Шарлатан III

Глава 1

Когда Константин Павлович Жуков получил вызов в Москву, он даже не удивился. Хотя от поездки ничего хорошего и не ждал: за случившееся в области за последний год он и выговор мог получить, и снятие с должности с переводом секретарем райкома в северные районы, и даже вариант отдачи под суд он отмести не мог. Посевная прошла не очень удачно – и, хотя урожай получился в целом неплохим, план по сдаче зерна пока был выполнен только на восемьдесят два процента. Конечно, еще процентов десять колхозы добавят… восемь от силы, но то, что план будет сорван, никто уже не сомневался. Почти никто, почему-то этот мальчишка считал, что план еще и перевыполнить получится, но никаких серьезных доводов (да и несерьезных) он не приводил. Правда, по лесополосам план почти на пятьсот процентов выполнить удалось, но кто это заметит-то? Да и «леса» там пока что хорошо если по пояс поднялись…

Промышленность области тоже с планом справлялась еще не очень, но там хотя бы на девяносто шесть-девяносто семь процентов выйдет к концу года, причем большей частью за счет Липецкого металлургического завода: он-то как раз план выполнил почти на сто сорок процентов. Потому что перевели там и домны на кислород, и уже запустили несколько новых кислородных конвертеров – и шахтеры тоже планы перевыполнили так, что руду даже в Горький теперь возить смогли. Но опять же, этого мальчишка как-то добился, так как у него как раз в области серьезные проблемы с рудой приключились. И не как-то, а очень даже понятно как: во всех шахтерских поселках горьковчане много нового жилья выстроили, но квартиры давали только тем, кто уже их планы выполнять будет. Очень такой подход перевыполнению планов помогал, тут не отнимешь…

А что в самом Воронеже заводы в большинстве своем планы не выполнили, так им просто электричества не хватало, и ничего с этим было сделать нельзя. То есть в текущем году нельзя, а вот в следующем, когда выстоят новую областную электростанцию… И вообще, все эти срывы планов имели вполне объективные причины, так что по ним отчитаться Константин Павлович мог без особо серьезных последствий для себя. Но вот нарушения финансовой дисциплины карались очень строго – а он ее нарушил очень серьезно. При том, что весь областной бюджет на жилищное и социальное строительство составлял по плану чуть больше ста двадцати миллионов рублей, область смогла этот план перевыполнить более чем вдвое: объем выполненных работ по сметам превысил двести семьдесят миллионов. И только студенческим стройотрядам было выплачено в виде заработной платы более пятидесяти семи миллионов, а если все зарплаты посчитать вместе…

Но за это «перевыполнение» Константин Павлович был готов любое наказание принять, ведь только в одном Воронеже за лето было выстроено более миллиона трехсот тысяч метров жилой площади, почти шесть сотен домов! Правда, пока из этого количества заселили немногим больше двух десятков, в остальных выстроенных домах продолжались отделочные работы… на которые тоже средств не было. Но средства-то как-то изыщут и дома до конца года почти все в строй введут – жалко только, что скорее всего введут их уже при новом руководстве. Зато в городе теперь средняя жилая площадь даже немного превысила минимальную «санитарную норму» в шесть метров на человека. Но опять «в среднем»: этот горьковский азербайджанец на любые просьбы пересмотреть проекты и строить здания хотя бы с двухкомнатными квартирами всегда отвечал матом, правда аргументируя это тем, что он «не хочет снова с Шарлатаном по поводу размеров квартир воевать». И квартиры у него все были очень, очень большими, к тому же с такой планировкой, в какой нормально и коммунальное жилье организовать довольно сложно. И люди бы даже и потерпели небольшие неудобства, так нет: квартиры новые как раз горьковский Комбинат бытового обслуживания распределял и ни на какие просьбы выделять людям просто комнаты там не реагировали. Примерно с тем же обоснованием, как и у архитектора, разве что с тем отличием, что директор этого комбината Зинаида Михайловна выражалась на совещаниях так, что после этого любой из участников совещания не постеснялся бы товарища Ильгарова назначить главным воспитателем в детском саду…

Но и это было проблемой временной: все, абсолютно все новые выстроенные жилые дома уже следующим летом предполагалось нарастить на один этаж – а только это даст городу еще почти шесть тысяч квартир. А еще за следующее лето в Воронеже горьковчане собрались новых жилых домов выстроит вдвое больше нынешнего, так как почти все их «стройартели» только к сентябрю и заработали в полную силу. Да и не только жилье они там строить собрались…

Константин Павлович вдруг поймал себя на мысли, что о Воронеже и области он уже думает «там» – и ему стало очень обидно. Не за то, что его, совершенно очевидно, накажут за столь значительное нарушение финансовой дисциплины, а за то, что он уже не сможет принять больше участия в поразительном, с какой стороны не посмотри, восстановлении и развитии города и области. И огромную «дыру» в бюджете области не сможет сам закрыть, а ведь ее почти наверняка выйдет полностью закрыть уже через год. И продавая те же стройматериалы населению по схеме Комбината– а нынешнее лето уже показало, что спрос на них просто огромен, и с выручки «новых старых фабрик и заводиков», которые к зиме тоже покажут, на что они способны.

Товарищ Жуков вспомнил, как вчера, в понедельник, этот мальчишка радовался, когда вновь запустили разрушенный в войну мебельный завод в пригороде Воронежа. В планах на восстановление этот завод вообще не значился на ближайшие пару лет – но почему-то его горьковчане бросились восстанавливать чуть ли не в первую очередь, причем ответственный за оборудование завода новыми станками инженер сказал, что завод «по личной просьбе Шарлатана» восстанавливают. И восстанавливали его очень быстро, хотя пока он даже толком работать не мог, ему сырья просто не хватало. Не то, что не хватало, дерева для него почти вообще не было, оно только ближе к концу зимы появится. И за весь вчерашний день завод изготовил только один небольшой шкаф, да и в ближайшие несколько месяцев там этих шкафов смогут делать хорошо если по паре в день – но мальчишка почему-то очень торопился с его пуском. И устроил из его пуска настоящий праздник, даже откуда-то салютную установку смог в город притащить. Одно слово – мальчишка, но ведь именно он по сути и запустил как-то столь бурное восстановление города, да и в области именно по его планам очень много успели сделать. А что из-за этого пришлось финплан нарушить – так деньги всего лишь бумажки, причем их-то обратно получить будет несложно, хотя и не быстро, а все выстроенное – оно уже есть и будет служить людям.

– Да, наделал ты дел, товарищ Шарлатан, – подумал он и засмеялся: до него вдруг дошло, что даже самолет, на котором он летит в Москву, ему предоставил этот удивительный мальчишка.

К некоторому удивлению Константина Павловича, его с аэродрома повезли не на Старую площадь, а сразу в Кремль, но и там его в небольшом кабинете встретил уже товарищ Струмилин:

– Товарищ Жуков, пока там готовятся… у меня к вам накопилось несколько вопросов и вы, надеюсь, сможете мне на них ответить. Первый вопрос такой: каким образом у вас получилось строить жилые дома всего по восемьсот без малого рублей за метр при том, что сметная стоимость их превышает тысячу четыреста?

– А, это я знаю, сам удивился и потому постарался разобраться. Во-первых, у нас получилось цены на строительные материалы заметно снизить: тот же глиняный кирпич с артельных предприятий мы получали по двести двадцать рублей с копейками за тысячу, в то время как сметная стоимость его обычно берется в размере трехсот восьмидесяти. Второй момент связан с тем, что в проектах этого архитектора, Ильгаров его фамилия, предусматривается возможность использования при строительстве кирпича, изготовленного буквально из подножного сырья…

– Какого подножного?

– Изготовленного из земли, которую выкапывают при закладке котлована под фундамент. Он вообще обходится менее чем по восемьдесят рублей за тысячу. Им в строении можно больше половины глиняного кирпича заменить.

– Тогда второй вопрос: а почему у вас почти все дома выстроены трехэтажными, хотя даже в утвержденных проектах указаны четырехэтажные и пятиэтажные дома? И ведь даже школы…

– Тут снова специфика этого земляного кирпича. Товарищ Ильгаров объяснил, что такой кирпич полную прочность набирает почти через год, а если из него дома сразу строить, то их выше двух этажей сразу поднимать нельзя. Можно и на три этажа подняться, если наружную часть стены ставить из кирпича глиняного или силикатного, то есть так, как у нас и строится всё, а через год можно уже и четвертый этаж ставить, и даже пятый. Но пятые мы, скорее всего, все же строить не станем, там по санитарным нормам уже лифт требуется, а в используемых проектах лифты не предусматриваются. Тем более, что лифтов у нас пока и нет.

– А вы заложили в городе высотное здание…

– Проектом товарища Руднева такое здание предусматривается… только у нас оно будет опять-таки по проекту товарища Ильгарова. У Руднева для здания предусматривается стальной каркас, из высококачественных сталей, а в ворсменском проекте каркас строиться из железобетона. Тоже не самого простого, но здание будет в полтора раза дешевле. А именно сейчас его заложили опять-таки из-за стройматериала: фундамент ворсменские архитекторы изготовили из монолитного тяжелого шлакобетона, который тоже будет полгода прочность набирать. Сразу скажу: я был против его закладки сейчас, ведь там пришлось и отопительную систему сразу устанавливать так как на холоде этот бетон прочность очень медленно набирает. Но горьковчане меня не послушали, а возражения мои… Товарищ Сталин при мне дал этому молодому человеку полномочия строить так, как он захочет…

– Да уж, Шарлатан в своем репертуаре. Последний вопрос: у вас, насколько я в курсе, сейчас в области при реализации программы капстроительства объектов жилсоцбыта фактически возник кассовый разрыв в размере… более ста пятидесяти миллионов рублей, – товарищ Жуков при этих словах хотел что-то сказать, но товарищ Струмилин продолжил: – У вас есть хоть какие-то планы относительно того, как этот разрыв закрывать?

– И у области есть, и, что важнее, есть у Горьковского комбината бытового обслуживания. Примерно на пятьдесят миллионов в следующем году будет продано населению, сельскому населению, различных стройматериалов, которые сейчас артелями КБО производятся. Еще столько же, а возможно и до семидесяти миллионов, будет продано – причем не только у нас в области – других товаров народного потребления, произведенных на предприятиях, временно подчиняющихся КБО.

– Это как «временно подчиняющихся»?

– Предприятия выстроены, или, чаще, восстановлены за счет КБО, и сразу после того, как они вернут Комбинату потраченные на них средства, их переведут в подчинение областному управлению местпрома.

– А переведут ли?

– Безусловно. Во-первых, об этом подписаны соответствующие договора. А во-вторых, Комбинату их просто невыгодно держать на своем балансе. КБО хотел сразу их перевести в подчинение области, но нам удалось их уговорить пока взять управление на себя. Пока они не подготовят уже наших специалистов. Сейчас в области уже организовано три отделения централизованной бухгалтерии, в которых пока работают горьковские специалисты и в которых они обучают уже наших. Здесь я в детали не вникал, но в финотделе обкома мне сказали, что там применяются очень интересные и необычные методики учета…

– Правила финучета у нас в законе определены.

– А там все по закону и считают, но вот внутренний учет на предприятиях… там просто используются какие-то более удобные и более наглядные формы, с которыми все же людей надо обучить работать.

– Более удобные? Для чего более удобные?

– Областное управление ОБХСС эту бухгалтерию проверило и очень ей осталось довольно: с такими формами, по их словам, практически невозможно липовую отчетность провести. А удобство заключается в том, что с ними бухгалтер успевает втрое, а то и вчетверо больше данных обработать за рабочий день. Конечно, такая, как там называют, упрощенная форма бухучета не годится для любых предприятий, но для небольших артелей, с числом работников до десяти, а кое-где, зависимости от профиля предприятия, и до двадцати человек она выглядит оптимальной.

– Надо будет и мне с ней ознакомиться… И последний вопрос, не мой, но, думаю, он скоро и Госплана коснется вплотную: вы действительно решили строить ГЭС на Воронеже?

– По проекту сорок первого года, насколько мне известно, плотину в любом случае строить предусматривалось: там же просто болото стоит, комары заразу разносят и воздух гнилой. А этот мальчик…

– Шарлатан.

– Да, Шарлатан, он сказал, что зачем воде бесплатно течь если она может электричество давать? И ведь не просто сказал, договорился с Мосгидэпом – и там буквально за три месяца проект небольшой ГЭС составили. У них-то все результаты обследования реки с довоенного времени сохранились и даже предложения по ГЭС уже были, хотя и не до конца проработанные. Но они их быстро доработали, так что в следующем году намечается приступить к строительству плотины, шлюза и самой электростанции, а турбины и генераторы… Шарлатан сказал, что если генераторы использовать по тысяче триста киловатт, то он знает, где и их сделают, и турбины для них. Но раз уже проект только следующей весной начнется, то я детали у него не спрашивал…

– По тысяче триста? – уточнил Станислав Густавович, сделав акцент на слова «по». – Это какой же мощности электростанцию вы собираетесь строить?

– В предварительном проекте четыре таких генератора… и два по пятьсот киловатт. Немного, конечно, но это всяко десять процентов доступной в городе мощности.

– Но мне помнится, что уже в следующем году предусмотрен пуск новой электростанции возле Воронежа?

– Ну пять процентов будет: нам же еще и Липецку нужно электричество дополнительное дать. А временные электростанции горьковчане наверняка обратно заберут.

– Что за временные электростанции? Ничего о таких не слышал.

– У нас так называют передвижные, которые на платформа железнодорожных. Нам же их временно привезли, чтобы только стройки энергией обеспечить пока других источников нет, вот и прилипло такое название…

– Тогда понятно, – Струмилин задал еще несколько мелких вопросов и товарищу Жукову показалось, что тот просто время тянет. И, вероятно, показалось правильно, Станислав Густавович взглянул на висящие на стене часы и с вопросами как-то сразу покончил: – А вот и время… Нам… вам пора, идемте, я вас провожу…

В небольшом зале, куда Станислав Густавович привел Константина Павловича, уже сидело человек пять, но никого из присутствующих товарищ Жуков не знал. Однако он молча сел на указанное ему Струмилиным место, а через буквально полминуты в зал вошли еще три человека: товарищ Ворошилов, товарищ Калинин и товарищ Сталин – и первый секретарь Воронежского обкома понял, что с должности его снимать сегодня не будут. А вот произошедшее после краткой речи товарища Ворошилова его изрядно удивило: сначала товарищ Калинин вызвал двух, как выяснилось, биологов и вручил им ордена Красного Трудового Знамени «за выдающиеся успехи в деле проведения защитных лесонасаждений в засушливых зонах», затем какого-то металлурга из Магнитогорска наградили орденом «за внедрение передовых методов выплавки высококачественных сталей», следом орденом – уже орденом Ленина – наградили какого-то инженера из Горького (правда, товарищ Калинин в этот раз не сказал за что), и последним такой же орден Ленина получил сам товарищ Жуков. С формулировкой «за выдающиеся достижения в возрождении города Воронежа и других населенных пунктов области». Затем всех награжденных горячо поздравил сам товарищ Сталин – а после этого новых орденоносцев пригласили «на торжественный обед». За обедом товарищ Сталин поднял странный тост «за того товарища, благодаря которому все вы смогли продемонстрировать стране свои действительно выдающиеся достижения», а когда Константин Павлович, так не до конца понявший, что же тут происходит, пробурчал про себя «интересно, за кого это», его сосед за столом – тот самый инженер из Горького – наклонился к нему и тихо, едва слышно прошептал:

– Товарищ Сталин шутит, но в каждой шутке есть изрядная доля правды. И мы все здесь собрались, да и ордена получили за то, что помогли в чем-то Шарлатану. Насколько я знаю, вы же в области делали то, о чем Шарлатан попросил?

– А вы? – не удержался от вопроса товарищ Жуков.

– Я тоже. По крайней мере для вашей мебельной фабрики почти все станки у нас в ОКБ проектировали, а многие на нашем же заводе и изготовили. И не только для этой фабрики…

Когда награжденные покинули торжественный обед, Иосиф Виссарионович подошел в Станиславу Густавовичу:

– Ну, узнал у товарища Жукова, что хотел?

– Да я и раньше все знал, почти всё. Но вот некоторые детали… Я-то просто понять не мог, как человек, ничего не понимая в экономике, может организовать столь эффективно работающую экономическую систему.

– А теперь понял? – Сталин широко улыбнулся и, взяв трубку и набивая ее табаком, с любопытством поглядел на экономиста.

– Теперь понял. Одно слово: шар-ла-тан. Товарищ Жуков абсолютно убежден, что ты именно поручил мальчишке управлять восстановлением Воронежской области. Но мало этого, он даже не понял, что кассовый разрыв не у области образовался, а у горьковского КБО – но и это неважно. Интересно, он ведь даже не знает, какие именно предприятия КБО организовало в области и что конкретно они производить будут. То есть знает только о предприятиях, которые займутся производством ТНП…

– А что, там еще какие-то есть?

– Какие-то… Есть и еще какие-то, но и это не очень важно. А важно то, что ко всему этому сам Шарлатан, похоже, вообще не имеет отношения! То есть к экономике появления всей этой системы. Экономику ему просчитывает директор их централизованной бухгалтерии, и я лишь поражаюсь, насколько точно и полно они там все считают…

– А чему поражаться-то? Зинаида Михайловна, между прочим, была замначальника интендантского управления фронта, через нее весь Воронежский фронт топливом обеспечивался… то есть по Воронежу она еще и лично, можно сказать, заинтересована. И обстановку тамошнюю неплохо представляет, так что знает, что и как считать.

– Вот как считать, она знает, хотя с этими новыми формами для проведения расчетов… нужно бы их и во всех других местах начинать применять. А вот что считать… То есть по стройкомплексу все понятно: там просто воспроизвели систему, которая себя очень хорошо зарекомендовала в Горьковской области, ну, с поправкой на местность. И по предприятиям ТНП тоже в целом понятно, а вот с остальными…

– Ты уже четыре раза… или три сказал, что там и еще какие-то предприятия организовались. А поточнее можно?

– Поточнее очень долго рассказывать, но если кратко, то в области горьковчане организовали два десятка заводов, артельных заводов, которые ни к ТНП, ни к стройиндустрии прямого отношения не имеют. Сами по себе заводики вроде и крошечные и конечную продукцию, можно сказать, не производят – но они изготавливают разные узлы и детали для других заводов. И в Ельце теперь, например, скоро заработает завод по выпуску экскаваторов. Небольших, по типу тех, что в Коврове разработали в качестве навесных для владимирских тракторов, но теперь это будут отдельные машины, а не навесные – и вот с ними… один такой экскаватор на тракторе обеспечивает за час сырьем производство более десятка тысяч кирпичей на артельном кирпичном заводе, два – дают полную загрузку цементной печи производительностью на сто тонн в стуки. А три таких экскаватора за те же сутки готовят котлован для постройки дома на двадцать семь квартир. Но и этого мало: по области с десяток таких маленьких заводов изготавливают, точнее могут изготавливать все вместе за день два-три специализированных станка для такого экскаваторного завода, для еще какого-нибудь машиностроительного завода… за год уже выстроенные производства обеспечат станками строительство уже двух больших и именно машиностроительных заводов. И вот кто-то просчитал необходимость именно этих заводиков, просчитал структуру их кооперации… а еще в Ельце к новому году заработает завод по выпуску систем автоматизации опять-таки для промышленности. Хотя по документам он вроде будет должен автоматику для лифтов в домах делать.

– Ну, насчет автоматики – это точно Шарлатан, он это любит.

– Он знает, как из реле автоматы собирать, а как все детали производить…

– Я понял, что именно ты не понял. А там все просто: мальчишка рассматривает промышленность… всю экономику рассматривает как еще не изготовленный автомат. Который нужно изготовить и отладить. Он действительно не знает… наверное не знает, как делать все эти реле и эти, как их, герконы. Но знает, какие именно реле нужны чтобы автомат заработал как ему нужно, примерно знает. И просит других людей ему эти герконы сделать. Да, просит он так, что люди ему отказать не могут, методами, как ты верно заметил, совершенно шарлатанскими просит. А потом теми же методами он уговаривает… вынуждает других людей ему этот автомат из этих деталей собирать. А затем он просто смотрит как этот автомат работает и решает, как его работу подправить. А затем… Я прочитал ту его брошюрку, которую он для ваших курсов написал, мне там одно место понравилось, под названием «расчет минимально необходимого воздействия». Так вот, затем он просто оказывает это минимальное воздействие. Я интересовался у товарища Келдыш, Людмила Всеволодовна сказала, что для проведения нужных расчетов будет необходимо всю страну за арифмометры посадить на пару дет. А он – он как-то все в голове успевает просчитывать. И иногда, конечно, ошибается – но он заранее и на такие ошибки тоже рассчитывает, поэтому почти сразу их и исправляет.

– Ты хочешь сказать…

– Я сам скажу что хочу сказать. Мальчик у нас получился очень неглупый, но для него вся наша страна – это автомат, который сломали злые дяди. Но он его не восстанавливает в исходном виде, ведь прошло много лет и наука с техникой далеко вперед шагнули. И он просто придумывает, как на новой базе восстановить – а, возможно и улучшить – прежние функции системы. Для него это просто игра, игра ума – однако играет он… в правильную сторону. Сам играет, один – но так как ему всего тринадцать, он понимает и то, что своими силами он свою задачку не решит. И бессовестно, по-шарлатански, использует в своей игре других людей. Но пока у него результаты получаются не сильно хуже, чем у твоего Госплана, мы ему и дальше так играть позволим. А вот потом, когда его игра закончится…

Из Воронежа с пуска мебельного завода я вернулся вечером в довольно странных чувствах: у меня этот завод вызвал ностальгические воспоминания, хотя я там ни разу в жизни и не был. Странно, раньше ностальгии по «прошлому будущему» у меня никогда не было – а тут вдруг навалилась. Но я еще на заводе долго разговаривал со старыми мастерами, даже нарисовал им что я хочу, и они мне сразу список нужного для этого оборудования выкатили. Небольшой, но и не очень простой. Впрочем, один станочек мне быстро в Сергаче сделают, а вот второй…

Я тут же, как приехал домой, позвонил Игорю Ивановичу. Он, меня, конечно, обругал всякими (но все же приличными) словами, но обзывания прекратил после моего неубиваемого довода:

– Игорь Иванович, всего один станочек. Всего один, в обмен на девять квартир сверх наших прежних договоренностей, причем еще до Нового года…

А утром мне из Ветлуги позвонила Маринка:

– Вовка, я просчитала схему, которую ты мне нарисовал. И ты ошибся, сильно ошибся: у меня получается минимум восемьсот сил. Ну что, я приступаю к работе?

Глава 2

Маринка в общем-то ничего принципиально нового разрабатывать не собиралась. Реактивные моторы уже успешно производились и даже на самолеты устанавливались, причем на выпускаемые серийно самолеты. И даже на первый турбовинтовой ее потенциальный моторчик не тянул, в Куйбышеве такой мотор уже испытания проходил. Но если у Маринки получится сделать то, о чем я ее попросил, то двигатель мог стать первым сразу в трех категориях. Во-первых, он мог стать самым первым полностью отечественным таким мотором. Во-вторых, он должен был стать первым турбинным двигателем «малой мощности»: сейчас все разработки шли в направлении «сделаем самый мощный мотор», а я изначально поставил задачу придумать моторчик мощностью от пятисот до тысячи сил. То есть я имел в виду моторчик для самолета Мясищева приготовить, сил так на семьсот, но вроде выходило чуть помощнее. А в третьих, мотор мог стать первым двигателем для газотурбинных электростанций, причем изначально предполагалось, что работать он сможет хоть на керосине, хоть на солярке или вообще на метане. Причем без существенных переделок, в идеале вообще в исходном виде работающим на любом топливе. Но это были всего лишь планы, а насколько их реализация будет успешной…

Я все же надеялся, что у родственницы все получится. Потому что к ней на завод были переведены два десятка довольно опытных рабочих с турбинного (не асы, а молодежь, но уже работать научившаяся), четверо инженеров оттуда же решили, что в Ветлуге у них жизнь поинтереснее будет, еще Маринка сманила к себе шестерых выпускников Горьковского индустриального. И четырнадцать инженеров, закончивших «три года обязаловки» в разных городах страны, тоже перебрались в этот несколько странный город: все же в стране с жильем было все еще очень плохо, а там им сразу предложили отдельные квартиры, причем «по горьковской норме для молодежи плюс один» – то есть на комнату больше, чем обещали молодым инженерам в Горьком. Да и то, в Горьком пока лишь обещали, а в Ветлуге ключи от квартир выдавали сразу по приезду.

Еще у Маринки на заводе уже не самых криворуких рабочих было под пятьсот человек. Молодых, нынешних или прошлогодних ФЗУшников, и все еще немного криворуких. Но молодых, большинству и восемнадцати не было, так что научатся быстро. А что-то мне подсказывало, что и стимулы для быстрого осваивания профессии у них хватало. И что начавший строиться на территории райбольницы роддом через пару лет окажется очень востребованным…

Еще к моменту занятия Маринкой должности главного инженера на нескольких других заводах были отработаны очень интересные и нужные в турбинном моторостроении технологии. Например, в Ворсме на турбинном научились делать (хотя лишь на опытной установке и в масштабах далеко не серийных) отливку монокристаллических турбинных лопаток по выплавляемым моделям. Из стали, не из термостойких сплавов, но задел уже имелся. И там же уже опробовали этот подход к отливке лопаток из титана, так как металл вдруг стал доступным. Не везде доступным, но в Ворсме с ним проблем не было. Потому что делали его в Павлово, на магниевом заводе – а чего бы его там не делать? Хлора с электролизеров море, титановая руда – ее вообще греби лопатой, магний – на магниевом заводе уж с чем-чем, а с ним проблем не было. И в результате титан был. Его понемногу делали, примерно по центнеру-полтора в сутки, но пока и этого количества более чем хватало. Для экспериментов разных и опытов: в Ворсме теперь постоянно крутились целые толпы народу и из индустриального института, и из университета: темы-то явно диссертационные, да и были шансы премии отхватить очень престижные (и выгодные для семейных бюджетов). Причем не обязательно нужно было ждать милостей от природы – в смысле, от советских партии с правительством: за отработку технологии изготовления титановых лонжеронов для крыла мясищевского самолетика сразу три инженера получили по ордену Шарлатана. А с ним – и право бесплатного проезда на любом общественном транспорте области (кроме такси и самолетов, конечно), очень полезное в случае, если у них новенькие «Победы» сломаются, которые они тут же купили, получив еще и премии «Павловского райкома комсомола и Горьковского областного КБО» в размере пятидесяти тысяч на каждого. Премия именно совместно была, потому что райком премии присуждать право имел, а денег у него не было – а у КБО с деньгами все хорошо было, а вот прав – не хватало. Точнее, не хватало прав на именно почетные премии, все же «премия за бытовое обслуживание» звучит менее солидно, чем «премия комсомола»…

Но все это – и турбомоторы, и даже роддом в Ветлуге были делом будущего (хотя я надеялся, близкого), а пока на заводе делались простые поршневые моторы для самолетиков. Понемногу, пока что по паре в сутки их делали. Очень, кстати, неплохой мотор получился: с прямым впрыском он стал мощностью под триста тридцать сил на восемьдесят восьмом бензине и ресурс пока по результатам испытаний у него уже превышал пятьсот часов. Насколько больше, было пока непонятно, просто на стенде их больше погонять не успели потому что времени не хватило. И мотор делался на заводе все же не целиком: всю поршневую группу и коленвалы туда пока привозили из Павлово, устройства прямого впрыска – из Воронежа. Но все же с каждым днем там все больше и больше обучались делать самостоятельно. И еще «в порядке обучения рабочих» на заводе делали и турбины – обычные, паровые. Для генераторов на сто двадцать пять киловатт: их в Ворсме из-за этого даже делать прекратили. То есть прекратили их в Ворсме делать потому что других заказов было выше крыши, но и такие мини-электростанции все еще спросом пользовались приличным, так что молодые рабочие не бесплатно металл в стружку переводили и Зинаида Михайловна говорила, что скоро завод вообще на самоокупаемость выйдет на одних этих турбинах.

А с окупаемостью в КБО был вопрос больной: все же на строительство очень многого разного всего в Воронежской области денег было потрачено, мягко говоря, больше, чем их вообще было. И некоторые из тамошних строек вызывали очень непростые вопросы в том числе и у областного руководства, у нашего, Горьковского руководства: довольно много всякого горьковские заводы произвели «в кредит», а вот со сроками возврата этих кредитов картина выглядела не лучшим образом. И мою репутацию в городе спасало лишь то, что свои обязательства по жилищному строительству мы выполняли почти полностью.

То есть домов в Горьком за лето успели выстроить очень много, в смысле «коробок» понаставили. Но чтобы в эти дома можно было людей жить пускать, нужно было еще очень многое доделать. Очень-очень многое, например, больше половины домов пока что стояли без окон потому что стекла обычного не хватало. И еще не хватало проводов, не хватало розеток и выключателей. Патроны для лампочек – и те внезапно стали дефицитом, но как раз это меня даже порадовало: цех одного из городских приборостроительных заводов, которые такие патроны раньше делал, переключился на новую продукцию. А конкретно – на изготовление электросчетчиков и автоматически «пробок» для электрощитков. Причем там вместо патронов как раз автоматические пробки и стали делать в варианте, позволяющим их вкручивать вместо прежних, керамических. А для новых счетчиков они начали выпускать уже привычные мне «по прошлой жизни» автоматы. Правда, в результате в Кишкино закончилось «бесплатное электричество», во всех домах такие счетчики с автоматами установили и теперь за электричество в деревне не скидывались, как раньше, по принципу «кто столько может», а платили в соответствии с потреблением – но народ этому лишь радовался. Не потому, что теперь платить нужно было меньше, напротив, так как расценки установили «государственные», за электричество теперь нужно было платить раза в два больше прежнего, но сам факт наличия счетчика как бы говорил, что в деревне теперь «не хуже чем в городе, и даже лучше»…

Ну, насчет «лучше» конкретно в Кишкино никто и не сомневался: сейчас в деревне во всех уже домах и центральное отопление появилось, и вода горячая из кранов лилась. И плиты газовые на кухнях в каждом доме теперь стояли: их только в Горьком на двух уже заводах делали, так что даже выбор был какую ставить. Но главное – было чем за всю эту роскошь платить: в деревне (причем в любой деревне, а не только у нас) появился еще один серьезный такой «источник дохода». Программа «сталинского преобразования природы» с невероятной скоростью набирала обороты и государство теперь платило довольно заметные деньги за рассаду нужных на лесополосах культур. То есть поначалу расценки выглядели копеечными, например за саженец желтой акации платили (в зависимости от размера кустика) от двадцати пяти копеек до рубля, но в деревне ребятишки прикинули, что таким незатейливым способом можно себе денежек на сладости поднять – и под осень все свободные участки на огородах превратились в «дендропитомники»: приезжие лесники сказали, что программа госзакупок рассады утверждена до пятьдесят второго года…

Лесники приехали в Кишкино не случайно: они забирали в горьковском городском питомнике рассаду акации, и им там сказали, что эта акация «митяевская», и даже сообщили, где «оригинатор сорта» живет. Ну они и решили «прильнуть к первоисточнику» – а дед Митяй еще прошлой весной несколько соток на склоне к Кишме черенками акации засадил в расчете на будущий мед. И решил, что «потом еще раз черенков понавтыкает», а пару тысяч за небольшие, но все же уже сформировавшиеся кусты он точно лишними не посчитал…

Но в основном в деревне люди денежки дополнительные получали, работая в теплицах: оказалось, что тепла с электростанции и на них хватает – а в городе зимой огурцы и помидоры свежие продавались все же неплохо. Причем чтобы за свежие овощи деньги получить, людям даже ездить на рынок не нужно было: Ворсменский ОРС каждый день в деревню машину присылал, которая все, что народ продать хотел, и забирала. И у нас дома «торговлей овощами» занимались Маруся: сестренке уже полностью доверили вести сбор урожая в теплице, чем она очень гордилась.

А я тоже гордился, правда совсем иными делами: мне пришлось очень серьезно озаботиться «координацией обеспечения мебельных предприятий сырьем», а более точно, решать вопросы распределения березы. Вообще-то береза – очень ценное дерево. Из коры ее делают деготь, который, кроме всего прочего, еще и в медицине оказывается полезным, а из древесины делают дрова и уголь для шашлыков. Дрова, конечно, очень хорошие – и всё, то есть не все, из нее еще вроде фанеру делают и паркетную доску. Поэтому береза не считается «ценной древесиной», а раз она совсем не ценная, то и мебель из нее получается недорогая. Вот только недорогая мебель получается когда береза есть, а когда ее нет, то уже не получается. И для многочисленных нижегородских мебельных артелей березы запасли в достатке, а вот для новых, тех же воронежских, например, ее просто не было. Потому что ту березу, которую мебельщики себе сразу не забрали, тут же на дрова и рубили – а из дров почему-то мебель было уже не сделать. Правда в лесу березы было много – вот только для мебели годилась лишь та береза, которую срубили в период с конца ноября (а лучше с середины декабря) и по середину февраля: именно в это время древесина считалась «достаточно сухой».

То есть считалась, но даже такую требовалось еще пару месяцев как-то дополнительно сушить. Но это чтобы мебель делать «из массива» требовалось, а если делать клееную, то можно было и «ускоренной сушкой» заняться. Но все равно береза требовалась «зимняя», так что все воронежские новенькие фабрики просто стояли и ничего не делали до конца ноября. То есть все же делали разную мелочевку и осваивали новое оборудование, но пока выручки от их продукции даже на зарплату рабочим не хватало. Но это лишь пока, а вот в ноябре начались поставки той же березы в Воронежскую область откуда-то с северов – и фабрики потихоньку заработали. А еще на фабрики завезли уже и настоящую «ценную древесину», в Воронеж откуда-то товарищ Жуков даже пару вагонов махагона притащить сумел. Но в основном на фабрики пошел дуб, бук (красный и белый), кипарис…

Я слышал, что кипарис для мебели вообще не годится, но это если его просто так брать. А вот в виде шпона – у него рисунок довольно необычный и с таким шпоном можно довольно красивую мебель сделать. Красивую, но не особо и популярную – но когда с другой красотой имеются проблемы, то и такая сойдет. Однако шпон (а всю эту «ценную» только на шпон и пускали) без основы – ничто, а пока еще березы было маловато – и я, как проклятый, считал, сколько на какую фабрику дров отправить. Потому что больше считать было просто некому: там такие нетривиальные сетевые графики рисовались, что человеку неопытному в них запутаться было раз плюнуть. А если запутаться, то рабочие опять себе на зарплату не наработают, опять КБО в долги влезать придется. Точнее, не придется: больше Комбинату никто в кредит и копеечки не даст. Так что считать, считать и считать приходилось именно мне, так как я, все это и затеявший, лучше всех знал, какие у кого новые станки появились и что на них на самом деле можно сделать.

И в самом конце ноября воронежские мебельщики наконец начали работать почти что в полную силу. Лично у меня был особый интерес к восстановленной из руин фабрики в поселке Сомово под Воронежем, причем чисто ностальгический интерес: когда-то моя жена приобрела для дома мебель именно их фабрики и мне в голову втемяшилось и здесь себе такую же заказать. То есть я даже заказал, и сумел большую часть запрошенных для ее изготовления станков туда отправить, но в любом случае вряд ли там успеют мой заказ в этом году исполнить. Тем не менее эта фабрика выделялась из всех прочих тем, что там хотя бы рабочие были уже опытные – и она могла лучше прочих начать возврат слишком уж быстро истраченных на восстановление области средств. Однако и на остальных рабочим нужно было денежку хотя бы на себя заработать – так что управлять потоками дешевой березы приходилось с учетом и этого фактора. Пока приходилось: по планам, рассчитанным уже Зинаидой Михайловной, с января все эти фабрики начнут нормально работать, не ожидая поставок бревен как манны небесной, а за зиму и запас сырья смогут сделать на весь следующий год…

И вот, общаясь в процессе распределения дров с мебельщиками, я узнал много нового и интересного, что заставило меня опять «заняться станкостроением», правда на этот раз только в Сергаче. Оказывается, что красное дерево – штука потрясающе красивая. Дуб с буком тоже ничего, но до махагона им еще расти и расти. Не в смысле «ввысь» или «вширь», а в смысле потребительских качеств. Потому что на буке и даже на дубе нож лущильного станка «садится» после обработке пары десятков стволов, а на махагоне – уже после одного. И после этого нож этот нужно перетачивать, а перетачивать двухметровую железяку так, чтобы отклонение от идеальной прямой не превышало десятой доли миллиметра очень непросто. Очень-очень непросто, вручную хороший мастер такой нож выправляет примерно весь день, да и то, если никто его при этом злить не будет. А точильные станочки, которые в Сергаче делались, для такой работы вообще не годились – и пришлось тамошним инженерам придумывать новый станок. Тамошние инженеры очень тщательно подумали, затем обложили меня матом – после чего мне пришлось подключать к работе уже инженеров Станкина. Затем – уже инженеров приборостроительного (чтобы разработать автоматику, способную точить нож с учетом износа точильного круга), потом еще и специалистов из ВИАМа задействать пришлось, чтобы те сказали, из чего такие ножи вообще изготавливать можно…

Зинаида Михайловна, после того, как подписала очередную пачку присланных за все эти работы счетов, не поленилась, приехала ко мне с копиями и поинтересовалась, очень вежливо поинтересовалась:

– Вовка, а может ну ее к… этим самым, программу по разработке деревообрабатывающих станков, я имею в виду. Траты-то получаются бешеные, а выхлоп…

– Выхлоп будет, причем скоро, – ответил я, не отрываясь от присланного из ВИАМа «отчета по исследованию». Вот, нам прислали очень интересную бумажку по поводу фрез для обработки кромок панелей, они даже готовы нам десяток-другой таких фрез изготовить.

– А кроме них что, никто фрезы у нас в стране уже не делает?

– Делают, но не такие. ВИАМ за каждую просит всего по шестьдесят две тысячи рублей.

– Они с ума сошли, то есть это ты с ума сошел.

– Нет. Там сплав используется, который сам по себе стоит тысяч пять за килограмм, плюс обработка очень непростая, и доводка с правкой… кстати, установка для правки сама по себе тысяч в тридцать обойдется, и сырье для нее очень недешевое. Но эта фреза по буку без правки проходит двадцать-двадцать пять километров кромки, со скоростью до пяти метров в минуту. Это – один обеденный стол или шкаф очень непростой, и на каждом предмете мебели фреза нам сэкономит уже рублей по десять. То есть чистая экономия получится сорок тысяч до правки, а всего, по прикидкам, за время службы она даст экономию уже заметно больше полумиллиона – это с учетом всех затрат на правку. И выпуск мебели увеличит процентов на пять, а то и на десять. Правда, нам теперь придется отдельную мастерскую, даже отдельный заводик небольшой строить для правки всех таких фрез…

– Ты это как посчитал?

– Подождите полчасика, я вам все расчеты передам для проверки. А сколько мы у ВИАМа фрез закажем… надо опять по всем мебельным пробежаться, с мастерами поговорить по поводу планируемого ассортимента, но, надеюсь, полусотни для начала нам хватит.

– Нет, ты точно с ума сошел. На три с лишним миллиона одних фрез… кромочных, я правильно запомнила? Но я знала, на какую работу шла, и ты меня из себя все же не выведешь. Хоть чаю-то нальешь? А то просто сидеть в углу и ждать, пока ты там бумажки свои карябаешь…

В ВИАМ я с фрезами сунулся не просто так: на новом трехкоординатном станке, разработанном на девяносто втором заводе, обычная фреза по металлу при обработке кромок панелей садилась за пятнадцать минут, твердосплавная – за пару часов. И просто перетачивать эти фрезы не получалось: они форму имели очень непростую, а при заточке эта форма просто «плыла», причем даже на глаз заметно как. А мало что новая фреза в производстве обходилась рублей в триста (или почти в тысячу, если твердосплавная), так и на ее замену времени уходило от пятнадцати минут до получала. И станок за пятнадцать минут мог обработать пять-семь, скажем, крышек для столов, а затем уходил в простой на полчаса.

Сейчас в индустриальном институте целая команда занималась тем, что разрабатывала автомат, самостоятельно меняющий инструмент в таком станке – но быстрого результата от них я не ожидал, да и сама эта концепция казалась мне, мягко выражаясь, бесперспективной. То есть разработку механического автомата я считал абсолютной глупостью – но команду продолжал финансировать. То есть настоял на том, чтобы КБО ее проложил финансировать: дело это в любом случае небыстрое, денег они пока очень немного тратили – а когда у них что-то получаться начнет, то, глядишь, и компы уже появятся. Первые-то вроде уже где-то появились…

К тому же уже начал прорисовываться вариант даже без компов кое-что полезное сделать. То есть без цифровых компов: у Вовки Чугунов для его новых изделий нужно было изготавливать одну очень хитро отфрезерованную железяку, причем с качеством, с каким не каждый фрезеровщик шестого разряда изготовить сумеет в обозримые сроки. Я ему по простоте душевной предложил дурью не маяться и отливать их по выплавляемым моделям, но оказалось, что я не единственный дурак на этом свете: он уже попробовал и получил от начальства знатный втык. Потому что используемый сплав отливался очень хреново, его еще приходилось долго и разнообразно ковать чтобы металл нужную прочность набрал. Но дурость свою мы еще в прошлом году друг другу продемонстрировали, а теперь для его производства вроде уже заканчивали делать где-то очень непростой копировальный станок, якобы управляемый аналоговой машиной. И если ему не наврали, то прорисовывались довольно интересные варианты… вот только про аналоговую автоматику и я ничего раньше не слышал, да и сам Вовка очень слабо представлял то, о чем ему говорили – так что вполне вероятно, надежды на скорую автоматизацию окажутся напрасными.

На аналоговую автоматизацию, а вот на цифровую… Американцы вроде уже начали производить транзисторы, и я надеялся, что и в СССР этим всерьез займутся. Правда вот «в прошлой жизни» у нас этим занялись как-то через одно заднее неприличное место, но у меня теперь появился шанс «все исправить». Появился бы, если бы я хотя бы примерно представлял, как эти самые транзисторы делаются – но обломись, я знал лишь то, что транзисторы бывают кремниевые, германиевые и из арсенида галлия. И я даже знал, что кремний из песка получают – но, к сожалению, на этом мои знания заканчивались. И я даже не представлял, кто в Союзе вообще такими разработками занимался – а то бы я этим разработчикам… квартиры без очереди предоставил, что ли? Так они и без квартир ведь что-то делали, квартиры тут могут не сработать. Да и в любом случае я не знал, кому их пообещать можно, так что «оставь надежды, всяк».

Да и если транзисторы в стране Советов появятся, что я могу с ними сделать? Я ведь не знал, как цифровые машины изнутри сделаны. То есть общие принципы представлял… очень примерно, но вот в детали никогда в жизни не вдавался за ненадобностью, так что и в этом поле мне пахать просто нечем. Да и незачем, все равно других людей, которые знают, как сделать правильно, в стране хватает. И если уже этим людям потребуется помощь, то я, конечно же, им помогу… чем смогу, проблема была лишь в том, что я даже примерно не представлял, в чем моя помощь может заключаться. Просто потому, что я не знал, что им может потребоваться – зато я знал кое-что другое. Ну как знал… знал, точно знал что я хочу получить. А вот кто именно мне желаемое получить поможет….

Перед самым Новым годом кое-что из «желаемого» я все же получил: рабочие мебельной фабрики в Сомово все же успели сделать мебель, которую я у них заказал. Пока не всю, мне прислали только комод (небольшой), маленький обеденный стол и четыре стула. И большую кровать, которую я специально для бабы Насти заказал. То есть сначала они мне прислали счет за выполненную работу, и на нем написали, что «если вам покажется очень дорого, то вы можете от заказа отказаться», однако я отказываться не стал. Да, было дорого, по нынешним временам просто безумно дорого, но у меня-то денежки были, а тратить их мне практически не приходилось. То есть еду родители обеспечивали (в дополнение к огороду, который вообще продукты давал «бесплатно»), для одежды я только за ткань деньги Надюхе отдавал, бензин и обслуживание машины мне КБО оплачивал. А давно ожидаемой мною денежной реформы так и не случилось, так что у меня даже от Сталинской премии почти все деньги в неприкосновенности остались – ведь все, что я тратил из нее «на общественные нужды», общественность мне всегда возвращала, причем даже с процентами (если за таковые считать положенную мне в десятке артелей зарплату). Так что почему бы и не потратить несколько тысяч на приличную мебель?

Честно говоря, меня в ней больше всего порадовало даже не то, что они ее для меня сделали, а то, что они в своей записке приписали «эти изделия мы собираемся теперь делать в больших количествах и всего через год цена на них упадет раза в три». Ладно, если на самом деле упадет, я и Маринке, и Надюхе такую же куплю. А кое-какие предметы и деду Митяю наверняка по душе придутся. Но пока…

Пока у меня появились новые желания – и требовалось срочно найти тех, кто их исполнит. Причем, желательно, побыстрее, потому что в газетах появились заметки, которые мне очень не понравились…

Глава 3

В новом тысяча девятьсот пятидесятом году Маринке пришлось туговато: хотя завод официально считался моторным, а турбины у него шли вообще «вне плана», именно турбин от нее страна требовала все больше и больше. Именно таких, слабеньких да паршивеньких – но как раз такие и оказались самыми востребованными. Потому что такая турбина делала электричества достаточно, чтобы обеспечить энергией простенькую газоочистительную установку, которая выделяла чистый метан из того, что пёрло из биореакторов. А ворсменкие котлостроители как раз под такую турбину давно уже наладились очень качественные котлы делать, как раз газовые – но котел пара достаточно вырабатывал для вращения турбины только когда в топку ему уже очищенный метан и поступал. И турбины, и котлы уже давно были не такими, какие при пуске трех ворсменских заводов производились: теперь турбину вращал пар под триста градусов с давлением в сто двадцать атмосфер и вся установка из кубометра метана извлекала чуть меньше трех киловатт-часов, то есть по сравнению с первой моделью стала вдвое экономичнее. И сжигала в топке за час всего чуть больше сорока кубов метана, а газоочиститель с пятидесятикиловаттным мотором за тот же час выдавал очищенного метана в двадцать раз больше.

А как раз биореакторов (в основном, конечно, мезофильных, попроще) в деревнях по всей стране ставилось очень много, их чуть ли не в каждой деревне старались соорудить. Пока не получалось, так как очень трудно стало нужный цемент найти, но народ старался, и на Маринку (как на «единственного изготовителя» этих турбин) руководство давило со всех сторон. Не все руководство, Зинаида Михайловна, например, категорически была против любого подобного давления и со стороны КБО ее прикрывала как могла, но она-то считалась лишь «административным начальником», а на Маринку давили в основном по партийной линии. Тоже не все, Сергею Яковлевичу хватило лишь однажды на эту тему со старой бухгалтершей схватиться и больше он на эту тему вообще не возникал, но вот другие, причем совершенно «посторонние» первые секретари постоянно слали Маринке угрожающие телеграммы и даже жаловались на нее в ЦК, обвиняя чуть ли не антисоветской деятельности.

Жалко, что я об этом раньше не знал, Маринка мне пожаловалась на угрозы только когда ее вызвали в ЦК партии. Ну а я, когда она мне, плача, по телефону про этот вызов сказала, немедленно отправился к товарищу Кирееву:

– Сергей Яковлевич, тут дело государственной важности.

– Ну говори, у тебя все дела государственной важности или ты хотя бы сортир можешь без важности сходить?

– Я же сказал «государственной», а не «областной». Мне просто нужно срочно по телефону поговорить.

– А что, у тебя дома телефон сломался? Я распоряжусь, чтобы немедленно починили, и если это не на линии авария…

– У меня телефон не той конструкции, мне вот этот нужен, – и я снял трубку с аппарата с гербом Союза вместо диска. – Добрый день, это Шарлатан, мне нужно срочно поговорить с Иосифом Виссарионовичем по исключительно важному и срочному государственному делу.

– Ну ты и нахал, впрочем, всегда таким был. Мне выйти?

– Нет, я на минуту и от партии у меня в любом случае секретов нет. А от партийного руководства тем более, и вам тут стоит быть в курсе… Алё, Иосиф Виссарионович? Да, это я. Тут дело такое: в ЦК срочно вызвали Маринку Чугунову, можно вместо нее я приеду? Я лучше нее объясню товарищам, что за проблема и как ее решить можно.

– Товарищ Шарлатан, а вам не кажется, что вы лезете не в свое дело? Вы же вообще еще не коммунист, а дело, как я понимаю, чисто партийное, и вас оно касаться не должно.

– Маринка тоже не коммунистка, а я хотя бы пионер.

– Как это не коммунистка? Она же была секретарем обкома комсомола, или ты о другой Чугуновой говоришь?

– О ней, о ней самой. Она была секретарем обкома комсомола как комсомолка, но сейчас она там не работает и из комсомола просто по возрасту вышла. А в партию ее не записали, так что она вообще беспартийная. А еще она одинокая вдова с тремя малыми детьми, а я – вполне себе холостой мужчина, причем бездетный, мне в Москву скататься проблемы не составит.

– То есть не коммунистка… а ты одинокий холостой бездетный пионер… и в курсе вопроса, говоришь? Тогда давай, сам приезжай, но учти: спрашивать с тебя будем как с пионера! – Сталин откровенно заржал в трубку, – но не опаздывай, а то…

– Я помню: в угол на горох. Не опоздаю, и не надейтесь. И если вы сами на заседание этой комиссии зайдете, то увидите самый настоящий антисоветский заговор своими глазами. Только вы никому пока не говорите, что вместо Маринки я приеду, чтобы заговорщики попрятаться не успели, хорошо?

– Ну ты просто редкостный нахал! – прокомментировал мой разговор Сергей Яковлевич, когда я повесил трубку. – Я даже не знаю, что я с тобой сделаю, когда получу выговор за то, что я тебя с таким пустяком к телефону вообще запустил!

– Думаю, торт мне подарите в благодарность, а если мне будет позволено выбирать какой, то я, пожалуй, «Киевский» предпочту. Но если вы его достать не сможете, то уж лучше пралиновый, а вообще мне все равно, просто Марусе именно такие нравятся. А дело это на самом деле государственной важности, и на самом деле я не Маринку сейчас защищаю: она-то на самом деле беспартийная, ей ЦК ничего сделать не сможет. Я защищаю сейчас главным образом вашу собственную задницу, то есть и вашу персонально, и общественную задницу Горьковской области. А вот от чего, я вам скажу когда вернусь: есть у меня тяжелые предчувствия.

– А чего это ты тогда просился грудью защищать… нашу общую задницу? За свою-то не боишься?

– Мне пока еще тринадцать, и меня точно не расстреляют. А вот насчет вас у меня уже такой уверенности нет. И, что хуже, у меня нет уверенности в том, что на вас не повесят всех собак из-за дыры в бюджете КБО, а если вас от нас уберут, то и КБО разгонят нафиг. А тогда я сорву программу по Воронежу. И я даже знаю, кто именно только об этом и мечтает – но вам я все подробно расскажу только когда вернусь: а вдруг я ошибаюсь? Это, конечно, маловероятно, я вроде раньше еще ни разу не ошибался, но в жизни все случиться может. Ладно, побегу, спасибо за телефон!

– Ну-ка, присядь на пару минут.

– Не присяду: мне еще нужно на пиджак все свои награды повесить, а без Надюхи я этого сделать не смогу: там же нужно будет подкладку из брезента изнутри пришить чтобы ордена и медали пиджак не порвали своей тяжестью. А это дело небыстрое, да еще мне сколько в Кишкино-то добираться! А в Москве заседание комиссии назначено на завтра уже, причем на одиннадцать утра…

Маринке я позвонил уже из приемной товарища Киреева и сказал, что все уладил и ей точно никуда ехать не надо. Она, конечно, мне вообще не поверила, но я снова сунулся в кабинет к начальнику, позвал его к трубке и тот сказанное мною Маринке подтвердил. А затем, провожая меня до двери приемной, задумчиво пробормотал:

– Надеюсь, ты знаешь что делаешь.

– Да не волнуйтесь вы так, Сергей Яковлевич, я всегда знаю что делаю. А если к вам кто-то приставать начнет, просто валите все на меня: это, мол, Шарлатан придумал, а я вообще в это время сидел в буфете и чай пил с пряниками и вообще обо всем об этом только сейчас от вас и услышал. И даже если меня там на месте расстреляют, все равно валите: мертвому-то уже не больно…

– Вот умеешь ты людей успокаивать… так, что они потом неделю уснуть не могут спокойно. Ладно, иди уже, но по возвращении и сразу ко мне!

– Обижаете, Сергей Яковлевич, я сначала все же в туалет пописать зайду: все же лететь два часа минимум, а в самолете гальюн страсть как неудобный…

Надюха меня впервые сумела обругать так изощренно, что я даже удивился – однако процесс цепляния к пиджаку кучи госнаград (это если три ордена Шарлатана тоже госнаградами считать) был лишь легкой разминкой перед вывешиванием там уже двадцати семи «отраслевых» медалей. в конечном итоге пришлось принять ее предложение и дюжину медалей «попроще» повесить на правой стороне пиджака – но все равно в зеркале я узрел лишь американскую пародию на северокорейских генералов в день государственного праздника. Генералов потому, что пиджак мне пришлось одевать новый (из старого я, оказывается, уже вырос), который Надюха мне сшила из материала цвета «морской волны», из которого вроде и каким-то военным парадные мундиры шили.

А ругала она меня потому, что в этом совсем новеньком, ненадёванном еще пиджаке пришлось много дырок делать под награды, и ей было страшно жалко «новую одёжу портить». Однако и она согласилась, что «вызов на комиссию ЦК – веский повод для надевания всех наград»: я ей все же не сказал, что вызывали туда вовсе не меня. Отец, когда я с этим пиджаком в руках вернулся домой, его внимательно осмотрел со всех сторон и предложил для него мне в комнату стеклянную витрину-шкаф сделать, чтобы и пиджак не пылился, и не пришлось все медали постоянно перевешивать на стену и обратно. А мама, вздохнув тяжело и пробормотав что-то вроде «когда же они от тебя отстанут-то», уточнила, будет ли у меня время пробежаться в Москве по магазинам и написала небольшой список «приоритетных покупок», в котором особо отметила новую обувку близняшкам, причем и на осень, и на зиму (не для улицы на зиму, на улице зимой нормальные люди в валенках ходят, а для детского сада) и «красивых тканей» для новых платьев всей женской части семьи. Ну и, при случае, конечно, попросила и отцу пару новых рубашек прикупить: те, что шили и продавали в Горьком, отцу не подходили (постоянно на спине лопались), а «вот в Военторге в Москве, говорят, для летчиков очень хорошие продают»…

Утром баба Настя меня перекрестила «на дорожку», пожелала счастливого пути, а затем предупредила, что если я, как в прошлый раз, сестрам шесть пралиновых тортов снова привезу, то она меня крапивой так отходит, что никакие бутылки с горячей водой не помогут. И с такими напутствиями я отправился «покорять ЦК нашей любимой партии»…

Иосиф Виссарионович в очередной раз слушал доклад Станислава Густавовича о текущем производстве ТНП в стране, а когда тот с основными позициями (весьма оптимистично звучащими) закончил, то услышал что-то неожиданное:

– Да, это не совсем по теме, но, думаю, тоже важно: к моему, честно говоря, некоторому удивлению в Воронежской области большинство новых и восстановленных предприятий уже полностью включились в работу и уже за сутки выдают продукции почти на три миллиона рублей, причем более чем на миллион, на миллион двести тысяч примерно, обеспечивают продукции именно по ТНП. Так что кассовый разрыв горьковского КБО там уже наполовину закрыли, а до апреля, скорее всего, полностью его ликвидируют. И уже к середине августа создадут финансовый резерв, достаточный для финансирования работы всех стройотрядов от восьми областей, принявших участие в программе.

– Ну, ты мне уже об этом говорил.

– Я говорил «предположительно», а теперь уже с полной уверенностью говорю. Но меня другое несколько удивило: по планам, представленным Горьковским комитетом комсомола, который сейчас курирует всю организацию стройотрядов во всех этих областях, в Воронеж студентов отправят очень немного. То есть собственно воронежские там работать будут, частично тульские и рязанские. А основной контингент почему-то решено направить в Белоруссию, Псковскую и в Брянскую область. Разве что смоленские студенты останутся свою область дальше поднимать, но в планах предполагается значительную часть смоленских стройматериалов направлять как раз в эти три района…

– А по Украине? У нас же восстановление промышленности на Украине решено считать приоритетным?

– Я знаю, но КБО Госплану не подчиняется. А там, к тому же, похоже лучше нас знают, где прилагать усилия для скорейшего восстановления всей страны. Я ведь еще в декабре искренне считал, что планы Шарлатана – пустая говорильня, а сейчас… Может нам вообще Плехановский институт закрыть? Пусть Шарлатан советских экономистов учит, он нам всем наглядно показывает, что выпускники Плехановского в экономике куда как меньше этого мальчишки разбираются…

Зазвонил телефон и товарищ Поскребышев произнес в трубку:

– Товарищ Сталин, вам опять это таракан… извините, Шарлатан звонит, говорит по крайне срочному государственному делу, ненадолго…

– Интересно, он чем чувствует, что мы как раз его обсуждаем? Соедините…

А закончив разговор, который был очень коротким, Иосиф Виссарионович, немного улыбнувшись, сообщил Станиславу Густавовичу:

– Завтра я попрошу его поподробнее рассказать о том, как он в экономике разбирается… лучше твоего Госплана. Он, конечно, опять наврет, но мы, по крайней мере, сможем хотя бы понять, чего еще нам от него ждать.

– Ты пойдешь на заседание комиссии?

– Нет, времени на ерунду тратить не хочется, но с ним я обязательно завтра поговорю. После всех твоих рассказов мне кажется, что это будет весьма интересно. И очень важно…

На аэродроме в Монино меня встретила немного знакомая женщина. Исключительно талантливая женщина, и таланты ее были воистину разнообразны: первый раз при нашей встрече она была корреспонденткой «Комсомольской Правды», второй – ответственной за расселение участников моего «экономического семинара», еще я ее встречал в должностях какого-то рядового сотрудника Смоленского обкома и, вроде бы, в экономическом отделе Воронежского областного совета. Правда, при каждой встрече она выглядела по-разному, но мне это никак не мешало ее узнавать. Сейчас она предстала в виде блондинки (некрашеной, натуральной, я, благодаря развлечением дочери, такие моменты мгновенно улавливал), одетой в строгий светло-серый костюм поверх белой шелковой блузки.

Встречала она меня у трапа самолета и, когда я спустился на землю, поинтересовалась:

– Это вы Владимир Кириллов? Идемте со мной, я вас провожу.

– Здравствуйте, Светлана Андреевна, а куда мы идем?

– Узнал? Идем куда велено идти.

– Конечно, узнал. Я же молодой мужчина, и для меня любая женщина без грима – такая же, как женщина в гриме, только без грима. Вам без грима лучше… а куда все же велено-то?

– Садитесь в машину, – она постаралась отвернуться побыстрее, но скрыть улыбку у нее не получилось. А машина была обычным ЗиСом, правда, не совсем обычной раскраски: не черная и не бежевая с вишневыми крыльями как такси, а светло голубая, почти белая, с темно-синими крыльями. Тоже симпатичная, но я таких ни в жизни, ни даже на картинке не видел. Сама Светлана Андреевна села за руль и, когда мы уже выехали с аэродрома, все же пояснила цель поездки:

– Без меня тебя даже в здание ЦК не пустят, и уж тем более на заседание комиссии. Но на комиссию ты один пойдешь, я тебя в коридоре подожду и потом мы еще в одно место ненадолго заедем.

– А меня мама еще просила кое-что сестрам в магазине купить, в ГУМе.

– Значит, в два места ненадолго заедем. А пока просто помолчи немного, не отвлекай меня от вождения, хорошо?

Тетка оказалась очень даже непростой: в здании ЦК охранник ей даже честь отдал, когда она свое удостоверение ему показала. Впрочем, он и мне честь отдал, посмотрев на пиджачок. А вот в небольшом зале, куда она меня подтолкнула, оставшись, как и обещала, за дверью, мне никто уже честь не отдавал. Несколько очень недовольных дядек на меня посмотрели ну уж очень неприветливо, поэтому я поспешил представиться:

– Меня зовут Шарлатан, я приехал вместо товарища Чугуновой…

Никита Сергеевич посмотрел на меня еще более презрительно и, ничуть не стесняясь того, что перед ним стоял ребенок, предложил мне совершить пешее путешествие в очень интересные места, причем в выражениях, прекрасно знакомых каждому советскому человеку годов так с семидесятых, разве что мегафон ко рту не поднес. А в заключение своей краткой речи добавил:

– И что за значки ты нацепил?

– Это не значки, а государственные награды, и оскорблять их непозволительно никому. А совершить предложенное вами путешествие мне будет весьма затруднительно. Поясняю еще раз: по поручению товарища Сталина я пришел вместо товарища Чугуновой с целью выяснить, какого рожна отдельные товарищи грубо нарушают партийную дисциплину, а так же принуждают советских граждан к злостному нарушению советских законов. Итак, я вас слушаю.

– Что слушаешь? – Никита Сергеевич ну очень удивился, так удивился, что даже матом ругаться перестал.

– Мне нужны ответы на два вопроса. Первый: кто и по какому праву в нарушение всех партийных норм вызвал на дисциплинарную комиссию ЦК партии совершенно беспартийного человека. Причем вызвал вдову с тремя малолетними детьми, даже не позаботившись о том, чтобы предоставить ей средства на поездку и для оплаты присмотра за малолетними детьми во время ее отсутствия. И второй: кто и по какой причине угрозами вынуждал товарища Чугунову злостно нарушить советское законодательство?

– Ты что себе позволяешь?! Ты, вообще, кто такой?

– Я – Шарлатан, и позволяю себе выполнить прямое указание товарища Сталина. Итак, почему вы вызвали товарища Чугунову?

– Мы ее по партийной линии вызвали, она же была секретарем обкома, – ответил какой-то другой, незнакомый мне товарищ, поскольку Никита Сергеевич просто в оцепенение впал: с ним, похоже, так вообще никто и никогда не разговаривал и он просто перестал понимать, что, собственно, тут происходит.

– Она была секретарем, вторым секретарем обкома комсомола, как комсомолка была. Но там она уже более полугода не работает и, в соответствии с уставом комсомола, выбыла по возрасту. А в партию она просто не вступала.

– Мы этого не знали…

– Незнание не освобождает от ответственности… но я ваш ответ принимаю. Теперь жду ответа на второй вопрос.

– О каком принуждении к нарушению законов вы говорите? – взвизгивая от возмущения, поинтересовался все же очнувшийся Никита Сергеевич.

– Поясняю для незнающих законы: товарищ Чугунова работает главным инженером учебно-производственного предприятия комбината бытового обслуживания населения, и там рабочие изготавливают продукцию исключительно по заказам комбината.

– Но это продукция нужна и в других местах, так что если ее не заказывает этот ваш комбинат…

– Предлагаю все же дослушать. Заказы комбинат своему предприятию выдает с учетом именно его учебно-производственной направленности. Там ФЗУшников обучают, и из более чем пятисот рабочих взрослых, если не считать кладовщиц и уборщиц в цехах, всего около двадцати человек. А остальные пять сотен рабочих – этот подростки, из которых половине и шестнадцати нет, а по закону у них рабочий день не должен превышать четырех часов. А второй половине нет восемнадцати, и их рабочий день ограничен – по закону ограничен – семью часами. Но главное, что всех их категорически запрещено привлекать к работе в ночные смены, а вы требовали у товарища Чугуновой работу завода перевести на трехсменный режим и всех рабочих обязать работать сверхурочно вплоть до десяти часов в сутки. Да за такие требования, причем с угрозами посадить руководителя в тюрьму за их невыполнение, требователя самого в лагерь отправит нужно пожизненно!

Хрущев снова впал в прострацию, а тот же незнакомый мужик ответил:

– О специфике предприятия нам тоже было неизвестно…

– А к вам у меня и вопросов нет, у меня были вопросы к нарушителю советских законов. Но так как других ответов я, похоже, уже не дождусь, то предлагаю на этом и закончить: я уже знаю, что сказать товарищу Сталину. Но на всякий случай предупреждаю: если товарища Чугунову снова кто-то начнет терроризировать, то террорист это ответит по всей строгости советских законов. Всем спасибо за помощь в разборе этого странного дела, я пошел. И провожать меня не надо…

Стоящая у слегка приоткрытой в зал двери Светлана Андреевна улыбку уже не сдерживала. Правда, в облике ее некоторые изменения произошли, вероятно из-за духоты в коридоре она костюм позволила себе все же расстегнуть. Но когда я вышел, она быстро застегнулась и мы быстро, очень быстро – я едва за ней поспевал – направились к машине. А когда машина уже выехала со двора здания, она не удержалась и рассмеялась уже в голос:

– Мне говорили, что ты умеешь людей до бешенства доводить буквально парой слов, но чтобы так…

– Жалко, что он меня не ударил.

– Это почему?

– Тогда бы у вас появился повод его пристрелить.

– И как ты себе это представляешь? И из чего бы я стреляла-то, из пальца?

– Знаете, Светлана Андреевна, мы, молодые и неженатые мужчины, всегда обращаем внимание на некоторые выпуклости собеседниц, а у вас лямка наплечной кобуры промелькнула. – И, увидев, что она начала быстро краснеть, тут же уточнил: – А снаружи вообще ничего не заметно, значит у вас точно не ТТ. Интересно что: браунинг, беретта? Вы мне покажете?

– Вот еще, глупости какие, – ответила Светлана Андреевна, на всякий случай еще раз проверив, все ли пуговицы костюма застегнуты. – Молод ты еще и… и неженат. Сейчас мы еще кое-куда заедем, ненадолго, но там тебя уже не я провожать буду, в машине подожду. В ГУМ, говоришь, еще заехать надо будет?

– И в Военторг, отцу рубашку купить.

– Тетенька, дайте попить, а то так есть хочется… верно о тебе меня предупреждали: редкостный нахал. Но ладно, заедем куда тебе надо, время еще есть. А ты все же постарайся посерьезнее быть: с тобой сейчас хочет поговорить сам товарищ Сталин. И если ты и его до бешенства доведешь, то я тебя лично пристрелю, ты понял?

– Чего уж тут непонятного. Но чтобы меня пристрелить, вам придется пиджачок-то опять расстегнуть… я согласен.

– Ты меня до бешенства довести хочешь?

– Нет, вы же за рулем. А вот когда вы к нам в деревню приедете…

– Помолчи пять минут, ладно? Я хотела сказать: заткнись. Вот прямо сейчас и заткнись, и пока я тебя обратно на аэродром не привезу, рот больше не открывай, договорились? Вот и отлично…

Глава 4

Поздно вечером, а скорее всего уже ночью Андрей Андреевич вошел в кабинет Иосифа Виссарионовича. Это визит был согласован еще вчера, поэтому Андрею Андреевичу не пришлось ждать в приемной ни минуты – а когда он закрыл за собой дверь, Сталин, махнув рукой в сторону стоящего у стола кресла, сел напротив и произнес:

– Ну, теперь ты рассказывай, что у вас там на заседании произошло. А то мне уже столько о нем рассказали, что я уже жалею, что сам его не посетил.

– Ну что рассказывать-то? Оно и длилось пару минут всего. Шарлатан этот – тот еще артист! Зашел, нахамил Никитке – заслуженно, кстати, в ответ на его хамство, но ни слова невежливого не говоря, Никита впал в ступор, а пока он пытался сообразить, что мальчишке ответить, Шарлатан его очень аккуратно макнул мордой в дерьмо и, не дожидаясь ответа, сказал «всем спасибо за помощь» и ушел. И больше ничего и не было. То есть Никита заорал, мол что этот мальчишка себе позволяет, хотел вскочить, за мальчишкой побежать и в морду ему дать, что ли, но я его удержал: увидел эту, Уткину, в расстегнутом пиджаке и сказал, что мальчика ГБ охраняет. Вот и всё.

– Совсем все?

– О заседании – совсем всё. А после заседания… знаешь, я сразу два дела сегодня открыл, по заявлениям Шарлатана этого. Первое – о грубейшем нарушении партийной дисциплины и введению в заблуждение КПК путем предоставления сфабрикованных документов, а второе – о принуждении советских граждан к нарушению законодательства.

– А чем тебя в заблуждение-то он ввел?

– Подсунул документы откровенно липовые. В частности, по заводу этому: там было написано, что товарищ Чугунова самовольно установила на заводе сокращенные смены, умышленно приводящие к невыполнению планов… вот, смотри: написано, что на заводе при двухсменной работе приказом главного инженера Чугуновой работа ведется только с восьми утра и до восьми вечера при часовом перерыве на обед. Так оно и есть, но он наверняка знал, что это как раз одна четырехчасовая и одна семичасовая смены для мальчишек.

– А может, и не знал…

– Поэтому и дело открыл, выясним, знал он или не знал. Еще им в КПК представлен документ о том, что Чугунова, пользуясь служебным положением в обкоме, проживая в пятикомнатной квартире в Горьком самовольно захватила лучшую квартиру в Ветлуге. Это я уже проверил, телефон – очень полезное изобретение, и оказалось вот что: она проживала в служебной квартире от обкома, которую ей предоставили в связи с семейным положением, и ее уже сдала к тому моменту, когда из обкома уходила, а в Ветлуге ей квартиру вообще Шарлатан купил – причем сама Чугунова об этом факте не знает.

– Как купил? Взятку, что ли…

– Нет. Он за свои деньги оплатил срочное изготовление какой-то специальной опалубки, без которой такое здание выстроить невозможно. Деньги-то ему потом вернули, но он уговорил архитектора изменить немного проект, и в доме две очень непростых квартиры появилось – но сделал это, заранее обговорив, что одну их этих двух квартир Чугуновой и предоставят. Между прочим, более чем за год до того, как Чугунова в обкоме работать перестала, еще до того, как она диплом в институте защитила! То есть условием-то было… – Андрей Андреевич рассмеялся, пролистал свои записки, – ага, вот: «в случае, если у директора строящегося завода или главного инженера будет трое и более детей, предоставить им одну из двух квартир улучшенной планировки». То есть вроде тут Чугунова вообще не упоминается, но товарищ Киреев убежден, что мальчишка наверняка именно ее и имел в виду!

– Ну да, и не придерешься. По принуждение к нарушению закона я уже в курсе, но это слова, а документы…

– Уже собраны и переданы в группу, которая следствие ведет. Письма-то зарегистрированы, но главное, у этой Чугуновой к телефону дома машинка хитрая присоединена, ее вроде как раз по заказу Шарлатана и сделали на приборостроительном: все разговоры по этому телефону записываются на проволоку.

– Зачем? – насторожился Иосиф Виссарионович.

– Для удобства работы и жизни. Она же главный инженер, если ей кто-то звонит по делу, а она на работе в это время, машинка трубку все равно сама снимает и записывает, что звонящий скажет. Или… у нее же детей малых трое, ночью она звонок выключает и тех, кто поздно ей что-то сказать хочет, она просто утром выслушает. А так как запись включается при снятии трубки, то и обычные звонки записываются. Записи потом и стереть несложно, но на катушку проволоки записывается два с половиной часа разговоров, а Чугунова, как оказалось, по телефону долго разговаривать не любит и угрозы Никитки она еще вроде не стерла. Мои люди уже в Горький за этой записью вылетели… Очень, кстати, удобная машинка, я думаю и себе такую же заказать. Только сначала узнаю, сколько она стоит, а то вдруг у меня денег на нее не хватит…

Иосиф Виссарионович на эти слова только хмыкнул: об очень трепетном отношении к деньгам Андрея Андреевича он прекрасно знал. Самый дорогой подарок, который он согласился принять на пятидесятилетие, была авторучка с золотым пером, врученная ему самим товарищем Сталиным, а еще он не отказывался от вин (но только советских, и не более пары бутылок) – но зато никто не мог сказать, что председатель КПК берет взятки. А вот Никита… Иосиф Виссарионович еще раз поглядел на спокойное лицо старого соратника и спокойно сказал:

– Ты тогда держи меня в курсе этих дел. И вот еще что посмотри, только тихо: Никиту теперь не один Лазарь троцкистом обзывает, так что и в эту сторону посмотреть стоит внимательно. А еще насчет жены его проверь: есть сообщения, что она – бандеровка и даже особо этого не скрывает.

– Хорошо, проверю. Тихо проверю. У тебя еще что-то?

– Нет, спасибо, на сегодня все. Но сообщи мне, как только материалы из Горького придут.

Когда Андрей Андреевич покинул кабинет, товарищ Сталин прикрыл глаза и снова перебрал в памяти некоторые события сегодняшнего дня. Да, еще минут десять как сегодняшнего…

Шарлатана в Кремль привезли на час-полтора раньше ожидаемого, и товарищ Сталин было подумал, что заседание дисциплинарной комиссии КПК просто отменили. Тем не менее он решил мальчика все же принять и расспросить кое о чем: все равно именно сейчас товарищ Сталин пытался разобраться в конспектах Струмилина, которые он написал как раз во время «семинара», проведенного Шарлатаном. Вот только если заседание отменили, то несколько вопросов придется опустить – однако мальчишка сказал, что ему удалось со всем разобраться буквально за пять минут:

– Там дядька очень умный сидел, начальник наверное – он во главе стола поместился, и он все сразу понял. Обещал быстро разобраться и сказал, что безобразия прекратит. Надеюсь, что прекратит, если он и на самом деле там главный, там же все просто.

– Товарищ Андреев?

– Не знаю, я из собравшихся там в лицо только одного Никиту Сергеевича раньше знал… по газетам в основном. И мне этот троцкист, откровенно говоря, очень не нравится, а уж его жена, бандеровка наглая… я думаю, что вы скоро и сами поймете, что напрасно этого… неприятного товарища на Москву поставили. То есть если я не ошибся, конечно.

– А если не пойму, то что? Почему ты уверен, что это назначение ошибочное?

– Тогда можете меня в угол ставить на горох, но, боюсь, я не ошибаюсь. Я тут долго думал, и придумал одну вещь. Новую науку придумал. Товарищу Струмилину я уже рассказывал, как из кучи разных факторов вычленять значимые и отметать незначимые, но только похожие на значимые – однако это давно уже было. А я дальше в эту сторону думать стал и придумал тенденционный анализ. То есть математический способ формирования прогнозов при воздействии на систему разных факторов. И для разнообразия такой прогноз по Москве и области составил. Я его вот тут написал, но все же нужно убедиться, что наука моя – не чушь собачья. А чтобы убедиться… давайте так договоримся: я вам этот конверт оставлю, а вы его распечатаете через год и только тогда прочитаете, ошибочная моя наука или нет. Хотя год – это слишком долго, давайте, вы его распечатаете первого ноября. Или еще в двух маловероятных случаях: если меня убьют или если вы поймете, что страна катится в глубокую задницу.

– А кто тебя убьет-то? И за что тебя убивать?

– Там написано кто и написано за что, внутри в отдельном конверте написано. Только если я до первого ноября доживу, вы конверт внутренний просто в печку выбросьте и не читайте: мне будет неприятно знать, что вы меня дураком считать будете. Ну что, потерпите до ноября?

– Давай сюда свой конверт, почитаю… первого ноября. Не раньше, обещаю. А просто про науку свою рассказать не хочешь?

– Хочу, но пока не готов, но я думаю, что как раз к ноябрьским успею все понятными словами сформулировать и расписать. И сейчас я не смогу так рассказать, чтобы люди поняли, и даже вы сейчас меня не поймете. Ну, я что хотел, рассказал, на что хотел – пожаловался. Можно мне идти? А то мама просила еще и в ГУМ забежать, девочкам кое-что из одёжи присмотреть…

– Ну иди, сейчас товарищ Поскребышев тебя проводит…

И только когда Александр Николаевич вернулся в приемную, Иосиф Виссарионович осознал, что Шарлатан опять его обманул: вопросы-то ему так и не получилось задать – однако возвращать мальчишку он все же не стал.

Около девяти в его кабинет заглянул Лаврентий Павлович:

– Ну что, с заговором все понятно. И я даже не знаю, товарища Уткину то ли в капитаны разжаловать, то ли звание подполковника присвоить.

– Ту самую Уткину? А за что?

– Во-первых, Шарлатан наш обладает уникальной памятью на лица: он ее узнал сразу. А еще он заметил у нее и оружие скрытого ношения, хотя наши специалисты утверждают, что его заметить практически невозможно. И даже марку пистолета определил.

– Плохо, что ее узнал, он тут мне сказал, что опасается, что его убить могут. И я подумал, что может майора Уткину к нему для охраны…

– Так это она его и пригрозила пристрелить! Он и ее до бешенства довел, представляешь: Уткину – и до бешенства!

– Ну тогда разжалуй ее, раз она профессионализм утрачивать стала.

– Но далеко не весь утрачивать: она и про «антисоветский заговор» все вызнала, пока мальчонку по магазинам возила. Слушай, только учти: я буду просто повторять тезисы Шарлатана, причем в пересказе майора Уткиной. Он считает Никиту туповатым руководителем, но хитрым и умным троцкистом. И убежден, что под его руководством Москва и область просто сорвут все планы, причем с треском сорвут. Но Никита, как хитрый троцкист, это и сам понимает – а тут у Киреева все цветет и пахнет. И он хочет Киреева через КПК скинуть, а на его место поставить своего человека, чтобы подгрести КБО, который все цветение и ароматы Горьковской области и обеспечивает. А всю продукцию КБО забрать в Москву и область и продемонстрировать уже свои невероятные успехи.

– И что, ты думаешь, что у него это получится?

– Я ничего не думаю, а просто пересказываю что он сообщим Уткиной. А Шарлатан считает, что так как Никита – руководитель вообще никакой, он просто понять не в состоянии, что КБО – это всего лишь централизованная бухгалтерия, а все предприятия комбината курируются обкомом. Обком КБО учредил, работу всех предприятий планирует и координирует, и вообще сейчас половина аппарата обкома на КБО работает. Однако Ниткита этого не понимает и думает, что если он КБО к себе заберет, то у него все будет как в раю. А для этого он и затеял эту операцию: по фиктивным обвинениям арестовать и отправить под суд Чугунову, следом обвинить Киреева в потакании антисоветской деятельности Чугуновой, поставить в Горький своих людей… Но как все же человек тупой, он не учел наличия в наших рядах Шарлатана, который ему все карты спутал.

– Ну да, а еще пригрозил ему, что если Чугунову кто-то тронет…

– Да плевать ему на Чугунову. То есть не плевать все же, но малыш наш за себя сейчас бьется. За то, чтобы его затеи и дальше в жизнь воплощались. Вот ты знаешь, что Мясищев передал свой новый самолет на испытания в ЛИИ?

– И даже знаю, что отзывы о нем довольно хорошие.

– Но испытания и сертификация самолета еще не закончены, а вот в Шахунье на новеньком авиаремонтном заводе КБО этот самолет уже начали серийно производить. В КБО такое возможно, поскольку артели сами решают, что им делать, а в любой другой системе такой трюк не пройдет уже. Так вот, Шарлатан хочет и дальше всякое выдумывать и чтобы все его выдумки сразу же в работу ставились, а уже для этой цели он и за Чугунову готов кому угодно глотку порвать, ведь она моторы для этих самолетов выпускает, и за Киреева, который работу заводов обеспечивает всем необходимым, и за всю область, где сотни артелей все его затеи финансируют. И за восемь уже других областей, которые его возможности развлекаться лишь усилят и укрепят.

– А почему тогда он не хочет свою деятельность и на Украину распространить? Оттуда же он сможет куда как больше получать для своих… развлечений.

– А это уже следующая часть антисоветчины. На Украине, по его убеждению, усилиями Никиты организовалась националистическое, по сути дела троцкистское и профашистское руководство. Причем очень серьезно Никитой поддерживаемое, в том числе и потому, что у него жена – откровенная бандеровка, которая даже этого и не скрывает особо. И Шарлатан, как говорит, бандеровцам ни при каких условиях помогать ни в чем не собирается.

– А доказательства у него… про бандеровку есть? Он мне тоже это сказал, но как-то вскользь.

– А вот тут у Уткиной мелкая неудача вышла: она о доказательствах-то спросила, но в ответ Шарлатан ей сказал, что кто хочет, тот найдет, а доказательства такие собирать вообще не его пионерское дело. И на этом он данный вопрос обсуждать закончил, причем очень жестко закончил. Однако я тебе уже говорил: у Шарлатана какое-то невероятное чутье на говнецо в людях, мы вон одного такого… ароматного из программы убрали – и новое изделие уже в феврале будет готово для проведения финишных испытаний. Так что я, пожалуй, занялся бы поиском доказательств, если у тебя возражений нет.

– Есть, ты прежнее дело сначала закончи. А кому доказательства поискать, если они вообще в природе есть, мы найдем. И да, Уткиной подполковника присвоить, я думаю, было бы правильно. Сколько, говоришь, она времени потратила, чтобы все это из Шарлатана вытянуть? Час, полтора?

К десяти вечера к Сталину зашел Струмилин: его Иосиф Виссарионович приглашал еще несколько дней назад, с целью дать при необходимости какие-то пояснения к прочитанному в его конспектах. Однако все прочитанное у Сталина вопросов не вызвало (он просто был не в курсе, что читает тезисы собственной работы, которую он написал… напишет года через полтора), так что он задал парочку мелких вопросов и в конце поинтересовался:

– А как вы с ним на этом его семинаре-то уживались? Мне сказали, что он любого человека может буквально за минуту до бешенства довести, а вам он ведь многими часами ума вкладывал, – на этих словах Сталин даже рассмеялся. – Вас он в истерики не вгонял?

– Ты знаешь, Шарлатан наш – он удивительно рациональный человек, то есть вообще ничего просто так не делает. И до бешенства тоже просто так не доводит. Если ты про Хрущева, то… да, я уже слышал о случившемся в КПК, так вот Хрущева он завел чтобы другим наглядно продемонстрировать какие-то его низменные черты.

– А зачем, допустим, он довел до бешенства оперативницу ГБ, которая его охраняла?

– Женщину? Он нам и об этом рассказывал: женщина в бешенстве все свое внимание концентрирует на том, кто ее до такого состояния довел. И… не перебивай, тут на самом деле интересно, она в таком состоянии даже не может запомнить, как он с ней говорит, потому что любое с ней общение она воспринимает как дополнительную попытку сделать ей плохо. Но одновременно – и это, на мой взгляд, довольно странно, однако я проверял – она очень хорошо запоминает что именно ей говорят, и не слова, а суть. Так что если он хотел через нее передать что-то очень важное…

– Ты так думаешь?

– Я так знаю, Шарлатан нам специально об этом рассказывал и даже рассказывал, как бесить людей. Отдельно про мужчин и отдельно про женщин. И он это делать действительно умеет, профессионально, я бы сказал, умеет. Но просто так он бы делать этого не стал, так что я бы на твоем месте поинтересовался у этой женщины, что именно ей говорил Шарлатан. Вот что я не проверял, но не верить ему у меня оснований нет, а он говорил, что женщина примерно неделю все, что ей сказано в таком состоянии, воспроизведет с идеальной точностью.

– Спасибо, это очень интересно. Ладно, у меня тут еще встречи намечены, тебе машину вызвать?

– Уже ждет. В следующий раз как обычно, в пятницу?

А в одиннадцать часов приехал товарищ Андреев, и после его ухода у Иосифа Виссарионовича появилось много поводов, чтобы хорошенько подумать. Чем он и занимался до поздней ночи, а перед сном в голове снова всплыла все та же мысль:

– Интересно, что мне этот мальчишка написал на первое ноября? Но раз он сказал, причем не одному только мне, что до первого ничего серьезного произойти точно не может… в конце концов я ему пообещал конверт раньше не открывать. И надеюсь, раньше его открывать все же не придется…

После возвращения из Москвы я, как и обещал, зашел к товарищу Кирееву и вкратце ему рассказал, какую подлянку ему хотел приготовить Хрущев. И отдельно пояснил, что на самом деле у меня получилось подлянки в адрес Горького лишь отодвинуть на год-полтора. Так что если ничего не делать, то вскоре можно будет ожидать гадости более продуманные и проработанные. Но в Горьковском обкоме возможностей как-то всерьез противостоять этому хмырю просто не было: все же первый секретарь Москвы и области – это уже не просто областной секретарь, а фигура куда как более значимая: статус именно московского секретаря был на порядок выше, чем секретаря любой другой области. И прямое противостояние с ним приведет лишь к гарантированному проигрышу, так что административных способов борьбы тут просто не просматривается.

Однако я же не просто так в свое время в институте учился, а потом много лет разрабатывал свои теории. Как часто говорил Лев Тимофеевич – наш завкафкедрой – системный анализ является наукой, позволяющей делать достоверные заключения по информации, девяносто процентов которой является недостоверной и противоречивой, и лишь десять процентов нужной информации является абсолютно ложной. Несколько странная формулировка у него была, но очень верная: если ложной информации больше десяти процентов, достоверность выводов начинает катастрофически снижаться, а из информации недостоверной и противоречивой извлечь истину становится много сложнее. А при таком соотношении возможно строго формальными методами ложную информацию все же выделить…

Ну а дальше нужно исключительно методами искусственного интеллекта (кстати, именно Лев Тимофеевич ввел в научный оборот этот термин) вычленить источники этой ложной информации, определить причины ее вброса – там еще множество весьма специфических стадий анализа «больших данных» было, и я именно этим в свое время и занимался. С помощью могучих компьютеров, о которых здесь пока еще даже мечтать было бессмысленно – но «процедурная часть» мне все же была прекрасно знакома. А еще я довольно многое от кукурузнике в молодости узнать успел – так что на очень предварительный и общий анализ мне данных хватило. Выводы, понятное дело, формировались с огромными допущениями (большей частью эвристическими и основанными на некотором «послезнании»), и точность прогнозов была крайне невелика – однако общие тенденции довольно легко просматривались. И, анализируя эти тенденции, я пришел к странному на первый взгляд выводу: бороться с Хрущевым административными методами просто не нужно. И уж тем более не нужно бороться методами, скажем, террористическими, поскольку в системе уже существовал прекрасно отлаженный репрессивный аппарат. Ну а как под этот аппарат подставить (причем абсолютно «экономическими» способами) того, кого мне захочется, я уже представлял. То есть я просчитал (опять-таки с очень большими допусками и не особо высокой точностью) необходимые «минимальные воздействия» на систему, причем такие «минимальные», которые были мне одному под силу совершить. Под силу тринадцатилетнему пионеру…

Понятно, что Сергею Яковлевичу я не стал рассказывать обо всех моих умозаключениях, просто сообщил ему то «была попытка наезда, но ее удалось отбить» – и предложил ему (то есть обкому и вообще всему областному руководству) просто и дальше спокойно заниматься своей работой. Еще отдельно слетал к Маринке, ее успокоил окончательно – и занялся уже совсем своими делами. А пока основным моим делом была «координация» работы КБО, то есть я постоянно ругался с Зинаидой Михайловной на тему «куда еще можно с огромным трудом заработанные денежки бездарно потратить». Это она таким образом характеризовала почти все мои предложения, но женщиной она оказалась действительно терпеливой на удивление, меня из кабинета пинками не выгоняла и обычно после нескольких часов препираний мне удавалось ее уговорить «влезть в очередную авантюру».

Обычно удавалось, однако масштаб «авантюры», которую я предложил ей «провернуть» через неделю после моей московской поездки, ее привел в изумление, настолько глубокое, что она, меня все же относительно спокойно выслушав, полезла в недра своего письменного стола, выудила коробку папирос «Герцеговина Флор» и, закурив, предложила:

– Шарлатан, ты же ничего не делаешь просто так, а за то, что ты предлагаешь, можно так сильно… Так что давай, рассказывай мне абсолютно всё: я хочу знать, за что я остаток жизни проведу в лагере. Или не проведу, если твоя затея мне все же понравится.

Вообще-то курила Зинаида Михайловна много. Когда мы с ней только познакомились, она пользовалась «Казбеком», но последние года два с папирос перешла на сигареты. На болгарские сигареты «БТ», которые как раз появились в советских магазинах. Мне они напомнили хорошо известную «по прошлой жизни» «Шипку», только бумажная пачка была без картинки и на ней с двух сторон размещались лишь большие черные буквы «БТ», а на дне пачки мелкими буквами было написано «Булгартабак» и «цигари от първа класа» – и больше никаких «украшений» на пачке из плотной белой бумаги не было. Сигареты были дорогими, пачка стоила рубль-восемьдесят, так что в магазинах они всегда в продаже имелись. И их Зинаида Михайловна курила с красивым янтарным мундштуком, который ей еще и чистить приходилось постоянно. А вот в самых «тяжелых» случаях она как раз и доставала красивую черно-зеленую коробку с папиросами – и мне, когда я эту коробку увидел, стало понятно: рассказывать ей придется всё и очень подробно.

Ну что, разговор наш затянулся примерно на неделю. И получился он очень непростым: тетка из меня вытянула на самом деле буквально всё, вплоть до методики определения степени ложности информации и расчета трендов (попутно удивив меня прекрасным знанием высшей математики). А когда наши разговоры на эту тему закончились, она, сказав, что «все это нужно еще обдумать как следует», взяла паузу. Довольно долгую, причем заранее меня предупредила, чтобы я ее по этому поводу пока больше не дергал и вообще забыл о ее существовании, со всеми текущими вопросами обращаясь исключительно к ее заместителям. И я даже иногда начал подумывать, а уж не собирается ли она меня «слить». Мысль и самому мне казалась совершенно бредовой, ведь в том случае ее точно просто в унитаз спустят, так что я старался о таком вообще не думать – но и пауза, как мне казалась, уж слишком затягивалась.

Однако в пятницу десятого февраля, в день, когда в «Известиях» промелькнула заметка «о новом выдающемся достижении советских физиков», она сама вечером пришла ко мне домой.

– Добрый вечер, Зинаида Михайловна. Рад вас видеть, но если вы про заметку в «Известиях», то я дополнительных подробностей…

– Ты про бомбу новую? Да плевать мне на нее! Но я тут все твои слова обдумала, и сказать вот что хочу: ты, конечно, в некоторых моментах сильно ошибся, но в целом идея мне понравилась. И если ее исполнение немного подправить… Одно могу сказать, вчерашняя бомба всем после этого вообще покажется мелочью, внимания не заслуживающей. То есть не всем, а кому наша уже «бомба» на голову упадет. Давай быстренько просмотрим изменения, которые я хочу предложить, и начнем потихоньку к работе приступать. Но очень потихоньку: времени у нас воз и маленькая тележка, нам даже особо спешить не придется. Потому что чтобы успеть до первого марта, нужно не спешить, а просто пулей лететь. И в первом ряду лететь придется тебе, ну а я уж буду тебя сзади подталкивать… сильно. И, возможно, даже больно, но ты уж потерпи. Придется потерпеть, нам просто уже деваться некуда…

Глава 5

Основные области приложения сил были намечены вообще-то к западу от Нижегородчины: от Владимирской и Рязанской областей и вплоть до Псковской и далее в Белоруссию. Но чтобы выстроить и запустить всё, что было расписано в планах, нам пришлось совершить «разворот на Восток». Просто потому, что для реализации планов требовалось, например, довольно много меди. Я поначалу планировал совсем уже на Восток за ней сунуться, в Корею, откуда медь поступала на генераторный в Ворсме, но сразу же и выяснил, что корейцы медью были не особенно и богаты, и как раз Горьковская область почти весь их экспорт и забирала – а больше из них было в ближайшее время просто невозможно вытащить. В принципе, меди-то на самом деле нам нужно было и не особо много, а в Союзе уже в прошлом году ее добыча перевалила за триста тысяч тонн – но госпоставки могли быть очень просто пресечены, так что я все же имел в виду и собственную «добычу» наладить. В местах, где я точно знал, лежит «невостребованной меди» столько, что нам лет на десять, а то и на двадцать пять хватит. Правда, лежит она в довольно странном виде и добыть ее не очень-то и просто – но все же можно. Если вспомнить один старый тезис из будущего, над которым вся страна в свое время смеялась – или будет смеяться. Или все же не будет, если всё правильно сделать…

Незабвенный Леонид Ильич однажды изрек: экономика должна быть экономной. В условиях, когда на, допустим, кондитерских фабриках (да и вообще на пищевых предприятиях) работники умудрялись воровать до четверти исходного сырья, страна просто содрогнулась от хохота, хотя сам Леонид Ильич имел в виду нечто другое: нужно просто не выбрасывать то, что еще можно использовать. Однако энергия в Союзе «дорогого Леонида Ильича» стоила копейки, сырье тоже – а усилиями товарища Косыгина (и явно не товарища Либермана) основным критерием эффективности любого производства стали деньги, причем именно в виде прибыли – и тратить их на какие-то не очень дешевые ресурсосберегающие технологии никто не захотел.

Впрочем, и сейчас мало кто хотел «тратить деньги напрасно»: вон, Кулебакскую руду взяли и списали в «забалансовые запасы», то есть такие, добыча которых «нерентабельна». Ну да, она получалась раза в два с половиной, а то и в три дороже, чем руда, скажем, криворожская. Но оказалось, что на такой руде, причем на ее «дороговизну» внимания вообще не обращая, прекрасно работают небольшие «артельные» в основном заводики. Потому что к заводику, который в сутки два-три вагона руды использует, прокладывать железную дорогу просто невыгодно, а на грузовиках туда возить «дешевую» руду из того же Кривого Рога – так она вообще золотой покажется.

А относительно меди ситуация была посмешнее. И если «издали посмотреть», то она выглядела вообще как комедия абсурда: например, на Уральском медеперерабатывающем комбинате в отвал отправляли отходы, в которых меди было около трети процента, то есть даже больше, чем в поставляемой на комбинат медной руде. Правда, в отвалы шли пиритные огарки от сернокислого производства, которых только у этого комбината накопилось порядка двух миллионов тонн. А всего в уральских отвалах этого огарка накопилось больше двадцати миллионов тонн, заметно больше – и отвалы постепенно превращали окружающую местность в зоны химического заражения. Но на медеплавильном заводе просто не было оборудования, с помощью которого можно было бы эту медь извлечь.

И я бы понял, если бы никто не знал, как это сделать, но «проблему огарков», причем за большие деньги, ученые страны уже двадцать лет упорно решали. И эти ученые успели придумать несколько довольно эффективных методов переработки этих «отходов» – однако цена получаемой той же меди все еще была заметно больше выплавляемой традиционным путем и все разработки советской химической науки малограмотные (каковых подавляющее большинство было) «руководители» отправляли на дальние полки в архивы. Однако и извлечь их оттуда оказалось очень нетрудно.

Я – извлек (точнее, просто обратился за помощью в поиске к преподавателям химфака индустриального института), почитал – и мне очень понравился один «относительно безвредный» способ обработки огарков. Который позволял из них довольно просто извлечь примерно восемьдесят пять процентов меди, половину цинка (которого там вдвое больше меди, оказывается, содержалось), а так же больше половины золота и серебра (которых там были малые граммы на тонны, но тонн-то валялось без дела очень много), а так же селен, мышьяк, свинец и фигову тучу всяких других довольно полезных металлов. А получаемый в конце процесса остаток переработки на две трети мог использоваться в металлургии в качестве довольно приличной руды, а треть – как добавка к цементу. Там просто на финальном этапе проводилась магнитная сепарация и все примагнитившееся было как раз довольно неплохой рудой, а то, что к магниту не прилипло – содержало много кремния и для домны не годилось, а вот для цемента оказалось просто идеальной добавкой. А если учесть, что в этом огарке одного железа было около сорока пяти процентов, то и возить этот огарок было не менее выгодно, чем какую-нибудь криворожскую руду. Ну а то, что для ее подготовки для домны требовалось много хлора – я знал, где с ним проблем нет. Однако Павлово был все же городом небольшим и превращать его в мегаполис у меня ни малейшего желания не было, да и вообще «тянуть на себя все одеяла» в наши с Зинаидой Михайловной планы не входило – и после недолгих переговоров на уровне обкомов (в чем нам сильно помог Сергей Яковлевич) местом строительства завода по «первичной переработке пиритового огарка» был выбран Скопин. Железная дорога для подвоза сырья и отвоза готовой продукции там была, место для нового жилищного строительства – тоже. И в городе даже речка какая-то протекала, худосочная, но и ее очень даже хватит для обеспечения города (и нового завода) чистой водой.

Мы успели обо всем договориться до конца февраля, и уже первого марта в Скопине начались подготовительные работы. Именно подготовительные, и готовилась в первую очередь стройка нового жилищного микрорайона. Ну как микро: в городе сейчас проживало меньше пятнадцати тысяч человек, а микрорайончик строился в расчете на десять тысяч. И там, кроме жилья, и детские сады со школами намечалось построить, и всякие клубы с библиотеками, две поликлиники (детскую и «взрослую»), новую горбольницу, магазины разные. То есть отдельно магазины строить не планировалось, все они должны были на первых этажах новых домов поместиться – но все равно стройка намечалась грандиозная. И закончить ее нужно было уже в августе. То есть кровь из носу нужно было ее в августе закончить…

Только на жилкомплекс в одном Скопине по плану намечалось потратить чуть больше восемнадцати миллионов рублей, еще на завод почти двадцать – суммы заметные, хотя при нынешних объемах производства на предприятиях КБО почти заметные не очень. Но только почти незаметные – а всего строек, подобных скопинской, в плане закладывалось больше трех десятков, и общая сумма расходов только на капстроительство немного превышала миллиард с четвертью – но ведь заводам и фабрикам кроме стен с крышей еще и станков разных, оборудования часто очень недешевого нужно было немало поставить… примерно на пару миллиардов. То есть денег нужно было столько, что даже в Госплане – узнай они о моих замыслах – вздрогнули бы и покрылись холодным потом. Но мы, чтобы зря товарищей там не нервировать, ничего им говорить и не собирались.

Потому что точно знали, откуда такие деньжищи взять, причем взять не очень заметно для непосвященного руководства. А руководство посвященное наши планы очень даже поддерживало, то есть поддерживали нас уже десяток обкомов и один уже республиканский комитет партии. Хотя, по мнению Зинаиды Михайловны, они поддерживали лишь потому, что знали только о планах строительства всякого лишь на своей территории, а общую картину мы им показывать стеснялись: вдруг товарищи решат, что мы «звездную болезнь» подхватили и передумают нам помогать.

А на их помощь, причем довольно существенную, в наших планах довольно много было завязано: все же страна старалась как можно быстрее ликвидировать военную разруху и в бюджете Союза довольно приличные средства были направлены на создание современной стройиндустрии. И обкомы с удовольствием эти средства соглашались потратить именно в рамках наших планов: так выходило, что запланированного выйдет достигнуть быстрее и дешевле. Дешевле, потому что часть средств (причем немаленькую) добавит КБО, а быстрее просто потому, что то же оборудование для кирпичных заводов, например, предприятия комбината поставят на месяцы, а то и на годы быстрее, чем заводы уже государственные. Правда, при определенных условиях – но условия были всем понятны и совершенно необременительны: каждому же понятно, что для изготовления тяжелого станка нужно много тяжелого железа, и если сагитировать пионеров с комсомольцами на очередной сбор металлолома, то все заботы сведутся к тому, чтобы договориться с железной дорогой о его перевозке куда скажут. Ну еще по мелочи разного дефицитного сырья подкинуть – но ведь те же комбинатовцы всегда подскажут, как на нынешних предприятиях его сэкономить чтобы было чем делиться…

То есть это в теории все было просто, на практике же работники обкомов даже ночевать домой приходили раза по два в неделю, поскольку проводили все время на многочисленных стройках и, чаще, на артельных заводиках, выпускающих кирпич и цемент. А еще на выпускающих оконные рамы и двери, отливающих чугунные батареи и латунные краны для воды, выключатели, розетки, патроны для лампочек, стеклянные плафоны и фигову тучу прочего разного кой-чего – но все их усилия не пропали даром: к концу мая на всех площадках (а всего их у нас набралось тридцать две) уже были выстроены по три-четыре «стандартных» четырехэтажных дома на двадцать семь «улучшенных» квартир для будущих рабочих строящихся заводов, и я приступил к запуску второй части своего грандиозного плана. Его следовало провести очень быстро, пока никто не спохватился, но у меня была почти полная уверенность, что до осени уж точно никто даже не почешется поинтересоваться, что же такое тут происходит. А происходило дело, в общем-то, обычное: на воротах строящихся предприятий появились объявления «предприятию срочно требуются» и наскоро сформированные отделы кадров заводов, у которых часто даже фундаменты цехов были не закончены, приступили к набору пролетарских кадров.

Впрочем, несколько небольших заводиков уже заработали. Не в полную силу, и даже не до конца укомплектованные новым оборудованием, но они начали выдавать несложную продукцию и вносили некоторый вклад в достижение целей общей программы. Например, в Скопине издавна существовало производство керамики (главным образом декоративной), а новый, в безумной спешке выстроенный цех позволил там приступить и к выпуску керамических канализационных труб и керамической же плитки для полов. Но в основном запущенные производства были попроще, чаще запускались небольшие швейные цеха. В стране, вообще-то, и тканей не очень-то хватало, но их все же изыскать было можно – а готовая одежда пользовалась огромным спросом. И сейчас пользовалась, и в ближайшем будущем спрос будет только расти: сразу семь таких «цехов» приступили к шитью формы для студенческих стройотрядов, а еще с дюжину шили остродефицитные мужские рубашки и совсем уже дефицитную детскую одежду. Примерно три тысячи швей в этих цехах ежедневно выдавали товаров совершенно народного потребления почти на сто рублей каждая (это за вычетом расходов на их зарплаты) – а такие суммы очень даже прилично помогали балансировке финпланов Комбината совершенно бытового обслуживания…

Полностью все «подготовительные работы» удалось завершить в середине июня и началось строительство уже основных запланированных заводов. А заводы уже выстроенные почти полностью переключились на обеспечение всей нашей программы, хотя почти никто на этих заводах об этом даже не догадывался, так как «обеспечение» проводилось ну очень «кривыми путями». Настолько кривыми, что о том, что и зачем там делается, вообще знали только два человека (если Зинаиду Михайловну считать одним человеком – а так она за десятерых работала).

Маринка оказалась молодцом: хотя пока она газовую турбину еще не сделала, но сумела изготовить «модельный образец»: небольшой турбомоторчик мощностью примерно в семьдесят лошадок. С литыми монокристаллическими лопатками «горячей части» и такими же, только титановыми, в компрессоре. И моторчик этот к моему четырнадцатилетию уже отработал без перерывов больше двухсот часов, а теперь второй такой же ставился на стенд для проверки ресурса при работе в старт-стопном режиме. Но это был все же приятный, но не самый значительный подарок, а самый-самый мне принес Сергей Яковлевич.

Простой такой подарок: не особо толстую папочку с бумажками. Вот только бумажки эти были заключением комиссии ЛИИ о завершении испытаний самолетика товарища Мясищева и сертификатом летной годности этого самолета. В соответствии с которым самолет допускался до использования в гражданской авиации. С некоторыми замечаниями, конечно, без этого наша бюрократия не работает – но замечания все были несерьезными, и там особо указывалось, что они «подлежат исправлению в процессе эксплуатации машин». Но заменить шторку туалета на складную дверь было и несложно, и не нужно – а в Шахунье уже заканчивалось производство «второй серии» самолетов: в цеху было десять стапелей для их сборки и десять уже полностью готовых самолетов просто ожидали этого сертификата в ангаре заводского аэродрома. А четыре самолета крутились в воздухе вокруг Шахуньи: на них тренировались будущие летчики «горьковского авиаотряда транспортного обслуживания населения».

Еще чуть меньше двух недель у меня ушло на согласование пассажирских авиамаршрутов с управлением ГВФ, и это, как и предупреждала меня Зинаида Михайловна, было по-настоящему больно. Но все же маршруты и расписания согласовать получилось, правда лишь частично – но для начала и это мы сочли крупным успехом. Потому что объяснять авиационным бюрократам острую нужду в трех ежедневных рейсах по маршруту Москва-Скопин или Москва-Торжок было очень непросто…

Я думаю, что с ними вообще договориться не удалось бы, но ведь меня предупреждали. Правда, снова соваться к товарищу Сталину я не рискнул: все же очень умный был товарищ, наверняка бы заподозрил неладное – тем более, что я его уже успел предупредить о всяких бяках. А вот товарища Пономаренко я не предупреждал, и с его помощью с авиационными властями мы все быстро уладили: Пантелеймон Кондратьевич не забыл еще, как там в Белоруссии нынче хреново, и когда я ему даже без особых подробностей сообщил, что «так надо, чтобы планы по помощи республике выполнить», он на кого надо рявкнул. То есть сначала он на меня рявкнул, но, как говорили древние, praemonitus, praemunitus – и я заранее «морально закрылся» от любых возможных наездов. А брань – она, как известно, на вороту не виснет…

Но больше всего мне пришлось общаться с Лаврентием Павловичем – и вот это было по-настоящему непросто. Потому что этот товарищ соглашался мне помочь только если я ему в малейших деталях объяснял, что и зачем мне от него нужно. То есть просто рассказать, что и зачем мне труда особого не представляло, но вот рассказать так, чтобы он не сообразил зачем мне это на самом деле требуется, было непросто. Один раз пришлось вообще тащить в Москву готовый агрегат и час рассказывать, как сладко заживет весь советский народ, получив такие же в почти неограниченном количестве, а затем еще два часа демонстрировать мои выкладки, в которых я подсчитывал «ближайшие потребности народа». И потом отвечать на вопрос «а что, если народу эти машинки твои не понравятся» – но я и его прекрасно понимал: все же просил я увеличение мощности одного непростого химического производства раз так в десять, а на это Спецкомитету нужно было, по моим прикидкам, потратить миллионов так тридцать, если не больше. Причем государственных миллионов, у меня денег на такое расширение завода просто уже вообще не было – но Лаврентий Павлович, слава богу, с моими доводами все же согласился, и даже попросил и ему такой агрегат выделить. Не сразу попросил, а только после того, как я ему показал сметы планируемого производства и озвучил предполагаемую розничную цену: агрегат он все же за деньги попросил ему дать. Простой такой агрегат: домашний холодильник…

Агрегат-то простой, но для его изготовления нужно было чуть больше двух с половиной кило меди, почти два кило алюминия, разных желез килограмм тридцать (не считая отходов – но их-то и в переплавку отправить можно), почти полкило фритов для эмалирования холодильной камеры, еще много всякого, включая не самую дешевую «автомобильную» краску. Впрочем, как раз с краской стало куда как проще: горьковский масложирокомбинат начал выпуск очень качественных глифталевых лаков, а окись титана для того, чтобы на этом лаке приготовить снежно-белую краску, в области перестала быть «невидалью заморской», ее уже делалось у нас в достатке. А вот со всем остальным – ну, кроме желез – было грустновато.

Завод холодильников строился в Алексине, и выбор места для него объяснялся очень просто: в городе уже существовала картонная фабрика. На которой после минимального ее расширения можно было производить сколько угодно толстой и рыхлой древесноволокнистой плиты. Ни на что, в принципе, не годной, кроме как в качестве утеплителя: я в прошлой жизни с отцом садовый домик достраивал, и нам мастера, с которым отец проект обсуждал, сказали, что такая плита в два слоя тепло держит не хуже сруба в сорок сантиметров толщиной. Насчет сантиметров не уверен, но тепло домик держал действительно великолепно: «старая» его половина, теплоизолированная двадцатисантиметровым слоем стекловаты, промерзала в разы быстрее. А сейчас, когда пенополиуретана я нигде не заметил, такая теплоизоляция для холодильника мне показалась оптимальной: эта плита-то довольно мягкая и упругая, камеру холодильника можно плитами такими встык так заизолировать, что ни малейших щелей в теплоизоляции не будет.

А кроме завода холодильников срочно строился завод по производству стиральных машин (в Торжке как раз), завод по выпуску газовых плит и газовых водонагревателей, завод по производству газовых баллонов… А еще четыре завода по переработке металлолома (и производству из него арматуры для железобетона), два завода чугунолитейных (чтобы отливать батареи отопления ну и всякие других нужные стране и людям штуки), три десятка небольших «артельных» завода по производству разных стройматериалов, завод мопедов и мотоциклетный завод – и всем этим заводам срочно требовались рабочие.

Позарез требовались рабочие с инженерами, и руководство этих заводов, так как в обозреваемой окрестности нужных специалистов не наблюдалось, заманивали их из мест весьма отдаленных. А чем заманивать у них было: согласившимся на переезд рабочим сразу и квартиры в новых домах предоставлялись, и детишкам тут же места в детских садах и яслях выделялись, да и супруги переехавших без работы всяко не оставались: в городах любых специалистов остро не хватало. А новенькие магазины уже от всяких товаров ломились, и особенно ломились магазины продуктовые: в каждом городе, где строились новые заводы, в обязательном порядке открывалась большая фабрика-кухня, снабжавшая население разными вкусными полуфабрикатами. Например, котлетами куриными: все же червячное домашнее производство поголовье кур заметно увеличило по всей России, а если крестьянский двор за сезон сдает в заготконторы по полсотни бройлеров, то уже возникает проблема «а куда их девать». А я еще научил кулинаров простому способу, как курицу быстро целиком от костей отделить – и куриные деликатесы перестали быть деликатесами, превратившись в доступную и недорогую повседневную еду. А кости – они тоже в дело пошли: среди прочих фабрик были запущены две по выпуску осветительных приборов, и одна из них делала светильники для туалетов и ванн в домах. Простые такие: фаянсовая основа, на нее навинчивается закрытый стеклянный плафон из белого «молочного» стекла – а оказалось, что такое стекло получается, если в обычное при варке добавить перемолотые обожженные кости. Куриные – прекрасно подошли…

У меня все же не было уверенности, что мы в этот раз не влетим по-крупному в очередную финансовую дыру, все же почти семьдесят тысяч членов студенческих стройотрядов работали практически бесплатно и пока что денег на все стройки, ведущиеся таким способом, хватало. И даже частично хватало на расчеты с производителями оборудования, хотя со многими из них все же пришлось заключать договоры «о товарном кредите», но там и расчеты предполагались далеко не сразу, да и большей частью рассчитываться предстояло все же не деньгами, а жильем для работников заводов и фабрик. А вот разом выплатить студентам почти полтораста миллионов совершенно наличных рублей – я вообще не представлял, как у нас это получится проделать. То есть понятно как: вы влетим в очередной и очень приличный такой «кассовый разрыв», но в этот раз за него отвечать уже предстояло лично мне. Конечно, меня, скорее всего, за это расстреливать все же не станут, и даже в лагерь наверное не отправят. Хотя как знать, по каким-то статьям уголовная ответственность сейчас начиналась с четырнадцати…

Впрочем, меня предстоящая ответственность заботила на удивление мало: я больше радовался тому, что авантюра моя, похоже, все же удалась. В конце августа почти все новые предприятия почти полностью оказались укомплектованы рабочими и инженерами, в новых городах (точнее, в новых микрорайонах старых городов в основном) стало на триста тысяч жителей больше…

А в Москве и области – на столько же меньше, и покинули «столичный регион» в основном самые квалифицированные специалисты. То есть гораздо больше народу регион покинуло, в подмосковных деревнях и селах тоже народу поубавилось тысяч так на двести, а в результате уже в последние дни августа всё стало кристально ясно. Причем не только мне и Зинаиде Михайловне. Настолько ясно, что двадцать восьмого августа мне пришлось предстать перед Иосифом Виссарионовичем. И предстал я будучи совершенно спокойным: бухгалтерия КБО подбила предварительный баланс и сообщила, что в кассовый разрыв мы все же влетаем, но дыра в бюджете будет совершенно не страшной: на первое сентября недостаток наличности в кассе самую малость должен был превысить жалких двести миллионов, но как раз с этой даты, с учетом того, что с отъездом студентов можно будет начать массовую продажу стройматериалов колхозникам, которые за ними уже в очередь выстроились, суточная чистая выручка даже слегка превысит три миллиона рублей. А если числа так с пятнадцатого начать и продажи всякого «по предварительной оплате» с поставкой товара в течение пары месяцев, то кассовый разрыв гарантированно будет закрыт уже до ноября. А взять такую сумму в госбанке, причем под гарантии обкомов, вообще проблемы не составит…

Иосиф Виссарионович мне показался очень злым:

– Шарлатан, ты это специально сделал? Ты хоть знаешь, что тебе за это полагается?

– То, что я сделал, я действительно сделал специально, но думаю, что меня еще какими-то орденами награждать пока не стоит. Заводы только лишь заработали, пока они еще работу толком наладят…

– Ты тут дурачком не прикидывайся: половина предприятий Москвы и области из-за твоих действий потеряла самых квалифицированных работников, заводы массово производственные планы срывают – а ты тут глазки мне строишь! Да за это тебя нужно… я даже не знаю что с тобой сделать нужно!

– Вы, Иосиф Виссарионович, на меня-то не валите. Рабочие сами, между прочим, поехали туда, где им жить и работать лучше. Просто у меня рабочим и жилье нормальное сразу предоставлялось, и все прочие удобства. Да и не только у меня, во многих местах руководство областей то же самое сделали и они сидят теперь довольные и бочку на меня не катят. А я вас предупреждал, между прочим: тому же товарищу Хрущеву никто ведь не запрещал тем же самым заняться, но он, как я вижу, даже не почесался. А ведь у него, со всей московской промышленностью, возможностей-то сделать людям хорошо, куда как больше было, чем у меня: он-то первый секретарь обкома, а я теперь даже не пионер.

– Комсомолец, значит…

– Пока нет, у меня просто времени не было хотя бы на пять минут в обком заскочить и в комсомол записаться. Но это я наверстаю, быстро наверстаю. Вот поступлю в институт – и в тот же день и комсомольцем стану. Маринку попрошу мне рекомендацию… хотя она-то уже не комсомолка, и Надюха тоже слишком старая уже…

Иосиф Виссарионович вроде как успокоился немного, еще раз на меня внимательно посмотрел. Ага, меня – и решил взглядом угнести! Но я-то, с внуками нянчившись, очень хорошо освоил взгляд того самого кота, так что взор мой был безмятежен и ясен (хотя это мне все же с трудом удалось изобразить).

– Значит, в университет… а в какой?

– В горьковский, чтобы недалеко от дома. На мехмат хочу поступить. То есть я документы уже подал… в смысле, надеюсь, что Сергей Яковлевич их туда передал уже.

– Понятно… а письмо твое, раз уж так все получилось, мне открыть не пора уже?

– Мы же договорились: первого ноября. Мне еще кое-что все же сделать нужно.

– Ну первого, так первого. А рекомендацию в комсомол я сам тебе напишу… чтобы потом с тебя как с комсомольца спрашивать. Ты посиди пока пять минут в приемной…

Глава 6

На самом деле я все же товарища Сталина обманул: Хрущ ни при каких условиях не смог бы сделать то, что было проделано через КБО в рамках нашей очень непростой авантюры. И даже не потому, что он был для такого дела туповат: у него просто физической возможности сделать такое не было. Но он вдобавок и не хотел ничего такого делать – и вот на этом стоило сыграть. Но все же не раньше ноября: было у меня чувство, что «товарищ» сейчас еще в состоянии вывернуться. Но только сейчас, а сейчас он, видя грядущий безусловный провал по всем плановым показателям, наверняка постарается еще что-то сделать, чтобы все же провал стал не настолько оглушительным – и наверняка только усугубит. И я даже предполагал, как он это сделает – и вот тогда…

Тогда я достану из широких штанин… нет, у меня еще паспорта вообще не было за младостью лет, а достану я простой финансовый отчет о проделанной работе. Который подготовит Зинаида Михайловна – и глядя на который любой здравомыслящий человек придет к выводу, что в Москве и области руководство очень много денежек просто пустило на ветер. А, возможно, еще и разворовав по дороге половину областного бюджета – ведь никакого иного объяснения тому, что в КБО стройки точно таких же объектов обходились в два-три раза дешевле, чем в Москве, просто найти невозможно. Невозможно, если не знать «изнутри», как этого в КБО было организовано.

Где-то я слышал замечательную максиму: жене не рассказывают про любовницу, любовнице не рассказывают про болячки, врачу не рассказываю о делах. А главбуху рассказывают всё. И это совершенно верно, если главбух – профессионал, а Зинаида Михайловна была как раз суперпрофессионалом. Еще изучая мой первоначальный план, она не смогла не отметить, что в своих расчетах я ошибся немного, примерно на миллиард-полтора рублей ошибся, но она чисто бухгалтерскими способами все мои ошибки «исправила». И вся наша авантюра с финансовой точки зрения была чиста и прозрачна как слеза. Даже несмотря на то, что в авантюру ценой в три с половиной миллиарда рублей мы влезли, имея все еще не закрытый кассовый разрыв почти на сорок миллионов. Но так как три с половиной миллиарда авантюра оценивалась во «внутренних расценках КБО», а в «действующих ценах» она должна была зайти намного за границу пяти миллиардов, то Зинаида Михайловна решила, что «экономия» чуть меньше двух миллиардов стоит того, чтобы рискнуть… буквально всем рискнуть, вплоть до свободы. А чтобы авантюра все же началась, как раз мне и пришлось «бежать впереди паровоза», очень сильно подталкиваемым очень умной бухгалтершей в пятую точку.

Да, в начале марта денег в КБО не было совсем, но деньги были у областей и у Белоруссии – и она нам все имеющиеся у них денежки радостно отдали. Даже отдали «больше, чем у них было» – то есть они отдали не только средства, предусмотренные выделенными бюджетами на капстроительство, но и все прочие резервы постарались для нас выгрести. По одной простой причине они это сделали: руководители областей уже знали, что в КБО за те же деньги выстроят всякого вдвое больше. А так как комбинат собрался в эту же программу и своих средств добавить даже больше, чем их у областей имелось, то выгода, причем огромная, казалась очевидной. А когда Зинаида Михайловна еще ткнула секретарей обкомов мордочками в явные нарушения финансовой дисциплины, которые те собрались совершить, КБО получил абсолютное доверие. Абсолютное финансовое доверие: ведь нам они собрались передать сразу все средства, выделенные им на год, а бюджетное планирование велось в стране поквартально, и тратить деньги «до наступления отчетного квартала» было категорически нельзя (как, впрочем, и после его завершения). А Зинаида Михайловна предложила им простой способ все же финансовую дисциплину не нарушать: вместо того, чтобы схватить денежку в потную ладошку и с хохотом умчаться в неведомые дали, она вместо денег у обкомов взяла банковские гарантии по кредитам и на всю сумму как раз в Промстройбанке открыла кредитные линии. Чисто перекладывание бумажек, ведь Промстройбанк кредиты под госгарантии выдавал даже беспроцентные – зато ни малейших нарушений финансовой дисциплины никто не совершил…

Я честно всех предупреждал, что строить мы будем не в областных центрах, а там, где сами решим – но никто все равно не возражал: люди уже убедились, что для выполнения «своих» планов КБО создает в области такое производство по стройматериалам, что в следующем году и в областном центре все прошлогодние планы наверстают, и планы следующего года вдвое-втрое перевыполнят. Пример Воронежа был не показателен, там же именно в областном центре много понастроили, а вот Смоленск – да, как раз в конце января в городе в торжественной обстановке расселили последнюю коммуналку и Смоленск стал первым областным центром без коммуналок. Рая, конечно, там еще не создали, заводские общежития отнюдь не опустели – но люди увидели тенденцию, и им этого хватило для принятия верных решений на предмет мне все денежки передать.

Тем более все это воспринималось обкомами положительно, что они отвечали за область, а не за областной город и по большому счету им было вообще безразлично, где дома строить. В том числе и по этой причине мы «работали» с обкомами, а не с горкомами…

И таким образом денег получилось быстро заполучить очень немало, хотя я испытал все же чувство глубокой грусти: бюджет десяти областей России с населением около двадцати миллионов человек оказался сильно меньше бюджета шестимиллионного Узбекистана, а весь белорусский бюджет немного уступал даже бюджету Армении. Тем не менее получилось консолидировать почти полмиллиарда рублей, а так как в целом союзный бюджет вот уже третий год был профицитным, деньги в банках все же были и открыть кредитную линию на всю сумму труда не составило. Но это были лишь началом.

Потому что полмиллиарда – это совсем не три с половиной, так что остальные денежки пришлось мне добывать. По предложенной Зинаидой Михайловной схеме: я просто мотался по разным местам и убеждал полмиллиона человек «немного поработать за еду». На самом деле, если смотреть по бухгалтерским документам, мы просто «взяли взаймы» у этого полумиллиона человек почти всю их зарплату, оставив только чтобы на прокорм им хватило. Но именно «взаймы», причем «под хороший процент»: за такой совместный труд для моей пользы работу им было обещано оплатить чуть позже, примерно через год – но в качестве «процентов» им и жилье достойное вне всяких очередей должно было предоставляться, и – если она пожелают не деньгами брать, а товарами – товары, производимые на предприятиях КБО, предоставить с приличной, до двадцати процентов, скидкой. Ну а если предпочтут деньги, то они их получат, до копеечки получат.

Полмиллиона человек, с каждого по пятьсот, а то и по шестьсот рублей в месяц за полгода – это уже чуть меньше двух миллиардов. Ну а на остальные деньги уже действующие предприятия КБО продукции всяко произведут, и даже больше произведут. Настолько больше, что все кредиты будут полностью погашены, как подсчитала бухгалтерия, как раз к ноябрю. То есть все выплаты по государственным кредитам будут проведены, а с людьми мы собирались до следующей весны потихоньку рассчитаться.

Но все это – лишь финансовая «крышка», под которой была спрятана технологическая начинка, которую тот же Хрущ заполучить в принципе не мог. В строительстве жилых домов за счет механизации всего, что только можно и нельзя, стоимость метра жилья у нас упала до менее чем пятисот рублей, даже до «чуть более четырехсот». И на все жилищное строительство было потрачено… чуть больше, чем я подсчитал изначально, но все же меньше полутора миллиардов. А если смотреть «по действующим утвержденным расценкам», то такое жилье обошлось бы бюджеты в сумму около пяти миллиардов. Потому что в КБО всю зиму денежки тратились не столько на покрытие кассового разрыва, сколько на изготовление мелкой строительной техники. И теперь канавы и котлованы копали не мужики с лопатами, а небольшие экскаваторы – из-за которых и кирпич теперь за пятнадцать процентов подешевел, так как глина из карьера дешевле выкапывалась. «Бутовый» кирпич прямо на стройке штамповали из выкопанной из котлована земли и молотого шлака, перемешанных в электрической бетономешалке электрический же гидравлический пресс-полуавтомат, дырки в стенах делались не молотком и зубилом, а перфоратором, а всю эту машинерию электричеством снабжала передвижная электростанция. И поэтому собственно коробка здания обходилась нам вчетверо дешевле, чем в любом государственном стройуправлении, даже если не считать, что почти все рабочие работали почти бесплатно. Не совсем бесплатно, но им-то мы собирались платить гораздо позднее, и все рабочие были на такое согласны.

Еще феноменальная дешевизна домов объяснялась и тем, что пока все они были выстроены без «внешней отделки»: по проекту стены снаружи требовалось как минимум оштукатурить, а лучше полностью отделать пустотелыми керамическими плитами. Но пока заводики по выпуску таких плит только строились, да и по нормам (которые товарищ Ильгаров ввел) такую отделку можно было проводить через год, когда «дом осядет» – а это еще процентов на десять расходы сокращало. И внутри (не в самих квартирах, а на лестничных клетках) отделку пока вообще не проводили – все же денег не хватало. Потом ее пусть уже области за свой счет сделают, а откуда они деньги на это возьмут, мне было неинтересно. Но ведь возьмут откуда-то и все точно сделают…

Кроме жилья конечно, еще и заводы строились, но там строительство было попроще, и все заводы были выстроены за жалких шестьсот с чем-то миллионов – это со всеми коммуникациями и полной инфраструктурой. А станки и оборудование – часть уже поставили и даже оплатили, за часть оборудования предстояло расплатиться с поставщиками позднее и в основном тем же жильем, а примерно половину оборудования еще не поставили и даже не сделали. Но заводы-то хоть косо-криво, но работать уже начали, продукцию выпускать стали – и в очень обозримое время они и сами денежек на оставшееся оборудование заработают. Пока они входят в структуры КБО и бухгалтерию им ведут «наши» профессионалы, не смогут не заработать…

Но Хрущев не мог повторить ничего подобного даже не потому, что у него не было «передовой строительной техники» или знаний определенных чисто бухгалтерских хитростей. В конце концов технику можно и изготовить (или отнять у кого-то), а бухгалтеров грамотных тоже найти все же возможно. Но вот что он не мог сделать по определению, так это уговорить полмиллиона человек полгода поработать бесплатно. А я – мог, просто потому, что я – Шарлатан и про меня вся страна знает. Знает и верит мне, потому что вся страна знает меня не только в лицо. Вся страна знает, что Шарлатан никогда не обманывает. Врет – это завсегда пожалуйста, а вот обманывать – ни за что. Мне даже Сергей Яковлевич как-то со смехом рассказал, что в обкоме, по крайней мере, в ходу новое определение гуляет: «врёт как Шарлатан»: то есть видно же, что товарищ врёт, причем нагло врёт – но вот обещанное им почему-то точно получится. И вроде бы он такую поговорку даже на улице как-то услышал. Да, слава – она такая, да и репутация… такую репутацию замарать просто недопустимо. Ну так я и не допущу, сдохну, но не допущу…

Но сначала нужно было хотя бы нужные бумажки получить, например, диплом университета.

Да, хорошо, что мне Иосиф Виссарионович «напомнил» про университет, а то я закрутился и совсем о нем забыл. Так что утром двадцать девятого я позвонил Сергею Яковлевичу насчет передачи моих документов в приемную комиссию и узнал, что он тоже «напрочь забыл». Впрочем, он мне где-то через полчала перезвонил и сказал, что «все в порядке»:

– Завтра часиков в десять с паспортом зайдешь в канцелярию университета и получишь студенческий билет. И тебе там все расскажут о том, куда тебе потом приходить и что делать.

– С каким паспортом? Мне же всего четырнадцать!

– А, ну да. Тогда не забудь хотя бы свою физиономию захватить, – пошутил в трубку товарищ Киреев, – она у нас тебе вместо паспорта послужит, поскольку каждому известна.

– А там же еще фотографироваться надо…

– Тебе точно не надо, у нас твоих фотографий море.

– И я еще насчет общежития узнать хотел…

– Никакого тебе общежития. Решением горкома тебе выделяется отдельная квартира: ну не может у нас в городе человек, выстроивший дома для сотни тысяч человек, ютиться в общаге. И не спорь, а после университета ко мне зайдешь, получишь ордер… ну и все остальное. А если тебе там мебель какая-то или еще что-то…

– Я тогда Зинаиде Михайловне скажу.

– Ну да, кому я все это говорю. В общем, поздравляю с поступлением! Я по такому случаю бутылку приготовил, но тебе отдам, когда диплом получишь… ну, если ты его получишь уже когда тебе восемнадцать исполнится, конечно. Еще вопросы есть?

Вопросов у меня больше пока не было, и в пятницу я приступил к грызьбе науки. То есть за студбилетом я все же в среду зашел, и даже взял с собой «удостоверение на право вождения»: там хотя бы фотография была – но «документ» не потребовался. Как только я зашел в канцелярию университета, какая-то молодая девчонка радостно закричала:

– Ага, наконец-то Шарлатан соизволил к нам придти! Иди сюда, забирай свой студбилет – и весело рассмеялась. А причину ее смеха я выяснил уже спустя полминуты: в студенческий было вклеена моя фотография, которую какой-то корреспондент горьковский сделал у нас в школе. Примерно осенью сорок четвертого сделал, а девчонка, отмечавшая в каком-то своем журнале выдачу студбилета, в графе «документ, удостоверяющий личность» большими печатными буквами написала одно слово: «Шарлатан». И пояснила, почти полностью повторив тезис Сергея Яковлевича:

– Да тебе у нас в области, а может и вообще во всей стране, паспорт не нужен. Вот когда его получишь, то уже паспорту придется доказывать, что он твой и фотография в нем на тебя похожа… – и смеялась до тех пор, пока я из канцелярии не ушел. А может, и после этого, но я уже не слышал.

С жильем получилось интересно: оказалось, что Валька (Алексеевна) и Настя (Николаевна) тоже как раз в университет поступили, а Васька (Николаевич) уже два года отучился в индустриальном – так что я всех двоюродных у себя собрал. Потому что квартиру мне выделили ту, из которой год назад Маринка выехала, и она так год пустая и простояла. И в ней даже телефон старый не сняли! Правда, если телефона, привинченного к стене, не считать, то была она пустая абсолютно, так что мы весь четверг потратили на покупку хоть какой-то мебели, постельных принадлежностей и посуды – но я родичей предупредил, что покупаем мы все это в качестве очень временного: я все же решил, что обстановку собственной квартиры я в Сомово закажу. Солидную такую обстановку: летом-то в Воронеже уже приступили к постройке ГЭС. То есть начали плотину понемножку строить (где она пока еще с водой не пересекалась) и расчищать будущее водохранилище – а там такого понаходили!

Но это опять-таки было делом будущего, а настоящее мне показало, что высшую математику я все же основательно подзабыл. Ну да, если чем-то очень долго не пользоваться… у меня знакомый заокеанец был, который таковым стал в возрасте шестнадцати лет, и он жаловался, что за сорок лет в Заокеании он русский забывать стал. Но мог бы и не жаловаться: по-русски он с таким тяжелым акцентом говорил, будто выучил его только в пенсии на бесплатных курсах местного аграрного университета. Родной язык забыл, что уж говорить о какой-то «вышке»?

Так что учиться мне пришлось всерьез, хотя в любом случае вспоминать должно быть проще, чем заново материал осваивать. В теории должно быть проще, но я что-то этого не заметил. Зато учебная группа собралась очень интересная, я с ребятами быстро нашел общий язык и они все мне старались с учебой помочь. А так как меня теперь совсем по «производственным вопросам» дергать перестали, я потихоньку в процесс втягивался. Ведь за весь сентябрь меня вообще никто от «процесса» не отвлекал! То есть один раз вечером к нам в гости зашел Сергей Яковлевич, тортик принес, «Киевский»: его за все хорошее орденом Ленина наградили. И не его одного: он сказал, что девятерых из десяти секретарей обкомов наградили, и товарища Патоличева, который всей Белоруссией заведовал, тоже. А еще четырех председателей облсоветов (остальным по «Красному Знамени» досталось), а обделили только товарища Попова из Смоленска, и лишь потому, что орден Ленина он еще в прошлом году получил. Оказывается, в Госплане подсчитали, что мы успели там наделать, и пришли к выводу, что области и республика вместе «сэкономили» чуть больше пяти миллиардов рублей капвложений, потратив чуть больше полумиллиарда – ну да, за такое ордена выдавать положено. Правда, в Горьковской-то области мы в этом году вроде и не делали ничего особенного, но обком и без нас расстарался: для всех горьковских институтов были выстроены новые современные общежития, индустриальному и новый учебный корпус почти достроили…

Хотя нет, меня еще раз за месяц «отвлекли»: как-то на перемене меня отловил товарищ Мельниченко, подрабатывающий в университете ректором (хотя на самом деле он был завкафедрой генетики) и, заведя к себе в кабинет, как-то неуверенно поинтересовался:

– Владимир Васильевич…

– Вовка или Шарлатан.

– Ну да, тут правильно будет вас именно Шарлатаном называть. Сейчас страна очень много средств вкладывает в высшую школу, и я узнавал: нам могут выделить определенные средства. Университету выделить, причем суммы могут быть весьма значительными. И обком готов помочь, но я все не совсем понимаю… вот что я хотел спросить: вы можете как-то поспособствовать постройке нового учебного здания для университета? Высотного, я имею в виду, но поменьше, конечно, чем в Москве. То есть не я имею в виду, но товарищ Киреев предложил к вам обратиться… – по профессору было видно, что он понимает, что чушь в общем-то говорит, но ему руководство приказало…

– Андрей Николаевич, я понимаю, что вы не сами это придумали, но вам же все равно какой-то ответ нужен – хотя бы чтобы было что начальству сказать. Так вот, мне для университета ничего не жалко, однако денег у меня хватит хорошо если на дверь входную, такую же, как в Москве ставить собираются, даже на половинку двери. А, скажем, проектировать я такие здания не умею, да и уметь не собираюсь. Однако если вам деньги на строительство предлагают – берите, деньги лишними никогда не бывают. Однако я думаю, что высотка просто не впишется в городскую архитектуру. В отличие от Москвы у нас и Кремль… приземистый, да и все дома в совершенно иной, не столичной, стилистике выстроены. Так что можете сказать, что Шарлатан не только помогать в таком деле не будет, но все силы приложит, чтобы такому строительству воспрепятствовать.

– Ну, слава богу. А если бы я обратился к вам за помощью в постройке обычных зданий? А то, знаете ли, все же с помещениями у нас как-то туговато…

– А я об чём? Там, на задворках университета, вдоль Окского спуска, участочек как раз подходящий, гектаров пятнадцать, и если избушки там снести… Вы только архитектора нормального подыщите, чтобы он там дворец науки выстроил в стиле нынешних зданий. А то дядька Бахтияр – он, конечно, архитектор талантливый, но если у него дворец науки попросить выстроить, то он такой дворец выстроит, что там о науке все просто забудут. А как до стройки дело дойдет – обращайтесь, я Зинаиду Михайловну попрошу помочь. Впрочем, вы и без меня это сделать сможете…

И после этого случая меня уже вообще никто ни по каким строительным поводам не дергал. Да и не по строительным тоже. Разве что в середине октября позвонила Маринка и похвасталась, что первый ее «модельный» моторчик отработал на стенде две тысячи часов и не сдох, а второй в старт-стопном режиме (с полным остыванием после каждого получасового прогона) тоже тысячу циклов выдержал и «признаков износа мы не нашли». Вот только лопатки горячего контура пришлось все же менять, но нижегородские специалисты (студенты и преподаватели индустриального) заканчивают монтаж установки по напылению на лопатки окиси циркония и все надеются, что ресурс получится поднять до пяти тысяч часов или пяти тысяч запусков.

Еще как раз в середине октября я получил из Алексина подарок: серийный холодильник. Совсем серийный и совершенно не такой, каким я его себе представлял: там что ли поленились корпус красить и сделали его из некрашеной нержавейки. Не то, чтобы в стране был избыток той нержавейки, но лист им поставлялся из Кулебак, а там как раз хром практически «из-под себя копали» и пока выплавляемый там феррохром даже в государственные планы не включили.. Я не знаю, кто только додумался такие холодильники выпускать, но мне понравилось…

Стиральную машину мне из Торжка пообещали прислать к празднику (а за это очень сильно попросили помочь им с поставками резиновых шлангов: почему-то этот пункт при планировании производства кто-то упустил), но я даже голову себе по этому поводу напрягать не стал, а запрос отправил в правление КБО. Есть же люди, которые такие вопросы по должности решать должны – вот пусть они и решают. А я займусь все-таки учебой.

Учиться мне было интересно, и даже не потому, что я узнавал что-то «хорошо забытое старое». Я узнавал новых людей, а студенты, оказывается, сейчас были совершенно иными, чем в семидесятых. И мотивации у них были другими: учились они реально изо всех сил. Но при этом каждый буквально смотрел, как другие рядом учатся – и если у соседа возникали трудности, этот каждый сразу старался соседу помочь. Не потому что тот попросил, а потому что так надо!

Причем речь не только о трудностях в освоении каких-то предметов, материальные трудности тоже принимались во внимание. Но опять-таки «не так»: разовую помощь рублем оказать, конечно, почти все могли, но если проблема была постоянной, то соседи помогали товарищу подработку найти и даже вместе с ним работать шли. Но не для того, чтобы потом бедолаге деньги отдать, тут каждый все же для себя работал и зарабатывал. А чтобы личным примером показать, что «такая подработка – это нормально и не стыдно». Конечно, разные подработки бывают, но когда целая бригада из пяти человек отправилась на чистку затопленного канализационного колодца – такое внушает уважение…

А еще в университете вероятно каждый студент и преподаватель был в курсе, что у меня-то как раз материальных проблем нет – но вот ко мне за такой помощью никто вообще ни разу не обращался, даже полтинника на трамвай не просил никто. И я где-то в начале октября поинтересовался у комсорга (да, в комсомол меня с такой рекомендацией вообще за пару минут приняли, ни о чем вообще не спрашивая), почему меня в этом вопросе студенты сторонятся: я же вроде на сволочь жадную не похож и людям помощь оказать мне нетрудно. Но ответ меня удивил:

– Знаешь, Вовка, мы все знаем, что деньги-то у тебя всегда есть. Но тут дело такое: ты ведь денег дашь, а потом обратно не возьмешь, а это, как ни крути, неправильно. Но раз у тебя машина есть… мы тут иногда по деревням за продуктами ездим, и если тебе будет нетрудно от вокзала к общаге мешки подвезти…

– Не вопрос, только вы меня все же заранее предупреждайте, хотя бы за день. А то меня, бывает, по разным делам в очень далекие места вызывают – а там-то отказаться точно не получается…

И оказалось, что в этом я был прав: первого ноября вечером мне позвонили, и очень знакомый голос сказал:

– Товарищ Шарлатан, я прочитал вашу записку. И у меня возникло несколько вопросов, а еще вопросы возникли у товарища Шкирятова, который ее прямо сейчас читает. Вас не затруднит посетить нас завтра, часикам к двум пополудни?

На такие просьбы как-то отвечать отказом было у нас в стране не принято, а до Москвы лететь было вообще всего полтора часа. Так что я позвонил на аэродром и попросил Вальку выгладить мне пиджак и брюки: все же в мятом в Москву как-то неудобно лететь. А рано утром на своем «Капитане» выехал на аэродром двадцать первого завода, не забыв прихватить и полученную вчера копию финотчета КБО. С положительным уже сальдо наличных счетов…

Глава 7

Напрягать Вальку потребовалось потому, что за лето я вырос больше чем на десять сантиметров и Надюхе пришлось снова мне новый костюм шить. То есть она сама решила, что «в университет тебе в штанах со штанинами чуть ниже колен ходить неприлично» и костюмчик сшила слегка «на вырост», то есть и рукава у пиждака, и штанины оказались сантиметров на десять длиннее, чем это считалось нормальным в приличном советском обществе. Ну я его в ближайшем ателье по фигуре-то подогнал, однако в университет в нем не ходил и он так и провалялся свернутым в том же виде, что я его домой из ателье принес. И, как выяснилось, изрядно помялся и замялся в самых неожиданных местах, но Валька его буквально за пять минут в порядок привела. Потому что электрический утюг – он куда как удобнее чугунного угольного, а заказанная мною на одном из заводов гладильная доска вообще сделала глажку не тяжелым трудом, а почти что развлечением. Потому, что в доске и своя розетка для втыкания утюга имелась (со своим шнуром, втыкаемым в розетку уже на стене, и подставка для самого утюга, и даже решетчатая емкость для «брызгалки», которая входила в комплект устройства. Правда, стоила такая доска со всеми прибамбасами почти двести рублей, но – к некоторому удивлению финансистов КБО – ее народ раскупал довольно быстро. То есть поначалу на этом заводике изготовили таких досок штук пятьдесят, для меня (как «конструктора», и для всех работавших в бухгалтерии дам), а некоторый излишек (так как делали их «с запасом») просто отдали в магазин – и уже со следующей недели их выпускали уже по полсотни в сутки. Сначала бухгалтера имели в виду их и в столицу с Ленинградом тоже продавать возить, но пока товар дальше Владимира, Костромы и Рязани не доезжал, все разбирали буквально и там, а зачем возить дальше-то? Заводик пока что увеличить производство возможности не имел…

А я поехал в идеально отглаженном костюме, на который нацепил только две награды: медаль Сталинского лауреата и Золотую Звезду. Честно говоря, и их я надевать не хотел, но по положению их нужно было «носить всегда», а в присутствии товарища Сталина нарушать мне что-то не хотелось. Да и Валька сказала, что с этими двумя наградами я выгляжу даже солиднее, чем весь увешанный на манер новогодней елки.

На аэродроме в Монино меня опять встретила Светлана Андреевна и на том же сине-голубом автомобиле куда-то меня повезла. В место, совершенно незнакомое: я в нынешней Москве ориентировался отвратительно, но все же сообразил, что едем мы точно не в Кремль. А судя по тому, что двигались мы по каким-то небольшим улочкам, вообще не в центр. Но ехали довольно долго, и наконец, заехали в двор небольшого двухэтажного дома через сплошные железные ворота, возле которых стояли мужчины «очень призывного возраста», изображавшие, скорее всего, дворников. По крайней мере у одного из них была метла, а рядом с другим к стене прислонилась лопата. Большая, чтобы снег убирать, хотя на улице даже следов снега не было…

Во дворе уже стояли три машины, а в небольшом кабинете, куда меня проводила Светлана Андреевна, сидели четыре человека, троих из которых я хорошо уже знал. А вот четвертый был мне совершенно незнаком, однако Иосиф Виссарионович тут же мне его представил:

– Добрый день, а теперь, думаю, вам стоит познакомиться: это товарищ Шкирятов, Матвей Фёдорович, а это, как всем понятно, наш славный товарищ Шарлатан, который ненавидит, когда его называют Владимиром Васильевичем. Ты, я смотрю, опять какую-то писанину с собой прихватил, так давай ее сюда, почитаем… пока Матвей Фёдорович тебе задаст несколько вопросов. И отвечай ему по возможности подробно и исчерпывающе: товарищ Шкирятов у нас трудится зампредом КПК и имеет право знать всё. Ты понял?

– Конечно. Я, собственно, и прилетел, чтобы на вопросы отвечать, а кому отвечать – это уже вы указываете. Итак, Матвей Федорович, я вас внимательно слушаю.

– Мне тут в твоей записке кое-что непонятно, то есть написанное-то понятно, но ведь ты это написал еще в январе. Почему ты еще тогда написал, что будет разгоняться паника среди рабочих и инженеров?

– Это же очевидно: мы и когда с Воронежем работали, немало рабочих и инженеров из Москвы предпочти туда перебраться, все же жилье прекрасное, то-сё. Да и в Шахунью из Москвы инженеры с рабочими тоже перебрались – но там-то нам их немного нужно было. А по программе этого года мы одновременно на тридцати двух площадках заводы строили, и специалистов уже требовалось очень много, так что было понятно, что они к нам пойдут.

– И пошли, – очень недовольным голосом дополнил мои слова Лаврентий Павлович. – Ты же только с восемьдесят восьмого завода почти полтысячи человек сманил!

– Ну, во-первых, я не сманивал, они сами ушли. А во вторых я как раз на вопрос Матвея Фёдоровича и отвечаю. Вообще-то увольнение с работы, переезд в другой город, по большому счету в неизвестность – это человеку дается нелегко, и в нормальной ситуации много народу бы к нам из Москвы не перебралось. Но вот после этой статьи все, кто еще очень сильно сомневался, решил, что ждать уже нельзя – и народ массово повалил из Москвы и области. А он еще газету переобозвал, из «Московского большевика» сделал «Московскую правду» – а народ-то считает, что правда у нас одна, значит это готовится решение правительства!

– Но зачем?!

– А затем, что он прекрасно понимал, что в любом случае планы все он сорвет, и ему нужно было найти вескую причину срыва этих планов – вот причина и появилась. Только лично я думаю, что сам он до такого не додумался бы, а вот гражданка Кухарчук… да и она, скорее всего, из-за рубежа инструкции получала.

– Так-так… ты в этом уверен?

– Конечно. А еще, поскольку он троцкист, работает на еврейских банкиров, он обязательно и следующих шаг должен будет сделать. Как только все эти заводы и фабрики как-то с ситуацией справятся, он наверняка даст им какие-то невыполнимые поручения, которые вообще не дадут им даже теоретической возможности хоть как-то отставания от планов наверстать. Но опять подчеркну: это мое личное, не подтвержденное фактами мнение. Умозаключение такое.

Этот Матвей Фёдорович еще несколько вопросов задал, и я даже не совсем понял, что он, собственно, узнать от меня хотел – но на все его вопросы я ответил. И, мне показалось, на некоторые ответил даже более детально, чем он ожидал. Впрочем и я изначально не ожидал, что так отвечать буду, но меня, похоже, слегка занесло – однако я искренне думал, что такое «таить в себе» именно здесь и сейчас не стоит. Другой вопрос, что если меня спросят «откуда я все это знаю», ответить мне будет крайне трудно – но никто об этом меня и не спросил. Скорее всего потому, что вдруг «тема сменилась»:

– Интересные у тебя умозаключения, – как-то очень миролюбиво снова вступил в разговор Иосиф Виссарионович. – Слава, возьми, почитай, тут товарищ Шарлатан что-то для тебя интересного нам принес. Вот только, Вовка, ты мне одну вещь объясни: вы вытащили из областей и Белоруссии чуть больше полумиллиарда рублей и больше у вас денег почти не было. А как вы за эти деньги смогли выполнить работ на почти четыре миллиарда? Или ты мне тут в бумаге своей опять наврал, или научился из воздуха деньги делать. И если верно последнее – а, согласно тут написанному, так оно и есть – то я тоже не прочь такому научиться.

Да, я слышал когда-то, что товарищ Сталин обладал великолепной памятью и аналитическим умом, но вот так, буквально за десять минут вникнуть в финотчет в общем-то огромной и очень сложной структуры и выудить из него действительно самую важную часть…

– Нет, деньги мы из воздуха не делали. Рады бы, но – никак. Но мы проделали немножко другой трюк: всего у нас наличными образовалось около восьмисот миллионов, то есть на пике столько было – и больше денег не было. Однако мы эти деньги успели прокрутить четыре раза, даже больше. Сначала мы быстренько за примерно половину этих денег понастроили всяких мелких производств, благодаря которым мы те же стройматериалы не покупали на стороне, а сами делали. Большую часть их делали, то есть мы эти деньги уже один раз обернули: получили за них и производства, и – чуть позже и стройматериалы. А это уже два оборота. То есть на счета КБО, я хотел сказать.

– Но и за стройматериалы эти вы же рабочим платили!

– Да. И одновременно рабочим, причем не только нашим, продавали продукцию части других, уже не строительных заводиков. Тоже мелких, которые из-за этого тоже очень быстро выстроить и запустить удалось – и вот они уже всю зарплату, отдаваемую за стройматериалы, и покрывали. С запасом покрывали, так что у нас вложения и в них быстро вернулись, но рабочим-то мы всякое по-прежнему продавали и опять все денежки вернули в исходную точку, то есть в наш карман. мы на эти, по сути те же самые деньги, которые у нас имелись в самом начале, и в третий раз снова появились у нас на счетах, начали закупать оборудование уже для больших заводов. Которые тоже ближе к осени хоть как-то заработали, и мы их продукции тоже продавать стали, возвращая вложенные в их строительство деньги – а это уже четвертый оборот. Который как раз к ноябрю и закончился: мы все взятые у обкомов и у Белоруссии деньги, конечно же, потратили – но продукции за эти полмиллиарда мы получили уже больше чем на три с половиной. Причем, прошу заметить, не ТНП, а заводов и фабрик, которые уже ТНП могут и дальше производить бешеными темпами. Кассовый разрыв у нас уже закрылся, но осталось еще нефинансовых обязательств примерно на два миллиарда – это если по госценам считать, или на миллиард с четвертью, если считать по нашим внутренним ценам КБО. А еще уже областям и Белоруссии придется миллионов на двести провести уже следующим летом отделочных работ по всем уже выполненным стройкам, но им это будет сделать совсем уже просто: у них и производственная база ведь осталась, и источники финансирования в виде предприятий по производству ТНП. Ну, на следующий-то год мы все же этим заниматься будем, так как недоделанные работы мы заказчику не сдаем…

– А не надорветесь?

– Они не надорвутся, – хмыкнул Станислав Густавович, – КБО по вот этой схеме заберет со всех этих предприятий столько даже, сколько они в этом году дать успели. То есть еще почти три миллиарда. А деньги таскать свои – работа такая, что тут и пуп порвать не особо жалко… Шарлатан, ты эту схему сам придумал?

– Я вам что, гений всех времен и народов? Я просто сказал Зинаиде Михайловне, чего я хочу, а она уже все это в рублях и копейках просчитала.

– Ты хочешь сказать, что нам твою Зинаиду Михайловну назначить министром финансов? Если ты говоришь, что она сумела, имея меньше миллиарда, стране пять миллиардов за полгода дать?

– Не за полгода, а за восемь месяцев. И не пять, пять это только в основные фонды пошло, а для этого еще на четыре было ТНП произведено, но там в основном все же старые заводы выручку давали… И сказать я такого не хочу, вы же и сами догадались.

– Ну да, я иногда забывать начинаю, почему тебя Шарлатаном кличут. Матвей Фёдорович, у вас вопросы к этому молодому человеку остались?

– Да нет, вроде все уже спросил и ответы получил, мне кажется, вполне достаточные. Думаю, его можно теперь и домой отпустить, все же занятия в университете пропускать не очень хорошо…

Ну да, у них вопросы кончились, а вот у меня их появилось очень много. Впрочем, долго ждать ответов на них мне не пришлось. Обратно на аэродром мы ехали в той же машине, только теперь Светлана Андреевна заняла место рядом со мной на заднем виденье, а за руль сел какой-то молодой парень в форме с погонами старлея. А когда мы отъехали, Светлана Андреевна у меня спросила:

– Шарлатан, а ты мне можешь поподробнее про Горький рассказать?

– А что вас интересует?

– Всё. Меня в Горький работать перевели, и я сейчас с тобой туда полечу.

– Остановиться есть где? В принципе, у меня есть свободная комната…

– Есть, есть где остановиться, но спасибо за заботу, – она улыбнулась. – Но в городе я никогда раньше не была, и мне было бы интересно узнать что там и как, чем люди живут. Но сначала все же нужно по местности сориентироваться. Площадь Ромена Ролана – это где? Близко от центра? С транспортом там как?

По дороге до аэродрома я рассказал Светлане Андреевне о том, что где находится и о городском транспорте, причем смог это сделать, не используя всего могущества и особенно величия русского языка. Не то, чтобы я хотел представить город в лучшем свете, а просто не успел в детали углубиться: она мне сказала, что у нее там и машина будет. Не такая, конечно, как этот ЗиС, но вполне себе самобеглая повозка с мотором, способная передвигаться без посторонней помощи. Разговор свернул на обсуждение достоинств и недостатков разных моторизованных средств перемещения человеческих тушек в пространстве, я ей посоветовал отправить «Победу» туда, откуда она возьмется и взять «Векшу»: под ней и валяться целыми днями не придется, и топливо найти куда как легче будет. В конце-то концов «Векша» со своим дизелем могла и на керосине прекрасно ездить. Ну, не совсем прекрасно, но могла – а значит, ее заправить вообще в любом сельпо можно было: керосиновые лавки на самом деле уже в любой деревне имелись. По крайней мере в Горьковской области – так точно в любой, да и Владимирская с Ивановской если в этом и отставали, то лишь самую малость…

Ну а в самолете я сумел из Светланы Андреевны вытянуть, что же на самом деле случилось такого, что меня так срочно товарищ Сталин к себе позвал. Понятно, что это было связано с бурным оттоком специалистов из столицы в разные тьмутаракани, но, судя по задаваемым мне Матвеем Федоровичем вопросам, дело было не только и даже не столько в этом. И действительно, оказалось, что меня так внезапно дернули потому, что я не очень-то в своих прогнозах и ошибся – хотя я очень сильно ошибся в главном. Ну да, я же Шарлатан, и умудрился даже самому себе наврать – однако результат получался вроде бы даже лучше, чем я ожидал, заметно лучше.

В молодости я часто встречался с термином «непредсказуемость тупизны», которым любили отмазываться разработчики, встретившиеся с проблемами внедрения своих программных продуктов среди обычных людей. И действительно, что может сделать человек, в проблеме не разбирающийся, предсказать довольно сложно (если в принципе возможно), однако общее направление его действий, если знать, к чему этот «непрофессионал» стремится, все же гораздо проще. А если известны (статистически известны) действия данного «непрофессионала» в различных ситуациях, то предугадать его действия в любой другой ситуации становится не особо и сложной задачкой. А я про Никиту в юности довольно много слышал, во взрослом состоянии немало прочитал – и где он напортачит (и даже как именно он это сделает) в целом для меня тайной не было. И я – на манер Нострадамуса, то есть совершенно непонятно и неоднозначно – расписал его действия при осознании неминуемого провала по всем планам, а затем очень аккуратно все его тупые ошибки «объяснил» базовыми идеологическими установками троцкизма. Причем Никита Сергеевич даже мои самые светлые надежды превзошел: я-то, например, думал, что он тихо, строго через парткомы, начнет кампанию по запрету увольнений специалистов, а он в газете статью напечатал, в которой открытым текстом сообщал, что добьется запрета на увольнения «по собственному желанию», причем не только для партийных. Да и второй мой тезис о том, что позже Хрущ постарается проблему усугубить (чтобы, понятное дело, навредить советской власти и лично товарищу Сталину), исполнился вообще на сто сорок шесть процентов: в сентябре, невзирая на острейшую уже нехватку рабочих на заводах он разослал директиву, по которой эти заводы были вынуждены почти двести тысяч человек отправить в поля картошку собирать, а как раз первого ноября «окончательно раскрыл свое троцкистское мурло»: разослал в несколько десятков крупных предприятий совершенно невыполнимые задания на производство «мелкой строительной техники».

Принципиально невыполнимые: он особо указал, чтобы машины эти были даже дешевле, чем они производились на предприятиях КБО – но фокус заключался в том, что у нас в графе «Итого» указывалась вовсе не цена конкретной машины. Так как все эти машины никуда не продавались, а использовались исключительно в строительных подразделениях Комбината, для упрощения бухгалтерии здесь проставлялась лишь зарплата рабочих, выпускающих эту машину на заводе, без учета стоимости сырья, материалов, комплектующих и всего прочего, а это составляло хорошо если четверть полной стоимости производства. Все остальные расходы точно так же списывались «на внутренние производственные затраты» на заводах-производителях материалов и комплектующих, и баланс всегда сходился – но кукурузнику обо всех этих «бухгалтерских извращениях» никто, понятное дело, сообщать не собирался…

А моя ошибка заключалась даже не в том, что не смог предвидеть всю глубину его идиотизма. В принципе, из «прошлой жизни» я знал, что Никиту очень не любил товарищ Берия, и искренне надеялся, что именно ему поручат «расследовать антигосударственную деятельность» персонажа – но об этом знал и Иосиф Виссарионович, а потому посчитал, что в этом случае объективности от расследования можно не ожидать. И Сталин поручил с Хрущем разбираться товарищу Андрееву. Который был, как я узнал, Председателем Комиссии партийного контроля, и, по факту, был вторым человеком в партии. Но у Андреева вроде со здоровьем были некоторые проблемы, что-то вроде со слухом у него было не в порядке – и тот поручил провести все расследование своему первому заму товарищу Шкирятову, тоже известному своей неподкупностью и дотошностью. Ну, тот расследование и провел, а меня, как сказала Светлана Андреевна, позвали уточнить кое-какие мелочи исключительно для того, чтобы определить, какую высшую меру наказания применить к лысому троцкисту. А так как КПК расследования проводила не только глубоко, но и широко, там не одного Хруща на прицел взяли, а очень много людей, которые оказались, по существу, его «пособниками», были схвачены за жабры. Очень плотно схвачены, о чем я узнал уже из газет: к празднику, например, «слегка поменялось» руководство Украины, и, судя по написанному в «Правде», партийных руководителей там поменяли поголовно, а советских тоже больше трех четвертей было заменено. Вот только куда дели прежних, в газете не написали…

Точнее, написали лишь об одном человеке: «дорогого Леонида Ильича» «снова» отправили в Молдавию, а больше фамилии украинских руководителей вообще нигде и никак не упоминались. Но я кое-что все же узнал. Случайно, можно сказать, узнал. Где работает Светлана Владимировна, я, в принципе, догадался быстро – и догадка моя подтвердилась буквально через неделю после праздника, когда она позвонила мне в дверь. Сосед – партийный деятель средней руки – уехал на Украину, а освободившуюся квартиру как раз «товарищу Уткиной» и выделили. И она зашла к мне поинтересоваться, где тут можно быстро мебель хоть какую-то быстро приобрести не очень дорого. А мне как раз пришли заказанные в Сомово шкафы и кровати на всю нашу компанию, и я ей предложил «взять пока ту, которую мы выкидывать собрались». Пообещав ей к весне заказать мебель уже хорошую:

– А вы к нам надолго?

– Ну уж на несколько лет точно.

– Тогда я бы посоветовал вам с мебелью особо не спешить.

– Полезный совет, а спать мы на чем будем? Я-то ладно, а вот детям на полу спать вроде как неправильно.

– Возьмите у нас, я новую как раз приобрел, а старую хоть выкидывай. Но она и старая-то очень относительно, мы ее только в первому сентября взяли – именно чтобы временно перебиться. Вы пока и на такой поспите… а сколько вас? У нас только четыре кровати…

– Трое: я, сын и дочка. Ну советы ты даешь действительно неплохие… вот только я одна смогу все перетащить?

– А я вам помогу, тут и нести-то из двери в дверь… то есть не сам помогу, а Ваську, Вальку и Настю к переноске тяжестей привлеку, за полчаса справимся. А неплохая у вас квартира…

Квартиру ей действительно выделили весьма приличную, трехкомнатную (или четырехкомнатную, если темную, без окон комнатку площадью в районе семи метров комнатой считать), и мы всю ненужную нам мебель вообще за пятнадцать минут туда перетащили. Через три дня в квартиру въехали и ее дети: флегматичный Виталик, семнадцати лет от роду и пятнадцатилетняя Вера, шустрая, как электровеник. С которыми мы мгновенно подружились, точнее, они с нами подружились: Светлана Андреевна целыми днями на работе была занята (а часто и вечерами), Виталик с Верой тут вообще никого не знали и, понятное дело, друзьями не обзавелись – а тут мы под боком. Причем у нас и телевизор был, так что поводов «зайти в гости к соседям» хватало.

И к новому году я про новую соседку знал практически всё: звание у нее было «подполковник госбезопасности», муж в войну погиб, чем она в Горьком занималась… дети ее, конечно, не знали точно, но я о том, что делается в Арзамасе номерном и раньше знал, да и о работе Игоря Ивановича был, в общем-то, в курсе – а соседка несколько раз у меня интересовалась как туда побыстрее проехать. Ну да, никаких навигаторов пока еще не было, да и карты, особенно по части дорог, оставляли желать лучшего…

А когда я, узнав случайно, что у соседей в школе трудности намечаются, в эту школу зашел и с народом поговорил немного, заметив, что «тут мои соседи ничего еще про город не знают и испытывают разные трудности, а это нехорошо», и с соседкой очень добрососедские отношения наладились. И она – в порыве благодарности за своих детей, не иначе – открыла мне «страшную служебную тайну». Оказывается, Иосиф Виссарионович не удержался и мой «тайный конвертик»-то распечатал. А Светлана Андреевна мне сказала, что я теперь могу ходить по улицам не оглядываясь, так как все, в том «вложенном» письме перечисленные не товарищи мне ничего уже сделать не смогут, и вообще никому они ничего уже не сделают. А списочек я, между прочим, накатал там немаленький – но «советская репрессивная машина» эту кучку мерзавцев даже и не заметила. То есть заметила, походя так перемолола и выплюнула, навек вычеркнув их даже из памяти народной. Ну, мне очень хотелось думать, что навек…

По крайней мере я узнал, что «культуру отмены» придумали и внедрили уж точно не в двадцать первом веке: обо всех, упомянутых в моем списке, я не нашел ни одного упоминания в прессе уже с начала ноября. Их даже в негативном смысле не упоминали, как будто таких людей и не было никогда. И это меня сильно порадовало. А вот Зинаиду Михайловну кое-что в этом не порадовало: она ко мне перед Новым годом заехала и рассказала мне много нового о моем генеалогическом древе, а так же о том, куда, по ее единственно верному мнению, меня следует отправить лет так на несколько минимум. Оказывается, ее тоже в Москву вызвали, тоже вручили Золотую Звезду Героя социалистического труда – в после этого предложили ей «в срочном порядке» «ликвидировать негативные последствия вашей деятельности на территории Москвы и области». Под руководством непосредственно Пантелеймона Кондратьевича, который (снова «по совместительству») возглавил партийную организацию Московского региона:

– Вовка, да за такое тебя убить мало! Товарищ Пономаренко – это совсем не товарищ Киреев, ему плевать на то, что ты весь из себя Шарлатан! И он из меня точно душу вынет: я-то могу разве что там жилищное строительство организовать, а он хочет, чтобы мы еще как-то наверстали отставания в выполнении планов целой кучи разных заводов! Причем половина тех заводов вообще оборонные, и мне даже знать, что там делается, не положено – и как я буду их планы выполнять?

– Никак. Никак, Зинаида Михайловна, вы их выполнять не будете. Не царское это дело – планы, кем-то сорванные по дурости, лично выполнять и перевыполнять.

– А как…

– Вот вы мне скажите: вы можете выполнить план, скажем, авиазавода в Шахунье?

– Зачем? Там и без меня прекрасно справляются, я им разве что с финансами помочь могу, если попросят. А, скорее, с поставками какого-то оборудования, которое у нас же, в КБО, и делается. А с поставками с других заводов уж точно не моя забота разбираться, этим местное руководство занимается, ну и областное, конечно.

– Ну и я о том же: вам должно вообще быть безразлично, что там какие заводы делают, руководство заводов пусть само с этим разбирается. Разберутся – молодцы, не разберутся – пусть их товарищ Пономаренко и наказывает. А вы, а мы, то есть КБО просто дадим возможность заводскому руководству проще изыскивать и привлекать на работу нужных для выполнения планов людей. И пусть они этим занимаются, потому что мы не знаем и знать не должны, даже права не имеем знать, какие именно специалисты им требуются.

– Ты в этом уверен?

– Абсолютно.

– Опять врешь, и опять я тебе, как дура, поверю… – она «незаметно» погладила рукой висящую на груди Звезду. – Но если что, то ты мне…

– Я вам ничего, у меня сессия на носу, мне учиться нужно. И времени у меня на всякие глупости уж точно не остается.

А сессия – да, сессия приближалась. И обещала стать очень «веселой», и вовсе не потому, что я опасался что-то там не сдать. Как раз об этом я волновался меньше всего, но вот те, кто у меня будет зачеты и экзамены принимать, были людьми исключительно непростыми, и мне очень сильно хотелось произвести на них положительное впечатление. Хотя бы потому, что для меня они были на самом деле «легендами», и я на них уже выстроил определенные планы. Однако, как показала моя уже практика «на этом свете», планы реализуются лишь тогда, когда люди, их воплощающие, сами очень хотят их воплотить. А когда для воплощения нужно «заставить» вместе очень плотно поработать людей, в мирное время общих интересов вообще не имеющих, то задачка становится действительно весьма забавной. И вот что и в какой форме им наврать, чтобы они резко возжелали объединиться… ну, хотя бы, чтобы «мальчишку на место поставить», я пока не придумал. Но обязательно придумаю, причем уже до окончания сессии. Потому что у меня просто времени уже больше не оставалось…

Глава 8

Зачетная сессия у меня прошла вообще незаметно для организма – если не считать того, что мне пришлось серьезно так поднатаскивать двоюродных сестренок. По наукам, которые я совершенно не знал и знать, откровенно говоря, не хотел – но у них (обе на биофаке учились) к сессии такой мандраж разыгрался, что пришлось быстренько вникнуть и объяснить им, что «тут вообще ничего сложного, я даже понять не могу, чего вы боитесь». То есть натаскивал я их скорее «морально» – и это сработало: зачеты они все получили с первого раза. Получили – и молодцы: мы все вместе отправились праздновать Новый год домой в Кишкино.

Ехать туда стало просто удовольствием: дороги были довольно неплохо расчищены и даже песочком присыпаны – впрочем, и снега-то выпало очень немного, так что в чистоте дорог ничего удивительного и не было. Родители (все) очень нашему приезду обрадовались, дети (тоже все) обрадовались еще больше, ведь мы им привезли кучу подарков. Малышне (то есть Анастасии, Дарье и Коле) кроме всяких сладостей и появившихся в продаже мандаринов (которых мы три кило купили) накупили кучу самой разной одежды, тех, кто постарше, тоже не обделили. Кстати, тетя Маша все-таки передумала из Кишкино уезжать, даже несмотря на то, что ее родителям мы в Ичалках дом новый выстроили: в деревне народ все же очень одобрил ее «подвиг» и она перестала себя ощущать «предательницей». Да и работа для нее в деревне нашлась очень важная: все же людям «местная власть» очень нужна (хотя бы для того, чтобы на нее ей же и жаловаться), и она теперь работала диспетчером на местной ТЭЦ. Работа не особо и трудная, но требующая определенного образования, так что именно тетя Маша стала очень нужным (и очень уважаемым в студеную зимнюю пору) всей деревне специалистом. Не только она, там еще трое диспетчеров работало, но именно ее назначили «старшим диспетчером». И, как мне потихоньку сообщила баба Настя, ее назначили потому, что «она-то даже с Шарлатана что нужно будет стребовать сможет». Ага, ну да, конечно, всенепременно стребует: я не забыл, как она меня «назначила» старшим мужчиной в доме…

Но мы повеселились в кругу семьи – и вернулись уже в Горький: началась сессия уже экзаменационная, а тут уж точно не до веселья. Независимо от того, как упорно ты учился в течение семестра, наверняка что-то важное пропустил – а преподаватель (по мнению студентов) только и будет выискивать то, что ты не знаешь. И ставить «неуды», всячески студента унижать – так что к экзамену народ готовился как к бою. И, что меня удивило, готовились вовсе не путем написания экзотических видов шпаргалок: они на самом деле никому не нужны были. И не потому, что «на самом деле все всё знали», а просто потому, что шпоры считались делом крайне неприличным: проверяли-то на экзаменах не ловкость рук, а знания. Правда, проверяли разные преподаватели эти знания сильно по-разному.

Вот, например, математику у нас преподавал Юрий Неймарк, сам выпускник нашего университета. Молодой, ему всего тридцать было (по документам, я-то знал, что он год себе убавил, чтобы под призыв не попасть когда он ушел из первого своего института в Кирове), веселый, математику студентам с блеском: все, что он рассказывал, было абсолютно понятно и интересно. И экзамен он тоже принял «с огоньком»: все девчонки очень легко отделались «отлами», а парней он очень аккуратно и с выдумкой завалил. Всех завалил – и меня его методика просто восхитила: ответы на билет он практически не слушал, а сразу переходил к «дополнительным вопросам», очень четко определяя, в чем студент хоть немного плавает. А потом задавал уже пару «контрольных вопросов в голову» – и со спокойной совестью ставил парню «неуд».

Вот со мной ему пришлось помучиться: по основной программе он у меня «дыр» не обнаружил и начал трясти уже всерьез. Но он ошибся с выбором направления «моего курощения». Все же человек не просто грамотный, но и талантливый, он предусмотрительно не стал из меня вытягивать знания, которые должны были даваться в последующие семестры, так как это было бы именно «непрофессионально». Он полез в теорию множеств, а затем плавно перешел к топологии многомерных объектов – а на этой поляне я сейчас мог его уделать как мальчишку. Потому что я не просто успел выучить то, что он только лет через пять-десять придумает, но и использовал это в своей (прежней) работе постоянно, а уж в численных методах, особенно в части вычислительных алгоритмов меня и в двадцать первом веке мало кто мог меня переплюнуть. И закончилась его попытка меня закопать почти через час, но тоже для меня очень неожиданно: Юрий Исаакович на меня внимательно поглядел и сказал:

– Ну, на «удовлетворительно» ты, пожалуй, наговорил, – почему-то ко мне почти все преподаватели (по крайней мере мужского пола) обращались исключительно на «ты» и я по этой части среди всех студентов оказался «единственным исключением». Впрочем, это все же было на самом деле очень гармонично, и это и они чувствовали, и я. Но вот сегодняшний наш разговор как раз «гармоничностью» не отличался, и я вообще понять не мог, чего он от меня хочет. И уж тем более не понял, почему он задал мне откровенно тупой вопрос:

– Но тебе такая оценка, скорее всего, не понравится?

– Трояк? Нет, конечно, но я думаю…

– Отлично, я не буду тебе сейчас зачетку портить. Придешь на пересдачу.

В группе у нас народу было всего-то два десятка человек, и из них девчонок было почти половина состава. И они все, получил свои «пятерки» радостно убежали это дело праздновать, а все парни стояли и ждали, пока я с экзамена выйду. А когда это случилось, они вежливо подошли к выходившему из аудитории преподавателю:

– Юрий Исаакович, по вашему мнению мы хуже наших девчонок математику знаем? Причем настолько хуже?

– Ну-ка, парни, зайдите – он снова пригласил всех нас в аудиторию. Посмотрел, все ли зашли, плотно закрыл дверь:

– Запомните: вы математику знаете не хуже них – это точно. Но они университет закончат, замуж выйдут и будут детей растить, и им математика уже в жизни не пригодится. А вам нужно будет работать, их кормить и страну своим трудом защищать – а вот для этого вы еще ее плоховато знаете. То есть терпимо, так что еще повторите и в конце сессии мне ее пересдадите. Все, кроме Шарлатана, а тебя я жду после сдачи экзамена по истории ВКП(б). Одного тебя жду, поскольку с тобой все сложнее и нам, боюсь, нужно будет на экзамен несколько часов потратить. Знаешь ты, конечно, немало, но вот знания у тебя какие-то… странные. Надеюсь, ты не меня не в обиде?

– Оставь надежду, всяк! – совершенно машинально ответил я, поскольку просто не понимал, чего же от меня хотел Юрий Исаакович на экзамене. То есть теперь-то я понял, но все еще находился во власти предыдущей эмоции. Однако мозг уже включился, хотя и не на полную катушку, и я поспешил исправиться:

– Обиделся, конечно, но это вообще ни малейшего значения не имеет. Мне после экзамена к вам на кафедру зайти? Во сколько вам удобно? У меня по коммунизму вообще-то «автомат», я в любое время подойти могу…

Через четыре дня мы действительно с ним проговорили часа четыре и разошлись весьма довольные друг другом: я с пятеркой в зачетке, а он – с кучей новых мыслей. Вот только мысли у него пока воплотиться во что-то материальное не могли, ну так это дело поправимое. Не сразу, конечно, но если подключить к этому делу нашу физичку…

Горьковский университет был, на мой неискушенный взгляд, довольно небольшим, я бы даже сказал «камерным»: и группы студентов немногочисленные, и преподаватели буквально все друг друга (да и большинство студентов) знали. Даже студентов с «чужих» факультетов, а уж тех, кому что-то читали, знали прекрасно – а общие предметы читали и преподаватели вроде бы «непрофильных» кафедр – просто потому что на «профильных» народу тоже было немного. И все преподаватели были людьми не просто талантливыми, но еще и прекрасно понимающими, с кем им приходится иметь дело – так что профессору Греховой, которая у нас только лекции по физике читала, не составило большого труда понять, что «физика – это точно не мое». И на экзамене она, записывая мне в зачетку «отл»,даже высказала мне свою преподавательскую претензию:

– Вот вы, Шарлатан, человек не просто не глупый, но и исключительно трудолюбивый, однако, мне кажется, в изучении физики вы свое трудолюбие вообще не проявляете. Вы можете сделать гораздо больше – а знаний берете по минимуму…

– Мария Тихоновна, я, откровенно говоря, вообще не очень большой любитель физики. То есть я знаю, что мне от физики нужно – но предпочитаю ее изучать лишь в той степени, которая мне позволит четко определять что мне нужно уже от физиков. Чтобы просто понимать, что хотя бы теоретически сделать можно, а на что даже не стоит деньги тратить…

– Молодой человек, заранее предсказать, на что в науке стоит тратить деньги, а на что нет, невозможно…

– А я не про науку, меня интересуют практические промышленные результаты. Вот, например, если вы, как радиофизик, скажете мне, что беретесь разработать клистрон мощностью киловатт хотя бы в пять, а лучше в двадцать или даже в сто – я немедленно выделю на это любые мыслимые деньги. И даже немыслимые выделю, потому что с такими клистронами можно будет у нас где-нибудь на откосе… подальше от города, конечно, поставить шуховскую башню метров в пятьсот высотой и одним передатчиком всю область обеспечить телевидением.

– И сколько же вы, – Мария Тихоновна интонацией выделила слово «вы» – можете выделить на такую работу средств? – в голосе ее звучало некоторое ехидство, но ведь она наверняка знала, что я некоторое участие в строительстве общежитий для университета и жилых домов для всех преподавателей принимал, так что и интерес у нее при этом прозвучал… неформальный.

– Столько, сколько потребуется. И даже завод выстрою электроламповый, на котором такие клистроны производиться будут, а что этому заводу потребуется – это как раз вы мне и скажете. Еще раз повторю: мне интересны физики, которые делают что-то, что мне нужно, и я тут физику учу чтобы только понимать: они действительно такое сделать могут или мне лапшу на уши вешают. И клистроны я лишь в качестве примера привел, на самом деле мне срочно нужны миниатюрные электролампы, способные работать в диапазоне частот от ста до, скажем, трехсот мегагерц. Но они мне нужны или в течение года, или никогда: там наверняка появится что-то принципиально новое и через пару лет тратиться на разработку таких ламп смысла уже не будет.

– Хм… а зачем вам такие лампы?

– Сейчас Лебедев в Киеве строит электронную вычислительную машину. Он, конечно, молодец – но строит он, извините за выражение, унылое говно. У него рабочая частота машины – всего пять килогерц, потому что у него подходящих ламп просто нет. А если сделать такую же, ну, почти такую же – там как раз опять нужно будет физику переходных процессов просчитывать – работающую уже на частоте в пару сотен мегагерц, то такую машину уже будет не стыдно и в работе использовать. Мне, точнее бухгалтерам КБО такая машина нудна просто позарез, и я прекрасно знаю, как ее там можно использовать для того, чтобы жизнь людям сделать быстрее более счастливой. Но вот как саму машину сделать, я представления не имею – а как раз грамотные физики ее сделать смогут.

– Насколько мне известно, у товарища Лебедева больше математики работают…

– Ну да, поэтому у него и получается унылое… то, что я сказал. Математику всего этого я и сам могу расписать так, что даже детсадовцы написанное поймут, а вот сделать машину в железе ни один математик не сможет. Я имею в виду нормальную, годную к промышленному использованию машину.

– И что вас заставляет так думать? – тетка откровенно веселилась уже.

– Наличие мозгов в голове. И приобретенный опыт. Даже в релейной схеме управления бумажным самолетиком наводки по сигнальным линиям при неправильной компоновке делали математически выверенную схему абсолютно неработоспособной – а ведь там частоты рабочие были в пределах пары герц и излучение получалось минимальным, ну, кроме как во время переходных процессов. И я уверен, что у Лебедева такие убогие результаты получаются просто потому, что они из-за наводок в схемах частоту уже поднять просто не могут – а вот дать им грамотного радиофизика…

– Я поняла. Спасибо, Шарлатан… а что ты делаешь на каникулах? – и, услышав это, я сообразил, что знаменитый профессор потихоньку начала меня считать «своим». Не полностью, но, как говорится, «процесс пошел».

– Буду сидеть дома и ждать, пока вы мне сметы на разработку клистрона и миниатюрных ламп не принесете. Ну, если аналитику сдам нормально, конечно…

– А когда я тебе сметы принесу…

– Буду сидеть дома и думать, где же взять такие бешеные деньжищи. Точнее, какие предприятия ради этого будет не стыдно слегка так обездолить…

– Ты серьезно?!

– Абсолютно. У вас еще вопросы по билету будут?

– Вопросы после того, как в зачетку проставлен «отл»? Нет. А над твоим предложением я подумаю…

Последним экзаменом у меня была аналитическая геометрия, и ее у нас пришла принимать доцент Леонтович – что меня несколько удивило, так как она у нас никакие курсы не вела. Но я сообразил, что она пришла к нам не просто так: я еще ковырялся с ответом на билет, когда она меня пригласила отвечать.

– Я еще не до конца подготовился.

– Это не страшно, я посмотрю как именно ты готовишься к ответу.

Ну, раз преподаватель приглашает, отказываться вроде неприлично, так что я сел к ней за стол, протянул черновик. И сообразил, где я там сделал ошибку – но ведь это всего лишь черновик, а не готовый ответ и устно я отвечу уже правильно… Но отвечать не пришлось: она, мельком посмотрев на мою писанину, спросила:

– Говорят, у вас очень интересный… и довольно необычный подход к решения задач в части анализа поверхностей второго порядка…

– Это вам Неймарк наплел? Для людей, не учивших в школе магию, мир полон физики.

– Что, извините? – она на меня поглядела с опаской, вероятно решила, что я от перегрузки просто свихнулся.

– Это метафора такая, поэтическая, можно сказать. Юрий Исаакович просто никогда в эту область математики не углублялся за ненадобностью, а мне пришлось. Потому что решение задач по оптимизации, даже по согласованию совместной работы нескольких тысяч предприятий КБО – это непрерывное и постоянное решение не самых простых задач по формированию сплайнов четырех-пятимерных динамических функций десятков переменных. Вот и пришлось по уши в эту область влезть – но для тех, кто все это на практике не пощупал, эта математика и выглядит как магия. Я же ему просто выводы рассказывал, без теории. Это примерно как показать бушмену африканскому современный самолет: даже ведь руками пощупать можно, но непонятно не только как оно летает, но и их чего оно сделано.

Евгения Александровна едва удержалась от того, чтобы не рассмеяться громко:

– То есть для вас Юрий Исаакович – это африканский бушмен?

– В чем-то – да, и это отнюдь не умаляет его достоинств. Потому что если конструктора этого самолета выпустить в африканской пустыне даже с кучей орудия, палаткой и запасом продуктов на пару дней, на третий день гиены доедят его бренные остатки. А если туда же выпустить голого бушмена, не дав ему вообще ничего, он тут же из слюней, волос и камней под ногами себе и орудие какое-то спроворит, и еду добудет, и будет прекрасно себя чувствовать в сытости и довольстве. Просто у каждого человека знания и опыт ограничены, и глупо требовать от кого угодно, чтобы он разбирался во всем.

– Ну да, это верно. А с ответами на вопросы билета…

– Это же только черновик, я там неверно для себя постановку задачи сформулировал и поэтому использовал неверное определение. Вообще не из линейки, а из теории графов – но в данном контексте это не совсем верно…

– А с ответами на вопросы билета мы сегодня возиться не будем. Шарлатан, ты сможешь выкроить в ближайшие дни какое-то время, чтобы мне поподробнее рассказать про избранную тобой методику подбора сплайнов для динамических систем?

– Попробую, конечно, но, боюсь, не выйдет: мне начальство уже задач придумало столько, что с ними до лета разобраться бы. Но вы можете просто пойти в центральную бухгалтерию КБО, в горьковское отделение: там девочки этой математикой с утра до ночи занимаются шесть дней в неделю и все вам расскажут и покажут.

– Бухгалтера мне расскажут?

Поинтересовалась она как бы вежливо, но в голосе ее сквозило такое презрение… Поэтому я не стал ей рассказывать, что в Центральной бухгалтерии половина «девочек» (ну, если брать мой «прежний» возраст, то девочек, там большинству еще тридцати не было) была с высшим и именно математическим образованием, два кандидата физмат наук и три аспирантки мехматов. Леонтович, конечно, математик неплохой, но с таким отношением к другим людям мне с ней было точно не по пути. Хватит и Юрия Исааковича, а уж он пусть сам смотрит, кто с ним работать будет…

Мария Тихоновна пришла ко мне двадцать четвертого января, в последний «резервный» день зимней сессии. В университете у нее точно никаких дел не было, там только наша группа героически пыталась сдать Неймарку свои анализы (строго математические, безусловно), так что она – предварительно позвонив, конечно – принесла мне «на проверку» подготовленные планы работ.

– Мария Тихоновна, все это замечательно, но где тут у вас графа «Итого» с суммой цифрами и прописью? Я же не физик, я даже половину слов в том, что вы написали, не понимаю еще. Но я знаю, что вы эти слова понимаете и представляете, во что они могут вылиться в рублях и копейках. И, поскольку вы точно знаете, как сделать то, что мне нужно, а я знаю, что вы знаете, то вы мне эти рубли и посчитайте.

– Но заранее подсчитать…

– Хотя бы примерно. Скажем так, для начала работ вам двести тысяч хватит? Просто столько я могу выдать хоть сейчас, а если вам потребуется больше… да, а оборудование если вам какое-то экзотическое потребуется, то за ним обращайтесь непосредственно в бухгалтерию КБО, я предупрежу. Там есть такая Валерия Суханова, с ней вы можете даже на своем физическом языке разговаривать, она все же кандидат физматнаук и ваши слова, в отличие от меня, поймет. И даже сама придумает, где все вам нужное взять. Да, забыл во время прошлого разговора: мне еще одна штука нужна, которую только вы, радиофизики, сделать можете.

– И что же?

– Электронная пушка с мощностью луча киловатт так в пять.

– Зачем? Она же любой экран прожжет за доли секунды!

– Мне она нужна чтобы в вакууме испарять очень тугоплавкие вещества.

– Но чтобы выдать такую мощность… я даже не знаю, из чего можно будет сделать катод, даже прямого накала…

– Я вам открою одну тайную тайну. У Рения автоэлектронная эмиссия настолько велика, что он испаряет электроны – при большом, естественно, потенциале – даже при комнатной температуре. Им, насколько я понимаю, нужно катод просто покрыть слоем в доли микрона… как это сделать, вы у Григория Алексеевича спросите, он наверняка придумает способ.

– А этот рений…

– Я вам достану немного. Возьметесь за такую работу?

– Взяться-то можно, а вот результат я сейчас гарантировать не могу.

– Дорогу осилит идущий, так что я вам на днях рений для исследований добуду, а вы назначите добровольца с кафедры, который этим займется и пусть уже у него голова болит по поводу определения потребных бюджетов. Ну и если вам люди дополнительные потребуются для работы, я имею в виду новые ставки, то вы тоже там в КБО скажите, они все устроят. А к Разуваеву я тогда сам подойду, чтобы побыстрее разработать методику покрытия катодов субмикронными слоями металлов.

– Вот скажи мне честно, Шарлатан: зачем тебе все это надо? Ты предлагаешь сделать работу… очень интересную работу, слов нет – но в обход всех сложившихся правил и инстанций. И не получится ли так, что мы потом за такие… обходные способы…

– Зинаида Михайловна, когда мы прошлогоднюю строительную авантюру затеяли, вообще в лагерь собралась за это сесть и даже, если мне не наврали, котомку с вещами приготовила. Но отделалась легким испугом и Звездой Героя Соцтруда. Вам я, конечно же, Звезду не гарантирую, но поверьте: все вот в этом списке, и электронная пушка тоже, очень сильно помогут нашей стране быстрее выстроить настоящий социализм.

– Коммунизм?

– Наша страна называется Союз именно социалистических республик, так что насчет коммунизма есть у меня определенные сомнения. Личного, так сказать, плана – а про социализм у меня сомнений нет. То есть «каждому по труду», а оценить именно ваш труд в состоянии не один лишь я. И он наверняка кем надо уже правильно оценен, так что я вам эту работу предлагаю в качестве, скажем, награды за ранее сделанное, ведь интересная работа на пользу людям – сама по себе награда.

– И каким же людям принесет пользу, скажем, пятикиловаттная пушка?

– Например мне. И очень многим другим людям – но вы ведь сами сказали, что результаты научных исследований непредсказуемы с точки зрения практической полезности. Поэтому пока пользу будет только мне, а вот остальные… остальные подтянутся. Когда где-то начинают людям пользу раздавать, всегда такая очередь образуется!

– Ну ты и болтун! – рассмеялась Мария Тихоновна.

– Я Шарлатан, у меня работа такая. Я делаю вид, что в чем-то разбираюсь и люди мне верят, хотя сами разбираются куда как лучше. И делают как раз то, что мне надо – а раз уж так сложилось, что мне надо, чтобы людям лучше жилось…

– Ну да, Шарлатан и есть, я теперь поняла, откуда тебе такое прозвище взялось. Ладно, пойду я, а сумму прописью я тебе завтра принесу, нормально будет? И еще: когда тебе пушка-то нужна будет?

– Можете с ней особо не спешить. Я могу и до конца каникул потерпеть…

В начале февраля Лаврентий Павлович, рассказывая Иосифу Виссарионовичу об очередных достижениях своего основного ведомства, мимоходом заметил:

– Кстати, Шарлатан наш в университете за счет КБО инициировал сразу три новых исследовательских программы, причем две из них крайне… недешевых. Не безумно дорогих, конечно, но по одной из них КБО приступает у строительству нового завода в Семенове.

– И о чем эти программы?

– Мне кажется, что лавры киевских математиков ему покоя не дают: там собираются свою вычислительную машину строить. Впрочем, специалисты Акселя Ивановича эту программу оценивают как весьма интересную и перспективную, но заложенные на ее реализацию Шарлатаном сроки смотрят более чем скептически.

– Ну, пусть смотрят: Шарлатан за год жилья в стране выстроил столько же, сколько без него и за пять лет не выстроили бы. А если он и здесь…

– А он сам-то в программах этих вообще участия не принимает, просто протолкнул через централизованную бухгалтерию УБР+О финансирование этих программ.

– Ну, допустим, дома он тоже не сам строил… Он из бюджета хоть что-то на эти программы уже попросил?

– Нет.

– Тогда… тогда мы просто посмотрим, что и когда у него получится. Потому что, мне кажется, что он опять кому-то серьезно так наврал, а вот что он на самом деле хочет получить… мы посмотрим, время у нас еще есть. Хотя и не особо много…

Глава 9

В феврале началась обычная уже учеба в институте, а в области потихоньку стали запускаться выстроенные за прошлое лето и осень новенькие предприятия. И это – я имею в виду торжественные пуски заводов и фабрик – очень мне в учебе мешало. Потому что почти на каждое такое мероприятие приглашали меня (в качестве «почетного гостя»), и от некоторых приглашений было просто невозможно отказаться. От некоторых, но и таких было что-то многовато. Например, от визита на новенький (и совершенно артельный) не особо большой завод со скромным названием «Лимузин» в городе Семенове.

Завод был действительно небольшой, но его выстроили при поддержке лично товарища Киреева, да и продукцию он должен был выпускать не самую простую, причем к появлению которой я имел самое непосредственное отношение. Я парням с Павловского автобусного просто взял и нарисовал «современный автомобиль», который, по моему мнению, должен был заменить «ЗиМ-12». Ну нарисовал и нарисовал, а ребята картинку со всех сторон посмотрели, пошли с ней к Сергею Яковлевичу. Он тоже на нее посмотрел, потом посмотрел на стоящую под окнами «Векшу», на которой павловцы в Горький приехали. И произнес фразу, после которой все и завертелось:

– А что, мне нравится. Вот только денег у меня нет, фондов свободных тоже нет. Единственное, чем смогу помочь – так это с ивановцами договориться, чтобы вам нужный пресс изготовили сверх плана, так что если средства изыщите…

Средства павловцы изыскали довольно быстро, хотя и очень нетрадиционным способом. То есть все же традиционным: объявили очередной «коммунистический субботник» продолжительностью в пару месяцев и, работая по десять часов в сутки, изготовили полторы сотни «лишних» автобусов. Но совершено «голых», даже не покрашенных, и изготовили они их по заказу артели со скромным названием «Спецтранспорт». Дело в том, что даже в стране Советов люди постоянно, с упорством, достойным лучшего применения, умирали от самых разнообразных причин, и за год это проделывало довольно много граждан: например, за сорок девятый умерло два миллиона без четверти человек. И всех их нужно было похоронить – а вот эта артель на базе павловских автобусов изготавливала катафалки. Которые, между прочим, продавались по цене заметно большей, чем стоил новенький пассажирский автобус. Потому что там даже специальный кондиционер в салоне стоял (забавный такой, на воде работающий – но работающий) – и вот денежек от продажи «сверхплановых» катафалков как раз на постройку завода и хватило. Завод-то действительно маленький был: два относительно больших цеха, один маленький – там «отделочными работами» занимались, то есть сиденья делали, детали обшивки салона, прочие мелкие мелочи. А лимузины (которые по моему предложению окрестили «Чайками») собирали на стапелях: их в сборочном цеху сразу двенадцать штук разместили. И двадцать второго февраля как раз первый полностью собранный лимузин из этого цеха и выкатили.

На «мою» (то есть из прошлого будущего) «Чайку» он только цветом был похож: его тоже черным сделали. А так я даже не знаю, с чем его сравнить: на морде было четыре фары, капот был плоским, вроде как у ЗиЛ-114, а задница и особенно задние фонари все же именно как у «моей» Чайки были. И делался кузов этого чудища отечественного автопрома из трехмиллиметрового стального листа. То есть не весь, конечно, кузов, а только кабина, да и лист был не простой, а такой, какой в Кулебаках во время войны в основном катали. То есть броневой, а весь перед и багажник делались из простой холоднокатаной миллиметровой стали: эти детали должны были при аварии сработать амортизаторами. Но все равно махина получилась тяжеленной, и чтобы она могла передвигаться без посторонней помощи, в нее воткнули мотор, который на Маринкином заводе делался, правда, с ограничителем мощности, так что максимум, что моторчик на авто мог развить, составляло двести двадцать сил на восемьдесят восьмом бензине.

А если бензина было жалко, то туда можно было впихнуть и дизель павловский, который там делался в экспериментальном цехе: двенадцатицилиндровик на двести десять сил. Правда, дизелек шумел куда как круче бензинового мотора, но он и был лишь «необязательной опцией, поставляемой по спецзаказу». Я себе такой заказал…

Вообще-то броневой лист ставили вовсе не для того, чтобы получился бронированный членовоз: просто такой лист в Кулебаках катали для изготовления товарных полувагонов, а автомобиль из него делался потому, что из другого довольно длинный несущий кузов начинал гнуться. По расчетам должен был, но у меня с сопроматом отношения было сложные и сказать, насколько верно все подсчитали, я уж точно не мог. Но наверное люди все же считать умели, вон, а Павлово из той же стали каркасы автобусов делались – а когда разок применили другую какую-то сталь, автобусы «поплыли». Собственно, именно тогда и появилась артель «Спецтранспорт»: в катафалках народ все же толпами не ездит, а уже готовые «бракованные» автобусы нужно было куда-то деть. А теперь и новый интересный автозаводик появился, который «откусил» очень вкусный кусочек у ГАЗа: с появлением «Чайки» заказы на ЗиМ почти все были отменены. И на ЗиС, кстати, тоже…

А вообще с автомобилями в стране было, как бы повежливее сказать, интересно. С легковыми автомобилями: к пятьдесят первому году завод в Красных Баках вышел на производство тридцати тысяч «Векш» в год и теперь эти автомобильчике буквально «валялись на полках» магазинов по всей стране и народ за ними в очереди не становился. И машины «не залеживались на полках» исключительно потому, что изрядную часть их приобретали все же колхозы и разные госконторы. То есть госконторы их начали относительно массово закупать только тогда, когда в производство пошла «Векша» в варианте грузового мини-фургончика: оказалось, что в таком виде машинка идеально подходит для перевозки многих продуктов. Тот же хлеб в ней возить оказалось очень удобно, колбасу и сыр, кондитерские изделия – и сейчас треть машин именно в таком виде и продавались.

«Победы» тоже продавались без очередей, несмотря на то, что три четверти выпуска шло в разные государственные конторы: ну не хотел простой советский гражданин обзаводиться автомобилем. И уже процентов десять советских легковушек отправлялись на экспорт – дешево отправлялись, почти по себестоимости (а «Победы» вообще ниже этой самой себестоимости), лишь бы заводы не пришлось останавливать. Однако, насколько я был в курсе, планировалось выпуск машин в нынешнем году нарастить чуть ли не в полтора раза, так как народ-то в целом потихоньку богатеть начинал и прогнозировалось увеличение спроса. Как мне соседка сказала, товарищем Струмилиным прогнозировалось – а этот мужик, насколько я помнил из «прошлой жизни», правильные прогноза составлять все же умел. Я по этому поводу поговорил с Зинаидой Михайловной, узнал еще несколько ранее неизвестных фактов своей биографии (в частности, о близком своем родстве с земноводными) – но она все же пообещала «вопрос проработать». И – судя по тому, что теперь застать ее на месте стало практически невозможно – занялась этой проработкой вплотную.

Ну, пока «на земле» было особо делать нечего, занялась. Потому что как раз к февралю, точнее в первой половине месяца, закончились почти все начатые прошлой весной стройки. То есть закончились отделочные работы в домах, оборудование за заводах и фабриках было окончательно установлено, все коммуникации были запущены. А новое строительство в любом случае должно было начаться лишь в апреле, так что пока у нее было «свободное время». А скоро оно должно было уже совсем закончиться: все же в Госплане обратили, наконец, внимание на некоторые заводы КБО (который был специальным указом правительства преобразован уже во Всероссийский комбинат) и их, формально из подчинения Комбинату не выводя, было решено «за казенный счет» расширить и, соответственно, углубить. И тут больше всего досталось авиазаводу в Шахунье: заводик-то проектировался под производство сотни самолетов в год, а при некотором напряжении там и сто двадцать можно было построить – но машинка вдруг и «Аэрофлоту» понравилась, и – что в данном случае было гораздо важнее – военным. И завод уже Госплан решил расширить так, чтобы в год выпускать уже не меньше пяти сотен самолетов, причем расширение намечалось уже закончить к концу пятьдесят первого.

А вот антоновский бипланчик «не взлетел», причем по трем причинам сразу. Во-первых, он просто в производстве оказался почти втрое дороже мясищевского «Сокола» – так самолетик на заводе обозвали, Владимира Михайловича даже не спрашивая. Во-вторых, он потреблял авиационный бензин, а не простой автомобильный, и потреблял его тоже втрое больше. А в третьих, хотя «Сокол» поднимал в полтора раза меньше груза, летал он вдвое быстрее – так что детище Антонова так и осталось чисто сельскохозяйственной машиной, выпускаемой в малых количествах на заводе в Киеве – и там объемы производства даже не планировались свыше полусотни штук в год. Правда, тут еще и чисто «политический» фактор сыграл: после того, как убрали Хрущева, большинство его инициатив начали сильно зажимать. Но в любом случае в руководстве решили, что мясищевская машина куда как лучше и завод в Шахунье готовился к расширению не по чьей-то дурости, а в силу совершенно объективных причин.

А еще одной «объективной причиной» стало то, что студенческое КБ под руководством Мясищева разработало свою уже версию сельскохозяйственного самолета. Тоже грузоподъемностью в полторы тонны, как и у Ан-2, но уже совсем «сельскохозяйственного»: у него максимальная скорость была в районе ста двадцати километров, а еще у него были пластмассовые крылья. И один ветлужский мотор! Причем они не просто его спроектировали на бумаге, а делать его начали, сразу в трех экземплярах, как раз на заводе в Шахунье. Правда, готовые крылья туда товарищ Мясищев откуда-то из другого места притащил (ну не было в Шахунье опыта работы со стеклопластиком, и оборудования нужного не было), но еще до лета самолетки эти должны были уже подняться в небо. А сам Владимир Михайлович, сообразивший, как в КБО дела делаются, заехал ко мне в университет и мы с ним долго беседовали про перспективы строительства таких самолетиков.

Правда, после его визита меня вызвал Андрей Николаевич и поинтересовался, на каких выпускников университета собирается претендовать товарищ Мясищев – как раз ректор занимался подготовкой планов распределения очередного выпуска и ему не хотелось влезть в очередной скандал с оборонными министерствами по этому поводу. А я таким образом узнал, что «товарищ Мясищев вернул доверие товарища Сталина» и заново формирует состав своего нового КБ. Новость для меня была хорошей, но ректору я ничего интересного сообщить не мог: Владимир Михайлович со мной обсуждал совсем другие вопросы.

И совсем уже «третьи» вопросы заботили меня, в основном касающиеся учебы. То есть не учебы как таковой, а «направления учебного процесса» в интересующую меня сторону. В чем мы уже плотно начали «сотрудничать» с Юрием Исааковичем: он теперь чуть ли не половину своего рабочего времени проводил за решением сформулированных мною задач. Ну как сформулированных: я ему просто рассказал кое-что относительно «оптимальных схем построения вычислительных машин». Не совсем, конечно, оптимальных, но на нынешнем этапе развития конструкторской мысли в этом направлении они позволяли получить нужный результат с гораздо меньшими усилиями. То есть я так думал, хотя очень скоро понял, что в чем-то серьезно ошибся: я-то предложил для начала реализовать что-то вроде «упрощенного» RISC-процессора с восемью арифметическими командами, двумя для переходов и четырьмя для обращения к памяти – а оказалось, что в машине Брука (которая была вообще-то самым первым советским компом) команд вообще было только семь!

Еще я «ошибся» насчет элементной базы: мне Мария Тихоновна сказала, что на «Светлане» серийно производятся (причем еще с довоенных времен) маленькие электронные лампы, прекрасно работающие на частотах до шестисот мегагерц. У них, правда, был один заметный недостаток: срок службы у них было… такой же, как и у всех других радиоламп – но для начала «и так сойдет». Вот что мне в товарище Неймарке понравилось очень, так это бьющий через край энтузиазм и умение «заражать» этим энтузиазмом народные студенческие массы, так что уже к концу февраля в университете больше половины студентов в той или иной степени приняли участие в разработке «собственного компа». Я тоже участие принял: достал для университета шесть тысяч этих самых радиоламп…

А еще я составил (сам, тут пришлось мозги напрячь очень сильно) разработал логическую схему будущего агрегата. Совсем логическую, по сути – почти что «релейную», где «простыми двоичными элементами» моделировались устройства, выполняющие ту или иную команду. Правда, как эти «логические блоки» перевести в электронные схемы, я и понятия не имел – но народ-то такому учился, и учился у людей, которые это знали!

Все же, подозреваю, никто бы (включая Юрия Исааковича) даже не почесался бы заняться такой работенкой – но я «придумал» память на ферритовых сердечниках и не просто придумал, а даже договорился с заводом, выпускающим ферриты для горьковской радиопромышленности, о том, что они – специально для меня – изготовят «полную трехлитровую банку» таких сердечников диаметром по миллиметру. Та же Мария Тихоновна, когда я ей показал «придуманную мною схему», подтвердила, что «это должно работать», а затем, узнав, что производство сердечников уже запущено, поинтересовалась:

– Вот скажи мне, Шарлатан: ты всегда сначала делаешь, а потом думаешь, будет ли это работать? Не дожидаясь результатов исследований?

– Я так вообще никогда не делаю. Я сначала думаю, как что-то будет работать и куда это в работающем виде можно будет деть – а потом просто пробую, как оно на самом деле получится. Ведь если не попробовать, то и узнать не выйдет, чушь я придумал или что-то действительно работающее, а исследовать что-то в уме я просто не умею, мне это в руках подержать обязательно нужно.

– Ну да… правда, если мне память не изменяет, чушь ты еще ни разу придумать не смог. И, кстати, Григорий Алексеевич Разуваев так же теперь думает: он сказал, что придуманный тобой способ нанесения очень тонких металлических покрытий выглядит очень интересно. Тогда последний вопрос: ты всерьез хочешь новый завод радиоламп строить?

– Уже не хочу, завод вторую неделю как строится.

– А если у нас разработать нужные тебе лампы просто не получится?

– Откровенно говоря, я не думаю, что у вас что-то не получиться может. Но если вдруг – а чудеса иногда все же случаются – то я любом случае я еще ни разу не видел, чтобы пустые цеха не пригодились для устройства в них какого-нибудь производства. Не получится радиолампы там выпускать, так будем производить чайники или микроволновки.

– Микроволновки? Это что?

– Ну, до войны еще какой-то дядька придумал у нас, в Горьком, нагревательный прибор на магнетроне делать, микроволновая печь называется.

– Я что-то об этом слышала, американец, вроде Спенсер его фамилия, после войны такую изобрел.

– Ага, как же! Я в нашей патентной библиотеке наш патент нашел, тридцать шестого года. Магнетрон придумал швейцарский немец, а конструкцию печки у нас в Горьком изобрели. Кстати, нужно будет в любом случае их производство наладить… Но вы все же лампы-то нужные изобретите!

– С клистроном мы уже теоретическую часть проработали, в следующем месяце попробуем лампу на пять киловатт изготовить уже. То есть делать ее начнем, а вот с миниатюрными лампами я, честно говоря, причин возиться не вижу, их же на «Светлане» достаточно выпускают.

– А я придерживаюсь другого мнения. Вы с Разуваевым-то еще раз поговорите, пусть он и для катодов маленьких ламп процесс нанесения рениевых покрытий отработает, а то чего он всякие реактивы-то портит! А если еще что-то придумать относительно золочения сеток и анода…

– А это зачем?

– Сдается мне, что это сильно шумы уменьшит и ресурс ламп увеличит…

По поводу увеличения ресурса у меня были глубокие сомнения, но в бытность мою в Заокеании общался я с нашим разработчиком каких-то геологических датчиков, который раньше работал в компании Макинтош Лаб. Не в той, в которой Джобс компы делал, а в компании, производящей звуковые системы высшего класса (и которая даже называлась по-другому: McIntosh Lab) – и вот он рассказывал, что работая там, он как раз занимался разборкой радиоламп со «Светланы», которая у тому времени оставалась единственной в мире фирмой по их серийному производству (единственной, о существовании которой за границей известно было), и в лампах как раз золотили сетки и аноды перед тем как собрать их обратно. И занимались они этим, чтобы улучшить какие-то характеристики и увеличить долговечность буквально в разы, если не на порядки: переработанные таким образом лампы за десять тысяч часов наработки вообще никак не деградировали. А если сейчас получится получить хотя бы примерно такие же результаты, то будет просто прекрасно: я все еще помнил, что наработка ламповых ЭВМ на отказ составляла буквально часы из-за того, что какая-то лампа в них (из многих тысяч) просто перегорала и агрегат прекращался в большую электрическую печку…

А с рением получилось вообще смешно: я направил заявку в определенную организацию с просьбой «выделить для экспериментов 5 г. рения» – а кто-то решил, что я глупость какую-то написал и заявку подправил. И мне курьером доставили этого очень недешевого металла пять кило. Тоже неплохо, я от слиточка смог кусочек граммов на двадцать откусить и передал его как раз профессору Разуваеву «для опытов», а остаток просто Маринке отдал, посоветовав использовать его «в народнохозяйственных нуждах», и даже в общих чертах рассказал как именно. Но в очень-очень общих: я просто где-то слышал, что в сплавы для «горячих» лопаток рений добавляют, а сколько и как это происходит, не имел ни малейшего понятия. Правда, чуть позже (ближе к концу марта) выяснилось, что я Маринке сильно подсуропил: она с этим куском очень дорогого металла сунулась в ВИАМ – и специально назначенные люди долго выясняли, откуда он у нее взялся. Потом эти люди и ко мне зашли, но после того, как я им показал свою «исходную» заявку, от меня отстали. И даже нервы мне не сильно попортили (в отличие от Маринки).

По счастью, на этом все «приключения на разные задницы» закончились: в марте КБО начала строить всякое, чуть позже посевная началась – и «специальным людям» стало не до того, чтобы следить за разработками всякого в учебных заведениях. Ну, развлекаются студенты – так пусть развлекаются, глядишь – и что-то путное придумают. И ведь придумывали: к концу марта в университете изготовили работающий образец «вычитатора»: схему, позволяющую за один такт из одного двоичного тридцатидвухразрядного числа вычесть другое такое же. Почему-то с сумматором пока были сложности, причем не схемотехнические, а «архитектурные»: там просто не решили, что делать с переполнением. У меня тоже никаких мыслей по этому поводу не появилось, так что ребята «взяли паузу»…

А вот Юрий Исаакович придумал очень непростую схему умножения двух чисел на несколько тактов, в которой число тактов определялось количеством единиц в двоичном представлении сомножителей, причем в ней автоматически (и за один такт) определялся сомножитель с меньшим числом этих самых единиц. По прикидкам, такой блок получался больше (по числу ламп), чем вся предварительно разработанная машина, но с точки зрения производительности она была сочтена очень даже нужной, а дополнительные лампы – их же Шарлатан достанет?

Ну да, я по-прежнему в основном (если не считать времени, потраченного на учебу) только и делал, что что-то кому-то «доставал». Маринке, вон, пришлось достать несколько (много) специальных керамических тиглей из нитрида бора, и я подозреваю, что их вообще по моему заказу делать начали. То есть в СССР начали: сначала-то Маринке доставили три германских тигля, а затем уже и советские начали присылать. Довольно много всякого пришлось достать уже для химиков, как в индустриальном институте, так университетских: там по запросам КБО много всякого придумывать стали. Настолько много, что в плане текущего года было строительство «совместной» химической лаборатории для всех горьковских институтов возле Мызы, а туда тоже всякого, требующего «доставания», поставить предполагалось.

Впрочем, все это в любом случае было делом не первой срочности, и я изо всех сил налегал на учебу. И не только я: все же пока еще за обучение в университете приходилось денежки платить, а избытка денежек ни у кого из нас, студентов, не наблюдалось. То есть, если меня не считать, была у нас в группе одна девчонка, Лена Зотова, которая копейки не считала. Но она была отнюдь не мажорка какая-то: сама из Кулебак, и там ее отец работал на шахте врубщиком, а больше врубщиков в СССР получали разве что летчики первого класса. И мать ее, которая в войну тоже в шахту работать пошла, так и продолжала там трудиться, так что в семье деньги водились и дочери на учебу (и на жизнь) их хватало, а сама она была у нас в группе комсоргом. И я с ней довольно крепко подружился, правда, повод для дружбы был лишь нам двоим понятен. У нее – в отличие от меня – ребята попросить мелкую денежку взаймы не стеснялись, а у нее все же средства хоть и неплохие имелись, но ограниченные – и я с ней договорился, что она будет нашим ребятам деньги давать сколько те попросят, но из специально выделенного мною «комсомольского фонда». Небольшого, все же ребята деньги взятые всегда возвращали, так что он и не оскудевал почти никогда. А Лена о том, что часто трояк может очень сильно в трудную минуту помочь, прекрасно знала и ей моя идея пришлась по душе. А тем, кто о нашем таком «сотрудничестве» не догадывался, было жить легче, ведь все были уверены, что всегда модно будет перехватить денежки на обед или на срочную покупку чего-то испортившегося.

Но народ все же очень хотел «зря денег не платить» – а для этого нужно было учиться вообще без троек, и народ учился по-настоящему яростно. Готовился изо всех сил к экзаменам – и вот они наступили. А первым экзаменом у нас было как раз высшая математика…

Юрий Исаакович в аудиторию пришел с небольшим опозданием, и буквально сразу же заявил:

– Ребята, я тут задержался, но вас задерживать все же не хочу. Поэтому попробую время сдачи группы подсократить… я вас всех хорошо уже узнал, как будущих математиков… в общем, кто считает, что больше трояка не получит, подходите с зачетками, я вас даже спрашивать не буду.

Народ задумался, а встала только Зотова – но Неймарк ее усадил на место:

– Вот вы, Зотова, точно знаете предмет больше чем на тройку. Да и все вы, пожалуй, тоже минимум на четверку математику освоили. Так что желающие уйти с четверкой, но без нервотрепки, прошу к столу, ну а тех, что считает, что знает предмет лучше… вы уж не обессудьте, я из вас все ваши знания достану и проверю.

Минут пять он неторопливо после этого проставлял в зачетки «хор» и расписывался, причем еще внимательно смотрел, чтобы подпись высохла. А когда последний «четверочник» аудитория покинул, он посмотрел на оставшихся (а осталось только пятеро, причем и Ленка Зотова вроде успокоилась и решила «побороться за пятерку»), аккуратно разложил на столе экзаменационные билеты, что-то долго искал у себя в записной книжке. И, наконец, выдал:

– Ну да, остались самые самоуверенные, думающие, что они все прекрасно знают и экзамен на «отлично» мне сдадут. Но раз уж вы так в своих знаниях уверены, то я даже спорить не буду. Несите сюда зачетки, получайте свои пятерки и можете быть свободны. До следующей сессии, но учтите: дальше предмет будет гораздо сложнее и вы больше так уже от меня не отделаетесь. А сейчас… Кириллов и Зотова, вы все же сразу не уходите, я хочу с вами кое-что обсудить еще. По научной и по комсомольской работе. Вы, надеюсь, можете ненадолго задержаться?

Глава 10

Вообще-то студенты – обычные люди, ну, а большинстве своем обычные. И, как все остальные люди за Земле, периодически хотят кушать. Иногда и пить (причем отнюдь не простую воду), а еще хотят удобно и красиво одеваться и обуваться. Последнее особенно касается женской половины студенчества: если парни в большинстве своем вполне довольствовались стройотрядовскими куртками и штанами, а на ноги надевали рабочие ботинки-«говнодавы» по сто сорок рублей пара, то девушки, если стройотрядовские куртки и носили, то обязательно поверх платьев, штаны стройотрядовские в мирное время предпочитали не надевать (разве что уж совсем припрет), а на ноги предпочитали надевать хоть какие-нибудь дешевенькие, но туфли. И единственной проблемой в удовлетворении таких своих хотелок было то, что все это стоило довольно заметных для студенческого бюджета денег. То есть это сейчас стало проблемой не критической, деньги студенты могли относительно просто заработать – в тех же стройотрядах, например. Но в этом случае они на лето шли в эти стройотряды и там работу работали: строили всякое в основном. Труд довольно тяжелый, но и вознаграждение за него тяжести труда соответствовало – и все были счастливы.

Почти все: Юрий Исаакович от этого ни малейшего счастья не испытывал. Да и не он один: ведь на протяжении большей части учебного года очень многие студенты занимались важными исследовательскими и вполне себе практическими работами, например, схемы паяли очень непростые, платы печатные ручками рисовали – а с окончанием сессии вся эта масса трудолюбивых студентов должна была стены университета покинуть и все научные и исследовательские работы должны были остановиться. Причем не на лето, а на гораздо более долгий срок: народ же навыки пайки растеряет, забудет, как электронные схемы рассчитывать – в общем, для «повторного вхождения в процесс» всем им еще месяц, а то и два потребуется. А если учесть, что большинство таких студентов (и даже аспирантов) с этой работой «временно завязали» еще до наступления зачетной сессии, то приостановка работ грозила затянуться минимум на полгода.

И ладно бы только с паянием и рисованием студенты «притормозили», тут навыки можно будет относительно быстро восстановить. А вот в «смежных областях» вроде отработки методик покрытия электродов разными металлами такие «приостановки» грозили вообще работу полностью сорвать: как я понял, химия там должна будет использоваться настолько ядреная, а оборудование для работы с ней нуждалось в настолько длительной подготовке, что перерыв за три месяца попросту «возвращал» ситуацию к исходному началу всех работ в этом направлении. И преподаватели (и ученые – у нас все же практически все преподаватели именно учеными и были) решили, что единственный способ работу не завалить – это студентов из университета просто «не отпустить в стройотряды».

Однако все преподаватели (и даже ученые) – они тоже, в общем-то, обычные люди. Которые тоже хотят кушать, хорошо одеваться и вообще жить полноценной жизнью. И которые прекрасно понимают, что и другие люди в целом-то хотят примерно того же, а для этого и другим людям нужны деньги – которые, в данном случае, студенты и аспиранты могут получить в стройотрядах. Но если у них появится возможность получить их уже в самом университете, занимаясь все той же научно-практической работой – то есть если бы студенты за такую работы тут же, на месте и зарплату какую-то получали… Хотя бы треть студентов, которую получилось бы оставить на этой работе в университете, ведь летом они могут ей заниматься не в свободное от учебы время, а полный рабочий день, и сделать могут гораздо больше… Вот только денег на это у университета не было – но у университета «был» я.

Ну и комсомол был, в данном случае в лице Лены Зотовой, но ее намечалось задействовать лишь в случае, если я смогу каким-то образом денег университету достать. Ведь стройотряды у нас как раз комсомол организовывал, а если несколько комсоргов групп поддержат идею уже в университетском комитете комсомола, то проблемы решать будет проще – и Юрий Исаакович мне все это и объяснил:

– Ведь все эти работы по вашим предложениям ведутся, значит, результат вам нужен…

– Ну, если в очень узком смысле вопрос рассматривать, то да, он нужен мне. А если смотреть на вопрос глобально, то он, как мне кажется, нужен всей стране. И страна должна эти работы поддерживать…

На товарища Неймарка стало даже как-то жалко смотреть, на его лице читалось такое разочарование…

– Однако я подозреваю, что в первую очередь выполнение всех этих работ будет очень интересно централизованной бухгалтерии КБО. Вот им, бухгалтерам нашим, такая машина точно очень много пользы принесет. Причем пользы простой и наглядной, которую несложно подсчитать в рублях и копейках. Я думаю, если в университете найдется достаточно морально устойчивый товарищ, способный не моргнув глазом согласиться с тем, что он сам является потомком крокодила и гиены, то можно будет подписать нормальный хозяйственный договор, средства от которого позволят заинтересовать студентов в непокидании родных стен на лето.

– А почему крокодила и этой, гиены?

– Это только пример, я, в понимании Зинаиды Михайловны, вообще произошел от некоторых парнокопытных и очень неприятных пресмыкающихся. Последний раз я у нее был помесью ишака и аспида, причем в результате этого удивительного скрещивания получился предмет вообще неодушевленный, в виде заготовки какого-то столярного изделия – что не мешает мне с ней все же по некоторым вопросам общий язык находить. Так что переговорщик от университета должен быть морально устойчивым… и арифметику все же хорошо знать: Зинаида Михайловна все же почти закончила матмех и аргументы воспринимает лишь выраженные в конкретных цифрах. У нас сколько народу учится, две тысячи примерно? Ладно, с истфака нам только девчонки нужны будут…

– А они-то зачем? – очень удивилась Лена.

– Матрицы шить. Я думаю, вообще почти все девчонки университета именно этим летом заниматься будут: КБО согласится машину оплатить только если в ней памяти будет не меньше шестидесяти четырех… шестнадцати тысяч килослов.

– Сколько?! – удивился уже Юрий Исаакович. То есть не то, чтобы удивился, он просто обалдеет, услышав, какой объем памяти я предполагаю использовать. То есть хочу получить, ведь в машине товарища Брука память содержала аж сто двадцать восемь слов, а в машине Лебедева ее было вчетверо меньше. А тут такие цифры называются… хорошо еще, что приставку «кило» он верно понял.

– Столько. И получить столько вообще просто: если за работу посадить пять сотен девчонок, которые все же иголку в руках держать умеют – а других я вообще нигде тут не видел – то каждой за все лето потребуется прошить всего-то по тридцать два слова. Думаю, они даже не просыпаясь толком с такой работой легко справятся. А если им за работу еще и платить по-человечески… вы у себя в руководстве выберите, кого на растерзание к Зинаиде Михайловне пустить, а со всем остальным пусть уже комсомол справляется. Лен, как тебе моя идея?

– Мне не нравится, ведь в стройотряде парни могут и пару тысяч заработать, да и девчонки до тысячи получить легко смогут, а здесь…

– Ну, уровень зарплат по хоздоговору в университете ты назвала. Два килочеловекоработника, по две тысячи рублей… дифференцированно, конечно, а тебя назначим главшвеей с коэффициентом зарплаты полтора…

– Я вообще в отряд записываться не собиралась, дома родителям помогать хотела, там много всякого накопи… с каким коэффициентом?

– Вот видите, Юрий Исаакович, вопросы по памяти уже закрыты. Осталось за лето с логическими схемами справиться, ну и со всем прочим.

– То есть ты говоришь, что вопрос финансирования можно считать решенным? – очень довольным голосом поинтересовался товарищ Неймарк.

– Нет, я хочу сказать, что я попробую убедить руководство КБО в том, что деньги на такую работу не окажутся выброшенными на ветер. И мне в этом потребуется большая помощь уже от руководства университета.

– Тогда давай прямо сейчас пойдем в деканат радиофака и там уже с теми, кто работу будет непосредственно курировать, все вопросы и обсудим. Сам понимаешь: я такие вопросы решать просто не могу…

В целом день у меня выдался очень насыщенным, а единственным «полезным выхлопом» стало то, что я получил возможность самостоятельно выбрать для себя, любимого, день и время сдачи экзамена по аналитике. Мне даже предложили просто экзамен автоматом проставить, но я предложение «гневно отверг»: в таком случае мое участие в добывании финансирования для научных программ университете можно было рассматривать как завуалированную взятку за получение «незаслуженной оценки». И не то, чтобы я такие взятки не мог принять по соображениям морали, я просто знал, что наверняка найдутся люди, которые сочтут необходимым «просигнализировать куда надо» – а это было бы хоть и небольшим, но ударом по моей безупречной (пока еще) репутации. Ну а то, что по «коммунизму» мне опять «автомат» поставили, на репутацию мою точно никак не влияло: ведь товарищ Сталин лично отметил, что я имею полное право «шагать в первых рядах строителей социализма». Вот я и шагал… не особо торопясь, чтобы со штанами моими никаких неприятностей не происходило, но и не тормозя на этом пути сверх необходимого.

В деканате соседнего факультета мы быстренько обсудили основные направления предстоящей работы и прикинули (очень примерно) «потребности в рабсиле» и, соответственно, в финансировании первоочередных программ. И нескольких «непервоочередных» тоже. Добывать денежки на них еще лишь предстояло, причем прилагая особые и очень непростые усилия, но по одной такой программе добыча финанса проблем вообще не представило. Вечером я позвонил Маринке:

– Привет, родственница, давно не слышались. Как сама поживаешь, как дети?

– И тебе привет, поживаю хорошо, дети тоже, слава богу, здоровы и веселы. Зачем звонишь? Говори быстрее, я ужин сейчас готовлю.

– Да вопрос на минуту всего. Помнишь, я тебе про пушку говорил? Так вот, в университете все сметы, наконец, составили и тебе нужно будет им всего двести восемьдесят четыре тысячи за нее заплатить. Но пушку получишь только осенью, а платить нужно уже сейчас.

– И из-за этого ты меня и дома достаешь? На работу завтра звони, после десяти – у меня до десяти пятиминутка на два часа, и скажешь реквизиты куда деньги переводить. На следующей неделе они уже в университете будут, так нормально?

– Нет, мне лень звонить будет. Я лучше к тебе кого-нибудь из университетской бухгалтерии пришлю, с договором на эту работу и со всеми прочими бумагами. А то опять тебя трясти будут, зачем ты Шарлатану деньги переводишь без документов.

– Ну, давай так. Самолет из Горького у нас в одиннадцать вроде прилетает… ты скажи в бухгалтерии, пусть в нашу позвонят чтобы знать кого встречать: пешком-то с аэродрома до нас час идти, даже если дорогу знать. Все, у меня молоко убегает!

Из Маринки вытащить небольшой финанс было несложно, ведь мы этот вопрос с ней давно уже обсуждали (в чисто технологическом плане) и она копеечку необходимую заранее заныкала. А вот из Зинаиды Михайловны денежки вырвать оказалось очень непросто. Потому что Горький, несмотря на все усилия КБО по организации разных предприятий «в провинции», все равно бурно рос – и там требовалось строить очень много всякого. Не только жилья много, но и, скажем, совершенно «инфраструктурных» объектов. И строить их было абсолютно необходимо. Я считал, что необходимо, да и Сергей Яковлевич тоже мнение мое разделял – но раньше он ничего поделать просто не мог, а теперь кое-что смог. Большей частью все же «за счет КБО», но даже Зинаида Михайловна с ним соглашалась и как раз на такие проекты деньги выискивала.

А самым дорогим инфраструктурным проектом стало метро. Вот сколько я себя помню (в новой жизни), столько общественный транспорт в городе меня и поражал, причем в самое сердце поражал: я вообще иногда не понимал, как горьковчане по городу перемещаться могут. Автобусы ходили набитые так, что в них пассажирам даже дышать приходилось по очереди, чтобы кузов автобуса не лопнул. С трамваями картина тоже выглядела не лучше, троллейбусы… на весь город их и было-то чуть больше двух десятков, и они транспортную проблему решить точно не могли. Да и «пассажироемкость» у нынешних троллейбусов была, скажем так, маловата: почему-то в них предпочитали поставить побольше сидений, и «мест для стояния» оставалось очень мало. Ну и павловские маленькие автобусы из-за емкости даже всерьез не рассматривались – а вот метро…

Метро могло решить сразу кучу городских проблем. И, что для товарища Киреева было особенно важно, могло решить остро стоящую перед городом проблему нехватки рабочих на заводах. Рабочих в городе не хватало в том числе и потому, что их просто селить было некуда – при том, что в городе места для строительства жилья более чем хватало. Но уже сейчас треть рабочих того же ГАЗа на дорогу до работы тратило от полутора часов в одну сторону, и желающих проводить в набитом транспорте седьмую часть жизни с каждым днем становилось все меньше. А если тот же рабочий на дорогу от дома до работы будет тратить хотя бы сорок пять минут, то картина могла бы очень серьезно измениться – но вблизи заводов дома строить было уже негде, а строить жилье в «транспортной недоступности» просто смысла не имело – а ведь расстояния-то, если по карте смотреть, там вообще смешные были! От Мызы до площади Минина расстояние составляло километров шесть, а на транспорте это расстояние преодолевалось за час, да и то, если повезет.

Правда, в Горьком строить метро так, чтобы связать обе части города, было очень непросто: перепад высот оказывался слишком уж большим – но любые трудности в принципе можно было преодолеть. А пока строить начали две несвязанные друг с другом ветки: одну в Нагорной части и одну в Заречной. И строить их стали по-разному: в Нагорной части решили строить метро глубокого залегания и там уже в два котлована опустили проходческие щиты, а в Заречной части метро строилось мелкое, для будущих тоннелей просто большие канавы выкапывались. Тоже дело не самое простое, но «место было», хотя стройка и довольно сильно мешала уже транспорту наземному. Да и не везде место для канав действительно имелось, однако пока строили то, что можно было выстроить «открытым способом».

А метро – это штука очень недешевая, и в бюджете города расходы на такую стройку не закладывались. Честно говоря, Сергей Яковлевич имел серьезный шанс сильно получить по шапке даже за то, что он такую стройку просто разрешил начать: по каким-то государственным нормативам метро полагалось строить в городах с населением больше миллиона человек, а в Горьком пока проживало чуть меньше семисот тысяч. Однако, учитывая, что бюджетных средств на это не тратилось, был шанс все же проскочить без тяжких телесных.

Но это у товарища Киреева шанс был, а на мои затеи у Зинаиды Михайловны просто денег не было. Были, конечно – так как КБО стала теперь организацией республиканской, какие-то денежки можно было и из других областей вытащить… Можно было, но все же нельзя: в других областях тоже люди живут, и живут они достаточно паршиво, так что там те же стройки зажимать ради получения мною удовольствия было бы в корне неправильно. Тем не менее небольшую копеечку наш главбух выделись университету смогла, причем – посредством чисто бухгалтерских ухищрений – из бюджета самого университета.

Андрей Николаевич, наш ректор, все же смог получить фонды и финансирование на строительство двух новых корпусов для университета. Естественно, деньги были выделены сугубо безналичные – однако как из таких денег выудить «фонд зарплаты» в КБО очень хорошо люди знали. Причем никто даже не думал о том, чтобы какие-то законы или правила нарушить, просто совершенно за безналичный расчет в стройартелях были приобретены стройматериалы, то есть кирпич, цемент, арматура всякая и нужная для стройки «деревяшка». Причем приобретено все это было по «артельным» расценкам, то есть университет еще и сэкономил на этом денег достаточно, чтобы подумать о строительстве еще одного (на этот раз уже «исследовательского») корпуса – ну, по крайней мере в нынешнем году его фундамент заложить и коммуникации провести. А стройартели всю полученную «безналичку» потратили на приобретение сырья и дополнительного оборудования, благодаря чему выпуск продукции у них увеличился и довольно много этой продукции было продано уже населению. Ну и вот… меня в этой простой операции удивило лишь то, что Зинаида Михайловна (точнее, четыре бухгалтерши, которым она это провернуть поручила) всю схему смогли «в уме просчитать» буквально в режиме реального времени. То есть просчитали они ее мгновенно, а воплощение такой затеи требовало уже нескольких месяцев, однако кредиты для закрытия тех же кассовых разрывов никто не отменял, тем более что в летнюю пору закрыть их труда особого не представляло и «советские банкиры» это прекрасно знали.

Но для того, чтобы все задуманное «пело и плясало» пришлось и Лене Зотовой поработать более чем серьезно, по комсомольской линии поработать. Все же «центральная бухгалтерия» очень четко все подсчитала и меня предупредили, что налички на все расчеты со студентами за летнюю работу хватит только ближе к концу октября, так что ей (да и всей комсомольской организации университета) пришлось договариваться с народом о том, что с ними полностью рассчитаются только к ноябрьским. Но так как студенты в большинстве своем не собрались заработанное за лето тут же и потратить, то комсомольцы с этим справились.

Да и денег потребовалось все же меньше, чем я поначалу думал: преподаватели, решившие «заняться изобретением вычислительной машины и всего, что для этого потребуется», в рабочие группы набрали около тысячи человек и на все про все потребовалось даже чуть меньше миллиона. Тоже деньги немаленькие, но все получилось обеспечить с гораздо меньшими трудностями. С меньшими для бухгалтерии, я тут вообще только сбоку стоял и разевал рот от удивления, глядя на то, как ловко у них все получается.

И даже не очень-то и сбоку: после окончания сессии я сначала на недельку уехал обратно в Кишкино, а затем еще на неделю съездил к Маринке: она меня пригласила посмотреть, какие интересные механизмы на ее заводе теперь делать научились. Причем одну машину – «экспериментальный турбодвигатель» на семьдесят лошадок там стали уже серийно делать: оказалось, что такой двигатель очень нужен советской авиации. Не сам по себе, а в комплекте с электрогенератором: выяснилось, что получать электричество с такого генератора в полете заметно дешевле, чем ставить генераторы на основные двигатели. То есть с них-то генераторы никто снимать пока не собирался, а вот запустить двигатель в полете или на необорудованном аэродроме стало совсем просто.

И с генераторами стало просто: у КБО появился «свой источник меди», небольшой, но очень стабильный: в Скопине заработал завод по переработке пиритовых огарков. То есть он еще весной заработал, но там долго наладка всего оборудования шла – а перед моим «полуюбилеем» завод заработал на полной мощности, перерабатывая в сутки тысячу тонн «ценного сырья». И выдавая очень нужной стране меди по две с половиной тонны – но страна на эти крохи не позарилась и предприятия Комбината могли ее тратить уже по собственному разумению. А вот на что страна позарилась, так это на золото и серебро, а так же, что для меня вообще неожиданностью не стало, на уран. Ну, урана-то комбинат крохи производил, килограммов по пять в сутки, да и пара килограммов золота явно не могла спасти отца русской демократии. А вот почти центнер серебра какую-то заметную помощь оказать, видимо, уже мог – и я мгновенно выяснил, что очень многого о своем происхождении мне было раньше неизвестно. Фантазия Зинаиды Михайловны по этой части меня просто восхищала: если я не путаю, за все время нашего знакомства она ни разу не повторилась в выборе очередных моих предков. В этот раз я стал правнуком диплодока: в КБО спустили «внеочередной план» по строительству второй очереди Скопинского завода, причем очереди, втрое более мощной, чем первая. И, мне кажется, единственной причиной, не позволившей мне лично с диплодоками познакомиться, стало то, что на это строительство страна все же денежек сколько-то выделила. Много выделила: этот план скорее всего лично товарищ Струмилин составил (были в нем присущие одному ему речевые обороты, которых он от меня нахватался), а он искренне считал, что завод предстоит строить в чистом поле и поблизости не будет вообще ничего: ни заводов кирпичных и цементных, ни жилья для рабочих, ни даже речки с водой. Кстати, в последнем он был совершенно прав: тамошнюю Скопинскую речку завод полностью уже допил и воду нужно было качать из других уже источников, километров за двадцать. Все же не зря Струмилина начальником Госплана поставили, умел товарищ замечать мелкие, но исключительно важные «недоработки» в любом проекте. В любом именно строительном проекте…

А Зинаида Михайловна очень не напрасно стала главой «централизованной бухгалтерии КБО»: мимо такого плана, полностью обеспеченного фондами и финансированием, она пройти просто не смогла. И в поселке Милославское в тридцати километрах от Скопина она – естественно, в рамках «обеспечения строительными материалами второй очереди Скопинского завода» запустила строительство стеклозавода: там рядом было месторождение просто великолепного стекольного песка. А в городке с названием, известным каждому москвичу, хотя вряд ли даже один из тысячи знает, где он находится, приступили к постройке завода уже металлургического, чтобы на месте железо из остатков переработки огарка выплавлять. Все же, когда завод в Скопине заработает на всю планируемую мощь, этих «остатков» хватит на выплавку полутора сот тысяч тонн стали, а далеко возить двести пятьдесят тысяч тонн руды – идея так себе. Впрочем, металлургический завод там опять строился местпромовский, за счет КБО – зато и продукцию его можно будет самим тратить, не выпрашивая каждый гвоздь у товарища Струмилина.

И у меня уже в голове роились планы по использованию всего этого богатства, но внезапно мне стало вообще не до планов. Потому что, похоже, планы на меня составили уже совсем другие люди. Люди, планы которых с моими, скорее всего, вообще никак не совпадали, но отказать которым было крайне непросто. Ну, я так подумал, потому что в один не особо прекрасный день (точнее, уже вечер) двадцать второго июля в дверь квартиры снова позвонила соседка и сообщила, что нас снова ждет очередное совместное путешествие. И на сборы она мне дала лишь пятнадцать минут…

Глава 11

За первую половину лета в стране много чего интересного случилось. Еще много интересного произошло непосредственно в Горьком, а в университете вообще был достигнут невиданный прогресс по части проектирования и изготовления вычислительных систем. Даже два «прогресса»: первый заключался в том, что разработчики наконец поняли, что они, собственно собираются делать и выкинули все свои прежние наработки в помойку. То есть не выкинули, а разобрали: там очень много ценных радиодеталей все же было. А второй – радиофизики в группе, занимающейся придумыванием нужных ламп, тоже поняли, что от них остальные хотят и не просто придумали, но и изготовили уже нужные для вычислительных машин специализированные лампы. Немного их сделали, меньше двух десятков – но ламповый заводик-то уже строился и они смогли четко сформулировать, какое оборудование на этом заводике потребуется, чтобы такие лампы производились в достаточных количествах. «Идеологически» лампы ничего нового из себя не представляли, это были все те же «желудевые» лампы, только размером поменьше: диаметром не двадцать один или девятнадцать миллиметров, как их делали на «Светлане», а всего одиннадцать. И мощность у них была маленькой, и коэффициент усиления небольшой – но для чисто логических схем таких параметров более чем хватало – а энергопотребление у них было раза в три меньше, чем у прежних, причем любых моделей. А еще они получились очень красивыми: там все сетки и проводники, размещенные в маленькой стеклянной колбе и выходящие наружу контакты были теперь золоченые (кроме покрытого рением катода, которого снаружи и видно-то не было), и каждый «желудь» выглядел как необычное женское украшение.

А я «придумал» для этих ламп оригинальное гнездо, по нынешним временам оно вообще должно было совершить переворот в науке о контактах. И, чисто теоретически, очень сильно двинуть вперед целую кучу других разработок оборонного назначения, о большинстве которых я даже понятия не имел. Но о том, что почти все эти разработки сталкивались с серьезными проблемами как раз из-за того, что пока мировая наука на этот вопрос внимания почти не обращала, я знал. То есть внимания не обращала в основном советская наука, а в той же фашистской Германии такими вопросами занимались три довольно немаленьких исследовательских института, и я был в курсе этого – но и о том, что все эти институты тоже ничего хорошего не придумали, тоже помнил.

Вот взять, к примеру, «классический» разъем типа ШР (который как раз немцы в войну и изобрели). То есть мы его потом возьмем, так как для ламп и прочих легкосъемных радиоэлементов не подходит по целому ряду причин, каждая из которых уважительнее другой. Возьмем просто штыревой разъем для обычных пальчиковых ламп. Простая же вещь, лампа в него легко вставляется и так же легко вынимается. Входит и просто замечательно выходит – вот только мало кто задумывался над тем, что и входит лампа в разъем не очень просто, и выходит с некоторым напряжением. Напряжением чисто механическим и вполне себе измеряемым: чтобы лампу в разъем вставить или вытащить их него, нужно приложить усилие от пяти до более чем десяти килограммов. Потому что есть такая забавная вещь, которая именуется контактным давлением.

Это давление вообще везде присутствует, где два предмета друг с другом контактируют, но меня интересовало контактное давление именно в электрических разъемах – а для медного или луженого контакта нормативное давление, обеспечивающее нормальный контакт уже электрический, должно составлять примерно килограмм на квадратный миллиметр. В принципе, немного, но для девятиштырьковой лампы, у который каждый штырь имеет контактную площадь порядка трех миллиметров, суммарное контактное давление уже находится в районе тридцати килограммов. И если лампа вставляется или вытаскивается, то это давление нужно как-то преодолеть. Конечно, если подобрать металлы максимально «скользкие», с коэффициентом трения в районе от трех и даже от двух десятых, то лампу нужно давить с силой килограммов в десять, а если ее при этом и покачивать, уменьшая «мгновенную контактную площадь», то и пяти кил хватит – но при таком покачивании разъем все же расшатывается и качество контакта ухудшается. Но это – простая радиолампа, а если это разъем на полсотни штырей? Поэтому в тех же разъемах ШР втыкание и растыкание производилось с помощью наружной гайки, которая нужна была вовсе не для того, чтобы разъем «потом не рассоединился», а чтобы просто контактные штыри впихнуть в гнезда или оттуда их выпихнуть. Но на лампу-то гайку не накрутишь!

У «желудя» контакты не внизу были, а торчали по бокам из-под «шляпки» и их куда-то втыкать вообще не предполагалось, они «под пайку» делались. Но в ЭВМ с ее тысячами ламп, которые гарантированно когда-то перегорят, пайка не годилась – и я, вспомнив свое «компьютерное прошлое», сделал разъем «с нулевым давлением», где деталь просто вставлялась в гнездо, а затем специальным клином контакты прижимались друг к другу. С любым практически контактным давлением, тут сила его определялась исключительно прочностью материала, из которого разъем делался. Конечно, придумать «клиновой замок» для круглого разъема было непросто – но я собственно «придумывание» переложил на людей уже в этом деле соображающих, а сам только «общую идею» озвучил. Но парни разъем сделали (из индустриального института парни, в университете нужных знаний просто не давалось), и теперь контактное давление для «нашего желудя» составляло что-то в районе двух с половиной кило на миллиметр. Потому что кило – это для «дешевых» контактов, медных или никелированных, а для, скажем, серебра требовалось уже более двух килограммов. Правда для золота и полкило должно было хватить – но в данном случае поговорка «много – не мало» истине соответствовала на все сто. Конечно, именно ламповый разъем там могли сделать и с давление свыше десяти килограммов, так как панелька у ребят изготавливалась из какой-то очень прочной керамики, но тогда бы потребовался очень длинный рычажок, которым контакты затягивались, и очень прочный «замок», способный все же панельку в зажатом состоянии удерживать. А нам такой хоккей точно был не нужен.

Еще в индустриальном ребята «до кучи» разработали и функциональный аналог ШРовского разъема, и довольно забавную конструкцию разъема для печатных плат – и на все это подали патентные заявки. Но и их подали «правильно», о чем я ребят все же предупредил: все бумаги пошли через первые отделы (как индустриального института, так и университета), так что никаких претензий со стороны госбезопасности я по этому поводу не ожидал. И по остальным поводам тоже, а вот относительно определенного «нецелевого использования средств» претензии (уже от того же Госплана) были вполне вероятны: я все же совершенно «нецелевым» способом довольно много денег тратил, причем в обход централизованной бухгалтерии.

Например, был такой совершенно неиндустриальный город Камышин, там из всей «индустрии» только швейная фабрика была и вроде уже строился большой хлопчатобумажный комбинат. А я затеял там другую стройку. Потому что в Павлово автобусостроители на попе ровно не сидели, разрабатывали всякое – и разработали в том числе и «настоящий городской автобус». Два автобуса, и тот, который побольше, представлял из себя по сути дела «сдвоенный» кусов нынешнего павловского изделия. То есть сзади к кузову приделали еще один такой же, только без кабины водителя – и получился у них автобус длиной в десять с лишним метров, в котором было уже не девятнадцать сидячих мест, а двадцать пять. Зато стоячих мест стало побольше семидесяти (от упитанности пассажиров это зависело): сиденья там ставились уже не по четыре в ряд, а только по три и даже по два. А еще двери поставили «двойные», то есть вдвое более широкие, чем у «оригинала», которые теперь в обе стороны открывались – что посадку и высадку пассажиров делало гораздо удобнее и быстрее. Мотор там был поставлен а сто сорок сил (дизель, конечно) – то есть и динамика машины оказалась весьма неплохой – но вот у себя такой автобус завод производить просто не имел возможности. Но так как, по большому счету, для его серийного выпуска требовалось лишь новое кузовное производства, я решил такой заводик как раз в Камышине и построить.

Второй автобус, разработанный в Павлово, был совсем уже маленьким, на десять пассажиров. Микроавтобус по сути, тоже, по моему мнению (и по «прежнему опыту) машина стране нужная. Ее в Павлово тоже делать было негде – но ведь Комбинат уже «шагнул на Восток», а на востоке тоже было много интересных городов. Например, был там очень интересный город под названием Тобольск, Небольшой, и какой-то, с моей точки зрения, «застойный»: в нем за двадцать лет население вообще не прибавилось. Так что выстроить там заводик микроавтобусов я счел делом полезным.

А вот деньги на эти новые заводы я получал способом, который можно было счесть не совсем законным. Основанном на том, что все расчеты со стройотрядами студенческими по правилам должны были проводиться «в первой декаде сентября». А выплаты заработной платы, если такое особо предусматривалось в заключаемых с такими отрядами договорах, могли быть завершены и до ноябрьских праздников, но меня этот пункт вообще никак не волновал, меня именно расчеты заинтересовали. Просто потому, что в положении о студенческих отрядах говорилось именно о расчетах, но не оговаривалось, кто в этих расчетах являлся плательщиком, а кто получателем платежей. Понятно же: студенты работают, а предприятия и организации им платят, какие еще уточнения-то нужны?

А раз уточнения не нужны… Университет в своей работе задействовал половину студентов, а остальных мне удалось с помощью комсомольской организации тоже по стройкам не распределить. Пользуясь «личными связями» я просто забрал «во временное пользование» пять сотен «Векш»-фургончиков, и организовал пять сотен небольших «мобильных магазинчиков», которые развозили по деревням и селам разные товары. В основном производимые на предприятиях местпрома, входяших в систему КБО, и товары организованная «мобильная торговля» прямо на этих предприятиях и получала. За деньги, которые им тут же выплачивала централизованная бухгалтерия КБО, по себестоимости. А затем выделенный организации бухгалтер проводил над товарами «традиционные» уже заклинания, формируя на базе этой себестоимости «розничные цены» – и студенты все это как раз по розничным ценам и продавали. Студенческие отряды продавали, только не строительные, а торговые. А всю выручку они обратно в кассу КБО не сдавали, ведь по ней предстояло отчитываться только «в первой декаде сентября»…

А пять сотен магазинчиков, торгующих весьма востребованными товарами, выручки привозили очень немало, и на строительство двух новых автобусных заводов ее уже хватало. И на многое другое хватало – но до «первой декады» на любой вопрос со стороны кого угодно «а где деньги» студенты могли ответить лишь одно: деньги мы передали Шарлатану, у него и спрашивайте. А вот я пока что на такой же вопрос внятного ответа дать не мог. Вот десятого сентября… все же «розничные цены КБО» примерно вдвое превышали формальную себестоимость, а внутренние расчеты по амортизации у нас вообще начинались после ноябрьских, когда на большинстве предприятий приступали к плановому ремонту поломанного оборудования, так что в сентябре я бы мог (чисто теоретически, но у меня все же была надежда на лучшее) с «себестоимостью» перед финотделом КБО рассчитаться. А к ноябрю и новые заводы должны были хоть как-то заработать, по крайней мере в Тобольске почти наверняка. Город действительно был очень интересен: население нам не росло, однако инфраструктура города тоже стабилизировалась и дополнительно для новых рабочих завода выстроить два-три дома ее не перегружало. Разве что электричества хорошо бы было добавить, но электростанцию на пару мегаватт просто в проект заводика заложили. Конечно, специалистов по автобусостроения нужно было туда все же извне пригласить, но в самом городе и людей, руками работать умеющих, было все же немало, и – что очень в данном случае было важно – этим людям уже не требовалось срочно новое жилье строить, а это расходы на строительство очень прилично сокращало.

Потом, конечно, мне все равно придется отчитываться за «самоуправство и нецелевое расходование средств», но выяснить, каких еще экзотических животных знает Зинаида Михайловна, мне было даже интересно, а если заводик в Тобольске хотя бы парочку микроавтобусов изготовить успеет, то мне уж точно «всё простят»: машинка-то изначально готовилась в двух вариантах, как мелкий пассажирский общественный транспорт и как машина «скорой помощи» – а нынешние медицинские машины вызывали у пациентов лишь ужас. Потому что фургон, собранный на базе древней полуторки, отличался от обычного лишь тем, что там место для носилок было, а на новые ГАЗы их часто просто переставляли со вконец износившихся еще довоенных машин, так как сейчас заводы их делали очень мало и машин медикам остро не хватало – а микроавтобус с «легковой» подвеской и плавность хода обеспечивал, а еще в нем предусматривалось и место для установки различной медаппаратуры. И машина точно должна была «взлететь», вот только бы ее производство успели наладить. Да и нормальный городской автобус стране очень был нужен – но в Камышине завод вряд ли получилось бы запустить раньше весны.

Но все это было делом хотя и скорого, но будущего – а пока я, хотя формально никаких законов и не нарушил, все же поступал не совсем в соответствии с нынешними финансовыми правилами – и, похоже, кому-то это не понравилось. То есть я просто не мог предположить, зачем я вообще кому-то из руководства страны понадобился, да еще так срочно – но ведь понадобился. Вот только кому?

Вообще-то отношения с соседкой у меня были довольно спокойные: она своей работой занималась, я свои делишки как-то обделывал. И с ее детьми я пересекался нечасто, в основном они с моими двоюродным общались – но не потому, что я, скажем, от такого общения уклонялся, мне просто некогда было. Иногда, конечно, по вопросам сугубо бытовым мы пересекались: первое время она иногда у меня что-то узнавала на предмет где чего купить или как быстрее куда-то проехать – но на этом наши «совместные дела» и заканчивались. А тут она просто буквально взяла меня за шкирку и куда-то повезла – и еще до прибытия на аэродром (а приехали мы на городской, а не на заводской) я выяснил, что она и сама не знает, кто и зачем меня срочно возжелал в Москве увидеть. Но хоть понятно стало, куда летим – однако вопросов к меня меньше не стало.

И летели вы именно «срочно»: самолет («Сокол») нас уже ждал, так что мы едва в него сели – и он сразу же и взлетел. Обычный, пассажирский самолет – то есть пассажирский вариант на восемь кресел, а не «командирский» на четыре, однако экипаж был все же военным. И Светлана Андреевна тоже по поводу срочного вызова несколько переживала. Но она переживала по другому поводу: она, как я теперь узнал, была назначена начальником управления госбезопасности, которому подчинялись все первые отделы учебных заведений города и области и у нее как раз на завтра было назначено какое-то мероприятие, на которое все начальники этих первых отделов были вызваны – а из-за этого срочного вызова в Москву она ни предупредить их не успела о переносе мероприятия, ни назначить себе заместителя, способного его провести. Потому что ей, оказывается, самой позвонили за пять минут до того, как она ко мне пришла, и времени у нее хватило только на то, чтобы домашний халат на приличный костюм сменить. А еще у нее был и другой повод для переживания, чисто женский: она даже у меня спросила, достаточно ли строго она одета для визита, допустим, к начальству. И вдобавок она боялась, что в костюме сильно вспотеет и вид у нее получится совсем уж неприличный – однако услышавший ее причитания второй пилот быстро успокоил: это в Горьком температура была за двадцать пять градусов и влажность как в бане, а в Москве, по его словам, было даже прохладно – меньше двадцати (а ночью вообще чуть выше десяти было), и вроде бы абсолютно сухо.

Но информация о погоде ясности относительно цели поездки никому не прибавила – впрочем, Светлана Андреевна вроде успокоилась, поняв, что потеть – по крайней мере из-за жары на улице – ей не придется. И потому уже очень спокойно она села рядом со мной в поданный к самолету (опять на гражданский аэродром приземлившийся) ЗиС и мне тоже посоветовала особо не волноваться. Ну да, очень полезный совет…

К водителю лимузина она с вопросами на тему «а куда нас везут» не приставала, и я решил, что и мне этого делать не стоит: в конце-то концов интересно ну куда нас везут, а к кому. И на этот вопрос я ответ получил уже минут через двадцать, когда мы (уже вдвоем) зашли то ли в небольшой зал, то ли в большой кабинет, в котором за столом сидел всего один человек: Лаврентий Павлович Берия. Который очень внимательно посмотрел сначала на подполковника Уткину, затем еще более внимательно и как-то оценивающе на простого студента (уже все же второкурсника) Кириллова. Посмотрел, хмыкнул и предложил:

– Присаживайтесь поудобнее, я думаю, что нам есть о чем поговорить. И вы, товарищ полковник, внимательно выслушайте ответы товарища… Шарлатана, возможно, у меня после этого и к вам определенные уточняющие вопросы появятся. Чаю хотите? Или кофе? Чай есть очень неплохой британский, с бергамотом, и замечтальный китайский – он и без бергамота великолепен. А кофе у нас только эфиопский…

– Мне тогда кофе с молоком, если молоко есть, или китайский чай, если молока нет, – раз Берия предлагает припасть к благородным напиткам, то вряд ли собирается меня расстреливать. Но вот какое ему-то дело до моих относительно невинных махинаций с финансированием нескольких строек, я все равно понять не мог.

– А вам, Светлана Андреевна?

Соседка тоже, видимо, успокоилась и попросила чай. Китайский…

Вообще-то, если внимательно читать газеты, можно было вопрос Лаврентия Павловича счесть провокационным: чая сейчас в СССР уже довольно много разного продавалось, и лучшими считались китайский и индийский. То есть индийский все же считался лучше, чем грузинский но все же хуже иногда появляющегося в продаже «английского». Правда, строго формально чай, называемый «английским», к Англии вообще отношения не имел, это была продукция совершенно финской компании, изготавливающей чай неизвестного происхождения, но с бергамотом. И на пачке (довольно дорогой) и написано было русскими буквами «чай британского сорта», а в газетах как раз мелькали заметки о том, что-де негоже советскому человеку испытывать бурный восторг из-за заграничной этикетки. То есть это в магазинах такой «британский» чай попадался, а какой предлагал Лаврентий Павлович, было непонятно – но, откровенно говоря, на мой вкус чай этот был так себе. Еще в магазинах иногда попадался чай уже полностью индийский, в Индии произведенный, и тоже с бергамотом, и я такой старался, если встречал, для деда Митяя купить – но и он предпочитал все же заваривать китайский с бергамотом, добытым из бабынастиного дерева. Какой нравился соседке – я не знал, но подумал, что сейчас она выбрала китайский чтобы не выглядеть «антипатриотично».

Что же до кофе – этот продукт в СССР поступал из трех стран. Из Эфиопии, с которой у СССР какие-то торговые отношения довольно успешно налаживались, из Индонезии и, сколь ни странно, из США – американцы нам перепродавали в основном бразильский кофе. Но из Индонезии поставлялась исключительно Робуста, в которой было гораздо больше кофеина – и этот кофеин вытаскивался для использования в фармацевтике. Ну а то, что оставалось (после извлечения кофеина), отправлялось в магазины и там продавалось по очень умеренной цене. Но и вкус с ароматом у Робусты были более чем умеренные, так что особой популярности этот кофе не приобрел. Американско-бразильский был заметно лучше и по вкусу, и по аромату – но и по цене он заметно «конкурентов» превосходил, так что и тут народ на «благородный напиток» подсаживаться не спешил. А вот эфиопский…

Бразильцы кофе перед поставкой ферментировали просто в кучах и для проявления всех его свойств нужно было его лишь слегка обжарить – но вполне можно было и без этого обойтись. А вот эфиопы кофе поставляли «как есть», то есть они его собирали, очищали ягоды от мякоти, сушили зерна на солнышке и насыпали в мешки, отправляемые покупателям. И в таком виде – если зерна просто перемолоть и сварить – у него что вкус, что аромат воображение уж точно не поражали. А вот если его правильно обжарить, то напиток получался просто божественный – но много ли в стране было специалистов именно по приготовлению эфиопского кофе? Но я понадеялся, что уж у Лаврентия Павловича нужный специалист найдется – и угадал.

Лаврентий Павлович нажал какую-то кнопочку на стоящем перед ним аппарате – черном телефоне, у которого снизу была панелька с десятком примерно больших белых клавиш (я подумал, что это обычный офисный селектор сейчас в таком виде производится), повторил вслух наши заказы, и замолчал, видимо ожидая, когда заказанное принесут. И молчал он минуты три, а затем в кабинет зашел мужчина с подносом, поставил перед Светланой Андреевной чашку с чаем, чайник, сахарницу (одну на нас двоих), а передо мной – чашку, в которую он налил чуть ли не кипящий еще кофе из настоящей джезвы и рядом поставил небольшой молочник, емкостью грамм на пятьдесят. И предупредил, что в нем сливки налиты, а если я хочу просто молока, то он сейчас же его принесет. Но я от «просто молока» отказался, меня уже буквально в задницу шило кололо – так хотелось узнать, что же от меня Берии-то столь срочно потребовалось, что нас вечером в воскресенье к нему вызвали.

Я, конечно, старался сделать морду кирпичом, но, похоже, подучалось у меня это неважно: Берия на меня смотрел, не скрывая улыбки. А когда я размешал у чашке сахар, долил сливки, отхлебнул и, не удержавшись, вопросительно посмотрел на «всесильного наркома», он, наконец, открыл рот и поинтересовался:

– Шарлатан, расскажи нам, зачем ты попросил товарища Косберга сделать реактивный мотор? И почему ты попросил это сделать именно его?

Глава 12

Лаврентий Павлович смотрел на меня с явным интересом, точнее даже с любопытством, как на какую-то непонятную диковинку: с тем же выражением лица на новый «золотой желудь» смотрел, допустим, и Юрий Исаакович. То есть лицо выражало одно: штука явно интересная, но ни фига непонятно, зачем она вообще такая нужна и что с ней можно делать. Но кроме любопытства в его взгляде я ничего не заметил, а на вопрос он явно ждал ответа.

– А что, товарищ Косберг уже мотор сделал?

– Сделал.

– Вот для этого я его и попросил двигатель сделать: чтобы он его сделал. А почему его… Двигатель керосиновый?

– Что? Ну… да. Тогда следующий вопрос: а почему именно керосиновый?

– Почему-почему… Любому школьнику понятно, что если у керосина теплотворная способность вдвое выше, чем у спирта, то делать мотор на спирте, то для такой же по мощности ракеты топлива потребуется тоже вдвое меньше. А делать ракету на спирту – это откровенное низкопоклонничество перед западом: вон, фон Браун на спирту делал и мы давай так же, мозг при этом включать не обязательно.

– Даже так? Тогда вернусь в предыдущему вопросу: почему ты пору… попросил его делать именно товарища Косберга?

– Это же очевидно: в моторе таком главное – это форсунки, причем очень непростые: с одной стороны керосин буквально комнатной температуры, с другой кислород с температурой в минус двести. То есть форсунки потребуются очень непростые, а Семен Ариевич в форсунках точно разбирается: он такие хорошие системы прямого впрыска топлива для бензиновых моторов придумал! И придумал, кстати, очень быстро – а теперь и мотор керосиновый тоже, как вы говорите, придумал. И даже сделал!

– Хм… понятно. А зачем тебе мотор такой?

– Мне он вообще не нужен, ракетный мотор нужен чтобы делать ракеты.

– Ты собрался ракету делать? – очень удивился Лаврентий Павлович.

– За кого вы меня принимаете? Ракеты делают инженеры-конструкторы, а я буду математиком… если все же университет закончу.

– А ты знаешь инженеров, которые с этим мотором ракету будут делать?

– Ну… зависит от того, какой мотор у Семена Ариевича получился. Я же не знаю, какой он сделать-то сумел.

– Как это – не знаешь? Ты же заказ составил, финансировал всю разработку…

– Я просто попросил его сделать мотор, а потом попросил Зинаиду Михайловну, если она, конечно, изыщет возможность, Воронежскому ОКБ финансово помочь в этой работе. И всё, а теперь я постараюсь узнать у него, какой именно двигатель он смог сделать и подумаю, кто на таком может нужную стране ракету построить. Нормальную ракету, а не нынешнее убоище с удельным импульсом в двести секунд.

– Ты даже такие слова знаешь… ладно. Товарищ Косберг предложил двигатель, керосин-кислородный с тягой около десяти тонно-сил и удельным импульсом в триста двадцать секунд. Тебе этого достаточно, чтобы опре… придумать, кто бы мог на таком двигателе построить нормальную, как ты говоришь, ракету?

– Десять тонн всего? Ну да, наверное ему Зинаида Михайловна денежек-то подзажала. Но и это уже неплохой результат, можно ракету сделать куда как лучше нынешних.

– На нынешних-то двигатели уже под сорок почти тонн.

–Значит, нужно четыре десятитонника ставить. Даже если четыре получатся тяжелее одного спиртового, то только за счет уменьшения массы топлива выигрыш все равно получится очень заметным. А что до того, кто такую ракету построить может, то тут и думать нечего: ракету нужно поручить делать ОКБ-51. А то то, чем они сейчас занимаются, приличным словом и не назвать.

– Это почему? И откуда ты знаешь, чем там занимаются?

На несколько секунд (или даже минут) я «забыл», что расспрашивает меня «самый страшный человек в СССР» и представил, что я просто разговариваю с потенциальным заказчиком, который на самом деле знает, что именно ему нужно, но не знает, как это толком объяснить. А такие заказчики очень редко встречаются, и с ними нужно общаться исключительно бережно и конкретно, так как с ним еще работать и работать – так что я не стал даже выдумывать какую-то «правдоподобную легенду»:

– Я же занимаюсь… занимался и сейчас периодически людям помогаю в разработке разных непростых систем управления. Тому же Вовке Чугунову… вы не волнуйтесь, все допуски у меня оформлены. И помогаю, бывает, и тем, кому Вовка сам по работе помогает. А чтобы систему управления хотя бы вчерне придумать, просто нужно знать, чем эти системы управлять должны. Не в деталях – детали пусть разработчики изучают, а хотя бы общую архитектуру представлять. Вот и нахватался несколько излишних знаний.

Лаврентий Павлович, когда я это произносил, «выразительно» посмотрел на Светлану Андреевну, но та лишь кивнула, подтверждая видимо, что да, допуски у меня уже есть. Тот несколько секунд подумал и задал, судя по всему, последний вопрос:

– То есть ты предлагаешь текущую работу пятьдесят первого ОКБ закрыть и переориентировать его на разработку баллистических ракет?

– Ну да, вы на этом сэкономите несколько лет и кучу денег не выкинете в помойку.

– А почему ты так уверен, что страна деньги просто выкинет, если ОКБ-51 продолжит нынешнюю работу?

– Потому что я уже сам делал беспилотные самолетики и прекрасно понимаю их возможности. Даже если на них поставить идеальную систему наведения, пользы он них будет чуть меньше чем нисколько. С пульсирующим двигателем средняя скорость у них будет в районе шестисот километров, восемьсот максимум – то есть его легко перехватит даже винтовой истребитель, не говоря уже о реактивных. А так как у беспилотника никакой защиты от истребителей нет и они даже маневрировать не могут потому что неизвестно, когда им нужно уклоняться от пулеметов, то сбить их – это задача для начинающего летчика-практиканта. А игрушки получаются все равно довольно дорогие, и получится, что мы будем просто делать учебные мишени для вражеских пилотов, причем очень недешевые мишени. Но и это лишь в случае идеальных систем нацеливания, а так… мы же даже ветровой снос отследить сейчас не в состоянии!

– Написать это словами на бумаге можешь? Сколько тебе на это времени потребуется?

– Ну, часа два-три, не меньше.

– Договорились. Ты все это на бумаге запиши… сегодня же запиши, вас сейчас в гостиницу отправят и там этим займись. Как закончишь – передашь написанное полков… Светлане Андреевне, а завтра утром полетишь домой. Рано утром, все же у тебя, как я наслышан, сейчас тоже дел невпроворот. Сейчас пять минут подожди в коридоре, я с товарищем полковником еще кое-что обсудить должен – и поедете в гостиницу. Все понятно?

Писаниной я занимался всю ночь. То есть то, что просил написать товарищ Берия, я на бумаге изложил меньше, чем за час – но в процессе написания у меня разные воспоминания всплыли, и до утра я развлекался, записывая свои «воспоминания о будущем». Ракетчик из меня, конечно, вообще никакой, но телевизор-то я смотрел, а потом и в интернете много разного интересного видел. Так что «наметить пути развития советской реактивной техники» мне большого труда не составило, да и писал я ночью уже не столько о ракетах, сколько о… да вообще обо всем, куда в баки заливается керосин. Или уже не керосин, или даже не заливается. Но все равно писал я в основном о системах управления, и не только управления разными летающими аппаратами. Бумаги я успел испачкать очень много, почти всю довольно толстую тетрадку исписал («прошитую и пронумерованную»), а около пяти, когда я решил, что уже хватит и можно слегка вздремнуть перед обратной дорогой, ко мне в номер постучала Светлана Андреевна и сказала, что пора на аэродром. Когда я вышел и передал ей свою писанину, она, глядя на меня, лишь головой покачала:

– Что, сосед, совсем что ли ночью не спал?

– Марк Твен говорил, что удача стучит в каждую дверь, но иногда люди этого стука не слышат потому что в этот момент сидят в соседней пивной. Ко мне сегодня удача постучалась, а второго шанса все объяснить людям вроде Лаврентия Павловича как раз тогда, когда он этих объяснений ждет, в жизни может и не представиться. Так что бессонная ночь – это небольшая плата за то, чтобы поймать за хвост жар-птицу.

– Ладно, заканчивай с философией. Времени у тебя… одеваться, вижу, не надо, так хоть умойся: через десять минут выезжаем. Завтракать уже в самолете будем.

В самолете завтракать я не стал: уснул еще до того момента, когда погасли транспаранты «Пристегнуть ремни». Да, ремни на всех уже «Соколах» стояли, да и в Илах, по слухам, их тоже на всех креслах ставить начали. Вроде бы и не сильно дорогой «довесок» к безопасности – но и он копеечку на мои «развлечения» приносил немалую: ремни-то теперь делались в небольшой артели, для такого производства и организованной, и делались они не только для самолетов, но и для автомобилей. Не всех еще, но и «Векши» с ремнями все с завода выходили, и на «Победах»-такси их много где теперь ставить стали. А еще ремни на свои машины стали ставить немцы, и они тоже много наших артельных закупали: свои они тоже потихоньку делать начали, но из капрона, а наши из лавсана плелись – и оказалось, что у «советских» скользкость получилась более подходящая…

Я почему про ремни вспомнил: в самолете мне как раз какой-то дурацкий сон снился, а котором я из таких ремней плел какую-то логическую схему и из-за того, что ремни немного тянулись, у меня постоянно в схеме сбои шли. Причем сбоила эта система потому, что ремни тянулись по-разному…

Хотя в Горький мы прилетели еще восьми не было, в рабочее состояние я пришел только после обеда, так как приехав домой, опять спать завалился. А когда проснулся, за завтраком (скорее все же за обедом) мне пришла в голову одна интересная «логическая» мысль – и я поспешил в университет, поделиться этой мыслью с Юрием Исааковичем. И мысль ему понравилась, так как «по статистике» она могла увеличить производительность будущей вычислительной машины примерно на четверть. А смысл ее был простой: все команды в машине выполняются за разное время, и если в нее добавить один регистр, указывающий, что выполнение предыдущей команды уже закончилось, то процессору не придется «ждать» завершения очередного машинного такта. А «такт» был большим: тактовый генератор работал на частоте в районе трехсот мегагерц (а лампы могли и до шестисот нормально работать), а «упрощенная», чисто последовательная схема обработки каждого бита в слове на одну «короткую» операцию требовала тридцать четыре таких «генераторных» такта – и производительность «арифметического блока» получалась в районе девяти миллионов операций в секунду. Но так как числа бывают и сами по себе «короткие», а для некоторых, сугубо параллельных операций в принципе было достаточно и трех-четырех генераторных тактов, то введение нового регистра, разрешающего «досрочно» запускать следующую команду, в среднем давало выигрыш производительности до тридцати процентов. Правда, чтобы такое осуществить, нужно было и логическую схему исполнения каждой машинной команды прилично так усложнить – но, по нашим прикидкам, оно того стоило. Тем более, что прежние наработки уже были практически выкинуты в помойку, а так как новые буквально с нуля пересоздавались, схемы дополнить было относительно недорого.

Правда лишь «относительно»: все же нужно было добавить в каждый «исполнитель команд» по семь ламп (не придумалось у меня схемы попроще), а «золотые желуди» даже в заводском серийном исполнении не обещали подешеветь ниже чем до десяти рублей. Но несколько товарищей из спецфакультета (был такой в университете создан, как раз под задачи Спецкомитета), которым товарищ Неймарк рассказал о наших планах относительно вычислительной техники, буквально через неделю принесли в клювике почти два миллиона дополнительных рублей и сказали, что «если мало будет, то там еще добавят». А два миллиона – это деньги очень заметные… даже жалко, что тратить их можно было исключительно на «приобретение оборудования, материалов и приборов». Но когда заработает ламповый заводик – я то знаю, как денежки эти превратить… не я знаю, а специалисты централизованной бухгалтерии, и они, жадные до народных денежек крохоборки, уже придумали, на что все эти деньги потратить…

И только после этого до меня дошло, что по поводу «нецелевых трат» на новые автозаводы у меня вообще никто ничего не спросил, и, похоже, и спрашивать не будет. То есть Зинаида-то Михайловна с меня в любом случае шкуру спустит, но это уж точно не смертельно. Тем более не смертельно, что продажи всякого через мобильные магазины к августу выросли почти вчетверо и уже часть вырученной наличности начала перечисляться на общие счета КБО. Жизнь-то действительно с каждый буквально днем становилась «лучше и веселей», и народ очень сильно потянулся именно к веселью, за которое он был отдавать довольно приличные деньги. А так как электричества стало уже везде «достаточно» – то есть для удовлетворения простеньких бытовых нужд достаточно – то народ потянулся к электропроигрывателям и виниловым пластинкам. Причем потянулся в основном через артели: половину таких проигрывателей как раз артельные предприятия и выпускали, а пластинки…

С пластинками в принципе было хуже: их на всю страну штамповало только два больших государственных завода. Но вот артельное производство таких же никак не ограничивалось, просто оборудование, для серьезного производства необходимое, стоило бешеных денег и никакая артель столько найти не могла. Но это лишь одна артель не могла, а если за дело берется контора вроде КБО, вопрос решается быстро и просто. Не очень, конечно, просто было достать качественные рекордеры (а некачественные вроде бы уже несколько артелей в стране потихоньку делали, для записи «звуковых писем», быстро набирающих популярность), но и тут «ремни безопасности» помогли. Немцам-то их за деньги продавали, причем за немецкие – и Зинаида Михайловна (лично, я узнавал) сумела заполучить германскую звукозаписывающую студию. А тиражное оборудование горьковские заводы изготовили (ну, большей частью горьковские, хотя тут и Смоленск поучаствовал, и Минск), в Дзержинске наладили производство поливинилацетата – и уже четыре тиражных заводика (хотя и относительно небольших) штамповали вожделенные диски.

Репертуар артельных заводов был прост и «аполитичен», но очень востребован населением: массово выпускались диски со сказками для детей, детские песни, а так же классическую музыку (последнюю записывали в исполнении студентов Горьковской консерватории) и в небольшом количестве нынешние советские «шлягеры». А еще – тоже в небольших количествах – и зарубежную эстраду, но ее мало выпускали потому что народ ее действительно не очень-то и покупал. А выпуск пластинок был вообще похож на печатанье денег: «миньон» продавался строго по «госцене» по три рубля, в а производстве он обходился копеек в семьдесят. А мобильные магазины как раз половину выручки именно с грампластинок теперь и привозили.

Вообще-то этот «бизнес» придумала как раз Зинаида Михайловна, за что ей большое спасибо. И не только от меня, на выручку много где чего очень нужного строилось. А «много где» даже перестало ограничиваться центральными областями РСФСР: стройки начались и в Сталинградской области, и в Астраханской, и в Саратовской. Это если на юг смотреть, но КБО и на восток тоже начало «ползучую экспансию», и Тобольском точно ограничиваться Комбинат не собирался. Правда, уже централизованная бухгалтерия начала натыкаться на сугубо административные препоны, но пока вроде это больших проблем не создавало. В том числе и потому, что руководство Комбината очень грамотно поступило с комсомолом: организация-то очень мощная, потенциал ее огромный – но в плане именно производственном она была откровенно слаба. И по предложению Зинаиды Михайловны комсомольцы передали Комбинату организацию всех строек, на которые должны были выезжать студенческие стройотряды. А это позволило, кроме всего прочего, и руководству комсомола радостно рапортовать о «достигнутых успехах», и стройки КБО человеческим ресурсом обеспечить. Ну а те руководители разных организации и предприятий, которые хотели у себя что-то срочно построить, тоже стали именно в КБО обращаться, сжимая в потном кулачке фонды и финансы, которые они не знали как реализовать. Или знали, из-за чего к нам и прибегали…

В начале августа Лаврентий Павлович сделал очередной доклад на совещании в ЦК относительно текущего состояния и перспектив развития «новых оборонных проектов». А «в кулуарах», за обедом, некоторые вопросы осветил Иосифу Виссарионовичу чуть более подробно:

– Мы, кстати, записку нашего Шарлатана с военными обсудили и в ведомстве товарища Кузнецова все единодушно пришли в к выводу, что по поводу нынешних самолетов-снарядов мальчишка на сто процентов прав. Не просто обсудили, провели испытания и выяснили, что действительно любой такой снаряд даже начинающий пилот-истребитель сбивает как в тире. Еще я поговорил с товарищами из ОКБ-51, и они согласились, что делать самолеты-снаряды с нормальным турбореактивным двигателем все же смысл имеет, но если двигатель получится достаточно дешевый.

– Турбореактивный двигатель – и дешевый? Насколько дешевый?

– В Ветлуге, на заводе товарища Чугуновой, для отработки каких-то техпроцессов, такие моторы делают из дешевых материалов. Не совсем уж дешевых, но там двигатель с тягой немного за тонну для стендовых испытаний обходится тысяч в сто-сто двадцать всего. И я с Чугуновой тоже уже поговорил, по ее словам, если нас удовлетворит ресурс в пределах сорока минут, то они и в восемьдесят уложиться смогут.

– Восемьдесят тысяч тоже не копейки.

– Да, но одна система наведения для ПКР, летящей на семьдесят километров, уже обходится в сто двадцать-сто тридцать. А мы говорим о самолете-снаряде, летящем уже километров на триста-четыреста, что, как я понимаю, будет оружием уже совершенно иных, на порядок более высоких боевых возможностей.

– Яковлев тоже что-то похожее предлагает, но у него…

– А в ОКБ, по самым предварительным прикидкам, такой снаряд смогут в серийном производстве выпускать тысяч за двести пятьдесят. По самым предварительным прикидкам!

– То есть будут они раза в два дороже…

– Думаю, дешевле. Чугунов на двадцать первом заводе свои ракеты для истребителей уже на сорок процентов удешевить успел. Ему, конечно, похоже Шарлатан в этом помогал…

– То есть мальчишка и в производстве ракет разбирается?

– Нет, но он неплохо в деньгах разбирается. И не сам, но почему-то он всегда знает, к кому обратиться за помощью…

– Ну что же, если военный министр согласен с прекращением разработки… а ракету, получается, новую разрабатывать уже некому? Что товарищ Королев думает?

– Не знаю, его пока не спрашивал. А в ОКБ-51 готовы сразу за две работы взяться. Все же Николай Николаевич, царство ему небесное, заместителя воспитал отличного: он, пока мы говорили, уже прикинул, как по двум проектам своих людей после закрытия темы с пульсирующим двигателем распределить. Конечно, с людьми ему все равно помочь будет нужно, но запросы его более чем скромные, я даже удивился. А если мы ему в помощь и Шарлатана натравим…

– Ты же только что сказал, что мальчишка в ракетах не разбирается!

– Зато он разбирается в людях, и очень хорошо знает, как заставить людей… нет, как стимулировать людей делать то, что ему хочется. Косберга-то он выбрал, и стимулировал по-своему – и тот за год ему мотор сделал! И этот ракету сделает: еще, пока мы вопросы все обсуждали, он – а я ему сразу и описание двигателя Косберга принес – прикинул и считает, что подготовить ракету, превосходящую нынешнюю Р-5, он сможет уже года через полтора. К постановке на вооружение подготовить! А если и его Шарлатан простимулирует… по крайней мере городок для инженеров и рабочих ОКБ он точно выстроит к следующей осени, причем такой, что московские артисты завидовать им будут. У Шарлатана просто заскок какой-то относительно жилья – но, судя по результатам, заскок этот очень многое позволяет нам сделать и быстрее, и дешевле.

– Тогда готовь постановление на новые проекты.

– И не подумаю, товарищ Василевский их уже практически подготовил, на следующее заседание Президиума представит. А я просто тебе заранее всякие детали сообщил, чтобы было время все это продумать… и у специалистов какие-то вопросы уточнить.

– То есть у Шарлатана? – рассмеялся Иосиф Виссарионович.

– Нет, – совершенно серьезно ответил Лаврентий Павлович. – Он все же действительно шарлатан, только вид делает, что что-то досконально знает. Но пока он хочет, чтобы люди, ему поверив, для страны что-то полезное делали…

– А за ним ты присматриваешь?

– Конечно. Мальчишка как мальчишка, разве что шустрость у него повышенная и наглости как… как не знаю даже у кого. Но раз польза от него настолько заметная…

– Пусть и дальше пользу приносит.

– Пусть. Кстати, о пользе: мне товарищ Черток как-то сказал, что девяносто процентов аварий при испытаниях «пятерки» происходит из-за низкого качества электрических соединений. Ну не умеют у нас нормальные штекера делать!

– И что теперь, за границей штекера покупать для советской оборонной промышленности? – довольно нехорошим голосом решил уточнить Иосиф Виссарионович.

– А Горьковский индустриальный, там студентов четверо и пятеро преподавателей, подали патентные заявки на принципиально новые конструкции штекеров. И проведенные испытания показали, что все они минимум в тысячу раз надежнее любых нынешних моделей, при том, что в производстве намного дешевле. Три таких заявки, и во всех трех в списке заявителей на первом месте прописан как раз Шарлатан. А полковник Уткина – все такие заявки все же через нее проходят – сказала, что на самом деле все это один Шарлатан придумал, а остальные только отработкой технологии производства занимались.

– Ой ли?

– А я думаю, что и заявки эти именно Шарлатан своими руками писал: они все начинаются со слов «как известно, в электротехнике бывает только два вида неисправностей: контакт там, где не надо и неконтакт там, где надо». Кроме него, вряд ли кто-то еще додумался бы до такого в официальном документе.

Отсмеявшись, Иосиф Виссарионович поднялся со стула и, уже шагая обратно в зал заседаний, заметил:

– Все же нужно будет мне с ним поговорить…

– Не нужно. Пока не нужно, у него там сейчас такой интересный проект… и очень для страны важный – так пусть он его хотя бы закончит.

– И когда?

– Наши участвующие в проекте сотрудники думают, что к весне мы результат уже увидим. Причем такой, что придется мальчишке еще одну звезду Героя на пузо вешать. Как минимум одну.

– Даже так? Ну что же, в таком случае я потерплю. Но держи меня в курсе…

Летние проекты завершались довольно успешно. И студенты неплохо поработали, и студентки. Особенно студентки: они за лето прошили триста девяносто матриц памяти на ферритовых колечках, то есть получилось аж сто девяносто два килобайта с небольшими копейками. А это тоже было важно: денежки-то спецфакультетовцы получили на постройку второй такой же машины, а машина без памяти вообще никому не нужна. На новеньком заводе радиоламп успели начать производство (то есть уже смогли изготовить с полсотни «золотых желудей» на запускаемых не спеша производственных линиях), а Маринке радиофизики даже немного досрочно отправили столь нужную ей пятикиловаттную электронную пушку. То есть сама Маринка была совершенно не уверена, что ей такая пушка вообще нужна, но я-то знал!

И вот со всеми этими достижениями и знаниями я «отправился» в третий учебный семестр. В течение которого нужно было изучить (и вспомнить тоже) довольно многое – однако это числилось в моих персональных планах и было по-настоящему интересно одному мне. А вот что было записано в планы КБО, интересовало довольно много людей. А еще больше кое-кого интересовало то, что в этих планах вообще никак не значилось…

Глава 13

В СССР в институтах и университетах давно еще действовало негласное правило. То есть негласные правила почти везде были, причем иногда они не совсем, скажем, законам соответствовали, но все же в основном закону не противоречили. И в институтах правило было простое: лучшие выпускники института (а обычно и лучшие выпускник ведущих факультетов, человека по три с каждого) могли сами выбирать, куда распределяться на работу. То есть не вообще куда угодно, но в любое место, откуда были поданы заявки на специалиста. А заявки-то могло подавать любое госпредприятие, почти любое предприятие местпрома и некоторые артели, причем артели такое право получали только в случае, если они что-то поставляли предприятиям оборонного комплекса.

Другое негласное правило гласило, что институты вообще не обязаны выполнять поданные заявки в порядке каких-то там приоритетов, спускаемых сверху. То есть проигнорировать заявки, скажем, поступившие от Лаврентия Павловича, руководители институтов все же не рисковали – но их выполняли уже после того, как «отрабатывалось» первое негласное правило. Так что сейчас и оборонные предприятия старались все же заранее желаемых товарищей к себе сманить, суля им разнообразные блага в будущем и повышенные зарплаты уже в настоящем. Но кое-какие заманухи они все же перебить чаще всего не могли.

И больше всего именно таких, абсолютно не перебиваемых заманух прошедшим летом в различные институты выкатила Маринка. Оно и понятно: зарплаты у нее для молодых специалистов были на уровне самых «секретных» предприятий страны, а в качестве основного пряника у нее служило, конечно же, жилье: очень одинокий выпускник по приезде в Ветлугу получал ключи от «полуторакомнатной» квартиры, а люди семейные въезжали сразу уже в квартиру, рассчитанную в том числе и на скорое прибавление семейства. То есть пара без детей въезжала в «трешку» (хотя и малогабаритную), а если кто успел уже двоих родить, то им доставалась квартира уже четырехкомнатная «повышенной комфортности». И теоретически в Маринкиной жилищной программе уже были расписаны блага даже для многодетных семей с пятью детьми, но на практике пока только один специалист сразу въехал в четырехкомнатную: все же Маринка набирала именно молодых специалистов.

И набрала: летом у нее к труду (и обороне) приступило пятеро выпускников из МВТУ, четверо из МГУ, четверо из МИФИ (а соседка сказала, что за это Лаврентий Павлович лично Маринке позвонил сказать свое «фе», но по счастью – для родственницы, конечно – он ее не застал). Еще с десяток человек к ней уехало их горьковского индустриального и из университета, а всего на завод, на котором сейчас работало около семисот рабочих, было набрано больше полусотни инженеров – и для каждого из них работа нашлась, причем такая, что буквально разогнуться было некогда. Да, набралась родственница в обкоме «руководящих навыков». Но руководство КБО все затеи ее поощряло: все же силами заводского КБ цену моторов завод смог почти на треть уменьшить, а теперь производство сильно расширялось: «сельхозник» Мясищева как-то очень быстро прошел все испытания и теперь его производство готовилось в Смоленске в очень больших объемах – а моторы-то к ним должны были поступать из Ветлуги! С совершенно местпромовского завода, и с каждого мотора в кассу КБО поступало уже больше пятнадцати тысяч чистого дохода. Безналичного, но на обновлении станочного парка своих предприятий Комбинат старался не экономить и куда эти денежки деть там знали туго.

На станках Комбинат не экономил, но и деньгами не разбрасывался: сейчас уже почти половина станков и оборудования делалось на собственных предприятиях КБО. Было выстроено и запущено три (все же не особо больших) станкостроительных завода, а еще на паре десятков предприятий были учреждены «инструментальные цеха», где как раз специальное оборудование и выпускалось, причем не только для нужд самого этого предприятия. Но все же большие станки заказывали в основном на больших государственных заводах, и денег на это тратилось довольно много. Но больше всего денег тратилось все же не на оборудование и сырье, а на энергетику, ведь заводы работают как правило на электричестве.

Откровенно говоря, я считал что так много всего получилось запустить в основном потому, что в войну на Донбассе большую часть шахт немцам уничтожить не удалось и угля оттуда поступало достаточно. Понятно, что не одним углем энергетика жива, но именно уголь давал стране большую часть электричества. Еще немного давал торф, но сейчас уже действительно очень немного и весьма «извилистым» способом, довольно приличную часть давали ГЭС. Пока не очень большую часть, но только на Волге сейчас строилось три действительно больших электростанции. То есть две на Волге и одна на Каме – но такие стройки – дело довольно медленное. А вот небольшие ГЭС строить все же недолго, и за лето была достроена небольшая ГЭС на Ветлуге, километрах в десяти выше одноименного города. Действительно небольшая, на пять всего мегаватт (в пике), а в основном с нее забиралось мегаватта два-три – но и эти скромные мегаватты одноименному городу сильно помогали. Но в любом случае в Центральной России относительно мощные ГЭС строить было почти негде, а маленькие, от пятидесяти до пятисот киловатт (чаще до двухсот), которые стали довольно массово строиться на небольших реках, могли разве что деревни светом обеспечить.

Но таких микро-ГЭС строилось все же довольно много, в основном силами колхозов: затраты на строительство были очень невелики, строится такая электростанция быстро – а свет в доме никогда лишним не казался. Но в районах больше строили гораздо более дорогие, но «более эффективные» газовые теплоэлектростанции. От такой и райцентр как правило отоплением обеспечивался, и электричества станция давала много. Больше, чем район употребить может – а ведь «избыток» электричества государственные электросети оплачивали, причем по довольно «интересной» цене двадцать восемь копеек за киловатт. Ну а районные станции строились как правило мощностью мегаватт в пять.

Ведь что такое мегаватт? Это – при использовании газовых сверхкритических котлов – всего триста кубов метана. А одна секция стандартной уже «биогазовой станции» в сутки метана производит тридцать тысяч кубов. Причем лишнюю энергию на подогрев реакторов тратить не надо, если рядом электростанция стоит, тепла от котла (точнее, от выходящих из котла дымовых газов) на такое с избытком хватает. Конечно, газ и для других целей очень даже годится, но как раз «серийная» пятимегаваттная электростанция газа сжигает чуть больше, чем дает одна (из четырех постоянно работающих) секций газовой биостанции.

Еще газ для бытовых нужд употреблялся, в новых сельских домах зимой и отопление от газовых котлов как правило ставилось. И все большую популярность набирали ГАЗовские грузовики, переводимые на газомоторное топливо: если «бесплатного» газа много, то зачем тратить деньги на бензин?

На самом деле газ все же получался далеко не бесплатным и электричество с газовых ТЭЦ обходилось почти вдвое дороже, чем с небольших ГЭС, зато это электричество было «стабильным» и не зависело от погоды – но больше всего районные власти радели именно за газовые станции потому, что с них аграриям поступало прекрасное удобрение. Ведь с каждой тонны запихнутой в реактор соломы получалось восемь центнеров исключительно качественного удобрения, а восемь тонн такого удобрения повышали урожайность одного гектара минимум на четверть, а то и на треть (в зависимости от того, что выращивается). А такого удобрения газовые реакторы вырабатывали многие тысячи тонн! И вот если смотреть все вместе, то районные власти выглядели в глазах вышестоящих властей гораздо интереснее.

А «локальный избыток газа» прекрасно поглощали разные местные предприятия – от цементных и кирпичных заводиков до консервных фабрик. А чтобы они не испытывали в столь ценном сырье дефицита, заработала еще одна программа: программа переработки «бытового мусора» в городах. В Горьком все это было уже очень неплохо отработано (включая раздельный сбор этого мусора), а теперь горьковский опыт с разной скоростью внедрялся и в других городах. С разным успехом: например, в небольших городах народ идею раздельного сбора мусора воспринимал исключительно позитивно, а в больших процесс с большим трудом шел. Однако местные власти периодически начинали «репрессивную кампанию» и постепенно в головы горожан нужные мысли вбивали…

Я ко всему этому имел отношение даже не совсем косвенное: у меня сформировалась группа студентов (вплоть до пятикурсников и даже с парой аспирантов), которая разрабатывала различную автоматику. Для управления газовыми биореакторами, управления режимом работы котлов на газовых электростанциях – и эта работа вообще не прекращалась: постоянно то котельщики что-то новое придумают, то биологи, то машиностроители, делающие для всего этого разную аппаратуру. И ведь все они работали не ради самой работы, они старались оборудование улучшить – и улучшали, но иногда в моей «автоматной» группе народ просто впадал в транс из-за того, что всю автоматику после небольшого такого «улучшения» приходилось просто заново проектировать. Например, в биореакторах начали ставить вместо сильфонных переключателей с концевыми контактами термоэлектрические датчики – а для обработки их сугубо аналоговых сигналов пришлось делать принципиально иную схему, причем – после того, как мы набрали (слава богу, еще на испытательном стенде) статистику отказов электронных блоков, схему вообще пришлось делать троированную и с сигнализацией выхода отдельных блоков из строя. Конечно, за это вся группа получила минимум по ордену Шарлатана, но вкалывать нам пришлось как папам Карло на галерах.

К ноябрьским мне удалось «закрыть» расходы на строительство внеплановых автозаводиков, причем полностью закрыть, так что даже с Зинаилой Михайловной ругаться не пришлось. Потому что, как оказалось, мобильные магазинчики только на грампластинках все эти расходы заметно перекрыли, а когда студенты места освободили, ни один из этих магазинчиков работу не прекратил. Правда, пришлось немного «поменять схемы работы» этих заведений на колесах: работать в них теперь стали в основном сельские жительницы, которые «заправлялись товаром» в райцентрах и потом уже все по деревням развозили. А заправлялись они в соответствии с заказами жителей обслуживаемых сел, так что продавали они почти все, что в машины загружали, и выручка у них даже немного выросла. Ну, если пластинки не считать, их все же стали покупать меньше, так как «рынок насытился». То есть детишки наелись сказками и детскими песенками, отечественные шлягеры народу тоже уже приедаться стали…

Но на общие объемы торговли это повлияло все же почти никак: мне в руки попался диаскоп «Москва» – нехитрое устройство для просмотра диафильмов одним глазом, но и с ценой в двенадцать рублей. Когда я в первый раз был маленьким, у меня точно такой же был, даже цвета такого же коричневого, только объектив был нежно-розовый, а не черный (в смысле, пластмасса такая была) – и я вспомнил, как у нас в доме он продержался очень недолго. Все же смотреть диафильмы одним глазом – дело не особо увлекательное, а вот двумя глазами и на экране это делать гораздо приятнее, тем более это можно и в тесном сплоченном коллективе проделывать. Так что я «извлек из памяти» конструкцию следующего диаскопа, появившегося у нас дома и продержавшегося аж до моих уже детей – и организовал очередную артель. В Грудцино артель организовал, для работы колхозников в зимний стойловый период. И там они (все же и умеющий работать с металлом в селе народ имелся) делали металлический тракт для прокрутки диафильмов, который вставлялся в небольшой деревянный корпус в виде маленького телевизора – и с помощью обычной лампочки от карманного фонарика этот диафильм можно было смотреть на экране «телевизора» в затемненном помещении. Работал сей агрегат или от батарейки, или от внешнего блока питания (который вообще-то делался и продавался отдельно, но его покупали вообще все) и стоил уже пятьдесят два рубля вместе с блоком. И его продавали вообще по себестоимости, а вот диафильмы, которые стали выпускаться на новенькой фабрике, продавались, как и «Диафильмовские», по трояку – но у нас они в производстве обходились дешевле рубля за штуку. И вот диафильмы пользовались огромным спросом, а когда я предложил выпускать диафильмы вообще «звуковые», то есть с приложением пластинки, две горьковских фабрики вообще перешли на круглосуточную работу и все равно спрос сильно не удовлетворяли.

Зато они удовлетворяли потребность в деньгах для нового жилищного и промышленного строительства, хотя все же очень «частично». Очень-очень частично, ведь для покрытия расходов всего на один метр жилья диафильмов нужно было продать штук двести минимум (или сотню «звуковых»), но ведь и курочка всем известно как клюет. А зернышки – они разные бывают, и если все их вместе собрать…

Но после ноябрьских я заниматься больше зернышками не стал, а приволок (то есть пригласил) в Ветлугу товарища Мясищева. Вообще-то он теперь был очень сильно занят разработкой какого-то нового самолета по распоряжению военных, но мне он все же не отказал: помнил, что первым его серийным самолетом стал «Сокол», и помнил, как он вообще стал именно серийным. А из Ветлуги он уехал (в тот же день, никто его, конечно, сильно задерживать и не собирался из-за такого пустяка) в сильной такой задумчивости. А через неделю он мне позвонил и сказал, что «мое предложение он с негодованием отвергает». То есть он совсем не так сказал, а сообщил, что ставить на самолет вместо трехсотсильных двигателей моторы по восемьсот пятьдесят – это глупость несусветная и он этим заниматься не будет. Но если меня устроит разработка уже нового, более для таких моторов подходящего самолета, то он точно знает, кто у него в КБ самолет такой примерно за год придумать сможет. Я ему ответил, что в принципе против такого решения возражать не буду, но мне сначала нужно получить сметы на разработку и постройку опытных образцов – и на этом мы разошлись, а вот как надолго, ни он, ни я еще не знал.

Но я об этом и думал очень недолго: все же Владимир Михайлович – человек, слов на ветер не бросающий, раз сказал, что что-то когда-то сделает, значит сделает… когда-то. А вот в университете дела развиваться стали уже очень интересно: в середине ноября разработчики запустили вычислительную машину. Очень «частично» запустили, она пока что могла выполнять только девять разных команд, из которых четыре были командами чтения и записи данных в память. Две команды перехода и три, которые с некоторой натяжкой можно было считать арифметическими – но доработка и изготовление модулей, реализующих остальные команды, было лишь делом времени, причем не особо и большого времени, а вот «реализованные архитектурные решения» мне показались более чем интересными.

Архитектура ламповых машин – она, вообще-то, в свете знаний даже последней четверти двадцатого века выглядела архаичной и примитивной, но это вообще – а вот частности сильно радовали. Во-первых, так как все «золотые желуди» были двойными пентодами, разработчики машины как-то умудрились реализовать регистр длиной в слово всего на тридцати двух лампах. А так как «желудь» был размером с лампочку от карманного фонарика (ну, еще по краям контакты торчали так, что ставилась она в панельку диаметром шестнадцать миллиметров), то один такой регистр помещался на одну довольно небольшую плату. И на такие же платы помещались все «исполнители команд». А так как лампы и разрабатывались исключительно «для логики» и максимальную мощность имели в пределах ста пятидесяти пяти милливатт, то вся конструкция даже особо сильно и не грелась. То есть вообще не грелась потому что кто-то догадался внутрь машины впихнуть и несколько довольно мощных вентиляторов. Но все это были лишь «конструктивными достижениями», а главным было то, что машинка могла считать (уже могла, хотя и очень ограниченный круг задач) со скоростью в районе двенадцати миллионов операций в секунду. Именно арифметических (точнее, логических) операций: обмен с памятью, происходящий чаще всего в фоновом режиме (для чего требовалось, конечно, программисту определенную дисциплину соблюдать) на общую производительность почти не влиял.

Но главным достижением уже товарища Неймарка я посчитал то, что он сумел придумать очень интересную архитектуру всего агрегата: комп получился полностью «конвейерный», и для того, чтобы добавить в машину новую команду, нужно было всего лишь в определенный разъем вставить плату с «исполнителем» этой команды. А если платы не было, то автоматически формировался переход (на аппаратном уровне) к подпрограмме, зашитой в постоянной (трансформаторной) памяти, и вся программа продолжала выполняться как ни в чем не бывало. То есть пока что должна была выполняться, так как и памяти такой еще не было, и подпрограммы нужные никто составить не успел. Но меня вдохновило уже то, что разработчики клятвенно пообещали все предусмотренные четырнадцать команд реализовать уже «к концу зимних каникул» и я потихоньку приступил к разработке ассемблера для этой машинки. Получится он, конечно, весьма неоптимальным, все же опыта (да и знаний) по части разработки всяких там компиляторов и интерпретаторов у меня не было, но пока что во всем мире я в этой области точно знал больше всех. А на оптимальность мне при такой производительности компа вообще было плевать…

Ближе к концу ноября я отловил Зинаиду Михайловну и «порадовал» ее перспективами автоматизации бухгалтерского учета:

– Сейчас, точнее где-то к февралю, в университете доделают машину, которая всю вашу бухгалтерию сможет рассчитать за пару десятков секунд, и я имею всю, за целый год. и все балансы подвести, и даже головой отчет составить.

– То есть мы все же не зря столько денег в университет вбухали?

– Конечно не зря, тут и думать нечего. А подумать нужно вот о чем: баланс-то машина подсчитает, ни одной ошибки не допустив. Вот только как вы этот баланс из машины получить сможете, я вообще не представляю: у вас же никто прочитать информацию, записанную в виде намагниченности каких-то колечек в куче проволочных матриц, не сумеет. И не у вас тоже не сумеет: ну не дана людям способность такие вещи хоть как-то ощутить.

– Так… значит, мы все эти миллионы просто на ветер пустили?

– Нет. Люди такое прочитать не смогут, а вот другие электрические машины – запросто. Я вот что скажу: университет свою часть работы сделал, и сделал его даже лучше, чем я представить мог – но там было чистая математика и немного радиофизики. А теперь будет нужна уже точная механика и не очень простая электротехника, и вот уже индустриальный институт, если его правильно простимулировать, довольно быстро сможет сделать механизмы, которые скрытые в недрах вычислительной машины буквочки и циферки на обычной бумажке напечатают. А еще сделают другие механизмы, позволяющие всю первичку внутрь вычислительной машины запихнуть просто и быстро. Вроде как всю эту первичку на печатной машинке отпечатать, даже проще: там не потребуется даже каретку переводить.

– Понятно… сколько?

– Я человек простой, чужого мне не надо, да и лишнего не запрошу.

– Сколько?!

– Если думать, что я хоть что-то в финансах соображаю…

– Не соображаешь, но это и неважно, мне размер сумм только нужен.

– Лично я убежден, что в пару миллионов ребята там с гарантией уложатся, а может им и миллиона не потребуется – но это всего лишь мое ничем не подтвержденное мнение. Личное оценочное суждение, а чтобы хотя бы прикинуть ориентировочно реальные сметы, то нужен будет грамотный бухгалтер с опытом работы в научных учреждениях. То есть который сможет жадность ученых побороть и вытащить из них правдивую информацию.

– Думаешь, это так просто?

– Не очень просто, но я попрошу соседку свою, Светлану Андреевну, выделить в помощь вашему бухгалтеру своего сотрудника в форме и с пистолетом. Можно даже с игрушечным пистолетом, на ученых даже такой весьма отрезвляюще подействует. А для оценки правдивости запросов я могу почти точную границу затрат дать на разработку простого устройства ввода информации: сам я берусь его разработать рублей примерно за пятьдесят…

– И ты за такими деньгами ко мне пришел?

– … тысяч. И вдвое меньше потребуется для изготовления опытного образца, а в серийном производстве если оно будет стоить больше пяти тысяч, то можете меня хоть правнуком мамэньсизавра обозвать.

– А это кто? Я на тот случай спрашиваю, достаточно ли обидно будет тебя так называть. А то крапивой по заднице тебя уже нельзя, вон какой вымахал… а жалко.

– Жалко что вымахал?

– Жалко что крапивой уже нельзя: ты же столько всякого напридумывать успеваешь, что вся бухгалтерия на уши становится. Впрочем, девочкам такие упражнения иногда и полезны: начинают соображать, на что имеет смысл средства пускать, а на что проще тебя веником отходить. Думаешь, я не знала, что ты автозаводики новые строить затеял? Но на них-то как раз денег было не жалко, машины-то в Павлово действительно очень нужные придумали. Кстати, лишнее доказательство, что ты в финансах как свинья в апельсинах: у тебя по расчетам цена тобольской «скорой помощи» получилась на треть заниженной. Павловцы-то под себя сметы прикидывали, а ты забыл учесть, во что встанет перевозка туда материалов и комплектующих. Да и электричество там вдвое дороже, чем у нас.

– Пока вдвое дороже…

– Эй, ты еще что-то там строить затеял?

– Нет, но как цену скинуть, я подумаю.

– Подумай-подумай, мыслитель ты наш, может чего полезного и надумаешь. Но всяко «скорая помощь» из Тоболька получается на четверть дешевле нынешней, да и, по словам докторов, она куда как лучше: первые две машины уже к нам в Ворсму пришли и в Павлово. И товарищ Киреев для города и области сразу уже две сотни таких заказал. Плохо только, что на плановую производительность завод хорошо если к лету выйдет, но все же уже кое-что он давать начал и за это я тебя сразу убивать не стану. Даже больше скажу: я, пожалуй, и без товарищей в форме смогу сметы из индустриального нормальные вытянуть, и даже по этим сметам финансирование выделю. Надеюсь, пока тебе этих денег хватит?

– Да мне деньги вообще не нужны, они нужны, чтобы стране лучше стало!

– Ну, насчет этого у меня как раз сомнений нет, ты же у нас все только на благо страны… родственников в первую очередь, но если посмотреть в целом…

– Если в целом посмотреть, то в университете смогут к концу года… к концу учебного года хорошо если две машины счетных построить. И дальше больше пары в год они уже не сделают, а сделают меньше, университет-то – не завод, у них задача людей учить, а не машины делать. Но стране таких машин потребуется уже минимум штук пятьдесят в год, а может и сотни не хватит… то есть я знаю, что не хватит, но народ это тоже не сразу поймет. Но поймет, и довольно быстро поймет, так что летом нужен будет уже новый завод, серийный, который такие машины будет по штуке в сутки выпускать…

– Я поняла: ты пришел чтобы меня вообще убить! Скройся с глаз моих, потомок… как его, ну ты понял, того самого! И так скройся, чтобы я тебя больше вообще не видела и не слышала! До следующей пятницы не видела и не слышала… а в пятницу принеси мне предложения относительно того, где такой завод ставить предлагаешь и, если сможешь, хотя бы самую предварительную смету на постройку и оборудование такого завода. Я не обещаю, что хотя бы почешусь твои необузданные пожелания выполнять, но почитать-то будет, наверное, интересно: в цирк у меня времени ходить не остается, так хоть на работе посмеюсь.

В целом же весь третий семестр я занимался главным образом учебой и иногда отвлекался на небольшие «экскурсии» на предмет уточнить текущее состояние отдельных разработок. Но не для того, чтобы в них какое-то участие принимать: все что делалось, делалось людьми, а работе своей разбирающимися и мои «полезные советы» могли только навредить, так как люди почему-то их выслушивали. А в свободное время я развлекался придумыванием ассемблера, что было не очень-то и просто. Потому что использующаяся в стране «телетайпная» кодовая таблица (пятибитная, да еще с тремя регистрами) для настоящей работы точно не годилась, а пока других средств ввода информации в компьютер просто не существовало: все в машину вводилось с перфоленты. Одно радовало: перфолента уже использовалась восьмиразрядная, так что появилась возможность порезвиться. Не особо широко порезвиться, почему-то народ хотел «примкнуть к загранице» и склонялся к работе с кодом ASCII-7. Но и здесь определенный просто открывался: буржуи-то в свою таблицу кириллические буквы не поместили. А так как байт в университетской машине уже получился восьмибитный, вторая половина таблицы оставалась незаполненной. Университет на выделенные Зинаидой Михайловной деньги приобрел телетайп (стандартный, «железнодорожный», каких в стране уже десятки тысяч было), причем как раз с «восьмидырочным» перфоратором. Вот только кодировка в аппарате выполнялась совершенно механически и для моих целей аппарат в исходном виде точно не годился. Но как раз перед зачетной сессией я узнал, что финансирование работ индустриального института Зинаида Михайловна все же согласовала и я, вместо того, чтобы сдавать зачеты, пошел «к соседям» ставить там «очередные задачи советской власти». И поставил даже – а с зачетами тоже успел разобраться, благо университетские математики меня даже тиранить особо не собирались. Типа раз на зачет пришел, значит что-то знает, и этого достаточно, а в деталях на экзаменах разберемся. А новый, уже тысяча девятьсот пятьдесят третий год я встретил уже не в Кишкино, у меня дома вся наша группа собралась. И все они очень веселились – а вот мне было не до веселья. Совсем не до веселья, потому что я знал, что в наступающем году должно произойти. Или все же не должно?

Глава 14

Вообще-то деньги – это всего лишь, как говорили классики (и вовсе не марксизма), овеществленный труд. А для овеществления этого труда нужны были всего лишь трудящиеся, которым предоставили возможность труд этот овеществлять. И трудящихся в СССР было очень немало, вот только многие из этих трудящихся занимались тем, что в народе именовалось сугубо «мартышкиным трудом». То есть тратили драгоценные калории, а на выходе получали пшик.

Причин широкого распространения именно мартышкина труда было довольно много, и одной из таких было то, что страна бездумно вкладывала огромные средства (я имею в виду именно денежные) на проекты в тех местах, где местное население не обладало (да и не хотело обладать) нужными для осуществления таких проектов трудовыми навыками. Классическим примером этого мог послужить Кутаисский автозавод: денег в его создание вбухали почти столько же, сколько в строительство московского ЗиСа, работало там народу всего втрое меньше, чем на автозаводе в Москве, зарплаты у рабочих были даже выше московских – а грузовиков завод делал в тридцать раз меньше. А уж качество кутаисских автомобилей почти сразу же стало просто легендарным – и подобных предприятий страна строила сотнями и тысячами!

Понятно, что с такой экономической политикой было очень трудно развивать страну – но страна все же развивалась. Главным образом потому, что строилось (и модернизировалось) и очень много «настоящих» предприятий, а на «развитие отсталых окраин Российской империи» пускались далеко не все государственные средства. Но все равно было обидно: по подсчетам Зинаиды Михайловны СССР выкидывал на ветер (то есть «отправлял в республики») больше половины союзного бюджета, а рентабельными все эти затраты оказывались лишь в четырех республиках: в России, в Белоруссии, в Азербайджане и в Узбекистане. В последнем скорее всего потому, что в войну туда вывезли много предприятий и предприятия туда перекочевали вместе с русскими рабочими.

Меня очень удивило в подсчетах нашего «главбуха» то, что Украина была совершенно «дотационной территорией», но она мне все же объяснила причины этого странного явления. Точнее, она описала текущее состояние, а об остальном я уже сам догадался. И состояние было мне вполне понятно: рентабельными там были области бывшей Донецко-Криворожской республики, где рабочая культура еще до революции сложилась. Еще «безубыточной» была Полтавщина, но она за счет сельского хозяйства вытягивала (и огромных вложений со стороны госбюджета в это сельское хозяйство). А все остальное… Когда товарищ Шкирятов зачистил Хрущева со всей его кодлой, Сталин по сути дела отменил все безумные вложения в Украину (включая намеченное переселение туда огромного количества рабочих из РСФСР), ну а местные работу просто не вытягивали. Да и не хотели «вытягивать», им же и так неплохую зарплату платили. Но платили только пока Хрущев при власти ошивался, а теперь те, кто работать умел и хотел, массово наоборот с Украины валили, благо на предприятиях того же КБО всегда вакансий было более чем достаточно. Причем валили именно профессионалы, в КБО абы кого на работу все же не брали – так что все новые выстроенные там заводы что-то приличное производить уже просто не могли. А дальше сработал простой эффект: руководство увидело, что деньги в украинскую промышленность вкладывать бессмысленно и все «дотации» резко закончились. Жалко, что только на Украине они закончились, но, подумал я, лиха беда начало. Правда о том, что будет «после» я думать просто не хотел, изо всех сил старался не думать.

И определенные поводы именно «не думать» появились: внезапно к вычислительной технике огромный интерес проявили железнодорожники. А конкретно интерес проявил Борис Павлович Бещев, специально приехавший в Горький для того, чтобы обсудить вопросы, касающиеся вычислительной техники, с товарищами Неймарком и товарищем Греховой. Понятно, что от встречи с министром путей сообщения эти товарищи не уклонились, однако все обсуждение свелось к тому, что оба вышеупомянутых товарища просто послали его… но не туда, а к «товарищу Кириллову, который все это затеял и лучше всех знает, как всю эту технику можно использовать в народном хозяйстве».

Товарищ министр приехал в самое «подходящее» время: я как раз сдавал экзамен по «вышке», который я к тому же благополучно проспал и поэтому пошел его сдавать уже с последней группой. А Неймарка к этому времени уже с экзамена сдернули «на встречу с высоким гостем», и я изо всех сил старался «произвести хорошее впечатление» на второго препа, экзамен принимавшего, который у нас вообще-то ничего не вел и потому мог (то есть я опасался, что мог) к экзамену отнестись строго «формально». Так что ответы на вопросы билета я составлял подробные и по возможности исчерпывающие, чтобы на дополнительные вопросы не нарваться: кто его знает, о чем неизвестный преп спросить может. Однако толком подготовиться я еще не успел, как в аудиторию вернулся Юрий Исаакович и сказал:

– Кириллов, на выход, там к тебе гости. Так, что ты тут написал? Ага, получишь «отл», я тебе зачетку потом сам занесу, а теперь беги: люди ждут.

В коридоре меня ждала Мария Тихоновна, которая меня привела в себе в кабинет – а спустя десять минут, после того как министр изложил свои пожелания, мы переместились в свободную аудиторию: мне понадобилась доска. Потому что Борис Павлович задавал очень конкретные вопросы, на которые ответить, не рисуя кучу картинок, у меня не получилось бы. Хотя изначально у него вопрос был всего один и довольно простой: как и когда МПС сможет получить от университета очень нужную им вычислительную машину.

Мария Тихоновна тоже присоединилась к нашей беседе, правда, пока лишь в качестве «молчаливого наблюдателя»: очевидно, она просто боялась, что я по своей привычке опять что-то ляпну и приготовилась мои «заявления» переводить на простой человеческий язык. Но, похоже, она вообще не ожидала, что разговор повернет в сторону, по большому счету с изготовлением машины для МПС никак не связанную, и просто молча меня слушала. А я занялся привычной уже работой: приступил к «допросу третьей степени с пристрастием» потенциального клиента:

– Борис Павлович, мне кажется, что вы начали обсуждать совсем не тот вопрос, который сейчас имеет хоть какое-то значение. Лично я считаю, что вычислительная машина вам вообще не нужна.

– Это почему? – все же министр оказался человеком воспитанным и не бросился «ставить мальчишку на место».

– У вас сколько сейчас отдельных железных дорог? Штук пятьдесят?

– Двадцать шесть.

– Значит, вам потребуется минимум двадцать шесть вычислительных машин в управления железных дорог и еще штук несколько, я думаю, для начала десятка хватит, в само министерство. Для начала этого будет достаточно, ну, пока вы не захотите и пассажирам билеты продавать с использованием вычислительной техники, но до этого всяко дело не быстро дойдет, минимум пару лет потребуется. Большим удобством для внедрения на дорогах такой техники является то, что все станции уже связаны друг с другом телетайпными линиями связи, а неудобством, правда которое вы можете довольно быстро устранить, является то, что наша машина пока не умеет работать напрямую с телетайпами. Так что если вы действительно хотите автоматизировать управление железными дорогами – а я считаю, что это будет гигантским прорывом и повысит эффективность работы МПС в разы, если не на порядки – то министерству стоит подумать и об участии в финансировании как разработок аппаратной части вычислительной техники, так и в части разработки нужным вам программ.

– И сколько вы хотите за это получить? – Борис Павлович повернулся у Марии Тихоновне. Но на его вопрос снова ответил я:

– Университет ничего получить не хочет, поскольку это не будет нашей работой. Сейчас завод по производству, серийному производству вычислительных машин планирует строить КБО, но, сами понимаете, у комбината совершенно бытового обслуживания населения свободных средств крайне немного. И участие в таком строительстве вашего министерства могло бы существенно его ускорить. Что же до разработки устройств сопряжения вычислительных машин с телетайпами, то этим пока занимается группа в Горьковском индустриальном институте. То есть не конкретно с телетайпами они работают, а с разными внешними устройствами – но и у них в силу небольшого размера творческого коллектива и более чем скромного финансирования дела идут не особо и быстро. Так что и тут ваше соучастие может принести существенный выигрыш по времени. Однако это всего лишь слова, которые можно было бы счесть пустыми фантазиями, потому давайте я вам быстренько расскажу, как вы сможете использовать вычислительную технику в своей деятельности и какую пользу смоете из нее извлечь. Итак, самый острый и в то же время самый простой вопрос – планирование грузоперевозок и оптимизация использования вагонного парка…

Относительно того, как можно использовать вычислительную технику на железных дорогах, я знал довольно много: в бытность свою «молодым специалистом» я, работая в том числе и системным программистом на одном крупном ВЦ, очень много общался с программистами из ВНИИЖТ. С одной стороны, передавал им наш опыт (у нас была разработана чуть ли не первая в стране система учета отдела кадров для больших предприятий, а еще именно у нас началось первое внедрение разработанной в «профильной» организации система расчета заработной платы и у нас очень хорошо знали, как в ней фиксить многочисленные ошибки), а с другой – изучал уже их опыт работы с распределенными вычислительными системами и базами данных. Понятно, для такой работы нужно было, среди всего прочего, хоть немножко разбираться в том, что именно они делают и зачем – так что я по крайней мере представлял себе перечень задач железнодорожников и знал «профессиональную терминологию». И хотя я даже примерно не представлял, как все эти задачи решались «в прошлом будущем» и не знал, как их можно будет решать в «суровом настоящем», у министра быстро сложилось впечатление, что я знаю о чем говорю. Ну а если он меня «послушается» и организует у себя все необходимые профильные службы и даже целые институты, то это действительно серьезно так ускорит развитие советских железных дорог. Очень серьезно: все же «в прошлой жизни» автоматизацией и компьютеризацией железнодорожного транспорта в СССР занялись поздновато: я помню, как году так в восьмидесятом в нас в ВЦ бурно обсуждалось «величайшее достижение китайских железнодорожников», которые, используя парочку закупленных у буржуев компов полностью автоматизировали движение по железной дороге Пекин-Тянцзинь, после чего по этой четырехпутной дороге интервал движения тяжелых грузовых поездов сократился до полутора минут – а в СССР на лучших дорогах достижение десятиминутных интервалов считалось чем-то на грани чуда…

Причем одновременно с обсуждением китайской железной дороги мы обсуждали и выдающее достижение китайских инженеров, самостоятельно разработавших и изготовивших дисковый накопитель емкостью в двадцать мегабайт. С двадцатью четырьмя, вроде, двухметровыми дисками, вращающимися на горизонтальном валу… А спустя два года мы в том же коллективе обсуждали следующее «китайское достижение»: они совершенно самостоятельно разработали функциональный клон RISC-процессора от Силикон Графикс и начали серийное производство АРМ типа «Кобальт», купив у американцев только лицензию на операционную систему. Все же если точно знать, «что нужно изобрести», это изобретается довольно быстро…

И если точно знать, что нужно выстроить, то и строится это тоже не особо медленно, особенно, когда этим начинает заниматься целое министерство. Республиканское всего лишь, но все же обладающее приличными «собственными ресурсами». И приличным авторитетом у руководителей на местах, как советских, так и партийных руководителей. А так же определенным авторитетом и в союзных министерствах – и четвертого января пятьдесят третьего года такое министерство возникло. То есть оно заработало пятого, в понедельник, а четвертого только указ в «Известиях» был опубликован… где-то на четвертой полосе, внизу, мелкими буковками. Кто-то (а это был, по моему мнению, товарищ Струмилин) решил, что контора вроде КБО слишком уж разползлась и как раз функции министерства в республике и выполняет. Функции сразу трех министерств, так что КБО в очередной раз переобозвали – правда, прилично так полномочий добавив, а заодно и подведя большую часть предприятий под Госплан, но теперь товарищу Бещеву стало очень просто профинансировать работы по созданию по сути дела с нуля промышленности, выпускающей средства вычислительной техники: межминистерские проекты по действующему законодательству оформлялись исключительно просто и без бюрократической волокиты. А МПС, заключая такой договор, получило и совершенно неожиданные бонусы: завод ЭВМ я предложил выстроить в Ставрополе, так как там как раз из-за строительства Куйбышевской ГЭС весь город просто переносился на новое место и можно было под шумок очень просто подключиться ко всем коммуникациям, а в обозримом будущем там и с электричеством проблем уже вообще не будет – но, по принятым в КБО правилам новый завод заранее обеспечивался и жильем для рабочих, а руководство МПС, слегка так «добавив», и для железнодорожников там получало целый микрорайон. Не для тех, кто поезда водит, а для рабочих нового электромашинного завода, который должен будет «способствовать переводу железных дорог на электротягу». А так как Борис Павлович и о такой задаче вскользь рассказал, я свою «вдохновляющую речь» закончил вообще неожиданно и для министра, и для нашей радиофизички:

– А если вы еще небольшой копеечкой поделитесь… я думаю, в размере миллионов так… нескольких, тут уточнить надо, то сможете на железные дороги выпускать локомотивы, прекрасно работающие на переменном напряжении в двадцать пять-тридцать киловольт. Какая экономия на проводах для локомотивов и электричек получится, мне, надеюсь, вам рассказывать не потребуется, вы и сами это знаете.

– Я, конечно, слышал о высоковольтных двигателях…

– Моторы вы оставите те, что уже используются. Но если на локомотив поставить относительно небольшой трансформатор и мощный выпрямитель… Вы, вероятно, просто не в курсе, что у нас в университете самая мощная в стране кафедра кристаллографии. Если, скажем, Николаю Васильевичу Белову вы сможете изыскать для проведения научных изысканий пару миллионов рублей, причем не сразу, а в течение некоторого времени, то…

– Он сможет придумать, как двигатели постоянного тока заставить работать на переменном?

– Я же упомянут и мощный выпрямитель. Так вот, он такой выпрямитель вам покажет, в совершенно работающем виде покажет, а потом мы с вами… нет, все же вы с Зинаидой Михайловной решите, сколько денег потребуется для строительства завода, который будет эти выпрямители вам серийно изготавливать. А если этот завод уже сейчас строить начать, скажем, рядом с заводом по производству вычислительных машин…

– Я понял, – улыбнулся железнодорожный министр, – Станислав Густавович просто меня обманул. Он сказал, что если с вами о чем-то будет нужно договариваться, то с собой брать стоит не кошелек, а чемодан – но я вижу, что тут и чемодана будет явно маловато. Вы мне можете все, что сказали, в письменном виде подготовить?

– Нет, потому что я за свои слова ответственности не несу. Я же всего лишь студент, к тому же студент несовершеннолетний. Так что вам все это в письменном виде пришлют из КБО… то есть из минместпрома, все никак не привыкну, что они теперь по-другому называются. Не обещаю, конечно, что скоро пришлют: там тетки все очень неспешные, могут и до субботы подготовку документов затянуть, а может и до понедельника…

– Меня это устраивает.

– Тогда, я думаю, на сегодня закончим? Мне еще зачетку вызволять…

Когда странноватый мальчишка вышел, Борис Павлович решил спросить у Марии Тихоновны:

– Мне почему-то показалось, что этот молодой человек слегка… нафантазировал.

– Вам не показалось, – усмехнулась декан радиофизического факультета, – Шарлатан вообще всегда врет. Всегда и во всем, вот только почему-то точно так же всегда все, о чем он врет, как-то быстро превращается в реальность.

– Шарлатан?

– Это у него прозвище такое, с младенчества еще.

– Так это тот самый Шарлатан? А почему вы говорите, что он врет? Если все в реальность быстро превращается…

– Он не врет о том, что нужно сделать, он врет зачем это нужно. И если вы его послушаете, то действительно максимум через год получите то, что он вам тут наобещал. А вот что он от этого получит, никто предсказать не может.

– А университет, а вы от этого получите…

– Я-то точно уже ничего не получу, я последний семестр здесь работаю. Этот мальчишка сумел протолкнуть через руководство то, что я безуспешно уже несколько лет сделать хотела: организовать научно-исследовательский институт в области радиофизики. И ведь не только протолкнул, он в районе Третьей площадки – это район такой у нас в городе есть – выстроил для этого института новое огромное здание и вокруг него – целый жилой городок для будущих сотрудников. И даже вывеску уже на здание повесил, с большими золотыми буквами «НИРФИ». А меня в институт уже директором назначили, так что университет, если что-то и получит, то уже без меня. Хотя и институт университету все же помощь оказывать всегда сможет: нам ведь много сотрудников потребуется. Мне сказали, что Шарлатан будущему институту уже программу исследований расписал лет на десять…

Суматошный день закончился, и закончился он, с моей точки зрения, на позитиве: экзамен я, считай, сдал, заодно почти добыл для Зинаиды Михайловны лишнюю копеечку на постройку нового завода. А возможно, и профессору Белову на исследования финансирование добыл. В университете действительно была самая сильная в стране кафедра кристаллографии, и если их подтолкнуть в нужном направлении, они такого наизобретают! Причем уже наизобретали, просто пока по мелочи: на кафедре придумали очень простую технологию по изготовлению сапфировых игл для проигрывателей. Вещь реально копеечная, но доходов от продажи электрофонов она обеспечила достаточно, чтобы Зинаида Михайловна всерьез им предложила кафедру раза в три увеличить. И она действительно могла это обеспечить, уговорив ректора Мельниченко штатное расписание прилично так поменять: все же КБО выстроил для университета уже четыре новых учебных корпуса и, хотя в трех из них все еще шли отделочные работы, она могла очень прозрачно Андрею Николаевичу намекнуть, в ком из преподавателей КБО (то есть уже министерство) наиболее заинтересовано и чьи новые исследования оно готово финансировать. А такие намеки обычно мимо ушей не пропускают.

А начало экзамена я проспал просто потому, что часов до трех ночи раздумывал над тем, какую кодировку использовать в новенькой ЭВМ. Вообще-то самой машине абсолютно безразлично, в каком виде внутри нее хранятся разные там буковки: она работает с двоичными кодами, а уж как эти коды будут интерпретировать биологические объекты, на ее функционирование никак не влияет. Но вот биологическим объектам, начиная с того момента, когда они переходят от двоичных кодов к чему-то более осмысленному, это уже становится важно. Хотя бы для того, чтобы тот же язык ассемблера буквочками записывать. И я, после долгих размышлений, решил, что лучше кодировки UTF-8 придумать ничего не сумею.

Понятно, что кодовые таблицы я и не знал наизусть никогда, и вообще полностью забыл даже то, что знал. Но общие принципы я все же помнил, и решил, что пока мне и этого хватит. Правда мне не удалось найти опубликованную кодовую таблицу американцев, а то, что «создал» Лебедев, у меня едва приступ рвоты не вызвало – так что я поступил просто. Совсем просто: раз пока что никаких стандартов нет, то создам их сам. И в первую (семибитную) часть таблицы я аккуратно впихнул циферки, разные специальные знаки и заглавные буквы алфавитов, причем сразу трех: кириллицы (ее я на первое место поставил, сразу после цифр), латиницы и третьим у меня получилось воткнуть вообще алфавит греческий. Ну, сигмы там всякие, дельты и прочие фи с омегами, которые все же в математике очень широко используются. Строчные буквы я «отложил на потом», в двухбайтовую часть таблиц, которые, по моему разумению, лет через несколько только потребуются. И на этом окончательно успокоился.

В языке ассемблера я решил использовать только латинские буквы (помня, сколько матюгов изрыгали мои коллеги по поводу «автокода» и «русского Кобола»), но в любом случае реализацию транслятора я отложил до того светлого времени, когда ребятишки из индустриального сделают мне из телетайпа нормальный ленточный перфоратор. С буквами и с возможностью набивки любого именно двоичного кода – а это было той еще задачкой. Однако в любом случае выше головы еще никому прыгнуть не удавалось (ну, кроме тех, у кого эта голова от тела отделиться успела), так что и об этом я беспокоиться перестал.

А когда люди сами себе нервы трепать перестают, то у них все получается очень даже неплохо. Совсем не плохо, даже в чем-то отлично – я, вон, сессию на одни пятерки сдал. А еще у нас в квартире такого же результата добилась и Валька – и за это дядя Алексей купил дочери автомобиль. «Векшу» конечно, то есть он сначала хотел «Победу» ей подарить, но по моему совету успел с «Победой» познакомиться поближе и резко так передумал. А до меня вдруг дошло, что эту самую «Векшу» уже ему пришлось с моей помощью покупать, перестали они теперь «свободно валятся на полках магазинов». Забогател народ, стал автомобили пошустрее раскупать – и я снова отправился в гости к Зинаиде Михайловне. Но она меня даже никак из-за моего визита обзывать на стала, только добродушно так обсмеяла:

–Думаешь, что ты у нас самый умный? Да не дергайся, у нас сейчас со средствами куда как полегче стало, и мы уже в план включи постройку такого же, как в Красных Баках, завода в Курской области. И наш завод летом немного расширим, но только немного: Станислав Густавович подсчитал, что завод мощностью свыше пятидесяти тысяч автомобилей в год просто перестает быть рентабельным. Так что в Красных Баках теперь свое производство двигателей организуют и немного конвейер вроде получше оборудуют, а на новом заводе в этом году только сборочное производство запустят и кузовное. Зато в следующем еще один завод строить будут, уже в Куйбышеве…

– Да там уже плюнуть негде, где завод-то ставить?

– Не в нашем Куйбышеве, а в том, который в Новосибирской области. Для Сибири машины там будут выпускать, а товарищ Струмилин вроде уже задумывается и о таком же заводе вообще в Хабаровске, чтобы на Дальний Восток машины не возить, а на месте делать. И в Китай с Кореей их тоже оттуда же поставлять.

Новость эта меня немного порадовала, похоже, не будет у нас производство тазов затеваться. И не потому, что машина была какой-то особо паршивой, а потому что уже и наши инженеры вполне себе современные автомобили потихоньку делать научились. И к «тому времени» уж точно придумают машину получше дешевенького ФИАТа: «Чайку»-то они именно сами придумали, причем сделали ее лучше любого «западного аналога». Но все же одна мысль мне пока покоя не давала, так что на каникулы я просто поехал в Кишкино и там собрался вообще ничего не делать. Буду лежать на диване в своей комнате и обсуждать всякое с сестренкой. И мелким сестричкам разные сказки рассказывать. А вот какие именно сказки – я подумаю по дороге. Сначала по дороге в Кишкино, а потом по пути в светлое, как мне очень хотелось надеяться, будущее: сказки-то не одним только детям нужны, и если сказки будут правильными…

Глава 15

Каникулы я провел весело, то есть не то чтобы сильно веселился, однако в родном доме как-то жизнь теплее становится. Так что я днем с бабой Настей в основном обо всяком разговаривал, помогал ей по хозяйству… то есть старался все сделать, потому что баба Настя уж больно сильно постарела и ей дела всякие делать было уже трудновато. Иногда заходил в гости к деду Митяю: он все еще «коптил небо», как он сам говорил, и даже за пчелами своими ухаживал… ну, как мог – и я очень порадовался тому, что он нашел в деревне себе «сменщика» из молодых парней. Причем парень был очень ответственным, уже в армии даже отслужившим, и он как раз не только за пчелами следил, но и за тем, чтобы и у деда дома все в порядке было. К Надюхе зашел пару раз – она опять ушла в декрет, но все равно постоянно в школу свою шастала, за порядком там следила. И отдельно следила на Марусей: все же сестренка уже в десятом училась – а «воспитать еще одного четырнадцатилетнего выпускника» Надюха считала крупным достижением (не своим, а именно всей школы) и сестренке сильно помогала «закончить школу с медалью». Я тоже как мог помогал – но, судя по всему, Марусе моя помощь и не особо уже была нужна. Тем более не нужна помощь в изучении иностранного языка: ее наша «англичанка» после моей помощи еще раньше сильно ругала за «неправильное произношение», так что по этой части я давно уже свои потуги подавил. Но кое-что объяснить сестренке по части математики все же оказывалось полезным – то есть я считал, что это полезным будет, правда не для «школы и медали», а на будущее. Потому что сестренка решила поступать именно в университет и там как раз математику и изучать. А так как она – после моих рассказов – явно нацелилась на кафедру Неймарка, то ей было крайне полезно заранее изучить основы хотя бы той же линейной алгебры. Не для того, чтобы потом ее не учить, а чтобы по-настоящему понимать, что это такое.

Но время летит удивительно быстро, и каникулы как-то неожиданно закончились. Действительно неожиданно, потому что я даже за календарем практически не следил. Ну не интересовали меня какие-то там циферки на бумажках, которые баба Настя с очень торжественным видом отрывала каждое утро, меня там всего лишь одна дата интересовала. И на учебу я не опоздал лишь потому, что в последний день каникул мои «двоюродные», тоже отдыхать в деревню перебравшиеся, робко поинтересовались: я их в город с собой на машине подвезу или им строит на поезде все же ехать…

А в городе даже занятия в университете меня из состояния напряженного ожидания не вывели. После занятий я закрывался в своей комнате и героически переводил в двоичный код уже написанные мною куски ассемблера. Небольшие еще куски, но дописать остальное я просто не мог, сосредоточиться не получалось – а тупая работа по переводу одних циферок в другие все же мозги особо и не затрагивала. А двадцать пятого февраля парни из индустриального приволокли мне свое первое изделие: примитивный перфоратор для восьмидорожечной перфоленты с тридцатью двумя кнопками. Шестнадцать для одного края ленты и шестнадцать для другого. На самом деле «рабочих» кнопок было по пятнадцать, а еще две кнопки просто ленту сдвигали на одну позицию – но с такой машинкой было уже легко дырки набивать в соответствии с шестнадцатеричной записью кода на бумажке. Очень, между прочим, медитативное занятие, позволяющее вообще мозг отключить – но даже дырявить перфоленту у меня получалось с огромным трудом. А на занятия в университете я вообще с этого дня забил. То есть и до того я их посещал чисто формально, а теперь и вовсе в университет ходить перестал.

В ночь на первое марта я вообще заснуть не смог, и вырубился только после обеда – но, понятное дело, никаких особых новостей в этот день не было. И второго тоже все было как-то спокойно, затем и третьего, и четвертого. И пятого, шестого и даже седьмого никто никаких важных правительственных сообщений не публиковал. А восьмого, без нескольких минут десять, ко мне в комнату робко просунула голову Валька и спросила:

– Ты телевизор пойдешь смотреть? В газете написали, что в связи с праздником сам товарищ Сталин по телевизору выступать будет!

Товарищ Сталин выступил. Сначала поздравил всех женщин страны с праздником, пожелал им всяческих успехов в труде и личной жизни, а затем сообщил, что в этом году запускается новая правительственная программа массового строительства жилья в городах и селах, подготовка которой велась три предыдущих года. А теперь строительная промышленность полностью к выполнению восставленных партией и правительством задач готова и в текущем году жилья в стране будет выстроено в три раза больше, чем даже в пятьдесят втором, а с каждым годом темпы строительства будут лишь увеличиваться.

И пока я смотрел это выступление по телевизору, меня очень быстро отпускало. Ведь в самом-то деле глупо было думать, что в «этой» истории все пойдет точно так же, как в «прошлой». Ведь и война раньше закончилась, причем с гораздо меньшими потерями, и кукурузника больше нет – так что, скорее всего, и переживаний у Иосифа Виссарионовича поменьше было, или – тоже вариант – враги, которые его отравили, больше ничего уже сделать не могут. Много было разных вариантов, ведь о смерти Сталина столько разного рассказывали – а теперь случился совсем другой. Совсем-совсем другой, и оказалось, что я к такому не готов…

Шестого марта Иосиф Виссарионович собрал небольшое совещание: было принято решение приурочить объявление о запуске программы жилищного строительства к празднику, и он захотел некоторые детали уточнить. В целом программа и без деталей народу должна была очень понравиться, но Сталин не терпел, если в цифрах допускаются какие-то неточности, а цифры сейчас менялись очень быстро, ведь работа по подготовке массового строительства вообще ни на час не приостанавливалось. И товарищ Струмилин, который последний месяц за этими цифрами внимательно наблюдал, кое-что уточнить смог:

– Если по мелочи, то за последнюю неделю были запущены еще два завода по производству сборного железобетона, но они вообще пока ни на что не повлияют. Сейчас большая часть программы зависит от работы товарища Бещева, а у него все идет в точном соответствии с предварительными планами и он даже не собирается эти планы перевыполнять. Просто потому, что железная дорога не в состоянии перевезти грузов больше, чем их есть, – поспешил уточнить он, увидев, как Иосиф Виссарионович нахмурился, – а до лета производство основных строительных материалов мы нарастить не в состоянии. Теоретически Минместпром РСФСР может увеличить производство, но их-то продукция по железной дороге не отгружается. Да, я подготовил предварительную справку по Минместпрому: по РСФСР министерства сейчас даст нам порядка пятнадцати процентов стройматериалов, в Белоруссии объемы республиканского минместпрома превысят двадцать, но в основном за счет выпуска деревянных изделий, которые в том числе и в РСФСР пойдут.

– А в другие республики?

– В другие не пойдут: всю дополнительную продукцию деревообрабатывающих предприятий товарищ Коробова уже законтрактовала, и вообще она возникнет лишь потому, что Минместпром РСФСР в Белоруссия будет поставлять и новые станки, и новый, специально для обработки дерева спроектированный, инструмент. Белорусы по сути будут этими поставками оплачивать и инструмент, и услуги по его заточке.

– Они что, настолько криворукие, что сами пилу заточить не в состоянии?

– Это инструмент такой.. его в ВИАМе разработали, сплавы для его изготовления. Очень прочные, и для правки его был даже специальный отдельный заводик выстроен, поскольку на простом точиле этого сделать не выйдет. Но с ним производительность труда при деревообработке вырастает чуть ли не вдвое – однако у него и цена… Зинаида Михайловна говорила, что если бы Шарлатан тогда не настоял, она бы такой вообще закупать не согласилась бы. И у белорусов на такой тоже денег просто нет, но Минместпром России согласился Минместпрому Белоруссии его как бы напрокат предоставлять… И да, больше они его никому дать не могут: там сплав… в ВИАМе мне сказали, что у него цена больше семи тысяч за килограмм только по металлу выходит, и его в СССР выплавляют только на одном заводе, в небольшой экспериментальной печи. На Ветлужском моторостроительном.

– А нормальную печь…

– Даже в ВИАМе не знают, как его можно выплавлять в больших объемах, в Ветлуге их лучшая и самая мощная печь такого вида работает. И, чтобы в дальнейшие споры не углубляться, сразу предупрежу: эта печка стоит как половина всего моторного завода.

– Вижу, разбаловали мы Минместпром, лично Коробову и особенно Шарлатана: делают что сами считают нужным, а не что стране необходимо.

– Ну, товарищ Коробова все же делает то, что необходимым считает Шарлатан… чаще всего, а так как Шарлатан считает нужным именно то, что нужно стране… И вообще, зря ты на Зинаиду Михайловну зуб точишь: все же сейчас на стройках два экскаватора из трех – именно местпромовского Елецкого завода, и в небольших городах, не говоря уже о селах, елецкий экскаватор и удобнее, и даже производительнее оказался, чем Ковровский. Конечно, если большие здания строить, то он маловат, а там, где дома будут строить по проектам Ворсменского архбюро, маленький оказался лучше. А Шарлатан – ведь вся автоматика для лифтов в новых домах лично им разработана!

– Да знаю я, просто…Вот скажи мне, почему мальчишка успевает сделать больше, чем вполне себе взрослые и, прямо скажем, очень опытные специалисты?

– Мальчишка не успевает, он вообще почти ничего не делает. Он всего лишь как-то заранее предугадывает, что мы собираемся делать и как-то уговаривает этих самых взрослых и опытных специалистов заранее делать то, что стране нужно. Ну и, конечно, фантазирует много, но опять же, в нужном направлении фантазирует: одни эти многослойные бетонные блоки чего стоят!

– Какие многослойные?

– А… блоки-то обычные, снаружи обычные. Только внутрь каждого блока еще запихивается блок поменьше, из керамзитобетона – и в результате блок становится на треть легче и к тому же тепло лучше держит. Из них, правда, дома только этажей в пять строить можно, но и в многоэтажных верхние этажи если из таких класть, экономия получается очень заметной. И вот их мы бы опять же без местпрома массово делать не смогли бы: больше восьмидесяти процентов керамзитовых заводов в РСФСР как раз в подчинении местпрома и находится.

– Я понял, а итоговые цифры какие?

– Пятнадцать процентов стройматериалов… это я уже говорил. Семьдесят процентов строительных машин и механизмов, половины, если не больше, лифтового оборудования, девяноста два процента электрической арматуры и больше трети арматуры для железобетона – это на заводах, перерабатывающих металлолом в основном. И десять процентов стекла, однако и остальные девяносто… то есть пока семьдесят по отработанной там технологии будет выпускаться. Кстати, эту технологию опять-таки Шарлатан предложил использовать, лично предложил.

– У нас в стране хоть что-то без Шарлатана делается?

– А вот этого я просто не знаю, – заржал Станислав Густавович, – я вообще ничего не могу припомнить, что у нас без него делается! Но это вообще неважно, – он мгновенно вернулся к серьезному разговору, – важно то, что сейчас, когда у нас наконец стало производиться достаточно стекла для окон, можно массовое строительство уже начинать. И если восьмого мы об этом людям скажем, то с девятого, то есть с первого же понедельника после объявления, люди все наши стройки будут воспринимать уже совершен иначе. Я тут предварительно посчитал, и выходит, что укомплектовать стройуправления рабочими у нас получится уже к концу апреля…

По телевизору Иосиф Виссарионович выглядел вполне бодрым и даже не уставшим, так что можно было ничего особо плохого в ближайшее время не ждать. Причем выглядел он именно когда его по телевизору показывали, ведь видеозаписи пока еще не было… а вот это неправильно, надо будет людей и этой задачкой озаботить. Не сейчас, но в ближайшем будущем – а сейчас нужно было обдумать, как жить дальше. Жить в очень изменившемся мире: после выступления товарища Сталина по телевизору передали выпуск новостей, и новости меня окончательно убедили в том, что «все пойдет не так». Совсем не так: во всех республиках учреждались министерства местной промышленности и жилищного строительства, причем новые, а старые минместпромы ликвидировались, точнее, превращались в отделы новых министерств – и теперь каждая республика должна была самостоятельно своим жителям дома строить, причем за счет республиканских бюджетов. Которые, впрочем, все равно в значительной части обеспечивались перечислениями из Союзного, однако финансирование республик именно по части строительства теперь определялось исключительно численностью населения. И каждая республика имела полное право на строительство добавлять средства из выручки этих новых министерств – и тут все оказалось куда как более интересным. Потому что в республиках местпромовские предприятия занимались в значительной степени «народными промыслами» и производством бытовых мелочей вроде зубных щеток и одежды, причем в объемах, даже потребности самих республик не удовлетворяющих, а в РСФСР и в Белоруссии (и только в этих двух республиках) у местпрома имелись и металлургические заводы, и станкостроительные, и приборостроительные. И уже очень много предприятий, выпускающих стройматериалы. Так что запускаемая программа массового строительства жилья могла дать очень интересные результаты…

Но меня это вообще-то очень мало касалось: я, освободившись от давящего на психику ожидания плохого, начал творить всякое хорошее. Ну, например, всего-то за три недели закончил разработку ассемблера и даже умудрился код набить на перфоленте. Что, однако, пока что пользы не принесло: имеющееся у компьютерщиков оборудование для ввода данных с перфоленты было, мягко говоря, несовершенным. А если выражения не подбирать, то оно годилось лишь для того, чтобы лучше изучить великий и могучий: это чудо техники было способно вводить данные только с нулевого адреса и объем записываемых данных составлял всего двести пятьдесят шесть слов. То есть один-единственный килобайт, а у меня первый вариант ассемблера по размеру получился больше четырех килобайт.

Но и это было не самой большой проблемой: я придумал очень маленький, всего в шестнадцать команд, код, который мог переписать остаток введенных данных в любое место памяти и таким образом я мог почти любую программу в память запихнуть. Проблемой было то, что это «устройство ввода» было «совершенно ручным»: у него не было нормального интерфейса и к нему нельзя было обратиться из программы. То есть нельзя было считать обрабатываемый код, написанный на том же ассемблере. А еще не было аналогичного устройства вывода хотя бы на ту же перфоленту: ребята как-то подсоединили к машине телетайп, на котором просто печатались буквы (или, сейчас, цифры) – и всё.

Так что я ждал, пока парни уже из индустриального сделают настоящее устройство ввода-вывода – и занимался изучением разнообразных наук. В том числе и потому, что больше мне делать было просто нечего. Не то, чтобы совсем уж нечего, я периодически наведывался в новенькое здание Министерства местной промышленности и жилищного строительства (его, то есть министерство, в отличие от всех прочих республиканских контор, так в Горьком и оставили) и выдавал «очередные свежие идеи». И некоторые такие идеи Зинаида Михайловна даже брала в работу. Например, ей очень понравилась идея сделать небольшой мопед, вот только место для нового мопедного завода она выбрала, мое мнение вообще никак не учитывая. Почему-то она поставила стройку завода в план развития Мценска – но ей все же виднее, где такие заводы ставить. У нее целый отдел занимался тем, что именно «размещал» разные предприятия по небольшим городам России, и там, насколько я был в курсе, старались эти предприятия разместить так, чтобы в городах люди любых профессий могли найти подходящую для себя работу. Поэтому, когда я к ней пришел с идей строить мопеды, она меня даже не обругала:

– Ты знаешь, иногда твои даже самые дурацкие идеи помогают какой-то город сделать более сбалансированным, так что ты не стесняйся, заходи, нам всем твоя чушь очень нравится. А как там дела с машиной вычислительной обстоят? Нам, знаешь ли, теперь такие отчеты составлять приходится, что арифмометры ломаются. Хорошо еще, что теперь на них не приходится ручку крутить…

Ну да, ручку теперь нужды крутить не стало: теперь в расчетные центры поставлялись арифмометры немецкие, с электромотором. И на них даже не нужно было рычажки выставлять при наборе чисел, все теперь с клавиатуры набиралось, а результат расчета вообще печатался на бумажной ленте. Вот только стоил такой арифмометр чуть подешевле «Векши», но скорость расчетов вроде это неудобство перекрывала.

Однако он очень сильно шумел при работе, и это, естественно, отнюдь не добавляло радости расчетчицам. А добавляло совсем других чувств, таких, что даже Зинаида Михайловна предпочитала в комнаты к расчетчицам заходить как можно реже. Мне она даже сказала, что ближе к концу смены (а смена у них вообще четыре часа составляла) если к ним зайти и от работы чем-то отвлечь, то они и кинуть в отвлекателя могут чем-то тяжелым и корявым. Я намек понял и на следующий день зашел «в гости» уже к Марии Тихоновне, и мы с ней мило поговорили о проблемах современной радиофизики и о том, насколько трудно получить финансирование для проведения разных совершенно научных и очень важных работ. Я ей, понятное дело, посочувствовал, она пообещала выделить мне «парочку аспирантов и студентов столько, сколько аспиранты эти скажут» – и мы разошлись, очень довольные друг другом. Причем довольные «безвозмездно, то есть даром»: мне от наших радиофизиков вообще ничего (в плане учебы) было не нужно, у нас теперь физику читали именно преподаватели физики с кафедры общей физики, ей уже от меня ничего сейчас не требовалось, так как она теперь почти все время занималась комплектованием своего будущего научного института. А все оборудование для него, да и финансирование будущих работ уже обеспечивалось через Академию наук. Ну, большей частью через нее (Лаврентий Павлович предпочел напрямую в этом деле «не светиться»).

Хорошо, когда за дело берутся люди, в работе разбирающиеся: присланный Марией Тихоновной аспирант (один) меня внимательно выслушал и задал единственный вопрос:

– Тебе просто рабочий образец нужен или отработанная технология? Потому что если просто образец, то я его тебе через неделю принесу, а вот по технологии я даже не знаю, кого тут можно будет привлечь.

– Ты образец принеси не мне, а технологам с нашего лампового завода. И вот когда вы вместе принесете мне работающее серийное изделие, можно даже малосерийное, то… насчет жилья я, конечно, обещания давать теперь не вправе, а вот орден Шарлатана ты точно получишь. И прилагающуюся к ордену премию, само собой.

– Да черт с ней, с премией… то есть не откажусь, конечно. Только ты тогда мне напиши какую-нибудь бумажку, чтобы меня на ламповом сразу не послали куда Макар телят не гонял.

– Вот все вам бумажки подавай, бюрократы несчастные. Давай так сделаем: мы сейчас с тобой на ламповый сходим, обо всем договоримся… просто я-то не знаю, какие в этом случае бумажки заводу нужны будут, а они знают и их напишут. А уж автограф на память мне поставить будет не жалко.

Все же хорошо иметь дело с профессионалами! Через час я уже знал, сколько подразделений лампового завода будет вовлечено в новую работу, каких еще специалистов (речь шла о химиках) нужно будет срочно привлечь – и тут даже химики требовались разные, для одной части работы из индустриального, для другой – из университета. И сколько золота мне придется за все это выложить. Причем последнее было вообще не формой речи, там действительно требовалось настоящее золото, хотя поначалу и считанные миллиграммы. А еще пришлось задействовать – но уже чуть позже – и специалистов со «старого» электролампового завода, который обычные лампочки накаливания делал. Потому что нужна была еще и очень непростая вольфрамовая проволока для катодов.

Но профессионалы – они тем и отличаются от «любителей», что почти всегда могут заранее определить, сколько времени может занять та или иная работа. Правда, они никогда не могут гарантировать, что работа увенчается успехом – но мне повезло. Очень повезло, и седьмого мая они (все вместе) принесли готовый «предсерийный» образец. Образец вакуумно-люминесцентной панели с восемью семисегментными индикаторами. Причем люди к задаче подошли именно профессионально: мне сказали, что в серии их можно будет делать «с правым и левым геттером», так что если поставить две «разных» панели рядом, то промежуток между восьмой и девятой цифрой в линейке будет почти незаметен.

Для начала я попросил их изготовить по паре сотен таких панелек обеих типов (и тут же через кассу завода изготовление их оплатил), на следующий день съездил в обком комсомола (где сидели некоторые члены комитета по присуждению ордена Шарлатана), подготовил нужные постановления и вечером всем причастным ордена вручил. И премии положенные тоже (хотя премия-то была чисто символической, всего двести пятьдесят рублей). А в субботу меня встретил в университете Юрий Исаакович, причем буквально у дверей встретил. И каким-то очень ехидным голосом поинтересовался, собираюсь ли я дальше в университете учиться, и если да, то какого такого-растакого я уже третий подряд семинар по математике пропускаю.

– Но вы же знаете, Юрий Исаакович, я эту тему неплохо знаю и готов даже по ней зачет хоть сейчас сдать.

– То, что ты сдашь, я практически не сомневаюсь. В то, что ты ее знаешь, хотя и с некоторым трудом, но поверить я все же могу. Но дело в том, что тебя уже третий день ищут некоторые люди, очень настойчиво ищут. И найти никак не могут – и некоторые товарищи распускают совершенно ложные, конечно же, слухи о том, что они уже предложили Андрею Николаевичу тебя из университета отчислить за прогулы. Поэтому я задам тебе еще один вопрос: у вас же наверняка есть участковый врач… ты со своим участковым в каких отношениях?

– Понятия не имею… то есть я как-то ни разу врача не вызывал и сам к нему не ходил. Родственники вроде в поликлинике были, по крайней мере справки там для стройотрядов точно брали. Но их врач ко мне никакого отношения не имеет: я-то к детской поликлинике пока прикреплен, причем к поликлинике в Ворсме.

– А в Ворсме у тебя вообще все родственники… Значит так, сегодня ты просто справку дома забыл, а завтра… то есть в понедельник из Ворсменской детской поликлиники принеси вчерашнюю справку о том, что ты жестоко болел… ну хоть чем-нибудь, только не холерой, и находился дома на карантине. Надеюсь, там вы все достаточно родственники, чтобы тебе такую справку все же получить труда не составит. Сегодня эти люди у нас не появятся, так что смело иди учись, но в понедельник без справки просто не приходи. И вот еще что… если со справкой какие-то проблемы будут, ты мне в воскресенье вечером домой позвони, мы постараемся еще сто-то придумать. Еще пояснений нужны?

– А если, скажем, товарищ Киреев…

– Для этих людей мнение товарища Киреев значения не имеет. Ты все понял? Ну беги тогда, учись…

Вечером я не удержался и зашел в гости к соседке, пожаловаться на творящееся в университете. То есть зашел просто уточнить, уж не из ее ли ведомства меня люди ищут и если так, то почему они ко мне домой просто не зашли. Когда я свой рассказ только начал, Светлана Андреевна «загадочно улыбалась», но потом как-то резко приняла по-настоящему озабоченный вид и посоветовала завтра просто из дому не выходить:

– Дома сиди, вообще никуда не выходи и даже дверь никому незнакомому не открывай. Надеюсь, до завтра я с этим разберусь, а справку, если потребуется, я и сама тебе любую выдам. Точнее не так, завтра я утром к тебе зайду, с одним-двумя товарищами, они тебе компанию составят, чтобы тебе не так скучно было. Но, боюсь, скучно тебе точно не будет, и не только завтра…

Глава 16

На десятилетие окончания института наша группа собралась почти в полном составе, чтобы это событие всерьез так отпраздновать. Советский Союз еще не развалился, но Меченый уже успел натворить немало дел. В том числе и успел организовать в стране кучу так называемых НТТМ – находящихся «под крышей» комсомола центром по перекачке безналичных денег в наличный оборот. А так как в группе все (почти все) были уже очень опытными программистами, то встреча прошла в очень уютной обстановке: большая часть собравшихся денег на такое не пожалели. Понятно, что сначала народ делился воспоминаниями о совместной учебе, затем пошли разговоры о том, кто чем занимался и чего достиг. И меня тогда очень удивил Валера: в институте он не блистал, был, что называется, «крепким середнячком» – но именно он просто взял и снял целиком ресторан для нашей встречи. А потом, когда все уже дошли до определенной кондиции, он рассказал, как ему «крупно повезло»: распределился он в какой-то мелкий очень региональный институт, где занимался разработкой программ для каких-то очень специализированных процессоров. А когда началась перестройка, институт остался вообще без денег, но Валеру пригласили (вместе с несколькими другими «беззарплатными» инженерами из этого института в какое-то «совместное предприятие». И вскоре оказалось, что только Валера понимает, как правильно писать базовый софт для именно специализированных процессоров:

– Понимаешь, сейчас уже почти никто этим не занимается просто потому, что сейчас ввод данных в машину происходит на аппаратном уровне. Но аппараты-то эти – вовсе не автоматы, а программируемые устройства, и вот к ним сначала нужно написать программы, которые потом будут в их память прошиты. И вот их писать – тот еще головняк, а самым сложным в них является написание модулей преобразования цифр в числа…

Тогда я его не понял: то ли он пьян был и невнятно говорил, то ли я – а теперь понял. Спецпроцессоры-то все с очень ограниченным набором команд, и поэтому, хотя алгоритмы таких преобразований просты и кристально понятны, реализовать эти алгоритмы достаточно эффективно – та еще головная боль. А писать нужно именно эффективно, ведь их потом прошивают в логику процессоров, и от качества программы зависит сложность (и, соответственно цена) процессора. У меня задачка была попроще, но когда в руках только четыре простейших арифметических команды, которые к тому же работают только с четырьмя регистрами, составить именно компактную и быстро работающую подпрограмму очень непросто.

Я все же придумал, как такую написать – и написал (на своем еще нигде не реализованном ассемблере), а в воскресенье всю первую половину дня переводил написанное в двоичный код и набивал его на перфоленте. А присланные соседкой «товарищи» изо всех сил старались мне в этом не мешать. И даже помогали: девочка, например, даже обед сварила.

Мои двоюродные в Кишкино свалили еще в субботу, сразу после занятий: учеба – это, конечно, важно, но огород сам себя не вскопает и картошка сама себя не посадит. А утром соседка зашла с парнем и девчонкой (то есть было им лет так по двадцать пять, но для меня с моим девятым десятком они были почти детьми), снова сказала, чтобы я сидел и не высовывался и даже на звонки в дверь не отвечал, гости сами дверь откроют если будет нужно. Но в дверь никто не звонил и не стучал, ребятам просто так сидеть было скучно, а в холодильнике и на полках в кухне продуктов было завались, вот только их нужно было еще сготовить – и девчонка, предварительно спросив у меня разрешения, этим и занялась. Парень еще порывался в магазин сбегать, чтобы и «для себя» продуктов подкупить, но я сказал, что не стоит, ведь родные из деревни вечером столько привезут, что уже имеющееся девать будет некуда.

А часа в четыре Светлана Андреевна позвонила мне и сказала, что я могу быть свободен как ветер в Африке. Еще что-то гостям по телефону сказала и те, вежливо распрощавшись, убыли – и до меня вдруг дошло, что явно «моя милиция меня бережет». Вряд ли бы просто так соседка вызвала ко мне вооруженную охрану (а оружие они почти и не скрывали). Правда, их я расспрашивать не стал – не до того было, а по телефону Светлана Андреевна ничего пояснять не стала, сказала, что «при случае информацией поделится». Но явно не сегодня: где-то ближе к семи ко мне зашли соседи (ее дети) в надежде поживиться свежими кабачками: двоюродные обычно их привозили много и всегда соседям часть отдавали, но сегодня, видимо, на огороде задержались и пока не приехали. А мне они сказали, что «мама на работе задержится» – а Светлана Андреевна и так обычно раньше восьми-девяти домой с работы не приходила. Зато мне удалось соседям сбагрить полкастрюли супа: девочка с пистолетом наварила его в огромной кастрюле, и суп у нее получился действительно замечательный, однако Настя, как настоящая внучка бабы Насти, считала, что лучше нее в нашем доме никто ничего сготовить не может и всегда обижалась, когда ее кулинарные творения оказывались невостребованными, и исключения допускала лишь в отношении тортов. Понятно, что приехав поздно вечером, она на кухню готовить не бросится, так что полкастрюли им на ужин лишними не окажутся, но если и на завтра суп останется, могут возникнуть определенные сложности…

Но сложностей не возникло, и в понедельник я со спокойной душой отправился снова в университет учиться. И на первом же семинаре меня товарищ Неймарк «подловил»: он попросил меня рассказать «пройденный материал», как раз тот, который я прогулял, и посоветовал «все же к учебе отнестись посерьезнее». И был он в корне прав: все же институт я закончил очень давно и многое подзабыл, а по вопросу, который мне Юрий Исаакович задал – я вообще не был уверен, что когда-то это учил. По идее-то университетские программы по высшей математике очень много лет не менялись, но в каждом ВУЗе были свои мелкие отличия и приоритеты…

Впрочем, никаких репрессий не последовало: я пообещал «срочно наверстать», в группе ребята еще поспорили, у кого конспекты лучше, чтобы мне «верстать» было удобнее. И в результате у меня сразу три конспекта оказалось: двух парней, которые их писали очень подробно, и одной девчонки, которая и писала все же отнюдь не «медицинским» почерком. Правда, работать с ними предстояло очень быстро, ведь следующая по расписанию лекция уже во вторник должна была случиться, и мне буквально за вечер (и ночь) нужно было материалы двух пропущенных лекций… Я поступил «по студенчески»: не особо вникая в содержание, конспекты я просто себе переписал.

Вообще-то написание конспектов – это очень полезная штука: сам процесс позволяет предмет лучше запомнить. От кого-то я слышал, что в этом случае подключается еще и «моторная память», но, думаю, что это не совсем верно. То есть память-то подключается, однако когда я просто занимался чистописанием, я «практически слышал» голос Неймарка, который эти лекции читал. То есть тут еще и какая-то другая, например ассоциативная память задействуется, или еще что-то – но у меня даже пару раз возникало желание понять руку и переспросить что-то непонятное. Ага, у тетрадки с конспектом, сидя за своим письменным столом…

Но переписывание конспектов именно дома оставляет время подумать, причем подумать вовсе не о том, что в них написано. Так что после лекции я отдал Юрию Исааковичу еще одну (тоненькую) тетрадку с очередной «логической схемой» и мы весь обед обсуждали мою «новую» идею. А в течение недели мы ее обсуждали и с ребятами с кафедры радиофизики, потом отдельно (и в вечернее время) ее же обмусоливали с парнями с индустриального – в общем, неделя прошла весело и задорно. И в субботу я снова зашел к Зинаиде Михайловне.

Зинаида Михайловна, когда я ей протянул уже довольно толстую тетрадь с нашими расчетами, глубоко вздохнула:

– Шарлатан, ты мне уже столько наобещал… Деньги, конечно, тут не особо серьезные, но учти: если обещанного ждут три года, то почти два уже прошло.

– Это-то я помню, но куда как важнее, что я помню и то, что в индустриальном мне нужные устройства пообещали изготовить к июлю если им не придется всем составом группы ехать в стройотряд. А если они мне свою машину дадут в конце июня…

– Они там что, экзамены вообще не сдают?

– Сдают, причем экзамен они сдают на профпригодность. И те, кто его сдаст, по окончании института пойдут работать в НИРФИ, а там, как вы знаете, каждый вместе с пропуском на работу еще и ордер на квартиру получает. Так что стимул у них работу в срок выполнить еще тот, и дураков такой шанс профукать там точно нет.

– Ну, смотри…

– Я еще вот что предложить хочу…

– Сколько?

– Чего «сколько»?

– Денег, естественно. У тебя все предложения в конечном итоге заканчиваются словами «дайте денег».

– Нет, они все заканчиваются словами «возьмите еще денег на полезные дела, только чуть погодя». И, между прочим, деньги действительно возникают.

– Поэтому я всего лишь спрашиваю «сколько». Детали своего предложения ты можешь в расчетном отделе рассказать, там тетки уши развешивать любят, а мне сейчас просто некогда.

– А во сколько нам завод радиоламповый обошелся? Примерно столько же наверное.

– Так, завод… новый… Тогда рассказывай, что там будет делаться, подумаем, куда его поставить.

– Хорошо, только предупреждаю: завод должен быть рядом с заводом вычислительных машин. Ну, относительно рядом.

– А тогда откуда с него деньги… Внимательно тебя слушаю…

Станислав Густавович на коротком совещании быстро прошелся по основным проблемам, выявившимся при начале массового строительства, и говорил он вовсе о нехватке строителей (эту проблему уже решали, хотя быстрых успехов тут и не ожидалось):

– В больших городах в целом серьезных проблем не возникло, если не считать довольно быстрого износа тяжелых грузовиков из-за отвратительных дорог на стройках. В этом плане имеет смысл воспользоваться опытом горьковчан: хотя прокладка временных дорог с упрочнением и увеличивает расходы на подготовку стройки почти на треть, расчеты показывают, что экономия на ремонте автотранспорта эти затраты окупит полностью за один сезон.

– Расчеты? – весело уточнил Иосиф Виссарионович.

– К сожалению, пока мы на практике это проверить не можем: подготовка упрочненной дороги занимает до полутора месяцев, а в Горьком вообще большегрузные автомобили не используют, им и своих ГАЗов хватает. Но то, что ГАЗ на таких стройках практически не ломается досрочно, показывает, что расчеты… скажем так, похожи на правду. В Горьком же в нескольких районах строительство начали без подготовки дорог, и там грузовик больше месяца не выдерживает… не выдерживал: все такие стройки приказом товарища Киреева остановлены до завершения обустройства подъездных путей. Кстати, имеет смысл и другим их опытом воспользоваться: на ГАЗе по предложению Шарлатана на самосвалы, которые используются для перевозки кладочного раствора к стройкам, стали ставить кузова с полукруглым дном и в таких раствор при выгрузке не остается, не приходится каждый раз перед погрузкой кузов дополнительно чистить от остатков застывшего раствора. А это на каждом рейсе дает экономию почти в полчаса.

– Опять по предложению Шарлатана?

– Да. И по его же предложению завод разработал усиленный самосвал, трехосный, и на нем уже как на ЗиСе в городе возят по три с половиной тонны груза. Правда, производство таких машин крайне невелико, их на конвейере собирать уже невозможно из-за увеличенных габаритов, но на заводе готовы передать всю оснастку для производства таких кузовов на ЗиС, если городу мы передадим сотню-две московских машин.

– Как быстро можно будет наладить такое производство в Москве?

– Они уже предварительно этот вопрос с ЗиСом проработали, по их подсчетам самосвалы с новым кузовом, правда пока в ограниченном количестве, до двух десятков в сутки, можно будет выпускать уже со второй половины июня, с двадцатых чисел. Это если сами кузова поставлять в Москву из Горького, а свое производство получится, скорее всего, наладить лишь к концу года: потребуется пресс на две тысячи тонн, а его быстрее просто не успеют в Иваново изготовить. Но заказ уже размещен, ивановские станкостроители к изготовлению пресса уже приступили.

– А со строительной техникой…

– Нехватка башенных подъемных кранов, но опять, это проблема строительства лишь в больших городах. Там, где идет строительство жилья по блочным проектам, а тем, где планируется застройка домами до четырех этажей, вполне хватает и автомобильных кранов.

– Но они же, насколько я помню, груз поднимают лишь до второго этажа, или я путаю?

– Нет, но их используют при постройке до трех этажей: наперекрытия второго груз поднимать у них стрелы хватает. А так как в основном строятся дома по проектам Ворсменского архбюро, то есть кирпичные, то выше пользуются уже подъемниками, выпускаемыми Горьковским лифтовым заводом и, если речь идет о заливке перекрытий, бетононасосами.

– То есть серьезных проблем у нас пока не обнаружено.

– Зато местами есть несерьезные. Как вы знаете, в Киеве было серьезное отставание при строительстве комбината ЖБИ, они и сейчас еще даже на половину мощности не вышли – а строить-то надо. И там местные… извините, слова не подберу, догадались стеновые блоки на заводе изготавливать из простого кирпича. Обосновывая это тем, что из блоков дом строить быстрее.

– А что тебе не так?

– Мне не так то, что ЗиС может перевезти только два таких блока, а если бы он вез просто кирпич, то на стройке из этих кирпичей можно уже четыре таких блока собрать. Да, каменщики на заводе блоки под крышей собирают, а на комбинате обещают наладить уже автомат, который из вообще без каменщика будет делать – но по сути это приводит к увеличению расходов на перевозку стройматериалов более чем на треть… к тому же, поскольку для изготовления блока кладку нужно производить несколько иначе, чем на стройке, а рабочим нормы установлены очень высокие, качество этих боков довольно невысоко… по предварительным отчетам более десяти процентов ломаются еще до того, как их на место на стену поставили. Их, конечно, тоже стараются использовать, но… Запретить так делать мы им не можем, они же подчиняются теперь республиканскому министерству, но я считаю, что за такое мы просто обязаны финансирование таких строек из Союзного бюджета полностью прекратить. Уж слишком дорого нам такие стройки обходятся.

– Сла… Товарищ Струмилин, вы тут закон и сами можете… и, наверное, даже должны дать соответствующие указания Минфину.

– Уже дал, просто информирую, на случай, если украинцы жаловаться на меня станут, чтобы это неожиданностью для вас не было…

Сессия у меня прошла очень неплохо, даже можно сказать хорошо. А вот что отлично, сказать уже было нельзя, все же старый «затык» с физикой никуда не делся и я с некоторых трудом по физике получил «хор». Чем несколько удивил Марию Тихоновну и она даже зашла ко мне уточнить, а не желаю ли я экзамен все же пересдать. Но я не пожелал, зато мы о многом другом поговорили, причем говорили вообще до позднего вечера и мне пришлось ее даже домой отвозить – но оно того стоило. Все же тетка было действительно очень умная и свою науку знала куда как лучше большинства знакомых мне (в «прошлой жизни») очень остепененных физиков.

А в последний день сессии парни из индустриального сказали, что они сделали столь нужный мне девайс: устройство ввода и вывода данных на перфоленту, управляемое в том числе и по командам, поступающим от компьютера. И меня больше всего в этом порадовало то, что и то место, куда его втыкать в компьютер предстояло, тоже уже появилось. В очень, мягко говоря, предварительном варианте, но появилось: в университете математики и физики, накинувшись довольно большой толпой на поставленную задачу, изготовили некий прообраз канала для ЭВМ, то есть устройства сопряжения вычислительной части машины и периферийных устройств. Пока что этот канал мог работать с одним периферийным устройством (причем все равно с каким, у него скорость ввода и вывода информации могла варьироваться от практически нуля до миллиона байт в секунду), но схема получилась уже полностью рабочей, а вообще в канале предусматривалась возможность работать одновременно с шестнадцатью устройствами одновременно – ну а реализовать эту «возможность» ребята собрались «уж точно до Нового года».

А еще они же (правда, уже другая группа) изготовили вообще «самую нужную бухгалтерам машину»: калькулятор. Простой такой калькулятор, который умел числа складывать, вычитать, умножать и делить. И калькулятор включал в себя уже отлаженную схему сумматора от готовой вычислительной машины, два шестидесятичетырехразрядных регистра, новую схему, которая в регистре число превращала в отрицательное и схему умножения двух чисел, тоже в готовой ЭВМ в принципе отлаженную, только сейчас ее расширили для работы с такими блинными регистрами. И результаты расчета выводились на дисплей из двух вакуумно-люминесцентных индикаторов. Вообще-то «калькулятор» работал с машинной тактовой частотой в десять мегагерц и при умножении больших чисел даже на глаз было видно, что «машина думает» – однако все равно «думала» она на порядки быстрее механических арифмометров. А потребляла при этом всего полкиловатта электричества и легко помешалась в небольшую тумбочку. Ну, по сравнению с творениями товарища Лебедева небольшую, и даже по сравнению с машиной Брукса: сорок пять сантиметров в глубину, метр-двадцать в ширину и восемьдесят в высоту. И ведь даже гудела она куда как тише, чем германский «Рейнметалл» на холостом ходу: я парням, которые систему охлаждения в нее ставили, намекнул, что если лопасти вентилятора делать несимметричными, то шума будет гораздо меньше.

Последнее я, конечно, не сам придумал: когда мне доводилась работать на машинах серии ЕС ЭВМ, я обратил внимание на то, что болгарские устройства шумят куда как тише отечественных, немецких или венгерских, и электронщики (а системный программист в те времена был лучшим другом этих электронщиков, ибо от последних зависело, сможет он сегодня поработать или нет) как раз и рассказали про «маленькую хитрость болгарских вентиляторов». Потом про эту хитрость народ как-то подзабыл, так как потом в компах уже сотни вентиляторов не ставили – а я сейчас вспомнил, и оказалось, что очень кстати.

И когда машина целиком уже заработала – с каналом, с новым пультом управления, на котором появилась кнопка «Загрузка» и переключатели адресов откуда данные загружать и куда, а так же кнопка «старт», запускающая программу с набранного адреса, то я буквально за пару дней отладил свою программу ассемблера и «перешел на следующий уровень». То есть приступил к разработке уже прикладных программ.

Точнее, я занялся составлением техзадания на прикладную программу, программу для бухгалтерии Зинаиды Михайловны. Она все же почти закончила матмех и поняла, что я говорю когда я ей рассказывал о необходимости разработки таких программ для того, чтобы бухгалтерия могла вычислительной машиной пользоваться. И допустила меня в «святую святых» своего министерства: в расчетный отдел, где усердно трудилось человек тридцать. И этим женщинам было строго-настрого указано, чтобы они мне очень подробно рассказывали что и зачем они делают и каким образом свои циферки считают – а так же я получил полный доступ ко всей финансовой документации. И, откровенно говоря, меня эта документация очень сильно удивила.

Ведь Минместпром отвечал за все жилищное (и социальное) строительство в республике, но я даже понятия раньше не имел, сколько и как всего у нас намечено выстроить и сколько ресурсов на это страна пускает. А заодно я узнал, что вот уже три года СССР, еще не полностью оправившийся от последствий войны, тратил буквально миллиарды на создание целой индустрии, которая должна была обеспечить людям нормальную жизнь. Все мои предшествующие потуги «дать людям жилье» на этом фоне выглядели детскими играми в песочнике: в стране только заводов по производству башенных подъемных кранов было четыре построено и запущено, три завода выпускали автокраны, а всего предприятий, производивших разнообразную строительную технику, уже было больше полутора сотен. И только в РСФСР было запущено больше ста шестидесяти заводов про производству сборного железобетона. Причем эти заводы вовсе не безличные блоки должны были производить: оказывается, по прямому указанию Сталина архитекторами были разработаны больше полусотни «типовых архитектурных орнаментов» для того, чтобы выстроенные из блоков здания были еще и красивыми (и разными, не выглядящими унылыми штамповками барачного типа). А формы для изготовления бетонных элементов вообще изготавливались из каких-то безумно дорогих сталей – но только такие могли на заводах прослужить достаточно долго. И я вспомнил, как в свое время отец моего приятеля рассказывал, что «при Хрущеве на два года задержали программу массового строительства из-за того, что дорогущий металл отправили за границу в виде металлолома, а затем два года из дерьма делали «упрощенные» новые формы для бетона».

А еще были выстроены и запущены несколько трубных заводов, заводы по производству различной арматуры от кранов для воды и ручек для дверей и окон до теплообменников горячего водоснабжения и централизованных отопительных систем. И буквально с нуля была создана целая промышленность по изготовлению керамических канализационных труб, способных работать в эпицентре ядерного взрыва – а под это три научно-исследовательских института организовали, которые занимались разработкой «оптимальных систем канализации». Ну да, гадят-то люди много, и в канализацию много чего спускают – и все это требовалось аккуратно и «незаметно для жителей населенного пункта» куда-то деть и там правильно переработать, чтобы не засрать всю окружающую город местность…

А еще я узнал, что у Зинаиды Михайловны была отдельная статья расходов, скромно озаглавленная «Хотелки Шарлатана», и запланированные (заранее запланированные, еще до того, как я с какой-то новой идеей к ней приходил) суммы меня приятно порадовали. По этой статье исключительно разные исследовательские программы финансировались, и по этой статье финансирование шло…

Точнее, по этой статье стояло ограничение для бухгалтеров планового отдела министерства, ограничение в «десять процентов от доходов, полученных от программ, инициированных Шарлатаном за предыдущие три года». И меня удивила даже не щедрость Зинаиды Михайловны, а получаемые по этой статье суммы: оказывается, я-то довольно много «наработать» успел. Ну и «расходная часть» этой статьи меня порадовала: некоторые идеи я просто так, вскользь упоминал, а специально выделенные люди идеи мои рассматривали и запускали в работу. Таким образом в Дзержинске появился «местпромовский» Институт тонких пленок, который сего-то меньше года как заработал, но уже начал денежку в бюджет приносить, причем не особо и мелкую.

Вообще-то магнитофоны в стране производились уже четвертый год, сначала киевляне начали выпускать страшного монстра под названием «Днепр», затем еще несколько заводов подключилось, а в Москве вообще приступили к производству «репортерского» переносного магнитофона, работающего на батарейках. Правда, чемодан с батарейками репортеру должен был специально выделенный очень крепкий мужик носить, но не в этом суть. Суть было в том, что пленку для магнитофонов в СССР пока никто не делал, и использовалась пленка германская, причем ацетатная. А в институте тонких пленок придумали, как делать пленку уже лавсановую, причем ее стали там же, на опытном заводике института, и выпускать. И пленку они уже выпускали двух видов: толстую, как основу для кино- и фотопленок, и совсем тонкую, как основу для пленок магнитных. К тому же последнюю они придумали как сразу магнитным лаком покрывать – а вот это было уже по-настоящему интересно. И я, бросив все прочие дела, помчался в Дзержинск: это же ведь совсем недалеко. А то, что за эту поездку я очень больно получил по мозгам от соседки, было уже не очень-то и страшно…

Глава 17

Вообще-то Светлана Андреевна мне головомойку устроила не сразу как я вернулся из Держинска, а вообще через день, в воскресенье. Когда все мои родственники убыли в Кишкино. То есть убыла лишь Валька, остальные по стройотрядам еще в июне разбежались, а она на лето работать устроилась в университете. Но по воскресеньям каждый раз уезжала домой, и соседка, похоже, именно того, когда я один останусь, и дожидалась. Впрочем, я так и не понял, почему: она ко мне зашла, сказала, как обычно, «мы сейчас в одно место съездим», усадила меня в свою машину и мы поехали. Вот только не на аэродром и не в Кремль, а к ней на работу: ее служба размещалась в небольшом домике на Краснофлотской. Домик снаружи выглядел так, как будто его вообще не ремонтировали с времен, когда улица еще называлась Ильинкой, но внутри он оказался очень даже ничего. И, несмотря на воскресный день, в приемной перед кабинетом, который меня завела Светлана Андреевна, сидел за столом молодой парень, явно не простым секретарем подрабатывающий.

Соседка завела меня в кабинет, отделенный от приемной двойной дверью с очень интересным тамбуром, усадила в кресло, сама села за стол:

– Ну что, Володя, поговорим? Ты уже давно не мальчик, через год совсем взрослым станешь, а ведешь себя как мальчишка. И ведь сам же прекрасно понимаешь, что половина того, что ты делаешь, сильно связана с оборонной промышленностью и является вещами секретными, а сам…

– Я никаких секретов не разглашаю!

– А я не об этом говорю. Ладно, давай с другой стороны зайдем. Ты и мальчиком был очень необычным, много всякого и очень полезного придумал и даже как-то заставил множество людей тебе помочь эти, опять повторю, очень полезные дела сделать. Но… опустим работы, связанные с обороной, хотя они вообще все оказываются связанными, но и внешне совершенно мирные твои дела очень многих людей заставляют нервничать. И черт бы с иностранцами, ты изрядно портишь жизнь и многим советским… гражданам. Которых лично я товарищами назвать при всем старании не могу, но они в состоянии тебе жизнь очень сильно испортить.

– Вы о тех, кто приходил по мою душу в университет?

– Нет, там просто… В общем, ты в чем-то был прав, в республиках довольно многие… граждане слишком уж озабочены местечковыми вещами и часто дела ведут в ущерб всему Советскому Союзу, вот и на Украине решили себе забрать самых перспективных ученых. Послали гонцов, чтобы сагитировать лучших студентов и аспирантов на Украину перебраться, а чтобы им руководство учебных заведений особо в этом не мешало, отправили с такой миссией руководителей местной милиции. Можешь гордиться: по твою душу к нам прибыл лично заместитель МВД республики! И я уже, кстати, отправила представление тебя на очередную правительственную награду: ты тем, что сразу побежал мне о безобразии доложить, сильно помог пресечь эту, в общем-то совершенно незаконную, акцию. Но не в том дело… – она замолчала, и я , не удержавшись, поинтересовался:

– А в чем?

– В том, что твои проекты часто очень сильно мешают некоторым товарищам из республик в карьерном росте, и они на тебя очень, очень из-за этого злы. То есть они злы не конкретно на тебя… – она опять замолчала, но, увидев, что я снова хочу ее о деталях расспросить, рукой сделала жест, призывающий меня заткнуться:

– Не торопи меня, я думаю, как бы это тебе объяснить попонятнее. Возьмем последний пример: ты поперся в Дзержинск в Институт тонких пленок…

– Но они пока что единственные, кто может сделать кое-что очень мне нужное!

– Я же сказала: молчи и слушай. Когда ты только придумал, что такой институт, причем с довольно мощным опытным заводом, может оказаться стране крайне необходимым, мы постарались сделать так, чтобы вообще никто не понял, что он учреждается по твоему предложению. Потому что институт этот своим появлением фактически отменил строительство химического комбината в Шостке и аналогичного уже научно-исследовательского института в Ирпене. А это задавило амбиции сразу десятка так называемых академиков украинских наук, – Светлана Андреевна при этих словах как-то хищно улыбнулась, – и сэкономило Союзу почти что четверть миллиарда рублей. Которые, как ты сам понимаешь, украинские академики и их покровители в республиканском правительстве получить и промотать уже не смогли. Но мы-то буквально наизнанку выворачивались, чтобы никто не смог связать появление этого института с тобой – а ты туда поперся чуть ли не во главе праздничной колонны и, возможно, проявил свою связь с институтом. Хорошо еще, что в институте твой заказ все же посчитали достаточно важным и пошли его регистрировать в первый отдел, но ведь ты им по секретность работы вообще ничего не сказал!

– И что? Мне теперь что ли вообще ничего не делать чтобы никто не догадался что я что-то собираюсь изобрести?

– Так, слушай и запоминай: тебе уже семнадцать и, я надеюсь, склероз у тебя еще не начался. Меня сюда послали в том числе чтобы и тебя прикрывать от… от кого надо прикрывать. Потому что у тебя мозги устроены так, что ты как-то предугадываешь очередные потребности государства и заранее проводишь подготовку к тому, чтобы эти потребности было реализовать просто и недорого. Да, я знаю, что ты всю эту подготовку ведешь чтобы сделать что-то такое, о чем вообще никто еще не подозревает, и никому ты не говоришь, что, собственно сделать собираешься. Но в любом случае пользы от тебя стране так много, что потерять тебя как источник этой пользы никто не хочет. Собственно, именно поэтому пока что на твои затеи средства выделяются практически сразу и без ограничений… пока они именно пользу в конечном итоге приносят.

– Не так уж много денег я и трачу…

– А никто и не говорит, что много, речь не о том. Речь о том, что когда люди внезапно теряют десятки, сотни миллионов, которые они уже посчитали своими, то их действия могут оказаться крайне… неразумными. А мне тебя защищать очень и очень непросто: я же не могу постоянно ходить за тобой, размахивая пистолетом.

– Конечно не можете, ведь тогда меня просто из винтовки издали…

– У тебя не получится вывести меня из себя, я уже изучила твою методику по доведению людей до бешенства. Значит так: с сегодняшнего дня ты вообще никуда без моего личного разрешения не ездишь и никакие заказы для своих работ не размещаешь. Если тебе что-то будет нужно, зайди ко мне в гости, за солью, скажем, и запросы свои мне лично передай. Все, что попросишь, в разумных, конечно, пределах, мы тебе доставим.

– А мне часто нужно просто людям что-то объяснить…

– А объяснять что-то будешь людям, которых соответствующие организации отправят в командировку в Горький, в университет – и это будет уже не твоей инициативой, а неизбежной, хотя и не особо приятной, общественной работой. С первого сентября тебя изберут членом комитета комсомола университета и назначат заместителем секретаря комитета по научной работе. И не криви рожу, ты же именно такой работой всегда и занимаешься: сам ничего не делаешь, а только другим рассказываешь, как что-то делать нужно. Ну, это я образно выразилась, – уточнила она, глядя на мою возмущенную физиономию, – но внешне это выглядит именно так. Но пока это выглядит именно твоей инициативой, а отныне это будет выглядеть совершенно иначе. Ты все понял?

– Понял я, понял. Что, даже к Маринке съездить нельзя будет?

– Ты Чугунову имеешь в виду? К ней ездить можно, я тебе даже отдельный список уже составила, куда ты можешь кататься когда угодно, разрешения не спрашивая. И заказывать там что пожелаешь. Со всеми, с кем ты успел поработать года так до пятидесятого… до сорок девятого, и кто является уже всем известными твоими личными друзьями, общайся без ограничений. Однако все же меня о своих заказах все равно информируй: сами по себе такие твои контакты никого не напрягут, а вот то, что на этих предприятиях будет делаться, может вызывать и нездоровый интерес у некоторых личностей.

– Понятно…

– Я рада, что тебе понятно. Тогда последний вопрос: тебе уже семнадцать все же, как у тебя обстоят дела с девушками?

– А вот это не ваше дело!

– Ошибаешься. Поясню: если как-то обстоят, то ты прав, а если не обстоят, то у тебя скоро появился девушка. Даже симпатичная, но ты по этому поводу вообще не переживай: другого телохранителя мы тебе незаметно приставить не можем, а если у тебя возникнут теплые отношения с переведенной из Томского университета сокурсницей, то это вообще никого не удивит.

– Мне что, с ней…

– Тебе с ней ничего. Можешь ее в кино сводить, цветочки на восьмое марта подарить… и вообще она тебя почти на десять лет старше.

– И буду я выглядеть…

– Не будешь, сам увидишь. Ну что? Соглашайся, потому что в противном случае нам придется тебя вообще из университета… недалеко, сам догадайся куда, и мы даже заочное обучение тебе организуем…

– Ну давайте попробуем. А девочка-то эта хоть немного в математике смыслит? Я на предмет сокурсницы.

– Не совсем… то есть смыслит, но не совсем сокурсница она будет, ее на первый курс зачислят. Уже зачислили, а трудностей в обучении у нее будет, пожалуй, даже побольше, чем у тебя: она-то на самом деле университет уже закончила. Ну все, обо всем поговорили, обо всем договорились. Поехали домой, только, надеюсь, тебе еще напоминать не надо: все, что в этом кабинете говорится, вне его никто никогда узнать не должен.

– Как хоть девочку-то зовут?

– Узнаешь, – и впервые за весь день Светлана Андреевна широко и радостно улыбнулась.

Когда есть ассемблер для машины, можно уже относительно приличные программы писать. Вот только чтобы писать программы, требовались программисты – а их пока еще не было. Вообще не было – но были математики, которые, если им дать основы знаний в области программирования, могли все же небольшие программки составить. Совсем небольшие, но если правильно распределить задачи между людьми, то в результате может получиться что-то уже интересное. А интересное я для ребят уже придумал.

Правда, тут возникла мелкая неувязочка: все студенты, аспиранты и преподаватели, оставшиеся на лето в университете, были заняты в проекте по созданию и доработке вычислительной машины, а все, этим не занявшиеся, разъехались по стройотрядам. Но мне все же удалось сколотить небольшую, человек в пятнадцать, группу, которая все же занялась написанием разных модулей на ассемблере, причем в группу входило и несколько человек из индустриального (то есть все же уже политехнического) института, и даже четыре девчонки из педагогического. И сразу пятеро молодых парней, которых мне прислала соседка, так что я вообще не знал, откуда они – но математику парни знали более чем неплохо. И вся эта команда с огромным энтузиазмом занялась разработкой… в общем, это можно было назвать чем-то вроде интепретатора бейсика. Вот только я, слегка так пораскинув мозгами, решил все же не на английский опираться, а на латынь, потому что незачем «работать на вероятного противника». И поэтому переменные у меня в языке объявлялись как var от слова variabilis (и пусть хоть кто-то скажет, что это не так) для числовых переменных и lit для строчных, а конструкция «если-иначе» записывалась как si-alt (и тут уж точно никто не придерется), а внутренние блоки заканчивались кодом fin. В первом варианте интерпретатора я просто «оставил место для функций», реализацию этой опции оставив на потом, зато все остальное алгоритмически было реализовать исключительно просто. И, что было особенно важно, такой код можно было не только интерпретировать, но и транслировать в машинные команды, в будущем, конечно, транслировать – а это уже открывало совершенно новые горизонты. Тоже на будущее, и я все же хорошо помнил, что такое «горизонт»: воображаемая линия, достичь которой невозможно. Ну, невозможно, но никто же не запретит к этому стремиться?

Язык, конечно, получился очень корявым, однако уже в середине августа удалось получить первый как-то работающий вариант. То есть теперь появилась возможность определять переменные (пока только числовые), выполнять над ними четыре арифметических операции, вводить в программу данные с перфолетны и выводить на перфоленту результаты расчетов. С тем, чтобы потом, в спокойной обстановке, эти результаты напечатать на телетайпе, к которому присобачили восьмидорожечную ленточную читалку. Вывод шел пока только на перфоленту потому, что сделанный в политехе перфоратор пробивал в ленте дырки со скоростью проядка двухсот символов в минуту, а телетайп печатал впятеро медленнее. Я так извращаться, чтобы что-то посчитать, просто не смог бы – а вот люди, которые в жизни слаще морковки ничего еще не ели, просто накинулись со своими задачами на комп. Разные люди, и некоторых даже куда-то в экзотические места посылать было крайне неудобно, так что мне пришлось отдельное «собрание» по этому поводу созывать. Небольшое такое собрание, на котором только три человека присутствовали: я, соседка и Зинаида Михайловна:

– Милые дамы, – начал я, и Светлана Андреевна сморщилась, как будто лимон сырком сжевала, и Зинаида Михайловна широко улыбнулась, – я собрал вас, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие…

– И кто у нас в роли ревизора? – не удержалась соседка.

– Никто. У нас известие иного плана: из-за наплыва желающих что-то посчитать мы не можем этим желающим дать нормальный инструмент для того, чтобы они могли посчитать то, что они хотят. У меня в группе разработкой системы для написания программ не специалистами по вычислительным машинам занимается двадцать пять человек, и каждому, чтобы свою часть работы сделать, нужно минимум час в сутки машинного времени выделить – а разные гости занимают уже на свои работы часов по двадцать. Причем они даже не понимают, что занимают его напрасно – и вот с этим нужно как-то бороться.

– Ну и борись, мы-то тут причем? – недовольно поинтересовалась Светлана Андреевна.

– Я же не распоряжаюсь доступом к вычислительной машине, этим как раз вы занимаетесь…

– А я не занимаюсь, – тут же встряла Зинаида Михайловна.

– Но вы занимаетесь постройкой завода, который должен такие машины делать в достаточном количестве, и вот этот процесс вы должны максимально ускорить. А вы, Светлана Андреевна, должны как-то объяснить своему руководству, что если моя группа нормальный инструмент для программирования не создаст, машины, которые будут на этом заводе изготавливаться, будут использоваться хорошо если на один процент своих возможностей. На самом деле даже меньше, чем на один процент: сейчас то, что гости именуют программами, обсчитываются за считанные секунды, но после этого многие часы тратятся на вывод никому не нужных результатов их расчетов.

– Почему это никому не нужными? – возмутилась соседка.

– Потому что сейчас они с огромным трудом пытаются просто отладить свои программы и в девяноста девяти процентов своих попыток они результаты получают неверные. Так как они или ошибки в алгоритмах делают, или данные в программу вводят неправильно и вообще неверные.

– То есть ты предлагаешь…

– Я предлагаю до Нового года вообще посторонних к машине не подпускать. Тогда после Нового года можно будет специалистов из числа этих гостей отправить на месячные примерно курсы программирования, где они хотя бы поймут, как правильно программы составлять и, что важнее, разберутся в том, что вообще возможно посчитать, а что уже нет. То есть что пока на этой машине посчитать нельзя – и вот тогда, когда и машин станет больше, и средства программирования вменяемые появятся, от вычислительных машин польза-то себя и проявит.

– Сколько? – привычно решила уточнить Зинаида Михайловна.

– Понятия не имею. Я не знаю, то есть совершенно не знаю, как эти машины вообще делаются и что для нового завода будет нужно. И тем более не знаю, поскольку половину необходимых для удобства в использовании этих машин внешних устройств в политехе только еще делают.

– До нового года, говоришь… – задумчиво произнесла Светлана Андреевна, – пожалуй, до Нового года я смогу сдерживать поток желающих приобщиться к твоему чуду электрической техники. По крайней мере до тех пор, пока в Москве так и не поняли, что у тебя машина на самом деле считает в сто тысяч раз быстрее, чем машина товарища Лебедева… Ты, скорее всего, прав, точнее, даже сильно преувеличиваешь: твоя машина сейчас, как я понимаю, по-настоящему работает несколько секунд в сутки… Зинаида Михайловна, если я к вам направлю несколько инженеров, которые смогут быстро разобраться в том, что для нового завода требуется…

– Буду очень рада. Но вы сможете… то есть это в рамках ваших полномочий? Завод-то в Карачеве строится, а это уже Брянская область…

– Решу вопрос. А ты, Шарлатан, мне ответишь за курсы программирования. Лично ответишь, как начальник этих курсов.

– Я же пока только студент третьего курса.

– Ты бессовестный и наглый шарлатан, но пока что, как я понимаю, кроме тебя вообще никто не знает, как для придуманной тобой машине на придуманном тобой языке правильно программы писать. Так что после учебы поработаешь еще и начальником этих курсов, старшим и, боюсь, пока единственным на них преподавателем. Я, кстати, тоже к тебе на курсы запишусь: нужно же мне понимать, где ты еще всем наврать собираешься и зачем…

Первого сентября в университете начались занятия, а уже второго по расписанию у нас была физкультура. Вообще-то я бы с удовольствием от этого развлечения отмазался, ведь тратить по две пары дважды в неделю мне просто было жалко, но я помнил, как в «прошлой жизни» с окончанием обязательных занятий по физо учиться стало на самом деле просто труднее, так что я героически занятия посещал. И, так как выбор «специальности» оставался все же за студентами, записался на волейбол. Собственно, играли мы далеко не все время, все же пока еще существовали всякие «нормы ГТО» и приходилось и бегать, и прыгать в разные стороны, а сейчас вроде даже плавание в программе появилось, так как в новом «спортивном» корпусе появился собственный университетский бассейн – и это мне нравилось даже больше, чем стучать по мячику. Потому что играл я откровенно плохо, хотя в четвертом семестре, когда я действительно заметно вырос, и игра стала мне определенное удовольствие доставлять. Но второго сентября поиграть не удалось: летом во время стройки площадку на улице грузовиками превратили в подобие танкового полигона, а новенький спортзал настолько яростно аромал свежеокрашенными стенами, что в нем о спорте даже думать не приходилось. Так что все отправились на наш небольшой стадиончик просто побегать и попрыгать – но не сложилось. То есть лично у меня не сложилась: когда наша команда только пробежала первый круг по стадиону, меня остановила преподавательница как раз из секции прыжков:

– Шарлатан, ты сегодня на машине приехал?

– Что-то перевезти надо?

– Кого-то. У нас тут первокурсница ногу повернула. Вроде ничего опасного, но ходить ей… не сочтешь за труд студентку до дому довести? Тут недалеко, с вашим тренером я договорюсь.

– Да не вопрос, а где первоклашка-то? И куда везти?

– Да вон сидит. Сейчас тогда ей сумку с вещами из раздевалки принесут, а живет она недалеко от автозавода, она сама точнее скажет.

Я посмотрел на стоящие вдоль беговой дорожки скамейки, на одной действительно сидела… даже не девушка, а девочка, и даже поза ее выражала какую-то грусть и боль.

– Она что, даже до раздевалки дойти не может? Тогда я пойду переоденусь быстренько и к стадиону подъеду. Только вы кого-то ворота открыть пришлите…

Никто, конечно, ворота не открыл: первоклашку две девицы просто подвели ко входу на стадион, скорее даже, подтащили – и аккуратно ко мне в машину на заднее сиденье и закинули. Я запихнул ее сумку в багажник, сел за руль:

– И куда везти? То есть мне сказали, что к автозаводу…

Понятно, почему ее тренер попросила девочку подвезти: пока что в ту сторону можно было доехать только с пересадкой, а если хочется побыстрее доехать, то вообще с двумя. А с подвернутой ногой это проделать и сложно, и все же действительно больно.

– На шоссе Энтузиастов в новые дома у автозавода. Я там с сестрой живу, она сейчас практику на заводе проходит.

– Ну и молодец… только ты мне потом покажи точно дом, а то с подвернутой ногой бродить дело малополезное.

– Наверное, я не знаю, никогда не пробовала. Меня зовут Ю Ю.

– Как?

– Ю Ю. Ю – это фамилия, а Ю – это имя, смотри не перепутай. Вообще-то они по-разному пишутся, но только по-китайски по-разному. Светлана Андреевна сказала, что я теперь буду вашей девушкой… то есть мы должны изображать влюбленную пару, а на самом деле я буду вас охранять. Вы уж извините, я просто ничего другого не придумала, чтобы с вами быстро познакомиться, ведь я не могу к вам в гости просто так зайти и уж тем более в гости к товарищу Уткиной.

– Ю Ю, а как вы меня собираетесь охранять? Вы же… извините, но вас можно просто в авоське унести.

– Это не страшно. У меня хорошая школа в боевых искусствах, а еще я вице-чемпион Маньчжурии по стрельбе из пистолета. И не только по мишеням.

– Понятно… И когда мне нужно будет в вас влюбляться?

– Можно сразу, можно немного погодя. Вы меня сейчас всю такую пострадавшую домой проводите и там мы все вопросы и обсудим. И давайте все же на «ты» перейдем: во-первых, среди студентов обращение друг к другу на «вы» не очень принято, а уж у влюбленной пары…

– Ну давай. А раз уж мы влюбленная пара, то кое-что должны друг о друге знать. Например, сколько тебе лет?

– Двадцать четыре, но по документам еще шестнадцать, в конце сентября семнадцать будет, двадцать шестого.

– А выглядишь еще моложе.

– Просто европейцы не умеют определять возраст наших женщин по виду… хотя я и для китайца выгляжу достаточно молодо. А день рождения у меня и в самом деле двадцать шестого, так что ты не забудь, подаришь мне что-то красивое, я просто не знаю, что у вас дарить принято. Но не цветы: у нас цветы в других случаях… дарят.

– Хорошо, подарю тебе автомобиль.

– Глупости все же делать не стоит.

– Ты машину водить умеешь?

– Умею.

– Тогда это не глупости будут, а знак моей глубокой и искренней любви: все же знают, что денег у меня достаточно.

– Это будет глупостью: как тогда ты меня будешь на своей машине возить?

– Действительно. Но тогда непонятно, как ты меня охранять будешь: ты же на автозаводе живешь, а я…

– Вот это и обсудим: как мне перебраться жить к тебе поближе. Светлана Андреева уже предложила несколько вариантов, выберем тот, который тебе больше всего подходит.

– Ю Ю, а ты замужем?

– Если мы влюбленная пара, то называй меня просто по имени, по фамилии и имени звучит слишком уж официально.

– Хорошо. Ю, ты замужем?

– Нет, а какое это имеет значение?

– Ну, мы влюбились – и женились, тогда ты сможешь просто у нас в квартире жить.

– Тебе же всего семнадцать.

– Пока да, но мне еще три года только в университете учиться. А наши законы позволяют при определенных условиях и раньше жениться.

Ю Ю рассмеялась:

– Я обдумаю твое предложение, время у нас еще есть, тем более определенные условия вряд ли наступят. А пока займемся твоей физической формой: я видела как ты бегаешь, и мне твоя форма не нравится. А ты должен и сам уметь себя при необходимости защищать – но пока ты слаб…

– Я бы этого не сказал.

– Я вижу, что ты недостаточно силен, чтобы защищать себя, но мы это исправим достаточно быстро. Раз уж мы такие влюбленные, ты же не откажешься немного позаниматься физической подготовкой с любимой девушкой? И это – приказ. Все, теперь заезжай вот в тот двор… вот сюда поверни, теперь к третьему подъезду. Хорошо, бери сумку и веди всю такую покалеченную меня домой. Аккуратнее, у меня же нога вывернута!

– А разве не другая?

– Милый, здесь никто не видел, какую я подвернула на стадионе. Но что стоишь, пошли, нам еще много чего обсудить будет нужно сегодня…

Глава 18

Квартира у Ю Ю оказалась стандартной малогабаритной «трешкой», и первое, что я в ней увидел, было большой фотографией, висящей на стене, на которой, как мне показалось, Ю Ю была просто дважды сфоткана. Но она, глядя на мою несколько ошарашенную физиономию, тут же пояснила:

– Это я с сестрой, ее зовут Ю Юи, и она работает сейчас на автозаводе. Весной окончила автодорожный, теперь здесь опыта набирается, а в следующем году поедет уже в Китай помогать в пуске такого же завода там. Только на самом деле она младшая моя сестра, на год младше, но она вообще-то знает, где я работаю. И официально она – старшая, так что и ты к ней должное уважение проявляй. А теперь… подожди минутку, я переоденусь и мы займемся работой…

«Работать» пришлось часа полтора: Ю рассказала мне, как я должен буду вести себя, чем заниматься (в плане «обучения самозащите») – и я понял, что вкалывать, причем чисто физически, мне придется не по-детски. Потому что она мне показала, чего я буду должен достичь к концу учебного года, на себе показала: просто присела на одну ногу, вторую вытянула вперед вдоль пола и в такой позе минут пятнадцать делилась со мной планами на мое «физическое совершенствование».

А под конец сказала, чтобы я не расстраивался особо: оказывается, то, что она мне продемонстрировала – это «всего лишь начальная стадия подготовки, в китайских школах такому обучают вообще за полгода, даже меньше». И предложила через пару недель записаться в новую секцию, которую уже она вести станет, а называться эта секция будет «секцией восточных спортивных танцев». Ну да, только танцев мне и не хватает в этой жизни…

Еще она сказала, что где-то недели через две она запишется в группу, занимающуюся разработкой программ для уже периферийных устройств, а на мой вопрос, уж не китайская ли она шпионка, она показала удостоверение старшего лейтенанта Госбезопасности и сказала, что ее отец был начальником как раз контршпионского отдела НКВД во время войны. И очень серьезно порекомендовала в этом удостовериться у Светланы Андреевны:

– Она мне рассказала, что ты – парень очень непростой, а между влюбленными не должно быть никаких неясностей и тайн, иначе окружающие заметят, что что-то тут не так. Нам нужно полное, абсолютное доверие друг к другу, иначе мы просто провалим работу.

– Ну провалим, и что?

– Меня, скорее всего, просто переведут в какое-то очень неприятное место… после того, как тебя вообще убьют, а мне очень не хочется защищать советские военные тайны от белых медведей. Так что давай сразу договариваться: между нами никаких секретов быть не должно. Да, чтобы тебе было с этим проще смириться: вот, смотри: мой допуск по первой форме и вот еще мой пропуск-«вездеход». Мне же придется тебя сопровождать везде, а враг, как известно, хитер и коварен. Ты обедать будешь? Рекомендую не отказываться: Юи очень вкусно готовит, а ты наверняка в жизни такую еду еще не пробовал.

Ну, в этой жизни точно не пробовал: сестренка Ю Ю приготовила классический чаомэйн и жареную свинину в кисло-сладком соусе. И Ю эту еду очень быстро разогрела в настоящей микроволновке (их всего-то весной начали выпускать на одном из горьковских заводов)! А затем она – с большим ехидством в глазах – поставила передо мной миску с едой и рядом положила палочки. Очень хорошие и дорогие, из какой-то кости. Себе тоже так же стол сервировала и тут же принялась еду поглощать, ловко палочками орудуя. Ну я хмыкнул, и тоже приступил к трапезе: человеку, много лет проработавшему за океаном, где четверть населения кормится в мелких китайских ресторанчиках, к палочкам не привыкать. Ю на это посмотрела, ехидство в ее глазах погасло и она сделала несколько неожиданный для меня вывод:

– Мне кажется, что ты себя защищать научишься куда как быстрее, чем я сначала думала. А мышцы… мышцы мы тебе за пару месяцев укрепим до требуемого уровня, тут главное – не лениться. А уж лениться я тебе точно не дам.

И с таким напутствием я отправился домой: там тоже дел более чем хватало. Причем «дела» заключались в основном в том, что мне приходилось обустраивать своих «двоюродных». Васька-то уже на пятом курсе учился, и он приготовился жениться – но со свадьбой не спешил, так как в мою квартиру он жену приводить считал делом совершенно неправильным. И, в общем-то, правильно считал, но вот если бы он ее в свою квартиру мог привести, то наверняка свадьбу назначил бы прям на следующей неделе. Однако в стране Советов квартиры выдавали в соответствии со строгими правилами, мне не всегда понятными, а, скажем, квартиры кооперативные пока что только в Москве появились, да и то исключительно «для деятелей искусства». Поэтому я поехал сначала договариваться о том, чтобы Мария Тихоновна (уже окончательно университет покинувшая и даже переселившаяся в новенькую квартиру напротив НИРФИ) из фонда института Ваське квартиру «заранее» выделила: братец-то как раз, в соответствии со специальностью, к ней должен был весной распределиться. Возражений у товарища Греховой не было – но пока и квартир готовых не имелось: в городке института за лето выстроили еще шесть «больших» жилых домов, но это были пока лишь пустые коробки, а отделочные работы там должны были как раз весной и закончить. И это директрису НИРФИ тоже сильно раздражало, ведь у нее уже немало сотрудников «стояли в очереди на жильё», ютясь где-то в коммуналках или даже в общежитиях – так что ей мое предложение о «досрочном завершении отделочных работ в одном здании» очень понравилось.

Зинаида Михайловна, когда я к ней пришел со своей очередной идеей, меня даже обзывать вообще никак не стала:

– Знаешь, я начинаю сожалеть, что не родилась змеей. Я читала, что есть такая плюющаяся кобра, которая ядом в глаз жертве плюется – и вот если бы я такой коброй была, ух бы я в тебя плюнула!

– Это вряд ли. Потому что моя идея финансового ущерба совсем министерству вашему не нанесет, а наоборот, денежку сэкономить поможет.

– Это ты как себе представляешь?

– Очень просто: сейчас в области, в селах у мужиков, которые в стройбригадах летом работали, работы, собственно, и нет, так что если их пригласить с оплатой по минималке, то большинство с радостью согласится: все же заработок лучше, чем просто сидеть на попе ровно и ждать весны. А здания уже выстроены, тепловой контур в них обустроен, тепло и вода уже подается, да и канализация функциональна. То есть если они приедут, поставят в доме пару унитазов и раковин, то они уже и ночевать прекрасно смогут от места работы на отходя. А практика показывает, что бригада из пяти человек всю отделку в квартире полностью за неделю выполняет, еще и время на перекуры у них остается. А если им оплату установить по факту выполненных работ…

– Ну и где тут экономия?

– Где-где… В октябре, если все это быстро провернуть, в квартиры уже народ заселится и будет квартплату сразу вносить. Небольшая, конечно, копеечка, но все же получать ее нужно будет, а не отдавать. И не нужно будет напрасно за отопление совершенно нежилого здания коммунальщикам деньги платить.

– Считай, что убедил. Назначаю тебя прорабом на эту работу, в бухгалтерии найди Иру Лаптеву, ты ее точно помнить должен – и вперед! Но учти: деньги я на эти бригады буду пока выплачивать из Шарлатанского фонда, так как у нас все прочие фонды практически исчерпаны. На этот год исчерпаны, я в твой фонд после Нового года деньги верну. Ну что, берешься?

– А куда мне деваться-то? Мне из НИРФИ столько еще нужно полезного выковырять!

– Ну да, у тебя все так: вроде смотришь – Шарлатан сплошной благотворительностью занимается, а приглядишься – нетушки, это он опять что-то для себя выцыганить хочет… Все наряды и накладные сразу к Лаптевой носи, меня больше с этим не беспокой…

Наобещать-то можно было очень много, в том числе и бригады отделочников собрать, но проделать такой трюк в реальности оказалось очень непросто. Хотя бы потому, что за лето в стране успели столько всего выстроить, что отделочников не хватало просто катастрофически. Конечно, Горький показателем считать было бы не совсем верно, но за лето в городе поставили жилых «коробок» общей площадью под два миллиона метров и в том же НИРФИ сдача домов потому и задерживалась до весны, что просто некому было дома эти закончить: все, способные держать в руках шпатель и мастерок, уже где-то героически трудились. Но жизнь в деревне – она многому хорошему учит, так что я знал, где можно еще найти «трудовые резервы».

В конце сентября полевые работы в колхозах закончились и все «полевые бригады» разбрелись по домам. Разбрелись «проедать полученное по трудодням» – а тут им я предложил немного денежек все же заработать. Конечно, бабы работали не очень быстро, но очень тщательно: уж каждая могла свою печку так глиной обмазать, что по ее стенке можно было линейки проверять. И вообще весь уход за домом в деревнях всегда на баб ложился (кроме, конечно, работ, где требовалась грубая мужская сила), так что у меня меньше чем за неделю получилось собрать сразу четыре «летучих бригады», в основном из баб и состоящих, которые начали отделочные работы одновременно в четырех подъездах жилого дома. А «летучими» эти бригады были потому, что там каждая работница трудилась дня три подряд всего, после чего менялась с прибывшей ей на замену односельчанкой, так что и домашние дела у них не забрасывались. Конечно, пришлось и «грубую мужскую» к работе привлекать, все же установка всякой сантехники – работа именно тяжелая физически (что стоит хотя бы чугунную ванну на место поставить), но и некоторое число колхозных рукастых мужиков удалось на работу в город сманить. В основном МТС-овцев: у них, конечно, основная работа по ремонту сельхозтехники как раз только началась, но все они прекрасно знали, что свою основную работу они закончат уже в январе (или в феврале, если на недельку-другую в октябре «посачкуют»), так что уже к двадцатым числам октября один дом в городке НИРФИ был полностью сдан.

А Лаптева, глядя на получившийся при завершении этих работ баланс, уже самостоятельно стала договариваться с бригадиршами о том, чтобы и остальные дома в городке таким же манером «досрочно сдать»: дело-то действительно оказалось и с финансовой точки зрения выгодным. Правда, один «тонкий момент» остался незакрытым: по проектам полы во всех новых домах (по крайней мере в Горьком, о других областях я просто ничего не знал) должны были класться паркетные, но пока паркета просто не было и до марта его и взять было негде. Так что полы пока клались дощатые, с условием, что их будут уже летом перекладывать – но ни один их получивших «совершенно внезапно» к празднику новенькие квартиры работников НИРФИ против этого не возразил. Я думаю, никто бы не возразил даже если бы им сказали, что полы такими навек останутся: все же отдельная квартира – это, по сравнению с общагой или коммуналкой, вообще что-то близкое к раю, а паркет – его ведь большинство людей раньше и не видели.

А нехватка паркета было обусловлена тем, что опять «береза закончилась», а вот дуб, можно сказать, еще и не начинался. То есть дуб-то в природе имелся, и даже на лесных складах имелся – однако его в основном пустили на мебельные фабрики. Я слушал, что сейчас какая-то специальная комиссия была организована, которая должна была подсчитать «наличные запасы дерева на корню» и определить, сколько чего когда можно будет рубить, но пока что «в наличии» имелись лишь «неограниченные запасы березы», которую уже в конце ноября можно будет начинать массово добывать.

А еще имелись «неограниченные запасы» кварцевого песка. И кафедра кристаллографии университета, которая разработала способ получения из этого песка чистого кремния. А теперь они совместно с кафедрами химфака придумывали, как из этого сделать очень нужные стране электронные приборы. Вообще-то товарищ Бещев очень внимательно прочитал «записку», подготовленную кристаллографами и выделил кафедре на исследования почти миллион рублей. Не напрасно выделил, на кафедре все, что обещали, сделали – и даже чуть больше уже сделать успели, так что теперь Минместпром срочно строил в Шарье (это уже в Костромской области) новенький завод. А к заводу еще и электростанция прилагалась, тоже «местпромовская»: по каким-то странным нормативам министерство электростанций СССР могло строить ТЭЦ лишь мощностью от пятидесяти мегаватт и выше, а в городе станция была запланирована на сорок мегаватт. Я об этом узнал (то есть об электростанции) когда в Кишкино скатался на воскресенье, дядя Алексей сказал, что на ворсменском котлозаводе приступили к постройке сразу четырех сверхкритических котлов для Шарьи (а еще узнал, что турбины и генераторы там уже какие-то другие, не ворсменские будут ставиться), в затем я уже в бухгалтерии Минместпрома уточнил, что завод в Шарье должны будут уже весной запустить – и очень сильно этому порадовался.

А еще я порадовался тому, что еще в октябре заработал КЗВМ – Карачевский завод вычислительных машин. Потихоньку так заработал, там было запущено уже производство печатных плат, цех по выпуску «шкафов» (почему-то корпуса будущих компов в документах именно так и называли) и заканчивалась наладка конвейера, на котором все платы паять будут. А к Новому году должны были запустить в работу и «цех по производству матриц памяти», а еще два больших цеха, в которых было запланировано производить «периферийные устройства», строители должны были в начале весны сдать под установку оборудования. Вроде бы весомых результатов еще не было, но парни-радиоэлектронщики, которые первую ЭВМ сделали, сейчас ускоренно готовились еще две изготовить, и они говорили, что поставленные из Карачева печатные платы помогут им до нового года не одну новую машину собрать, а минимум две.

А единственная пока «наша» машина теперь обслуживала только «мою» группу программистов, и работа потому двигалась очень быстро. А вот когда в следующем году таких машин станет уже много, возможно даже, что и больше десятка – вот тогда все, включая даже Светлану Андреевну, поймут, что мы делаем очень нужное и, главное, полностью окупающее все затраты, дело. Потому что пока она, даже несмотря на то, что героически приходила на занятия «курсов по ускоренной подготовке программистов», не совсем понимала, зачем все это нужно…

И тем более не понимала, почему для меня так важен проект в Шарье: там-то собирались всего лишь полупроводниковые приборы выпускать (и для начала – силовые диоды для железнодорожников), а в СССР диоды (правда не силовые) же восемь лет как делались и даже второй год транзисторы на «Светлане» выпускаться стали. Вот только меня «светлановские» транзисторы ни с какой стороны не возбуждали, а после того, как наши кристаллографы изготовили своих парочку, они перестали нравиться даже университетским фанатикам-радиолюбителям: у них рабочая частота едва добиралась до пары мегагерц, да и то для подбора годных приходилось из двух десятков в принципе работающих изделий одно относительно терпимое выбирать. Да и цена нынешних транзисторов заставляла даже флегматичных бухгалтеров Минместпрома вспоминать совершенно не бухгалтерские термины – а вот по расчетам парней с кафедры кристаллографии при серийном производстве изделий из кремния цена транзистора должна составлять что-то в пределах рубля. То есть раз в пятнадцать дешевле даже «светлановской» отбраковки – и это очень сильно стимулировало работниц финотдела денежек на Шарью не жалеть.

А у меня в группе программистов тоже был достигнут серьезный такой прогресс: была закончена разработка «полного» интерпретатора (то есть уже «с функциями») языка программирования, названного (опять на латыни) Lingua и теперь народ героически ваял на нем уже нормальный компилятор. Там, конечно, своих трудностей более чем хватало: интерпретатор мы смогли «запихнуть» в семь килобайт, а трехпроходному компилятору на «нормальную» программу просто памяти не хватало – но получилось и тут выкрутиться, хотя, по моему глубочайшему убеждению, через одно заднее неприличное место, если использовать слова классика. Парни из политеха все же изготовили «нормальный канал», работающий с шестнадцатью внешними устройствами, и «изобрели» «внешнее устройство» в виде модуля памяти на еще шестьдесят четыре килобайта, так что вроде можно было программы на «Лингве» объемом где-то до пары тысяч строк компилировать без особых проблем. Чисто теоретически вроде бы было можно, а уж что у нас получится, предсказать пока никто не брался – но народ предсказаниями и не увлекался, а просто упорно работал. Под руководством Неймарка работал: все же Юрий Исаакович был математиком от бога и быстро разобрался в том, как лучше такую работу вести.

А еще оказалось, что Ю Ю тоже в математике отнюдь не профан, и она немало полезного по этой части успела сделать. Но меня «любимая» тиранила в основном совершенно иным способом. Я уж не знаю, как ее контора организовала в университете новую спортивную секцию на кафедре физо, но это было сделано. И в секцию сразу же записалось человек двадцать, правда больше частью первокурсников. Но как записалось, так и выписалось: эта советская китаянка очень качественно выполняла свою работу, которая, по ее же собственным словам, сводилась к тому, чтобы сделать из меня «настоящего бойца, способного постоять за себя». Но именно из меня, и уже после первой тренировки в секции восточных танцев половина народу отсеялось: она такие нагрузки людям дала, что некоторых еще у середине занятия просто стошнило. А на вторую тренировку пришло человек шесть всего – и на четвертой остался один лишь я. Не потому что я был самым сильным и выносливым, Ю сказала, что остальным она специально «немножко иначе» показывала, что им следует делать и как…

И к нам в зал никто даже поглядеть на тренировки не заходил, и Ю Ю этим пользовалась: я с тренировок из зала буквально выползал на четвереньках. Но и сам довольно быстро заметил, что и выносливости у меня заметно прибавилось, и силушка какая-никакая поднабралась. И когда я было решил, что уж теперь-то можно будет немного и расслабиться, Ю показала мне то, чему я должен буду научиться на следующем этапе тренировок. Она всего лишь взяла простую бамбуковую палку длиной метра два и толщиной сантиметров в пять (сказала, что ей специально такие привезли) и так начала ей махать и крутить…

В общем, если я хотя бы наполовину так же палкой махать научусь, то ко мне точно никто ближе чем на пару метров просто подойти не сможет. Правда, вопрос «а где мне на улице такую палку взять» остался без ответа – но если приспичит, то я и от какого-нибудь забора палку оторву. Причем, как сам с удивлением выяснил, легко оторву: как раз в конце октября закончилось строительство еще одного корпуса университета (на этот раз «лабораторного» для радиофизиков) и Ю провела одну тренировку, как раз «разбирая» забор вокруг этой стройки. То есть мы вместе его «разбирали» – и ведь разобрали, причем я даже никаких увечий себе при этом не нанес!

Я у «подруги» поинтересовался, много ли людей в Китае умеют так «защищаться», калеча всех, кто на них просто посмотрит косо, и умеет ли так же действовать ее сестра – а она с какой-то грустью ответила, что в Китае такому учат тех лишь, кто «потупее», а сестра у нее умница и поступила в очень хороший институт.

– Мне почему-то кажется, любимая, что ты мне нагло врешь: сама-то ты тоже университет закончила!

– Да, но я училась всего лишь в университете Харбина, по советским меркам это почти как техникум, разве самую малость посолиднее. Там, в Китае, с преподавателями нормальными очень плохо еще, поэтому все, у кого голова нормально варит, стараются в СССР учиться поехать, ну или в Шанхай или в Пекин.

– Но ты же вообще советская гражданка, почему же ты в Маньчжурский университет учиться пошла?

– Меня туда взяли потому что отец был советником в посольстве Советского Союза, а в Хабаровске меня не приняли даже в институт путей сообщения… по конкурсу не прошла. Так что сестренка у меня умненькая, а я, значит, тупая.

– Ну да, одна такая тупая такой красивый алгоритм парсинга арифметических выражений составила, что аж завидно! Ты совсем не тупая, просто еще не совсем осознала, в чем у тебя талант главный.

– А ты уже осознал! – с какой-то горькой усмешкой ответила мне Ю.

– И ты уже осознала, просто самой себе в этом признаться еще боишься. У тебя есть способность не просто очень быстро схватывать суть логической задачи, но и быстро анализировать все возможные неприятности при ее решении. А базовой, даже, как ты говоришь, на уровне техникума, математической подготовки тебе хватает для того, чтобы осознавать неприятности чисто вычислительного плана, вроде переполнения или вероятности получить при расчетах чего-то, напоминающего деления на нуль. Из тебя, мне кажется, может получиться просто великолепный программист!

– Ты мне льстишь, причем специально чтобы я тебя так не нагружала тяжелыми упражнениями.

– Я не льстю, а говорю, что вижу. А на физические нагрузки мне плевать. То есть не плевать, но я-то замечаю, что после тренировок мне даже думается легче, так что я не против такого тяжелого труда. Так что заканчиваем бесплатно языками ворочать, учи меня, как правильно палкой махать! А я тебя в отместку научу, как правильно самые сложные программы писать…

После праздников ко мне в гости снова приехал Владимир Михайлович, сам приехал, а не меня к себе пригласил. И приехал он с предложением в Шахунье начать производство еще одного новенького пассажирского самолета, на этот раз с турбовинтовым мотором, который, наконец, начала выпускать Маринка. У нее все же научились испарять окись циркония с помощью электронной пушки и осаждать ее на поверхность «горячих» лопаток турбины. Я ей, конечно, рассказал об одном «тонком моменте», то есть о том, что окись циркония радостно отдает кислород алюминию, входящем в состав термостойкого сплава, и что для избежания такой неприятности лопатки перед напылением стоит покрыть тонюсеньким слоем платины. Как платиной лопатки покрывать – это ей химики придумали из политеха, а вот все остальное у нее в КБ инженеры придумали. Неплохо придумали, по результатам ресурсных испытаний нового двигателя в Ветлуге сразу пятеро инженеров по Трудовому Красному Знамени получили, а сама Маринка еще один орден Ленина отхватила. Что ей забот очень сильно добавило, теперь ей пришлось лично еще по четырем моторным заводам мотаться, делясь «передовым опытом», но она на это не обижалась. А вот насчет запуска в производство нового самолета (у Мясищева он получился на девятнадцать пассажиров) ничего пока не вышло: оказывается и два его предыдущих (то есть и пассажирский, и сельхозник) пользовались огромным спросом и никто их выпуск тормозить не собирался. Он ко мне и приехал в основном потому, что в Смоленске его с этой идеей хотя и вежливо, но послали довольно далеко: там как раз сельхозник выпускался и на них производство планы уже лет на пять вперед были сверстаны исключительно плотные. Но и в Шахунье планы уже превышали текущие возможности, так что расширять производство там страна собралась настолько всерьез, что строительство новых цехов было вообще на предстоящую зиму запланировано, лишь бы побыстрее выпуск самолетов увеличить.

Так что после довольно непродолжительной (и очень эмоциональной) беседы с руководством авиазавода я снова (уже вместе с Владимиром Михайловичем) заскочил к Зинаиде Михайловне. Все же тетка она была невредная, да и считала очень неплохо. Опять же, ее министерство отвечало за все жилищное и, что характерно, социальное строительство, да и «бытовое обслуживание населения» из перечня задач министерства не исключили. Так что она, внимательно выслушав наши речи, сообщила:

– Денег у министерства вообще больше не осталось, и в обозримом будущем нам их даже взять будет неоткуда: все поступления уже заранее можно считать потраченными. Но если кое-кто – и я имею в виду одного не в меру наглого юношу – вот прямо сейчас рванет в Москву и возьмет за хобот товарища Струмилина… Я совершенно случайно знаю, что Госплан не успел потратить несколько миллионов из резервного фонда…

– Несколько миллионов на новый завод не хватит.

– Разные нескольки бывают, так что ты теоретически сможешь из него выцыганить миллионов сорок. Но даже если у тебя получится хотя бы двадцать пять вытащить, мы уже сможем приступить к строительству нового завода.

– Тоже в Шахунье? – решил уточнить Владимир Михайлович.

– Нет, там после завершения второй очереди просто людей селить будет негде. Но у нас есть совершенно не затронутый индустриализацией город, и вот там как раз заводик будет поставить очень интересно. Конечно, это далековато, но сойдет. Так что, Вовка, вставай и лети в Москву!

Глава 19

В Москву мне пришлось лететь с охраной. Точнее, я туда отправился в сопровождении с Ю, и это было, мягко говоря, забавно. Потому что Ю – в чем я уже убедился – была в своей работе очень неплохим профессионалом и в зависимости от обстоятельств превращалась в совершенно разных людей: в спортзале она была безжалостной мучительницей, на занятиях по программированию она представала в роди восторженной школьницы. А во время поездки в Москву она действовала как заботливая кошка, опекающая котенка: вроде и внимания не обращала, что делает питомец, но если он делает что-то не так, то могла просто схватить зубами за шиворот и переставить в нужное место. То есть меня она все же зубами за шиворот не таскала, но периодически ощущение острых зубов на загривке у меня возникало.

И по Москве на машине она меня возила, а откуда у нее еще на аэродроме появилась новенькая «БМВ», я даже спрашивать не стал. Но опекая меня почти все время поездки, она вообще не вмешивалась в мои разговоры с нужными людьми, просто «исчезая», когда я приступал к делу. И, должен заметить, ее контора очень хорошо к этой моей поездке подготовилась, хотя я и не совсем понимал, когда это они успели все провернуть. Но в результате я на дела потратил времени очень мало и в город мы вернулись тем же вечером. С другой стороны, у меня сложилось впечатление, что и эта внезапная командировка была не очень-то и нужной: тот же товарищ Струмилин, когда я ему рассказал о предложении Зинаиды Михайловны, задал всего лишь один вопрос: сколько, по мнению Минместпрома, нужно на это выделить денег и в какие сроки. И распоряжение Госплана о перечислении именно сорока миллионов целевым назначением на строительство нового завода он подписал спустя минут десять после начала нашего разговора, так как именно столько времени потребовалось чтобы его напечатать на бланке.

По дороге домой я подумал о том, что этот завод, вероятно, мог решить сразу кучу совершенно «неавиационных» проблем: строить-то его решили в действительно «совершенно неиндустриальном» городке под названием Курильск, который возник на месте сильно разрушенного в войну Саппоро. С Йессо после войны вообще всех японцев выселили, и они, уходя, постарались сжечь все, что гореть может – ну а то, что осталось, оказалось не очень-то приспособленным для проживания людей не японской национальности: в городе с населением (когда-то) под триста тысяч человек даже нормальной канализации не было и водопровод можно было считать насмешкой над человеческой цивилизацией. Так что Курильск практически заново отстраивали (как и несколько других городов на острове), но пока что особых успехов там достичь не удалось. То есть дома для всех новых жителей построили, даже с некоторым запасом – вот только жителей было еще довольно мало. Потому что на острове особой работы для людей не было: кроме небольшой верфи в Айнинске (бывшем Отару), на которой строились рыболовецкие суденышки, из «гигантов индустрии» там был еще небольшой металлургический завод и шахта, в которой руду для этого завода добывали. Причем руда была откровенно паршивой, а уголь для выплавки металла возили вообще с Сахалина – но зато судостроительный работал «на местных ресурсах» (ну, кроме двигателей, который туда все же с «большой земли» возили). А в основном там процветали рыбацкие поселки и в довольно небольшом количестве совхозы, занимающиеся главным образом выращиванием разнообразной скотины и птицы. Ну и по мелочи всякие еще овощи производили. Поэтому основным населением острова были люди военные, а гражданских туда просто привлечь было нечем – и новый завод мог бы часть этой проблемы решить. Очень заметную часть: в Шахунье-то благодаря авиазаводу население выросло до тридцати с лишним тысяч человек, потому что рабочим завода много чего нужно кроме собственно цехов: и школы с детскими садами для детей, и больницы с поликлиниками, и «сфера обслуживания». И, конечно, еда – а это мощный стимул для развития сельского хозяйства поблизости. А если прикинуть, что нужно уже сельскому хозяйству…

Но мне прикидывать было лень, точнее, мне было просто некогда этим заниматься: страна стремительно менялась и менялась она так, что я все больше склонялся к мысли, что в моем «прошлом», но уже не «будущем» Сталина действительно враги отравили. Потому что Союз-то менялся по планам, составленным Сталиным еще в конце сороковых, и при исполнении этих планов довольно многие из «верных ленинцев» теряли очень многое, а некоторые – вообще «всё», включая даже собственные жизни. Причем заслуженно теряли – ну а я, как мог, старался происходящим процессам посодействовать. Мог я, конечно, откровенно немного, но у меня пока еще оставался «политический ресурс». Не «административный», а определенный авторитет среди людей, и люди пока еще прислушивались к моим советам – и этим следовало воспользоваться. То есть в этой жизни я всегда именно этим и пользовался, но раньше я это делал для решения каких-то мелких локальных задач, а теперь задачи выглядели огромными и очень сложными, так что тут еще требовалось и не ошибиться – но если сильно не спешить, то что-то полезное и нужное стране может и получиться. Но прежде нужно было разобраться в том, что стране действительно необходимо – а вот с этим у меня были уже проблемы. Да, я знал, как решать сложные задачи, но у меня пока что просто не было необходимой информации для таких решений. И более того, я думал, что и не захочу нужную информацию откуда-то получить, ведь не зря существует пословица, что многие знания – многие печали. Однако никто не запретит мне просто помогать в решении задач тем, у кого нужная информация есть…

И я для начала стал помогать «родному минместпрому», написав простенькую программку по оптимизации перевозок того же паркета. Ведь из-за того, что его просто вовремя на стройку не доставили, почти половину жилых домов в Горьком готовились сдать под заселение с задержкой до полугода после того, как само строительство закончилось. Понятно, что именно «для начала» я даже не собирался замахиваться на хорошо мне известную «транспортную задачу» в масштабах всей страны: все же и комп был не особо для таких целей пригодным, и просто собрать все нужные для решении я задачи данные не представлялось возможным – а вот в масштабах области задачка изначально выглядела решаемой. Хотя бы потому, что я точно знал у кого можно спросить, где в области эту несчастную березу рубят, где ее пилят и строгают и куда готовую паркетную доску собираются везти.

И я спросил, все узнал. Затем целая бригада в круглосуточном режиме полученные циферки набивала на перфолентах (перфораторов нужных у меня теперь уже четыре штуки было), я составлял таблицы (не один я, еще Ю Ю этим занималась, сказав, что такая работа для нее поможет ей «лучше меня контролировать») с описанием маршрутов, а так же писал дополнительные функции, учитывающие скорость производства ценных деревяшек и скорость их расхода, прочие «вспомогательные» данные готовил – и перед самым Новым годом программа была торжественно запущена. Ну да, только подготовка данных для нее полтора месяца заняла – а машина все успела рассчитать примерно за полторы минуты. И результат получился… очень странным.

Вообще-то сама по себе «транспортная задача» – проста и незатейлива, но если ее совсем немного расширить и считать не только затраты на перевозку чего-то из пункта А в пункт Б, а добавить туда еще «из одной трубы втекает, а из другой вытекает», то результат может получиться совсем неочевидным. Саму-то перевозку бухгалтера-расчетчики вообще на счетах давно уже просчитали и столпившиеся вокруг машины женщины были уверены, что машина лишь немного подправит (в худшем для них случае) ранее составленные «расписания» – но все оказалось совсем не так.

Я в процессе подготовки данных для программы тоже много нового узнал. Например, что паркетную доску только в области делают дубовую и березовую. А еще делают ее кленовую и лиственничную, еще из ясеня, вяза, вишни, бука и даже из сосны (хотя последнюю в области делать попробовали – и тут же перестали). И разные деревообрабатывающие фабрички делали этот паркет каждая из «своего» дерева (а чаще – из двух-трех «своих») – а использовать в одном месте доски из разных пород было просто нельзя потому что в домашних условиях они себя вели очень по-разному. Даже при укладке вели по-разному, например, береза и бук могли от повышенной влажности просто распухнуть и паркет при этом вспучивался, а вот лиственница по каким-то причинам не могла класться на чаще всего применяемый сейчас «полусинтетический» клей, которым доски к полу приклеивались. Но прекрасно ложились на менее популярный «каучуковый» клей, а вот дубовый паркет при использовании такого клея быстро и очень неравномерно темнел.

Еще – что меня сильно удивило – производительность рабочего-паркетчика довольно сильно зависела от материала паркета: на укладку паркета из ясеня рабочий тратил в полтора раза больше времени, а из лиственницы – в два раза больше, чем на укладку дубового или березового. И я все это как-то (все же очень приблизительно, так как просто памяти на все нужные таблицы не хватало) сумел посчитать – и оказалось, что по стройкам с железнодорожных станций паркет дешевле и быстрее всего развозить на грузовых «Векшах». И не потому что сами перевозки получаются дешевле, а потому, что так выходит больше всего бригад паркетчиков одновременно материалами обеспечить.

Результат расчета всех очень удивил, ведь можно было на стройку и целый грузовик паркета сразу завезти – но оказалось, что «программа все верно подсчитала»: завозить любые материалы «в запас» можно когда этого материала некоторый избыток, а когда он буквально с колес уходит, то такие «запасы» сильно снижают общую производительность труда. Зинаида Михайловна, внимательно изучив результаты работы программы, именно к такому выводу и пришла – а потом мне пришлось ей очень долго объяснять, что это не «железка» сама все так качественно считает, а программа, при составлении которой нужно все подобные мелочи все же учесть. А затем долго рассказывал, как правильно составлять техзадание на разработку программ, какие при ее написании могут возникнуть трудности и как эти трудности следует преодолевать…

– Я поняла: ты придумал очень большой и очень дорогой арифмометр, а результат расчета зависит от того, крутит ручку этого арифмометра дитё несмышленое или вообще дикая обезьяна. Но если ручку будет крутить специально подготовленный инженер…

– Причем, обратите внимание, ручку специально подготовленный будет крутить один раз – и он ее так раскрутит, что если потом в арифмометр этот пихать правильные цифры, то и результат всегда… почти всегда будет верным.

– А почему «почти»? Нам «почти» не годится.

– Я же вам только что объяснил: в программе практически всегда будут какие-то мелкие ошибки. И иногда программа из-за таких ошибок результат может дать тоже ошибочный, поэтому все же обезьян к машине подпускать я бы не порекомендовал: оператор, то есть бухгалтер, считающий свои задачи, должен все же представлять хотя бы примерно, какие результаты могут считаться верными, а какие нет. По счастью, в чисто расчетных задачах при ошибке результат получается откровенно бредовый: вон, тут парень из политеха насчитал, что элементы конструкции железнодорожного моста можно соединять заклепками диаметром в пять миллиметров – явный же бред, и он ошибку в программе тут же побежал искать и исправлять. Но считать, что в программе изначально ошибок нет и быть не может – неправильно, нужно, наоборот, считать, что в программе куча ошибок и заранее предусмотреть способы и средства обнаружения и исправления этих ошибок – а этому нужно долго и упорно учиться. Причем, сразу скажу, это не каждому дано – зато, когда программа полностью отлажена, ее запускать и получать правильные результаты и обезьяна сможет.

– То есть мало ты миллионы на арифмометр потратил, так еще и кучу миллионов хочешь потратить на подготовку правильных крутильщиков ручек. Но я тут прикинула… только на перевозке паркета на стройки мы до лета сэкономим с полмиллиона, а программу эту, ты говоришь, вы за неделю написали…

– И полтора месяца готовили данные для расчета.

– Верно, но ты же сам говорил, что данные для расчета можно будет сразу по мере их поступления готовить.

– Ну… да. И если мне к лету хотя бы сделают парочку новых устройств…

– Сколько?

– Вот за что я вас, Зинаида Михайловна, так люблю и обожаю, так это за решительность… и мудрость. Но в данном случае ответ будет простой: нисколько: ребята в политехе уже все необходимые средства получили. И даже почти все сделали, теперь просто ждут, когда в институте тонких пленок им сделают то, что для использования их машинки необходимо.

– А там в чем загвоздка? Нужно кому-то вразумляющего пинка дать?

– Нет, а вот с дюжину орденов приготовить стоит. Потому что если они хотя бы к концу следующего года сделают, что обещали – это будет настоящий прорыв в бухгалтерской науке! И не только, кстати, бухгалтерской…

На самом деле «прорыв» уже случился, правда в науке совсем другой: предложенная-то мною вычислительная машина имела изначально «очень открытую архитектуру», в которой каждая команда реализовывалась отдельным, совершенно независимым от остальных, аппаратным модулем. И одним из совершенно новых модулей, разработанным совсем молодыми ребятами-второкурсниками, стал блок, загружающий из памяти в указанный регистр необходимые для следующей операции данные. Не за четыре машинных такта, как ранее изготовленный блок, а за шесть или даже за семь – но новый модуль «умел» адресовать уже не шестьдесят четыре килобайта, а восемь мегабайт, и семь тактов на операцию тратилось если нужные байты размещались на смежных «страницах» памяти, а не на одной. И вставили этот модуль уже в новую, изготовленную в начале декабря, машину – а в неё уже воткнули не восемь, конечно, мегабайт, а всего двести пятьдесят шесть килобайт, но воткнули так мало просто потому что больше готовых матриц памяти не было. Но и такая память позволяла довольно «размашисто» программы составлять – просто пока еще большие программы неоткуда было в машину запихивать. Пока неоткуда – но ведь в Дзержинске «тонкопленочники» героически трудились над новыми достижениями отечественной науки! И стимул теперь у них был чрезвычайно мощный…

Мощный стимул у них появился сразу после того, как в политехе изготовили и запустили «в пробную эксплуатацию» видеомагнитофон с блоком вращающихся головок. Он пока в единственном экземпляре существовал, и размещался этот «экземпляр» на горьковской телестудии – но после того, как выступление товарища Сталина на праздновании годовщины революции в городе по телевизору показали подряд три раза, и все разработчики девайса, и парочка технологов, сумевших нужную пленку изготовить, обрели по ордену Трудового Красного Знамени. Буквально на следующий день обрели – а все причастные (и множество непричастных) прекрасно знали, что всю эту разработку «заказал Шарлатан». И тут же все «вспомнили», как очень много других людей, придумки Шарлатана воплощавших, тоже быстро были отмечены высокими наградами – так что мой следующий заказ народ бросился исполнять буквально наперегонки. Правда, «заказ» был непростой: «пленочникам» нужно было придумать (кроме всего прочего) как изготовить абсолютно ровную плоскую пленку толщиной микрон так семьдесят пять – но народ старался. А радиоинженерам тоже сильно повозиться пришлось: предложенный ими изначально вариант воспользоваться магнитными головками от чудища под названием «Днепр» даже их самих довел до икоты от смеха. Впрочем, определенный опыт у них уже был, для видака-то они нужные магнитные головки изготовить смогли. И, хотя каждая обошлась им больше чем в тысячу рублей, повторение успеха было возможно.

Возможно, но я им другую задачу поставил: не изготовить, проявляя чудеса трудового героизма, дорогущую головку, а разработать технологию, позволяющую такие головки штамповать на потоке с ценой в пределах… в общем, чтобы в бухгалтерии, глядя на цену, слабые духом женщины в обморок не падали. А это было куда как более сложной задачей (да и заметно более дорогой), но я все же смог до Зинаиды Михайловны «достучаться» – и ребята получили в министерстве «режим наибольшего благоприятствования». То есть денег им дали много и сразу, а теперь они их потихоньку проматывали. Причем проматывали не только в СССР, некоторое очень непростое оборудование для них было вообще во Франции заказано!

Причем последняя сделка, как мне поведала Зинаида Михайловна, была вообще проведена по настоянию руководства страны: пока я жевал сопли и пытался «двинуть вперед вычислительную науку», товарищ Сталин сумел уговорить кучу буржуинских стран организовать «независимый международный расчетный банк», все сделки через который проводились «в золоте», причем гарантом по всем сделкам выступал уже Советский Союз, выделивший для этого дела изрядный запас желтого металла и, дополнительно, давший гарантии при необходимости обеспечивать расчеты и тем золотом, которое потом уже будет у нас добыто. Вроде бы пустячок, но теперь по факту привязка многих иностранных валют к фунту или доллару просто исчезла, а СССР получил возможность очень просто приобретать все необходимое у буржуев. И многое тем же буржуям продавать – а закупка оборудования для производства магнитных головок (очень недешевого, кстати) была всего лишь «демонстрационной закупкой». Потому что формальный запуск банка в работу намечался на первое января пятьдесят четвертого…

Новый год мы все снова встретили в родной деревне, разве что мне пришлось с собой туда и Ю Ю тащить. Мама очень «мой выбор» не одобрила, а отец, напротив, сильно обрадовался. Только вот что по этому поводу подумала баба Настя, я не узнал: она была уже совсем плоха и, по словам дяди Алексея, она уже и родственников многих узнавать перестала. Меня, впрочем, узнала и очень обрадовалась тому, что я приехал. И даже попросила меня отвезти ее «к деду Митяю», который, к моему великому сожалению, переселился на кладбище в Ворсме.

А после того, как мы наступление нового года отметили, я вернулся в город и усиленно начал готовиться к экзаменам. И в целом «отстрелялся» неплохо – а после того, как я получил последнюю подпись в зачетной книжке, узнал – от Юрия Исааковича – что дальше мне предстоит учиться уже на новом факультете. Правда, он искренне считал, что учреждение в университете факультета вычислительной техники он смог пробить, но тут уж я его разочаровывать не стал.

Пока что новый факультет размещался «где придется» в старых корпусах, но уже весной для него было запланировано отдельный корпус выстроить, в котором заранее предусматривалось несколько залов для размещения вычислительных машин обустроить. Ну да, последний вариант машины занимал уже метров двадцать квадратных, там одна «дополнительная память» едва в четыре довольно немаленьких шкафа влезала – и еще у машины появилось новенькое «буквопечатающее устройство». Тоже агрегат весом в полтонны и размером… очень немаленький он получился, и электричества он, кстати, жрал чуть ли не больше, чем вся остальная машина. Хотя все же не больше: оказывается, «советская вычислительная наука» и кроме Горьковского университета много где со страшной силой развивалась, так что в Москве придумали систему ввода (и даже вывода) информации в комп на перфокартах. То есть все же не придумали, а тупо передрали американские устройства, и, несмотря на яростное сопротивление наших разработчиков, университету было поручено и эти железяки к вычислительной машине как-то подключить.

Юрий Исаакович все же смог «задачу» перевалить на политех, там, тоже отнюдь не повизгивая от восторга, постарались ее «отложить в самый долгий ящик» – но Лаврентий Павлович прислал туда своих «наблюдателей-консультантов», и работой им все же заняться пришлось. Судя по всему, я все же по части именно вычислительной техники определенный авторитет у соседки заработал и она после долгих расспросов даже отправила «наверх» докладную о «нецелесообразности предлагаемых расходов» – но ее просто никто слушать не стал. Я думаю, в том числе и потому, что в Москве производство этих монстров было уже налажено на серийном, причем специально под них организованном, заводе, а Светлана Андреевна, получив от начальства «полный отлуп», пришла ко мне «жаловаться»:

– Шарлатан, у меня ничего не получилось с этими громыхающими железяками. Как думаешь, если ты, например, лично к товарищу Сталину обратишься… ведь этот перфоратор стоит как пять «Чаек»!

– Обратиться-то я, конечно, могу, но есть вариант поинтереснее. Потому что прямо вот щяз я могу товарищу Сталину высказать лишь мое единственно верное мнение, которое ему будет несложно и проигнорировать. А вот примерно через год… вы, Светлана Андреевна, всю переписку-то по перфокарточной технике сохраните, отдельно у себя в канцелярии зарегистрируйте. И когда у меня будет что товарищу Сталину не только голосом сказать, но и показать живьем, я в Москву скатаюсь, с собой всю вашу документацию захвачу, отдельно попрошу Зинаиду Михайловну подсчитать, сколько ваши оппоненты народных денежек на ветер пустили…

– Ты, оказывается, страшный человек! Ведь их за такое…

– Как говорил товарищ Ленин, каждый должен получить в соответствии с нанесенным стране вредом.

– Что-то я такого не помню.

– Ну да, он говорил, что в соответствии с результатами своего труда, но если труд наносит исключительно вред… В общем, за содеянное нужно отвечать, причем отвечать лично и в полной мере, в соответствии с советскими законами.

– А ты не боишься, что и с тебя кто-то спросит «в соответствии с законами»?

– Если я нанесу стране вред, то и на меня этот принцип должен распространяться.

– А если только пользу? – рассмеялась соседка.

– А за пользу я уже ответил. И, думаю, скоро отвечу еще, причем уже куда как серьезнее. Есть у меня одна мысль, правда не моя. Не совсем моя…

Глава 20

Светлана Андреевна не просто так предложила мне к Сталину обратиться по поводу перфокарточных устройств: ближе к концу сессии Иосиф Виссарионович попросил меня приехать к нему в Москву и объяснить «кое-какие детали». Он, как я понял, всегда старался по возможности вникнуть в детали любых важных для страны изобретений, по крайней мере для того, чтобы понять, а действительно ли они так важны и – что для него было куда как важнее – как очередное изобретение можно использовать для достижения максимального эффекта. А что «эффект» вычислительные машины могут дать даже в самых неожиданных местах, наглядно показала та же оптимизация доставки паркета на стройки. А про паркет Сталину рассказал скорее всего товарищ Бещев: Борис Павлович уже через несколько дней после получения результатов расчета по паркету снова примчался в Горький, ведь следующая вычислительная машина делалась уже для МПС и он решил заранее выяснить, как эту машину оптимальным образом использовать для решения уже глобальных транспортных задач. Не «вообще» использовать, а очень даже «конкретно» – и после его возвращения в Москву в МИИТе образовался факультет вычислительной техники…

А Иосиф Виссарионович расспросил меня (дома, в Кунцево, в неофициальной обстановке) о том, как я вижу будущее вычислительных машин, затем поинтересовался, требуется ли какая-то специальная помощь для скорейшего пуска завода Карачевского завода, а затем, уже под конец нашей довольно непродолжительной беседы он спросил:

– Вот скажите мне, товарищ Шарлатан, как это у вас получилось изготовить вычислительную машину, которая, по словам товарища Берга, в десять тысяч раз считает быстрее, чем машина товарища Лебедева?

– Аксель Иванович все же немного в цифрах ошибся, наша машина считает в двадцать пять тысяч раз быстрее его БЭСМ. Но это даже специального технического объяснения не требует, все и так понятно. Товарищ Лебедев старался сделать свою машины как можно быстрее… как можно скорее, и вообще не думал о том, из чего он будет ее делать, а брал то, что уже в производстве имелось. Мы вот так же свою деревню перестроили, Кишкино, я имею в виду. И так же в Ворсме дома начали строить, в Павлово и немного в Горьком. Получалось в целом неплохо, но… медленно получалось и дороговато. А вы, имея перед глазами Кишкинский опыт, не бросились его повторять, а обдумали – и потратили три года на создание целой индустрии стройматериалов, и теперь дома строятся и гораздо быстрее, на порядки быстрее, чем раньше, и заметно дешевле – но при этом они стали куда как более удобными для людей. А я поступил так же: посчитал, что машину, раз в пять превосходящую нынешнюю машину Лебедева, мы могли еще два года назад сделать, но получилось бы у нас дорого и не очень и хорошо. Поэтому мы продумали первым делом вопрос о том, что на самом деле нужно для постройки настоящей вычислительной машины и три года просто создавали требуемую технологическую базу. А создавая ее, мы думали и о том, как в будущем на этой базе можно получить максимально качественный результат. У Лебедева платы инженеры кривыми руками рисуют, а у нас отдельное производство, причем высокотехнологичное, для этого создано. И его платы на более высокой частоте просто работать не смогут из-за перекрестных помех, а у нас трассировку плат делали подготовленные радиофизики, все побочные эффекты учитывающие – и мы вышли на рабочую частоту в триста мегагерц, а у Лебедева просто потому, что печатные платы никак специалистами не обсчитывались, понять частоту больше сотни килогерц в принципе невозможно.

– То есть если дать товарищу Лебедеву вашу… элементную базу, он тоже сможет быстро достичь вашей производительности?

– Нет. В ближайшие года три, а, скорее, даже в следующие лет пять – точно нет. У нас сама элементная база разрабатывалась в тесной привязке к архитектуре создаваемой машины, например, сигнал, идущий от желудя – это у нас используются лампы такие, желудевого типа…

– Да, я знаю, что вы называете желудем.

– Так вот, сигнал с лампы без заметных искажений может идти на расстояние в районе семидесяти-восьмидесяти сантиметров, причем только по специально спроектированной линии. У нас расчетом топологии печатных плат занимаются целиком кафедра в университете, кафедра радиофизики, и еще столько же народу делает то же самое в политехе. Но это – специально обученные таким расчетам люди, а чтобы Лебедев или Рамеев могли так же платы рассчитывать, нужно студентов минимум три года такому обучать. Еще время на разработку самой машины им потребуется… нет, не смогут.

– То есть вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что отменять работу Рамеева или Лебедева нельзя, они придумывают очень интересные и перспективные архитектурные решения, а вот превращать архитектуру в готовые изделия – просто не их работа. Мы ведь тоже не сами все придумали, а, можно сказать, творчески переработали то, что они придумали. Как у нас в строительстве: да, товарищ Ильгаров в Ворсме разработал прекрасные жилые дома – но чтобы их начать массово строить, страна долго и упорно готовилась.

– Ну, насчет строительства я понял, спасибо. Тогда последний вопрос: Аксель Иванович желал бы в максимально короткое время получить хотя бы одну вашу вычислительную машину.

– Вот заработает завод в Карачево – и он получит машин столько, сколько захочет. То есть… некоторое количество получит, но если он изыщет какие-то дополнительные средства, я бы посоветовал ему еще один такой завод уже для себя выстроить. Вы же сами сейчас понимаете, что машин много никогда не будет…

На этом мое общение со Сталиным по поводу вычислительных машин закончилось – и я искренне надеялся, что надолго. Но, похоже, в чем-то я Лебедева перехвалил и теперь приходилось еще и перфокартами заниматься… слава богу, не мне. Но все равно было обидно, что в политехе грамотные специалисты тратят свое время и знания на всякую фигню вместо того, чтобы заниматься «настоящей» работой – однако, как я уже успел понять, начальству нужно живьем показывать то, что превращает «ненужных товарищей» в моральные ничтожества в глазах этого начальства – и я старался именно этим и заниматься.

А заниматься именно этим после учреждения факультета вычислительной техники стало куда как проще. Вообще-то его «учредила» Зинаида Михайловна – сразу после того, как я ей рассказал «о трудностях составления программ». То есть она просто поехала в Москву, поговорила с министром просвещения – и «вопрос утрясла». Ей это было сделать очень просто: в СССР общего министерства просвещения просто не существовало, а Минпрос РСФСР юридически был «на одном уровне» с Минместпромом – а уж по «могуществу» местная промышленность на голову выше «просвещенцев» была. И когда Зинаида Михайловна рассказала Ивану Андреевичу Каирову, что стране и конкретно министерству просвещения может обломиться после такого незначительного в рамках всего министерства изменения учебных курсов, вопрос решился буквально за минуту. Причем не только в отношении Горьковского университета, в РСФСР одновременно более чем в десятке ВУЗов такие факультеты были организованы,, а уж отдельных кафедр на математических факультетах появилось чуть ли не полсотни. Даже в каждом педагогическом институте они были созданы – но, понятное дело, Горьковскому университету «досталось больше всех»: Зинаида Михайловна тут же и строительство отдельного корпуса профинансировала, да и на исследовательскую работу копеечку не пожалела. Все же матмех очень неплохо своих студентов готовил, его выпускники прекрасно понимали, зачем математика нужна стране.

В конце февраля мне из политеха принесли, наконец, давно заказанное устройство. Даже два устройства принесли, хотя второе я вообще ожидал увидеть в лучшем случае в конце года. Но в начале прошлого года в Москве наладили массовое производство полупроводниковых диодов ДГ-Ц1, и массовость им помогло обеспечить тесное сотрудничество с Горьковсим заводом электронных ламп: у москвичей были серьезные проблемы с получением от смежников керамических корпусов, а горьковчане в цеху, где изготавливались панельки для «желудей», любую малогабаритную керамику могли хоть вагонами выпускать. И взамен из Москвы разработчики вычислительной техники получали готовые диоды в очень приличных количествах. А когда москвичи перешли на стеклянные корпуса для своих диодов, они в благодарность за прежнюю помощь (которая помогла им несколько орденов заработать) поставки готовых диодов в Горький даже увеличили, в том числе и потому, что в Горьком заводы местпрома (и не только они) москвичам и часть оборудования изготовили (и продолжали изготавливать для следующей производственной линии), и довольно дефицитный кадмий поставляли и много очень нужного для производства диодов свинца, которые извлекались из пиритового огарка на заводе в Скопине. В общем, все были взаимно счастливы – а в политехе ребята, пользуясь «диодным изобилием», изготовили диодную матрицу для знакогенератора. Могучую такую матрицу (и довольно дорогую, ведь каждый диод стоил по два рубля): в ней больше восьми тысяч диодов стояло. Зато с ее помощью парни разработали алфавитно-цифровой монитор. Пока что с довольно скромными параметрами: двенадцать строк по сорок восемь символов – но и такой уже был настоящим прорывом. То есть даже сам по себе монитор с клавиатурой был прорывом, но ребята сделали вообще «все правильно»: к монитору прилагался контроллер (или к контроллеру монитор, что было все равно), и с помощью этого контроллера устройство можно было присоединить через стандартный интерфейс в существующему уже каналу вычислительной машины. Или в к другому устройству с таким же интерфейсом – и вот последнее было для меня самым интересным потому что буквально несколькими неделями раньше другие ребята закончили изготовление накопителя данных на магнитом диске.

И разработчики монитора изготовили и устройство сопряжения своего монитора с этим накопителем, правда, довольно корявенькое, «опытное»: там простыми переключателями с пульта задавался адрес дорожки, на которую нужно было данные из памяти монитора писать на диск (или с него читать) и отдельными кнопками запускать запись или чтение – но это тоже уже было очень интересным, а так как всю эту технику парни просто ко мне домой притащили, то я очень хотел попробовать что-то на ней сделать. Например, текст программы на диск записать (дисководов было изготовлено уже три и два они к компу уже подключили, так что после «эксперимента» можно было и запуск программы с диска попробовать). А экспериментировать дома было просто: Васька-то еще в октябре уехал в свою квартиру (и теперь он там с молодой женой жил), а так как у студента с наличностью всегда бывает грустновато, то я ему подарил всю мебель из его бывшей комнаты – и комната до сих пор стояла совершенно пустая. То есть теперь она уже не пустая стояла, туда две здоровенных железяки затащили… и в угол просто пока поставили. А теперь их нужно было аккуратно поставить рядом, к розеткам подключить. Еще мне и стол по заказу сделали, на который монитор ставить удобно – и все это требовалось к работе подготовить.

Вот только времени на такие развлечения мне просто не хватало: и учеба была не самой простой, и другие дела много усилий требовали, так что я решил немного сачкануть на физкультуре и перед очередной тренировкой отловил Ю в коридоре. Лицо ее было, как всегда в таких случаях, веселым и немножко злобным: видимо, она предвкушала, как будет меня на тренировке мучить. Но я на этот раз мучиться не собирался:

– Ю, у меня тут срочные дела возникли, дома нужно все по феншую расставить и… в общем, давай на сегодня тренировку отменим.

– Что? Да, конечно, мне, наверное, просто сообщить не успели. Прими мои сочувствия…

Затем она несколько секунд помолчала, причем лицо ее стало сразу серьезным и даже немного печальным, после чего продолжила:

– Я просто не знала, извини. Но мне наверное тоже нужно будет придти. Я цветы принесу… когда похороны?

– Какие похороны? Ты о чем?

– Но ведь у тебя кто-то умер.

– С чего ты это взяла?

– Но ты же сам сказал, что нужно дома все по феншую сделать…

– И что? Никто у меня не умирал! И похорон никаких не намечается!

– Да ты! Да ты! – у Ю снова поменялось выражение лица и она теперь выглядела очень рассерженной. – Ты дурак! Негодяй и болван!

– А вот это было обидно. Пояснить свои слова можешь?

– Могу. Ты негодяй потому что меня сильно напугал, ты болван потому что используешь слова, смысл который не понимаешь. И дурак, потому что не понимаешь, почему ты негодяй и болван.

– Ты ошибаешься, я прекрасно знаю, что означают используемые мною слова. Например, феншуй – это правила расстановки всего в доме так, чтобы высшим силам было приятно…

– Я же говорю, что ты – болван. Фен шуи – это да, правила, как нужно расставлять в доме мебель и все остальное. Но фен шуи – это правило, как нужно дом обставлять на похороны близкого родственника! И только на похороны! Нет, еще на некоторое время, чтобы дух усопшего мирно и с достоинством покинул дом так, как ему удобнее… Тьфу! Так что мы сейчас идем на тренировку и там ты освоишь новые способы переноски и расстановки тяжелых домашних предметов! Ты сам пойдешь или мне тебя подтолкнуть?

Подталкиваться я точно не хотел: Ю при необходимости била меня очень сильно, а необходимость она сама и определяла, так что ее удары были всегда очень неожиданными и весьма чувствительными. А так как девушка была очень рассержена, то и на тренировке я старался ее лишний раз не злить и делал все, что она приказывала. И она за всю тренировку меня так ни разу и не ударила – но домой после нее сама меня отвезла: у меня все конечности тряслись от перегрузки. А она, высадив меня возле дома, с очень довольным видом сообщила:

– Ну вот, можешь же все правильно делать, когда хочешь. Ладно, я пока машину заберу, завтра сама утром за тобой заеду…

Понятное дело, что писать программы я в тот день так и не сел. И до конца недели не сел: Ю, вероятно в качестве наказания за мою глупость, тренировки решила каждый день устраивать после занятий. И в воскресенье я уже совершенно спокойно отвез электрические железяки в университет. Не потому что они мне дома надоели, но я сообразил, что дома от них пользы будет чуть меньше чем вообще нисколько, да и привезли их ко мне домой потому что в университете их пока ставить было некуда. Но декан факультета (понятное дело, товарищ Неймарк) за неделю местечко изыскал, и теперь уже там студенты, занимающиеся разработкой программ, могли с ними поиграть. Но не так, как я поначалу собирался: они занялись составлением программы, которая будет чтение и запись на диск производить без использования ручного набора данных с пульта. Не очень простой программы для не самого простого контроллера – но у нас уже был большой комп, опыт разработки компилятора – так что кросс-компилятор стал первым этапом в работе над новеньким терминалом. А когда товарищи успеют всю работу закончить, меня уже опять очень мало интересовало, так как было совершенно ясно: к лету все заработает. И вот тогда…

На лето у всех были составлены планы довольно серьезные, вот только планы эти были совершенно разные, не учитывающие взаимные хотелки. И на меня Юрий Исаакович тоже свои планы составил, на основании тех, которые ему «спустили сверху»: нужно было подготовить за лето хотя бы сотню преподавателей программирования. И сколько-то уже прикладных программистов: тот же товарищ Бещев прислал в Горький полтора десятка своих математиков, которым предстояло срочно освоить эту непростую науку. Ему действительно это срочно требовалось: в конце февраля в МПС уже отгрузили одну вычислительную машину и он страстно желал уже летом начать ее практическое использование, составляя «оптимальные расписания движения поездов».

Мне вообще очень понравилось, как Борис Павлович старается развивать советские железные дороги: по всей стране даже рельсы срочно менялись, вместо обрубков по двенадцать с половиной метров укладывались рельсы двадцатипятиметровые. А на дороге от Москвы до Ярославля уже началась замена путей на бесстыковые: там уже и шпалы бетонные ставились, и рельсы плетями по восемьсот метров клались. А вдоль дорог еще и кабельные сети прокладывались: он даже управление движением собрался полностью автоматизировать. Всерьез так автоматизировать, на московской станции Лосиноостровская уже все стрелки были поставлены с центральным управлением, правда их переводил пока диспетчер – но один из присланных Бещевым инженеров (не математик, а «чистый электронщик») выпытывал у меня, как сопрягать вычислительную машину с пультами диспетчерских на железных дорогах. Ну, поскольку у меня знаний по электрической части машин вообще не было, я товарища отправил за консультациями к «профильным специалистам» из политеха, а ему рассказал какие бывают (то есть когда-то будут, если развитие в относительно прежнем направлении пойдет) пульты в этих диспетчерских. Интересный получился разговор: я-то такие пульты только в кино каком-то видел, но товарищ суть очень быстро уловил – и от меня он отправился не только параметры интерфейса внешних устройств уточнять, но и к радиофизикам на предмет выяснения, какие можно придумать датчики, позволяющие определить, что поезд по какому-то участку путей прошел.

Меня вообще больше всего удивляло, что нынешние инженеры очень сильно отличались от тех, с которыми мне пришлось общаться уже в восьмидесятых: они даже не задумывались о том, что какую-то задачу просто решить нельзя, а занимались тем, что возникающие задачи просто решали. И не боялись сами себе такие задачи ставить – а вот инженеры «моего поколения» старались все же «лишней работы» на себя не брать. То есть делали, и хорошо делали то, что им начальство велит, а вот проявлять инициативу точно не очень-то и спешили. Были, конечно, исключения…

Исключения и сейчас были, то есть были инженеры, которые на работе просто штаны протирали. Но таких было очень мало, ведь страна ждала от инженеров именно творческой работы и за это им и зарплату повышенную платила. Очень повышенную: минимальная зарплата молодого специалиста-инженера была вдвое больше, чем зарплата хорошего рабочего, сколько, сколько получал такой молодой специалист, мог получить только рабочий уже седьмого разряда. А именно инженерных (не начальственных) должностей для таких специалистов было больше десятка, так что инженер мог очень быстро продвинуться по карьерной лестнице (в том числе и повышая по пути свою зарплату вплоть до вдвое большей). А для сачков и откровенных саботажников тоже в законе меры предусматривались: даже «молодого специалиста по распределению» руководство предприятия могло с легкостью уволить по некоторым статьям – а после двух увольнений по таким статьям у человека шанса устроиться на высокооплачиваемую инженерную работу просто не оставалось. Так что народ (с высшим образованием который) работой дорожил. Это потом уже инженерные зарплаты начали вызывать усмешку: мне отец (в той, прошлой жизни) рассказывал, что последний раз инженерные ставки пересматривались осенью пятьдесят второго года и до развала Союза они на том же уровне и оставались – а рабочим ставки заработной платы поднимали одиннадцать раз! Ну да, гегемоны же, нельзя гегемонам по прежним ставкам платить…

Однако Хрущева не случилось, и с первого марта в действие вступили новые ставки заработной платы для работников с высшим образованием. Больше всего зарплаты подняли врачам и учителям, инженерам подняли поменьше (но у них раньше-то были куда как более высокие зарплаты, чем у учителей). А вот «работникам искусства» ставки поднимать не стали, и тут возникла забавная коллизия: выпускник, допустим, консерватории, окончивший ее с отличием и поступивший работать в какой-нибудь знаменитый симфонический оркестр, получал теперь зарплату вдвое меньшую, чем выпускник простого музыкального училища, ставшего учителем музыки в сельской школе – но я думаю, что проделавшие этот трюк люди знали, что делали. Вообще-то я тоже что-то подобное проделывал, и меня это сильно радовало (не про музыку тут речь). Но это не радовало кое-кого другого…

В начале мая, когда я решил, что больше терпеть издевательства от Ю больше не буду, неожиданно она сама сказала:

– Ну всё, теперь ты в состоянии сам себя защитить… от хулиганов каких-нибудь, так что теперь мы просто будем форму твою поддерживать, а для этого хватит и часовых тренировок по два раза в неделю. Но я все равно тебя одного никуда отпускать не буду, уж больно много ты кому успел на любимые мозоли наступить – а от пули, допустим, ты убежать не успеешь, как тебя ни тренируй.

– Это кому я так насолить успел, что мне нужно пуль бояться?

– Бояться не нужно, нужно просто быть предусмотрительным и осторожным. А кому… я тут списочек составила, точнее два списочка: кто тобой очень доволен и кто тебя люто ненавидит. Вечером я к тебе в гости заеду и все расскажу.

Вечером Ю приехала и привезла с собой небольшую записную книжечку, листов так на двести, большая часть которой была уже исписана – и на каждой странице была написана фамилия и краткий перечень причин, по каким данный товарищ испытывает ко мне отнюдь не теплые чувства. Но прежде чем отдать мне книжку. Ю сказала:

– Еще есть куча народу, которым ты тоже сильно, как ты говоришь, на гланды наступил, но люди они вменяемые и особого зла на тебя не затаили. Тот же товарищ Ильюшин: ведь ты, заказав у Мясищева вот уже три самолета и наладив их массовое производство, по сути дела «убил» его Ил-12 и Ил-14, самолеты в следующем году вообще с эксплуатации снимут.

– Как же! Новая машина Мясищева в этом Курильске хорошо если только в следующем году выпускаться начнет!

– Там – да, но уже принято постановление о производстве самолета и в Воронеже. Но за это Ильюшин получил заказ на транспортные самолеты и скорее всего получит для их производства Харьковский авиазавод. Так что твоими действиями он вроде и недоволен, но не считает их для себя критически плохими. И это я просто пример привела того, что даже если ты кому-то в чем-то помешал, это не значит, что человек тебя ненавидеть будет. Но вот все, кто в книжечке перечислен – им ты не просто на горло наступил, ты им вообще всю перспективу закрыл и возможность безбедной счастливой жизни ликвидировал. И вот за них поручиться уже никто не может, то есть не можем мы поручиться, что они не пойдут на какое-то безумство.

– Ты имеешь в виду пулю в лоб?

– Скорее, в спину – но мы спину тебе прикроем. Ты ее просто понапрасну не подставляй…

– Ну, спасибо тебе огромное! Ты меня вообще сейчас успокоила!

– Но ведь не упокоила?

– А Светлана Андреевна…

– У нее работа совсем другая, я ей не подчиняюсь и отчитываться перед ней не обязана. Она занимается охраной государственных секретов, а я – охраняю отдельных секретоносителей. Отдельного секретоносителя.

– Хреново охраняешь, мы с тобой разве что на переменах в университете пересекаемся иногда, в столовой и на тренировках. Ты за год с лишним так и не придумала, как даже рядом со мной поселиться!

– Я ничего придумывать и не обязана, есть другие люди, которые за то, что думают, зарплату получают. И получают ее вовсе не напрасно, так что… Ты, главное, просто выполняй инструкции, а все остальное мы обеспечим. Но сначала внимательно эту книжечку изучи, и если тебе в голову придут по этому поводу какие-то мысли… Любые мысли, даже самые, на первый взгляд, вздорные – ты мне их изложи.

– А вздорные-то зачем?

– У тебя необычный взгляд на самые простые вещи, ты можешь заметить то, что другие просто пропустят – а мне нужно знать о тебе вообще всё. Ладно, я домой, а ты сегодня же книжечку изучи. Завтра я за ней заеду… опять сюда, домой к тебе, ты ее в университет не бери все же. И завтра же расскажешь мне всё, что тебе в голову придет при этом увлекательном чтении. Вообще всё, я умею спрашивать и получать нужные мне ответы. И отвечать на возникающие вопросы, кстати, тоже…

Глава 21

Пожалуй, самым нужным внешним устройством для нашей ЭВМ стал дисковый накопитель. Диск выглядел (для меня, конечно) как трехдюймовая дискета-переросток: в кассете (изготовленной из поливинилацетата, как грампластинки) помещался лавсановый диск диаметром в двадцать сантиметров – и на нем можно было записывать данные на тридцати двух отдельных дорожках, причем на каждую помещалось по восемь килобайт. Время доступа к данным было около полусекунды, то есть девайс получился медленным, но он был и «ёмче», и на порядки быстрее даже магнитофонов, которые у Лебедева разработали для его БЭСМ: там на ленту влезало меньше ста пятидесяти килобайт. Что было понятно: если брать магнитные головки от «Днепра», счастья тут уж точно не обрести. И самым смешным было то, что хотя диск в кассете пока получался ценой в сто двадцать примерно рублей, он все равно стоил дешевле, чем одна лента для магнитофона БЭСМ.

Сам по себе накопитель представлял собой ящик шириной в тридцать сантиметров, высотой в двадцать и глубиной в полметра, а к нему еще такого же размера контроллер добавлялся – но размеры меня вообще не волновали. А вот возможность хранения огромного (по нынешним временам) количества данных очень радовала. Причем пока что радовала меня, нескольких человек в университете и, пожалуй, товарища Бещева: он даже спрашивать про цену не стал и заказал для «своей» машины сразу восемь накопителей и тысячу дисков. Но, как я понял, это было лишь «жалким началом»: после недолгих переговоров с ребятами из политеха МПС начал срочно строить завод по производству накопителей в небольшом городке Южа. На самом деле там железнодорожники уже осенью завод строить начали, но изначально там предполагалось производить матрицы памяти на ферритовых сердечниках (это же по сути было специфическим вышиванием, а определенные «текстильные» традиции в городе имелись), но пока еще корпуса завода были не достроены, и министерство решило «диверсифицировать производство» строящегося завода. А чтобы завод быстрее заработал, оборудование для него большей частью вообще купили во Франции и в Бельгии. Валюта, конечно, всегда была в дефиците, но самому «могучему» из гражданских министров деньги на это выделили. А так как корпуса завода были почти достроены и оборудование буржуи стали сразу же поставлять (так как оно вообще «за золото» продавалось, изготовители просто «задержали поставки» такого же своим внутренним покупателям), то был шанс, что завод заработает уже летом.

Причем шанс этот был совсем не иллюзорным: чтобы заводы новые заработали, им требовалась энергия – и железнодорожники в Юже стали ударными темпами строить и новую электростанцию. Турбины для нее делались в Калуге, котлы – в Ворсме (откуда я об этой стройке и узнал), а генераторы… Оказывается, у железнодорожников были целых два завода, на которых как раз электрические генераторы и делались. Для тепловозов, но там и «для быта» оказалось несложно сделать трехмегаваттные механизмы. И так как производственные мощности у МПС были «достаточными», то поставить в городке электростанцию с шестью такими генераторами для них оказалось совсем просто. Ну, если котлы в Ворсме в срок сделать успеют и калужане с турбинами не подведут – но «обижать» железнодорожников точно никто не хотел. Тем более, что они были готовы заплатить за поставленные машины подороже, чем указывалось в ценниках заводов.

Кстати, это тоже было в законе предусмотрено, я имею в виду «сверхнормативные выплаты» – но только как премия за «сверхплановую продукцию» или «за выполнение заказов досрочно». А тут обе опции получилось применить, вот народ и старался. Впрочем, народ везде «старался»: завод в Карачеве к концу мая выдал уже восемь вычислительных машин. Пока – в «минимальной комплектации», но там рабочие только приступили к освоению совершенно новой для них деятельности. И все старались «освоить» ее как можно быстрее, ведь в городе жилищное строительство пока что вел только этот завод, а на заводе жилье выделялось работникам исключительно «при выполнении плана», так что достичь «плановой мощности» в две машины еженедельно там теоретически могли еще до конца года.

Но могли и не достичь, так как в достатке туда поставлялись пока что лишь лампы-«желуди» с Горьковского завода и металлизированный текстолит для печатных плат. То есть железо для корпусов и краска для того, чтобы эти корпуса красить, тоже имелась в достатке, а вот с радиодеталями было хуже. Плохо было с прецизионными сопротивлениями и очень плохо – с конденсаторами. Для машин были нужны керамические конденсаторы небольшой емкости, а в СССР их хотя и делали, но с большими трудностями и в очень маленьких количествах. Так что их большей частью поставляли в страну дружественные немцы, но и их производственные возможности были все же ограниченными, а желающих «употребить» такие конденсаторы в своих поделках в СССР было очень много. Насколько я слышал, где-то у нас новый завод для такого производства строился, но было совершенно непонятно, когда он заработает и подойдет ли его продукция для вычислительных машин. Потому что то, что уже делалось, для наших целей вообще не годилось: параметры сильно плавали (в том числе и по температуре), да и откровенного брака делалось немало.

С сопротивлениями тоже было неважно, но с ними хоть перспектива была понятна: нужные сопротивления делались в том числе и в Горьком, на специализированном заводе, а последним делом товарища Киреева на Нижегородской земле было как раз расширение этого завода раза так в четыре. Последним, потому что Сергей Яковлевич «убыл на повышение», а на его место поставили какого-то товарища Ефремова – но в том, что завод будет уже летом выпускать сопротивлений достаточно, никто теперь не сомневался. Только ведь и «лето» – понятие растяжимое.

Зато в мае окончательно заработал автобусный завод в Камышине. То есть он еще зимой потихоньку заработал, а к концу мая там автобусы стали собирать уже на конвейере, и выпускались они теперь по тридцать штук в сутки. Что сильно облегчило жизнь горьковчанам: в город сразу две сотни новеньких автобусов поставили. Но и это было лишь «приятным дополнением» к транспортной системе города: первого мая была запущена ветка метро от Московского вокзала до автозавода, а десятого – от площади Минина до Мызы. Мне метро оказалось вообще без надобности, хотя в Нагорной части одна станция называлась «Университет» и выход из нее как раз напротив главного здания университета и находился. Но следующая станция была уже на площади Горького, и мне оттуда пешком до дома было идти дольше, чем от университета. К тому же Ю предупредила, что мне общественным транспортом пользоваться вообще не стоит, потому что кое-кто мог в таком транспорте мне причинить некоторые мелкие неприятности вплоть до летального исхода. Но если все же определенную осторожность соблюдать, то… то я ее соблюду.

Потому что среди моих «откровенных врагов» были враги, скажем, весьма опасные. Опасные тем, что «в лицо» их даже выяснить не получалось. Например, меня люто ненавидели некоторые (почти все поголовно) руководители Армении, и у них для этого были определенные основания. Когда в пятьдесят третьем Струмилин обратился к Зинаиде Михайловне с просьбой «помочь в восстановлении» этой республики, я для нашей суровой тетки составил «памятную записку», с которой она пошла к Струмилину и объяснила ему, почему никакой помощи ни при каких условиях Армения от нас может и не ждать. А Станислав Густавович все изложенные в записке факты перепроверил и переправил ее уже Сталину – и все разговоры о «восстановлении республики» мгновенно прекратились. Оно и понятно: там именно «восстанавливать» было нечего: во время войны в Армении не было разрушено ничего. А во-вторых… во-вторых тоже было много интересного, и даже Ю (вероятно, по просьбе «вышестоящих товарищей») меня спросила:

– Ты, говорят, очень много всякого про Армению написал. Мне вот интересно: откуда ты все это знаешь?

Понятно, что я не стал ей рассказывать, что все это я узнал «в прошлой жизни» и уж тем более не стал говорить откуда. Когда я работал в Заокеании, мне довелось выполнить небольшую работу во Фресно – столице «американской Армении». Там был забавный институт, занимающийся исключительно историей армянского народа, и у них как раз появились технические средства для перевода огромного массива документов в цифровую форму и американские армяне решили «извлечь из массива достоверную информацию». Ну, они извлекли, кое-что и я запомнил – просто потому, что от таких данных у меня буквально шок случился. Там много было именно о военном времени, и больше всего меня тогда удивило, что больше восьмидесяти процентов армян (из тех, кто в Армении родился, ко всем армянам это не относилось вообще) при попадании в плен радостно бежали записываться в «армянский легион» вермахта. Ну и еще кое-что по мелочи показалось мне тогда интересным: например, что в сорок первом, когда в стране были заморожены все стройки, не относящиеся к военному производству, в Ереване спокойно продолжили постройку автомобильного моста. И на строительство его за время войны потратили государственных средств, которых было бы достаточно для изготовления танков на целую танковую дивизию.

Железные дороги страны задыхались от перегрузки, а армянские товарищи везли в Ереван базальтовые блоки для отделки опор моста – и Иосиф Виссарионович решил уточнить, кто именно этим занимался. И даже уточнил, после чего несколько армянский фамилий исчезли из «публичного пространства» – но, по словам Ю, кто-то наверху разболтал об первоисточнике информации. И она даже думала, что знает, кто именно разболтал…

На самом-то деле я особо ничего нового даже не сообщил, все это было довольно широко известно – просто я кое-какие данные собрал вместе и «показал в нужном свете», а в результате у меня образовались «неизвестные враги». Пока вроде бы образовались далеко, так как Горьковская область почти целиком занималась оборонкой и МГБ любого, кто хотя бы собирался сюда приехать, тщательно проверяло. И особенно проверяло «армянских армян»: даже в командировку в область им было невозможно приехать без того, чтобы МГБ их не проверило на наличие родственников среди дашнаков или легионеров: именно в Армении такие родственники были больше чем у каждого десятого, а кто такие дашнаки, тот же Лаврентий Павлович очень хорошо понимал.

И это было крайне неприятно – с одной стороны. Но с другой стороны, все время ходить и думать, что сейчас тебя кто-то бросится убивать, смысла не имеет: если за дело возьмутся профессионалы, то им сначала нужно будет пройти сквозь других профессионалов вроде Ю, а это, как я понял, будет очень непросто. Тем более непросто, что по некоторым намекам «любимой» она отнюдь не одна тут работала. Так что я предпочитал заниматься своими делами.

И не своими – тоже: в конце мая к нам приехал лично Сергей Алексеевич Лебедев. Мужик абсолютно гениальный, но немного суетливый, жадноватый и в чем-то даже глупый. И очень, очень честолюбивый, но все же наш, нижегородский – так что мозги ему вправить будет, по моему убеждению, несложно. По крайней мере я точно знал, с чего такое вправление начать – и предложил Юрию Исааковичу сначала Лебедева ко мне отправить на переговоры…

Иосиф Виссарионович, после окончания совещания по сельскому хозяйству, на котором обсуждались итоги прошедшей посевной, как бы мимоходом спросил и Станислава Густавовича:

– Слава, вы сейчас у себя вычислительную машину установили, она вам в работе-то сильно помогает? Мне товарищ Берг говорил, что для его задач машина весьма хороша, и Лаврентий Павлович упоминал, что в Арзамасе-16 физикам она весьма понравилась, но там, как я понимаю, задачи исключительно расчетные, а у тебя все же больше по статистике…

– Пока не очень помогает, мы же машину всего месяц как получили. А чтобы она действительно помогала в работе, для нее нужно много специальных программ написать, а мои специалисты эту науку только осваивать начали. Да и сейчас на ней и обрабатывать информацию трудновато, но если товарищ Бещев запустит, как обещает, к осени завод по производству накопителей информации, я сводку вроде сегодняшней смогу получать вообще за полчаса. За полчаса, а не за месяц – и у меня сейчас даже сомнений нет в том, что так и будет.

– Интересно… а ты можешь мне вот на какой вопрос ответить: как это получилось, что какой-то мальчишка придумал машину в десятки тысяч раз лучше, чем самые опытные специалисты сумели сделать?

– Могу, я у этого мальчишки специально об этом спросил и он мне ответил. Ты знаешь, а он ведь на самом деле не знает, как эта машина сделана, и ему это даже неинтересно. Машину разработали люди, разбирающиеся в очень многих науках, а он лишь стоял рядом и рассказывал, что ему от этих людей получить хочется. Но вот как раз про это он очень однозначно говорил, и ему сделали именно то, что он хотел. И так, как он хотел – но пока еще ее просто не доделали. А вот когда доделают, вычислительные машины где угодно можно будет применить с огромной пользой.

– То есть как это он не знает, как она устроена?

– Вот так: не знает и всё. Зато он знает как ее можно использовать и что для такого использования в машине нужно. Сначала они к машине подключали то, что под руку подворачивалось, но и то с существенными доработками, а теперь придумывают устройства, которые специально для такой машины делаются. Те же накопители информации, устройства ввода информации при помощи телевизора и клавиатуры – и мальчишка тоже не знает, как они устроены: он разработчикам просто эти устройства описывал и ждал, когда ему их изготовят. Потому что он придумал, заранее придумал, как их можно с пользой применить – и добивался того, чтобы ему делали именно то, что нужно. Что ему нужно – а уж он дальше с помощью своей математики… в основном все же логики…

– Математической логики.

– Да, так, наверное, будет правильно это описывать. Так вот, машина у него одна – я имею в виду конструкцию. А вот программы для нее уже разные. И для тех же физиков он придумал – сам придумал, я проверял – специальный язык, с помощью которого любой физик или математик расчетную программу написать легко сможет и нужные ему результаты быстро получить. Но вот для работы со статистикой этот язык не очень удобен, и он для разработки статистических программ новый язык придумал, под названием «Аналитик». И опять: ему неважно, как из строк этого языка получится программа в машинных кодах, он просто дал поручение рабочей группе, чтобы те разработали программу перевода строк языка в эти самые коды – и снова просто сидит и ждет, пока ему эту программу разработчики не напишут.

– То есть просто ходит и ценные указания дает: сделайте так, чтобы была я владычицей морскою и чтобы рыбка была у меня на побегушках.

– Не совсем все же так. Он очень хорошо представляет, что машина сделать может и что нет. И, я убежден, прекрасно знает, как нужно программы для машины правильно писать. И он не говорит разработчикам «сделайте мне хорошо», а очень подробно расписывает все задачи, которые они должны выполнить, и даже указывает, как их правильно выполнять. Поэтому все разработки у него выполняются очень быстро. Я на той неделе в Горькой ездил, и мне товарищи показали, как некоторые статистические запросы на вычислительной машине исполняются. У них же изрядную часть времени ведутся расчеты по доставке стройматериалов на стройки, и все исходные данные они как раз на диски и записывают. Но так как первичная информация уже в машинном виде имеется, они мне показали, как из нее любые сводки формировать. Например, машина за две минуты выработала сводку по расходу шпатлевки и краски, причем за неделю и с разбивкой по часам. Вроде ерунда, но из такой сводки сразу видно, где возникают провалы с поставками материалов – и диспетчера, которые такие сводки именно каждый час и получают, успевают куда надо дополнительные объемы отправить и, по их словам, простои из-за отсутствия материалов на всех стройках по всей области не превышают получаса в неделю.

– Это ты не врешь?

– Раве что мне соврали, но это вряд ли: стройки в Горьком очень быстро идут. Там пока основные задержки, если и возникают, связаны с тем, что не везде можно по телефону дозвониться быстро, но теперь в центральной диспетчерской по области готовятся ставить радиостанции для оперативной связи с каждым грузовиком, и вот когда поставят…

– Спасибо, я в целом понял. Одного не пойму: почему мальчишка этот так настаивал на том, чтобы мы не закрывали программы по разработке новых вычислительных машин в институтах Академии наук и у военных? Ведь то, что в Горьком уже сделали… я слышал, что там даже бухгалтерские электронные калькуляторы в сотни раз быстрее считают, чем академические машины.

– А хоть бы и в тысячи: все равно бухгалтер на кнопки нажимает не особо быстро.

– Да я не об этом.

– И я не об этом. Мальчишка придумывает технику… я бы сказал, очень простую. У него даже в документах вычислительная машина обозначена как «упрощенная». А те же академики могут и неупрощенную придумать, и когда они такую придумают…

– Тогда… академикам-то на работу деньги Госплан выделяет. Ты тогда забеги в этот ИТМиВТ, намекни прозрачно товарищу Лебедеву о том, что… путь он попробует разобраться, относительно чего Шарлатан машину свою упрощал. И постарается исходный, неупрощенный вариант все же придумать. Ведь если упрощенная машина так работает, то, думаю, сложная вообще чудеса творить будет, так?

– Хм… заявка от института на дополнительное финансирование исследований на днях к нам пришла, так что намекнуть я смогу быстро. Но будет ли польза?

– А мы и посмотрим. Потому что просто деньги на ветер выкидывать явно не стоит? Товарищ Берг говорил, что машина горьковчан все его потребности лет на десять вперед покроет. А если можно эти десять лет такие деньги не тратить… И еще: у меня родилась идея о том, как можно товарища Лебедева дополнительно простимулировать работу сделать быстро и хорошо. Ты вот лично как к такому относишься? – и Иосиф Виссарионович пододвинул к Станиславу Густавовичу исписанный лист бумаги.

– Сам придумал?

– Нет, Аксель Иванович.

–Я думаю, он опоздал примерно так на год, но уж лучше поздно, чем никогда… Мне где-то подписываться надо будет?

Сергей Алексеевич сделал одну «тактическую ошибку»: он сразу начал размахивать своим удостоверением академика и директора академического института. И требовать, чтобы ему предоставили и лампы новые в ассортименте, и прочие всякие детали, и периферийные устройства, включая и дисководы, и дисплеи с клавиатурами. А так же передать ему методики расчета топологии печатных плат и прочие «технические секреты». Возможно, в Москве это бы и сработало, но в Горьком на такие вещи народ не ведется.

Вообще-то в городе к москвичам никаких негативных эмоций не было, наоборот, горьковчане в москвичам в целом относились весьма положительно и всегда были готовы помочь. Например, если человек дорогу на улице у прохожих спрашивал, или в магазине какую-то мелочь хотел взять без очереди. Последнее меня особенно веселило: своих очередь не пропускала, даже если горьковчанин хотел булочку за двадцать пять копеек на бегу купить – а если человек говорил «с московским акцентом», то ему всегда предлагали (сами предлагали) в очереди не стоять с такой мелочью. Но если человек (кто угодно, не только москвич) начинал внушать, что он один такой умный, а все вы тут в провинции должны молча слушать и умные мысли впитывать, то к такому человеку отношение было соответствующее.

Конечно, Сергей Алексеевич хамить не стал, формально он всего лишь «просил оказать помощь», но слишком уж он напирал на свои «академические заслуги» и очень прозрачно намекал на то, что «уж он-то лучше знает, как эвээмы делать». Поэтому Юрий Исаакович его внимательно выслушал, все принесенные Лебедевым бумаги просмотрел и – тоже очень вежливо – посоветовал ему сначала пообщаться со мной:

– К сожалению, ни одну и ваших просьб университет выполнить не может. Продукцией электролампового завода мы не распоряжаемся, и вся она, почти вся, насколько мне известно, отправляется на Карачевский завод вычислительных машин, мы и сами с трудом получаем очень небольшое количество для наших исследовательских работ. Внешние устройства, которые вы просите, вообще больше не делаются: в политехе их разработали и изготовили только опытные образцы, а серийное производство где-то пока налаживается, и я даже не в курсе, где именно. Что же до запрошенных вами методик… видите ли, все они идут под грифом «секретно» и «совершенно секретно», и допуск к ним может предоставить исключительно полковник Уткина. Я вам сейчас напишу адрес, куда вам нужно будет идти за таким допуском… но сначала я бы порекомендовал поговорить с Шарлатаном. Он почему-то давно хотел с вами о вычислительной технике поговорить, а полковник Уткина все равно допуск предоставляет лишь тем, на кого товарищ Кириллов пальцем ей покажет…

– Шарлатан? Это, если я не путаю, вообще мальчишка?

– Вообще-то уже практически совершеннолетний молодой человек. И я снова вам советую с ним поговорить: видите ли, есть очень достоверные сведения… в общем, ваш институт пока не ликвидирован лишь потому, что Шарлатан лично просил товарища Сталина его сохранить.

– Мне кажется, что вы говорите чушь.

– Повторю: сведения достоверные. Товарищ Сталин прислал нам запрос относительно того, стоит ли верить Шарлатану в том, что ваш институт способен принести какую-то пользу для развития советской вычислительной техники. И если он считает – я Шарлатана имею в виде – что пользу вы принести можете, то вам стоит хотя бы узнать, какую именно имел в виду этот молодой человек. Потому что я, например, этого понять просто не могу: разработанная Шарлатаном вычислительная машина превосходит по производительности вашу в десятки тысяч раз, а ведь ему всего лишь семнадцать и что он еще придумает лет, скажем, через пять…

– Я… спасибо, я понял. А где можно товарища… Кириллова найти?

– Пойдемте, я вас провожу, он сейчас в университете. Надеюсь, его подруга не будет ему препятствовать в столь важном разговоре…

– Подруга?

– Да, есть у нас тут одна талантливая первокурсница, она еще и ведет спортивную секцию… довольно необычную. А сейчас как раз время тренировки – но в крайне случае вам придется подождать… – Неймарк поглядел на часы, – минут двадцать. Ну что, пошли?

Тренировка уже подходила к концу, и Ю даже перестала меня сильно гонять, сказав, что мне пока просто стоит «остыть», чтобы лишней нагрузки на сердце при резком прекращении занятия не возникло. И именно тогда дверь в зал открылась и в него заглянул товарищ Неймарк. Ю сильно удивилась – ведь весь предыдущий год к нам в зал вообще никто ни разу не совался – и напряглась, ожидая какой-нибудь пакости. Но Юрий Исаакович, извинившись за то, что помешал тренировке, с очень довольной физиономией сказал:

– Вовка, ты давно хотел поговорить с Сергеем Алексеевичем Лебедевым, и теперь у тебя такая возможность появилось: он ждет тебя в коридоре. Ю Ю, вы его можете отпустить с занятия пораньше?

– Ну, мы уже почти закончили… да, конечно, пусть идет.

– Я только переоденусь, минут через пять буду готов. Где мы с ним можем поговорить?

– Я думаю, лучше всего будет у меня в кабинете. Я вам не помешаю, у меня уже через полчаса зачет начинается для лентяев, так что кабинет будет в полном твоем распоряжении.

– Меня подожди, – сказала девушка, когда Неймарк закрыл за собой дверь. – У меня этот Лебедев тоже в списке был. Он, конечно, опасным не выглядит, но на всякий случай… У людей в голове такие жуткие мысли иногда рождаются, что уж лучше перебдеть.

– Ну перебди. Ты готова? Пошли разговаривать с настоящим гением…

Глава 22

Когда мы вошли в кабинет декана, Юрий Исаакович. Кивнул, указал нам на стоящие у стола кресла и вышел, оставив нам – очевидно, для удобства разговора – на столе два чайника (с заваркой и кипятком), три красивых чашки (вероятно, он предусмотрел, что Ю Ю тоже со мной пойдет) и большую вазу с разными печеньками. Ну и сахарницу, так что я первым делом налил себе и Ю чайку, положил сахар (только себе, Ю в чай сахар никогда не клала) и, размешивая ложкой чай, внимательно посмотрел на собеседника. Передо мной сидел уже немолодой и очень недовольный мужчина, и недоволен он был потому, что его хотя и очень вежливо, но откровенно послали явно не туда, куда он ожидал, а в глазах его я еще прочитал абсолютное непонимание причин такого посыла.

– Добрый день, Сергей Алексеевич, я очень рад тому, что мне удалось с вами познакомиться. И в первую очередь я рад из-за того, что сегодня, надеюсь, я смогу дать окончательный ответ на вопрос, который мне задал товарищ Сталин: нужен ли стране ваш институт.

– Я не думаю, что вы…

– Давайте так поступим: сначала я вам кое-что расскажу, затем вы мне ответите на несколько простых вопросов. Ну а после этого я буду готов и на любые ваши вопросы ответить, договорились?

– У меня есть выбор?

– Есть. В стране у нас сейчас два человека, которые знают, как проектировать вычислительные машины: это вы и товарищ Рамеев. И мне в общем-то, безразлично, на кого страна сделает основную ставку, так что вы можете просто встать и уйти. Но мне будет очень обидно, ведь две умные головы могут сделать гораздо больше, чем одна.

– А себя вы решили в число знающих не включать потому, что разработанная вами машина уже наголову…

– Я не знаю, как проектировать такие машины, и я вам это сейчас подробно объясню. Вот вы – знаете, но в своей работе вы сделали несколько принципиальных ошибок. И главная заключается в том, что вы решили, что сами сможете спроектировать вычислительную машину.

– Но вы только что сказали… – растерянно произнес Сергей Алексеевич.

– И снова повторю: вы знаете, как проектировать машины. Но вот технолог из вас – как из говна пуля. Из меня, кстати, тоже, но я вашу ошибку просто не повторил: я вообще машину проектировать не стал. Разработкой занялись совсем другие люди, и каждый из этих людей, которых, кстати, участвовало в проекте несколько сотен, не считая даже тех, кто элементную базу разрабатывал, делал то, что он делать умеет и умеет это делать хорошо. И вот они – все вместе, большим коллективом, в котором каждый делал одно-единственное дело – вычислительную машину и сделали. Очень примитивную, сильно упрощенную.

– Которая в десять тысяч раз быстрее разработанной мною…

– А вот это как раз чистая технология. Я вообще не говорил в начале работы, с какой скоростью машина должна считать, это разработчики уже сами определили в ходе работы. Причем… у нас машина работает на частоте в триста мегагерц, а элементная база позволяет легко и непринужденно поднять ее вдвое. Но они этого делать просто не стали, и знаете почему?

– Нет, конечно.

– Потому что используемая память на сердечниках может производить только шесть-шесть с половиной миллионов циклов чтения в секунду, и если поднять скорость работы процессора, то на производительность машины это вообще никак не повлияет, а вот потребление электричества возрастет.

– Но это же мелочь! Электричество и стоит копейки, и…

– Я же уже сказал вам, что технолог вы просто никакой. При увеличении потребления электричества машина будет сильнее греться, ее элементы придется куда как сильнее охлаждать, а простые вентиляторы с этим уже справляться будут очень плохо и нужно будет придумывать охлаждение уже, допустим, жидкостное. И сложность устройства вырастет в разы – но пользы от этого будет чуть меньше чем нисколько. И я это все к чему говорю-то…

– И к чему? Что я должен из ваших слов понять?

– Надеюсь, что многое. Вот взять мою машину: в ней логика абсолютно примитивная. Даже операция сложения двух чисел выполняется поразрядно с переносом разряда переполнения и занимает для сложения двух однословных чисел тридцать четыре такта. Арифметические операции выполняются только над содержимым регистров процессора, операции чтения и записи в оперативную память выполняются отдельно и тоже последовательно разряд за разрядом. А у вас в БЭСМ операция сложения выполняется за два машинных такта – и если бы вашу схему довели до рабочего состояния наши горьковские технологи, физики и химики, то машина считала бы со скоростью не двенадцать миллионов операций в секунду, а минимум в сто шестьдесят.

– Но вы только что сказали, что элементы памяти не могут работать быстрее, чем…

– Да, и вот тут уже потребуется ваш ум: можно… нужно сделать промежуточную память, назовем ее кэшем процессора, в которую машина сама, не с помощью программ, а с помощью аппаратной логики, будет заранее подкачивать данные из обычной оперативной памяти.

– Но такая память ведь очень дорогая!

– Просто ужас какая дорогая! Вы в своей БЭСМ только двадцатирублевых ламп использовании тысяч пять…

– Четыре тысячи.

– Ну да, много сэкономили, извините за обвинение вас в расточительности. Ваша машина обошлась стране в несколько миллионов, и даже если она станет на десяток тысяч дороже, этого никто вообще не заметит! Я и думаю, что вы просто обязаны…

– Еще чаю налить? – прервала меня Ю, и вовремя она это сделала: я не успел взорваться. А когда чай снова появился в чашке, я уже довольно спокойно продолжил:

– Я думаю, что вам стоит всерьез заняться именно схемотехникой. Вы можете придумать действительно очень качественные схемы, но вот выжать их них максимум вам просто не дано. Не потому что вы, допустим, слишком глупы, нет. Это потому, что для технологической проработки проекта нужны такие знания, которыми ни один человек в принципе обладать не может: у людей голова для этого маловата. Так что вы продолжайте придумывать логические схемы, а затем передавайте их на доработку уже подготовленным радиофизикам-технологам. Допустим, сделаете вы схему умножения двух чисел за один машинный такт – и всем будет плевать на то, что такт у вас на стенде составит полсотни миллисекунд, специально обученные люди заставят ее заработать на сверхвысоких частотах и вам даже думать не нужно будет, как этого добиться.

– То есть вы предлагаете все наши разработки передавать к вам в Горький?

– Пока, скорее всего, да – просто потому что больше нигде в стране нет специалистов с нужной квалификацией. Но, замечу, Советскому Союзу вообще безразлично, где для страны делаются очень нужные ей машины.

– Однако это небезразлично мне…

– А вот это вторая ваша серьезная ошибка. Очень распространенная, к сожалению, но вы, как урожденный нижегородец, наверняка сможете понять и ее исправить. Вы считаете… вы не доверяете стране и считаете, что страна не замечает, когда кто-то делает что-то для страны полезное, но вы в корне неправы. Вот взять к примеру меня: мне вообще всегда было плевать, кто, как и где сделает что-то, что я считаю полезным, и я никогда ни на какой работе не выскакивал и не кричал «это я сделал, хвалите все меня!». И каков же результат? У меня государственных наград, вероятно, больше, чем у любого другого советского гражданина.

– Если с медалями считать, то сорок две, – подтвердила мои слова Ю, сделавшая при этом самую серьезную физиономию. – И если не считать сталинской премии и медалей ВСХВ.

– То есть вы мне предлагаете сотрудничество? – настороженность в его взгляде пропала, но в голосе все еще звучали ноты сомнения.

– Да нет же! Я не занимаюсь разработкой вычислительных машин и даже не собираюсь этим заниматься. Я просто хочу использовать вычислительные машины так, как я хочу, а как они там внутри устроен, мне вообще плевать. Я предлагаю вам заниматься лишь тем, что вы умеете делать лучше всех в стране… почти лучше всех, а технологию оставить профессионалам. И всё!

– Я понял вашу позицию… и, пожалуй, с вами соглашусь.

– Отлично, а теперь, если у вас есть вопросы, задавайте.

– Есть… парочка. Первый: почему вы – я имею в виду не вас лично, а всех горьковских разработчиков, так резко выступаете против использования перфокарт? Ведь это уже общепринятый носитель информации, и из использование…

– Их использования смысла не имеет. С перфоленты информация в машину вводится примерно в десять раз быстрее, устройства ввода и вывода на ленту стоят на порядок дешевле, да и места перфоленты занимают раз в двадцать меньше. Но мы и от них скоро откажемся, поскольку магнитные носители на порядки удобнее и эффективнее. А с появлением алфавитно-цифровых дисплеев это уже всем становится понятно.

– Тогда второй вопрос: товарищ Неймарк мне сказал… не прямо, но очень прозрачно намекнул, что лично вы распределяете ваши эти радиолампы. Мы можем какое-то количество их получить… для исследовательских работ?

– А вам они вообще не нужны ни для чего. «Золотые желуди» изначально проектировались исключительно под использование в нашей, как я уже неоднократно говорил, сильно упрошенной архитектуре ЭВМ. А сейчас уже производятся лампы нового поколения, именуемые стержневыми: они, конечно, потребляют чуть больше энергии, но являются гораздо более пригодными для именно исследовательских работ. Сейчас я вам не могу точно сказать, где их выпускают серийно, а в Горьком завод наладит их производство где-то через год – но если вы обратитесь к Струмилину, то Госплан, надеюсь, вам эти лампы найдет.

– И последний, наверное, вопрос: а что вы думаете об использовании в вычислительной техники новых транзисторов?

– Ю, выйди, я сейчас буду матом ругаться. Хотя нет, сиди, я постараюсь нормальными словами ответить. Сейчас наши желуди и стержневые лампы прекрасно работают на частотах по пятисот-шестисот мегагерц, а лучшие транзисторы едва дотягивают до пяти мегагерц и то, если проводить их тщательную селекцию. К тому же надежность транзисторов на текущий момент вызывает лишь слезы жалости и минимум года три, а то и пять, картина существенно не изменится. Я думаю, что переход на транзисторы будет неизбежен, но все же не очень скоро произойдет, так что пока в эту сторону я думать не посоветую. И тем более не посоветую, так как серийный двойной пентод – а стержневые лампы только такие и производятся – по установочным габаритам не превышает габариты транзистора, заменяя при этом в логических схемах минимум четыре транзистора.

– Спасибо… у меня, пожалуй, сейчас больше вопросов не осталось.

– Вот и отлично, я рад, что два нижегородца нашли общий язык. Кстати, тут у нас народ очень сильно родословными заинтересовался, еще после войны – и выяснилось, что в области почти девяносто процентов людей являются моими родственниками в каком-то там колене. И вы наверняка тоже мой родственник, а уж родственники-то всегда договориться смогут и друг друга поддержать. Так что спокойно возвращайтесь к себе и продолжайте заниматься вашей очень нужной стране работой. Но не расслабляйтесь там особо: родня – родней, а интересы государства важнее. Так что вам придется конкурировать и с институтом товарища Рамеева, он вроде скоро тоже ко мне собрался приехать со своими идеями…

Насчет товарища Рамеева я товарища Лебедева не обманывал: Башир Искандерович действительно приехал в Горький в середине июня, о чем у руководства университета была уже достигнута договоренность в Акселем Ивановичем Бергом. Но я с ним только мельком пересекся: специальных вопросов ко мне у него не было, а все «неспециальные» он и без моего участия решил. Решил – и уехал обратно к себе в Пензу: там под производство вычислительных машин усилиями замминистра обороны переоборудовался местный радиозавод и Рамеева отправили туда в специально созданный институт вычислительных машин главным инженером. Институт был специальным и машинами он должен был заниматься тоже очень специальными – так что по аппаратной части у него вопросов просто не было, а вот по технологической я в любом случае на его вопросы ответить не смог бы. Но он о технологиях как раз и общался с нашими радиофизиками и с инженерами из политеха – и вроде бы пообщался очень даже неплохо. А у меня больше никаких дел по части именно аппаратной части ЭВМ не оставалось, так что я – одновременно со сдачей экзаменов – рассказывал про тонкости программирования многочисленным командировочным (в том числе и из Пензы), что, мне кажется, повлияло и на то, что экзамены я сдал все же хорошо. Именно хорошо, а не отлично – зато последний экзамен, состоявшийся в мой день рождения, меня порадовал. Не сам экзамен, я его сдал, получит честно заслуженный «хор» и со спокойной душой собрался идти домой и готовиться у очередной лекции. Но в аудиторию внезапно (и совершенно без спроса) ввалилась Ю Ю, вся буквально сияющая и громко сообщила, что в «Известиях» опубликован указ советского правительства о том, что «товарища Кириллова Владимира Васильевича это самое правительство решило наградить второй медалью Героя Социалистического Труда за выдающиеся успехи в деле совершенствования советской вычислительной техники».

Все сдающие вместе со мной экзамен одногруппники тоже указу очень обрадовались: физик, экзамен принимающий, просто собрал то, что они успели написать, быстро бумажки проглядел и поставил всем оценки, никого ни о чем вообще не спрашивая. Но ему, по большому счету, это и не требовалось: предмет он сам у нас вел, кто что знает, и без экзаменов понимал и оценки расставил в общем-то справедливо. Так, что даже за тройку Коля Видонов обижаться на него не стал. И на этом учеба закончилась – в этом году закончилась, и – хотя лето выглядело для меня не самым простым – я отправился на заслуженный отдых.

Совсем заслуженный (все же вон как мои труды страна оценила) и совсем отдых: до конца августа мне предстояло всего лишь по две пары лекция пять раз в неделю командировочным читать и немножко руководить разработкой того, что я счел прообразом операционной системы. Но ведь это на самом деле было очень нетрудно!

А отношения с Ю Ю – они пока что остались прежними. То есть когда нас никто не видел, то она ко мне относилась как строгая воспитательница в детском саду к малышам, а в остальное время – как влюбленная в преподавателя студентка. Именно как влюбленная в преподавателя: изо всех сил старалась доказать мне, что именно она является лучшей моей ученицей. И науку программирования она действительно постигала весьма успешно: когда я рассказал, каким должен быть загрузчик системы, она его буквально за три дня написала и отладила. А на лето в качестве «домашнего задания» она себе выбрала разработку драйверов файловой системы для дисков. Не для «гибких дисков», а для любых: в политехе парни героически отлаживали накопитель уже на жестком диске, причем по их расчетам емкость его могла быть уже в районе нескольких мегабайт. Правда, сколько именно, было еще непонятно: пока что у химиков в Дзержинске не получалось качественно лак на алюминиевый диск нанести, а тот, что к алюминию все же хорошо прилипал, не позволял достичь нужной плотности записи.

Но вот все это, как я сам с удивлением понял, мне стало совсем уже неинтересно. То есть в принципе неинтересно: это как читать «курочку-рябу» во взрослом состоянии. Все известно заранее, никакой интриги ожидать уже не приходится, и даже мозг напрягать не нужно, и без этого с любого места сказку безошибочно воспроизвести сможешь. Так что я, на время (надеюсь, достаточно продолжительное) «забыв» о вычислительной технике, внимательно осмотрелся вокруг, чтобы понять, что я пропустил. И оказалось, что «пропустил» я очень много интересного.

Даже по жилищному строительству, как выяснилось, много пропустил: то, что в городе очень много всего строилось, я своими глазами видел, но узнал, что как раз в Горьком строилось вообще не очень-то и много, а в основном в области строительство велось в небольших городах (не во всех, в том же Павлово и в Ворсме «уже все нужное выстроили»), и в основном стройки шли в деревнях. Причем строили не только жилье, всякий «соцкультбыт» тоже без внимания не оставался: теперь к осени в каждом селе должен был уже появиться собственный клуб, фельдшерские пункты (а в каждом райцентре – и очень неплохо оборудованные больницы) – ну и «производственная инфраструктура» не отставала.

Особенно «производственная»: в основном, конечно, строились небольшие фабрички по выпуску какой-то еды или несложных «товаров народного потребления», но и маленькие заводы, выпускающие что-то для заводов уже больших, тоже быстро появлялись. Например, в Ичалках выросла хотя и небольшая, но сразу ставшей известной на всю область фабрика, на которой шились детские сандалии, а в Ардатове заработали уже новая мебельная фабрика, выпускающая кухонную мебель и завод, на котором начали делать автомобильные спидометры для Камышинских автобусов и автомобильные фары. А всего только авточасти в области семь заводиков должны были выпускать, и строительство оставшихся тоже велось очень быстро – вот только строителей все же сильно не хватало, так что на стройки стали приезжать и бригады шабашников из других областей. То есть не областей, во всех областях России ситуация со строителями была примерно такой же, так что народ уже «из республик» массово поехал на заработки.

Но в «республиках Востока» население тоже было довольно скромное, оттуда не очень много народу приезжало – а вот с Украины народ целыми бригадами и чуть ли не стройуправлениями перся. Я не удержался, за разъяснениями сунулся к Зинаиде Михайловне, и она мне «раскрыла глаза»:

– А ты чего хотел-то? Товарища Киреева ведь не просто так отправили первым секретарем в Харьковскую область. Хотя на Харьковщине еще терпимо, там народ в основном все же наш, советский, а дальше на запад… Говорили – сам понимаешь, злобные враги и клеветники на советскую действительность говорили – что товарищу Сталину пришлось почти все партийное руководство в республике поменять: там все планы по подготовке к массовому строительству сорвать сумели. Причем отрапортовали, что все у них хорошо – а как до дела дошло, то оказалось, что всего не хватает. Даже с цементом там огромные проблемы, а уж заводы по производству сборного железобетона… А людей-то в стройконторы уже набрали, но раз работы там для них нет, вот и отпускают строителей к нам. Народ-то там, кроме западенцев конечно, работящий, а у нас работы кому угодно хватит…

– А денег зарплату работящим этим платить?

– И денег хватает. А скоро еще больше хватать будет: ты, небось, в курсе, что в городе уже три завода телевизоры производят? А ведь это только у нас, в Москве тоже их два завода делают, и в Подмосковье, если я не путаю, пять заводов их выпускают. Еще в Воронеже, в Куйбышеве, в Казани, в Новосибирске и в Омске – а ведь все телевизоры сразу же и раскупаются. За деньги, а еще и проигрыватели, теперь вон магнитофоны очень народ радостно приобретает.

– Но доходов-то с них копейки!

– С самих магнитофонов – да, копейки, а вот Дзержинск только на пленке для них уже готов за месяц пару районов детсадами и яслями полностью обеспечить. Еще в Казани пленочный завод строится… есть деньги, есть.

– Ну, на детские сады все же много денег не потребуется…

– А вот в этом ты, как всегда, ошибаешься.

– Почему это «как всегда»?

– Потому что ты всегда хоть в чем-то, да ошибаешься. Правда, чаще в свою пользу, но факт имеет место быть. Как с нового года объявили, что семьи с двумя детьми получат отдельную квартиру в течение года, так и… Мне же сводки все приносят чтобы планирование правильно вести, так у нас в этом году в России – про всю страну просто не знаю, так как нас республики вообще не касаются – ожидается примерно пять с половиной миллионов младенцев. Сейчас-то мы главным образом по селам роддома строим… слава богу, что фельдшеров хотя бы уже успели подготовить, а со следующего лета именно детсады будут больше всего стране нужны. Ты, видать, все это мимо ушей… кстати, а сам-то когда на своей Ю Ю жениться собираешься?

– Никогда, она дерется очень больно.

– Ну и правильно. То есть что лупит тебя – правильно, а вот что ты жениться не собираешься, это уже неправильно. Люди вообще на свете живут чтобы семью создать, детей понарожать… Вон, у меня старший обещает тоже в этом году меня бабкой сделать – а я радуюсь. Потому что это – правильно, а ты почему-то понять этого не хочешь. А если не понимаешь и жениться не собираешься, то зачем девчонке голову-то морочишь? Ходите тут везде вдвоем, воркуете голубками, друг на друга смотрите влюбленными глазами…

– Мы смотрим друг на друга с уважением. Она на меня смотрит как на учителя: я же ее учу программы для вычислительных машин писать. А я на нее смотрю, как на тренера: она меня тоже всякому учит. И мы друг друга уважаем, но не более того.

– Ага, вы друг для друга, стало быть, уважаемые люди, понятно. Ладно, это дело, конечно, твое – но ты все же о семье подумай.

– Думаю. Вон Валька замуж вышла, и я думаю, чем теперь ей помочь. Очень трудно об этом думать: ей же и квартиру с мужем сразу дали, и машина у нее уже есть, и все остальное…

– О своей семье думай, дурачина! А то ты только о других и думаешь… тоже дело, конечно, хорошее, но… ладно, иди уже, мне сегодня нужно еще один отчет просмотреть. А то машина твоя всякого насчитала, но есть у меня подозрение, что насчитала она не совсем то, что нужно…

Зинаида Михайловна была теткой, конечно, неплохой, но вот то, что она решила меня относительно женитьбы повоспитывать, мне что-то не очень понравилось. Интересно, это потому что мне еще одну Звезду дали или просто у нее начал формироваться «бабушкинский» взгляд на вещи? Хотя дома вроде я ничего похожего не замечал, та же тетка Маша, став внезапно бабушкой, так и осталась все той же тетей Машей. А связывать свою судьбы с Ю я точно не собирался, да и она вряд ли на меня смотрела иначе, как на «объект работы». Но если другим кажется иначе…

Уже наступил вечер, хотя в разгар лета это не очень-то и заметно. И на улице было еще достаточно светло, так что я. поразмыслив (и поставив машину возле дома) решил немного прогуляться и подышать свежим воздухом – чтобы еще раз обдумать сказанное Зинаидой Михайловной. И гулять я пошел в парк Пушкина: до него от дома неспешным шагом идти было минут пять от силы. Но когда я свернул с улицы на тропинку в парке, я услышал очень знакомые хлопки, из кино знакомые: так хлопает пистолет с глушителем. Четыре друг за другом следовавших хлопка услышал.

А затем раздался визг шин резко тормозящего автомобиля…

Глава 23

Должен сказать, что тренировки Ю Ю не прошли даром: Я уж на втором хлопке чисто автоматически проделал «прыжок в другую сторону» и упал за скамейку с литыми чугунными ножками. Забавный такой прыжок: тело сначала имитирует, что уходит в одну сторону, а затем человек, уже сильно согнувшись, прыгает в противоположную. И только спрятавшить за «литой чугун» я вообще попытался понять, что же произошло – но долго думать у меня на получилось: взвизгнули шины тормозящего автомобиля и я услышал, как кто-то говорит (довольно громко, то есть мне это слышно было): так, этого сразу забирайте и пусть кто-нибудь прижет дорожку подчистить. И, как приедете, немедленно сообщите начальству… Вовка! Ты куда спрятался? Вылезай давай!

Я узнал голос Коли Видонова – моего однокурсника, невысокого и довольно толстого парня, который в университет поступил вместе со мной, но вроде как после службы в армии. Но поглядев в дырочку в литой чугунной ножке, я обратил внимание, что сейчас он выглядел не «толстым рохлей», а очень крепким таким мужичком: у него даже походка была другая. А два других – и тоже весьма крепких мужчины – запихивали в видавший виды «ЗиМ» еще одного товарища белобрысой наружности. Я осторожно вылез из-за скамейки, встал – и Коля очень удивился:

– Это как ты там оказался? Вроде в другую сторону отпрыгнул, я думал, что ты вон за тем кустом спрятался… Ладно, пойдем, я тебя домой провожу. Думаю, что больше неприятностей не будет, но на всякий случай…

Когда мы подошли у подъезду, я Коле сказал:

– Давай-ка ко мне зайдем, у меня появилось несколько вопросов, на которые мне срочно потребовались ответы.

– Ну давай… только вопросы будешь задавать тихо, незачем… кто там у тебя еще в квартире есть, сестра?

– Ну да, только она сегодня в университете задерживается.

Ответы Коли на самом деле ничего не прояснили, разве что у меня появилось много других вопросов, которые уж точно не ему следовало задавать. Потому что Коля сказал, что он меня охраняет по просьбе партийного руководства области (точнее, по личному поручению Сергея Яковлевича еще), а товарищ Киреев к нему с такой просьбой обратился потому, что в армии Коля служил в осназе. И, оказывается, областное руководство целую группу по моей охране организовало, в которую, кроме Коли, человек пять входило – но ни о каких других «группах поддержки» он и не подозревал:

– Ты что думаешь, партия тебя просто так оставит всякие чудеса творить? Ты же со своими затеями слишком уж много врагов нажить успел, на одном только автозаводе на тебя половина конструкторского отдела вот такой зуб точит! Точила, их сейчас почти всех уже убрали из города куда подальше, но ты же всякое без остановок придумываешь! Опять же, человек ты не бедный, а преступников, воров и грабителей разных, у нас, к сожалению, все же немало…

– А в парке-то что случилось? Мне показалось, что там стрельба была…

– Ну, знаешь, когда кто-то начинает на наган брамит надевать, мне это очень сильно не нравится. Мне вообще не нравится, когда гражданские в тихом месте стволы достают… по службе такое нравиться не должно. Но ты о моей службе… ни в группе никому, ни сестре, и даже девчонке своей! По-хорошему и тебе о ней знать не следовало бы, но раз уж так случилось… Я думаю, начальство разрешит чуть попозже тебе некоторые детали раскрыть, но, надеюсь, тебе это просто неинтересно будет. То есть самое интересное я, наверное, тебе все же расскажу. Когда-нибудь потом…

Из всего этого я сделал вывод, что Коля – и его «работодатели» – вообще не догадываются о том, чем занимается Ю, но мне стало интересно, сколько же на самом деле людей заняты в моей охране. И не могут ли они в пылу конкуренции невзначай вообще друг друга перестрелять, ведь судя по реакции Коли Видонова, они долго не думают, начинать стрельбу или нет. А так как все они ходят с оружием… Коля мне показал пистолетик, из которого он по потенциальному злоумышленнику стрелял: маленький револьверчик с интегрированным (и очень непростым) глушителем конструкции, как он с гордостью сообщил, «товарища Гуревича». А вот с чем ходила Ю Ю, я так и не разобрался: у нее пистолет был, не револьвер, и тоже очень небольшой – но там никаким глушителем и не пахло. Мы с ней как-то летом съездили на стрельбище, где она пыталась меня научить стрелять, и показала, как «нужно стрелять правильно» – то есть какого мастерства мне под ее руководством достичь потребуется. В общем, я к ней даже близко в профессионализме не подберусь даже если наизнанку вывернусь, и она почти сразу согласилась со мной в том, что «меня учить бесполезно» – но ее пистолет стрелял, как мне показалось, не тише, чем в моем «пролом будущем» грохотал карабин СКС. А сама она стреляла… в общем, у меня и тени сомнений не осталось в том, что она была чемпионом Маньчжурии по стрельбе из пистолета.

Но о Коле Видонове она не знала – или просто мне рассказывать не сочла нужным? Однако я ей доверял уже полностью, насчет именно «охраны» доверял, и про Колю ей рассказал. Думал, что она меня за то, что я в парк поперся просто так, вообще с какашками сожрет, но ее реакция оказалась более спокойной, чем я ожидал:

– Ну, раз тебе повезло, то и хорошо. Я узнаю, кого там твой одноклассник взял и все тебе, конечно, расскажу.

– А я думал, что ты меня за несанкционированную прогулку просто изобьешь.

– А смысл тебя избивать? Во-первых, если бы работали профессионалы, тебя бы все равно давно уже подстрелили. А непрофессионалы нам не страшны: из пистолета даже с десяти шагов он может не попасть, а ты вообще способен уже от пули уйти.

– Ты что, всерьез думаешь, что я бегаю быстрее пули?

– Не, но ты уже крутишься так, что в тебя даже прицелиться практически невозможно. Я не думаю, что Коля твой был увальнем деревенским, но даже он не смог заметить, куда ты упал и спрятался. А уж прицелиться при этом… я бы, конечно, и в такой ситуации смогла бы попасть, но дать гарантию того, что попала с летальным для тебя исходом, тоже не дала бы.

– Вот умеешь ты успокаивать!

– А не надо тебе успокаиваться пока. Сначала я разберусь кто это был и зачем он собирался стрелять, а ты тем временем будешь тщательнее правила безопасности выполнять. А еще я постараюсь парочку новых наших специалистов сюда перевести. Но когда это получится, я не знаю, так что ты уж сам поберегись.

– Поберегусь, не сомневайся. Ты мне таких страстей в своей тетрадке понаписала… кстати, а товарищ-то на армянина ни с какой стороны похож не был. Слишком уж белобрысый.

– Ты что, только первые две страницы прочитал? После занятий ко мне поедем, будешь читать уже все и читать будешь очень внимательно. Завтра поедем, на сегодня ты мне работенки подкинул уже достаточно…

Вероятно Ю очень быстро «доложила об инциденте кому надо» – и через день я уже «отправился в командировку» в небольшой город на юге области. Понятно, что меня даже никто спрашивать не стал, согласен ли я «командироваться»: Светлана Андреевна просто зашла ко мне утром и сказала, что меня отправляют помогать в наладке вычислительной машины в «соответствующее место». И в командировку я отправился на машине. Но не на своей: возле подъезда меня ждала новенькая «Волга» (немного даже похожая на ту, которую я в своей прошлой жизни застал), и мы поехали «в дальние края». С точки зрения личной безопасности Арзамас под номером шестнадцать был, безусловно, лучшим местом, а вот с точки зрения нанесения стране пользы оказался тоже весьма неплох. Мне, конечно же, никто не рассказывал, чем занимаются люди в этом окруженном забором городе, но вот машину они получили действительно интересную. То есть в «максимальной комплектации», с памятью на четверть мегабайта, с шестью дисковыми накопителями и даже с большим АЦПУ (контроллер к которому, как мне сказали занимающиеся наладкой машины товарищи, был разработан в Пензе). Принтер мне показался интересным уже тем, что вся электроника в нем была выполнена на стержневых лампах, но я порадовался не хитрости нынешних электронщиков, а тому, что такие принтеры, по словам местных специалистов, теперь должны были серийно производиться. А специальную перфорированную бумагу для принтеров начали вроде выпускать в Балахне.

Но сама железяка меня не очень интересовала, да и местные специалисты меня даже не пытались привлечь к наладке самой машины (хотя там и налаживать было особо нечего), а вот команда местных математиков с меня буквально не слезала. В том числе и потому, что написанные ими программы «считали» раз в десять, а то и в двадцать медленнее, чем это указывалось в паспорте на машину. И я им объяснял, как «правильно» писать программы для этой ну у очень RISC-машины, не способной самостоятельно выбирать числа из памяти и их обратно в память записывать. Очень детально объяснял, как мне казалось, что данные из памяти в регистры все же стоит загружать «сильно заранее» – и даже вроде определенный прогресс наметился – но финальный результат моего обучения я так и не увидел: за мной приехала Ю Ю собственной персоной и вернула меня обратно в город. А по дороге туда она мне всю картину случившегося в парке прояснила. В своей обычной манере, то есть в обычной для случаев, когда нас никто из посторонних не видит:

– Тебе, оказывается, сильно повезло…

– Что меня не пристрелили?

– Нет, не пристрелили тебя потому что ты хорошо учился… у меня в том числе. А повезло тебе вообще в трех вещах. Во-первых, разбираться с этим делом товарищ Сталин поручил товарищу Судоплатову. – а он всегда во всем разбирается быстро. Во-вторых, тебе повезло в том, что товарищ Киреев как раз подал Иосифу Виссарионовичу докладную записку о причинах, по которым он сорвет все планы в области, причем не только в своей. А в третьих, твой идейный противник товарищ Лебедев предложил учредить отдельное министерство, занимающееся производством вычислительной техники и именно тебя назначить там министром, поскольку, как он написал, твои предложения и идеи помогут нам в самое ближайшее время обогнать капиталистические страны в этой области навсегда. Так и написал, и у Иосифа Виссарионовича не осталось сомнений в том, что ты – исключительно ценный кадр. Так что попытку ликвидации настолько ценного кадра он воспринял весьма… болезненно.

– Ну допустим, а по сути-то есть что сказать?

– Надо бы тебя поколотить больно, чтобы ты повежливее себя вел, но мне тебя бить просто запретили, поэтому я кого-нибудь из нового пополнения для этой цели использую. Ты много кому на Украине тоже поперек горла стал: там ведь и отменили планы по строительству автобусного завода во Львове, и в Кременчуге автомобильный завод было решено не строить. А еще полностью прекратилось финансирование из союзного бюджета украинской академии наук, где очень много весьма специфических личностей кормилось. И вот кто-то в руководстве республики решил, что это все из-за тебя, а так как они успели и новых разных планов насоставлять, которым ты мог очень сильно помешать… Но Павел Анатольевич и с планами этими разобрался, и с тем, как они их воплощать решили. Так что теперь тебе можно пока особо ни о чем не беспокоиться: даже если кто-то и захочет тебе напакостить… Товарищ Судоплатов очень наглядно продемонстрировал, что с такими пакостниками может случиться. И получил, между прочим, за эту демонстрацию орден Ленина, а желающих ему предоставить возможность еще несколько таких орденов заработать у нас в стране крайне немного осталось.

– А ты…

– А я отделалась выговором, но тебя пусть это не беспокоит. Потому что и выговор простой, а не строгий, и, честно говоря, я сама все же виновата. Послушалась бы тебя тогда, вышла бы за тебя замуж – и ты уж точно под пули не подставился бы. Но за это я тебе отдельно спасибо скажу…

– За что?

– За то, что ты меня в жены брать все же не захотел. Отказать тебе я права не имела, но это было бы, я думаю, совершенно непрофессионально. Да и тебе было бы жить труднее, мы с тобой постоянно бы ругались по любому поводу.

– А еще и дрались бы…

– А вот это вряд ли: я бы тебя один раз избила и драк больше бы не было. Но не случилось того, чего случиться не должно было, и это хорошо.

– Слушай, Ю, а почему за мной несколько служб приглядывало, но вы друг о друге вообще не знали? Тоже непрофессионализмом попахивает.

– Ну о том, что МГБ за тобой наблюдает… не охраняет, а просто наблюдает через первые отделы, то есть через Светлану Андреевну, я знала, а ей о персональной охране говорить вообще не нужно было, у нее работа совершенно все же другая. А вот о том, что товарищ Киреев свою службу охраны организовал – тут да, мы этот момент упустили. Но он действовал в рамках своих полномочий, просто не сообщил наверх, что и тебя они в группу охраняемых лиц включили. А о нашей службе даже в МГБ мало кто знает, у нас своя работа. Специальная… даже полковник Уткина считает, что я – всего лишь информатор службы охраны.Так что теперь можешь считать себя самым осведомленным человеком по этой части, но учти: если осведомленность от тебя распространяться станет, я тебя просто пристрелю. Плакать буду, но пристрелю!

– Плакать – это потому что тебе меня жалко будет?

– Нет, потому что меня после этого, скорее всего в звании понизят и даже оправят куда-то очень далеко в места с весьма неприятным климатом. И дадут уже не квартиру, а комнатуху в общаге, причем с печным отоплением, водой в колодце и сортиром на улице. Я как только представлю такое – сразу слезы наворачиваются… Все, приехали. И возьми вот командировку: завтра зайдешь с ней в бухгалтерию… в университетскую бухгалтерию, а не к Зинаиде Михайловне, и тебе командировочные там рассчитают. Получишь вместе со стипендией за сентябрь. И не выпендривайся: командировка всем объяснит, куда ты на лето пропадал. Ты и сам ее внимательно почитай, тебе это уж точно стоит знать…

Оказалось, что «по документам» я пропадал в КБ товарища Мясищева, где занимался разработкой программ для новенькой «бортовой вычислительной машины», которая должна была ставиться на новый его самолет совершенно военного назначения. Причем вовсе не в Москве время проводил, а на каком-то полигоне в Астраханских степях. Как я понял, «степи» кто-то специально проставил: за работу в таких краях командировочные вообще чуть ли не в тройном размере начислялись. Ну, лишние деньги мне точно не помешают, все же «изобретательские» у меня давно закончились, да и почти из всех артелей меня потихоньку «уволили». Так что «дополнительную зарплату» мне начисляли лишь в Грудцинской артели имени Чкалова, где все еще выпускались зажигалки. Причем начисляли мне исключительно «в рекламных целях»: в паспорте на зажигалку было написано, что «конструкцию зажигалки предложил товарищ Шарлатан».

Но, честно говоря, мне «лишние деньги» были нужны разве что для объяснения другим людям, откуда у меня вообще деньги берутся, так как денег – наличных, на личные совершенно нужды – а вообще мог получить сколько угодно. Потому что в Союзе была целая группа людей, которые о зарплате могли в принципе не волноваться и которые так же получали денег сколько им потребуется. Те же физики-ядерщики в таком режиме существовали (не все, но вот ведущие специалисты в Арзамасе-16, если им нужны были деньги, просто писали записки в бухгалтерию с указанием нужных сумм – и им денежки в тот же день в кассе и выдавали). Еще, насколько я знал, теми же преимуществами пользовались и ведущие конструктора некоторых систем, хотя далеко не все. Но вот товарищ Челомей – после того, как он сдал флоту свою противокорабельную ракету с турбореактивным двигателем, в «систему» был включен – и я об этом от него самого узнал. В начале сентября, когда по просьбе Акселя Ивановича посетил Реутов, так как тамошние математики как-то слишком уж долго не могли отладить программу обработки поступающей от бортового радара информации. Точнее, программа не успевала ее вовремя обработать и ракета могла промахнуться в случае, если цель активно маневрирует но оказалось, что программа тут вообще не причем, просто сигналы от бортового радара «запаздывали». Не потому, что электричество по проводам слишком медленно шло, а потому что там использовалась вращающаяся антенна, которая делала полный оборот более чем за полсекунды – а для сверхзвуковой ракеты полсекунды – это почти вечность. Тем более вечность потому, что активный радар в крылатой ракете вообще должен был включаться секунд за десять-пятнадцать до удара по цели, а до этого момента машинка летела вообще в режиме радиомолчания по своим инерционным датчикам и на финишном участке полета отклонение от цели она вообще получала секунды за полторы, а потому на последнем отрезке ракета могла такие кренделя в небе выписывать, что мама не горюй – а ведь еще и рулевые машинки требовалось вовремя и правильно повернуть.

Так что моряки ракеты приняли на вооружение «условно»: если вражеский корабль стоял полчаса на месте, то она его почти гарантированно топила, и если он поперек курса ракеты шел, то тоже шансов от нее увернуться в противника было маловато – а вот как поступать в других случаях, было не очень-то и ясно. То есть разработчикам было неясно – но лишь потому, что они действовали «в соответствии с техническим заданием», которое для них моряки писали. Но так как я моряком вообще никогда не был, то просто в очередной раз провел «допрос третьей степени с пристрастием», выяснил, что же на самом деле морякам было нужно – и ТЗ Аксель Иванович после моих уговоров (и аргументированных обоснований) поменял. Там и изменения-то было минимальными: «разрешалось» километров за двадцать от цели «иногда» включать все же радар – а это уже позволяло выйти на финишный участок с отклонением по направлению менее чем в триста метров, а враг все равно вряд ли бы успел приготовиться к отражению атаки. А еще я «посоветовал» Акселю Ивановичу ставить на ракету радар с фазированной решеткой. Да, такой получался очень даже не дешевый, но ведь точность наведения ракеты вырастала на порядок…

И вот когда все вопросы был решены (то есть были намечены пути решения всех проблем), в разговоре «на отвлеченные темы» я заметил, что в Реутове в магазинах очень неплохая новая мебель появилась, но которую я, к сожалению, купить не могу так как денег не хватает. Денег у меня в кармане не хватало, так как я просто не ожидал, что увижу тут что-то внимания заслуживающего, а Владимир Николаевич мне просто предложил у него денег взять сколько нужно:

– Вы, Владимир Васильевич, не стесняйтесь, мне теперь денег выдают столько, сколько я взять пожелаю. Так что я сейчас заявку напишу, мы с вами в кассу зайдем и все ваши проблемы закончатся.

– К сожалению не закончатся: я сюда на «Соколе» прилетел, а в него мебель точно не влезет. Но это не страшно: я не себе ее купить хотел, а брату – так что его уже на машине к вам пошлю. А насчет денег – спасибо, но меня тоже к такой же кормушке допустили, давно уже. Да, я вот еще о чем у вас спросить-то хотел, но, сразу предупреждаю, из чистого личного любопытства: ваше сотрудничество с товарищем Косбергом хоть какой-то результат дало? В детали меня посвящать все же не стоит, а вот в общем…

– Если совсем в общем, то да, дало. Новая машина сейчас проходит последние испытания перед принятием на вооружение. И есть определенные планы на дальнейшее сотрудничество, но… извините, тут потребуется специальный допуск.

– Не потребуется, мне детали вообще неинтересны, я просто уточнить хотел, насколько обоснованными были мои рекомендации относительно Семена Ариевича. Меня опять в правительство вызвали, снова какие-то вопросы задать хотят – и я спросил исключительно для того, чтобы там в грязь лицом не ударить, что-то глупое там брякнув…

Небольшое совещание у Иосифа Виссарионовича было в самом разгаре. Небольшое, но очень важное, и все, внимательно выслушав выступление Павла Анатольевича, сидели молча и обдумывали сказанное. А спустя где-то полминуты после того, как Павел Анатольевич сел, Лаврентий Павлович высказал свое мнение относительно услышанного:

– Ну, возможно предложение товарища Киреева стоит и принять. Тем более, что очередной срыв всех планов в этом году грозит нам не только существенным недостатком финансирования ряда очень важных программ…

– А я считаю, – тут же дополнил слова Берии Пантелеймон Кондратьевич, – что даже этого будет крайне мало. А если принять во внимание то, сколько средств было уже потеряно при строительстве судов и кораблей…

– Вы считаете, что это хоть как-то поможет исправлению накопившихся… ошибок? – уточнил Иосиф Виссарионович.

– Ни в малейшей степени, – с жесткой улыбкой ответил ему Николай Семенович. Сталин вопросительно посмотрел на товарища Патоличева, и тот продолжил:

– То, что эти… эти уже сделали, исправить вряд ли получится, но не допустить повторения таких же ошибок в будущем мы в таком случае сможем. По крайней мере относительно товарища Киреева я полностью уверен, что он, избавившись от, извините за выражение, трогательной заботы, все им намеченное выполнит. Достаточно просто посмотреть, сколько он сделал, руководя Горьковской областью…

– В Горьковской области половину, если не три четверти, сделал местный комбинат бытового обслуживания, которому все программы готовил этот Шарлатан.

– И что? То есть а кто ему сейчас помешает обратиться за помощью к мальчишке? Тем более, что мальчик давно уже вырос и, думаю, понимает всё уже гораздо лучше.

– А он согласится? Вроде Шарлатан сейчас только своими вычислительными машинами занимается, а мы говорим совсем о других вещах.

– Мне почему-то кажется, что если мы у него самого об этом спросим, то это будет правильно, – хмыкнул Иосиф Виссарионович. – Тем более что как раз в последнее время он вычислительными машинами почти вовсе не занимается, мне товарищи говорили, что теперь он разве что помогает другим разработчикам мелкие вопросы решать в этой области. А вот нам… то есть нашим товарищам помочь он, я думаю, наверняка не откажется, потому что уже не мальчик наверняка должен понимать, что пули мимо него могут и не пролететь. А если Павел Анатольевич ему еще и объяснит дополнительно, как такой неприятности в обозримом будущем можно будет избежать…

– Павел Анатольевич объяснить-то может, – хмыкнул уже товарищ Судоплатов, – но вот как ему объяснить, что в стране, кроме Горького есть и другие, очень даже неплохие города…

– Мы ему и это постараемся объяснить. – произнес товарищ Сталин. – Я ему лично это объясню, если понадобится.

– Сколь ни обидно это осознавать, но в ближайшие пару лет это не понадобится, – вздохнул Пантелеймон Кондратьевич. – Сейчас он студент горьковского университета, и переводить его в другое учебное заведение мы не можем. Во-первых, потому, что в других просто не преподают те предметы, которые он изучает, а во-вторых, он не просто изучает там предметы, которые, можно сказать, он сам же включить в программу и придумал, а активно там обучает других людей. Не только и не столько студентов, сколько преподавателей – и если мы уберем его из университета, то мы почти сразу же уберем из университета новый факультет вычислительной техники. А у нас таких факультетов в стране вообще считанные единицы, их нам и без того страшно не хватает!

– И какие по этому поводу будут предложения? – недовольно поинтересовался Иосиф Виссарионович. – Что нам предлагается сделать-то?

– А именно то, о чем мы только что сейчас и говорили. Пригласим Шарлатана, опишем ему сложившуюся ситуацию и послушаем, что он сам предложит. Он почему-то всегда придумывает очень интересные решения самых разнообразных задач, причем всегда очень неочевидные поначалу, но почему-то всегда получается, что его решения выходят наиболее правильными.

– И наиболее дешевыми, – подтвердил усмехаясь, Николай Семенович. – А когда у нас, благодаря некоторым совсем не товарищам, огромные суммы просто улетают… улетели в какую-то бездонную бочку, этот момент тоже упускать не стоит.

– Думаю, – подвел итог совещанию Иосиф Виссарионович, – по основному вопросу мы все решили. А насчет привлечения товарища Кириллова… Пантелеймон Кондратьевич, займетесь?

– Уже занялся, правда я его по другому делу пригласил, но заодно и эти вопросы подниму. Он вроде пообещал ко мне приехать в понедельник вечером. Павел Анатольевич, вы мне компанию составите?

– Боитесь с ним один на один выйти? – рассмеялся Судоплатов. – Правильно делаете, я бы тоже побоялся. Но вместе мы, надеюсь, особо критических потерь не понесем. Во сколько у вас встреча назначена?

Глава 24

О существовании города Павелец знали практически все москвичи и очень многие гости столицы: ведь в честь этого города был назван вокзал, а теперь и станция метро с таким же названием появилась. Но вот где находится этот город, знали все же очень немногие – раньше немногие знали. А теперь о нем знали почти все, ведь в городе заработал довольно большой металлургический завод, который обеспечивал все стройки Москвы и Подмосковья арматурой для железобетона. Сначала там выстроили и запустили завод небольшой, с четырьмя «маленькими» домнами, а весной еще две, уже больших, домны поставили – и завод каждые сутки выдавал по семьсот тонн арматуры и проволоки-катанки. Руды с завода по переработке пиритового огарка на такое производство не хватало, но туда теперь возили и металлолом эшелонами, так что вскоре (после пуска еще нескольких уже электрических печей) ожидалось, что мощность завода вырастет до трехсот пятидесяти тысяч тонн в год. То есть завод получился очень не маленький – а на таком заводе и рабочих должно работать тоже немало – и городок стремительно рос.

На самом деле завод был выстроен не в самом городе, а километрах в семи от него, и к заводу из города даже трамвайные пути были проложены, но трамваи не только к заводу бегали, они и по самому городу пассажиров возили. И если в «старом» городе с прокладкой трамвайных путей все же были определенные сложности, то в «новом» (который даже официально назывался «микрорайоном») все было предусмотрено заранее. Да и новенькая «высотка», которая теперь являлась, по сути, «городским центом всего», тоже заранее была запланирована.

А высотка эта была совсем не такой, как во множестве других городов: ее спроектировал архитектор – уроженец Павелеца, и спроектировал ее весьма оригинально: на большом девятиэтажном «стилобате» две «башни» стояли по краям здания, а в середине стилобата, выстроенного возле вокзала, была огромная (высотой в пять этажей) арка, изображающая «городские ворота». И это здание, в отличие от многих прочих высоток в небольших городах, была исключительно административным зданием, в котором размещались и все городские службы, и магазины, м сразу два кинотеатра (причем один – «совмещенный», в нем зал был скорее театральный, нежели кинозалом), городская библиотека, музыкальная школа и множество других «учреждений культуры». Среди которых – городская телевизионная студия, и с какого-то перепугу меня пригласили на ее открытие. И пригласили меня вовсе не для того, чтобы ленточку на двери студии в торжественной обстановке перерезать, я там должен был провести «первую передачу Павелецкого телецентра». Дело в определенной мере привычное, но Павелец все же от Горького довольно далеко, да и от Москвы не особо близко расположен. Но когда я об этом заикнулся в разговоре по телефону с товарищем Пономаренко, он посмеялся в трубку и сказал, что «я тебя подожду пару часов, а выступить по телевидению – дело очень нужное, можно сказать, государственной важности дело».

Пантелеймону Кондратьевичу я пожаловался исключительно потому, что он меня к себе пригласил, сказав, что хочет «кое-что со мной наедине обсудить», и дату назначил как раз на то же воскресенье, когда было намечено открытие этой студии. Откровенно говоря, у меня была мысль «отмазаться» от обоих этих визитов – но не сложилось, просто потому что товарищ Пономаренко выделил мне на все воскресенье отдельный самолет. А еще он «передоговорился» с руководством Павелеца и торжественное открытие местного телевидения там перенесли с полудня на одиннадцать утра. Так что в воскресенье с самого ранья мне пришлось вставать, переться на двадцать первый завод (самолет там меня ждал, а не на городском аэродроме), затем полчаса вещать всякое жителям Павелеца и всего Павелецкого района (и, думаю, не только него: в городке еще и телебашню выстроили такую же, как в Москве на Шаболовке, даже на четверть повыше – так что передачу при определенной сноровке можно было и в Рязани посмотреть). А потом снова в режиме бешеной кобылки мчаться на аэродром и лететь в Москву. И при всем при этом у меня не было вообще никаких идей относительно того, зачем я вообще товарищу Пономаренко понадобился. То есть была лишь одна мысль, связанная с тем, что Пантелеймон Кондратьевич все же был «главным по идеологии» в партии и отвечал в том числе и за всю «советскую культуру» – но мое личное «влияние на культуру» ограничивалось лишь тем, что когда-то организованные мной «мобильные магазины» грампластинки продавали…

Ну, еще я «придумал» выпускать «звуковые диафильмы», диаскоп, изображающий из себя игрушечный телевизор – но как-то маловато это все было для «влияния». Так что всю дорогу от Павелеца до Москвы я размышлял над тем, что товарищу Пономаренко понадобилось – и ничего путного не придумал. Поэтому, вылезая из самолета, я решил больше об этом вообще не думать, ведь очень скоро Пантелеймон Кондратьевич мне сам все расскажет. Ага, не думать о белой обезьяне – это всегда именно так и работает…

С аэродрома меня повезли почему-то в здание Моссовета, и именно там меня товарищ Пономаренко и встретил. То есть, догадался я, как руководитель Москвы, а вовсе не как главный идеолог страны, и решил, что скорее всего разговор опять пойдет о стройках жилья. Потому что, как я слышал, как раз в Москве с этим какие-то проблемы возникли – но тогда понять, зачем он именно меня позвал, стало вообще невозможно, ведь я ко всем этим стройкам относился вообще никак. Когда-то в Кишкино другим людям рассказывал, какими – по моему мнению – должны быть именно удобные дома, потом в Ворсме спорил дядькой Бахтияром о том, какие квартиры горожанам наиболее востребованными окажутся – и всё!

Однако разговор пошел в совершенно неожиданном для меня направлении:

– Присаживайтесь, товарищ Кириллов. Откровенно говоря, я вас пригласил… приглашал совсем по иной причине, но ситуация в стране меняется очень быстро, так что… короче, я теперь хочу попросить у вас помощи. Все мы, то есть руководство партии и правительства, в вашей помощи сейчас остро нуждаемся.

– Я, конечно, не против, но чем я вам помочь-то могу? Если нужно программы какие-то для вычислительных машин написать, то…

– Благодаря вам сейчас людей, способных программы написать, уже достаточно. То есть все равно недостаточно, однако такие люди уже есть и их становится все больше буквально с каждым днем. Речь пойдет о совсем иной помощи… – Пантелеймон Кондратьевич замолчал и я с любопытством на него уставился. И мне показалось, что он буквально вымучивает из себя продолжение, однако подгонять я его не стал: раз он меня позвал, значит, ему это надо – и он в тайне от меня держать свою нужду точно не будет. И он выдерживать «мхатовскую паузу» не стал, а вздохнул тяжело и продолжил:

– Вот что мне в вас нравится, так это то, что вы, даже получив множество высших наград страны и всенародную славу, не зазнались, не ударились в пьянство и разврат, как тот же Стаханов…

– Да вроде рановато мне ударяться.

– Ну не скажи, я довольно многих двадцатилетних повидать успел, кто и спился уже в конец, и вообще – а ты даже не то, чтобы держишься, ты о таком и не помышляешь. И, между прочим, прекрасно понимаешь, что награды все эти тебе даны не за какие-то подвиги особые, а больше в политических целях. То есть ты все же многое действительно придумать и внедрить успел, чем награды, безусловно, заслужил – но в основном ты других людей к выполнению нужных задач подталкивал. Пользуясь авторитетом, который тебе страна предоставила, подталкивал и… и направлял. Я специально проверил: ты ни разу за все это время не прибежал куда-то, чтобы потрясая наградами что-то для себя вытребовать. Когда страна тебе что-то давала – ты брал, но и стране давал многое, даже деньги с премий своих ты больше на страну, на людей тратил, а не на себя. И, что для меня лично самое главное – ты всегда, абсолютно всегда делаешь только то, в чем страна остро нуждается и что партия сделать наметила. Иногда ты вообще бежишь впереди паровоза, но опять-таки бежишь там, где вскоре этот советский паровоз поедет, а иногда… часто ты еще и пути, по которым паровоз ехать собирается, заранее успеваешь подготовить. То есть ты у нас – совершенно советский, в чем-то даже образцово-советский человек…

– Ну, допустим, а помочь-то вам я чем могу?

– Тут дело такое… я же сказал, что ситуация в стране меняется быстро. Товарищ Киреев и предложил… первым предложил тебя на помощь призвать, а то у него в области дела пока идут далеко не лучшим образом. В общем… смотри сюда: – он положил на стол красиво раскрашенную бумажку, – тебе такая картина как, нравится?

– Выглядит очень красиво, я бы такие везде развесил.

– Значит, не ошибся в тебе Сергей Яковлевич, не ошибся… Но тут ведь дело-то простое: красивые картинки все рисовать горазды, а чтобы их воплощать в жизнь, нужно действовать исключительно по закону. А закон что у нас по этому поводу говорит?

– Ну да, я в курсе.

– Вот мы и подумали… сначала товарищ Киреев подумал, а вслед за ним и мы все, включая, между прочим, лично товарища Сталина…

– А товарища Берию?

– Ты это, того… погодь, у тебя допуск по первой форме с какого возраста? С десяти или двенадцати лет? Так что ты мне сейчас очередную бумагу о неразглашении подпишешь…

Пантелеймон Кондратьевич нажал какую-то кнопку, и секретарь внес в кабинет поднос с чаем и вазочку с печеньем, овсяным. А затем протянул мне «очередную бумажку». В общем – обычная «подписка о неразглашении», разве что в нем я обязался «не разглашать информацию, сообщенную мне товарищем Пономаренко» и в ней прямым текстом указывалась ответственность за нарушение обязательства «вплоть до высшей меры социальной защиты». И пока я внимательно бумажку читал, прихлебывая чай, Пантелеймон Кондратьевич внимательно на меня смотрел. А когда я закончил, он протянул мне ручку и уточнил:

– Ну что, подписываешься?

– А разве есть варианты?

– Конечно есть, можешь ничего не подписывать. Ты у нас обычный гражданин Советского Союза, имеешь полное право никаких секретов не знать.

– А подпишусь – буду знать. Но ведь интересно же! – и я поставил свою подпись под бумагой.

– Да уж, не зря тебя Шарлатаном прозвали, за секрет готов и голову подставить. Ну что же, слушай тогда. Секрет первый: Лаврентий Павлович сейчас очень плох, и он вот это вот все вроде и поддерживает… я говорю «вроде», хотя мое личное мнение совсем другое, но к работе уже привлекаться не будет. Поэтому МГБ в ближайшее время возглавит совсем уже другой человек, который, наоборот, считает, что картинка еще и недоделанная, но пока нам бы с этим справиться. А чтобы справиться, нужно, чтобы народ нас поддержал – а вот ты можешь этот народ нужным образом сагитировать. Сначала ты можешь сильно помочь товарищу Кирееву, а затем и другим товарищам, я тебя с ними попозже познакомлю. Вот только времени у нас на раскачку почти не осталось, голосование должно состояться уже в январе…

– Понятно, прощай надежда закончить университет…

– Вот об этом тебе волноваться все же не нужно будет. Я тут с деканом твоим разговор имел, он сказал, что если тебя из университета убрать, то его факультет можно будет вообще прикрыть… на пару лет минимум, а нам ваши специалисты просто позарез нужны. Но у вас в Горьком телестудия просто великолепная, магнитофон для записи телепрограмм есть – там что ты просто под запись насколько раз выступишь – и мы твои выступления на местах и покажем. Причем, думаю, по несколько раз покажем, а о чем выступать, мы тебе заранее подсказать сможем.

– Тогда зачем суетиться? Вы напишите, сами напишите «мои» выступления, в газетах и напечатайте – а я-то вам зачем буду нужен? Только чтобы физиономией на экранах сверкнуть?

– Ну и сверкнуть – тоже дело немалое, но ты все же неправ. Мы не будем именно речи тебе готовить, мы просто подскажем, что мы от твоих речей ждать будем. А вот какие именно слова говорить – это ты, пожалуй, и сам лучше всех сообразишь. Я заметил: твои слова, хотя они иной раз и звучат как-то… криво, народ слушает и воспринимает правильно. Потому что ты у нас Шарлатан: вроде и врешь, но так врешь, что после твоего вранья в головах у людей только чистая правда и остается. Лаврентий Павлович про тебя верно говорил: ты настолько красиво врешь, что люди сами хотят рассказанные тобой сказки сделать явью!

– Полагаю, что Лаврентий Павлович тут ошибался: я не сказки рассказываю, а просто немного иначе интерпретирую суровые факты жизни. Но чтобы их интерпретировать правильно, мне эти факты нужно заранее знать, поэтому я согласен приложить все силы, чтобы вам помочь только в том случае, чтобы мне все документы вот по этим республикам предоставили для ознакомления. Еще раз подчеркиваю: все документы. Подписку я дал, никому содержание этих документов передавать не стану – но мне нужно, чтобы никто и ни при каких условиях не имел возможности заявить, что я где-то наврал. Ведь умолчать о чем-то можно, потому что я о предмете умолчания просто мог и не знать и мне в вину такое никто поставить не сможет, а вот просто врать в таком деле недопустимо.

– Интересно ты рассуждаешь… но, пожалуй, правильно. Я подготовлю для тебя все документы, вот только как и тебе передать-то?

– А вы передайте их товарищу Судоплатову, у него есть способы меня с ними ознакомить незаметно. Он на такие дела мастер.

– Думаешь, у него сейчас на это время останется?

– Отдать нужным людям нужные распоряжения он и за пару минут сможет, а кому их отдавать, он уже знает. И я тоже знаю…

– Ну что же, тогда, я считаю, мы договорились. Лети домой, и вскоре все, что просил, получишь. Но, надеюсь, ты нас не подведешь…

Подводить товарища Пономаренко и все советское руководство у меня ни малейшего желания не было. Тем более то, что они затеяли, мне очень понравилось – а еще понравилось то, что Лаврентий Павлович теперь в деле вообще участия не принимал. Потому что при всех его достоинствах у него были, с моей точки зрения, очень сильные заскоки относительно «национальной политики», и единственное, что не давало эти заскоки воплотить в жизнь, было жесткое «нельзя» со стороны Сталина – а теперь он, судя по словам Пантелеймона Кондратьевича, свои идеи в принципе уже не мог продвигать. А вот идеи противоположного толка продвигали, на мой погляд, люди, вплотную с «советским национализмом» столкнувшиеся и набившие на нем изрядные шишки, так что им помочь было бы крайне полезно. Для страны полезно, а если это всего лишь, как я понял из намеков товарища Пономаренко, «первый этап», то было бы крайне желательно его как можно быстрее закончить и переходить уже к следующему. И я тут действительно стране помочь кое-чем могу.

Потому что всё, о чем мне говорил и намекал Пантелеймон Кондратьевич, было, по сути, всего лишь «постановкой задачи». То есть нужно было просто разобраться в том, что людям действительно нужно и расписать подзадачи по исполнителям, которые свою часть работы поняли. А это – что в разработке программных продуктов, что в любой другой области человеческой деятельности – проводится по отработанным несколькими поколениями постановщиков задач методикам, с которым я был знаком более чем неплохо. А когда новая задача возникает в процессе решения предыдущей, просто изначально поставленной неверно, задачи, то тут нужно еще и разобраться в предыстории и понять, как наделанное быстро исправить. И слава всем богам, в руководстве партии уже поняли, что первоначальная задача была решена неверно, и даже наметили пути исправления ситуации – но вот в чем они были особенно правы, так это в том, что существующие технологии агитации и пропаганды помочь в решении новых задач могут не очень-то хорошо. То есть могут – но «медленно и печально», причем печали тут будет явно больше, чем торможения, а вот если использовать «заранее подготовленный пропагандистский ресурс»…

Да, из меня именно такой ресурс и сделали. Сначала Маринка постаралась, учредив районный журнальчик со смешным названием – но тогда этот «ресурс» сильно помог не помереть с голоду огромному числу людей. Когда партийное руководство области заметило эффект от этого «ресурса», они тут же меня взяли в работу, в том числе и дав право бесплатного проезда по области кавалерам ордена Шарлатана. Орден-то по сути был просто красивым значком, да и «привилегия» его обладателю была мелкой – но пропагандистский эффект от него оказался значительным. Поэтому и орден сделали общесоюзным – а из меня просто начали делать «всесоюзную икону». Сначала лепили «пионера-героя», затем уже и героического комсомольца делать стали. Все же вел я себя совсем не так, как остальные «иконы советского образа жизни», и если того же Стаханова приходилось втихучечку из запоев выводить чтобы он на очередном съезде что-то внятно произнести мог, то я-то для руководства выглядел просто «эталонным советским комсомольцем»: трезвый образ жизни, каждая минута посвящена работе на благо Родине. Просто бери меня в любой момент, фотографируй и на обложку какого-нибудь журнала помещай.

Поэтому за то, за что по-хорошему можно было смело давать медаль «за трудовое отличие», мне вешали орден, а за работы, за которые другие могли претендовать на Красное Знамя, я получал Звезду Героя. Потому что… да, я считаю, что первую Звезду я получил по заслугам, а вот вторую мне дали только для того, чтобы всем, кому нужно, показать: вот мальчик хороший, не пьет, не курит, бабушек через дорогу переводит – и страна его трудовой подвиг просто не заметить не может. А если кто-то будет себя так же вести, то страна и это заметит…

И по этой же причине в Горьковской области подняли волну по изучению родословных: ведь каждому приятно знать, что его родственник – вот такой весь из себя герой. А так как в определенном колене все советские люди как раз родственниками и являются, то таким незатейливым образом очень много народа стало гордиться. Гордиться и стараться «родство не посрамить». А теперь за всю эту иконопись мне предстояло честно заплатить – но я, собственно, не то чтобы против был, а наоборот, именно к такому и стремился. То есть, честно говоря, не ожидал, что доживу до такого момента, но раз получилось, то случай нужно было использовать на сто сорок шесть процентов.

И я старался его использовать, тем более что Пантелеймон Кондратьевич мне для этого дал очень много возможностей. Невероятно много возможностей, мне даже выделили для «срочных перелетов» реактивный самолет. Причем не какой-нибудь, а Ту-16 в «пассажирском» варианте. Правда, самолет на именно бомбардировщик вообще не был похож, да и выделили его мне «по запросу» только по воскресеньям (и, если было нужно, я его мог использовать и вечером в субботу). Правда, Ю Ю, которая меня во всех этих полетах сопровождала, придумала очень много терминов, описывающих меня как личность и как биологический объект, правда все термины были совершенно цензурными.

Ю была вообще девушкой исключительно вежливой (как, впрочем, и подавляющее большинство советских девушек, за исключением, пожалуй, девушек украинских, которые матерно просто разговаривали), и единственное относительно неприличное слово я от нее услышал (причем случайно, слово не в мой адрес было сказано) когда в Кривом Роге нам выделили на двоих один номер в районной гостинице. Но там нам пояснили, что в этой «райкомовской» гостинице вообще только два номера имеется, и второй, который «сильно хуже», зарезервировали для «сопровождающих нас лиц», так что я – чтобы Ю перестала беситься – переночевал с «сопровождающими», куда оперативно была доставлена дополнительная раскладушка, а Ю одна в «люксе» на ночь осталась И на следующий день она еще передо мной извинялась…

А «сопровождали» нас во всех этих поездках два инженера с Горьковского телецентра: один был оператором единственной в стране «переносной телекамеры», которую да, перенести было не очень-то и трудно, поскольку она весила всего-то килограммов двадцать. А второй – оператор «переносного видеомагнитофона», который, я думал, был вообще единственным в мире. Правда, эту дуру весом за центнер переносить могли только четыре крепких мужика (для чего на аппарате были четыре стальных ручки), и по местам ее применения его вообще на «санитарном микроавтобусе» возили (так как в этой машине открывалась задняя дверь, и в нее «переносной агрегат» можно было в принципе запихнуть), зато все нужные стране мои выступления записывались «на местах» – а я считал, что это является очень важной частью всей моей программы. А небольшой инцидент в Кривом Роге очень сильно помог мне правильно выставить акценты в обращении к местному населению.

За два последних месяца года я еще несколько раз встретился с товарищем Пономаренко, который очень внимательно за моей работой следил. Он вообще стал «постоянным посетителем» московского телецентра на Шаболовке, где просматривал все мои выступления, причем часть он успевал посмотреть до того, как их в эфир пускали, а часть просматривал уже после их выхода. Но ни одно выступление он не отменил к показу, хотя пару раз все же сделал мне выговор за «не совсем правильную интерпретацию отдельных исторических событий». Но я ему сказал, что это исключительно моя «личная интертрепация», а я, как любой советский гражданин имею право «историю трепать» по собственному вкусу и предложил просто дождаться результата. В отличие от Ю, Пантелеймон Кондратьевич передо мной скрывать свое владение великим и могучи не стал, но все же согласился, что «результат важнее», хотя и пригрозил мне все же определенными карами в ближайшем будущем, причем независимо от полученного результата.

И восьмого января все мы замерли в ожидании. То есть лично мне было на результат вообще плевать, точнее не то, чтобы плевать, но я считал что при любом раскладе «наши победят». И, похоже, не очень сильно и ошибся. Вот только расклад получился очень даже не «любой» – о чем мне Пантелеймон Кондратьевич рассказал по телефону за несколько минут до десяти вечера. А в десять раздался еще один звонок, и голос, знакомый каждому советскому человеку, произнес в трубку:

– Товарищ Шарлатан, вас не затруднит посетить меня завтра после обеда? Я буду вас ждать к четырнадцати часам.

Я некоторое время тупо смотрел на телефонную трубку, в которой раздавались гудки отбоя, затем осторожно положил ее на телефон. И только сейчас до меня дошло, в какую очень непростую игру я влез. Но вот кто в этой игре выиграл, я, похоже, еще так и не понял…

Глава 25

В понедельник утром Иосиф Виссарионович внимательно выслушивал Пантелеймона Кондратьевича и то, что говорил старый соратник, вызывало некоторое удивление:

– Сейчас подведены только предварительные итоги, однако даже они показывают, что народ наши предложения горячо одобрил. По Днепропетровкой области «за» проголосовало свыше девяноста шести процентов, а по Криворожскому району пока что обнаружилось только семь голосов «против». Возможно, еще найдется, но в любом случае вряд ли будет больше десятка возразивших. Так что будем собирать Съезд и вносить все изменения.

– Откровенно говоря, я очень удивлен… процентами. Даже по Одессе «против» оказалось меньше десяти процентов. А такие цифры склоняют меня к мысли о подлогах…

- Никаких подлогов, мы за этим очень внимательно следим. Что же до процентов, то я думаю, что проценты нам очень сильно подправить помог наш Шарлатан. Он за последние два месяца записал для телевидения четырнадцать выступлений…

– Ну, за этим ты следил. И что, он агитировал людей голосовать «за»… но в этих областях его люди мало знают, не должны были они прислушиваться к мальчишке так сильно. Скорее даже, должны были в пику ему…

– А он мне анекдот рассказал, как заставить русского, англичанина и француза добровольно с лондонского моста прыгнуть. Очень, знаешь ли, смешной… но по сути верный. Я к чему: он выступил четырнадцать раз, двенадцать раз там выступления… точнее, небольшие репортажи с мест, было всего по три минуты, и два около пяти минут. И за все выступления он вообще ни разу о наших предложениях не упомянул, и даже не намекал… только один раз, как раз в репортаже из Кривого Рога он немножко так намекнул, почему люди в городе живут так плохо. Я бы его выступления назвал простенькой агитацией за советскую власть, почти что времен годов так тридцатых, когда агитация за колхозы у нас шла. И самое интересное заключается в том, что репортажи он даже не для жителей этих областей делал, а для горьковчан, для москвичей, для жителей Курска и Смоленска – а по местному телевидению их показывали вроде как «посмотрите, что про нас в России показывают».

– То есть издевался над недостатками, так?

– Нет, наоборот очень местных тружеников хвалил, призывал с них пример брать. Мне кажется, я понял теперь как он всех обманывал… не обманывал, а подвигал людей на нужные ему дела. Он никогда в лоб не говорил, что людям нужно делать, он именно наводил их на мысль, что если сделать так, то всем будет лучше. И навел, результат мы и увидели. Причем очень аккуратно навел, только в предпоследнем репортаже он людям сказал, что даже если у местпрома республики средств на жилстроительство нет и не предвидится, жители областей все равно ударно работают и получают выдающиеся трудовые результаты. Ведь его репортажи по всем областям по телевизору крутили, народ он к нужной кондиции подвел… то есть подвел к тому моменту, когда даже вскользь брошенная фраза воспринимается как божественное откровение. И у людей осталось две недели, чтобы додуматься до того, что они сами именно этого и хотят.

– То есть это Шарлатан обеспечил нужные результаты на голосовании, ты это хочешь сказать?

– Нет. Станислав Густавович ведь уже подсчитал, что у нас в любом случае голосов «за» получилось бы не менее трех четвертей, так что Шарлатан просто сделал победу безоговорочной. Я с ним говорил, он сказал, что это всего лишь «правильная постановка задачи», когда исполнителям – это я его слова передаю – становится кристально ясно, как задачу решить верно. А еще то, что по его рекомендации мы устроили голосование открытое, привело к тому, что большая часть тех, кто был против, на голосование просто не пришли. И, похоже, в этом он тоже оказался прав: пока что получается, что на голосование пришло даже чуть меньше девяноста процентов от имеющих право голоса. Нам это, конечно, дало дополнительное преимущество, да и политический эффект даже за рубежом будет сильный.

– А за рубежом скажут, что просто большинство не пришло…

– Не скажут, – Пантелеймон Кондратьевич впервые за последнюю неделю широко улыбнулся. – В «Комсомольце Украины» по этому поводу была шуточная статья напечатана, с шуточным бюллетенем, в нем три графы было: «кто за», кто против» и «кому наплевать». А так как голосование у нас открытое и поименное, то все непроголосовавшие как раз в графу «кому наплевать» и отнесены будут. А если им наплевать, то их мнение уж точно учитывать не стоит…

– Ну что же, готовь съезд. Поздновато мы просьбу товарища Артема исполнили, но уж лучше поздно чем никогда. И сделай так, чтобы Съезд состоялся уже в январе, обязательно сделай. А как уж Шарлатан наш смог такие результаты обеспечить, он, думаю, мне уже сам расскажет. Если захочет…

Сталин ждал меня в своем кабинете в Кремле, и сразу же обозначил передо мной «очередные задачи Советской власти»:

– Вы, безусловно, знаете, что население семи областей Украины практически единодушно проголосовали за передачу этих областей в состав Российской Федерации. И на внеочередном Съезде Советов, который состоится уже до конца месяца, мы волеизъявление народа утвердим. Но люди там ожидают, что переподчинение областей даст им немалые дополнительные выгоды, и в первую очередь от нас будут ждать быстрого и весьма заметного роста жилищного строительства – а чтобы такой рост обеспечить, нам придется несколько сократить объемы такого строительства в старых областях. Что, в свою очередь, может породить рост недовольства уже нашего прежнего населения, а этого мы допустить все же категорически не хотим. Товарищ Пономаренко сказал, что вы провели весьма эффективную пропагандистскую кампанию, позволившую – среди всего прочего – на голосовании получить практически единодушное одобрение наших предложений, и мы считаем, что если вы сможете провести аналогичную кампанию в старых областях России…

– Не смогу, Иосиф Виссарионович, просто не смогу потому что не считаю такие действия имеющими смысл.

– Извините, что вы сказали?

– Я сказал, что перенаправлять строительные мощности и ресурсы из России в новые области будет серьезной ошибкой. По двум, даже по трем причинам.

– А вы можете их перечислить?

Я вспомнил Ташкентское землетрясение шестьдесят шестого года, когда «по решению партии и правительства вся страна в едином порыве бросилась восстанавливать разрушенный город». Тогда почти везде было приостановлено как раз жилищное строительство (причем исключительно в Российской Федерации), а все средства были перенаправлены в Узбекистан. И в результате сотни тысяч советских граждан не получили долгожданного жилья, а в Ташкенте за три года восстановления успели построить меньше четверти из ранее запланированных для России объемов жилья: и транспортировка стройматериалов оказалась почти неподъемной для страны, и в Узбекистане просто строителей катастрофически не хватало – а ведь туда этих строителей вообще со всего Союза согнали. И я краем уха слышал, что без этих сверхусилий Ташкент бы все равно восстановили, но не за три года, а лет примерно за пять – но обошлось бы это стране почти вдесятеро дешевле. Так что сама идея подобных «всесоюзных строек с надрывом» у меня вызывали определенное отторжение. И причины такого отторжения я сформулировать мог:

– Во-первых, насколько я успел заметить, база стройиндустрии в этих областях практически отсутствует. В том же Кривом Роге по планам должны были целых три домостроительных комбината выстроить и запустить, а по факту там даже не приступали к строительству хотя бы одного. Паршиво и с цементной промышленностью, пожалуй, единственное, что можно будет делать на месте – это арматура для железобетона и чугунные батареи. А вот трубы водопроводные придется туда уже завозить, издалека завозить – и просто доставка стройматериалов из старых областей увеличит расходы на строительство минимум вдвое.

– Но если пока своей индустрии там не создано…

– Дешевле ее создать будет, но это всего лишь один пункт, по которому я не могу согласиться с предлагаемой программой. Второй же заключается в том, что мы – я имею в виду Советский Союз в целом – не должны давать даже намека на то, что изменение административных границ автоматически облагодетельствует проживающих в этих районах людей. Это изменение просто дает возможность более эффективно трудиться людям, и своим трудом себе обеспечивать больше благ. А сокращение масштабов строительства в РСФСР приведет к тому, что на новых территориях люди будут думать, что им блага просто положены потому что они такие все из себя выдающиеся, а в старых областях это приведет к резкому росту неприязни ко всему населению областей уже новых.

– В ваших словах есть определенные резоны, и мы как раз и хотели, чтобы вы…

– Я же сказал: я не могу пропагандировать то, что сам считаю неправильным. Люди почувствуют фальшь и доверие ко мне окончательно рухнет, сразу и навсегда. Но я могу – потому что считаю это верным – провести кампанию именно в новых областях, объясняя людям, как им самим – с помощью, естественно, партии и правительства – самим добиться результатов не хуже, чем в старых российских областях. И это будет вдвойне правильно, так как на первом этапе будет довольно быстро создана и индустрия стройматериалов на местах, и – что, пожалуй, будет более важным – уже со следующего года никакая помощь со стороны других областей там больше не потребуется.

– Но если мы снова потратим несколько лет на создание стройиндустрии…

– Надеюсь, вы уже расстреляли тех, кто предыдущие четыре года пальцем о палец по этой части не ударял и тем не менее успел все выделенные из бюджета Союза средства потратить?

– Смертная казнь в СССР отменена.

– Напрасно, но разговор вообще не об этом. Просто страна должна знать своих героев, даже если такой герой был коммунистом и первым секретарем. И их преступления от народа скрывать в данной ситуации просто нельзя, иначе народ сам такого напридумывает, что никому мало не покажется. А если ничего придумывать не надо, то люди, мне кажется, с большим энтузиазмом будут исправлять ошибки и ликвидировать последствия преступлений конкретных граждан.

– Я не уверен…

– Я тоже не уверен, просто высказал свое личное мнение. Что же до создания стройиндустрии, то тут перспективы выглядят весьма неплохо. Я заезжал к Сергею Яковлевичу, и он упоминал о том, что промышленный потенциал только самого Харькова сейчас задействован процентов на восемьдесят – то есть если ему сейчас будут даны те же полномочия, которые он имел в Горьком, то уже через три-четыре месяца объем производимой продукции вырастет на четверть. Причем эта четверть будет состоять из оборудования кирпичных и цементных заводов, деревообрабатывающих предприятий, даже оборудования для производства водопроводных труб. И лифтов для зданий повышенной этажности, и многого другого.

– Что-то я не слышал о наличии в Харькове предприятий, выпускающих такое оборудование в массовых объемах.

– А в Горьком их тоже не было, но так как на каждом, вообще на каждом заводе какие-то резервные мощности имеются, их можно – и нужно – задействовать в создании предприятий виртуальных. Где все эти мощности выпускают какие-то отдельные части нужной продукции…

– Я понял. Но даже если Харьков сможет произвести какое-то количество подобного оборудования…

– Не только Харьков, я товарища Киреева просто как пример привел. В городов-то с довольно серьезной промышленной базой много, и если их усилия объединить…

– Вы готовы этим заняться?

– Я? Нет, конечно, у меня знаний не хватает. А вот товарищ Киреев вполне с такой работой справится, у себя в области, я имею в виду, в Днепропетровске… кто там, Брежнев первым секретарем? Отправьте его к Кирееву на месячные курсы повышения квалификации – и он у себя в области тоже прекрасно все сделает. А что именно им делать будет нужно – это уже пусть товарищ Коробова решает. В Минместроме Зинаида Михайловна собрала очень неплохую команду математиков, они там уже много нужных программ для управления строительством написали. Надеюсь, геологические карты новых областей имеются, местпромовцы очень быстро рассчитают, где какие предприятия нужно выстроить, чтобы получить результат максимально быстро.

– Но если принять ваши… предложения, то в этом году там все же новые стройки не начнутся.

– На дворе еще январь, через полгода всего лишь июнь начнется – а за полгода кое-что выстроить и запустить все же получится. В Павлово в войну трубный завод вообще за три месяца выстроили. Небольшой, но трубы-то он давал, и давал столько, сколько ему стали поставлялось. А насчет строек жилья – а же упомянул вроде, что арматуру для железобетона на местах можно производить – так что если стройки начать по проектам монолитно-каркасным, то завозить потребуется лишь цемент и стройки можно будет уже в апреле запускать. Не очень серьезные, но в демонстрационных целях они уже будут крайне важны.

– Хм… и вы готовы подо все это провести пропагандистскую кампанию?

– Если очень потребуется, то да, готов. Но у нас в стране уже есть мощнейший пропагандистский аппарат, и если напрямую задействовать областные комитеты комсомола…

– Вы когда мне сможете все это в письменном виде изложить? Я имею в виду, основные направления такой кампании, необходимые для ее проведения силы и средства…

– Дня за три, но будет лучше, если я их вам передам в виде, переваренном Пантелеймоном Кондратьевичем. Ему некоторые мои выступления сильно не понравились, точнее, он считает, что я неверно интерпретировал определенные исторические факты. Скорее всего, он прав, я просто факты не очень хорошо успел изучить – но он уже, думаю, понял, где я из-за этого чушь несу, и быстро все поправит. Во всем этом – как и в любой постановке задачи – суть задачи должна быть не просто всем ясна и понятна, но и вербальное оформление ее должно ситуации соответствовать.

– Какое оформление?

– Вербальное, то есть слова нужно очень правильные подбирать. Я использую слова, понятные горьковским студентам, московские или ярославские, скажем, их тоже прекрасно поймут. А вот на юге России… Пантелеймон Кондратьевич просто лучше знает своих соотечественников и сможет лучше выразить общую идею.

– Ну, хорошо, я с товарищем Пономаренко это тоже обсужу в ближайшее время. Но и вы не затягивайте. А с руководством минместпрома…

– А вы, Иосиф Виссарионович, просто позвоните Зинаиде Михайловне и скажите, что поручаете мне согласовать планы министерства с планами, например, Сергея Яковлевича. Это будет, возможно, и не совсем правильно с формальной точки зрения, но я их сведу куда как быстрее, чем это получится по официальным каналам сделать. Потому что на уровне неформального общения проще утрясать вопросы, неудобные обеим сторонам. Ведь иногда просто наорать друг на друга надо, а затем, успокоившись, придти к общему решению – а в письменном виде да в официальных документах орать трудновато…

– Шарлатан, вырос, но ничуть не изменился. Можешь считать, что я ей уже позвонил, но… мы не обещаем, что ваши предложения мы примем. Мы их лишь рассмотрим… Спасибо, Владимир Васильевич, что согласились приехать. Все, можешь быть свободен, я послезавтра у товарища Пономаренко уточню, передал ты ему свои тезисы или нет.

– Послезавтра вечером.

– Знаешь, я иногда просто счастлив, зная, что таких, как ты, у нас в Союзе все же крайне немного. Даже парочка таких, как ты – это может оказаться слишком. Но еще я счастлив, зная, то ты все же у нас есть. Еще раз спасибо – и свободен, у нас и без тебя слишком уж много работы…

Разговор со Сталиным напомнил мне о грядущем Ташкентском землетрясении. Исключительно разрушительном, хотя количество жертв там исчислялось, если мне память не изменяет, вообще единицами. Но для страны оно тоже оказалось «разрушительным», развитие экономики и промышленности просто приостановилось на пару лет – и мне это очень не понравилось. А еще я вспомнил гулявшие в середине шестидесятых (уже после землетрясения) разговоры о том, что «раньше» (то есть когда-то раньше, в детали я тогда не вникал, так как был вообще школьником) в центре Ташкента ничего не строили потому что землетрясения там уже не один раз случались и все они рушили только географический центр города. Поэтому я данный факт отметил в своей записке, отправленной товарищу Пономаренко, и в ней честно написал, что «по предварительным расчетам в центре Ташкента возможно в течение десяти-двенадцати лет землетрясение, сравнимое по масштабам с Ашхабадским». Срок я поставил «примерный» просто потому, что не мог вспомнить, в каком классе я тогда учился – а уточнить этот вопрос, понятное дело, мне было негде. Ну, что мог, то и сделал, а в основном я все же Пантелеймону Кондратьевичу расписал именно программу «информационной кампании в регионах». Очень простую, в общем-то, программу: как можно быстрее приступить к строительству «простенького» жилья и заставить местные комсомольские организации выявить и подготовить к использованию незадействованных производственных мощностей существующих заводов. В качестве примера расписал предложения Сергея Яковлевича, который уже прикинул, какие мощности в Харькове можно задействовать для скорейшего запуска производства водопроводных труб. Все же большой опыт товарища Киреева в обнаружении подобных резервов в Горьком (и понимание, что для чего вообще нужно) сделал его план довольно быстро реализуемым: например, небольшие прокатные станы для производства труб малого диаметра было несложно изготовить на турбинном заводе, а рабочие валы для этого стана – на тракторном. Конечно, еще для изготовления труб нужен был металл, и не только сталь – но уже в стране и с цинком стало полегче, и про «малую металлургию» (если вдруг «большой» не хватит) всем было все хорошо известно.

А когда я записку свою в Москву отправил (через курьерскую службу обкома – там об этом товарищей уже предупредили), я зашел к Зинаиде Михайловне – и тут же понял, что она с огромным увлечением изучала что-то вроде «Жизни животных» Брема: раньше я от нее в одном предложении никогда не встречал такого глубокого понимания взаимодействия настолько разнообразных организмов. Но после того, как она столь нетривиально уточнила мое место в пищевой цепочке, товарищ Коробова обрисовала и мое место в иерархии сапиенсов:

– Ты, молодой человек, прежде чем свои услуги товарищу Сталину предлагать, подумал бы пару минут своим атрофированным мозгом. Если меня Сергей Яковлевич лично на эту работу направил и я с ним, считай, лет пять без перерывов через день по работе общалась, то есть ли необходимость хоть малейшая меня с ним знакомить? И налаживать, как Иосиф Виссарионович выразился, неформальные контакты? Ладно, садись, чаю попей, расскажи мне, как ты наши контакты налаживать собрался, а я хоть повеселюсь немного.

– Да не собирался я вас знакомить и контакты налаживать не собирался. Я всего лишь хотел дать вам – и вам лично, и Сергею Яковлевичу возможность в случае какой неудачи на меня все валить.

– А вот это ты зря: ты уже не мальчик, а вполне взрослый мужчина, и в случае чего отвечать тебе придется по полной. А отвечать тебе за, скажем, наши ошибки – это, мягко говоря, совершенно неверно. И не потому неверно, что ты напрасно пострадаешь, тебе пострадать крайне невредно в любом случае. А вот исполнители, тобой прикрывшись, получат возможность работать спустя рукава: их же за провал не накажут! Но ты не переживай: я это Иосифу Виссарионовичу уже объяснила, сказала, что у нас контакты… неформальные давно уже налажены и минместром уже над новыми задачами работает. Газеты-то я, ты не поверишь, тоже иногда читаю и что нам на головы сейчас свалится, я прекрасно понимаю. Но за заботу – спасибо. Ты чай-то пей, мне привезли какой-то очень хороший из Китая. А когда допьешь, вот о чем подумай: нам в министерстве скоро будет нужна программа, которая поможет нам рассчитывать зарплаты строителям. Ты же вроде обещал такую написать? Так вот, нам нужно ее рассчитывать и повременникам, и сдельщикам, и сразу платежные ведомости чтобы программа печатала. Мы с Сергеем Яковлевичем договорились, что в Харькове ему такую же машину, как у нас, поставим, уже в марте поставим, и к тебе он человек десять на обучение пришлет.

– Не уверен, что получится такую программу быстро составить. То есть составить ее и ваши программисты смогут, я им помогу, конечно – но вот как вы будете такую прорву информации в машину вводить, мне непонятно: там же сотни тысяч строителей работать будут!

– Вот сразу видно: ты – специалист по вычислительным машинам и суть сразу схватываешь. Но от прогресса отстаешь: пока ты бегал сверкать мордой лица в телевизорах, москвичи помогли уже у нас запустить линию по производству диодов стеклянных и на телевизионном заводе приступили к выпуску этих твоих дисплеев. С которых цифры сразу на гибкие диски записываются, так что уже до лета в каждом стройтресте по несколько таких машин для записи исходных данных поставим и у себя мы уже готовые обсчитывать будем. У тебя на факультете студенты даже программу для этой машинки составили, чтобы цифры сразу в формы на экране вводить и формы при необходимости легко менять. Так что останется только все просчитать… да, ты, как в университет пойдешь, уточни: если кому-то из студентов, кто программы пишет, что-то дефицитное нужно, а то мы сейчас им премию готовимся выдать, но если кому-то деньги нужны меньше, чем что-то такое… Ну ты сам, надеюсь, понял. И все, не отвлекай меня пока больше: потребуешься, я сама тебя разыщу.

Тридцатого января начался внеочередной Съезд Советов, а тридцать первого он уже закрылся. И семь областей Украины, которые ранее составляли Донецко-Криворожскую и Одесскую республики, стали теперь частью РСФСР. Перед съездом я еще раз посетил Москву: у Пантелеймона Кондратьевича по моей записке несколько вопросов появилось, требующих быстрого решения – и он мне сообщил (с просьбой «не разглашать»), что товарищ Сталин очень доволен результатами «референдума»: в свое время он поддерживал своего друга Артема, который республики хотел присоединить как раз к РСФСР, но Ленин тогда продавил другое решение – а сейчас вроде как «удалось восстановить историческую справедливость». И мое участие в этом «восстановлении» Иосиф Виссарионович тоже вроде оценил весьма положительно.

Но теперь России предстояла очень непростая работа: мало что на этих очень странно «развитых» территориях нужно было просто людям быт наладить, там еще и идеологической работы было невпроворот. Впрочем, сейчас «правильную идеологию» очень сильно поддерживал ставший министром Госбезопасности товарищ Судоплатов, и мне было рекомендовано с ним «познакомиться поближе». Ну порекомендовано – и порекомендовано, я же не попрусь к нему в контору с воплем: вот он я, давайте познакомимся. Так что совет Пантелеймона Кондратьевича я просто пропустил мимо ушей.

Но, похоже, сделал я это напрасно: двадцать третьего февраля, после того как на общем собрании мы все поздравили наших фронтовиков с праздником, ко мне подошла Ю и сказала:

– Ты на субботний вечер и воскресенье ничего такого не планируй. Мой начальник хочет с тобой познакомиться.

– Какой начальник?

– Непосредственный, Павел Анатольевич. Вылетаем с аэродрома двадцать первого завода в семнадцать часов. Просьба не опаздывать – а чтобы ты просьбу мою выполнил, я прослежу. Форма одежды свободная, ордена надевать не надо. И лицо постарайся сделать попроще. Еще вопросы будут?

Глава 26

Тезис о том, что число детей в семье напрямую коррелируется с квадратными метрами жилья, получил мощное статистическое подтверждение: в Ветлуге, где на человека приходилось уже по двадцать восемь метров, уже больше половины стотысячного населения составляли дети. Четь меньше «метров» работникам заводов было выстроено в Красных Баках, там на душу было всего по двадцать шесть метров – и детей в восьмидесятитысячном городе было ровно половина. В Павлово, с его «жалкими» двадцатью двумя метрами дети составляли чуть больше сорока пяти процентов, а в Ворсме… Ворсма – так уж «исторически сложилось» – большую часть рабочих ежедневно возила из окрестных деревень и сел, и если в самом городе детей было процентов тридцать пять, то если считать с окрестными деревнями, откуда рабочие на заводы ездили (и где мало у кого дом был с жилой площадью меньше ста двадцати метров), то число детей в «Ворсменской агломерации» приближалось к шестидесяти процентам.

Статистику эту собрало статуправление Госплана, правда, статистику публиковать они не стали – но Зинаида Михайловна меня с ней познакомила. Не потому, что хотела меня удивить или порадовать, у нее были чисто «прагматические» резоны. Потому что планы Местпрому нарисовали настолько напряженные, что обычными способами их выполнить вообще не представлялось возможным – однако у министра уже имелся опыт по реализации «абсолютно невыполнимых планов». И опыт она начала приобретать когда еще мы (то есть нижегородцы) стали восстанавливать Смоленщину, а затем опыт расширила и углубила в областях, окружающих Московскую во время «низведения Хруща». И решила, что только применяя уже отработанные технологии, новые планы выполнить все же получится – а я должен был, по ее замыслу, снова «служить тараном», который она будет изо всех сил подталкивать… да, опять через то же место.

Горьковская область снова «взяла шефство» – на этот раз над областью уже Харьковской. Во-первых, с товарищем Киреевым не одна она была хорошо знакома, его прекрасно знали (по крайней мере «по делам его») практически все жители Нижегородчины, а во-вторых, «шефствовать» именно над Харьковщиной было проще хотя бы потому, что Сергей Яковлевич программу развития области уже подготовил, причем снова «с упором на собственные силы» – а вот как эти «силы» быстро усилить с помощью горьковской промышленности, в Минместпроме хорошо знали. Смоленской области она «предложила» взять шефство над Сумской, Московской – над Днепропертовской, Воронеж, Брянск и Орел должны были помогать областям Донбасса, Куйбышев и Свердловск – Херсонской области. А на Одессу она «натравила» Ленинград – и мне предстояло снова светить мордой в телевизорах, агитируя население областей-«шефов» активно в этом шефстве поучаствовать. Но не воплями «давайте поможем бедным нищщясным гражданам», а объясняя, какую пользу это принесет всей стране и конкретно – самим «шефам».

А пользы действительно ожидалось немало, на том же Донбассе Местпром наметил выстроить огромный цементный завод, продукция которого уже через год-полтора могла увеличить количество строящегося жилья как раз в Воронеже, Брянске и Орле чуть ли не вдвое, еще там модно было быстро наладить производство многих прочих «очень полезных вещей» – но сначала уже мне предстояло разобраться, что людям-то говорить. Понятно, разбираться приходилось исключительно в плановом отделе Местпрома, а для этого сначала нужно было, чтобы там все же планы подготовили.

А чтобы в Минместпроме подготовили планы, нужно было написать фигову тучу самых разнообразных программ (списочек которых мне Зинаида Михайловна и вручила при встрече), так что весенний семестр для меня прошел в очень напряженных трудах и заботах. Понятно, что программы писал в основном вовсе не я, в работе чуть ли не треть студентов университета активное участие принимала. Но мне пришлось по всем этим «программам» поработать постановщиком задач, а ведь задачи-то были слишком уж разнообразные, они у меня в голове путались. Хорошо еще, то сразу парочку задач у меня забрала Ю Ю: сказала, что ей «тоже надо попробовать этим заняться» – и, хотя мне все же пришлось за ее работой следить, в основном она сама справилась с работой, и справилась очень хорошо. Все же когда у человека уже «университет за плечами», он лучше ориентируется в сугубо математических задачах, а «основное место работы» помогло ей и в людях очень неплохо разбираться, так что подзадачи она очень качественно среди студентов распределила.

Но все же большая часть программистов занималась куда как более сложной работой: они делали операционную систему. Я все же очень неплохо себе представлял, как основные ОС сделаны – в уже в апреле на машине университета и на машине Местпрома система заработала. Простенькая система, напоминающая (по функционалу только) самые ранние версии ДИСПАКА, но она уже была многозадачной и позволяла очень быстро выполнять множество прикладных программ. А запустили их в таком, еще «недолизанном» режиме на этих машинах просто потому, что только эти машины были укомплектованы по максимуму: с памятью по мегабайту, с подключенными к каждой машине дисплеями (то есть только пользовательскиетерминалы, в университете их подключили восемь штук, а в министерстве уже шестнадцать), а еще в комплект машин вошли уже жесткие диски емкостью по пять с лишним мегабайт каждый. И наличие этой системы позволяло свои программы отлаживать сразу большим группам программистов.

Машины поменьше (всего лишь с двумя жесткими дисками и с четырьмя терминалами, и памятью по четверти мегабайта) были уже поставлены в многочисленные КБ «оборонки» – но там программы пускали расчетные, «долгоиграющие», и им хватало простенькой даже не операционной системы, а примитивного (зато уже полностью отлаженного) «пакетного загрузчика программ». И, как выяснилось уже в мае, там люди точно знали, что нужно считать: в среду, двадцать четвертого мая, в Советском Союзе запустили первый искусственный спутник Земли. Небольшой такой спутник, по весу небольшой – а вот по размеру он был просто огромный. Потому что для простоты наблюдения за спутником разработчики на нем поставили надувной баллон из металлизированного лавсана, который после выхода на орбиту превратился в шарик диаметром метров в пять.

Я про этот спутник «по работе» знал, просто не ожидал, что его так быстро запустят: по моим прикидкам эту ракету должны были делать еще минимум пару лет. То есть я все же помнил, что в «прежней жизни» первый спутник полетел осенью пятьдесят седьмого, и по доносившимся до меня слухам в КБ товарища Королева работы над знаменитой «семеркой» уже была близка к завершению. Но все же именно «близка», да и стартовый комплекс для нее еще не достроили – но спутник на орбиту поднялся. На ракете Челомея с двигателями Косберга – а я как раз программу расчета вывода изделия на орбиту и писал. Семен Ариевич придумал новый двигатель, с тягой уже в двадцать две тонны – и оказалось, что на ракете с четырьмя такими двигателями что-то можно и на орбиту поднять. На самом деле у Человея прилумали баллистическую ракету, которая могла пару тонн полезного груза на три тысячи километров закинуть, но если к этой ракете приделать несколько «стартовых ускорителей» и взгромоздить на нее третью ступень, то результат может получится забавный. И «результат» – получился…

А у меня тоже получился интересный результат – я закончил довольно несложную программу, которую у меня попросил написать товарищ Судоплатов. Когда меня Ю Ю к нему привезла, он очень подробно расспросил меня о возможностях анализа нецифровых данным с помощью вычислительных машин и в коне разговора очень сильно попросил меня нужную ему программу написать. Очень нужную: программа должна была анализировать «горизонтальные связи между объектами наблюдения с целью выявления источников незаконных доходов». И, что меня особенно повеселило, самого Павла Анатольевича не интересовали вульгарные взятки. То есть взятки интересовали лишь как источник «подтвержденных доходов», и ими должна была интересоваться уже милиция, а вот когда «источник» таким манером определить было нельзя, его ведомство считало, что источник этот – скорее всего зарубежный. На основании печально опыта работы МГБ так считало и при выявлении подобных случаев начинали уже серьезные проверки…

Но задачка только внешне выглядела страшной, а по сути это был всего лишь вариант программы налогового учета – то есть программ алгоритмически довольно простых. И сами программы написать оказалось несложно, но вот нужные для анализа информации объемы данных внушали серьезное такое уважение: ведь требовалось движение всех «полукриминальных» денег проследить до первоначального источника. Так что я программу заказчику «слад!», а потом еще несколько дней обсуждал с Павлом Анатольевичем, как можно относительно недорого и максимально быстро оснастить машины потребными объемами той же дисковой памяти. Вообще-то это было уж точно не его заботой, но вот добыть нужное дополнительное финансирование для проведения опытно-конструкторских работ он точно мог.

Но куда как больше средств на такие работы мог дать Минместпром, там более что Зинаиде Михайловне уж точно не нужно было объяснять, для чего вычислительные машины нужны и даже в какую сторону развивать вычислительную технику требуется. Однако тут «интерес» был настолько «взаимным», что товарищ Коробова вообще теперь с меня не слезала. И по части программ для ЭВМ не слезала, и по части «пропаганды». Хорошо еще, что она не заставляла меня по разным городам мотаться, ей хватало и того, что я перед видеомагнитофоном кривлялся. На всю страну: она же «шефство» организовала очень серьезно. «центральные области» в рамках этого «шефства» в основном занимались скорейшим созданием стройиндустрии «на местах», а остальные области (и даже отдельные города) теперь занимались шефством над ставшими теперь российскими городами и селами. Владимирская область «шефствовала» над Кривым рогом, Ивановская – над Николаевым…

И за лето там все же удалось очень много всего понастроить. Особенно в Кривом Роге много жилья и «соцкультбыта» выстроить успели: в районе было достаточно и глины, и известняка для изготовления цемента и выделки кирпича, так что там довольно быстро наладили их производство (на маленьких заводиках, конечно, а большие пока еще строились), и еще там начали активно делать блоки из шлакобетона. А «лично Леонид Ильич» (первый секретарь Днепропетровского обкома) стройки жилья в области распорядился вести «по местным проектам». Так что в основном в области (и особенно активно как раз в Кривом Роге) поднимались дома четырехэтажные, с малогабаритными ( около сорока метров) квартирами – но в проектах предусматривалось, что потом их модно будет достаточно легко переделать: лифты в лома поставить, еще по паре этажей сверху достроить и сами квартиру «объединить», чтобы получились уже «нормальные трешки». Кривой достаточно путь решения жилищной проблемы, но в одном Кривом Роге за лето успели выстроить чуть больше двадцати тысяч таких квартир, а всего по области новое жилье получило уже под семьдесят тысяч семей.

В значительной степени этому способствовало активное привлечение на стройки комсомольцев (в основном – сельских комсомольцев, которым в деревнях даже дела особого не находилось) и, сколь ни странно, комсомольцев с «оставшейся Украины»: те же стройотряды в новых областях РСФСР быстро находили достаточно высокооплачиваемую работу, а «на родине» стройки почти и не велись. Тем более не велись, что финансирование любых строек из союзного бюджета на Украине почти полностью прекратилось…

И результаты (очень наглядные) «летней кампании» проявились уже в конце сентября: еще в трех областях УССР начал активно «бороться за право перейти в Россию». И не только на Украине такое произошло, аналогичные кампании начали раскручиваться и в Казахстане, и в отдельных районах Грузии. Но пока, как я понял, руководство страны с изменением внутрисоюзных границ решило погодить: все же расходы на «воссоединение послереволюционных республик» оказались для бюджета СССР тяжеловатыми. В том числе и потому, что довольно многие мелочи, для строительства жилья и того же «соцкультбыта» необходимые, в СССР почти не производились и их приходилось за рубежом покупать. За довольно большие деньги – но внезапно до меня дошло, что денежки эти страна потратила не напрасно. И не потому, что, скажем, в домах культуры занавесы вешались очень красивые и люстры дорогущие взгляд радовали – а потому, что такие закупки зарубежцам помогали «нормально жить» и идеологией социализма «пропитываться». Я вдруг вспомнил, что «в прежней жизни» еще в пятьдесят шестом в Венгрии какая-то заварушка произошла – и сейчас там все было мирно и спокойно. Потому что – я специально у Зинаиды Михайловны уточнил – СССР у венгров покупал почти что девяносто процентов выпускаемых там ламп накаливания, три четверти электрических генераторов и довольно много всего другого. Как раз весной из Венгрии в СССР пошли приличные такие поставки лифтового оборудования – а кроме вещей, нужных в быту, еще и промышленное оборудование оттуда в огромных просто количествах поставлялось. Те же строительные подъемники, небольшие подъемные краны, нужные для разгрузки грузовиков. И очень, очень много «деревяшки»: венгры в очень больших количествах поставляли доски для полов (из белой акации, которая даже дуб превосходит по большинству параметров), оконные рами и двери – так что, по словам Зинаиды Михайловны, «сейчас каждый третий венгр получает зарплату из СССР». И понятно, что в таких условиях «бороться с Советским Союзом» желающих там оказалось крайне немного, тем более что и венгры очень многое у нас покупали: по крайней мере, как я слышал, там самым популярным автомобилем сейчас была «Векша».

Но в стране не одно лишь жилье строилось, много всякого в СССР происходило. И по части строек: седьмого ноября в торэественной обстановке первый поезд из Норильска пересек Обь по мосту между Лабытнанги и Салехардом – и это показали по телевизору «в прямом эфире». А в записи показали (в шестичасовом выпуске новостей) случившийся шестью часами раньше проход первого поезда по туннелю между «большой землей» и Сахалином – и в горьковском телецентре знакомые говорили, что запись в Москву доставили на нескольких истребителях. Так что праздник получился очень торжественным (хотя я так и не понимал, почему все такие события нужно было приурочивать именно к празднику). И тем более не понимал, что моста через Енисей еще не было, даже в проекте не было и вагоны из Норильска через реку перетаскивали на пароме в Игарке – но народ очередному достижению радовался.

А еще больше народ радовался тому, что седьмого ноября было объявлено от открытии сразу нескольких десятков «местных аэропортов». Небольших, изначально рассчитанных на то, что там будут летать небольшие самолеты, разработанные у Мясищева – но и это очень сильно упрощало путешествия по стране. Ведь теперь даже из какого-нибудь села (даже не райцентра) модно было легко добраться и в областной город, а с пересадкой вообще всю страну уже пересечь было нетрудно, причем очень быстро: в Горьковской-то области большинство населения это уже на себе прочувствовало и теперь все у нас радовались уже «за всю страну». Причем не «абстрактно» радовались, а очень даже «конкретно»: на авиазаводе в Шахунье из-за резкого «увеличения спроса» на маленькие самолетики средняя зарплата почти вдвое выросла, как и на моторном в Ветлуге – А Маринка за то, что ее завод успел натворить, получила (как раз седьмого ноября) звание Героя Социалистического Труда. Заслуженно получила, ведь теперь на ее моторах почти вся советская «малая авиация» держалась. И не только «малая», в смысле, не только пассажирская и сельскохозяйственная:в МАИ студенты разработали учебный «цельнопластиковый» самолет с поршневым ветлугинским мотором, который тут же стали использовать для начального обучения летчиков, а в Таганроге под руководством Бартини сконструировали уже реактивный (и тоже учебный) самолет: на него ставился новый Маринкин двигатель, представляющий собой «переделанный в турбовентилятор» ее турбовинтовой. Так что звание Маринка получила заслуженно – и я с ней договорился, что Новый год мы – как «герои» – отметим вместе.

Однако ч этим внезапно возникли «политические» проблемы. Еще седьмого ноября вечером было объявлено, что «отменяются» все «республиканские» компартии и остается единственная Коммунистическая партия Советского Союза. А спустя месяц, шестого декабря, все радиостанции Советского Союза объявили, что товарищ Сталин уходит в отставку с постов Генерального секретаря КПСС и Председателя Совета министров. Причем по телевизору об этом объявил лично Иосиф Виссарионович (выглядевший при этом очень довольным) и я подумал, что праздничная «прямая трансляция» из Салехарда с использованием нескольких самолетов-ретрансляторов была всего лишь «генеральной репетицией» трансляции телесигнала на большую часть страны. Но долго мне об этом думать не пришлось: после сообщения о своей отставке товарищ Сталин объявил, кто теперь займет освобождаемые им посты…

Content

Шарлатан III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26