясь увернуться от орла. И почему на Волге так темно и душно?.. Как помочь Фимочке, коли орел не дает поднять головы? На Фимочку набросилась новая птица... Он не кричал, а плакал тоскливо, на одной ноте плакал. Звуки разрывали сердце Марии. «Нужно что-то делать! — лихорадочно думала она. — Но главное — подняться и прогнать орла». Она стала драться, отпихивая орла руками. Руки наталкивались на что-то мягкое, липучее. У орла не было перьев. Пальцы касались скользкого тела. И Мария холодела от страха.

Мария заставила себя проснуться. Облегченно вздохнула, радуясь, что кошмар остался во сне. В камере душно. Она села на койку, и что-то тяжелое плюхнулось на пол. Девушка покрутила головой не в силах понять происходившее. Господи! Падали крысы... Крысиное повизгивание во сне ей казалось однообразной песней. Принялась быстрым движением отрывать крыс, с наглостью ползавших по ней. Живой! Господи, да что за напасть! Дрожащей рукой зажгла свечку и ужаснулась. Пол шевелился, его укрывали серой пеленой крысы. Противно пищали, дрались, свивались в клубки. Лихорадочно вскочила и подбежала к двери, принялась бешено колотить.

— Откройте... Откройте... — закричала она осипшим голосом.

Волчок щелкнул, и появился глаз надзирателя. Неестественно большой и внимательный. Этот глаз всегда вызывал недоброе чувство, а в данный момент являлся продолжением кошмара.

— Крысы... Крысы... — Мария прохрипела и, обернувшись, увидела живой пол.

— Не могу открыть, барышня, — быстро ответил надзиратель, чувствуя по взволнованному голосу беду. — Потерпите до утра... Крыс здесь тысячи несметные... В этой пристройке был склад... Вечор перед прибытием арестантов товары перенесли в другое помещение — вот голодные крысы и лютуют...

— Так отоприте дверь и выпустите меня в коридор... Вы же человек...

— Сочувствую, барышня... Времечко-то позднее... По инструкции ключи во избежание побегов у дежурного по тюрьме... Его кричи — не докричишься! Их благородие в другом здании... Здесь мы с вами одни. У меня самого поджилки трясутся... Всю ночь слышу их возню да повизгивание... Пронеси, матерь божья, заступница! — Надзиратель говорил сочувственно.

И глазок закрылся. Послышался характерный стук металла, и последняя ниточка, связывающая Марию с миром, оборвалась. Идиотизм-то какой: сажают женщину в пакгауз, из которого вынесли товары... Толпища голодных крыс становятся ее соседями. И в этом каменном мешке ее, единственную, стережет надзиратель.

У надзирателя к тому же отбирают ключи от камеры, где посажена женщина... А если стихийное бедствие? Если пожар? Крысы?.. Нет, он не может оказать помощь ей, женщине... Нет, идиотизм не имеет предела...

Эссен от бессилия продолжала стучать кулаками. Пыталась сорвать решетку на форточке. Бесполезно. Ногти ломались, а дверь не поддалась.

Вновь оглянулась назад и обмерла. Крысы двигались в ее сторону.

Испытывая тошноту, она прыжками пронеслась по живому полу. Позднее не могла понять, как ей удалось схватиться за ржавые оконные решетки, да еще с узелком в руках. По тюремной привычке она с узелком, где были запрятаны вещицы, не расставалась.

Оконце в решетках высокое, и нужно было с акробатической ловкостью уцепиться за него. Страх — могучий помощник. Она висела на руках и с ужасом смотрела вниз: что будет, коли не выдержит и упадет?...

Она болтала в воздухе ногами, стараясь как можно больше сделать шума. И еще боялась заснуть. Как ни дико ее положение, но долгая дорога и смертельная усталость способны были усыпить ее. В Верхних Карасях в типографии она, засыпая, продолжала крутить валик. Сон для усталого человека — опаснейший враг. Вот и сейчас может уснуть и сорваться в крысиное месиво. Нет, только не спать... Она переменила положение и ударом валенка сбила крысу, ползущую по стене.

— A-a-a!.. — кричала она, с тоской поджидая рассвета.

Первую ночь в красноярской тюрьме она никогда не забудет. И как бы потом ни было трудно, как бы от горя ни сжималось сердце, она не испытывала такой безысходности, страха и унижения, как в борьбе с крысами.

Первые лучи солнца принесли успокоение. Она вновь подтянулась на руках и, стараясь как можно больше произвести шума, забила ногами о стену. Узелок ее с вещицами упал. И крысы принялись в драку делить нехитрые пожитки. В мгновение остались лохмотья от варежек, связанных подругами по тюремному коридору, съедены кожаные ботинки, которые берегла на лучшие времена... Что было бы с ней, коли крысы добрались бы?! Значит, правдой был рассказ, услышанный в Толстовском комитете, что во время голода в Самарской губернии детишек загрызали крысы.

Солнечные лучи золотили решетку. Обстановка камеры проступала все явственнее. Нещадно дымила свеча. Яркий язычок наклонился в сторону, и свеча оплыла слезами. Пробили часы тюремной церкви... Слава богу, пять часов. Значит, жизнь пробуждается.

И действительно, в коридоре послышались шаги. Торопливые голоса. И дверь камеры распахнулась. На пороге стоял надзиратель, растерянный и обеспокоенный.

— Слава богу, живая барышня...

Эссен, чувствуя, что силы ее покидают, свалилась с окна. Стояла и смотрела на разорванные вещи. Только теперь она поняла весь ужас происходившего...

ПОБЕГ ИЗ ОЛЁКМИНСКА

Бежать из Олёкминска решили ночью. Непроглядная чернота наваливалась на тайгу, скрывая дома, прижатые снежными заносами к земле, вековые ели с голыми от ветров вершинами и сугробы, захватившие пространство.

Мария несколько раз выходила на улицу, закутавшись в платок, вызывая сердитое неудовольствие хозяйки. В такой мороз дверь нет нужды открывать! Это не Россия, а Сибирь-матушка! Мария не могла сдержать нетерпения. Часы тянулись непривычно долго, сердце изнывало от боязни непредвиденных случаев, которые именно тогда и происходят, когда их не просят.

Эссен не захотела ждать окончания пятилетней ссылки в забытом богом Олекминске. Да и как можно бездействовать, когда в партии каждый человек на счету! Впервые в истории создавалась рабочая партия, начала выходить общерусская газета «Искра»... Каждый сознательный человек уподоблялся каменщику, который, засучив рукава, клал кирпич за кирпичом в общее дело политической борьбы. А тут пустое и бессмысленное прозябание в Олекминске в течение целых пяти лет! Пять лет казались Эссен вечностью. С первого дня пребывания в этом большом селе, именуемом городом Олекминском, она занялась самообразованием. Изучала Канта, Фейербаха, участвовала до хрипоты в политических диспутах. Спорщица была отчаянная. Но все это не могло заменить живой практики политической борьбы с ее опасностями, с удачами и поражениями, с живым общением с рабочими, с уходом от слежки и смелыми вылазками против полиции, да, в общем, со всем тем, что зовется жизнью. Сил непочатый край, желание обнять весь мир, а тут философствования, редкие письма, за которыми шла на поклон к распроклятому исправнику. Ради чего жить?! Где активная повседневная борьба, которой подчинялись бы душевные и физические силы? Нет, побег был единственной формой жизни, и она занялась его подготовкой.

Как она горевала, что не совершила побега из красноярской тюрьмы или с этапа!.. Правда, охрана была тщательной и конвойный офицер не делал ни малейших послаблений. Этапные дворы охранялись с редкостным старанием — по ночам перекликались часовые. Видавшие виды кандальники, которыми была переполнена партия, и то диву давались. Потом выяснилось, что в предыдущей партии бежало тридцать человек. Бегство политических привело в неистовство тюремное ведомство. Посыпались репрессии, со стражников полетели погоны, начались разжалования.

Возглавлял их этап офицер Кривоухов. Злой. Желчный. И до пенсии дослужить осталось полгода... Словно пес цепной, сам не живет и людям жить не дает. С наступлением сумерек партию запирали в этапные дворы, разбросанные по тракту. Условия ужасающие. Скученность невиданная, на ночлег место удавалось с большим трудом разыскать. Главное для Кривоухова — засунуть каждого в этапный двор, чтобы не только человек, но и мышь не проскользнула бы.

Потом Эссен еще раз гнали по этапу, то в одну ссылку, то в другую, но такой жестокости, как теперь, она не испытывала. Так и остался в памяти первый этап как сплошное мытарство, как поношение человеческого достоинства.

Первые дни после водворения в Олекминске Эссен отсыпалась, радуясь иллюзии свободы. Нет стражи, нет криков конвойного офицера. Кругом одна природа. Величавая. Бескрайняя. Тайга, стоявшая стеной, тайга, заполненная диким зверем, была суровым стражем... Какие же изуверские законы царят в мире, коли природа стала средством насилия!

Бежать из Олекминска зимой?! Товарищи даже мысли такой не допускали. Но к счастью, как в спорах парировала Эссен, этой мысли не допускало и полицейское начальство.

— Нужно все строго взвесить, а не основываться на женских эмоциях... — сердито отправил ее от себя Ольминский, к которому она пришла посоветоваться. Добродушный великан с окладистой бородой. В огромной дохе. В пимах, словно сапогах-скороходах. Староста колонии.

Слова Ольминского значили многое. Доводы, которые Эссен приводила как плюсы, при побеге становились минусами — дикие звери, морозы, каторжники, одичавшие и оголодавшие, способные ради куска хлеба убить человека.

Она стала ждать своего дорогого друга Николая Николаевича Кудрина. Да, того самого Кудрина, с которым в Верхних Карасях ставила подпольную типографию.

Судили их вместе. На суде Кудрин держался превосходно. При расставании просил беречь себя, благодарил за то, что открыла правду жизни. И такая нежность была на его лице! Кудрин и подал ей мысль о побеге из Олёкминска.

— Будете устраивать побег, дайте знать. Обязательно приеду. — Как о само собой разумеющемся, сказал он и подтвердил: — Обязательно...

Кудрина приговорили к поселению и отправили в глухую сибирскую деревеньку.

При расставании им удалось поговорить.

— Как бежать?.. — в раздумье спрашивала она Кудрина, — Зимой из Восточной Сибири... Сил не хватит...

— До весны не дотерпите — натура у вас такая... Еще раз прошу без меня побега не совершать. Дадите знать, а там уж вместе... — И, отвернувшись, тихо добавил: — Я за вами пойду и в огонь и в воду.

Лицо Кудрина стало жалким, просящим. Мария ничего не ответила. Кудрина окружила стража и увела.

Слова Кудрина были тем толчком, который определил ее действия. Бежать... Бежать в Россию... Бежать за границу, к Ленину, который занят созданием общерусской политической газеты... Жизнь, а не прозябание в колонии. Бежать... Бежать...

После разговоров с Ольминским она отправила письмо к Кудрину. Вот и осень 1901 года накатывалась на Олекминск, а ответ не приходил. При ранней зиме могли замерзнуть реки, схваченные льдом, и тогда прекратилось бы по воде сообщение по Сибири. А санным путем добираться до Олекминска практически невозможно.

И все же она ждала Кудрина. А пока, до прибытия Кудрина — в его готовности помочь она не сомневалась, — колония политических стала лепить Эссен пельмени в дорогу. Лепили долго. Ольминский определил цифру, казавшуюся Марии фантастической, — пять тысяч... Две тысячи пятьсот верст до Иркутска и шесть тысяч пельменей. Товарищам по ссылке план побега казался авантюрой, лишь Эссен веровала в свое везение. Нет, не может человеку изменить счастье, когда мысли, желания сконцентрированы на одном: работать, а не прозябать в заточении.

Совершив побег из места ссылки, Кудрин приехал, когда его перестали ждать. Добирался он на лодке, река покрылась салом. Веслом отталкивал льдины и боялся, что они раздавят лодку, как скорлупку. Устал до изнеможения. Одни глаза и нос. Но в глазах восторг от свидания с Марией, он держал ее за руку, и на обветренном лице смущение. Отговаривать от побега не стал, хотя, выслушав ее план, недовольно крутил головой.

— Значит, так... Исправник проверкой не занимается и по домам, где живут ссыльные, не ходит. Уверен негодяй: тайга заменяет крепостные стены, а медведи — стражников... — Кудрин расчесал русую бороду и, покашливая, что служило признаком волнения, продолжал: — Я тут привез деньги — триста рублей... Больше раздобыть не сумел.

— Колония ссыльных соберет сотню, — пробасил Ольминский, принимавший участие в обсуждении плана побега.

— Ну и преотлично... Лошади, ямщики, постоялые дворы, как и путешествия по Европе, немалых стоят денег... — усмехнулся Кудрин, растопырил ладонь и пропустил бороду между пальцев. — Совсем забыл — я привез паспорт. Одна из девиц влюбилась в ссыльного и отдала паспорт. Кажется, купеческая дочка. Ранее она от несчастной любви ушла в монастырь, а нонче от счастливой любви сбежала из монастыря. Есть такие люди, которые любовь считают единственным занятием в жизни. Кстати, девица предлагала кружку для сбора подаяний на божий храм... Я отказался, хотя, думаю, так было бы конспиративнее.

Эссен засмеялась. Представила, как она ходит по вагону поезда и, протягивая кружку пассажирам, канючит: «Пожертвуйте, христиане, на божье дело... Пожертвуйте...» В Саратове так ходила по рынку монашенка и низко кланялась каждому, кто бросал пятак. Нет, от такой конспирации лучше отказаться, а то и рассмеется ненароком...

— Я буду выдавать себя за золотопромышленника, который по делам первейшей необходимости едет в Иркутск. Можно и не придумывать дела... Просто купчик одичал на приисках и жаждет спустить деньги в ресторациях... Ехать со мною открыто Мария не сможет. Ее опознает любой исправник и с позором вернет на старое место да за побег пару годков добавит. Значит, Мария должна быть спрятана...

— Я не игрушка, а человек! Да и как меня спрятать? — с неудовольствием ответила Эссен. — Как меня вывезти из Олекминска?! Это не иголка в стогу сена.

— Значит, нанимаем сани и ямщика... Человек я богатый, состоятельный. — Кудрин сдвинул шапку набекрень и гоголем посмотрел на Ольминского. — Приехал навестить непутевого брата, передал ему нижайший поклон от матушки и теперь в Иркутск... Иркутск для местного жителя то же, что Петербург для российского провинциала. Место злачное... Когда рядиться будем с ямщиком, нужно торговаться... В санях сибиряки возят шубы, пельмени, вещи... Вот в этот ящик и засунем дражайшую Марию Моисеевну.

— Меня?! В ящик?! — оторопела Эссен и с недоумением посмотрела на Кудрина.

— А куда прикажете?! — невозмутимо отозвался Кудрин. — Сани сибиряков созданы для побега. Каждый перегон верст двадцать... Там трактир... Отогреетесь, чайком побалуйтесь — и в путь... Может быть, повременим до весны?! А?

— Ну, подобного малодушия от вас не ожидала, — отрезала Эссен, уловив в голосе Кудрина просьбу. В уверенности Кудрина она черпала силы. И конечно, без Кудрина, без его ясной головы и золотого сердца она бы в путь нс пустилась. — До весны?! Так можно ждать и до окончания срока.

На лице Эссен неподдельный испуг. Ольминский и Кудрин рассмеялись.

— Где раздобыть ямщика, который бы закрыл глаза на столь необычную пассажирку в ящике?! — Ольминский вопросительно посмотрел на Кудрина. — Да и в трактирах язык не распускал бы...

— Очень трудное дело... Весьма щекотливое... — Кудрин, нахмурив лоб, бросил взгляд на Марию.

Они сидели на пустыре, грелись в скупых лучах сибирского солнца. Сидели уединенно, чтобы обсудить суть побега. Играла в свои нехитрые игры рыжая лайка. Небольшая. С хвостом колечком. И умными глазами. Она каталась на спине и нетерпеливо звала Марию домой, недовольная столь долгой отлучкой.

— Такой человек есть. Муж моей хозяйки — ямщик. Кстати, хозяйка замечательная женщина. Добрая. У нее заболел ребенок трахомой... Я врачевала, и, к счастью, успешно. С тех пор хозяйка считает себя в неоплатном долгу. Хозяйка уговорит мужа и риска не побоится. Превосходная она женщина...

Кудрин улыбнулся в пушистые усы — слава богу, и здесь, в Олекминске, Мария разыскала превосходного человека. И так везде. Как много прекрасных людей живет на свете у Марии!.. Широкое у нее сердце.

— Нужно думать о теплой одежде. Морозы в тайге до сорока градусов, птица стынет на лету, а молодая женщина пускается в путь в ящике! — Ольминский гневно стукнул суковатой палкой, с которой не расставался. — Труден, весьма труден будет путь... И неизвестно, чего в этом случае больше — безумия или разума... Риск благородное дело, но лучше бы в данном случае не рисковать...

...Бежали в кромешной тьме, боясь, чтобы не выкатился полный диск луны. Время считанное — луна выплывала на небо и заливала серебряным светом землю. В темноте и суетились у дома. Двигались осторожно, боясь потревожить собак. К счастью, собаки в Олекминске, как и в других городах, лаяли только на собак — люди их беспокоили в значительно меньшей степени.

Натянув на Эссен тулуп, Ольминский снял ушанку и, не обращая внимания на возражения, нахлобучил на ее голову. Так и стоял на ветру. Белый. С бородой, залепленной снегом. И плакал. Эссен была потрясена, увидев слезы у великана. Кудрин раздобыл барскую шубу с бобровым воротником, чем вызвал неодобрение ямщика, боявшегося нападения каторжников в тайге. «Золотопромышленник!» — многозначительно подтвердил Кудрин и поднял большой палец. Мария расцеловалась с хозяйкой, благословившей ее на дорогу, и с трудом залезла в ящик. Кудрин оставил ей щель для воздуха. Ямщик стеганул кнутом лошадей.

Загремели бубенчики, и сани понеслись. На ухабах подпрыгивали — женщину пребольно встряхивало. Она лежала на боку, свернувшись, и ощущала каждый толчок. Временами ящик касался земли, и тогда удары становились нестерпимыми. Мысли были самые невеселые. Хорошо, выехала... Дальше как? Дорога вилась по глухой тайге. Тут и каторжники могут ограбить, отобрать еду... Нет, Мария не верила, что люди, как и она, отверженные, способны обобрать товарища по несчастью. И все же... Хуже стражники, которые колесят по тракту в надежде разыскать беглых. Они опаснее каторжников... Значит, опять тюрьма. Суд... И ссылка в такую глухомань, что невымощенные улицы Олекминска покажутся Невским проспектом. И все же она довольна. Если есть один шанс из ста на благополучный исход, то и тогда следовало им воспользоваться. А значит, вперед и вперед... Хорошо бы вытянуть ноги. Тело ныло, словно ее распинали на колесе. «Почему на колесе?» — усмехнулась она. Ну и тряска на дорогах! И это при условии, когда тракт засыпан снегом. Что здесь делается при весенней распутице? Интересно, скоро ли будет трактир. Трактиры — земля обетованная, там горячая печь, чай, шанежки... Сколько она трясется по ухабам, ощущая каждый толчок? Трудно сказать. Скорее всего, вечность! Попыталась заснуть, но холод вызывал отчаянную дрожь, и сон не приходил. И вдруг сани остановились.

Мария услышала чей-то простуженный голос. Властный, сердитый. И затихла, боясь дышать, лишь сердце стучало громко.

— Кто такие?

— Золотопромышленник Винтер возвращается в Иркутск... — Кудрин заиграл голосом, напирая на басовитые ноты, и приветливо сказал: — Здравствуйте, господа... На дороге спокойно? Павел Ильич, иркутский генерал-губернатор, предупреждал меня, что в здешних местах небезопасно: и каторжники, и лихие люди. И все же я решил попытать счастья. Кстати, при мне рекомендательное письмо из губернии... Далеко ли до трактира?

Кудрин из саней не вышел. Говорил громко, уверенный, что ему обязаны оказывать содействие. Унтер, закутанный башлыком, смотрел на барина не без злости. «Рекомендательное письмо»... «Генерал-губернатор»... Ишь развалился, словно кот на перине. А тут гоняй по тракту да разыскивай злоумышленников, и каждый свою жизнь дорого продаст. Дома детишки скачут по лавкам — один другого меньше. Барин, знать, нализался хорошенько, коли словам генерал-губернатора верит: на дорогах-де небезопасно... Каторжники и разденут, и разуют, и последний кусок хлеба отберут... Нашел чему верить! В бобер нарядился, дурак, в дорогу... Купчина-то с мошной... Почто ему бобровая шапка? Одну сорвут — другую купит. Золотопромышленник...

— Служивый, держи на водку — проводи до трактира в селе Злобино. Тут верст десять, крюк небольшой. На бога надейся, а сам не плошай! — философски заметил Кудрин.

Унтер крикнул конным, сопровождавшим его, и то приободрились. От погони за беглыми все устали. Трактир на тракте — заманчивое дельце!

Эссен, невольная свидетельница разговора, восхитилась Кудриным. Молодец! Взял и пригласил стражников в охрану. Ни обыска, ни расспросов, ни осмотра саней... Приложила руку к груди, стараясь унять сердцебиение.

— Кого разыскиваете? — лениво полюбопытствовал Кудрин.

— Беглых каторжников... — Семеро удрали, уже более недели обшариваем все дороги.

— Почему на тракте? Зачем беглым сюда выходить? — не унимался Кудрин. — Коли я бы бежал, так пробирался бы таежными тропами.

— В тайге-матушке дикий зверь... Нет, человек как бы ни прятался, а без тракта не обойдется. — Унтер, отворачивая лицо от ветра, закончил: — Этот народец обязательно на тракт выберется. Ну, с богом, трогайтесь, мы за вами. Морозец-то знатный: щеки дерет, руки леденит...

И опять понеслись сани. Кудрин задернул щель, оставленную для Эссен. Боится унтера, боится мороза.

В трактире села Злобина на свет божий выбраться ей не удалось. Слышала голос унтера да посмеивание Кудрина. Под полость просунулась рука Кудрина — слава богу, кусок хлеба с рыбой.

И опять дорога.

Мария лежала в ящике, словно в ледяной проруби. От холода свело руки, острая боль разлилась по телу. Мелкий озноб бил ее — зуб на зуб не попадал.

И казалось, не хватит сил, невозможно преодолеть чувство усталости и ожидания опасности. Мария больше всего любила определенность в жизни. Чем ждать беду, лучше с ней бороться. Тяжко прикидывать да поджидать.

Резко повернув, сани остановились. Послышались голоса, ленивый перебрех собак. Кто-то затопал около саней, поколачивая кнутовищем по валенцам.

Кудрин, подождав, когда разойдется народ, начал вынимать шубы из саней. Руки его потянулись к Марии. Эссен пыталась помочь ему, но не смогла. Наконец Кудрин вытащил ее из ящика. Земля качалась под ногами, и, если бы не Кудрин, то обязательно бы упала. Она закрыла глаза. Земля напоминала море, разбушевавшееся в непогоду, и уходила из-под ног. Эссен поташнивало, как при шторме. И опять положение спас Кудрин. Поддерживал ее и говорил ободряющие слова. Она пыталась поблагодарить его, но слова замерзали в горле... Да, да, именно замерзали. Точнее состояния ее не передать.

Наконец Кудрин втащил ее в трактир и прислонил к стене.

Трактир оглушил криками половых, пьяными песнями, клекотом щегла, висевшего под лампой. Кудрин помог ей стянуть тулуп, усадил в красный угол напротив самовара. Тульский самовар поражал размерами. Бока помяты, кран подтекал, капля за каплей падали на поднос, начищенный до блеска. Потрескивал уголек. Самовар клокотал, словно сердился. Горланили песни, кричали, начиналась пьяная драка. Мария воспринимала происходившее с трудом. И только пение щегла было живой нитью, возвращавшей ее к реальности.

— Что, барынька, замерзла?! Небось впервые в наших краях? — наклонился к Марии бродяга с серьгой в правом ухе. Рот его кривился в усмешке. — Края-то сибирские...

— Хозяин, жулик проклятый, прикажи принести пельмени, да погорячее. И лошади овса насыпь в торбу... — Кудрин, разгладив бороду, покрикивал на толстого, неопрятного мужика, подстриженного под скобку, с вороватыми, бегающими глазами. Подумав, обратился к бродяге: — Это моя сестра... Глухонемая... Вот такая беда ей на роду написана... Ты ее не трожь и словами не береди...

Мария глотала горячие пельмени. Вкус этих первых обжигающих рот пельменей запомнила на всю жизнь. С удовольствием пила крепкий чай. Хозяин, хотя и смахивал на жулика, но чай заваривал на совесть. Пахучий и с горьковатым привкусом. Пила чай мелкими глотками и чувствовала, как к ней возвращались силы. И озноб и головокружение пропали. В чаду, царившем в трактире, стала различать отдельные лица, ловила обрывки разговора. Кудрин ее умилял. Какой товарищ! Брат не сумел бы с такой добротой охранять ее в этом злачном месте. И все на дверь косился, ожидая появления урядника... Значит, как и она, беспокоится, да виду не показывает. К счастью, на нее никто не обращал внимания. Бродячий люд выбрался из тайги и пьянствовал, спуская добытые с таким трудом деньги. Гуляли промысловики-охотники. Да и людишки, намывшие золотишко тайным путем. Отчаянный народец! Хозяин скупал товар за бесценок. Какая странная жизнь!

— Теперь я и глухонемая... Ну, удружили, Николай Николаевич! — пошутила Эссен, когда они вышли в сени и стали обряжаться в тулупы.

— А вы хотели, чтобы я вас представил беглой?! — полюбопытствовал Кудрин, счастливый, что Эссен обрела способность шутить. — Впрочем, в этой среде как беглая вы имели бы определенные преимущества. А пока вперед... Вперед...

Ямщик доставал из саней кнут. Мела поземка. Ветер бросал колючий снег. По двору бегали собаки и, громыхая цепями, лаяли охрипшими голосами. Ямщик подождал, пока Мария спрячется в санях, и помог Кудрину заложить ее шубами. Осмотрелся по сторонам и взобрался на облучок...

В Олекминске жизнь текла с прежней размеренностью. В доме, в котором снимала комнатенку Эссен, вечерами на окне горел свет. С наступлением сумерек хозяйка ставила керосиновую лампу поближе к окну. Исправник, совершавший вечерний моцион, видел освещенную комнату и знал, что ссыльная коротает время за книгами.

Исправник, тучный мужчина, по характеру был довольно беспечным и пустыми хлопотами себя не утруждал. Осенью или летом, когда тайга распахивала сотни явных и тайных троп, он устраивал разные пакости ссыльным: и на квартиры жаловал, и урядников в страхе держал, и сам бодрствовал, боясь побегов. В эти месяцы становился злым, недоверчивым. Когда Олекминск погружался в снежный сон, когда в тайге исчезали тропки, когда валежник делал их непроходимыми, когда стражниками становились волки да шатуны-медведи, тогда исправник обретал привычное благодушное настроение.

— Слава богу, в тайге-матушке живем! — говаривал он стражникам, когда те пытались учинить обыск у ссыльных. — Куда они денутся?! Куда?! По домам книжки запрещенные читают?! Что ж! Они за это и в ссылке сидят.

Жил он большим домом. С детишками и родней. Общаться с ссыльными не любил, ожидая от них подвохов. Всех ссыльных считал террористами, ибо смешно, ей-богу, смешно гнать в кандалах людей за то, что они читают недозволенные книжки. Эту нелюбовь к ссыльным он привил и домочадцам, которые шарахались, завидев кого-либо из них на улицах. Обстоятельство, весьма обижавшее Эссен.

Обычно в пять часов, после хорошего послеобеденного сна, исправник с женой важно вышагивал по главной улице городка. Шел неторопливо. Отвешивая поклоны: пониже — купцам, посуше — ссыльным.

Ссыльные обязаны были выходить на прогулку по неписаному закону, как на проверку. И им приятно, и ему спокойнее. Наметанным глазом исправник пересчитывал ссыльных, попадавшихся на пути. Слава богу, все тридцать. В прошлые годы ссыльных бывало до семи человек, в нонешном, феврале 1902 года, извольте — тридцать! И еще одно обстоятельство раздражало исправника. С недавних пор женщины-ссыльные стали напяливать на шляпы вуаль. Особенно этим отличалась Эссен.

Опускала на лицо вуаль и становилась неузнаваемой. Он попробовал сделать ей замечание, но та его на смех подняла, да и супружница запилила: «Первейшая мода!.. Парижская!» И исправнику было приятно, что в засыпанном снегом Олекминске женщины придерживаются парижской моды.

Заметное пристрастие к парижской моде имела Эссен. Женщина молодая. Интеллигентная. В бумагах значилась в качестве особой приметы ее красота. И нрав веселый, и улыбчивая. И такую красоту разменивает по тюрьмам да ссылкам! Вот она, неразумная молодость! И франтихой Мария Эссен была отчаянной. В ссылке носила платья с белыми манжетами да кружевными воротничками. Иная попадет в ссылку — причесываться перестанет и про баню забудет... А эта подтянутая, ухоженная. И гимнастикой по Мюллеру занимается, и в лесу с Ольминским часами пропадает. «Форму нужно держать!» — говорит, улыбаясь. Он-то повидал на веку многих и понимал, как трудно держать эту форму человеку, оторванному от привычных условий. Эссен привезла в ссылку пальто, отороченное белкой, и меховую шапочку, чудом удерживающуюся на макушке. Голубой мех оттенял глаза, и они казались бездонными. И вдруг на эти глаза натянула вуаль. Да не прозрачную, а плотную, скрывающую лицо. Правда, при встречах его приветствовала, но лица ее больше не видел.

Вот и сегодня. Эссен шла рядом с Ольминским и держала его под руку. Такая пара! Раскланялись и разошлись. Правда, за последние дни голос у девушки стал погрубее. Наверняка простудилась. Вот и сейчас говорит с Ольминским на морозе. Голос ей следовало беречь: на вечеринках первая запевала. И голос такой расчудесный! Оказывается, и брат у нее певец. С гастролями приезжал в Сибирь и нашел сестру в Александровском централе, что близ Иркутска. Начальник централа разрешил встречу брата с сестрой. И она запели так, что тюрьма плакала. И каторжники при встречах величали ее: «Певунья». Ей бы петь в опере — большущие деньги бы загребала. Да поди, вразуми молодость! Вот и теперь хрипит. Пропадет голос, а если бы одумалась, то могла и артисткой стать. Но, представив насмешливое лицо политической, покачал головой. Нет, кроме тюрем, она ничего не увидит, и голоса ей не жалко. Хрипит и пусть хрипит!

Наведывалась к Эссен и женщина, которая стирала ее бельишко. Это он для контроля ее подослал. К сожалению, ссыльная днем все больше лежала, а грязное белье и деньги, завязанные в узелок, были на кухне. Слава богу, что вечерами ее встречали с ссыльным Ольминским. И веселые такие. Голос, правда, осипший.

...Самые большие неприятности во время побега Эссен из Олекминска выпали на долю Брауде, молодого студента, сосланного за хранение и распространение литературы преступного содержания. Так ему, во всяком случае, казалось. Был он мягким и добрым человеком. Одного роста с Эссен. Так же худощав и фигуру имел, к его великому огорчению, не богатырскую. Как он завидовал Ольминскому! Плечи косая сажень. Росту огромного. Солидный, степенный. А он, Брауде, — человек невидный. Когда в Питере на завод пришел, то в глазах рабочих прочел недоверие. Мальчик, безусловно, мальчик! Какая уж тут пропаганда... И голос девичий, тонкий и вкрадчивый. Это не бас Ольминского, который в гневе гремел, как раскаты грома. И вот для солидности Брауде завел бороду и усы. К удивлению, усы и борода выросли быстро, и хотя им было далеко до усов и бороды Ольминского, но его вполне устраивали. Он и говорить стал солидно, растягивал слова, подражая Ольминскому. Как-то Эссен позвала его в свою комнату, закрыла занавесочку на окне и, сдерживая смех, предложила померить парижское пальто. Брауде, привыкший ко всяким ее выходкам, вспыхнул и отказался. Эссен вновь стала просить, и синие глаза сделались серьезными.

— Ну, пожалуйста, дружок... Пожалуйста... — В голосе Эссен просительность, а глаза внимательно его рассматривали. — Думаю, мы имеем одинаковые фигуры... Да нет, вы, конечно, мужчина, но мужчина может иметь фигуру, напоминающую женскую. — И, заметив, как студент потемнел лицом, закончила: — В мужчине главное не фигура и внешность, а характер и отважное сердце.

Брауде смягчился и разрешил, чтобы на него Эссен примерила пальто. Пальто немножко жало в плечах, но, к счастью, застегивалось на пуговицы. Странно было видеть ему свое лицо с бородой и висячими усами, обрамленное беличьим воротником. Он быстро попытался снять пальто, но Эссен, неутомимая Эссен, подала ему и шляпу. Брауде рассердился.

— Я человек, а не пугало... Насмеялись вволю... — цедил он сквозь зубы. — Ну, теперь разрешите принять прежний облик: скоморошничать не мастак...

И все же Эссен напялила шляпу. В лентах. С красными цветами. И перьями. Он был уверен, что перья вороньи, чем весьма возмутил Марию. Лицо его приняло дикое выражение. Усы... Борода... И шляпа в перьях... Борода на беличьем воротнике.

— Ну, что набычились?.. Чувства юмора нет ни капельки, — философствовала Эссен, поворачивая его из стороны в сторону.

— Нет и не нужно... Я мужчина и для вашего удовольствия, даже для вашего... — голос Брауде зазвенел, — корчить из себя шута не намерен! К тому же у меня борода... голубушка Мария Моисеевна.

— А вот бороду и усы придется сбрить! — не моргнув глазом, отрезала Эссен. — Тогда и шляпка по-другому будет сидеть и не станет комического вида.

— Да бог с вами... Зачем мне шляпа?! Парижское пальто?! — взмолился Брауде, считая, что история с переодеванием затянулась. — Было бы вам известно, что я на охоту в тайгу с Ольминским хожу... А тут это тряпье!

— Успокойтесь, друг. Это не просто шляпа, фасон которой не нравится, и не просто женское пальто, в которые вас обряжают. Нет, вы должны выполнить партийное задание. Пока рано еще говорить, но я вынуждена открыть карты: от вас зависит успех предприятия. — Эссен усадила на стул и взяла его за руку. Говорила тихо, не отводила глаз от его лица. — Я должна бежать за границу.

— Зимой?! В такие морозы?! Безумие какое-то... — Брауде стянул ненавистную шляпу и бросил на стол.

— Вот именно, в сорокаградусные морозы. Исправник по домам не ходит, проверок не устраивает и о моем исчезновении не сразу узнает. И чем дольше, тем для меня безопаснее. Самыми трудными днями побега будут две недели, пока доберусь до Иркутска. Вместе с товарищами пофланируете по так называемому проспекту в моем пальто и шляпе. Пофланируете и самым нежным голосом, на который способны, отзывайтесь на имя Мария... Или Мария Моисеевна, как вам будет угодно... Ходить ссыльные будут в сумерках, лица-то и не разобрать. Конечно, попрактиковаться нужно — и женская одежда, и женский голос, и походка... Последние дни этим и займемся...

— Ольминский знает о вашей затее? — попытался образумить ее Брауде. Затея казалась весьма опасной.

— Знает... Знает... И план одобрил, и, кстати, предсказывал, что с вами нелегко придется. Но теперь вы все знаете — договорились... И эту мелочь не забудьте — сбрить бороду и усы...

Эссен подошла к окну и поверх занавески принялась рассматривать улицу.

— Я переставлю на пальто пуговицы, у шляпы уберу резинки. Шляпу будет прикрывать платок, так что ветер не страшен.

— Мелочь... Мелочь... — задохнулся от возмущения студент, теряя самообладание. — Борода и усы меня человеком сделали, солидность прибавили... А то и в полиции называли «безусый негодяй»... Я от партийного задания не отказываюсь: готов напялить пальто и мерзкую шляпу, но бороду и усы сбрить — увольте. Придумайте иной вариант. Я человек дисциплинированный. — Брауде с ненавистью посматривал на весь маскарадный костюм, сваленный на стул. — Ба, да еще придется и юбки напяливать!

Эссен хохотала. Брауде, милый, скромный Брауде был в ярости. Вытерла слезившиеся от смеха глаза и, стараясь придать голосу серьезность, проговорила:

— Ну, теперь юбок испугались! Конечно, юбок будет две — нижняя и верхняя. Суконная. Плотная. Иначе ходить будет холодно.

— Черт с вами, две юбки так две... Но борода и усы останутся!.. Я и Ольминскому скажу, и он меня поймет. Нельзя унижать человеческое достоинство...

— Да вы просто плохой революционер!

— Я плохой революционер? — Брауде побледнел, и голос осекся. — В двадцать лет в Сибири — и плохой революционер!

Но Эссен запальчиво возражала:

— Вот именно, плохой революционер, коли не выполняете партийное задание! Борода и усы ему нужны! На две недели их сбрить не хочет. Эгоист...

Громыхнула дверь, и в комнату ввалился Ольминский. В дохе, делавшей его особенно большим. В ушанке, залепленной снегом. С усами и бородой.

— Как хорошо, Михаил Степанович, что пришли. Мария Моисеевна обзывает меня плохим революционером и требует, чтобы я сбрил усы и бороду, а потом обрядился в тряпки и в таком виде шествовал бы по Олекминску... Образумьте ее... — Брауде говорил с возмущением.

— «Плохой революционер»... — усмехнулся Ольминский, подсаживаясь к столу, и не без интереса принялся рассматривать шляпу. — Дорогой Брауде, помочь товарищу — святой долг...

— Я не отказываюсь, но...

— У Марии Моисеевны, — продолжал Ольминский, — все продумано, выношено. Кудрин приехал... Ну что вам, голубчик, борода или усы?!

— Так есть же выход... Восхитительно... — Эссен бросилась к сундучку, где хранились вещи, и стала лихорадочно выкидывать их на пол. — Неужели потеряла?..

Наконец она достала серую нитчатую вещицу, назначение которой не понял ни Ольминский, ни Брауде. Помолчали, повертели в руках и вопросительно уставились на Марию.

— Это вуаль!.. И по парижской моде глухая. Лица совершенно не видно. Вуаль надевается на шляпу и завязывается по шее. Конечно, для Олекминска это будет весьма смело и экстравагантно, но что делать?! Зато исправник будет в восторге. — Эссен быстро нацепила на шляпу вуаль и надела на себя. — Конечно, будет парижский шик! Это не фунт изюма!

— Верно, лица нет... — удивленно отозвался Ольминский. — Какая гарна дивчина была...

Все засмеялись. Брауде от восторга хлопал себя по коленям.

И вновь его заставили облачиться: в пальто, в шляпу с вуалью, в башмаки с длинной шнуровкой и в суконную юбку. Усы и борода остались целехоньки.

Вот так Марии и удалось бежать.

ОСТРОВ РУССО

Стоял ноябрь 1902 года. Золотая осень в Швейцарии. Золотом охвачены деревья английского парка, расположенного неподалеку от острова Руссо. Французский философ родился в Женеве. Мария всегда останавливалась перед памятником Руссо, когда входила в английский парк. Философ сидел в свободной позе в каменном кресле и смотрел не без иронии на окружающий мир. Философия его, которую она осваивала в ссылке, произвела на нее большое впечатление. Свободный разум! Разум, избавившийся от оков религии, условностей, социальной несправедливости.

Этим ноябрьским днем она вышла из отеля «Montana», возвышавшегося рядом с вокзалом — мрачным зданием из почерневшего от времени камня. Отель был дорогим, и жила в нем по конспиративным соображениям, опасаясь после побега слежки русской охранки. В холле ее приветствовал хозяин в суконном фартуке. Наклонил голову с нафикстуаренными волосами и неторопливо, как все, что делали швейцарцы, рассматривал книгу счетов. У лифта улыбнулся мальчик-разносчик в красной шапочке и красном суконном фартуке. Здесь располагалась и ресторация. За столиком восседал сухой англичанин. Он лениво тянул кофе из большой чашки и отламывал кусочки воздушной булочки, поданной на завтрак. Старший кельнер наклонился в почтительном полупоклоне — читал газету. Временами англичанин поднимал кверху палец, и кельнер перечитывал те или иные куски.

Мария торопливо выпила чашку кофе и полакомилась булочкой. Кофе здесь подавали в фаянсовых чашках, в отличие от многих рестораций Швейцарии. В белых, с синей полосочкой, почти московских. А не в фарфоровых наперстках, когда нужно делать вид, что ты действительно пьешь. С заученной улыбкой Мария склонилась над столиком хозяйки заведения. Лицо в гриме. Накрашенные щеки, глаза, губы. Хозяйка присела в книксене и подала джем. Мария вздохнула: ох уж эти европейские завтраки! Но завтрак входил в стоимость оплаты номера, и Мария при денежных затруднениях такими вещами не разбрасывалась.

На улице холодно и туманно, как всегда по утрам. Туман был таким плотным, что виднелись лишь очертания соседних зданий. Поеживаясь от холода, она останавливалась у стеклянных дверей с начищенными медными кольцами. Два огромных дерева украшали вход в гостиницу. Лимонное и апельсиновое. С глянцевыми листьями. С плодами. Золото лимонов и золотые шары апельсинового дерева. По улице тащилась конка с зажженными огнями. Звонко стучали каблучки студенток по булыжной мостовой. Доносился густой гудок с катеров Женевского озера.

Появились женщины с собаками на утренний променад. В Швейцарии царил культ собак. Каких только красавцев она не видала! Мария всегда с умилением смотрела на их холеные, откормленные морды. В ошейниках с медными блямбами. Гордые и неприветливые. Такса опустила до земли уши и озабоченно передвигала лапами, словно сороконожка. Но Марии вспоминались дворняги с раскосыми глазами и висячими ушами, те, что гоняли без присмотра по волжским городам.

Мария постояла у витрины часового магазина. Нет, это была не витрина, а выставка часов, собранных со всей Швейцарии. Она частенько останавливалась около таких витрин. Каких только часов здесь не встречала! Часы-мельницы, часы-малютки, зажатые рукой гнома, часы-ходики с циферблатом в виде кошачьей морды, то открывающей, то закрывающей глаза, часы каминные, целое сооружение из бронзы, часы карманные, часы с цепочками...

Полюбовавшись на часы, Эссен стала спускаться вниз к набережной Mont-Blanc. Женевское озеро в густом тумане. Не видно ни гор, ни сверкающей вершины Монблана. В солнечные дни вершина горы с вечными снегами слепила глаза.

Налево возвышался огромный мавзолей немецкого курфюрста, умершего в Швейцарии. Курфюрст завещал городу огромную сумму денег — почти два миллиона марок — с условием похоронить его в Женеве. Город выполнил условия завещания и воздвиг саркофаг из белого мрамора, украшенного фигурой курфюрста. На коне и в бронзовых доспехах. Но денег хватило не только на сооружение усыпальницы, но и на постройку оперного театра. Такие дела творит благотворительность!

Мария перешла через мост Mont-Blanc. С озера доносилась звонкая песня рыбаков. Очертания лодки проступали сквозь туман, но озера было не видно. И казалось, что лодка висит в воздухе. Туман редел, на металлических перилах проступали капли воды, словно после дождя.

Вот и остров Руссо. С цветочными часами и фонтаном, которым так гордились швейцарцы. Гигантская струя гейзера устремлялась в высоту и, рассыпаясь на миллионы брызг, с легким шумом падала на белый мрамор. Изредка струи, отброшенные ветром, касались скульптурной группы, символизирующей вхождение города Женевы в кантон. Событие, которое отмечается и по сей день. Прекрасная Женева с гордо поднятой головой попадала в объятия такого же прекрасного мраморного мужчины, символизирующего союз города и кантона. И опять цветы... Цветы... Цветы...

Эссен прошлась по набережной, ощущая приятную свежесть, и остановилась около входа в парк La Grans. Сторожевые львы охраняли вход, посматривая мертвыми глазами на входившую. Шуршал гравий под ногами. Красноватый, усыпанный редким листом. Ноябрь в Швейцарии был золотым месяцем, когда легкие утренние заморозки украшали кроны деревьев, ветер с гор срывал их листву и перекатывал по дорожкам. Но едва проступало солнце из-за тумана — и все преображалось. Только на иглах хвойных деревьев — их большинство в парке — долго висели капельки тумана, играя в лучах солнца. По деревьям прыгали белки. Совсем ручные и так напоминавшие ей сибирских. С хвостиками, украшенными кисточками. С бусинками глаз. И потешными острыми мордочками.

Мария села на скамью, и тут же на плечо опустилась белка. Приветливо, как старой знакомой, покосила глазом и легким движением перескочила на руку. Мария улыбнулась и постаралась ее погладить. Белка пружинисто отпрыгнула, но тут же вернулась на старое место. Поднялась на задних лапках и стала делать уморительные движения. Мария расстегнула ридикюль и достала из пакетика орехи. Белка схватила один и положила за щеку. Подумав, схватила второй и перепрыгнула на ель. Быстро вскарабкалась на вершину и тут же спустилась. И опять занялась попрошайством. Мария погрозила ей пальцем, но орех протянула. Приятно было ощущать робкие движения лапок, снимающих орех с ладони.

Доносился бой часов. Девять... Как время-то бежит!.. Туман отступал в горы, и обнажалась ступенчатая гора Колони. В богатой растительности, полыхающая оранжево-золотисто-зелеными красками угасавшей осени. Здесь виллы богачей. Это одна из самых красивых частей города. Женщина снова дошла до места, откуда была видна вилла, здесь останавливался Байрон, когда вместе с Шелли приезжал из Англии и путешествовал по Швейцарии. Буря загнала его в Шильонский замок. Шторм бушевал несколько дней, и Байрон написал свою бессмертную поэму «Шильонский узник». Она в детстве с матерью читала ее строфы:

На лоне вод стоит Шильон;

Там, в подземелье, семь колонн

Покрыты влажным мохом лет.

На них печальный брезжит свет...

Колонна каждая с кольцом;

И цепи в кольцах тех висят;

И тех цепей железо — яд;

Мне в члены вгрызлося оно;

Не будет ввек истреблено

Клеймо, надавленное им.

Вход на виллу прикрывала решетчатая калитка. Виднелись ступени, ведущие вниз, и дом, заплетенный виноградным золотым листом.

И опять ее думы вернулись в Россию.

Побег из Олекминска был необыкновенно трудным, хотя обстоятельства складывались удачно. С паспортом монашки, привезенным Кудриным, проехала всю Россию и оказалась в небольшом пограничном местечке Царства Польского. Путь ее лежал в Германию. Нужно было перейти речку — и желанная свобода! Но тут-то и поджидала ее беда. Контрабандисты держали ее, как и других, которые должны перейти границу, в домике, выходить никуда не разрешали и даже говорить приказали шепотом. Переброска через границу задерживалась. Из конспиративных соображений она приняла вид зажиточной женщины. Контрабандисты принялись вытягивать деньги, откладывая переход. Спасла себя сама, пригрозив им тюрьмой, коли ее не перебросят этой же ночью! Контрабандисты недобро усмехнулись... Ночью она бежала по скользкому бревну, переброшенному через реку, отделявшую Царство Польское от Германии. Упала и пошла вброд по ледяной воде. Сердце ликовало. Свобода... Свобода... Свобода... Добралась до Берлина, и отчаянно стали болеть суставы после ночного купания в реке! Какую боль доставлял ревматизм! Спасибо товарищам. И деньгами снабдили, и врача пригласили... И вот она в Женеве. Товарищи познакомили с Владимиром Ильичем Лениным. Он жил в Лондоне, там же выходила и газета «Искра», но бывал и в Швейцарии, выступал с рефератами по острым политическим вопросам.

Ленин был занят подготовкой Второго съезда партии. Мария сразу почувствовала в этом человеке мощный ум, огромные организаторские способности.

Вчера она слушала его выступление с рефератом о программе и тактике партии эсеров. Об этом реферате искровская группа расклеила по городу афиши. Сидя в зале «Ханверк», Мария уже через несколько минут была, как и весь зал, захвачена логикой ленинской мысли. Кто-то из товарищей потом вспоминал, что Ленин говорил совсем просто, но необыкновенно сильно, ясно и логически развивал мысль, точно вбивал гвозди быстрым и точным ударом молотка, и этому как-то очень соответствовал его характерный жест, крепко сжатый кулак, падавший сверху вниз.

И человеческое обаяние огромное. Простой. Товарищ прекрасный. Заботливый, внимательный.

Сегодня в парке ей была назначена встреча с Владимиром Ильичем.

Владимир Ильич появился неожиданно. Приветливо подал руку и с удовольствием опустился на скамью.

— Осень прекрасна в Швейцарии. Сколько ярких красок, и дни такие солнечные, что утренние туманы их не портят, — начал Ленин и тут же перешел на главное, что его занимало: — Как вчера прошел реферат?

— Да самым преотличным образом, Владимир Ильич! Была вся русская колония. Конечно, искровцев немного. Георгий Валентинович Плеханов слушал с превеликим вниманием... И очень верно вы подчеркнули трудности слияния социализма с рабочим движением.

— Трудности колоссальные, но в слиянии залог прочного и действительно революционного движения. Мы переживаем бурный момент, и нельзя думать, что за остротой борьбы можно обходить принципиальные вопросы. По своим фразам эсеры очень революционные, нападки на царизм резкие, но оценить правильно тактику царизма не могут. Готовы выкинуть за борт для облегчения своего ума и совести весь революционный опыт Европы и России. К тому же мечтают реставрировать народовольчество, повторяя его теоретические и практические ошибки... А нужно слить революционное движение с рабочим движением! Нужно. — Ленин решительно взмахнул рукой, желая подчеркнуть слова. — Как это сделать? Как? Следует опираться на теорию марксизма, на опыт международной социал-демократии... — Владимир Ильич передвинулся поближе к Марии и заговорил не без боли: — В революционном движении царит разброд, идейные шатания достигли чудовищных размеров. Из разброда ничего доброго не выйдет, и поэтому нужно сначала размежеваться, а потом объединяться.

— Однако эсеры не признают разброд... Им дико, что социал-демократы хотят навести порядок в своем стане, — сказала Мария.

— Социал-демократы бичуют разброд в своих рядах и хотят его устранить, а эсеры признаются в грехах после того, как их изобличат. По поводу одного и того же политического события издают несколько прокламаций, в которых событие истолковывается с противоположных точек зрения.

— Каких прекрасных людей погубили! Казнь Балмашова в Шлиссельбурге после убийства министра Сипягина, И первомайская демонстрация в Саратове, откуда был родом, под черными знаменами...

Мария вспомнила, как была взбудоражена, когда дошла весть о казни Балмашова, студента Киевского университета. Он был в числе 183 студентов, отданных за участие в студенческих беспорядках в солдаты.

— Нужно расчистить атмосферу в политической жизни, — продолжал Владимир Ильич. — Представьте, что мы находимся в глухом, сыром, девственном лесу. Истребление этого леса огнем может расчистить дорогу для культурного развития местности. Но поддержать огонь в затхлой обстановке очень трудно. Огонь вспыхивает и гаснет, а нужно готовить общий пожар, без которого сырой лес не перестанет быть лесом. Материал для горения невелик, но когда он загорится, то не перестанет гореть ни при каких обстоятельствах. И вот когда этот материал загорелся и придал силу другим огням, появились люди и сказали, что неверно считать единственно горючим материалом тот основной; что верхушки деревьев прикрывают сырость и мрак, а потому нужно пускать ракеты и сбивать их. — Владимир Ильич не без юмора повторил: — Нужно пускать ракеты, производящие сенсацию... Эдакие пиротехники, а не теоретики. Со спокойной душой берут в ряды партии всех и каждого, не разбираясь в его взглядах. Они проявляют сугубое легкомыслие.

Подул ветер с гор и поднял опавшие листья березы. Закрутил, подбросил и мягко уложил на дорожки, усыпанные крупным песком. И Марии стало тоскливо и от пирамидальных деревьев и стриженых газонов, зеленеющих изумрудной травой, и от симметрично посаженных роз, и от тишины и немоты английского парка. Хотелось бури, движения, хотелось в Россию!

«Прежде чем объединяться, нужно разъединяться!» — повторила она мысль Владимира Ильича Ленина. И подумала, что ей, практику, нужно непременно в Россию. Она станет агентом газеты «Искра», той, которой Владимир Ильич придает большое значение. Да, пора ехать в Россию, перевозить «Искру» и насаждать первичные организации рабочих. В Россию... В Россию...

ДВА ПАСПОРТА

Дни проходили с удивлявшей ее быстротой. И пожалуй, ничего так недоставало, как времени, она лишь руками разводила, поглядывая на перекидной календарь. Дни неслись, как листья в осеннем лесу, подгоняемые ветром.

Мария сидела в небольшой комнате гостиницы и думала, как найти выход из трудного положения.

Следовало сменить паспорт и вместо Зинаиды Васильевны Дешиной — под этим именем она была арестована на собрании, связанном с подготовкой демонстрации Первого мая в Петербурге, — стать Инной Христофоровной Гобби. Дело осложнялось не только заменой одного подложного паспорта другим, нет, описание примет в этих паспортах оказалось разительно непохожим. Значит, требовалось изменять внешность.

Зинаида Васильевна Дешина, по паспорту которой она благополучно проживала в Петербурге, имела приметы самые обыкновенные: среднего роста, русая, светло-серые большие глаза, лет 27-28. Эти приметы, в общем-то, совпадали с ее внешностью. К тому же паспорт был подлинный и дворянский. Подлинный паспорт имел колоссальные преимущества перед фальшивым. В случае коли человек попадался в полицию по подлинному паспорту, то на запрос о времени его выдачи, о прописке всегда следовал положительный ответ, и коли явного повода не было копаться в делах, то, удостоверившись в подлинности паспорта, могли и отпустить... В то время как фальшивый паспорт разоблачался сразу: каждый звонок или запрос полиции мог оказаться роковым. В этом случае полиция могла предъявить претензию в бродяжничестве, что жестоко каралось законом, а если покопаться в делах Марии Моисеевны Эссен, то можно далеко зайти. С дворянским паспортом и поселилась на Фонтанке у вдовы, женщины тихой, словоохотливой. Когда Мария, увидев рояль, начала петь романсы, аккомпанируя, хозяйка в нее влюбилась. Так и стали жить: Эссен музицировала и объясняла свое пребывание в столице желанием получить музыкальное образование, а хозяйка слушала.

В Петербурге, куда Эссен доставила транспорт искровской литературы, дел было невпроворот. Она вошла в комитет, работала в типографии, вела кружки, занималась транспортировкой оружия и литературы, а главное, выполняла наставление Владимира Ильича — организовывала искровские ячейки на заводах и фабриках. Шла отчаянная борьба со всякого рода идейными шатаниями, к которым с такой непримиримостью относился Владимир Ильич... Наступал праздник Первое мая 1903 года. И нужно было решить вопрос о демонстрации. Она яростно спорила с меньшевиками, как всегда, ставившими палки в колеса. И вдруг всех арестовали.

Жандармский офицер внимательно рассматривал ее паспорт. Когда дошел до графы, указывающей на дворянское происхождение, подобрел. И головой крутил от огорчения: «Да-с, эмансипация — дело вредное!» Приказал проверить паспорт — подлинный. И тут ротмистр совершенно успокоился. Конечно, глупая случайность. Посетовал, посетовал, но в тюрьму все-таки упрятал. Правда, отсидела она три месяца, но в каком волнении... Если будет обнаружено, что она не Дешина, то потянется цепочка: арест, ссылка, побег из Олекминска, нелегальный переход границы... Тогда разговор другой... Да-с... Явно не поздоровится. Тут каторга, и отбывать могут заставить в Шлиссельбурге.

И вот случилось чудо — ее освободили и дали проходное свидетельство в Одессу. Правда, за проходным свидетельством нужно было явиться в полицейское управление. Ловушка?! После нескольких дней свободы вновь идти в полицию! А если они раскопали ее дела? Тогда арест и предвариловка, откуда сбежать, как убедилась, невозможно. Идти в полицию — значит потерять всякую осторожность, а с ней и здравый смысл... И все же пошла. Когда за ней закрылась со скрежетом железная дверь — комната мало чем отличалась от камеры, — ей стало плохо. Она выждала час и сделала веселое лицо офицеру, принесшему паспорт...

Получив проходное свидетельство до Одессы, купила билет и села в вагон первого класса. На вокзале провожала рыдающая хозяйка. Они крепко расцеловались. Эссен увидела шпиков.

Ехать в Одессу и являться в полицейское управление для еженедельной отметки было глупо — так, во всяком случае, считала Мария. Планы ее не совпадали с полицейскими. Нужно было работать, работать... Прошел Второй съезд партии, материалы находились в Киеве. На съезде произошел раскол на большевиков и меньшевиков... Нужно было изучить материалы и включиться в работу. К тому же ее кооптировали в состав Центрального Комитета партии...

Ночью на первой попавшейся станции сошла, благо слежка отсутствовала. Сняла номер в гостинице за пять рублей. Ох уж этот шик!

Комната оклеена красными обоями с большими хризантемами. Красные шелковые занавеси на окнах, медные канделябры. Картины плохих художников. И цветы в напольных вазах. Кровать широкая, скрипучая, с пуховыми подушками и периной. В комнате топилась печь, нарядная, изразцовая, разукрашенная диковинными птицами.

Около этой печи в кресле сидела Мария Моисеевна, раздумывая, как поступить с паспортом Дешиной. Сжечь? Конечно, это самое надежное. Но паспорт-железка, как именовался в подполье настоящий паспорт, ценился на вес золота. Куда девать? К тому же паспорт скомпрометирован арестом...

Открыв печь, она бросила паспорт и долго смотрела, как гасли красные язычки, как чернели бока полена, как вспыхивали феерические огоньки и угасали, умирая. Горела искрами зола и, угасая, теряла волшебство. Паспорт, подчиняясь огню, свернулся, начал медленно тлеть и вдруг вспыхнул. Язычки жадно лизали картон, и вот паспорт сделался красным, но сохранил форму и сразу рассыпался... Она перемешала кочергой пепел и вздохнула.

На столе другой паспорт, тот, по которому прописана в гостинице. Выручила ее подруга, Лидия Христофоровна Гобби. Паспорт принадлежал ее сестре. Благородный и мужественный человек эта Лидия. Работала в Петербурге, заведовала складом боеприпасов, на себе перетаскивала и бомбы и револьверы. Завела докторский чемоданчик, водрузила на нос пенсне и делала большие концы по городу, доставляя оружие. Сколько таких скромных и мужественных людей ей довелось встретить в подполье! Нет, безусловно, она счастливый человек!

И опять Мария повертела в руках паспорт на имя Гобби. Приметы самые неподходящие. Волосы черные, глаза черные... Значит, волосы нужно красить распрекрасным «Титаником», бичом подполья, как остроумно сказал о нем кто-то из товарищей. Она долго смотрела на улыбающегося мужчину с золотистыми волосами. Мужчина улыбался, обнажив два ряда крупных, как жемчуг, зубов. «Странно, — подумала Эссен, — рекламируют краску для волос, а выставляют зубы». И, засмеявшись, решила еще разок прочитать этикетку к «Титанику». Другого выхода нет — нужно красить волосы этой вонючей дрянью.

Всю ночь она воевала с «Титаником». Конечно, черный цвет волосы не приобрели. Сначала стали розовыми. Она ополаскивала их водой с уксусом, как рекомендовала этикетка, мыла земляничным мылом, просушивала... Наконец розовые волосы превратились в русалочьи зеленые. Зеленые! Эссен, посмотрев в зеркало, едва не заплакала. Каждому станет ясно: дама конспирируется, желая изменить внешность. И опять теплая вода в тазу и мыло в руках. И опять дикий цвет волос...

Заснула она на часок. Поезд, которым намеревалась выехать в Киев, отходил в восемь утра. Голову закрутила полотенцем и положила ее на стол. Необходимо выспаться — на ясную голову и мысли ясные.

Загремел будильник, и Эссен встрепенулась. Взглянув на себя в зеркало, отшатнулась. Пугало, настоящее огородное пугало с закрученными волосами и полотенцем в грязных разводах. Краска на лице, под глазами, как у клоуна в цирке. Семь часов. Но что делать? Как получилось, так и будет. Нужно еще стать черноглазой, с черными бровями, а главное — высокого роста. Рост не волосы, его краской не спасешь. Зеленые волосы больше не беспокоили. Другая заботушка: как стать высокой?!

Беда... Беда... Эссен покрутила головой, не зная, что придумать. Посмотрела на вещи, врученные ей Инной Христофоровной. Туфли на тонком каблуке. Длинная черная юбка с воланами. Черная кофта, шитая гарусом. И шляпа со страусовыми перьями. Эссен видала многое, но тут удивилась. Шляпа казалась необозримых размеров. И перья, и цветы, и вуаль... На таких каблуках нужно приноровиться ходить. Попробовала — и ступня приняла вертикальное положение. Сделала осторожно несколько шагов по номеру и вздохнула. Высокий каблук — единственное спасение в ее положении. Торопливо оделась, руки путались в крючках. И водрузила шляпу на самую высокую прическу, которую ей удавалось сделать. Подумав, опустила на зеленые волосы черную вуаль. Да, нелегко себя сделать схожей с приметами паспорта... Интересно, к чему придется прибегнуть в следующий раз: какие приметы окажутся в новом паспорте?

Оглядев в последний раз номер, позвонила в колокольчик. Вошел мальчик и, поклонившись, взял ее вещи. В коридоре на нее надвигалась дама. В длинной шелковой юбке и с громоздкой шляпой на голове. Дама шла осторожно, поглядывая на ноги. Ба, да это она сама! Отраженная в зеркале. «Старательно отнеслась к партийному заданию, — иронизировала Мария. — Вот только ноги подводят. Нужно держаться и думать о том впечатлении, которое производишь на окружающих».

У стойки стоял хозяин, словно не разгибался всю эту ночь, поклонился.

— Пожалуйте билетик, как просили, на киевский поезд... — Хозяин распрямился и, усмехаясь в усы, с полупоклоном произнес: — Десять рубликов-с...

Эссен с удовольствием развернула паспорт и посмотрела на красный полицейский штемпель. Славно, как славно все получается!.. Оглядела себя в зеркало и приказала:

— Попросите мальчика позвать извозчика, меня нужно проводить до поезда... Станция небольшая — носильщика может и не быть.

Хозяин наклонил голову. Эссен улыбнулась на прощание.

ВСТРЕЧА С ШИКАРНОЙ

По заданию Центрального Комитета партии Эссен продолжала объезжать партийные комитеты больших промышленных городов. Шел трудный 1903 год. Раскол в партии после Второго съезда, завершившего работу в Лондоне, все усиливался. Нужно было рассказать партии о съезде, о сути разногласий между большевиками и меньшевиками. Работа опасная, тяжелая. Ответственность колоссальная.

Пришлось поехать и в Саратов. Саратов, в котором живет ее близкая подруга Мария Петровна Голубева...

Из-за беспорядков на железной дороге поезд опоздал на пять часов. На вокзале началась обычная суматоха, которая наступает при прибытии московского поезда. Метался по станции дежурный в фуражке с красным околышем, уныло оглядывал толпу жандарм с висячими усами, кричали артельщики, стараясь не затронуть тюками чистую публику, тащили сонных ребятишек и бесчисленные узлы бабы с испуганными лицами, в цветастых платках, гудели маневровые паровозы, обдавая перрон облаками пара и шипящим свистом.

Тусклый свет зажженных с ночи фонарей сливался с предрассветными сумерками. Было холодно и промозгло.

Из вагона первого класса вышла хорошо одетая женщина. В руках она держала шляпную коробку. Она зевнула, легким движением перекрестила рот и зябко поежилась. Была она чуть выше среднего роста, статная. Голубоватый с отливом костюм был оторочен беличьим мехом, узкая талия перехвачена широким ремнем, на золотистых волосах шляпка с широкими полями, украшенная дорогим пером.

— Вот и Саратов, — с легкой картавостью произнесла она, обращаясь к своему спутнику, казачьему офицеру, не сводившему с нее восторженных глаз. — Конечно, кузина меня не встретила. Телеграмму, как всегда, не успели доставить. Вот и торчи на вокзале и ломай голову, как добраться до своих.

— Зинаида Дмитриевна, дорогая моя, я бы за честь почел, коли позволили бы проводить... — Офицер щелкнул шпорами и наклонил голову с ровным пробором. Фуражку он почтительно держал в руках.

— Нет, Алексей Петрович. Я рада продолжить наше приятное знакомство, но не такой ценой.

— Помилуйте, что за цена!

— Да немалая — вы опоздаете в полк, получите взыскание и возненавидите меня. Нет, нет, не уговаривайте. Поезда в Новочеркасск ходят через день, и я буду считать себя преступницей. Спасибо, что вы разделили мое одиночество в дороге...

— Генерал Тоидзе понял бы мой порыв...

— Нет, голубчик, и не просите, такую услугу черной неблагодарностью не омрачу. — И она покрутила пальчиком перед лицом расстроенного офицера. — Поезд стоит в этом благословенном Саратове полчаса? Вот и прекрасно. — И она сунула в руки офицера шляпную коробку и шагнула к жандарму.

Жандарм, грузно переваливаясь, направился к ним. Шашка била по ногам, и рука нехотя потянулась к фуражке. Всю ночь, пока опаздывал курьерский, он торчал в дежурке. Пробовал заснуть на диванчике, но было жестко, болели бока, да и уместиться на этом диванчике было невозможно. К тому же дежурил помощник начальника станции, кричал на машиниста, который не на тот путь поставил товарный состав, распекал стрелочника, от которого, как ему казалось, пахло сивухой. Под утро он задремал, но первый помощник растолкал и его и потребовал, чтобы он пошел встречать этот тринадцатый курьерский из Москвы. Жандарм был мрачен, а тут эта дама с офицером...

— Служивый, помогите мне отыскать артельщика, только не жулика, — обратилась к нему дама. — Меня, к сожалению, не встретили.

— Нонче всех не встретили, — с трудом удерживая зевоту, пробасил жандарм. — Курьерский-то запоздал.

— Как стоишь, болван! Да еще пускаешься в разговоры, когда тебя о деле спрашивают! — Казачий офицер резко оборвал жандарма. — Поди крикни артельщика, да поприличнее!

Дама с недоумением обернулась к офицеру. В огромных глазах осуждение. Офицер поцеловал даме ручку, затянутую в лайковую перчатку, и с трудом подавил досаду.

— С этим народом иначе невозможно, Зинаида Дмитриевна!

Жандарм вытянулся и лихо козырнул. «Офицер — он завсегда офицер и без крику с нашим братом не может обращаться; барыня — она завсегда барыня, вот и трех рублевую ассигнацию сунула. Артельщики — они и вправду жулики. Значит, для этого случая нужно кликнуть Петруху», — закончил свои рассуждения жандарм и направился к пакгаузу.

«Красивая-то какая, бестия! — не без восхищения подумал он о барыне. — И добрая, ассигнацию сунула, как только на него начал кричать этот офицерик казачьего полка». В прошлое дежурство их собрал ротмистр. Говорил долго и, как всегда, непонятно, стараясь выказать свою образованность: ротмистр происходил из разорившихся дворян и любовью не пользовался. Службу свою нонешнюю он считал позором и лютовал, как никто до него, хотя жандарм, прослуживший двадцать лет и получивший медаль «За усердие», повидал на своем веку немало начальников. Так этот ротмистр пустил по рукам карточку важной государственной преступницы. Лицо у нее было такое же округлое, с большими задумчивыми глазами, с маленьким красивым ртом и соболиными, вразлет бровями. Преступницу сфотографировали в ситцевой кофте, волосы забраны в тугой узел. Обличьем она походила на работницу или на бедную училку. Женщина как женщина, но ротмистр почему-то горячился: «Опасная преступница, политическая!» Зачитал депешу, где было написано, что эта скромная девица прекрасно говорит по-французски, ездит в вагонах первого класса, и как на отличительную примету указывалось, что у нее большие серые с синим оттенком глаза и красивая внешность. И еще одно предупреждение имелось в депеше: при аресте преступницы следует соблюдать величайшую осторожность — так и было сказано: величайшую! — она великолепно стреляет! Многое пришлось ему повидать на своем веку, и все же... Девица стреляет при аресте, словно лесной разбойник. Такое не часто бывает. В столице для устрашения сочинят любую бумагу. И вот сегодня в предрассветных сумерках он вспомнил фотографию той скромной девицы с большими глазами. Он попытался сравнить эти лица, но это ему не удавалось. Та была такая простенькая, а эта так уверена в себе. Да и глаза у этой веселые, лукавые. И опять же ассигнация! Зачем преступнице давать ему, жандарму, трехрублевую ассигнацию? Деньги немалые. И почему она, коли она преступница, первой подошла к нему? Эти преступники завсегда наперед знают, когда их разыскивают. Бог их знает, как они узнают такие секреты. И казачий офицер. Зачем ему, казачьему офицеру, сопровождать даму, коли она преступница, да еще кричать на жандарма? Это был последний довод. И все же каких только чудес не случается с этими политическими! Вот он сам как-то сопровождал политических в ссылку в Сибирь-матушку, еще когда был молодым. Именно таких раскрасавиц и возил в тюремных вагонах. Они были тихие, добрые, только в глазах светилась решимость, будто им была известна какая-то высшая правда. Иная всю дорогу кровью кашляет и по виду-то совсем махонькая. А как посмотрит иной раз, он, мужчина, радовался, что оружие при себе имеет.

Жандарм остановился у фонаря, снял фуражку, вытер голову платком и закурил. Закурил по старинке махорочку. Решил все обмозговать. Затянулся покрепче, покашлял от удовольствия. Может быть, следовало спросить документы? Так вежливо, с подходцем. Но, представив холодное презрение на ее лице и бешенство и без того раздраженного казачьего офицера, он покрутил бритым затылком. Нет, не просто, совсем не просто у богатых господ проверять документы. И то сказать, она к нему с добром, а он ее с позором в дежурку! А какие улики? Лицом смахивает, глаза вроде одинаковые. Да у женщин, поди, у всех глаза одинаковые. А если он упустит важную преступницу? Поди, узнают, что кликал к ней артельщика. Плохое дело! И так рассудить: наградных сто рублей могут отвалить, коли дама — преступница... Тогда придется вести даму к ротмистру, злющему, с закрученными усиками, с язвительными словами, которые он всегда цедит сквозь зубы... Нет. Жандарм решительно раздавил окурок каблуком и пошел искать Петруху. Глядишь, и на водку получит — барынька-то щедрая.

Петруху искать не пришлось — в плечах косая сажень, на завитом чубе едва удерживался картуз, холщовый фартук с медной бляхой плотно облегал крепкую фигуру. На широком лице ухмылочка, зубы блестят, ровные и мелкие, под тоненькой, будто приклеенной ниточкой усов.

Жандарм сделал знак, и Петруха сразу все понял. Играючи подхватил тележку и, козырнув не без ухарства, направился к вагону первого класса.

Дама все так же любезно разговаривала с офицером, поглядывая на станционные часы. Стоянка поезда задерживалась на неопределенное время, как почтительно поставил кондуктор в известность пассажиров первого класса.

Жандарм неторопливо направился к пассажирам, толпившимся у вагона первого класса. Рядом с дамой, столь заинтересовавшей его, стоял генерал из штатских. Он ругательски ругал служителей дороги, которые не могут победить смутьянов и бунтовщиков. Громко кашлял, недовольно отгонял дым от папиросы казачьего офицера.

Но в общем-то, разговор шел мирный, и жандарм совершенно успокоился и даже порадовался, что не поставил себя в смешное положение. Говорили все по-русски, что еще больше укрепило жандарма в правильности принятого решения.

Дама опустила вуаль и теперь совершенно потеряла сходство с тем портретом, что так смущал жандарма.

Петруха нырнул в вагон и возвратился, словно Дед Мороз на рождественской елке, увешанный свертками, коробками и чемоданами. За Петрухой следовал проводник, который нес постель дамы, завернутую в зеленый плед. Дама умела путешествовать с удобствами.

Офицер все еще держал в руках шляпную коробку, ее дама не доверила Петрухе. И генерал и офицер подсмеивались над количеством вещей у дамы. Она отшучивалась: Париж есть Париж, да к тому же всем нужны подарки!

Она кивнула жандарму, неторопливо последовала за Петрухой, нагруженным вещами. Офицер что-то горячо говорил ей, прижимая руку к сердцу, но она явно не слушала его. Генерал размахивал форменной фуражкой и благодарил за столь приятное времяпрепровождение.

И опять жандарм удивился: до чего же господа любят вести долгие разговоры, коли рядом с ними женщина!

Подул резкий ветер, потянуло холодом с Волги. Ушел в вагон генерал из штатских, обругав еще раз жандарма, который якобы был виноват в задержке поезда. Вернулся усатый обер-кондуктор, он больше смахивал на генерала, чем сам генерал. И вид грозный, и осанка, и свисток на груди, и цепь сверкающая.

Жандарм попрощался с обер-кондуктором и направился вдоль перрона к вагону, куда сажали новобранцев и откуда доносилась брань сопровождавшего их унтера.

Вокзал жил своей обычной жизнью.

ЧУДО-КЛЕЙ

Мария Моисеевна Эссен прикатила на лихаче, когда ее уже перестала ждать Мария Петровна Голубева.

Заслышав частые и резкие звонки — так звонить мог позволить себе только близкий человек, — Мария Петровна выслала кухарку в переднюю, а сама, едва сдерживая нетерпение, села в низкое кресло и взяла в руки вязанье. Вязание было долгим и никому не нужным занятием. Пожалуй, Мария Петровна не могла бы ответить, что именно и с каких пор принялась вязать. По ее словам, вязала пуловер для мужа Василия Семеновича, который после длительного пребывания в Сибири, где он отбывал ссылку, страдал тяжелой болезнью легких и сердца. Голубева и познакомилась с ним в Сибири.

После ссылки Мария Петровна поселилась с Василием Семеновичем в Саратове, сняли квартиру в доме госпожи Сорокиной на углу Соборной и Малой Сергиевской улиц. Василий Семенович работал секретарем земской управы, много писал в газетах. От революции он отошел, напуганный репрессиями и унижениями, которые ему пришлось пережить.

Квартиру эту выбирала Мария Петровна с непременным условием, чтобы квартира имела два выхода, большую кладовую и чулан для дров. Василий Семенович понимал, зачем такая квартира понадобилась жене.

Мария Петровна была секретарем городского комитета РСДРП, в ее руках были явки, связи, транспортировка искровской литературы.

В доме поселилась тревога. Почти каждую ночь раздавался звонок и кто-нибудь незнакомый вваливался с тюком литературы, грохал ее об пол и просил, валясь от усталости, чтобы приняли посылку от «бесов». От «бесов» — значит, из Женевы, значит, пришел транспорт искровской литературы. А раз появились такие визитеры, то появлялись и визитеры из охранного отделения. Обыски, унизительные допросы следовали один за другим, и Василий Семенович потерял покой. В доме маленькие дети: Леля и Катя. Одной шесть лет, другой четыре, а Марии Петровне ни до него, такого больного, ни до девочек, которым так нужна мать, нет дела.

Звонок трещал, будоража весь дом. Василий Семенович слышал, как ворчала кухарка, — это она делала всякий раз, когда ее сонной поднимали ночью; как охала нянюшка: детская была рядом и няня, молодая девушка из деревни, очень боялась звонков; как затихла Мария Петровна — наверняка уселась в кресло с вязаньем, она делала это всякий раз, озадачивая жандармов столь мирным времяпрепровождением.

Послышался стук открываемой двери, мужской окающий голос, женский с легкой картавостью, потом приглушенный смех и чьи-то грузные шаги. Наконец шум затих, и Василий Семенович уловил, как прошуршали шины по опавшему листу на мостовой.

В кабинет заглянула Мария Петровна в капоте и теплой шали, держа в руках корзину с рукоделием. Она улыбнулась, подбадривая Василия Семеновича. Потом приоткрыла дверь в детскую, успокоила нянюшку и легким шагом кинулась встречать гостью.

Гостья бросилась обнимать оторопевшую Марию Петровну. Она никак не могла ожидать ее в роли транспортера.

Она ждала человека с транспортом, но Эссен, отчаянная голова, ввалилась в дом собственной персоной.

Мария Петровна никак не могла прийти в себя, а та, сбросив модную шляпку, которая запуталась в волосах, широко раскинула руки и принялась вальсировать по комнате, чем несказанно удивила кухарку.

— Добралась... добралась... — припевала она высоким сильным голосом. — Вот теперь отосплюсь славно...

Коробки и чемоданы, свертки и кулечки были сложены в угол. Вся она светилась радостью, губы ее дрожали в счастливой улыбке, большие глаза сияли.

«Видно, немало пришлось пережить, коли в себя не может прийти от радости», — не без боли подумала Мария Петровна.

С Марией Моисеевной Эссен их связывала давняя дружба. Эссен и в Орел к Марии Петровне приезжала, где она отбывала ссылку под гласным надзором. Более того, Маша, акушерка по образованию, принимала у нее первые роды. Это был единственный случай, когда той удалось воспользоваться своей профессией. Храбрости Эссен была отчаянной, самые рискованные операции поручались ей — то шрифт отвезти для подпольной типографии, когда все дороги были перекрыты охранкой, то оружие доставить, то транспорт литературы переправить через границу.

— Откуда ты, Маша? — тихим голосом спросила Мария Петровна. — Я уж и след-то твой потеряла. Думала, что ты в Олекминске после петербургского процесса.

— Ты с ума сошла! Как можно жить в Олекминске, коли он от железной дороги стоит на расстоянии двух с половиной тысяч верст! — Эссен так посмотрела на подругу, что та рассмеялась.

— Ты всегда была отчаянная. Морозы до сорока, от селения до селения несчитанные версты, тайга — ничто тебя не остановит.

— Мне помог бежать Кудрин, которого я привлекла к работе. Прикатил за тысячу верст, узнав, что я задумала побег. У него был туберкулез, и он побаивался замерзнуть в дороге.

И Мария Эссен рассказала про побег.

— А ты не боялась?

— Конечно, боялась, а что прикажешь делать?

— Рискованная ты, Маша! Я бы, пожалуй, такого не выдержала, — вздохнула Мария Петровна, представив, что пришлось вынести подруге.

— И я бы еще раз не выдержала! — простодушно призналась Эссен. — Если представить себе заранее всю степень опасности, то действительно трудно выдержать, но зато теперь свободна!

Глаза ее засветились таким счастьем, что у Марии Петровны дрогнуло сердце.

— Но о самом смешном, что приключилось в Олекминске, я узнала в Женеве. — И Эссен залилась хохотом так, как умела делать только она: руками обхватила живот от безудержного смеха. Временами она подносила руку к глазам и смахивала слезы. — Нет, это трудно передать.

— И что же? — Мария Петровна любовалась подругой.

— Исправник был уверен, что тайга удержит любого от безумства. В день побега в моей комнатенке товарищи зажгли свет. И зажигали его каждый вечер целый месяц. Мое пальто и шляпку с вуалью напяливал на себя Брауде. Он роста небольшого, хрупкий — ему мое пальто оказалось впору. Но Брауде с бородой. Когда я с ним примеряла весь этот наряд, он отказался сбрить бороду. Шляпа — и борода... Ха-ха-ха... — И Эссен опять счастливо засмеялась. — Вот и порешили после долгих споров, что он будет на лицо опускать вуаль... Так и ходили на вечерних прогулках ссыльные и, едва завидев пристава, называли мое имя.

— Как это? — не сразу поняла Мария Петровна.

— Да очень просто: возьмут и назовут Брауде Марией Моисеевной. Тут Брауде и отвечает дискантом... Потеха...

— И долго так ходили?

— Долго, пока я с контрабандистами не перешла через границу. Ты только послушай. Как-то решил заглянуть пристав ко мне домой. Товарищи свет перестали зажигать, вот он и всполошился. Говорят, он даже заболел — ему за нерадение выговор начальство объявило.

Мария Петровна подумала: вот оно, настоящее мужество! Как все это просто у Эссен получается: вот бежала, проехала в «гробу» сотни верст, ледышкой вносили в трактиры на Сибирском тракте, ходил Брауде в шляпке с вуалью, скрывая бороду, перешла с контрабандистами границу. И все это так естественно!

— За границей я встретила Владимира Ильича, познакомилась с его «Искрой». Какой он человек! Дела-то какие в партии! Машенька, моя дорогая, — Эссен порывисто встала, — я проехала с докладами о съезде партии по многим городам: Петербург, Москва, Киев, Ростов. К вам, поди, последним заглянула. Соберем комитет, я сделаю доклад о работе съезда и дальше покачу. Кстати, возьми багажные квитанции. Пришлось кое-что сдать в багаж. Шпики одолели. Эдакие молодцы с квадратными лицами. Так и сопровождают меня из города в город. Сколько труда стоит от них избавиться, какой камуфляж изобретаю!

— Ну а этот переезд как прошел?

— Да в общем-то, обыкновенно, но мне повезло. В купе подсел кавказский человек, пылкий, страстный. Казачий офицер к тому же. Я ему уши прожужжала о Париже. Он начал за мною волочиться и шпику, который попытался сунуться в купе, едва нос не прищемил. Я сказала, что этот тип меня преследует, мол, от самого Петербурга. Ха-ха... Охранка-то просчиталась, на этот раз шпиком послали вполне приличного на вид человека. Офицер меня здесь, на вокзале, провожал и на лихача сажал. Шпик ретировался. А в соседнем купе ехал генерал из штатских — общество самое прекрасное, говорил все время по-французски, вагон первого класса...

— В общем, победа... — с удовольствием констатировала Мария Петровна, разглядывая железнодорожные квитанции. — Ты, дорогая, отдохни с дороги. Марфуша, кухарка, вещи получит вместе с дворником. Я сама стала весьма заметна. Меня тут младшая дочь потрясла. «Смотри, твой спик стоит», — говорит она мне третьего дня на прогулке. И действительно, такой худенький, подслеповатый, только что со мною не раскланивается.

— Ну и как ты? — ужаснулась Мария Моисеевна. — Чем это может кончиться?

— Кто знает! Думаю, как всегда, арестом, — просто ответила Мария Петровна, и глаза ее потускнели, и вся она стала словно и старше и болезненнее. — Я-то ничего, но с Василием Семеновичем беда — нервничает сильно. Все ему аресты да обыски мерещутся, а девочки мои молодцы... И вообще дела у нас хорошие. Ты мне скажи главное: как Владимир Ильич? Привезла ли новые номера «Искры»? Рабочие так ее ждут!

— Привезла, привезла... — улыбнулась Эссен.

— Да ты устала. Спать, спать, Маша, — принималась уговаривать подругу Мария Петровна.

— «Спать, спать, Маша»! — ласково передразнила ее Эссен. — А сама такие вопросы задаешь, что не ответить невозможно. Разве у меня нет сердца? Дела в партии горячие, ночи не хватит, чтобы о них рассказать. И все же я лягу — давненько в безопасности не спала, все одним глазом бодрствую. Так, знаешь, по очереди — то одним, то другим. — И Эссен рассмеялась от счастья.

— Ты все такая же хохотушка! Думаю, что эта комната будет тебе удобной: и от прислуги далеко, и от Василия Семеновича, и тихая, и светлая.

Эссен ловко перекладывала коробки и свертки, которые, наконец, закончила перетаскивать Марфуша. Мария Моисеевна очень понравилась Марфуше.

Эссен, шикарная барыня, Марфушу порадовала: ясное дело, такая барыня ничем недозволенным заниматься не будет. Только Василий Семенович не выказал радости, увидев гостью. Более того, закрылся в своем кабинете, даже к чаю не вышел.

Марфуша принесла большой таз с горячей водой и по просьбе Марии Петровны поставила его на столик. Скрестила руки под фартуком, удивляясь, почему гостья не хочет мыться в ванной. И застыла у косяка двери. Гостья мыться не собиралась. Она раскрыла чемодан и стала вытаскивать картины, наклеенные на картоне. И Мария Петровна, и гостья громко ахали, называли какие-то чудные имена художников и хитро переглядывались.

— Марфуша, вам пора заняться девочками, — услышала Марфуша тихий голос Марии Петровны. Услышала и удивилась: обычно ей таких замечаний хозяйка не делала.

Марфуша поджала губы и вышла из комнаты, громко хлопнув дверью.

Мария Петровна недовольно нахмурилась. Эссен словно ничего не заметила, лишь в глазах полыхнуло лукавство.

— Репродукция Рубенса, прекрасная репродукция — «Похищение Европы». Я всегда любовалась этой картиной в Лувре. И какова была моя радость, когда увидела ее за двадцать франков на Монмартре. — Она поднесла репродукцию к близоруким глазам и откровенно ей любовалась. Потом быстро положила ее в таз с теплой водой и, наслаждаясь растерянностью Марии Петровны, принялась ее разглаживать. Краски стали ярче и очертания фигур отчетливее.

— Зачем же так? — не вытерпела Мария Петровна, хотя и привыкла в подполье ничему не удивляться. — Испортишь такую красоту.

Эссен все с тем же лукавством смотрела, как репродукция разбухала, потом осторожными и точными движениями сняла ее с паспарту, подняла вверх и, дождавшись, пока вода стечет, передала Марии Петровне. Та приняла ее недоверчиво и положила на полотенце, которое предусмотрительная гостья расстелила на столе. А еще через минуту она принимала и старательно раскладывала для просушки листы газеты «Искра».

— Славно-то как... Славно... — шептала ошеломленная Мария Петровна. — Значит, таким образом и перевозила транспорт через границу. Как все меняется, а я переносила нелегальщину в юбке колоколом. Они в то время вошли в моду. Бывало, разложишь такую юбку на столе, накроешь ее нелегальной литературой и как начнешь простегивать, словно ватное одеяло, так все руки иголкой исколешь. Вот и плывешь по улицам в юбке колоколом. Да чего только не было в подполье! А это чудо: картина — и из нее двадцать номеров «Искры».

— Это действительно чудо и безопаснее, чем чемодан с двойным дном. Кстати, таможенники создали так называемые летучие отряды из столичной охранки. Эти отряды встречают поезда из Германии и Австрии на станции Граница и подвергают пассажиров досмотру. Тайна чемоданов с двойным дном давно раскрыта. Опытные досмотрщики простукивают крышку и при первом же подозрении разрезают дно чемодана.

Эссен помрачнела, припомнив, как волновалась она при досмотре на пограничной станции с одним из первых транспортов «Искры». Чемодана с двойным дном у нее не было, но, видя, как стараются с простукиванием таможенники, боялась за картины и гравюры, ибо и они могли вызвать подозрение.

— Незадолго до отъезда провалился транспорт с искровской литературой, его везла из Мюнхена в Россию Людмила Николаевна Сталь. Начался досмотр на станции Граница — на беду, вместе с ней в купе ехал какой-то надворный советник с баденских вод и имел при себе точно такой же чемодан... Чемоданы оказались купленными у одной фирмы. Но подвел господин случай! Людмила Николаевна — дочь крупного фабриканта, образование получила в Париже, говорит по-французски, вагон первого класса, куда шпики из трехрублевых не сунутся. Кажется, все предусмотрели товарищи. Ан нет, таможенники поставили на весы сначала один чемодан, а за ним другой. Чемоданы одинаковые, а вес разный. Приказали выбросить вещи, и снова пустые чемоданы различались по весу. Вскрыли ложное дно, и на стол посыпалась «Искра».

— Беда-то какая! — огорчилась Мария Петровна, помогая подруге раскладывать для просушки номера газеты, которые та, словно факир, вытаскивала из таза с водой.

— Мне об этом знакомый студент рассказывал. Он стоял около столов с вещами, ожидая досмотра своего чемодана. Словно коршуны, слетались жандармы на такую поживу. Людмила Николаевна держалась великолепно, отшучивалась до последней минуты. Правда, поначалу ее защищал надворный советник, сосед по купе, но он же первым и отвернулся от нее. — Эссен стряхнула воду с рук и, обтерев их полотенцем, взяла из портсигара папироску. — Кстати, там прихватили настоящего контрабандиста с фильдекосовыми чулками, причем этот тип на заметке у таможенников. Но его по-отечески пожурили, а ее — в тюрьму, как государственную преступницу!

— Что ее ожидает? — спросила Мария Петровна, в душе надеясь на чудо, но, помолчав, заключила: — Конечно, Сибирь, да еще долгое разбирательство.

— Людмилу Николаевну этапом погнали в первопрестольную матушку-Москву. Погнали пешком, с узелком личных вещей. Есть ли большее унижение, чем тащиться под проливным дождем или колючим снегом по российским дорогам, а по бокам на сытых лошадях восседают жандармы! — Кровь прихлынула к лицу Марии, покраснела шея, и руки стали мелко вздрагивать. — Ну как можно в цивилизованный век таким образом обращаться с человеком, так унижать его достоинство!

— Значит, чемоданы с двойным дном себя не оправдали? Тут ко мне ночью ввалился один верзила и грохнул об пол чемодан с двойным дном, прокричав на весь Саратов, что литература, мол, от «бесов». Я его ругала: не умеешь дело делать — не берись. Такой дурень многое может натворить, пришлось всю сеть будоражить, менять все пароли, явки. — Мария Петровна, привыкшая к строжайшей конспирации, до такой степени была возмущена неумным транспортером, что даже сегодня, рассказывая, не могла скрыть волнения. Лицо сделалось сердитым. — Я всегда говорю, что к транспортировке литературы должны быть допущены только самые проверенные люди.

— Конечно, ты права... Я тоже об этом говорила Владимиру Ильичу. Только подумать, какая большая цепочка ведет от границы до рабочего, который читает «Искру»! Нужно отпечатать газету то в Лейпциге, то в Мюнхене, то в Лондоне, то в Женеве. Потом целая сеть агентов со всяческими ухищрениями перевозит эту газету через границу — то в шляпных коробках, то в чемоданах с двойным дном, то при помощи чудо-клея... Каждый рискует свободой, родными, друзьями и получает в случае провала не только длительное тюремное заключение, иногда каторгу, ссылку в Сибирь.

Эссен говорила с болью. Безусловно, ей, неоднократно переходившей границу, более чем кому другому было это известно.

— Мы долго, Маша, не виделись... Да и вообще приезд нового человека в сонный Саратов такая радость, что перескакиваем с предмета на предмет, как институтки. И наговориться не можем.

— Да, я хочу еще рассказать о клее. Идея эта принадлежит Надежде Константиновне. Она всю сеть агентов знает, явки и пароли придумывает, транспортировкой ведает. Тут пошла большая партия литературы через Черное морс в Одессу. Сделали непромокаемые мешки и через испытанных товарищей пустили, а те, конечно, услугами контрабандистов пользовались. И неудача. Контрабандисты — народ ненадежный: то литературу выбросят, то небылицы придумают, как у них якобы отняли транспорт. Рисковать-то не хотят. Они транспорт литературы в копне закопают, либо в болоте утопят. Конечно, их тоже можно понять: за контрабанду обычную они взятками отделываются, а за литературу — Сибирь. «Честный цыган с вашими книжками дела иметь не будет, — говорил мне как-то цыган. Он переводил меня через границу. — Честный цыган боится Сибири!» Вот и решили транспортом не рисковать, пока надежной оказии не представится. Надежда Константиновна упросила немца — ученого — придумать клей, который не портил издания и легко отходил бы в воде. Транспорт сделался компактным и для таможенников практически неуловимым. Вряд ли таможенники догадаются наши репродукции и картины, которые, кстати, любят привозить из-за границы интеллигенты, опускать в тазы с горячей водой. Пока эта блестящая идея себя полностью оправдывает. Но и она когда-нибудь изживет себя, тогда придумаем что-нибудь другое.

В прихожей послышалось осторожное покашливание. Мария Петровна посмотрела на часы. Вот так поговорили! Уже десять. Значит, Василий Семенович собирается в губернскую управу. Она выразительно посмотрела на подругу.

Та быстрым и ловким движением достала шаль и прикрыла листы «Искры», разложенные для просушки. Зевнула, провела руками по лицу, отгоняя усталость, и подтолкнула Марию Петровну к двери.

— Иди проводи мужа... Я все-таки чертовски устала... Спать...

«БОГАТЫРСКАЯ» СИМФОНИЯ

Заседание городского комитета РСДРП проходило бурно. Эссен, собранная и сильная, напоминала человека, приготовившегося к прыжку. Она сделала обстоятельный доклад о работе Второго съезда партии и долго спорила с меньшевиками, которые придирками пытались свести на нет значение съезда. Их не устраивала ни дисциплина, ни трудности подполья, ни будничная кропотливая работа.

Заседание закончилось победой — саратовская организация приняла ленинскую резолюцию съезда.

Очень усталые, подруги возвращались домой. Мария Петровна надумала устроить музыкальный вечер. Эссен прекрасно пела. Мария Петровна частенько заставала ее у пианино. Сидела за пианино и, закрыв глаза, пела пушкинское: «Я вас любил: любовь еще, быть может, в душе моей угасла не совсем...» А у двери застыла Марфуша с заплаканным лицом, и нянька терла кулаком глаза, даже Леля и Катя с серьезными лицами слушали гостью.

Завтра утром Эссен должна была уехать из города. Багаж был сложен и заблаговременно доставлен Марфушей на станцию. Мария Петровна решила пригласить в гости знакомого адвоката, игравшего на скрипке, и его жену, которая могла бы составить партию в дуэте. Эссен радовалась возможности такого музыкального вечера.

Дул резкий ветер с Волги, сыпал крупный дождь, и ноги увязали в грязи. Мария Петровна походила на кухарку из богатого дома — в поношенном пальто, в серой шляпке, надвинутой на глаза. Эссен тоже смахивала на фабричную работницу. В легкой плюшевой жакетке, в сборчатой юбке и полусапожках. На голове цветастый платок, в руках корзинка с овощами, благо возвращались с места, близкого к новому базару.

И вдруг Эссен замерла у тумбы с афишами. Афиши цирка-шапито. Танцовщица, идущая по проволоке с зонтиком, медведь с дудочкой, человек с могучими бицепсами, гнущий подковы с самодовольной ухмылочкой. Слон в яркой попоне, обезьяны в коротеньких платьицах. Афиша приглашала обывателей на представление, которое должно состояться в воскресенье.

Но не эта афиша привлекла внимание Эссен, хотя она вспомнила Швейцарию и медвежьи рвы, где она вместе с детворой кормила морковью смешных и неповоротливых медвежат. Нет, ее заинтересовала другая скромная афиша. В музыкальном училище Экслера московский гастролер давал концерт русской классической музыки. Чайковский, Глазунов, Бородин... У Эссен глаза загорелись — музыку любила страстно, но жизнь ее была столь многотрудна, что посещать камерные концерты и слушать прославленных музыкантов удавалось не часто. Помолчав немного, она сказала:

— Неплохо было бы посетить этот концерт.

— И повстречать ненароком молодцов, которые сопровождали тебя в поездке, — ворчливо отозвалась Мария Петровна, удивленная легкомыслием подруги. — Нет, и думать об этом нечего! К чему искушать судьбу!

— Не горячись, главное — не горячись! Во-первых, действие происходит в Саратове, а не в Петербурге. Во-вторых, я здесь неделю, и причин для волнения не вижу.

— Полноте, стыдись своей глупости...

— Но это Чайковский и Бородин! Мне так и не довелось прослушать в хорошем исполнении «Богатырскую» симфонию. — Эссен умоляюще смотрела на Марию Петровну. — За эту неделю я отдохнула и отоспалась... Ну, будь другом, пойдем на концерт. Опасности реальной нет, у страха глаза велики. Да и когда мне еще такое представится!..

Марии Петровне сделалось неловко: действительно, она живет со своей семьей, здесь и муж и дети, а подруга кочует по стране, как перекати-поле, в вечной схватке с охранкой. И действительно, когда еще в условиях подполья ей доведется послушать серьезную музыку! Ну а если Эссен, агента «Искры», схватят у нее на глазах в музыкальном училище?!

— Ну, Маша, давай рискнем?

Мария Петровна готовилась ей отказать, но, ругая себя за слабохарактерность, неожиданно согласилась.

— Только за билетами отправим Василия Семеновича и при первой же опасности уходим. — Опа подумала и серьезно сказала: — При первой опасности, я тебя знаю!

Эссен закатила глаза, и они полыхнули такой наивностью, что обе рассмеялись.

Мимо проехал возница. Лошадь уныло качала головой и с трудом тянула повозку. Возница, худенький и маленький, кричал, размахивая кнутом, понукая лошадь. Потом сам соскочил с телеги и принялся помогать лошади. Дрова грозились рассыпаться, комья грязи залепили афишу, у которой они так недавно стояли.

— Ну и грязища в Саратове! — не утерпела Эссен, смахивая комья грязи с рукава жакета.

— Грязи много, летом пыль-то какая. Отцы города языком болтают, а реально благоустройством не занимаются. Все по старинке живем. Сколько ночлежных домов да босяков на волжских пристанях? В нашей газете «Саратовский дневник» поэты даже по этому поводу упражняются:

Уж если грязь, то грязь такая,

Что люди вязнут с головой,

Но, мать-природу обожая,

Знать не хотят о мостовой!

Эссен засмеялась, отчего лицо ее стало еще привлекательнее. Да и Мария Петровна повеселела.

Они шли тихой улочкой, заваленной черемухой и бузиной. Дождь неожиданно кончился. Стоял конец сентября, и воздух был наполнен сладким и пахучим ароматом, который наступает после дождя, когда кусты еще хранят на листве гремучие капли, когда поднимается легкая испарина от черных и набухших стволов. Загудели пчелы над искривленной бузиной. Какая-то женщина в цветастой кофте принялась перекапывать грядку.

Солнце пробило толщу облаков, стало тепло. Они опустились на вросшую в землю скамеечку и сняли платки. Вьющиеся волосы Эссен отливали золотом. Она расстегнула жакетку и принялась носком ботинка выписывать круги.

Мария Петровна мягко улыбнулась — вот она, гроза охранки по кличке Зверь, и с каким радостным упоением предается отдыху! Трудно, трудно-то как... Столько лет в подполье, столько лет на нелегальном положении... Ее всегда удивляла непосредственность Эссен. Если трудится, то с предельным напряжением. Когда-то в Орле они вместе работали в подпольной типографии. Типография располагалась в подвале. Свет едва проникал сквозь заплетенное паутиной оконце, работали по двенадцать часов. И Эссен не выказывала усталости, как не теряла спокойствия духа. Она крутила рукоятку машины — приспособление было примитивным, — принимала оттиски и раскладывала их по стопкам. Тускло коптила керосиновая лампа, тошнотворно пахло керосином. Мария Петровна до сих пор не могла переносить запах керосина. Спину ломило от усталости, но Эссен подбадривала ее шутками и добрым словом. И только когда выносили из типографии последние листовки, Эссен бросалась на разостланное на полу пальто и засыпала. И веки ее нервно подергивались во сне.

Вот и сейчас она подставила солнцу лицо, грудь и прикрыла глаза, предаваясь истоме и сладостному покою. И блаженствовала, словно и не жила на нелегальном положении, и не было ни битв с меньшевиками, ни шпиков, которые ее провожали из города в город. Очевидно, это называлось настоящим мужеством — ни позы, ни фальши, работать до предельного напряжения и отдыхать с радостью и непосредственностью. Да, Эссен это умела.

Вечером Эссен наряжалась с тем особым чувством удовольствия, с которым она делала все. Села перед зеркалом и принялась за прическу. Глаза ее горели восторгом. Она отбросила шитое парижское платье, которым боялась привлечь внимание в провинциальном Саратове. Платье годилось для дороги, вагона первого класса, где будет отсиживаться от шпиков. Она слыла отчаянной франтихой, но одевалась по обстоятельствам, строго придерживаясь ею самой установленных правил. Конспирация стала ее второй натурой.

Мария Петровна была равнодушна к своим нарядам.

Как-то через одного очень доверенного и строго законспирированного человека узнала, что в охранном отделении она имеет кличку Гусыня. Она рассмеялась. Гусыня! А впрочем, и правда гусыня: ростом невелика, полная, ходит неторопливо и любит тепло одеваться. На дворе еще лист не опал, а она уже вырядилась в салоп. И ходит в нем всю зиму, с трудом снимая поздней весной, когда уже деревья покрываются листвой. Снимает с сожалением. Салоп-то особенный — к подкладке пришиты потайные карманы из сурового полотна. Сделано все добротно и тщательно, как все, к чему прикасаются ее руки. В этих карманах она переносила нелегальную литературу.

Мария Петровна критически оглядела себя в зеркало. Платье тяжелого шелка, кружевное жабо. Василий Семенович, как секретарь земской управы, занимал солидное положение в обществе, и в парадных выходах было бы некопспиративно нарушать его небрежным туалетом. Вздохнув, натянула нитяные перчатки.

Эссен всплеснула руками. Такой франтихой она не видала Марию Петровну.

Из детской вышел Василий Семенович, сутулый, с толстыми стеклами в очках. Он страдал близорукостью. Поправив очки и покашливая, пожелал им счастливого пути. Глаза его выражали тоску. Так бывало всякий раз, когда, по его мнению, Мария Петровна подвергалась опасности. Эти тоскующие глаза всегда сердили Марию Петровну, как ни пыталась она его попять и оправдать.

В залах музыкального училища Экслера собрался весь цвет города. Дамы в шуршащих платьях, мужчины во фраках. Отдельно стояли студенты. Около них барышни. Сияли люстры, отражаясь в натертом до блеска полу. Слышался приглушенный гул, предшествующий началу театрального представления.

Эссен попала в ту торжественную и прекрасную обстановку театра, которую любила. Эта праздничность, ожидание встречи с прекрасным всегда молодили ее и настраивали на особенный лад.

С непосредственностью, которая так умиляла Марию Петровну, она проскочила в буфетную комнату. «Конечно, за мороженым, — с улыбкой подумала Мария Петровна. — Лакомка-то какая!»

Эссен взглянула прекрасными глазами, и впереди стоящий офицер подал ей вазочку с мороженым. Она, смеясь, что-то ему сказала, Мария Петровна тоже получила свою порцию. Она плохо вслушивалась, как лениво кокетничала подруга с офицером, видела только, каким радостным восторгом сияли ее глаза. Марию Петровну не покидало чувство опасности. Она ругала себя за то, что уступила Эссен: праздничный свет люстр будто нарочно подчеркивал красоту подруги, взоры были прикованы к ней.

Но вскоре праздничная атмосфера повлияла и на Марию Петровну. Опа понемногу стала успокаиваться. Ее уже не раздражали люстры, блеск толпы и звон шпор. Театр увлек и ее. Да и не часто она себе доставляла такое удовольствие.

Прозвенел звонок, и они направились в зал. Казалось, Эссен ничего не замечала. Начался концерт. Все существо Марии Моисеевны было захвачено музыкой. Когда послышались громкие и решительные аккорды, когда гневные порывы сменились тихими и вкрадчивыми, которые взрывались громом набата, Мария Петровна заметила слезы на глазах Эссен. И только тут она успокоилась и похвалила себя за уступчивость.

Пианист стал словно выше ростом, вся его фигура приобрела величественность, руки — упругость. Мария Петровна не могла оторвать глаз от рук пианиста, они жили своей жизнью, они летали, едва касаясь клавишей, и легкие прозрачные звуки заполняли зал.

Пианист поднялся. Он вытер платком вспотевший лоб и с трудом принимал овацию, словно она мешала ему пребывать в волшебном мире музыки.

Рядом пустовало кресло. Мария Петровна не раз на него поглядывала. И все же не заметила, как в кресле оказался жандармский офицер. Он учтиво извинился за беспокойство и также принялся аплодировать пианисту. Казалось, он не смотрел никуда, кроме сцены, но сердце Марии Петровны похолодело. Она уже не могла наслаждаться музыкой, тревога медленно охватывала ее.

Офицер подносил к глазам бинокль, попросил у Марии Петровны программу концерта, делал там пометки.

И вновь колыхнулся занавес, и парадная тишина взорвалась громом оваций. Служащий в ливрее с блестящими золотом галунами вынес корзину цветов. Пианист кланялся, приложив руку к сердцу, и превратился в обыкновенного человека, небольшого роста, некрасивого.

Эссен сорвалась с кресла и направилась в фойе. В проходе замедлила шаг и подхватила под руку Марию Петровну.

— Ты видела? — тихо прошептала та.

— Что? Нет, не обратила внимания. Почему ты сразу сжалась и стала сердито дышать?

— Сердито дышать? Рядом же жандармский офицер пожаловал. — Мария Петровна приветливо ответила на поклон знакомого и сильным движением направила подругу к туалетным комнатам. — По фойе фланировать нам ни к чему.

Мария Петровна принялась тщательно мыть руки. Она дождалась, пока они остались вдвоем.

— Что будем делать? Лучше уйдем от греха подальше.

— Сразу и уйдем? — возмутилась Эссен. — Может же офицер любить музыку, как все нормальные люди? Наконец, он пришел отдохнуть или назначил здесь встречу. Давай проверим все хорошенько и тогда решим. «Богатырская» симфония оказалась во втором отделении, и я бы себе никогда не простила...

— Ты обещала мне повиноваться и уйти при первой опасности! — упрекнула ее Мария Петровна.

— Я и сейчас не отказываюсь, но нужно проверить, действительно ли это опасность.

В зал они вошли, когда погас свет. Торопливо раскланиваясь вышел пианист. Теперь он опять был в том торжественно-напряженном состоянии, как и при входе в первом отделении. Казалось, ему побыстрее хотелось сесть за рояль, его раздражали и вынужденная отсрочка, и эти никому не нужные аплодисменты, и покашливание в зале, и приглушенный шепот, и стук кресел. Мысли его были в том удивительном мире музыки, где нужно было только прикоснуться к клавишам, чтобы стать счастливым.

Мария Петровна попросила у своего соседа программу. Тихим шепотом ответила на его вопросы об исполнении первых номеров и мягко улыбнулась, слушая его излияния по поводу столичной знаменитости. Эссен сидела вполоборота, переговариваясь со своей соседкой, курсисткой. Поплыла музыка. Звуки ее сладко и больно обволакивали сердце, захватывали и уносили в какие-то неведомые и прекрасные дали. Мария Петровна заставила себя усилием воли оторваться от музыки и все свое внимание сосредоточила на жандармском офицере.

Лицо Эссен осенила счастливая улыбка. Она наслаждалась, переложив все волнения на Марию Петровну. Прожектор выхватил лицо пианиста. Аскетическое, надменное. Звуки, гневные и протестующие, поплыли по залу.

Краем глаз Мария Петровна уловила момент, когда офицер попытался вглядеться в лицо Эссен. Она насторожилась. Эссен слушала музыку, лицо ее стало строгим, полуоткрытые губы обнажили ровные зубы, пушистые ресницы дрожали. Вьющиеся волосы были забраны в тугой узел черепаховым гребнем. Тонкие пальцы держали лорнет. И такая отрешенная красота на ее лице, такое умиротворение, что Мария Петровна, как ни привыкла она к ее внешности, была потрясена.

Офицер тоже глядел на нее. Но вот рука его дрогнула, из-за обшлага мундира он извлек портрет, тот, что рассылают для опознания по полицейским участкам, внимательно вгляделся в него.

Мария Петровна, уже не заботясь о приличии, наклонилась и едва не вскрикнула. На нее смотрела Эссен, только в полосатом тюремном платье, похудевшая и с тоскливыми глазами. Она принялась громко аплодировать и села вполоборота, пытаясь собой загородить подругу. Упал занавес, жандармский офицер тоже начал аплодировать. Приветливое выражение сошло с лица, его сменила озабоченность и напряженность.

Мария Петровна тихонько сжала рукой локоть Эссен. Та едва приметно опустила глаза.

Жандармский офицер искал повода, чтобы получше рассмотреть соседку. Ему мешала настойчивая любезность Марии Петровны, которая всякий раз заводила разговор, когда он делал хоть малейшую попытку взглянуть в сторону соседки. Бывают же такие дамы!

И опять погас свет. Офицер наклонился вперед.

Мария Петровна сейчас же вступила с ним в разговор. На них зашикали. По залу плыла музыка.

Офицер поднял глаза и повернул голову — кресло соседки оказалось пустым. И более того, никого не было и в другом кресле. Дамы исчезли.

Жандармский офицер перестал изображать меломана.

Он поднялся и, не обращая внимания на сердитые замечания, двинулся вдоль кресел к выходу. На него шикали, упрекали в плохом воспитании. Билетер при выходе тоже задержал его.

В фойе было пусто. Тускло горели светильники. В резных рамах желтели афиши прошлого сезона, их по традиции выставляли в фойе. Застыли кресла под парусиновыми чехлами. Офицер заглянул в буфет. Там гремел рюмками мальчик в белой, на вырост, куртке, расставляя их на подносах.

— Ты не видел двух дам? Возможно, заходили освежиться сельтерской водой? — без особой надежды спросил офицер, уверенный, что беглянки отсиживаются в туалетной комнате.

— После антракта в буфет никто из дам не заходил. — Буфетчик наклонил голову с ровным пробором и ловко принялся перетирать чистым полотенцем посуду.

Офицер махнул рукой и приготовился встретить дам в фойе. Он замер, охваченный тишиной. И вдруг послышался стук каблуков. Легкие убегающие шаги. Офицер кинулся к лестнице и увидел на площадке при повороте двух спускавшихся дам. Одна из них, полная, невысокого роста, натягивала на ходу пальто. Другая, поигрывая зонтиком, не спешила. Она легко перешагивала через ступени. Ни волнения, ни торопливости не было в ее движении. Гулко отдавались шаги офицера. Он тоже на ходу натягивал шинель, выговаривая гардеробщику, который замешкался с фуражкой.

Привлеченные шумом, дамы подняли вверх головы. Улыбнулись не без приветливости и сунули по монете швейцару, распахнувшему перед ними резную дверь.

Офицер кубарем скатился вниз. Швейцар недоуменно на него взглянул: «Ваше благородие должны идти чинно, а не сваливаться с лестницы, словно студент».

Вечер был дождливым, темнота ранее обычного прикрыла дома и улицы. В косых строчках дождя дрожал свет уличных фонарей, оранжевые круги на тротуаре пересекали струйки воды.

Жандармский офицер чертыхнулся. В какую сторону могли податься дамы? Да и откуда в тихом Саратове взяться такой революционерке? Полноте, не померещилось ли ему?

Но зачем дамам понадобилось столь поспешно покинуть зал? Сомнения не оставляли его. Человек он в городе новый и, к сожалению, не мог знать, с кем сидела рядом дама, столь хорошо известная охранке по кличке Шикарная.

Невозможно, чтобы приезжими были обе. Нет, его соседка, невысокая и полная, с тихими движениями и отличным французским языком, должно быть, из местных, она, видимо, и надумала затащить гостью на концерт. Плохо, что он поддался порыву и не пытался у швейцара установить, кто эта полная дама. Бежал, как безусый юнкер. Возвращаться в музыкальное училище, пожалуй, не имело смысла. Жандармский офицер уныло оглядел улицу с редкими прохожими и недовольно передернул плечами. И все же разумнее всего объясниться со швейцаром, чем бродить под дождем в надежде на случайную встречу. Но тот разве всех упомнит?

Офицер бесцельно бродил по улицам, заглядывал под зонтики. Устал и промок. Постепенно мысли его успокоились — в управлении никто не мог знать, что он встретил в концерте преступницу под кличкой Шикарная, на карьере его это не отразится. Значит, следовало успокоиться...

Мария Петровна и Эссен вернулись в квартиру поздней ночью. Марфуша попыталась высказать неудовольствие, но, посмотрев на их промокшие пальто и сырые ботинки, на зонтики, с которых ручьем катилась вода, промолчала. Значит, опять что-то приключилось! Василий Семенович стоял бледный, от него пахло валерьяновыми каплями. Он не ответил на просительный взгляд супруги, с чувством захлопнул дверь в кабинет.

Эссен развела руками и в каком-то необъяснимом порыве обняла Марфушу. Та засмеялась и, приняв мокрое платье, быстро отправилась его просушить на кухню. Мудрости Марфуше не занимать — все может случиться, нужно, чтобы платье было сухим.

Мария Петровна понимающе улыбнулась и пошла в столовую накрывать к чаю. О случившемся не говорили. Долго пили чай с малиновым вареньем. С удовольствием съели яблочный пирог. А потом молча сидели и смотрели друг на друга. В глазах Эссен светилось виноватое выражение: действительно, едва сама не попала в историю и Марию Петровну бы подвела. Мария Петровна ругательски себя ругала, что не сумела удержать Эссен от непростительной оплошности. У нее больше конспиративного опыта, могла бы и предугадать события. Эссен молча протянула руку. Мария Петровна крепко ее пожала — когда-то им придется вновь встретиться на дорогах подполья!

Эту ночь Эссен не спала. Писала, шифровала письма, сжигала на керосиновой лампе лишние бумаги, укладывала вещи. Оставаться в Саратове становилось опасным: раз пришла ее фотография, значит, объявлен всероссийский розыск. Нужно уезжать, да и дел превеликое множество. Теперь она направлялась в Вологду.

В десять часов утра Мария Петровна, приосанившись, отправилась к знакомому адвокату. Адвокат из местных знаменитостей играл в либерализм. Изредка укрывал у себя нелегальных. Однажды ходил к губернатору, протестуя против содержания под стражей несовершеннолетней гимназистки. Как-то он отвалил двадцать рублей на партийные нужды. Но последнее время адвокат все больше отказывался от просьб. Но выхода другого у Марии Петровны нет. Нужно было обеспечить безопасный отъезд Эссен из Саратова.

Адвокат встретил ее хмуро. Подошел к окну и тихо приоткрыл портьеру, опасаясь наблюдения. Мария Петровна рассмеялась: нет, благонамеренному адвокату не грозит наружное наблюдение. Он долго говорил об опасности, которой себя подвергает, и просил его беспокоить только в серьезных случаях. Мария Петровна улыбнулась. Как всякий либерал, он берег себя для великого дела.

Мария Петровна упрашивала адвоката проводить на вокзал подругу. Подлинной причины объяснить не могла. Разговор получился долгим и неприятным. Главное, что его убедило, — вагон первого класса и красота подруги, которую она пылко расписывала.

Эссен запретила Марии Петровне провожать себя. Адвокат заехал на извозчике. К пролетке с красными дутыми шинами, чему несказанно удивилась Марфуша, вынесли коробки. Внешность Эссен произвела на адвоката благоприятное впечатление. Он галантно целовал ей ручку, подсаживая в пролетку.

Как ни привыкла Мария Петровна к искусству перевоплощения подруги, но на этот раз едва сдержала удивление. Эссен стала другой. В великолепном парижском костюме. Затянутая рюмочкой, в модной шляпке, на руках лайковые перчатки. Она сделалась выше ростом, надменной и чужой. Марфуша оробела и недоуменно вглядывалась: неужто эта гордая барыня та самая Мария, с которой она ночами на кухне распивала чай? Эссен отчужденно раскланялась с Марией Петровной — не хотела, чтобы адвокат догадался об их близости на случай возможного ареста, говорила только по-французски, напевно растягивая слова и грассируя.

Едва затих стук копыт на Малой Сергиевской улице, как Мария Петровна, прихватив дочку Катю, также отправилась на вокзал, чтобы проследить за отправкой Эссен.

Она смешалась с толпой, заняла очередь в кассу, а сама не сводила глаз с публики, стоявшей у вагона первого класса. Адвокат картинно что-то рассказывал Эссен, похохатывал, покрикивал на кондуктора, заносившего коробки в купе. Эссен опустила густую вуаль на глаза и прижимала к груди букет роз. Она кокетничала и ни разу не взглянула в сторону Марии Петровны, чем очень обрадовала ее. «Слава богу, не заметила». Около вагона суетился господин в мягкой фетровой шляпе и полупальто с бархатным воротником. Эссен сразу направилась к нему и о чем-то спросила. Он торопливо достал карманные часы. Мария Петровна приметила еще шпика, тот держался на почтительном расстоянии, словно ждал сигнала. Ударил вокзальный колокол — десять минут Марии Петровне показались целой вечностью.

Вагон качнулся, и Эссен, стоявшая в дверях, стала уплывать. На мгновение она приподняла вуаль, и такой благодарностью полыхнули ее глаза, что Мария Петровна поняла: Эссен ее приметила, да ждала последней минуты. Улыбнулась, прижала к груди оторопевшую Катю и крепко ее расцеловала.

Последнее, что она заметила, — это фигуры шпиков, подошедших друг к другу и принявшихся о чем-то спорить. Но это ее не беспокоило. Эссен была вне опасности.

ПОЛКОВНИК МАСЛОВ

На мундире жандармского офицера Маслова прибавилось орденов. Он раздобрел, в глазах появился тот холодный и отчужденный блеск, который свидетельствовал о многих бессонных ночах, проведенных в жандармском управлении. Теперь он, начальник отдела, получил чин полковника. Внешне он почти не изменился, словно и не прошло пяти лет с тех пор, когда он вместе с этой дамой совершал поездку из Екатеринбурга в столицу. Дама провела его, как мальчишку. Потом ее судили. Дело вышло громкое, женщину сослали в Восточную Сибирь, откуда она бежала... Позднее ее арестовали в Петербурге на каком-то собрании и отпустили по глупости судейских под гласный надзор полиции. Женщина оказалась отчаянной и убежденной врагиней существующего строя. Множество агентурных сообщений проходило через его руки, там фигурировали ее подложные имена и партийные клички. Словно хамелеон, меняла внешность — то светская дама, то работница, то жеманная барынька, то кухарка из хорошего дома... Нет, можно удивляться изобретательности и находчивости преступницы, которая каждый раз словно в песок уходила! Ума, ловкости и дерзости не занимать! Последняя партийная кличка — Зверь! Какой смелостью нужно обладать, чтобы большевики, люди не трусливого десятка, дали этой женщине такую кличку! Полицейская кличка — Шикарная...

Когда-то читал в ее досье предупреждение: при аресте сохранять особую осторожность — дама была вооружена и великолепно стреляла... К тому же она образованна и прекрасно говорит по-французски... Опасна, очень опасна!

И вот, пожалуйте, документ. Полковник развернул папку, лежавшую на столе, и поднес бумагу к глазам. С годами появилась близорукость, а к очкам пока не может привыкнуть.

«Совершенно секретно

Его превосходительству господину директору департамента полиции

Выехавшие в конце октября и в первых числах ноября с. г. из С.-Петербурга с поручениями от заграничного Центрального комитета члены «С.-Петербургского Комитета Российской социал-демократической рабочей партии» известные — «София Петровна» и Лидия Христофоровна Гобби, по полученным агентурным сведениям, организовали съезд представителей «комитетов» указанной партии, но в каком городе, пока неизвестно.

Ввиду серьезности упомянутого съезда, на котором будут присутствовать, помимо членов «комитетов», все члены «Организационного Комитета» и, кроме того, делегат от заграничного Центрального Комитета, причем, по сведениям, таким делегатом будет Ульянов или Цедербаум, покорнейше прошу разрешения Вашего превосходительства командировать в место съезда четырех филеров вверенного мне охранного отделения, а также в случае надобности разрешения вызвать нужное количество филеров из ближайших охранных отделений.

К сему считаю долгом присовокупить, что ввиду особого значения лиц, которые выяснены наблюдением за «Софией Петровной» и Гобби по Москве, Киеву, Полтаве, Екатеринославу и Воронежу, является необходимым иметь вверенному мне отделению самые подробные сведения о деятельности этих лиц, а равно не подвергать их следственным действиям без предварительного согласия с С.-Петербургским охранным Отделением.

17 ноября 1903 г. № 362».

Полковник отложил бумагу и задумчиво прошелся по ковру. София Петровна, взятая писарями в кавычки, и есть Мария Моисеевна Эссен, с которой предстоит разговор. Разговор трудный, и ему хочется быть во всеоружии. Да, он, полковник, боится встречи с этой женщиной, ибо знает и ее живой ум и быструю реакцию, и железную волю, как знает и ее уверенность в правоте своих действий. Она ничего не испугается, и, наверняка, занимается придумыванием нового побега. В побегах, как и в нелегальных переходах границы, понаторела. И каждый раз совершает переходы границы с транспортом оружия, или литературы, которую по законам империи давно приравняли к оружию.

Нужно обдумать, взвесить, как лучше вести разговор. Затребовал все бумаги из департамента полиции. За Софией Петровной, теперь она зовется так, значится немало разных дел.

«М. В. Д.

Чиновник особых поручений V класса при департаменте полиции № 65 г. Париж

12 мая 1904 г.

Его превосходительству господину директору департамента полиции

Ульянов пока еще в Женеве, но скоро уедет на два месяца «в отпуск». Надо полагать, что в Россию. Я буду следить за его выездом и предупрежу Вас по телеграфу.

Самую видную роль среди искровцев в настоящее время играет особа, хорошо известная департаменту полиции под кличкой «Шикарная». Она теперь главный член Центрального Комитета, и без нее не предпринимается ничего. Для выяснения ее личности могут послужить нижеследующие данные: близкие люди зовут ее «Нина Львовна», вообще же в партии ее кличка «Зверь». Она бывшая ссыльная... Живет она в пансионе, где находится резиденция журнала. — Полковник прервал чтение и поморщился: название журнала разобрать не удалось. — ...И я запросил о ее личности женевскую полицию.

Кроме «Шикарной», в Центральном Комитете имеются два главных члена: один постоянно разъезжает по России, а другой в Женеве управляет типографией, экспедицией и пр. Первый из них скоро вернется в Женеву и тогда поедет в Россию «Шикарная». В ближайшем будущем предполагается отправить в Россию человек десять «работников». Я надеюсь, что буду знать об отъезде этих лиц, а также «Шикарной» и постараюсь своевременно предупредить...

Чиновник Особых Поручений Ратаев».

К сожалению, Эссен — не единственная, кто играет заглавную роль в среде большевиков. Беда в том, что таких, как Эссен, в партии много. И тут уважаемый Ратаев ошибается. И не десяток «работников», которых он в донесении взял в кавычки, нет, не десятки, а сотни и тысячи их в революционном движении. И как ни старался ретивый Ратаев предупредить охранное отделение о выезде в Россию этих людей, желая их обезвреживания на границе, все равно они просачиваются и с транспортом литературы, и с бомбами, и с револьверами, и с вредоносными идеями. Обезвредят одного — его место займет десяток других. Сила, грозная сила противостоит царскому престолу, и нужно предпринять глобальные меры, чтобы уничтожить инакомыслящих. И сделать это нужно скорее... Сегодня. Завтра будет поздно. Но что сделать, как истребить революционный дух в России, полковник не знал. И оттого так неприятен был предстоящий допрос Марии Эссен.

От горьких мыслей отвлек его дежурный ротмистр. Он бесшумно отворил дверь и, стараясь не стучать сапогами, мягко прошел по ковровой дорожке. Худой. С узкими плечами. С заостренным лицом. В отутюженном мундире, с кожаной папкой. Осторожно кашлянул, стараясь привлечь внимание полковника.

Полковник стоял у окна и тоскливо раздумывал, с чего начать разговор с Эссен... Уличать ее в присвоении чужих фамилий, в проживании по фальшивым паспортам не имело смысла. Он повернул, голову и спросил не без раздражения:

— Доставили?..

— Доставили, Павел Ефимович! — Ротмистр наклонил голову, ожидая дальнейших распоряжений.

— Прекрасно... — Полковник досадливо поморщился. Сказал по привычке, ничего прекрасного не было в доставке преступницы. Предстоял тяжелый и, скорее всего, бесполезный разговор, который, кроме неудовлетворенности, ничего не мог вызвать. — Доставили... Распорядитесь, чтобы провели в кабинет, и вызовите писаря для ведения протокола... Как заключенная?

— У господ большевиков ничего не узнаешь наперед. Держится спокойной, будто вины за собой не знает... Правда, пыталась заговорить с конвоем, и я приказал его сменить... Дамочка из тех, кто разом конвой распропагандирует и побег учинит... С нее этого станет...

В голосе ротмистра озабоченность. Полковник невольно усмехнулся — значит, и ротмистру не сладко приходится.

Эссен вошла быстрым шагом. Наклонила голову и выжидательно смотрела на полковника. У дверей застыл солдат. Высокого роста, с сердитым и тяжелым лицом. Полковник жестом его отпустил. Конечно, разговор наедине внушает больше надежды. Скупым жестом показал на стул, поставленный на середине комнаты. В углу за маленьким столиком писарь.

— Вас взяли на границе, в Александровске, под фамилией Уварова... Паспорт не ваш, о чем следствию хорошо известно. Ваша настоящая фамилия?

— Разумеется, Уварова, и только излишней ретивостью полиции можно объяснить мое задержание на границе, — отпарировала дама, поправляя рукой волосы.

— Послушайте, Мария Моисеевна, я не хочу унижать ни себя, ни вас длительным выяснением имен и фамилий, перечисленных в делах. Насчитал их скуки ради не менее двадцати... Поразительно, как разбираетесь в них, как не запутались. И все же вы напоминаете гребца, попавшего в шторм, которому не суждено доплыть до берега.

— Столь поэтичный образ делает вам честь. Непонятно, что только понимаете под берегом, — учтиво наклонив голову, не без приятности ответила Эссен. — Надеюсь, не самодержавие?!

— Нет, социализм...

— Ошибаетесь, господин полковник, безусловно, ошибаетесь: до берега, символизирующего новый социальный строй, я доплыву... И непременно! — На щеках ее проступил легкий румянец.

Полковник смотрел на женщину с удивлением: единственный раз вывел ее из себя и заставил волноваться. Как свято верит! Безумие какое-то...

— Хотя мы с вами явно веруем в разные социальные устои, предстоит разговор, о важности которого нет нужды напоминать. Вы сидите в доме предварительного заключения не первый месяц. И я, как начальник отдела жандармского управления, пригласил для весьма обстоятельного разговора. Я не льщу себя надеждой на откровения с вашей стороны, но уповаю на элементарную разумность. Долгое время вы скитались по России по паспорту Дешиной Зинаиды Васильевны, потом Инны Христофоровны Гобби, потом Уваровой, потом... Впрочем, не будем заниматься пустым препирательством: Дешина, Гобби, Уварова... Суть одна: ваше непримиримое и враждебное отношение к существующему строю. Конечно, коли вы будете упорствовать, что вытекает из докладной записки следователя, то для суда будет достаточно и факта проживания под разными паспортами. Действие уголовно наказуемо... Как известно, обвинение в бродяжничестве несет наказание каторгой до пяти лет.

— Важный разговор не начинают с угроз тюремного заключения. Не правда ли, в устах жандармского полковника угроза — лучшее доказательство демократии и свободы! — прищурила синие глаза Эссен.— Кстати, зачем угрожать тюрьмой, когда я нахожусь в заключении?! И допрос устрашающий! В Сибири бытует пословица: «Бродяги угрожают, тем и держат всех в страхе». Не хочу сравнивать вас с бродягой, но согласитесь — метод весьма недостойный.

Часы отбили пять ударов. Гири скрипя поползли вниз. Медные. Блестящие в солнечных лучах.

Стоял ясный сентябрьский день, которыми так богата ранняя осень. Солнечный. Без единого дуновения ветра. С голубым до синевы небом, когда покоем окутана вся природа.

Эссен ощущала тепло солнечных лучей, которыми был залит кабинет, — такой разительный контраст с камерой. Сырой и убогой. Она взглянула на полураспахнутое окно и увидала решетки. Решетки! Те же самые, что и в камере. Погас торжествующий день, а благообразный полковник стал обычным тюремщиком, в силу давнего знакомства претендующим на доверительный разговор. Эта мысль показалась Эссен столь забавной и смешной, что она улыбнулась.

— В доме предварительного заключения установили подложность паспорта. Вас опознали по карточкам, заведенным на Дешину. Кстати, в тот раз вы просидели в тюрьме несколько месяцев и усердно занимались пением. — Полковник радовался возможности нанести женщине удар. — И надзиратели узнали вас, назвав Зиной и певуньей.

— Ну и что следует из этого факта? Вы говорите об этом с возмущением, словно я обманула чье-то доверие. Разве до этого случая вы мне симпатизировали?.. — И опять она усмехнулась краем губ.

— Следствие отличает точность и необходимость выяснения обстоятельств дела: Дешина, Гобби, Уварова, Эссен...

— Полноте, господин полковник, факт обычный в подполье и не столь редко встречающийся... Обвинение строится на песке, все складывается как и в истории с Дешиной... Да, ездила по городам... И что? Меня отличает любовь к путешествиям. Ездила под чужим паспортом... И что? Подумайте о сложности выправить паспорт для незамужней женщины... Женщина вписана то в паспорт отца, то мужа... Возможно ли женщине получить собственный паспорт? Тысячи сложностей на пути. Это одно из безобразий, которое наталкивает на понимание неблагополучия общественного строя. Вот и приходится женщине, испытывающей страсть к путешествиям, идти на маленькие хитрости.

— Маленькие хитрости?! — возмутился полковник, и щеки его затряслись от негодования. — В качестве агента газеты «Искра» вы объездили чуть ли не все городские комитеты и как член Центрального Комитета партии делали информацию о расколе на Втором съезде. И везде боролись за принятие большевистской резолюции, поддерживающей Ленина. Кстати, к чужим фамилиям, которыми вы пользовались, можно прибавить новую — Соболева. — Полковник водрузил очки и, покопавшись в бумагах, прочитал донесение: — «...Департамент полиции был уверен, что «Шикарная» есть на самом деле Соболева. Прописывалась она по паспорту Инны Гобби. Однако по агентурным данным департамент полиции установил 11/XII идентичность «Шикарной» с Дешиной. По разосланным фотокарточкам Дешину признали Саратов и Ростов. Екатеринославские агенты не признали, но агент, — полковник проглотил фамилию, — видевший «Шикарную» на собрании в Екатеринославе, признал. В Саратове было произведено 19 обысков и были арестованы Лебедев, Смидович, Калашников и Четвериков. В Ростове — 21 обыск и 6 арестов».

Полковник закончил чтение и многозначительно замолчал.

— Нашли чему удивляться — обыскам и арестам! — не без ехидства отпарировала Эссен, не отрывая глаз от лица полковника Маслова. — В России обыски и аресты следуют безо всякой причины, берут правых и невиновных, лишь бы числом поболее. Обыски следуют, как и аресты, профилактические. Вы можете объяснить значение этого слова: «профилактический обыск», «профилактический арест»... И это практика департамента полиции, правительства. Вы хотите взвалить на меня ответственность за обыски и аресты? Очень странно. Полиция найдет повод для безобразия, найдет повод проявить над человеком насилие. Кстати, в прошлый арест несуразность первоначального обвинения против меня вынуждено было признать и следствие. Не от хорошей жизни полиция выдала проходное свидетельство в Одессу, а грозились долгой ссылкой в Архангельскую губернию.

— И до Одессы вы не добрались... Исчезли, как водится... Исчезли, чтобы объявиться за границей. Кстати, все резолюции, которые под вашим давлением принимались на собраниях, зашифровывались и пересылались Ленину Владимиру Ильичу. И делали это именно вы, Мария Моисеевна. Факт сомнению не подлежит... Вы принадлежите к ленинскому окружению, убежденному и опасному. — Полковник поднял глаза и, не уловив на лице заключенной растерянности, подумал: «Чего от нее ждать?!» И все же продолжал: — В тот раз исчезли вы из поля зрения наблюдения в Екатеринославе... И на вокзал не пришли, след был утерян...

Эссен молчала. И действительно, в Екатеринославе она решила бежать. Наблюдение велось столь открыто, что никакие хитрости не помогали. И ей, не пугливой, все чаще приходила мысль, как бы не навела шпиков на организацию социал-демократов. Мысль столь тягостная, что реветь хотелось. Выявляли связи — вот почему она оставалась на свободе. И решилась. Вечером поздно ввалилась в дом товарища и попросила отвезти на маленькую станцию, чтобы шпиками там и не пахло. Ранним утром ее, закутанную шалью, отвезли на полустанок на лошаденке. Вещи Шикарной сложила в узел до лучших времен. Время было такое тревожное. Ленин вышел из редакции газеты «Искра». «Искра», которую неоднократно доставляла в Россию то в чемоданах с двойным дном, то через контрабандистов, стала меньшевистской. Нужен был новый съезд...

И Эссен включилась в борьбу за его созыв. Мелькали города Сибири, Урала, Кавказа... Сколько верст она исколесила, сколько городов повидала, скольких людей повстречала! И вновь уезжала в Женеву к Ленину. Нужно было отчитаться о проведенной работе, рассказать, чем живет партия.

— Ваша встреча в апреле 1904 года с Плехановым произошла в Париже? Кстати, в Париж вы были посланы Лениным? Объясните цель поездки... — Полковник говорил вкрадчиво, осторожно, словно экономил слова. — Каково ваше впечатление о Георгии Валентиновиче?.. Заодно уточните и дату своего приезда в Париж.

— Я такого эпизода не припомню... Не имею чести быть знакомой с Георгием Валентиновичем.

Эссен отказалась от ответа, да и вообще отвечать по существу не следовало. Никаких конкретных данных не должен содержать ответ. Это единственная правильная тактика во время следствия.

— Разве речь не шла о практике рабочего движения в России? Не касалась руководящей роли Ульянова-Ленина в партии?!

Полковник ставил вопросы и терпеливо ждал ответа.

— Коли не было встречи, так не было и разговоров! — недоуменно ответила Эссен, посмеиваясь синими глазами. — Очень трудно вести разговор, когда собеседник руководствуется одному ему известными и, в общем-то, ошибочными понятиями.

— Хорошо... С какой целью вы были направлены Лениным в Россию?

Полковник не замечал выпадов Эссен. Внимательно смотрел на ее лицо и думал: что удерживает эту женщину в рядах социал-демократии, что придает силы переносить тяготы подполья? Сколько возможностей она, обаятельная и образованная, имела бы, если бы распорядилась жизнью по-другому... И все же предпочитает скитания, каторгу, невзгоды. Пожал недоуменно плечами и сказал:

— Напрасно упорствуете. Известно, цель была поставлена немалая — подготовка к Третьему съезду партии. Третий съезд... Данные, какими вы располагаете относительно подготовки съезда, были бы бесценными для охранного отделения... Подумайте...

— Не трудитесь продолжать, полковник. — В голосе Эссен такое пренебрежение, будто обращается к половому в трактире. — И не забывайтесь, милостивый государь...

Полковник с трудом сдержал гнев. Глаза потемнели, он достал портсигар и закурил, стараясь скрыть волнение. Удивительно трудно вести допрос! И какая открытая насмешка! И так ведет себя женщина, о которой полиция располагает исчерпывающими сведениями! На что она надеется? О чем думает? И так унижает его, полковника министерства внутренних дел!

Подумав, раскрыл папку и просмотрел письмо, перехваченное полицией. Помедлил и протянул его для прочтения Эссен.

И опять тягуче звонили часы. Вой, как в кладбищенской церкви при отпевании покойника. Эссен устала и от допроса, и от нечеловеческого напряжения. Была искренне расстроена: многое известно полковнику, и причем из первых рук. Значит, в партии провокатор. Как горестно об этом думать!.. Провокатор! И опять какой-то бумагой размахивает полковник, и опять немалый подвох...

— Потрудитесь дать объяснение следствию по поводу вашего письма. — Полковник положил на столик под зеленым сукном бумагу и встал, боясь за ее сохранность. От этих социалисток жди беды!

Эссен наклонилась и, зная о запрещении брать бумагу руками, прищурив глаза принялась читать:

«Химический текст. 14 августа 1904 года.

19 июля. Мои дорогие, спешу послать весточку о себе. Как вам уже известно, я взята в Александровске с паспортом Уваровой. Там мне предъявили мою фотографическую карточку и заявили мне, что я не Уварова и не Дешина. Препроводили меня сюда в Питер, сижу в предварительном пока под фамилией Дешиной Зинаиды Васильевны. И здесь на допросе мне сообщили, что им известно, что Дешина давно-де замужем и что я и в прошлом году сидела не под своим именем и т. д. «Кто же вы, этого мы пока не знаем, и если не узнаем, то будем судить вас, как бродягу». Мне в Александровске удалось вот что узнать — примите к сведению. В Берлине, уже, кажется, четвертый год, очень близко к транспортной организации С. Д., если не в ней самой находится предатель, он православный, лет 30-35, блондин, с русой бородкой, жандармам известен под фамилией Гарин. Все провалы в Александровске есть дело его рук. За последнюю неделю было арестовано четыре человека с литературой, 2 студента и 2 студентки. Им заявили еще до обыска, что везут они литературу на себе в таком-то количестве и таких-то названий. Обо мне была накануне получена телеграмма, что я еду по паспорту Уваровой в понедельник. Что за мной в Берлине следили, это несомненно, но знать, что я еду в понедельник, мог только свой человек. Итак, примите это к сведению и разберите досконально, а пока надо прекратить в Берлине все дела и по возможности разъехаться всем оттуда. Ну, вот и все, что я могу сообщить. О себе писать не стоит, сами понимаете, каково настроение. Так глупо пропасть. Обидно до смерти. Даже жить не хочется. И без меня, конечно, жизнь пойдет, я знаю это, но мне-то без этой жизни не жить. Ну, всего, всего лучшего. Крепко всех обнимаю. Всех помню, всех люблю и жду весточки».

Эссен читала с болью. Перехватили ее письмо, посланное со всякими предосторожностями в Берлин. Значит, предупреждение о провокаторе не дошло до назначения. Провокатор продолжает делать черное дело. В том, что ее предал провокатор, сомнения нет. Она могла назвать его имя, поэтому дала такие точные приметы, уверенная, что товарищи разберутся. Сколько бед принесет, коли его не обезвредить!

От огорчения зазвенело в ушах и кабинет раскачивался, как палуба при шторме. Это ощущение стало повторяться на допросах с досадным постоянством. Она кинула быстрый взгляд на полковника Маслова. Нет, удовольствия господину полковнику она не доставит: и подлинных чувств не выдаст, и в обморок не упадет. Придвинулась к спинке стула, ища опору. И молчала.

— Прочитали?! — Голос полковника доносился откуда-то издалека. — Государство обладает аппаратом, да-с, превосходно поставленным сыскным аппаратом, и всякие запирательства ставят вас в смешное положение.

Эссен, овладев собой, рассматривала полковника с интересом и не без иронии. И этот взгляд его возмущал. Он откашлялся и сухо спросил:

— Признаете письмо? Что вы имели в виду, когда информировал и о так называемом предателе партию?

— Конечно, письмо своим не признаю! — рассмеялась в лицо полковнику Эссен. — Поскольку не признаю, то не могу ответить на вопрос, что имела в виду безымянная корреспондентка.

— Письмо не безымянное, а подписано партийной кличкой Сокол. И это ваша кличка, Мария Моисеевна. — Потеряв терпение, полковник стукнул кулаком по столу: — Ваша...

— Гнев — не лучший советчик в делах следствия! — презрительно бросила Эссен. — Ваша ошибка — в большой самонадеянности. Видите ли, все-то вы знаете лучше меня... Но дело не только в знании, а в доказательствах. А доказательств нет! К тому же допрос продолжается пять часов... Я устала отчаянно, да и у вас такой возбужденный и замученный вид... — не отказала себе в удовольствии. — Больше не скажу ни единого слова.

— Скажете! Будете упрашивать, чтобы выслушал вас, любезная Мария Моисеевна, да времечко будет упущено! — кричал полковник, поднявшись во весь рост. — Скажете!..

— Стыдитесь! — Эссен холодно блеснула синими глазами.

Полковник яростно нажал кнопку звонка.

СОКОЛ

Стояли холодные декабрьские дни 1904 года. Эссен продолжала находиться под следствием в доме предварительного заключения. Она похудела, побледнела и все чаще ощущала дикую головную боль. Хотела пожаловаться врачу, да понимала бесполезность подобного шага. Даже надзиратель дядька Иван и тот вздыхал, унося из камеры нетронутым тюремное питание. От бессонницы пропал аппетит, и запах тюремной баланды казался отвратительным. За день выпивала стакан молока, который при обходе прописал врач, пораженный ее бледностью и худобой.

— Какую красоту загубила! — Качал головой дядька Иван и с осуждением смотрел на Эссен. — Барышня, в каждое дежурство все хуже становитесь. Краше в гроб кладут. Может, чем помочь?! Записочку там передать...

Эссен отрицательно качала головой. Сидела она под чужим паспортом, обвинялась в бродяжничестве, за что полагалась каторга, и никого не могла вызывать на свидание. За каждым, кто явился бы на свидание, началась бы слежка, а беду накликать на друзей не в ее правилах. Имени своего не открывала. Решила терпеть до последнего момента, а затем открыть настоящую фамилию и выбить из рук следствия обвинение в бродяжничестве. Но и в этом случае все было не просто: потянутся нити к побегу из Олекминска. На беду, и болезнь накатилась. После последнего допроса полковник Маслов ее не вызывал — видно, готовил ловушку.

В коридоре послышались шаги. Осторожные и неторопливые. Так ходил старший надзиратель, большой мастер по искоренению перестукивания. Словно барс, он бесшумно двигался по коридору, а потом неожиданно распахивал дверь и заставал арестованного на месте преступления. Он устраивал безобразный крик на всю тюрьму, грозил каторгой, поносил провинившегося последними словами. Раздув щеки, старшой хватался за свисток, висевший на груди. Собирались надзиратели, потом приходил дежурный офицер, и виновного уводили в карцер. Мелкий человек был этот Филипповский: чужая беда доставляла ему радость...

Мария его презирала. Садист... Настоящий садист... Правда, в последнее время из-за нездоровья стучать перестала.

На этот раз Филипповский остановился около ее двери. Погремел ключами, стукнул волчком, бесшумно открыл дверь. Сухой. Длинный. Со злыми глазами на чернявом лице. Мундирчик отутюженный, сапоги блестели.

— Встать! — прокричал неуверенно Филипповский.

Конечно, арестантка скорее в карцер отправится, чем встанет при его появлении. Знал превосходно и каждый раз кричал из любви к порядку. Подождал и сердито приказал:

— В свиданную комнату!

Эссен от удивления всплеснула руками. Ее на свидание?! Перепутал, прохвост, хочет поиздеваться. Беспомощно огляделась. Дверь оставалась открытой, и на пороге застыл дядька Иван. Она поймала его взгляд и поняла: правда. Кто? Кто может быть? Намотала на голову пуховый платок, одела парижское пальто, в котором спала в камере из-за холода, и перчатки. Посмотрела на руки и рассмеялась, но перчатки не сняла.

Тюремные коридоры запутанные и утомительные. Частые переходы, подъемы, лестницы, на которые с трудом карабкалась в длинном платье. От непривычки сердце словно ухало, а руки тряслись. Кружилась голова. Черные мушки летали перед глазами. К горлу подкатывался сладковатый ком. Лестница уходила из-под ног, и она испуганно хваталась руками за стены.

Свиданную, небольшую комнату, решетка перегораживала на две неравные части. С одной стороны к решетке подходили посетители, к другой — арестованные. По середине коридорчика, образованного решетками, разгуливал надзиратель, следя, чтобы во время свиданий не происходило недозволенных разговоров и передач.

Эссен готовила себя к неожиданной встрече. Кто мог быть? Ясно одно: незнакомый. Нужно владеть собой и не подавать вида, что встречаешься впервые. Наверняка кто-то назвался родственником. Свидание разрешали сестрам, братьям да родителям. Конечно, имелась спасительная лазейка — жених и невеста. Но последнее время начались большие строгости, и некоторых арестовывали, заподозрив во лжи.

При ее появлении со стула поднялась и подошла к решетке девушка. Худенькая. Маленькая. Она, видимо, волновалась и плохо представляла, что должна делать. В глазах испуг. Эссен до боли жалела девушку, рисковавшую собой. И сразу всю опасность приняла на свои плечи. Плохо, не знает, под какой фамилией явилась незнакомка.

— Милая моя! — улыбнулась Эссен и прижалась лицом к решетке. И сразу поняла, как устала от одиночества, от тюремного заключения.

Неожиданно ее выручила девушка. Вскинув голову, она сильным голосом заговорила:

— Я прибыла от Красного Креста. Княжна Дондукова, весьма влиятельная особа, добилась разрешения на посещения представителями Красного Креста женщин, длительное время находящихся в тюрьмах. Я настаивала, чтобы меня, как представителя Красного Креста, провели по камерам, но в этом было отказано. — Девушка бросила грозный взгляд на надзирателя, прохаживающегося по коридору и прислушивающегося к разговору. — Хотелось бы узнать, в чем вы нуждаетесь? И чем можем быть полезными?.. Вы так бледны... Нездоровы?.. Разрешают ли вам прогулки? Каков режим тюремного заключения?

Эссен развеселилась. Молодчага! А она приняла ее за несмышленыша! И тюремщик нос повесил, его, как зверя, девица загнала в клетку.

— По инструкции разговаривать во время свиданий о тюремных порядках не полагается, — скрипуче вмешался надзиратель в разговор.

— Потрудитесь не подсказывать, о чем следует беседовать представителям Красного Креста с несчастными, отрезанными от мира! — метнула гневный взгляд девица. — По-про-шу не прерывать и не забывать, что я представляю международную организацию Красного Креста! — Девица презрительно выпятила нижнюю губку. — Не смейте мельтешить перед глазами и контролировать разговоры. Княжна Дондукова, особа весьма влиятельная, может и господину министру нанести визит, чтобы рассказать о ваших порядках.

Эссен была в восторге. Умница... Умница... Интересно, кто такая?.. В мифических представителей Красного Креста не верила — наверняка Петербургский комитет нашел возможность установить связь. И надзиратель притих... Эти негодяи смелые только перед беззащитными.

— Порядки самые безобразные, как и во всех российских тюрьмах: кормят преотвратно, на арестованного отпускается казной десять копеек в день, но администрация безбожно ворует. Прогулки сокращены до пятнадцати минут вместо положенного получаса. Меня как лишили прогулок, так и держат в камере без воздуха и движений...

— Нужно дамочке объяснить причину наказания... Наказали за отказ от показаний на следствии... Сколько бились... — Надзиратель хотел что-то сказать, но, заметив, как яростно девица махала руками, замолчал.

— В камерах содержатся женщины с детьми, и даже дети лишены воздуха и минимального питания... Медицинское обслуживание мерзкое — ни лекарств, ни помощи... Недавно человек умер от заражения крови. В больницу его так и не доставили.

Девица достала записную книжку, окованную золотым кантом, и золотой карандашик, которые произвели впечатление на надзирателя, и деловито записывала.

Долго говорила Эссен, вспоминая безобразия и беззакония. Конечно, она не была так наивна, чтобы верить в действенные последствия от посещения дома предварительного заключения представителем Красного Креста, просто хотела, чтобы эти сведения дошли до Петербургского комитета.

Надзиратель сверлил заключенную колючим взглядом, но это ее мало беспокоило. Давно убедилась: волю и силы возвращает непрерывная борьба с тюремной администрацией. Ну и пусть карцер! И не то видывала.

Расстались дружелюбно. Девица вытащила из саквояжа большой сверток и потребовала, чтобы его немедленно передали Эссен. Надзиратель заупрямился, требуя, чтобы вещи представили бы на досмотр в канцелярию. Но и тут победила девица:

— Вещи просмотрены в Главном тюремном управлении, куда были доставлены самой княжной Дондуковой! И нечего в них шарить! Требую передачи вещей в моем присутствии, и не потому, что желаю передать недозволенное, а исключительно из-за боязни пропажи... Нет, нет... Досмотра не допущу и требую начальника тюрьмы! — Звенел ее голос. — Княжна Дондукова в родстве с императорской фамилией и патронаж над тюрьмами осуществляет всю святую жизнь. — Девица ловко осенила себя крестным знамением. — Отоприте дверь и передайте пакет. Да и кто вы такой, чтобы ставить себя и над княжной Дундуковой, и над главным тюремным управлением, и над министром юстиции, и над Красным Крестом?!

Эссен давно не встречала такого блистательного ристалища. Девица била без промаха. Что ни слово, то удар кинжала. Да, товарищи знали, кого посылали, фамилия княжны Дондуковой, благотворительницы, мелькала в газетах.

В камеру Эссен возвращалась на крыльях. Безусловно, девица не стала бы метать громы и молнии, уничтожая надзирателя, коли пакет не имел бы сюрприза. Во время поединка она не очень надеялась на успех: слишком большое нарушение тюремных правил. И какая отчаянная девица! Все смела на своем пути, как ураган.

Захлопнулась дверь, ушел надзиратель дядька Иван. Она прижимала к груди пакет и была счастлива: наконец-то осталась одна со своей драгоценной ношей. Осторожно развертывала посылку. Суконный костюм... Славно. Ее пришел в полную негодность... Валенцы... Превосходно. Измучилась от радикулита и сырости... Платок грубой шерсти... Спасибо товарищам... Шерстяные носки. Рукавицы, пахнущие овчиной... Молодцы-то какие!.. Баночный чай Филиппова. Пахучий и душистый. Коробка конфет. Так, фольга надорвана. Значит, письмо внутри коробки.

От волнения тряслись руки. Извлекла тонкие листки папиросной бумаги. Знакомый ровный почерк. Письмо от

Надежды Константиновны Крупской, адресованное Соколу. Сокол — одна из ее партийных кличек. Спрятала письмо, боясь, как бы надзиратели не подсмотрели. Заставила себя успокоиться и принялась читать.

«Милая, дорогая, давно собиралась написать тебе, да все не удавалось как-то. И сейчас не знаю, с чего начать. ЦК спредательствовал хуже Плеханова, об этом ты уже знаешь. Сейчас они целиком перешли на сторону меньшинства, даже агентов назначают из меньшинства и помогают этому последнему вести дезорганизаторскую работу. В наших руках переписка Глебова с коллегией. Ну и скотина же! Тут уж не самообман, а прямое надувательство пошло. ЦО срамится все более и более. Чего только не пишут теперь Плеханов, Засулич и Старовер. Все стараются доказать, что старая «Искра» была плоха, потому что там властвовал самодержец Ленин. Особенно Плеханов распинается. Недавно ЦО выпустил листок «К членам партии» о земской кампании, где предлагал не устращать земцев, и таким путем сели здорово в лужу. Но так как Лепин выпустил брошюру против листка «Искры», то Плеханов защищает листок и точку зрения Старовера, этот последний повторяет все те пошлости, которые раньше говорились Розановыми и К° о воздействии на предводителей дворянства и т. п. Вообще, теперь новая «Искра» старательно подвергает критике старую «Искру», всячески топчет ее в грязь...

ЦК и ЦО вошли в сделку на почве недопущения съезда. Теперь, по признанию самого ЦК, уже 16 правоспособных комитетов высказались за съезд, но Совет наутверждал еще фиктивных комитетов и теперь за съезд нужно уже 19. Впрочем, о 16 комитетах говорит ЦК по недоразумению. ЦО поступает проще — он объявляет просто-напросто резолюции фальшивыми, а комитеты недееспособными. Комитеты теперь «в осадном положении», наезжает в город орда меньшевиков, просят работы и, заполучив связи с рабочими, стараются всячески дискредитировать комитет, пользуясь самыми демагогическими и нечестными приемами. Подняв против комитета периферии, они ставят комитету ультиматум — кооптировать в комитет меньшевиков и в случае отказа основывают в городе свой комитет, при одобрении ЦК и ЦО. Прямо черт знает что такое! Литературу большинства они объявили непартийной и отказались перевозить ее... Большинство образовало свое бюро комитетов большинства, а с января начинает выходить у большинства своя газета. Скверно пока насчет презренного металла, но это дело наживное... Атмосфера заграничная в этом году лучше, чем в прошлом, много славной молодежи понаехало, правда публика молодая, ей еще учиться надо... Зато народ честный, убежденный. Как-нибудь справимся. Крепко целую тебя и обнимаю крепко, крепко.

В чем тебя обвиняют? Какие улики? Почему тебя взяли?

Письмо это дойдет до тебя, верно не раньше, как к Новому году. С Новым годом! С новым органом «Вперед»!

Р. S. Письмо это писано с неделю назад. Теперь настроение другое — так и кипит кругом работа, лезем напролом. Письмо Старика (В. И. Ленина. — М. Э.) лучше всего передает это настроение».

Эссен спрятала письмо в вырез платья на груди и снова зашуршала конвертом. Новое письмо! Бережно развернула аккуратные листки.

«От Ленина Нине Львовне личное

24.12.04

Дорогая зверушка! Давно собираюсь написать Вам, да мешает сутолока. У нас теперь подъем духа и заняты все страшно: вчера вышло объявление об издании нашей газеты «Вперед». Все большинство ликует и ободрено, как никогда. Наконец-то порвали эту поганую склоку и заработаем дружно вместе с теми, кто хочет работать, а не скандалить! Группа литераторов подобралась хорошая, есть свежие силы, деньжонок мало, но вскоре должны быть. Центральный Комитет, предавший нас, потерял всякий кредит, кооптировал (подло — тайком) меньшевиков и мечется в борьбе против съезда. Комитеты большинства объединяются, выбрали уже бюро, и теперь орган объединит их вполне. Ура! Не падайте духом, теперь мы все оживаем и оживем. Так или иначе, немножко раньше или немножко позже надеемся непременно и Вас увидеть. Черкните о своем здоровье и, главное, будьте бодры; помните, что мы с Вами еще не так стары, — все еще впереди. Крепко обнимаю.

Ваш Ленин».

Эссен долго смотрела на письма. Сердце переполняла нежность. Сколько доброты и приветливости в этих письмах! Сколько заботливости и товарищеской верности. Письма звали к работе, к действию. Хотелось жить и бороться рядом с такими удивительными людьми. Она никогда и не сомневалась, что большинство, или, как писала Надежда Константиновна, большевики, победят. И как они смогут не победить, коли во главе их Владимир Ильич Ленин!

И сразу раздвинулись стены камеры, словно не стало мерзости запустения. Все было залито солнцем, как тогда, когда она по совету Владимира Ильича Лепина совершала поездку в Швейцарские Альпы, в Интерлакен.

Она устала от сумятицы, от долгих и пустых споров с меньшевиками, тормозившими созыв нового партийного съезда. Ее честная натура была возмущена их раскольнической деятельностью. Дело дошло до того, что, завидев на улице противника, она переходила на другую сторону, не желая здороваться. Надежда Константиновна посмеялась над таким способом выражения чувств, а Владимир Ильич посоветовал побывать в Альпах. Она любила путешествовать — ничто так не укрепляет нервы, как хождение в горах.

Эссен, захваченная боями с меньшевиками, плохо спала, осунулась, на руках высыпала экзема.

И вот, надев на спину рюкзак, как домовитая немка, она отправилась в Интерлакен, небольшой городок, лежавший на берегу Женевского озера. Дорога вилась серпантином, петляя и скрываясь в густых зарослях лесов. На террасах, заросших соснами и елями, виднелись виллы богачей, наезжавших из разных стран. Осенним разноцветьем вспыхивали крыши, заплетенные диким виноградом. Дикий виноград рос повсюду, и листья, прихваченные первым морозцем, пламенели. Дотошные хозяйки придавали фасадам домов, разукрашенных диким виноградом, форму гигантского листа, потрясавшего воображение. Какая красота! Дух захватывало, она смотрела с горы вниз, не в силах оторвать глаз от сказочного разноцветья деревьев. Золотились купола церквей. Высоко поднимали свои остроконечные вершины туи. По сочным лугам неторопливо передвигались симменталки — крупные коровы. Черно-белые. С колокольцами, поражавшими размерами. Сладкий перезвон сопровождал каждый шаг коров. Изумрудные травы залиты красными маками, затканы альпийскими цветами. И над всей этой благодатью голубое до синевы небо. На повороте дороги она прижалась к утесу, не в силах отвести глаз от великолепия Швейцарских Альп. В прозрачном воздухе разливался перезвон церквушек. Виднелись альпийские хижины с яркими крышами, большущими террасами резного дуба. Да и сами хижины не соответствовали российским представлениям о хижине, они были сложены из дубов, почерневших от непогоды и выстоявших не один десяток лет. Окна украшали литые решетки и ящики цветущей герани. И в больших городах герань заполоняла окна домов, но тут в горах торжествовала. Махровая. Крупная. Белая. Розовая, сиреневая. Чудо чудное, диво дивное. И над всей благодатью возвышались горные вершины с вечными снегами. Белизна снегов слепила глаза. Слышался рев падающего водопада. Огромные струи воды дробились в солнечных лучах. Эссен перевела дух и в который раз порадовалась красоте. В густую зелень хвои, покрывавшей горы, вкраплялись желтые листья кленов, золото берез, красноватые листья осины, тронутые первым морозцем.

Остановку она сделала в крошечном городе, откуда начиналась немецкая часть Швейцарии. Здесь царила строгая готика. Низкие дома, залитые солнцем, островерхие крыши. Первые этажи из грубого камня, массивные глыбы, покоряющие прочностью. Над первым, каменным этажом — второй, сложенный из черных бревен и разукрашенный балконами с горшками герани. Оживляли постройки и жалюзи из разноцветного железа.

У небольшого отеля мужчина поливал из лейки цветы, украшавшие входную дверь. Жена его вытирала замшевыми тряпками стекла. И все неторопливо, не спеша. Женщина принялась осторожно вытаскивать из букетов засохшие ромашки, и мужчина вновь неторопливо поливал их водой. Мария оглянулась. Благодать-то какая! Дома расчерчены деревянными полосами, характерными для готики и придававшими им особый колорит. Рядом с отелем вокзал, куда, попыхивая, прибывал небольшой паровозик с пятью открытыми вагонами. Когда-то она путешествовала на таком поезде из ожившей сказки и восхищалась лесами, мелькавшими за окнами, да свистящим ветерком.

У коновязи, сооруженной у отеля, именно сооруженной из черных бревен с навесом и скамьями, толпились богатые англичане. С профессиональным знанием рассматривали лошадей, выбирая для путешествия в горы. Дамы в длинных амазонках и шляпах с вуалью. Мужчины в бриджах и жокейских шапочках. Немногословные. Со стеками. Здесь и извозчики для богатых туристов. И извозчики из сказки. У лошадей расчесаны гривы, в косички вплетены цветы. Попоны разукрашены металлическими наклепками. Извозчики в кафтанах с золотыми галунами. В цилиндрах. По углам пролетки большие фонари, их зажигают во время туманов. Погода в горах неустойчивая, а здесь, в Швейцарии, в стране, рассчитанной на туризм, все предусмотрено. Сухонькую англичанку, украшенную голубой шляпкой, осторожно усаживали в пролетку. Старушка требовала, чтобы для безопасности пристегнули ремни. Молодые люди, гарцевавшие на лошадях, смеялись. Но Эссен знала: пристегнут, раз заплатила деньги!

Из тоннеля, проложенного в горах, вынырнул поезд, следовавший на запад. Паровоз с длинной трубой выбрасывал дым, который растворялся в солнечном великолепии, в голубом небе. Англичанка сердито выговаривала что-то кучеру. Эссен посмотрела на нее с сожалением.

На велосипеде проезжал черный человек, обмотанный проволокой. Трубочист, будто из сказки Андерсена. С пакетами спешил на велосипеде мальчик из магазина Мигро. Тащил тележку с бидонами огромный сенбернар. К ошейнику подвязали кошель. Хозяйки выходили из домов и наливали себе молоко из бидонов, а деньги клали в кошель. Сенбернар терпеливо ждал, высунув мокрый язык. Сенбернары, странствующие по городу, в горных районах обычное явление.

Эссен с восторгом смотрела, как неторопливо и спокойно этот гигант передвигался по узким улочкам. На морде добродушие. Не утерпела и принялась гладить по вьющейся шерсти, чесала, к его удовольствию, за ушами. Наконец, сенбернар встряхнулся и пошел, громыхая бидонами, развозить молоко по улочкам с заборами из стриженого самшита.

Она забрела на улочку с низкими домиками. Крыша из дранки, позеленевшей от мха, была расчерчена белыми перемычками. И опять ближе к центру выросли двухэтажные дома в четыре окна. По привычке первый этаж выкрасили в белый цвет, второй — в серый. Наличники на окнах зеленые или розовые. И опять благоухала герань на балконах. На крышах крутился флюгер. Мария засмеялась: в который раз встречала флюгер — матрос, смотрящий вперед. Швейцарцы, как всякий народ, лишенный моря, любили морские атрибуты. Перед домами палисадники, засаженные розами на длинных ножках. Красными и белыми, подобранными по контрасту. Запах роз перебивался благовониями кондитерской.

Прозвонил звонок, и из школы, невидимой из-за цветов, выбежали школьники. Мальчики и девочки неслись, оживляя тихие и чинные улицы. За плечами лосевые ранцы, на ногах ботинки на толстой подошве. За школьниками мчались с лаем собаки, совсем как в России. Только собаки в разноцветных ошейниках. Выстриженные и выщипанные.

И Эссен до боли захотелось встретить какую-нибудь жучку или шарика. Клокастую. Поджарую. Невыстриженную. С красным языком, болтавшимся набоку. И жарким дыханием. Жучку, приветливо машущую куцым обрубком хвоста. С веселыми, бесшабашными глазами. Нет, видно, к тихой Швейцарии ей никогда не привыкнуть. Все чужое... Все холодное... До боли захотелось в Россию.

Она не стала взбираться в горы на вершину Jugendfrau и вернулась в Женеву.

В семействе Ульяновых не удивились ее раннему возвращению. Только в глазах Владимира Ильича она увидела смешинки. Он все понял. Как и Мария Моисеевна, он тосковал по России, мечтал поскорее вырваться на родину.

Жили Ульяновы в рабочем предместье Женевы, в Сешероне. Занимали скромную квартирку. Вместе с ними некоторое время жила и она, Мария Эссен. Какие то были счастливые дни! Владимир Ильич много работал. Он писал книгу «Шаг вперед, два назад», разоблачал ренегатство меньшевиков, боролся так, как умел он один. Работал в маленькой комнатке, засиживаясь вечерами. А она, Мария Моисеевна, сидела на скамеечке с Елизаветой Васильевной, и, боясь помешать Владимиру Ильичу, они тихо разговаривали. Сколько доброты и ума излучала Елизавета Васильевна, мать Надежды Константиновны!

И как ее любила Эссен! Надежда Константиновна в этих разговорах участия не принимала, разбирала корреспонденцию, шифровала письма в Россию. Труженица необыкновенная и свободного времени практически не имела. Разговор шел, как всегда, о России...

«У пролетариата нет иного оружия в борьбе за власть, кроме организации», — писал Владимир Ильич, а она, организатор и пропагандист, в такое горячее время сидит в каменном мешке дома предварительного заключения.

Эссен от возмущения стукнула кулаком по стене, скользкой и липкой. Натянула на плечи одеяло и тоскливо посмотрела в окно. Решетка в крупную клетку и клочок неба. Где взять силы, чтобы продолжить эту каторгу? А силы нужно найти... Как удивился бы Владимир Ильич, коли узнал бы о ее меланхолии. Жить, чтобы бороться, — бороться, чтобы жить... Иного пути нет. К тому же она богата: у нее есть прошлое, есть воспоминания, неподвластные тюремщикам.

...Она была послана Владимиром Ильичем в Париж к Плеханову. При ее отъезде из Женевы Владимир Ильич советовал непременно побывать у Стены коммунаров на кладбище Пер-Лашез.

День выдался непривычно пасмурный для Парижа. На конке доехала до кладбища Пер-Лашез. Широкие ворота распахнуты. Траурная процессия, продрогшая от дождя, медленно вползала на кладбище. Слепые лошади в белых попонах тащили катафалк, за которым семенила старая женщина в черном капоре. Она не плакала, тусклый и безразличный взгляд ее скользил по сторонам. Перешагивали через лужи родственники с траурным крепом на шляпах. Молодой мужчина вел за руку ребенка в черном костюмчике, который никак не мог понять серьезности происходившего и шлепал по лужам.

Эссен пошла за процессией и сразу свернула влево. На дорожках, посыпанных крупным песком, прошлогодний слежавшийся лист. Пахло прелостью и могильной сыростью. И холод был кладбищенским.

Проходила между могил. С мраморными крестами, огороженными поржавевшими оградами. «И тут решетки!» — не без изумления заметила она. И увидела девочку. Девочка, не обращая внимания на дождь, сидела, как нахохлившаяся птичка, на скамье, у свежей могилы с деревянным крестом и венком из увядших цветов. На лице не видно ни слез, ни горя — одно тупое безразличие, как при сильной боли. Мария поклонилась и побыстрее ушла, чтобы не смущать ее своим присутствием. Очевидно, так и она сидела у могилы матери в Самаре. Как давно это было! И как больно заныло сердце!

Оглушительно чирикали воробьи. Перепрыгивали через лужи, запрокидывали крошечные головки и купались. Жизнь — всюду жизнь, даже за кладбищенской оградой.

Прошла Мария и мимо могилы, в которой была похоронена какая-то русская. Надпись стерлась, фотография выцвела. Могила заброшенная. «О, как страшно умереть на чужбине!» — невольно подумала она и положила к изголовью букетик фиалок.

На дорожке вырос склеп, сооружение из камня и стекла.

Высоко в небо поднял крест ангел, благословляя коленопреклоненную женщину, лицо ее скрывали тяжелые складки камня. Крошечная могилка усыпана цветами. Значит, здесь похоронен ребенок. У могилки мать, не обращавшая внимания на дождь, с невидящими глазами. Нет большего горя, чем хоронить своего ребенка. Женщина упала на могилку, обняла ее и тяжело зарыдала. Узкая тропка повернула направо. И перед Эссен открылась Стена коммунаров... То были последние дни Коммуны 1871 года. Войска генерала Тьера ворвались в Париж, залив его кровью. Отряд коммунаров укрылся на кладбище Пер-Лашез. Коммунары, отстреливаясь, прятались за могилами. Солдаты Тьера выбивали их и теснили к каменной стене, которой было окружено кладбище. Коммунаров расстреляли у стены...

Стена и сегодня хранила следы пуль. И Мария сердцем прочитала трагедию тех дней. Растерзанные и окровавленные коммунары прижались к стене. Гордо встречали свой смертный час. Никто не просил пощады. Даже раненые, измученные битвой, стояли плечо к плечу с друзьями. Знали: умирали за будущее. Такая смерть не страшна, такая смерть почетна. И Стена коммунаров стала бессмертной.

Каменная Стена коммунаров увита зеленым плющом. Плющ расползался по стене, символизируя жизнь. На восковых листочках висели капли дождя, и казалось, что и сегодня Франция оплакивает гибель героев. Бронзовая женщина широко распахнула руки, словно мать, стараясь защитить детей. И надпись редкостная но лаконизму: «Мертвым — Коммуна».

И Эссен вспомнила, как выступал Владимир Ильич в Женеве на Дне памяти Парижской коммуны, как он верил, что Коммуна послужит прообразом для России в социальном преобразовании.

Они тогда возвращались с митинга вместе. Медленно брели по тихим улицам. Владимир Ильич был радостно возбужден. Он верил, что скоро, очень скоро Парижская Коммуна «станет в порядок дня».

Начался дождь. Владимир Ильич уже ушел, сославшись на дела, а Мария долго сидела на скамье, не обращая внимания на дождь. И мысли ее возвращались к Владимиру Ильичу. Какое счастье, что у России есть Ленин!

Эссен поднялась и положила к Стене коммунаров фиалки.

Эти святые минуты пребывания у Стены коммунаров позднее она частенько вспоминала. И много раз в жизни черпала силы в мужестве тех, кто умер за Коммуну.

В Париже Эссен поселилась неподалеку от Латинского квартала, в местечке Сен-Марсо, излюбленном русскими. Извилистые улочки карабкались на холмы, окружавшие город. Дома, как скворечники, узкие, с окнами-проемами. Мостовые, вымощенные булыжником. В воздухе висела брань извозчиков, столкнувшихся на улочках, на которых и прохожим не разойтись. Около домов бумажные мешки для мусора. Собаки, злые и затравленные, тормошили мешки в поисках объедков.

Наконец она выбралась к центру и пошла мимо острова Ситэ, на котором возвышался собор Парижской богоматери. Каждый раз собор завораживал ее своим великолепием. Видела его и в часы заката, когда гигантские витражи полыхали в красноватых лучах солнца, и в непогоду, когда сказочные химеры изрыгали из пасти потоки воды, и в ночные часы, когда освещенный собор царил над городом, устремляя ввысь остроконечные башни с зеленоватыми полосами и ржавчиной, и в тихие дни, когда спали часовни под рифлеными крышами...

И вдруг она отчаянно заторопилась в Россию, жизнь на чужбине показалась невозможной. Нужно упросить Владимира Ильича отпустить ее на работу, связанную с подготовкой съезда партии, в Россию. Она поедет в Петербург, повезет литературу и будет с товарищами работать в России!

...И опять громыхала тюремная дверь, щелкал волчок, виделся расширенный глаз надзирателя да уныло перекликались часовые.

«ДОЛГ ИСПОЛНЕН ДО КОНЦА»

Отгремела первая русская революция. Эссен тяжело переживала ее разгром. После возвращения из Швейцарии она работала в Петербургском комитете РСДРП — в боевой организации — и к вооруженным выступлениям имела самое прямое отношение. И оружие перевозила, и листовки выпускала, и боевые отряды создавала, и во взрыве на Николаевской железной дороге участвовала в дни Декабрьского вооруженного восстания 1905 года.

В Петербурге жила вместе с приятельницей Лидией Христофоровной Гобби, которая в давние времена снабдила ее паспортом и помогала при побеге. Устроились на буржуазной квартире. С зеркалами и красной мебелью. Квартира благополучная, и когда в городе начались аресты, то к ним перебрался муж Марии, известный в подполье под псевдонимом Барон. Любовь вошла в их жизнь давно, но по конспиративным соображениям она не разрешала себе жить с мужем под одной крышей, но тут обстоятельства принудили. Квартира сразу преобразилась: и корзины с нелегальной литературой, и револьверы в печи, и коробки со шрифтом, и воззвания к рабочим.

Вечер выдался свободный, Гобби занялась приведением в порядок переписки. Уселась за маленьким рабочим столиком и просматривала письма. Одни рвала и, комкая бумагу, бросала в печь, другие складывала в стопку.

Лидия Христофоровна сильно изменилась за последнее время. Похудела. Побледнела. Большие круги под глазами от бессонницы. Мария Моисеевна смотрела на нее и удивлялась, как это их во время работы в Киеве считали сестрами? Как она мучилась в гостинице, чтобы быть похожей на подругу, которая была и роста высокого, и волосы имела черные, и лицо худощавое. Сколько терзаний претерпела с краской да с высоченными каблуками!

Как быстро все меняется в ее жизни! Женева... Париж... Берлин... И арест на пограничной станции в Александровске.

Ее доставили в Петербург и долго вели расследования — кто она: Дешина, Гобби...

Кстати, продержали в доме предварительного заключения более года, сослали на Крайний Север, в Архангельскую губернию, на пять лет. Пять лет! Под надзором полиции она находиться не захотела. Бежала... Бежала из Холмогор, обманув исправника. С миллионом приключений подплыла с друзьями к Архангельску. Кстати, товарищей, взявшихся ей помочь, она мало знала. Но они по первому слову кинулись ее спасать, организовали побег. Нет, великая сила — товарищество!

Из Архангельска она бежала в Петербург. Колония политических собрала у сочувствующей публики платье, перчатки, немыслимую шляпку. И снова Эссен совершала побег под видом великосветской дамы. Костюм был немного великоватым, шляпка вычурной. Пришлось дни и ночи приводить костюм в порядок. Вот и пригодилась забытая профессия мастерицы. В Архангельске на вокзал приехали перед самым отходом поезда. Сколько здесь полиции и филеров! Значит, о ее побеге из места ссылки известно. Жандармский ротмистр оглядывал каждого пассажира. И Эссен, скрывая волнение, медленно вышагивала по перрону под руку с адвокатом. Прием старый и пока безошибочный. Подошла к шпику, о чем-то его принялась расспрашивать. Потом она не могла вспомнить ни слова из разговора. Прозвенел звонок, и Эссен, неприступная, распрощалась у вагона с адвокатом. До свидания, Архангельск... До свидания, ссылка! Опять борьба, опять работа, опять жизнь, наполненная опасностью...

— Мария, мне сегодня повезло... Товарищ дал на одну ночь письмо Веры Николаевны Фигнер. — Лидия Христофоровна поправила пенсне и, покопавшись в бумагах, вытащила аккуратно переписанный листок.

— Веры Николаевны?! — переспросила Мария Моисеевна и задумалась. — Как ее здоровье? Подумать страшно — провела в Шлиссельбурге двадцать лет! Какое мужество выказала! Удивительная женщина! И приговор, и ожидание смертной казни, и ритуал смертницы... Да и сегодня в изгнании. Больная... Разбитая... При постоянном карауле тупых и грубых солдат... Сказывают, дело доходит до курьеза — из имения брата в город за нитками и то отправляется с охраной.

Эссен замолчала.

Лидия Христофоровна придвинулась к подруге и передала ей листок:

— Ну, читай, ради бога... Читай...

Мария Моисеевна, ощущая волнение, начала читать: «Дорогие товарищи! Я получила ваши приветствия и сердечно благодарю за них. Сказать вам, что я тронута ими — было бы сказать слишком мало: они пробуждают целую волну смешанных чувств, в которой звучат и радость, и печаль. Радостно видеть вашу бодрость и смелость, видеть ваше одушевление и многочисленность... Радостно слиться с вашими надеждами на лучшее будущее... Но грустно оглянуться на пережитое и на оставленных друзей. Если бы хоть маленькая струйка вашего сочувствия, хоть маленький приток вольного воздуха и свежих людей проникал к нам, нам жилось бы легче. Но мы были оторваны всецело и безнадежно от всего дорогого и милого, и это было, пожалуй, тяжелее всего...

Часто воображение рисовало мне картину Верещагина, в натуре никогда, впрочем, не виденную мною: на вершине утесов Шипки, в снеговую бурю, стоит недвижно солдат на карауле, забытый своим отрядом... Он сторожит покинутую позицию и ждет прихода смены... Но смена медлит... Смена не приходит... И не придет никогда. А снежный буран крутится, вьется и понемногу засыпает забытого... по колена... по грудь... и с головой... И только штык виднеется из-под сугроба, свидетельствуя, что долг исполнен до конца.

Так жили мы, год за годом, и тюремная жизнь, как снегом, покрывала наши надежды, ожидания и даже воспоминания, которые тускнели и стирались... Мы ждали смены, ждали новых товарищей, новых молодых сил... Но все было тщетно: мы старались, изживали свою жизнь, — а смены все не было и не было.

И мнилось, что все затихло, все замерло... и на свободе та же пустыня, что и в тюрьме.

Но — нет! Мы были отторгнуты от жизни, но жизнь не прекратилась и шла другими многочисленными руслами... И то, что некогда было сравнительно небольшим течением, превращается ныне в бурный и неудержимый поток. Только стены были слишком непроницаемы и глухи, и мы лежали, как мертвый камень лежит на русле, временно покинутом или обойденном большой рекой...»

Мария Моисеевна отложила листки и глубоко задумалась. За окном шумела непогода. Гудел ветер в трубе, раскачивались голые деревья. Крупный снег, заброшенный ветром, разукрашивал стекла. Но на душе было светло. Ее ждали годы, наполненные борьбой, ждали встречи, расставания, опасности. Она была убеждена, что впереди — счастье победы. Хотелось жить и работать, ибо каждый человек должен исполнить свой долг до конца...

Уходил в прошлое 1906 год.

Для среднего и старшего школьного возраста

Морозова Вера Александровна

ПОБЕГ ИЗ ОЛЁКМИНСКА

Повесть

Scan Kreyder - 28.11.2014 STERLITAMAK

Примечания

1

Перевод Н. Славутинского.

Content

Морозова Вера Александровна Побег из Олекминска

Вера Александровна Морозова ПОБЕГ ИЗ ОЛЁКМИНСКА

MAMA

ПОРОШОК «КРАСА ГАРЕМА»

«ИМ МАЛО БЫЛО КАЗНИ — ИМ НАДОБНО ЕЩЕ ТИРАНСТВО»

АННА ИВАНОВНА

УДЕЛ СИЛЬНЫХ

ВЕРХНИЕ КАРАСИ

ДОМАШНИЕ ВЕЩИ

УФИМСКАЯ ТЮРЬМА

ВСТРЕЧА С ДОРОЖНЫМ СПУТНИКОМ

ВОСТОЧНАЯ СИБИРЬ

ПОБЕГ ИЗ ОЛЁКМИНСКА

ОСТРОВ РУССО

ДВА ПАСПОРТА

ВСТРЕЧА С ШИКАРНОЙ

ЧУДО-КЛЕЙ

«БОГАТЫРСКАЯ» СИМФОНИЯ

ПОЛКОВНИК МАСЛОВ

СОКОЛ

«ДОЛГ ИСПОЛНЕН ДО КОНЦА»

Примечания