Елена Арсеньева

На краю любви

Что есть любить?

Тужить.

А равнодушным быть?

Не жить.

Н. М. Карамзин

Часть первая. Преступное венчание

– Тащи обратно сундучок! – раздался властный голос, и Ася оглянулась.

Невысокая, очень полная женщина в черном платье, черной шали и черном же капоре сурово смотрела на извозчика, нанятого Асей на Сенной площади.

– Так барышня велела на Ильинку доставить, к энтому вон дому, – фыркнул тот, однако спорить не стал и, подхватив за боковые железные ручки, потащил потертый и облупленный Асин сундучок в свою пролетку, откуда только что его выгрузил.

– Позвольте, сударыня, – встревожилась Ася, – не ошиблись ли вы? Возможно, вы меня за другую приняли?

– Да разве не вас зовут Анастасией Васильевной Хворостининой? – удивилась женщина, а извозчик замер, держа сундучок на весу и чуть откинувшись назад, так что его борода вызывающе задралась, а засаленный «гречневик»[1] едва не съехал с головы.

– Для меня было снято жилье в доме госпожи Брагиной, – Ася указала на невысокий домик в два окошка, около которого и остановился извозчик. – Собственно, договаривался мой опекун, господин Данилов…

Федор Иванович Данилов писал Асе: «Дом, несмотря на внешнюю простоту, уютен и удобен. Конечно, можно было бы вас, Анастасия Васильевна, в «Купеческую» гостиницу поселить, где я сам стою, но, думаю, на отдельной квартире вам удобнее будет. Хозяйку зовут Федосья Николаевна Брагина. Вам только одну или две ночи придется провести у нее, а потом сразу отбудете под моим приглядом в Широкополье, где решено венчаться. Тысячу раз прошу прощения, что не приехал за вами сам. Задержали хлопоты, связанные с подготовкой приданого. Модистка задумала было время потянуть, однако я сие пресек. Все будет готово к вашему приезду. Постараюсь вас встретить если не на Сенной, то около дома госпожи Брагиной; если же не успею, то приеду попозже».

– Вы уж, барыни, попроворней разберитесь промеж собой, кто из вас кто, – пропыхтел в эту минуту извозчик, откидываясь назад, словно от непомерной тяжести. – Как бы мне брюха не надорвать! Руки разломились!

– Ничего, подождешь, – равнодушно откликнулась незнакомая женщина.

Извозчик на эти слова то ли обиделся, то ли и впрямь усталые руки сами разжались, потому что сундучок вдруг плюхнулся на дощатый тротуар, да так, что раздался громкий треск.

Доски проломились или сундучок разбился? И не вывалились ли из него нехитрые и довольно убогие Асины пожитки? Единственное приличное платье (сшитое, к слову сказать, собственноручно!) Ася надела в дорогу, да и оно было накануне беспощадно осмеяно Ликой Болотниковой.

Конечно, Лика могла бы и помолчать: ее-то наряд мало того что выглядел столь же поношенным, как у Аси, да еще оказался не слишком чист. Впрочем, Лика приезжала в Хворостинино в дилижансе. Кто знает, может быть, после путешествия в этой громоздкой и не очень удобной карете и Асино платье так же со стороны смотрится? Наверняка даже хуже, ведь она сидела на очень неудобном месте: у дверцы. Сама виновата! Федор Иванович наказывал ей брать лучшее место, самое дорогое. На это Асе был оставлен увесистый кошель с деньгами. Однако Ася умудрилась забыть его в Хворостинине, в запертом доме, и спохватилась только на обочине дороги, уже завидев подъезжающий дилижанс. Того, что оставалось в ее дорожной сумке, едва-едва хватило на самое дешевое место. Но Ася понимала: возвращаться в деревню – не попасть сегодня в Нижград. А ведь через день назначено венчание Аси и Никиты Широкова – ее любимого Никиты! Никак не успеть толком приготовиться, а значит, нельзя возвращаться!

Не говоря уже о том, что приметы хуже возвращения с полдороги трудно придумать…

На съезжей площади, прибыв в Нижград, Ася попыталась отчистить одежду, но, похоже, только грязь размазала. Одна надежда: господин Данилов не обратит внимания на то, какая его подопечная замарашка. Совершенно как та самая Сандрильона[2] из старинной книжки «Повести волшебныя с нравоучениями, на Российском и Французском языках, сочиненныя Господином Перольтом для детей»[3], которую Ася перечитывала не менее сотни раз!

Сандрильона, которой в ожидании встречи с принцем даже надеть на себя нечего…

Ну да не беда! Если у Сандрильоны была добрая крестная, то у Аси есть опекун. Не слишком добрый, иногда суровый, но, если верить тому, что сообщал Федор Иванович, не сегодня, так завтра Ася приоденется согласно всем модным ухищрениям. И станет выглядеть не хуже, чем Сандрильона на балу!

– Я и есть госпожа Брагина, именно я вела переписку с вашим опекуном, – заявила тем временем женщина и бросила суровый взгляд на извозчика: – А ты, голубчик, чего это чужим добром швыряешься? А ну, подыми сундучок да в колымагу свою поставь! Слыхал?! Не то не заплатят тебе ни гроша.

– Как это – не заплатят?! – возопил извозчик. – Как это…

– Бери сундук, ну? – повысила голос госпожа Брагина. – Аль вон к другому пересядем! – Она кивнула на пролетку с коричневой крышей, которая только что протарахтела колесами по Ильинке и остановилась невдалеке. Кучер, потуже запахнувший слишком просторный для него армяк и низко надвинувший на лоб шапку, сгорбился на козлах и вроде бы задремал. – А коли начнешь скандалить, кликну дворника, и он тебе таких coups de poing[4] надает, что кровушкой умоешься. Понял ли?

Извозчик насупился было, засопел воинственно, однако смекнул, что загадочные coups de poing грозят ему большими неприятностями, а денег своих он тогда уж точно не получит, поэтому послушно согнулся, взялся за железные ручки сундучка, снова старательно закряхтел и потащил поклажу в пролетку.

Ася оглянулась: дощатый тротуар был цел, из сундучка ничего не вывалилось. Ну и слава богу, что все обошлось!

Обошлось-то обошлось, да не все. Ей почему-то дают от ворот поворот и заставляют уезжать! Окна в домике закрыты ставнями и заложены болтами, дверь заперта на висячий замок…

– Но как же, но отчего же? – растерянно забормотала девушка. – Отчего вы меня в дом не пускаете, коли господин Данилов его снял?!

– Quel ennui![5] – воскликнула между тем полная дама. – Quel неожиданный ennui!

– Что случилось? – насторожилась Ася. – Неужели еще не съехал прежний жилец?

– О нет, этот господин съехал вовремя, однако в тот же день был доставлен в лечебницу в очень дурном состоянии. Очевидно, «собачья смерть»[6], коя наши края покинула, следы свои все же оставила. Храни боже, не началось бы épidémie[7] сызнова! – Брагина торопливо перекрестилась. – Дом, конечно, можжевельником окурен и хлорной известью обмыт, однако в ближайшие дни в него лучше не входить. Но вы не тревожьтесь, голубушка Анастасия Васильевна, – успокаивающе махнула рукой хозяйка, заметив, какое несчастное выражение лица сделалось у девушки. – Мы с господином Даниловым нашли для вас новое жилье – не столь далеко отсюда. Федор Иванович вас там и поджидает; к тому же часть приданого вашего уже привезли, и ваш опекун его сейчас принимает.

Ася растерянно хлопнула глазами. Очевидно, Федор Иванович с госпожой Брагиной коротко знаком, коль посвятил ее во все эти перипетии…

– Так что, барыни, едем мы куда-нито аль нет? – раздался страдальческий голос извозчика, который и сундучок Асин обратно загрузил, и на козлы взобрался, и вожжами уже потряхивал, готовый везти барынь, куда им угодно будет. – Только за выгруз-перегруз извольте надбавить, иначе с места не тронусь. И, понятное дело, за то, что по иному адресу придется тащиться, – тоже придется приплатить.

– «По иному адресу», мать честная! – проворчала госпожа Брагина, подхватывая Асю под локоток и ведя к пролетке. – Каких же mots[8] нынче погонялки[9] набрались! Небось и за речистость надбавить потребуешь, прощелыга!

– Обижать изволите, барыня! – вскричал извозчик, и голубые глаза его словно бы даже слезой подернулись. – Погонялки, чай, промышляют на колымагах да за гроши везут, а вы на мою повозочку рессорную гляньте – ну чисто карета для царевны-королевны! Своих денег стоит!

– Ну ладно, вези на Рождественку. Потом скажу, где там остановиться, – велела Брагина, и извозчик почему-то оглянулся на нее не просто недоумевающе, но с вытаращенными глазами:

– На Рождественку?! Так ты, барыня… так ты, барыня, никак, это… а что же барышня? Такова, как ты, что ль?

Ася непонимающе хлопнула глазами.

– Помалкивай! – рявкнула Брагина. – Не бойся, не обижу, хорошо приплачу за другой «адрес»! – Это слово она произнесла с явной издевкой, нарочито грассируя на «р». – А начнешь артачиться, вообще ни гроша не дам.

– Ну ладно, ладно, чего?.. – проворчал извозчик. – Только денежки извольте вперед. Знаем мы вас, которые с Рождественки-то!

– Ишь чего захотел – денежки вперед! Вот уж и впрямь меня узнаешь, коли станешь язык распускать! – пригрозила Брагина и чуть ли не втолкнула Асю в пролетку: – А вы чего мешкаете, Анастасия Васильевна? Сразу видно, что вы la provinciale[10], с позволения сказать! Барышни деревенские всегда готовы простонародье слушать, уши развесив, а не тотчас его окорачивать! Трогай, кому сказано, погонялка чертов!

Внезапный переход Брагиной от услужливой обходительности к неприкрытой грубости ошеломил Асю, но более всего ранило это «la provinciale». Сразу вспомнилось, как Лика Болотникова с миленьким таким, ласковым до приторности ехидством насмешливо высказалась, когда навещала Асю в Хворостинине:

– И ничем из тебя этого духа деревенского, поместного не выбить, не выветрить, даже если семью ветрами продуть, все одно – разит сушеным журавельником[11], хоть нос затыкай! Но богатеньким невестам вроде нашей Асюли-люли-люли простительны будут и «черты провинциальной простоты, и запоздалые наряды, и запоздалый склад речей»…

Ася утешала себя тем, что Татьяне Лариной, пусть даже с ее провинциальной простотой, бог дал все-таки счастливую жизнь, – глядишь, и Асю Хворостинину не обидит. К тому же не оставляла мысль, что Лика, которая всегда была похожа на крючок: стремилась уколоть кого-нибудь язвительным словом, зацепить, поиздеваться, – сейчас тщится Асю побольнее задеть из зависти к внезапному повороту судьбы, поставившему ее на то место, которое Лика уже прочно считала своим. Ася подругу жалела и старалась не обижаться на уколы.

Лика сначала пообещала сопровождать Асю в Нижград, а потом и в Широкополье, чтобы помогать одеваться к венцу, но вдруг устроила скандал с истерикой и уехала на первом же проходившем мимо Хворостинина дилижансе одна, предоставив Асе добираться до Нижграда самостоятельно.

Впрочем, никуда Лика не денется: она ведь с ума от любопытства сойдет, если не увидит Асиного приданого, так что наверняка появится в самом скором времени!

Между тем пролетка уже развернулась и начала спускаться с Ильинки по крутой улице к реке.

Кучер повозки, что стояла невдалеке от дома Брагиной, внезапно встрепенулся, тряхнул вожжами, понукнул свою лошадку и, ловко обогнав извозчика, который вез женщин, припустил к Успенскому съезду, потом спустился к Рождественской улице и остановился на площади близ церкви Святых бессребреников Козьмы и Дамиана.

* * *

– Ох, ну неужели ты до сих пор не понимаешь, что пустая это затея? – тихо проговорила сидевшая в глубине повозки девушка в плотно запахнутом, несмотря на теплую погоду, салопчике и темном платочке.

Кучер поежился, втягивая голову в плечи, еще ниже натянул шапку. Армяк был ему великоват, да и шапка словно бы с чужой головы снята. Выглядел возница сущей деревенщиной, которая только начинает промышлять извозом или принадлежит к очень небогатому дому.

– Почему ж пустая? – буркнул он наконец, полуобернувшись.

– Да потому! – огрызнулась девушка. – А ну как пойдут слухи, где она побывала?! Конечно, мадам Сюзанна позволила бы сбежать после того, как первый клиент ею попользовался. Конечно, она бы к своему опекуну вернулась. Конечно, он бы велел ей рот на замке держать. Конечно, дальше все своим чередом пошло бы… Ну а ежели б это все наружу вышло еще до венчания? В каком положении молодой супруг оказался бы? Неужто пристало кому жениться на гулящей, даже и за превеликие деньжищи? Это ведь непомерный урон чести для всей семьи! И вообще… этот опекун тот еще фрукт. Уркаган сибирский, морда со шрамом, глаз звероватый, неведомо, чего от него ждать. А ну как, дознавшись до случившегося, начнет крушить блудилище? А ну как мадам выдаст тех, кто ее нанял? Понимаешь теперь, что глупость затеяна? Иди прекрати это, да побыстрей.

– Да ладно пугать! Кто бы что узнал? – отмахнулся кучер. – Мы бы небось языки проглотили, чтоб из семьи ничего не вышло, да и эта дурища не вполне спятила, вряд ли проговорилась бы…

– Ты, видать, давно девок не распочинал, – грубо ответила его спутница. – Забыл, что не всякая после срама одернет сарафан, примет от охальника пятачок да и пойдет восвояси как ни в чем не бывало. Иная и в петлю голову сунет либо в омут кинется! А ну как и эта такова же? И не станет даже свадьбы ждать? И что тогда? Кто ей наследует? Кто богатство получит?

– Сама знаешь кто! – ожесточенно буркнул кучер. – При тебе пьяный нотариус языком болтал о завещании отца мамзель Хворостининой. Ежели она богу душу отдаст прежде свадьбы, этот разбойник сибирский все и наследует… А он и так богач, каких мало!

– Теперь видишь, что рисковать с этим делом нельзя? Иди, кому говорено! А потом что-нибудь другое придумаем.

– Приду-умаем! – так тяжко, словно все беды мира навалились на его плечи, вздохнул кучер. – Напридумывали уже. Казалось, все так ладно, а вот вышло наоборот.

– Успокойся, – ласково откликнулась девушка. – Первый блин всегда комом, это тебе любая стряпка скажет. Ничего, новое тесто заведем!

– Эх, вот беда, что столько хлопот напрасно приложено! – не унимался кучер.

– Погоди, погоди! – вдруг пробормотала его спутница. – А ежли с этим уркаганом что-то случится? Ну, кондрашка его хватит по неведомой причине, да мало ли что… Тогда кому деньги перейдут?

– Да бес его ведает! – дернул плечом кучер. – Он вроде бы сирота. Верней всего, все богатства в казну отойдут, как обычно с выморочными деньгами бывает. Коли он оказался бы женат, все получила бы вдова его. Так ведь холост пока.

– Пока… – промурлыкала девушка.

– Ты это к чему? – насторожился кучер. – Уже начала новую дежу[12] заводить?

– Не торопи меня! Еще подумать надо. А пока иди туда, наготове будь. Да не забудь армячишко с шапкой скинуть!

– Ты хочешь, чтобы Аська меня узнала?! – вытаращил глаза кучер.

– Своего спасителя она непременно должна узнать! – расхохоталась девушка. – Ох и благодарить тебя станет! Весь свой недолгий век станет благодарить!

– Змеюка ты, змеища ты, – проворчал кучер, однако в голосе его звучало не осуждение, а восхищение.

– Пора идти! – властно сказала девушка.

Кучер начал стаскивать с себя армяк, приговаривая:

– Змеища! Право слово, змеища!

Девушка, осторожно высунувшись, внимательно озирала окрестности: не приметил ли кто их повозку, не помешает ли осуществить задуманное?..

* * *

Улицы, круто ведущие с горы к Волге, в Нижграде называли съездами, и сейчас пролетка спускалась по Успенскому. По обе стороны съезда зиял огромный Почаинский овраг, но вот колеса загромыхали по булыжной мостовой – это уже была Рождественка: шумная, разгульная, с многолюдьем толпы и распахнутыми из-за жары дверьми трактиров. Ася слышала, что замощены главные улицы города и съезды были по личному приказу государя императора, который недавно посетил город.

Как всегда, при мысли о государе сразу вспомнилась матушка, которая у него милость мужу, Асиному отцу, и наказание супостату, обидчику, на коленях вымолила. На глаза навернулись слезы, но девушка согнала их неприметным взмахом руки и снова принялась оглядываться.

Позади остались многочисленные ночлежки для бесприютного люда; по левую руку стояло в строительных лесах несколько новых домов, обещавших стать весьма красивыми. Раньше таких здесь вроде бы не было. Впрочем, Ася плохо помнила эту улицу: Хворостинины езживали сюда только по праздникам, чтобы попасть в Рождественскую церковь. В последний раз это случилось без малого десять лет тому назад, а потом, как увезли отца в ссылку прямо из поместья, Ася в городе и не бывала.

И отца она больше не видела…

Внезапно госпожа Брагина приказала извозчику остановиться. Ася с удивлением увидела обширную площадь на месте дома купца Сафронова, близ старой церкви Святых бессребреников Козьмы и Дамиана. Ветер навевал с Волги запах большой, глубокой воды…

– Ну, выходите, милая Анастасия Васильевна, – ласково позвала госпожа Брагина, проворно, несмотря на полноту, выбираясь из пролетки и подавая извозчику деньги. – Довольно ли?

– Довольно, покорнейше благодарим, – буркнул извозчик, сунув монеты за пазуху.

– Сундучок достань да здесь поставь, – приказала госпожа Брагина. – Сейчас за ним придут.

– Федор Иванович выйдет нас встретить? – с надеждой спросила Ася, оглядываясь.

– Нет, он… он там ждет, – махнула рукой госпожа Брагина на невысокий деревянный дом, над которым возвышался двухэтажный каменный пристрой, аляповато украшенный «аннушками»[13]. Окна дома были плотно зашторены.

Низенькая дверь, около которой остановилась повозка, распахнулась. Оттуда появился черноволосый, с окладистой черной бородой мужик мрачного вида. Туловище у него было могучее (косоворотка едва не лопалась), а ноги коротенькие, искривленные.

– Встречай, Харитон! – махнула ему госпожа Брагина и тут же рявкнула на замешкавшегося извозчика: – А ты чего расселся? Вытаскивай сундук! Говорено же было!

Мужик полез было с козел, однако двигался так неловко, что задел Асю и внезапно прошептал:

– Полезай обратно, барышня, и айда отсюда! Пропадешь ведь ни за что ни про что! Аль не понимаешь? Ад опустел! Сюда вся нечисть собралась!

Ася изумленно уставилась на него, как вдруг рядом приторно запахло фиалками и раздался веселый голос:

– Секлетея Фоминична, голубушка, мадам Сюзанна, ах, что за встреча! Нет, нет, ручку позвольте… ручку вашу, чудесница, позвольте! Что, новенькую привезли? Свеженькую? Ах, какой цветик полевой, пыльцой небось еще подернутый? Коли так, мечтаю быть первым, кто сию пыльцу стряхнет! Ну, Секлетея Фоминична, ведите в хоромы, ведите!

– Почему Секлетея Фоминична? – пробормотала Ася, уставившись на молодого человека в щеголеватом фраке и цилиндре. – Эту даму зовут Федосья Николаевна!

– Какая еще Федосья! – захохотал он и вдруг осекся, пристально глядя на Асю: – Постойте-ка… Я вас откуда-то знаю. Мадам Сюзанна, вы розанчик с какого кустика сорвали, а? Где я ее мог видеть? У кого она прежде подвизалась?

– Харитон! – взревела госпожа Брагина… или та, которая называлась госпожой Брагиной.

Чернобородый изо всех сил старался передвигать свои коротенькие ножки быстрее, однако это плохо ему удавалось.

В это мгновение господин во фраке вдруг вскричал, вытаращившись на Асю:

– Мадмуазель Хворостинина?! Неужто Аська?! Да с ума не сошла ли?! Что ты здесь делаешь накануне свадьбы?! Ах ты ж Секлетея, старая блудня, старая…

Последним словом молодой человек как бы подавился и, схватив Асю за руку, повлек было по улице прочь от госпожи Брагиной, или как ее там, однако извозчик заорал:

– Ко мне давай! Сундук ее у меня! Прыгай, да резвей!

Молодой человек метнулся к пролетке, подсадил Асю, потом вскочил сам.

– Гони к «Жилому дому»! – крикнул было он, однако извозчик повернулся к Асе:

– Куда едем, барышня?

– В «Купеческую»! – пролепетала Ася, вовремя вспомнив, что именно там остановился Федор Иванович Данилов.

Свистнул кнут; пролетка понеслась.

– Я бы тоже обитать в «Купеческой» не отказался, да не по карману лопатничек![14] – хохотнул молодой человек. – Только в «Жилой дом» и пристроился. Вроде бы рядом с «Купеческой», а номера втрое дешевле.

– Рядом, да не ладом! – хохотнул извозчик, обернувшись через плечо. – «Купеческая», чай, на улице парадной, а «Жилой дом» на задворках да помойках!

Молодой человек вскинулся было возмущенно, однако Ася воскликнула:

– Что происходит? Кто вы такой?! Объяснитесь, бога ради!

Льдисто-голубые глаза взглянули на нее презрительно:

– Полно, Аська, не придуривайся. Конечно, десяток лет не виделись, но не мог же я до такой степени измениться, чтобы ты меня не узнала!

Глаза Аси расширились, дыхание перехватило, так что она с трудом выговорила:

– Юраша! Юрий Диомидович! Неужто…

– Ну наконец-то! – сердито бросил молодой человек, снимая цилиндр. Запах фиалок стал гуще. – Только давай без Диомидовичей, бога ради! А теперь рассказывай, как ты угодила в лапы к этой старой трэне[15] Секлетее?! Это ведь знаменитая здешняя макрель![16] Пристало ли тебе с ней знакомство водить?!

Французский словарь Аси был, на ее счастье, слишком беден, чтобы понять эти слова, однако она запомнила, как Юрий назвал «госпожу Брагину» блудней, а вот это слово было знакомым: в деревне живучи, французскому, может, и не научишься, зато родимым русским овладеешь во всех его тонкостях! Оказавшись вдали от беды, в компании человека, которого знала с детства, Ася приободрилась; к тому же уязвило, что Юрий смотрит на нее с откровенным презрением.

– Откуда такой фашенэбль[17], как ты, Юраша, столь коротко знаком с этой, как ты ее называешь, трэне и макрелью? – спросила не без ехидства, и Юрий одобрительно подмигнул:

– А ты уже не та глупая овца, какой прежде была. Востра стала, умница. А что до моего знакомства с мадам Сюзанной, так ведь у мужчин бывают разного толка забавы. Вот выйдешь замуж – поймешь.

Ася чуть нахмурилась:

– Ты о чем? Хочешь сказать, что Никита и после свадьбы к этой мадам Сюзанне будет хаживать? Пыльцу с розанчиков сдувать?

Юрий уставился остолбенело, но потом разразился смехом:

– Ай да Аська! Ай да вострушка! Коли такой окажешься в супружестве, да не только в речах дневных, но и в тиши ночной, то можешь не бояться, что Никита от тебя сбежит. Я бы не сбежал, вот ни за что не сбежал бы, клянусь!

Ася вдруг залилась краской, смутилась, опустила глаза…

«Что это с ней такое? – удивился Юрий. – А вдруг… вдруг она в меня влюблена? В меня!!! А почему бы и нет? Свадьба с Никитой послезавтра, так ведь за эти дни любую игру переиграть можно! Что, если сейчас пасть к ее ногам и признаться в чувствиях? Глядишь, дело по-иному перевернется: я всем завладею, и тогда Никитке придется у меня попрошайничать, а не мне у него!»

Его даже в жар бросило, он даже зажмурился блаженно, как вдруг почувствовал, что кто-то дергает его за руку, и услышал взволнованный Асин голос:

– Юраша, что ты, что?

– Помрачение у него, не иначе! – воскликнул рядом другой голос, погрубее. – Оморок!

Юрий зло раздул ноздри. Он знал за собой такую слабость: иногда до такой степени глубоко погружался в мечты, что с трудом из них выныривал. Самое неприятное, что так властно им одолевали, к сожалению, мечты несбыточные. Держаться презрительно со всеми подряд (кроме, понятное дело, людей именитых и денежных!), напускать на себя цинизм и равнодушие Юрий научился весьма ловко, что давало ему право называть своего родственника Никиту Широкова болваном и мальчишкой (при этом они были почти ровесниками), однако же Никита к бессмысленным мечтаниям вовсе не склонялся в отличие от Юрия!

– Ты его, барышня, по щекам наверни, да покрепче, чтоб очухался! – снова раздался неприятный, грубый голос, и Юрий, открыв глаза, увидел, что Ася смотрит на него испуганно, а извозчик, повернувшись на своем сиденье, откровенно хохочет.

– Молчи, деревенщина! – зло бросил Юрий. – Чего стоим? Поехали!

– Да приехали уж, пока ты, барин, глаза закатывал!

– Ржать у кобылы своей научился, что ль? – процедил сквозь зубы Юрий, и кучер закатился так, что едва не свалился с козел:

– Да это мерин, неужто не видишь?

Юрий, вспыхнув, рванулся было вперед (припадки лютой ярости были ему свойственны так же, как приступы мечтательности), как вдруг рядом кто-то негромко спросил:

– Что происходит, Анастасия Васильевна? Почему вы здесь?

Юрий повел глазами, увидел рядом с пролеткой незнакомого мужчину и обнаружил, что пролетка стоит уже у крыльца «Купеческой».

Ах ты черт, так ведь уже до места доехали, покуда Юрий свои мечты лелеял!

– Ох, извините бога ради, но с этим домом вышло что-то непонятное, он оказался заперт… – несвязно начала объяснять Ася.

– Асенька, как ты сюда попала?! – услышал Юрий веселый девичий голосок.

Ну вот, и Лика тут как тут. И несказанное изумление на личике. Все как по нотам разыграно!

Девушки трещали как сороки, а Юрий настороженно уставился на незнакомца. Тот был роста выше среднего, на первый взгляд лет около тридцати.

Юрий по привычке всякого бонвивана[18] первым делом оценивал одежду.

Черный матовый (сразу видно, что из бобрового фетра, дорогой, разорительно-дорогой!) цилиндр тот держал в левой руке, а правой поддерживал Асю, помогая ей выйти из пролетки.

Серый сюртук сидит как влитой; под черными панталонами со штрипками угадываются мускулистые ноги умелого всадника или привычного пешехода. Башмаки, конечно, лакированные. Жилет серый; галстух, или шейный платок, завязан безупречным и в то же время затейливым узлом, как если бы этот человек внимательнейше проштудировал трактат Оноре де Бальзака «Искусство ношения галстука» (Юрию книгу сию раздобыть не удалось, только наслышан был о ней); в петлице никакой булавки, никакого пошлого цветка.

Скромно и элегантно.

Юрий, остро ощущая, что серый фрак его под мышками зашит не слишком умело, башмаки не блестят и пошло скрипят, на лиловом жилете вульгарные бронзовые пуговицы (зря надеялся, что сойдут за золотые!), цилиндр так и блестит (шелк третьесортный!), а от завитых волос несет помадой «Violette»[19], неприязненно взглянул в лицо незнакомца.

Лицо загорелое, обветренное; со лба на щеку спускается узкий бледный шрам. Бакенбарды выглядят замечательно ухоженными, однако темно-русые, с чуть заметной проседью на висках волосы попросту зачесаны назад: надо лбом никакого модного кока. Не жжет, стало быть, волосы раскаленными щипцами для завивки ежеутренне! Брови близко сходятся к переносице, придавая лицу вид не то настороженный, не то хмурый; карие глаза смотрят холодно, неприветливо, узкие губы чуть поджаты… Презрительно поджаты, показалось Юрию, который был мнителен и обидчив!

– Лытки подбери, молодой, чего выставил на полдороги! – донесся до него пренебрежительный голос извозчика. – Не ровен час, колесом отхряпает! Опосля вожгайся с тобой!

– Что ты сказал? – удивился незнакомый человек. – Это что же за язык такой?

– Да я не вам, сударь, а тому вон господинчику, – весело сообщил извозчик, мотнув бородой в сторону Юрия. – Что ж до языка, то все кучера в Нижграде промеж себя этак-то калякают. И лихачи, и «ваньки», и ямщики, и всякие прочие погонялки. Мы друг дружку понимаем, а нас не всяк поймет!

– Но давеча, на Рождественке, ты нормально говорил… – хлопнул глазами Юрий, который отродясь не слыхал ни о каком таком особенном наречии, но извозчик только ухмыльнулся:

– Нонеча не то что давеча! Засим прощевайте, господа хорошие! Вам, барышня, жениха доброго, а вам, сударь, – извозчик взглянул на незнакомца и сделал движение, словно хотел почтительно сорвать с головы «гречневик», но почему-то передумал и только поглубже его насунул, – а вам прибыли без убыли!

– Спасибо большое вам, – оторвалась наконец от болтовни с Ликой Ася. – Пожалуйста, Федор Иванович, расплатитесь с этим добрым человеком, он нас так выручил, а я, растяпа, все деньги в Хворостинине забыла!

– К счастью, я нигде ничего не забыл, – сухо проговорил незнакомец и вручил извозчику полтинник.

Юрий скрипнул зубами от жадности.

Вот ведь швыряется деньгами! А тут сидишь весь в долгах как в шелках!..

Извозчик убрал монету и снова рявкнул на Юрия:

– Лытки подбери, кому говорено! То суетился, как бешеная тарашка, а теперь маято маятом!

Юрий только сейчас сообразил, что одной ногой стоит на приступочке пролетки, а другой на земле. Неуклюже соскочил с приступки, и зловредный погонялка наконец укатил.

– Федор Иванович, с Ликой Болотниковой вы уже знакомы, а теперь я рада представить вам Юрия Диомидовича Хохлова, приятеля детства моего, – сказала Ася. – Юраша, познакомься с господином Даниловым, другом покойного батюшки и моим опекуном.

Юрий кое-как выбрался из пролетки и, протянув руку, встретил крепкое пожатие широкой ладони с жесткими бугорками мозолей.

Он и без Асиного представления угадал, кто этот человек.

Ну да, Федор Иванович Данилов, явившийся из глубины, так сказать, сибирских руд разбойник (об этом свидетельствует шрам, оставленный, конечно, ножом такого же лихого черта, как сам Данилов) и скоробогач. И он еще смеет презрительно кривить губы на приличного человека! На отпрыска дворянского рода!

Подумаешь, фрак вот-вот лопнет под мышками! Подумаешь, цилиндр лоснится, а кок надо лбом пережжен щипцами! Это все скоро переменится самым разительным образом. И тогда господин Данилов узнает свое место. А пока надо быть с ним начеку! Ведь эта тварь, конечно, – тварь опасная…

* * *

Вечером того же дня, все-таки устроив свою подопечную в шумной «Купеческой», но по соседству со своим нумером (пусть под присмотром будет!) и расспросив о подробностях ее злоключений, Федор Иванович Данилов решил произвести расследование и, прихватив небольшую светло-коричневую кожаную сумку, сделанную по его собственному заказу на манер изобретенного французами «портэфёя»[20] (с этой сумкой Данилов никогда не расставался, потому что там хранились важнейшие бумаги), вышел из номера в сопровождении молодого тунгуса[21] Ульяна, своего друга и слуги. Вообще-то его имя было Улген, ну а Ульяном звали просто по созвучию с русским именем.

В коридоре Данилов отчетливо расслышал смешки и болтовню, доносившиеся из-за двери его подопечной. Не сдержав любопытства, стукнул, ожидая вопроса «Кто там?», однако услышал веселое:

– Да где же ты столько времени шлялся?! Входи скорей! – и споткнулся от удивления.

Потом раздался возмущенный Асин визг:

– Нет, нельзя, нельзя!

Вслед за этим дверь распахнулась, и перед ошарашенным Даниловым предстала миленькая, хотя и несколько востроносенькая девица в неприглядном платьишке. Ее легко можно было принять за горничную, если бы Данилов совершенно точно не знал, что это Лика Болотникова – давняя подруга Аси. Лику он видел сначала в Хворостинине, а сегодня – около «Купеческой», когда смешной болтливый извозчик привез Асю и ее франтоватого приятеля после приключений на Рождественке. Поначалу Лика показалась Данилову застенчивой и скромной, в точности как Ася, а теперь черные бойкие глаза ее сияли, на лице цвела игривая улыбка. Она была похожа на маленькую бойкую птичку. Ульян на своем языке называл ее «турачан» – «сорока», хотя, на взгляд Данилова, ей больше подошло бы название «белика», то есть «ласточка». Однако беликой Ульян назвал Асю, что Данилова удивило. И не только назвал ее так Ульян, но и, бормоча: «Шаман и его волшебство сопровождают человека от его рождения и до смерти!» – еще в Хворостинине покрутил над девушкой сплетенный из множества веревочек и нитей браслет – гилаптун, к которому были прицеплены кусочек кожи, вырезанный из унгувуна, шаманского бубна, ласточкино перышко и крошечный золотой самородок, имеющий форму мужского детородного органа. Ася, по невинности и скорости свершения обряда, едва ли разглядела неприличный предмет, да и вообще не поняла, что происходит, даже немного перепугалась, зато потом Ульян объяснил Данилову, что призвал благословение богов, которые дадут «белике» счастье с тем мужчиной, женой которого она станет.

С Никитой Широковым, стало быть, обретет счастье Ася.

С Никитой Широковым, к которому она прибудет с богатым приданым, о коем позаботился Данилов…

Почему-то при имени Никиты Широкова Данилову и раньше становилось тоскливо, и теперь тоска взяла.

Да ну, что за ерунда!

Итак, он вошел в комнату.

Завидев его, Лика отпрянула было, но потом торопливо пригладила свои смоляные волосы, и без того гладко обливавшие ее голову, сделала книксен[22], закатилась смехом:

– Ой, простите! Простите, Федор Иванович! Мы думали, это Юрий пришел! – и, схватив Данилова за руку, повлекла его в комнату, приговаривая: – Входите хоть вы, взгляните, какое прелестное платье, какой миньон![23] Вкус у вас отменный, Федор Иванович!

– Нельзя сюда! – чуть ли не сквозь слезы провизжала Ася, и Данилов увидел ее стоящей на табурете в сорочке и короткой нижней юбке, с оголенными плечами и ногами, прижавшую руки к груди. Мельком Данилов удивился необычайной стройности ее ног с тонкими щиколотками, этим скульптурным коленям, этим стопам с высоким подъемом и красивыми пальцами – да вообще изяществу всей фигуры удивился. В одежде Ася выглядела совсем невзрачной – может быть, потому, что одежда была такова. Данилов на правах опекуна предпринял некоторые меры, чтобы исправить дело, и, судя по словам Лики, меры оказались весьма удачными.

Данилов покачал головой. Его подопечная, конечно, воплощение невинности и добродетели. Ишь как перепугалась при виде мужчины! Ну ничего, жизнь отучит ее бояться этого существа… хотя, вполне возможно, приучит бояться еще пуще. В любом случае узнает, что это за птица!

Вспомнился забавный водевиль «Бабушкины попугаи», виденный Даниловым в Москве. В нем рассказывалась история двух девиц, которых заботливо оберегали от всякого знакомства с мужчинами. И когда двое молодых людей все-таки проникли в сад, где прогуливались девушки, то их воспитательница мадам Курмонд принялась уверять, будто это не люди, а попугаи особой породы. Девицы, однако, быстро смекнули, в чем дело и что за птица – попугай!

Именно о том и пелось в популярных куплетах из этого водевиля:

Как девиц ни уверяй,

Но узнают, верно, сами,

Что за птица попугай!

Рядом с Асиным стулом топталась полненькая девица в сарафане, холщовой рубахе и в платочке – очевидно, горничная. Она держала в руках что-то пышное, шуршащее и шелестящее бирюзового цвета.

По креслам и стульям были навалены другие одеяния, заказанные Даниловым для Аси у самой известной городской модистки, мадам Жаклин.

Извинившись за вторжение, Федор Иванович шагнул назад, прихлопнул дверь и мысленно процитировал, хоть и несколько посвоевольничав, строки из знаменитой комедии «Горе от ума», которую в свое время читал в списке[24], тайно доставленном в Енисейск для одного из сосланных туда бунтовщиков-декабристов: «Что за комиссия, создатель, быть взрослой барышни опекуном!»

– Фу, Аська, какая ты невежа! Федор Иванович старались, заказывали для тебя приданое, а ты гонишь их прочь, – донесся из-за двери голос Лики.

– Да как же тебе не стыдно было их зазывать, когда я раздета! – жалобно вскрикнула Ася, а Лика хохотнула:

– Чего ты так застеснялась? Господин Данилов твой опекун, это же все равно что отец!

– Какой он мне отец?! – возмущенно закричала Ася. – Он чужой мужчина, а ты меня напоказ… напоказ меня выставила! И не вздумай впустить сюда Юрия, слышишь?! Иначе я тебя выгоню вон! Выгоню вместе с твоей Марфой!

Марфой, смекнул Данилов, звали, видимо, горничную.

– Да ты что, Асенька, взбесилась? – возопила Лика. – Как у тебя язык повернулся?!

– Вот так и повернулся, – огрызнулась Ася. – Немедля пошли Марфу встретить Юрия и сказать, чтобы не вздумал здесь появиться!

– Полно вам, барышня, злиться, – примирительно прожурчала горничная. – Юрий Диомидович вам такую услугу оказали…

– Что-о?! – возмущенно протянула Ася. – А ты откуда об этом знаешь?! Или уши навострила да подслушала, как они с Ликой судачили?

– Ну так как же иначе, барышня? – без всякого смущения ухмыльнулась Марфа. – Нашей сестре нельзя уши да глаза не вострить, иначе господам к месту да ко времени не услужим!

– Ладно, коли хочешь мне услужить, останови Юрия, чтоб не совался сюда. Не желаю его видеть! – огрызнулась Ася.

Данилов удивленно качнул головой. Оказывается, его застенчивая и робкая подопечная не так уж застенчива и робка. Ишь как стрижет – словно ласточка крыльями в вышине. Белика она и есть белика!

– Да как же? – растерянно вопросила Марфа. – Ежели я платье положу, оно ведь помнется!

– Потом выгладишь! – обиженно и со злостью приказала Лика. – Иди, говорят, ну что за манера вечно перечиться!

Дверь распахнулась. Данилов не успел посторониться, и выскочившая Марфа уткнулась в него пышной грудью, которая оказалась весьма упругой.

Федор Иванович хмыкнул.

– Простите великодушно, барин! – Марфа сверкнула глазами, потупилась и понеслась было дальше, потирая щеку, но тут на ее пути оказался Ульян, стоявший чуть поодаль в ожидании Федора Ивановича.

– Ой, кто это? – резко остановившись, воскликнула Марфа не без испуга. – Ты чего здесь стоишь, косоглазенький? Тебя как зовут?

Тунгус растерянно отпрянул.

– Его зовут Ульян, это мой слуга, – проговорил Данилов, и Марфа оглянулась – на сей раз с игривой улыбкой:

– Слуга ваш, значит? Ишь какой… – И она побежала дальше, проворно перебирая скрипучими лапотками. Пышное тело ее колыхалось, сарафан вился вокруг ног, темно-русая коса, свесившись из-под платочка, смешно подпрыгивала на пояснице…

Девушка свернула за угол коридора. Данилов насмешливо взглянул на слугу, который с озадаченным видом топтался на месте:

– Чего ты окаменел, Ульян? Неужели эта гэе[25] тебя напугала?

Тот смущенно пожал плечами. Тунгус был еще молод и русских барышень робел.

Федор Иванович постоял, по-прежнему прислушиваясь к тому, что творилась за дверью Асиной комнаты.

Иногда оттуда доносились всхлипывания. Данилов предположил, что это Лика выплакивает прощение у внезапно разозлившейся подруги, которая – возможно, впервые в жизни! – показала, что у нее есть характер.

Впрочем, Федору Ивановичу пора было идти по своим делам. Поманив за собой Ульяна, он начал быстро спускаться со второго этажа, в котором жил, как вдруг его внимание привлекла некая возня под лестницей.

– Ну ладно, не пойду к барышням, но ты мне дай, сейчас дай, – задыхаясь бормотал мужчина, однако его окорачивал мягкий говорок Марфы:

– Ах нет, голубчик Юрий Диомидович, мне Гликерия Ильинична глаза выцарапает! Ах, оставьте меня, не кусайте в шею, заметят синяки-то!

– Ладно тебе играть, игрунья! – жарко выпалил мужчина. – Ну, дай! Не доживу до ночи!

– Вот и ладно, что не доживете! – строптиво пропыхтела Марфа, видимо, силясь вырваться из его объятий, но ей это, похоже, не удалось, потому что раздались звуки пылких поцелуев, и Данилов, испугавшись, что его могут застать подслушивающим, слетел с лестницы и, в два шага проскочив вестибюль, выскочил на улицу.

Ульян так и вылетел следом. Его узкие глаза стали почти круглыми от изумления.

– Да, – покачал головой Федор Иванович, – вот такая гэе!

– Сулаки мудурэнмэмэ![26] – сердито бросил Ульян.

Итак, и Марфа получила тунгусское имя.

Ну что ж, тут Ульян угадал, девка-то хитрованка! Если Ася теперь выйдет за Никиту, для Лики будет большой удачей поймать в свои сети Юрия. А тут аппетитная горничная дорогу переходит… Впрочем, горничную Юрий всяко замуж не возьмет. А вот Лику-бесприданницу возьмет ли?..

– А его как бы ты назвал? – с любопытством повернулся к Ульяну Данилов. – Этого Юрия – как назвал бы?

– Ними миримэкли, – буркнул Ульян.

Данилов не мог сдержать смеха: эти слова значили «пестрый глухарь». У тунгусов глухарь – символ глупости и доверчивости. Но вот тут Ульян, пожалуй, ошибся, ох ошибся!..

– Далеко ходить, Федор? – спросил тунгус.

– Да нет, почти рядом. Где вчера были.

– Плохо! Близко! – вздохнул Ульян, которого хлебом не корми, дай только пройтись пешком: знать, напоминали о себе те времена, когда он отмеривал расстояние не верстами (даже слово такое было ему раньше неизвестно!), а днями пути. Он томился в Нижграде еще сильнее, чем Данилов, и тот не мог не улыбаться, вспоминая, как во время поездки в Хворостинино Ульян порой выскакивал из повозки и не то шел, не то бежал вдоль дороги, углубляясь в окрестные леса, хоть в малой степени утоляя тоску по тайге. Впрочем, здешние леса он всерьез не воспринимал и сокрушенно постанывал иногда: «Это не сигикат, нет, это конули![27]» Однако в городе он никогда не шел рядом с Даниловым – всегда на несколько шагов отставал. Тоже давала себя знать привычка таежника, тем паче таежника-золотоискателя, – привычка прикрывать от нападения спину напарника, несущего добычу, высматривать того, кто может выстрелить в него.

Что и говорить, Данилов и сам даже в городе, даже вдали от тайги, даже в России (так сибиряки называли те края, что лежат западнее Урала) не мог отделаться от привычки отовсюду ждать подвоха, это в лучшем случае, нападения зверя ли, человека – это в худшем. Человека, который выстрелит в спину…

Именно так погиб Василий Хворостинин, и воспоминания об этом иногда налетали на Данилова, словно черные вороны с железными ключами!

Чтобы отогнать злую стаю, которая норовила заклевать его до смерти, Федор Иванович ускорил шаги, таращась по сторонам и надеясь отвлечься.

После размашистого Енисейска, его родного города, после долгих лет, проведенных в тайге, все здесь казалось как бы тесноватым. Нижград выглядел неряшливым, построенным беспорядочно и нелепо; его уродовали овраги, отлоги которых были утыканы низенькими, бедными домишками и куцыми огородиками. Волга и ее высокие правые берега несколько примиряли с общим впечатлением, но и Волге, конечно, оказалось далеко до Енисея. Если бы не данная Василию Хворостинину клятва, Данилов никогда бы сюда не приехал! Однако ему следовало выдать замуж дочь Хворостинина – и при этом позаботиться о том, чтобы она не попала в кабалу к Широковым.

* * *

Об этой семейке Данилов был наслышан и от самого Хворостинина, и от Аси. Василий Петрович упоминал о Широкове-старшем со смесью самой горячей дружбы с такой же горячей ненавистью; Ася тоже ненавидела человека, погубившего ее отца. Почему же этой свадьбе непременно следовало состояться?! Да потому, что Хворостинин был человеком слова и до самой смерти оставался верным обещанию, которое дал другу, впоследствии предавшему его. Что же касается Аси…

У Федора Ивановича сложилось не слишком лестное мнение об этой девушке. Высокая (ростом почти с него), худая, бледная, застенчивая порой до неуклюжести, она была совершенной противоположностью сибирячкам, которых Данилов считал самыми привлекательными женщинами на свете. И дело было не только в их свежих бело-румяных лицах, не только в их приманчивой стати. Если Ася превосходила многих из них начитанностью (Хворостинин хвалился своей домашней библиотекой, а вот в Енисейск газеты и журналы поступали с огромным опозданием, книжные же собрания имелись только у немногих лиц, в числе которых, на счастье Данилова, был его отчим, местный промышленник), то сибирячки обладали такой жизненной силой, о которой Ася Хворостинина могла только мечтать.

Впрочем, от одной такой «жизненной силы» Федор Данилов некоторое время назад и сбежал в тайгу безвозвратно, так что все хорошо в меру!

Ася, даже после всех перенесенных унижений, соглашалась выйти за Никиту Широкова, потому что этого пожелал в свое время ее отец. Но однажды она невзначай призналась Данилову, что намерена восстановить Широкополье, где когда-то, еще в детстве, частенько гостила и которое осталось в ее памяти истинным образцом красоты. Теперь Широковы обеднели, имение было разорено. А вот у Аси появились деньги, и она лелеяла надежду, что ее дети будут когда-нибудь жить в этом прекрасном доме, гулять в этом прекрасном саду, что им будут принадлежать окружающие поля и леса, ныне проданные за долги, но Ася эти просторы мечтала откупить!

Данилов, надо сказать, давно усвоил, что впечатления детства теряют свои обаятельные краски, когда человек взрослеет. И подозревал, что Асей владеет не столько желание вернуть прошлое, сколько страстная охота восторжествовать над теми, кто унижал, отвергал ее, кто стал причиной ссылки отца – и его гибели. Ну что ж, это Федору Ивановичу было вполне понятно, хотя он не слишком-то верил, что Ася выдержит взятую на себя роль. Наверняка она была когда-то влюблена в Никиту Широкова и продолжает любить его до сих пор, несмотря на все обиды и горести, причиненные ей Широковыми.

Ох уж эти вечные Сандрильоны с их терпеливым ожиданием глупого как пробка и явно подслеповатого принца с запыленным, изрядно потрескавшимся стеклянным башмачком![28]

Федор Иванович еще не видел жениха (Никита должен был встречать невесту и ее посаженого отца, то есть Данилова, в Широкополье, где и предстояло венчаться в местной сельской церкви), но, судя по описаниям, он должен напоминать Юрия Хохлова, с которым его нынче познакомила Ася и который тискался под лестницей с Марфой.

Данилову этот молодой человек сразу показался очень себе на уме! Одежда его выглядела поношенной и не больно-то хорошего вкуса, однако Федор Иванович, который совсем недавно сам начал одеваться комильфо, относился к этому снисходительно. Он и сам порой взирал на свое отражение в зеркале озадаченно, а по утрам, спросонья, так и вовсе себя не узнавал, поскольку в снах своих оставался прежним: заросшим бородой, с волосами, стянутыми замызганным платком, чтобы не мешали работать, иногда в накомарнике; видел себя одетым в перемазанный глиной и землей зипунишко, в такие же грязные штаны и сапоги. Руки его, теперь ухоженные и обтянутые лайковыми перчатками, еще недавно были покрыты цыпками, пальцы сбиты, а ногти обломаны от непрерывного перебирания камней и комков глины в промывочном лотке – в надежде, что повезет и он сможет отыскать наконец в грязной воде достойный самородок, и не один.

Ну что ж, ему однажды повезло, очень повезло!

Хоть и не с промывочным лотком…

Почему Юрий Хохлов (этот пестрый глухарь, по словам Ульяна) столь своевременно появился около дома мадам Сюзанны, куда обманом завезли Асю? Этот вопрос не давал Федору Ивановичу покоя.

Опоздай Юрий буквально на минуту, и следов этой простодушной девушки было бы не найти даже Данилову, хотя ему не раз приходилось в тайге идти по следу зверя или врага, чтобы настигнуть их.

Появление Юрия – счастливая случайность? Нет слов: жизнь не раз убеждала Данилова в том, что счастливых случайностей происходит иногда так много и они так ловко сходятся одна к одной, что в них даже не верится. И все-таки следовало хорошенько поразмыслить над этим вопросом. Тем более что необходимо было выяснить, куда пропала подлинная госпожа Брагина и почему вместо нее Асю встретила мадам Сюзанна.

Госпожа Брагина перепутала время встречи, и вышеназванная мадам воспользовалась этим, проворно придумав жуткую историю про заразного постояльца? Ну, господа… эта случайность относилась именно к разряду тех, в которые Данилов не был готов поверить!

Размышляя, Федор Иванович добрался наконец до известного ему дома на Ильинке, но обнаружил его запертым. Ася рассказывала, что ставни все были заложены болтами, а дверь закрыта на замок. Так же обстояли дела и сейчас.

Пожав плечами, Данилов прошел немного по Вознесенской улице, свернул на Телячью и направился к угловому дому. Он уже был здесь вчера, когда сговаривался с госпожой Брагиной, которая в этом доме постоянно жила, а тот, что находился на Ильинке, сдавала внаем.

Однако и этот дом Брагиной казался запертым!

Но только казался: присмотревшись, Данилов увидел, что входная дверь чуть приоткрыта, замок зацеплен за скобу и даже ключ торчит из скважины.

Похоже, госпожа Брагина собралась уходить, однако по какой-то причине вернулась – ясно, что ненадолго, иначе она забрала бы и замок, и ключ с собой в дом.

Данилов шагнул было к двери, как вдруг оттуда высунулся пухлый узел, увязанный в пестрый платок, а затем показалась и державшая его худощавая особа в черном салопчике и платке.

Батюшки, да ведь это госпожа Брагина! Собственной персоной!

– Федосья Николаевна! – воскликнул Данилов приветливо. – Рад встрече!

Хозяйка обернула к нему испитое лицо с ввалившимися щеками, ахнула и проворно метнулась обратно в сени, однако Данилов оказался еще проворней и успел не только вскочить вслед за ней в дом, но и поймать хозяйку за руку.

Света, проникающего из дверей, было достаточно, чтобы увидеть, как испуг на лице Брагиной сменился негодованием.

– Что это вы, сударь, на людей этак кидаетесь? – прошипела она. – Тут вам, знаете ли, не сибирские края, где всякому зверю и татю нощному привольно!

Данилов снял цилиндр:

– Неужто вы меня не узнали, Федосья Николаевна? Это я, Федор Иванович Данилов.

– Да я вот и говорю, что вам тут не сибирские края, из которых вы явились… – начала было она с прежней запальчивостью, однако осеклась и поджала свои тонкие губы так плотно, словно собиралась их прожевать.

Данилов прищурился:

– А кто вам, дражайшая Федосья Николаевна, поведал о том, что ваш покорный слуга прибыл из Сибири? Я, помнится, в подробности своего жизнеописания не вдавался.

Брагина молчала. Судя по морщинам, собравшимся на лбу, она изо всех сил пыталась придумать достойный ответ.

Данилов терпеливо ждал.

– Это я вообще сказала про сибирские края, – наконец выдавила Брагина. – Просто так. К слову пришлось. С чего вы взяли, что про вас речь шла? – С каждым словом она поддавала пылу-жару: – А уж коли вы сюда приперлись, сударь, извольте объясниться, куда ваша подопечная девица запропала? Я ее целый день на Ильинке попусту прождала. А вы, ежели деньги свои желаете обратно получить, то совсем напрасно на это надеетесь! Кабы не ваши происки, я бы другим господам сдала жилье, да еще и подороже! Так что ваши деньги пойдут в возмещение моим неприятностям!

К окончанию своего монолога госпожа Брагина раскраснелась и приняла уверенный и даже воинственный вид.

Данилов оставил без внимания и «приперлись», и «происки», и «возмещение неприятностям», и «целый день попусту прождала». Проговорил спокойно и даже, можно сказать, приветливо:

– Федосья Николаевна, вы зря так волнуетесь. Никаких денег я с вас требовать не намерен, да и вообще – я уже нашел для моей подопечной другое жилье.

– Да что вы говорите! – хохотнула Брагина. – Уж не на Рождественке ли?

«Ого!» – чуть не воскликнул Данилов, однако спросил с прежней приветливостью:

– А почему это вы, Федосья Николаевна, про Рождественку вдруг заговорили? Откуда вам известно, что мою подопечную должны были туда завезти после того, как на Ильинке ее встретила некая особа весьма неприглядного поведения, назвавшаяся вашим именем?

Воинственность госпожи Брагиной растаяла подобно майскому снегу под майским же солнцем. Лицо ее выразило такой ужас, что Данилову показалось: сейчас эта мещанка хлопнется без чувств, словно какая-нибудь представительница высшего общества, в котором обмороки нынче сделались чрезвычайно модны. Однако госпожа Брагина оказалась крепка: швырнула свой узел в Данилова, а сама кинулась к двери и уже почти выскользнула вон, как вдруг жалобно запищала и попятилась.

Данилов посторонился, чтобы женщина не наткнулась на него, и Брагина отступала до тех пор, пока не уперлась спиной в стену. При этом она непрестанно осеняла себя крестным знамением и что-то беззвучно шептала – очевидно, молитву, которую принято творить при встрече с нечистой силой. Глаза ее были выкачены от ужаса и устремлены на уличную дверь, в проеме которой внезапно появился… нет, вовсе не черт, а узкоглазый человек в плисовых штанах, мягких сапожках, коротком неподпоясанном зипуне и картузе с тряпичным козырьком. Он был невысокий и настолько поджарый, что мог бы сойти за подростка, кабы не серьезное, даже недоброе выражение узкоглазого плоского лица.

Данилов с трудом подавил усмешку. Ульян, когда хотел, умел придавать своему узкоглазому лицу выражение очень даже устрашающее. Вдобавок он держал руку под полою зипуна с таким видом, словно у него там на веревочной петле был привешен топор.

А почему бы и нет, собственно говоря? Хоть Нижграда цивилизация в той или иной мере достигла, все же его окрестности оставались еще вполне дремучими. Память о разбойничьей Ошаре жила не только в названии улицы и площади! И манера носить под армяком либо зипуном топорик, а то и обрез была в этих окраинах довольно распространена.

Кстати, именно появление Ульяна и заставило строптивую модистку мадам Жаклин поклясться, что приданое для мадемуазель Хворостининой будет готово в срок.

Ну и госпожа Брагина перепугалась до онемения.

– Погоди, Ульян, – слегка улыбнулся Данилов. – Я сам это дело улажу.

Тунгус послушно отступил за порог.

– Ну, я слушаю, Федосья Николаевна, – спокойно вымолвил Данилов.

Потребовалось некоторое время, чтобы госпожа Брагина снова обрела дар речи, но уж после этого не составляло труда вызнать у нее, что требовалось. Более того, поток ее признаний приходилось иногда замедлять!

Не прошло и четверти часа, как Федору Ивановичу стало известно, что рано поутру госпожу Брагину вот в этом самом доме на Телячьей улице навестили двое: молодой человек и молодая дама. Хозяйка была так ошарашена весьма немалой суммой, которую ей с порога предложили посетители, что ни на одежду, ни на облик их особого внимания не обратила. Вроде бы дама была невысокого роста, в клетчатом платке, закрывавшем и голову, и фигуру, господин, наоборот, довольно высокий, в накинутом на плечи плаще и в картузе, надвинутом на лоб так, что лица не разглядеть. От Брагиной требовалось не являться сегодня в дом на Ильинке, который она сдала господину Данилову (этому «неотесанному сибиряку», как аттестовала его гостья) и куда должна была около полудня приехать девица по имени Анастасия Васильевна Хворостинина.

Федосья Николаевна вечно испытывала нужду в деньгах (а кто ее не испытывает, скажите на милость?), поэтому согласилась не манежась. Однако любопытства она унять не смогла и как раз около полудня ощутила неодолимую охоту пройти мимо того самого дома, но по противоположной стороне Ильинки. Ей пришлось профланировать туда-сюда несколько раз, пока она не приметила около дверей не кого иного, как Секлетею Фоминичну Разуваеву, называемую чаще мадам Сюзанной: держательницу блудилища, которое находилось на Рождественке.

Откуда эту особу знала госпожа Брагина? Да оттуда, что у нее имелась двоюродная сестра, которая жила неподалеку от означенного блудилища. Именно она когда-то показала Федосье Николаевне на улице Сюзанну и открыла род ее занятий.

Любую отъявленную ханжу (а госпожа Брагина принадлежала к сонмищу таковых) чрезвычайно возбуждает даже намек на малейшую непристойность, именно поэтому она зачастила к своей родственнице, чтобы лишний раз пройти мимо блудилища и ощутить блаженный приступ отвращения ко грехам человеческим. Во время своих прогулок Брагина частенько встречала Секлетею Фоминичну, потому сразу ее узнала. А когда Разуваева и приехавшая девушка сели в пролетку, госпоже Брагиной не составило труда угадать, что Сюзанна заполучила в свои лапы новую жертву, которая вряд ли от нее вырвется.

День клонился к сумеркам, когда Федосью Николаевну начали терзать неприятные предчувствия. Она смекнула, что «неотесанный сибиряк» вполне может наведаться к своей подопечной и, не обнаружив ее на Ильинке, заявится на Телячью улицу, чтобы потребовать от Брагиной разъяснений. Именно поэтому Федосья Николаевна решила на время скрыться у двоюродной сестрицы. Как известно, береженого и бог бережет! Она уже связала в узел вещи, которые могли понадобиться, и только-только сделала несколько шагов прочь от дома, как вдруг вспомнила, что кое-что позабыла. Ну вот и вернулась… чтобы попасться на глаза Данилову.

Выслушав все это и вызнав еще кое-какие подробности о визитерах (незначительные, впрочем, подробности, поскольку у Брагиной от страха поотшибло-таки память), Данилов ушел не простившись.

Федосья Николаевна перевела было дух, однако оказалось, что сделала она это преждевременно, потому что в следующую минуту в дом снова заглянул узкоглазый слуга Данилова и сурово проговорил:

– Аси, ча![29] Скажешь кому-то про Федор, тебе мэкчэрэ будет, ой-ой, больно!

Поскольку узкоглазый изобразил, будто откусывает свой язык, приказ молчать Брагина поняла быстро. Но еще быстрее она постигла смысл слова «мэкчэрэ», поскольку, произнеся его, узкоглазый вынул руку из-под полы своего зипунишка, и, как следовало ожидать, в ней оказался небольшой, но увесистый топорик.

У госпожи Брагиной подкосились ноги. Она плюхнулась на пол и надолго онемела. Дар речи и владение членами вернулись к ней не скоро – к тому времени зловещий тунгус не только покинул ее жилище, но и успел дойти до «Купеческой», по-прежнему следуя за Даниловым, который шел неспешно, поскольку был погружен в размышления.

* * *

– Ну и что ты об этом думаешь? – спросил наконец Федор Иванович, косясь на Ульяна.

– Я думаю, что шкуру белки надо очень тщательно очищать от мездры.

Федор Иванович не удержался от смеха. Ульян частенько выражался столь замудренно, что приходилось крепко призадуматься, чтобы догадаться о смысле его слов. Ох как ошибался тот, кто считал Ульяна тугодумом бессловесным! Этот тунгус был как раз из тех, на кого надеялся Пушкин, когда писал:

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,

И назовет меня всяк сущий в ней язык:

И гордый внук славян, и ныне дикой

Тунгус, и друг степей калмык.

Русский язык Ульян усвоил очень быстро – отчасти благодаря тому, что и до встречи с Хворостининым и Даниловым он частенько общался с русскими промысловиками и золотоискателями. Но грамоте и арифметике его научил именно Данилов, и скоро тунгус уже мог назвать точное число дней, которое предстояло пройти: например, говорил точно – илалла, то есть три дня, вместо неопределенного илаллакса – дескать, будем идти завтра, потом еще день и еще потом…

Впрочем, и Данилов многому научился за время дружбы с Ульяном. Понял, что, во-первых, тунгус воспринимает мир совершенно иначе, чем русский человек, а во-вторых, будучи внуком и правнуком шаманов, он посвящен в некие тайны и многое видит, как говорится, насквозь. Не зря его настоящее имя было Улген: тот, кто держит в руках обрядовые нити. Те самые нити, которыми шаманы во время обрядов связывали бубен, другие таинственные предметы – и людей, которые должны были помогать вызывать духов.

Но что же Ульян имел в виду сейчас?

– Думаешь, эта аси мне соврала?

– Нет, просто из лоскута торчит сломанная игла, – проворчал тунгус, провел ладонью пред собой и болезненно сморщился, словно наткнулся на что-то острое.

Данилов задумчиво кивнул. Он не сомневался, что Брагина сказала правду о приходе странной пары. Но откуда ей было знать, какие замыслы ими двигали? А между тем в этих замыслах и крылась сломанная игла, которую сразу не разглядишь, но о которую можно сильно пораниться. Впрочем, Федор Иванович эту иглу заметил сразу и не сомневался: афера с публичным домом была затеяна для того, чтобы расстроить свадьбу Никиты Широкова и Аси Хворостининой. Сам Данилов отнюдь не вел жизнь анахорета: случалось, и в дома веселые хаживал, а значит, был наслышан, насколько ловко всевозможные «сюзанны» заманивают простодушных девушек в свои логова. Потом их опаивают маковым отваром, так что первые встречи с клиентами для бедняжек проходят как бы в полусне: девушки почти ничего не соображают и не в силах противиться насилию. Потом они осознают, что опозорены… некоторые не могут этого пережить и кончают с собой, прочие постепенно свыкаются с новым ремеслом. Поскольку Данилов в отличие от многих мужчин не испытывал никаких пристрастий к невинным девицам, он знал, что греха душегубства какой-нибудь такой глупенькой жертвы «сюзанн» на нем нет. Однако, насколько Федор Иванович успел узнать Асю Хворостинину, она, конечно, немедленно сунула бы голову в петлю, оставив Никиту овдовевшим, так сказать, женихом.

Кому это принесло бы выгоду?

Почти наверняка – Лике Болотниковой.

У Федора Ивановича были немалые основания так думать!

Данилов многое слышал от Василия Хворостинина о прошлом и знал, что его лучшими друзьями были Гаврила Широков и Илья Болотников. Они вместе прошли войну с французами, вместе побывали в Париже, потом вышли в отставку и занялись хозяйством в своих имениях. Хворостинин и Болотников жили не больно-то достаточно, а вот Широков получил изрядное наследство с сотней крепостных душ. Хозяйство было поставлено образцово, и Гавриле Семеновичу предстояло приумножать доставшиеся ему богатства.

Почти одновременно три приятеля сыграли свадьбы. В подтверждение поговорки о том, что денежки льнут к деньгам, Широков взял за себя девицу из богатого дома; невест же Хворостинина и Болотникова, сестер Лукашиных, можно было без преувеличения (или преуменьшения?) назвать бесприданницами. Хворостинин женился на младшей, Сонечке, по горячей взаимной любви; об этой же сестрице мечтал Илья Болотников, однако ему пришлось удовольствоваться старшей, Зинаидой, да и то злые языки болтали, что был он к тому принужден хитрой девицей: мол, дочь Болотникова, Гликерия, родилась слишком уж скоро после свадьбы, хотя недоношенной отнюдь не выглядела.

Еще прежде у Широкова с разницей в два года родились сыновья Константин и Никита; кроме того, в доме рос осиротевший во младенчестве его племянник – Юрий Хохлов.

Костя всегда был весельчак и большой проказник; Никита временами впадал в угрюмость и озлобление; Юраша подражал то одному, то другому, а вообще-то он яростно завидовал обоим братьям.

Дружба отцов продолжалась, а потому Константин был сговорен с Гликерией, ровесницей Никиты, ну а тот – с дочерью Хворостинина Анастасией, бывшей младше Никиты на три года.

Константина в свое время определили в Первый кадетский корпус, чем Гаврила Широков оставался не слишком-то доволен.

Хворостинин рассказал Федору Ивановичу, который был, конечно, несведущ в таких тонкостях, что в то время самым привилегированным из военных учебных заведений, куда попадали лишь представители знатных фамилий и генеральские отпрыски, считался Пажеский корпус.

Исключительно из элиты рекрутировались также воспитанники Школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. Для поступления в эти школы требовалось свидетельство о включении предков в Шестую часть родословной книги древнего российского дворянства[30] или генеральский чин отца. Гаврила Широков не был генералом и не принадлежал к родовитейшему дворянству. Стало быть, путь в оба учебных заведения Косте Широкову был закрыт.

С другой стороны, Широкову невместно было отдавать своего сына и во Второй кадетский корпус, который являлся учреждением благотворительным.

«Золотую середину» между этими двумя образовательными полюсами занимал Первый кадетский корпус, куда зачислили Константина, а потом и Никиту.

Спустя несколько лет Костя и Никита приехали на вакации домой. Юноши отправились на лодке рыбачить на реку Широкопольку; с ними были и Ася Хворостинина, и Лушенька Болотникова. На манер народный Гликерию чаще называли Лукерьей, Лушей. Родители звали Ликой. Мальчишки прозвали ее Лужей Болотной, а также Горем Луковым: уж больно она уродилась слезлива и при этом злоехидна.

Итак, молодежь отправилась рыбачить. Широкополька была не слишком широка, вопреки названию, но весьма глубока, бурлива и порой коварна. Налетел ветер, легонькая лодчонка перевернулась. Луша плавала как рыба и тут же ринулась к берегу. Ася же начала тонуть; Константин успел выловить ее из воды и помог забраться на перевернутую лодку; потом поддерживал на поверхности брата, но тут у него свело судорогой ногу. Хворостинин с Широковым, прибежавшие на крики Лушеньки, опоздали: Костя канул в воду и больше не вынырнул. Никиту вытащили полумертвым и едва откачали.

Варвара Михайловна, мать братьев, с тех пор обезножела; Никита остался при ней, забросив учебу, потому что от одной только мысли о разлуке с последним сыном матушка начинала помирать; а Широков-старший со временем то ли повредился в уме, то ли демон какой-то его обуял, однако он люто возненавидел Хворостинина и его семью. И Ася была виновна в том, что Костя погиб, спасая ее (то, что он также брата своего спасал, в счет у Широкова не шло), и сам Хворостинин нерасторопен оказался, когда нырял, пытаясь Костю вытащить… Словом, о прежней дружбе оставалось лишь с печалью вспоминать, и первым следствием разрыва стало то, что Широков больше слышать не хотел о союзе Никиты и Аси. Он устроил столь оскорбительную сцену Хворостинину, что тот, воротясь домой, надолго слег в постель больным, однако старинного друга жалел и пытался понять да простить.

Болотников во всем поддерживал Широкова, ну тот и решил, что теперь самой подходящей невестой для Никиты станет Лушенька. Болотников, конечно, обрадовался и решил повеселить непрестанно горюющего друга. Зачастили они в Нижград – в игорные дома…

Тем временем Хворостинин повстречался с прежним своим знакомцем по Заграничному походу, сослуживцем по Семеновскому полку, Федором Шаховским. Тот жил теперь в Ардатовском уезде Нижградской губернии, в имении жены, иногда наезжая в город. Василий Петрович как-то раз навестил его. В то время между военными ходили слухи о тайных сообществах бунтовщиков. Шаховской признал, что входил в Союз благоденствия, помышляющий о цареубийстве, присутствовал даже на совещании, где принималось такое решение… Хворостинин был потрясен, накричал на Шаховского, назвал его изменником и немедленно прервал с ним все отношения.

А надо сказать, что Болотников по-прежнему приятельствовал с Хворостининым – в основном благодаря тому, что их жены, родные сестры, часто приглашали друг друга в гости, с мужьями, разумеется. И вот во время одного такого гостеванья Хворостинин под секретом рассказал Болотникову о том, что узнал от Шаховского. Болотников вскоре проболтался об этом Широкову. Ну а Гаврила Семенович, который только и искал средства для утоления своей мести (выдуманной мести, мести невесть за что!), написал на Хворостинина донос…

Вскоре Шаховской был схвачен, приговорен к каторге и отправился по этапу в Туруханск. Василия Петровича без особого разбора схватили тоже, осудили и сослали в Енисейск.

Жена Хворостинина пыталась отправиться к мужу, однако ей не позволили; тогда она приехала в Санкт-Петербург, бросилась в ноги государю во время одной из его пеших прогулок и передала письмо, в котором уверяла, что муж был арестован по навету.

Николай Павлович велел привлечь к ответу Широкова. Тот не посмел солгать государю и повинился: да, он расчетливо погубил бывшего друга, хотя знал, что Хворостинин с бунтовщиками дружбы не водит… правда, не преминул сообщить, что сведения эти получил от Ильи Болотникова. Однако того уже не было в живых (повозка на крутом повороте опрокинулась невзначай, а может, судьба наградила тем, что заслужил), поэтому вся вина легла на Широкова. Вышел указ о помиловании Василия Петровича Хворостинина. Широков был наказан штрафом в пользу казны, которой пришлось по его вине понести напрасные расходы на суд над оклеветанным, препровождение его по этапу, содержание в ссылке и надзор за ним. Предписано было также уплатить пеню супруге Хворостинина и его дочери.

Но если за исполнением штрафа в пользу государства был строгий присмотр, то за выплатами пострадавшему семейству никто не надзирал. Широков посылал Хворостининым деньги нерегулярно и ровно столько, чтобы мать и дочь не умерли с голоду. И не только жадность была тому причиной! Широков стал завсегдатаем игорных домов Нижграда, Москвы и Петербурга, и в самое короткое время его состояние было безвозвратно брошено на зеленое сукно. Имение осталось непроигранным только чудом, хотя и пострадало немало.

Спустя пять лет после начала ссылки Василий Петрович получил известие о помиловании, а также о том, что слабые легкие и тоска свели его жену в могилу. Он узнал, что в его доме все, что можно продать, было продано – кроме самого дома, жалких остатков обстановки и книг. Совершенно как в Широкополье, хозяину которого теперь просто нечем было исполнять предписанное по суду и поддерживать Асю!

Теперь Василий Петрович сделался одержим мыслью разбогатеть, чтобы восстановить свое состояние. Только тогда он намеревался вернуться домой.

Разбогатеть-то удалось, но вернуться не получилось. Хворостинин был смертельно ранен в тайге и умер на руках Данилова. Выполняя последнюю волю друга, Федор написал Асе о смерти отца и о том, что тот назначил дочери опекуна в лице его, Федора Ивановича Данилова. И главное – рассказал о богатом наследстве, которое привезет ей!

Добравшись до Нижграда и встретившись с Асей, Федор Иванович узнал, что она уже сообщила Широкову эти вести и, сделавшись богатой наследницей, вновь была сочтена самой что ни на есть желанной невестой для Никиты и самой что ни на есть желанной снохой для его родителей. Ну а Лика Болотникова получила, так сказать, отставку…

Неудивительно, что она мечтала расстроить эту свадьбу! Данилов не сомневался, что именно Лика заплатила Брагиной за то, чтобы та уступила свое место Секлетее Фоминичне Разуваевой, более известной как мадам Сюзанна. А вот насчет мужчины, сообщника Лики, имелись сомнения…

Кто это был? Юрий Хохлов? Или Никита Широков, который не хотел жениться на богатой Асе Хворостининой, предпочитая ей Лику и желая во что бы то ни стало разделить с ней нищенскую долю?

Бессмыслица какая-то! Никита, примерный сын, ни за что не огорчил бы отца и больную мать таким пошлым расстройством выгодной свадьбы даже во имя великой любви к бесприданнице Лике.

Кто же мог ввязаться в аферу в компании с ней? Кому Лика настолько доверяла, что могла выбрать себе в соучастники?

Единственное имя, которое приходило на ум Данилову, было имя Юрия Хохлова.

Что же произошло на Рождественке? Федор Иванович допускал, что Юрий и Лика откуда-то наблюдали за тем, как мадам Сюзанна привезла Асю к своему блудному дому, и тут… тут что-то изменилось в их намерениях.

Что именно?

Они осознали нелепость своего замысла? Или мгновенно выстроили новую интригу, согласно которой Юрий ринулся выручать бедняжку, которую только что был готов предать в цепкие когти развратительницы Сюзанны?

Но зачем это ему?

А уж не затем ли, что племянник Гаврилы Широкова вознамерился совершить благородный поступок и так поразить этим Асю, что она отказалась бы от брака с Никитой и бросилась бы в объятия своего спасителя, заодно передав в его руки богатое приданое?

Данилов пожал плечами.

Сомнительно… весьма сомнительно! Путь в Широкополье для Аси в таком случае закрылся бы, ей пришлось бы жить с Юрием где угодно, только не там, куда она так стремилась.

И, кстати, что в таком случае выигрывала Лика?

Никиту и тот самый разоренный широкопольский шалаш, в котором с милым весьма сомнительный рай?

А что, если… а что, если интрига, скоропостижно измысленная этой парочкой, состояла в том, что Ася все-таки выходит за Никиту, он получает ее деньги, а потом внезапно погибает?

И тогда – что? К Асе после смерти мужа возвращается приданое (таковы были условия завещания Хворостинина) – и она выходит за Юрия, который ее недавно выручил и спас ее репутацию? А потом настает черед и ей умереть, после чего овдовевший Юрий и Лика идут к венцу и наслаждаются плодами своего безжалостного заговора?

Данилов задумчиво прищурился. Его размышления могли бы показаться слишком уж неправдоподобными; возможно, он наделял Лику и Юрия чрезмерно изощренной безжалостностью, однако…

В библиотеке его отчима имелось несколько книг Василия Лёвшина, Михаила Попова и Михаила Чулкова[31], и это были любимые книги Федора Ивановича, потому что отличались авантюризмом сюжетов и персонажами, наделенными дерзким умом. В романе Чулкова «Пересмешник» был некий Аскалон, который мечтал завладеть троном своего отца и плел ради этого вовсе уж невероятные интриги. Вот уж кто ни перед чем не останавливался ради достижения цели, никакие жертвы не были для него слишком велики, жалости он не знал! Не зря сказано было в романе: «Сердца, наполненные злостью, никакой прекрасный предмет тронуть не может». День, проведенный без свершения свирепого, бесчеловечного поступка, приводил Аскалона в такое бешенство, что он грыз свою руку, причиняя боль хотя бы себе, если не мог причинить ее другому!..

Нет слов, Данилов восхищался этими книгами, они развили его воображение, однако не только в них было дело! В те годы, когда он занимался старательством, пытаясь обрести свободу и разбогатеть, он навидался столько беспощадности человека к ближнему своему, видел такую готовность убивать ради малого кусочка золотой руды или горстки золотого песка, что, быть может, только присутствие в его жизни Хворостинина и Улгена помешало ему вовсе извериться и превратиться в некое подобие Аскалона!

Данилов нахмурился: следует ли предупредить Асю о том, что милая подружка Лика злоумышляет против нее? А вдруг он ошибается?..

– Федор, си дэ, би дэ[32] пришли, остановись, – услышал он вдруг голос Ульяна.

Вот те на, Данилов и не заметил дороги, так задумался. А вот надумал ли чего-нибудь толковое? Да вряд ли!

* * *

Ася неотрывно смотрела в окно, за которым разгорался день.

Выехать собирались чем свет. Вещи все были еще с вечера уложены на подводу: ночью их караулил Ульян, решивший спать под открытым небом, а не в душном нумере. Однако человек предполагает, а Господь располагает: задержались с отправлением на два часа из-за Марфы. Лика ворчала, что горничная всю ночь тихонько постанывала, мешая спать своей госпоже, а к утру вовсе расстоналась и раскричалась, жалуясь на боли в животе. Призвали к ней доктора; тот обнаружил несварение, а может статься, и заворот кишок. Велел непременно отлежаться и пить лекарство, которое брался собственноручно изготовить. Припугнул: иначе девушка вообще может умереть в дороге!

Марфа корчилась от боли, рыдала, но все же умоляла барышню Гликерию Ильиничну забрать ее с собой: лекари-де ее в трупарню свезут и живой в землю зароют. Однако девку скручивали такие судороги, что Лика угрюмо буркнула: мол, не хочет брать греха на душу! – и отправилась в путь без горничной, злющая, как змея. Всю дорогу дулась и ворчала, что останется не обихоженной умелыми Марфиными руками!

Ликины причитания Асю смешили. Она-то к чужим услугам не привыкла: последние годы, особенно после смерти матери, а потом и нянюшки Настасеи, сама себя обихаживала, оттого и шила свои платьица (нужда заставляет не только калачи печь, по пословице, но и сделала Асю замечательной рукодельницей!) так, чтобы самой, без посторонней помощи, можно было одеться и раздеться. Понятное дело, никакими особыми изысками эти платья не отличались, а вот заказанное Даниловым приданое заставляло Асю тревожиться.

Ну ладно, надеть она такие изощренные наряды как-нибудь наденет, но справится ли со всеми этими застежками и шнуровками, находившимися по большей части на спине? Как затянет корсет? Вообще-то в обиходе Ася вполне без корсета обходилась, потому что была стройной, даже худой, однако венчальное платье потеряет вид, если талия не сделается тонюсенькой, словно у осы, а грудь не начнет дерзко вздыматься над декольте. Новая мода диктовала именно эти условия! Ася не без вздоха вспоминала рассказы покойной матушки о том, какие дивные, легкие, свободные платья à la grec[33] носили в пору ее молодости. Эти-то платья никакого корсета не требовали. Ася робко предполагала, что выглядела бы в них прекрасно. А тут… нижние юбки, панталоны с кружевами, декольте, открывающие грудь и плечи, непременные шляпки и накидки… При взгляде на короба с нарядами, громоздившиеся на возу, у Аси начинала кружиться голова.

Вчера Лика не успокоилась, пока не перерыла все Асины новые вещи. Даже, почудилось, еще больше исхудала от зависти! Три платья привели ее в состояние почти полуобморочное, поэтому Ася, которая уже раскаивалась оттого, что так вспылила совсем недавно, сочла за лучшее отдать эти наряды Лике, а также и прилагавшиеся к ним ботиночки и шляпки. Лика нынче вырядилась в одно из них: красно-розовое, отороченное по подолу красной кружевной, с фестонами, роскошной отделкой – ну совершенно для путешествия в карете не подходящее. Помогая утром Лике наряжаться (Марфа-то не могла ни рукой, ни ногой шевельнуть!), Ася хотела посоветовать одеться попроще, но не решилась: Лика разобидится, решит, что Асе стало жаль платьев.

А ей ничуть не было жаль! Ей хотелось добрых отношений со всеми, даже с Ликой – по-прежнему добрых, как раньше! Ася надеялась, что в любимом, незабываемом Широкополье, которое она так часто видела во сне, все вдруг сделается таким, как было в прежние прекрасные времена! Она была готова ради этого на многое! Самое малое – с Ликой помириться.

Горячо оплакивая погибшего отца, Ася все же радовалась своему богатому наследству, которое поможет ей вернуть процветание Широкополью и благоденствие своей новой семье. Конечно, иной раз закрадывалась коварная мысль, жалила по-змеиному: да ведь она просто-напросто хочет купить дружбу, любовь, семейное счастье за деньги, но разве добрые чувства продаются или покупаются?! Но как же Ася надеялась, что у Никиты сохранилось к ней прежнее отношение, что в его сердце все эти годы жила та же полудетская-полуюношеская любовь, которая когда-то их объединяла и заставляла смотреть друг на друга с трепетом и душевным, и телесным! Может быть, он не забыл их первый и единственный поцелуй?

…Однажды Никита обиделся на Асю – он вообще был вспыльчив и обидчив, вдобавок ему с детских лет казалось, что вся любовь отца и матери досталась старшему брату, Константину, и даже после смерти тот первенствовал в родительских сердцах. Так же он ревновал родителей к Юрию, отцову племяннику. Каждый добрый взгляд, каждое доброе слово в его сторону вызывали у Никиты взрыв тайной, а порою и явной ненависти.

Обиделся, стало быть, Никита на Асю и злобно крикнул, что прекрасно знает: он противен ей, оттого она и не идет вместе с ним на лодке кататься.

Ася даже ахнула. С того страшного дня, когда погиб Костя, она к воде близко не подходила, даже в жарищу ее не заманить было купаться в Широкопольке или кататься по ней!

– Да что ты? – еле выговорила дрожащим голосом. – Как же ты мог такое подумать! Противен?! Ты мне?! Да я тебя как брата люблю!

Никита подскочил к Асе, схватил за плечи, яростно уставился на нее своими голубыми глазами, крикнул:

– А я тебя не люблю как сестру! И ты меня не смей любить по-братски! Это с Ликой можно по-братски, а с тобой нельзя: ты мне женой станешь, а я тебе – мужем. Сама знаешь, что мы сговорены, ну а мужа нельзя как брата любить, это грех.

После этих слов он жарко не то клюнул, не то укусил Асю в губы, обшарил руками ее совсем еще незрелое тело – да и пустился наутек.

Ася перепугалась так, что готова была, отцу не сказавшись, домой, к матушке, пешком идти, несмотря на версты и версты, отделявшие Широкополье от Хворостинина. Но дело шло к ночи, а ночью не больно-то попутешествуешь в одиночку. Она прокралась в спаленку, которую делила с Ликой, отказалась от ужина, сославшись на нездоровье, легла – и предалась своим всполошенным мыслям.

Никита, Никита, Никита… Конечно, Ася знала, что родители их сговорились между собой о том, что поженят детей, но никогда и подумать не могла, что Никита в нее влюблен. Сговор сговором, а сердце сердцем, это она чувствовала. И если честно признаться, была уверена, что Никите куда больше по нраву не она и даже не Лика, а дочь окольного однодворца[34] Филипопина – Манефа Сергевна.

Почему ее так называли, Ася не знала. То есть крещена девочка была Манефой, в честь преподобной мученицы Манефы Кесарийской (она очень этим гордилась, потому что такая преподобная в святцах была только одна, не то что всякие там Марьи, Анны, Анастасии!), но отчего тут же присовокуплялось исковерканное отчество – бог весть. Ну разве что для смеха! Асе, впрочем, Манефа Сергевна всегда нравилась, хоть она и любила приврать. Например, тех, кто ее раньше не знал, она уверяла, будто ее фамилия Адельфинская, а вовсе не Филипопина. Конечно, кому охота Филипопиной зваться! Кругленькая, невысокая, проворная, всегда готовая похохотать и покривляться, умело передразнивавшая других, Манефа была полной противоположностью ехидной Лике и застенчивой Асе. Никита называл ее Маней, однако Манефа Сергевна страшно на это злилась, хотя, по мнению Аси, лучше было зваться Маней, чем Манефой. И вот именно на нее косил глазом Никита, и глаз этот горел особым, вовсе не детским пламенем, так что даже простодушная Ася чувствовала в его взглядах что-то особенное, а уж Лика просто из себя выходила от зависти.

И вот сейчас… вот нынче вечером Никита доказал Асе, что никакая другая барышня для него не существует, что ни Манефа Сергевна, ни Лика ему не нужны, – нужна только она, его нареченная невеста.

В самом деле, было чего перепугаться, чему порадоваться, о чем помечтать и чего ждать с нетерпением!

Сказать по правде, Ася думала, что Широковы удивятся ее отсутствию за столом и пошлют за ней Лику, но хотелось, конечно, чтобы Никита сам пришел: пришел бы и снова не то клюнул ее, не то укусил. Сердце задрожало, все существо взволновалось и отозвалось на случившееся! Губы немного болели, но она готова была терпеть такие странные поцелуи всю жизнь! Готова была также все прочее испытать, что свершается сначала между мужем и женой впервые (после этого в деревне выставляли на общее обозрение простыню, на которой новобрачные проводили вместе ночь, там были кровавые пятна, но это Асю не пугало), ну а потом становится тем, о чем иногда, таясь от молоденьких девиц, а тем паче от юной барышни, судачили хворостининские стряпки да прачки на кухне или на мостках, с которых мыли господское белье.

Ночь стояла светлая, на удивление светлая – майская ночь, лунная, молочная, серебряная, игра света и тени преображала роскошный сад в сказочные чертоги. В распахнутое окно вливался запах белого табака – Асе казалось, что здесь, в Широкополье, он иначе пахнет, чем в Хворостинине, слаще и томительней, – и доносились соловьиное пение. Пел соловей то тихо, нежно, то совсем затихал, вздыхал, словно бы утомленно, потом вдруг свистал, щелкал, разливался в страстных трелях, умолкал ненадолго…

Ася задремывала под эти сладостные звуки, просыпалась, опять начинала дремать, как вдруг бурные крики, долетевшие из столовой, заглушили соловьиные трели. Кричал, срывая голос, Гаврила Семенович Широков, кричал и Василий Петрович Хворостинин…

Ася испуганно подскочила: ссорятся они, что ли?

Дверь отворилась, в спальню проскользнула Лика и выпалила не то испуганно, не то радостно:

– Собирайся! Вы уезжаете! Вас выгнали!

Вслед за ней проскользнула нянюшка Настасея; заливаясь слезами, сунула в светец зажженную свечку, в которой, впрочем, надобности не было, так яростно сияла луна, и принялась поспешно увязывать Асины вещички, висевшие на гвоздях за китайковой[35] занавеской.

– Няня, что случилось? – испуганно воскликнула Ася, но та лишь отмахнулась и прорыдала:

– Собирайся, милая Асенька, батюшка уже запрягает!

Снизу донеслось недовольное ржание Белухи, кобылы хворостининской, которую Василий Петрович запрягал в дрожки, бранясь на бедную лошадку, словно она была в чем-то виновата, да выкрикивая при этом:

– Аська! Сию минуту сюда! Едем немедля! Ноги нашей здесь больше не будет!

Но даже его громогласные выкрики перекрывал неистовый ор – ну не подобрать другого слова! – Гаврилы Семеновича Широкова:

– Вон! Вон отсюда! Чтобы ноги вашей здесь не было! Пошли все вон! Навсегда! Вон, убийцы!

Асю, чуть живую, нянька почти вынесла из дому; Лика начала было проталкивать ее узелок в окно, да тот застрял; няня хотела вернуться, но Василий Петрович не велел: в чем были, как были, так и покинули Широкополье.

Позже Ася узнала, что именно тем вечером Широков, в котором, видимо, злоба давно кипела да наконец и выкипела, бросил в лицо Хворостинину обвинение в том, что он не спас Костю, поскольку не захотел. Этим он и расторг сговор о свадьбе между Никитой и Асей.

Однако Хворостинин был хоть вспыльчив, но отходчив. Мало ли что наговорил, мало ли что накричал там Широков – несчастный отец, потерявший сына! Василий Петрович, несмотря на обиду, не мог так легко распроститься со старинным другом, некогда спасшим ему жизнь на войне с французами; он готов был понять Широкова, который сдвинулся умом из-за гибели любимого старшего сына, и был уверен, что старинный друг со временем образумится.

На то же самое – на целительную силу времени! – надеялись и Ася с ее матушкой.

Однако как раз времени-то Василию Петровичу старинный друг не оставил…

Все эти годы, минувшие после ареста Хворостинина, суда над ним и ссылки, потом его помилования, смерти матери и получения известия о гибели отца, Ася жила одиноко. Отрывочные вести из Широкополья доходили только случайно, через нянюшку Настасею, которая была дружна с Антонидой, нянькой Кости и Никиты. Именно так Ася узнала, что теперь невестой Никиты считается Лика, хотя Никита этому, похоже, не больно рад, потому что знай наезжает в Нижград и шляется там в «разные театры». Юрий, который раньше имел виды на Лику, обиделся за то, что получил отставку, тоже перебрался в город, где знай составляет компанию Никите, ну а Манефа Сергевна осиротела, но одна жить не стала, а подалась невесть куда, к какой-то родне.

Само собой, никакие слухи о Манефе Сергевне Асю нимало не волновали – она жила жадным ожиданием вестей о Никите, мечтала о его приезде в Хворостинино. Приказ Гаврилы Семеновича приказом, ссора между Широковыми и Хворостиниными ссорой, ну а их, Никиты и Аси, любовь? А тот поцелуй, похожий на укус? А его слова, незабываемые слова?! Разве можно это забыть? Разве может Никита не приехать?!

Именно тогда Ася поняла, что любовь – это не какое-то там не определимое словами счастье, а вера и надежда. Без этого любви не бывает. Только надежда помогала Асе ухаживать за матерью, только вера помогала пропускать мимо ушей ее проклятия, адресованные Широковым, только пылкая любовь помогла пережить потерю сперва матушки, а потом и отца. Иногда она ожесточалась, но ненадолго. Понимала, что надо вырвать из сердца эту неразумную, слепую, несчастливую любовь, но вот беда – понимала также, что вырвать ее возможно только вместе с сердцем.

И вдруг произошло чудо! Вдруг все надежды оправдались, вера восторжествовала над унынием: Широков раскаялся и решил вернуться к договору с покойным другом. Ася получила ласковое письмо, в котором Гаврила Семенович писал, что покоя не знал все эти годы, что мечтает искупить вину перед Василием…

Но если бы это письмо пришло до того, как стало известно о полученном Асей наследстве! Мысль, что Гаврилой Семеновичем движет просто расчет и желание поправить провальные дела свои, своего семейства и своего имения, подгрызала радость Аси, как мышь коварно подгрызает дорогой многоцветный ковер. Но все-таки желание снова увидеть Никиту, снова заглянуть в его голубые глаза, дождаться прикосновения его губ оказалось всемогущим. О, конечно, конечно, Ася не хотела нарушить волю отца, о, конечно, конечно, она мечтала вернуть Широкополью былой блеск и былую красоту, но встреча с Никитой сияла перед ней путеводной звездой.

Ася видела, с каким недоверчивым и даже презрительным выражением Федор Иванович Данилов слушает ее излияния про мечты о восстановлении Широкополья и верности памяти отца. Конечно, он понимал, что она влюблена в Никиту и жаждет поскорей выскочить за него. За это небось и презирал… Но Данилов был вынужден исполнять волю покойного Хворостинина, как бы ни относился к Асиным словам. Она не сомневалась, что Федор Иванович хочет покончить с устройством ее свадьбы как можно скорее, чтобы заняться своими собственными делами, однако Ася не сомневалась: даже если бы она стала противиться, не захотела бы возвращаться в Широкополье и выходить за Никиту, Данилов мог бы заставить ее сделать это – на правах опекуна. В нем чувствовалось что-то непреклонное и основательное, что-то непоколебимое и в то же время самоотверженное – то, чего не было ни в Никите, ни в Юрии.

Стоило Асе так подумать, как ей стало обидно за друзей детства.

Ну ладно, если Никиту она давно не видела, то Юрий сегодня, когда вырвал Асю из лап мадам Сюзанны, совершил поистине героический поступок. Ну прямо лев был, а не человек, не знал, что такое страх! А Данилов? Что он совершил? Подумаешь, накупил ей гору дамских тряпок! Да еще с таким знанием дела накупил, словно проходил обучение у какой-нибудь сибирской Клеопатры!

Впрочем, вспомнив венчальное платье, Ася смягчилась. Платье было прелестное: из белого тюля поверх атласного чехла, с бесчисленным множеством оборочек, оно напоминало не то облачко, не то пену, не то первый снег – словом, что-то нежное, воздушное и невинное!..

Спустя три часа остановились сменить лошадей и пообедать. Дело это растянулось неожиданно надолго: поев, Лика вдруг расплакалась из-за того, что уронила жирный кусок на подол своего розового платья, потом расстоналась и разохалась, стала жаловаться на боли в животе – ну не хуже Марфы! Ася уже испугалась всерьез, что Лика не сможет дальше ехать. Ну и куда ее девать в таком случае? На придорожном постоялом дворе оставить, что ли? А вместо врача знахарку деревенскую позвать?! Скоро начнет смеркаться, а на лесных дорогах всей губернии, случалось, пошаливали: выходили окрестные крестьянушки с дубьем или ружьишками на дорогу и грабили всякого прохожего-проезжего, а потом исчезали в знакомых им дебрях бесследно. Ходили слухи, даже особые разбойные деревни есть, причем часть награбленного получает помещик, владелец крестьян! Правда, в городских газетах, которые изредка попадали-таки в Хворостинино, Ася частенько читывала злые или насмешливые опровержения: дескать, в былые времена, еще в веке осьмнадцатом, такие тати нощные и впрямь водились и весьма тревожили путников, а теперь губернская полиция навела порядок! Конечно, газетам Ася верила, но все же облегченно вздохнула, когда Лике наконец стало легче и удалось продолжить путь.

Однако, проехав с версту, карета снова остановилась. Девушки прильнули к окнам и увидели, что начался дождь.

Кучер, лакей и Ульян, вооружившись топориками, ринулись на обочину: рубить еловые ветки, чтобы прикрыть воз с приданым. Ради этих хлопот подзадержались, после чего Лика разворчалась: мол, по размокшей дороге доберутся в Широкополье только затемно.

Ася глянула с укором: как будто не из-за самой Лики больше всего задержались в пути! – но ничего не сказала. Ей помнилось, что последние двадцать верст до Широкополья предстояло ехать совсем уж густыми лесами. По слухам, там водились медведи! Впрочем, еще в пору ее детства убили последнего из них. И все равно – места были мрачные: прямиком из леса въезжали в огромный широкопольский сад, тоже напоминающий настоящий лес.

На Ликину воркотню Ася не отвечала. Даже рада была задержке: хоть мечтала об этом дне истово, а все же страшновато после всех минувших горестных лет оказаться лицом к лицу с Гаврилой Семеновичем и особенно с Никитой…

Тем временем, прикрыв добро, Ульян сладил на возу еловый шалашик и для себя: ливень разошелся вовсю! А Данилов, который сопровождал небольшой обоз верхом, вынужден был перебраться в карету, привязав коня к задку.

Настроение у Лики мигом улучшилось.

Едва Данилов поставил в уголок ружье, положил рядом с ним свою небольшую светло-коричневую сумку с документами (тот самый портэфёй), с которой никогда не расставался и которая называлась очень смешно, – и устроился на том же сиденье, что и Ася (подальше от нее, впрочем, чтобы не задеть полами промокшего сюртука), – Лика вдруг проговорила сладким голоском:

– А скажите, Федор Иванович, как вам удалось составить для Асеньки такой великолепный гардероб? Может быть, у вас была советница, сведущая в разнообразных модах?

Этого вопроса следовало ожидать. Даже странно, что его раньше никто не задал! Данилов запираться не стал и признался, что обратился к лучшей модистке Нижграда, которая все хлопоты взяла на себя: и выбор тканей, и фасонов, и шитье, и заказ недостающих вещей в столицах.

– И что?! – разочарованно вопросила Лика. – Неужели и впрямь обошлись без совета? Неужели вы полностью доверялись этой модистке?! Как ее, кстати, звали?

– Мадам Жаклин, – ответил Данилов.

Ася вздрогнула так, что капор, лежащий у нее на коленях, свалился на пол кареты.

Федор Иванович поднял капор и покосился на свою подопечную. В полумраке кареты, за окнами которой продолжал идти дождь, ее лицо казалось белым, неестественно бледным пятном.

Данилов мысленно выругался. Черт его дернул упомянуть эту чертову мадам! Понятно, что Ася, как храбро ни держится, не забыла вчерашних приключений. Вот что с ней от одного только слова «мадам» сделалось! А Лика так и сияет. Уж не нарочно ли она навела Данилова на это упоминание? Не нарочно ли так хитро заставила его ковырнуть душевную рану Аси?

Хороша подруга! Зря он все-таки Асю не предупредил, что надо с Ликой ухо востро держать.

Ну да, и Асю не предупредил, и сам первый же проштрафился.

Э, да она, бедняжка, совсем расклеилась, вот-вот заплачет.

Надо срочно ее выручать! Надо как-то развеселить!

Что делать? Рассказать что-нибудь из своих таежных приключений? Хотя там ничего веселого не было. Да и вдруг наведешь Асю на горькие мысли о том, что где-то там, в тайге, навеки остался ее отец. Данилов сказал ей в свое время, что Василий Петрович умер, простудившись, а ну как ненароком обмолвится, что тот был застрелен некоей сволочью?

Нет.

Ага, вот что нужно рассказать! Конечно, самого Данилова эта история выставит не бог весть каким галантным по отношению к даме, может быть, даже трусом, однако сейчас, чтобы приободрить Асю, все средства хороши. Разумеется, придется слегка приврать, да что поделаешь!

– Я полностью доверился этой модистке, потому что всякое обсуждение фасонов и тканей, всякий разговор о ботинках, танцевальных башмачках, шляпках, перчатках и прочих дамских радостях вызывает во мне неодолимое отвращение, – сообщил Федор Иванович с покаянным видом. – Признаюсь честно: некие обстоятельства моей жизни весьма этому способствовали. Видите ли, еще в Енисейске был я сговорен с одной очень милой девицей по имени Таисия Леонтьевна, редкостной красавицей – из тех, которые так ловко раскидывают свои сети, что мужчина под них попадается легко, словно глупая куропатка зимой. Попался и я. Таисия Леонтьевна всерьез взялась за подготовку приданого и выписала из обеих российских столиц, а также из Парижа без малого сотню разноцветных картинок с изображением модных фасонов, несчетные штуки[36] тканей и бесконечное количество всевозможных дамских мелочей, а потом принялась обсуждать свое будущее приданое и со мной, и со всяким встречным и поперечным. Разумеется, мне, как жениху, приходилось тяжелее всех. Таисия Леонтьевна заговаривала меня буквально до головокружения, и я с ужасом представлял себе свою будущую участь – участь супруга, которому придется всю жизнь обсуждать наряды жены. Ничуть не преувеличиваю – я даже заболел от тоски и слег в постель! Доктора находили у меня нервное расстройство. Лекарства не действовали – прежде всего потому, что выздоравливать мне, откровенно говоря, вообще не хотелось. Таисия Леонтьевна смекнула, что я притворяюсь, разобиделась и, чтобы вызвать мою ревность, начала принимать ухаживания одного богатого промышленника, который лишь недавно прибыл в Енисейск и у которого дамские радости такого ужаса, как у меня, не вызывали. Кончилось все тем, что мы с Таисией Леонтьевной по обоюдному согласию расторгли нашу помолвку. Вот так я на всю жизнь получил отвращение к тонкостям дамского искусства наряжаться на радость и погибель бедным мужчинам. Именно поэтому предпочел доверить создание гардероба модистке.

– Мадам Жаклин! – ехидно уточнила Лика.

Зря старалась – на сей раз Ася словно бы и не заметила опасного словечка и хохотала над рассказом Данилова от души.

– А колечко у вас на мизинце – не память ли о невесте, не ее ли подарок? – не унималась Лика.

Данилов пожал плечами:

– Нашел кольцо где-то, не помню. Понравилось, вот и надел.

Вопрос Ликин был вроде безобидный, но говорить в ответ правду Федору Ивановичу не хотелось. А впрочем, ему не привыкать врать, и так в своем рассказе уже приврал изрядно!

…Его бывшая невеста несколько лет назад и в самом деле слишком уж ретиво взялась за обсуждение своего приданого. Заметив откровенное отвращение жениха к таким разговорам, Тасенька (Таисия Леонтьевна тож) принялась сыпать упреками, напоминая, что ее дядюшка (отчим Федора) вытащил их с матерью из нищеты и сосватал ему Тасеньку, а Федька своего счастья не понимает! Он должен не косоротиться и зевать во весь рот, а поминутно ручки милой Тасеньке целовать и превозносить ее красоту. Коли станет вредничать, Тасенька пожалуется матушке Федора… а та, бедняжка, одной ногой в гробу, зачем же ей жизнь укорачивать огорчениями, ведь она так мечтала сына женить на красавице с преизрядным приданым!

Тасенька была хороша, слов нет, вдобавок богатая невеста. За ней увивались самые завидные женихи Енисейска и окрестностей, однако выбрала она Данилова. Конечно, сначала он был увлечен, но это оказалось просто-напросто круженьем головы и молодого сердца. Потребовалось некоторое время, чтобы понять: не любовь безумная и даже не советы дядюшки заставили Тасеньку сделать такой выбор, а именно желание заполучить в свою полную власть красавца (ну да, что было, то было, особенно в те далекие годы, пока однажды росомаха не прошлась по лицу Федора Данилова своим когтем!) без всякого состояния. Мечтала Тасенька, чтобы этот бедняк всю жизнь был благодарен жене, которая сделала его богачом! Невеста своих унизительных замыслов и не скрывала. Но дико казалось Данилову, что девушка, которую окружали только сильные мужчины, сами, своими стараниями и усилиями разбогатевшие и возвысившиеся, хотела видеть супругом какую-то тряпичную куклу. Впрочем, сильные мужчины города Енисейска не потерпели бы ни малейшего своеволия от женщин, ну а Тасенька не желала терпеть ничьего своеволия, кроме собственного.

Но как же была счастлива этим сговором матушка Данилова!..

Кто знает, может быть, Федор так и дотерпел бы до свадьбы, не желая омрачать матери последние дни жизни, однако Господь милосердный ее прибрал-таки. Накануне кончины она надела сыну на палец витое колотое кольцо, которым с первым мужем своим, отцом Федора, венчалась и которого лишь одного любила всю жизнь, несмотря на второй брак, на который согласилась только ради сына, и прошептала:

– Носи пока сам, а потом невесте своей наденешь. На вечную любовь!

Это были ее последние слова.

Данилов повесил кольцо на шейный шнурок, рядом с крестиком. Не хотел, чтобы его увидела Тасенька, которую он уже не считал больше своей невестой. Надел Федор материнский подарок на палец, лишь когда покинул тайгу и золотой промысел. По размеру кольцо пришлось лишь на мизинец левой руки.

Как ни буйствовала красавица Таисия Леонтьевна от злости, что свадьбу приходится отложить, но даже ей, при всей избалованности, не хотелось навлекать на свою голову общее осуждение. Впрочем, надеялась, что траурный срок пролетит быстро.

Однако Федор Данилов ждать не стал. Лишь отвели сороковины по матери, он, никому не сказавшись, исчез из Енисейска и более туда не возвращался. Ни малейшего стыда ни перед самовластной Тасенькой, ни перед суровым отчимом он не испытывал. Они желали сломать его жизнь, а этого Федор не мог допустить. Он предпочитал погибнуть в тайге, чем в Тасенькиных пуховиках задохнуться!

Когда Данилову пришлось занялся устройством судьбы Аси Хворостининой, он не знал, от злобы лопаться или со смеху помирать: ведь принужден был заняться ее приданым, поскольку больше заниматься этим было просто некому. Как-то раз Федор Иванович увидел в тайге змею, которая кусала себя за хвост, свившись кольцом. Собственная судьба казалась ему такой же змеей. От приданого убежал, к приданому прибежал – к счастью, теперь не о его свадьбе шла речь и скоро это все закончится: вот отведет Асю под венец и…

Раздался грохот, и карета остановилась так резко, что Данилов чудом не слетел с сиденья и Асю успел удержать.

– Что такое? – пробормотал он, распахивая дверцу, как вдруг до него донесся пронзительный крик Ульяна:

– Нэлгэ! Дыкэмкин![37]

И в то же мгновение Данилов увидел напротив себя какого-то мужика с дубьем в руках. Казалось, его породил мрачный сумеречный свет, в котором тонула округа. Голову мужика закрывала глубоко нахлобученная шапка, лицо заросло бородищей так, что не разглядеть черт. Данилов с ужасом вспомнил, что оба его пистолета остались в ольстрах[38]. Потянулся к ружью, но не успел схватить его: получил такой удар дубиной в грудь, что завалился назад, в карету.

Он резко, особенным образом, свистнул, подавая Улгену понятную лишь ему команду, надеясь, что тунгус услышит, но второй удар пришелся по лицу.

Данилов лишился сознания.

* * *

– Просыпайся, Федор! – услышал Данилов тихий голос.

Его Федор Иванович узнал бы где угодно и когда угодно, потому что этот голос принадлежал Василию Хворостинину.

Попытался открыть глаза – не смог. Они словно завязаны были чем-то. Или залеплены.

Вспомнилось: кровь вот так же залепила глаза после того, как проклятая росомаха зацепила его когтем.

Данилов резко повернул голову, но это движение отозвалось такой болью, что он не сдержал стона.

– Просыпайся, Федор! – настойчиво повторил Хворостинин, и Данилов увидел его.

Это было странно… ведь Данилов так и не смог открыть глаза, а главное, он помнил, что Василия Петровича нет в живых! И все-таки сейчас он видел своего старшего друга так же ясно, как тем сумрачным июньским утром, когда Хворостинин разбудил крепко спящего Федора, чтобы вместе уйти в тайгу: ловить удачу, строить новую судьбу – и уже не возвращаться в Енисейск.

Ссыльный поселенец Василий Петрович Хворостинин в те времена квартировал у торговца пушным товаром Михаила Камаева. Он крепко сдружился с пасынком Камаева – Федором Даниловым.

Отец Федора, Иван Данилов, был удачливым промышленником, но однажды удача вмиг от него отвернулась: все его склады уничтожил пожар, переметнувшийся из тайги на окраину города. Тогда много домов в Енисейске погорело… Пытаясь спасти свое имущество, Данилов-старший погиб. Вдова его, Серафима Николаевна, измучившись от бедности и желая для сына более благополучной участи, чем та, в которую они оба были столь внезапно ввергнуты, вышла за Камаева. Он не столь давно овдовел и один воспитывал племянницу-сироту Тасеньку. Камаеву при том пожаре повезло: его склады сохранились. Федор подрос и стал помогать отчиму торговать, однако его мечтой было выучиться на горного инженера и заниматься обустройством золотых приисков. Но, чтобы учиться, следовало ехать в Екатеринбург, а именно это Федору не дозволялось. Да и не на что было ехать: жили они с матерью щедротами Камаева…

Василий Хворостинин единственный знал о решении Федора бежать от Тасеньки и поддерживал его. Вот так они и ушли вместе, заранее припрятав нужный скарб в тайге в версте от городка, ушли в надежде на удачу.

А почему бы и не надеяться на нее? В те времена и в тех краях скоробогачи насчитывались десятками! Места вокруг Енисея были золотоносными, и удачи тут не искал только ленивый. Тунгусское слово «алтан»[39] знал каждый! Бесчисленные золотоносные безымянные речки стремились к Большому Питу, правому притоку Енисея, стекали с вершин Сухой Пит и Удерей, а севернее Большого Пита низвергались с горного массива богатые золотым песком Вангаш и Енашимо. Старатели мыли взятый из воды песок лотками; искали рассыпное золото, лежащее по берегам в виде больших и малых самородков; даже стреляли таежных птиц – надеялись найти самородки в их зобах, что порой случалось!

Слухи о сказочном Енисейском крае, где золото валяется прямо на земле, уже преодолели Урал. Рассказы об удачниках распространялись со скоростью ветра, и, гонимые этими сладкозвучными ветрами, врачи, учителя, чиновники, купцы забыли свои прошлые службы и занятия и пошли в тайгу, пытаясь поймать удачу, однако не имея ни малейшего представления о правилах поисков золота. Они шатались по тайге туда-сюда, тратя время и силы на пустые переходы с места на место… И каждый мечтал найти «сундук с золотом» – богатые прииски.

Одни погибали в сигикаг (так называли непролазную таежную чащобу тунгусы), другие опускали руки и возвращались домой ни с чем, третьи поступали на службу к более удачливому сопернику, ставшему хозяином прииска.

Именно с такой службы и решил начать Федор Данилов свое обучение ремеслу горного инженера. Со старательской практики.

Наняться в старатели было несложно. Каторжане, конечно, считались более надежными, чем вольные рабочие, потому что работали в кандалах, в цепях и никуда не могли подеваться от лотка, в котором мыли песок. Однако и за ними требовался неусыпный надзор: чтобы не утаивали добычу, чтобы не пытались проглотить попавшийся самородок. Если такой воришка потом погибал, история его смерти пересказывалась на всех приисках в назидание.

Скоро старатели начинали понимать, что работа у них адская. Их нанимали на год; паспорт забирали. Трудились по 12–15 часов, а то и все 18. Не выполнил норму – розги и штраф в половину дневной оплаты. Штрафовали за сломанное кайло, за потерянную лопату, даже за ссоры и свары между собой…

Сначала Хворостинин и Федор Данилов нанялись на один из приисков, принадлежащих скоробогачу Голубеву, купцу, приехавшему из Костромы (он владел золотоносными россыпями на реках Актолик, Севагликон и Калами), однако не смогли больше одного срока найма вытерпеть жестокую кабалу (слово «проштрафиться» Данилов на всю жизнь запомнил!) и решили сделаться вольными старателями. Оба прекрасно понимали тяжесть предстоящего труда: бесконечная, порою непроходимая тайга, где влажность воздуха превращала почву в болото. Золотоискатели, удаленные на сотни верст от деревень, принуждены были все свои припасы и добычу носить на себе. Ночлег на сыром мху или на лапнике, частые дожди, внезапные холода или удушающая жара, полчища гнуса… Истинно железное здоровье надобно было иметь, чтобы не просто выжить в тайге, но и разбогатеть!

На зиму вольные старатели разбредались по домам, однако ни у Хворостинина, ни у Данилова не было ни малейшего желания возвращаться в Енисейск. Но куда податься? В лесорубы? Вот разве что… Однако предстояло еще найти подходящую артель и, самое главное, сберечь от сотоварищей намытое и найденное золото. Если становилось известно, что человек пришел в артель с приисков, а значит, у него могли храниться самородки или песок, то судьба его могла сложиться самым что ни на есть печальном образом…

Друзья размышляли: не заняться ли им охотой на пушного зверя? Но для этого все равно нужна была прочно обжитая стоянка, куда приносят добычу, где чистят шкуры от мездры, сушат и хранят их… Да и стрелками оба были не бог весть какими, а ведь белку, соболя и лису лучше всего бить в глаз, чтобы шкурку не портить.

Словом, друзья никак не могли решить, за что взяться зимой, и вот однажды наткнулись в тайге на молодого тунгуса, на которого напала дянтаки – так туземцы называли росомаху. Юноша отогнал ее, однако был жестоко изранен, и зверюга (злобная, коварная, подлая зверюга!) затаилась, терпеливо ожидая, когда руки, сжимавшие нож, ослабеют, опустятся – и можно будет безнаказанно перегрызть человеку горло.

Тогда Федор Данилов еще плохо понимал по-тунгусски и, когда раненый прохрипел: «Дянтаки…» – ничего не понял и решил, что бедняга просит помочь ему. Он склонился на юношей, и в этот миг росомаха, разъяренная, возбужденная до безумия запахом крови и близкой смертью жертвы, ни за что не желая упускать добычу, прыгнула Федору на спину.

Не допрыгнула – ее сшиб в прыжке Василий выстрелом из ружья (к счастью, тут уж не надо было заботиться о целости шкуры!), однако Федор на беду свою обернулся – и росомаха успела зацепить его лоб и левую щеку своим когтем. Вот откуда взялся шрам на его лице.

Хворостинину тогда нелегко пришлось! Кое-как замотав раны Федора и Улгена (у того едва хватило сил назвать свое имя и, путая русские и тунгусские слова, объяснить дорогу к стойбищу), Василий Петрович сладил волокушу и отправился по тропе, которую без подсказок Улгена никогда в жизни не нашел бы: казалось, она внезапно появлялась перед глазами, а потом, за спиной, исчезала бесследно, словно зачарованная, только далекое эхо унгувуна[40] слышалось. Потом тунгусы объяснили, что таким запутыванием следов к стойбищам с помощью унгувунов славились здешние шаманы, в числе которых некогда были и дед, и прадед Улгена.

Зиму русские провели у своих новых друзей, и, если бы не мудреное врачевание бабки Улгена, молодой тунгус не выжил бы, а Федор остался бы изуродованным до неузнаваемости. По весне, когда стаял снег, русские ушли из стойбища, чтобы вернуться к промыслу. Улген пошел с ними. За спасение своей жизни он хотел отблагодарить друзей и собирался показать им богатое золотоносное месторождение.

…Изречение «мир тесен» было Хворостинину и Данилову известно. Даже на приисках, затерянных в тайге, приходилось им встречать знакомцев: так, Хворостинин повидался с двумя каторжными, известными ему по пересыльной тюрьме в Иркутске, а Данилов едва избежал встречи с приятелем из Енисейска. Словом, они не слишком удивились, когда в бескрайней тайге чуть ли не нос к носу столкнулись с Митрием Похваловым. Случилось это у солонцов[41], где Хворостинин, Данилов и Улген подстерегли лося и пополнили свой запас продовольствия.

Вспомнив, как вместе с Похваловым когда-то гнули спину над промывочными лотками на Голубевском прииске на берегу Актолика, друзья поначалу даже обрадовались встрече. Похвалов рассказал, что тоже подался в вольные старатели, но перезимовал в русской деревне, через которую шла почта на Енисейск, поэтому был осведомлен о новостях что сибирских, что уральских, что российских. Новостям этим могло уже исполниться месяца три, если не полгода, но все равно Хворостинин и Данилов слушали знакомца развесив уши, а он знай подливал им да тунгусу жгучей хэкухи, которой у него оказался немалый запас. Хэкухой тунгусы называли самогонку, которую по русским деревням и зимовьям гнали из всего, что под руку попадется, чуть ли не из коры древесной.

Улген и Василий Петрович скоро сомлели и уснули. Данилов же пил мало, да и вообще он был крепок, против любой хэкухи, даже кедровой, мог устоять – если не заливать горло до самых ушей, конечно. Но делал вид, что уже лыка не вяжет, потому что заметил: Похвалов-то почти не пьет. Что-то в этой пирушке было нечисто!..

А Похвалов счел, что теперь из молодого старателя можно веревки вить, и начал выспрашивать, не рассказывал ли тунгус своим спутникам о знаменитой Алтана бай[42], на вершине которой, по слухам, находились баснословные залежи золота.

Теперь Данилов смекнул, какое месторождение хотел им показать Улген. Воистину по-царски мечтал он наградить друзей за свое спасение! Однако Похвалову Федор, конечно, ничего об этом не сказал – только пробормотал, нарочно заплетаясь языком, мол, ничего такого не слыхал.

– Небось плохо спрашивал, – ухмыльнулся Похвалов. – Про Алтана бай все инородцы знают. Туда один раз только сходить – и на всю жизнь можно разбогатеть. Еще и детям с внуками достанется.

– А ты это откуда знаешь? – спросил Федор. – Точно это не басни?

– Перед смертью, знаешь ли, басни уже не плетут, – ухмыльнулся Похвалов. – Тунгус один мне поведал про Алтана бай. Все толком обсказал – залежи там несметные. Жаль – помер не в час, не успел тропу заветную указать.

– А с чего это он вдруг помер? – удивился Федор.

– Да кто ж его, нехристя, ведает, отчего помер? – пожал плечами Похвалов, отводя глаза. – Небось его ихний Харги позвал али еще такой же местный диавол. Они же, нехристи, каждой деревяшке поклоны бьют! Не люди – зверье наполовину! – И сплюнул презрительно.

Данилов и Хворостинин за зиму наслушались в стойбище столько сказаний о богах и духах, что каждого из них знали не хуже самих тунгусов. Харги был зловредным хозяином подземного мира – обиталища мертвых, завистливым младшим братом Сэвэки – творца людей, животных и всей тайги. Конечно, тунгусы были язычники, что не могло не ранить христианина, однако в чужой монастырь со своим уставом не ходят: Хворостинин и его молодой друг меньше всего собирались вмешиваться в жизнь и осуждать верования людей, которые приняли их со всем мыслимым радушием. Откровенное презрение Похвалова оскорбило Данилова. Федор с удовольствием высказал бы все, что о нем думает, однако прикусил язык. Что-то неладное почудилось ему в словах «Да кто ж его, нехристя, ведает, отчего помер?», что-то подлое в том, как Похвалов отвел глаза…

Данилов знал: многие старатели мечтали свести дружбу с туземцами и вызнать у них тропы к богатым россыпям. Хворостинин и Данилов жизнь Улгену спасли и поэтому приняли его предложение как должное и с благодарностью. Но обычно от тунгусов было непросто дознаться о тайных путях к месторождениям. Чаще всего туземцев старались подпоить и заставить открыть тайну «добром». Они были очень слабы перед действием хэкухи! Умелыми вопросами выведав дорогу, золотоискатели поспешно уходили, оставив бедняг с трудом приходить в себя и мучиться, вспоминая о случившемся. Однако находились и такие, у которых жажда богатства мутила разум, заставляя забыть и о человечности, и о страхе божием. По слухам, в тайге не раз находили мертвых тунгусов со следами зверских пыток. Это восстанавливало туземцев против русских, они начинали мстить всякому русскому человеку, и, случалось, за подлость одного отвечали многие невиновные.

Федор насторожился. Уж не один ли из таких бесчестных, безжалостных ловцов удачи встретился им с Хворостининым на узкой дорожке?.. Вскоре он понял, что чутье его не обмануло.

Слово за слово, Похвалов начал подговаривать Данилова бросить Хворостинина и пойти искать Алтана бай самим. Тогда, дескать, вся добыча их будет.

– Так я ж дороги не знаю, – промямлил Федор.

– А дорогу нам твой тунгус покажет, – вкрадчиво проговорил Похвалов.

– Он очень почитает Василия Петровича, благодарен ему за спасение жизни… ну как не захочет его бросать? – удивился Данилов.

– Да кто ж его, убогого, спрашивать станет? – ухмыльнулся Похвалов. – Пусть только попробует заартачиться – мы его в такой оборот возьмем, что он всех своих богов помянет и не только дорогу нам покажет, но и мамку с тятькой в костер толкнет, только бы живым остаться.

– Так вот почему твой тунгус к Харги отправился! – прищурился Данилов. – Он под пыткой помер, что ли?! Не ту ли участь ты и Улгену уготовил?

Похвалов сначала заюлил глазами, потом холодно бросил:

– А твоя печаль какая? Или этот Улген тебе брат?

– Брат, – кивнул Федор. – Брат и друг!

Кулаки у него были крепкие да увесистые: с одного удара отправил Похвалова валяться без памяти. Потом связал его, не без труда растолкал своих и коротко объяснил, чего хотел от него Похвалов.

Улген скрипнул зубами и пробормотал, что один из его двоюродных братьев был замучен и убит, но дорогу к Алтана бай не выдал. Из других стойбищ тоже иногда доносились похожие вести.

– Такие, как этот чанит[43], не знают, что по крови дойти до Алтана бай невозможно. Туда можно только друга привести, но не врага. Вы – дойдете, потому что я вас веду по своей воле. А чанит не дошел бы, даже если бы я ему на куске бересты дорогу начертил и про каждый поворот рассказал, – тихо объяснил он.

После этого подумали, что делать с Похваловым. Убивать не стали – решили просто забрать его ружье, его припас и оставить в тайге одного, правда, положить рядом небольшой и тупой нож, чтобы было чем веревки разрезать, но повозиться пришлось бы немало.

– Если будет Господу угодно – выживет и выберется, – сказал Хворостинин.

– Или если дьявол за него заступится, как за своего подручного, – буркнул Федор.

– Пусть Агды[44] его поразит! – пробормотал Улген.

Пока они собирались, Похвалов очухался и осыпал всех троих страшными проклятиями. Особенно досталось Данилову. Похвалов поклялся убить его собственными руками.

Федор только хохотнул, перекидывая себе за спину ружье разбойника. Это был самопальный мушкет, сработанный, очевидно, каким-нибудь местным умельцем. Собственно, такие же, только получше сделанные ружья имелись у Хворостинина и Данилова. У похваловского вдобавок оказался сбит прицел и боек сточен. Это почудилось Федору странным… и как же он проклинал себя потом за то, что не дал воли этому ощущению!

Они ушли, а вслед им летели, словно камни, проклятия связанного Похвалова…

Спустя три дня Хворостинин сорвался с плота, на котором переправлялись через Калами. Не утонул, однако промок до нитки, потом никак не мог согреться. Василия Петровича знобило, и Данилов отдал ему свою сухую кухлянку[45], запасные штаны, а его мокрые вещи пытался высушить над костром. Переодевшийся Хворостинин стоял рядом. Вдруг из зарослей раздался выстрел, и пуля пронзила ему спину напротив сердца.

Глаз Улгена оказался острее, чем у Федора: сразу определил, откуда прилетела эта пуля, – и стрелу из лука тунгус выпустил быстрее, чем Данилов схватился за ружье. Тотчас из зарослей раздался мучительный стон. Улген бросился на звук и через несколько минут приволок Похвалова. Его горло было пронзено стрелой. Похрипел он несколько минут, давясь кровью, пуча глаза, да и сдох. А Данилов в это время склонялся над умирающим Хворостининым и, едва сдерживая слезы, слушал его последнюю волю.

Василий Петрович был в сознании; голос его звучал слабо, но отчетливо. Именно тогда Хворостинин взял с Федора слово: тот позаботится о его дочери, а если раздобудет довольно золота, чтобы составить ей приданое, сделает это и по возможности устроит ее свадьбу с Никитой Широковым. Потом он еще чего-то требовал – на случай, если Широковы откажутся или Ася не захочет с Никитою венчаться, – но голос его уже прерывался, мысли путались, и эти последние слова показалось Данилову предсмертным бредом. Однако он все же поклялся исполнить все – жизнью своей поклялся! Через несколько минут Василий Петрович умер.

Данилов согнулся над его телом и дал волю слезам, разрывающим горло, глаза и сердце.

Потом, после того как похоронили Хворостинина, Улген отыскал в зарослях и принес Федору ружье, из которого стрелял Похвалов. Это было дульнозарядное кремневое ружье образца 1808 года. С такими русская армия дошла до Парижа, и до сих пор их кое-где использовали в армии и в полиции. Невесть как оно попало к Похвалову: может быть, было украдено у зазевавшегося стражника или взято у убитого. Очевидно, при встрече у солонцов Похвалов припрятал это ружье от старинных знакомых, а на виду держал то, что было постарее да поплоше. Наверное, Похвалов поначалу считал Хворостинина и Данилова такими же разбойниками, каким был сам, и опасался, что те отнимут у него хорошее ружье. Ну что ж, теперь оно стало трофеем Данилова (Улген предпочитал свои меткие, стремительные, под звуки шаманского бубна изготовленные стрелы и лук). Со временем Федор укоротил слишком длинный ствол ружья и отлично с трофеем освоился.

Через три дня они с Улгеном дошли до Алтана бай, и Данилов в первые минуты не поверил глазам, увидел золотые россыпи, какие могли только во сне присниться… Набив самородками три мешка (свои и Хворостинина) под завязку, превратив в мешки даже кухлянки, они снесли добычу в тщательно обустроенный схрон и больше к Алтана бай не возвращались. Конечно, там еще много сокровищ оставалось, но сопка считалась священной, ей покровительствовал сам Калу, охранитель тайги, гор и рек, жадностью его можно было разгневать, а гнева божьего боялись и тунгус, и русский.

Данилов не сразу придумал, как безопасно вывезти добычу из тайги, но замысел его был хорош. Он решил вернуться в обжитые старателями поселки и, чтобы избегнуть подозрений, нанялся возчиком в почтовый обоз. Такие обозы шли на Урал под военной охраной, и, хотя иногда они везли деньги, на них сибирские и приуральские разбойнички нападать не отваживались, предпочитая потрошить одиночек. Вот так, потихоньку, партиями, пряча тщательно упакованные самородки и песок среди ящиков и мешков, Данилов вывез в Екатеринбург золото. Его припрятывал в купленном на городской окраине убогом домишке. В подполе был вырыт тщательно укрытый тайник, где Данилов и хранил сокровища. Когда вез в Екатеринбург последнюю партию, забрал Ульяна с собой. Друзья, чувствовавшие себя поистине братьями, хоть и не кровными, не хотели расставаться. Тем более что Данилов намеревался вернуться на Енисей, когда исполнит последний завет Хворостинина, – исполнит во что бы то ни стало, ведь в гибели Василия Петровича он винил себя настолько же, насколько и Похвалова. Почему не дал воли своему чутью, которое подсказывало: ну не может быть у этого разбойника такое плохонькое ружьишко! Да и смерть Хворостинин принял вместо Данилова: ведь Похвалов из-за его кухлянки не в того попал, кого хотел убить…

Не было дня, чтобы Данилов не упрекал себя в гибели друга, однако сны его были на диво безмятежны: не приходил к нему Хворостинин, ни за что не упрекал, ни о чем не напоминал. Но вот сейчас появился и настойчиво требует открыть глаза!

Внезапно голос Хворостинина исполнился отчаяния, перешел в крик:

– Да открой же глаза, Федор! Спаси мою дочь! Исполни свою клятву!

И Данилов наконец-то разлепил веки.

* * *

Мучительно ныла голова. Все вокруг расплывалось в кровавом тумане, в который врывались огненные сполохи. Федор сообразил, что после удара в лицо кровь залила глаза. А огонь… горелым пахнет, это факелы зажжены, что ли? И еще какой-то запах касался ноздрей – еле уловимый, чуть сладковатый, словно бы медовый.

Данилов сделал попытку протереть глаза, но руки оказались заломлены за спину и кем-то крепко схвачены, да так, что ни двинуть ими, ни шевельнуть.

– Ну, чего вытаращился? – раздался грубый, хриплый, словно бы сорванный голос. Он принадлежал довольно высокому человеку, стоявшему напротив. Впрочем, все расплывалось, с трудом можно было рассмотреть только очертания фигуры незнакомца. – Зенкам своим не веришь, что ли?

– Да ведь у него глаза кровью залиты, – отозвался другой голос, испуганный, всхлипывающий, однако Данилов сразу узнал Асю. – Он же не видит ничего. Дозвольте кровь вытереть и рану перевязать!

– Еще чего! – рявкнул первый. Он был, очевидно, главарем. – Обойдется!

К нему приблизилась другая фигура – гораздо ниже и коренастая; что-то тихо прохрипела.

– Ладно, – буркнул главарь. – Гриня, слышь…

Низенькая коренастая фигура с явной злостью ткнула его в бок, главарь растерянно кхекнул и поправился:

– Ку… стало быть, Кузя, возьми тряпку, намочи на дворе – в луже, что ли, – да протри эту морду.

Загрохотали шаги, мелькнула еще фигура, вернулась, шваркнула по лицу Данилова жесткой мокрой холстиной – грубо, словно бы с ненавистью.

Боль заставила отшатнулся.

– Эй ты, смирно сиди, не дергайся, – рыкнул Кузя. – А то еще шибче в морду получишь.

У него тоже был хриплый, словно бы сорванный голос – как у двух других разбойников.

«Из одного ведра ледяной воды наглотались, что ли? – подумал Данилов. – Или просто не хотят, чтобы мы их подлинные голоса слышали? А это почему?»

Думать было тяжело: казалось, что кровь залила не только глаза, но и мысли.

– Дайте я вытру! – прошелестела Ася. – Пожалуйста!

– Ладно, – прохрипел главарь. – Только знай: хоть слово ему скажешь, пристрелю обоих.

В подтверждение угрозы щелкнул курок. Дважды.

Данилов насторожился. Щелканье пистолетного курка от ружейного он отличал легко. У этого разбойника два пистолета, что ли? Или двуствольный «терцероль»[46] какой-нибудь?

Странное оружие для лесного татя. Впрочем, возможно, отнял у какой-нибудь своей жертвы?

Асины руки двигались осторожно, едва касаясь раны. Данилову стало легче. От холодной воды головная боль немного утихла, кровавая пелена сошла с глаз. Он разглядел перепуганное, заплаканное лицо Аси. Попытался улыбнуться, шепнул:

– Не бойся, не плачь…

– Эй! Молчи там! – рявкнул главарь.

Данилов оглядел его, потом еще двоих, стоящих тут же. В рваном свете нескольких факелов все они казались одинаковыми: с огромными бородами, в низко надвинутых шапках – лиц не разглядеть. Только ростом отличались. За поясами, которыми были перехвачены армяки, у двоих торчали топоры, однако коренастый малорослый разбойник держал в руках пистолеты. Рукава его армяка были слишком длинные, так что из них торчали только стволы, однако Данилов все равно узнал свои «лепажи», которые по глупости оставил в ольстрах, когда пересаживался в карету, и даже зубами скрипнул от злости на себя и от тоски. Значит, Ульяну не удалось ускакать на его лошади… Успел ли он хотя бы спрыгнуть с телеги и скрыться в лесу? Или лежит где-нибудь при дороге мертвый?

Сердце защемило так, что Данилов едва сдержал стон. Неужели и этого последнего друга придется потерять?! Хоть бы он остался жив, верный Улген!

– Ну, будет ему красоту наводить! – прохрипел главарь. – Ты, девка, встань рядом с ним. Вон там.

Он махнул влево.

Ася послушалась. Встала где указано, утирая слезы платочком и тихонько всхлипывая.

Данилов только сейчас заметил, что они находятся в церкви – небольшой, убогой сельской церкви. У алтаря горело несколько свечей. Значит, это медовый запах воска почуял Данилов.

Как давно он не был в церкви, а запах запомнил с детства…

Что, эти твари избрали божий дом своим логовом?!

– Ну, давайте сюда батюшку, – велел главарь.

Кузя свистнул; в церковь ввалился тощенький человечек в рясе и скуфейке. Он нетвердо держался на ногах и озирался не без испуга, словно понять не мог, куда и зачем попал.

– Не проспался, что ли? – буркнул главарь. – Книгу приволок?

– Тут она, – кивнул попик, показывая увесистый том, который нес под мышкой, и писклявым голосом взмолился: – Сударь-государь, голову ломит, мне бы за ваше здоровьице хоть глоточек животворящего зелия!

– Сотворишь обряд – выпьешь и за здравие, и за упокой, – ухмыльнулся главарь.

Попик испуганно перекрестился:

– Про отпевание уговора не было! Меня только венчать нанимали!

Венчать его нанимали?! Кого же венчать он тут собирается?

Данилов заметил, что стоит напротив образа Христа, едва различимого на иконостасе. Ася – напротив иконы Пресвятой Богородицы.

Да неужто это их с Асей повенчать собрались?! Что за нелепость, что за чушь?!

Растерянно взглянул на девушку – глаза у нее стали огромными от ужаса. А Данилов вспомнил, как склонялся над умирающим Хворостининым, который требовал поклясться: если Широковы не захотят венчания Аси и Никиты или сама Ася наотрез от этой свадьбы откажется, на ней должен жениться он, Федор Иванович Данилов.

Тогда Данилову эти слова казалось предсмертным бредом: такое вряд ли могло сбыться! – однако он все же поклялся Хворостинину исполнить все. Жизнью своей поклялся!

А кто бы не поклялся в чем угодно над умирающим другом?!

Нынче, когда Василий Хворостинин явился Данилову в бреду, тоже не то взмолился, не то приказал он: «Спаси мою дочь! Исполни свою клятву!»

Ну что ж, Федор исполнит эту клятву, хотя и против воли. К тому же он не сомневался: после того как в церковной метрической книге (именно ее притащил попик) будет сделана запись о свершении венчания, Федор Данилов присоединится к своему другу Василию Хворостинину на небесах. Проще говоря – будет немедленно убит.

Деньги… неужто это делается ради денег, ради его золота?

Вдруг ни с того ни с сего вспомнилось, что Улген по своей привычке сравнивать людей с птицами своего друга Федора называл гаса – белым журавлем, который носил на крыльях кайму из черных перьев и служил для тунгусов символом долголетия.

Да, насчет долголетия Улген точно дал большого маху!

Но все-таки – кому и зачем понадобилось повенчать Данилова с Асей?

Быстро огляделся. Кроме главаря, Кузи и коренастого разбойника он заметил в дальнем углу еще одну фигуру, одетую так же, как прочие, но не выступившую еще на сцену.

Высокий мужчина. В его позе не просто ожидание – нетерпеливое ожидание, он даже с ноги на ногу переминается. Что-то в нем есть знакомое, в этой его суетливости… На полу у ног этого мужчины валялось что-то синее. Данилов пригляделся и узнал свой сюртук. Криво улыбнулся: в швы сюртука было зашито немалое количество золотого песка. Это был тайник. Но ни этот тайник, ни зашитый в него золотой песок, ни сам сюртук Федору Ивановичу Данилову больше не пригодятся…

А в руках у мужчины оказалась светло-коричневая дорожная сумка (тот самый портэфёй!) со всеми бумагами Данилова, в том числе и о размещении золота в банках Москвы и Санкт-Петербурга, и векселя на получение денег!

Заметив, что Федор Иванович повернул голову и смотрит на сумку, мужчина мгновенно убрал ее за спину.

Ну вот и подтверждение догадки Данилова. Все затеяно, чтобы завладеть его деньгами.

Просто кража бумаг ничего бы не дала. В банке и слушать не станут какого-то чужого человека, даже с этими бумагами в руках! А вот если их привезет молодая вдова и покажет запись из церковной книги, подтверждающую брак…

Если их привезет молодая вдова!

– Обручается раб Божий Феодор рабе Божией Анастасии во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, – провозгласил в это мгновение попик, и Данилов содрогнулся всем существом своим.

Ася? Это все затеяла Ася?! Неужели… неужели ей мало отцова наследства и она решила удвоить свое состояние за счет смерти опекуна?! Но как, когда она успела устроить нападение на карету? Где нашла сообщников?

Нашла вот… Эх, да что вообще Данилов знает о своей подопечной, о ее натуре, о том, на что она способна, кроме того, что видно лишь на первый взгляд?

Нет. Ася не может быть в этом замешана! Душа ее чиста, к этой душе и тянулся Федор Иванович, этой душе и верил. Сейчас в глазах ее неподдельный, смертельный ужас. И Василий Хворостинин, привидевшийся нынче Данилову, не умолял бы спасти дочь, будь она виновна!

– Обручается раба Божия Анастасия рабу Божию Феодору, – провозгласил в это мгновение попик, и Ася дернулась в сторону с воплем такого отчаяния, что все подозрения на ее счет сразу показались Данилову чудовищными.

«Она невиновна!»

Померещился ему голос Василия Хворостинина или и впрямь прозвучал? Нет, никто его не слышал, кроме Данилова.

Коренастый разбойник подскочил к Асе и приткнул к ее виску один из пистолетов.

Девушка замерла.

«А ведь ее тоже убьют, – вдруг понял Данилов. – Заставят получить все деньги в банках, отнимут их – и сразу убьют».

– Колечками не обзавелись? – суетливо спросил попик, словно только сейчас об этом вспомнил. – Надо бы жениху с невестой обменяться! Оно, конечно, и без колец обручаются да венчаются, особливо ежели тайно, а все ж для солидности хотелось бы…

– Кузя, сними колечко с его мизинца, – прохрипел коренастый.

Федор Иванович чуть не ахнул.

Конечно, может быть, этот разбойник столь глазаст, что сам заметил кольцо на руке пленника. Но почему-то Данилову вдруг вспомнился вопросец, заданный еще в дороге любопытной Ликой: «А колечко у вас на мизинце – не память ли о невесте, не ее ли подарок?»

Ох как завертелись, закрутились в голове догадки! Тот человек с документами в руках – он Юрия напоминает, вот почему показался знакомым Данилову. А этот коренастый невысокий разбойник… Может быть, Асю держит под прицелом до неузнаваемости переодетая Лика, на которую надели сразу несколько одежек, чтобы она казалась плотнее и крепче?! То-то говорит коренастый таким неестественным голосом! То-то из слишком длинных рукавов не видно ладоней и пальцев, чтобы не угадали пленники: да это ведь женские руки!

Зачем она притворяется? Наверное, чтобы продолжать морочить Асе голову своей мнимой дружбой, чтобы Ася верила Лике по-прежнему, чтобы безропотно отправилась в банк за деньгами и передала их своей лживой подруге. А потом участь бедняжки будет очевидна. И тогда Лика и Юрий заживут в свое удовольствие.

Лика и Юрий! Юрий и Лика!

Значит, правильно Данилов тогда угадал у Брагиной: именно эти двое к ней приходили со своим злодейским замыслом насчет мадам Сюзанны. А потом сообразили, что есть другой способ заполучить деньги – много денег сразу! В два раза больше, чем можно было бы получить от Аси раньше.

Но как они поступят с Никитой?

Ему тоже предписан путь на тот свет. Может быть, его уже нет в живых… Иначе как Юрию получить деньги? Нет ему никакого дела до того, что Никита – его двоюродный брат. Точно так же ему и Лике нет дела до Аси и Данилова. Кто они для этих двух разбойников? Да просто кошельки, из которых надо достать золотые монеты. И если кошельки при этом будут уничтожены, что за беда?! Наоборот, так и было задумано, оказывается!

Данилов стиснул зубы – Кузя, чуть ли не выламывая его мизинец, пытался стащить кольцо, но никак не удавалось.

– Сволочь такая, не снимается, – пропыхтел Кузя.

– Руби ему палец, всяко больше не пригодится, – спокойно приказал коренастый.

Ася вскрикнула от ужаса. Кузя резанул ножом по пальцу Данилова, но тот успел отшатнуться и лезвие только чиркнуло по коже. Кровь, впрочем, хлынула, и теперь Кузя стащил кольцо почти без усилий.

Больно было, конечно, однако Данилов сдержался: не застонал, даже не поморщился, чтобы Асю не пугать.

Держа окровавленное золотое кольцо толстыми короткими пальцами, Кузя подступил к Асе. Она пыталась сжать кулак, но коренастый разбойник, продолжая целиться ей в голову, с силой ткнул вторым пистолетом под ребро:

– А ну, разожми руку!

Девушка повиновалась, и Кузя с прежней грубостью надел ей на безымянный палец правой руки кольцо.

– Эка незадача, поспешили мы, теперь венчать нечем будет, больше-то колец у нас нет! – с досадой попенял сам себе попик, но главарь буркнул:

– Велика беда! Делай свое дело, не тяни время!

– Имеешь ли, Феодор, желание доброе и непринужденное и крепкую мысль взять себе в жены сию Анастасию, которую перед собою видишь? – приняв важный вид, вопросил попик.

Данилов не мог заставить себя открыть рот, однако Ася получила два новых удара – в висок и в бок, и Федор процедил сквозь стиснутые зубы:

– Да.

Попик довольно кивнул и продолжил:

– А ты, Анастасия, имеешь ли желание доброе и непринужденное и крепкую мысль взять себе в жены сего мужчину именем Феодор, которого перед собою видишь?

Ася молчала.

Данилов посмотрел на нее.

Бледность ее вдруг пропала – напротив, даже в рваном свете факелов был виден яркий румянец, глаза блестели. Федор понял, что это не от страха, не от боли – Ася разозлилась, да как! На кого? На него – за то, что поддался жалости к ней и сказал «да», не сопротивляясь? На этих негодяев, которые ломают их волю и принуждают к тому, чего оба отчаянно не хотят? Или на судьбу, которая сложилась так нелепо, которая отняла счастье, о котором годами мечтала Ася?

Неважно! Данилов понял, что Ася сейчас скажет «нет»! Вот она гордо вскинула голову, вот приоткрыла губы…

Но коренастый (Лика, с ненавистью подумал Данилов!) опередил ее и хрипло рявкнул:

– Забью до смерти!

Теперь на Данилова вместе с Кузей навалился еще и главарь – иначе было не сдержать его, рванувшегося на помощь Асе, которую повалили на пол и осыпали пинками. Коренастый старался вовсю, яростно хрипя:

– Скажи «да»! Скажи, не то убью!

Ася стонала, болезненно вскрикивала, пыталась увернуться, сворачивалась в клубок, но молчала.

– Эй, угомонись, морду ей не кровавь да по щекам не хлещи, иначе не поверят, что по доброй воле венчались! – прохрипел стоявший в углу человек.

«Как же точно я угадал! – с тоской подумал Данилов. – Юрий, будь ты проклят!»

Коренастый отшатнулся от Аси, наставил один пистолет на нее, другой на Данилова, прорычал, едва унимая ярость:

– Скажи «да»! Убью обоих!

«А ведь убьет! – мелькнуло в голове Федора Ивановича. – Что она так ярится, эта гадина, эта предательница? А, понятно! Ей нужно сломать Асю! Она ошибалась в ней так же, как я ошибался, она считала свою подругу слабой, безвольной… да и я так же думал! Эх, поздно прозрел, поздно все понял! Будь я один, крикнул бы сейчас: «Стреляй!» Но нельзя. Да, мне все равно умирать, меня все равно убьют, но Ася… она будет себя винить в моей смерти. Пусть недолго поживет, но поживет, и нельзя, чтобы ее душу этот грех отягощал. И Василий Петрович просил спасти ее… Я должен ее спасти! Может быть, они ее и не тронут?»

– Скажи им, чего они хотят, – крикнул Данилов. – Скажи «да», милая, милая моя!

И правда – в эти минуты Ася вдруг сделалась ему мила несказанно! Избитая, окровавленная, она казалась Данилову прекрасной – никакие там белые да румяные сибирячки не могли сравниться с ней по красоте! – а уж такой смелости ему и среди сибирячек видеть никогда не приходилось. И мелькнула вдруг мысль: а не будь в ее жизни любви к Никите, а возьми тогда Хворостинин со своего молодого друга клятву сразу жениться на дочери, а дай Федор такую клятву, а реши исполнить ее – она-то, Ася-то, согласилась бы? Сказала бы ему «да» перед святым престолом?

Теперь уж не узнать…

Данилов горько вздохнул: Ася с трудом подняла голову и замерла, уставившись на него мерцающими от слез глазами.

– Да… – слетело с ее губ едва слышное, и Данилов вздохнул – не то с облегчением, не то с разочарованием, не то с тоской о несбывшемся и о том, чему никогда не сбыться: «Эх, пустынная моя молодость! И не вернуть уж ничего, не вернуть!»

– Довольно нам с этими возиться! – прохрипел коренастый разбойник, и в голосе его отозвалась злая насмешка. – Сказала она «да», не сказала – ну какая разница? Кончай свое дело, попишка, да поскорей. Чего там еще осталось?

Главарь продолжал держать Данилова, Кузя поднял Асю и поставил рядом с ним. Она оттолкнула разбойника – хоть и покачивалась от боли, но держалась на ногах сама.

– Благоденственное и мирное житие, здравие же и спасение и во всем благое поспешение, изобилие плодов, взаимную любовь и согласие подаждь, Господи, рабам твоим, ныне браковенчанным Феодору и Анастасии, и сохрани их на многая лета! – протараторил, пропустив немалую часть обряда, попик.

– Многая лета! – захохотал коренастый, вскидывая пистолет.

– Эй, батька, пиши в книгу, слышь? Пиши чего надо! – приказал главарь разбойников.

Попик плюхнул прямо на алтарь церковную книгу, вытащил откуда-то походную чернильницу, отвинтил крышку, извлек из складок своей рясы руку и заскрипел перышком.

– Готово ли? – нетерпеливо спросил коренастый. – Эй, Гри… эй, Кузя, выйди-ка, посмотри, как там и что. Мерещится мне или кто-то мелькнул в окошке?

Кузя вышел. У Данилова с надеждой дрогнуло сердце. А что, если это спасшийся Улген?!

– Все слажено, – довольно пискнул попик, дуя на страничку, чтобы чернила быстрее просохли. – Сделал дело – гуляй смело!

– Гулять-то гуляй, только помни: коли молвишь слово лишнее, сболтнешь кому о том, что здесь было, живо тебе святой Петр брякнет своими ключами, понял? – пригрозил коренастый, а потом протянул с ленивой ухмылкой: – Ах да! Мое-то дело еще не кончено!

И небрежно, как бы мимоходом, он спустил курок пистолета, который был направлен на Данилова.

Тот схватился за грудь и рухнул на затоптанный пол… рядом, вскрикнув, повалилась Ася.

Федор Иванович пока был в сознании, даже думать мог. Второго выстрела он не слышал – значит, Ася всего лишь в обмороке, а не убита. Она еще поживет!

Данилову стало легче от этой мысли. А может быть, стало легче потому, что кровь, вытекая из груди, уносила с собой жизнь? Тело сделалось словно бескостным, невесомым, перед глазами все поплыло. Снизу, с пола, на который он упал, окружающее казалось искаженным, неправдоподобным.

Коренастый шагнул к лежащим, вздернул Асю под мышки, потащил куда-то – ноги ее волочились по полу, голова свешивалась безжизненно, она исчезла из поля зрения Данилова, как ни пытался он повернуться, чтобы проводить ее прощальным взглядом…

Вдруг повеяло резким прохладным ветром, заметалось пламя факелов, что-то просвистело пронзительно раз и другой.

Главарь и Гриня упали. Потом грянул ружейный выстрел – и на пол рухнул человек, который все это время держался в углу: тот самый, у которого были бумаги Данилова… Юрий!

Да, Федор Иванович еще успел увидеть это, а потом мир померк в его глазах.

Часть вторая. Портэфёй Федора Данилова

Ох, как больно, как же болит все! В бок словно бы кол воткнули, руки ноют, а голова… ох, голова раскалывается.

– Асенька, деточка моя, да как же тебе досталось, бедняжечке!

Что-то прохладное, мягкое легло на лоб, и немного легче стало.

– Попьешь, деточка моя? Губы у тебя пересохли. Попей водичку со смородиновым листом. Попей, лапушка, я помню, как ты ее любила! – журчал ласковый женский голос.

Кто же это помнит, что Ася любила холодную воду с толченым смородиновым листом и капелькой меда? Такую воду няня делала, няня Настасея! Это она?!

– Нянюшка, Настасеюшка, – чуть шевеля губами, шепнула Ася, – это ты, нянюшка моя? Но как же ты здесь оказалась? Ты же умерла… Или я тоже умерла и мы теперь вместе? Как хорошо…

– Христос с тобой, деточка, – заохала женщина. – Опомнись, неужто не узнаешь, я ведь Антонида! Антонида, нянька Никитушкина да Костеньки покойного, царство ему небесное! Я и научила твою Настасею, упокой, Господи, ее душу, делать смородиновую водичку. Так что попей, пока холодненькая.

Ася, не открывая глаз, припала губами к краю сосуда. Стекло, бокал стеклянный… В Широкополье были такие бокалы, она их с детства помнила, их берегли пуще зеницы ока. Неужели она и впрямь в Широкополье? Но как попала сюда?

– Да пей же ты, чего замерла? Неужто невкусно?

Глотнула.

Незабываемый вкус! Там, в своем Хворостинине, оставшись одна, Ася почему-то такую воду себе не делала. Она вообще не жила, а избывала годы тусклого ожидания. Ждала выздоровления матушки – не дождалась. Ждала возвращения отца – не дождалась. Ждала приезда Никиты – не дождалась. Но приехал Федор Иванович – и все изменилось: он словно бы живой водой спрыснул Асину жизнь!

Федор Иванович…

Что-то кроваво-темное закружилось вперед глазами, кроваво-темное с огненными сполохами. Что это? Она не помнит, не хочет вспоминать!

Ася испуганно открыла глаза и уставилась в толстощекое, румяное лицо с темными глазами, которые напоминали изюминки, посаженные в тесто.

– Антонида, миленькая! Это и правда ты!

Пухлые, мягкие руки обняли Асю осторожно-осторожно, словно облаком ее окутали:

– Ох, беда бедучая, какая беда!

Ася отстранилась, разглядывая Антониду. Она все такая же необъятная, уютная, теплая. Настасея была сухонькая, маленькая, с седым кукишком на затылке, спрятанным под платком. У Антониды черная с проседью коса короной. Постепенно Ася переросла Настасею, однако Антониду перерасти было невозможно, особенно в ширину. В ее обязанности среди прочего входило нагревать кресло для вечно зябнущей барыни. Правда, в кресло это Антонида втискивалась с трудом, а выдергивать ее оттуда приходилось с помощью двух дворовых.

Вспомнив все это, Ася слабо улыбнулась. Как хорошо окунуться в другие воспоминания, не страшные, а такие же мягкие и теплые, как руки Антониды! Нырнуть в блаженное прошлое и остаться там навсегда!

Но настоящее скрипнуло дверью, нарушило это блаженство, и Ася снова испуганно зажмурилась.

Раздался вкрадчивый шепоток:

– Антонида, тебя барыня зовет. Иди, а я тут посижу.

– Да я ж только что от барыни, чего ей опять надобно? – проворчала недовольно Антонида, которая на правах постоянной грелки позволяла иногда себе проявления недовольства, за которые любой другой дворовый был бы если не порот, то заушину, затрещину или пощечину непременно схлопотал бы.

– Ой, Антонида, ну не может барыня без тебя обойтись, неужели не знаешь? – прошептала пришедшая. – Иди, иди!

– Ох, резвушка ты наша, врешь небось? – ласково усмехнулась Антонида и проворчала так же добродушно: – Ну да ладно, схожу!

По полу чуть слышно зашлепали босые ноги Антониды: при всем своем непомерном весе двигалась старая нянька на удивление легко и почти бесшумно.

Дверь стукнула, закрывшись за ней. Потом заскрипели чьи-то лапоточки, приближаясь к Асиной кровати, и раздался веселый голос, показавшийся знакомым:

– Барышня, просыпайтесь! Ну не надоело ли бревном лежать? Так ведь вся жизнь мимо пройдет. А жених-то ждет не дождется, когда вы очухаетесь!

Ася задрожала. Ужасные воспоминания о случившемся с такой внезапностью рухнули на нее, что, если бы она сейчас не лежала, а стояла, то не выдержала бы их тяжести и упала.

Страшные бородатые рожи вокруг кареты… потерявший сознание Данилов с кровоточащим лбом, который разбойники ни за что не позволяли Асе перевязать… долгий и утомительный путь под охраной низенького коренастого мужичка – такого же бородатого и в такой же низко надвинутой на лоб шапке, как остальные, обладающего таким же хриплым, словно насмерть застуженным голосом, как у остальных… потом церковь, избиение Аси этим мужичком, чтобы принудить ее к согласию на венчание, – и, наконец, нечто совершенно немыслимое, непредставимое, кощунственное: насильственное венчание Федора Ивановича и Аси. Вот гнусный попик делает запись в церковной книге, а потом, потом… выстрел, залитая кровью грудь Данилова – и беспамятство, в которое Ася провалилась с облегчением, словно надеялась, что случившееся было всего лишь кошмарным сном и он закончится, он исчезнет, стоит лишь проснуться.

Ох, как же хочется убежать от этих воспоминаний!

Она резко открыла глаза. Улыбчивое кареглазое, румяное личико, темно-русая коса перекинута через плечо, высокая грудь – да ведь это Марфа! Марфа, горничная Лики Болотниковой! Марфа, внезапно захворавшая и оставшаяся в Нижграде!

Ася обрадовалась. Ей нравилась Марфа – веселая, приветливая; к тому же, глядя на нее, Ася почему-то вспоминала детство, проведенное в Широкополье. Наверняка видела Марфу здесь раньше: мало ли крепостных мальчишек и девчонок сновало вокруг барчуков, иногда ввязываясь в их игры!

– Марфа, так ты, значит, выздоровела! И сюда успела добраться! Давно ли ты в Широкополье?

– Уж другой денек, – пожала девушка сдобными плечиками. – Да что обо мне?! О вас все здесь тревожатся! Места себе не находят!

– Как я в Широкополье попала?

– А я почем знаю? – снова пожала плечами Марфа, перекидывая вперед косу и заплетая распустившийся конец. – Я когда добралась сюда на подводе, которая вино городское на свадебный пир из Нижграда везла, вы уже здесь были. Лежали как мертвая! Ох, натерпелись, видать! Антонида, что вас обихаживала, обмолвилась, все-де тулово ваше в синяках. Кто ж это вас так испинал, а?

– Разбойник, – буркнула Ася и вздрогнула, вспоминая глаза, с ненавистью смотревшие на нее из-под низко надвинутой шапки. Боль снова пронзила тело, она едва сдержала стон. «Кто ж это вас так испинал?» Страшно, страшно…

– Вам бы лучше у барина молодого, у Никиты Гавриловича, поспрошать, как вы здесь оказались. Он-то знает! – Голос Марфы звучал лукаво.

– Да, конечно, спрошу, – пробормотала Ася. – А где Никита Гаврилович? Как бы с ним повидаться?

– Молодой барин с полицейским приставом говорят. Сюда, по слухам, отряд солдат прислать собираются. Что же это за дела такие, что же это разбойники так разошлись, а?! Ну ограбили карету, ну и ушли бы в лес, как в старые времена водилось, а эти что учинили?! Зачем-то в церкву вас притащили… Ну вот для чего, а?

Марфа таращилась с живейшим любопытством, но Ася отвела глаза.

Что она могла сказать? Что пленников притащили в церковь, чтобы обвенчать Асю с Федором Ивановичем? Но в самом деле – зачем, для чего?!

Да какая разница, зачем и для чего? Об этом и думать не стоит, чего голову зря ломать! Главное, что Ася понимает прекрасно: надежды на свадьбу с Никитой напрасны. Ася теперь жена другого человека. Пусть их венчали кое-как, через пень-колоду, но запись в церковной метрической книге оставлена. А что написано пером, не вырубишь топором!

Да, она теперь жена другого… Или уже вдова?!

Снова так и вонзилась в память страшная картина: выстрел, Данилов падает…

Слезы хлынули неудержимо!

– Марфа, скажи, Христа ради, что с Федором Ивановичем? Жив ли он?

Марфа поглядела как-то странно, вильнула глазами в сторону, дернула плечами:

– Да мне откуда же про них знать? Кто мне что скажет? Разве что-нибудь в одно ухо случайно залетит, потом в другое, вот тем и пробавляюсь.

– Ну расскажи хоть это! – взмолилась Ася.

– Что ж, барышня, слушайте, – покладисто кивнула Марфа. – Говорят, будто мальчишка, прачки Аксиньи сынок, шлялся по лесу, грибы ли искал, ягоды, просто ли так от дела лытал[47], однако видел он, как господскую карету остановили какие-то бородачи, а потом погнали и ее, и телегу, что за ней следовала, по лесной дороге – одной из тех, что к соседним селам ведут. Мальчишка сначала следом ринулся, потом отстал и вернулся в Широкополье уже затемно. Матушка его пороть взялась, что он по лесу в такую пору шляется… он, видите ли, барыня, у нее единственный сынок, она на него не надышится, вот и рассерчала. Ну, парнишка, конечно, в оправдание свое и рассказал о том, что видел. Клялся-божился, что не врет ни одним словом. Аксинья баба сметливая: вспомнила, что в барском доме невесту барина молодого ждут, уж не ее ли была карета? – и спросила у кого-то из дворни, приехала ли невеста. Узнала, что нет, и давай рассказывать о том, что от сына узнала. Поначалу ей не поверили, а потом кто-то разумный сыскался среди слуг и решил господам сообщить. А те уже вне себя от тревоги: ночь близится, а никто из Нижграда еще не приехал, что за беда?! Барин молодой, как узнали от Аксиньи новость, всполошились, велели седлать, потом взяли мальчишку этого ушлого в седло – и пустились на поиски сам-один. Гаврила Семенович криком кричали, чтоб Никита Гаврилович верховых на подмогу собрали, да где там, их разве остановишь?

Ася слушала, затаив дыхание.

Марфа перевела дух и продолжила:

– И только они уехали, барин-то молодой, как Лукерья Ильинична, барышня моя, заявились. Оборвались, пока по лесу бродили, живого места на них не было, от платья одни лоскуты остались!

– Лика?! Она жива, она спаслась, слава богу! – восторженно вскричала Ася. – То-то я ее в церкви не видела. Наверное, прямо из кареты сбежала, через другую дверцу. Позови ее, позови скорей!

– Да что вы, барышня! – отмахнулась Марфа. – Лукерья Ильинична не лучше вас – измучены все, ведь столько верст по лесу пройти на своих ногах – измучишься небось! От их платьица одно тряпье осталось. Это же просто диво, как не заблудились они. Ну, как говорится, жить захочешь, так небось из ада дорогу сыщешь! Лукерья Ильинична тоже к вам рвались, да только ни доктор, ни Антонида не велят. Вот получшает вам обеим, тогда и повидаетесь.

– Ах, разве через Антониду прорвешься! – засмеялась Ася. – Ну хоть передай Лике, что я шлю ей сердечный привет и мечтаю с ней повидаться как можно скорей. А пока рассказывай, что дальше было, после того, как Никита Гаврилович уехал.

– Ну, они-то уехали, а наши баре тут с ума от тревоги сходили. Никита Гаврилович воротились уже за полночь. Не ведаю, как они все-таки сыскали ту церковь, куда вас завезли! Мальчишка-проводник на крупе его коня сидел, а вас барин в седле при себе держали. Конек его любименький – Север его зовут! – шел осторожненько, чтобы вас не потревожить. А вообще он как разгонится, так и тройку, и пару лошадей обойдет в два счета. Ветер, а не конь, на охоте хорош, выстрелов будто не слышит. Только беда, свиста и крика громкого боится. На охоте выстрелы его не пугают, а чуть свистнет выжлятник[48] – сразу копыта в землю, с места его не сдвинешь! Да господь с ним, с конем этим, я лучше про вас доскажу. Когда барин вас привез, вы бесчувственная были – ну кукла и кукла! Приняли вас с седла – сразу в постель да врачевать. Мальчишке тому глазастому дали рупь серебром, матери его тоже подарки какие-то… уж не знаю, чем именно ее одарили. Тем дело и кончилось.

– А остальные? – с замиранием сердца спросила Ася. – Федор Иванович, Ульян? Кучер и лакей, что карету сопровождали?

– Барин молодой якобы сказывали: как вошли они в церковь, едва без памяти не упали: кругом кровищи море, разбойники застреленные лежат. А рядом с разбойниками – не поверите, Анастасия Васильевна! – рядом с ними Юрий Диомидович, и тоже убитые!

Марфа стиснула кулачки, выговорила с трудом:

– И вы, Анастасия Васильевна, там лежали – вся в крови. Барин решили поначалу, что и вас в живых нет, потом заметили, что дышите… Платье ваше выбросить пришлось, никак кровь было не отстирать, еще спасибо, что башмачки ваши козловые[49] отчистили.

– Юрия убили? – с ужасом перебила Ася. Зажмурилась – и словно воочию увидела светлые глаза, черты красивого лица, услышала веселый голос. – Юрий… ради Господа бога, как Юрий там оказался?!

– Знать не знаю, ведать не ведаю, – печально проговорила Марфа. – Их уже и схоронили.

– Как же?! – вскинулась Ася. – Юра, Юрашка… Ох, быть не может! И даже похоронили уже…

И подавилась слезами.

– Ох, какие славные были Юрий Диомидович, царство им небесное, добрые да приветливые! – вздохнула Марфа. – Мимо не пройдут – слово ласковое скажут аль взглядом одарят. Не то что наш молодой барин… – Она вдруг спохватилась, испуганно уставилась на Асю: – Ой, простите, Христа ради, ничего дурного сказать про Никиту Гавриловича не могу, видать, они вас крепко любят, на сторону не глядят. В девичьей-то болтают, они вам уже подарки свадебные приготовили: браслеты жемчужные, веера, шаль турецкую, перстень яхонтовый, множество других каменьев… Вас привезли беспамятную – барин молодой аж с лица от тревоги спали! Только вы одни им по душе!

Ася слабо улыбнулась:

– Спасибо на добром слове, Марфа, но скажи, наконец, что же с Федором Ивановичем?! Неужто и он… неужто и он умер?

Марфа вздохнула:

– Ох, не знаю, что и ответить. Про господина Данилова и речи не было. Разве и он там, в той церкви очутился?!

– Конечно! – вскричала Ася. – И я видела, как в него выстрелили!

– Никита Гаврилович о нем и словом не обмолвились. Ни единым словечком! А может, я просто не слышала ничего? Вам бы лучше у них самих спросить! А может… – Марфа заговорщически прищурилась: – А может, вам все это почудилось? Может, вы в обморок еще в карете грянулись, да так и пролежали беспамятная? И вам просто привиделось-примерещилось, будто Федор Иванович в церкви были и в него, господи помилуй, стреляли?

– Да ни в какой обморок в карете я не грянулась, с чего ты это взяла?! – рассердилась Ася. – Как мне это могло привидеться, если я отлично помню, как…

Она взглянула на правую руку. Кольцо, тонкое, витое золотое колечко было на месте.

Кольцо Федора Ивановича. Ее венчанного супруга. Ася отлично помнила, как это кольцо – окровавленное! – было надето на ее палец. Так что ничего ей не привиделось!

– Какое колечко у вас, барышня, распрекрасное! – восхищенно воскликнула Марфа. – Оно, правда, все в крови было, да когда вас обихаживали беспамятную, и ручки ваши, и колечко отмыли. Откуда оно у вас? Раньше я его на вас не примечала, а мой глаз все зацепит!

Ася растерялась. Соврать было проще простого: это кольцо, дескать, осталось от матушки – но почему-то язык не поворачивался. Это значило как бы отречься от Федора Ивановича и от венчания с ним. И хоть много страданий было пережито из-за этого венчания, хоть жизнь ее отныне безнадежно запуталась, все же Ася чувствовала, что должна хранить верность – пусть и тайную! – Федору Ивановичу. Но любопытная Марфа так и ела ее глазами. Ведь не отстанет, пока ответа не вынудит!

На счастье, в эту минуту дверь отворилась и на пороге появился высокий широкоплечий человек почтенных лет.

Асю так в дрожь и бросило.

Гаврила Семенович Широков! Он самый!

Губитель отца…

Как же он изменился!

Ася помнила его красивым, щеголеватым, приветливым, проворным, молодым еще, но сейчас лицо его сильно обрюзгло, покрылось красными прожилками, глаза тонули в набрякших веках, он сильно приволакивал ногу и опирался на палку. Одежда, хоть и явно новая, дорогая, сидела дурно, едва сходясь на его располневшем теле.

Ну вот, а слухи ходили, будто в Широкополье дела совсем худо, чуть ли не в обносках баре ходят, чуть ли не объедками питаются! Значит, слухи оказались лживы.

– Очнулась наконец, милая ты наша Асенька? – ласково вопросил Гаврила Семенович и махнул Марфе: – А ты поди, поди вон, болтушка, делать тебе нечего! Только и способна языком молоть сутки напролет!

Впрочем, сказано это было без всякой злобы, весьма добродушно. Однако Марфа вмиг исчезла, будто ее и не было.

– Ну здравствуй, Асенька, храни тебя Господь! – своим тоненьким, словно бы вечно девичьим голоском запищала Варвара Михайловна, которую ввезла в самодельном кресле на колесиках незаменимая Антонида. – Сколько же лет не видались?!

Ася что-то отвечала, в лад ахая и охая, улыбалась, но в глубине души удивлялась, как изменилась и Варвара Михайловна, в былые годы высокая, стройная, статная, удивительно красивая и яркая женщина. По обычаю она румянилась, когда надо было выезжать (хлеб насущный ценила она меньше, чем веселое общество!), но и без румян и белил цвет ее лица был прекрасен. Конечно, она жеманилась почем зря, но что делать, когда в те поры была такая мода? Теперь же в кресле сидела чрезмерно накрашенная и намазанная иссохшая старушка: суетливая, сюсюкающая, пришепетывающая. От прежней Варвары Михайловны осталось одно жеманство. Она так же, как муж, была одета во все нарядное, дорогое, но одежда болталась на ней. Под множеством рюшечек и складочек Ася, как ни всматривалась, вообще не могла разглядеть очертаний ее фигуры, как под слоями краски – истинных черт и цвета ее лица. Да, после гибели Константина у Варвары Михайловны не только ноги отнялись – она похоже, немного повредилась в уме. Ну и сам Гаврила Семенович, промотав все богатство Широкополья (а ведь оно во многом было приумножено приданым Варвары Михайловны!), нанес жене немалые духовные раны.

Ася вспомнила, как мечтала, чтобы ее собственное приданое вернуло былой блеск Широкополью… Но мечты эти лопнули, будто дождевые пузыри, покрывавшие лужу. Их с Никитой свадьба не сможет состояться. Ведь теперь Ася жена другого человека.

Или все-таки вдова?..

Опять стиснула сердце тревога: что случилось с Федором Ивановичем? Марфа говорит, что его не оказалось в церкви, но куда он пропал? Он был не убит, а только ранен? Отлежался, очнулся и смог уйти? Один? А как же…

Не только сердце, не только душа – все существо Аси исполнилось боли даже не от догадки, а лишь от намека на догадку, что Федор Иванович мог ее бросить. Он ведь и опекун, и муж ее, он должен заботиться о ней, он слово отцу давал!

Ася стиснула правый кулак, чтобы ощупать кольцо. Его кольцо…

Стало легче, но пугающая мысль заставила вздрогнуть: а кто убил тех, чьи мертвые тела нашел в церкви Никита? Ведь там лежали и Юрий, и разбойники… С разбойниками-то кто расправился?!

А что, если Федор Иванович очнулся, каким-то образом добрался до оружия, прикончил врагов и ушел, решив, что Ася умерла? Поэтому оставил ее?

Но за что он убил Юрия?!

– Да что же там все-таки происходило, Асенька? – врезался в ее размышления писклявый голосок Варвары Михайловны. – Расскажи, наконец! Зачем вас в церковь приволокли? Ах, знаешь ли ты, что эти злодеи убили нашего Юрашеньку? Вот горюшко, да?! Ты видела, как это случилось? – с жадным любопытством спросила Варвара Михайловна.

Гаврила Семенович опустил голову. Показалось или в самом деле по его щеке слезинка прокатилась?

– Нет, ничего я не знаю, ничего не видела, – с трудом выговорила Ася.

– Экая ты мимозыря[50], матушка моя! – раздраженно бросила Варвара Михайловна. – Глаза тебе на что дадены? Уж я-то все хорошенько разглядела бы, окажись на твоем месте! Ну неужто не видела хотя бы, мучился ли бедный Юраша, сразу ли богу душу отдал?

– Молчи, дура старая! – гаркнул Широков.

Лицо его побагровело, исказилось, словно от боли, на щеках и в самом деле блестели влажные дорожки, и Ася внезапно вспомнила, как давно еще, совсем девочкой, случайно услышала болтовню двух широкопольских дворовых баб о том, будто Юрий – вовсе не племянник Гаврилы Семеновича, а незаконный сын его. Якобы у Гаврилы Семеновича некогда была полюбовница из дворни, белошвейка Феклуша. Она и родила мальчика, крещенного Юрием. Причем самое удивительное, многие годы любовники хороводились, но все обходилось без последствий, а когда Варвара Михайловна родила Константина и ходила беременная Никитой, тут Юрашка возьми да и вылупись на свет. То есть, даже став мужем и отцом, Гаврила Семенович со своей белошвейкой по-прежнему миловался. В самом деле крепко ее любил, а на Варваре Михайловне, всем известно, только ради денег женился, своих ему мало было… Потом Феклуша умерла, а Гаврила Семенович начал выдавать Юрия за своего племянника. Отчество и фамилию ему дали и в самом деле по имени и фамилии давно умершего мужа сестры Гаврилы Семеновича. Сестра Широкова тоже умерла – причем в родах, вместе с младенчиком, – так что возражать против этой лжи было некому. А в Широкополье, если кто невзначай обмолвливался о том, чей Юрий на самом деле сын, того секли нещадно, до крови, до беспамятства! Так вся эта история и забылась, вернее, замолчалась. Помнили о ней только пожилые люди; молодая дворня и не знала, поди, кто такой Юрий, а если знала, благоразумно держала язык за зубами.

Сейчас Ася смотрела на Гаврилу Семеновича с жалостью. Если эти сплетни правдивы, то, конечно, больно ему было узнать о смерти Юрия, да еще если Варвара Михайловна нарочно бередит его рану…

Ася и сама очень жалела Юрия, которому была благодарна за спасение от ужасной мадам Сюзанны. Да и вообще в памяти от общения с ним осталось только хорошее, особенно если детство вспомнить.

Однажды бегали втроем: она, Никита и Юрка-Юрашка – на деревню, где рекрутов провожали. Ой и рев там стоял, ох и вой! Ася и Юраша тоже разрюмились[51], а Никита вдруг взялся объяснять, почему у одних деревенских парней бриты лбы, а у других затылки. Оказывается, лбы брили принятым на военную службу, а затылок – кто для службы не годился.

– Дурак! – вскричал вдруг Юраша, всхлипывая. – Нашел время умничать!

Ася испугалась, что Никита сейчас полезет в драку: ведь это чуть ли не впервые Юраша осмелился поднять голос против хозяйского сына, – однако Никита стоял с дрожащими губами, и видно было, что едва не плачет. Вот почему он «умничал» – слезы пытался сдержать!

И вдруг в комнату, словно вызванный воспоминанием, вбежал Никита!

У Аси дрогнуло сердце. Никита, свет ее очей, мечта ее жизни! Какой же он красавец! Эти светлые, не то голубые, не то зеленые глаза, эти пышные русые волосы, эти точеные черты, эти резко прорисованные губы… ах, как же она помнила их прикосновение к своим губам!

Красавец, красавец, прекрасный царевич, принц из сказки про Сандрильону! Но одет небрежно, как и подобает молодому помещику: не тщится выглядеть щеголем, как тщился бедный Юрий.

– Ася! – вскричал Никита, бросаясь к ней. – Асенька, милая! Слава богу, жива! Слава богу, очнулась!

– Антонида, тащи скорей образа! – всполошенно завопила Варвара Михайловна. – Благословим жениха и невесту!

– Нет, нет, не сейчас! – вскричала Ася, испуганно выставляя вперед ладони, словно пытаясь защититься. – Я не могу пока… не могу! Дурно мне!

И рухнула лицом в подушки.

– Да смилуйтесь, маменька, – усмехнулся Никита, отходя от кровати. – Не надобно спешить, дайте моей невесте в себя прийти. Теперь она никуда от меня не денется, правда, Асенька?

– Да, да, – шепнула та, еще крепче утыкаясь в подушку.

А что она могла еще сказать?! Прямо сейчас признаться в случившемся? Но сил на это у нее не было…

– Антонида, вывези маменьку, – велел Никита. – Асе надобно успокоиться. Пойдемте и мы с вами, батюшка. Асенька, ты поспи! Поспишь – и легче станет.

Тихо закрылась дверь за уходящими.

Ася почувствовала, что подушка стала влажной, но головы не подняла, слов прощания не проронила. Ну да, опять хлынули слезы, она опять плачет, но теперь о Никите, теперь – оплакивая свою мечту.

Господи, да кому и зачем понадобилось изуродовать ее жизнь и жизнь Федора Ивановича?! Ведь они чужие люди, которые были связаны всего лишь исполнением воли Василия Ивановича Хворостинина, всего лишь чувством долга, они вынужденно стали супругами, между ними нет любви… конечно, нет! – но почему так замерло у Аси сердце, когда Данилов крикнул ей: «Скажи “да”, милая моя, милая!»

Конечно, он крикнул это только от жалости. Федор Иванович всегда казался Асе загадочным, даже волшебным существом. Конечно, она ему не нужна, она только докучная помеха, Ася это знает и понимает. Но… но если Федор Иванович жив, они с Асей навеки связаны!

Куда, ну куда пропал Федор Иванович Данилов?! Неужели Асе никогда не узнать о судьбе своего венчанного супруга и оставаться соломенной вдовой?

И тут же стыд ожег щеки – ожег до боли. «А что, ты хочешь стать обычной вдовой? Желаешь смерти Федору Ивановичу?» – гневно спросила себя. Нет уж, пусть уж лучше она жизнь в одиночестве проживет, чем ему погибнуть. Но если он все-таки жив, пусть весть о себе подаст. Бог с ней, с Асиной судьбой, если не нужна Федору Ивановичу, вернет ему свободу, на развод согласится, только бы он был жив! Только бы он спасся, ведь она от него ничего не видела, кроме добра! А еще Федор Иванович был напоминанием об отце…

«Батюшка! – взмолилась Ася мысленно. – Родненький! Помоги, научи, что делать, как быть? Если Федор Иванович там, у тебя, подай мне весть. А если его там нет… тоже весть подай!»

Ася повернулась на спину, вздохнула свободней. Известно, что легче становится, когда свою заботу и свою боль переложишь на другие плечи. Вот и ей полегчало… Теперь эту боль и заботу разделил с дочкой батюшка родимый. И вообще, с чего Ася решила, что Федор Иванович непременно должен погибнуть? Да он тайгу прошел, да он со своим Ульяном не раз в глаза смерти смотрел, и смерть от него пугливо отворачивалась! Может быть, и сейчас отвернется?

Ася вдруг села резко, схватилась за сердце.

Никита не назвал среди найденных в церкви мертвых не только Федора Ивановича, но и Ульяна! Да и никак Ульян не мог там оказаться: Ася точно помнит, что его и близко не было, когда пленников в церковь вводили…

Почему так странно свистнул Данилов, когда на них напали разбойники? А вдруг это был сигнал для Ульяна спрятаться? И тот послушно метнулся в лес, затаился там, а потом ворвался в церковь, подхватил бесчувственного Данилова и скрылся с ним… только сначала убил разбойников и Юрия, который невесть почему там оказался.

Ульян убил Юрия? Нет, он не мог, не мог!

Да почем Асе знать, мог или нет, откуда ей известно, на что тунгусы способны, может быть, они люты, аки звери?

Нет, Ульян не был лютым, не был зверем! Ася помнила, с какой ласковой улыбкой он крутил над ее головой какой-то древний браслет – якобы колдовской. Шаманский, как тунгусы говорят. И приговаривал что-то непонятное, однако Федор Иванович потом перевел: «Шаман и его волшебство сопровождают человека от рождения и до смерти!» Ульян желал Асе добра, поминая в своей шаманской ворожбе каких-то непонятных существ. Ася запомнила только несколько слов из его заклинания: «Мудан дэ Буга Санарин»[52]. Они звучали как имена неведомых богов… Могучих, но добрых! Ну разве мог Ульян, который ворожил на Асино счастье, ни за что ни про что Юрия застрелить?!

Нет, не надо думать об этом. Лучше верить, что Ульян спас Федора Ивановича, привел его в чувство, скоро вылечит его, а потом Федор Иванович приедет в Широкополье и сообщит всем, что Ася теперь его жена. И они, Данилов, Никита и Ася, вместе решат, что делать дальше.

А пока… пока лучше молчать, никому не говорить ни о случившемся, ни о своих догадках. Чтоб не сглазить!

Ася взбила подушки, улеглась поудобней и долго смотрела на гаснущий за окном день, пока небо не исполнилось глубокой синевы и не начали зажигаться первые звезды. Полной темноты не дождалась – уснула спокойным сном, полным надежд. Только однажды вскинулась среди ночи: показалось, выстрел грянул где-то близко.

Но нет, тишина кругом, наверное, почудилось. И Ася уснула снова.

* * *

На другой день Асе наконец разрешили подняться с постели и навестить Лику. Тогда же произошло удивительное событие: нашлась телега с приданым. Вот уж чудо чудесное! На нее случайно наткнулись крестьяне, ходившие просеки в лесу прорубать, и с торжеством пригнали в Широкополье. Эту весть принесла с утра пораньше Марфа – и даже руками всплеснула, возмущенно глядя на унылое лицо Аси:

– А вам как бы все равно, Анастасия Васильевна? Неужто не рады?! Вон Лукерья Ильинична чуть ли не плясать бросились, узнав о находке! Они же оборвались все, покуда добирались пешком до Широкополья, а сейчас нашлись те платья, что вы им подарить изволили. Конечно, платьев тех раз-два и обчелся…

Ася слабо улыбнулась:

– Вижу, ты своей барышне крепко предана, Марфуша. Скажи Лике, пусть возьмет что хочет, да хоть вообще все может забрать!

– Что вы такое говорите, Анастасия Васильевна?! – еще пуще возмутилась Марфа. – Это ваше приданое! Как можно таким добром разбрасываться? Сколько денег, сколько хлопот потрачено! И вообще плохая примета – вещи из приданого раздаривать, а уж говорить, мол, пусть все заберут… – Она сокрушенно покачала головой: – Вот разлюбит вас жених, тогда узнаете! Вот не будет свадьбы, тогда поплачете!

Ася невольно прижала руки к сердцу.

– Ну что поделаешь, – пробормотала чуть слышно, и слезы в самом деле навернулись на глаза.

Ася – в отличие от Марфы! – прекрасно понимала, что ее свадьба может не состояться вовсе не из-за каких-то примет. Ее не сыграют до тех пор, пока Ася не узнает о судьбе Данилова. Но как найти в себе силы и сказать об этом Никите? Он, конечно, отвернется от бывшей невесты… Ася столько лет любила его, столько лет мечтала о нем – да почти всю свою жизнь! – и самой все разрушить?! Как она будет жить после этого?..

– Ох, простите, простите, Анастасия Васильевна, матушка моя, барышня золотая! – всполошилась Марфа, и по ее кругленьким щечкам тоже побежали слезинки. – Вечно я что-нибудь сболтну, да так, что потом каяться замучаюсь!

– Успокойся, я не сержусь, – попыталась улыбнуться Ася, подавляя очередной судорожный всхлип. – Давай к Лике пойдем поскорей.

В эту минуту распахнулась дверь и в комнату ввалилась Антонида с огромным узлом в руках. С облегчением опустив его на пол, крикнула стоящим за дверью:

– Оставьте все там, я потом сама разберусь.

Послышались такие звуки, словно что-то тяжелое роняли на пол; потом удаляющиеся шаги.

– Что это, Антонида? – спросила Марфа, у которой слезы мигом сменились улыбкой. – Неужто телегу с приданым разобрать решила?

– Угадала, милашенька моя, – ответила Антонида с тем особенным, ласковым выражением, с которым она всегда говорила с Марфой. – Надо, надо разобрать! Сколько ж добру под дождем мокнуть да плесневеть? Покуда развесим наряды в этой комнате, чтобы проветрились. А перед самой свадьбой, когда старая барыня освободит свою гардеробную при спальне, где молодые почивать будут, туда перенесем. Только скажите, Христа ради, когда же венчание случится?! Прямо незадача с ним какая-то! То на Асеньку разбойники напали, то выздоравливала она, а ныне церква занята: там двух наших бедолаг отпевают, что в лесу на самострелы напоролись…

– Какие самострелы?! – ужаснулась Марфа. – Откуда они взялись?

– Да кто ж знает, – пожала плечами Антонида, принимаясь развязывать принесенный ею узел. – Небось какой ни есть дичекрад-обловщик[53] их установил, чтобы добро барское тайно хитить. А еще вместе с теми двумя мужиками бабу с сыном отпевают. Они грибов дурных наелись да померли. А сама знаешь, Асенька, венчаться сразу после того, как в церкви усопших отпевали, это значит беду бедучую на молодых накликать. Батюшка не возьмется раньше чем спустя три дня! Нет, даже четыре: ведь похороны завтра, а нынче ночью будут над мертвыми Псалтирь читать.

– Что-то я про такой обычай в жизни не слыхивала, чтоб четыре дня ждать, – изумленно уставилась на Антониду Марфа.

– Да небось много есть на свете такого, радость моя, чего ты не слышала, – улыбнулась та, продолжая разбирать узел. – Ничего, с мое поживешь – мозолей на ушах наживешь, такого наслушаешься. В городе мало ли какие порядки бесчинные устанавливают, а у нас тут завод[54] свой, деревенский!

Ася невольно рассмеялась. На душе полегчало при известии, что венчание откладывается. Конечно, жаль этих крестьян, наткнувшихся в лесу на самострелы, жаль и мать с сыном, отравившихся грибами, но такова уж их долюшка, так уж она безжалостно с ними обошлась. Зато Асе ее долюшка отмерила несколько дней отсрочки, а за эти дни мало ли что может случиться? Собственно, ждала она только одного: известий о судьбе Федора Ивановича. Ведь от этих известий зависела ее собственная судьба.

– Ну, завод-то у нас, конечно, деревенский, – лукаво глядя на Антониду, проговорила в это мгновение Марфа, – однако даже у нас, в деревенском нашем заводе, нет такого, чтобы барыня молодая в одной сорочке ночной по дому хаживала, когда добра навалом! Головы сломаем, руки устанут, когда разбирать да выбирать начнем!

Ася невольно засмеялась. И в самом деле, она привыкла за эти дни оставаться полуодетой, ну а дома, в Хворостинине, гардероб ее был убог настолько, что выбрать между двумя-тремя платьями не составляло никакого труда.

Марфа принялась раскладывать вещи на стульях и кровати. Антонида вносила новые и новые узлы из коридора, а потом замерла, с живейшим любопытством уставившись на изысканные наряды, радовавшие глаз изобилием цветов.

– Поглядите-ка! – вдруг воскликнула она изумленно. – Да ведь это парчовый роброн! Неужто опять старинные ткани в обиход вошли?! Эх, сколько одежи парчовой у нас по сундукам на чердаке было припрятано! Ангелина Никитична, матушка Гаврилы Семеновича, не велела, помирая, свое добро выбрасывать. Как чувствовала! Теперь одёжу ту можно отыскать, отчистить да перекроить на новый салтык. А иные наряды и перекраивать не надобно. Ах, как же помнится один роброн[55] старой барыни! У нее были яркие такие одеяния: альмандиновые, драконьей зелени, маргаритовые[56], как в те времена говорили, но мне пуще всех нравилось гридеперлевое[57], поверх коего для яркости накидывали шелковую шаль багрецовую…[58] Помню, когда старая барыня померла и я после похорон ее наряды в сундуки укладывала, так тот роброн и шаль вместе положила поверх прочих. Как бы он тебе пристал, Асенька… Восторг, истинный восторг!

– Ну да, – хохотнула Марфа, – это ж с ума сойти от восторга можно! В тех сундуках небось одно старье заплесневелое, вонючее да молью траченное!

– Это роброны Ангелины Никитичны заплесневелые да вонючие?! – обиделась Антонида. – Ну с чего это им заплесневеть да завонять, когда я сундуки раньше чуть ли не еженедельно проветривала?!

– Неужто больше не проветриваешь? – хихикнула Марфа.

– Эх, да пропало все из того сундука, – воскликнула Антонида, и слезы хлынули из ее глаз ну буквально ручьем. – И как я проглядела?

– Украли, что ли? – всплеснула руками Марфа в деланом отчаянии, но глаза ее смеялись.

– Да небось продали, когда зубы на полку клали, – сердито буркнула Антонида. – Либо актеркам свез наш-то любитель…

Марфа предостерегающе сверкнула глазами, и Антонида виновато на нее покосилась. Ну да, подумала Ася, все-таки негоже своих господ прилюдно судить, будь ты даже незаменимой грелкой барыниного кресла!

– Экая ты хлопотунья, Антонида, – ласково сказала она. – Но я сейчас и в самом деле что-нибудь из своих вещей надену. Простенькое, домашнее…

– А вот, гляньте, утреннее платьице, как раз подходящее к часу, – обрадовалась Марфа, выуживая из груды вещей чудное зеленоватое (или, как выразились бы в старинные времена, цвета нильской воды[59]) платьице с высоким вырезом и широким кружевным воротником (он вполне мог послужить и чепчиком благодаря своей ширине!), с модными рукавами-жиго́, в самом деле напоминающими бараний окорок[60]. – И не измято совсем… Давайте-ка вам помогу одеться, барышня.

В минуту Ася оказалась переодета, обута в легкие атласные башмачки, подходящие к платью по цвету. Марфа причесала ее, косу переплела, и Антонида заохала, всплеснув руками:

– Краса ненаглядная! Королевна заморская! Царевна распрекрасная! Ох, а венчальное платье где? Вот бы поглядеть на него!

– Да где-то в узлах, – с трудом выговорила Ася: горло перехватило до боли при одном только упоминании о венчании. Антонида-то думала о будущем, а у нее, у Аси, из памяти прошлое не шло! – Пойдем к Лике, Марфа.

Среди комнат, анфиладою которых шли девушки, была одна, которую Ася всю жизнь помнила и особенно любила: в ней висели портреты всех Широковых за минувшие сто лет. Комната так и называлась – портретная. Эта небольшая семейная галерея создавалась руками крепостных художников. Последней парой, запечатленной здесь, были Гаврила Семенович и Варвара Михайловна. Ни портрета Константина, ни изображения Никиты, понятное дело, здесь не было. Костя уже и не появится, а вот Никита и его будущая жена…

«Не надо об этом думать», – приказала себе Ася, входя в галерею, да так и ахнула, сразу увидев, что портреты изменились к худшему: краска кое-где потрескалась, местами вообще обвалилась. Она осторожно коснулась изображения Семена Константиновича – деда Никиты.

– Пыль ищете? – ухмыльнулась Марфа. – Напрасно. Ни пылинки не найдете. Тут еженедельно уборка идет: каждую картиночку с зольным щелоком намывают, как и прочие мебели в доме.

– Картины моют с зольным щелоком?! – раздался возмущенный голос Никиты, который вошел в портретную через другую дверь. – Это кто же такую глупость сотворить распорядился?

– Барыня Варвара Михайловна, – потупилась Марфа, приняв сокрушенный вид, однако в ее голосе Асе послышалось Ликино ехидство. Ну да, все-таки не зря Марфа столько времени находилась в услужении у своей барышни!

– Эх, с прапрадедом что сделали?! – сокрушенно воскликнул вдруг Никита, подходя к изображению широкоплечего человека. Различить было возможно только эти широкие плечи да косматую шапку – все прочее сливалось с фоном, о чертах лица вообще оставалось только догадываться. – Ася, помнишь ли портрет Никиты Григорьевича? Меня его именем назвали… Какой был удалец-молодец, сказывали, самого государя Петра Алексеевича некогда от смерти спас, когда разбойники на царскую карету напали!

– Ах, конечно, помню, – кивнула Ася, подходя ближе к портрету и стараясь сдержать дрожь, которая пробрала ее при упоминании о разбойниках и о карете. Всмотрелась во тьму, покрывшую черты лица. – И еще помню, что Никита Григорьевич был изображен одетым в соболью шубу, крытую красным бархатом, причем бархат этот был прописан до самой малой ворсиночки! А жемчуга его супруги розовым светом сияли… Удивительная была красавица, теперь уж не разглядишь лица. Как же печально, что испорчены портреты!

– Дозвольте слово молвить, – подала голос Марфа, – я слышала, будто по монастырям живут мастера, которые старые иконы обновляют. Ежели бы найти таковых да привезти сюда, они небось и портретам вернули бы прежнюю красоту. Конечно, монастыри за таких мастеров деньги просят лютые, но да можно расстараться, наверное…

– Ах, умница, – хлопнула в ладоши Ася, – я и не слыхивала о таких мастерах! Да чтобы заполучить подобного умельца, небось никаких денег не пожалеешь!

– Если они есть, – буркнул Никита мрачно.

Ася покраснела. Сейчас самое время сказать: мол, сыграем свадьбу, милый мой Никитушка, вот тебе и деньги! Старое обновим, новое создадим! Но слова не шли с языка. Да тут еще Марфа – вот уж воистину, простота хуже воровства! – знай подливала масла в огонь, тараторя умиленно:

– Ах, смотрю я на вас, барин Никита Гаврилович, да на вас, милая барышня Анастасия Васильевна, смотрю – и душенька моя радуется! Как же баре славно придумали: рисуют портреты дедов-отцов, а потом их дети да внуки смотрят и гордятся родовой своей. Вот народятся у вас детки, вы их сюда приведете и станете про своих пращуров рассказывать, и ваши портреты здесь повесят, чтобы правнуки да праправнуки ими любовались…

Вдруг послышался детский смех, и Ася, оглянувшись, увидела мальчика, вбежавшего в комнату.

Было ему года два, не больше, но широкая улыбка, бойкий взгляд и звонкий голос выдавали в нем общего любимца, которому дозволено все и который знает о том, как его любят окружающие. Одет он был в белые порточки и рубашонку, затейливо расшитую у ворота. За мальчиком едва поспешала молодая дородная белолицая женщина с прекрасными золотистыми волосами и голубыми глазами. Впрочем, ее красивое лицо было испуганным, пухлые красные ладони знай всплескивали сокрушенно:

– Ах, Сёмушка! Куда ж ты понесся, родимый!

– Ты, Анисья, видать, с ума сошла! – гневно окликнула Марфа. – Не велено в господские покои дворовой детворе, разве не знаешь? Варвара Михайловна недовольны этим! Тебе место в прачечной, и дитяти велено быть при тебе! Ты погляди, как барин Никита Гаврилович разгневались!

Ася покосилась на Никиту. Сказать по правде, он вовсе не выглядел разгневанным – напротив, смотрел на мальчугана с улыбкой.

– Ой, простите великодушно, – зачастила Анисья, догоняя быстроногого малыша и подхватывая его на руки. – За ним ведь не уследишь, за постреленком этаким!

«Так вот почему у нее такие руки красные, – подумала Ася. – Она прачка!»

– Уж не твой ли Сёмушка разбойников в лесу увидал, которые на нашу карету напали? – спросила с улыбкой. – Марфа прачку Анисью упомянула и ее сына. Ежели это он наш спаситель, его не бранить, а похвалить надобно.

Анисья замерла, переводя испуганные глаза с Никиты на Асю и Марфу. Она несколько раз приоткрыла рот, словно собиралась что-то сказать, но как будто не решалась.

Никита нахмурился.

– Что вы, барышня Анастасия Васильевна, – вмешалась Марфа. – Вы, видать, не расслышали, что я вам рассказывала. Сёмушка, гляньте, еще малой совсем, где ему одному по лесу блукать! А ту прачку, сынок которой видел разбойников, не Анисьей, а Аксиньей звали, царство ей небесное! – Слезы так и хлынули из ее глаз. – Сыночка же звали Серегой, упокой, Господи, душу его безвинную. Их нынче отпевают с нашими крестьянушками несчастными. Помните, Антонида упомянула?

Ася проглотила комок, вдруг вставший в горле:

– Какой ужас… какой ужас!

– Да, и верно – ужас, – пробормотал Никита. – Ну, впрочем, довольно об этом. Ты иди, Анисья, иди и Сёмушку унеси. Больше смотри не шляйся, где не велено.

Анисья подхватила малыша и ринулась за дверь.

Никита смотрел ей вслед, и Ася заметила, как мимолетная ласковая улыбка скользнула по его лицу.

Сердце дрогнуло…

Вспомнилась неприятная сцена, разыгравшаяся, когда Варвара Михайловна расспрашивала Асю про гибель Юрия. Гаврила Семенович страшно разгневался на ее слова, украдкой слезу смахнул. Асе же пришли в голову старые сплетни: Юрий, дескать, незаконный сын Широкова, матушку его Гаврила Семенович некогда сильно любил, а на Варваре Михайловне женился только из-за денег.

Никита смотрел на ребенка с такой нежностью, какой Ася никогда не видела на его лице. И даже когда он давным-давно так странно и волнующе поцеловал Асю, в этом не было ни капли нежности. Но сейчас – сейчас это было словно бы лицо другого человека!

А что, если… а что, если этот Сёмушка – сын Никиты?

Ну что тут скажешь! Анисья красавица, Сёмушка чудесное дитя, а на Асе Никита женится из-за денег.

Защемило сердце тоской, ревностью, жалостью, и Ася подумала, что на пороге совместной жизни они с Никитой словно бы замерли лицом к лицу, однако глаза друг от друга отводят и каждый прячет за спиной свою тайну. Да, у них у обоих есть тайны, и нужно открыть их друг другу, непременно нужно! Только так можно прийти к прежнему согласию.

Ася уже была готова рассказать жениху о случившемся, но сначала необходимо точно узнать об участи Федора Ивановича. Ни он, ни Ася не виновны в том, что с ними случилось, ей не в чем каяться перед Никитой, а ему… Ему тоже не в чем каяться, ведь жизнь есть жизнь.

– Ой, сбегаю-ка я к Лукерье Ильиничне, – перебил ее мысли голос вездесущей Марфы. – Погляжу, нарядилась ли она?

И хлопотунья вылетела из портретной, словно ее метлой вымели.

Ася взглянула на Никиту. Он тоже посмотрел на нее – испытующе, даже с некоторой опаской. Потом приблизился, вздохнул, склонился к ее лицу, уже почти коснулся губ, но замер, как бы не решаясь, как бы ожидая от нее ответного движения…

Однако Ася словно окаменела, а окаменеть ее заставила неожиданная мысль о том, что они с Федором Ивановичем обвенчаны-то обвенчаны, и его кольцо у нее на пальце, однако губ друг друга они даже не коснулись ни разу…

От этой мысли бросило вдруг в жар, Ася отпрянула от Никиты, чувствуя, как загорелись ее щеки; опустила глаза.

– Ах ты глупышка, – ласково шепнул Никита, – неужели боишься? Боишься меня? Как можно?! Да ведь ты для меня…

Он не договорил.

В портретную влетела Марфа: глаза по пятаку, рожица перепуганная:

– Лукерья Ильинична просят… просят к себе. Извольте, барин, и вы, барышня, они вас ждут-с.

* * *

Никита распахнул дверь, вошел. Ася – за ним; следом Марфа.

Лика, с тщательно завитыми локонами, в пух разряженная, в сине-зеленом платье с огромным белоснежным воротом, искусно расшитым крошечными синими и зелеными розочками, истерически рыдала, забившись в угол и закрыв лицо руками.

– Лика, ну что опять случилось?.. – раздраженно проговорил Никита.

Лика отняла руки от зареванного лица и закричала, сбиваясь на визг:

– Что случилось?! Это ты, ты меня спрашиваешь?! Притащил сюда свою шлюху, чтобы надо мной поиздеваться?!

Ася остолбенела. Это ее Лика называет шлюхой?! За что?!

– Молчи! – рявкнул Никита. – Да как ты смеешь?!

Ася в ужасе прижала руки к щекам, словно получила от Лики пощечину, и жалобно пробормотала:

– Лика, за что ты меня так?! Я тебе очень благодарна, ведь, если бы не ты, Никита бы меня не нашел, не спас…

– За что, спрашиваешь?! – пронзительно взвизгнула Лика. – Да ведь все из-за тебя, из-за этих твоих проклятых денег! Из-за них Юрия убили, Прова с Гриней убили!

Лика приостановилась перевести дух, Ася хотела спросить, кто такие эти Пров и Гриня и почему она виновата в их смерти, но Лика завизжала снова:

– За что я тебя? А за что ты меня?! Ты всё получаешь: и все наследства, и Никиту, а я… а мне Юрий был обещан! А теперь?! За что, за что, почему его убили?! Он бы сам тебя спас… Кто его пристрелил, как собаку? Кто? Ты, Аська? Или он? – Она ткнула пальцем в сторону Никиты. – А может быть, она? – Лика с ненавистью указала на Марфу.

Та зарыдала в голос, принялась креститься и крестить так страшно оскорбившую ее любимую барышню.

– Пойдем, Ася, отсюда, – хмуро проговорил Никита. – Лика совсем с ума от горя сошла.

Он буквально поволок Асю к выходу, но она задержалась на пороге, оглянулась и увидела, как хлопотунья Марфа поправляет занавеску, из-под которой виднелось красное кружево: наверное, там висели Ликины платья. Да, вроде бы платье с такой оборкой было среди тех, которые Ася подарила ей еще в Нижграде.

Воспоминание оборвалось: Никита вытолкнул Асю из комнаты, прикрыл за собой дверь, но они успели услышать ласковый говорок Марфы:

– Барышня, миленькая, успокойтесь, не мучайте себя, найдете и вы свое счастье! Дайте я вам волосики причешу, а то вы растрепались вся, плакавши.

Ответом был истерический вопль Лики:

– Пошла вон! Убери свои лапы! Не тронь меня, не тронь!

Никита быстро увлек Асю за собой. Они почти пробежали три комнаты, в том числе и портретную, как вдруг он остановился – так внезапно, что Ася налетела на него. В то же мгновение Никита крепко обнял ее, прижал к себе и зашептал, касаясь губами ее волос:

– Асенька, милая, я ведь тоже, как Лика, совсем ничего не понимаю. Зачем тебя привезли в церковь? Что там делал Юрий, как туда попал? Кто убил его? Кто убил тех негодяев, которые вашу карету остановили? Ну расскажи ты мне хоть что-нибудь!

Ася уткнулась в его грудь и вздохнула, чувствуя себя почти счастливой:

– Никитушка, родненький, да я и сама ничего не понимаю, я не знаю, кто все устроил и зачем. А что это Лика сказала, будто Юрий меня спас бы? Как это понимать?

– Меня спрашиваешь? Ее спроси, она сама не ведает, чего несет! – зло хохотнул Никита. – И все-таки…

– Но ты мне скажи, Христа ради, – нетерпеливо перебила Ася, – видел ли ты в церкви среди мертвых Федора Ивановича Данилова?

– А он тут при чем? – отстранился Никита, свел брови недобро, ревниво.

– Как при чем? – недоумевающе взглянула ему в глаза Ася. – Да ведь он мой опекун, он должен был стать моим посаженым отцом. А вместо этого…

Она осеклась, поймала на кончике языка слова: «А вместо этого стал моим венчанным супругом!» И повторила настойчиво:

– Так ты видел его в церкви или нет?

– Я его вообще никогда в жизни не видел, – буркнул Никита и через мгновение снова спросил: – Чего от вас похитители хотели?

– Я не знаю, зачем все это было устроено, – печально проговорила Ася, снова опуская голову на плечо Никиты. – Памятью батюшки и матушки клянусь – не знаю!

Она ни словом клятвы своей не погрешила против правды. И при этом не ответила на вопрос Никиты. Ну никак не могла решиться признаться! Вот если бы нашелся Данилов…

– Ах, Никитушка, если бы нашелся Федор Иванович! Если бы нашелся – живой, мертвый ли! – прошептала Ася.

Никита резко, больно схватил ее за подбородок, заставил поднять голову, вгляделся в глаза:

– Хотел бы я хоть что-то понять в этой истории!

Ася нахмурилась. Никита хмыкнул и отстранился, пробормотав:

– Ну ладно, я должен идти на отпевание.

– Можно мне с тобой? – заикнулась Ася.

Ей хотелось поклониться мальчику, который помог ее найти, хотелось помолиться за него, поблагодарить хотя бы мысленно, однако Никита покачал головой:

– Не надо тебе пока в деревне появляться. Люди, знаешь ли, очень озлоблены. Ходят слухи, будто Сергуньку и его мать отравили по моему наущению.

– Как отравили? – ужаснулась Ася. – Они же вроде сами отравились, они же вроде грибами… И при чем тут ты? Зачем бы это тебе нужно было?

Никита помолчал, потом отвернулся со словами:

– Потом поговорим.

Однако Ася вцепилась в его руку, заставила остановиться:

– Что случилось?! Скажи!

Никита не смотрел на нее – поигрывал желваками; наконец нехотя вымолвил:

– Якобы из-за тебя это сделано.

– Из-за меня?! – вмиг охрипшим голосом повторила Ася. – Но почему, почему…

Она не смогла договорить: голос отнялся, слезы навернулись на глаза. Уже и не хотелось слышать ответ, однако Никита все же проговорил неохотно:

– Дескать Серега за вашей каретой до самой церкви крался и видел, что там происходило. Но не рассказывал об этом никому: ни матери, ни другим людям – боялся! А я будто бы настолько не хотел, чтобы он язык развязал, что велел их с матерью отравить.

– Ужас! Невозможно поверить в такую чушь! – возмущенно закричала Ася. – Кто посмел тебя оклеветать?!

Никита тяжело вздохнул:

– Есть тут одна мерзкая баба, которая тебя ненавидит. Смотня![61] Так ее прозвали, потому что сплетнями она живет, без них шагу не ступит, жить без них не может. Вот и плетет словеса нечистые по поводу, если есть, а то и без повода. Будь моя воля, я бы ее на конюшню послал и велел плетьми засечь! Однако не могу на нее руку поднять не только потому, что родители за нее горой стоят, а потому, что она нас с братом вынянчила.

– Да ведь ваша нянька – Антонида, – недоверчиво улыбнулась Ася.

– Ну да, о ней и речь, – кивнул Никита.

– Антонида – это Смотня?! Она меня ненавидит и тебя обвиняет?! Не могу поверить, не могу… – прошептала Ася.

– А чему ты удивляешься? – криво усмехнулся Никита. – Неужто не знаешь, как людишки на своих господ злобствуют? Помнишь рассказы о пугачевщине? Да дворовые к своим помещикам были свирепей бунтовщиков! Вот и Смотня такова же.

– Нет, я не верю! Антонида не могла! – выкрикнула Ася и, почувствовав, что больше не в силах продолжать этот ужасный разговор, бросилась бежать.

– Берегись ее, молчи при ней! – донесся до нее, словно стрела отравленная, голос Никиты.

…Задыхаясь от страха, от боли, которую принесли его слова, Ася остановилась у окна, вдыхая свежий воздух. Отсюда была хорошо видна старая широкопольская церковь – деревянная, ветхая, с кладбищем позади. Мимо вилась дорога, по которой тянулись люди. Ася разглядела Гаврилу Семеновича, Антониду, которая толкала коляску с Варварой Михайловной, потом пятерых горничных, среди которых оказалась и Марфа, нескольких дворовых, крестьян… Среди них один, нескладный, с сильными, ухватистыми руками, показался чем-то знакомым, однако где же Ася его видела? Впрочем, некоторых из широкопольских людей Ася с детства помнила, может быть, и его знавала в прежние времена.

И вдруг осенило: да ведь это кучер, который вез ее, Лику и Данилова из Нижграда в Широкополье! Его руки и запомнились. Значит, он не погиб? Значит, им с лакеем удалось убежать и скрыться? Почему же они не встали против разбойников? Почему не защитили тех, кого везли? Испугались? А может быть, валялись где-нибудь связанные и были освобождены Никитой? Он о них ничего не говорил, но ведь и о Данилове он ничего не говорил!

Ах, ну как бы узнать, ну хоть что-то узнать о судьбе Федора Ивановича!

Ася продолжала рассеянно смотреть в окно.

Ее внимание привлекли две плачущие женщины, которые шли, поддерживаемые другими под руки. Наверное, это вдовы тех двух нечастных крестьян, которые напоролись на самострелы! Пров и Гриня – это о них упомянула Лика? Но почему она кричала, что их убили? Наверное, имела в виду тех злодеев, которые в лесу самострелы установили? Ну да, эти обловщики – убийцы… А почему Лика при этом смотрела обвиняюще на Никиту, он-то при чем?! Плохой хозяин, за своим лесом недосмотрел? Да кто ее разберет, Лику! Непонятно только, почему ее так встревожила судьба двух каких-то крестьян, каких-то там Прова и Грини!

Гриня… Гриня…

Ася где-то совсем недавно слышала это имя, но вспомнить не смогла, да и не старалась особенно: перебили воспоминания о том, как она некогда мечтала, что будет венчаться в этой старой деревенской церкви, которая помнит далеких предков Широковых, как их с Никитой придут приветствовать крестьяне, и Ася по обычаю пожалует их всех к своей руке, а потом попотчует мужиков пивом, вином и пирогами, бабы получат сережки и колечки, детей же угостят пряниками и орехами. И все будут с восхищением смотреть на молодую барыню, одетую в прелестное венчальное платье, похожее не то на облачко, не то на пену, не то на первый снег: поверх атласного чехла белый тюль, множество оборочек…

Ох, до чего же сладостно мечталось, ох, до чего же радостно вспоминала Ася это платье по пути в Широкополье – незадолго до того, как на карету напали разбойники и искалечили судьбу не только Асе, но и другим. Кошмарно начинается ее жизнь в Широкополье, о которой она так мечтала!.. И вообще неизвестно, продолжится ли эта жизнь здесь, или искалеченная, охромевшая судьба повлечет Асю по неведомым дорогам, возможно, безрадостным, горестным и опасным…

Дольше стоять у окна и смотреть на тянущихся в церковь людей, которые, по словам Никиты, ненавидели Асю, было невыносимо. Ей всегда легче становилось в саду или в лесу, среди деревьев, травы и цветов, поэтому она сбежала по задней лестнице в старый сад, находившийся за домом, куда выходила небольшая терраса, – и замерла, ошеломленная этой красотой, которую помнила с детства, среди которой так часто встречала весну и проживала лето.

Сначала в юной яркой траве появлялись подснежники; по берегам мелких ручейков, бегущих к Широкопольке, зажигалась купальница с яркими желтыми цветками и глянцевыми листьями; по траве там и сям разбегались незабудки, вслед за ними пробуждалась нежная кашка. Потом зацветала черемуха. Дети рвали ее огромными охапками и приносили домой, где засыпали и просыпались, опьяненные ароматом, который лился из окон и разносился по комнатам из стоявших по всем углам ваз, кувшинов, ведер. Вскоре эти сосуды заполняли сиренью, светлой и темной, простой и махровой и самой любимой Асей белой сиренью, запах которой сводил с ума, особенно во время дождя. Бывало, по ночам, не в силах уснуть, она убегала в сад и стояла, не чувствуя сырости и озноба, окунув лицо в пышные влажные благоуханные гроздья.

Наконец зацветали яблони, сливы и груши; горел-пылал розовым пламенем шиповник; белел чубушник, аромат которого всегда казался Асе отравленным, чуточку гнилостным; алело волчье лыко…

Теперь сад выглядел неухоженным, даже заброшенным, совсем зарос.

Сердитое ржание заставило Асю повернуть голову. Неподалеку в высокой травище переминался с ноги на ногу серый конь. Он был прекрасен! Каждая мышца его тела свидетельствовала о силе и стремительности, узкая, словно бы щучья, голова, казалось, была нарочно создана для того, чтобы вспарывать встречный ветер при быстрой скачке.

Ну конечно, это тот самый конь, о котором рассказывала Марфа!

– Север, – прошептала Ася. – Вот ты какой! Вот ты какой красавец!

Конь покосился на нее, сердито мотнул головой, попытался было шагнуть, но не сдвинулся с места.

Ася осторожно приблизилась.

– Не бойся, – сказала ласково, хотя бояться, пожалуй, следовало бы ей. Кто его знает, этого серого коня, какой у него нрав! – Я посмотрю, что там тебе мешает. Только посмотрю. Хорошо?

Север попятился было, но и этого сделать не смог.

Ася вытянула шею, вгляделась в путаницу травы.

Ну конечно, она так и думала! Север был стреножен, но все-таки прибрел с выгона со скошенной травой в заросший сад. Уж неведомо, что за трава его приманила, а может быть, просто беспокойный нрав привел сюда, однако трава с крепкими стеблями запуталась в веревках, которыми были схвачены его передние ноги, и чем больше он метался, тем сильнее запутывался.

– Можно попробовать тебя развязать? – спросила Ася.

Конь шевельнул ушами, посмотрел задумчиво, не враждебно…

«Попробую ему помочь, – решила Ася. – Ногами не ударит: передние у него связаны, а сзади я ни за что не подойду. Конечно, он сможет укусить, но если и впрямь такой умный, как Марфа говорила, зачем же он станет кусать человека, который ему помогает?»

Она подошла, присела на корточки около стреноженных ног, потом вскинула голову и посмотрела на Севера. А конь склонил голову и, в свою очередь, внимательно разглядывал Асю.

– Ты только не дергайся, – попросила девушка и принялась распутывать и ломать стебли.

Это отняло довольно много времени. Ася не раз обстрекалась крапивой и порезалась острыми, жесткими листьями осоки, пока не освободила коня.

– Ну вот, – сказала наконец, поднимаясь и потирая замлевшую поясницу. – Все хорошо. Можно идти!

Конь не двинулся с места.

Было тихо. Ася и Север с любопытством рассматривали друг друга. Ветер чуть шелестел листьями и травой, но только сейчас Ася расслышала еще какой-то негромкий звук: бегущий, журчащий, позванивающий…

Да ведь это ручеек бежит! Она за давностью лет совершенно забыла старый сад, который когда-то избегала вдоль и поперек, а ведь через этот сад два извилистых ручейка бежали к Широкопольке. Понятно теперь, почему на эту поляну прибрел Север. Пить хотел.

Ася всмотрелась вперед. До ручейка оставалось не больше сажени, но если Север попытается пройти туда, снова запутается.

– Ну что поделаешь, еще немножко помогу тебе! – усмехнулась Ася, наклонилась и принялась вырывать травищу, прочищая ему дорожку.

Конь двигался следом мелкими, осторожными шажками.

Наконец они вместе добрались до ручейка. Конь принялся пить, Ася вымыла испачканные травой, исцарапанные руки и тоже попила.

– Да ты, видать, от жажды умирал, – сказала она, глядя, как Север тянет в себя воду длинными протяжными глотками. – Я теперь пойду. Обратно сам доберешься? Да смотри не ломись куда ни попадя, туда иди, где трава утоптана.

Конь поднял голову, покосился на нее, фыркнул и снова припал к воде.

– Прощай пока, – девушка похлопала Севера по серой гладкой спине и пошла в глубь сада.

Ах, если бы вскочить на этого коня – Ася когда-то была удалой наездницей и в седле по-мужски могла, и без седла: тогда, в детстве, ее только Манефа Сергевна могла превзойти! – вскочить бы на него и…

И что? Ускакать отсюда? Почему хочется уехать прочь из Широкополья, куда еще недавно так стремилась? Что с ней происходит?

Да все просто: оказывается, гибель Федора Ивановича поразила Асю куда сильней, чем она даже себе показывала, чем она решалась даже себе признаться!

Стоило вспомнить его строгие глаза, его холодноватую улыбку, стоило только вспомнить, какой восторг охватил ее, когда он приехал впервые, назвался, рассказал об отце, о богатстве, которое свалилось на Асю…

Так что же, она только деньгам обрадовалась? Нет. Прежде всего тому, что появился человек, который будет рядом, поможет ей судьбу устроить, что она теперь не одна… а ведь так долго была одна, так привыкла считать себя никому не нужной, забытой!

Никита… нужна ли она Никите? Что глупости говорить: и Никите, и всем широкопольским прежде всего ее деньги нужны. А вот Федору Ивановичу деньги Асины точно были не нужны.

А она сама? Или он там, в церкви, просто долг отдавал другу своему, Василию Петровичу Хворостинину, пытаясь спасти его дочь?..

Да что за мысли в голову лезут?! Ася прекрасно обходилась без этих размышлений, от которых тоска берет!

Наконец девушка разглядела среди зарослей просветы и услышала веселый смех.

Бросилась в ту сторону, скользя по шелковистой траве, радуясь минуте веселья, пусть чужого, мгновению радости, пусть даже чужой, не имеющей к ней отношения. И замерла, разглядев среди смородиновых кустов Анисью и Сёмушку. Мальчик бегал туда-сюда, прятался среди одичавших кустов, а молодая женщина делала вид, что не может его отыскать, оглядывалась, всплескивала руками, но с лица ее не сходила счастливая улыбка. Это была картина такого чистого наслаждения, такого безоглядного блаженства, такой светлой любви, что Ася только и могла, что стоять, смотреть, счастливо улыбаться и думать: вот сыграют свадьбу они с Никитой, у них будут и свои дети, но о Сёмушке она станет заботиться как о родном сыночке, потому что это сын Никиты.

Но тут же горько усмехнулась: чего это намечтала себе?! И пожениться им с Никитой, очень может быть, не удастся, и вполне вероятно, что этот мальчик вовсе не сын его.

Незаметно для себя Ася вышла из-под деревьев. Анисья заметила ее и, подхватив ребенка, кинулась куда-то вдаль, где сад уже граничил с лесом.

Сёмушка, впрочем, не хотел прерывать игру: он бился, вырывался, кричал, и Анисья принуждена была спустить его на землю, однако прикрывала своими юбками и смотрела на Асю с таким ужасом, что девушка не знала, плакать от обиды или смеяться от зрелища этого глупого страха.

– Не бойся меня, Анисья, я ведь зла никому не желаю! – воскликнула она наконец. – Скажи только: это сыночек Никиты Гавриловича?

– Их, их сыночек, – не сразу выговорила Анисья, исподлобья поглядывая на Асю. – Ох, простите, барышня Анастасия Васильевна, за эти слова! Знаю, что вам это слышать – нож в сердце, но вы можете со мной делать что угодно! Да хоть плетью засеките собственноручно, только невинного младенца не обижайте!

– Что за чушь ты несешь?! – возмутилась Ася. – С чего ты взяла, что я обижу Сёмушку?

– Да о вас всякое говорят, – буркнула Анисья. – Слышали бы вы о ком-нибудь другом такое, небось с ума сошли бы со страху!

– Что бы обо мне ни говорили, это неправда! – возмущенно вскричала Ася, и голосе ее позвучала такая ярость, что Сёмушка еще сильней испугался, вдруг кинулся бежать – и исчез между разросшимися и давно одичавшими смородиновыми кустами.

– Сёмушка! – ласково звала Анисья. – Где ты, дитятко мое?

Малыш не отзывался.

Ася тоже хотела окликнуть его, но сочла за благо промолчать, понимая, что ее голос может только сильнее напугать Сёмушку. Она только и могла, что сновать среди кустов, не проронив ни звука, – в отличие от Анисьи, которая металась туда-сюда бестолково, оглашая округу истошными воплями. Но все поиски были напрасны.

– Да не сквозь землю же он провалился! – наконец не выдержав, воскликнула Ася. Как раз в это мгновение Анисья умолкла, чтобы дух перевести, и до Аси донесся жалобный плач… и, самое удивительное, донесся именно из-под земли!

* * *

– Сёмушка! – завопила снова Анисья, но Ася с силой вцепилась одной рукой ей в плечо, а другой зажала рот, прошипев:

– Тише! Слушай!

Анисья вытаращила глаза и дернулась было, пытаясь вырваться, однако, на счастье, снова раздался испуганный плач.

– Сёмушка! Громче кричи! – крикнула, вырвавшись-таки, Анисья, но сама больше не орала: замерла и словно бы вся обратилась в слух.

Ася тоже прислушивалась изо всех сил, и наконец они вместе сообразили, с какой стороны доносится крик. Бросились туда – и наткнулись на поваленный, вывороченный из земли вместе с корнями куст смородины с давно пожелтелыми, пожухлыми листьями. Анисья отшвырнула куст в сторону, и девушки обнаружили под ним две замшелые, перепачканные землей плашки[62], некогда, по всему видно, положенные рядом, а теперь разъехавшиеся в стороны. Раздвинули их, и открылась довольно глубокая яма, на дне которой, свернувшись клубочком, лежал плачущий Сёмушка.

– Ох, родименький! Да что ж теперь делать?! – заломила руки Анисья, однако Ася, оттолкнув ее, проворно спрыгнула в яму.

Яма оказалась довольно глубока, и Ася очень боялась, что Сёмушка сильно ушибся или, не дай бог, что-то себе сломал. Но руки и ноги его были целы; на вопросы, болит ли что-нибудь, он только мотал головой, а на Асю, забыв свой страх, смотрел с такой радостной, омытой слезами улыбкой, что девушка не смогла удержаться и расцеловала его перепачканную мордашку. В ответ Сёмушка сам чмокнул ее в обе щеки.

Ася так растрогалась, что едва не расплакалась, но сейчас было не до слез: наверху билась в рыданиях перепуганная Анисья, и трудно было понять, чего она больше боится: что ребенок покалечился или что зловредная Анастасия Васильевна держит его на руках и вполне может сотворить с ним какой-нибудь ужас!

– Прими его, Анисья, – весело сказала Ася, поднимая мальчика и вытягиваясь во весь рост. Однако до края ямы они все равно не достали, и только когда Сёмушка сам поднял руки, Анисье удалось схватить его и вытащить.

– А ведь мне самой ни за что не выбраться, – задумчиво сказала Ася после того, как несколько раз подпрыгнула, безуспешно пытаясь схватиться за край ямы и подтянуться. – Придется тебе, Анисья, позвать кого-нибудь из людей на помощь. Да скажи, чтобы веревку принесли или вожжи – меня вытянуть отсюда.

– Я бы кого-нибудь с вожжами позвала, чтобы удавили тебя да в этой ямине зарыли, – прозвучало сверху какое-то рычание, и Ася с трудом поверила, что это говорит Анисья. Потом прачка ласково сказала: – Посиди здесь, Сёмушка, деточка, а я кое-что сделаю.

И Ася увидела, как Анисья, отнеся Сёмушку чуть поодаль, рысью вернулась к яме и проворно надвинула на нее плашки.

– Ты с ума сошла?! – в ужасе закричала Ася, прикрывая голову широким воротником платья, чтобы уберечься от посыпавшейся сверху земли. – Помогите! Кто-нибудь, помогите!

– Да хоть изорись вся, – донесся до нее исполненный ненависти голос Анисьи. – Народ в церкви сейчас, да и, воротясь, сюда не придет. Искать тебя никто не будет! Чтоб ты сдохла, мерзкая приблуда! Ишь, принесла тебя сила нечистая, заявилась, откуда ни взялась, чтоб добрым людям судьбу ломать! Дитя без отца оставить возжелала? Да не бывать тому! Сгниешь здесь, а коли станут тебя искать, я людям глаза отведу: скажу, что ты в лес потащилась, ну и пускай там тебя ищут до морковкина заговенья!

Зашумела трава, затрещали ветки, донесся удаляющийся лепет Сёмушки, потом все стихло – и стало ясно, что Анисья ушла из сада, бросив Асю на произвол судьбы.

Первым чувством было недоумение. Ну кому она могла судьбу изломать? Что, Анисья так переживает из-за лишившейся обоих женихов Лики? Нет, прачка говорила, что дитя останется без отца… Неужели Анисьей владеет бредовая идея, будто Никита женится на ней из-за сына? Но способен ли он отказаться от Аси и от ее приданого из-за любви к этому ребенку и его матери?

Но тут же девушка спохватилась, что думает не о том. Если она в самом деле погибнет в этой яме, Никите не придется выбирать: выбор за него сделает тесная и душная нора!

Ася в панике заметалась, ощупывая стены ямы, недоумевая, зачем она вообще была вырыта, почему не засыпана, а только прикрыта, да и то слегка – и вдруг руки, которые обшаривали стены сверху донизу, провалились в пустоту. Глаза уже слегка привыкли к темноте, и удалось различить отверстие в стене.

Что это? Что это могло значить? Куда ведет этот ход?

Что-то она такое слышала… да, слышала давным-давно, еще в детстве, еще при жизни отца… Ну да, во время одного из гостеваний в Широкополье заговорили о пугачевском нашествии, и Гаврила Семенович рассказал, что, когда прошел слух, пугачевцы, дескать, будут наступать на Широкополье, тогдашний хозяин имения, Широков Семен Алексеевич, выкопал подземный ход, ведущий из одной из комнат наружу, в сад, на грань леса. И не зря старался, как вскоре выяснилось! Благодаря этому ходу семья спаслась от душегубов, которые шли по имениям помещичьим, словно злая чума. Когда угроза исчезла, хозяин велел заложить проход в саду плашками, на них насыпать землю и посадить там ягодные кусты – чтобы место напрасно не пропадало.

Ася сделала несколько шагов по проходу. Идти пришлось согнувшись в три погибели, однако земля на спину ей не осыпалась. Эта история, о которой рассказывал Гаврила Семенович, произошла больше полувека тому назад, однако удивительно, что плашки, прикрывавшие яму, с этого времени не сгнили, а сам проход не завалило. Но, наверное, его сохранили для какой-то надобности, потому и плашки меняли… Для какой надобности? Какая разница – сейчас главное выбраться отсюда!

Гаврила Семенович говорил, этот ход вел в какую-то комнату. Но в нее еще надо ухитриться войти! Дверь, конечно, окажется забита… Но если Ася станет кричать и стучать, в доме ее кто-нибудь да услышит верней, чем в заброшенном саду.

О господи, а вдруг Анисье известно про этот ход? И вдруг она будет караулить у той заветной двери, к которой Ася стремится?!

Нет, лучше не думать ни о чем плохом. Лучше верить, что удастся спастись, что она выберется, выберется, выберется!

Путь казался бесконечным… Спину ломило, ноги подкашивались, и Ася даже не поверила себе, когда ее протянутые вперед руки наткнулись на дверь.

Торопливо ощупала ее, нашла скобу, потянула на себя… и чуть не упала, когда скоба послушно поддалась и дверь отворилась, причем легко, без скрипа, как будто ею часто пользовались и петли были смазаны!

Ну да, если подземелье содержится в порядке, значит, и выход из него должен содержаться в таком же порядке.

Ася оказалась в каком-то чулане. С невыразимым облегчением распрямляя спину и колени, она огляделась уже вполне привыкшими к темноте глазами – и увидела напротив еще одну дверь, которая, наверное, вела внутрь дома. В углу чулана стоял прислоненный к стене шест, а рядом на полу лежал толстый моток веревки с прикрепленным к нему крюком. Присмотревшись повнимательней, Ася обнаружила, что к веревке привязано несколько деревяшек – не слишком толстых, но прочных. Похоже, это веревочная лестница, с помощью которой можно вылезти из ямы.

У Аси немного полегчало на душе. Если она не сможет открыть дверь, которая ведет в дом, то вернется в яму, волоча за собой веревки с крюком, и обязательно выберется наружу!

Но как сдвинуть плашки? Шестом? Наверное.

Впрочем, представив себе эту картину, Ася постаралась выкинуть ее из головы и, решительно бросившись к двери, рванула ее. К превеликому изумлению девушки, дверь охотно распахнулась – и Ася, отбросив с пути пахнущую пылью занавесь, оказалась… в кабинете Гаврилы Семеновича!

Комната была обита деревянными панелями до середины стен, с зелеными обоями выше панелей. Когда-то все они, Никита, Юрий, Лика и Ася, очень любили прятаться за этой тяжелой занавесью, прикрывавшей часть стены, но им и в голову не приходило, что здесь скрыта потайная дверь. Если бы Ася только что сама не вошла в кабинет через эту дверь, она бы и не подозревала о ее существовании, так тщательно были подогнаны панели и приклеены обои.

Зачем это сделано? Зачем в чулане лежит веревочная лестница и стоит шест? Зачем содержится в порядке старый подземный ход, в котором даже земля не осыпалась со стен: ведь на одежде Аси нет грязи, разве что легкие башмачки запачканы немножко…

Ася вернулась в каморку, опустила с головы воротник и тщательно стряхнула с него землю, которая насыпалась, когда Анисья сдвигала грязные плашки; потом очистила малейшие следы грязи с башмаков. Она сама не знала, зачем хочет уничтожить признаки того, что побывала в подземелье, но чувствовала, что это обязательно нужно сделать.

Опять вошла в комнату и огляделась, словно надеясь найти ответы на вопросы, которых возникло так много…

Раньше эта комната Асе нравилась больше всех других, не считая портретной. Все здесь осталось таким же, как раньше. Зеленые гардины на окнах не были сдвинуты, и непрямые солнечные лучи мягко освещали все вокруг. В них прозрачными тучами роились пылинки, словно некие странные насельники кабинета, которые в отсутствие солнца прятались в мебели, шторах, книгах, обивке кресла, в потертом ковровом архалуке, который Гаврила Семенович иногда накидывал на плечи в студеные дни, когда даже жарко натопленная печь не спасала от мороза.

Здесь стояли тяжелый темный книжный шкаф, массивный письменный стол и стулья ему под стать. Эта мебель была сработана крепостными мастерами – но сработана крепко и с большим вкусом еще во времена того самого Широкова, который вырыл подземный ход и спасся от Пугачева. Возможно, и архалук принадлежал ему же!

Ася взяла архалук и прижалась к нему лицом. Так хотелось успокоиться, так хотелось вернуться в детство! Когда-то от этой ткани исходил едва уловимый запах сандала и еще каких-то восточных пряностей. Сейчас все старые ароматы из кабинета выветрились, вот разве что по-прежнему сладко пахло воском от заботливо натертого паркета, но этот запах тоже помогал вернуться к блаженным детским воспоминаниям и утешал.

Со слабой улыбкой Ася свернула архалук, чтобы положить его на место, как вдруг заметила, что сиденье слегка сдвинулось.

Вообще-то в кабинете Широковых стояло не простое кресло, а кресло-сундук, тоже сработанное крепостными столярами. Спинка и подлокотники были приделаны к ящику, а сиденьем служила его крышка. Все сооружение было обито трипом[63], и, если не знать, ни за что не догадаться, что это вместилище для каких-то вещей. Что именно там лежало, Асю никогда не интересовало. Ключи от кабинета имелись только у хозяина дома; убирал в кабинете особо доверенный слуга. Из поколения в поколение служили здесь мужчины из семьи Шундуковых, но случайна ли эта схожесть фамилии со служебными обязанностями или семья получила фамилию из-за рода службы, Ася, конечно, не знала. Она только помнила, что в пору ее детства доверенным слугой был Фома Евсеич Шундуков, тогда уже немолодой и болезненный. Он готовил на свое место сына Гриню.

Жив ли еще Фома Евсеич? Или теперь доверенным слугой стал Григорий Фомич Шундуков, который и думать забыл, что его когда-то называли Гриней?..

Гриня!.. Так вот где слышала Ася это имя!

Нет, не только здесь, не только в Широкополье. Где-то еще!

И послушно всплыло в памяти: там, в той ужасной церкви, Данилов наконец-то очнулся, но не смог открыть залитые кровью глаза. Ася хотела вытереть ему кровь и перевязать рану. Высокий разбойник – он держался властно, как главарь, – грубо воспретил, но другой, гораздо ниже ростом, коренастый, который потом избил Асю и выстрелил в Данилова (и, как тогда показалось Асе, тоже обладал немалой властью, может быть, даже большей, чем у высокого!), что-то прошептал – и главарь послушно окликнул другого своего сообщника:

– Гриня, слышь…

Потом, когда коренастый сердито ткнул его в бок, он поправился и назвал этого человека Кузей. Ася тогда подумала: странно, что главарь разбойничьей ватаги забыл имя своего же ватажника! Подумала – но сразу забыла: в ту минуту самым важным было перевязать голову Федору Ивановичу, промыть ему глаза.

Кузя, конечно, оказался столь же груб и жестокосерд, как прочие. Как он рявкнул на Данилова своим хриплым, словно бы сорванным голосом: «Эй ты, смирно сиди, не дергайся, а то еще шибче в морду получишь!»

Другие разбойники говорили такими же неестественными басами. Наверное, они так старались хрипеть потому, что боялись: вдруг пленники потом смогут опознать их по голосам?

Но как и где эти тати нощные смогли бы встретиться с Даниловым или Асей? Кого из них двоих боялись?

Потом коренастый недрогнувшей рукой спустил курок – выстрелил в Федора Ивановича. Асю только избили. Значит ли это, что разбойники опасались, будто именно она может столкнуться с этим Гриней или Кузей?

Но где бы это могло случиться?!

Да где же еще, как не в Широкополье!

Так что же, получается, тот Гриня…

Да ну, ерунда, пустые домыслы! Чтобы доверенный слуга Широковых вышел промышлять с кольём и дубьём на большую дорогу?! А впрочем, поговаривали же, будто в окрестностях Широкополья пошаливают. Почему одним из разбойников не мог оказаться Гриня Шундуков?

И все-таки это глупости! Как бы Гриня ни переодевался, какой длинной бороды ни привязывал бы к подбородку, как ни менял бы голос, он мог обмануть Асю, которая его много лет не видела, или Федора Ивановича, который вовсе никогда с ним не встречался, но не обманул бы кучера и лакея, которые сопровождали невесту Никиты Гавриловича! А кучера Ася заметила сегодня среди тех, кто шел в церковь провожать в последний путь каких-то Прова и Гриню, которые напоролись в лесу на самострелы…

Опять Гриня! Какой же? Шундуков? Или другой? Да нет, это не мог быть Гриня Шундуков, ведь он принадлежал к числу дворовых, ему вовсе нечего в лесу делать!

Надо у Лики спросить, вот что. Спросить у Лики, которого именно Гриню будут хоронить. Она тут долго жила, она всех дворовых хорошо знает. Да и не только в Грине дело – надо просто поговорить с Ликой, успокоить ее, помириться с ней, хотя вроде и не ссорились… Лика страдает, обвиняет всех вокруг себя, но уж Ася-то ни в чем перед ней не виновата!

Прямо сейчас надо пойти.

Ася хотела поправить сиденье, но что-то мешало ему сдвинуться и лечь на свое место. Отложила архалук, склонилась пониже – и обнаружила, что закрыться сиденью не дает уголок какой-то светло-коричневой кожаной сумки.

У Аси словно бы сердце приостановилось… Казалось, она заранее знала, что увидит, когда откинет крышку.

Да, в самом деле – в сундуке лежала хорошо знакомая ей сумка Федора Ивановича, которую он называл чудны́м словом «портэфёй».

Ася схватила сумку, сначала прижала к себе, потом открыла – легко: замочек оказался сломан. Значит, открывал сумку не Федор Иванович: у него был ключик. Внутри множество бумаг… Ася видела их раньше, когда Федор Иванович рассказывал о последней просьбе Василия Петровича Хворостинина и о том, как сделал его дочь законной наследницей. Да, вот обязательство, написанное рукой Данилова, в том, что он, исполняя предсмертную волю Василия Петровича Хворостинина, передает дочери его, Анастасии Васильевне Хворостининой, некую сумму денег (на цифры Ася даже взглянуть боялась!), хранящуюся в Московской конторе Государственного банка. Бумага была заверена московским нотариусом и директором конторы банка. Лежал также вексель для получения денег в Нижградской конторе того же банка с 15 июля по 20 сентября сего года. Ася вспомнила, как Данилов объяснил ей, почему деньги нужно получить именно в этот срок: Нижградская банковская контора находилась на Ярмарке, а Ярмарка работала всего два месяца. Если бы не удалось получить деньги здесь, пришлось бы ехать в Москву.

Обнаружился еще один документ из Московской конторы, подтверждающий принятие от господина Данилова на хранение некоей баснословной суммы и вексель в Нижградскую контору на получение денег частями или всей суммы полностью.

Тут же находился выездной паспорт на имя Федора Ивановича Данилова («двадцати семи лет, росту среднего, имеет глаза карие, волосы русые темные, на левой щеке и лбу шрам»), позволяющий ему пребывание в разных городах и селениях Российской империи с такого-то числа сего года. В боковой графе оказалась вписана «подопечная г-на Данилова, девица Хворостинина Анастасия Васильевна, девятнадцати лет, росту высокого, имеющая глаза серые, волосы русые, длинные; особых признаков не имеющая».

Ася нашла и «Выпись из метрической книги», в просторечии метрику, которая удостоверяла рождение и крещение дочери Анастасии у Василия Петровича и Софьи Ивановны (урожденной Лукашиной) Хворостининых. Метрика была заверена подписью священника, совершавшего таинство крещения, а также печатью волостного правления и епархии. Но в портэфёе оказалась еще одна бумага, при виде которой у Аси замерло сердце: это был список[64] со страницы той самой метрической книги, где с некоторых пор значилась запись о венчании Данилова Федора Ивановича и Хворостининой Анастасии Васильевны… Кривая закорюка, стоявшая внизу страницы, означала, видимо, что здесь руку приложил тот самый попик, который осуществил венчание, сим удостоверив его. И так же, как на метрике Аси, стояли печати волостного правления и епархии.

Господи боже! Да как сюда попал портэфёй?! Сколько помнила Ася, Данилов сел в карету, когда начался дождь, держа в руках ружье и эту сумку. Ружьем он так и не успел воспользоваться – лишился чувств от удара по голове. Сумка осталась в карете. Ася про нее и думать не думала!

Кто забрал ее оттуда? Кто спрятал здесь?

Гриня Шундуков, которому отлично известна тайна кресла? Гриня Шундуков, который может войти в барский кабинет в любую минуту, ни у кого не вызвав недоумения, ибо уборка здесь ему по штату положена? Значит, в церкви был он! Он или не он напоролся на самострел в лесу, уже неважно. Важно другое: откуда Гриня мог знать, насколько драгоценны эти бумаги?

А может быть, Лика? Лика, убегая из кареты, прихватила сумку, поняв, что она почему-то важна?

Ну нет, вряд ли. Ведь в сумке лежит список венчальной записи. А венчание свершилось потом, позже. Лика уж точно не могла до того, как сбежала из кареты, спрятать в сумку эту бумагу! Хотя, возможно, ее подложили потом.

После того, как были поставлены необходимые печати.

Кто? Кто подложил список? Кто позаботился о печатях?!

Ася почти с ужасом смотрела на эту бумагу. Она мало что понимала в тонкостях наследования, но знала, конечно, что родителям наследуют дети, мужу – жена… У Федора Ивановича Данилова нет никого, кроме Анастасии Васильевны Хворостининой, его венчанной жены. Значит, если он все же убит, Ася обладает и его состоянием. Она теперь баснословно богата!

Но радости эта догадка Асе не прибавила. Напротив – стало страшно! Зачем ей такие огромные деньги? Что с ними делать?! У кого просить помощи?

Ну, наверное, желающие помочь найдутся. Ведь теперь она как невеста ценится ровно вдвое дороже, чем раньше. И человек, который когда-то отверг Асю, потому что она была дочерью ссыльного, а потом снова признал, когда она разбогатела, мог захотеть приумножить ее состояние в два раза, чтобы Широкополье тоже разбогатело в два раза.

Кто этот человек? Никита?..

Ася невесело усмехнулась. При всей своей любви к Никите она понимала, что он прежде всего не влюбленный мужчина, а послушный сын своего отца. И как ни горька была эта мысль, она не огорчила Асю, а напугала еще больше.

Отец Никиты!

Ася зажмурилась.

Никита не так умен и хитер, как Гаврила Семенович. Он не смог бы задумать эту хитроумную интригу: жениться на вдовушке-невесте, в одночасье баснословно разбогатевшей. Вот именно – в одночасье! Все следовало проделать с невероятной скоростью. Устроить это Никита в жизни не ухитрился бы, а главное – он еще и ленив. Тут же требовалась расторопность, которой он никогда не обладал.

Да, Ася почти не сомневалась: всю случившуюся аферу мог измыслить и устроить только один человек – Гаврила Семенович Широков.

Именно он беспощадно распоряжался жизнями сына и племянника… нет, двух своих сыновей, если Юрий и в самом деле был его сыном; распоряжался жизнями дочерей его бывших друзей, Хворостинина и Болотникова; тасовал их судьбы, словно это были карты в его колоде. На их чувства и желания он не обращал никакого внимания. И ведь именно Широков написал донос на Василия Петровича Хворостинина, отца Аси!

Итак, измыслена интрига. Исполнение Гаврила Семенович доверил своему младшему сыну – Юрию. Или племяннику – неважно! Разница в возрасте у Юрия с Никитой совсем невелика, но, наверное, Гаврила Семенович считал Юрия более толковым и решительным, доверял ему больше, чем Никите. Но что-то случилось, что-то сбилось, и Юрий погиб; его сообщники тоже.

Очень может быть, Никита вообще ничего не знал о баснословном приданом своей невесты. Открыть эту тайну ему, очевидно, хотели только после свадьбы. Асе отчаянно хотелось бы поверить в это!

Но неужели Гаврила Семенович не понимал, что Ася не сможет выйти за Никиту, если не будет совершенно точно знать, что ее венчанный супруг мертв? А если она об этом не узнает, весь злодейский замысел теряет смысл. Или Ася молчит – и тогда Широковы получают только ее приданое, только наследство ее отца. Или она признается, что была обвенчана с Даниловым, но тогда, чтобы выйти за Никиту, она должна увидеть труп супруга, и мало того – увидеть этот труп должны и другие люди, а также полицейские власти, чтобы удостоверить ее вдовство. Чтобы признать ее баснословно богатой вдовой…

Ася выронила портэфёй и схватилась за голову. Кажется, никогда в жизни ей не приходилось думать так много, так напряженно и так связно. Она никогда не позволяла себе предаваться длительным размышлениям о своей судьбе, потому что они всегда были настолько печальны, что на глаза наворачивались слезы, и не просто наворачивались, но и лились, а слезы плохо помогают мыслить ясно.

А вот сейчас словно бы высветился вопрос, над которым, конечно, ломает голову Гаврила Семенович: как дать понять Асе, что ему известно о венчании, но не выдать при этом себя, своего участия в жестокой интриге? Но кому еще интрига сия могла быть выгодна до такой степени, что непременно надо было ее организовать, поставив под угрозу жизни людей?!

Может быть, Юрию? Может быть, Гаврила Семенович тут вообще ни при чем? Может быть, в самом деле все устроил Юрий? Или Гаврила Семенович старался ради Юрия? Что, если Широков-старший хотел видеть своим наследником именно его, а не Никиту?

Но как Юрию следовало действовать тогда? Убить Данилова, чтобы Ася получила его деньги; потом убить Никиту, жениться на Асе, потерявшей голову, утонувшей в слезах после почти одновременной гибели мужа и жениха, потом отправить ее вслед за ними обоими на тот свет и жениться на Лике?

А вот это неизвестно… Неизвестно, кого хотел бы видеть Широков своей снохой. Лика слишком строптива, слишком ехидна и умна.

Была ли она замешана в этой авантюре? Асе вспомнился внезапный приступ болезни Лики в дороге. А приступ, сваливший Марфу и вынудивший ее остаться в городе? Что, если Лика подлила своей излишне расторопной горничной какого-нибудь зелья, чтобы та не смогла поехать в Широкополье? В самом деле, зачем Юрию и Лике лишние свидетели – да и лишние трупы, в конце концов? Марфу пришлось бы убить, чтобы потом не болтала чего не следует. Кучер и лакей, конечно, были с разбойниками связаны… А что значили эти слова Лики, в горячке брошенные, когда Никита и Ася пришли ее навестить: «Ты всё получаешь: и все наследства, и Никиту…»

Все наследства!

Ася сочла это просто обмолвкой или преувеличением, потому что думать тогда не думала о своем двойном наследстве. Но это была вовсе не обмолвка.

Лика знала! Знала о случившемся, знала о венчании.

Лика… что-то еще было связано с ней, но сейчас Ася не могла вспомнить. Надо было думать о другом.

Каким образом Лика узнала о свадьбе? Да таким, что Юрий предупредил ее заранее! Наверное, нарисовал самую радужную картину их будущего, когда с пути уберут всех, кто мешает: Данилова, Никиту, Асю…

Нет, от Лики лучше держаться подальше! А сейчас нужно как можно скорей уйти отсюда.

Ася подхватила сумку, прижала к себе, бросилась было к двери, но замерла.

Если пропажу обнаружат, непременно подумают не на кого-то другого, а на нее. Хотя почему?.. Анисья сама говорила, что будет врать: мол, видеть Анастасию Васильевну не видела и знать не знает, куда она пропала. Кто догадается, что она побывала в кабинете?

И все же… И все же пусть тот, кто украл портэфёй с драгоценными бумагами, подольше пребывает в уверенности, что он надежно спрятан и лежит на месте.

Да он и останется на месте. Но только сам портэфёй!

Ася мгновенно выгребла содержимое – и чуть не рассыпала листки, потому что среди них мелькнули какие-то переплетенные веревки с привязанным к ним камушком. Нет, это не камушек, а крошечная золотая фигурка. И это не простые веревки, а браслет… браслет Ульяна, тот самый браслет, которым ворожил слуга и друг Данилова, желая Асе счастливой жизни, приговаривая: «Шаман и его волшебство сопровождают человека от рождения и до смерти!» – и молился каким-то тунгусским божествам по имени Мудан дэ Буга Санарин…

Не больно-то счастлива Ася, но она хотя бы жива, а Данилов и сам Ульян?! Что с ним случилось, почему веревки, из которых сплетен браслет, испачканы кровью?

Ася с трудом перевела дыхание. Шаманский браслет словно бы подсказал: она имеет дело не только с очень хитрым, но и с очень опасным, безжалостным человеком, и если Гаврила Семенович Широков не пощадил Юрия, то не замедлит расправиться и с ней. А ведь слезы лил, притворщик… лжец!

Широков может подкупить власти – ведь он со всеми на дружеской ноге, вон как быстро спроворил печати на венчальной бумаге! – и получить свидетельство о смерти Данилова. Потом чем-нибудь опоит Асю, и ее повенчают… с кем? Юрия уже нет. Значит, с Никитой?

Сможет ли он оказаться достаточно сильным и честным, сможет ли противостоять ужасным замыслам своего отца, который окровавленными руками будет благословлять сына и Асю?

Ах, боже, да что же это она по-прежнему стоит посреди этого кабинета, этой ловушки?! Бежать отсюда! Но сначала…

Ася выдвинула нижний ящик письменного стола, где, насколько она помнила, всегда лежали тщательно переплетенные расчетные книги за многие годы. Гаврила Семенович был очень внимателен к ведению бумаг и содержанию их в порядке. Он любил повторять, что бумага и погубить может, и спасти. Ася достала книгу десятилетней давности, вырвала из нее с десяток листов и вложила их в портэфёй Данилова. Наклонилась над открытым сундуком, чтобы положить сумку обратно, – и вдруг заметила то, на что не обратила внимания раньше: сундук был набит холщовыми мешочками. Открывать Ася их не стала, однако на ощупь поняла, что в некоторых лежат монеты, а в некоторых украшения: серьги, кольца, ожерелья.

Тошнота подкатила к горлу. Теперь Ася знала, кто грабил путешественников на дорогах около Широкополья. Сюда не посылали воинских команд для розыска разбойников. Это значило, что Широков и впрямь в сговоре с полицией и военным начальством. Наверняка им что-то перепадало с этих грабежей. Значит, пожаловаться будет некому. Значит, Асе не на кого рассчитывать – только на себя!

Ох, Гаврила Семенович, ох, руки его загребущие! Мало было ему грабежей невинных людей – захотелось завладеть богатством дочери им же погубленного бывшего друга…

Однако теперь уж точно надо скрыться, да поскорей. Ася вложила в кресло сумку, прикрыла сиденье архалуком, поставила на место стул, поправила сдвинутое пресс-папье, чтобы здесь все осталось в таком же порядке, в каком было. Присмотрелась к двери. По старым временам помнила, что открыть ее изнутри было очень просто: достаточно сдвинуть защелку.

Ася положила окровавленный шаманский браслет в карман. Бумаги спрятала под платье, плотно перетянув талию поясом. Маскировка вышла неважнецкая – ясно, что лучше не попадаться никому на глаза, пока не доберется до своей комнаты.

Дом был пуст, в коридорах никого – наверное, служба в церкви все еще продолжалась. Но вдруг раздались чьи-то быстрые шаги, чьи-то голоса. С перепугу Ася не смогла угадать, кто с кем разговаривает, но на всякий случай бросилась в сторону и спряталась за открытой настежь дверью. Мимо вихрем пролетела Марфа, за ней колобком – вернее, большим увесистым колобом! – катилась Антонида, приговаривая:

– Санька рассказала, сама-де ушами своими слышала, как Сёмушка ревмя ревел, а Анисья утешала его: мол, не бойся, никто теперь не помешает твоим отцу да матери друг с другом счастье найти, потому что она, Анисья, разлучницу злую погубила.

– Господи! – вскричала Марфа. – Да что же эта дура-дурища сделала?!

Женщины ворвались в какую-то комнату совсем рядом с той, около которой пряталась Ася, и она вспомнила, что раньше это была детская.

– Ой, тише, тише, Сёмушка спит! – послышался испуганный оклик Анисьи, но ее прервал хлесткий звук пощечины, потом другой. Прачка что-то бормотала, захлебываясь слезами, но Ася ничего не могла разобрать.

Наконец Анисья вылетела в коридор – щеки вспухли, на них алели отпечатки широких ладоней.

– Веди нас в сад, поганка! – прошипела Марфа, выскакивая следом.

Антонида, охая, семенила позади, причитая:

– Да остановись ты, Марфенька, ну не поспеть за тобой, все-то тебе досмотреть нужно!

– А как за всеми вами не досматривать?! – донесся возмущенный Марфин голос. – За всякой малостью глаз нужен! Вон отправилась телега с напитками застольными без меня, недосмотренная, неустроенная, так почти корзину стекла битого привезли. Что ж, самогон на свадебный стол ставить будем?!

Ася споткнулась, услышав это, но медлить было некогда. Вихрем пролетела к себе, сорвала платьице, кое-как завернула бумаги Данилова в тонкую шаль, наугад выхваченную из узла с еще не разобранным приданым, спрятала под свою подушку, туда же сунула окровавленный браслет Ульяна и упала в постель за мгновение до того, как отворилась дверь.

Закрыла глаза, постаралась утихомирить всполошенное дыхание, сделала вид, будто спит.

Кто-то сделал шаг в ее комнату. Асю ужас пробрал: кто там? Почему-то чудилось, этот некто пришел, чтобы ее погубить, задушить или зарезать! Страшно было так, что озноб бил. «Наверное, видно, как одеяло трясется!» – подумала она с ужасом.

Но неизвестный человек вышел и прикрыл за собой дверь.

– Что за глупости ты придумала, Антонида?! Она спит, крепко спит! Где Марфа? Где Анисья? Объясните, что происходит? – донесся из коридора возмущенный мужской голос.

Ася привскочила на кровати.

Никита!

– Как так спит? – послышался изумленный голосок Марфы, и дверь снова приоткрылась.

Ася не успела плюхнуться на подушку и зажмуриться.

– Вы спали, барышня? – недоверчиво спросила Марфа.

– Да, а что? – нарочно зевнула и потянулась Ася.

– А давно ли улеглись?

Ася мысленно прикинула, сколько времени заняли ее приключения в подземелье и кабинете.

– Не помню – кажется, всего минуту назад, – пожаловалась капризно. – И еще поспала бы с удовольствием, да вы тут крик подняли. Что случилось?

– Антонида вам обед приносила, а вас не было, – осторожно проговорила Марфа, и Асе стало смешно: Марфа опасается спросить впрямую, в самом ли деле Анисья заживо похоронила барышню Анастасию Васильевну в яме, а если так, то как же эта барышня оттуда выбралась. И конечно, Марфа ждет, что Ася сейчас нажалуется на любовницу своего жениха и мать его побочного сына.

Ну нет! Не дождетесь! Как бы ни была хороша и мила Марфа, как бы замечательно ни относилась она к Асе, ей все-таки нельзя вполне доверять. Она кое-что скрывает от Аси и привирает. Зачем сказала, что приехала на телеге с напитками, если напитки, оказывается, привезли без нее? Это, конечно, мелочь, может быть, обмолвка… Но, как бы там ни было, Марфа принадлежит этому дому, она предана своим хозяевам, и о том, как Ася случайно открыла одну из строго охраняемых и очень опасных тайн этого дома, надо молчать.

– Да я гуляла, – старательно зевнув, сообщила она.

– Аппетит не нагуляла, Асенька? – раздался ласковый голос Антониды, и она вошла в комнату, держа в пухлых руках уставленный мисками и тарелками поднос. – Смотри, супчик грибной, смотри, ножка куриная жареная – ты всегда любила и супчик, и курочку, помнишь? Еще киселька ягодного налила тебе, да с молочком. Вот сюда поставлю. Покушай, милая!

При словах «супчик грибной» Асю едва не вырвало. Сразу вспомнились прачка Аксинья и ее сын Серега, которые поели грибного супчику как раз после того, как мальчишка стал свидетелем нападения на карету. И если он разглядел участников этого нападения, то сделался опасен тому или тем, кто все это устроил. Почему-то только сейчас пришла Асе в голову мысль, что мать и сын были отравлены теми же людьми, которые замешаны в нападении на карету и обвенчали Асю с Даниловым, а потом убили Федора Ивановича и сделали его молодую жену богатой вдовой.

Вдруг вспомнилось, как Варвара Михайловна, когда навещала спасенную Асю, вдруг начала требовать образа́, чтобы немедленно благословить жениха и невесту, а Гаврила Семенович остановил ее. Он сделал это из сочувствия к Асе, еще не пришедшей в себя, или потому, что понимал: еще рано благословлять сына и его невесту, еще столько дел не сделано, еще столько предстоит уладить, еще кое-какие очень важные концы в воду спрятать?..

И тем не менее Гавриле Семеновичу смерть Аси пока невыгодна. Преждевременна! Сначала надо сделать ее законной наследницей Федора Ивановича. Сначала надо удостоверить людей в его смерти. Ну а потом… потом выждать для приличия хоть малое время, прежде чем повенчать ее с Никитой – и отправить на тот свет.

Значит, пока что Ася вполне спокойно может есть грибной суп.

Но ведь Гаврила Семенович явно не приказывал Анисье оставить Асю в той яме. Мать Сёмушки решила погубить «злую разлучницу» на свой страх и риск. От Анисьи надо держаться подальше. А кому здесь можно доверять? Антониде? Она нажаловалась Марфе на Анисью… Но Антонида вообще к Марфе очень расположена, всегда с ней ласкова, слова недоброго не скажет. Марфа тоже Асе сочувствует. Вон как участливо, с жалостью спрашивала: «Кто же вас так испинал?»

Да, но откуда она знает, что Асю именно пинал, изо всех сил пинал коренастый разбойник? Об этом мог сообщить Марфе только тот, кто это видел. А кто видел? Кто там был из домашних, широкопольских?

Кто, кто?!

– Асенька, милая, да ты покушай наконец, ну не дело ведь, чтобы с самого завтрака ни крошки во рту не держать! – настаивала Антонида.

Ася откинулась на подушку:

– Нет, не хочу ничего. Посплю. Что-то устала, голову ломит.

– Голову ломит к ненастью, – мягко промолвила Марфа. – И впрямь – поспите, барышня Анастасия Васильевна!

На самом деле Асе хотелось есть. Но она боялась, что, пытаясь усесться поудобней, нечаянно сдвинет подушку – и тогда Марфа с Антонидой увидят небрежно завернутые в шаль бумаги из сумки Данилова. Вот тут уж Асе не выкрутиться, тут-то ей не вывернуться! И даже если удалось бы хоть на время отвести глаза обеим служанкам, Смотня Антонида непременно ляпнет где-нибудь о каких-то загадочных бумагах под подушкой у барышни.

Пока Гаврила Семенович уверен, что Ася не понимает цели ее венчания с Даниловым, пока уверен, что она и в делах наследования ничегошеньки не понимает, до тех пор она в безопасности.

Что сделает Широков, если узнает о похищенных бумагах и догадается, кто мог это сделать? Установить это очень просто: всего-навсего поверить словам Анисьи об оставленной в яме барышне. Выбраться Ася могла только одним путем: пройти через подземный ход до кабинета, а там уж… а там уж кто знает, до чего довело ее любопытство!

Например, до того, чтобы открыть кресло-сиденье, секрет которого она знает с детства.

Просто из любопытства открыть. И обнаружить то, что там лежало.

Итак, что сделает Гаврила Семенович?

Асю при одной мысли о последствиях охватил такой ужас, что она уткнулась лицом в подушку, натянула одеяло на голову и замерла.

Рука ее украдкой проскользнула под подушку, стиснула окровавленный браслет.

Антонида тихонько ворчала, собирая нетронутую еду на поднос. Марфа вдруг шепнула:

– Оставь еду, Антонида. Поспит барышня, тогда и откушает.

Антонида кивнула, поставила поднос на табурет и вышла. Марфа задержалась в дверях, глядя на лежащую ничком «барышню Анастасию Васильевну».

Марфе так хотелось рассказать ей обо всем, что знала! Давно хотелось! Но пока это было не ко времени.

«Пусть поспит спокойно, – подумала она. – Успеет еще намучиться!»

И вышла, тихонько притворив за собой дверь.

Часть третья. Весь мир театр

– Переписчица! – взревел Бурбон.

Как и положено трагику, он умел не крикнуть и даже не завопить, а именно взреветь. Бурбон частенько рассказывал, как во время безденежья хаживал в трактиры и декламировал «почтенной публике» монологи из самых что ни на есть патетических пьес, за что его поили, кормили и деньгой одаривали. Пуще всего любил он ярмарочные дни, потому что купчики, обмывавшие удачные сделки, становились в эти дни особенно чувствительны и щедры.

Настоящая фамилия его была Баранов, но иначе как Бурбоном назвать его было трудно. Бурбон кроме актерских исполнял также и обязанности режиссера и предпочитал с подчиненными разговаривать на повышенных тонах. Слушая его, можно было подумать, что именно он управляет труппой, а не антрепренер Петр Петрович Кукушечкин. Впрочем, Кукушечкин был из числа тех, о которых говорят: вода камень точит. Своим тихим голосом мог добиться больше, чем Бурбон – криком. Его боялись прежде всего потому, что актеру, уволенному из Водевильного театра, просто некуда было податься – во всяком случае, в Нижграде.

А между тем здесь еще с конца минувшего века существовал Публичный театр, который принадлежал одному из знатных меценатов и состоял из его крепостных актеров. Собственно, крепостными многие оставались и по сю пору. Меценат предпочитал репертуар классический, внушительный: ставили пьесы Сумарокова, Княжнина, Николаева, из иностранцев Корнеля и Шекспира (переводя его с французских переводов), но и потом, когда на афишах появились комедии Фонвизина, Капниста, когда пришел черед Карамзина и даже Пушкина, все постановки по-прежнему несли на себе печать довольно унылого классицизма, к которому, впрочем, зрители оставались весьма снисходительны. Когда сиятельный покровитель отправился к праотцам, а театр выкупили у его наследников другие господа, имевшие склонность к более легкому жанру, в репертуаре появились и маленькие комедии с музыкой, которые позже стали называться водевилями, однако они все еще оставались редкостью. Тратить деньги на «арфисток» (почему-то именно так назывались артистки в кругу тех, кто приезжал на Ярмарку… сама же Ярмарка здесь звалась чаще «ярмонкой») желали только веселые купцы, да и то в частном порядке, не слишком выставляя это напоказ, ну а меценаты, даже из того же самого сословия, прилюдно старались показывать более высокую «приличность», чем та, которой они обладали в действительности. Именно поэтому отделившийся от Публичного Водевильный театр, вернее, театрик, Кукушечкина жил только сборами, без всяких доброхотских пожертвований, что, конечно, не могло не сказываться на актерском составе. Жить-то на что-то надо даже актерам! К счастью, основной состав труппы принадлежал состоятельной помещице (она владела немалым имением и несколькими сотнями душ крестьян) с совершенно водевильными именем и фамилией: Перпетуя Сидоровна Шикамора. В имении своем она устроила роскошный театр. Вскоре, впрочем, помещица к театральному делу прониклась глубоким отвращением и отправила многих бывших актеров (тех, которые к исконному сельскому труду были решительно не способны) на заработки в отхожий промысел, наказав своевременно платить оброк.

В это время в Нижграде объявился Кукушечкин, и Шикамора пристроила в собираемую им труппу нескольких своих героев, героинь, первых любовников, субреток, травести, резонеров, почтенных отцов, комических старух и представителей прочих амплуа. Они были обучены пению и танцам, хорошо двигались по сцене, и некоторые в самом деле неплохо играли, однако умели только читать, а не писать, то есть переписывать свои роли сами не могли. Дело, впрочем, в те времена считалось вполне обычным. В таких случаях антрепренеры заказывали в типографиях распечатки пьес по числу персонажей, а затем отчеркивали каждому его текст и предшествующую реплику[65]. Однако Кукушечкин был слишком бережлив, если не сказать, что скуп. Он решил нанять переписчика ролей, чья работа, конечно, стоила куда дешевле, чем типографская печать. Кукушечкину, впрочем, даже рубль казался суммой непомерной, потому отыскать согласного гнуть спину за копейки было невозможно. И вдруг Леха Хромоног (сразу следует сказать, что прозвище сие относилось к его детским годам, когда Леха ногу зашиб да и хромал едва ли не полгода, да так и прилипло, а он по доброте душевной нимало не перечил, хотя и следов хромоты не осталось), превосходный комический герой из труппы Шикаморы, отправившийся на два дня в родную деревню, чтобы проведать больную мать, вернулся в сопровождении бедно одетой молодой особы, которая согласилась служить переписчицей за самую малую плату…

Кукушечкин, скрывая радость, сурово спросил, что это за девица и откуда она взялась. Леха сообщил: это сирота, с родителями которой госпожа Шикамора до самой их недавней смерти состояла в самых дружеских отношениях. И Перпетуя Сидоровна, конечно, будет благодарна господину Кукушечкину за оказанную любезность…

Приведенная Лехой переписчица была, видимо, и впрямь погружена в глубокую печаль от своих потерь, поскольку почти не выходила из плохонькой каморки, которую выделил ей Кукушечкин в актерском доме, обычно называемом попросту «жилухой» (там ютились все крепостные госпожи Шикаморы; свободные же предпочитали снимать жилье в городе), и прилежно гнула спину над листами бумаги от света белого до поздней ночи, засиживаясь при свечах, пока перо не выпадало из рук.

– Переписчица! – снова взревел Бурбон, и в ответ послышались торопливые и вместе с тем осторожные шажочки по мосткам, проложенным от актерских уборных к сцене. Были мосточки не больно-то надежны и, прямо скажем, ходуном ходили всякий раз, когда по ним надо было пробежать. Поэтому передвигаться приходилось с осторожностью.

Девушка, выбежавшая на сцену, выглядела существом, совершенно чужеродным этому искусственному, раскрашенному миру. Одета она была в сарафан и сорочку, какие носят деревенские девки или служанки в недостаточных домах. На эту одежду актрисы Шикаморы смотрели с таким презрением, словно они выросли не в деревнях и сами не нашивали то же самое, переодеваясь лишь для сцены. Однако, отправив их в город, помещица расщедрилась на два вполне городских платья каждой актрисе и на сюртучок с панталонами для каждого актера, рассудив, что по-деревенски одетые лицедеи отпугнут зрителей, испортят театру репутацию. Вольные же умудрялись худо-бедно одеваться на свое невеликое жалованье.

Волосы переписчицы были заплетены в косу, которая свободно вилась по спине, обозначая ее девическое состояние (актрисы, даже незамужние, жгли волосы щипцами, а если уж плели косы, то лишь для того, чтобы уложить их позатейливей – в короны, например).

– Наконец-то, – проворчала госпожа Мокрова, носившая, впрочем, на театре фамилию Маркизова. – За смертью посылать!

Переписчица виновато опустила глаза, хотя бросилась на зов, едва до ее каморки долетел зычный глас Бурбона. Она с первых дней своего пребывания в Водевильном театре усвоила, что спорить и пререкаться с этой публикой не стоит: каждый существовал в своем выдуманном мире не только во время представлений, но и в жизни, и вторгаться в мир этих фантазм[66] было не только бессмысленно, но порой и опасно.

– Ну что, готовы списки? – грозно вопросил Бурбон.

Девушка поспешно начала раздавать актерам принесенные листки. Это были списки ролей для нового водевиля «Лизины чулочки», который только что перевел с французского текста «Les bas de Lise»[67] сам господин Кукушечкин. Посвятив жизнь театру, он немало поднаторел в выборе эффектных пьес, да и переводчиком стал недурным – благодаря очень приличному знанию французского языка. Что скрывать, в ту пору именно остренькие, пряные сюжеты водевилей de la douce France[68], переложенные на русский язык, достигли особенной популярности, хотя, надо отдать справедливость господину Кукушечкину, он предпочитал называть героев русскими именами, давать им русские фамилии и вообще несколько переиначивать действие на отечественный манер. Имя главной героини нового водевиля ему переделывать не пришлось: что Lise (Лиз), что Лиза – la même chose[69], однако с другими персонажами Кукушечкин дал себе волю: драгунский капитан Дальбер сделался гусаром Весельчаковым, денщик Весельчакова – Андрюхой, башмачник Кольман – Гвоздиковым, а его помощник Виктор – Петькой.

– Ну и каракули у тебя, Нюрка! – проворчал Бурбон, пренебрежительно вглядываясь в аккуратные строчки.

– Какая она вам Нюрка, господин Бурбон? Аней ее зовут, Анютой, а вовсе не Нюркой, – вспыхнул Леха Хромоног.

– Коли станешь спорить, – воинственно повернулся к нему Бурбон, – госпоже Шикаморе отпишу! Она тебя мигом из театра заберет и на промысел отправит.

– Да не откажусь, – ухмыльнулся Леха. – Я уже в извозе служил, хорошие деньги зарабатывал, а первое дело – наслаждался жизнью. Ездишь себе по улицам, с лошадушкой беседуешь, и никто над ухом не орет, вроде вашего вашества. Так что пишите ябеду – только порадуюсь!

Когда Леха упомянул про извозчика, на вечно бледном и вечно унылом лице переписчицы мелькнула улыбка, и это редкое явление повергло Поля Леруа (на самом деле его звали Павел Лепехин, однако амплуа первого любовника требовало, конечно, галлицизмов!) в приятную, волнующую дрожь.

– Нет слов, порадуешься, – издевательски прищурился Бурбон, который, будучи тщедушным и малорослым (да-да, могучим у него был только голос!), терпеть не мог статного, широкоплечего Леху. – Только ведь ваша барыня, сам знаешь, как отвечает на всякую на вас ябеду. У нее разбор короткий: виноват – не виноват, а в рогатки изволь – или на конюшню, под розги. Ну а потом иди, конечно, в извозчики, только подумай, каково тебе будет сидеть на афедроне[70], в кровь исполосованном?

– Не надо, пожалуйста, не надо, – испуганно прошептала переписчица, передавая Лехе список его роли, и Хромоног, которому за дерзким словом никогда не приходилось лезть в карман, прикусил язык.

На самом деле он не сомневался, что барыня его пальцем не тронет, однако Аню зря пугать ни за что не хотел.

Поль сделал движение, словно выхватил шпагу, и направил воображаемое «острие» на Бурбона:

– Извольте обращаться любезно с мамзель Аннетой!

– Выгоню! – взревел Бурбон, который ненавидел этого признанного красавчика, поскольку самому-то приходилось злоупотреблять гримом, чтобы сделаться мало-мальски пригляднее, а внешности Поля даже приклеенный нос в водевиле «Турецкая султанша, или Верная жена» не вредил.

– Да на здоровье! – сделал Поль столь опасный passe[71] воображаемой шпагой, что Бурбон отпрянул и едва не упал навзничь. – Меня, кстати, не вы нанимали, а господин Кукушечкин. Вряд ли он поблагодарит вас за то, что «первый любовник» вашими стараниями ушел к Антоныч-Рудковскому. Уверен: после этого мсье Кукушечкин сделает вашу физиономию еще неприглядней.

Антоныч-Рудковским звали антрепренера городского Публичного театра, и всем было известно, что его «первый любовник» недавно покинул труппу, решив поискать счастья в Москве. И появление Антоныч-Рудковского на двух последних спектаклях Водевильного театра лишь подтверждало его интерес к Полю.

А тот продолжал грозиться:

– Но Аннеточку я вам не оставлю: заберу с собой. Там, правда, не переписчица, но хорошая швея нужна, да у нее все в руках горит. Вечно кружева кому-нибудь штопает да юбки подшивает.

В самом деле: переписчица оказалась умелой швеей и никогда не отказывала помочь, если надо было починить изношенный камзол или платье. Крепостные актерки, в городе быстро забывшие, как барыня секла их за нерадивость и лень или сажала со связанными руками, подперев горло рогатиной, были счастливы, когда получали возможность хоть кем-то помыкать. Свободные барышни тоже делали вид, будто никогда в руках иглу не держали.

– Ну, пока мсье Поль еще нас не покинул и не забрал с собой эту непревзойденную мастерицу, пусть она разберет для меня свои каракули, а то я ни слова не могу прочитать! – с брезгливым выражением перебирая странички роли, воскликнула госпожа Мокрова (та самая, что на афишах значилась Маркизовой), желая подольститься к Бурбону.

– Извольте, сударыня, – кивнула переписчица, подходя к Маркизовой, которая играла Лизу. Заглянула в ее листки. – Ваш выход в четвертом явлении. Начинаете после реплики капитана Весельчакова: «Да тише ты! За дверью стоят! Кто там?»

Она приглашающе взглянула на Поля, который исполнял роль этого самого капитана Весельчакова, и тот скорчил страшную рожу, подавая свою реплику:

– Да тише ты! За дверью стоят! Кто там?

– Ах, простите! – прочла Аня реплику Маркизовой. – Я думала здесь живет господин адвокат Перов…

– Здесь, здесь! Он живет здесь! – воодушевленно вскричал Поль (Весельчаков). И так заиграл глазами, обращая взор к Ане, что девушка покраснела и пробормотала запинаясь, словно собственного почерка разобрать не могла:

– Ах, я думала, что ошиблась дверью, увидев военного…

– Ну, довольно, я уже поняла, что написано! – вскричала госпожа Маркизова и вырвала у Ани листки, не в силах более наблюдать огонь в прекрасных глазах Поля – огонь, направленный на переписчицу, а не на ведущую актрису труппы!

Аня повернулась, чтобы уйти.

Глаза Поля погасли, и он подал следующую реплику довольно унылым голосом:

– Я тоже жду приема у адвоката, не тревожьтесь, сударыня. Надеюсь, он скоро придет!

– Здесь ремарка[72]: «Придвигает Лизе кресло», – подсказал Бурбон, глядя в свои странички. – Что ж ты столбом стоишь, Пашка?

Следует уточнить, что Полем этого молодого человека называли только актрисы. Господин Кукушечкин предпочитал обращаться к нему не без издевки «мсье Леруа». Мужская же часть труппы звала его просто Пашкой. То ли по-свойски, то ли пренебрежительно.

– Вы, сударь, видимо, забыли, что раньше читали нам все произведение целиком, чтобы мы могли освоиться с текстом, а уж потом начинались репетиции, – неприязненно проговорил Поль. – Естественно, что сейчас мы с непривычки путаемся.

– Как будет угодно, – пожал плечами Бурбон, который и в самом деле забыл про общую читку. Но поскольку он вовсе не был склонен публично признаваться в ошибках, продолжал держаться строго:

– Для суфлера готов список?

– Да, конечно, – тихо ответила переписчица.

– Где суфлер?!

Суфлер отсутствовал. Все знали, что без косушки и двух соленых огурцов он в будку не садился, и неважно, шла речь о репетиции, о премьере или о многажды сыгранном спектакле. В случае если необходимых продуктов не оказывалось в ближайшей лавке, суфлер отправлялся их искать, а потому непременно опаздывал на репетицию. Вот как сейчас.

– Он в забегаловке на Черном пруду, сейчас сгоняю за ним, – радостно воскликнул Филька Ефимов (по роли Петька, помощник сапожника Гвоздикова) и, ловко спрыгнув в зрительный зал, кинулся к выходу из сарая, именуемого Водевильным театром, крича: – Я живой ногой!

Бурбон взял приготовленную заранее гитару, забренчал только что вошедшую в моду «польку» и приказал госпоже Маркизовой танцевать: хотел разнообразить сцены, в которых было слишком много текста. Она скорчила недовольную гримаску: при хорошем голосе быстрые танцы ей давались с трудом – что и говорить, фигуристой была ведущая актриса Водевильного театра, фигуристой да объемистой!

– Уж лучше я «польскую»[73] спляшу, – предложила она уныло.

Бурбон снисходительно кивнул и начал медленней перебирать струны. Госпожа Маркизова принялась важно выступать по сцене в «променаде» (носок, носок, стопа)[74], поводя красивыми, хоть и чрезмерно полными руками. Бурбон, который уже имел представление о будущих мизансценах[75], указывал ей направление.

Тем временем актер Крюков, игравший сапожника Гвоздикова, попросил переписчицу прояснить ему парочку неясных мест. Девушка села рядом с ним.

– Очень мне эта роль нравится, – признался Крюков.

– Отчего же?

– Да ведь у меня отец сапожничал в Самаре, ну и меня к этому ремеслу готовил. Я ему помогал, а в пятнадцать лет сбежал с бродячим театром, – усмехнулся Крюков. – Влюбился, сами понимаете, в одну куколку раскрашенную. А потом затянуло. Теперь жизни иной себе не мыслю, а все одно – приятно в руки будет взять знакомый инструмент. Уж я на сцене столь достоверную работу изображу, что зритель залюбуется!

– Обязательно залюбуется! – снова улыбнулась переписчица и принялась начитывать ему реплики.

Леха Хромоног уныло поглядывал на девушку и вдруг заметил, что туда же таращится и Поль – причем с таким же тоскливым, безнадежным выражением.

В это мгновение Поль перехватил его взгляд.

Несколько секунд актеры смотрели друг на друга свирепо, но вот Поль невесело усмехнулся:

– Похоже, зря мы с тобой глаза в ту сторону косим.

– Зря, – с нескрываемым сожалением ответил Хромоног.

Поль посмотрел на переписчицу, которая слушала Крюкова-Гвоздикова, и пробормотал с той же невеселой улыбкой:

– Откуда ты взял ее, такую безотказную?

Леха так и взвился:

– А вот попробуй к ней подкатить – узнаешь, какая она безотказная!

– Неужто ты подкатывался – и узнал? – свел брови Поль.

Хромоног взглянул на него снисходительно:

– Я к ней? Да Христос с тобой! Эх, знал бы ты… – На этих словах Леха осекся, подумал немного и пробормотал: – Она мне как сестра, вот те крест святой, что не вру. – Он трижды обмахнулся крестом. – И в мыслях ничего охального не было!

Поль посмотрел испытующе. Не то чтобы он не верил Лехе – верил! Но чувствовал: тот что-то скрывает. И спросил:

– Ты ее давно знаешь?

– Давным-давно! – кивнул Леха, не моргнув при этом честным голубым глазом, хотя и совершено бесстыже соврал. Все-таки о нескольких неделях, минувших со времени его первой встречи с этой странной девушкой, вряд ли можно сказать, что это случилось давным-давно. Зато он знал ее настоящее имя. И еще многое знал о ней! Но об этом, а заодно и о том, где и как они встретились вновь, он никогда и никому не намерен был рассказывать, хотя… хотя эта картина до сих пор стояла у него перед глазами. И то, что Аня рассказала о себе, Хромоног никогда не забудет. Никогда, сколько бы ни прожил!

* * *

Ранним утром (солнце едва взошло) Леха Хромоног выехал из родной деревни в город. Матушка его была больна, и он пользовался любым удобным случаем, чтобы навестить ее. Накануне таких поездок Хромоног обычно обегал односельчан, которые находились в Нижграде на заработках: кто-то зарабатывал деньги актерским мастерством, кто-то извозом занимался, кто-то плотничал или столярничал, кто-то шел в бурлаки; женщины нанимались швеями или вышивальщицами к модисткам, кухарками к артельщикам, посудницами в трактиры, няньками или поломойками к городским господам. В отход Шикамора отправляла только холостых да незамужних крепостных, чтобы не таскались то и дело проведывать семьи; исключение делала лишь для Лехи Полынова, Хромонога тож, который был сыном ее любимой няньки, ну и общий оброк исправно привозил из города. За Полынихой ходила ее дочь, Лехина замужняя сестра, без пригляду старушка не оставалась, за нее заботливый сын мог быть спокоен, однако он все равно норовил при всяком удобном случае наведаться в Раздубово. Так называлось имение Шикаморы – из-за просторных дубовых рощ, окружавших деревню. Там все было связано с дубами: озерко звалось Дубовым, Дубовым именовался глубокий овраг, по дну которого струила свои воды речушка, заслуженно названая Дуболомкой. Обычно меленькая и тихонькая, после дождей, даже самых незначительных, она становилась бурливой и стремительной настолько, что угодившему в нее – скажем, ночью сорвавшемуся с обрыва – выбраться было трудно, а то и невозможно.

Дорога, по которой Леха добирался до Нижграда, шла через лес. Дубовый овраг тянулся в стороне. Хромоног неспешно трясся в допотопных дрожечках, которые Шикамора – по причине все той же любви к своей бывшей няньке – позволяла ему брать в конюшне купца Скурлатова на улице Петропавловской. Скурлатову же принадлежала и кобылка Лиска. В этой конюшне служил еще один крепостной Шикаморы – Мишутка Хомяков.

Стало быть, ехал Леха на дрожечках, ехал да посвистывал, с удовольствием вспоминая, как ему совсем недавно аплодировали на премьере водевиля «Невеста короля – принцу жена». Водевильчик был так себе, но талантливой игрой труппа сделала из него истинный шедёвр![76] Леха исполнял роль молодого развеселого принца, который воспользовался болезнью своего брата-короля: напялил его одежду, корону и уселся на трон. В эту самую минуту во дворец ворвался разгневанный барон, решивший убить короля, который обесчестил его дочь. Баронский огромный меч так напугал принца, что он от имени короля пообещал жениться на девушке. Разгневанный папаша угомонился и убрался восвояси, пообещав вернуться вместе с дочерью в назначенный день. Придворные, бывшие свидетелями этой сцены, не сомневались, что принца ждет ужасный конец, но открыть королю правду никто не решался. Наконец выздоровевший правитель вернулся на свой трон… как раз в тот день, когда барон, волоча за собой рыдающую дочь, явился потребовать исполнения обещания. Однако красавица нипочем не хотела выходить за короля, уверяя, что она влюблена в другого, которого видела только раз в жизни – под покровом ночи, в лесной тиши. И когда появился, чтобы ответить за свое вранье, принц, оказалось, он и есть предмет вздохов юной баронессы! Принц признался, что в одежде простолюдина (он вообще любил рядиться в чужое платье!) встретился однажды с какой-то красавицей, но не знал, кто она такая, ибо девушка убежала немедленно после их краткосрочного свидания. Оказывается, баронесса тоже любила рядиться простолюдинкой… В конце концов все разъяснилось, к общему удовольствию, и завершилось свадьбой!

Словом, это была очередная незамысловатая «комедия ошибок», которые так часто составляют основу водевилей, и Леха потихоньку мурлыкал свои финальные куплеты (довольно-таки entre nous soit dit[77], корявые!):

Красавица моя, тебя люблю сердечно,

Надолго, пламенно, навечно.

Мы будем пылко целоваться…

Ах, я не знаю, плакать иль смеяться!

Тебя, Лилина, так я счастлив отыскать,

Что прямо здесь готов от радости плясать!

В эту самую минуту Хромоног вдруг услышал женский крик, да такой громкий, такой пронзительный, исполненный такого ужаса, что у него мурашки по спине побежали. Перепугался Леха именно потому, что решил: не иначе какая-то баба сорвалась в Дубовый овраг, потому что крик доносился как раз с той стороны. Мигом соскочил с дрожек, закинул вожжи на ветку ближайшего дуба и напрямик ломанул через кусты. Вывалился из леса – и обмер от страха: на краю обрыва лежала, свесившись вниз, девушка в испачканном грязью синем платье и кричала, звала кого-то:

– Ульян! Федор Иванович! Господин Данилов! Ульян! Где вы, где вы?!

Свесилась незнакомка слишком сильно: вот-вот край обрыва, подмытого недавним дождем, сползет вниз, увлекая ее за собой, поэтому Леха кинулся вперед, бесцеремонно схватил девушку, отшвырнул подальше и глянул вниз.

По течению Дуболомки уплывало тело какого-то мужчины в распахнутом коротком зипуне и плисовых штанах, а впереди него волны размывали груду валежника, которая, очевидно, тоже свалилась с обрыва.

За спиной послышался какой-то шум, и Леха резко обернулся – как раз вовремя, чтобы успеть перехватить девушку, которая снова ринулась к обрыву, причитая сорванным голосом:

– Федор Иванович! Господин Данилов! Ульян!..

– Успокойся, – взмолился Леха, прижимая ее к себе и оттаскивая подальше от опасного края. – Поздно. Этот человек мертв. Простись с ним. Ты ничем не можешь ему помочь. Это твой слуга, что ли? Али кто он?

– Это слуга и друг моего мужа, – с трудом выговорила девушка, поднимая голову. – А мой муж… его тоже сбросили с этого обрыва, только раньше. Ульян лежал на самом краю, засыпанный валежником… я хотела вытащить его, но не смогла, он сорвался вниз, в овраг!

Незнакомка забилась в руках Лехи, отчаянно всхлипывая, а он только и мог, что держать ее покрепче. И вдруг до него дошло, что никакая это не незнакомка. Именно ее вез Леха Хромоног с Сенной площади на Ильинку несколько дней назад!

Тогда в театре случился простой – никаких сборов, а время везти оброк госпоже Шикаморе приближалось. Вот Леха, чтобы не проштрафиться, и подрядился на несколько дней в извоз, в конюшни Скурлатова. Как и многие другие извозчики, он стоял на Сенной, ожидая прибытия дилижанса. Тогда и села к нему милая барышня: несколько худосочненькая, на его взгляд, зато с такими чудесными серыми глазами, что Леха не отрывал бы от них взгляда, когда бы не вынужден был сидеть спиной к своей пассажирке. Имя у барышни тоже оказалось удивительно красивым: Анастасия Васильевна Хворостинина. Леха отлично помнил, что доставил ее на Ильинку, а потом дама, встретившая Анастасию Васильевну, потребовала отправляться на Рождественку.

Леха сразу почуял недоброе! На Рождественке, в трактире «Попугай!», служил половым троюродный брат Ванюшка, и он немало чего порассказал Лехе о нравах, царивших здесь. Посетители трактира вовсю трепали языками о том, как они развлекались в близлежащем блудилище. Братан[78] даже показал Лехе этот невысокий деревянный дом, над которым возвышался двухэтажный каменный пристрой с «аннушками». Блудилищем заправляла хитрющая «мадама», которая никогда не жалела хабара для полицейских чинов, чтоб ее не таскали в кутузку за мерзкое ремесло. И когда именно перед этим домом Лехе приказали остановиться, он сообразил, что сероглазая Анастасия Васильевна вот-вот угодит в сети «мадамы», которая притворялась этакой добренькой, а на самом деле была сущей людоедицей.

Хромоног попытался предупредить барышню об опасности, но она только глаза таращила да ушами хлопала. Леха уже приготовился схватить ее, швырнуть в коляску и дать деру, как вдруг появился какой-то ферт с завитыми кудрями, оказавшийся давнишним знакомым Анастасии Васильевны, – и избавил ее от «мадамы». Леха даже приревновал сероглазую простушку, которую ему хотелось спасти самому. Он не оборачивался к своим седокам, однако ни одного их слова не пропустил. Ферт по имени Юрий показался ему пустейшим малым, однако язык у него был подвешен наилучшим образом, и Леха начал всерьез беспокоиться, как бы он милую Анастасию Васильевну не уболтал. Но повезло! Около гостиницы «Купеческой» девушку встретил человек, о котором Леха одно мог сказать: сильный мужчина. Сильный, красивый, бесстрашный! И опасный… С таким соперничать не только Юрию, но и Лехе даже пытаться не стоило. Хромоног повздыхал, конечно, но сразу понял, что этот человек Анастасию Васильевну в обиду не даст.

Леха отлично помнил, как девушка сказала ферту: «Юраша, познакомься с господином Даниловым, другом покойного батюшки и моим опекуном». И назвала его по имени-отчеству – Федором Ивановичем. К тому же Леха не забыл, что это имя звучало в разговоре Анастасии Васильевны с фальшивой госпожой Брагиной, которая потом черт знает кем оказалась.

И вот сейчас она голосит на краю оврага, зовет какого-то Федора Ивановича, называет его мужем…

Острым взглядом Леха поймал слабый золотой блеск на ее руке. Венчальное колечко? Значит, и правда она вышла замуж за господина Данилова?

Да неужели его что-то могло осилить, одолеть?! Но кто ж его убил?

За что?!

От изумления Леха стал столбом, и Анастасии Васильевне удалось выскользнуть из ослабевшей хватки его рук. Она вздохнула, взглянула на Леху запухшими от слез, мутными глазами и чуть слышно проговорила:

– Спасибо, добрый вы человек. Я вас, кажется, где-то видела, но не помню где… – И вдруг отскочила испуганно: – Нет! Вы из Широкополья?! Они вас послали? Догнали меня? Только знайте, что я лучше погибну, но бумаги этим зверям в образе человеческом не достанутся!

Анастасия Васильевна снова ринулась к краю обрыва, да с такой стремительностью, что Леха едва ее не упустил. На счастье, она наклонилась, чтобы подхватить валявшийся на земле плоский сверток, обернутый перепачканной косынкой. И тут-то Хромоног налетел на девушку сзади, стиснул что было сил и крикнул:

– Да Христос с вами! Я ж ведь извозчик! Извозчик, который вас по Нижграду возил! С Сенной на Ильинку, потом на Рождественку, потом в «Купеческую»! Неужто не помните?

Анастасия Васильевна раза два дернулась, пытаясь вырваться, но вдруг затихла, повернула голову, пытаясь разглядеть Леху получше, и пробормотала:

– Помню, кажется. Но борода у вас была, а сейчас нету. Вы мне сказали, что спасаться надо. И еще что-то такое про то, что ад опустел…

– Да сбрил я бороду, – буркнул Хромоног, конфузясь оттого, что соврал: на самом деле была она фальшивая, привязанная, в театре позаимствованная для правдивости образа: какой извозчик без бороды?!

И вспомнил: там, на Рождественке, он крикнул: «Ад опустел! Сюда вся нечисть собралась!» Это была реплика из шекспировской «Бури»[79], переведенной на русский с французского издания, которую когда-то ставила у себя госпожа Шикамора. В этой пьесе Леха играл Ариэля, а иногда Калибана (на все амплуа был мастак, ежели такая надобность возникала). Та постановка ему иногда во сне снилась, он всю пьесу знал наизусть! Нет слов, ему нравились водевили, однако больно уж они были легковесны, натужно веселы, до оскомины порой. Ежевечерне ужимки и прыжки! Поэтому реплики не только из водевилей, но и из высокой классики частенько слетали, выражаясь книжным языком, с уст Хромонога. Впрочем, не он один, но и многие актеры Водевильного театра нет-нет да и ляпали к месту и не к месту заковыристые фразы, то восхищая собеседников, то заставляя их глазами хлопать.

Анастасия Васильевна начала испуганно озираться, и Леха сочувственно спросил:

– Что с вами случилось? Расскажите! Глядишь, помогу чем-то!

– За мной гонятся, – шепнула девушка. – Они меня схватят и опять утащат в Широкополье!

– Так вы из самого Широкополья сюда прибежали?! – вытаращил глаза Хромоног. – Три версты, ничего себе… А почему ж сюда-то?

Анастасия Васильевна покосилась в сторону Дубового оврага, и слезы опять набежали на глаза.

Леха догадался: она откуда-то узнала, что ее мужа и его слугу сбросили в этот овраг, и ринулась сюда, надеясь их спасти.

Бежала она из Широкополья, которое с севера граничило с Раздубовом. Неужто обитатели этого некогда богатого, а потом разорившегося имения причастны к такому страшному преступлению?! Впрочем, почему бы и нет? Леха отлично помнил, как часто именно в окрестностях Широкополья случались разбойные нападения, а госпожа Шикамора под страхом жесточайшей порки запрещала своим крепостным совать носы в соседские дела. Впрочем, Лехе некогда было соваться туда, даже если б захотел: он большую часть времени в городе проводил.

– Да что ж им нужно от вас, широкопольским-то? – развел он руками, но тотчас снова стиснул тонкий стан Анастасии Васильевны, перепугавшись, что она воспользуется мгновением свободы и кинется к обрыву.

Но девушка никуда не кинулась, а только показала Лехе сверток:

– Им нужны бумаги, которые здесь лежат.

– А если вы эти бумаги выбросите, они от вас отстанут? – спросил Леха и логично рассудил: – Может, есть смысл от них избавиться?

На лице Анастасии Васильевны появилась снисходительная улыбка: так взрослые мудрые женщины улыбаются несмышленым любопытным детям.

– Тогда меня убьют сразу, – пояснила она. – Понимаете? Я им нужна вместе с бумагами. А бумаги – со мной!

– Да что в них такое?! – изумился Леха.

Ее лицо сразу закрылось, словно занавесом его задернули. Опустила глаза, попыталась вырваться:

– Пустите!

– Никуда я вас не отпущу! – рявкнул Леха. – Вам надо спасаться! Есть куда пойти? Вы тогда в дилижансе приехали из своей деревни? Может, вам туда вернуться?

– Нет, в Хворостинине не скрыться… Там меня первым делом начнут искать. Не знаю, куда податься. Ну вот не знаю! Нет мне места на свете.

Губы ее снова дрогнули в улыбке. Но теперь это была улыбка до смерти перепуганной девочки, которая бросилась за помощью… к кому? К старшему брату, который однажды ее спас и который снова может спасти!

Хромоног вспомнил, что ферт Юрий называл Анастасию Васильевну просто Асей.

Ася!..

Леха вдруг почувствовал, что готов ради этой девушки на все. Готов увезти ее, защищать как придется… да он умрет ради нее, если нужно.

Никогда с ним такого не случалось!

Вспомнилось вдруг из водевиля «Пронзенные стрелой, или Злая красавица»:

Амур прелестный прилетел,

Стрелой меня пронзил –

От боли умираю,

Но не любить нет сил!

– Ася… – проговорил Хромоног. Сердце так и зашлось от звука этого нежного имени! – Ася, – повторил уже спокойней, изо всех сил стараясь, чтобы голос не задрожал от внезапно накатившей боли, от внезапно обрушившегося счастья любви.

Не хотел ее испугать. Не до того ей, бедняжке. Может быть, потом… Но сердцем чуял: никакого «потом» для него нет, не для него эта девушка, которая только кажется серенькой и незаметной, а для Лехи Хромонога вдруг засияла красотой, словно сказочная птица семицветная. Не для него! Не пустит она Леху в свою жизнь – ну да ладно, он готов хоть рядышком постоять, ожидая мгновения, когда можно будет кинуться на помощь, поддержать, утереть слезы, вздохнуть неслышно, взглянуть на нее хотя бы украдкой…

– Ася, ничего не бойтесь, – проговорил Хромоног собравшись с силами, уже спокойней. – Я знаю место, где можно скрыться, да так, что вовеки не найдут! Поехали со мной. Вон там, – он махнул в сторону лесочка, – лошадь и дрожки. По пути я вам все расскажу. И вы мне расскажете, что случилось. Если захотите, конечно, рассказать, – поторопился уточнить.

Серые глаза прояснились, губы улыбнулись смелей:

– Поехали. Только одну… одну минуточку. Минуточку подождите.

Вывернулась из его рук, снова шагнула к обрыву – Леху словно кипятком обдало от страха: а ну как все же кинется в овраг? – но Ася только наклонилась и сорвала несколько цветочков, росших на берегу: кашек, незабудок, ромашек. Потом, зажимая локтем заветный сверток, выдернула из косы ленту, связала букетик и, размахнувшись, бросила в овраг.

Положила цветы на могилу, понял Леха. Да чего ж тут не понять?!

Дуболомка тотчас повлекла цветы вслед за уже далеко унесенным телом Ульяна.

Ася перекрестилась, поклонилась, вздохнула тяжело, прощально; подобрала косы и повернулась к Лехе:

– Теперь поехали.

* * *

…Она не понимала, где находится. Может быть, на краю света, может быть, за его гранями. Может быть, ее просто не было на этом свете, а также и на том! Но постепенно она приходила в себя и начинала осознавать, что это все-таки не ветер шепчет или шумит рядом с ним – это раздается знакомый голос, произносивший слова на чужом языке:

– Эда-кэ си хукланни, эдэ? Тэгэ-кэл! Илкэл дэ нэнэкел! Мудан дэ Буга Санарин, Бега дэ Дылача, дылача юксэн дэ дылача иксэн, Хэлгэн, бэлэ-ми!

И еще много чего непонятного говорилось, однако среди прочего прозвучали слова, которые Ася слышала раньше – от Ульяна слышала: Мудан дэ Буга Санарин.

– Ульян! – прошептала Ася сквозь сон, еще крепче сжимая под подушкой окровавленный шаманский браслет. – Ты жив? А Федор Иванович?..

Ответа она не получила, но, как ни тих, как ни робок был ее зов, кто-то на него отозвался.

Ася увидела какое-то существо с белым неразличимым лицом и бесформенным телом. Оно было облачено в розовый балахон с красной кружевной оборкой. Если Смерть могла надевать на себя такие наряды, то это была она!

Ася села, зажав рот руками, чтобы сдержать крик ужаса, потом начала торопливо креститься, прогоняя жуткий сон.

Огляделась, осознавая, что находится в своей спаленке в Широкополье. Ну да, как легла отдохнуть после страшных открытий, сделанных в кабинете Гаврилы Семеновича, так и проснулась только что, уже среди ночи.

Крепко спала – Антонида заходила, унесла нетронутую еду, Ася ничего не слышала.

Сунула руку под подушку – похищенные бумаги здесь, браслет Ульяна на месте.

Она пыталась забыть сон, однако красная, словно окровавленная, кайма платья неведомого существа маячила перед глазами. Причем Ася знала, что уже видела эти кружева, видела совсем недавно – не далее как нынче днем!

Вспомнила: они с Никитой выходили из комнат Лики, а та словно с ума сошла, кричала невесть что, бранилась, обвиняла и Никиту, и Асю в гибели Юрия. Оскорбленный Никита поволок Асю к выходу, но та обернулась на пороге и заметила, как Марфа поправляет занавеску, за которой, очевидно, висели Ликины платья. Из-под занавески виднелось красное кружево. И Ася подумала, что вроде бы такое платье было среди тех, которые она подарила Лике еще в Нижграде.

Ну конечно! Именно в этом платье Лика отправилась в дальний путь в карете, в нем сбежала от разбойников, в нем пробиралась через лес в Широкополье. Марфа говорила, барышня-де оборвалась вся, от платья одни лоскуты остались. Но то кружево, которое виднелось из-под занавески, выглядело вполне целым…

Нет, конечно, это другое платье. Просто очень похожее!

Ася прилегла было, глубоко дыша и пытаясь снова уснуть, но беспокойство так и грызло, оно заставило вскочить и кинуться вон. Однако девушка тотчас вернулась: оставить бумаги Данилова рискованно, придется нести с собой. Но не в сорочке же бегать по дому, хотя уже темно, прислуга, конечно, залегла спать, да и баре разошлись по опочивальням.

А может, и не идти никуда?

На миг Асю охватила нерешительность – забытая было, но такая уютная, такая привычная, такая ласковая: да пусть творится все, что должно сотвориться, да пусть происходит все, что должно произойти, а она вернется в постель и станет…

Что делать станет? Спокойно ждать решения своей участи? А кто ее решит? И как?

Всплыло перед глазами залитое кровью лицо Данилова.

Нет, будь что будет, Ася должна наконец узнать, что здесь происходит!

Надела на запястье браслет Ульяна, коснулась губами обручального кольца, взмолилась: «Господи, помоги, спаси и сохрани! Батюшка, матушка родимые, помогите! И вы, кто бы вы ни были… Мудан дэ Буга Санарин… дайте сил!»

Подбежала к развешанным Антонидой нарядам и при свете лампадки торопливо отыскала синее бархатное платье. Застежки у него располагались не на спине, а спереди. Его легко было надеть самостоятельно, без посторонней помощи.

Оглядевшись, увидела на подоконнике выпуск «Вестника Европы» аж за двадцатый год, весь мухами засиженный и запыленный. Без зазрения совести отодрала картонную обложку от сброшюрованных страниц, пинком отправила их под кровать, листки из даниловского портэфёя вложила в обложку, обернула ее косынкой. Драгоценный сверток Ася подвязала под широкой юбкой. Разглядела стоящие в углу козловые башмачки, в которых ехала из Нижграда, – надела их.

Оглянулась на пороге. Как будто ветром повеяло, вещим ветром – что-то подсказало Асе: в эту комнату она уже не вернется.

Выскользнула в коридор, пролетела пустынной анфиладою, радуясь, что покои старших Широковых находятся в противоположном крыле здания. Миновала темную, мрачную, словно бы насторожившуюся портретную – и замерла около приотворенной двери Ликиной комнаты.

Заглянула – пусто, свеча горит на столике около несмятой постели…

Ася проскользнула в дверь, схватила свечу, подскочила к занавеси, прикрывавшей платья, отдернула ее, осветила красное кружево.

То самое платье! То самое! А вот и жирное пятно на подоле – сюда Лика уронила кусок жареного мяса, когда остановились пообедать в дороге. Ну, помято оно, ну, кружево немного испачкано, но не порвано тем паче в лоскуты!

Ложь. Вся эта история с Ликиным бегством от разбойников – ложь.

Да почему здесь, в Широкополье, столько лжи?!

Вдруг легкие шаги прошелестели за дверью и в комнату вбежала Лика.

Свечка задрожала в руке Аси.

Тени исказили измученное, заплаканное лицо Лики.

– Заметила, значит, платье, – проговорила она дрожащим, охрипшим голосом. – Я знала, что ты не так проста, что ты глаза рано ли, поздно откроешь… Но на свою беду ты их открыла, Аська! Беги отсюда – беги, пока не поздно. А то они и тебя сбросят в Дубовый овраг, как того сбросили, кто минувшей ночью под окошками шастал.

– Кого сбросили? – выдохнула Ася, чувствуя, как немеют губы. – Кто шастал?

Лика взглянула на ее запястье. Рукав платья завернулся, открыв браслет Ульяна. Лика указала на него пальцем:

– Нашла? И неужели до сих пор ничего не понимаешь?!

– Не понимаю…

Лика усмехнулась невесело, подошла, вынула свечку из Асиных задрожавших пальцев, вернула на столик и угрюмо буркнула:

– Как была дурищей, так и осталась. Ладно. Уйди. Видеть тебя не могу!

Схватила Асю за плечи, подтолкнула к двери, но вдруг повернула к себе, стиснула ее руки, зашептала, давясь слезами:

– Прости! Прости меня, Асенька! Умоляю: беги из Широкополья, Христом-богом прошу: беги!

– Лика, ты что? – изумленно пролепетала Ася. – О чем ты говоришь? Ну объясни хоть что-нибудь, миленькая!

– Уйди, говорю, – грубо бросила Лика, отдергивая от нее руки и отскакивая с выражением отчаяния на лице. – Ничего я тебе объяснять не буду! Лучше спроси… вон хоть у Марфы спроси! Она тебе все объяснит! Она много знает. Ох как много!

И, с силой вытолкнув Асю вон, захлопнула дверь.

Ася постояла, схватившись за виски – вдруг заломило голову до невыносимой боли.

Что все это значит? При чем тут Марфа?! Впрочем, Марфе и впрямь многое может быть известно. Она из тех, что в яйце иглу видят! Только где сейчас найти можно Марфу? В девичьей, наверное?

Ася медленно побрела к боковой лестнице, ведущей вниз, к людским. На миг замедлила шаги около Никитиной опочивальни. Он не спит – слабый свет просачивается из-под неплотно прикрытой двери.

А не зайти ли к нему? Не спросить ли о том, что происходит, что значат все эти тайны, которые обрушились на Асю сегодня?

Нет, нельзя, неловко! Невесте зайти ночью к жениху – да мыслимо ли такое?! Девице – к мужчине?!

Ася уже шагнула было мимо, как вдруг услышала задыхающийся разнеженный голос:

– Надобно со свадьбой твоей поспешить, Никитушка, как мне ни горько.

Словно кипятком в лицо плеснули – это был голос Марфы!

И в ответ прозвучал обиженный шепоток Никиты:

– Как это… как это ты можешь… немедля? Я ж тебя только что так драл, что едва кровать не развалилась, так тебе вдул, что из меня самого дух вон, а ты сразу про мою свадьбу с этой рыбой малокровной?! Мне ведь с ней тоже придется пихаться по ночам! Неужто ты этого хочешь?

Асю шатнуло к стене. Ноги подогнулись; она сползла на пол. Надо было бежать отсюда, бежать… но не было сил даже шевельнуться.

– А что делать, Никитушка, родненький? – шумно вздохнула Марфа. – Она хоть и дура набитая, Аська твоя, но, сдается мне, подозревать кое-что начала. Поумнела никак? Смотрит иначе… Настороженно смотрит! Как бы не начала вопросы ненужные задавать. А того хуже, если сама искать станет. Хорошо, что мы все следы замели, и Аксинью с мальчишкой заставили молчать, и прочих тоже, и церковь сожгли.

– Конечно, – зевая проговорил Никита. – Ничего от церкви не осталось, словно и не было ее. Бурелома поверх пожарища навалили. А тех наших людей, кто мне помогал, я так застращал, что не решатся даже пикнуть!

– Хорошо… – промурлыкала Марфа. – А теперь слушай, Никитушка. Придется Аське рассказать про Данилова. Рассказать, что он сдох! Нельзя дольше медлить со свадьбой! Тревожно мне… Завтра и начинай с ней все эти тары-бары-растабары. Все помнишь, о чем договорились?

– Помню, – тяжело вздохнул Никита.

– Повтори! – приказала Марфа.

– Так, мол, и так, – покорно начал Никита, – вошел я в церковь, вижу: там все мертвы лежат, и Юрий мертв, и Данилов…

– Нет! – раздраженно перебила Марфа. – Ты Данилова в глаза не видел – как мог знать, кто это? Просто какой-то незнакомец. Но ты должен его подробно описать, чтобы Аська не сомневалась: это точно он!

– Да, да, лапушка, ну не злись ты, у меня мороз по коже, когда ты так визжишь! – заискивающе хохотнул Никита. – Ну нет у меня таланта лицедейского, вот и сбиваюсь!

– Да тут никакого таланта не нужно, – пренебрежительно бросила Марфа. – Просто не перепутай ничего. Все, значит, лежат мертвые, а вдруг ты Аську, невесту свою поганую… то есть богоданную, увидел. Валяется бесчувственная, кровью залитая! Само собой, ты едва разума от ужаса и горя не лишился, схватил ее на руки и кинулся спасать-выручать. А потом, когда воротился назад уже с помощью, того незнакомца в церкви уже не было, он пропал.

– Так, а откуда же я узнал, что Данилов точно погиб? – задумчиво спросил Никита.

– Миленок ты мой! – жалобно простонала Марфа. – Ну что ж ты такой беспамятный?! Я же тебе объяснила, что надо говорить! Ты, мол, направился по кровавому следу. Дошел до Дубового оврага и увидел какого-то тунгуса, который сбрасывал вниз тело того самого человека, который лежал окровавленным в церкви! Ну, который Данилов. Значит, тунгус его из церкви унес. Ты выстрелил в тунгуса, он тоже упал – и повис на краю оврага.

– И… что? – нерешительно подал голос Никита.

– Как что? – огрызнулась Марфа. – Ты повернулся да ушел.

– Так, хорошо, – покладисто согласился Никита. – А сумку Данилова я в церкви нашел? Она там на полу валялась, что ли?

– Ну конечно, – усмехнулась Марфа. – Еще хорошо, что этот проклятущий Ульян ее не заметил. Я как раз на нее рухнула, когда он меня подстрелил!

– Если бы ты знала, с каким удовольствием я разрядил бы в него свое ружье! – прорычал Никита. – Как представил, что он мог тебя убить… Да я в него из пушки готов был выпалить!

– Меня так просто не убьешь, голубок ты мой! – хвастливо заявила Марфа. – А тунгус – да, много он нам хлопот доставил! Ворвался в церковь, словно дух из ада, стрелы пускал с такой быстротой и меткостью, что глазом никто моргнуть не успел! Да из ружья палил. Всех положил, всех! И Гриню, и Прова. И Юрия… Кабы не набрюшник, который мне под армяк пришлось навязать, чтоб грудь не выпирала, и меня ты бы нашел бездыханной, как и прочих. Ох, натерпелась я страху! Лежу, из меня стрела торчит, думаю, сейчас Ульян этот распроклятый подойдет посмотреть, прикончил ли меня… На счастье, обошлось. Он над Аськой наклонился – наверное, хотел убедиться, что она жива, потом Данилова на спину взвалил и понес из церкви. Когда он вышел, я выхватила пистолет и хотела броситься следом, выпалить по нему, но потом испугалась: а вдруг промажу? Тогда он вернется и прикончит меня. И не стала стрелять.

– А если Аська захочет труп Данилова увидать? – обеспокоенно спросил Никита.

– Придется ей поверить тебе на слово! – ухмыльнулась Марфа. – Скажешь, мол, труп упал в овраг, его Дуболомка уволокла. Вон какие дожди накануне лились – течением и унесло. А если захочет увидеть Ульяна, пусть идет смотрит, как он на склоне валяется. Небось с прошлой ночи его еще не смыло. Ах, как я хохотала, когда увидела его в окно и пулю в него всадила! Как радовалась! Пусть он из лука стрелок великий, да я получше его из ружья бью! А браслетку его омерзительную ты не выбросил, Никитушка?

– Нет, я ее в сумку даниловскую спрятал.

– Правильно, – хохотнула Марфа. – Хорошо, что ты догадался снять ее с тунгуса. Я этой браслеткой хочу Аську как следует помучить. Буду эту гадость ей подбрасывать, а потом прятать. Она у меня повертится! Жалею только, что не догадались мы ночью зипун с Ульяна стянуть да портки его. Можно было чучелу изготовить тряпичную, рожу нарисовать косоглазую да к Аськиному окну по ночам подсовывать… Впрочем, ничего, найдем одежу подходящую. Еще и Данилова чучелу изготовим! Когда сыграете свадьбу, надо будет как можно скорей ее с ума свести, сначала в смирительный дом отправить, а там и в гроб вогнать. Не хочу я рядом с тобой долго ее терпеть!

– Ну с чего ты так рассвирепела, с чего так ее возненавидела, не пойму? – хмыкнул Никита. – Безобидная дуреха. Мы же благодаря ей разбогатеем несказанно! Не будем больше в темных отцовых делишках пачкаться, поженимся, я признаю Сёмушку, будет наш сыночек в законе расти, в законе и в богатстве…

– Скорей бы! – жадно вздохнула Марфа. – Скорей бы! Надеюсь, на сей раз никто не помешает, как тогда, в Нижграде, когда Юрия черт принес на Рождественку. Сколько хлопот он нам прибавил! Ты должен был Аську тогда выручить, ты! Нет, надеяться можно только на себя! Но не разорваться же, вот и приходится посторонних в помощь брать. А у Лики, сам знаешь, язык без костей. Конечно, она помогла: выяснила, когда именно Аська приедет в Нижград из Хворостинина, потом вместе с Юрием помогла нам устроить аферу с Брагиной, голову Аське заморочить, но не удивлюсь, если Лика Юрия нарочно отправила к дому мадам Сюзанны.

– Зачем? – удивился Никита.

– Небось хотела, чтобы он тебе дорогу перешел. Вдруг бы Аська так расчувствовалась, что ему на шею бросилась, а тебе отставку дала. Тогда бы Юрий с ней повенчался, потом Аську со свету свели, а он бы на Лике женился, – пояснила Марфа. – Так что даже лучше, что его тунгус в церкви пристрелил. Меньше народу под ногами болтается. Чувствую, Лике верить нельзя. Другое дело Тарас, кучер твой. Последний надежный человек остался.

– Вот кого я на дух не переношу, – проворчал Никита. – Ему не верю, только тебе да Северу!

– А я твоего коня на дух не переношу, – фыркнула Марфа. – Он меня тоже. Вечно сбросить норовит, мечется туда-сюда… А Тарас надежный, он метаться не станет, не то что твой коняга или Юрашка покойный!

– А я думал, Юрий тебе нравился! – усмехнулся Никита. – Он сам говорил, что целовался с тобой и лапал почем зря… Каково мне было это слышать?!

– А каково мне будет слышать, как под тобой и Аськой кровать скрипеть будет? – запальчиво прошипела Марфа. – Но я знаю, что так надо, и ревность свою давлю, душу, гоню! И ты гони прочь свою. Самое главное, чтобы никто не спознал про то, что ты на Аське женился, хотя со мной раньше был тайно повенчан. А когда избавимся от нее, мы снова обвенчаемся, да где! В самой большой церкви в Нижграде, в самой распрекрасной! А что до Юрия… Я хотела его покрепче в узде держать, а для этого все средства хороши. Вот однажды ослабила эту узду, а он нам возьми да подгадь на Рождественке. И вообще, Никитушка, ну что может быть глупее, чем к мертвому ревновать и с ним счеты сводить?

– Так-то оно так, – протянул Никита, – но все-таки…

– Ничего не все-таки! – перебила его Марфа. – Ты же знаешь, мне один только человек всегда нужен был, с тех самых пор как я тебя в саду широкопольском впервые увидела.

Сейчас голос Марфы звучал нежно, волнующе, и Никита простонал восторженно:

– Ах ты моя хитрушка-резвушка, моя Манечка!

– Ох, – захохотала Марфа, – да я лет десять, кабы не больше, прошу не называть меня Маней да Манечкой!

– А я лет десять, кабы не больше, тебя люблю, свет ты мой, Манечка! – воскликнул Никита. – Ты для меня не Марфа, не Манефа Сергевна, а Маня! Всегда Маней была – ею и останешься.

И снова – звуки жарких поцелуев, снова скрип кровати, снова тяжелое дыхание, снова жадно вскрикивает Марфа…

Ася кое-как поднялась, цепляясь на стену, и побрела прочь. Не потому, что слушать стоны двух лжецов и убийц, наслаждающихся друг другом, стало нестерпимо. Просто не хотела, чтобы кто-нибудь увидел ее сидящей под дверью Никитиной опочивальни.

Кое-какие мысли вспыхивали, разгадки возникали в усталой от загадок голове, но теперь Ася только удивлялась, что ничего не замечала раньше.

Не Широков-старший заварил эту ужасную кашу, а Марфа. Маня. Манефа Сергевна!

Неудивительно, что Асе казалось знакомым ее лицо. Думала, крепостная девчушка подросла, ан нет. Подросла Маня-Манефа и решила прибрать к рукам Никиту. И столько всего понатворила ради этого!..

Значит, вот кто хотел швырнуть Асю в лапы мадам Сюзанны… Неважно, почему Марфа передумала – наверное, потому, что изобрела более удобный путь не только к Асиным деньгам, но и к деньгам бедного Федора Ивановича.

Ради Марфы Никита стал убийцей. И ради своего сына… Но она-то какова! Актерка, истинная актерка! Всегда была притворщицей, всегда лицедействовала, с самого детства, – такой и осталась. Ей что добродушную горничную изобразить, что разбойника… ну да, конечно: именно Марфа была тем «коренастым», который так упоенно пинал Асю. Да, отвела душеньку…

И снова Ася подумала смятенно: сколько лжи! Сколько лжи нагромоздили!

Она вдруг поняла, что о связи Никиты и Марфы знали все обитатели Широкополья. Может быть, знали и о том, что они женаты. Над ними всеми Марфа, Манефа Сергевна, Маня забрала полную власть. Все видели в ней будущую хозяйку. Да она уже и сейчас была истинной хозяйкой имения. То-то перед ней так заискивала Антонида!.. И значит, вот кого отчаявшаяся Лика называла шлюхой Никиты, а ведь Ася-то решила, что ее…

Глупая Анисья, которую такая же глупая Ася принимала за любовницу Никиты и мать Сёмушки, решила выслужиться перед Марфой, а кабы не начала суетиться, кабы не замыслила Асю погубить, та и не заподозрила бы, что все обитатели Широкополья ждут не дождутся той минуты, когда Никита со своей Манечкой в гроб невесту молодого барина загонят, что все морочат Асе голову, что все участвуют в страшном обмане и желают ей скорейшей погибели – все широкопольские!

И Юрий с Ликой того же хотели. Да, они сначала подчинялись замыслам Марфы, а потом решили перехитрить ее. Ну конечно, перехитришь такую! Бедный Юраша был обречен с той самой минуты, как внезапно появился на Рождественке и увез оттуда Асю, не дав Никите «спасти» ее. Если бы не появился Ульян, Марфа прикончила бы Юрия сама, как сама, своими руками убила Федора Ивановича.

Ася видела это…

Марфа хочет получить его деньги. А также деньги, которые ценой жизни добыл для своей дочери Василий Петрович Хворостинин.

Хочет?..

Ну нет! Ничего эта проклятущая Манефа Сергевна не получит!

Ася только сейчас заметила, что идет не к своей комнате, а в противоположную сторону. К лестнице.

Случайно туда пошла, а оказалось, судьба помогла выбрать верный путь.

Невесомо спустилась по ступенькам, прокралась в сени, ведущие в сад.

Осторожно подняла засов на двери, сошла с крыльца.

Остановилась, глядя на смятенно пляшущий огонек свечи наверху, во втором этаже.

Да, именно там спальня Никиты. Да, именно там он в постели Марфу… как это он сказал? Дерет ее, вот что делает.

Ну что ж, Марфа его жена. Он ей предан. Что до Аси, она будет предана своему мужу. Своему покойному мужу. А Никиты для нее больше не существует.

Она не чувствовала ни боли, ни ревности, ни обиды. Все эти слова связаны со словом «любовь». Еще недавно Ася искренне думала, что вырвать любовь сможет только вместе с сердцем. Теперь вырвала – и с ледяной улыбкой проводила взглядом ту нежную, доверчивую, простодушную девушку, которой когда-то была и которая исчезла навсегда.

Огляделась.

Значит, прошлой ночью по саду ходил Ульян. Может быть, искал ее, Асю. Отец умер, Данилов погиб, и, наверное, Ульян чувствовал, что теперь он должен заботиться об одинокой испуганной девушке. То-то Асе выстрел послышался во сне! Его не могли не слышать обитатели усадьбы. Слышали, да и пикнуть никто не посмел. Еще, наверное, помогали отнести труп к Дубовому оврагу!

Марфа подчинила себе всех… Ну ловка…

Ловка и опасна. А хитра до чего! В той лжи, которую предписано было Никите преподнести Асе, все концы с концами связала накрепко. Ее хитростью даже церковь, где венчали Асю и Федора Ивановича, сожгли!

А вот бы подпалить сейчас этот проклятый дом, о котором Ася когда-то так мечтала и в который ее заманили, словно в ловушку! Уж отомстить так отомстить! Пусть они все сгорят: и Широковы, и Манефа Сергевна, и Никита, и вся их лживая прислуга…

И сын Никиты и Марфы, Сёмушка этот?

Ася покачала головой.

Нет. Придумывать можно что угодно, лелеять какие угодно мечты о мести, да ведь как бы самой себе заодно не отомстить, взяв такой страшный грех на душу!

Подняла голову. Звезды перемигивались в темной, беспросветной, непостижимой вышине. Сад тихо, сонно, лениво дышал вокруг. Чуть налетал ветерок – такой же ленивый и сонный. Изредка всполошенно вскрикивала ночная птица и вновь затихала. Порой что-то тяжело шевелилось в вершинах деревьев – наверное, пролетала сова, задевая ветви и бессонным зорким оком своим обшаривая окрестности.

Огонек в окошке Никиты погас. Должно быть, любовники-убийцы уснули. Пусть им снятся их жертвы! А утром их ждет кое-что неожиданное…

Ася направилась было через сад, но сверток, подвязанный под юбкой, мешал быстро идти. Остановилась, отвязала сверток, прижала к себе и оглянулась. Дом уже растаял во тьме, слился с ней, и правдивость этих слов внезапно поразила в самое сердце.

Да, этот дом и живущие в нем люди принадлежат тьме! Ася никогда не вернется сюда. Она отдаст последний долг Ульяну и исчезнет, скроется.

Но где же ей скрыться? Она пока не знала, но уповала на Бога, на его помощь.

* * *

Дрожечки тащились медленно: Леха обо всем забыл, а уж о том, что надо Лиску подгонять, – забыл в первую голову, так внимательно слушал печальную историю спутницы. Ася рассказала своему спасителю о себе всё, ничего не утаила, и Леха только тяжко вздыхал: эта история произвела на него ошеломляющее впечатление!

Жизнь Хромонога состояла из унылой деревенской повседневности и прекрасной выдумки: театра. Конечно, он выбирал выдумку! И вот рядом с ним оказалась героиня трагедии, которую могли бы написать Еврипид, Софокл, Расин… При этом Ася ничем не напоминала кровожадную, мстительную Медею или безвольную, покорную воле богов Ифигению, жестокую и вместе с тем жалкую Электру или разнузданную, лживую Федру. Это была живая, мятущаяся душа, недавно еще исполненная любви, но нашедшая в себе силы вырвать эту подлую любовь из своего сердца, преодолевшая грешную слабость и готовая воскреснуть для новой жизни. Конечно, Ася еще долго будет плакать… она и сейчас плакала так, словно вся ее неудавшаяся, горькая доля выливалась вместе с этими слезами и девушка торопилась от прошлого избавиться.

И вот наконец после нескольких глубоких, тяжелых вздохов девушка отодвинулась от Лехиного бока и принялась утирать слезы небольшим платочком, которым ничего уже нельзя было утереть, настолько он промок.

Леха, подумав, со стеснительной ухмылкой отдал ей свою утирку – всего-навсего тонкий льняной лоскут, полученный сегодня от матери, – слава богу, еще чистый.

Уже на подъезде к городу, заслышав шелест ручейка, бегущего через березняк (дубовые рощи закончились), Хромоног остановил дрожечки и помог Асе сойти, сказав:

– Умойся, вон ручей, видишь? Уж больно ты умурзилась![80]

Он не сразу заметил, что обратился к девушке так запросто. Но после того, как она утыкалась в его плечо, выплакивая свое горе, «выкать» казалось нелепым.

На Асином лице проблеснула улыбка; с улыбкой же она вернулась к Лехе: умытая, освеженная – и поглядела выжидательно, словно ожидала похвалы.

Сердце затрепыхалось так, что, чудилось, Хромоног ощущает, как оно колотится о ребра.

Однако он приказал сердцу угомониться и спросил:

– У тебя из барахлишка только бумаги твои, ну, супружника твоего? Больше ничего? Одежонки другой нет, ясное дело?

– Нет, – вздохнула Ася. – Я, когда про все в Широкополье узнала, бегом бежать бросилась, за вещами не возвращалась. Но даже хорошо, что ничего другого не взяла. Там, в барском доме, наперечет каждое платье знают из тех, которые мне Федор Иванович… – Она запнулась, потом продолжила смелей: – Которые мне мой муж купил. – При этих словах она быстро перекрестилась, помянув венчанного супруга своего. – Мне непременно надо что-то другое раздобыть, чтобы их со следу сбить! Вдобавок, пока я по обрыву ползала, в самом деле это платье до того извозила, что его только выбросить. И выброшу! Не хочу его стирать, не хочу воспоминаний.

– И к какой модистке ты желала бы пойти за платьем? Или ярмарочную лавку предпочитаешь? – решился пошутить Хромоног, но шутка не удалась: Ася глянула неприязненно:

– Да уж точно я не пошла бы ни к модистке, ни в ярмарочную лавку. Это след, по которому меня могут найти. К тому же денег у меня нет. Ни копейки.

Хромоног вздохнул:

– Я тоже без гроша… – И подумал: «Будь у меня хоть тыща рублей, я бы все на тебя истратил!»

Но сказать такое было, конечно, невозможно, поэтому он промолчал, только снова вздохнул.

Ася с невеселой усмешкой повертела в руках сверток:

– Здесь лежат бумаги, по которым можно получить огромные деньги. Не только Федора Ивановича, но и мои. Отцово наследство! Однако взять их я не могу. Для этого надо в банк явиться. А я ничуть не сомневаюсь, что там меня караулят эти широкопольские убийцы.

Хромоног кивнул:

– В банк идти сейчас никак нельзя… Но переодеться тебе и правда надо.

– Ты представляешь, я ведь в кабинете Гаврилы Семеновича видела немало денег… награбленных, наверное, – пробормотала Ася. – Но я даже думать забыла про них, когда убегала. Да, наверное, все равно не смогла бы их тронуть. Эти деньги кровью мечены!

– Истинно! – кивнул Хромоног, чуть не прыгая от счастья, потому что и Ася обратилась к нему на «ты». Видимо, поняла, что после того, как она столько рассказала ему о себе, доверила ему столько тайн, «выкать» было бы нелепо. – Но вот слушай, что в голову пришло… Тут, на самой окраине Нижграда, как раз со стороны Солдатской слободы, мимо которой мы будем проезжать, живет воровская мамка по прозвищу Карпиха.

– У нее все дети воры, что ли?! – с ужасом воскликнула Ася.

– Воровскими мамками называют скупщиц краденого. – Леха поежился, явно смущаясь, что говорит с прекрасной девушкой о таких вульгарностях. – Однако через нее солдатки, которые швейным делом прирабатывают, продают свое рукомесло. Им же запрещено на ярмарках чем-либо торговать, даже огородными произрастаниями, поскольку мужья у них служивые: на казенном коште[81] содержатся. То есть у Карпихи сыщется немало барахлишка для продажи. Ты чего бы хотела, какое такое платьишко? – полюбопытствовал Леха, который, как всякий актер, был некоторым образом сведущ в делах гардеробных, причем не только мужских. Мог он также дать несколько толковых советов относительно притираний, сурьмы, румян, белил и прочих дамских украшательств.

– Ага, я поняла, – задумчиво поглядела на него Ася. – Ты предлагаешь продать ей мою одежду, а взамен что-то другое купить. Но мне к этой Карпихе идти никак нельзя. В Широкополье не дураки, видишь ли, живут. Ты их хитрости и интриганства даже вообразить не можешь! Раньше они мне голову морочили как могли, но после побега моего, конечно, сообразили, что у меня кое-какой умишко имеется, а значит, я буду следы заметать. Значит, широкопольские будут эти следы искать. Карпиха на окраине живет, ее мне никак не обойти. Как бы к ней широкопольские не нагрянули…

– Толково, – согласился Леха. – тогда я сам к ней загляну, а ты мне просто скажи, чего хочешь, какую одежку. Карпиха – баба хоть и рисковая, но честная, я к ней пару раз хаживал, когда надо было пристроить рукоделье одной из наших девок крепостных – Васенки. Понимаешь, с жалованья оброка не заплатишь, вот и приходится девкам исхитряться.

– То есть она тебя знает, Карпиха? – насторожилась Ася. – И знает, чей ты крепостной?

– Конечно, коли я у нее бывал, знает, а что?

– А ты представь, – глянула Ася вприщур, – что наши преследователи к твоей Карпихе приходят и спрашивают, не продавали ли ей такое-то и такое-то платье. Конечно, отвечает она и показывает это платье тем, кто о нем спрашивает. А кто это платье вам принес, голубушка, любопытствуют широкопольские. Да Леха Хромоног, человек госпожи Шикаморы. Сам тут, в городе, живет, отходничеством занимается, а где его наверняка найти можно, знает девка Васенка, которая у такой-то модистки служит…

– Отцы родные! – пробормотал изумленный до глубины души Леха, который слушал да глаза таращил на Асю, задыхаясь от восхищения, которое в нем вызывала эта девушка. – Каково складно насочиняла! Вышила затейливый узор… да без единого узелка!

Ася слабо улыбнулась. Ей в мастерстве «вышивать затейливые узоры» далеко до Марфы, до Манефы Сергевны!

– Но ты не переживай, Асенька, – продолжал Леха. – Даже в полиции не выдаст Карпиха тех, кто ей вещи носит. Иначе ее давно уже отправили бы в могилу! А чтобы ты совсем спокойна была, я к ней не в обличье Лехи Хромонога появлюсь, а вот каким красавцем!

Хромоног выхватил из-под сиденья малый мешок, в котором лежали уже не раз пригождавшийся ему «гречневик» и несколько бород и париков из настоящих волос, которые изготовил крепостной постижер и куафер[82] Егорша. До него далеко было и городским мастерам! В город Егоршу не отправили: Шикамора без такого умельца красоту наводить на ее жидкие волосики никак не могла обойтись – но он всегда исправно исполнял свои постижерские обязанности для Водевильного театра. Сейчас как раз пришло время обновить запас: одну бороду, черную, моль поела, другую, светлую, соломенного цвета (которую Леха надевал, когда работал в извозе и впервые встретился с Анастасией Васильевной), так запачкали гримом, что не отмыть. В целости сохранилась только рыжая.

Однако рыжая борода, понятное дело, не для всякой роли пригодна: ведь тогда и парик нужен рыжий, а разве можно играть романического героя в рыжей бороде и таком же парике? Никак нельзя!

Борода, которую сейчас выбрал на себя Леха, была сивая – полуседая. Надел было парик ей в масть, но парик был длинноволос и космат. Для разбойной роли годился, однако «гречневик» плохо на голове держался. Впрочем, в «гречневике» и с бородой и вовсе не отличишь Хромонога от старого деда, так что парик вообще ни к чему.

Ася с любопытством наблюдала за его стараниями. Леха вдруг испугался: вот сейчас как спросит, не разбойник ли ее знакомец, не замышляет ли он менять обличья, чтобы честных людей грабить? Что отвечать?..

На счастье, Ася промолчала.

– Полезай в кусты и давай сюда свои одежки, – велел Хромоног, стараясь не краснеть при мысли о том, что Ася будет раздеваться. На всякий случай даже отвернулся!

Забрал ее платьице, а в кусты кинул попону, которой накрывался в дрожках, когда дождило.

– Укутайся, чтоб комары тебя не съели. – И только тут додумался спросить: – А ты что хочешь, платье али кофту с юбкой?

– Да что купишь, то и ладно будет, – сказала Ася. – Попроще только, без бантиков и рюшечек. Хоть сарафан деревенский с холщовой сорочкой. И платок какой-нибудь, чтоб и на голову накинуть, и плечи прикрыть. Свои башмачки я оставила: в лаптях и шагу не пройду. Но ты… ты возвращайся поскорей, хорошо?

«Сожму я воздух пред собой и раньше обернусь, чем твое сердце снова стукнет!» – чуть было не изрек Леха реплику Ариэля из «Бури», но вслух ничего такого не брякнул, чтобы не испугать Асю. Только кивнул – и кинулся к дрожкам.

Он гнал лошадь как мог быстро. Лиска обиженно косила глазом: сроду ее так мчаться не заставляли! А у Лехи из головы не шли страхи: вот «широкопольские», как их называла Ася, обнаружили ее бегство и бросились в погоню. А вдруг Ася высунется из кустов? Вдруг они ее увидят? Вдруг схватят и увезут обратно?!

Эти страшные картины так и стояли перед глазами, когда он ворвался в избенку Карпихи. Воровская мамка начала было кочевряжиться и отказываться взять платье: грязное-де и без нижних юбок. Леха сначала разозлился, а потом смех его разобрал: что за дела, нижние юбки ей понадобились! Больно она в таких дамских тонкостях что-то понимает, старая карга! Посулил привезти завтра же, прекрасно зная, что не станет у Аси отнимать то, что она себе оставила.

– Завтра так завтра, – кивнула Карпиха. – Тогда и мой товар завтра заберешь.

– Коли так, – рассудительно проговорил Леха, – платьишко назад отдавай, бабка.

Он знал: если что Карпихе в ее загребущие руки попадет, назад уже не вырвешь. Юлила воровская мамка, юлила, цеплялась за платье, цеплялась (а оно было из легкого и тонкого бархата, прекрасно сшито, модного фасона!), потом запыхтела недовольно и согласилась – но не купить его, а обменять на другую одежду. Вынесла из-за занавески кучку каких-то вещей и кинула перед Лехой.

– Да это ж барахло барахлянское! – оскорбился он.

– Вот завтра юбки привезешь – сможешь получше выбрать, – ухмыльнулась Карпиха.

Тем временем острые глаза Хромонога разглядели в этой куче синий сарафан, сорочку и платок, которые вполне подошли бы Асе и выглядели не слишком заношенными.

– Ладно, – пробурчал, сворачивая вещички в тючок. – Только вот что. Завтра привезу юбки, а это тряпье тебе верну. Обменяю на что-нибудь получше. Сговорились?

– Сговорились, сговорились, – проворчала Карпиха, и они расстались вполне довольными друг другом, потому что каждому казалось, что именно он облапошил собеседника.

На обратном пути Лиска не только зло косилась на Хромонога, но и фыркала так же злобно.

– Прости уж, подруженька дорогая, – приговаривал Леха виновато, подгоняя кобылку. – Вот приедем в конюшню, попрошу Мишутку тебе хлебушка с сольцой отжалеть. Вот те крест святой, попрошу!

Подъезжая к тому месту, где оставалась Ася, Хромоног посвистел. Никто не вышел из лесочка. Он закричал, срывая голос от навалившегося вдруг ужаса:

– Ася! Анастасия Васильевна!

– Я здесь! – отозвалась она, и неподалеку от ручья заколыхались кусты.

Леха спрыгнул с козел, швырнул тючок с одежонкой в ту сторону, услышал, как Ася ахнула – поймала, значит, – и с облегчением сбросил «гречневик», от которого изрядно вспотела голова, и отвязал надоевшую бороду.

Умылся в ручье, попил, напоил подобревшую Лиску и присел на бережку, вытянув ноги.

До полудня было еще далеко, солнце светило мягко, ласково, не палило. Березы под легким ветерком шелестели так ласково… Птицы иногда перекликались в лесочке, но спокойного щебета взрослых уже было не разобрать за пронзительными выкриками недавно вылупившихся птенцов.

«Что же дальше делать? – думал Леха. – Где же Асю спрятать? Она права – в Хворостинино возвращаться нельзя. У нашей барыни пристроить ее не удастся… А ведь Асе непременно нужно где-то перебиться, пока широкопольские утихнут, перестанут ее выслеживать».

Кукушка затеяла кому-то года считать, и Леха рассеянно попросил:

– Кукушка-кукушка, скажи, сколько мне годков осталось жить?

Что? Кукушка?

Кукушка!!!

Но про птицу он уже не думал – вдруг мысль сверкнула в голове, да такая удачная, такая светлая, что Леха в первую минуту даже удивился, как это она раньше не пришла. Была эта мысль совершенно естественная, верная – она подсказывала единственно возможный и безопасный выход.

В эту минуту из зарослей выбралась Ася. Перемена в ней оказалась разительная! Сарафан и сорочка ей пристали как нельзя лучше, и теперь перед Лехой стояла скромная деревенская девка – еще более скромная, чем та барышня, которую не столь уж давно он повстречал на Сенной площади. Глаза Ася держала опущенными, но когда поднимала их, невольно выдавала свою боль, столько в глазах этих было печали. Однако девушка старалась улыбаться.

– Алеша, – сказала тихо, – ты мне как брат родной. Ты столько для меня сделал! И вещи такие хорошие принес… Спасибо тебе, спасибо!

И поклонилась в пояс.

– Да ладно, – отмахнулся Хромоног, стараясь не признаваться себе, как его уязвили слова Аси: «Ты мне как брат родной». Но тут же окоротил себя: знай, Хромоног, свое место. Брат… ну и все. Ну и на том спасибо! – Барахло это, а не вещи. Но если захочешь, я могу еще раз к Карпихе съездить и что-нибудь получше выбрать. Только придется ей отдать твои нижние юбки…

– Какие нижние юбки? – изумилась Ася. – Да у меня их и нет. Я просто забыла их надеть, когда убегала. Мне было не до них!

Тут Леха так захохотал, что Лиска перепугалась и начала биться в оглоблях. Значит, все-таки он Карпиху облапошил, а не она его!

Наконец он заметил, что Ася не смеется.

– Алеша… – начала было она, но Леха попросил:

– Не зови меня Алешей, ладно? Лехой меня все кличут, ну или Хромоногом, я уж привык.

Он нарочно Асю перебил: знал, о чем она сейчас спросит, чувствовал, что речь пойдет о будущем, и хотел начать этот разговор сам.

– Ты вот что, Ася, – сказал решительно. – Тебе надо взять, по-нашему, по-актерски говоря, псевдоним. Знаешь, что это за штука? Имя такое ненастоящее. Вот меня Алексей Полынов зовут, а для сцены я Алексис Каменский. Уж не знаю, надоумил кто нашу барыню меня так назвать, но деваться некуда. У наших у всех псевдонимы. Ну ничего, поживешь у нас – много чего узнаешь нового.

– Поживу с вашими? А кто такие ваши? – хлопнула глазами Ася. – И что значит: для сцены ты Алексис Каменский? Ты что, актер?!

– Актер, – решительно признался он. – И вот слушай…

Леха рассказывал, а самого трясло с перепугу: вдруг Ася не согласится на то, что придумал он, когда, услышав кукушкин счет, вспомнил своего антрепренера Кукушечкина и то, что ему надобен был переписчик ролей. Или переписчица…

Что, если Ася не согласится? Что, если рассердится!

Но она засмеялась:

– Да мне самой следовало бы догадаться о том, что ты актер! И фальшивая борода с париком, и цитата из «Бури» – ну, про ад, который опустел…

– А ты откуда эти слова знаешь?! – вопросил ошеломленный Леха. – Небось в театре была, когда «Бурю» давали?

– Я ни в каком театре вообще никогда в жизни не была, – виновато призналась Ася. – Но батюшка из Парижа привез томище Шекспира в переводе на французский. Я взахлеб читала «Бурю», «Ромео и Джульетту», «Макбета», «Отелло», «Гамлета, принца Датского»… Но не догадалась ведь, что так свободно цитировать Шекспира может только актер. Экая ж я несообразительная! – Подумала немножко и кивнула: – Ты прав, Леха. Уж где-где, а в Водевильном театре меня никто искать не додумается!

– Как думаешь, если мы тебя Анной назовем? – спросил Леха, пошевелив вожжи. Застоявшаяся Лиска охотно пошла скромной рысью. – Аня, Ася… легко запомнить. И мы с тобой не запутаемся. А фамилию?..

– Данилова, – решительно бросила она, однако тут же покачала головой: – Нельзя! Эту фамилию в Широкополье отлично знают. Но все-таки я хочу, чтобы хоть что-то в моей новой фамилии, в имени и отчестве от него сохранилось.

– Тогда, может, тебя Федорой назовем? – предложил Хромоног. – Федора Даниловна Иванова – чем плохо?

– Федора? – испуганно переспросила Ася, но поймала Лехин лукавый взгляд – и сама улыбнулась. – Почему бы и нет? Да что такое имя? Роза пахнет розой, хоть дашь ты имя розы ей, хоть нет.

– Теперь верю, что Шекспира ты читала! – ухмыльнулся Леха, которому некогда удалось сыграть Тибальда в постановке госпожи Шикаморы «Ромео и Джульетта», но, понятно, знал он всю пьесу наизусть.

– И все-таки зваться Федорой я не хочу, – решительно покачала головой Ася. – Запутаюсь. Пусть будет Анна, это ты хорошо придумал! Анна Даниловна Федорова. Подойдет?

– Ну что ж, – кивнул Леха. – Людей с таким именем небось как собак нерезаных. Авось никто на него и внимания не обратит, никто ничего не заподозрит!

* * *

Потом Ася не раз вспоминала, как Леха остановил дрожки около неприглядного зданьица на Алексеевской улице, неподалеку от Холодного переулка, и внушительно промолвил:

– Те же и Водевильный театр! Слезайте, Анна Даниловна, госпожа Федорова, приехали!

Ася растерянно огляделась. Что за странное здание: подъезда нет, и дверей нет, рам в окнах тоже…

– Да ты, может, ошибся, Леха, и это не театр?

– Он самый будет, как есть киятр, – кивнул Хромоног, подражая нижградским извозчикам, которые театры иначе как киятрами не называли. – А ты думаешь, Публичный нижградский краше?! Пойдем, пойдем!

Когда они вошли в зал, Леха пробормотал насмешливо:

Кругом полно чудес,

Но очень странных, страшных, жутких…

О боги, выведите нас скорей

Из этих мест, пока еще мы живы!

И глянул испытующе.

– Это тоже «Буря», правильно? – спросила Ася.

– Да, действие пятое, сцена первая. Реплика Гонзало.

Ася понимала, что Леха и жалеет ее, и в то же время удивляется: пережить то, что она недавно пережила, – и пугаться какого-то нелепого неустройства?!

А она вовсе не испугалась. Эта диковинная обстановка ничуть не напоминала то, что Ася когда-нибудь видела в жизни, поэтому любопытство пересиливало некоторую оторопь, которую девушка испытала в первую минуту. Однако Ася была готова не просто покориться судьбе, но и снова попытаться переиграть ее, как уже однажды удалось. Это невзрачное здание, эта причудливая обстановка должны были помочь ей скрыться, обрести спокойствие, уверенность в себе, набраться сил перед тем, как проторить себе новую дорогу в жизни.

Именно сейчас, среди этих чудес, «очень странных, страшных, жутких», Ася внезапно, словно по указанию свыше, поняла, что будет делать дальше. Отсидится здесь сколь возможно долго, убедится, что Широковы потеряли ее след, а потом внезапно явится в банк и вступит во владение отцовским наследством. Денег Данилова, разумеется, не коснется. Затем скроется под чужим именем (Ася надеялась, что театр избавит ее от простодушия и научит необходимому при этих замыслах притворству) и посвятит жизнь мщению. Широковы и иже с ними должны получить свое: получить за донос на отца, за убийство Данилова и Ульяна, за то, что они хотели сделать с самой Асей, – словом, за все причиненное ей и ее близким горе. Пока же она могла только благодарить Бога, который в самую тяжелую минуту жизни послал ей такого друга, как Леха Хромоног.

Ася не хотела вдаваться в природу чувств, которые – она это ощущала всем существом своим! – испытывал к ней Леха, но для нее это был только друг, добрый друг, на которого она могла рассчитывать. Сама же Ася сейчас была способна только на то, чтобы посвятить себя памяти своего безжалостно убитого мужа.

Шло время, и постепенно к ее замыслу мщения прибавилось еще одно желание: отплатить добром за добро не только Лехе (когда-нибудь, дала себе слово Ася, она выкупит его и даст ему вольную), но и помочь Водевильному театру – этому странному зданию со всеми его убогими чудесами и чудны́ми обитателям.

Собственно говоря, это был простой сарай, в котором устроили зал. В глубине, напротив сцены, две не слишком высокие деревянные подпорки поддерживали балкон, называемый галеркой. Роль лож исполняли поставленные по стенам сарая громадные деревянные диваны. Первые два ряда партера состояли из стульев, остальные ряды – из скамеек. Освещался зал люстрами и шандалами, в которые вставлялись сальные свечи. Окна во время спектаклей заставляли ободранными пристановками[83] декораций или завешивали грязным холстом, однако во время репетиций все заслоны убирали.

Бедность Водевильного театра производила удручающее впечатление. Пристановки могли образовать только две облезлые декорации: лес, пара комнат – вот и все. В костюмном гардеробе имелись одна ливрея и два чиновничьих вицмундира. В салонных водевилях они сходили за фраки, для чего светлые пуговицы обтягивали черным коленкором. Имелись еще два кафтана для маркизов, два красных гусарских ментика и доломан[84]. Все это было куплено по случаю уже при Асе. Остальное могло быть названо одним словом: рухлядь.

Мебелью для сцены служили крашеные деревянные стулья и одно кресло. При надобности на них надевали чехлы из дешевых тканей. Актеры не блистали нарядами, но все обладали непревзойденным умением разнообразить свои, мягко говоря, скромные туалеты. Женщины, тщась выдумать что-то новое, частенько вспоминали какую-то Марго, обладавшую роскошным гардеробом, но забравшую его с собой, когда она покидала театр. У двух актеров, у Поля и у самого Бурбона, имелись фраки. Не обладавшие такой роскошью коллеги время от времени брали у них эти фраки взаймы. И важничал же Бурбон, когда кто-то просил фрак у него! Поль одалживал свой без лишнего слова. Сюртучные пары для выхода имелись у всех, даже у крепостных госпожи Шикаморы.

Оркестр из крепостных, принадлежавших этой же даме, состоял из шести музыкантов и был весьма недурен. Портного театру не полагалось, парикмахера тоже. Женщины причесывались для сцены сами, помогая друг дружке, или надевали парики, которыми в изобилии снабжал всех постижер Егорша. Для перестановки декораций и для поднятия занавеса находились любители, исполнявшие эти обязанности даром и с радостью. За режиссера, как уже говорилось, был Бурбон, помогавший актерам разбираться в мизансценах. Если какому-то артисту приходила в голову удачная идея, Бурбон первым делом ее обсмеивал и охаивал, но потом принимал. Антрепренер в постановки не вмешивался, хотя репетиций не пропускал. Само его присутствие поддерживало дисциплину и мешало сва́риться. Во второй половине дня, когда начинались продажи билетов, Кукушечкин сидел большей частью в кассе. Расположение его духа зависело от сбора: есть деньги – пошутит, нет – хмурится…

Репетиции шли с десяти утра до половины первого. После них почти все мужчины отправлялись в трактир пить чай, а некоторые ели подовые пироги, благо те были дешевы. В особенности Бурбон был к ним неравнодушен! К пирогу он спрашивал три тарелки ухи или бульону, которые подавались бесплатно. Впрочем, и пироги он брал в кредит. Если хозяин трактира начинал ворчать, Бурбон начинал громогласно вопить из Софоклова «Царя Эдипа»:

Эх ты! Меня ты нынче попрекаешь,

А завтра тем же попрекнут тебя!

– Черт, ну истинный черт! – восхищенно бормотал трактирщик, не имея представления, что дословно цитирует реплику Просперо из «Бури».

Кредит ненасытному Бурбону открывался сызнова.

Ася постепенно втягивалась в театральную рутину. Репертуар обновляли почти еженедельно, то есть она просиживала днями, переписывая роли. Да и хорошо, что много было работы: благодаря этому вспоминать прошлое не оставалось времени. Как сказал бы об этом Леха, цитируя свою любимую «Бурю»: «Не будем позволять воспоминаньям нас горем минувшим отягощать».

Да, днем было полегче, однако по ночам эти самые воспоминания брали-таки над Асей волю! Снились ей любимый отец, матушка-страдалица, снились родимое Хворостинино, картины детства, старинные друзья, Широкополье и его обитатели… но видения эти принадлежали к тем безмятежным временам, когда все дружили, все любили друг друга, считались родными людьми! Пробуждение не вызывало слез – оно наполняло Асю такой жаждой мести, что она потом ворочалась до утра, вспоминая, как бросилась бежать из Широкополья, узнав обо всех его мрачных, преступных тайнах, как лелеяла отчаянную надежду на то, что Федор Иванович и Ульян каким-то чудом окажутся живы. Но надежды оказались напрасны…

Наверное, из-за этого горя, из-за этих терзаний частенько снился Асе тот самый сон, который она видела перед побегом из Широкополья. Но если тогда все слова, которые звучали, сливались в один пугающий поток, то, постепенно привыкнув, Ася начала их различать и все больше верила, что это какая-то молитва – волнующая, отчаянная молитва, обращенная к неведомым вышним силам:

– …Мудан дэ Буга Санарин, Бега дэ Дылача, дылача юксэн дэ дылача иксэн, Хэлгэн, бэлэ-ми! Дуннэду бурурэн!..

А иногда она просыпалась от того, что видела окровавленное лицо Данилова и слышала его ответ на вопрос священника: «Имеешь ли, Феодор, желание доброе и непринужденное и крепкую мысль взять себе в жены сию Анастасию, которую перед собою видишь?» Ответ был «да». Сдавленным голосом, с трудом, процедив сквозь зубы, но Федор Иванович сказал именно «да». Казалось, уж точно не до боли сердечной было в те ужасные минуты Асе, но ее – измученную, испуганную до полусмерти! – неожиданно уязвила та явная неохота, с которой Данилов выговорил это слово. Именно поэтому она и сопротивлялась так долго, не давала так долго согласия, пока Данилов чуть ли не взмолился: «Скажи «да», милая, милая моя!» Сначала эти слова ее тоже обидели, но теперь, с течением времени, Ася начала многое понимать и в сдержанности его согласия – и в этой просьбе. Федор Иванович, наверное, гораздо раньше Аси понял, для чего задумано это венчание, он понимал, что этим «да» подписывает смертный приговор сначала себе, а потом и Асе. В том-то и дело! Данилов знал, что и она обречена, что и она тоже погибнет – пусть не сразу, но это неминуемо случится. И, умоляя согласиться, он хотел избавить Асю от мучений, от побоев, которым ее подвергал «коренастый».

«Коренастый»… Как же!

Марфа, проклятая, жестокая Марфа – Маня, Манефа Сергевна!

Стоило вспомнить широкопольское прошлое, как Ася то плакала, не в силах больше уснуть, то снова проваливалась в дремоту, – но вот наступало утро, раздавался зычный крик кухарки: «Самовар! Каша! Хлеб!» – приходилось утирать слезы, хватать большую глиняную кружку для кипятка, миску для каши – и бежать на задний двор, где находилась поварня.

Поставили ее в отдалении, чтобы, не дай бог, не залетела шалая искра на хилое строение театра и не спалила его. Попечением госпожи Шикаморы в поварне для крепостных актеров готовили скудный завтрак. К обеду поспевали прозрачные щи, к вечеру – пустой чай. Наверное, на таком скудном рационе можно было бы протянуть ноги, однако ко времени ужина приходил разносчик с полным лотком разнообразного печива, и это очень скрашивало актерскую жизнь. Конечно, за печиво приходилось платить отдельно, но до выдачи жалованья разносчик отпускал в долг.

Получив первое в своей жизни жалованье, Ася вдруг почувствовала себя счастливой. Нет, не только потому, что появились деньги, пусть и невеликие, да и те быстро уменьшились. Ведь разносчик явился точно в срок – явился с замусоленной тетрадкой, где какими-то немыслимыми знаками были обозначены должники, и собрал с каждого, в том числе с Аси, все причитающееся. Кроме того, она потратилась на полотно и сшила рубашку на смену. Со следующего жалованья намеревалась прикупить еще китайки на новый сарафан.

Как ни странно, Ася вдруг осознала, что способна на большее, нежели оставаться неким безвольным существом, которое несется по ветру судьбы, подчиняется чьей-то ненависти, предательству, зависти – или покоряется любви, доброжелательству, желанию помочь. Она сама смогла, сумела что-то сделать для себя! Первым шагом на этом трудном пути был побег из Широкополья, а теперь вот появились деньги, благодаря которым Ася ощутила себя еще свободнее и смелее. Без сомнения, была горькая ирония судьбы в том, что, держа в тайнике (в расщепленном горбыле[85] – одном из тех, из которых был грубо сколочен топчан в ее каморке) сверток с бесценными бумагами, которые позволили бы сделаться баснословно богатой, Ася так радовалась жалованью. Однако эти поистине жалкие деньги позволяли ей – и будут позволять впредь! – самой решать, когда сбросить личину скромной переписчицы и начать иную жизнь – посвященную мести.

Ася не сомневалась, что сможет ждать сколько угодно. Ее затаенное терпение окажется крепче подлых надежд Широковых и их приспешников!

…Сначала она старалась держаться подальше от актеров; сторонилась всех – исключая Леху, конечно, – вот только сторониться Поля не удавалось.

Он происходил из семьи обедневших московских дворян. Давно осиротевший, безденежный, безземельный, беззаботный, бездомный, беспечный, он окончательно обнищал и пробовал приютиться при цыганском хоре в Москве. Среди цыган была у него любовница по имени Розка. Но цыгане барина прогнали. То ли за лень, то ли за вечное фиглярство, то ли потому, что Розку приглядел для себя кто-то побогаче да потолковей. Случилось это во время гастролей хора в Нижграде. Так что однажды бывшие друзья уехали, ну и Розка уехала, не оглянувшись.

Поль попытался поселиться у дядьки, отцова брата, но тот его и на порог не пустил: о шашнях с цыганами всем стало известно, дядька считал, что племянник его опозорил, ну а когда Поль с горя пошел на сцену, дядька поклялся попросить в церкви проклясть племянника с амвона, если только на его двор хоть одной ногой ступит. Актером Поль оказался не слишком хорошим, зато собой был хорош необыкновенно! Ну и держался истинно по-барски, не изображал светских повадок – они были для него настолько естественны, что образ какого-нибудь бонвивана вызывал восторг публики, всегда безошибочно чуявшей фальшь в игре. Бесспорно, со своей внешностью, со своими повадками, со своим глубоким голосом Поль сразу оказался в амплуа первого любовника. Но, даже изображая пылкую страсть, он словно издевался что над собой, что над предметом страсти и как бы подмигивал зрителям: да неужели вы в самом деле верите, будто истинный мужчина способен потерять голову от этой глупой женщины?! Мужчины отбивали ладони в аплодисментах, дамы, хоть и обижались слегка, все же не могли устоять перед насмешливым красавцем. Даже Ася при всей ее неопытности понимала, что Поль мог бы жить безбедно, кочуя от одной щедрой любовницы к другой, но вот беда: он был, по его собственному выражению, брезглив да переборчив, а потому жил, как все здесь жили, – латая поношенный фрак, подклеивая разваливающиеся на ходу бальные туфли, самолично стирая и крахмаля манишку, дважды в неделю бегая в городскую баню (благо та находилась почти напротив здания театра), самолично бреясь и укладывая свои темные волосы с тем шиком, который вовек было бы не постигнуть Юрию Хохлову (царство ему небесное, бедняге!), вывернись он хоть наизнанку…

Хромоног настороженно косился на Поля, когда тот подсаживался к Асе в перерывах между репетициями, однако и он не смог устоять против веселого балагурства, и тогда оба наперебой вспоминали свое первое знакомство с миром театра, любимые роли, приключения в тех или иных антрепризах… Хоть Леха знай цитировал свою любимую «Бурю», хоть Поль предпочитал «Гамлета», оба не гнушались вовсю сыпать забавными репликами из водевилей, и Ася порой не могла удержаться от смеха. Да она не очень-то старалась удерживаться, если на то пошло!

Ей так нужно было любое средство, которое позволяло не просто вынырнуть из топи воспоминаний, но и выплыть к солнышку – пусть даже столь же бледному, как то, которое проникало сквозь пыльные окна «киятра»!

– Вам надо попробовать себя в какой-нибудь роли, милая Аннеточка, – однажды сказал Поль, когда они вдвоем сидели на диване («в ложе») и смотрели, как Леха репетирует новый водевиль с госпожой Маркизовой, изображая страстную любовь к ее героине по имени Шарлотта. Водевиль назывался «Бессердечная кокетка». – Знаете ли вы, что сцена – пьедестал для женщин? Вот посмотрите на Пашеньку Мокрову, пардон, Маркизову. Вы, наверное, уже поняли, что, несмотря на все ее капризы, это добрейшая клуша, однако с каким наслаждением она сейчас вытирает ноги о беднягу Огюста, которого изображает наш друг Хромоног! Перед нами совершенно другая дама. Я буквально вижу перед собой госпожу Боярскую, величайшую ехидну на свете, которая всегда готова свару взбутусить![86]

В жизни фамилия Боярской, дублерши Маркизовой, была Болванова. Характером она славилась исключительно гнусным.

– Да, сцена – воистину пьедестал для женщин, особенно для красивых женщин! – продолжал Поль. – Велика притягательная сила прекрасного пола, а если женщину что ни вечер видишь в другом образе, она становится во много раз привлекательней! Ибо притворство манит, а уж ловкое притворство…

Он покачал головой.

– Я не умею притворяться, – спокойно ответила Ася.

– В самом деле? – лукаво улыбнулся Поль. – А мне кажется, что вы – сплошное притворство. Вы, без сомнения, храните какую-то тайну. И мне очень хочется в нее проникнуть. А я человек настойчивый!

Хоть Ася минуту назад отважно заявила, будто притворяться не умеет, ей все же, пусть и с великим трудом, удалось притвориться, будто слова Поля ее ничуть не задели. А на самом деле ее охватил страх! Именно этого Ася постоянно опасалась: вдруг кто-то в театре не поверит тому, что наплел о ней Леха, и попытается выведать ее прошлое?! Поль, конечно, Асе искренне нравился – ну необыкновенно был он мил и обаятелен! – однако казался ей самым опасным. Настойчивый, любопытный, сообразительный, умный – и готовый на любое средство, чтобы развеять ту скуку, в которую был почти постоянно погружен. В том числе и нарушить душевный покой «милой Аннеточки». А хуже всего, что Поль был болтлив… Нет, надо как можно скорей отбить у него охоту к открытию всех чужих тайн! Но при этом боже упаси заронить хоть зернышко подозрения в том, как Асе страшно. Боже упаси начать спорить! Тогда от Поля не отвяжешься.

Поэтому Ася собралась с силами и лукаво улыбнулась:

– Так и быть, откроюсь вам. Как вы думаете, отчего я с таким любопытством слушаю ваши… рассказы о здешних актерах? – Перед словом «рассказы» пришлось сделать крохотную паузу, потому что с языка едва не слетело обидное слово «сплетни», а ведь именно сплетнями следовало называть то, что ей довольно часто сообщал Поль о том или ином актере. – Дело в том, что я потом все их записываю.

– Что?! – Лицо Поля вытянулось. – Зачем?! Вы желаете поссорить меня с этими людьми? Донести им о том, какого я о них мнения?

– Вы с ума сошли! – вспыхнула Ася. – За кого вы меня принимаете?!

Она сделала попытку встать и уйти, однако из продавленного тюфяка, брошенного на диван, выбраться было не так-то легко, и Поль успел поймать ее за руку.

– Простите, простите, Аннеточка, – забормотал покаянно. – Меньше всего желал бы вас обидеть, нижайше прошу прощения! Я, конечно же, так не думаю. Не верите? Ну хотите, на колени встану?

– Хочу, – буркнула Ася, и Поль неуклюже завозился, пытаясь встать на колени в «ложе». Ася едва сдержала смех, да и Поль тоже зажал рот, трясясь в припадках хохота, но стараясь, чтобы его не услышали на сцене. Наконец оба успокоились, и Поль задумчиво протянул:

– А знаете, на самом-то деле мне совершенно безразлично, узнают ли они о том, как я их аттестую, или нет. Единственный, кто меня беспокоит, – это господин Кукушечкин. Узнай он, как я отношусь к его, скажем так, выдающейся бережливости, он меня сразу выгнал бы и гроша ломаного не дал!

И Поль с Асей вновь затряслись от смеха, потому что история о бережливости Кукушечкина была и впрямь уморительная. В постановках он был до крайности прижимист. Стоило огромных трудов выпросить у него денег на дополнительный реквизит. И вот как-то раз – это было еще до того, как Водевильный театр стал именно собственно водевильным, – ставили Шиллерову «Марию Стюарт». Бурбон, режиссер, обратился к Кукушечкину:

– Дайте рубль.

– Зачем?

– Секиру надобно изготовить, чтобы в последнем действии отрубить голову королеве.

– Не надо! – заявил Кукушечкин. – Не будем голову рубить.

– Да что вы?! – возмутился Баранов. – Господь с вами, по истории Марии Стюарт отрубили голову!

– Ну и что? – пожал плечами Кукушечкин. – Так ведь это настоящей Марии Стюарт голову отрубили, а актрису можно и из пистолета застрелить. Невелика важность!

Так и было сделано: Марию Стюарт «застрелили».

* * *

Тем временем приближалась премьера «Лизиных чулочков». На минувших репетициях госпожа Маркизова появлялась в обычных платьях, приличествующих жене скромного сапожника, как вдруг разобрало ее желание одеться как можно нарядней: в парчу, шелк, бархат, атлас… И это на генеральной репетиции! За день до премьеры!

– Ты, матушка, спятила! – заявил Бурбон. – Где ты в нашей костюмерной парчу да бархат возьмешь?!

Труппа дружно расхохоталась.

«Костюмерной» называли огромный побитый и ободранный сундук, где хранились весьма скудные, как уже говорилось, запасы одежды, которую можно было использовать в пьесах. Женских нарядов там вообще было раз-два и обчелся.

Бурбон-Баранов подошел к сундуку, распахнул крышку и, придерживая ее одной рукой, вопросил:

– Ты в этом желаешь появиться, Маркизочка? – Он вытащил и швырнул на пол какое-то совсем уж убогое платьишко. – Или в этом? – На пол было выброшено еще менее презентабельное одеяние. – Или господина Федорченко попросишь справить тебе роскошный гардероб?

Актрисы переглянулись и ехидно разулыбались.

Всем было известно, что нижградский негоциант (фу-ты ну-ты, лапти гнуты!), а попросту говоря, купчина господин Федорченко покровительствовал госпоже Маркизовой и порой расщедривался для нее на некие суммы – правда, очень небольшие, исключительно для поддержания штанов… ах, простите, панталон с кружевами!

– Думаешь, твой кавалер расщедрится на парчу и бархат? – глумливо вопросила ехиднейшая Боярская.

– Конечно, – с улыбкой кивнула Маркизова. – Он непременно расщедрился бы. Однако в сем нет надобности. Я сама нашла целый гардероб! Он мне пригодится не только для этого водевильчика, но и для множества других. Хромоног, дружочек, сделай милость, принеси узелок, что лежит у входа.

При слове «дружочек» Хромоног перекосился, а увидав то, на что указывала Маркизова, воскликнул изумленно:

– Это – узелок? Да это узилище!

– Узилище, дружочек, – ухмыльнулся Поль, – это зиндан. Темница. Тюрьма. А перед нами, пожалуй, узлище.

И покосился на Асю: оценила ли «Аннеточка» его остроту?

Она же на Поля даже не глянула: пошла помогать Лехе тащить громоздкий узел.

– Ого, у нашей скромняшки определился фаворит! – процедила ехидна Боярская.

– Фаворит должен еще заслужить сие почетное звание! – с издевкой расхохотался Поль. – Пусть покажет силушку богатырскую! А то я готов помочь!

Кругом раздались смешки. Даже Ася поняла, что речь идет вовсе не об узле с платьями. Эх, знал бы Поль, насколько низко пал он сейчас во мнении «Аннеточки», наверное, подумал бы, прежде чем говорить. Но словно бес его подзудил, не иначе!

А Хромоног был просто вне себя, ну словно замороженный злым ветром. Ася даже встревожилась: как бы не затеял драку! Погладила по руке – Леха сразу оттаял, даже улыбнулся:

– Да ты что, Ас… Анечка? Неужто мне эту ерунду не поднять?

Поднял узел легко, так же легко пронес несколько шагов, да вот беда – «узлище» оказался увязан плохо! Развалился – и на грязный пол посыпались юбки, роброны, корсажи, еще не пристегнутые к платьям рукава…

Ася посмотрела на них – и почему-то стало так тревожно на душе!

– Эх, матушка! – презрительно воскликнул Бурбон. – Да ведь это Маргошкины платья. Помните, она их откуда-то приволокла, а надеть ни разу не надела: уехала куда-то, говорила, на время, в вышло, что с концом.

– Ну так вот, она их не забрала, как мы думали, а всего лишь спрятала, – гордо сообщила Маркизова. – Она спрятала, а я нашла. Значит, все это добро теперь мое.

– Ах какое добро, гляньте! – воскликнула Боярская. Голос ее дрожал от ненависти и зависти. – Такие фасоны небось при царе Горохе в ходу были! Старье! Старье, мышами изгрызенное! А колер какой у этих нарядов! Такой колер только на помойках разыскать можно, да и то лишь хорошенько постаравшись. Теперь и наименования колеров этих почти забыты, они только на посмех людям! Знаете, как вот этот цвет назывался? Драконьей зелени! А этот – маргаритовый! Со смеху помереть можно!

У Аси вдруг подогнулись ноги. Она села где стояла и куда попало… оказалось, что на табурет, вовремя подсунутый проворным Хромоногом.

Леха смотрел на Асю испуганно, а она не могла отвязаться от воспоминания, которое вдруг всплыло в голове – нет, вспыхнуло и обожгло ее.

…Тогда, в Широкополье, перебирая Асино приданое, добродушная толстуха Антонида воскликнула: «Эх, сколько одежи парчовой у нас по сундукам на чердаке было припрятано! Ангелина Никитична, матушка Гаврилы Семеновича, не велела, помирая, свое добро выбрасывать. Как чувствовала! Теперь одежу ту можно отыскать, отчистить да перекроить на новый салтык. А иные наряды и перекраивать не надобно. Ах, как же помнится один роброн старой барыни! У нее были яркие такие одеяния: альмандиновые, драконьей зелени, маргаритовые, как в те времена говорили, но мне пуще всех нравилось гридеперлевое, поверх коего для яркости накидывали шелковую шаль багрецовую… Помню, когда старая барыня померла и я после похорон ее наряды в сундуки укладывала, так тот роброн и шаль вместе положила поверх прочих. Как бы он тебе пристал, Асенька… Восторг, истинный восторг!»

А Марфа на смех ее подняла: мол, в тех сундуках небось одно старье заплесневелое, вонючее да молью траченное.

Антонида обиделась на эти слова: она постоянно вещи в сундуке перебирала да проветривала, а потом со вздохом сообщила, что все добро старой барыни пропало бесследно. И сердито добавила:

«Небось продали, когда зубы на полку клали. Либо актеркам свез наш-то любитель…»

Ох как зыркнула на нее тогда Марфа! Ох как виновато засуетилась Антонида!

– Что за чушь?! – завопил Бурбон. – Суть водевиля в том, что Лиза жалуется на скупость мужа! Она одета почти бедно! Весь смысл пропадет, если она вдруг вырядится, как настоящая маркиза!

– Что за ерунда! – вскричала Маркизова, однако ее перебил голос Кукушечкина, который незаметно вошел в зал:

– Если вы возражаете, мадам, я найду на эту роль менее строптивую актрису, которая не испортит сути водевиля, как выразился господин Бурбон, пардон, Баранов. Конечно, мне будет очень жаль, ибо вы чудесно справляетесь с ролью, однако…

Боярская немедленно шагнула вперед. Глаза ее вспыхнули жадным огнем.

– А господин Федорченко… – начала было запальчиво Маркизова, подбочась, но Кукушечкин снова перебил ее:

– Советую не козырять тут мне этим господином. Не то я поищу вам замену и на все прочие роли!

Боярская сделала еще один шаг вперед, и тогда Маркизова смирилась:

– Хорошо! Я готова одеться почти как нищенка, только бы не испортить суть водевиля!

Кукушечкин снисходительно кивнул и величественно удалился.

Боярская отступила, ломая от злости пальцы и оглядываясь с такой ненавистью, как будто все присутствующие были виновны в том, что ей не досталась желанная роль.

Ася, впрочем, не слышала почти ни слова из этой перепалки. Она думала о другом…

– Аня, что с тобой? – внезапно проник в сознание голос Хромонога, и Ася наконец выплыла из глубины страшных воспоминаний и уставилась на его встревоженное лицо.

– Что с ней? – взвизгнула госпожа Боярская, радуясь возможности устроить скандал. – Да небось и она беременная, как Манька была. Помните, как та постоянно в обмороки брякалась? Щас и эта брякнется.

Ася схватилась за сердце. Однако не навет Боярской заставил ее задохнуться, а ужасная догадка!

Вот куда, значит, свез роскошные наряды своей бабки Никита, этот самый любитель актерок, особенно одной из них! К ней, к Манефе Сергевне, носившей здесь имя Марго, и свез. А потом, когда забрал ее из театра, все эти роскошные платья оставил.

Что ему платья старые? Для него и жизни человеческие не имели никакой ценности, до такой степени околдовала его Марфа, Маня, Манефа Сергевна…

Тем временем Боярская продолжала:

– Манька почему ушла? Потому что забрюхатела и подалась к своему любовнику. Ей с тех пор платья не нужны стали. А к слову сказать, какая она, к лешему, Марго? Она Манька, самая настоящая Манька! А себя Марго называла, уродина коротконогая!

– Она была очаровательна, – мечтательно вздохнул Поль. – Я играл с ней недолго – сначала в Публичном театре, потом здесь – но с первого взгляда понял, что она могла бы стать великой актрисой. Помню, в «Макбете» она играла одну из ведьм, это была крошечная роль, но мурашки бежали по спине, когда Марго в первом акте мрачно восклицала:

– Лягушка квакнула!

Идем, идем!

Добру быть злом, а злу добром!

Сквозь болотный пар, сквозь тумана дым

Летим, летим![87]

– У нее был редкостный талант перевоплощения, – продолжал Поль. – При своем невеликом росточке могла казаться высокой, даже величавой, при своем тяжеловесном сложении была грациозна, словно фея, при своем не слишком привлекательном, неправильном личике затмила бы Елену Троянскую. Удивительный талант! А что до имени, ну согласитесь, госпожа Боярская, пишись вы в афишах как Болванова, то есть вашей истинной фамилией, вряд ли такая афиша привлекла бы благосклонность зрителей. Вот и Манефа наша Сергевна, Манечка, изменила имя и назвалась Маргаритой – Марго. К счастью, у нее была великолепная фамилия: Адельфинская. Хотя, положа руку на сердце, я не уверен, что и это не псевдоним.

– Псевдоним, – немеющими губами еле выговорила Ася. – Ее настоящая фамилия Филипопина.

– Как? Как? – закаркала Боярская, но ни слов ее, ни хохота, который грянул на сцене, Ася почти не слышала: покачнулась и, наверное, свалилась бы с табурета, кабы Хромоног не подхватил ее.

* * *

– Христом Богом клянусь, я и подумать не мог, что это она! Ну вот разрази меня гром! Я ж в труппу был отправлен года два назад, не больше, а Марго три года тому как театр бросила!

Голос Хромонога дрожал от волнения. Право, если бы вокруг не было столько народу, он, конечно, бросился бы на колени и принялся умолять Асю о прощении.

– Леха, ну сколько можно об одном и том же говорить! – устало шепнула та. – Я же тебя ни в чем не виню.

– Я себя виню! – чуть ли не застонал Хромоног. – Я ведь сам тебя в осиное гнездо приволок! Хотел спрятать получше, а вышло-то совсем неладно, еще опасней вышло!

– Ну хватит уже! – одернула его Ася. – Не думаешь же ты, что Марго вернется в театр? Смешно даже говорить об этом. У нее сейчас все хорошо в Широкополье.

– Чего ж хорошего, если ты сбежала и бумаги денежные с собой унесла?! Да она небось землю рыть будет. Кто знает, вдруг и сюда ее занесет сила нечистая? Надо тебя в другом месте спрятать.

– Например? – начала сердиться Ася. – Ну где меня можно спрятать? В том заброшенном шкафу, где Маркизова платья Маргошкины нашла?

– Не знаю. Надо подумать и решить!

– Я уже подумала, – кивнула Ася. – Ты прав. Отсюда придется уходить. Завтра премьера, а вот после нее придется. Но с пустыми руками скрыться мне невозможно. Надо пытаться все-таки в банк попасть. Уже август к исходу идет, а деньги получить можно только до 20 сентября. Завтра найму извозчика, доберусь до Ярмарки. Если увижу кого-то из широкопольских поблизости, значит, туда ходу пока нет. Придется что-то другое придумывать… к ростовщикам, что ли, идти.

– Извозчика она наймет! – всплеснул руками Хромоног. – Да я сам тебя свезу. С утра сбегаю в конюшню к Мишутке Хомякову, попрошу пролетку пообшарпанней, чтобы ненужного внимания не привлекать.

– Спасибо тебе, Леха!

– Да пока не за что, – вздохнул Хромоног. – Ну как же я сплоховал, а?! И думать не думал, что это окажется та самая Марго!..

Поняв, что Леха сызнова побрел все по тому же кругу, Ася резко встала – и вовремя: Бурбон уже устремил на нее свирепый взор налитых кровью глаз (на генеральных репетициях он почему-то весь наливался кровью и как-то особенно, ну просто ужасно свирепел!) и заорал:

– Наболтались?! На сцену все! Последний прогон! А ты, переписчица, учись за занавеску проходить, чтоб тебя ни одна живая душа из зала не заметила. Иначе все представление там стоять будешь. Поняла? С начала до конца! Поняла?!

Кивнув, Ася неохотно направилась к плотной занавеси, закрывавшей оконную пристановку.

Поль, стоявший рядом и недобро косившийся на них с Лехой, сладким голоском осведомился:

– Чулочки красненькие надели уже, мадемуазель Аннета? – и, резко нагнувшись, попытался схватить ее за подол.

Ася отшатнулась и молча проскользнула за занавеску, ничего не ответив.

– Руки придержи, Пашка! – хищно выдохнул Хромоног.

– Замолчали все!!! – взревел Бурбон.

– Петр Петрович, – жалобно воскликнула Маркизова, – прошу принять к сведению, что у меня красных чулок больше нет! И если переписчица их порвет, я даже не знаю… даже не знаю…

– Я не порву ничего, – отозвалась Ася из-за занавески. – А порву – так зачиню, что никто ничего и не заметит.

– Ну хорошо, – мигом успокоилась госпожа Маркизова, которая добивалась только одного: чтобы на нее обратили внимание. Все-таки именно она играла главную роль в водевиле «Лизины чулочки», а не какая-то переписчица, у которой не было ни осьмушки драматического таланта, зато оказались невероятно красивые ножки.

Вот из-за этих-то своих ножек Асе и придется выходить на сцену завтра, на премьере, и принимать участие во всех постановках, пока «Лизины чулочки» не сойдут со сцены.

А дело было так…

Нет, прежде чем рассказать об этом, следует изложить содержание водевиля.

Сапожных дел мастер Гвоздиков в подвале доходного дома шьет нарядные башмачки для богатых барынек. В этот же дом поселяется красивый капитан Весельчаков. Он очарован хорошенькой Лизой, женой башмачника, и решает заманить ее в любовные сети. Однажды ей назначает встречу некий адвокат, который уверяет, что Лиза должна получить большое наследство, однако это известие следует держать в тайне от мужа, чтобы сделать ему приятный сюрприз. Лиза не знает, что адвоката изображает плутоватый Андрюха, денщик не менее плутоватого капитана.

Итак, Лиза приходит в квартиру Весельчакова, однако она так простодушна, что даже не замечает ухищрений капитана. А тем временем подмастерье башмачника Петька, который в свое время пытался ухаживать за хорошенькой хозяйкой и теперь жаждет отомстить ей за пренебрежение, вынуждает Гвоздикова подняться в квартиру капитана, уверяя, что там его ждет богатая заказчица.

Весельчаков признается Лизе в любви, однако она откровенно рассказывает, как любит своего мужа и какой станет несчастной, если тот покинет ее. Лизе только жаль, что Гвоздиков жалеет покупать ей красивую одежду, потому что отчаянно ревнует жену ко всем подряд. Вот как раз сегодня на деньги, которые Лиза сэкономила на хозяйстве, она купила себе прелестные красные чулочки, но не появится в них перед мужем, потому что не хочет его огорчать.

Ее простодушие и невинность заставляют капитана устыдиться своих нечистых замыслов, а денщик раскаивается, что помогал в этом гнусном деле.

В эту минуту в дверь стучит Гвоздиков. Весельчаков и Андрюха прячут испуганную Лизу за оконную штору.

Входит Гвоздиков и очень удивляется, что заказчицы в комнате нет. Петька, заметив движение за шторой, подсказывает, что она прячется именно там, и даже пытается незаметно поднять шторы, за которыми мелькает женский силуэт.

Кажется, Лиза погибла… Однако капитан вместе с денщиком теперь намерены во что бы то ни стало спасти прелестную женщину, которая попала в беду по их вине. Андрюха обманом вынуждает Петьку выйти и затевает с ним драку. Тем временем Весельчаков уверяет Гвоздикова: заказчица, дескать, стыдится выйти при посторонних, но готова показать ножку, с которой он снимет мерку.

Гвоздиков разглядывает ножку в кокетливом красном чулочке, восхищается ее красотой и стройностью и жалеет, что у его жены не столь красивые ноги. А ведь ноги – это самая прелестная (с точки зрения башмачника!) часть женской фигуры. Весельчаков наливает ему вина и рассказывает историю своего выдуманного приятеля, который содержал жену в такой строгости, что не покупал ей новых нарядов и даже новых чулок, беспричинно ревновал бедняжку, так что она в конце концов сбежала от него с адвокатом!

Гвоздиков впечатлен. Он уходит, сообщив, что заказ будет готов к примерке через два дня.

В своей мастерской он тачает башмаки из самого красивого и дорогого сафьяна и хвастается перед женой своим искусством. Потом просит ее примерить башмачки, однако Лиза горько плачет и жалуется, что ее чулки слишком грубы и все штопаны-перештопаны. В них ее ноги кажутся толстыми и некрасивыми. В доказательство она поднимает юбку, и Гвоздиков сам в этом убеждается. Он раскаивается и дает жене денег на покупку самых красивых чулок – только обязательно красных.

Появляется Андрюха в образе торговца галантереей, и Лиза в присутствии Гвоздикова выбирает себе черные и белые чулки, потому что боится, как бы зрелище ее ног в красных чулках не пробудило в муже подозрений. Спрятавшись за ширмой, она надевает разные чулки, показывает ножки, потом по настоянию мужа надевает новые башмачки, и Гвоздиков приходит в такой восторг, что, подарив жене эти башмаки, покупает у разносчика еще ленты и кружево и велит Лизе сшить себе прекрасное платье: его она наденет на городской бал, который устраивают для себя ремесленники.

Лиза выходит проводить «разносчика». Андрюха сообщает, что полк отправляется на войну, капитан передает ей привет и просит прощения. Однако Лиза отвечает, что ни в чем его не винит, а потом просит передать ему на память те самые красные чулочки, которых она теперь никогда не сможет надеть, но будет рада, если капитан подарит их какой-нибудь красивой девушке.

Когда началась наконец генеральная репетиция, госпожа Маркизова больше не спорила, замечательно справлялась со всеми сценами, пела своим милым голоском, даже вполне прилично танцевала, однако стоило дойти до эпизода, в котором ей надо было выставить ножку из-за шторы, как грянул гомерический хохот. Раньше этой сцене должного внимания не уделялось, потому что актриса уверяла, что стесняется своих простых нитяных дешевых чулок, а нарядные и дорогие ажурные намеревалась надевать лишь на генеральную репетицию и на представления. То есть сцена репетировалась, так сказать, платонически, без предъявления собственно ножки, а теперь вдруг выяснилось: ноги Маркизовой оказались настолько толсты и громоздки, с такими мощными икрами и широкими щиколотками, что никакие красные чулочки не могли сделать их стройными и очаровательными. Наоборот, обтянутые ими ноги отчаянно напоминали только что освежеванные, еще окровавленные окорока. А ведь сапожнику Гвоздикову предстояло этими ножками восторгаться!

И зрителям тоже, вот что самое главное!

Привлеченный хохотом, на сцене появился Кукушечкин и вынес приговор: нога госпожи Маркизовой погубит весь спектакль. На премьеру намеревались явиться гусары из расквартированного в городе полка, а уж эти знатоки женских прелестей мигом освищут всех, лишь взглянув на такое, прошу прощения, difformité[88]. Да они весь театр разнесут от обиды! И потребуют назад деньги за билеты!

– Что же делать?! – в отчаянии воскликнул Бурбон. – Неужели придется заменить актрису?!

Маркизова зарыдала.

Боярская снова выступила вперед, и снова глаза ее алчно блеснули…

– Зачем такие радикальные меры? – пожал плечами Кукушечкин. – Мы заменим ноги.

– Рубить? – деловито осведомился Поль. – Топор принести прикажете? Или, может статься, вострым ножичком лишнее срежем?

Все так и покатились со смеху, кроме госпожи Маркизовой, которая залилась слезами.

– Вам бы только паясничать, мсье Леруа, – отмахнулся Кукушечкин. – Дамы! Извольте пройти вот за эту занавеску и поочередно выставьте оттуда ваши ножки. Только до колена, выше не надо!

– Вряд найдете вы в России целые три пары стройных женских ног, – съехидничал Поль. – Впрочем, нам бы одной хватило!

Первой бросилась демонстрировать себя госпожа Боярская, однако ноги ее оказались необычайно худы, да еще и кривоваты. Тем же недостатком страдали нижние конечности комической старухи, а обе травести обладали ногами прямыми, как палки: что щиколотки, что икры. У субретки ножки оказались довольно милы, и, хоть не имели даже намека на интригующий подъем – по причине явного плоскостопия, – смотрелись в красных чулочках очень даже недурственно.

Уже совсем было решили остановиться на этом, как вдруг Поль, хищно сузив глаза, провозгласил:

– Погодите, господа! Еще одна присутствующая здесь дама не показала нам ножку!

– Переписчица, что ль? – ухмыльнулась Боярская. – Могу себе представить, что там за ходули!

– Мадемуазель, извольте пройти за занавеску! – скомандовал Кукушечкин. – А ежели вас стыдливость заест, – добавил он, потому что девушка не тронулась с места, – немедля собирайте свое имущество и извольте вон. Только расчета не дам.

– Да как вы?!. – возопил было Леха, однако Ася остановила его движением руки:

– Тише.

Без второго слова прошла за занавеску и высунула босую ногу.

После короткой паузы мужская часть труппы разразилась аплодисментами.

Да… в меру длинная, изящная, соразмерная, с тонкой щиколоткой, круто выгнутым подъемом, стройным коленом, ножка была воистину великолепна! А главное, смотрелась она так интригующе, что все мужчины и не хотели, а все-таки слегка взволновались…

Причем некоторые даже не слегка!

Словом, приговор был единогласным: в спектакле будет участвовать переписчица. Вернее, ее ножка!

На надувшуюся субретку внимания никто не обращал.

– Мадам, – проговорил Кукушечкин, обращаясь к Маркизовой, – дублерша для ваших ног найдена. Есть ли у вас запасная пара красных чулок?

– Есть, – всхлипнула госпожа Маркизова.

– Соблаговолите отдать их мадемуазель переписчице.

– Хорошо, – снова всхлипнула Маркизова. С одной стороны, она, конечно, радовалась, что выход найден, с другой – ей было жаль красивых чулок.

– Что же до вас, мадемуазель, – повернулся Кукушечкин к Асе, которая, вся красная, как пресловутые чулочки, вышла из-за занавески, – если вы сейчас начнете кичиться своей стыдливостью и отказываться от участия в спектакле, я немедленно отменяю его, распускаю труппу и закрываю театр. Прошу иметь в виду, что в этом случае никто, ни один из актеров не получит выходного пособия.

Раздался общий вздох ужаса. Конечно, мало кто верил, что Кукушечкин накануне премьеры пошел бы на такой отчаянный шаг… хотя кто его знает?! Вполне может решиться. Тем паче что жалованье он за прошлый месяц еще не платил. Что ему мешает в наказание прикарманить все деньги да и сбежать из Нижграда?!

– Переписчица… – простонал Бурбон умоляюще. – Анюта… Аннеточка… Не губите!

– Я согласна, – спокойно сказала Ася, с такой силой стиснув кулаки, что ногти вонзились в ладони.

Труппа устроила ей овацию. Немедленно приступили к прогону, и скоро Бурбон, начисто забыв о своих страхах, уже покрикивал на переписчицу, если она недостаточно проворно проскальзывала за занавес, а потом, в последнем явлении, и за ширму.

Тем временем настала пора готовиться к вечернему представлению, которое было давно отрепетировано до блеска и в котором играл второй состав труппы. Ася, позаботившись о том, чтобы перед суфлером лежал нужный текст, потихоньку пошла к себе.

Леха, не занятый в этом спектакле, конечно, отправился ее провожать. Насидевшись в душном зале, они свободными вечерами частенько прогуливались по ближним улочкам, не углубляясь, впрочем, в закоулки, которые могли таить самые неожиданные опасности не только в темноте, но и в наступающих сумерках.

Если Поль был свободен, он увязывался за ними; увязался и сейчас. Обычно все трое весело болтали между собой, однако сейчас Ася и Хромоног будто воды в рот набрали: шли молча. Молчал и Поль. Он чувствовал себя явно лишним, но все же не отставал. Асе и Лехе нужно было обсудить завтрашнюю поездку на Ярмарку, в банк, однако не заводить же разговора при Поле! Вдобавок оба обижались на него за то, что привлек к девушке внимание антрепренера. Хромоног чувствовал, насколько оскорбило Асю вынужденное участие в спектакле, и, хотя был ей благодарен за то, что она пожертвовала своей стыдливостью ради труппы, мысленно давал себе слово набить морду Полю, как только Ася уйдет к себе. Так они ходили и ходили по улицам, причем двое выжидали, когда третий отвяжется, ну а третий отнюдь не намеревался этого делать.

Миновало около получаса, и то Леха, то Поль вдруг начали оглядываться: обоим стало казаться, будто то за ними кто-то неотвязно следует. Сумерки сгущались, однако все же можно было разглядеть какого-то сгорбленного человека в длинном армяке и низко надвинутом картузе.

– Эй ты! – окликнул Хромоног, засучивая рукава. – Чего привязался? А ну проходи вперед да гуляй отсюда!

Незнакомец ускорил шаги и довольно скоро догнал приостановившуюся троицу. Но, поравнявшись с ними, он вдруг споткнулся и крикнул:

– Лытки подбери, молодой, чего выставил на полдороги? Неровен час, колесом отхряпает! Опосля вожгайся с тобой!

– Чего?! Ты че… – возмущенно крикнул было Леха, но вдруг подавился словом да так и замер, глядя на незнакомца, который резко свернул в проулок, крикнув напоследок:

– Нонеча не то, что давеча, смекаешь, маято?

– Чего это он несет?! – расхохотался Поль, однако Хромоног внезапно сорвался с места и бросился в тот же проулок, крикнув напоследок:

– Пашка, проводи Аню! Я скоро!

– Леха, не надо, вернись, оставь его в покое! – испуганно вскричала Ася, но топот Лехиных ног уже стих где-то вдали.

– Пусть почешет кулаки, – усмехнулся Поль. – Лучше об него, чем об меня. Честно говоря, я каждую минуту опасался, что Леха мне вдарит по физиономии. А я хотел извиниться, Аннеточка. Сам не знаю, кой бес меня за язык потянул там, на репетиции. Простите, Христа ради! Собственно, это не бес, а чудище зеленоглазое, более известное под именем ревности. Нагляделся, как вы с Лехой воркуете, – и не выдержал, сорвался, так сказать, с цепи сдержанности.

– Не пойму, с чего вы взяли, что имеете право меня ревновать, – холодно отозвалась Ася.

– Право это мне дали мои глубокие чувства к вам! – высокопарно изрек Поль, и Ася невольно расхохоталась:

– Это из какого водевиля?

– Проклятое клеймо нашего ремесла! – простонал Поль. – Вы в каждом моем слове только игру видите. Но неужели не разглядели, что я в вас влюблен с того самого мгновения, как увидел впервые? Неужели не понимаете, что я не могу без вас жить?

Ася споткнулась, и Поль с готовностью попытался подхватить ее под руку. Однако девушка отстранилась, уставилась на него изумленно:

– Вы меня замуж, что ли, зовете?!

– Ну, – заюлил глазами Поль, – ну вы же сами понимаете… ну какой из меня муж, из нищего актера? Однако, коли вам угодно, я готов венчаться. Хотя, ежели сказать по правде, вернее, ежели сказать по-моему, любые узы повергают чувства в узилище.

– В зиндан, – уточнила Ася, давясь от смеха. – В темницу. В тюрьму!

И расхохоталась, причем Поль немедленно к ней присоединился. Оба они, конечно, вспомнили, как Леха назвал узел узилищем!

Однако тут же Ася оборвала смех и помрачнела.

– Все эти ваши разговоры напрасны, – начала было она, однако Поль вдруг перебил ее:

– Какую роль сыграла в вашей жизни Марго?

– При чем тут Марго? – холодно спросила Ася, однако холодность эта была настолько фальшива, что Поль покачал головой:

– Ну я же не слепой. Я же видел, что с вами сталось, когда речь о ней зашла. К тому же вам известна ее настоящая фамилии. Значит, вы с ней знакомы.

– Ну, были знакомы, ну и что? – пожала плечами Ася. – Это случилось в детстве, все давно забыто.

– Вы плохо лжете, Аннета, очень плохо, – вздохнул Поль. – А еще хуже, что вы сторонитесь меня, не желаете впустить меня в свою жизнь, поверить мне свои тайны. А между тем Хромоног в них посвящен…

– Вы ошибаетесь, – отрезала Ася и сделала попытку пойти дальше, однако Поль не позволил: вцепился в ее руку, дернул к себе, вскричал в отчаянии:

– Нет, не ошибаюсь! Почему вы ему так доверяете? Что он сделал, чтобы завоевать вас?!

– Никто меня не завоевывал, – отмахнулась Ася. – Леха просто вернул меня к жизни.

– Что?! – взревел Поль. – Чем? Как? Своими деревянными ласками? Он ваш любовник? Но я… я могу дать вам больше счастья, я знаю, я покажу вам настоящую любовь…

Он осекся, вдруг заметив, как смотрела на него девушка. Не с обидой, не с ненавистью и, уж конечно, не с любовью! Смотрела с жалостью…

– Какую ерунду вы говорите, Поль, – прошептала Ася. – Вы ничего не знаете и не понимаете. Ни вы, ни Леха, ни кто-то другой не будет моим любовником. Не будет никогда. Я замужем!

– Не может быть! – просипел Поль, у которого от потрясения вмиг пропал голос. – Вы замужем?! Вы обвенчаны? Ну да, кольцо… Как я мог не обратить на него внимания! Думал, просто кольцо, обыкновенное. Вы совсем непохожи на замужнюю женщину.

Ася усмехнулась:

– Или вам хочется, чтобы я не была на нее похожа.

– Но где же ваш муж?! – жадно спросил Поль. – Как он мог отпустить вас в эту двусмысленную, лживую актерскую жизнь? Где он, я спрашиваю?!

– Он мертв, – вздохнула Ася. – Он убит. Но я никогда не изменю его памяти.

– Вы уверены, что он мертв?! – не мог угомониться Поль.

Ася кивнула:

– Да. Я видела, как его застрелили. Я знаю, где его похоронили. Если это можно назвать похоронами, конечно…

Какие-то мгновения они стояли молча, и вдруг Поль жадно спросил:

– А вы знаете, кто убийца?

– Да, знаю, – холодно ответила Ася, вскинув голову.

– Кто? – хрипло выдохнул Поль.

– А ты что за спрос? – внезапно раздался голос Хромонога, а в следующий миг и он сам выскочил из-за угла.

* * *

– Леха, ну куда ты пропал? – не скрывая радости воскликнула Ася, которую разговор с Полем уже замучил. Освободившись от любви к Никите, она потеряла веру в то, что люди могут говорить об этом чувстве искренне. В каждом слове Поля чудилась фальшь – и даже не из-за «проклятого клейма ремесла», а вот просто… просто чудилась, да и все! Да еще его любопытство настораживало.

– Ну что, досталось обидчику? – раздраженно спросил Поль.

– Да какой же он обидчик? – засмеялся Хромоног. – Это мой старинный знакомец по стоянкам на Сенной площади. Извозчик бывший. Слышали, как он по-нашему болтал?

– По-вашему? – удивилась Ася. – Что это значит?

– Какую-то чепуху он молол, – буркнул Поль.

– Это не чепуха, это язык извозчичий, – пояснил Леха. – Вот придется тебе, Пашка, какого-нибудь погонялку играть, я тебя научу нескольким особенным словечкам, чтоб зрители больше верили.

– Погонялка – это не мое амплуа, – высокомерно отмахнулся Поль. – Это уж скорее тебе подойдет. Или дружку твоему.

– Ох, как я рад, что Федька вернулся! – воскликнул Леха. – Я думал, его уж сколько времени в живых нет, а он вот! Объявился! А говорят, нет чудес на свете.

– Ну и что за чудо произошло с этим Федькой? – лениво осведомился Поль.

– Пошли, Анечка, в жилуху, а то скоро стемнеет, – сказал Хромоног. – По дороге и расскажу.

– Я с вами, – буркнул Поль. – Тоже послушать хочу.

Ему было нестерпимо уйти, так и не получив от Ани ответа. Ее ответ был для Поля очень важен. И не только для него!

– Ну слушай, коли так! – хохотнул Леха. – Словом, Федька однажды пропал бесследно. Потом оказалось, что на него где-то на Панской улице, в самом захолустье, напали лихие люди. Лошадь увели, пролетку угнали, а самого Федьку в Волгу бросили. Подобрала его какая-то лодка. Думал наш Федька, что спасен, но вскоре понял: угодил он из огня да в полымя. Отвезли его на расшиву[89], что шла на Астрахань, бросили в трюм и поставили условие: если сможет заплатить выкуп, отпустят. А нет, ну, продадут в рабство – и ломать ему горб на какого-нибудь турка либо грузинца до скончания века. Ну какой выкуп можно взять с погонялки?! Еще с него требовали, чтобы выдал, где живет. Федька знал, что иногда могут взять жену вместо мужа. До молодых и красивых русских баб в южных краях много охочих! Федька решил или на волю вырваться, или умереть, но жены, любушки своей, не выдать. Подговорил он товарищей по несчастью (их в том трюме с десяток мучилось), и, когда пришел матрос и принес воды, узники его скрутили, выбрались на палубу и напали на команду. Но не вышло у них овладеть кораблем. Тем, кто жив остался, пришлось прыгать в воду и пытаться плыть до берега. Раненому Федьке и еще одному мужику повезло: они ухватились за коряжину, которую несло волнами, да выбрались на берег. Тут Федьке бы и конец, но, на счастье, деревня, в которой жил тот мужик, оказалась поблизости. Он отвел Федьку к своему деду, знахарю, который его и вылечил. И вот несколько дней назад он вернулся домой и узнал, что…

– Что жена его, любушка, выскочила замуж за его лучшего друга! – съехидничал Поль.

– А вот дуля тебе, – рявкнул Хромоног. – Дуля, понял? Жена не верила, что Федька сгинул, и как-то раз пошла к цыганской гадальщице, и та – ну чисто как по книжке прочитала! – рассказала, что стряслось с ее мужем и когда он вернется. А к этой бабе один куртуаз прилип как банный лист. Ну, после гадалки она ему могучий от ворот поворот дала! И вот дождалась Федьки наконец-то.

– Кто к ней прилип? – изумилась Ася.

– Куртуаз! – повторил Леха. – Не знаешь, что ли? Это такой мужик, который голову морочит всякой девке или бабе, что ему попадется. У нас водевиль такой был, помнишь, Пашка? Назывался он «Куртуаз-неудачник». Ты там главную роль играл…

– Помню, – насупился Поль. – Только там речь шла о благородных господах, а ты про каких-то извозчиков да жен извозчичьих рассказываешь. Какие у них могут быть куртуазы?

– Извозчики куртуазов юбочниками зовут, похотниками, – лукаво ухмыльнулся Леха. – Но не о том речь, а о том, что нашлась же какая-то вещая цыганка, которая все насквозь увидела!

– Цыганка, говоришь? – задумчиво произнес Поль. – Знавал я одну цыганку, которая тоже все насквозь видела. Но она только на амур-марьяж карты бросала.

– Тебе бы только амур да марьяж, – фыркнул Хромоног. – А впрочем, нет, марьяжа от тебя небось не дождешься!

– Как будто от тебя дождешься! – огрызнулся Поль.

– И от меня не дождешься, – вздохнул Леха. – Ох, я бы всей душенькой, я бы хоть сейчас готов жениться… да ведь я крепостной! А жена по мужу – раба, всем известно. Разве могу я вольной девице предложить разделить мою горькую долюшку? А на крепостной жениться – это не знать, что тебя ждет. А ну как хозяйке моча в голову ударит и решит она продать нас порознь? Дети пойдут – их ведь тоже могут с нами разлучить. Как такое горе пережить? Какой уж тут марьяж?!

Ася вдруг закрыла лицо руками, отвернулась.

– Слышать тебя больше не могу! – озлился Поль. – Тоску нагнал, Аннету до слез довел. Так бы и дал тебе по физиономии!

– Ну? – спокойно повернулся к нему Леха. – За чем же дело стало?

– За тем, что ты мне непременно ответишь, – с трагической миной простонал Поль. – А ведь премьера завтра. Увидят зрители наши избитые физиономии – никакие красные чулочки Аннеты водевиль от провала не спасут. Так что я лучше домой поспешу. Бог с вами, прощайте, господа, спокойной ночи, мадемуазель Аннета!

И Поль, сделав шутливый реверанс, поспешно зашагал прочь, скрылся за поворотом.

– Чего он от тебя хотел? – насторожился Леха.

– Чего бы ни хотел, ничего не получил, – смахнула с глаз слезы Ася. – Идем, что мы тут застряли? Мне надо начинать роли переписывать. Петр Петрович какой-то новый водевиль перевел, я еще не читала.

Пока шли, Леха выжидательно поглядывал на Асю. Она молчала. И это молчание тревожило его!

– Леха, а хотела тебя спросить… – наконец заговорила Ася, и Хромоног встрепенулся радостно, однако она заговорила о другом, совсем не о том, о чем должна была заговорить, чего он так ожидал. – Ты не забыл, что мы завтра на Ярмарку едем?

– Не забыл, что я, дед беспамятный? – недовольно буркнул Хромоног. – Но давай лучше я сам-один туда съезжу для начала, погляжу, не топчется ли там кто лишний.

– А как ты угадаешь этого лишнего? – усмехнулась Ася. – Ты же никого из широкопольских не знаешь.

– А ты всех знаешь?

– Ну хоть некоторых знаю, – пожала плечами Ася. – Мы приедем, я буду осторожно поглядывать по сторонам, сидя в пролетке…

– Много ты там навыглядываешь! – с досадой бросил Леха. – Если сядешь на козлы рядом со мной, то тебя сразу заметят. А внутри останешься – не увидишь ничего. Там же все затянуто плотной обшивкой! Разве что дыр в ней наделать для обозрения. Но за это хозяин конюшни мне да Мишутке Хомякову билет в полицейский участок выпишет, чтобы выпороли. И не моги спорить – мы люди подневольные! Сколько назначит господин Скурлатов, столько и отвесят нам в участке и холодных, и горячих.

– Ну уж нет! Что ты! – всплеснула руками Ася. – Но слушай: а если мне переодеться? Бороду подвяжу, «гречневик» напялю, косу под него спрячу, в армяк закутаюсь да и сяду с собой рядом на козлах. Оттуда я все разгляжу.

– Ну ладно, – покладисто сказал Леха. – А ежели никого опасного нет, то что? Ты армяк скинешь и в ярмарочный банк пойдешь в своем сарафанчике? Кто там будет с тобой разговаривать?! Турнут с порога – мол, что за крестьянка заявилась. Еще и в воровстве обвинят!

– Но у меня никаких платьев нет, сам знаешь, – растерялась Ася. – И взять негде. В «костюмерной» только наряды Марго… Для сцены еще куда ни шло, а в люди выйти – засмеют! Это еще хуже, чем в сарафане появиться. Разве что у кого-нибудь из наших знакомых дам попросить.

– У кого, у Маркизовой? – фыркнул Хромоног. – Да ты утонешь в ее платьищах. Боярская тебе ничего не даст – лучше удавится. У прочих «арфисток» по одному-два платьица, они трясутся над ними, как над золотыми самородками. Конечно, если бы Пашка у них попросил, они бы все с себя до самых сорочек сбросили.

«А то и сорочки скинули бы!» – хотел добавить Леха, но вовремя прикусил язык.

– Ох, нет! – засмеялась Ася. – На их сорочки мне смотреть неохота. К тому же Поль на меня обиделся.

– Слушай!!! – вдруг чуть ли не заорал Леха. – Я придумал! Помнишь, как нас Карпиха выручила? А что, если отнести ей одно из платьев этой распропоганой Марго? Карпиха за такой наряд много чего дать может! И башмачки, и шляпку небось выложит, и платье такое, что в нем не стыдно будет в банк войти.

– Леха! – восторженно взвизгнула Ася. – Умница ты мой дорогой! Что бы я без тебя делала?!

– Да ладно, – снисходительно отмахнулся Хромоног. – Я сейчас тебя в жилуху провожу, а сам пошарю в «костюмерной» – и рысью к Карпихе. Какое платье ты хочешь? Какого цвета?

– Черное, – тихо сказала Ася. – Самое простое черное платье. Такой же и платок. Может быть, мы вместе пойдем?

– Да Христос с тобой! – ужаснулся Леха. – Это ж воровское гнездо, разбойничье! Тебе туда нельзя, опасно! Сам все сделаю. Ты только сверточек свой заветный завтра не забудь прихватить! Смотри-ка, за разговором и не заметили, как до жилухи дошли… Ну, я в «костюмерную» – благо сейчас спектакль идет, никто меня не заметит. А ты иди к себе. Нет, погоди…

Леха вдруг схватил Асю за руку, заглянул в глаза:

– Когда мой знакомец про гадалку вещую рассказал, я сразу тебя вспомнил. Может быть, тебе к этой цыганке сходить? Она где-то на Напольно-Печерской улице живет, небось там каждый ее знает.

– Зачем мне к ней идти? – угрюмо спросила Ася, опустив голову.

– Как зачем?! – изумился Леха. – Пусть погадает! А вдруг муж твой жив?!

Ася вдохнула, взглянула на него с тоской:

– Я видела, как Марго в него выстрелила. Видела, как его кровь хлынула. Я слышала, как Никита рассказывал, что сбросил его в Дубовый овраг. Я видела тело Ульяна на берегу… Федор Иванович погиб. Я вдова. И довольно об этом. Пойду роли переписывать. До завтра.

Ася ушла, но Леха еще смотрел ей вслед. Он так и не решился спросить ее кое о чем, очень важном. Будь Леха наедине с Асей, спросил бы. Но он помнил о человеке, который бесшумно крался за ними…

Дождавшись, когда скрипнула дверь, которую закрыла за собой Ася, Леха спросил в темноту:

– Слышал?

– Слышал.

– Ну и как?

– Все так, как я и ожидал, – проговорил невидимый человек. Голос его звучал спокойно, но от острого слуха Лехи не ускользнул тайный и очень невеселый вздох. – Но мы с тобой все исправим. А теперь слушай. Карпиху вместе навестим – ночью у нее может быть опасно и тебе. А утром делай все так, как вы с Асей договорились. Но мне будет нужна…

Он осекся.

За Асиным окошком зажглась свеча.

Леха почувствовал, что его собеседник насторожился, подался в ту сторону, но тотчас продолжил:

– Мне нужна будет твоя помощь.

– В чем? – непонимающе спросил Леха.

– Потом расскажу. По пути к Карпихе. Ну а сейчас иди грабь «костюмерную».

– Шутки шутишь, – ухмыльнулся Леха. – Но что ты задумал, хоть словечко оброни!

– Потом расскажу, – повторил собеседник. – Сначала ты будешь отнекиваться, но все же поймешь, что я прав.

– Еще послушать надо, что ты там вообще задумал! – буркнул Леха. – Ладно, ты здесь стой, жди меня. Я живой ногой вернусь.

Он подбежал к зданию театра, поднялся на черное крыльцо, уже вошел было в коридорчик, но тут что-то словно толкнуло его – оглянулся. И увидел, как темная тень приблизилась к окошку, за которым горела Асина свеча.

«Эх… Одной надеждой дышит страсть и без надежды задохнется!» – вспомнил Хромоног корнелевского «Сида» и, печально покачав головой, поспешно закрыл за собой дверь.

* * *

Переодевалась Ася в пролетке. Застегивая черное шелковое платье, которое принес Хромоног, чуть ли не мурлыкала от удовольствия. Как давно она не носила такие красивые вещи! Как соскучилась по тонким батистовым сорочкам, по нижним юбкам, по тонким чулкам, по башмачкам тончайшего сафьяна! А черная кружевная косынка – это была мечта, а не косынка!

– Леха, какой же ты молодец! – не уставала бормотать Ася. – И про нижние юбки вспомнил! И про чулки! И все остальное… – лукаво улыбнулась она, но постеснялась спросить, откуда у Хромонога такие познания тонкостей женского туалета. А впрочем, в театре чего только не узнаешь, чего только не увидишь. Спросила о другом, что ее беспокоило: – Как тебе удалось все это раздобыть? Неужели доплачивать пришлось?

– Выменял, только и всего, – соврал Леха. – Я ничего не доплачивал. Карпиха за ту красоту, что принес, обеими руками схватилась!

Леха почти не соврал. Но – почти! Карпиха покуражилась над ним и его спутником как могла: и то ей в старинном роброне было не так, и это не этак! Однако Хромоногу и в самом деле доплачивать не пришлось. Откуда ему такие деньги взять с его-то смешным жалованьем?! Вообще-то можно было найти вещи похуже, попроще, тогда и без доплаты можно было бы обойтись, однако ночной спутник Лехи выбирал все самое лучшее. Ну и заплатил за все. Карпиха сразу поняла, что этот человек торговаться не станет! Он и не торговался.

Поверх своих обновок Ася надела армяк, прикрыла ноги фартуком, который должен от грязи защищать, и потом всю дорогу до Ярмарки сидела как деревянная. Леха понял: боится помять платьишко.

Спустились по Похвалихинскому съезду к Благовещенской площади, переехали большой плашкоутный двухэтажный мост (на ночь его разводили для прохода судов) и оказались на Ярмарке.

Здесь волей-неволей глаза разбегались! Больше двух тысяч каменных лавок окружало Главный дом, который считался истинным чудом красоты и удобства. И чем в этих лавках только не торговали! Из Китая доставляли чай и чесучу, из Бухары – хлопок, из Персии – шелк, жемчуг и сушеные фрукты, из Турции – кофе, деревянное масло[90] и табак, Западная Европа выставляла здесь сукна, краски, вино, сахар, предметы моды и роскоши. Российские купцы везли на Ярмарку железо, мыло, кожу, рыбу, меха, стальные изделия…

Впрочем, многие обходились и без лавок. На низкий прилавок постелен ковер – этого вполне достаточно! Какой-нибудь азиат сидит на этом постаменте, поджав ноги, и творит всю свою коммерцию: здесь угощает чаем земляков, здесь обедает и отдыхает, здесь раскладывает товары и мановением трубки, равнодушно и лениво, указывает на них покупателям… Азиатских торговцев часто сравнивали с русскими – в пользу наших. Они старались, кажется, по глазам угадать желания покупателя, с улыбкою, с готовностью отвечали на все просьбы и удовлетворяли все запросы.

Несмотря на ранний час, торговля уже кипела. Невообразимая здешняя суета начиналась чуть свет. Переносили товары из оптовых балаганов в торговые лавки, в которых уже по частям раскупали их мелочные торговцы, приезжающие сюда с небольшими деньгами, а часто с одним кредитом. Потом пойдет перегрузка с судов и на суда, с возов и на возы. Как говорили завсегдатаи, нередко случалось видеть, как полный балаган товаров через час совершенно опорожнят, и наоборот, пустой сарай превращался через короткое время в магазин роскоши и богатств.

Близ Главного дома были устроены зрелища для публики: крутились карусели, расхаживали по высоко натянутым канатам плясуны, «сергачи» по дорожкам прогуливали дрессированных медведей, чем, собственно, и славился город Сергач.

Сказать по правде, Нижград во время Ярмарки словно бы замирал: все, что было в городе, стремилось сюда, здесь проводило весь день, жило и дышало лишь Ярмаркой.

Пока пролетка двигалась по широкому проезду к Главному дому, Лехе пришлось призвать на помощь все свое мастерство, чтобы вывернуться из широкого потока встречных и поперечных экипажей. Он даже вынужден был надеть на Лиску шоры, чтобы, упаси бог, не кидалась по сторонам, испугавшись. Впрочем, почти все лошади, впряженные в купеческие повозки или кареты посетителей, были тоже в шорах. А вот Ася извертелась: так хотелось все разглядеть! Однако банк находился не с парадной стороны здания, а с левого торца, так что скоро чудеса развлечений скрылись из глаз.

У подъезда банка уже стояло десятка два пролеток. Ася вглядывалась в них, прижимая к себе заветный сверток, однако Леха велел положить его в повозку, внутрь, чтобы никто не вырвал:

– Погляди-ка вокруг! Тут не всяк купец, есть и хитрец, и ворец!

Да, присмотрелась Ася, вокруг и впрямь шныряли люди, мало похожие на негоциантов: люди с особенно острым взглядом, который, чудилось, пронзал человека насквозь.

– Эти ловкачи не только из рук выхватить горазды, но и сами руки заодно оторвут, – сурово сказал Леха. – Потом и не найдешь! Давай я лучше сам спрячу твое добро в пролетке, а ты вожжи подержи.

Ася с опаской взялась за вожжи. Впрочем, Лиска стояла смирно, опустив голову в торбу с овсецом. Леха за спиной чем-то шуршал в самой глубине пролетки – наверное, поглубже прятал под сиденьем сверток с драгоценными бумагами. Ася только хотела оглянуться и посмотреть, как у него идут дела, но вдруг в толпе мелькнул человек, который показался чем-то знакомым.

Да нет, ей не кажется… этого человека трудно не признать!

– Давай вожжи, – сказал Леха, снова садясь рядом. – Куда ты так уставилась?

– Вон тот, – шепнула Ася чуть слышно: горло вдруг пересохло. – Посмотри – нескладный такой, длиннорукий. Я его помню. Это Тарас – кучер, который вез меня, Федора Ивановича и Лику из Нижграда. Потом я его в Широкополье видела. О нем Марфа говорила как о самом надежном ее человеке.

– Точно он? Не ошибаешься? – недоверчиво спросил Леха.

– Я его хорошо запомнила, – твердо сказала Ася. – Эти ручищи его ухватистые с другими не спутаешь.

– Да ты не пялься на него так! – приказал Леха. – Не высовывайся! Поглубже «гречневик» нахлобучь. Больше никого не видишь?

Ася еще раз оглядела снующих туда-сюда людей, потом посмотрела на банковское крыльцо, да так и ахнула: из тяжелой резной двери выходила Лика!

– Лика здесь, – прохрипела в ужасе. – Поехали отсюда скорей!

– Покажи мне ее, – велел Леха. – Кучера запомнил, на нее посмотрю – теперь хоть кого-то из широкопольских знать буду.

– Она на крыльце стоит.

– В розовом платьишке, что ли? – хмыкнул Леха. – Ну и ну, вырядилась-то как, ее только слепой не заметит.

– Поехали прочь, Леха! – взмолилась Ася, откидываясь назад, чтобы Лика своим острым глазом не смогла ее разглядеть.

Впрочем, та равнодушно, небрежно скользила взглядом по окружающим. Ее вид поразил Асю: так постарела ее бывшая подруга, так исхудала! Розовое платье болталось на ней, словно чужое. Да ведь это то самое платье с красной кружевной оборкой, вспомнила Ася! То самое, которое, по словам Марфы, в клочья изорвалось в лесу! Похоже, Лика носит его не снимая, такой обтерханный у него вид, юбка вон вся в пятнах… Неужто Лике не могли дать новую одежду? А как же бывшее приданое Аси? Марфа его себе забрала? Наверное, всю девичью за шитье засадила: для ее коротконогой, коренастой фигуры надо платья расставлять да укорачивать!

И вдруг мелькнула мысль: а что, если Лика нарочно надела это платье, которое Ася не могла не заметить, не могла забыть? Похоже, широкопольские всерьез были уверены, что беглянка рано или поздно появится около банка. И Лика решила хоть таким способом предупредить Асю об опасности, подать ей знак. Ведь той ночью Лика уговаривала ее бежать из Широкополья, намекнула, что ответы на все вопросы Марфа знает…

Может быть, конечно, Ася это выдумала, но ей так хотелось, чтобы хоть один человек из ее прежней жизни оставался к ней добр!

Ася глянула на крыльцо еще разок. Лика, вытянув шею, хищно всматривалась в толпу.

«Все-таки хорошо, что она меня не заметила, – подумала Ася. – А что бы они на пару с Тарасом сделали, если я бы вдруг появилась? Наверное, набросились бы, отняли документы. И кричали бы при этом: «Воровка!» Уверяли бы народ, что я у них эти бумаги украла. Поди докажи, кто здесь вор! Они уволокли бы меня якобы в полицию, а сами швырнули в свою повозку – и помчались бы в Широкополье. А может быть, Тарас просто ткнул бы меня ножом в бок… Хотя нет, я ведь нужна Никите и Марфе живая! Без меня им деньги не получить. Наверное, если речь идет о таком богатстве, понадобились бы еще свидетельства людей, знавших меня. Впрочем, они вполне могли найти какую-нибудь девку, на меня похожую, нарядить в мои вещи, так же причесать, подгримировать. Марфа в этом дока! Самой ей сыграть мою роль, конечно, не удалось бы – она мне ростиком до плеча, да и глаза темные, под описание в паспорте Федора Ивановича все эти приметы не подходят. Ну ничего, нашли бы кого-нибудь, а желающих подтвердить, будто это я, в Широкополье достаточно, там все перед Марфой по струнке ходят. Как же, ведь это их будущая барыня! Хозяйкой она станет немилостивой, так что все широкопольские в свидетели ринутся!»

И вдруг до Аси дошло, что и ей, когда придет в банк, тоже понадобятся свидетели, которые удостоверили бы, что это доподлинно она – Анастасия Васильевна Хворостинина. Ведь ей могут просто не поверить в банке. Мало ли, явилась какая-то самозванка… Чего доброго, полицию вызовут!

А впрочем, чего бояться? Ася может потребовать встречи с друзьями отца, которые и подтвердят, что да, это именно она.

Но с кем? С кем она готова встретиться, если никого не знала, кроме Болотникова и Широкова, но Болотников умер несколько лет назад, а Широков – это такой друг, с которым никакого врага не надо!

Но ведь были же, были у отца и другие товарищи… Они ему даже письма писали, ему и матушке Асиной, уверяли, что арест Василия Петровича – это просто недоразумение, все выяснится, его обязательно отпустят. Правда, никто из них пальцем не шевельнул, чтобы помочь отцу, но, наверное, они не откажутся подтвердить, что Ася – это дочь Василия Петровича… Письма хранятся в Хворостинине, а где письма, там и адреса этих людей.

Но неужели широкопольские будут караулить ее около банка каждый день? С них станется… И совсем необязательно, что это всегда будут Тарас и Лика. Однажды Ася может решить, что путь свободен, подойдет к банку – и угодит в ловушку!

Хотя… Хотя ведь можно поехать в Москву. Вексель выдан на получение денег или в Москве, в самом Государственном банке, или в Нижградском его отделении. В Москве Асю уж точно никто не будет караулить. Только надо будет запастись свидетельскими письмами бывших друзей отца. Чтобы в Москве никаких недоразумений не возникло.

Ого, легко сказать: поехать в Москву! А на какие деньги, Анастасия Васильевна, вы намерены предпринять это путешествие? Конечно, можно отправиться в дилижансе, подумаешь, пять суток пути, но у вас и на дилижанс денег нет. Леха мог бы помочь, отвез бы, но ведь нанять лошадь и пролетку – за это тоже надо платить, да и в дороге где-то останавливаться переночевать, чем-то питаться, в Москве определиться с жильем – вряд ли там удастся за один день все устроить…

Деньги, деньги! Где взять деньги? Одолжить у актеров? Да они живут от жалованья к жалованью, еле перебиваются. Конечно, если этим вечером будет хороший сбор за «Лизины чулочки», Кукушечкин, наверное, приплатит всем, но у театральной братии столько дыр, которые надо латать! С чего они будут давать взаймы нищей переписчице, которая неведомо, вернет ли долг, не вернет ли, воротится ли из своего путешествия, нет ли…

Деньги! Вот сейчас найти бы на Ярмарке кошель, который обронил какой-нибудь толстопузый купчина. Или забыл где-нибудь на лавке.

Забыл, забыл… забыл…

И вдруг Асю осенило! Да ведь она сама забыла деньги в Хворостинине. Те, которые ей оставлял Федор Иванович, царство ему небесное. А она забыла – еще когда собиралась в Нижград. Наверняка они там лежат по-прежнему! Дом-то Ася заперла накрепко. Как будто клад зарыла!

Может быть, конечно, кто-нибудь ухитрился залезть туда и прибрал ее клад к рукам?

Может быть. Тогда не судьба ей будет попасть в Москву. Но если не поедешь, не узнаешь, судьба или не судьба.

И не отправиться ли в Хворостинино прямо сейчас?

Хотя нет, не получится. Дилижанс на Москву, идущий мимо Хворостинина, отправляется в восемь утра. А сейчас уже десятый час. В театре скоро начнутся репетиции, вдобавок сегодня премьера «Лизиных чулочков». Ася не сорвет премьеру. Вечером выпросит у Кукушечкина хоть немножко денег, чтобы хватило на дилижанс. А завтра с утра сбежит. Доедет до поворота на Хворостинино, добежит до дома, найдет свой клад. И переночует в родном доме, отдохнет…

Слезы подступили к глазам. Побывать дома! В тех комнатах, которые помнят матушку и отца, которые помнят Асю до того, как она попала в эту ужасную беду!

В родном доме она наберется сил. Ей так нужны силы!

– Ася, ты чего примолкла? – настороженно спросил Леха, и она только сейчас заметила, что пролетка уже и мост преодолела, и по Рождественке проехала, и в гору поднялась, и уже около кремля разворачивается. – Чего притихла? Чует мое сердце, надумала ты чего-то… Чего надумала-то? Доброго ли? Хорошего ли?

Сказать? Не сказать?

Надо подумать, стоит ли посвящать во все это Леху. Наверное, не стоит. Нет, конечно, Ася ему, безусловно, доверяет, но она-то может сбежать из театра без всяких объяснений, а крепостного Леху Хромонога и в самом деле могут отправить потом на порку в полицейский участок!

– Ничего я не надумала, – небрежно сказала Ася. – Чего ж тут надумать можно?

– Ну, не знаю… – Леха оглянулся, посмотрел подозрительно: – Какой-то голос у тебя… не такой…

– Не выдумывай! Поехали, а то на репетицию опоздаем.

Но Леха не унимался:

– Ася, я вот еще хочу что сказать… Может, все-таки отвести тебя к той гадалке?

– Да не хочу я ни к какой гадалке идти! – рассердилась Ася. – Федор Иванович убит. Убит, понимаешь? Ты бы лучше на дорогу смотрел, а то сейчас столкнешься с кем-нибудь.

Леха резко повернул пролетку к обочине, остановил, повернулся к Асе:

– Лучше бы на дорогу смотрел, говоришь? А ты бы лучше головой подумала! Цыганка эта не за просто так деньги берет. А может быть, ты не хочешь к ней ехать, потому что не хочешь, чтобы твой муж оказался жив?

Ну вот. Сорвался-таки с языка тот самый вопрос, который Леха побоялся задать Асе вчера!

Он ожидал слез, упреков, крика, но Ася ответила холодно:

– Я не верю в оживление мертвых.

Опустила голову, прижала к лицу ладони, и Леха подумал, что без слез тут все-таки не обойдется, однако, когда Ася опустила руки, глаза оказались сухими:

– Но ты прав. К цыганке поехать нужно. Может быть, она сможет проникнуть в замыслы Марфы, Никиты… Может быть, она подскажет, где меня ждет опасность. С ней надо заранее о встрече сговариваться или можно просто так прийти?

От неожиданности Леха растерялся:

– Не знаю пока. – Ах, как бы заманить ее туда, к этой «цыганке»! Если бы только знала Ася!.. – Я спрошу… Я к ней схожу и спрошу. Завтра же схожу!

– Ну вот тогда и решим, – пожала плечами Ася.

Конечно, никуда она не пойдет, что бы ни говорила Лехе, потому что не верила ни в какие гадания. Еще с детства помнила, как то один табор, то другой год за годом останавливались в окрестностях Хворостинина. С коней в те дни глаз не спускали ни днем, ни ночью, детям запрещали даже близко подходить к становищу, ну а девок было не удержать: одна за другой бежали к кибиткам или раскинутым на полянах убогим шалашам, крытым линялым тряпьем. Цыгане пышно называли их шатрами. В этих «шатрах» непременно восседали морщинистые смуглые старухи, в серьгах кольцами, в цветных, давно не стиранных шалях. Они раскидывали засаленные карты и гадали на «королей», причем были короли сплошь мярьяжными и предсказывали скорую свадьбу. Поскольку Ася всегда дружила с деревенскими и с удовольствием слушала болтовню дворовых девок, она совершенно точно знала, что ни одно из этих гаданий не сбылось.

А та история, о которой рассказал Леха… Что-то в ней было странное. Наверняка этот Федька приврал, описывая свои приключения, поход жены к гадалке и такой эффектный результат этого гадания. А Леха – он легковерный человек. Вот этому Федьке поверил – поверил и Асе. А между тем она намерена его обмануть!

И ни к какой гадалке не пойдет.

* * *

Они приехали к самому началу репетиции – Ася едва успела забежать к себе и спрятать сверток с бумагами в тайник, а новую одежду, которую сняла опять же в пролетке, аккуратно уложить в сундучок, который недавно раздобыл для нее Леха. В зал прибежала впритык, огляделась – и откровенно обрадовалась, не увидев Поля. Не хотелось встречаться с ним после вчерашнего разговора.

Уселась в уголке под окном и занялась привычным делом – принялась переписывать роли для нового водевиля, пока труппа репетировала старый, который намеревались поставить перед «Лизиными чулочками» – для затравки. Назывался он «Ах, кабы дочерей было две!» и рассказывал о том, как родители девушки на выданье пытаются пристроить ее за двух выгодных женихов одновременно. Понятно, что дело кончилось ничем – отчасти потому, что хорошенькая служанка успешно морочила женихам головы, выдавая себя за свою молодую госпожу, когда та бегала встречаться с тем, кого истинно любила и за кого в конце концов вышла замуж.

Поль в этой постановке не участвовал, так что о нем и не вспоминали, однако, когда дело дошло до последней репетиции «Лизиных чулочков», а он так и не появился, началось возмущение, которое вскоре перешло в тревогу. Бурбон приказал Фильке Ефимову, который был весьма скор на ногу, почему его всегда и отправляли на поиски запоздавших актеров, сбегать на Мистровскую улицу, где квартировал Поль, и гнать его в тычки на репетицию.

Пока Филька бегал, шли бурные обсуждения, заспался «первый любовник», загулял или просто-напросто забыл о репетиции. У всех в головах вертелась мысль, что, если Поль запил, он определенно не сможет участвовать в премьерном спектакле, а значит, придется искать другого исполнителя роли Весельчакова. Против обыкновения заранее дублер Полю на этот спектакль почему-то не был назначен, и теперь мужская часть труппы ревниво косилась друг на друга. Каждый видел только себя в этой эффектной роли!

Филька вбежал со счастливым выражением лица – все приготовились облегченно вздохнуть, однако тут же выяснилось, что готовились напрасно: по словам квартирной хозяйки Поля, Натальи Фоминичны, ее постоялец со вчерашнего дня не появлялся. Вроде бы она видела в окошко, как шел он по улице, однако в дом так и не зашел. Наверное, она видела кого-то другого, в поздних сумерках ошиблась.

– Небось за какой-то юбкой увязался! – буркнул Бурбон.

Маркизова и Боярская ревниво поджали губы, а Кукушечкин заявил, что больше ждать нельзя: в спектакль нужно срочно вводить другого актера! Взглянув на Леху, антрепренер спросил, знает ли он роль капитана Весельчакова.

– Разумеется, – кивнул Хромоног. – Было время выучить. И мизансцены знаю.

Кукушечкин одобрительно кивнул, однако Филька Ефимов, исполнитель роли коварного подмастерья Петьки, заносчиво заявил, что может сыграть роль капитана гораздо лучше, чем Хромоног, сиречь господин Каменский. Кукушечкин, впрочем, заявил, что это невозможно:

– У вас, сударь, иное амплуа. Если бы мы ставили «Отелло», я бы дал вам только роль коварного Яго, но отнюдь не благородного Отелло. И в этом водевиле вы прекрасно соответствуете роли Петьки, но отнюдь не роли капитана Весельчакова, который, хоть и замышлял недоброе, но одумался, пытался спасти Лизу как только мог и проявил себя истинно благородным человеком.

– Да ну, подумаешь, большое дело – благородного сыграть, – непочтительно фыркнул самоуверенный Филька. – Беда лишь в том, что я словов толком не знаю!

– Ну, коли не знаете «словов», то и говорить не о чем, – пожал плечами Кукушечкин.

Физиономия у Фильки сделалась враз несчастной и в то же время мстительной. «Не иначе какую-то пакость подстроит, – подумала Ася, исподтишка на него поглядывая. – Так вот почему он вернулся такой счастливый, когда сбегал к квартирной хозяйке Поля: надеялся, что ему эту роль отдадут! Неприятный человек. Правильно Кукушечкин сказал: только Яго ему и играть! Но где же Поль, что с ним?!»

– Вводим господина Каменского на роль капитана, а на роль Андрюхи, денщика его, – господина Львова, – распорядился Бурбон, посовещавшись с антрепренером.

Господин Львов (фамилия его в миру была Левкин), игравший в водевиле «Ах, кабы дочерей было две!» роль удачливого жениха, высокомерно сообщил, что смотрелся бы в роли Весельчакова гораздо лучше Лехи Хромонога, да только боится, что ни текста, ни мизансцен так быстро не выучит, а потому вынужден согласиться.

– Коли так, извольте, господин Баранов, пардон, Бурбон, начинать репетировать, – приказал Кукушечкин и ушел в кассу: как раз настало время ее открывать и продавать билеты на вечернее представление.

Ввод новых актеров, впрочем, замедлился тем, что для Лехи пришлось искать другой костюм: Хромоног был выше и шире в плечах, чем Поль. Решили доломан слегка расставить, ну а поскольку ментик накидывают на одно плечо, о нем беспокоиться не стоит.

Асе было велено отставить переписку и немедленно взяться за расшивку доломана. Репетиция началась в своих костюмах, однако работу постоянно прерывали Маркизова, злая как черт, по количеству капризов превзошедшая саму себя, и Боярская, которая истерично требовала заявить о пропаже мсье Леруа в полицию, поскольку у нее предчувствие, что с оным мсье что-то приключилось.

Честно говоря, у Аси тоже было предчувствие чего-то недоброго, однако она, конечно, помалкивала, хотя иногда шитье у нее перед глазами расплывалось от набежавших слез.

– Всякое возможно! – кровожадно заявил Филька. – Видела же хозяйка, как он по улице шел. А потом возьми да исчезни! Может, его по башке навернули да утащили лихие люди.

Маркизова внезапно начала рыдать, а потом они с Боярской принялись дуэтом причитать, что убитого Поля никто не заменит, потому что он был великолепным, выдающимся актером, а главное, каким хорошим, добрым человеком! Несколько лет назад в театре случилась беда: антрепренер сбежал, унеся всю выручку после особенно удачной премьеры. Когда появился другой и начались репетиции, выручки в театре еще не было, не выдавали и жалованья, так что некоторое время актеры перебивались с кваса на воду. Выручал Поль. У него оказались необыкновенные способности занимать деньги у кого попало и кредитоваться в булочной. Вдобавок, ко всеобщему изумлению, он оказался превосходным вором, однако крал не вещи, а домашнюю птицу. Не было дня, чтобы он не поймал курицы, гуся, уточки для труппы – и исчезал бесследно с места, так сказать, преступления. Только один раз он чуть было не попал впросак: загнал во двор театра свинку, а та своим визгом навела хозяина на след. Но Поль так ловко и изящно повинился перед сердитым мужиком, что они расстались приятелями.

– Может быть, напрасно вы его хороните? – спросил Кукушечкин, который неожиданно появился в зале и стоял у сцены, внимая этим речам, и впрямь похожим на эпитафию. – С чего вы взяли, что он убит?!

– Не убит, так сам… – прорыдала Маркизова. – Он был необычайно чувствительным человеком! Он мог свести счеты с жизнью, если был кем-то жестоко оскорблен!

Боярская, травести и субретка залились слезами.

Вдруг Ася почувствовала чей-то взгляд. Повернула голову – на нее пристально смотрел Леха…

Бурбон, надрываясь от крика, потребовал прекратить истерики и начать, наконец, работать. Но Хромоног подошел к Асе и шепнул:

– О чем вы вчера с Пашкой говорили? Пока я за Федькой бегал – о чем говорили? Он тебе небось в любви признавался?

– Да, – кивнула Ася, чувствуя себя почему-то виноватой.

– А ты что?

– Ну как – что?! Я ему сказала, что замужем. А не надо было говорить, да? – раздраженно бросила Ася.

– Надо, надо, – вздохнул Леха. – Только дай бог, чтобы Пашка от этого известия всего лишь в загул вдарился, всего лишь решил горе веревочкой завить…

– Давай сходим после премьеры к нему! – взмолилась Ася. – Ты знаешь, где его дом на Мистровской?

– Знаю, только я один схожу. Это ведь уже около полуночи будет. А Мистровская хоть и рядом с Дворянской проложена, а все ж деревня деревней! Там небезопасно ходить, особливо ночами.

– И все-таки мы пойдем вместе! – сердито заявила Ася. – А то я покоя знать не буду. С ума сойду!

– Что, он тебя так уж зацепил? – пробурчал Леха, ревниво сверкнув глазами.

– Меня совесть зацепила, – с трудом сдерживая слезы, которые снова повисли на ресницах, прошептала Ася. – Из-за меня погиб Федор Иванович, Ульян тоже из-за меня погиб, а если еще и Поль, этот глупый Поль…

– Хромоног! – свирепо зарычал Бурбон. – Немедленно на сцену! А где суфлер?!

– Небось там же, где всегда, – выскочил вперед Филька Ефимов. – В трактире на Черном пруде. Прикажете сбегать?

– Нет уже времени бегать, – рявкнул Бурбон. – Переписчица, берите текст, будете суфлировать. Продолжаем вводить новичков.

За то время, которое Ася провела в театре, она успела привыкнуть к истеричной суете, которая обычно царила здесь – особенно в дни премьер, – однако нынче творилось что-то невообразимое!

В довершение предпремьерной суматохи Бурбон вдруг вспомнил, что Поль должен был обеспечить дивертисмент. Так назывался небольшой вставной номер между двумя водевилями, который отвлекал внимание зрителей от действия и веселил их. Это мог быть к месту рассказанный анекдот, фривольная песенка, шутливый танец – да что угодно, лишь бы заинтересовать публику. Чаще всего дивертисменты вел Поль – весело, элегантно, всегда имея успех.

– Что делать?! – вскричал Кукушечкин, и актеры впервые увидели своего антрепренера потерявшим всегдашнее спокойствие. – Кто возьмется за дивертисмент?!

– Я, – неожиданно для всех выступил вперед Леха. – Только за двойной гонорар. И не забудьте пересчитать, Петр Петрович, что мне за главную роль причитается.

– Пересчитаю, конечно, а как же! – кивнул Кукушечкин. – И готов заплатить вдвойне за дивертисмент, но только если он будет того стоить. Чтобы опять не ножичком перочинным заколоться!

Как ни были все встревожены, никто не смог удержаться от смеха. Леха уже вел дивертисмент около месяца назад. Он должен был петь романс на стихи Пушкина и на музыку Верстовского «Гляжу как безумный на черную шаль». На сцену вынесли столик, на котором горела свеча. На спинке стула висела черная шаль. Леха тяжелыми шагами вышел на сцену, схватил шаль, долго лобызал ее, сверкая глазами и тяжело вздыхая, и наконец принялся выразительным речитативом сообщать, как страстно он любил младую гречанку, когда был легковерен и молод, и как однажды увидел: коварную деву ласкал армянин, – ну и все прочее. Почему-то Леха решил, что в конце дивертисмента его герой должен с горя заколоть себя кинжалом, однако оказалось, что оружие забыли положить на стол. Тогда Хромоног пошарил по карманам, отыскал маленький перочинный ножичек и недолго думая закололся им.

Конечно, зал лежал от хохота.

– Не сомневайтесь, господин Кукушечкин! – гордо заявил Леха. – Никаких ножичков не будет!

И после этого судьба, которая весь день издевалась над Водевильным театром, словно бы утомилась это делать. Вечер как по маслу покатился! Первый водевиль бисировали, а когда Леха провел свой дивертисмент, можно было подумать, что зрители в щепки театр от восторга разнесут.

И было от чего! За два часа до спектакля успели на стене вывесить рукописную афишу, что во время дивертисмента актер Каменский съест живого человека. Слух мгновенно прошел по городу. Билеты все были распроданы, но теперь – после такого-то объявления! – платили по рублю только за то, чтобы просто постоять вдоль стен.

И вот Хромоног в черном косматом парике и такой же бородище, с красными губами, напомаженными кармином и казавшимися окровавленными, вышел на сцену и прорычал так, что даже Бурбон мог бы позавидовать:

– Пожалуйста, кому угодно!

После этих слов смех стих. Такая тишина в зале сделалась, что было слышно, как муха пролетит. Вдруг из задних рядов послышался голос:

– Я желаю!

– Пожалуйте на сцену! – рявкнул Хромоног.

Явился ражий мужик.

– Ешь! – говорит.

Хромоног недолго думая схватил его за руку и начал грызть палец. Мужик заорал, в зале захохотали – тем дивертисмент и кончился.

Публика разогрелась должным образом, и «Лизины чулочки» шли под неумолчный смех и аплодисменты. Леха, воодушевленный успехом дивертисмента и едва успевший сбросить парик и снять грим, был бесподобен! Он имел недюжинный комический талант, и такой капитан Весельчаков – лихой, простоватый, но добросердечный – выглядел гораздо убедительней, чем утонченный, высокомерный персонаж, изображаемый Полем. Филька Ефимов, игравший Петьку, являл собой образец коварства, сам Яго позавидовал бы! Госпожа Маркизова была очаровательна, наивна и в меру шаловлива. Когда пришла очередь Аси выставить ножку в красном чулке, гусары, занимавшие первые ряды, разразились восторженными воплями и полезли на сцену, так что Кукушечкин был вынужден остановить действие и призвать господ офицеров к порядку. Бисировали несчетное число раз, требуя, чтобы при выходе на завершающие аплодисменты госпожа Маркизова подняла юбки. Она, конечно, такой глупости не сделала, но кокетством своим окончательно свела гусар с ума.

Насилу угомонились!

* * *

– Ну что? – подбежала Ася к Лехе, едва спектакль окончился. – Идем искать Поля?

– Погоди, дай хоть умыться. А ты чулки снять не забудь, не то Маркизова тебя со свету сживет, коли порвешь хоть чуточку.

Труппа в полном составе двинулась в ближайший трактир, где уже был заказан праздничный ужин. В театре оставался только Кукушечкин, занятый подсчетом выручки.

Леха поспешно переоделся, кое-как умылся, и они с Асей быстро зашагали к Мистровской. Когда проходили по улице Грузинской, уже совсем рядом с Ошарской, Леха вдруг принялся истово таращиться на какой-то дом, чуть ли не в окна заглядывал.

– Ты чего? – удивилась Ася. – Там твоя зазноба живет, что ли?

Она хотела пошутить, однако Леха шутки не принял: насупился и проворчал:

– Моя зазноба не здесь живет.

Ася засмущалась, больше ни слова не сказала. Так в молчании и дошли до Мистровской – до дома, в котором квартировал Поль. Наталья Фоминична, вышедшая на крыльцо в сорочке, накинув на плечи шаль, и со свечой в руке, ничего нового не могла сказать – Поль так и не появлялся. Видно было, что Наталья Фоминична, равным образом тревожится и за исчезнувшего постояльца, и за квартирную плату, которую он не внес вовремя. Леха успокоил ее, сообщив, что нынче или завтра утром актерам выдадут жалованье и он сам принесет ей плату за постой, взятую из той суммы, которая причиталась Полю.

Очевидно, эта весть сделала хозяйку добрей к ночным посетителям, потому что она вдруг сказала:

– Вы вот что, вы шибко не горюйте. Небось Пашенька со своей зазнобой вновь повстречался, вот и забыл про все на свете.

– С какой зазнобой? – хором спросили Леха и Ася.

– Да была у него какая-то – годика этак четыре или три тому назад, теперь и не скажу доподлинно. Уж он ума из-за нее решился, вот вам крест. По ночам бегал к тому дому, где она снимала жилье, а я Вассу Перфильевну, хозяйку, знаю, так она сказывала: Мавра-де, ну, так ее звали, ту девицу, очень сурова в обиходе, себя блюдет, Пашеньку близко не подпускает, а чтобы ночью ему дверь отворить – ни-ни, даже думать об этом не моги. Пашенька, сказывала, как придет на вечерней заре, так до утренней и блондит вокруг дома, так и блондит! А потом девка та возьми да исчезни, будто и не было ее. Ну, Пашенька тогда с горя заливал горло винищем, ох, заливал! Я уж думала его вон погнать, хоть и привыкла к нему, как к родному сыну, и человек он приветливый да обходительный. Насилу образумился. Но как-то раз проговорился: мол, ежели бы эта его… по имени он ее не называл при мне, только знай твердил: королева моя Кесарийская да королева.

– Какая, говорите, королева?! – изумился Леха.

– Кесарийская, во как выдумал Пашенька! Говорю же, совсем от нее ума решился. И, помню, как-то обмолвился, дескать, кабы эта королева воротилась да поманила его хоть мизинчиком, все бы бросил и к ней помчался. К ее ногам припал бы, во как он сказал!

Хозяйка стыдливо хихикнула.

– А где, где она жила, эта королева? – воскликнул Леха.

– Да тут неподалеку, за углом, направо, в двух шагах – в самом начале Малой Солдатской. Домишко такой ладненький, с петушком на крыше, позади садик, спереди палисад. Что, хотите туда сбегать? Зря пробегаете! Я ж говорю, я с Перфильевной знакома, к ней, конечно, первым же делом понеслась, когда Пашенька ночевать не пришел. Нет, Мавра туда не возвращалась. Перфильевна-то нянькой ее некогда была, потом замуж за нижградского купчика вышла, он ее сюда и увез из деревни. А девку-то эту Перфильевна по-прежнему любила, ну и поселила у себя. И сейчас Мавра, конечно, воротилась бы именно к ней. Но, знать, ошиблась я, не у нее Пашенька обретается…

– Выходит, не у нее, – уныло согласился Леха. – Ну, спасибо вам, мы уж пойдем.

– Идите, милые, идите! – Хозяйка зевнула, перекрестила рот и попросила: – Вы уж, деточки, если про Пашеньку что разузнаете, мне обскажите, Христа ради. Он же мне как родной!

– Обязательно, – кивнула Ася. – И вы тоже нам сообщите, если что станет известно.

На том и простились.

– Вот так история, – сказала Ася, улыбнувшись. – Вот так Поль!

– А ты чего веселишься? – с удивлением глянул Леха. – Рада, что ли?

– Рада! – искренне ответила Ася. – Рада, что хоть какой-то след Поля мы нашли, это раз, а два – что все те слова, которые он мне говорил, – это просто так, туман сердечный, это просто от тоски по той, другой. По королеве его! И мне не за что себя винить. Я хоть спать спокойно буду.

– А про Поля мы так ничего и не узнали, – проворчал Леха. – Может, конечно, он к утру объявится, ну а нет, так спросим о нем у гадалки. Мы же идем туда завтра, то есть уже сегодня? – вгляделся он в лицо Аси, почти неразличимое в темноте.

– Да, наверное, – вяло ответила Ася. – А сейчас я ужасно хочу спать.

– Пойдем, я тебя до жилухи провожу, а сам загляну к нашим в трактир, а то обид не оберешься.

– Я с тобой, – схватила его за руку Ася. – Я хочу сегодня у Кукушечкина жалованье попросить. Пусть не все, но хотя бы половину. И заодно поем чуточку.

– А зачем тебе на ночь глядя деньги понадобились? – подозрительно покосился на нее Леха.

– Да хотя бы затем, чтобы к гадалке с пустыми руками не идти. Она с нами и слова не скажет, если вперед ручку не позолотим, – усмехнулась Ася, однако чувствовала себя виноватой: она-то и без всякой гадалки точно знала, что ни свет ни заря побежит на Сенную к стоянке дилижансов, чтобы ехать в Хворостинино!

– Ах да, я и забыл, – усмехнулся Леха. – Я тоже попрошу денег сегодня. У меня тоже в одном кармане вошь на аркане, в другом блоха на цепи.

Ночью чуть похолодало. Ася пожалела, что не взяла платок. В театре стояла жарища-духотища, а теперь она озябла и дрожала от усталости и голода. Весь день на ногах, весь день в волнениях и переживаниях, а ведь маковой росинки с утра во рту не было! Ничего, скоро они с Лехой добегут до трактира, а там, конечно, тоже жар-пар и дым коромыслом. И еды полно! На всех хватит!

Ася и Хромоног свернули за угол и удивленно остановились. Вот трактир, где собирались гулять-веселиться актеры, но окна его темны, двери заложены…

– Неужели так быстро разошлись? – изумился Леха. – Да это как-то не по-нашему, не по-актерски!

– Может быть, мы всех в театре найдем? Может быть, пирушку туда перенесли? – предположила Ася.

Да, за пристановками, заслонявшими окна театра, виднелся слабый свет.

Вошли… никакой пирушки. Там и сям сидят актеры. Мрачно, молча глядят в никуда. Женщины тихонько всхлипывают.

«Поль! – в ужасе подумала Ася. – Они что-то узнали про Поля! Он… о господи, он умер?!»

– Что вы? – дрогнувшим голосом спросил Хромоног. – Чего такие смурные? Почему не празднуете? Или… или что-то случилось? Что-то узнали про Пашку? Неужто, господи помилуй…

– Про Пашку ничего не известно, – непривычно тихим, неузнаваемым голосом ответил Бурбон. – Не празднуем потому, что не на что праздновать. Филька Ефимов исчез. Все деньги забрал – и скрылся. Всю сегодняшнюю выручку, все, что накопилось в кассе с других спектаклей! Все наше жалованье.

– Не может быть… – пробормотал ошеломленно Леха.

– Может, – вздохнул Бурбон. – Вон, дал по башке Петру Петровичу – и удрал.

Ася только сейчас заметила, что Кукушечкин сидит в углу с перевязанной головой, непривычно тихий и бледный.

– А полицию-то позвали? – воскликнул Леха.

– Приходил квартальный поручик[91], да что с него толку? – с трудом выговорил Кукушечкин. – Завтра велел с утра пораньше явиться в участок. Только вряд ли Ефимов будет сидеть и ждать, пока эти блюстители порядка зады от лавок оторвут. Плакали наши денежки!

Ася повернулась и вышла вон. Известие о краже заставило ее онеметь, дрожь била еще сильней. Теперь ей не на что поехать в Хворостинино. Нечем заплатить за дилижанс. Ну и к гадалке, конечно, идти бессмысленно.

– Асенька, не волнуйся, – раздался голос догонявшего ее Хромонога. – Я карманы наизнанку выверну, но хоть что-то найду. Не пропадем. Завтра опять дадим спектакль, опять выручкой разживемся. Голова у Кукушечкина, слава богу, цела – очухается он и возьмется опять за дело. Как-нибудь выкарабкаемся с божьей помощью.

– Да, – сказала Ася, сама себя не слыша. – Конечно. Как-нибудь…

От усталости и разочарования она еле шевелила губами. Погладила Леху по руке на прощанье и зашагала в жилуху, непривычно волоча ноги.

Открыла свою дверь, вошла в темную каморку, где едва заметно мерцал огонечек лампадки у потускневшей от времени иконы Спасителя; осторожно зажгла от лампадки свечу в оловянном, закапанном воском подсвечнике, слабо улыбнувшись, когда лик Спасителя внезапно осветился и прекрасные глаза взглянули на нее то ли сурово, то ли милостиво, повернулась – да и обмерла, увидев… Лику.

Лика лежала на полу, поверх немудреных Асиных пожитков, почему-то разбросанных по всей комнате, поверх листов бумаги: исписанных ролями, чистых… Пресловутое красное платье смялось, задралось. Глаза были открыты, в них отражалось пламя свечи, и Ася наконец поняла, что Лика мертва… убита: под левой грудью торчали большие портновские ножницы.

* * *

Ася не понимала, сколько времени простояла неподвижно, не в силах даже руку поднять, чтобы осенить себя крестным знамением, как вдруг за окном мелькнула неясная фигура, а потом к стеклу прильнуло белое пятно лица. На мгновение Ася словно бы провалилась в беспамятство, но легкий стук в стекло заставил ее очнуться и догадаться, что к стеклу с другой стороны прижался Леха.

Она слабо кивнула; Леха тоже кивнул в ответ, потом отпрянул – и что-то темное, непроницаемое заслонило стекло. Ася поняла, что Леха закрыл его снаружи старой пристановкой, краски на которой уже вылиняли и невозможно было понять, в каком спектакле она использовалась. Такими пристановками заслоняли окна во время дождей, чтобы стекла, которые стоили дорого, не побило градом (а им частенько разражались небеса!) или сбитыми с деревьев ветками. Да и вообще, не всякому было охота, чтобы на него пялился со двора любой встречный-поперечный по вечерам, когда в каморах горели свечи. Ася обычно тоже заслоняла стекло пристановкой, а нынче забыла – видно, от усталости. Хорошо, что Леха вспомнил.

Через несколько минут в коридоре жилухи затопали шаги. Ася, хоть и не сомневалась, что это спешит Леха, обмерла от страха: а вдруг возвращается тот, кто убил Лику?!

Хромоног вбежал… замер было, перекрестился, глядя на мертвое тело. Ася наконец вышла из оцепенения и перекрестилась тоже, едва не выронив при этом подсвечник.

– Это не я, – пролепетала. – Не я!

– С ума сошла, – буркнул Леха, проводя ладонью над мертвым лицом и закрывая Лике глаза. Зажег еще одну свечу, поднял повыше, осматриваясь: – Конечно, не ты! Разве не видишь, что ее не здесь убили?

– Не здесь?! Почему ты так думаешь? – вытаращилась Ася.

– Посвети. Крови нет на твоих вещах, на которых она лежит. А это что?

Леха наклонился над Ликой как можно ниже, подставив под свечу ладонь, чтобы на одежду мертвой не капал воск.

– Твои ножницы? Точно. Их уже здесь воткнули в ту рану, от которой бедняжка еще раньше умерла. Понятно… хотят, чтобы на тебя подумали… – проговорил он задумчиво и вдруг вскрикнул: – А твои бумаги? Они на месте?

Ася еле сдержала крик ужаса. Пала на колени, стараясь не коснуться Лики, заглянула под топчан, отвела полоску коры с внешней стороны горбыля, нащупала заветный сверток, вытащила его.

– На месте, – облегченно вздохнула, выбираясь из-под кровати.

– На том спасибо, – криво ухмыльнулся Леха. – А теперь слушай. Я ее, – он кивнул на мертвое тело, – сейчас унесу, а ты здесь приберись. Все осмотри, все-все, да как следует: не запачкано ли хоть малость кровью? Полиция у нас хоть и ленивая, но, если надо, будет во все глаза глядеть!

– Полиция?! – с трудом подавила панический крик Ася.

– А ты как думала? – раздраженно дернул Леха углом рта. – Я ж говорю, хотят, чтобы на тебя подумали, что это ты ее… неужто не понимаешь?! Как будто ты пришла, а она тут все вверх дном перевернула, ну ты в сердцах и схватила ножницы. Да, не забыть бы…

Осторожно вытащил ножницы из груди убитой и, осмотрев при свечке, брезгливо сунул в карман:

– Ни следочка крови, я так и думал. Но все равно заберу, почищу о траву да землю.

Ася тупо посмотрела на него, с трудом выговорила:

– Да ведь полиция тоже увидела бы, что крови нет.

– А ты представь, что им заплатили, чтобы тебя во что бы то ни стало обвинить и увести в участок? Там с тобой что угодно можно сделать.

– Но кто… кто все это… – у Аси перехватило горло. – Наверное, Тарас?

– Может, Тарас, а может, и нет, – буркнул Леха.

– А кто же еще?!

– Ну не знаю… – пожал он плечами. – Мало ли их, широкопольских, могло сюда понаехать. Но ладно, некогда сейчас, потом поговорим, а пока я пошел, – сказал Леха, с кряхтеньем поднимая окаменелое тело. Он славился своей силой, а Лика была худенькая, небольшого роста, но сразу видно было, что Лехе тяжело.

– Мертвые весу сильно прибавляют, – проворчал Хромоног. – А ты дверь запри, никого не впускай. Ни-ко-го, никогошеньки! Я, когда вернусь, в окно трижды стукну, потом в дверь четыре раза. Поняла?

Ася молча кивнула. Леха осторожно вышел. Она заложила засов и принялась собирать свои немногочисленные пожитки. Управилась скоро, потом еще раз осмотрела пол, стул, столик, стены. Нигде ни капелюшечки кровавой. Наверное, Леха прав – ножницы вонзили в уже разверстую рану.

Тошнота подкатила к горлу, стоило представить, что придется эти ножницы потом в руки брать…

Время тянулось медленно. Казалось, Хромоног ушел очень давно!

А вдруг его поймали? Вдруг он наткнулся на какого-нибудь бессонного ночного сторожа, который немедля бросился в участок? А вдруг… а вдруг он наткнулся на того, кто убил Лику?!

Но кто ее убил? Что бы ни говорил Леха, Ася не сомневалась: это сделал Тарас. Длиннорукий кучер!

За что? Чем Лика перед ним провинилась? Или не перед ним? И кто ему приказал совершить это страшное дело?!

За что – никогда Асе не догадаться, а кто приказал – нет задачки проще этой. Марфа! Маня! Манефа Сергевна! Марго!

Марфа с легкостью пожертвовала Ликой, чтобы припереть Асю к стене, сделать ее положение безвыходным? Но… но если так, если мертвую подбросили не куда-нибудь, а в комнату Аси, выходит…

Выходит, Марфе известно, где беглянка скрывается!

Ася упала на топчан, свернулась клубочком, прижимая к груди твердый сверток с бумагами.

Откуда Марфа знает, что «барышня Анастасия Васильевна» попала в Водевильный театр? Кто следил за Асей так, что она ничего не замечала? А может быть, сама Марфа здесь, в Нижграде? Может быть, она повидалась с какими-нибудь своими бывшими подружками? С Маркизовой, Боярской, с кем-то еще? Случайно с ними встретилась? И случайно ли зашел разговор о переписчице, которую эти «арфистки» считают совершенно никчемным существом, чтобы о ней упоминать при встрече со старинной подругой? Кто, ну кто выдал Асю этой клятой Манефе Сергевне?!

Манефа, Манефа…

Вдруг вспомнилось давнее, из детства: очень Маня гордилась, что у нее такое редкое имя, ведь Манефа Кесарийская – единственная преподобная в святцах.

Манефа Кесарийская…

Кесарийская!

Ася соскочила с топчана и упала на колени перед иконой:

– Господи! Господи, спаси! Помоги, Господи, избавь меня от нее!

Склонилась до самого пола и несколько раз сильно стукнулась в него лбом.

– Кесарийская! – выдохнула яростно. – Как это Поль говорил? Королева! Королева моя Кесарийская! Маврой ее звали? Какая она, к лешему, Мавра! Марфа, Манефа, Маня! Да сколько же у нее имен? Неужто столько, сколько ног у сороконожки?!

Вдруг принялась яростно отряхивать себя – одежду, волосы, – словно по ней и впрямь ползло многоногое, многоименное омерзительное насекомое.

Снова принялась креститься, снова забормотала молитву, глядя в нарисованные, но при том всевидящие очи Спасителя:

– Господи, помилуй нас, ибо на тебя мы уповаем, не прогневайся на нас сильно и не вспомни беззаконий наших, но воззри и ныне, как милосердный, и избави нас от врагов наших. Господи, помоги, не дай сойти с ума! Сохрани, Господи, от страха лютого, позорного, от унижения убереги! – Перевела дух и вдруг улыбнулась, осознав, что Всевышний ей уже помог, осенив догадкой: – Спасибо что вразумил, Господи!

Поднялась, перекрестилась напоследок – и вздрогнула, услышав тройной стук по пристановке, заслонявшей окно.

Через минуту четырежды стукнули в дверь и раздался знакомый шепот:

– Это я, Асенька. Открой!

Сдвинула щеколду.

Леха вошел, тяжело дыша.

– Куда ты?.. – начала было Ася, да осеклась, однако Леха понял:

– На Православное кладбище отнес: по Алексеевской вниз, потом через Похвалихинский овраг по мостику на Петропавловскую улицу – да и прямиком к могилкам вышел.

– Да это ж с версту, кабы не больше! – испуганно прошептала Ася. – Туда верста с лишком, да нести Лику, бедняжку, обратно верста…

– А что ж было делать? – пожал плечами Леха. – Больше делать было нечего, сама понимаешь. Убиенную положил на паперти Петра и Павла. Схоронят ее безымянно, вот печаль. И сделать ты тут ничего не сделаешь, не объявишь ее, иначе сама объявишься! Царство небесное страдалице, земля пухом.

– Земля пухом, царство небесное, – повторила Ася, крестясь. – Прости меня, Лушенька, и я тебя прощаю. Не держу зла, потому что знаю: тобой Марфа вертела, как хотела. Как всеми другими вертела она, Манефа Сергевна! В честь преподобной мученицы Кесарийской названная… А теперь слушай, Леха. Помнишь, хозяйка, у которой Поль квартировал, рассказывала, будто он без памяти любил какую-то Мавру и называл ее «королева моя Кесарийская»? Так это же Манефа! Марфа! Марго!

– Быть не может… – ошеломленно выдохнул Леха.

– Она! Ее любил Поль! Когда о ней вдруг разговор зашел там, на сцене, помнишь, каким голосом, какими словами он о ней говорил? Будто серенаду пел! Будто молитву читал!

– Помню, – угрюмо кивнул Леха. – Значит, это Поль… А я-то голову ломал, как широкопольские до тебя добрались? Получается, что Поль тебя выдал.

Ася кивнула. Стало немного легче, что не ей пришлось произнести эти ужасные слова, что Леха приговор вынес: «Поль тебя выдал!»

Внезапно ее словно водой ледяной облили: по коридору затопали тяжелые шаги. Ася покачнулась, схватилась за стену:

– Это за мной идут… Полиция!..

– Да ну, успокойся: это наши возвращаются в жилуху, – отмахнулся Леха. – Насиделись на сцене, нагоревались, наплакались да и порешили, что утро вечера мудренее. А полиция не придет, не бойся.

– Почему ты так думаешь?

– За мной кто-то следил, – угрюмо пояснил Леха. – Кто-то крался следом. Кто-то видел, как я вышел отсюда, и двинул за мной. Когда Похвалихинский овраг переходил по мостику, честно говоря, думал: набросятся и сбросят вниз вместе с мертвой. Нет, не осмелились. Но кто-то все же проводил меня аж до кладбища, только потом исчез. Этот человек понял, что мертвого тела больше в нашей жилухе нет. И обвинить тебя в убийстве невозможно. Хотя я до сих пор не пойму, зачем им, широкопольским твоим, вообще понадобилось это делать, ну, мертвую сюда тащить. Если уж хотели тебя убить, так это проще простого на улице или здесь, около жилухи подстеречь.

– Я думаю, еще рано меня убивать. Скорее всего, они хотели выторговать у меня бумаги, – сказала Ася задумчиво. – Если бы меня забрали в участок, где у них был свой, купленный квартальный или кто-то чином повыше, они могли бы предложить: или я отдаю им бумаги и возвращаюсь в Широкополье, или меня обвиняют в убийстве и волокут в тюрьму. Наверное, там мне крепко досталось бы. Наверное, там меня терзали бы до тех пор, пока я не сдалась бы и не согласилась сделать все, что нужно Марфе. Ничего у них не получилось – пока. Но она еще что-нибудь придумает, я уверена. А может быть, Марфа просто хотела меня до смерти напугать. Я помню, когда подслушивала их с Никитой разговор, она говорила, дескать, надо бы чучелу изготовить тряпичную, рожу нарисовать косоглазую да к Аськиному окну по ночам подсовывать. Ну, чтобы я думала, будто призрак Ульяна мне явился. А нынче решила мертвое тело Лики сюда притащить…

– Может быть, оно и так, – кивнул Леха. – Только сейчас давай тоже вспомним, что утро вечера мудренее, как наши вспомнили. Ладно? Не знаю, как ты, а я на ногах еле держусь. Собери свои вещички в корзинку или в узелок завяжи да прокрадись в мою каморку. А я здесь переночую. Если кто сунется, встречу так, что забудут, зачем пришли. Мозги каждому вышибу! А ты, как в мою камору придешь, свечки не зажигай, к окну не подходи. Пусть подумают, что меня дома нет. Ну, собирайся, Асенька!

– Леха… – Ася, едва удерживая слезы, ткнулась головой ему в плечо. – Леха, ты такой… ты лучше всех на свете!

Леха сразу вспомнил из «Бури»: «Вас лучше нет среди моих друзей, представить никого подобного не в силах!» Однако не позволил себе рассиропиться, а криво усмехнулся:

– Ладно, угомонись. Нельзя тебе к чужому парню притуляться. Ты мужняя жена, так что давай-ка соблюдай себя в строгости, ясно?

– Ясно! – Ася погладила Леху по плечу и послушно пошла в его каморку, невольно улыбаясь.

«Ты мужняя жена…» Ася-то твердо знала, что она не жена, а вдова, но все же чуточку легче стало при этих словах.

А Хромоног стоял перед топчаном, на котором она недавно лежала, и вспоминал все того же Шекспира: «Вовсю судьба хохочет, твердо зная, что если любим мы, то нас, увы, не любят! Доля наша злая…»

Ася осторожно, чтобы не брякнуть, опустила щеколду, улеглась на Лехин топчан, показавшийся особенно жестким. Снова помолилась Господу, пеняя себе за то, что частенько забывала это сделать – вот и дозабывалась. Известное дело, к Богу обращаются, лишь когда от него хотят чего-то, а в суете мирской как бы и не до него, само собой, дескать, все сладится!

По привычке прижала к себе сверток с бумагами, с браслетом Ульяна. Вдруг вспомнила, как тунгус крутил над ее головой свой шаманский браслет, приговаривая: «Мудан дэ Буга Санарин» – и что-то там еще…

Ася думала, заснуть будет трудно, однако в сон провалилась, словно в полынью ухнула, и страх ее уже не мучил, и даже голод отступил, но под утро приснилось… такое приснилось ей под утро, что она вскинулась и села, ошеломленно озираясь и чувствуя, как щеки пылают от стыда, а губы горят, горят, словно бы наяву, а не во сне, впервые в жизни целовалась она – взахлеб, самозабвенно, едва не плача от счастья, дрожа от любви! – да, словно наяву, а не во сне целовалась она с венчанным супругом своим, Федором Ивановичем Даниловым!

Вспомнилось, как много лет назад Никита, не то любя, не то ненавидя, клюнул ее в губы. Как же мало это, испытанное в действительности, напоминало то, что Ася испытала во сне! Так же, как полудетская любовь к Никите мало напоминала ее непоколебимую верность памяти Федора Ивановича. Так же, как мечты о Никите мало напоминали о ее мечтах о…

Ну да, зачем скрывать: она мечтала о Федоре Ивановиче, о встрече с ним, о том, что могло бы сбыться между ними – мужем и женой.

Ася прилегла, пытаясь заново уснуть, но не смогла: слишком уж навязчивы были размышления о том, каково бы оказалось это целованье, случись оно наяву? Таково же сладостно и умопомрачительно?..

Беда лишь, что Ася понимала: этого ей уже никогда не узнать.

* * *

Ну, поутру она, разумеется, воззвала к своей совести. Лика, бедная, убита, а тут такие сны бесстыжие снятся?! Однако успокоить растревоженную плоть удалось не сразу. Пришлось облиться холодной водой, что стояла в бадейке в углу Лехиной каморы, переодеться в чистую сорочку и сарафан, однако под них, стыдясь и поругивая себя, Ася все же надела чудное, прекрасное, восхитительное белье, которое надевала вчера под черное платье. Во искупление греха помолилась с должным прилежанием, собрала в корзинку свои самые большие драгоценности: сверток с документами, черное платье, косынку да чулки (их надевать не стала, решила поберечь). Набросила на плечи платок – знобило с недосыпу-недоеду – и, услышав Лехин осторожный стук, вышла.

Народу в поварне уже собралось немало: сидели за столами злые, угрюмые, обсуждая, что делать с оброком. Как раз припало время его платить. Придется просить у госпожи Шикаморы отсрочки: одним вечерним спектаклем не отделаешься, ведь Филька украл и все их невыплаченное жалованье. Это самое малое неделю работать надо, чтобы оброк заново собрать, а жить все это время на что?!

Стали просить Леху съездить в деревню, в ножки хозяйке пасть, да он отказался:

– Чего попусту туда-сюда мотаться? Вот насобираем на оброк, тогда со всех наших в городе соберу и поеду в деревню, тогда в ножки барыне и паду.

Ася понимала, что Леха не хочет сейчас уезжать не только из-за того, что за нее беспокоится. У него главная роль в водевиле, который вчера назвали чуть ли не самым успешным из всех, которые только ставили в «киятре». Ну как Асе было решиться и попросить отвезти ее в Хворостинино?!

Все же заикнулась, объяснив, что там, может быть, отыщутся забытые ею деньги, однако Леха огорченно отказал.

– Я бы сама съездила в дилижансе, лишь бы на проезд раздобыть… – вздохнула Ася.

Леха призадумался было, потом сказал:

– Я сейчас сбегаю живой ногой к одну знакомцу моему, с ним посове… то есть тьфу, попробую денег у него одолжить. А ты сиди в зале несходно. Я тебе сейчас принесу бумаги, да перо с чернильницей, да пьесу будущую, для которой роли надо переписать. Работай, покуда я не вернусь, а там посмотрим.

Когда из поварни пришли в театр, там уже собрались некоторые из городских актеров. Кукушечкина не было, из-за чего немедленно началась паника: куда пропал? Неужто удар по голове оказался столь силен, что антрепренер всерьез занедужил? Боярская, алчно прищурив глаза, предположила, что Кукушечкин был в сговоре с Филькой и они сбежали вместе, прихватив все денежки.

– Ага, и для пущего правдоподобия Петр Петрович позволил навернуть себе по башке! – съехидничал Леха и ушел, повторив Асе напоследок, чтоб не выходила никуда и ждала его.

Других дурацких предположений никто не высказывал, но Боярская заныла, что она заказала себе новое платье, нынче его надобно у портнихи забирать, а на что, на какие деньги? Хорошо тем, у кого любовники богатенькие!

При этом она вприщур посмотрела на Маркизову, однако та помалкивала, опустив глаза и слегка улыбаясь: да, ей под крылом у господина Федорченко беспокоиться было не о чем.

Субретка пожаловалась, что у нее развалились башмачки: подметки отклеились, а сапожнику заплатить нечем.

Чтобы хоть немного отвлечь людей от жалоб, поток которых мог сейчас хлынуть неудержимо, Ася пошутила:

– Да у нас же свой сапожник есть! Господин Гвоздиков!

Актер Крюков погрозил ей пальцем:

– Но-но! Мой Гвоздиков не сапожник, а подымай выше: башмачник! Но Крюков готов помочь с починкой, коли материалом разживется. Небось еще не все отцовы уроки позабыл.

– А какой материал нужен?

– Ну, кожа для подметки, клей хороший. Например, казеиновый! Его своими руками сделать можно, и довольно запросто. Берешь постный творог, через сито протираешь, промываешь теплой водицей, затем капаешь нашатыря, пока не получится студенистой полупрозрачной кашицы. Но, честно говоря, казеиновый клей больше пойдет для столярных работ, а хороший башмачник карлук приготовит. Чего глазки вытаращили? Карлук – это наилучший рыбный клей, сваренный из пузырей осетра либо стерлядки. Варить его долго, муторно да и тошно: не раз, пардоне муа, сблюешь, пока он прокипит да выпарится. Но чем бы сапожник ни клеил, подметочку еще дратвой надобно прошить, чтобы крепче держалась. Небось вы, дамы и господа, не знаете, что такое дратва? Это толстая льняная смоленая нитка. На концах она тонкая, в эти концы вплетают свиную щетинку, чтобы дратва легко в дырки входила. Дырку, значит, шилом протыкаешь, а потом дратву – тырк туда! Ну а каблучок хорошо бы подбить гвоздиками.

Актеры слушали Крюкова, словно древние эллины какого-нибудь рапсода[92], ничего не замечая вокруг, и Ася, тоже увлекшись рассказом, даже вздрогнула, когда ее плеча коснулась чья-то рука.

Резко обернулась, безотчетно прижав к груди заветную корзинку. Перед ней стояла полненькая румяная женщина лет сорока. Судя по одежде – по зеленому сарафану из травчатой китайки[93], перехваченному под грудью коричневым шелковым поясом, по кисейным рукавам рубахи, по серебряным тяжелым серьгам и серебряным пуговицам, по летней безрукавной душегрейке, крытой шелком с серебряными позументами, по чепцу из коричневого узорчатого шелка, по носкам новехоньких сафьяновых сапожков, – это была зажиточная мещанка. Публика такого рода блюла честь своего сословия почище дворян и в театр, тем паче Водевильный, даже одним глазком не заглядывала.

А эта зачем пришла?!

– Не ты ль мамзель Аннета будешь? – спросила женщина не без презрения.

– Да, я, – кивнула Ася.

– Меня раненый послал, в губернской больнице он лежит, что на Жуковской улице.

Ася слабо улыбнулась было: нижградцы улицу Жуковского упорно называли Жуковской, – но тут же спохватилась:

– Раненый? Кто это?

– Павлом его зовут, Павлом Лепехиным. Знаешь такого?

– Поль! – шепотом воскликнула Ася и тут же опасливо оглянулась, чтобы не взбудоражить остальных. Какая суматоха тут начнется, сколько охов и вздохов раздастся! Сначала надо все толком разузнать. – Да, знаю. Что с ним, скажите скорей!

– На улице его ножом пырнули, обобрали да бросили, – сочувственно сообщила женщина. – Валялся, покуда ночной сторож на него случайно не набрел. Кликнул возчика, отвез в губернскую. А там, небось сама знаешь, почитай все здания недавно сгорели, новых еще не отстроили, так что хворые люди в одном Аптечном корпусе ютятся. Доктора, сестры да братья милосердные на части разрываются. Вот мы, сердобольные вдовы, им помогаем.

Ася слышала, что по примеру жительниц «Вдовьих домов»[94] Москвы и Санкт-Петербурга, которые трудятся в больницах и госпиталях, нижградские вдовы создали такое же сообщество, хотя самого «Вдовьего дома» здесь еще не существовало. Само собой, не было ничего удивительного, что и эта женщина трудилась вместе с ними, хотя на горькую вдовицу она была мало похожа. Впрочем, наверное, овдовела давно уже, все слезы выплакала. Ася ведь тоже на горькую вдовицу непохожа… Да и неважно все это! Сейчас главное – Поль, его здоровье.

– Как он себя чувствует? – спросила шепотом – и отшатнулась, прижала руки к горлу, услышав:

– Да при последнем издыхании. Просил тебя прийти: хочет рассказать про какую-то… имя басурманское забыла… ага, про какую-то Марго. Уж не знаю, дождется ли тебя!

Поль хочет рассказать про Марго! Неужто и здесь она замешана, неужто она погубила того, кто ее так любил?!

Что же делать? Идти в больницу? Лехи нет, ну почему его так долго нет? Подождать?

– Чего время тянешь? – холодно спросила вдова. – Будешь сидеть – не дождется тебя раненый. Ну, ежели то, что он хотел тебе сказать, вовсе неважное, тогда чего ж тебе ходить, в самом-то деле?

Эти слова все решили.

– Важное, – вздохнула Ася. – Ну ладно, пошли.

Надо идти. Поль умирает, зовет ее. Может быть, Леха встретится по пути?

Раздался взрыв хохота. Ася рассеянно оглянулась. Крюков продолжал развлекать труппу байками про сапожников.

Значит, Асиного ухода никто не заметит. Это хорошо.

Дойдя до Грузинского переулка, вдова повернула направо, на Ошарскую.

– А почему сюда? – удивилась Ася. – Если прямо по Алексеевской пойдем, как раз выйдем на Благовещенскую площадь, а там и до улицы Жуковского два шага.

– Переулочками короче выйдет, – буркнула вдова. – Я тут неподалеку живу, каждый из них знаю.

Ася кивнула было, но еще больше удивилась, когда на Ошарской они свернули к площади того же наименования.

– Но мы совсем не туда идем! – воскликнула Ася.

– Туда, туда, не сомневайся, – схватила ее за руку вдова.

– Чего, Перфильевна, новую жиличку нашла, да боишься, что сбежит? – раздался откуда-то веселый женский голос, и вдова отмахнулась:

– Отвяжись, Лизавета, не до тебя! – И еще крепче стиснула Асину руку: – Да пошли, девка, чего стала?

– Перфильевна… – едва слышно прошептала Ася.

Мелькнуло воспоминание: вот они с Лехой в поисках Поля пришли к его квартирной хозяйке, а та рассказывает: Пашенька-де по ночам бегал к тому дому, где Мавра снимала жилье у некоей Вассы Перфильевны, которая ее вынянчила и крепко любила до сих пор…

Перфильевна!

Ася резко отдернула руку, повернулась и бросилась было бежать, однако, перескочив оградку ближнего палисадника, наперерез бросился Тарас. Толкнул Асю так, что она упала, выхватил из ее рук корзинку, вытряс оттуда платье и сверток с бумагами, сверток поймал на лету, сунул его за пазуху, отшвырнул корзинку и протянул было ручищи, чтобы схватить девушку, однако она каким-то чудом увернулась и от Тараса, и от вдовы, вскочила и кинулась бежать так, как никогда не бегала.

– Ой, держи, лови! – закудахтала вдова, а кучер молча понесся вслед за Асей. Она слышала, как тяжело бухают его сапоги, и понимала, что через миг убийца поймает ее, стиснет своими ухватистыми руками, которые виделись в кошмарных снах…

И он в самом деле настиг, схватил, стиснул, да так, что у Аси потемнело в глаза, однако в следующее мгновение неведомая сила вырвала ее из рук Тараса. Едва не падая, Ася крутнулась на месте, ударившись о какого-то человека; все поплыло перед глазами… «Наверное, это Леха был», – подумала девушка, но, тряхнув головой и остановив вращение мира, она увидела Леху, который дрался с кучером. Дрались они с другой стороны, вдобавок несколько поодаль, то есть удариться о Хромонога Ася никак не могла, однако сейчас на улице никого, кроме нее, Тараса и Лехи, не было.

Она растерянно оглядывалась, как вдруг кто-то окликнул:

– Ася! Асенька!

Голос был тихим, едва слышным, но почему-то вонзился в самое сердце.

Снова огляделась – никого.

Почудилось!

Повернулась к дерущимся. Хромоног занес было свой здоровущий кулак над головой Тараса, но тот с невероятным проворством увернулся и ринулся наутек, истошно вопя:

– Караул! Грабят!

Совсем близко раздались свистки. Квартальный, против обыкновения, оказался поблизости. А ведь когда надо, стражников не дозовешься, это в Нижграде всем известно!

Леха схватил Асю за руку:

– Бежим, бежим!

Понеслись не чуя ног, не помня себя, задыхаясь, даже не оглядываясь, чтобы времени не тратить. Наконец приостановились, сообразив, что свистков больше не слышно.

– Отстали от нас, похоже! – радостно выкрикнул Леха.

– Наверное, – выдохнула Ася и спросила: – А ты один был?

Леха с забавной суетливостью оглядел и ощупал себя:

– Да вроде так. А что, у тебя в глазах двоится? Ну, с перепугу и не такое случается!

– Да ну тебя, – отмахнулась Ася. – Просто почудилось… как раз когда ты с этим Тарасом дрался, почудилось, будто меня кто-то окликнул, по имени позвал, и голос такой знакомый, только не поняла чей.

– Не поняла? – вприщур глянул на нее Леха. – Голос не узнала? Ну-ну… Видать, и впрямь почудилось тебе.

– Конечно, – согласилась Ася.

И соврала. Узнала она голос! Но Лехе признаваться в этом не собиралась.

– Ты скажи лучше, что делала на Ошаре, когда я велел сидеть в театре и ждать меня?! – испытующе вгляделся в ее лицо Леха.

Ася быстро пересказала происшедшие события: появилась-де какая-то «сердобольная вдова», сообщила, что Поль в больнице на улице Жуковского лежит при последнем издыхании и хочет что-то рассказать Асе о Марго.

– Ну разве можно отказаться навестить его? Конечно, я пошла с этой вдовицей. А потом ее кто-то окликнул: «Перфильевна!» – и я вспомнила ту хозяйку, у которой Мавра, то есть Марго, жилье снимала. Поняла, что сейчас в западню попаду, бросилась бежать, а тут из-за забора Тарас выскочил. Он чуть не утащил меня с собой, но самое страшное, Леха…

– Что?

– Мои бумаги, все бумаги, мои и Федора Ивановича, он украл!

При этих словах у Аси так и хлынули слезы.

– Да ты что?! – воскликнул Леха, изумленно вытаращив глаза. – Украл, гадина длиннорукая! Вот ведь что случается, Асенька, когда ты меня не слушаешься! Сказано же было тебе: никуда ни шагу одной! Но погоди, не плачь. Мы что-нибудь придумаем.

– Что, интересно, мы с тобой придумаем?! – всхлипнула Ася.

– Пока не знаю что, но придумаем обязательно, – решительно заявил Леха. – А как по-твоему, эта гнусная тетка наврала про Поля или он и вправду ранен?

– Надо сходить и узнать, тут уже почти рядом. Слушай, Леха, а ты-то как здесь оказался настолько вовремя?! Не иначе Бог тебя принес, – слабо улыбнулась Ася, вытирая слезы.

– Ладно хоть не черт! – ухмыльнулся Леха. – Я ж говорил, что к знакомцу своему ходил на Грузинскую. Он человек дошлый, умом горазд. Хотел совета у него спросить. Потом вижу в окошко – ты с какой-то бабой идешь. Ну и выскочил, да, беда, не сразу успел к тебе на подмогу.

– А знакомец этот с тобой был? – взволнованно спросила Ася, сама не понимая, отчего вдруг так затрепетало сердце.

Леха растерянно хлопнул глазами:

– Нет… не было со мной никого… я знакомца-то и не дождался. Дома его не случилось. Так что я сам-один.

– Спасибо тебе большущее, спаситель ты мой! – в пояс поклонилась Ася, удивляясь, почему вдруг такое разочарование на нее нахлынуло после Лехиных слов, вот-вот слезы опять польются. Что ей до неведомого Лехиного знакомца, что ей до того, был он дома или нет?! А голос, который почудился… да после такого сна, который ночью привиделся, небось не только голос Федора Ивановича почудится, но и призрак его вдруг явится – явится и окликнет: «Ася, Асенька…»

Слезы не удалось-таки сдержать, но Леха, к счастью, подумал, что она все еще оплакивает потерю драгоценных бумаг. Да, конечно, и это Ася оплакивала, но все же… все же!..

– Будет тебе слезы точить, дорогу мочить! – заворчал Леха. – Как там у Шекспира? «Не стыдно ль столько плакать? Слеза в несчастье не поможет!» В больничку пошли, да поскорей!

* * *

На углу улицы Жуковского царила строительная суматоха: сгоревшие корпуса ломали и разбирали, отъезжали подводы, нагруженные мусором, вереницей тянулись другие, с бревнами и кирпичом для новых зданий… В голос кричали десятники, надрывались, чтобы рабочие могли их расслышать, то там, то здесь ухала помощница «Дубинушка»…

– Да тут одним лишь покойникам спокойно! – ужаснулся Леха. – Небось даже неходячие от такого шума-грома разбежались по домам. Вот, погляди, живой пример! Будь здоров, Михалыч! Какая нелегкая тебя сюда занесла?!

К ним, ковыляя и опираясь на самодельную клюку, подхромал сгорбленный немолодой мужчина, волоча положенную в лубки и обмотанную тряпицей ногу. Штанина была не слишком аккуратно разрезана, картуз и потертый сюртучок явно знавали лучшие времена. То же, впрочем, можно было сказать и о хозяине с его изморщиненной небритой физиономией.

– Это, Анечка, Иван Михайлович Казанский, величайший резонер из всех, кого я знаю, можешь мне поверить, – почтительно сказал Леха. – Служит в Публичном театре.

– По увечью временно отставлен, – покачал головой Казанский. – И временно перешел на полузабытую за ненадобностью подлинную фамилию Шашкин. Вы, мадемуазель, зовите меня просто Михалыч – так меня все именуют. Ну а вас как звать-величать?

– Анастасия Васильевна, – сказала Ася и тут же испуганно прикрыла рот рукой: проговорилась!

– Анной Даниловной ее звать, – мрачно проговорил Леха. – Анной Даниловной Федоровой. Так и запомни!

– С памятью у меня, как у всякого актера, все превосходно, даже чрезмерно, – ухмыльнулся Михалыч. – А что ты этак-то встрепенулся на защиту? Тебя терзает то, что крапивой жжет и колется сильнее, чем терновник?[95] Не так ли, дружище Хромоног?

– Теперь неизвестно, кто из нас больше хромоног, я или ты! – недобро прищурился Леха. – А тебе не только ходулю надо было перебить, но и язык урезать, болтун старый.

– Дорогой зла к добру не подойдешь, – миролюбиво процитировал Михалыч. – Что б мы делали без Шекспира, а, Леха? Вот мастак был сказануть, верно? Ну а я, многогрешный, вчера несколько обезножел, когда после спектакля пристановку помогал волочь и по сей причине края авансцены не разглядел. Притащили меня собратья по ремеслу сюда ночь-полночь-заполночь, но пришлось маяться и стенать аж до утра, пока медикусы наконец до меня добрались. Конечность мою в лубки заключили да и отпустили увечного Шашкина с миром. Теперь ковыляю домой, чтобы в тишине оклематься. Здесь-то лишь покойникам спокойно!

– Вот, Анечка, теперь Михалыч меня цитирует, – хохотнул Леха. – Аня не даст соврать: я то же самое сказал, когда мы только подходили.

– Вы небось Поля Леруа навестить идете? – спросил Михалыч.

– Да, – кивнула Ася. – Вы его видели?

– Видел, вот именно, – угрюмо пробормотал актер. – Теперь красавчик Поль – имперфектум[96], увы. Скончался во цвете лет, и я был последним, кто принял его, так сказать, последний вздох. Там же все вповалку лежат, в Аптечном корпусе. Меня с моей сломанной конечностью определили в угол к раненым, и я очутился… Погодите, мадемуазель! – вдруг Михалыч недобро уставился на Асю. – Не вы, часом, та самая королева, которой он бредил?! Не вы ли его…

– Угомонись, Михалыч, – сурово сказал Леха. – Это Аня. А ту подлейшую королеву зовут Марго.

– Ну да, ну да… Марго, верно! – горестно закивал Михалыч. – Марго, Марго… да уж не та ли кубышечка коротконогая да прелукавая, которая сначала у нас в Публичном, а потом в вашем Водевильном театре подвизалась?

– Она самая, – зло бросил Леха.

– Хорошая актриса, – с восхищением проговорил Михалыч. – Из тех, что красавицами даже при уродливой мордашке кажутся, хотя уродливой она вовсе не была. Что-то такое припоминаю… конечно, конечно, Поль вокруг нее увивался, не знаю, правда, успешно, нет ли…

– Что он говорил про Марго и эту королеву? – взволнованно перебила Ася.

– Тягостный бред был, многословный! – поморщился Михалыч. – Я, каюсь, не слишком и вслушивался, не до того было: почти с ума спятил от боли. С переломанной ногой ни встать, ни сесть, ни повернуться! Но вот что помню… Поль стонал: за что, мол, Марго, королева моя, за что, ведь я почти все сделал, мне удалось бы это отыскать, но ты мне времени не оставила! Не ведаю, в чем ее Поль упрекал, что он должен был отыскать. И опять: королева, королева моя… А потом меня боль на минуточку отпустила – словно нарочно для того, чтобы я его последние слова услыхал. И что вы думаете, друзья? О, актер даже на смертном одре остается актером. В последний путь нашего приятеля сопроводил великий Шекспир! Помните сцену дуэли из «Гамлета»? Лаэрт говорит, умирая от удара отравленной шпагой: «О, я опутан собственною сетью, убит своею собственной изменой!»[97] Эти слова произнес и Поль. А потом – реплику Гамлета: «Пусть бог тебя простит! И мой час близок! Королева несчастная, прости…»[98] А еще вот что Поль сказал: «Прости меня, как я тебя прощаю!» – Михалыч вздохнул. – Этого у Шекспира не было, это бедняга от себя прибавил, царство ему небесное!

Все трое перекрестились, даже Михалыч, как ни трудно ему было.

– Не могу поверить, что Поль умер, – покачала головой Ася, – не могу…

– Я тоже, – вздохнул Леха.

– А я, простите, могу, потому что сие, к несчастью, случилось при мне, – печально пробормотал Михалыч. – Теперь тело нашего друга лежит в покойницкой и останется там до той поры, когда его заберут для погребения. А знаете ли вы, что трупы могут получить только родственники, а те, коих тела не забрали, схоронят в общей яме? Ну, про то, что нашего брата и сестру закапывают за оградой кладбищ, надеюсь, известно вам и без меня. Засим прощаюсь, друзья мои. На счастье, дом мой почти рядом, так что не трудитесь провожать, я и сам бодренько дохромаю. Будьте здоровы, а главное, живы!

И Михалыч – и в самом деле довольно бодро – заковылял прочь по улице Жуковского.

– Что же Марго приказала Полю сделать? – пробормотал Леха. – Что он успел и чего не успел? Уж не он ли убил Лику и должен был украсть твои бумаги, вызнав у тебя, где ты их хранишь?

– Ну и как это он вызнал бы, интересно? – пожала плечами Ася. – Даже ты только вчера о моем тайнике узнал, но ты вряд ли стал бы об этом болтать.

– Я-то не стал бы, а вот ты… – с загадочной миной проговорил Леха. – Всякое в жизни бывает. Не для того ли наш красавчик пред тобой поклоны бил, чтобы ты разнежилась да открыла ему не только объятия, но и тайны свои?

– Замолчи, замолчи! – крикнула Ася. – Как у тебя язык поворачивается?! Что бы там ни было, Поль мертв! Мы не можем про него такое говорить и даже думать, это стыдно!..

– Говорить не стану, – согласился Леха. – А думать не запретишь. Ты ведь и сама об этом думаешь, разве не так?

Ася отвернулась, промолчала. Она в эту минуту почти ненавидела Леху за его прозорливость. Ах, как больно было даже на миг допустить, что Поль мог ее предать ради Марго, что все его любовные признания и в самом деле были дешевой театральщиной, что его руки могли быть в крови Лики, а замыслы воровскими!

«Нет, – строго сказала, вернее, приказала себе Ася, – это Марго, это Марфа, это Манефа его искусила. Дьяволица! Поля я прощаю, как простила Лику. А Марфу даже мертвую не прощу!»

– Давай лучше о другом подумаем, – сказала она, вновь повернувшись к Лехе. – О том, что мы теперь для Поля можем сделать. Как его похоронить?

– Родня у Пашки есть, дядька, – сказал Леха, – да только он видеть нашего бедолагу не хотел. Однако, сдается мне, из покойницкой его все же заберет, побоится греха. Ну а хоронить, конечно, придется нам. Только на что?! Мы все без гроша. Разве что в Публичном подписку[99] объявить, кто сколько может пожертвовать на погребение…

– Вот видишь, мне все-таки надо в Хворостинино съездить! – воскликнула Ася. – Во что бы то ни стало. Надеюсь, я отыщу там деньги и на похороны Поля, и чтобы поддержать наш театр.

«А в Москву мне теперь ехать незачем, – вздохнула уныло. – Да что ж горевать? Потеряла только то, чего никогда не имела. Это не потеря! Вот только как теперь отомстить Широковым?.. – И невесело усмехнулась: – А ты как, Асенька, мстить хотела? Убийц нанимать и к ним посылать? Теперь не на что. Нет, надо подумать, как с ними самой расквитаться… Ну и как?! Ты и стрелять-то не умеешь. Но даже если бы умела – смогла бы ты убить кого-то из широкопольских столь же хладнокровно, как Марфа убила Федора Ивановича и Ульяна? Нет, ты даже избить Марфу не смогла бы так, как она тебя избивала! Так что судьба тебе, голубушка, остаться побежденной, обобранной и несчастной. Скажи спасибо, если они от тебя теперь отвяжутся. Дай бог, чтобы успокоились на бумагах, чтобы нашли какое ни есть подставное лицо, которое тебя изобразит ради получения этих злополучных денег!..»

– Да ты меня слушаешь или нет?! – ворвался в Асины размышления возмущенный голос Лехи.

– Ох, задумалась, прости меня, – виновато погладила она Леху по рукаву. – А что ты говорил?

– Я говорил, что отведу тебя сейчас в театр, а сам опять к моему знакомцу ворочусь. Может быть, раздобуду у него денег, чтобы повозку для тебя нанять или хоть место в дилижансе оплатить. По-хорошему одну тебя отпускать нельзя, но ты же понимаешь: я не смогу с тобой поехать, не смогу труппу подвести! Мне теперь Поля, наверное, придется не только в «Лизиных чулочках» заменять!

Ася опустила голову. Ах, какая гордость прозвучала в Лехином голосе, в его словах… Как бы ни был он предан Асе, как бы горячо ни помогал ей, иногда рискуя жизнью, все же театр оставался для него главным. Леха прирожденный актер, он предан подмосткам всем своим существом, он готов всем театру пожертвовать. А главное, он человек подневольный. Крепостной! Что ждет его за отлучку? Неизвестно, какое наказание придумает Шикамора! Разве можно его осуждать?

– Конечно, я понимаю, – ласково сказала она. – Ты не волнуйся, Леха, я сама в Хворостинино съезжу. Никто ничего знать не будет. Было бы на чем добраться…

За разговором они и не заметили, как дошли до театра. Весть, принесенная ими, всех сразила. Поль убит! Поля больше нет!.. Рыданиям, проклятиям, сожалениям не было конца. Но когда Ася сказала, что надеется съездить в свою деревню, чтобы раздобыть денег на похороны и на жалованье актерам, множество изумленных глаз уставилось на нее. Известие о том, что у нищей переписчицы есть своя деревня, да еще эта переписчица намерена пожертвовать денег для труппы, всех поразило, а женскую часть этой группы и вообще сразило чуть ли не наповал.

Ася не стала уточнять, что денег в деревне может не оказаться. В этом случае она в город возвращаться просто не собиралась. Лехе об этом не обмолвилась, конечно, но для себя решила твердо. Во-первых, стыдно будет. На нее, вернувшуюся с пустым карманом, такое презрение обрушится, ее так возненавидят за обман, пусть невольный, но все-таки обман… А главное, в Хворостинине будет спокойней. Марфа знает, где Ася сейчас скрывается. А если она исчезнет из Нижграда, может быть, Марфа отстанет? Ведь бумаги заполучила!

Надежда была слабая, но хоть какая-то надежда лучше, чем ничего.

Однако нужно было еще найти замену Асиной ножке в красном чулочке, которая играла такую большую роль в премьерном водевиле. Решено было, что ножку из-под штор теперь будет выставлять субретка. Невыразительный подъем ей простили, а что было делать?! Начали вводить субретку в действие – чтобы проскальзывала за шторы незаметно, чтобы ножкой крутила приманчиво… Помогать было поручено госпоже Маркизовой. Появившийся наконец Кукушечкин сразу отбыл к дядьке Поля – уговаривать забрать тело племянника из покойницкой, Бурбон пошел в Публичный театр, чтобы объявить подписку на погребение.

Наконец прибежал Леха и радостным шепотком сообщил Асе, что денег на ее поездку у своего знакомого одолжил, Скурлатову, владельцу конюшни, заплатил, повозку нанял, да не абы какую, а с парой хороших лошадей!

– Пару нанял? – испугалась Ася. – Щедр твой знакомец, только скажи, чем отдавать будем, если я денег не найду?!

– Ты про это не думай, – легкомысленно отмахнулся Леха. – Зато домчишься вихрем! – И добавил, что отвезет Асю не Мишутка Хомяков, а Спиря Адриянов – молчун каких мало, зато кучер удалой.

– Молчун – даже лучше, – улыбнулась Ася. – Я нынче к разговорам вовсе не расположена.

– Ну тогда тебе вдвойне повезло с молчунами, – ухмыльнулся Леха, – потому что господин Скурлатов – он же мимо ни одной церкви не пройдет, не зайдя в нее! – попросил заодно довезти до монастыря Святой Троицы, что в версте от твоей деревни, одного послушника[100]. У него какие-то важные письма из Благовещенского монастыря в Свято-Троицкий. Мужик не больно-то молод, однако еще в послушниках ходит. Ты разговоры с ним не заводи – он дал обет молчания. И лучше на него вообще не гляди. Бедняга на один глаз слеп – вытек у него глаз-то. Страшен, слов нет! Чтобы не пугаться сильно, ты будешь в повозке сидеть, а он поместится на козлах, рядом с кучером. Собирайся быстренько, пошли, отведу тебя в скурлатовскую конюшню.

– Да мне уже нечего собирать, – развела руками Ася. – Платье мое, новое да прекрасное, валяется где-то на Ошарской площади, хотя его, наверное, уже подобрали. Платок я тоже, убегая от Перфильевны и Тараса, потеряла. Возьму из своей каморки второй сарафан да сорочку: вдруг понадобится переодеться. Ночевать-то всяко в Хворостинине придется. Мне бы еще в дорогу хоть хлебушка раздобыть…

– Ничего, Асенька, – ласково сказал Леха. – Чуток деньжат, что я у знакомца взял, у меня еще остались. На Петропавловской рядом с конюшней хороший трактир, зайдем туда, пообедаем, да еще в дорогу куплю тебе ватрушек – там ватрушки знатные!

Никому не сказавшись, они тихонько вышли из театра, забрали из жилухи остатки Асиных вещичек и короткой дорогой, через проходные дворы, поспешили в конюшни Скурлатова. Ася шла и думала, что, скорее всего, в свою каморку уже не вернется, не будет спать на жестком топчане и гнуть спину за этим колченогим столиком, переписывая роли… Еще один акт ее жизни закончился, а тому, что ждет впереди, неизвестно, радоваться или печалиться.

Знать бы еще, что ждет!

В эту минуту Леха собрался свернуть на Петропавловскую, к конюшням, но Ася приостановилась, стиснула его руку, взглянула умоляюще, махнула рукой, показывая вперед. Хромоног вздохнул, поняв, чего она хочет, покачал было головой, но потом согласился, шепнул:

– Только ни заходить в церковь, ни спрашивать ничего об этой бедняжке не будем, хорошо? Иначе попадемся так, что не выберемся!

– Хорошо, – грустно вздохнула Ася.

Они подбежали к кладбищенским воротам, прошли через арку и остановились, глядя на прекрасное белое здание церкви с трехъярусной колокольней. Как большинство кладбищенских церквей, ее называли также Всехсвятской, ну а по расположению – Петропавловской.

– Может, войдем, хоть свечку поставим? – шепотом взмолилась Ася, но Леха покачал головой:

– Опасно. Но ты послушай!

Из широко открытых храмовых дверей доносилось хоровое пение:

Господи, помилуй!

О мире свыше и о спасении душ наших,

О отпущении согрешений во блаженной памяти преставившихся,

О приснопамятных рабах Божиих, покое, тишине, блаженной памяти их,

О прощении им всякого согрешения вольного и невольного,

Дабы неосужденными предстать им у страшного престола Господа славы.

О плачущих и скорбящих, ожидающих Христова утешения,

Дабы Господь Бог наш водворил души их в месте светлом, в месте отрадном, в месте покойном, где все праведные пребывают,

Господу помолимся!

– Панихиду служат, – сказал Леха. – Пред Богом все усопшие равны. И по ней, значит, служат.

Ася кивнула. Перекрестившись, они вернулись на Петропавловскую улицу. По пути иногда озирались, опасаясь слежки, однако слежки, на счастье, не было.

А не было ее потому, что незадолго до ухода Лехи и Аси госпожа Боярская, тоже украдкой, выскользнула из театра и добежала до угла Студеного переулка, который пересекал переулок Холодный. Там ее ждала та самая Перфильевна, уже сыгравшая сегодня очень гнусную роль в Асиной судьбе. Боярская прошептала ей на ухо, мол, переписчица едет в какую-то свою деревню, однако неведомо, врет ли, нет, за что купила, дескать, за то и продаю. После этого Перфильевна достала из кармана своей душегрейки пару золотых серег и вручила Боярской. Та схватила их дрожащими от жадности руками и, не прощаясь, бросилась в театр, спеша похвалиться перед прочими артистками (и прежде всего перед Маркизовой!) подарком «нового поклонника». То, что поклонника, ни нового, ни старого, никогда не существовало, значения не имело.

Конечно, Боярская представления не имела, что подаренные ей серьги выдернуты из ушей одной из жертв широкопольских грабителей. Но даже если бы она и знала об этом, для нее мало что изменилось бы, потому что подгадить презренной переписчице и одновременно угодить душечке Марго было Боярской очень приятно и радостно.

* * *

Леха оказался прав: на послушника смотреть не стоило. Поношенная ряса болталась на его худощавом теле; длинные, до плеч, полуседые космы, такая же сивая борода, неопрятная повязка поперек лица… Единственный глаз он на Асю ни разу не поднял, ни словом приветственным не обмолвился. Хотя да, у него же обет молчания!

Ася обернулась к Лехе, который намеревался подождать ее отъезда, однако Хромонога уже не было. Мелькнула его красная рубашка да и скрылась за поворотом.

Ася нахмурилась. При виде послушника с его седыми патлами ей страшно захотелось задать Лехе один, а может, и не один вопрос, однако Леха, словно почуяв это, благоразумно сбежал, только пробормотал:

– Асенька, ничего не бойся, все будет хорошо, дай Бог тебе счастья!

Что за странные слова? Что за послушник такой странный?! Да и Спиря тоже явно был непрост. Хоть Леха и называл его парнем, черные волосы возчика круто присолила седина. Глаза с хищным прищуром, резкие складки у рта, морщины на лбу… На Асин взгляд, Спиря больше на разбойника смахивал, а вовсе не на кучера, который служил бы у такого почтенного господина, как Скурлатов. Но, похоже, дело свое он знал хорошо: лошади были ухоженны, бодры, нетерпеливо перебирали копытами, явно рвались показать свою удаль, а для начала, прежде чем сесть на козлы, Спиря похлопал каждую по шее и что-то пошептал на ухо. Ася заметила, что по спинам лошадок прошла дрожь, словно так уж сильно впечатлили их Спирины слова.

Это внушало доверие. Ася слышала еще в детстве, будто многие деревенские колдуны умеют разговаривать с животиной, то ли с каждой на ее языке, то ли им ведом был некий общий язык, понимаемый любой скотинкой, от кошки до лихого скакуна. После Спириного шепотка кони с места набрали такую скорость, что Ася и ахнуть не успела, а конюшня, и улицы, и сам Нижград уже исчезли из виду.

Ася сначала устроилась внутри повозки, однако рядом с ней на сиденье был водружен немаленький деревянный сундук, принадлежавший послушнику. Почему-то этот сундук нельзя было привязать на задах повозки, как делалось обычно, и на каждом повороте он съезжал со своего места и норовил ударить Асю в бок. В конце концов сражаться с сундуком надоело. Ася подобралась к Спире и заявила, что предпочитает сидеть на козлах, а с сундуком пусть управляется его хозяин.

– Или, может, все-таки на задки этот шустрый ящик привязать? – предложила она напоследок.

Спиря взглянул на послушника. Тот покачал головой. Спиря посмотрел на Асю и тоже покачал головой:

– Сундук останется здесь. А ты давай перебирайся сюда, ежели хочешь. Только озябнешь на ветру…

– Зато меня в бок ничто бить не будет, – буркнула Ася и поменялась местами с послушником. Перебираясь, невзначай схватилась за его плечо и почувствовала, насколько оно крепкое. А ведь по виду этого человека ну не травиной, так веткой перешибешь!

Послушник вскинул на девушку единственный глаз. Глаз был карий и смотрел отнюдь не смиренно, а насмешливо.

Ася нахмурилась.

Спиря, конечно, знал, о чем говорил: здесь, на козлах, продувало насквозь! Сам-то он в своем зипуне и низко надвинутом на лоб картузе ветра словно не замечал, а Ася съежилась, обхватила плечи руками и подумала, что сундук, пожалуй, был меньшим злом. Но снова перебираться назад и при этом взглянуть на послушника было почему-то страшновато.

Мысли, бестолковые, глупые, перепуганные мысли, и не менее глупые и бестолковые догадки мельтешили в голове, и не было среди них ни одной, которая могла бы успокоить. Стоило уцепиться за спасительное: «Этого не может быть!» – как вспоминались полуседые волосы, и сивая борода, и карий глаз, а главное – крепкие руки, вырвавшие ее из ухватистых лап кучера на Ошарской, и голос, окликнувший ее…

«Нет, нет, этого не может быть!» – снова твердила Ася, как заклинание, но помогало это мало.

Кто-то тронул ее за плечо. Обернувшись, увидела послушника, который протягивал ей попону. Раньше она лежала в глубине повозки, но Асе и в голову не пришло, что ее можно взять с собой, перемещаясь на козлы.

Ася взяла попону, бросила взгляд на руки послушника, державшие ее. Рукава рясы почти закрывали их, но левый рукав немного задрался, и Ася увидела пальцы этого человека.

– Ну зачем же, зачем же так… – слабо пробормотала Ася, с усилием сглатывая слезы, старательно не пуская их к глазам, хотя их, конечно, вышиб ветер, только ветер, а не что-то другое!

– Чего это зачем? – удивился ничего не понявший Спиря. – Бери, бери, еще не меньше пяти верст впереди, а ты колотишься вся! Укутайся хорошенько.

Послушник вернулся на сиденье, Ася – на козлы. Укутаться-то она укуталась, да толку с этого было мало: колотилась по-прежнему, если не сильнее. Только теперь дрожь била ее не от холода, а оттого, что один взгляд на левую руку послушника развеял все сомнения.

Беспорядочная толкотня догадок и предположений сменилась недоумением, страхом, обидой – ну да, горькой обидой, это и заставляло ее дрожать.

Больше всего обижалась Ася, конечно, на хитрована Леху, который врал ей – врал уже который день, вдобавок совершенно бесстыже. Знал, сколько горя и страданий она перенесла, но все же мучил ее неизвестностью. Но Леху, конечно, Ася напрасно винила: ведь и врал он, и вообще каждый свой коварный и лживый шаг совершал не сам по себе, а следуя советам своего «знакомца», который жил в Грузинском переулке.

Весь этот маскарад, который наблюдает Ася, не имеет никакого смысла! Ведь Леха сам же примерял при ней эту сивую бороду и дурацкий парик, который вынужден был снять, потому что на нем «гречневик» не держался. Неужто он рассчитывал, что Ася об этом забыла? А послушник… неужто он думал, что Ася забыла, как и когда появился шрам на мизинце его левой руки? И неужели надеялся, что она не узнает его карие глаза – неважно, что второй был завязан!

Ася сгорбилась, чуть ли не с головой уйдя в попону: знобило все сильнее. Спиря покосился, покачал головой, присвистнул, пошевелил вожжами – кони пошли резвей. Спросил ехидно:

– Чего тебе не так? Чего губы надула?

«А ведь и он все знает!» – подумала Ася и с трудом сдержала желание высказать в лицо и Спире, и этому… «послушнику» все, что думает о них. Только буркнула:

– Твоя что за печаль?

– И то верно, – покладисто согласился Спиря. – Твои губы – делай с ними что хочешь. Только чем дуться, лучше целоваться!

– Уйди! – испугалась Ася и замахала руками. – Чего выдумал?! Только попробуй!

– Ну, мне еще жить не надоело! – заржал, не подобрать другого слова, Спиря, и в эту минуту кони, словно испуганные этим ржанием, разом рванули вправо, к обочине, едва не вырвав вожжи из рук возчика.

Однако лошадей испугал стремительно промчавшийся мимо них серый конь с припавшим к его спине всадником.

Ася не поверила глазам. Это был Север, а в седле сидел Тарас!

Обогнав пролетку саженей на сто, всадник осадил коня, резко повернул его и понесся в лоб повозке, держа коня левой рукой, а в правой сжимая пистолет.

Спиря завопил, вывернул упряжку еще ближе к обочине, так что повозка завалилась на оба боковых колеса, едва не улетев в канаву. Ася в ужасе закричала, решив, что настал ее последний час: она выпадет на дорогу, неминуемо убившись! – однако чей-то сильный рывок удержал ее и даже зашвырнул в глубь повозки.

Асе не надо было гадать, кто ее спас: мельком заметила схватившую ее руку, мизинец на которой был изуродован шрамом.

Или ей все это кажется?

Тем временем Спире удалось выровнять повозку. Вскочив на козлах во весь рост, он раскрутил кнут над головами лошадей – упряжка наддала ходу. Север и Тарас, который выдергивал из ольстры еще один пистолет, остались позади.

Послушник, отпустив Асю, рывком отбросил задвижку своего сундука и выхватил оттуда какой-то странный пистолет с двумя длинными стволами, находящимися друг над другом.

«Эспиньоль! – едва не воскликнула Ася. – У батюшки такой же был!»

Да, Василий Петрович Хворостинин привез эспиньоль из Франции, когда вернулся домой после победоносного покорения Наполеона. Ничего подобного Ася ни у кого не видела ни тогда, ни потом. Это был кремневый пистолет[101], но с удлиненной полкой для затравочных отверстий. Отверстий этих при одном замке было три, и закрывались они сдвижными крышками. После первого выстрела открывали второе отверстие; вновь взводили курок и стреляли, а затем открывали третье отверстие и делали третий выстрел. Но Василий Петрович привез не простой эспиньоль, а двуствольный. Стволы находились один над другим, и каждый был рассчитан на три заряда. Стало быть, можно сделать шесть выстрелов подряд.

Отцовский эспиньоль так и остался где-то в Хворостинине…

Послушник высунулся из повозки, отстранив Спирю.

Всадник на сером коне опять обогнал их и вновь поворачивал навстречу, поднимая пистолет, послушник тоже вскинул эспиньоль.

– Не стреляйте в коня! – закричала Ася. – Это Север!

Послушник кивнул, не оборачиваясь. Ударил выстрел, другой, третий…

Тарас обмяк в седле, выронил пистолет, начал сползать на землю. Серый метнулся в сторону, чтобы его не сбила мчащаяся упряжка, а Тарас вывалился из седла и упал как раз перед ней. По нему прошлись копыта, и повозка подпрыгнула дважды, переезжая его тело.

Ася с ужасом высунулась было из пролетки, однако послушник рванул ее за руку и снова затащил под навес.

– Осторожней, Анастасия Васильевна, – сказал он. – Нас преследуют, можно на пулю нарваться. Гони, Спиря, да пошибче!

Ася едва дыша откинулась на спинку сиденья.

Этот голос!..

Все ее догадки, которые при желании можно было рассеять и опровергнуть, теперь получили такое подтверждение, что силы вмиг иссякли. Ася едва не лишилась чувств. И словно нарочно, словно для того, чтобы у нее исчезли последние сомнения, послушник сорвал повязку с глаз, отбросил бороду и парик, сдернул рясу.

Резким взмахом головы Федор Иванович Данилов заставил ровно лечь примятые париком русые волосы. Поправил ворот полотняной сорочки, взглянул исподлобья ясными карими глазами, холодновато улыбнулся:

– Виноват, Анастасия Васильевна, никак не мог раньше объявиться. Однако теперь засвидетельствую вам свое почтение.

– Почтение… – сама себя не слыша, повторила Ася. – Я тоже… тоже…

В эту минуту Спиря обернулся к ним, хохотнул:

– Здорово, Федор Иванович! Объявил себя, значит? Давно пора!

– Ты вожжи крепче держи, – отозвался Данилов. – И на дорогу знай смотри.

– А ты не позабудь, Федор Иванович, что за нами погоня идет, – ехидно бросил Спиря.

– Помню, помню, – кивнул Данилов. – Только готов биться об заклад, что у них сейчас растерянность в рядах. Им надо решить, что дальше делать. А у нас есть время приготовиться.

– Ну готовься, готовься, – согласился Спиря, снова отворачиваясь к дороге.

– Что вы так смотрите на меня, Анастасия Васильевна, словно не узнаете? – спросил Данилов. – Но ведь вы меня некоторое время назад уже разгадали, верно? А я вот в догадках теряюсь…

Федор Иванович исподлобья глянул на девушку, и у нее странно дрогнуло сердце.

Ну да, правда, все это было не то что странно, а удивительно, поразительно: она сидит рядом с восставшим из гроба, воротившимся с того света венчанным супругом своим, а он так спокойно с ней беседует, словно и не рад, что они снова встретились!

А что, если и впрямь не рад? В самом деле, чему радоваться-то?.. Тогда, может быть, и не стоило им встречаться? Может быть, напрасно в их жизнь вмешался Леха, приложивший руку к этой «случайности»?

– В догадках теряюсь, да… – повторил Данилов и взял Асю за правую руку. – Не могу понять, помните ли вы, что с нами произошло? Помните ли, что означает это кольцо на вашем пальце? Помните ли, когда оно было надето? Помните ли, что вы моя венчанная жена? А это значит…

Ася только и успела, что испуганно глазами хлопнуть, а потом Данилов прижал ее к себе и припал к губам.

Федор Иванович почувствовал, как Ася изумленно ахнула, но вздох ее приняли его губы; она почувствовала его улыбку, волнующее движение этих губ, а потом все вокруг, и в их головах, и в их душах не то помутилось, не то прояснилось, ну, словом, как бы высветилось ближнее будущее пред ними – будущее, в котором они откроют друг другу свое прошлое и в котором разделят настоящее между собой…

Их губы, их вздохи, их прильнувшие друг к другу тела и сплетенные руки только начали привыкать друг к другу, как вдруг Спиря заорал встревоженно:

– Эй! Берегись!

Данилов и Ася отпрянули друг от друга, но взгляды их расстаться не могли до тех пор, пока не раздался новый крик Спири:

– Они рядом!

Данилов резко зажмурился, потом снова открыл глаза, и Ася увидела, как мечтательная мгла, их заволокшая, исчезла, словно порыв ветра ее снес. Зрачки сузились, взгляд сделался пристальным, цепким, колючим… опасным!

Федор Иванович выхватил нож, резанул по обшивке, припал было к отверстию, но тотчас отпрянул, толкнул Асю одной рукой в угол пролетки, а другой, метнувшись вперед, чуть ли не вдвое согнул Спирю. В следующий миг две пули пробили новые дыры в обшивке.

– Что делается! – возопил Спиря, снова распрямляясь. – Ты гляди уж, Федор Иванович, не зевай, Христа ради, а то вишь, разнежился он!

– Ну да, было дело, – согласился Данилов и улыбнулся Асе так, что она не устояла бы на ногах, когда бы уже ни сидела на полу пролетки.

Федор Иванович на миг приник к прорези, отпрянул, приподнял Асю:

– Глянь быстро. За нами двое. Кто они, знаешь? Глянула – и упала снова, ясно?

Ася прижалась было лицом к прорези, но тут же отпрянула с криком:

– Берегись!

Почудилось, будто пристально глянули на нее два черных глаза. Это были дула двух пистолетов!

Ася рухнула на дно повозки, Данилов навалился сверху, прикрывая.

Грянул выстрел, почти сразу другой. Одна пуля прошла поверху прорези, другая чуть ниже.

– Два пистолета, и оба пристреляны плохо, – проворчал Данилов, приподнимая Асю, но не давая ей выпрямиться. – Спиря, ты как, живой?

– Покуда живой! – радостно отозвался Спиря. – А н-но! А пошли, родимые! Разгонитесь, клячи, во весь дух! Вот хотел же я тройку запрячь, да Скурлатов пожмотился. А что ж это за конь у них такой, что ветром летит?

– Его зовут Север, – отозвалась Ася. – Это лучший конь Никиты Широкова. Только сейчас на нем скачет Марфа! Сначала нашу повозку обгонял на Севере Тарас, это кучер широкопольский.

– Узнал я эту рожу, – с отвращением сказал Данилов. – Помню, как я тебя, Асенька, из его лапищ вырвал… А почему Марфа верхом на этом коне? И палит из двух стволов сразу! Никита струсил?

– Не знаю, – пробормотала Ася. – Она… она свирепая, лютая, безжалостная! Стреляла в тебя, убила Ульяна – я сама слышала, как она этим хвалилась. Столько зла сотворила, стольких людей погубила! Ну и с нами решила, наверное, собственноручно расправиться.

– Похоже на то. – Данилов снова глянул в прорезь. – Безжалостная – это ты верно сказала. Ишь как охаживает коня плеткой! Но это не поможет. В каждой ольстре только по одному пистолету помещаются, а она стреляла дважды. Теперь ей придется замедлиться, пока отставший спутник другие пистолеты не подвезет. А у меня еще второй ствол эспиньоля не расстрелян, да и в сундуке оружие есть.

Он выглянул в прорезь, прицелился – но покачал головой, опустил эспиньоль:

– Не могу стрелять в безоружную женщину. Спиря, гони во всю мощь! Устроим засаду на повороте в Хворостинино.

– Смотри! – вдруг заорал Спиря. – Берегись!

Он бешено косился через плечо, и через миг стало ясно почему.

Серый конь вдруг оказался бок о бок с повозкой слева, и лицо Марфы глянуло на беглецов яростно расширенными глазами, похожими на два пистолетных дула.

– Отдай бумаги, Аська! – яростно крикнула Марфа. – Отдай! Не то…

Она отшвырнула плеть, которой нахлестывала Севера, и потянула из-за пояса пистолет.

Значит, зря Данилов счел ее безоружной!

Ася совсем близко видела вытянутую шею Севера, его истерзанные удилами губы. Повинуясь руке Марфы, он снова и снова теснил повозку. Упряжные лошади норовили свернуть на обочину, выдергивая вожжи из рук Спири.

– Отдай бумаги! – снова крикнула Марфа.

«Сумасшедшая! – ужаснулась Ася. – Какие бумаги?! Да ведь бумаги у нее!»

– А!!! – Марфа с яростным визгом оскалилась, наводя пистолет на ближайшую к ней лошадь.

Ася поняла: сейчас Марфа выстрелит не в кого-то из людей – она убьет лошадь, повозка опрокинется, придавив седоков, и Никита, который не спеша подъедет с заряженными пистолетами, застрелит их всех, безоружных, беспомощных!

– Йййййюууууяаааа! – раздался вдруг оглушительный не то вопль, не то свист.

Спиря едва не свалился с козел, но все-таки удержался, выровнял упряжку. Кони рванули вперед с такой скоростью, что Север с Марфой в седле словно бы отшатнулся назад, исчез из поля зрения.

– Йййййюууууяаааа!

Ася, едва не оглохнув от этого вопля-свиста, повернула голову…

Данилов, это Данилов стоял рядом со Спирей, одной рукой помогая ему удерживать обезумевшую упряжку, в другой сжимая эспиньоль, и свистел так, словно хотел небо смешать с землей!

– Держи, – наконец оборвав свист, крикнул Федор Иванович, перекидывая эспиньоль Асе. – Стреляй, если что! Сможешь?

– Отец учил! – отозвалась Ася, хватая пистолет, взводя курок и высовываясь из-за полога, готовая встретиться с Марфой лицом к лицу.

Да так и замерла, не веря глазам…

* * *

– Стойте! – закричала Ася, и в голосе ее было нечто, заставившее Спирю послушаться. Он начал было натягивать вожжи, однако замедлить бег перепуганных лошадей ему удалось только с помощью Данилова.

– Ты где так навострился свистеть? – задыхаясь спросил Спиря.

– Когда гонял почтовые обозы через тайгу на Урал, у ямщиков обучился. Этим свистом и волка напугаешь, и разбойника отгонишь, и коня подстегнешь! – бросил Данилов, осторожно ослабляя вожжи.

Кони постепенно остановились.

– Что там? – спросил Федор Иванович, принимая у Аси эспиньоль и выглядывая из повозки. – Чертовщина! – воскликнул через секунду, спрыгивая на землю и помогая выбраться из повозки Асе.

Бешеный свист Данилова придал упряжке такую скорость, что серый конь изрядно отстал. Но сейчас он не скакал, а стоял неподвижно, испуганно вздергивая голову.

У ног коня лежала Марфа. Юбки ее нелепо задрались, закрывая лицо, но тело вывернулось таким странным образом, что даже издалека было видно: это тело мертвое.

– Не удержалась в седле? – тихо проговорил Данилов, быстро шагая вперед.

– Да, – шепнула Ася, стараясь не отставать. – Это Север… он боится громкого свиста. Сразу резко останавливается как вкопанный. Мне сама Манефа, в смысле Марфа, про это и рассказала…

– С такой скоростью неслась! Понятно, перелетела через голову резко вставшего коня – и все, – пробормотал Данилов.

– Маня! – раздался вдруг истошный крик, и Данилов с Асей только сейчас заметили, что второй всадник – Никита – уже приблизился, неуклюже соскочил с седла – и упал на мертвое тело, страшно крича: – Маня! Маня!

– Осторожней, – приказал Федор Иванович, отодвигая Асю себе за спину.

Никита бился головой о землю, теребил Марфу, выл, звал ее и не заметил, как Данилов подошел к его коню и вытащил из ольстр два пистолета.

Сунул их за пояс, подошел к Никите, держа наготове эспиньоль:

– Встаньте, Широков.

Никита с трудом поднялся. Слезы лились по его лицу, он размазывал их кулаками. Скользнул взглядом по Асе, но словно бы не узнал ее. Опять уставился на Данилова и завыл:

– Не убивайте! У меня сын малолетний! Отец, мать старые! Отпустите!

Ася опустила голову. Наверное, она должна была почувствовать жалость, однако жалеть Никиту была уже не способна. И все-таки разомкнула губы, прохрипела:

– Забирай свою Маню и уезжай. Только скажи, за что вы убили Лику?! Что она вам сделала?!

Никита стоял молча, словно собираясь с воспоминаниями. Посмотрел на Асю и слабо кивнул – узнал ее наконец-то.

– Не понимаю, – пробормотал он. – По мне, так не за что было ее убивать, но Маня в последнее время словно умом повредилась. Разозлилась на Лику за то, что та поехала на Ярмарку подстерегать тебя в каком-то розовом платье. Маня велела ей черное, незаметное надеть, а она ишь как вырядилась! Маня кричала, что Лика тебе знак хотела подать этим платьем. Ну и велела Тарасу ее заколоть. А он слушался беспрекословно. Иногда мне казалось, что Маня его то ли опоила чем-то, то ли они просто два сапога пара… Потом Маня надумала к тебе труп Лики притащить, чтобы ты страха натерпелась.

– Вы что, следили за мной?!

– Начали тебя искать, когда Тарас у воровской мамки, которая в Солдатской слободе живет, отыскал платье, в котором ты из Широкополья бежала. Он с Карпихой давно дружбу водил, еще с тех пор, как отвозил к ней разное барахло, которое мы…

Никита осекся было, но Ася угадала, что он хотел сказать:

– Которое вы снимали с тех людей, которых грабили на лесных дорогах?

Никита угрюмо кивнул:

– Я тут ни при чем, этим отец заправлял. Карпиха сказала, дескать какой-то старикашка платье принес, из-за этого мы со следу надолго сбились. Только и делали, что поочередно караулили тебя около Ярмарки, да все зря, зря. А потом Маня случайно увидела одного актеришку, с которым раньше хороводилась, – еще до того, как я ее нашел в этом водевильном блудилище и в Широкополье увез. Этот Поль выболтал о тебе все, что знал, но отказался затащить тебя в постель и выведать, где ты прячешь бумаги. Тогда Маня велела Тарасу его прикончить. И все зря, зря!

– Поднимете руки, господин Широков! Ну! – вдруг скомандовал Данилов. Он навел на Никиту эспиньоль, свободной рукой распахнул его сюртук, выхватил из-за пояса пистолет: – Ну да, понимаю. Зубы заговариваете? Минуту выжидаете удобную? Вижу, ваша Маня и вас многому научила.

– Я был у нее плохим учеником, – со слезами выговорил Никита. – Я руку на человека не могу поднять! Верните мне пистолет! Я убью этого проклятого коня, из-за которого она… Пристрелю его!

– Руки коротки! – насмешливо бросил Данилов, поигрывая его пистолетом. – И скажите спасибо, что мы вас отпускаем.

Никита перевел дыхание, шагнул было к телу Марфы, но повернулся к Асе:

– А ведь ты нас обманула! Обманула! Ты нам подсунула какие-то пустые бумажки, а векселя и документы… Украла! Спрятала от нас! – И внезапно рухнул перед ней на колени: – Асенька, прости. Ты же любишь меня! Ты же хотела стать моей женой!

– Вы спятили, господин Широков, – холодно проговорил Данилов. – Анастасия Васильевна – моя жена, и только из благодарности за то, что вы связали наши судьбы, я отпускаю вас. Но боже вас упаси еще хоть раз встать на нашем пути. Прощайте.

Под униженный вой Никиты они пошли к своей повозке, но остановились около Севера, который по-прежнему дрожал крупной дрожью.

– Север, пойдешь со мной? – шепнула Ася. – Да ты опять запутался!

Поводья упали ему в ноги. Ася наклонилась подняла их, слегка потянула:

– Пойдем, Север!

Конь послушно тронулся с места.

– Что же мы сделаем с Широковым? – спросил Федор Иванович.

Ася покачала головой:

– Что он сам с собой теперь сделает? Останется жив – пусть живет. А если кинется Марфу догонять – значит, пусть догоняет.

– Воля твоя, – кивнул Данилов. – Но смотри, мы уже у самого поворота на Хворостинино, до твоего дома осталась какая-то верста. Может быть, пойдем пешком, поведем Севера, пусть в себя придет… А Спиря проедет вперед.

– Хорошо, – кивнула Ася. – Только я не знаю, в каком состоянии наша конюшня, можно ли туда лошадей поставить.

– Не волнуйся, там все в порядке, – сообщил Федор Иванович.

– А ты откуда знаешь?!

Он улыбнулся загадочно.

– Ты там был! – изумилась Ася. – Эспиньоль – это отцовский?!

– Да, – кивнул Данилов.

Ася так и вытаращилась на него:

– Но как ты попал в Хворостинино? Как спасся?! Не могу поверить, что ты жив! Я ведь думала, что уже не жена тебе, а вдова твоя.

– Знаю об этом…

Она слабо улыбнулась:

– Леха разболтал? Предатель!

– Ну нет! – возмутился Данилов. – За такого друга, как Леха, нужно Господу в ножки поклониться. Именно через Леху я тебя и нашел. И он мне рассказал все, что ты ему рассказала когда-то. Тогда я окончательно решил, что надо мне все-таки перед тобой объявиться и все объяснить. А то, знаешь, было время, когда я решил было кануть в нети.

– Боже мой! – шепнула Ася, качая головой. – Он решил!..

Хотела было упрекнуть Федора Ивановича, уверить, что она не отрекалась от него ни на минуту, но потом подумала, что глупо отравлять старыми упреками то, что сейчас начиналось у них. Может быть, впредь им будет за что друг друга корить, но к старому возврата нет и не должно быть.

– Ты спросила, как я попал в Хворостинино и как спасся, – проговорил Данилов. – Ну слушай. Помнишь, как все случилось? Нас повенчали, и Марфа, переряженная разбойником, выстрелила в меня. Я упал, ты повалилась рядом, лишившись сознания, но в это мгновение в церковь ворвался Улген и положил своими стремительными стрелами и меткими пулями всех разбойников… кроме Марфы, как потом выяснилось.

– Улген в нее попал, да вот только одежда на ней была толстая, тяжелая. Нарочно такую надела, чтобы скрыть фигуру, когда разбойником притворялась. Я слышала, как она об этом Никите рассказывала, – перебила Ася.

– Жаль, что Улген этого не заметил, – вздохнул Федор Иванович. – Потом он за свою ошибку дорого заплатил! Ну а тогда он унес меня в лес, перевязал рану и спрятал под выворотнем огромного дуба. Потом пошел было за тобой, но опоздал: увидел только несколько всадников, уезжавших прочь. Один из них вез тебя в своем седле… Очевидно, это был Никита?

Ася кивнула.

– Догнать их Улген не мог, к тому же стрелы и пули у него закончились. Тогда он вернулся ко мне и приложил все свое шаманское мастерство, призвал на помощь все свои таинственные силы и воззвал к тунгусским небесным богам, чтобы помогли спасти его эдэ, то есть друга. Даже в беспамятстве я слышал каждое слово этого заклинания и запомнил его навсегда!

И Данилов произнес медленно, негромко, с такой особенно силой, что Асе почудилось, будто это звучит не его голос, а голоса деревьев, подступивших к дороге, и голос неба, которое смутно просвечивало между ветвей, и голос прозрачного, едва заметного серпика луны, проклюнувшегося в вышине:

– Эда-кэ си хукланни, эдэ? Тэгэ-кэл! Илкэл дэ нэнэкел! Мудан дэ Буга Санарин, Бега дэ Дылача, дылача юксэн дэ дылача иксэн, Хэлгэн, бэлэ-ми! Дуннэду бурурэн! Аси илвэн хогран бэрдукин. Конномоду коннидупулин момбоподячан. Эси мурэли синвэв. Нунандан галадэ-ми дылача юксэнтыкин. Сонин гэлэде ми! Балэкэллу бака-ми усэ дэ гоёвун-ми булэр… Эда-кэ си именни, эдэ? Нэнэкэл, ичэкэл, долыкал!

– Я слышала эти слова, тоже их слышала! – изумленно вскричала Ася. – Когда нашла браслет Ульяна, они мне стали сниться, особенно вот эти, которые Мудан дэ Буга Санарин! Но кто они такие, я до сих пор не знаю.

– Мудан дэ Буга Санарин – это значит Вместилище звезд и Небесное отверстие. Так у тунгусов называются Вселенная и Полярная звезда, ну а Хэлгэн – Небесная медведица, то есть по-нашему Большая Медведица. К этим созвездиям обращены самые сильные, самые могущественные тунгусские заклинания, произносить которые имеет право только потомственный шаман. Таким был Улген, поэтому его мольбы помогли. А теперь слушай, как это заклинание переводится на русский язык: «Что же ты лежишь, друг? Пробудись от сна! Встань и иди! Вместилище звезд и Небесное отверстие, Луна и Солнце, Солнце восходящее и Солнце заходящее, Небесная Медведица, помогите! Он упал на землю. Женщина срезала тетиву с его лука, в черном дупле черная змея притаилась. Сейчас вокруг безлунная ночь. Ему надо встать лицом на восход. Богатырю нужен меч! Помогите найти оружие и поразить врагов! Что же ты стоишь, друг? Иди, смотри и слушай!»

Ася почувствовала, что ее пробрала дрожь, и даже Север тревожно заржал.

Данилов продолжал:

– Когда Улген умолк, из-за дерева вышел длиннобородый и длинноволосый седой старик. Потом я узнал, что это знахарь Савва, который с весны до поздней осени жил в лесу в некоем подобии избушки, сложенной из вывороченных стволов и сбитых бурями ветвей. Иногда к знахарю приходили из окрестных деревень люди за целебными травами, зельями и ворожбой. Да, он слыл и колдуном… Увидев шаманство Улгена, Савва сразу понял, что это его собрат по ремеслу, даром что говорит на непонятном языке. Вдвоем они перетащили меня в избенку Саввы, и теперь за мое излечение взялись уже два шамана – и тунгус, и русский… Едва очнувшись, я попросил Улгена разузнать о твоей судьбе, Ася. Он отправился в Широкоплье, да так и не вернулся. Прошло несколько дней, прежде чем Савва, который водил дружбу с некоторыми широкопольскими крестьянами, узнал, что в имении недавно подстрелили какого-то инородца, который шлялся по саду – небось с недобрыми намерениями, – и велели сбросить его тело в Дубовый овраг. Узнал Савва также, что невеста молодого барина, которая чудом осталась жива после нападения на ее карету, исчезла бесследно. То ли ее тоже убили, то ли сбежала она – неведомо! Я снова оказался на краю смерти от этих страшных известий. Пролежал полмесяца недвижимо, и Савве пришлось приложить все силы, чтобы вернуть мне желание жить. Наконец я почувствовал, что снова полон сил. То ли шаманство Улгена, то ли ворожба Саввы вернули мне их, не знаю. Но самое удивительное: я вдруг преисполнился надежды, что ты жива и мы встретимся вновь! Уснувшее было чутье охотника, чутье золотоискателя, вновь обострившееся от действия загадочных сил и даже от самого пребывания в лесу, пробудилось во мне и подсказало, что ты могла либо вернуться в Хворостинино, либо скрыться где-то в Нижграде. Конечно, поискать тебя в Хворостинине было проще, да вот только денег, чтобы нанять подводу и поехать туда, у меня не было: сюртук мой с зашитым в кармане золотом был украден там же, в церкви, где похитили портэфёй с бумагами… Тогда я решил добраться до Хворостинина пешком. Савва раздобыл мне драный зипун и помятый картуз с большим козырьком, скрывающим лицо, и я уже прощался со своим спасителем, когда в жилище знахаря неожиданно появился Спиря. Жил он в Нижграде и служил в одной конюшне при развозной конторе. Спиря называл старого знахаря дедом, хотя в родстве они не состояли. Но когда-то Савва спас ему жизнь, и теперь Спиря не мог ему ни в чем отказать. Ни на миг не задумавшись, он согласился отвезти меня в Хворостинино, однако тебя там не оказалось… Я бесцельно бродил вокруг запертого дома и вдруг вспомнил, как ты при нашей встрече в Нижгороде смущенно жаловалась, что забыла в Хворостинине оставленные мною деньги. Мы со Спирей сковырнули замок в два счета. На столе в гостиной лежал тот самый кошель, в который я положил деньги. Положил совсем недавно, а поди ж ты, как изменилась, как вздыбилась жизнь!..

Мысленно испросив позволения у Василия Петровича, я взял его сюртук, и сорочку, и почти новый картуз, а после этого Спиря отвез меня в Нижград. Всю дорогу я размышлял, где искать тебя, но ничего не мог надумать. Спиря болтун страшный, это он при тебе помалкивает, стесняется, а со мной рта не закрывает.

– Леха его молчуном называл! – расхохоталась Ася. – Ну Леха, ну шутник!

– И очень хорошо, что Спиря не оказался молчуном, – рассмеялся и Данилов. – Он много рассказывал о приятелях своих, о других возчиках и как-то обмолвился об одном из них, который недавно спас из рук мадам Сюзанны какую-то барышню. Я так и задрожал при этих словах! Осторожно обрисовал того возчика, его бороду… Спиря захохотал и сказал, что это Леха Хромоног – актер из Водевильного театра, а борода его то ли приклеенная, то ли привязанная. Извозом он занимается, только когда на оброк не хватает, потому что он крепостной госпожи Шикаморы, имение которой находится неподалеку от Широкополья.

– Леха! – воскликнула Ася. – Конечно, это он. – На счастье нам послан, теперь я не сомневаюсь в этом.

Федор Иванович кивнул:

– И я. Если бы ты только знала, Асенька, как я был счастлив! Ведь наконец-то нашел тропинку, которая могла привести к тебе! Я разузнал, где находится Водевильный театр, начал следить. Увидел Леху, а потом и тебя. Я хотел сразу броситься к тебе, но… но не рискнул. Откуда я знал, как сложилась твоя жизнь? Нас повенчали против нашей воли, но если я считал тебя своей женой, как хотел бы твой отец, то считала ли ты меня своим мужем? Не радовалась ли тому, что избавилась от меня?..

Ася приостановилась, молча взглянула на него и пошла дальше.

…Когда они целовались, она мечтала о том, что поведает Федору Ивановичу свои сомнения и обиды, страдания и разочарования, свои беды и страхи; выплачет в его объятиях все свои накопившиеся слезы; расскажет ему о том, как нашла браслет Ульяна и начала видеть сны, в которых повторялись странные слова, похожие на мольбу, обращенную к неведомым силам: «Мудан дэ Буга Санарин…»; как ни за что не хотела отрекаться от венчанного супруга, как в мыслях, в сердце и телесно хранила ему верность и мучилась неведением о его судьбе; как нашла в кабинете Гаврилы Широкова заветный портэфёй и украла лежавшие в нем бумаги; как узнала обо всех злодействах Марфы с Никитой и гибели Ульяна; как бежала из Широкополья, как встретилась с Лехой, как скрылась с его помощью в Водевильном театре… Ася повинилась, что не уберегла драгоценных бумаг, удостоверяющих, что Данилов подлинно владелец несметных богатств, да и свое наследство не уберегла! Эта мысль опечалила было, но, вспомнив, что они с мужем теперь уже не расстанутся, что отныне она не одинока и бесприютна, Ася понадеялась на счастливое будущее.

И вот теперь она слышит… она слышит слова, от которых останавливается сердце!

Гордость взыграла так, что чуть не задушила ее. Нет, она будет молчать. Она не станет оправдываться, ни за что…

Однако слезы не слушались гордости, они так и хлынули!

– Прости меня! – Данилов схватил Асю в объятия, прижал к себе. – Меня терзали эти мысли, да, признаюсь, что терзали, и я не мог больше оставаться в неведении. Я придумал, как встретиться с Лехой незаметно для тебя. Еще в тот день, когда ты чуть не угодила к мадам Сюзанне, Леха балагурил на каком-то своем извозчичьем языке. Я запомнил несколько слов и, нагнав вас в темноте, бросил ему наживку, на которую он клюнул. Я рискнул ему открыться – и был поражен той радостью, с какой он встретил моей появление. Леха все рассказал мне о тебе – все, что ты открыла ему. Я сразу понял, что все мои подозрения были напрасны и глупы. Прости меня за них! Леха сказал, что ты хочешь обратиться в Ярмарочный банк. Я знал, что это опасная затея, но все же помог ему раздобыть черное платье, в котором ты могла оставаться неузнанной. А потом…

– Погоди! – вдруг спохватилась Ася и слабо улыбнулась, глядя на Федора Ивановича.

Его слова успокоили Асю. Гордость перестала ее терзать, и слезы высохли.

– Ты сказал, что мой отец хотел бы, чтобы ты стал моим мужем?! Это правда?

– Это было его последнее, предсмертное желание, – признался Данилов. – Он сказал, чтобы я женился на тебе, если сорвется свадьба с Никитой Широковым. Я приехал, увидел тебя, но не знал, что делать, ведь ты была так влюблена в Никиту! И я решил покориться тому, чего хочешь ты. Однако теперь мы оба знаем, что от судьбы никуда не деться.

– Да, – радостно засмеялась Ася, приникая к груди Федора Ивановича, приоткрывая губы навстречу его губам, как вдруг увидела, где они стоят…

– Что это?! – шепнула ошеломленно, не веря глазам и даже не заметив, что кто-то принял из ее рук поводья Севера.

Перед Асей был ее родной дом – дом, в котором она выросла, из которого уехала и в который теперь вернулась, пережив так много горя. Ее душа пела: рядом был любимый! – и наверное, счастливые глаза ее видели все в новом, счастливом свете, наверное, это ее блаженное настроение придало обветшавшему, серому от дождей дому Хворостининых обновленный, сияющий вид, заставило заблестеть потускневшие окна; ее счастье бросило на крыльцо ковры, по которым они поднялись под руку с Даниловым в комнаты, сияющие чистотой и украшенные букетами цветов; ее счастье накрыло стол шелковой скатертью и уставило роскошной посудой.

Но нет, это происходило наяву! Спиря встретил их, наслаждаясь изумлением, с которым Ася смотрела вокруг, и одобрением в глазах Федора Ивановича.

– Прикажете ужин подавать? – спросил Спиря, приняв самый серьезный вид. – А за Севера не извольте беспокоиться, им конюшонок займется, почистит, напоит и накормит.

– Какая красота кругом… – дрожащим голосом выговорила Ася. – Какая красота! Ах, если бы мне было во что переодеться, чтобы быть такой же нарядной, как все вокруг!

– Пожалуйте сюда, барыня, – важно изрек Спиря, распахивая дверь, которая, как помнила Ася, раньше вела в спальню ее родителей.

Кровать, которая после смерти отца, а потом и матери, стояла пустой, незастеленной, теперь сияла белизной тончайших простыней, наволочек и расшитым шелком покрывал. В удивительных вазах раскинулись благоуханные букеты. Большущий шкаф, который в последние годы удручал своей пустотой, теперь сиял разноцветьем нарядов.

– Что это, что это, на что это… – бессвязно залепетала было Ася, но Федор Иванович прервал ее:

– Посмотри сюда. Знаю, ты голову ломаешь над тем, откуда это все взялось. Вот отсюда!

Ася только сейчас заметила, что на кровати, на шелковом покрывале, лежат какие-то бумаги. Всмотрелась – и лишь головой покачала: догадки засверкали, словно эспиньоль выстрелил всеми своими зарядами! Вспомнилось: вот они с Лехой едут по широкому проезду к Главному ярмарочному дому, вот поворачиваются к левому торцу и видят, что у подъезда банка стоят десятка два пролеток. Ася, опасаясь, что за ней будут следить широкопольские, прижимает к груди заветный сверток с бумагами, однако Леха велит положить его в повозку, внутрь, чтобы никто не вырвал, а через минуту предлагает: «Давай я лучше сам спрячу твое добро в пролетке, а ты вожжи подержи».

Потом, когда, так и не попав в банк, они уехали, Леха вернул ей сверток. Потом его отнял Тарас. Но Марфа сегодня в ярости кричала, что документов там не было, а просто лежали какие-то бумаги, никому не нужные! И Никита твердил то же…

– Боже мой! – пролепетала Ася. – Так это вы с Лехой все подстроили!

Данилов со вздохом кивнул:

– Увидев в городе кучера Марфы, я понял, что ты очень рискуешь. И уговорил Леху мне помочь. Когда вы поехали в Ярмарочный банк, он неплотно затянул нижние ремни на пологе пролетки. Вы остановились, я был уже наготове, стоял за пролеткой. Леха сунул сверток мне в руки, я мгновенно достал документы и завернул вместо них заранее приготовленную обычную бумагу. Ты ничего не заметила. В тот же день я получил часть своих денег у ростовщика: в банк тоже не рискнул соваться. Времени у меня, конечно, было совсем мало, но кое-что я успел здесь сделать. Нарядов, наверное, недостаточно, но мы потом еще купим. И ты не беспокойся, твое наследство я не тронул. Ты можешь сама распорядиться им, как пожелаешь.

– Я распоряжусь! – воскликнула Ася. – Я выкуплю Леху у Шикаморы и подпишу ему вольную. И можно прямо сейчас дать немного денег Спире, чтобы отвез в город? Поля не на что похоронить, я обещала помочь Водевильному театру и с этим, и вообще помочь им всем…

Данилов кивнул:

– Спирю немедленно отправим в Нижград. Говорю же: ты можешь делать все что хочешь! Но знаешь… через несколько дней я уеду в Санкт-Петербург, в Институт Корпуса горных инженеров[102], чтобы как следует выучиться и на больших приисках работать. Ты, ежели будет на то твоя воля, со мной отправишься. Или останешься усадьбу нашу обустраивать. Что тебе угодно, словом, то и будешь делать.

Ася слушала его, с трудом сдерживая смех. Да неужели Федор Иванович всерьез думает, что у его жены отныне может быть что-то, «угодное» только ей, а не им двоим?!

Волнение поднималось в душе – радостное и в то же время пугающее, Ася не знала, с чем сравнить это ощущение, а потом вспомнила: именно это она чувствовала прошлой ночью, когда видела тот странный и грешный сон.

– Федор, – сказала она, развязывая у ворота вздержки рубахи и сбрасывая нога об ногу свои стоптанные башмачки. – Ты знаешь, мне этой ночью такой странный сон приснился! Мне снилось, будто мы с тобой целовались как сумасшедшие. И вообще, там такое было – что-то необыкновенное. Необыкновенное! Вот я и… – Она перевела дыхание, положила руки на грудь Федора Ивановича: – Вот я и хочу узнать, этот сон был вещий или…

Данилов не дал ей договорить.

Дверь запереть они забыли – об этом пришлось позаботиться Спире.

Отошел на цыпочках, схватил с нарядной тарелки кусочек осетрового балыка, быстренько прожевал и ухмыльнулся:

– Будет что Хромоногу рассказать! А то он небось там извелся, в киятре своем!

Сноски

1

«Гречневик» – высокая, приплюснутая сверху валяная шапка, напоминающая пирог-гречневик, выпеченный «столбиком». Обычный головной убор разносчиков и извозчиков в описываемое время. Здесь и далее прим. автора.

2

Сандрильон(а) – от франц. Cendrillon (cendre – зола). В первых переводах этой сказки на русский язык употреблялось именно это имя; в XIX в., даже в переводе И. С. Тургенева (1885 г.), героиню называли чаще Замарашкой, чем Золушкой.

3

«Повести волшебныя с нравоучениями, на Российском и Французском языках, сочиненныя Господином Перольтом для детей» – под таким названием вышло в 1795 г. (переиздано в 1805 г.) в России специальное издание для детей книги Шарля Перро «Histoires ou contes du temps passé», «Сказки былых времен», известной во Франции больше как «Les Contes de ma mère l'Oye», «Сказки матушки Гусыни». К слову, первый перевод сказок Перро на русский язык появился еще в 1768 г. под названием «Скаски о волшебницах с нравоучениями», но без указания авторства и не слишком подходящий для детей.

4

Coups de poing – тумаки (франц.).

5

Quel ennui! – Какая досада! (франц.)

6

«Собачья смерть» – так в народе называли холеру, две эпидемии которой пережила Россия в 1830-х гг.

7

Épidémie – эпидемия (франц.).

8

Mots – слова (франц.).

9

Погонялка – пренебрежительное прозвище самого дешевого извозчика.

10

La provinciale – провинциалка (франц.).

11

Журавельник, или герань луговая – народное средство против моли.

12

Деревянная кадушка для приготовления теста; также и само тесто.

13

В народе так назывались кариатиды – украшения фасадов домов в виде задрапированных или полуобнаженных девушек.

14

Лопатник – большой кошель (устар.).

15

Traîné – потаскуха (франц.).

16

Maquerelle – сводня; содержательница публичного дома (франц. разгов.).

17

Фашенэбль (от франц. fashionable) – модный, стильный, светский.

18

Бонвиван (от франц. bon – добрый, хороший и vivant – живой, бойкий) – щеголь, фат, прожигатель жизни.

19

Violette – фиалка (франц.).

20

Первоначально и довольно долго слово «портфель» (от франц. portefeuille – несу лист бумаги) произносилось именно так – «портэфёй», и это, кстати, в отличие от современной общепринятой формы «портфель» вполне соответствует французскому произношению.

21

В описываемое время так называли представителей всех сибирских и дальневосточных народностей.

22

Книксен – поклон с приседанием, не столь глубоким, как при реверансе.

23

Mignon – милый, трогательный (франц.).

24

Впервые на русском языке (со значительными сокращениями) комедия «Горе от ума» была опубликована уже после смерти А. С. Грибоедова, в 1833 г., до этого же, и долгое время потом, ходила по рукам в списках.

25

Гэе – красавица (эвенк.).

26

Сулаки мудурэнмэмэ – лиса хитрющая (эвенк.).

27

Сигикат – тайга; конули – пусто, пустота (эвенк.).

28

В сказке Перро Сандрильон(а) получила от волшебницы-крестной именно стеклянные башмачки (les pantoufles de verre).

29

Аси, ча! – Баба, молчи! (эвенк.)

30

В Шестую книгу Российского дворянства записывались древние дворянские роды, чье происхождение начиналось ранее 1685 г.

31

В. А. Лёвшин, М. И. Попов, М. Д. Чулков – литераторы второй половины XVIII в., которых можно считать основоположниками русской литературной фантастики.

32

Си дэ, би дэ – и ты, и я (эвенк.). Иногда употребляется вместо местоимения «мы».

33

В греческом стиле (франц.).

34

Окольный – живущий поблизости (около); однодворец – как правило, обедневший дворянин, владелец небольшого земельного надела (в один двор), не имеющий крепостных.

35

Китайка – хлопчатобумажная ткань разной плотности. Она сначала производилась в Китае, оттого так и называлась. Вскоре в России, в Костромской губернии, наладили массовое производство этой ткани, ее даже начали экспортировать в Китай.

36

Штука ткани – рулон (устар.).

37

Нэлгэ! Дыкэмкин! – Упало дерево! Засада! (эвенк.)

38

Ольстры – особые сумки по обе стороны седла: кобуры для пары пистолетов.

39

Алтан – золото (эвенк.).

40

Унгувун – бубен (эвенк.).

41

Солонцы – почвы, чрезмерно богатые растворимыми солями. Растительности на них нет. На солонцы часто приходят копытные животные.

42

Алтана бай – Золотая сопка (эвенк.).

43

Чанит – разбойник (эвенк.).

44

Агды – в представлениях эвенков это хозяин грома и молнии. Агды высекает небесный огонь, искры от которого поражают злых духов и жестоких людей.

45

У народов Севера так называется верхняя одежда в виде просторной рубахи мехом наружу.

46

Небольшой дульнозарядный пистолет; в описываемое время имел кремневый замок, позднее капсюльный. Существовали одно- и двуствольные модели этого оружия.

47

Лытать – лодырничать, уклоняться от дела (устар.).

48

Выжлятник – охотник, ведающий выжлецами – гончими псами (устар.).

49

Козловые башмаки – сшитые из хорошо выделанной козловой кожи. Кожа особо тщательной обработки называлась сафьяном (устар.).

50

Мимозыря – разиня (устар.).

51

Разрюмиться – расплакаться (устар.).

52

Вместилище звезд и Небесное отверстие (эвенк.). В эвенкийской народной астрономии Вместилищем звезд называется Вселенная, Небесным отверстием – Полярная звезда.

53

Обловщик – браконьер (устар.).

54

Завод (здесь) – порядок (устар.).

55

Роброн (от франц. robe ronde, букв. круглое платье) – название платья с очень широкой юбкой на кринолине или фижмах (устар.).

56

Альмандиновый – темно-вишневый, от названия разновидности граната – альмандина. Драконьей зелени – очень темный зеленый. Маргаритовый – ярко-пунцовый (устар.).

57

Гридеперлевый (от франц. gris de perle) – жемчужно-серый оттенок (устар.).

58

Багрецовый – густо-красный с синеватым оттенком (устар.).

59

Цвет нильской воды (от франц. vert du Nil) – серовато-зеленоватый.

60

Gigot – окорок (франц.) – модные в описываемое время рукава, очень широкие у плеч, зауженные снизу.

61

Смотня – сплетня (устар.).

62

Плашка – плоский кусок дерева, деревянная пластина.

63

Трип – рубчатая мягкая ткань, которая применялась для обивки мебели.

64

Список – рукописная копия (устар.).

65

Реплика (от лат. replico – повторяю, отвечаю) – фраза, которую актер говорит в ответ на слова партнера. Так же называют последнюю фразу сценического персонажа, за которой следует текст другого действующего лица.

66

Фантазма (от итал. fantasma) – призрак.

67

«Les bas de Lise» – «Лизины чулочки» (франц.).

68

De la douce France – из милой Франции (франц.).

69

La même chose – одно и то же, то же самое (франц.).

70

Афедрон – задница (от др.-греч. ἀφεδρών – шутл. устар.).

71

Passe – так называется резкий выпад в фехтовании (франц.).

72

Ремарка – замечание автора пьесы, уточняющее поведение актера или ход действия.

73

«Польская», «польский» – так в России долгое время называли танец «полонез» (от франц. polonaise).

74

Променад (от франц. promenade) – прогулка, начальная фигура полонеза; с носка, опять с носка, потом на всю стопу – так чередуются шаги в променаде.

75

Мизансцена (от франц. mise en scène) – размещение актеров на сцене в том или ином эпизоде спектакля.

76

Так, именно шедёвр [ʃɛdœvr], произносится французское слово chef-d'œuvre – шедевр, мастерски сделанная вещь, совершенное творение.

77

Entre nous soit dit – между нами говоря (франц.).

78

Двоюродный или троюродный брат (устар.).

79

Здесь и далее цитаты из пьес Шекспира и других классиков даны в переводе Е. Арсеньевой, за исключением некоторых, особо оговоренных.

80

Умурзиться – запачкаться (устар.).

81

Кошт – расходы на содержание кого-то или чего-то.

82

Постижер (от франц. posticheur – от postiche – накладные волосы) – изготовитель накладных волос, париков; человек, который в театре отвечает за парики, бороды, усы для актеров. Куафер (от франц. coiffeur) – парикмахер.

83

Пристановки – составные части нарисованных на листах фанеры театральных декораций (устар.).

84

Ментик – короткая накидка с меховой опушкой, непременная часть гусарской одежды. Доломан – однобортная короткая куртка со стоячим воротником и шнурами. Поверх нее накидывали ментик.

85

Горбыль – боковая часть бревна; одна его сторона пропилена (гладкая), другая покрыта корой.

86

Взбутусить – поднять, затеять, устроить – обычно с негативным оттенком (устар.).

87

Перевод М. П. Вронченко.

88

Difformité – уродство (франц.).

89

Парусное речное грузовое судно.

90

Деревянное масло – самый дешевый сорт прованского (оливкового) масла.

91

Квартальный поручик – один из низших полицейских чинов в Российской империи. Он находился в подчинении у квартального надзирателя, а тот подчинялся частному приставу. В подчинении квартального поручика находились ночные сторожа.

92

Рапсоды – в Древней Греции странствующие певцы, исполнявшие эпические песни или поэмы.

93

Травчатая китайка – то есть расписанная узорами из цветов, травинок и листьев.

94

Вдовьи дома – приюты для неимущих, увечных и престарелых вдов лиц, состоявших на государственной службе в Российской империи.

95

Искаженная цитата: «Мучительница страсть крапивой сердце жжет и колется сильнее, чем терновник» (Шекспир, «Ромео и Джульетта»).

96

Имперфектум (imperfectum) – так называется прошедшее время глагола в латинской грамматике.

97

Перевод М. П. Вронченко.

98

Перевод М. П. Вронченко.

99

Подпиской в описываемое время назывался сбор денег для благотворительных целей. Сдавали кто сколько мог, потом расписывались в подписном листе.

100

Послушник – мирянин, который живет в монастыре, готовится к принятию монашества и проходит испытания. Если выдержит их, сможет принять постриг.

101

Кремневый пистолет – оружие, в котором использовался ударно-кремневый замок: сноп искр для воспламенения порохового заряда возникает после однократного удара кремня по кресалу.

102

В описываемое время так назывался Санкт-Петербургский горный университет.

Content

Елена Арсеньева
На краю любви

Часть первая. Преступное венчание

Часть вторая. Портэфёй Федора Данилова

Часть третья. Весь мир театр

Сноски