Млечный Путь. Советские радиопьесы

СОВРЕМЕННАЯ СОВЕТСКАЯ РАДИОПЬЕСА

Радиопьеса как разновидность драматической литературы очень современна. К ней обращаются в своем творчестве лучшие писатели нашего времени. О ее популярности у читателей и радиослушателей свидетельствует хотя бы то, что сборники радиопьес обычно раскупаются в течение нескольких дней.

Семь лет прошло после выхода в свет сборника советских радиопьес «Канат альпинистов»[1]. Это были годы интенсивного становления советской радиодраматургии; она получила признание за рубежом: радиопьесы С. Гансовского, А. Вейцлера, В. Сергеева и других авторов были переданы по радио в ГДР, Польше, Чехословакии, Венгрии, Болгарии, а пьеса «Пять разговоров с сыном» А. Мишарина звучала в ФРГ, Швеции, Канаде и Португалии.

Однако еще в 1969 году критик М. Роговой писал: «Что же касается радиотеатра, то — во всяком случае, для нашей страны — будет верным говорить пока не о преобладании радиопьесы в радиотеатре (этот этап еще не наступил), а лишь о становлении радиодраматургии как самостоятельного вида искусства»[2]. Действительно, лет десять тому назад в СССР оригинальная радиодраматургия, радиопьеса были почти неизвестны. Существовало постановочное чтение, пытались инсценировать для радио прозаические произведения, адаптировать театральные пьесы. Мало кто помнил о том, что у нас в 1920—1930-е годы существовала и развивалась радиодраматургия, что пьесы для радио писали Александр Афиногенов, Борис Лавренев, Юрий Олеша, Борис Пильняк; писатели выступали на страницах периодической печати со статьями об эстетической сущности радиопьесы. Радиодраматургия являлась частицей культурной жизни нашей страны.

В начале 1960-х годов энтузиасты радиоискусства начинают вести поиски исторических документов о радиодраматургии в архивах, в научных библиотеках. М. Микрюков обнаруживает в архиве Института марксизма-ленинизма и публикует в журнале «Театр» (1964, № 12) «Тезисы по радиоискусству» А. В. Луначарского, выступает в периодической печати со статьями об истории и теории радиоискусства. Большая часть кандидатской диссертации Т. Марченко «Искусство радиотеатра» и книги «Радиотеатр. Страницы истории и некоторые проблемы» посвящена истории советской радиодраматургии.

Событийными были выходы в свет первых сборников на русском языке, посвященных вопросам радиодраматургии и режиссуры радиопостановок. Эти сборники подготовили сотрудники Научно-методического отдела Государственного комитета по радиовещанию и телевидению при Совете Министров СССР (НМО ГКРТ).

Авторы пытаются определить теоретические основы и подвести итоги в области исследований радиодраматургии как разновидности драматической литературы и радиодрамы как нового, звукового вида драматического искусства, разрешить некоторые проблемы их взаимосвязи и взаимообусловленности. «Внешнее действие в радиопьесе заменяется внутренним. Это действие — раздумье, действие — обсуждение морально-этических и социально-философских проблем. Именно столкновение различных точек зрения и составляет зачастую стержень конфликта радиопьесы… Радиоискусство способно художественно точно изобразить диалектику самосознания человека, «материализовав», озвучив два противоборствующих голоса», — к такому выводу приходит один из авторов[3].

Мнение, что цель радиодраматургии — словом будить фантазию, воображение человека, заставлять слушающего видеть невидимое, широко распространено. Однако развитие современной советской и мировой радиодраматургии показало бесперспективность такого тезиса, ибо возможности нового вида драматического искусства не сводятся к задаче разжечь игру воображения. Еще А. В. Луначарский писал, что «оно (радиоискусство. — В. З.) действует только на слух… не сопровождается зрительными впечатлениями… Два основных условия — невидимость слышимого и трансформация привычных звучаний — и определяют всю работу по специальной культуре радиоискусства»[4].

Радиодрама не может воспроизводить жизнь в ее визуальном подобии, но зато способна достичь своеобразного художественного совершенства в изображении человеческого характера только посредством голоса и звука, способна в звуке донести «истину страстей, правдоподобие чувствований» (А. С. Пушкин). Для полноценного воплощения жизненного материала в произведении каждого вида искусства, и радиоискусства в частности, необходимо учитывать особенности его восприятия, потому что «путь через ухо к общему чувству не тот же самый, что путь через зрение»[5].

Человек не может одновременно слушать и строить в своем воображении четкие зрительные ряды ассоциаций, вызываемых слышимым. Тем более что полифоническое построение радиодрамы повлекло бы за собой наложение ассоциативных зрительных рядов одного на другой.

Радиодрама воспринимается как звучащий текст, интонационно разработанный голосом исполнителя, и звуковой акцент, которые вместе образуют единую художественную структуру этого вида искусства. Мир, выражаемый радиопьесой, материализуется в звуке. А «слышимый звук может быть сходен только со звуком же, но не с движением, тогда как в зрительной области видимая форма походит на действительную»[6]. То, что радиодрама использует только звук, определяет ее возможности и границы художественного отображения реальной действительности.

Вот как, например, определяет специфику радиодрамы М. Микрюков: «Радиоискусство, лишенное зрительных образов, тяготеет в своем содержании не столько к миру видимому, к физическим действиям и поступкам (обязательным в зрелищных искусствах), сколько к «жизни человеческого духа», конфликтам чувств и мыслей, выраженным преимущественно в словесных действиях героев — размышлениях-монологах, диалогах и т. п. …До рождения радио никогда еще драма не была невидимой и в то же время «актерской», игровой. Это обусловливает эстетическое своеобразие, особый характер воздействия и восприятия радиодрамы…»[7].

В радиодраме семантическая информация и насыщенная эмоциями интонация воспринимаются на слух, поэтому в радиодраматургии нужно учитывать особенности слуховых ощущений, способность слуха к выбору. Человек слышит то, что его интересует, на чем сконцентрировано его внимание. При слушании остальные чувства подчиняются «целеустремленному» слуху.

Человек никогда не слушает одинаково внимательно всю какофонию мира. Он может не замечать шум огромного города, но, сосредоточившись, способен четко различить щебет птиц в ветвях дерева. Эта особенность слухового восприятия — способность слуха к выбору — должна, по-видимому, обусловливать эстетику и принципы создания произведений радиодраматургии.

«Духовное ухо» предъявляет особые требования к звуку в радиодраме; звук, не несущий художественной нагрузки в развитии драматического действия, оказывается чужеродным элементом, отвлекает слушателя или вызывает у него раздражающие слуховые ощущения. Поэтому в радиодраме уместны не просто природные иллюстративные шумы, а звуки с определенным эстетическим значением, выражающие внутреннее состояние героя, оправданные художественным содержанием и структурой всего произведения.

Это не значит, что они должны быть обязательно искусственно созданными, но присутствие каждого из них в произведении должно быть оправдано их композиционной или смысловой значимостью.

Советские радиопьесы конца 60-х годов были пробным камнем в овладении техникой радиодраматургии. Некоторые из них мало чем отличались от традиционной драмы, в других преобладали повествовательные элементы прозаической литературы. Авторы заимствовали в основном принципы адаптации прозы для постановочного чтения.

Наиболее сложной оказалась проблема пространственно-временно́й организации произведения.

Стремясь во что бы то ни стало изобразить физическое пространство в невидимой пьесе, авторы пытались с помощью ремарок не столько создать эмоциональную атмосферу действия, сколько восполнить отсутствие зримой картины. Наряду со звуковыми ремарками типа «щелкает зажигалка», «отдаленный выстрел», «скрип снега» часто используются пространственно-описательные. Например, «осыпая землю, спрыгнул в яму», «распахивается дверь, за которой бушует вьюга. В комнату с шумом вваливаются замерзшие Алексей и Аркадий», «раздевается», «лежа на верхней полке» и т. п. Эти ремарки взяты из радиопьес, помещенных в сборнике «Канат альпинистов». Здесь сказывается отсутствие опыта в художественном освоении звуковой перспективы. Ведь звук способен выражать только такие пространственные отношения, как «дальше — ближе».

Почти все радиопьесы конца шестидесятых годов не были свободны от описательности. Но эффект воздействия радиопьесы основывается не только на ее литературных достоинствах. Видимо, на распространенность описательных ремарок в определенной мере повлияли элементы звукового натурализма в нашей радиорежиссуре.

Некоторые режиссеры до сих пор вопреки природе радиодрамы усердно и, конечно, тщетно звуком «рисуют», создают спектакли в отсутствующем зримо пространстве. В эфире звенят тарелки, позвякивают ложки-вилки — так «изображается» трапеза героев, несмотря на то, что в это время идет важный разговор действующих лиц. Не менее пяти-десяти раз во многих радиодрамах скрипят двери — это герои входят или уходят. Словно не существуют различные виды монтажа. Или обыкновенная пауза.

Драматурги по инерции переносят в ремарки режиссерские приемы; а ведь уже в тексте радиопьесы, во всей ее структуре, звуковой партитуре закладываются начала будущего ее режиссерского воплощения.

Стремление создать визуальное представление о вещи, о движении в пространстве, воспроизвести это пространство уводит радиодраму в область, в которой она некомпетентна. Тщетными оказываются и попытки некоторых режиссеров «нарисовать звуком зрительную картину мира», взывая к воображению слушателя, поскольку в этом случае внимание концентрируется не на диалоге героев, а на звуках чисто механического движения действия.

Подробное звуковое сопровождение в радиопьесе лишено смысла: «изобразить» зримый мир, физическое пространство и перемещение в нем радиодраматургия не в состоянии. Стремление показать визуальную действительность посредством звука делает драматурга и режиссера глухими, а «голоса» изображаемых ими движений — невыразительными.

Художественно неоправданное использование звуков реальной действительности не только снижает достоинства произведения, но и нарушает полноценное восприятие слушателем развития драматического действия. Сосредоточение на пунктуальной, достоверной передаче акустики и шумовой атмосферы мира ведет к ограниченности и скованности творчества радиодраматурга.

«Нет, нельзя на радио слепо копировать природу, а звучание окружающего мира — не то главное, что должны мы нести через микрофон. Таков единственно положительный вывод, сделанный мною из опыта», — писал еще в 1965 году главный режиссер Новосибирского радио Л. Баландин[8]. У каждого вида искусства есть своя область и возможности отображения действительности и свои художественно-выразительные средства. У радиодраматургии есть свои достоинства.

Вопрос об авторской ремарке в радиопьесе важен и серьезен. В мировой радиодраматургии, правда, нет таких пространных ремарок, которые есть в театральных пьесах, например, Бернарда Шоу или Александра Блока. Но всякая ремарка в радиопьесе очень существенна, она равноправный элемент наряду с диалогом и монологом при создании драматического действия, его атмосферы, смысловой, содержательной акцентировки. Примечательны в этом отношении ремарки в радиопьесе В. Сергеева «Стадион». Они выражают психологическую напряженность действия и передают состояния и чувства героев.

Звук здесь активен, действен. К сожалению, такое использование звуковых ремарок — явление пока не частое в нашей радиодраматургии.

Как произведение искусства радиопьеса представляет собой единую и неповторимую структуру, акустическая система которой — важный компонент высказывания автора. Одним из залогов успеха, высокой художественности радиопьесы всегда будет знание драматургом выразительных возможностей звукового драматического произведения, художественных принципов этого вида искусства.

А. П. Чехов не случайно советовал М. Горькому в одном из писем: «Вот приезжайте, на репетициях изучите условия сцены и потом в 5—8 дней напишете пьесу, которую я приветствовал бы радостно, от всей души»[9] (подчеркнуто мною. — В. З.). А Вс. Мейерхольд, например, указывал: «Чтобы пишущего для сцены беллетриста сделать драматургом, хорошо бы заставить его написать несколько пантомим. Хорошая «реакция» против излишнего злоупотребления словами. Пусть только не пугается этот новоявленный автор, что его навсегда хотят лишить возможности говорить со сцены. Ему дозволено будет дать актеру слово тогда лишь, когда будет создан сценарий движений»[10].

Обращение к массовым сценам, введение в радиопьесу большого количества действующих лиц, обилие проблем, поднимаемых в одном произведении, — все это противоречит возможностям радиодраматургии и оказывается причиной появления произведений неглубокого, поверхностного содержания.

Как следствие этого — схематическое построение образа, декларирование темы, а не выражение действительности в истинно художественной, драматургической форме.

Радиодраматургия обладает разнообразными, собственными приемами выразительности, которые соответствуют ее эстетическим принципам.

В последнее время в советской радиодраматургии сформировались новые приемы образного воплощения жизненного материала. Широко использовался монолог, а также принципы построения радиопьес-диалогов. То, что радиодраматическое действие не ограничено пространственными рамками и зрительными картинами, позволяет строить радиопьесы исключительно на речевом материале, осуществлять развитие драматического действия в виде быстрых переходов от диалога в мир мыслей и размышлений героев. А. Вейцлер, В. Сергеев, С. Гансовский строят свои радиопьесы на умелом сочетании диалога, монолога, «диалога» мыслей персонажей. Такая свободная организация речевого строя радиопьес позволила им создать интересные по содержанию произведения со своеобразной архитектоникой. Лучшие радиопьесы современных авторов показали перспективные возможности радиодраматургии при воссоздании внутреннего, духовного мира героев. Нередко действие переносится в область сознания, памяти человека.

Действующие лица размышляют в присутствии радиослушателя, приходят к нему на исповедь, они как бы обнажают душу, их размышления откровенны. Монологи иногда подвергаются внутренней драматизации. Сложная психологическая нюансировка характера достигается композиционно организованным взаимопроникновением монолога и диалога.

Поскольку радиодрама относится к тем творениям, «бытие которых процессуально и абстрагировано от какой-либо пространственной локализации»[11], перед драматургом открываются большие возможности в организации временной структуры произведения.

Важное художественно-содержательное значение имеет, например, прием экстенсификации — растяжения — времени, замедленного изображения внутренней реакции человека, когда насыщенный событиями небольшой временной отрезок разворачивается в постепенное, размеренное словесное осмысление происшедшего.

Такая экстенсификация времени использована в финале радиопьесы С. Гансовского «И нас двадцать» (1967). Герои радиопьесы вступают в смертельный бой с фашистскими танками. Они сражаются и умирают молча, но каждый из них в последнюю минуту своей жизни подводит итог прожитому. Время последних мыслей Тищенко, Разуваева, Нины, Миши и лейтенанта экстенсифицируется. Время останавливается и медленно разворачивается назад, выстраиваются в ряд мысли-монологи героев перед неотвратимой гибелью. И это выделенное автором из временного потока последнее биение живых сердец подчеркивает контрастность трагического положения героев и просветленность их мыслей.

В фантастической радиопьесе С. Гансовского «Млечный Путь» сведены в одну точку прошлое, настоящее и будущее — они одновременны. Люди будущего изобрели аппарат, способный вызывать голоса любого времени. Посредством этого аппарата они могут связать различные времена.

И вот Старик (из настоящего) разговаривает с самим собой, молодым, живущим пафосом послереволюционных лет, пафосом времен гражданской войны. Умудренный жизненным опытом, Старик оценивает свое прошлое, в его памяти проходят голоса минувшего. Автор философски осмысляет судьбу одного человека, и в этом ему помогает художественно освоенное и организованное время.

Радиодраматургия способна не спеша и не в ущерб восприятию показать интенсивную насыщенность мгновения, небольшого отрезка времени. Она может материализовать нашу память и воскресить прошедшее.

Действие радиопьесы М. Баринова «Цунами» (1966) длится несколько часов — это бредовое состояние находящегося в больнице капитана спасательного катера. Но это также время восстановления в памяти капитана того, что произошло. Образуется двуплановое временно́е течение — время, в котором герой существует сейчас, и время, которое всплывает в его сознании. Композиционная разработка двух временны́х пластов — сочетание мира памяти героя и настоящего времени — позволила драматургу достичь большой выразительности и создать остродраматическое действие.

Аналогичный принцип временно́й композиции использован в радиопьесе А. Татарского «Певец» и в «Стадионе» В. Сергеева.

Настоящее и память как представитель прошлого — вот два временны́х пласта, которые, переплетаясь, образуют сюжетную канву драматического действия радиопьесы В. Сергеева. Чилийский эмигрант Томас и его жена Лус приходят на стадион, чтобы ощутить беззаботную и радостную атмосферу праздника, единения тысяч людей, охваченных одним чувством.

Томас теряет сознание, и в его памяти всплывают те жуткие дни, когда он находился под трибунами стадиона в Сантьяго. В этой радиопьесе, особенно во фрагментах воспоминаний Томаса, автор уделил особое внимание звуковым ремаркам как важным художественно-выразительным элементам. Сквозь рев стадиона прорывается диалог Томаса и Лус:

«Л у с. …Я почти оглохла! (Пауза.) Что с тобой, Томас? Почему ты молчишь? Ответь мне, Томас!

Т о м а с (пересиливая боль). Сейчас… Это пройдет… Сейчас…

Л у с (испуганно). Обопрись на меня… Закрой глаза. Тебе будет легче, закрой глаза… Почему ты не закрываешь глаза, Томас?

Рев стадиона медленно отдаляется, неожиданно вспыхивает с новой силой, снова отдаляется и исчезает.

М а й о р (равнодушно, немного устало). Приподнимите ему веки, капрал. (Пауза.) Зрачки двигаются.

К а п р а л. Сейчас он придет в себя, господин майор. Трансформатор выключить?

М а й о р. Пусть остынет. Освободите его руки от контактов».

Ниже следует ремарка: «Быстрый топот подкованных ботинок по бетонному полу». Надолго запомнился Томасу этот звук, он будет повторяться снова и снова, когда на него нахлынут воспоминания о трагических днях, проведенных под трибунами стадиона.

В радиопьесе А. Кучаева «Слепая посадка» звуковые ремарки являются своего рода соединительными элементами между различными фрагментами действия. Они использованы как своеобразные переходы от разговора членов экипажа самолета к диалогу, происходящему в салоне самолета между стюардессой и бывшим военным летчиком, а потом к диалогу, в котором уже участвуют Он и Она, и т. д. Звуковые ремарки, однообразные по своему характеру, объединяют различные диалоги и монологи действующих лиц в единую, последовательную цепь драматического действия.

Прошлое и настоящее сосуществуют в одном времени в документальной радиопьесе А. Татарского «Певец». Радиопьесы биографического плана в современной советской радиодраматургии часто страдают схематическим построением. Обилие фактографического материала склоняет драматургов к пересказу жизни известного человека, составленному из отдельных, хронологически выстроенных драматических сценок.

А. Татарский воспользовался предрасположенностью радиодраматургии к свободному варьированию временны́ми планами. За стержень действия он берет последние дни великого русского певца и артиста Ф. И. Шаляпина — дни подведения итогов жизни.

В памяти Шаляпина и других героев радиопьесы возникают самые значительные фрагменты жизни артиста. Все эти фрагменты в радиопьесе обусловлены развитием диалога персонажей и, несмотря на сложное переплетение времен, выстраиваются в четкое, единое драматическое действие. Разновременные отрезки действия при воплощении пьесы на радио свободно объединяются также документальными записями исполнения Ф. И. Шаляпиным русских народных песен, романсов, арий из опер, которые являются как бы эпиграфами к каждому фрагменту.

За последние годы в советской радиодраматургии появилось несколько так называемых радиопьес-диалогов, в которых всего два действующих лица. Первой такой драмой была радиопьеса А. Вейцлера «Февральский ветер» (1968). А три года спустя А. Мишарин пишет «Пять разговоров с сыном».

«Пять разговоров с сыном» — это пять встреч Анцупова-старшего с сыном Валерием. Первый разговор — взволнованный и в то же время несколько скованный неожиданностью встречи диалог между возмужавшим за годы войны мальчиком и солдатом, его отцом, вернувшимся с фронта, — произошел в 1945 году.

Снова Анцупов встречается с сыном через несколько лет. Потом он приезжает к сыну, неудавшемуся студенту. Проходит еще время, и мы — свидетели разговора двух взрослых людей, но с разным жизненным опытом — разговора представителей двух поколений. И последний диалог — расставание Анцупова с сыном, уже солидным человеком, укрепившимся в жизни!

В пяти разговорах показаны не только характеры двух героев в эволюции, изменчивости, их взаимоотношения, но слушатель узнает и о других людях, причастных к судьбе Анцуповых, — о матери Валерия, бывшей жене Анцупова, о дяде Коле, о жене Валерия. Отказавшись от непосредственного участия этих героев в развитии действия, автор тем не менее создает их образы: доброй и страдающей матери, дяди Коли… В интонационных особенностях диалогов проявляются характеры Анцупова и Валерия.

Важное место в нашей радиодраматургии занимают радиопьесы А. Вейцлера. Автор ограничил число действующих лиц в произведениях, сократил объем содержания, тем самым его сконцентрировав. Мир пьес сузился до мира двух героев. Но это лишь кажущееся ограничение.

Одно из первых произведений драматурга — радиопьеса «Февральский ветер». Надзирателю Филимонову поручено отвести политического ссыльного Астахова в Ермаковский острог, откуда еще ни один из ссыльных не возвращался. У Филимонова есть свои счеты со ссыльными — они убили его отца, тоже надзирателя. И зачем ему, Филимонову, мерзнуть в тайге, добираясь до Ермаковского острога? В его сознание закралась тайная мысль: а не убить ли Астахова, зайдя в глубь тайги?

Но не так-то просто, оказывается, убить человека. И все же, когда ссыльный начинает обличать покойного Филимонова-старшего, надзиратель не сдерживается и стреляет. Промахнувшись, Филимонов внутренне обрадовался — в нем просыпается нечто напоминающее человечность, чувство жалости. А хладнокровный, храбрившийся до выстрела Астахов вдруг оробел. Реакция на неожиданный случай внесла в души обоих героев растерянность. Но состояние аффекта снова сменяется размеренным течением мыслей — диалог внутренних монологов продолжается.

«М ы с л и  Ф и л и м о н о в а. Ну, погоди… погоди… Я тебе еще все, Астахов, припомню. Я тебе еще меж лопаток-то пулю влеплю… Меж лопаток? Вот это верно. Правильно. Чего с ним разводить-то. В спину пульну, и все…

М ы с л и  А с т а х о в а. Нет! Нет, Николай Антонович, что это вы нюни распустили? Где ваша не пропадала. Большие события надвигаются, зашевелился муравейник. Бежать!.. Обязательно бежать. Идем мы уже довольно долго… Бежать, куда?..».

И опять переход в реальный мир действия, снова начинается разговор. Опять они будут хитрить друг перед другом. И лишь диалог их мыслей проявит всю сложность отношений, развивающихся подсознательно для каждого из них. Переходы от диалога к внутренним монологам создают не только многогранные образы героев, но и динамично развивают и действие всей пьесы. В композиции открывается возможность создать ритм душевного состояния героев. Медленно текут мысли и Филимонова и Астахова, обстоятельно обдумывает каждый из них случившееся, когда они ночуют в Сенькином зимовье. И лихорадочно-стремительно сменяются мысли героев после того, как Филимонов стрелял в Астахова и промахнулся.

Ситуация обусловливает свою ритмику, свое построение и вариационность диалога и монологов. Физическое действие в этой радиопьесе для автора не представляет интереса: идут герои или лежат — не это важно, а важен их разговор, который непрерывен в своем логическом развитии, важны их отношения, которые из смутных, общих превращаются в личностные, более тесные.

Надзирателя и ссыльного связывают уже не только жизнь и смерть, но и тронувший Филимонова рассказ Астахова о неудавшейся его любви, и поведанные Филимоновым личные планы, и случай, когда от золота, найденного надзирателем у убитого таежника, Астахов отказался, что так поразило Филимонова. Теперь разговаривают уже не столько два врага, сколько два разных человека, с различным складом ума, с различным мировоззрением и психологией. Они уже прониклись друг к другу определенным уважением. Для Филимонова открылся новый, необычный мир — его понимание многих вещей теперь наверняка изменится.

В других произведениях А. Вейцлер обращается к созданию характера человека, в судьбе которого уже кроется драматизм. Такова судьба главного героя радиопьесы «Путешествие по реке» (1972).

Князев — ослепший летчик. И опять, как и в «Февральском ветре», — драматическое столкновение двух человеческих миров: наивно восторженной санитарки Маши, сопровождающей летчика, и тяжело переживающего потерю зрения Князева.

В начале этой радиопьесы герои, которых судьба свела случайно, как и Астахова с Филимоновым, — разные люди, часто не понимающие друг друга. Постепенно это отчуждение переходит в дружбу. Но сначала между героями происходили такие скованные диалоги:

«М а ш а. Смотрите, смотрите — нам главврач машет.

К н я з е в (зло). Вижу, вижу.

М а ш а. Ой, извините…»

Или:

«М а ш а. Ой, как красиво! Солнце заходит.

Пауза.

Простите…»

Эта скованность в поведении заставляет обоих героев задуматься, изменить отношение друг к другу. Маша становится внимательным и деликатным провожатым, а Князев потом даже сам просит ее рассказать, какое утро, какая вода, какой берег…

«Засада» — последняя радиопьеса А. Вейцлера — написана в 1973 году. Опять судьба неожиданно сводит двух людей. Они и раньше были врагами: Елисеев во время гражданской войны боролся за Советскую власть, а Крюков был в стане белогвардейцев… И вот много лет спустя, в Великую Отечественную войну, судьба их сводит снова. Встретились два врага, и сейчас они испытывают разные, противоречивые чувства друг к другу — и вражду, и тайную, необъяснимую радость от встречи с прошедшей молодостью, и жажду мести за прошлое…

Подпольщик Елисеев пойман находящимся на службе у гестаповцев Крюковым. И Крюков заставляет теперь Елисеева невольно устроить засаду товарищу Степану, который должен прийти к Елисееву на связь.

Развитие действия пьесы двупланово: драматично ожидание Крюковым победы и возмездия, он неуверен, взволнован и испытывает страх перед неудачей; и беспокойство Елисеева о том, что товарищ Степан попадет в руки гестаповцев, беспокойство, которое он скрывает за внешним спокойствием. Но тревожны и взволнованы мысли Елисеева:

«М ы с л и  Е л и с е е в а. Что же делать? Что же делать? Как… Неужели нет никакого выхода? Надо что-то делать! А я сижу и пью чай с этой сволочью. Но что я могу? Что могу? Глаз с меня не сводит. Неужели ничего? Ничего. Пока ничего. А потом? Что может измениться? Только время идет. Время… Время… Идет… Идет… И он, наверное, тоже уже идет сюда».

Спокойно и размеренно наслаждается превосходством своего положения Крюков:

«М ы с л и  К р ю к о в а. Не изменился… Хотя нет… нет… Постарел… И чуба нет… Увял чуб… Чай спокойно пьет. Спокойно ли? Оболочка просто… А внутри, наверное, все ходуном ходит. Выхода ищет… Только какой же здесь выход может быть? Куда ни кинь… Нет! Не найдет… Тут уж ему и товарищам капут окончательный».

И снова внутренний мир героев замещается внешней игрой. Елисеев скрывает свое волнение, сосредоточивается — хладнокровно и невозмутимо его участие в диалоге с Крюковым. Зато как суетится сомневающийся Крюков! Как бы он ни разыгрывал добропорядочного человека — это следствие его внутреннего беспокойства:

«М ы с л и  К р ю к о в а. Молчит… Время тянет. А для чего ему время? А вдруг у радиста действительно был просто бред? И нет и в помине никакого товарища Степана? Не пощадит тогда меня полковник Брух. Нет! Не бредил он тогда… Просто не в себе был… То-то Елисеев такой спокойный. Слишком даже. Думает. А я сейчас ему чайку предложу».

На осторожном ведении диалога и гармоничном его сочетании с внутренними мыслями героев, композиционно расположенными тоже как диалоги, построена вся радиопьеса. Мысли Крюкова сменяются мыслями Елисеева, и в каждом таком дуэте есть своя непрерывная нить, которая тянется из предыдущего внешнего диалога, а потом снова переходит во внешний, дальнейший диалог. Герои ведут осторожный разговор, который получает разрядку во внутренних монологах. Кто кого перехитрит?

Елисеев перехитрил — засада сорвана: товарищ Степан не придет.

Такова развязка всего напряженного действия. Поединок подошел к концу. Наступает трагический финал — судьба уготовила обоим героям смерть: Елисеев убивает Крюкова, а подоспевшие гестаповцы — Елисеева. И смерти обоих вырастают в символы: несвязные речи умирающих людей выдают всю подноготную каждого из них. То, что им было близко, чем они жили, воскрешает умирающая память.

Напряженное драматическое действие, построенное на сочетании диалогов и монологов героев, проникновение в сложность человеческой психологии — характерные черты радиодраматургии А. Вейцлера. Внутренний мир человека, «движение в человеке» — основное содержание его радиопьес.

Иначе воссоздает внутренний мир драматических персонажей А. Пинчук в радиопьесе «Много — мало» (1968).

В произведении два главных действующих лица — отпускники Димка и Борис. Пьеса состоит из двенадцати фрагментов — шести монологичных дуэтов этих героев. Это фактически два драматизированных монолога. Они проходят обособленно, параллельно, но их объединяют одни и те же люди, фигурирующие как в монологах Димки, так и в монологах Бориса.

Получилось прозаико-драматическое произведение, в котором верх берут все-таки не драматические, а описательные элементы. Так, некоторые монологи представляют собой просто прозаические тексты, «авторы» которых различны — Димка и Борис. Монологи, например, А. Пинчук в этой пьесе драматизирует следующим образом:

«Д и м к а. …Но вот в нем (окне. — В. З.) показывается склоненная набок головка с прищуренными от яркого света глазами, с упавшей на лоб прядью волос. И я замираю, не в силах оторвать взгляда от окна.

В а л я. Димка… Как тебе не стыдно?.. Я ведь после дежурства. Только-только заснула.

Д и м к а. Я молчу и смотрю на ее протянутые руки, вижу, как быстрые сверкающие капли разбиваются о ее ладони…»

Драматического действия в пьесе, по сути дела, нет: герои становятся комментаторами, повествующими о происходящем.

Радиопьеса «Билет на «Лебединое озеро» (1973) — более удачный опыт А. Пинчука в овладении техникой радиодраматургии. Повествовательные элементы в этом произведении сведены почти на нет, хотя и подчеркнута роль автора. Но автор здесь не столько комментатор происходящего, сколько настоящий драматический действующий персонаж. Он становится участником действия, собеседником главной героини Лены. Это — второй ее голос, его лирическими интонациями проникнуто все произведение.

Многообразны способы создания радиопьес, различны художественно-выразительные средства, используемые современными советскими радиодраматургами.

С различными по тематике и по форме радиопьесами познакомится читатель этого сборника. Авторы радиопьес рассказывают и о годах Великой Отечественной войны («Засада» А. Вейцлера), и о буднях современной большой стройки («Остаюсь твой внук Торька…» Е. Астахова), обращаются к документам истории («Певец» А. Татарского), поднимают нравственные проблемы («Пять разговоров с сыном» А. Мишарина, «Слепая посадка» А. Кучаева)… И всегда они стремятся выразить жизненный материал специфическими средствами радиодраматургии.

В большинстве радиопьес расширяются функции некоторых элементов традиционной драмы: оригинальна временна́я композиция произведений, своеобразна речевая структура, распространенным стало обращение драматургов в кульминационных ситуациях действия радиопьесы к диалогу внутренних голосов (монологов) действующих лиц. Физическое действие — не область радиодрамы: характеры героев проявляются в речевой ситуации. Обычно это разговор в форме диалога, в котором постоянно ощущаешь пульс острого драматического действия.

В современной советской радиодраматургии наметились плодотворные тенденции: все публикуемые здесь радиопьесы небольшие по объему, в них ограничено количество действующих лиц, радиодраматурги отказались от многопроблемности содержания и стали больше внимания обращать на создание характеров героев, на построение четкого словесного действия. Разнообразна организация речевой структуры произведений.

Авторы теперь в основном не новички в радиодраматургии — ими написано уже по нескольку радиопьес. От произведения к произведению они стараются все совершеннее использовать художественно-выразительные возможности радиодраматургии. Это особенно ощущаешь при сравнении, например, радиопьес А. Вейцлера, С. Гансовского и А. Пинчука, опубликованных в сборнике «Канат альпинистов» и в настоящем сборнике. Складывается своеобразный стиль радиодраматургии В. Сергеева и А. Мишарина. Можно надеяться, что со временем они издадут авторские сборники радиопьес.

Впрочем, не будем ставить все точки над «и»: развитие современной советской радиодраматургии продолжается. Будем ждать появления новых интересных радиопьес.

В заключение хочу поблагодарить доцента Государственного института театрального искусства имени А. В. Луначарского М. П. Микрюкова, доцента Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова В. Н. Ружникова, заместителя главного редактора литературно-драматического вещания Всесоюзного радио В. А. Кудрявцева и других за советы и пожелания, высказанные ими при подготовке этого сборника к печати.

Виталий ЗВЕРЕВ

Север Гансовский

МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ

Действующие лица и голоса:

Старик

Голос

Юноша

Девушка

Один телефонный звонок, другой…

С т а р и к. Иду!

Телефон продолжает звонить.

Иду же, иду! Бежать, что ли?

Телефон умолкает.

Алло!.. Алло!.. Все, не успел. Обычная история.

Звук положенной на рычаг трубки.

Ф-фу, даже сердце заколотилось. (Вздыхает.) Цветы почему-то на столе, розы. На дворе зима, снег, а тут розы… Ах да! Танечка принесла утром. Какой-то сегодня день, она говорила, какая-то дата… Забыл. Прошлое вываливается из памяти кусками, как кирпичи. (С внезапной яростью.) Так вспомни, что сегодня! (Успокаиваясь.) Нет, этого не победишь. Все мне говорят: «Дед, ты не чувствуй себя виноватым, если не помнишь». А я все равно чувствую… Ну ничего, теперь это все кончится. Только они меня и видели — невестки, зятья, внуки, правнуки… Где у меня чемодан?.. Ага, вот он!

Резкие телефонные звонки.

Черт, междугородная, наверное! Алло, у телефона!

Телефон безмолвствует.

Алло, будьте любезны громче!.. Может быть, говорят, а я не слышу. Слух с молодости плохой.

В трубке жужжит.

Г о л о с (прорываясь сквозь шумы, с металлическим, звенящим оттенком). Внимание, просим не отходить от телефона! Просим вас не бросать трубку ни в коем случае.

С т а р и к. Кого вам надо?

Г о л о с. Вас. Мы говорим из будущего.

С т а р и к. Из Будогощи? Наверное, неправильно соединили. У домашних там никого нет. Какой вам нужен номер?

Г о л о с. Ваш — какой бы он ни был. Это не Будогощь. Будущее, завтрашний день, понимаете? (С большим воодушевлением.) Мы ведем разговор сквозь время, наш голос летит через бесчисленные века. Работают две группы, и вот одна уже прорвалась в вашу современность. Мы добились удивительного успеха. Сложные приборы будут переводить ваши слова и фразы на понятный для нас язык… Уже переводят.

С т а р и к. Вы говорите — будущее?

Г о л о с. Да, будущее.

С т а р и к. Знаете что, скоро должна прийти внучка. А я старик. Не очень понимаю. Вы позвоните попозже.

Г о л о с. Не можем позже. Для нашей с вами связи подключены и используются огромные мощности. Пожалуйста, проникнитесь величием происходящего. Вот вы, человек пока еще только планеты Земля, и мы, теперь уже галактическое человечество. Стало возможным общение. Так начнем же… И кроме того, нам нужны именно вы.

С т а р и к. Я нужен?

Г о л о с. Да.

С т а р и к. Именно я, Алексеев Павел Иванович?

Г о л о с. Именно вы.

С т а р и к. Слушайте, это не розыгрыш?

Г о л о с. Что вы! Чудовищна сама мысль!.. Впрочем, нажмите рычаг телефонного аппарата.

С т а р и к. Зачем?

Г о л о с. Вы отключитесь от станции. Но разговор не прервется. Нажмите на рычаг, не кладя трубки. Таким способом вы проверите.

С т а р и к. Ладно. Нажал, ну?

Г о л о с. Все равно вы слышите нас. И мы слышим… Можете даже отрезать шнур, оторвать трубку. Попробуйте.

С т а р и к. Серьезно? И что получится? (Треск.) Оторвал.

Г о л о с. Вот.

С т а р и к. Дьявольщина!

Г о л о с (сдавленно). Собственно, трубка нужна только как преобразователь другого вида волн… Вы слушаете? Алло, где вы?.. Мы убедительно просим ни в коем случае не прекращать разговор.

С т а р и к. Даже страшно.

Г о л о с. Говорите в трубку. Ничего не слышно… Вы, может быть, вообще бросили трубку? Павел Иванович, будьте любезны, возьмите ее, говорите в микрофон.

С т а р и к. Взять, что ли?.. А это не опасно?

Г о л о с. Что?

С т а р и к. То, что вы проникли к нам?

Г о л о с. Конечно, нет. Взгляните через окно наверх. Там через все небо дерзкой параболой размахнулся Млечный Путь. В известном смысле мы говорим оттуда. И кроме того, сквозь время… Если неудобно беседовать так, можем воспользоваться приемником. У вас в комнате, наверное, есть радиоприемник?..

Звук наподобие лопнувшей струны.

(Очень громко, но уже без металлического оттенка.) Как будто бы нашли. (Значительно тише, мягко.) Так будет лучше, да? Так вам удобнее слушать?

С т а р и к. Приемник сам включился… Ничего себе чудеса! Пожалуй, я сяду.

Г о л о с. Верите теперь, что это не розыгрыш? Спрашивайте о том, что вам хотелось бы узнать о будущем. И у нас масса вопросов к вам.

С т а р и к. Фантастика… Не соберусь с мыслями. Будущее. Самое главное, конечно, что будущее есть и все продолжается. А то в последнее время много горьких пророчеств там, на Западе. Толкуют о перенаселении, о водородных бомбах, о засоренности этой, как ее… биосферы. Некоторым представляется, будто мы, люди, близки к концу.

Г о л о с. Перенаселение? Нет, не тревожьтесь. Это все удалось преодолеть.

С т а р и к. А с энергией? Я тут все читаю газеты, журналы. Пишут об энергетическом кризисе — в Европе, в Японии.

Г о л о с. В принципе — энергии бездна. Вселенная полна энергией. Если, например, обращать время в пространство, если на миллиардные доли секунды замедлить его грандиозный вселенский вал, высвобождается…

Последние слова звучат все тише.

С т а р и к. Что вы говорите — время в пространство? Надо же, до чего додумались… Хотя ладно, пусть ее — энергию. Вы мне вот что скажите — зачем именно я понадобился? Что во мне такого, что вы именно меня выбрали? Человек-то я небольшой, жизнь прожил малозаметную, в истории не отмечен… Алло! Алло, вы слышите? Эй, у вас что-нибудь заело?.. Хотя трубка ведь оторвана. Что я делаю? Какая-то чертовщина! А, ладно, буду собираться!

Пауза.

Г о л о с. Алло! Послушайте!

С т а р и к. Ну наконец-то!

Г о л о с. Вероятно, у нас прервалась связь… Вы нас слышите? Говорите в трубку. Вы не ушли?

С т а р и к. Никуда не ушел… Где же эта трубка?

Г о л о с. Вероятно, у нас прервалась связь… Где вы?

С т а р и к. Да здесь, здесь! Вот она, трубка, я ее в спешке в чемодан сунул. Алло! Черт, я испугался, думал, вы отсоединились совсем! Скажите, зачем именно… Я хочу… Скажите, пожалуйста… Забыл.

Г о л о с. Что вы забыли?

С т а р и к. Что хотел спросить? Вылетело… Бог ты мой, какая мука с памятью! Слушайте, надо подождать внучку. Все разъехались, я один в квартире. Хотели временно поселить тут со мной медсестру, я не согласился. А Таня бывает каждый день раза по два. Утром забегала и теперь придет минут через сорок.

Г о л о с. Нет-нет. Извините, но это невозможно. Вариант с внучкой даже не стоит обсуждать. Спрашивайте нас, а потом начнем мы.

С т а р и к. Ладно… Скажите, вы сейчас далеко, на Млечном Пути, да? Но как же мы разговариваем? Я читал, даже свет оттуда идет десять тысяч лет или сто. Между вопросом и ответом должен получаться длиннейший перерыв, пока это пропутешествует туда и обратно. Но быстрее света ничего нет — так говорит теория.

Г о л о с. Какая? Теория относительности?

С т а р и к. Да.

Г о л о с. А природа?.. Природа ведь еще по этому поводу не высказывалась.

С т а р и к. Как вы сказали?.. А-а, понял. Совершенно не знаю, о чем спрашивать. Чем вы там занимаетесь, в будущем? Как вообще живете?

Г о л о с. Удивительно. Только вам трудно это себе представить… Промышленность у нас введена в замкнутые циклы, она почти не отличается от природы, гармонизирована с ней, и то, что в основном нужно людям, как бы растет, не нарушая прозрачности синего воздуха, чистоты хрустальных рек. Экология производства…

С т а р и к. Экология?!

Г о л о с. Да.

С т а р и к. Ну вот, опять это слово.

Г о л о с. Какое? «Экология»?

С т а р и к. Нет, это я так. Продолжайте.

Г о л о с. Мы неустанно расширяем свой чувственный, эмоциональный, логический опыт, исследуем материю в ее мельчайших частицах, целые миры и целые галактики. Но главный объект приложения сил — человек, его возможности, социальная жизнь. У нас необозримое разнообразие. В городах с миллиардным населением, рассеянных по кольцу цивилизации, напряженно бьется пульс жизни, ставятся смелые социальные эксперименты, борются страсти, однако тот, кому нужен покой, сосредоточение, может избрать себе безлюдный остров или материк под дальним солнцем, где тишина и слышно, как шепчет ручей под деревом… У человека нашей эпохи совсем мало вещей, он почти свободен от них, но зато в словаре миллионы слов, потому что мы воспитали новые ощущения, способности. У нас нескончаемое творчество, тысячи оттенков радости и красоты. Мы чувствуем теперь гораздо сильнее — случается, крик счастья или надежды, исторгнутый одним лицом, пронзает целые звездные системы.

С т а р и к. А старость?..

Г о л о с. Самая прекрасная, венчающая пора, потому что к силе, знаниям прибавляется мудрость опыта. Здесь живут долго и умирают, когда захотят.

С т а р и к. Когда же они хотят?

Г о л о с. Если человек сделал все, что было ему по силам, испытал все, он начинает думать о том, чтоб раствориться, стать каплей росы на листке, камнем под солнечным лучом. Жизнь — это развитие, и, когда пройдены все фазы, лишь редкие хотят повторить или задержаться в какой-нибудь.

С т а р и к. Так… пожалуй. Но сама смерть?

Г о л о с. Она страшна в боли, болезни, разочаровании, если позади остаются незавершенные дела. Но у нас этого нет. Кстати, ваше поколение — одно из последних, которое уходит страдая. Там, впереди, страх смерти исчезнет.

С т а р и к (вздыхает). Да-а… И все это у вас на звездах. А мне всегда казалось, что в космосе пусто, холодно. Чернота кругом.

Г о л о с. Нет. Здесь, на планетах, такая голубизна небес, зелень лесов, блеск скал! Мы в великом походе. Приблизились к самым границам вселенной и скоро шагнем за них. Наполненна любая секунда существования… Можно, теперь мы приступим к вопросам?

С т а р и к. Я уже устал. Ну ладно, приступайте… Хотя нет, скажите, от нашего времени что-нибудь осталось у вас? Ну вот как от египтян — пирамиды какие-нибудь, вещи?

Г о л о с. Осталось. Большие сооружения вашей эпохи, здания… И вещи — обычные, бытовые.

С т а р и к. Какие?

Г о л о с. Например, тут в музее стоит диван. Заключен в прозрачную герметическую оболочку.

С т а р и к. Диван? Случайно, не кожаный?

Г о л о с. Кожаный.

С т а р и к. Интересно. Нет ли в нем дырки? Прожжено папиросой в правом углу.

Г о л о с. В левом, если сидеть на диване.

С т а р и к. Правильно, в левом… Так, а если… (Шепотом.) Если еще разрезать?.. Где у меня ножницы? (Треск раздираемой материи.) Алло! Еще примет не видно?

Г о л о с. Распорот правый валик. Возможно, ножницами. Распорот и зашит.

С т а р и к (растерянно). Уже зашит… Послушайте, но это мой диван. И он сейчас там, на звездах? Как странно и… обидно. Вещи, слепые, бездушные, переживают бездну лет, попадают за миллион километров. А мы сами? Объясните, вот наши мысли, тревоги, наша усталость, наша радость — из этого что-нибудь осталось, хоть что-нибудь не исчезает?.. Раньше, скажем, в бога верили, считали, после смерти человек в раю будет жить вечно. А теперь материализм: помер — и будто не жил… Вот отвечайте: от меня что-нибудь перешло к вам туда, где тысячи оттенков счастья? От меня… кроме дивана, на котором я спал?

Г о л о с. Сейчас выясним… Кто вы теперь, в настоящее время?

С т а р и к. Старик.

Г о л о с. А чем занимаетесь?

С т а р и к. Этим и занимаюсь. Семьдесят пять лет. Куда ни попадешь, всё кругом моложе — другие чувства, другие интересы. Тут, правда, на бульваре пожилые сидят, несколько человек. О здоровье толкуют. То есть одни — о болезнях и хвастают ими, другие, наоборот, хвалятся, как сердце хорошо работает, как сон. Но это одинаково противно… Или еще тема: обсуждают, чего есть нельзя, чего пить. Белый хлеб нельзя, сахар тоже. Когда заваренный чай простоял, видите ли, больше десяти минут, он уже токсичен. То вредно, это… Но если так рассуждать, жить в целом вредно… Алло, на проводе?

Г о л о с. Да, слушаем.

С т а р и к. А почему молчите?

Г о л о с. Наверное, вы сейчас плохо чувствуете себя. Вы нездоровы, да?

С т а р и к. Нездоров. Поэтому они и хотели медсестру. Но при чем медсестра, когда я просто старый? Каждая жизнь, если ее не прерывать, приходит к старости — вот в чем беда. У меня лучшие друзья уходили молодыми.

Г о л о с. Мы могли бы помочь вам. У нас гигантские возможности. Если бы вы нам очень подробно и точно описали свое физическое состояние…

С т а р и к (прерывает). Лучше выслушайте. А то почти все время молчу. Из-за памяти. Возьмешься что-нибудь доказывать, а потом замечаешь, что забыл, с чего начал. Так неловко становится. Да и вообще поговорить не с кем. Внучка вот, Таня, той самой экологией занимается, племянник — структурным анализом. Но что такое структурный анализ? Он примется объяснять, каждая фраза в отдельности вроде понятная, а вместе не складываются… Потолковать особенно не о чем, и делать дома тоже нечего. Я работать привык, а тут все готовое. Ни дров поколоть, ни воды принести — одни выключатели да кнопки. Сидишь целый день сложа руки. Вот ведь как получается — люди трудятся, в результате их работы меняется мир. Но чем больше они стараются, тем меньше к старости такого дела, к которому они привыкли, которое умели. Только вспоминать остается. А вспоминать — тоже мало хорошего.

Г о л о с. Отчего? Разве вы недовольны прожитой жизнью?

С т а р и к. Конечно, недоволен. Сделал совсем мало. В юности, когда молодой был, мечтал подвиг совершить. А жизнь вышла незаметная, будто не было ее. Оглянешься — вроде кругом ничего моего и не осталось. Вот ученый, к примеру. Он лекарство изобрел либо закон вывел, которым люди до сих пор пользуются. Или художник. Его самого давно уже нету, а на картину в музее приходят, смотрят. Теперь меня взять… Работал-работал, руки всегда в мозолях, но все как сквозь пальцы просы́палось, исчезло. Вот вы сказали, что старость — это знания и мудрость опыта. А какие у меня знания?.. Другой племянник, Игорь, по бетону специалист. Делают они там у себя такую машину, чтобы плотность повышала, по стройкам ездят, испытывают. А мы его, бетон, в свое время как уплотняли? За плечи возьмемся и ходим стенкой взад-вперед, топаем. Многие еще в лаптях были… Это и есть моя мудрость — поднимай больше, тащи дальше. Но теперь другая нужна, не эта.

Г о л о с. Значит, если б к вам вернулась юность, вы бы иначе жили?

С т а р и к. Факт, иначе. За что-нибудь такое взялся бы, что с годами не уйдет, не отменится.

Г о л о с. Но кем вы были прежде?

С т а р и к. Кем был?.. Да обыкновенным человеком. Не «крупный», «известный» или там «значительный». Рядовой, как все. Правда, большинство-то так и есть: даже не вторые или третьи, а просто на заводе работают, в конторе считают. Но ведь проходных, второстепенных ролей в жизни нету. Для своей собственной биографии каждый, кто бы он ни был, все равно — главный герой. Так неужели же… Слушайте, я, кажется, сбился. Пожалуйста, давайте кончать. Хватит.

Г о л о с. Вы ощущаете себя одиноким и ненужным?

С т а р и к. Нет. Не совсем так. Дома обо мне все заботятся. Даже слишком заботятся — вот это и мучает. Они вообще-то неплохие — зятья, невестки, внуки. И все время в командировках, экспедициях. Друзей у них много, с которыми они там в пути сходятся. Квартира большая, постоянно новые люди. А сами родные уезжают часто и передают меня с рук на руки, чтобы я один не оставался. Утром, бывает, выйдешь в столовую — а там совсем незнакомые. Меня увидали: «Здрасте, Пал Иваныч, здрасте. Мы тут завтрак приготовили, и эти таблетки вам обязательно надо принять». Но ведь видно же, что у них на столе свои бумаги, в уме свои дела… Словом, путаюсь я тут, отвлекаю. И решил уйти.

Г о л о с. Куда?

С т а р и к. Пройду последний раз те места, где воевал, строил. Где был молодым и сильным, не стариком, как сейчас. В деревню загляну, откуда сам родом, может, работу найду какую немудрящую. Я же для людей делать привык, не брать, не тянуть к себе. Но дома для меня делают все, а я — ничего. Знаете, как неловко, что Таня, внучка, по два раза в день прибегает… У нее в институте дел хватает, да ведь и молодая, погулять надо. А она ко мне. Я говорю, что не надо. Только разве им что-нибудь докажешь?

Г о л о с. Значит, они хорошие, настоящие люди, ваши родные?

С т а р и к. Хорошие.

Г о л о с. Вероятно, они не без вашего участия стали такими?

С т а р и к. Без моего. Я их не воспитывал. Они, между прочим, и не родные мне. Только так считается… Ну, извините. Пора уже. Пойду. До свиданья.

Г о л о с. Алло, алло! Как же вы уйдете, когда нам нужно еще многое узнать. Подождите! Неужели не увлекает вас возможность говорить с будущим? Ведь это впервые за всю историю… Итак — почему только считается, что родные?

С т а р и к. Все, ухожу. Я уже собрался. Спасибо большое за разговор — узнал, что вы есть, человечество продолжается. И хватит с меня… Да, кстати, а Земля?

Г о л о с. Что — Земля?

С т а р и к. Она-то существует? Вот что я хотел еще спросить. Вы сами на Млечном Пути. А наша планета как? Бросили совсем?

Г о л о с. Конечно, существует. Это родина человечества, и отсюда же до сих пор ведется отсчет полезности, добра и счастья. На Земле и теперь живут люди, она — столица всех планет. Катится в эфире голубой шар, чертят небо кремлевские башни, неприкосновенным осталось место, откуда человек впервые поднялся в космос, березы, как и прежде, распускают по ветру свои зеленые косы, и пальмы на атлантическом берегу по-прежнему встречают шторма.

С т а р и к. Вроде музея, что ли?

Г о л о с. Нет, почему? Но то, что нужно было сохранить, сохранено… Кстати, нашу беседу Земля тоже сейчас слушает, как и другие многочисленные миры.

С т а р и к. Что-то я не понял… Нас сейчас слышат люди?

Г о л о с. Слышат.

С т а р и к. Прямо сейчас? И то, что мы говорим?

Г о л о с. Миллиарды миллиардов. И в том числе жители будущей Земли.

С т а р и к. Вот это попал в положение! Что ж вы раньше не предупредили? А я-то жалуюсь, ворчу.

Г о л о с. Вы не сказали ничего такого, за что может быть стыдно. Давайте продолжать, пока есть время.

С т а р и к. Нет, теперь уж пойду окончательно. Вы меня просто оглушили… Но все равно надо торопиться. Внучка застанет — уговаривать примется. Цветы вот зачем-то принесла… Мне, между прочим, с будущим не так охота толковать, мое-то время в прошлом.

Г о л о с. Мы можем соединиться и с прошлым. Как раз в эти минуты вторая группа связалась с началом двадцатых годов вашего века… нет, немного раньше. Вас можно подсоединить… Алло! Послушайте!

Пауза.

С т а р и к (издали). Ну?.. Пока еще слушаю… Где у меня пальто, в шкафу?

Г о л о с. Конец десятых годов — время вашей молодости. Там у телефона юноша. Он-то как раз хочет говорить с будущим — и с вами и с нами. Ему интересно… Возьмите трубку. Юноша на проводе… Поговорите с ним, это опять-таки информация для нас.

Резкие телефонные звонки.

Павел Иванович!.. Внимание! Конец десятых годов.

С т а р и к. Каких еще десятых?.. Ладно, сейчас… Алло, у телефона.

Ю н о ш а. Алло, алло, барышня!.. Хотя какая же барышня?

С т а р и к. Ну давай-давай, я слушаю.

Ю н о ш а (торопясь). Кто на проводе, алло? Слушай, верно, что это будущее, другое время? Неужели может быть?.. Наши пошли на позицию, мне командир велел в штабе имущество собрать. И вдруг вызов. А он разбитый — аппарат. Миной попало. И провода нет. Трубку беру, там голос… Значит, правда, что будущее?

Слышна орудийная канонада.

С т а р и к. Правда. Я тоже сначала не поверил. Но вижу, что так… Слушай, ты сейчас где? Что у вас…

Ю н о ш а (прерывает). Которые раньше говорили, сказали: в небе живут, на звездах. А ты сам где, на небе? Какой у вас год там?

С т а р и к. Семьдесят четвертый… тысяча девятьсот. Ты что, на фронте сейчас?

Ю н о ш а. Ого, полста лет больше! (Понижая голос.) Слушай, а тут положение тяжелое. Германец наступает, армия кайзера Вильгельма. У них свой рабочий класс задавленный. С Риги идут, Двинск уже захватили. И здесь наступают. Хотят выйти на Гатчину, там до Петрограда прямая дорога. Нашей власти четыре месяца, а они — чтоб задушить свободу. Старые царские полки стихийно откатываются, открыли фронт… Канонаду слышишь? Германские пушки.

С т а р и к. Постой! Где вы находитесь?

Ю н о ш а. Положение отчаянное. (С нарастающим энтузиазмом.) Но они не знают, они не знают, что перед ними теперь не серая скотинка, а революционные отряды! Такого они еще не видели. Мы умрем как один, но не пустим… Вторую неделю здесь. Вчера выгнали двух провокаторов, расстреляли одного развращенного элемента, который грабил. Вечером митинг, постановили — трусов не будет. И сегодня, как начнет германец, сами перейдем в атаку. Знаешь, какое настроение… Любой в отряде может речь держать, всю пропаганду высказывать — про мировую революцию, всемирную справедливость… Алло, на проводе!

С т а р и к. Да-да, я здесь. Скажи…

Ю н о ш а. Ну, ты давай рассказывай скорее, как у вас. Мы-то изнищали вконец. По деревням — ни соли, ни железа, в Петрограде — продовольствия на три дня, но все равно народ горит против капитала… С какого года сам — вроде голос старый?

С т а р и к. С девяносто девятого… А вы где стоите?

Ю н о ш а. Так и я с девяносто девятого. Как же выходит?.. Откуда говоришь, не из Питера?

С т а р и к. Из Москвы.

Ю н о ш а. И я же московский… Ты сейчас-то где, на какой улице?

С т а р и к. На проспекте Мира… в общем, на прежней Мещанской. Даже дальше. Возле ВДНХ.

Ю н о ш а. Чего-чего?

С т а р и к. Около Выставки достижений народного хозяйства.

Ю н о ш а. А что, уже есть достижения? Трамваи ходят в Москве?

С т а р и к. Трамваев мало…

Ю н о ш а. Вот и сейчас не ходят. Мы в Петроград собрались, с Конной площади на Николаевский вокзал пехом… Скажи, а керосин есть, дрова?

С т а р и к. Нету, потому что…

Ю н о ш а. Сейчас тоже. Старые бараки ломаем, от холода спасаемся. У вас ломают бараки?

С т а р и к. Последние сносят. Но не оттого…

Ю н о ш а. А говоришь — достижения… Подожди, сейчас за стену выгляну — мы тут в доме сгорелом стоим. Может, пора уже.

Грохот орудий.

Нет, пока стреляют, готовятся. Но скоро пойдет германец. Только им неизвестно, что у нас пушки тоже есть. С Путиловского вчера привезли две трехдюймовки. Уже на позицию поставили, окоп для снарядов, все… Они пойдут, а мы как жахнем. А потом конница налетит. Васька Гриднев, кавалерист, собрал по мужикам лошадей.

С т а р и к. Погоди!.. Гриднев… Василий?

Ю н о ш а. Седел нет — из мешков поделали, стремена навили лыковые. Неделю ребят учим в атаку ходить — кусты рубят шашками. Лошаденки маленькие, брюхатые, но ничего. Сегодня ударят во фланг противнику.

С т а р и к (взволнованно). Подожди же! Вася Гриднев… я его знал. Воевали вместе… Слушай, ты где жил в Москве? Тебя как звать?

Ю н о ш а. Я?.. Алексеев… Крестили Павлом. У Гавриловны жил, аптекарши. Дом в Серпуховском проезде, деревянный. Сам учеником на Михельсоне.

С т а р и к. Так это же я Алексеев! Павел Иванович… Я у Гавриловны жил. Первый этаж с крыльца налево. Шестеро наших заводских стояло у нее. Моя койка у двери сразу. Одеяло пестрядинное из деревни привез. А летом спал в дровяном сарае.

Ю н о ш а (недоверчиво). Ну?..

С т а р и к. Отец Иван Васильевич… Калужской губернии, Хотьково, Думиничского уезда. Деревня Выселки.

Ю н о ш а (тревожно). Ну… И мой батя тоже.

С т а р и к. И под Питером я был — от михельсоновцев группа. Штаб в баронском доме сгорелом… как мы пришли, он еще дымился.

Ю н о ш а. Тут вот тоже дым.

С т а р и к. Сапоги на мне были австрийские тогда, помню. Рука болела — мы в Петрограде ревизию частных сейфов делали в банке, буржуй ладонь прихлопнул железной дверцей. Со зла.

Ю н о ш а. Так он мне прихлопнул! Вот у меня тряпочкой замотано.

С т а р и к (тихо). Знаешь, ведь я — это ты.

Ю н о ш а. Ты — это я?.. Как?

С т а р и к. Ну да. Только через время.

Ю н о ш а. Погоди! Ведь ты же старик, дед. Тебе сколько, восьмой десяток небось?

С т а р и к. Семьдесят шестой пошел… Понимаешь, это они соединили нас — те, которые из будущего. Сейчас ты и есть ты. А после станешь я… Смотри, как совпало, получилось. (Глубоко вздыхает.) Сердце даже прихватило. Где у меня корвалол?

Ю н о ш а. Выходит, и мне стукнет семьдесят пять? Не верю.

С т а р и к. Еще бы! В двадцать лет допустить невозможно. И я не верил. Первые-то года какие длинные — из детства в юность. Каждый час чувствуешь, что живешь. Но потом она подкрадывается, старость. Отдельный день идет долго, а года быстро набираются, незаметно… Слушай, раз такое дело, я же тебя предупредить могу. Чтобы тебе мои ошибки миновать.

Ю н о ш а. Значит, это я, который вот со мной разговариваешь? Как здорово… Ну ты скажи, отец, как там у тебя? У меня все будет получаться? Мы с ребятами тут все разбираем — кто министром, кому армией командовать. Прежние-то, царские, теперь все полетели. Наша будет власть. Ты объясни, кем я стану. Командиром фронта, а?

С т а р и к. Фронта? Нет, не будешь.

Ю н о ш а. Ну хотя бы полк под моим началом?

С т а р и к. Не. Провоюешь рядовым.

Ю н о ш а. А почему?

С т а р и к. Так получится. Не знаю.

Ю н о ш а. А потом? Как отстоим революцию?.. У нас лектор был, про звезды рассказывал, Луну, Солнце. Всем, говорит, надо учеными быть, грамотными.

С т а р и к. Ты ученым не станешь. Рабочий.

Ю н о ш а. Опять рабочий?

С т а р и к. Да.

Ю н о ш а. На Михельсоне?.. И жить у Гавриловны в дому?

С т а р и к. Какая там Гавриловна! У нее дом отберут. Завод у Михельсона — тоже. Все станет нашим. Но ты рабочий.

Ю н о ш а. А в песне поется: «Кто был ничем, тот станет всем». Ты что же, не старался, не хотел подвиг совершить или что-нибудь?

С т а р и к. Еще как! Революция началась — только и думал, что героем стану, все меня будут знать.

Ю н о ш а. Вот и я мечтаю. Мы тут про подвиг думаем все.

С т а р и к. Ну правильно. Твои мечты, которые сейчас, и есть мои молодые мысли. Но не получилось.

Ю н о ш а. А почему? Ты расскажи, как прожил.

С т а р и к. Как прожил?.. Семья, дети — три сына. Только они погибли, все мои сыновья. (Плачет.)

Ю н о ш а (тихо). Ты что, отец?..

С т а р и к. Видел-то их совсем мало. Почти ничего такого и сделать для них не мог особенного, Таня училась после гражданской, стала медиком, врачом. Выучилась — надо ехать в Среднюю Азию на трахому. Там тогда многие заболевали глазами, слепли. По городам на улицах нищих незрячих — не протолкнуться. Потом на оспу в Поволжье, эпидемии подряд шли — целыми деревнями лежали. С холерой тоже боролись. Тогда от холеры помирали тысячами.

Ю н о ш а. Сейчас мрут.

С т а р и к. Про это и разговор… В Белоруссии тоже была — там лихорадки болотные косили людей. А я здесь, в Москве, дома, один на всё. Со смены с завода идешь — в очередях настоишься. Пришел, мальчишек потрепал по голове, одного, другого… А дров наколоть, печь растопить, поесть приготовить, постирать. Да субботники, да воскресники. Сыновья росли сами. Потом сорок первый год, война. Смотрим с Танюшей — они уже в шинелях. Первым Павел пошел, такой красивый, высокий, как бывают молодые парни. И один за одним: «До свиданья, папа, до свиданья, мама». Но не случилось свидеться.

Ю н о ш а. А дальше что?.. Бобылем остался?

С т а р и к. Дальше?.. Дальше в сорок четвертом на лестнице звонок. За дверью — девушка в гимнастерке, взгляд суровый. «Вы Павел Иванович?» — «Ну, я». — «Мы с Павлушей вместе служили в части…». Зашла и вдруг плачет. Убивается, слова сказать не может. Мне бы самому плакать, а я ее утешаю. Выплакалась: «Ладно, пойду…» — «Куда ты пойдешь, оставайся, квартира большая…». И в сорок пятом тоже звонок. Парень. Этот про Колю рассказал, младшего. Фотографии принес, ордена. Сам из Ленинграда, у него там все близкие погибли в блокаду… «Оставайся, места хватит…». — «Ладно, останусь…». Теперь замминистра. Дочку Танюшей назвал — ну, в честь нашей Тани. От среднего, Гриши, тоже приехали. Опять набралась квартира, детские голоса зазвенели. Но сынов моих нет.

Ю н о ш а. А жена?

С т а р и к. Таня?.. Она была врачом на фронте. В окружение попала с ранеными. И фашисты ее убили.

Ю н о ш а. Слушай! Вот к нам в отряд питерские влились, с Нарвской заставы. Девчонки там две. Одну Татьяной звать — с синими глазами. Я все время об ней думаю. Это что же, она и есть?

С т а р и к. Она.

Ю н о ш а. И мы поженимся?.. Скажи, поженимся? Она за меня пойдет?

С т а р и к. Поженитесь. Только я тебе говорю, ее фашисты убьют в сорок первом.

Ю н о ш а. А с кем же это опять война? В сорок первом году? Кто на нас пойдет?

С т а р и к. Фашизм.

Ю н о ш а. Это кто — мировая буржуазия?

С т а р и к. Она.

Ю н о ш а. Мы-то здесь ждем — вот-вот мировая революция грянет по всем странам… Скажи, а ты воевал в сорок первом… то есть мне воевать?

С т а р и к. Не пустили. На заводе оставили сталь варить. Металла-то сколько требовал фронт. Каждый бой — кровь и металл, кровь и металл. Любую победу сперва в цехах надо было добыть. Не думай, что в тылу сахар — техника всей Европы на нас шла. Работали, у станков падали. В литейном жара, окна плотно закрыты, чтобы светомаскировку не нарушить. Берешься заднюю стенку печи заправлять — порог высокий, лопата веская да брикеты килограмм по десять, побольше полпуда. Точно не кинешь — по дороге все рассыплется. Перед открытой крышкой задерживаться нельзя — сожжет. Надо быстро подойти, размахнуться, кинуть и тут же уйти. С такта сбился — ничего не выйдет… И плавки долгие были — не то что теперь. Намотаешься у мартена, еле ноги держат, ждешь, пока металл поспеет к выпуску. Случалось, когда авария, неделями не уходили с завода. Две смены отработаешь, часа три прикорнул в красном уголке и опять… Но силы-то откуда? Паек военный, голодный, да и того не съедаешь, потому что дети…

Ю н о ш а. Какие дети? Твои сыны на фронте.

С т а р и к (кричит). А чужие дети?! Напротив, на лестнице, — солдатская вдова молодая, Верочка, в конторе работает. Двое — вот такие крохи — ходят бледненькие. Как им не подкопить кирпичик хлеба, не занести хоть раз в неделю?

Звучит мощный аккорд музыки.

Что такое?!.. Я вижу звезды… Или мне кажется, что звезды горят сквозь стены, сквозь потолок?.. Эй, где вы, которые из будущего?

Г о л о с. Мы здесь и внимательны.

С т а р и к. Дайте нам еще минут десять, пять хотя бы… Слушай, мальчик, юноша, мне тебя предупредить надо. Жизнь, в общем-то, не очень хорошо сложилась. Можно бы больше достигнуть, сделать. Брался я за многое, а из всего мало осталось. Может быть, вечное что-нибудь надо было начинать, а я всегда только один день обслуживал. В лучшем случае — месяц или год. Чего в данный момент нужно, то и делал. Но эти моменты давно прошли.

Ю н о ш а. Чего-то я не пойму. Скажи еще раз.

С т а р и к. Слушай внимательно. Сейчас у вас будет бой в долине, между холмов. Я его хорошо помню. В атаку пойдете, германец прижмет огнем, положит на снег. Смирнов, командир, вскочит, и ты за ним бросишься. Так вот я тебе хочу сказать — бросайся, но не сразу. Секунду пережди, и тогда тебя пуля минует.

Ю н о ш а. Какая пуля?

С т а р и к. Которая меня не миновала… Ранило, слуховой нерв задело. На рабфаке потом уже не потянул, потому что лектора не слышал. Выучиться так и не смог, как другие выучились — в инженеры вышли, в профессора… Сталь варил, выше помощника горнового тоже не поднимался. В общем, большого ничего совершить не пришлось, такого, чтобы навечно… Понял меня? Сделаешь?

Ю н о ш а. Не знаю.

С т а р и к. Почему?

Ю н о ш а. Не знаю… Обещать не стану.

С т а р и к. Ну вот. Всегдашняя история — старость предупреждает, юность не слушает. Но ведь я — это ты. Теперь уж ясно, какую роль та секунда сыграла. Мне-то видно.

Ю н о ш а. Что же ты сам сразу бросился? Не ждал?

С т а р и к. Откуда думать было? Но тебе-то я говорю.

Ю н о ш а. Отец, если бы ты чувствовал, как сейчас тут… Утро… И сегодня революционная армия перейдет в наступление. Мы на митинге поклялись. Это великий поход: кончается прежнее, начинается совсем другая жизнь. А ты говоришь — подожди.

С т а р и к. Одну долю секунды…

Ю н о ш а. У нас здесь нового чувства столько! Мы об государстве думаем, об целом мире, обо всех трудящихся и угнетенных… Или вот дружба. Мы теперь все вместе. Я за Смирнова жизнь отдам, не пожалею. Или за Васю Гриднева.

С т а р и к. Не отдашь ты за него жизнь. В двадцатом Васю зарубят махновцы-бандиты на Украине. Крикнет: «За власть Советов!» — и падет. А ты будешь в другом месте… У меня лучшие друзья уходили молодыми.

Ю н о ш а. Неужто в двадцатом году еще воевать?

С т а р и к. А ты думал! Так тебе господа и отдали Россию даром! Генералов на вас пойдет без счета, капитализм всей планеты поднимется. Только начинается гражданская война. Еще ой-ой насидишься в седле, натопаешься по снегам-степям. Четыре раза с Таней будете расставаться, на разные фронты попадать.

Ю н о ш а (вздыхает). Мы-то считаем, только вот с германцем сейчас справиться… Ну ладно, раз так.

С т а р и к. Ты слушай меня. За многое не берись, понял? Я вот даже английский принимался учить в лазарете — с парнем лежали на койках рядом, думали, пригодится мировую революцию делать. Но это было зря… На рабфак не пробуй, только время потеряешь. А Таня пусть не учится на врача, пусть другое что-нибудь… Или взять завод в Иваново-Орловском. Мы его сразу после гражданской восстанавливали. Знаешь, как выкладывались. На тачку земли навалишь — еле стронуть — да еще бегом по доскам. Не восстанавливали — новый построили. Но в сорок втором сгорел тот завод, а теперь уже мало кто помнит, что был. В общем, жилы не рви на той стройке.

Ю н о ш а. Понятно… Значит, ты совсем один остался?

С т а р и к. Ну, есть тут — я тебе говорил. Только они не родные.

Ю н о ш а. Голодуешь?

С т а р и к. Кто?.. Я?

Ю н о ш а. Ты.

С т а р и к. Я, что ли, голодаю?.. Это ты спрашиваешь?

Ю н о ш а. Ну да.

С т а р и к. Скажешь тоже. Меня тут куда посадить не знают, чем угостить. Апельсины, ананасы — только бы ел. Лучших врачей приглашают насчет здоровья. Совестно даже самому… Только делать нечего, заняться нечем — вот беда. Я же не понимаю эти… экологию, структурный анализ.

Ю н о ш а. Чего-чего? Что это такое?

С т а р и к. Науки.

Ю н о ш а. Так они что — ученые, с кем ты живешь? Как же ты попал к таким?

С т а р и к. Я же рассказывал. С фронта приходили и оставались. А потом сами выучились, дети их выучились. Да у меня и у самого пенсия — выше головы хватает. Только она мне и не нужна.

Ю н о ш а. Так это что — те самые, что ли, которые в войну? У вас как — солдаты учатся, рабочие? Не одни господа?

С т а р и к. Господа?.. Господ давно нету. Все трудятся.

Ю н о ш а. Все?.. А трамваи до сих пор не починили, дров не подвезли в Москву — бараки ломаете.

С т а р и к. Какие там дрова?.. Ты мне говорить не дал. Скажи, ты знаешь Москву?

Ю н о ш а. Ну, знаю.

С т а р и к. Так вот той Москвы нету. И той России… Вообще все другое. Трамваев мало в Москве, потому что — метро. Под землей бегут вагоны. Сел на мягкую скамейку — за десять минут от Конной к трем вокзалам. Ни дров, ни керосина не надо — электричество светит, газ утепляет. Стоят огромные белые дома — десять этажей, пятнадцать, даже тридцать. И в них живут рабочие. По квартирам музыка играет — радио. Телевизоры — ящик, а в нем вроде кино, синематограф говорящий. Включил — видишь, что в другом городе происходит, в другой стране, даже на дне моря или за облаками… Работают на заводах восемь часов, два выходных в неделю. На улице вечером тысячи огней: магазины, театры, кино, стадионы — такие места, где люди отдыхают, упражняются, чтобы стать красивее, здоровее. А улицы сами! Не развалюхи в грязи по окна, а проспекты под асфальтом, широкие площади с цветами, деревьями, воздушные дороги, по которым автомобили бегут. В дворах — спортивные площадки для детворы, вишневые деревья стоят, жасмин, сирень. Вот это теперь Москва!

Ю н о ш а. А хлеб есть?

С т а р и к. Конечно. Никто не бедствует хлебом.

Ю н о ш а. И ситник?.. Неужели ситник?

С т а р и к. Белый хлеб, пшеничный? Сколько хочешь. По всей России голодных ни одного человека. Дети так и конфет не хотят. Про нищих молодые не знают, кто они такие были. Болезни старые выведены. Ни трахомы, ни холеры, ни оспы… Рябого нигде не встретишь, только если из пожилых… В деревнях машины пашут, сеют, убирают. Наша молодежь самая ловкая в мире, самая быстрая, смелая… Что говорить! Лица совсем другие у людей, тебе бы не узнать — спокойные, уверенные. Девушки все до одной красивые.

Ю н о ш а. Это как сказка… Не обманываешь?

С т а р и к. Да что ты!.. Вот оно все вокруг меня. В окно выгляну — белые дома. Внизу на катке мальчишки в хоккей играют. Маленькая девочка с собачкой возится, а сама так одета, как ты и не видал никогда.

Ю н о ш а. А грамотные? Все? И девушки тоже? Неужели бабы книжку читают?

С т а р и к. И слова нет «бабы». Десять лет все учатся — обязательно, по всему государству. Кто хочет — еще пять в институте. Если бы тебе школы показать, светлые, чистые… Другим странам помогаем наукой, техникой. Понимаешь, и мировая революция идет, уже почти полземного шара рабочая власть. Вообще оно все сбылось, о чем мечтали, а теперь у молодых новые задачи, новые мечты. Хотят, чтобы вся природа была вокруг чистая, здоровая, болезни все искоренить, какие остались, стремятся другие планеты достигнуть. За мир борются, чтобы никогда-никогда не было войн.

Ю н о ш а. И я все это увижу: улицы с огнями, театры, тот ящик, что показывает морское дно, заморские страны?.. Скажи, кто же это сделал все?

С т а р и к. Кто сделал?.. Да мы… Ты и будешь делать вместе со всеми.

Ю н о ш а. А болезни? Что, их теперь нету? Это Таня?

С т а р и к. И Таня тоже.

Ю н о ш а. Слушай, мне уже пора… Скажи скорее… как вы добивались, чтобы это все вышло?

С т а р и к. Работали, себя не жалели.

Ю н о ш а. И ты не жалел?

С т а р и к. А что же, сидел, что ли? У нас после войны в литейном свод два раза обрушивался в металл. Печи изношенные, а все хочется еще одну, последнюю плавку сделать. На бригаду план дают, а мы — встречный.

Ю н о ш а. Что же ты мне говоришь тогда?.. Отец, кончилась артиллерийская подготовка. Пошел на нас германец.

Издалека доносится высокий звук трубы.

Слышишь? Это Вася Гриднев выводит своих на позицию. Конница наша. Сейчас поскачут в атаку.

Возникает и проносится конский топот.

Эх, как идут! Как идут!.. Вот они вымахнули на гребень… Отец, я побегу. Как бы не опоздать к бою.

Вдалеке бьет одинокий выстрел.

Наша артиллерия. Пушки, что ребята привезли.

Вступает музыка и с ней мощный, все перекрывающий залп.

Что это? (Тревожно.) Что это, отец? Мы никогда не слышали, чтобы так.

С т а р и к. И здесь за окнами небо все осветилось.

Ю н о ш а (тревожно). Нет, это здесь бьют пушки! Но у нас же нет такой силы. Что это?

С т а р и к. Стой, подожди! Что за день у вас там сегодня?

Ю н о ш а. День?.. Не знаю. Мы тут сбились со счета… Разговенье или первая седмица поста… Февраль кончается.

С т а р и к. Февраль восемнадцатого года. На петроградском фронте, под Нарвой?

Ю н о ш а. Ну?

С т а р и к. А число?.. Слушай, я, кажется, понял, почему цветы… цветы мне внучка принесла… Какое число у вас? Не двадцать третье?

Ю н о ш а. Вроде оно.

Один за другим с промежутками следуют залпы.

С т а р и к (с подъемом). Это ваши орудия!

Ю н о ш а. Нет. У нас только две пушки.

С т а р и к. Это ваши орудия. Вы перехо́дите в наступление, и выстрелы ваших пушек отдаются и гремят через века. Это история, мальчик, День Красной Армии, День Советской Армии. Салют.

Ю н о ш а. Но такая огромная сила?.. У нас не может быть. Только две трехдюймовки с Путиловского.

С т а р и к. Мальчик, юноша, забудь, что я тебе говорил. Живи на полный размах. Сейчас в атаке поднимайся сразу, не думай. Тебя ранят, и к тебе подойдет девушка с синими глазами. Ты не отпускай ее, не расставайся, и у вас будет много счастья… Пусть обязательно будут дети. Как это прекрасно, когда они рождаются и когда вырастают. Заходишь в комнату, а на столе у мальчишек железки, камни, которые они нанесли… Позже дневник пишут, первые свои неумелые стихи… Что-то сердце так сжалось…

Ю н о ш а. Ну говори, говори!

С т а р и к. В Орловском будете завод восстанавливать — на чужое плечо не надейся, свое подставляй. Учи английский — мировая революция придет. На рабфак все равно поступай. То, что ты в старости не поймешь структурный анализ, не важно — это ведь твой труд в том, что молодые теперь могут заниматься наукой. Ты будешь рабочий класс. Старайся, выкладывайся, где бы ни был, и тогда ты совершишь свой подвиг. Тогда все-все будет твое: первый трактор в деревне, который потянет плуг, а косматые мужики зачешут в затылке, закусят губу, слезы на глазах. Твои каналы в пустыне, новые города и заводы в тайге, университеты в республиках. Твой будет красный флаг Победы в сорок пятом году и твой корабль, который от Земли поднимется в космос… Да, погибнут твои сыновья — тяжкое, непереносимое горе. Но тебе родными станут другие, твоими станут их внуки, правнуки…

Ю н о ш а. Я иду, отец! Мне пора. Прощай! (Издали.) А что такое космос?

С т а р и к. Ты еще узнаешь.

Вступает отдаленное многоголосое «Уррра!» и растворяется в звуках музыки. Залпы салюта становятся чуть глуше.

Г о л о с (негромко). Павел Иванович…

С т а р и к. Да. Кто это говорит?

Г о л о с. Будущее. Мы хотим сообщить вам, что через тысячу лет по всем галактикам, по всем обитаемым мирам пройдет год вашего имени. Уже начата подготовка, и этот сегодняшний разговор бесценен для нас.

С т а р и к. Как сердце схватило, темнеет в глазах… Где же телефонная трубка?.. Подождите там, в будущем. Я не понял. Год моего имени? Но почему? У меня жизнь простая, незаметная. Как у всех.

Г о л о с. Нет незаметных жизней. Каждый человек ценен — с ним приходит, от него начинается нечто. Вы ведь не знаете, какие огромные последствия в будущем может дать тот или иной поступок, даже маленький на первый взгляд. Одной человеческой жизни мало, чтобы увидеть эти следствия, которые растут от поколения к поколению и образуют новые следствия. Ничто не исчезает без следа.

Слышен долгий звонок.

С т а р и к. Телефон!.. Нет, телефон выключен… Как вы сказали — ничего не пропадает?

Г о л о с. Ни тихое слово, ни скромное дело. Сначала они роднички, но потом уже реки, которыми полнится океан грядущего. Поэтому мы все — от вас, и все, что сделано, пережито вами, пришло сюда, влилось и пойдет с нами еще дальше. Знаменитые и обыкновенные равны перед лицом вечности, последствия небольшого мужественного дела, развиваясь в веках, могут затмить важнейшие решения королей. Когда в вашей современности утром в вагонах теснятся пассажиры метро, когда ждут светофора нетерпеливые толпы, к а ж д ы й  з н а ч и м. Через каждого проходит нить от прошлого в будущее. Любой человек ценен для истории, по-своему делает ее. В этом смысле все люди — великие люди, от любого начинается завтра, каждый ткет материю будущего. Здесь, среди звезд, в просторах вселенной, мы торжественно отмечаем год каждого человека на Земле, который был, жил, трудился и выполнял свой долг. Нет ада и рая, но в том, что он сделал, как прошел свой путь, человек живет вечно.

Снова долгий звонок.

С т а р и к. Подождите!.. Значит, и жена моя, Таня, и старший сын, Павел, и младшие мальчики? И Вася Гриднев, и наш горновой Дмитрич, и другие из бригады?.. Как же так? Если праздновать почти всех, откуда возьмется время? Откуда годы, столько годов?

Г о л о с (очень громко, а потом на резко снижающемся звуке). Но у нас, у человечества, впереди вечность… Павел Иванович, сеанс кончается, мы выключаем аппараты. Прощайте, мы глубоко благодарны вам. Прощайте.

Д е в у ш к а. Ты что не открываешь, дедушка?.. Я уже испугалась. Как сердце у тебя сегодня?

С т а р и к. Кто это — Таня?

Д е в у ш к а. Сейчас придут мама, отец, Игорь. От Николая была телеграмма. Самолет уже на Внуковском — они приедут всей семьей. Василий звонил, они уже вышли. Веру Михайловну я сейчас встретила на лестнице, она готовится. Будет много-много народу… Сегодня же праздник, ты не забыл? Слушай, какой у тебя беспорядок!

С т а р и к. Николай?.. Младший сын?

Д е в у ш к а. Какой ты странный сейчас, дед… У нас сегодня в институте такая бурная кафедра, я несколько раз выбегала тебе звонить, но все было занято… Слушай, что это? Почему-то оторвана трубка… Дедушка, как сердце, ты мне не ответил. Не было приступа?.. Откуда ты вынул это старое-старое пальто? Я даже не знала, что оно сохранилось… Ну-ка дай попробовать руки… Нет, ничего, теплые.

С т а р и к. Таня, жена моя!

Д е в у ш к а. Да нет же, дедушка. Это я, Таня, внучка.

С т а р и к. Что такое? Звезды! Разноцветные звезды рассыпаются в небе.

Д е в у ш к а. Это салют… Видишь, сколько писем я вынула из почтового ящика? Целая гора. Он был весь набит, почтальон даже положил газеты сверху, на окне… Какое у тебя лицо, дедушка, сегодня. Совсем-совсем молодое.

С т а р и к. Кажется, отпустило сердце… Да, отпустило совсем. Но такое впечатление, будто я поднимаюсь все выше, выше, выше… Слушай, вот эти звезды… Таня, покажи мне… покажи мне, где Млечный Путь.

Виталий Сергеев

СТАДИОН

Действующие лица и голоса:

Томас

Лус

Мужской голос

Карлос

Роберто

Сумасшедший

Девушка

Майор

Капрал

Солдат

Часовой

Оглушительный, неистовый рев трибун огромного стадиона. Отдельные крики болельщиков на итальянском языке, удары барабанов, хриплые звуки труб и дудок.

Л у с (возбужденно, почти кричит). О дева Мария, я не могу больше! У меня сейчас лопнут перепонки! Давай уйдем, Томас! Ты меня слышишь? Я не могу больше!

Т о м а с (тихо). Потерпи, Лус.

Л у с. Почему мы должны терпеть? Давай уйдем, Томас. Этого нельзя вынести!

Т о м а с. Это и есть стадион, Лус.

Л у с. Посмотри!.. Нет, ты взгляни на этого толстяка с трубой! Он сейчас взорвется! Эй, сеньор, нельзя ли потише? Что он делает, Томас? Выкиньте, говорю, свою дудку! Я к вам обращаюсь, сеньор, к вам!

Т о м а с. Он не понимает по-испански.

Л у с. Он совсем рехнулся с этим футболом! Эй, животное, прекрати дудеть! Томас, я сейчас ударю его… Я ударю его своей сумочкой!

Т о м а с. Он не животное, Лус.

Л у с. Посмотри на себя! Ты еле говоришь, а еще пробуешь защищать какого-то ненормального.

Т о м а с. В этом толстяке столько жизни…

Л у с. Проглоти таблетку, адвокат сумасшедших! У тебя совершенно синие губы. (Пауза.) Зачем я послушалась тебя, Томас? Зачем мы здесь?

Т о м а с. Сядь, Лус. Я прошу тебя, сядь и успокойся.

Л у с. Хорошо, я сяду… Я села. Что дальше?

Т о м а с. Попробуй заинтересоваться игрой. Смотри на поле… Видишь игрока с цифрой «восемь» на спине? От него все ждут чего-то особенного. Я заметил, когда… Вот этот момент! Мяч у восьмерки!

Очередной взрыв восторга трибун.

Л у с. У тебя совершенно больные глаза, Томас.

Т о м а с. Не смотри на меня, Лус… Мы не можем уйти отсюда до конца матча.

Л у с. Да что удерживает нас здесь?

Т о м а с. Стадион.

Л у с. Я не понимаю тебя!

Т о м а с. Здесь сто тысяч человек, Лус. Ты видела когда-нибудь сразу сто тысяч человек?

Л у с. Это просто толпа! Ослепленная, завороженная бессмысленным зрелищем толпа!

Т о м а с. Нет, Лус… Это другое… Это совсем другое, Лус.

Л у с. А что ты скажешь, если я не выдержу и ударю этого сумасшедшего толстяка сумочкой?.. Прости, милый. Я буду терпеть. Я заткну уши пальцами, закрою глаза… Ты этого хочешь от меня?

Т о м а с. Прошу тебя… Мы будем здесь до самого конца. Понимаешь? Быть вместе со всеми! Мы двое из ста тысяч! Я ничего не понимаю в игре на поле… Но когда стадион неожиданно взрывается единым криком, мне кажется, что я лечу куда-то вверх. Моя грудь вдыхает сразу столько воздуха… Я цепляюсь руками за скамейку, чтобы не улететь. Давай побудем здесь вместе со всеми, Лус.

Л у с. Ты уже был вместе со всеми там, в Сантьяго! Стадион изувечил тебя. А сколько горя он принес мне и твоим детям! Мы семнадцать дней ходили к его железным воротам, чтобы узнать, жив ли ты. И вот когда свершилось чудо, мы колесим по всей Италии, чтобы найти точно такой же стадион, который лишь по счастливой случайности не стал твоей могилой. Зачем мы пришли сюда, Томас?

Т о м а с. Так надо, Лус. Здесь все так же, как у нас в Сантьяго. Только нет козырька над трибунами. Даже фонари точно такой же формы. И скамейки покрашены в зеленый цвет.

Л у с. Мне страшно, Томас… Не смотри на меня так! Да, я боюсь за тебя, за себя, за наших детей. После того как мы лишились родины, я боюсь всего. Зачем мы пришли сюда, Томас?

Т о м а с. Здесь сто тысяч человек, Лус.

Л у с. Это я уже слышала! И то, что стадионы строятся для праздника, тоже слышала. Это все не для нас, Томас.

Т о м а с. Не бывает чужих праздников, как не бывает чужого горя. Даже этот толстяк прекрасен! Как великолепно он размахивает руками! Как весело он трубит в свою дудку! Сколько энергии, Лус! Как щедро он делится со всеми своей радостью!

Л у с. Не напрягайся, Томас. Ты так плохо выглядишь. Как бы у тебя снова не начался приступ. Давай-ка примем лекарство, милый. Сейчас я налью тебе воды из термоса… (Кричит.) Сеньор, что вы делаете? Вы толкнули меня! Из-за вас я разлила воду. Томас, он даже не слышит! Я обращаюсь к вам, сеньор! Не размахивайте так руками!.. Ничего не понимает! (Пауза.) Осторожнее. Пей, милый… Пей скорее, а то опять прольется.

Т о м а с. Спасибо.

Л у с. Сколько таблеток ты проглотил?

Т о м а с. Не сердись, Лус…

Л у с. Где же таблетки?

Т о м а с. Прости, я забыл таблетки в машине.

Л у с. Ты хочешь меня доконать?.. Вставай! Мы уходим!

Т о м а с. Подожди, Лус.

Л у с. Мы немедленно уходим!

Т о м а с. Выслушай…

Л у с. Я уйду одна! Чего ты ждешь? Ты же не отпустишь меня одну в такой толпе! Чему ты улыбаешься?

Т о м а с. Ты у меня очень красивая, когда сердишься. Сядь и обними меня. Спасибо… Как пахнут твои волосы!

Л у с. Схватись за скамью, а то улетишь!

Т о м а с. Твои волосы пахнут ветром, Лус… Если ты не будешь сердиться, то я тебе что-то скажу.

Л у с. Ладно уж… Помолчи!

Т о м а с. Я хотел сказать тебе это потом… Сказать сразу после ухода со стадиона. Я думал, стадион тебе поможет понять меня. Сейчас я решил не ждать, когда мы останемся одни… Я принял решение завтра лететь на суд в Финляндию. Больше нельзя откладывать, Лус.

Л у с. Я твоя жена, Томас.

Т о м а с. Ты мой друг.

Л у с. Я мать твоих детей… Вспомни тот день! Я прибежала в эти жалкие лачуги на окраине города. Ты лежал на каком-то тряпье без сил, полуживой… Я отмывала твою кровь, а ты целовал мои руки… Ты мне поклялся, что мы никогда больше не расстанемся.

Т о м а с. Я должен выступить на международном суде, Лус.

Л у с. У меня нет сил быть одной, Томас… Что же ты молчишь?

Т о м а с. Мы не одни, Лус. Посмотри вокруг.

Л у с. Эти люди не знают даже нашего языка!

Т о м а с. Людей объединяют не только горе и страдание. Мы должны изжить из себя страх одиночества, Лус.

Л у с. Эти люди вокруг нас… Они беззаботны. Они пришли сюда, чтобы на два часа впасть в детство! Они пришли сюда, чтобы ни о чем не думать!

Т о м а с. Сегодня праздник, Лус! Люди пришли сюда радоваться!

Л у с. Они кричат, чтобы не слышать выстрелов! Разве в Италии нет фашистов? Кто взрывает бомбы в университетах? Кто стреляет из автоматов в редакциях газет? Может быть, сейчас в это самое время… Вспомни, где мы были за неделю до путча. В то воскресенье на пляже в Вальпараисо было не меньше народа, чем сегодня здесь. Какое синее было море! Как медленно и плавно плыли на горизонте корабли! Ты смеялся и вместе с сыном угадывал их названия. А в это время уже решалась наша судьба! Я каждый день проклинаю то беззаботное воскресенье, Томас!

Т о м а с. Нужно снова научиться радоваться.

Л у с. Как?

Т о м а с. Быть вместе со всеми. Налей мне еще воды.

Л у с. Тебе плохо? У тебя спазмы или… Как ты мог забыть таблетки, Томас!

Т о м а с. Сейчас пройдет…

Л у с. Пей… Пей маленькими глотками, это успокаивает. Куда ты смотришь?

Т о м а с. Тремя рядами ниже сидят военные.

Л у с. Ты не допил воду.

Т о м а с. Их четверо. По-моему, это летчики.

Л у с. Самые обычные бездельники в хаки! У наших «орлов» были такие же невинные лица, когда они сбрасывали с вертолетов в море трупы.

Т о м а с. Нет, эти совсем еще мальчишки. Посмотри, как они смеются. Это стадион наполняет их радостью, Лус. Им сейчас очень хорошо. Посмотри на них!

Л у с. Я не пятнадцатилетняя дурочка, чтобы глазеть на смазливых военных! Дева Мария, когда же лопнет этот толстяк с дудкой? Мне кажется, что нас посадили в электрическую мельницу для кофе. Я почти оглохла! (Пауза.) Что с тобой, Томас? Почему ты молчишь? Ответь мне, Томас!

Т о м а с (пересиливая боль). Сейчас… Это пройдет… Сейчас…

Л у с (испуганно). Обопрись на меня… Закрой глаза. Тебе будет легче, закрой глаза… Почему ты не закрываешь глаза, Томас?

Рев стадиона медленно отдаляется, неожиданно вспыхивает с новой силой, снова отдаляется и исчезает.

М а й о р (равнодушно, немного устало). Приподнимите ему веки, капрал. (Пауза.) Зрачки двигаются.

К а п р а л. Сейчас он придет в себя, господин майор. Трансформатор выключить?

М а й о р. Пусть остынет. Освободите его руки от контактов.

К а п р а л. Весь пол испачкал, свинья! Третий день без еды, а все еще блюет.

М а й о р. Под душ его и снова ко мне.

Топот подкованных ботинок по бетонному полу. Шум мощной струи воды.

Т о м а с (захлебываясь). Пить… Пить…

С о л д а т (весело). Ему воды мало! Может, сбросим его в бассейн, капрал?

К а п р а л. Нет, майор приказал доставить обратно.

С о л д а т. А по мне, пусть компанию составит тем, на дне. Больше никогда ничего просить не будет!

К а п р а л. Отведи шланг в сторону.

Тупой удар ботинка по мягкому.

Эй, ты!

Т о м а с (стонет). Глоток… Глоток воды…

К а п р а л. Дай ему пить.

С о л д а т. В бассейн его вниз головой… Ну на пять минут, капрал! (Смех.) Он так напьется, что сразу заговорит!

К а п р а л. Меньше смейся, Хуан. Майор этого не любит. Прикрути кран, пусть напьется. Я заметил, чем больше они пьют, тем меньше силы тока требуется для танцев. Они так извиваются — хоть музыку включай. (Пауза.) Эй, ты, слышишь меня? Отвечай!

Т о м а с (хрипло). Спасибо… Спасибо за воду, сеньоры.

С о л д а т (смеясь). Готов танцор!

К а п р а л. Потащили.

Топот ботинок по бетонному полу. Глухой стук брошенного тела. Тишина. Хруст откусываемого яблока.

М а й о р (жуя). Прислоните его голову к стене, капрал. Я хочу видеть его глаза.

Отдаленный крик истязаемой женщины: «Не надо! Умоляю, сеньоры! Только не по животу, сеньоры! Ребенок, у меня скоро будет ребенок. Только не по животу, сеньоры!»

Прикройте дверь к морской пехоте, капрал.

Хруст доедаемого яблока.

Имя.

Т о м а с (хрипло). Я уже говорил…

Удар по мягкому.

К а п р а л (кричит). Отвечай, собака!

М а й о р (спокойно). Имя полностью.

Т о м а с. Томас Эрнандес Капельо. Год рождения — тысяча девятьсот тридцать…

Удар по мягкому.

К а п р а л. Отвечай только то, что спрашивают!

М а й о р. Имя отца жены?

Т о м а с. Жены… Сейчас, сеньоры… У меня раскалывается голова, но я вспомню…

М а й о р. Место службы, должность?

Т о м а с. Чья должность?

Удар по мягкому.

М а й о р. Место службы, должность?

Т о м а с. Я уже говорил… Национальный банк Чили. Адрес — Сантьяго, улица… Сейчас, сеньоры… Должность — помощник начальника отдела. Название отдела говорить?

М а й о р. Имя и пол младшего ребенка?

Т о м а с. Дочь… Два года и семь месяцев. Ее зовут Ортензией, сеньоры.

М а й о р. Это имя жены национального предателя. Вы назвали своего ребенка в честь жены президента-преступника Ортензии Бусси де Альенде.

Т о м а с. Просто Ортензия… Девочке нет еще трех лет, сеньоры. Вот старшего сына мы назвали в честь…

Удар по мягкому.

М а й о р. После национализации медных корпораций «Чукикамата», «Эль-Сальвадор», «Эль-Теньенте» отдел вашего банка вел финансовые операции с этими компаниями?

Т о м а с. Я служил в отделе кредитов.

М а й о р. Какие суммы с начала этого года были переведены вашим банком коммунистам на Кубу?

Т о м а с. Я не занимался международными операциями. Я служил в отделе…

Удар по мягкому.

М а й о р. Имя декана университета, в котором вы кончали курс?

Т о м а с. Я ничего не знаю, сеньоры. Я служил в отделе…

М а й о р. Имя декана в университете? Будете говорить?

Т о м а с. Зачем вы меня мучаете, сеньоры?.. Я не сделал ничего плохого… Не надо! Нет! Я сейчас отвечу… Я отвечу на все ваши вопросы.

М а й о р. Вы признаете коммунистический заговор правительства президента Альенде?

Т о м а с. Я ничего…

М а й о р. Какие газеты вы читали до 11 сентября?

Т о м а с. Газеты… Да, я читал газеты…

М а й о р. Вы признаете коммунистический заговор, в котором вы участвовали как правительственный служащий?

Удар по мягкому.

Полчаса тому назад вы сознались, что занимались марксистской пропагандой.

Т о м а с. Я прочел общий курс лекций по кредиту и учету в школе профессионального движения.

М а й о р. Как экономист вы не можете отрицать, что две трети промышленных фирм в стране были национализированы. Традиционные экономические связи, на которых держалось благосостояние государства, были разорваны. И вы еще смеете отрицать коммунистический заговор?

Т о м а с. Я… Этот закон, сеньоры, утвердил конгресс.

М а й о р. Филиалы североамериканских компаний «Анаконда» и «Кеннекот» были национализированы без какой-либо компенсации. Правительство Альенде занималось прямым грабежом. Разве это не развращение нации? Отвечайте, если вы патриот своей страны!

Т о м а с. Вы назвали компанию «Анаконда»… За последние пятнадцать лет прибыль только этой компании достигла шестидесяти миллиардов долларов. Извините, сеньоры, но компенсация в этом случае была бы для нашей страны…

Удар по мягкому.

К а п р а л. Предатель! Свинья!

Т о м а с. Это было бы национальным бедствием, сеньоры! (Угасая под ударами.) Поймите, национальным бедствием… Бедствием…

М а й о р. Марксистская свинья!

Равномерные удары по мягкому. На стоны избиваемого человека, как эхо, откликается гул стадиона. Гул нарастает. Оглушающий, негодующий рев трибун.

Л у с (кричит). Врача! Скорее врача! Моему мужу очень плохо, сеньоры! Помогите! Кто-нибудь, помогите!

Т о м а с (порывисто). Не надо… Не надо никого звать, Лус.

Л у с. Господи, как ты меня напугал! Тебе лучше, Томас?

Т о м а с. Ничего… Все почти прошло.

Л у с. Вот и хорошо. Сейчас совсем пройдет и будет совсем хорошо. Не убирай голову с моего плеча.

Т о м а с. Прости, Лус. Эти таблетки…

Л у с. Не двигайся, милый. Давай помолчим, тебе нужно отдохнуть.

Т о м а с. Я напугал тебя, прости. Как я мог забыть таблетки в машине? Я не хотел…

Л у с. Молчи. (После паузы, не выдержав.) Это все он, стадион! Зачем мы пришли сюда, Томас? Я боюсь. Здесь так много людей, а я боюсь. Как страшно, когда не понимают тебя. Я кричала, звала врача, а они… Они смеялись, Томас!

Т о м а с. Они не понимают по-испански.

Л у с. Я плакала!

Т о м а с. Можно плакать и от радости.

Л у с. Они смеялись! Они оглядывались на нас и смеялись! Мы одни, Томас! Мы одни, одни…

Т о м а с. Нельзя бояться людей! (Через силу.) Человеку может помочь только человек… Все эти люди вокруг нас…

Л у с. Мы здесь чужие!

Т о м а с. Нет… Люди, Лус… Люди всегда…

Шум стадиона медленно отдаляется. Тихие стоны.

К а р л о с (шепотом). Не надо, сеньор… Прошу вас, тише… Не стоните так громко. Они стреляют без предупреждения.

Т о м а с (через силу). Помоги… Помоги мне лечь на спину… Спасибо, мальчик.

К а р л о с. Вчера сеньор инженер попросил воды. Сеньор солдат стоял спиной. Сеньор инженер попросил еще раз. Сеньор солдат повернулся и начал стрелять. Он стрелял, пока не кончились патроны в обойме автомата. Пять человек сразу… Двое умерли вечером. И сеньор инженер тоже.

Т о м а с. Я очень громко стонал? Извини меня, мальчик.

К а р л о с. Меня зовут Карлос, сеньор.

Т о м а с. Спасибо тебе, Карлос. (Пауза.) Где мы находимся, Карлос? Что это за комната без окон? Это и есть тюрьма?

К а р л о с. Вас привезли ночью?

Т о м а с. Не помню… Все слилось, Карлос. Помню, я несколько раз приходил в себя… Потом снова провал. Может быть, прошло уже много дней. Где мы находимся?

К а р л о с. Это велодром, сеньор. Мы под трибунами. Слева по коридору — медпункт, потом — раздевалки, дальше — душевые и бассейн. Вас принесли оттуда.

Т о м а с. Почему вместо двери решетка? Почему на велодроме решетка?

К а р л о с. Это помещение для хранения спортинвентаря. Видите, в углу… Это станки для тренировок. Садишься в седло, крутишь педали ногами, а сам никуда не едешь. Смешно, да?

Т о м а с. Я вижу в конце коридора свет.

К а р л о с. Нет, сеньор, там нет выхода. Там глухая стена. За стеной — стадион. Вы, конечно, знаете это место. Разве есть в Сантьяго человек, который не был на самом большом стадионе?

Т о м а с. Есть, Карлос… Это я. Не удивляйся, я никогда не интересовался спортом. Даже телевизор выключал, когда передавали футбольные матчи. Мимо стадиона проезжал, а на нем не был.

К а р л о с. Положить вам под голову пиджак?

Т о м а с. Спасибо, Карлос… если ты не боишься крови… Посмотри, что у меня с левой ногой? Я ее почему-то совсем не чувствую… Почему ты молчишь, Карлос?

К а р л о с. Сейчас вам лучше лежать и не двигаться. Вечером, может быть, принесут воду, и мы промоем вашу рану. Так все делают, когда есть вода.

Т о м а с. Помоги мне…

Стон.

К а р л о с. Потерпите, сеньор.

Приближающийся топот подкованных ботинок.

(Шепотом.) Опять кого-то несут… Молчите!

С у м а с ш е д ш и й (очень бодро). Эй, солдатики, какой счет? Ваши полузащитники ползают, как гусеницы. Шило им в бок, солдатики! (Смех.) Шило! Шило им туда!

С о л д а т. Привет, тридцать первый! Наш матч продолжается, дружок! Не хочешь размяться на поле? Сегодня прекрасная погодка!

С у м а с ш е д ш и й (кричит). Да здравствует сборная военно-воздушных сил республики Чили!

С о л д а т. Не забудь морскую пехоту!

С у м а с ш е д ш и й. Да здравствует непобедимая футбольная команда морской пехоты республики Чили!

С о л д а т. Виват!

Дружный хохот нескольких глоток. Скрип открываемой решетки. Глухой стук от падения тела. Стон.

Принимай еще одного на свою штрафную площадку!

С у м а с ш е д ш и й (хихикая). Пас — удар — пас! Система: три — четыре, три — четыре… Это самая великолепная система в нашей, демократической стране! Налево кругом! Пас — удар — пас!

С о л д а т. Когда же ты покажешь нам свой мяч, тридцать первый? Говорят, у тебя очень хороший мяч.

С у м а с ш е д ш и й (восторженно). Да! Да! У Меня такой мяч! Вы никогда ничего подобного не видели! Во всем Сантьяго не отыскать такого мяча! Вам это подтвердит каждый из ста тысяч зрителей!

С о л д а т. Ты прав! Мы перерыли все трибуны и ничего не нашли! Хочешь, мы его накачаем?

С у м а с ш е д ш и й (испуганно). Нет!.. Нет! Не нужно насоса, сеньор солдатик!

С о л д а т. У нас самый мощный насос во всех военно-воздушных силах! Сейчас мы его тебе покажем!

С у м а с ш е д ш и й (хныкая). Нет… Не нужно, сеньор солдатик… Мяч… (Плачет.) О мой мяч!.. Дайте я поцелую вашу руку, сеньор солдатик!

С о л д а т. Нет! И не проси! Этот номер у тебя не пройдет! Сейчас мы вернемся и надуем твой мяч!

Хохот, удаляющийся топот подкованных ботинок.

С у м а с ш е д ш и й (кричит). Не уходите! Я не хочу!.. Не хочу!

М у ж с к о й  г о л о с (тихо). Карлос, помоги ему.

К а р л о с. Сеньор репортер, не надо плакать. Успокойтесь, сеньор репортер.

С у м а с ш е д ш и й (всхлипывая). Они пошли за насосом… Мой мяч… Я не отдам им мой мяч…

К а р л о с. Конечно, не отдадите! Слабаки они! И насос у них сломался!

С у м а с ш е д ш и й. Сломался? Ты сам видел? Отвечай, ты сам видел, как у солдатиков сломался насос?

К а р л о с. Сам… И другие тоже видели.

С у м а с ш е д ш и й. Все видели… (Весело.) У насоса лопнул шланг! Не выдержал и лопнул! (Смех.) Лопнул! Лопнул!

К а р л о с. Садитесь, сеньор репортер. Не надо смеяться так громко. Закройте глаза и сидите. Вас здесь никто не увидит.

Т о м а с (тихо). Кто этот человек? Почему он плачет и смеется?

М у ж с к о й  г о л о с. Десять дней назад этот человек был репортером в газете. Он вел спортивную хронику. Это очень известный сеньор. Одно время он был даже тренером футбольной сборной страны.

Т о м а с. В чем его вина?

М у ж с к о й  г о л о с. «Вина»! А в чем ваша вина? В чем вина всех сидящих сейчас на трибунах стадиона? В чем вина рабочих завода пластмасс или фабрики «Командари», расстрелянных у стен казармы «Такна»?

Т о м а с. Я слышал, они защищались. На допросе майор сказал, что у них нашли оружие.

М у ж с к о й  г о л о с. Целый арсенал: пять охотничьих ружей и десяток малокалиберных револьверов. Очень грозное оружие против станковых пулеметов, базук, танков и реактивных самолетов! Наиболее сильное сопротивление оказали ткачихи фабрик «Ярур» и «Сумар»! Они стояли в цехах у своих станков и пели… Женщины, старухи, девушки держались за руки и пели… Громче всех пела шестидесятивосьмилетняя старуха. Ей не стали выворачивать руки, выбивать прикладом зубы. Старуха была почти совсем слепая. Ей повесили на шею гранату, выдернули чеку и вытолкнули на балкон…

Т о м а с (после паузы). Как погиб президент?

М у ж с к о й  г о л о с. Он был до конца на своем посту. (Тихо.) Сальвадор Альенде Госсенс…

К а р л о с. Почему ты не рассказываешь, как офицеры стреляли в его мертвое тело?

М у ж с к о й  г о л о с. Не надо, сынок… Помолчим. Если мы останемся живы, мы споем о нем песню. Когда-нибудь в солнечный день вся страна выйдет на улицы, возьмется за руки и запоет песню о президенте Альенде… О первом народном президенте республики Чили!

Т о м а с. Почему… Почему армия вдруг захватила власть в государстве? В Чили никогда не было военной хунты. Три недели назад я сам слышал, как генерал Пиночет клялся: армия останется верной конституции. Наша армия всегда была нейтральной.

М у ж с к о й  г о л о с. Нейтральной к интересам народа! Демократия в нашей стране всегда соблюдалась до тех пор, пока к крошкам со стола сытых не тянулись руки голодных. Вспомните! 1906 год, Вальпараисо, расстрел рабочих в порту. Восемь тысяч убитых!.. Икка! Армия загоняет демонстрантов в городской театр. Две тысячи трупов!.. Вот они, традиции нашей нейтральной армии! Генерал Пиночет клялся в верности конституции на кресте, еще не высохшем от народной крови. Всего шесть лет назад солдаты разогнали бастующих на руднике «Эль-Сальвадор». Среди убитых — беременная женщина… Извините, мне нужно встать. Карлос, подними тридцать первого.

К а р л о с. Сеньор, вставайте… Сеньор репортер, ваше время стоять.

С у м а с ш е д ш и й (бодро). Пора идти на трибуны? Скажи, мальчик, кто сегодня забьет первый гол? (Смех.) Не знаешь! Никто не знает! Один тридцать первый знает!

М у ж с к о й  г о л о с. Отпусти мальчика!

С у м а с ш е д ш и й (канюча). Мне нужно туда! Мне обязательно нужно быть там! Там выход на трибуны! Там светло! Там солнце! Они уже собираются… Я слышу! Их много! Их очень много! Только я один могу сосчитать всех.

М у ж с к о й  г о л о с. Закрой глаза — и ты всех увидишь. Прижмись лбом к стене и закрой глаза. Теперь считай.

С у м а с ш е д ш и й. Начинать с верхних рядов или с нижних?

М у ж с к о й  г о л о с. Начинай с тех, кто ближе к тебе. Не спеши, рассмотри их лица.

С у м а с ш е д ш и й. Они улыбаются! Они машут руками!

М у ж с к о й  г о л о с. Это твои друзья. Побудь с ними.

Шум движения в тесном помещении.

Т о м а с. Карлос… Карлос, подойди ко мне.

К а р л о с. Я рядом с вами, сеньор.

Т о м а с. Почему они встают?

К а р л о с. Здесь слишком много людей, сеньор. Каждые два часа лежащие уступают место тем, кто стоит.

Т о м а с. Это их приказ?

К а р л о с. Нет, это не приказ. Так повелось с самого первого дня.

Т о м а с. Помоги.

К а р л о с. Вам нельзя вставать. Лежите, сеньор, лежите.

Т о м а с. Я должен встать… Помоги мне, Карлос. (Пауза.) Спасибо.

М у ж с к о й  г о л о с. Очень больно?

Т о м а с. Ничего… Я, кажется, научился терпеть. Вот только совсем не чувствую левой ноги.

М у ж с к о й  г о л о с. Вечером включат свет, и мы сделаем перевязку.

Т о м а с. Скажите… Я вот слушал вас и думал… Скажите, вы коммунист?

К а р л о с. Не задавайте таких вопросов, сеньор! Здесь стараются забыть даже случайно услышанное имя.

М у ж с к о й  г о л о с. Мальчик прав, но я вам отвечу. Когда-то я был шахтером, работал в порту, был погонщиком на фермах, бурильщиком на Огненной Земле…

Т о м а с. Поверьте, я никогда не был любопытным, а теперь… Мне кажется, у меня тысяча голов и каждая из них хочет знать ответ на свой вопрос.

М у ж с к о й  г о л о с. Тысяча голов… Тысяча голов — тысяча сердец! Они здесь, рядом с вами… Здесь, на велодроме, и там, под открытым небом, на трибунах стадиона. Почувствуйте их, и вам сразу станет легче. Вы не один.

Т о м а с. Скажите, почему репортера называют тридцать первым?

К а р л о с. В тот день к запасному выходу под трибунами водили по тридцать человек. Никто из них не возвращался. Сеньор репортер был тридцать первым.

М у ж с к о й  г о л о с. Двадцать девятой была его жена, тридцатой — дочь… Он остался один — и не выдержал. Карлос в тот день был тридцать четвертым.

К а р л о с. И два раза тридцать шестым. (Пауза.) Вам лучше сесть, сеньор.

Т о м а с. Просто слабость… Это пройдет. Меня допрашивал майор. Высокий, в очках, усики с сединой. Вы не знаете его имени?

М у ж с к о й  г о л о с. Какой род войск? Здесь, на велодроме, семь спецкоманд. Они распределяются по родам войск.

К а р л о с. Кто он? Летчик, пехотинец, моряк, карабинер?..

Т о м а с. Я не знаю…

К а р л о с. Где вас допрашивали?

Т о м а с. Бетонный пол, трансформатор на тележке, еще какой-то металлический ящик…

К а р л о с. Сварочный аппарат.

Т о м а с. Еще помню стены, облицованные розовым кафелем, три кожаных диванчика, два каких-то стеклянных шкафчика.

К а р л о с. Медпункт.

М у ж с к о й  г о л о с. Вас допрашивал майор Ганс Сепело Вевер, бывший военный атташе в Западной Германии.

Т о м а с. Майор Вевер…

М у ж с к о й  г о л о с. Карлос, поддержи!.. Осторожнее, он ударится головой.

К а р л о с. Вам плохо, сеньор?

Т о м а с (угасая). Майор Ганс Сепело Вевер…

Приближается музыка. Духовой оркестр играет бодрую маршевую мелодию.

Л у с. Ты спал? Мне показалось, ты уснул. Сначала я вытирала пот с твоего лба. Потом ты успокоился. Ты даже улыбался во сне, Томас.

Т о м а с. Я слышу музыку… Что это за музыка, Лус?

Л у с (бодрясь). Поверни голову и посмотри на поле. Как ты находишь дирижера? Если в его головной убор добавить еще несколько павлиньих перьев, то он превратится в бабочку, и весь стадион бросится его ловить. Мне лично эта музыка больше нравится, чем свист и рев.

Т о м а с. Вокруг нас все едят.

Л у с. Да, бутерброды сюда возили грузовиками!

Т о м а с. Ты на меня не сердишься, Лус? Обещаю, коробочку с таблетками с сегодняшнего дня я буду носить на цепочке от карманных часов.

Л у с. Обещай еще приклеить на коробку с таблетками фотографию наших детей. Твое здоровье — не только твое личное дело.

Т о м а с. Тебе не идет, когда ты сердишься.

Л у с. Хочешь пить? Я бы тоже выпила воды. Ну, составим друг другу компанию?

Т о м а с (пытаясь шутить). Ты коварный человек, Лус! Я раскусил тебя. Ты хочешь, чтобы я набрал в рот воды и…

Л у с. Молчание украшает не только женщин! Посмотри, как изменился толстяк с трубой. Сейчас он выглядит солидным отцом семейства.

Т о м а с. Ты думаешь, эти три девочки с косичками его дети?

Л у с. И двое сидящих перед ним мальчика-близняшки тоже!

Т о м а с (смеясь). И ты хотела ударить этого счастливца сумочкой! Худо бы нам пришлось.

Л у с. Отгадай, где их мама? Не улыбайся, это не так-то просто!

Т о м а с. Конечно, это дама справа.

Л у с. Дама справа от толстяка слишком стара, чтобы быть матерью младшей девочки.

Т о м а с. Блондинка слева… Посмотри, как она ему улыбается. Это она!

Л у с. У блондинки слишком короткая юбка. Ты ничего не понимаешь в женщинах, милый! Родив такую кучу детей, не станешь выставлять себя напоказ.

Т о м а с. Но вокруг одни мини-юбки! Где же мама? Не аист же осчастливил нашего толстяка таким семейством?

Л у с. Выпей-ка воды, знаток женщин. Боюсь, что ты улыбаешься из последних сил, Томас.

Т о м а с. Один глоток. (Пауза.) Спасибо. Как хорошо здесь, Лус! Как хорошо смотреть на лица людей! Глаза, глаза… Какие же они разные, а свет в них один. Это свет праздника, Лус.

Л у с. Извини, Томас… Я вижу полицейского. Я подойду к нему и узнаю, где медпункт.

Т о м а с. Не надо, Лус. Сядь… Я прошу тебя, сядь.

Л у с. Ты думаешь, он не поймет меня?

Т о м а с. Только не медпункт, Лус!

Л у с. Я объясню ему на пальцах, что тебе нужно лекарство.

Т о м а с. Ты не пугайся, если я закрою глаза. У меня хватит сил… Пусть оживет стадион, и мне сразу станет легче. У меня хватит сил пробыть здесь до самого конца. Скажи, что делают те четверо военных?

Л у с. Пьют пиво. Пьют прямо из горлышка. Нет, один налил пиво в пилотку… Какой у него великолепный язык! Он лакает из пилотки, как щенок из блюдца. Очень веселые парни!

Т о м а с. Они же молодые люди, Лус!

Л у с. Да, четыре сопляка в хаки! Как они хохочут! Ого! Один встал на руки и размахивает ногами. Очень смешно! Он переплюнул того щенка с пилоткой!

Т о м а с (сдавленно). Только не медпункт, Лус.

Л у с. Тебе опять плохо?

Т о м а с. Обещай…

Л у с. Молчи… Обопрись на меня… Сейчас все пройдет. (Удаляясь.) Сейчас, Томас… Только ничего не говори…

Медленный скрип ботинок.

Шаги обрываются.

К а п р а л (издали). Эй, ты, два шага вперед!

М у ж с к о й  г о л о с (шепотом). Не дрожи, Карлос. Будь мужественным, сынок.

Медленный скрип ботинок.

К а п р а л. Глаза не опускать! Не отворачиваться! Всем смотреть прямо перед собой!

М у ж с к о й  г о л о с. Веселей, сынок. Тебе будет стыдно, если эта сволочь увидит, что ты его боишься.

Т о м а с (шепотом). Кто этот человек? Почему он в маске? На кого показывает этот человек?

К а п р а л. А тебя не касается? Два шага вперед!

Д е в у ш к а (довольно близко). Вы не имеете права! Я венесуэлка! Я Патриция Лекаро, студентка из Венесуэлы. Я приехала в Сантьяго на коллоквиум.

К а п р а л. Ты кубинская свинья! Сколько тебе заплатил Фидель, чтобы ты шпионила у нас в Чили?

Д е в у ш к а. Дайте мне возможность связаться с посольством!

К а п р а л. Молчать! Два шага вперед!

Шаги обрываются.

Этот пусть останется.

Скрип ботинок медленно удаляется.

Т о м а с (шепотом). Почему вас оставили? Этот человек в маске показал на вас. Я видел, как блеснули его глаза за стеклами очков. Почему капрал приказал вам остаться?

М у ж с к о й  г о л о с. Они знают меня и без этой сволочи.

К а п р а л (издали). Все, кто вызван, построиться в колонну! Сейчас мы пройдем на стадион. Остановиться по команде напротив ложи у черного круга. (Пауза.) Вперед марш!

Топот ног по бетонному полу.

М а й о р. Сеньоры! Завтра нас посетят представители ООН. Сегодня вечером каждый из вас получит по половине ведра воды. Командование предлагает всем умыться и принять бодрый вид. Невыполнившие приказ будут отсортированы и переведены на западную трибуну стадиона. Наиболее сознательные из заключенных после визита представителей мировой общественности получат по миске супа и стакану доброго кофе. У кого есть жалобы?

Шум голосов.

Молчать! Приказываю молчать!.. У кого есть жалобы, шаг вперед! (Пауза.) Прекрасно, сеньоры! Жалоб нет. На всякий случай я еще раз напомню всем: наша страна в настоящее время переживает решительный момент своей истории, требующий от каждого максимальной выдержки и сознательности. Любое обращение с личными жалобами к представителям ООН будет рассматриваться как отсутствие патриотизма. Мы решительно будем пресекать любую клевету и злопыхательство. Предупреждаю со всей ответственностью, никто из нытиков не доживет до завтрашнего захода солнца! У меня все, сеньоры. Спасибо за внимание.

К а п р а л. Всем вернуться на свои места!

Топот ног. Скрип решетки. Тишина.

Т о м а с (тихо). Кто был тот человек в маске?

М у ж с к о й  г о л о с. Предатель… Несчастный, такую казнь не придумает самый несправедливый суд. Он боится собственного лица!

К а р л о с. Ты его жалеешь?

М у ж с к о й  г о л о с. Я радуюсь за нас с тобой, малыш. Если нас боятся, значит, мы сильны!

Т о м а с. В той группе, которую повели на западную трибуну, были иностранцы. Что они с ними сделают?

М у ж с к о й  г о л о с. Что делают преступники со свидетелями, которым не могут заткнуть рот?

Т о м а с. Это же иностранцы!

М у ж с к о й  г о л о с. Применят оружие не общевойскового образца и все свалят на уголовников. Старый прием! Ты что-то хочешь спросить, Карлос?

К а р л о с. Я хочу спросить сеньора… У вас была собственная машина?

Т о м а с. Была ли у меня машина?.. Даже две, Карлос. «Мерседес» — у жены, а я ездил на «Фольксвагене». Маленький серый «Фольксваген»… Знаешь такую марку, Карлос?

К а р л о с (гордо). Еще бы не знать! Вы ездили на «жучке»! У него горловина бака сзади. Очень удобная машина для заправки.

М у ж с к о й  г о л о с. Наш малыш работал на бензоколонке! У него даже был форменный комбинезон.

К а р л о с. Оранжевый комбинезон и зеленое кепи! Наша колонка у самого въезда на северное шоссе. Вы, наверно, заправлялись у нас!

Т о м а с. Может быть…

К а р л о с. Вспомните! Напротив колонки — кафе с баром. Вспомнили?.. Кафе называется «Две племянницы»!

Т о м а с. Я с семьей часто ездил по восточному шоссе. У моего тестя в пятидесяти милях от Сантьяго ферма. Отец моей жены сенатор.

М у ж с к о й  г о л о с. От какой партии его избрали в сенат?

Т о м а с. Национальной. А два моих брата были в христианско-демократической партии. Жена всегда смеялась, когда на семейных торжествах в нашем доме садились за стол. Жена справа сажала левых, слева — правых.

М у ж с к о й  г о л о с. Умиротворение партийных разногласий?

Т о м а с. А я, беспартийный, садился вместе с детьми.

М у ж с к о й  г о л о с. Самый беззаботный уголок!

Т о м а с. Самый честный! У кого, как не у детей, нам, взрослым, учиться непредвзятому восприятию жизни?

М у ж с к о й  г о л о с. Вы слышали когда-нибудь такую молитву: «Господи, прости ему здоровых детей! Прости ему красивую жену! Прости ему сытный ужин! Прости, господи, господина моего! Он дал мне корку хлеба»?

Т о м а с. Молитва раба?..

М у ж с к о й  г о л о с. Пример бескорыстия, убивающего душу!

Т о м а с. Если говорить обо мне, то я всегда был за демократию, за свободу личности.

М у ж с к о й  г о л о с. О какой свободе вы говорите? Свободе выбора при бессилии сделать выбор? Свободе добра и зла при равнодушии к добру и злу? При утрате высшего смысла свобода становится свободой сомнений. Она не освобождает, а обессиливает человека. Без идеологии нет свободы! Даже здесь, на этом превращенном в концлагерь стадионе, узники не все одинаковы. Одни, выйдя на свободу, так и останутся жертвами насилия. Они постараются побыстрее забыть кошмар прошлого. Другие станут активными свидетелями обвинения фашизма! Вот я слышал, как вы ночью шептали имя майора, который вас допрашивал.

Т о м а с. Ганс Сепело Вевер — это имя мне не забыть никогда. Мои губы сами шепчут: «Майор Вевер, майор Ганс Сепело Вевер»… Я закрываю глаза и вижу каждую морщинку на его лице. Мне хочется спросить: был ли он когда-нибудь ребенком? Жива ли у него мать? Если в мире есть справедливость, этот человек не может спать по ночам. Его должна сжечь бессонница!

М у ж с к о й  г о л о с. Ты что, Карлос?.. Ты плачешь?

К а р л о с (сдерживая слезы). Я… Сеньор, я могу просить вас повторять еще одно имя? Было бы справедливо… Называйте еще одно имя: полковник Эспиноса, полковник Эспиноса… (Кричит.) Будь проклят, полковник Эспиноса!

М у ж с к о й  г о л о с. Тихо, малыш! Ты хочешь позабавить солдат? Они стреляют без промаха.

К а р л о с. Я… Всех их…

М у ж с к о й  г о л о с. Ты будешь сидеть и молчать! У тебя еще много дел, малыш. Сжимай кулаки и молчи! Вспомни свою бензоколонку! Как звали барменшу из кафе напротив?

К а р л о с (нехотя). Днем за стойкой стояла Патрисия.

М у ж с к о й  г о л о с. А вечером?

К а р л о с. Ариэль.

М у ж с к о й  г о л о с. Это же мужское имя.

К а р л о с. Так ее все называли: Ариэль Трабуко. (Смеясь.) Ты меня разыгрываешь! Ее звали Ариэль. Мужчина не ходил бы в юбке!

М у ж с к о й  г о л о с. Все верно, малыш. Твоя Ариэль — красотка! Закрой глаза и беги поздоровайся с ней.

Т о м а с (шепотом). О ком говорил мальчик? Кто этот полковник Эспиноса?

М у ж с к о й  г о л о с. Комендант нашего лагеря.

Т о м а с. Разве так важно, что какой-то полуживой человек помнит имена своих мучителей?

М у ж с к о й  г о л о с. Голос справедливости — это не шепот молитв о спасении. Это не истерический крик человека, теряющего веру в победу добра над злом. Можно тысячи людей сгноить в казематах и тюрьмах, можно уничтожить все следы преступлений, но нельзя закрыть глаза правде. Я уверен, сейчас во всем мире миллионы людей требуют прекратить террор хунты. Мир хорошо знает, что такое фашизм, и никогда ни в одной стране не примирится с его существованием. Международная солидарность — это новое оружие нашего века.

Т о м а с. Сколько решеток отделяет нас от торжества справедливости? Пять, десять, двадцать?

М у ж с к о й  г о л о с. Одна! Та, за которой палач еще надеется остаться безнаказанным. Сейчас в Чили мы — глаза правды. Мы, испытавшие на себе все ужасы фашизма, должны поведать о нем миру. Каждый палач, от солдата до генерала, должен быть назван по имени. С подлости и предательства необходимо сорвать маску. Фашизм обречен, и каждый из его функционеров будет отвечать персонально. Никого не спасут ссылки на выполнение приказа. Каждого преступившего человеческий закон мы назовем по имени.

Т о м а с. Кто же поможет нам выйти на свободу?

М у ж с к о й  г о л о с. Мы сами. А вам — Карлос.

Т о м а с. Пятнадцатилетний мальчик?

М у ж с к о й  г о л о с. Пятнадцатилетний борец! От вас тоже потребуется немало мужества. Подумайте! Хорошо подумайте, перед тем как решиться. Потом уже ничего нельзя будет изменить.

Т о м а с. А вы сами?

М у ж с к о й  г о л о с. Я должен быть здесь до конца. (Пауза.) Судя по тому, что во время допросов ведут протокол, меня будут судить. Каким бы ни был этот суд, мой долг — на нем выступить.

Т о м а с. Здесь, в камере, шестьдесят восемь человек. Почему вы выбрали именно меня?

М у ж с к о й  г о л о с. К сожалению, нас уже шестьдесят три. Пятеро умерли утром.

Т о м а с. И все же я… Почему?

М у ж с к о й  г о л о с. Если вам это придаст силы, думайте, что это счастливый случай. Я же лично не верю в фатальное предопределение. Свою судьбу человек делает сам. Я за марксистское мировоззрение — оно оптимистично и мужественно. Случай — роковой или счастливый — только проверяет в человеке человека. Сами сделайте выбор и будьте его достойны.

Т о м а с (после паузы). Что я должен делать?

М у ж с к о й  г о л о с. Постарайтесь заснуть. Сегодня ночью вам могут понадобиться силы. Много сил, очень много…

Тишина. Тихое позвякивание стеклянной посуды.

Л у с (стараясь сдержать волнение). Доктор, вы понимаете меня? Он пять месяцев лежал в клинике в Гаване. Понимаете? Гавана! Куба! Кастро! Моего мужа сразу положили в клинику, как только мы вырвались из ада. Потом мы переехали в Италию. Приступы совершенно прекратились. Он даже водил машину, доктор. Как вам объяснить? Мы — чилийцы… Чили, Сантьяго, Вальпараисо, Огненная Земля… Не понимаете? Финляндия, международная комиссия по расследованию преступлений чилийской военной хунты. Понимаете? Он очень взволнован. Он думает только об этом!

Т о м а с (тихо). Лус… Лус, подойди ко мне.

Л у с (радостно). Ты пришел в себя, Томас? Доктор, он пришел в себя!

Т о м а с. Где я?

Л у с. Все хорошо, милый. Наконец-то я нашла врача. Он ни слова не понял из того, что я ему говорила, но он молодец. Он сделает все, что нужно.

Т о м а с. Приподними мне голову.

Л у с. Тебе нельзя двигаться, Томас.

Т о м а с. Можно, Лус… Пока я не покойник, я могу двигаться.

Л у с. Ты улыбаешься! Как хорошо, что ты улыбаешься, Томас!

Т о м а с. Я узнал эту комнату. За моей спиной стоит еще один стеклянный шкаф с аптечкой. Рядом с ним — кожаный диванчик, на котором я лежу.

Л у с. Да, Томас. Да… Но тебе не стоит много говорить.

Т о м а с. Я узнал эту комнату! Она точно такая же, как там, на стадионе, за океаном. Я больше не боюсь этой комнаты!.. Помоги мне встать. Я не боюсь ее!

Л у с. Это медпункт, милый. Я попросила полицейского. Сначала он подумал, что ты принял… Он подумал, что ты наркоман. Он ничего не хотел делать. Я так на него кричала, что он поверил. Нам помогли те четверо военных. Впятером они еле-еле протолкались и принесли тебя сюда, в медпункт.

Т о м а с. Скажи, там, за дверью… Нет, я вспомню сам. Я вспомню, Лус! Там, за дверью, коридор… Поворот направо, ступеньки… Почему здесь так тихо? Почему не слышно трибун? Открой дверь, Лус!

Л у с. Лежи, милый… Сейчас тебе сделают укол. Видишь, доктор показывает — нужно сделать укол. Укол в вену, и все. Это не больно, милый. Ты у меня сильный!

Т о м а с. Откройте дверь! Доктор, там сто тысяч человек!

Л у с. Я подержу его руку, доктор. Потерпи, милый, всего лишь один укол, и все. (Удаляясь.) Ты у меня молодец! Ты даже не вздрогнул, когда вводили иглу. Правда, милый, совсем не больно?

Тихий стук колес едущей тележки.

Т о м а с (давясь). Я не могу больше… Не могу…

Р о б е р т о (шепотом). Терпи, друг… Терпи!

Т о м а с. Этот запах… Меня сейчас вывернет наизнанку!

Р о б е р т о. Дыши ртом… Дыши через рукав рубахи…

Стук колес обрывается. Приближается топот подкованных ботинок.

Закрой глаза… Не шевелись…

Ч а с о в о й. Эй, ты, откуда привез тележку?

К а р л о с (справляясь с дыханием после тяжелой работы). Западные трибуны, сеньор часовой.

Ч а с о в о й. Почему ты сегодня один? Где второй ангел?

К а р л о с. Здесь. Серхио на дне этой тележки. Хотите на него посмотреть, сеньор часовой?

Ч а с о в о й. Ты чего зубы скалишь? Где капрал?

К а р л о с. Сеньор капрал остались у бассейна. Там нагружают вторую тележку. Сегодня очень много работы, сеньор часовой. На этой тележке пять тел. Можете сами пересчитать — ровно пять.

Ч а с о в о й. Пусть святой Петр их пересчитывает. (Смеясь.) Это его доход! Сваливай и убирайся!

Топот подкованных ботинок удаляется. Глухие удары сбрасываемых на пол тел.

К а р л о с (шепотом). Приготовьтесь… Сначала Роберто… Прыгай! Он отвернулся. Прыгай в люк!

Шум прыжка.

Ч а с о в о й (издали). Не возись, щенок!.. А ну живее!

К а р л о с. Я сбрасываю тела вниз, сеньор часовой. Они очень тяжелые. Не поможете ли вы мне, сеньор часовой?

Ч а с о в о й. Я тебе помогу! А ну шевелись, или я тебе помогу отправиться с этой компанией на небо!

Глухие удары падающих тел.

К а р л о с (шепотом). Приготовьтесь, сеньор… Часовой отвернулся. Прыгайте!

Шум прыжка.

Т о м а с (растерянно). Я ничего не вижу.

Р о б е р т о (шепотом). Тихо! Иди сюда.

Т о м а с. Здесь так темно…

Р о б е р т о. Молчи! Прижмись к стене и молчи!

К а р л о с (издали). Сеньор часовой, мне нужно спуститься вниз и открыть газовые краны. Сейчас еще привезут тела, и я не смогу добраться до кранов.

Ч а с о в о й (издали). Чего ж ты ждешь? Может, помочь тебе пинком? (Смех.) Спускайся в преисподнюю, да поживей!

Приближающийся стук ботинок по железным скобам.

К а р л о с (шепотом). Сеньоры… Помогите мне открыть крышку. Сюда… Идите на мой голос.

Р о б е р т о. Что мне делать?

К а р л о с. Вот здесь… Это нужно отодвинуть в сторону. На себя тяни, на себя…

Тихий лязг железа.

Далеко не отводи, а то я не смогу поставить крышку на место. Пролезешь?

Р о б е р т о. Проскользну… (Издали.) Порядок, малыш! Ну, теперь пусть они меня ищут! Ты меня слышишь, малыш? Передай привет товарищам! Скажи им: Роберто сделает все, что ему поручено!

К а р л о с. Теперь ваша очередь, сеньор.

Т о м а с. Что мне делать?

К а р л о с. Протискивайтесь сюда… Не так, ногами вперед… Теперь помогите поставить крышку люка на место. Нащупали скобу? Тяните на себя!

Т о м а с. Ты… Ты разве не пойдешь с нами?

К а р л о с. Быстрее! Быстрее, сеньор!

Т о м а с. Ты остаешься?

К а р л о с. Кто-то должен поставить крышку на место.

Т о м а с. Ты даже не знаешь моего имени, Карлос.

К а р л о с. Лучше мне его не знать, сеньор. Так лучше для дела.

Р о б е р т о (издали). Ты что там застрял? Может, помочь?

К а р л о с. Не забудьте, четвертый поворот направо, а дальше все время по трубе. Вылезете наружу и спрячетесь в кустах у дороги. Рано утром рабочие будут садиться на автобус. Подойдите к ним. Они помогут. Все, сеньоры. Помогите мне задвинуть крышку.

Т о м а с. Сейчас, Карлос… Еще одну секунду… Ты был там, наверху?

К а р л о с. Был. Тяните крышку на себя!

Т о м а с. Был и вернулся? Почему ты вернулся, Карлос?

К а р л о с. Меня здесь ждали. Не забудьте, четвертый поворот направо. Дальше лабиринт, вы можете заблудиться.

Приближающийся стук колес тележки.

К а р л о с. Тише! Это капрал с тележкой… (Спешит.) Запомните, сеньор, еще одно имя. Когда будет суд, скажите там еще одно имя: Мигель Сасси Кубильяс.

Т о м а с. Кто это?

К а р л о с. Он был коммунистом. Они отрубили ему руки…

К а п р а л (издали). Сваливайте! Ты что копаешься, свинья? Быстро! Быстро!

К а р л о с (кричит). Сеньор капрал, подождите! Сеньор капрал, я внизу! Я открываю краны! (Шепотом.) Запомните — Мигель Сасси Кубильяс. Это мой отец.

К а п р а л (издали). Быстрее, щенок! Шевелись, не то подожгу тебя вместе с твоими дорогими покойничками! Быстрее!

Лязг задвигаемого люка. Тишина.

Р о б е р т о (издали). Где ты, друг? Почему ты стоишь?

Т о м а с. Я ничего не вижу.

Р о б е р т о. Нам нужно подальше уйти от этого места!

Звук неуверенных шагов.

(Близко.) Тебе нужно научиться ходить в темноте. Вытяни вперед руки и шагай.

Несколько шагов. Шум падения.

(Близко.) Сильно ушибся?

Т о м а с. Колено…

Р о б е р т о. Как тебя зовут?

Т о м а с. Томас.

Р о б е р т о. А меня Роберто. Вставай, Томас.

Т о м а с. Спасибо.

Р о б е р т о. Пойдем по правой стороне. Я впереди. Держись рукой за стену и не отставай.

Шаги.

Т о м а с. Роберто, вы знаете, где мы находимся?

Р о б е р т о (шагая). Это подземные коммуникации. Судя по высоте туннеля, их строили недавно вместе со стадионом. А бетон на стенах — дрянь… Крошится под рукой! Кто-то из подрядчиков отрастил брюхо на городском цементе!

Т о м а с. Вы ничего не чувствуете?.. Кажется, пахнет гарью.

Р о б е р т о. Уже запалили… Спешат, сволочи! Сжигают тех, кто должен пропасть без вести.

Т о м а с. Как это?

Р о б е р т о. Ты что, только что родился? Там, откуда мы идем, раньше сжигали мусор. Теперь они превратили это место в крематорий. Можешь считать, что ты побывал в аду на сковородке!.. Ты что молчишь, Томас?

Т о м а с. Я иду… Я иду за вами.

Р о б е р т о. Да, улизнули мы со сковородки! Я об одном жалею: не довелось плюнуть в глаза этому сатане с лычками капрала! Но ничего, у меня грехов много… В рай я не попаду. Значит, мы еще встретимся с капралом! (Отдаляясь.) Ты считаешь повороты, Томас? Малыш говорил: четвертый поворот направо. Не отставай, Томас. Прибавь шагу!

Т о м а с. Да-да… Я иду!

Р о б е р т о (в отдалении). Тут трубы какие-то. Не помнишь, малыш ничего не говорил о трубах?

Т о м а с. Карлос говорил: четвертый поворот направо.

Р о б е р т о. Пригни голову, а то набьешь такую шишку… (Смех.) Жена в дом не впустит!

Шаги обрываются.

Кажется, здесь… Ты считал повороты, Томас?

Т о м а с. Я мог ошибиться… Здесь так темно.

Р о б е р т о. Жаль, что ты не считал повороты, Томас. По моей арифметике мы пришли.

Т о м а с. Тут глухая стена.

Р о б е р т о. Где-то должен быть лаз. (Пауза.) Слышишь?

Шум струящейся воды.

Вода… Сверху течет. Ты чего молчишь? Снизу вверх она же течь не может! Подставляй плечи, Томас. Я заберусь тебе на спину… Ты весь дрожишь, друг. Устал?

Т о м а с. Ничего…

Р о б е р т о. Давай-ка ты залезешь на меня.

Т о м а с. Но я…

Р о б е р т о. Залезай!.. Ого, а ты цепкий! (Пауза.) Молодец! Теперь ощупывай стены. Ищи, откуда течет вода. Там должен быть лаз.

Т о м а с. Есть… Я нащупал горловину трубы… Кажется, в нее можно протиснуться.

Р о б е р т о. Если я не просчитался, это то, что нам нужно. Рискнем, Томас?

Т о м а с. Нам больше ничего не остается.

Р о б е р т о. Веселее, Томас! Нас еще не похоронили! Вперед, Томас!

Т о м а с. А как же вы?

Р о б е р т о. Лезь первым. Я подпрыгну и подтянусь.

Плеск воды. Шум, производимый ползущим по трубе человеком.

(Издали.) Ого! Тут тесно, как у черта за пазухой! (Близко.) Ты никогда не был у черта за пазухой, Томас? Мокровато, правда, но это лучше, чем жариться на сковородке! Вперед, Томас! Не останавливайся, ползи!

Тяжелое дыхание ползущих.

Т о м а с. Я медленно ползу, Роберто?

Р о б е р т о. Ты пыхтишь, как локомотив!

Т о м а с. К сожалению, я не могу быстрее. Под руками что-то… Здесь, наверное, много крыс, Роберто? Как вы думаете, крысы видят в темноте?

Р о б е р т о. Конечно! Они видят наши небритые лица и поджимают от страха хвосты. Не думай о них, Томас!

Шум движения обрывается. Тихий плеск воды.

(Близко.) Решил передохнуть? Это тоже дело!

Т о м а с. Откуда в этой трубе столько воды?

Р о б е р т о. Доползем до конца — и узнаем. Почему ты все время говоришь шепотом, Томас? Можешь говорить громко, больше нам никто не тычет дуло автомата в спину. Ну скажи что-нибудь громко. Крикни, Томас!

Т о м а с. Что крикнуть, Роберто?

Р о б е р т о. Не знаю… Крикни что-нибудь такое… (Кричит.) Э-эй! (Смех.) Мне вот никак нельзя разучиваться громко кричать. У меня профессия такая. Я строитель, Томас. Это тебе не певец у микрофона, тут свою луженую глотку иметь надо. Разве какой-нибудь пискля докричится со строительных лесов, чтобы ему подавали наверх раствор? Вот так-то, Томас!

Т о м а с. Роберто, вы такой уверенный… Вы когда-нибудь сомневаетесь, Роберто?

Р о б е р т о (весело). В том, что меня зовут Роберто, — никогда! Ты думаешь, мы ползем в полной вонючей воды и крыс трубе? Ты ошибаешься, друг! Мы летим в ракете. Из нее не выбраться и не повернуть в сторону. Только вперед, Томас!

Т о м а с. Вам бы птицей быть, Роберто!

Р о б е р т о. Нет, хочу ходить по земле. Знаешь, о чем я мечтал под трибунами? Ты не поверишь! Мне хотелось туда, наверх, на трибуны. Конечно, не под конвоем. Чтобы ни одного олуха в каске за сто километров не было! Мне хотелось бы прийти часа за два до начала какого-нибудь международного матча… Сесть на скамью и смотреть, как наполняется чаша стадиона. Сидишь на трибуне, а солнце палит, словно оно тебя одного нашло и вцепилось лучами в твои плечи, чтобы не улететь еще выше. Сделаешь из газеты шляпу — и порядок! А вокруг уже полным-полно! Все празднично одеты, кричат, руками машут, в дудки трубят. Кажется, и места уже нет, а народ все валит, валит… Не стадион, а чаша с кипятком! А кто-то внизу все кочегарит и кочегарит… Того и гляди, через край польется! Ты понимаешь меня, Томас? Сто тысяч счастливых человеческих лиц сразу! Сто тысяч!.. Когда люди вместе, это и есть праздник. Этим плюгавым генералишкам из хунты не удастся все опоганить. Если люди один раз испытали радость, они от нее не откажутся. Никогда не откажутся! Стадион всегда будет реветь от восторга и стонать от негодования. Это погромче взрывов и выстрелов. Люди не могут не быть вместе — вот почему не бывать в мире фашизму! Мы никогда не позволим отобрать у нас счастье! Это говорю я, строитель Роберто! Вперед, Томас! Мы не убегаем со стадиона. Мы спешим к нему! Мы летим вперед, чтобы увидеть сто тысяч счастливых человеческих лиц!

Плеск воды. Тяжелое дыхание ползущих по трубе людей.

Л у с (приближаясь). Не закрывайте… Не закрывайте двери на трибуны! Он слышит… Он открывает глаза… Шире двери!..

Нарастающий гул стадиона.

Т о м а с (тихо). Роберто… Где ты, Роберто?

Р о б е р т о (громко). Я здесь, Томас… Мы все здесь… Мы рядом с тобой… Нас очень много… Мы вместе… Мы всегда будем вместе… Не молчи, Томас… Набери побольше воздуха… Набери полную грудь воздуха и крикни вместе со всеми… «Это мы!.. Мы!.. Мы!»

Оглушающий, неистовый рев трибун огромного стадиона.

Евгений Астахов

«ОСТАЮСЬ ТВОЙ ВНУК ТОРЬКА…»

Действующие лица и голоса:

Торька

Горышин

Земцов

Алена

Луиджи Чамполи

Сашка Будылев

Горохов

Эдгар

Гордиенко

Джунио

Ригамонти

Диспетчер Автостроя

Эпизодические лица

Перестук колес. Монотонный, усыпляющий.

Г о л о с  Т о р ь к и. «Дорогой дедушка! Пишу тебе прямо в поезде. Только вот проехали станцию со смешным названием Налейка. Через три часа мне сходить, дальше уже на автобусе до самого строительства автозавода. Попутчики мне попались скучные: вчера до ночи в дурака подкидного играли, а сейчас спят себе. Только один не спит, пиво пьет с воблой…».

П о п у т ч и к. Чего пишешь-то, парень? Дневник, наверное?

Т о р ь к а. Нет, не дневник.

П о п у т ч и к (лениво). А-а-а… Стихи, значит?

Т о р ь к а. И не стихи.

П о п у т ч и к. Может, пивца глотнешь?

Т о р ь к а. Спасибо, я не пью.

П о п у т ч и к. И не куришь?

Т о р ь к а. Не.

П о п у т ч и к. Ничего, парень, не тушуйся. Это дело наживное…

Пауза.

Г о л о с  Т о р ь к и. «Дорогой дедушка! За меня не волнуйся, на стройке я не растеряюсь. Буду проситься в механизаторы, на трактор, как мы с тобой и договорились. Следующее письмо напишу уже с Автостроя. Остаюсь твой внук Торька…».

* * *

Гул голосов. Недовольных, веселых, разных. Постепенно выделяются, приближаясь, два голоса: Г о р ы ш и н а  и  З е м ц о в а.

Г о р ы ш и н. Ну что, товарищ бригадир Земцов? Обиделся на меня? Но-но-но! Только не делай непроницаемого лица, все равно вижу — обиделся.

З е м ц о в. Дело не в обиде, товарищ главный инженер.

Г о р ы ш и н. Ну-у, раз «товарищ главный инженер» (выделяет интонацией эти слова) — значит, обиделся всерьез. А зря, Родион Петрович, зря.

З е м ц о в. Да не в обиде дело! В болтунах я просто ходить не приучен.

Г о р ы ш и н. И не ходи. Не надо.

З е м ц о в. Да у вас, Сергей Платоныч, у самого небось кошки на душе скребут. Стыд-то ведь пополам делить придется: половина — вам, половина — нам, бригаде. По справедливости.

Г о р ы ш и н (смеясь). Ничего себе — справедливость! Вас в бригаде-то сколько? А я один. Но я ведь начальство, Петрович, а следовательно, в случае чего всегда успею нырнуть в кусты. Не явлюсь на дележку стыда, и все тут.

З е м ц о в. Не нырнете.

Г о р ы ш и н (оживленно). Это почему?

З е м ц о в. Совесть за штаны удержит.

Г о р ы ш и н (совсем развеселившись). Удержит, значит? А тебя, Петрович, неужто не удержит?

З е м ц о в (удивленно). А мне с чего бы это в кусты нырять?

Г о р ы ш и н. А-а, ухватил, ухватил. Вот и не ныряй заблаговременно, а берись за дело засучив рукава, как выражаются обычно журналисты и докладчики.

З е м ц о в (начиная терять спокойствие). Сергей Платоныч! Да за такой куцый срок — восемьдесят восемь монолитных фундаментов! На каждом по двадцать шесть анкерных болтов и точность до миллиметра — геодезист ведь те чертовы анкера принимает!

Г о р ы ш и н. Да, так… Ты не уточнил только один, решающий фактор.

З е м ц о в (вновь спокойно). Какой это?

Г о р ы ш и н. Работать и думать будет бригада Родиона Земцова.

З е м ц о в (твердо). В такой срок сделать эту работу невозможно, Сергей Платоныч, не беремся мы.

Г о р ы ш и н (в раздумье). Верба магистра… Все правильно, кроме одного. Почти невозможно! (Делает ударение на слове «почти».) Поэтому на совещании я и назвал твою бригаду, Петрович. Опять сунул ее в самое пекло… Может, все же попробуете?

З е м ц о в (сердито). Здесь пробовать некогда, здесь сразу делать надо.

Г о р ы ш и н. Вот видишь — опять ухватил суть!.. (Уже вполне серьезно.) Я очень рассчитываю на тебя и твоих ребят, Петрович. Сам понимаешь — на виду у всей Европы строим.

З е м ц о в (начиная сдаваться). Чего здесь не понять, но…

Г о р ы ш и н. Сроки для нас с тобой — дело привычное. Но кроме сроков и качество нужно выдать на мировом уровне. К этому у нас привычки поменьше… (Меняя интонацию.) Послушай, Петрович, что это за молодой человек все время ходит за нами этаким хвостом, а?

З е м ц о в. Этот, что ли?

Г о р ы ш и н. Этот самый.

Т о р ь к а. Я не хожу хвостом, а жду, когда вы освободитесь, товарищ главный инженер.

Г о р ы ш и н. Я освобожусь не ранее, чем года через два с половиной — три. Как только сдадим автозавод в эксплуатацию, можете считать меня на некоторое время почти свободным.

Т о р ь к а. Я серьезно говорю, товарищ главный инженер.

Г о р ы ш и н. Знали бы вы, как я серьезно говорю!.. Вас что, кто-то допек?

Т о р ь к а. Почему — допек?

Г о р ы ш и н. Вид такой, допеченный. И слегка помятый.

Т о р ь к а (обиженно). Я вторую ночь на дебаркадере в зале ожидания ночую. Вот к вам теперь послали.

Г о р ы ш и н. Из зала ожидания?

Т о р ь к а. Нет, из отдела кадров.

Г о р ы ш и н. Вы знаете, где расположен мой кабинет?

Т о р ь к а. Знаю. Но не пойду туда.

Г о р ы ш и н. Это почему же так?

Т о р ь к а. Вас там еще двое суток ждать придется.

Г о р ы ш и н. Петрович, как расценить это заявление: как дерзость, как лесть или как объективную оценку моих деловых качеств?

З е м ц о в (под нос себе). Как верба магистра… Ты где работаешь-то, парень?

Т о р ь к а. Нигде пока.

З е м ц о в. А работал у кого?

Т о р ь к а. Ни у кого я не работал. Я школу окончил, в этом году. Вот и приехал сюда, на строительство автозавода.

Г о р ы ш и н. По комсомольской путевке?

Т о р ь к а. Нет, сам.

З е м ц о в. Не дали путевку?

Т о р ь к а (уклончиво). У нас в городе путевки давали только тем, кто имел строительную специальность.

З е м ц о в. И правильно делали.

Т о р ь к а. Но я умею водить трактор!

Г о р ы ш и н (заинтересованно). В самом деле? Где же вы научились этому?

Т о р ь к а. У нас в школе был уклон в автотракторное дело. Два лета мы в подшефном колхозе работали, я был помощником тракториста.

Г о р ы ш и н. Как фамилия-то ваша, товарищ помощник тракториста?

Т о р ь к а. Родионов.

Г о р ы ш и н. Гм, Родионов… Лет вам, если не секрет?

Т о р ь к а. Семнадцать… будет под Новый год.

Г о р ы ш и н. Под Новый год, говорите?

З е м ц о в. Кто ж тебя, парень, на такой стройке к трактору допустит до восемнадцати-то годов?

Т о р ь к а (торопливо). Мне сказали в отделе кадров, что главный инженер…

З е м ц о в. Отфутболили они тебя, а не сказали.

Г о р ы ш и н. Ну, Петрович, зачем же так?

З е м ц о в. А затем, что зря голову парню морочат! Ему ж, выходит, семнадцати даже нет, ему же не только что трактор — лопаты дать не позволят.

Т о р ь к а (запальчиво). Это кто ж так — не позволят?

З е м ц о в (терпеливо). Да видишь, парень, ты еще как подросток проходишь. Значит, неполный рабочий день и прочие ограничения, положенные по закону. С одной стороны — возня, а с другой — на твоем месте безо всякого Якова взрослый мужик мог бы работать. И толку от него больше, и хлопот никаких.

Т о р ь к а (сникая). Но мне посоветовали… сказали, что главный инженер… в порядке исключения…

Г о р ы ш и н. Скажите, Родионов, вы приехали сюда, надеюсь, с согласия родителей?

Т о р ь к а. У меня дедушка только.

Г о р ы ш и н (после паузы). Итак, на моих — двадцать сорок пять. Ты сегодня в ночную, Петрович?

З е м ц о в. Да. Я теперь по вашей милости на месяц и в ночную и в дневную законопачен.

Г о р ы ш и н. Но-но-но! Не надо быть злопамятным. Я ведь совсем о другом. Никуда, кроме зала ожидания на дебаркадере, товарищу Родионову сегодня уже не попасть. Завтра, если не возражаешь, он придет к тебе, Петрович, а?

З е м ц о в. Ко мне?

Г о р ы ш и н. Да видишь ли, в другом месте могут делячески подойти к этому вопросу. Зачем, мол, возиться с подростком, когда можно вместо него безо всякого Якова взрослого мужика взять. Верно?

З е м ц о в (оторопело). Ну вы и даете, Сергей Платоныч! Сегодня от вас мне одна беда.

Г о р ы ш и н. Какая же еще беда?.. Помню, мне однажды кто-то рассказывал, как в сорок четвертом году, припрятав паспортишко, явился некий шестнадцатилетний юноша в военкомат. Предъявил липовую справку об украденных у него документах и «призвался» таким образом на флот. Подчеркиваю: на флот! Притом в военное время.

З е м ц о в. Ну, знаете, Сергей Платоныч, я в шестнадцать был лоб, будь здоров!.. А ты чего, Родионов, такой жидковатый?

Г о р ы ш и н. Зато он с паспортом и без липовых справок. Сколько есть — столько есть. Что же касается мускулатуры — это дело наживное, Петрович. Верба магистра!

З е м ц о в (сдаваясь). Верба-то оно верба… Но только тракторов у меня никаких нет, парень. Учеником к сварщику взять могу, раз уж ты Родионов, а я Родион и главный инженер за тебя. Но учти — порядок в бригаде морской. Устраивает?

Т о р ь к а. Да конечно. Я завтра же… прямо с дебаркадера…

Г о р ы ш и н. А может быть… Как звать-то вас, Родионов?

Т о р ь к а (замявшись). Вилеторий… В общем… имя необычное, конечно…

Г о р ы ш и н. Очень звучное имя! Сокращенно — Торий, а?

З е м ц о в (снисходительно). Торька небось.

Т о р ь к а. Да, Торька…

Г о р ы ш и н. А мне больше нравится — Тор-рий!

З е м ц о в (снова под нос себе). Верба магистра…

Г о р ы ш и н (не обратив внимания на реплику Земцова). Так вот, Торий. Завтра поутру явишься к Родиону Петровичу, в его героическую бригаду. В семь ноль-ноль. А сейчас поедем-ка ко мне домой.

Т о р ь к а. Да нет!.. Спасибо… Я лучше на дебаркадере…

Г о р ы ш и н. Прошу без возражений, я все же главный инженер и спорить со мной бесполезно, все одно — уговорю. Верно, Родион Петрович?.. Ну, все! Поехали, поехали!

* * *

Музыка. Гул веселых голосов, шарканье танцующих.

С а ш к а (громко). Бон джорно, ребята! Коме ва?

Г о л о с а  в  о т в е т. О, Саша! Дело хорошо!..

— Садись, Саша! Си сиеда, Бульдозер, ха-ха!..

— Интерклуб всегда бениссимо, Саша!..

С а ш к а. Это точно — в интерклубе у вас всегда полный порядок… Родненькая! Значит, так: всем по большому коньяку. За дружбу. И за мой счет!

Г о л о с а. О, Саша, ты это… дает! Ха-ха!

— Дружба — хорошо!..

С а ш к а. Сегодня, ребята, по телевизору хоккей. Канадцы играют, классная будет потасовка.

Г о л о с. Но, Саша. Там, в большой зал, — концерта.

С а ш к а. Лабуда, ребята. Худсамодеятельность. Ну, это… как ее?.. Не понимаете?.. Слушай, Людочка-красавица, переведи сверх своего производственного задания! Как она по-ихнему будет, наша худсамодеятельность?

П е р е в о д ч и ц а. Аттивита артиста ди аматори.

С а ш к а. Эх, звучит-то как! Не то что — худсамодеятельность. Мерси, Людочка! Ну, усекли, ребята? Аматори — лабуда, в общем. Айда, хаз-булаты, в гостиную, там цветной стоит… Колорато!..

* * *

Голос спортивного комментатора. Идет хоккейный матч. Кульминационный момент. Крики на трибунах.

Г о р ы ш и н. Но-но-но! Это уже, извините, за пределами допустимого!

Слышен комментарий, игра остановлена. В дальнейшем голос комментатора приглушается, остается лишь как звуковой фон.

Ты любишь хоккей, Торий?

Т о р ь к а. Не очень.

Г о р ы ш и н. Вот как? А я был уверен, что в твоем возрасте все только и делают, что бегают с клюшками.

Т о р ь к а. У нас в городе и снега-то толком не бывает.

Г о р ы ш и н. Ах да! Я и забыл, что ты из южных краев…

А л е н а. Ужин готов! Прошу!

Г о р ы ш и н. Прекрасно! Вот это дочь, вот это хозяйка! Двух шайб забить не успели, а ужин — готов. Вы идите, я следом.

А л е н а (укоризненно). Па-па!

Г о р ы ш и н. Следом, следом, следом! За месяц впервые узрел хоккей, войди в мое положение, Аленка. Канадцы ведь!

А л е н а. Домой надо пораньше приходить.

Г о р ы ш и н. Ну, это уже чисто теоретический вопрос. Что касается практики, то приступайте к ужину без меня. Я буду следом.

Т о р ь к а. А может, телевизор перетащить?

Г о р ы ш и н. Не усложняй, Торий. Идите, я сейчас. Право слово, сейчас…

А л е н а. Пойдем, ну его. Он у нас… упрямый. (Демонстративно топая, уходит.)

Пауза.

Ты любишь рисовый пудинг?

Т о р ь к а. Не очень.

А л е н а. Хоккей — «не очень», рисовый пудинг — «не очень»… Надо говорить: да, еще бы! Хоккей — это великолепное зрелище! Рисовый пудинг — сплошное объедение!

Т о р ь к а. Зачем так говорить?

А л е н а. Чтобы понравиться тому, кто увлекается хоккеем или сделал на ужин рисовый пудинг… Ну, ладно! Я и сама такая. Мама говорит — нетактичная. Вот — шпроты, вот — колбаса и масло. Чай наливай сам.

Т о р ь к а. А где… твоя мама?

А л е н а. В Москву уехала. Она у нас учится. В заочной аспирантуре. Она у нас химик… А у меня по химии всего лишь твердая тройка. Испортит мне эта химия аттестат… (Пауза.) Па-па! У-жи-нать!.. Бесполезно. Спит ведь по четыре часа в сутки, а как хоккей — не отгонишь от экрана.

Т о р ь к а. Он у тебя веселый и… добрый, видно.

А л е н а. Он хитрый. Ха-ха-ха да хо-хо-хо — глядишь, и сделал все по-своему. Верба магистра.

Т о р ь к а. Это присказка у него такая?

А л е н а. Присказочка… Ты в институт поступать будешь? У нас тут — политехнический и вечернее отделение есть. Сейчас все на факультет автомобилестроения ринулись. Конкурс такой — ужас просто!

Т о р ь к а. И ты на автомобилестроительный ринешься?

А л е н а. Ну уж нет!

Т о р ь к а. А что же ты выбрала?

А л е н а (возмущенно). О господи! И он туда же! Нас в школе дважды уже собирали на собеседование по профориентации. Трижды были встречи с ветеранами труда да плюс «дни открытых дверей» на заводе СК и Волгоцеммаше. Далее: раз в неделю о «дальнейшем жизненном пути» меня расспрашивает папа и два раза в неделю — мама. Теперь еще и ты туда же! Ешь лучше колбасу и пей чай, пока горячий.

Т о р ь к а (покорно). Я ем, спасибо.

А л е н а. На здоровье. (Пауза.) Скажи, ты любишь театр?

Т о р ь к а. Я?.. Дело в том, что…

А л е н а. «Не очень», да? Как рисовый пудинг?

Т о р ь к а. У меня особое отношение к театру.

А л е н а (с легкой иронией). Какое же?

Т о р ь к а. Да как бы сказать… личное, в общем. (Решительно, даже чуть с вызовом.) Я из неблагополучной семьи… Мои родители разошлись. Когда мне и года не было. Отец уехал вначале в Саратов, потом, кажется, в Читу, потом в Магаданский театр. А мать — в Среднюю Азию, она в опере поет. Меня дед к себе взял и вырастил, вот.

А л е н а. Твои родители артисты?

Т о р ь к а. Да. Только дед говорит — неважные. То есть обычные, средние. А дед говорит — это плохо, лучше уж никаким не быть, чем средним.

А л е н а. А кто твой дед?

Т о р ь к а. Он рабочий. Известный на заводе токарь. Его даже орденом наградили. Только сейчас он уже на пенсии, ему семьдесят лет.

А л е н а. А ты… с ними… в общем… видишься?

Т о р ь к а. Вижусь. Мама несколько раз приезжала. Но она всегда очень занята, да и ехать так далеко. И потом, у нее семья… дети. А отец… отец не приезжал…

А л е н а (спохватившись). Ты ешь! Хочешь, я яичницу тебе поджарю? Глазунью с ветчиной?

Т о р ь к а. Нет, я сыт уже…

Пауза.

А л е н а. А мы спектакль готовим. Вот я и спросила о театре.

Т о р ь к а. Какой спектакль?

А л е н а. «Три мушкетера». В собственной инсценировке. Много музыки, фехтования, красивые костюмы из настоящего театра. И даже шпаги у мушкетеров настоящие. У одного папиного приятеля коллекция старинного оружия. Он не давал, конечно. Но папа хо-хо-хо да ха-ха-ха — и выпросил под свою личную ответственность. Правда, только на генеральную и на спектакль. Так хорошо у нас получается! И длинно-длинно.

Т о р ь к а. Кого ты играешь?

А л е н а. Угадай.

Т о р ь к а. Королеву Франции, наверное?

А л е н а. Ну да! Королеву Франции учительница немецкого языка играет. Она у нас молоденькая совсем, только из института, все время с нами и с нами… Так кого же, по-твоему, я играю?

Т о р ь к а. Тогда — миледи.

А л е н а. «Миледи». Тоже нашел роль! Ее Наташка Липкина из 10 «Б» изображает. Представляешь, вот такой нос — и миледи. Смех просто! А я… А я… (Нетерпеливо.) Угадай, чего ж ты!

Т о р ь к а. Не знаю.

А л е н а. Эх ты! Констанцию Бонасье, подругу Д’Артаньяна, вот кого! Как, по-твоему, я похожа на нее? Только попробуй мне сказать свое «не очень».

Т о р ь к а. Как же я могу сказать «не очень», если я никогда не видел Констанцию Бонасье…

А л е н а (сердито). Ну вот что… пойдем-ка за моим отцом. Сам он до утра сюда не явится.

Т о р ь к а. Пойдем.

Нарастающие звуки хоккейного матча, торопливый голос комментатора. Сирена.

А л е н а. Па-па! Не притворяйся, пожалуйста, что ты не слышишь меня! До каких же пор…

Т о р ь к а. Тише ты! Он спит.

Г о р ы ш и н (просыпаясь). А?.. Да-да… Гм… (Смущенно.) Вздремнул немного. Какой там счет?

Т о р ь к а. Три-два в чью-то пользу, я не понял в чью.

Г о р ы ш и н. Будем считать — в нашу. Ура-ура, мы победили!.. Итак, Торий, значит, завтра в семь ноль-ноль отправляешься к Земцову. Это отменная бригада, доложу я тебе. Так что считай — повезло.

А л е н а. Возьмут они тебя в оборот.

Г о р ы ш и н. Обязательно возьмут! Вот я и говорю — повезло Торию…

* * *

Громкие голоса, сквозь музыку.

Г о р о х о в. Анисим! Да заглуши ты свой магнитофон, все общежитие плачет от этой музыки. Тут вопрос серьезный, а ты…

Г о р д и е н к о. Да я шо? Я — пожалуйста. А что вопрос серьезный, так это точно: считай, уж скоро месяц, как хлопец в бригаде у нас…

Э д г а р (он говорит с заметным эстонским акцентом, растягивая слова, произнося звук «с», как «ш», и наоборот). За Торьку мы отвечаем, наша комната, так сказал бригадир? Задание главного инженера — фундаменты делать. И Торьку тоже рабочим человеком делать надо! Говорил такое, верно?

Г о р д и е н к о (немного растерянно). Верно, Эдгар. Говорил.

Г о р о х о в. «Говорил», «говорил»… Ты вот лучше другое скажи: где сейчас Торька? Три часа, как мы со смены, а его все нет.

Э д г а р. Выходит, вместо шести часов он работает десять, да?

Г о р д и е н к о (сердито). Та шо вы все на меня?! У Сашки Бульдозера он на подхвате! Не знаете, что ли? Как в бригаде отработал — шасть к нему. На выучку, вишь ты!

Г о р о х о в. Кончать надо с этой выучкой, ребята. Я понимаю: любит Торька механизмы, трактор там или вот бульдозер, все правильно и хорошо. Но Сашка Будылев ему не учитель и не друг он ему.

Г о р д и е н к о. Да такие, как Сашка, прохиндеи…

Звук резко открываемой двери, и сразу же — голос Сашки Будылева, раскатистый и громкий, перекрывает все остальные голоса.

С а ш к а. Это кто это Александра Порфирьевича Будылева поминает здесь? Критикуете все небось? Эх, друзья мои друзьишки, хаз-булаты удалые! Пришел я поглядеть на вас напоследок, а вы в критику вдарились. Зачем она, критика эта, самокритика, ежели идет помимо собрания? Вы лучше вникните в суть дела, хаз-булаты: кончается мое случайное и временное проживание с вами. Конец пришел холостой жизни Саши — человека с трудовым, железным прозвищем — Бульдозер! Женится Саша, а вы не желаете бурно реагировать.

Э д г а р. Мы уже реагировали, сколько можно реагировать? Скажи лучше, где Торька?

С а ш к а. Мой верный друг Торик в настоящий момент находится в душевой. Смывает с себя трудовой пот, а заодно и солярку.

Г о р д и е н к о. А ты, жених, чистенький ходишь? (Вновь включает магнитофон.)

С а ш к а. Слушай, Анисим, не мешай мне трогательно прощаться с образом жизни. И ты, Эдгар, тоже не мешай. А ты, Горохов, не встревай со своей беспощадной критикой. Вы вникните: с общагой прощаюсь! Эгей! Прощевайте, коечки одноместные, люстра трехрожковая, не хрустальная, тумбочки персональные, фанерные! Чао вам наше! Такая квартирка, хаз-булаты, мною оторвана, умирать не надо. А что? Бульдозер не заслужил? Кто полторы нормы дает как часы? Я, Саша. Кто на доске Почета всю дорогу? Опять я! Фигаро си, Фигаро ля получается.

Г о р д и е н к о. От сказал бы я тебе, шо получается.

С а ш к а. Не надо! И заткни свою бандуру хрипатую. Под эти записи ешо мой дедушка бабку свою кадрил. Заглуши, дай человеку в тишине помечтать!

Г о р д и е н к о. Та ладно, была когда с тебя тишина…

Музыка прекращается.

С а ш к а. И не гуди сам, а слушай тихо, как стихи. Значит, так: через самое короткое время просыпаюсь я, хаз-булаты удалые, на коечке из семисотрублевого гарнитура. Югославский, между прочим. Гляжу влево — нет тебя, Анисим Гордиенко, с твоей бандурой. Гляжу вправо — Эдгар не жует свою эстонскую колбаску, нет Эдгара в поле моего зрения. Гляжу прямо — не обнаруживаю Толяна Гороха с его чертежиками, линеечками. Не шуршит Толян. И даже подкидыша этого, Торика, с его раскладушечкой у дверей не зацепляет мой утомленный общежитием глаз.

Г о р д и е н к о. Одна жинка да ты.

С а ш к а. Ага! Точно! И жинка, сами видели, подобрана со вкусом.

Г о р о х о в. Под гарнитур югославский.

С а ш к а. О-о! Толян Горох подал голос. Оторвался от рацпредложений своих. Слышь, Толян, ты б мне мой бульдозер подрационализировал, а? Чтоб он, гад железный, и вперед и назад греб бы. Можешь?

Г о р д и е н к о. Та тебе ж главное, шоб вин на себя греб. А от себя — так то пусть дядя гребет.

С а ш к а. Эх, хаз-булаты, пропащий вы народ! Вконец пропащий! Подмял вас под себя героический бригадир Земцов. Послушать — так вы скоро не за деньги, а за одни соцобязательства вкалывать будете. У нас в механизации такого Земцова враз знаешь куда уткнули б?.. На чужом горбу в рай въехать…

Э д г а р. Ладно, Сашка, болтай, мы тебя знаем. А вот при Торьке не надо это. Про бригадира не надо. Ничего не надо.

С а ш к а. Да ладно вам, хаз-булаты! Торик — молоток. Не вашего взвода стрелок он, шараш-монтаж, сварка-перемарка. Он в машине толково петрит, я его к мотору допускаю уже, разбирается.

Г о р о х о в. Да нет, не разбирается.

С а ш к а. В моторе-то?

Г о р о х о в. Не в моторе, а в том, что ты его втиху́ю эксплуатируешь.

С а ш к а. Я? Эксплуатирую? Ха-ха-ха! Даешь ты, Толян! Я ж ему профессию получить помогаю стоящую. Что ему с вами-то мыкаться? Я на своем железном хаз-булате — человек! Я чистые четыре сотни в месяц стою! Механизатор — одно слово. А вы… Ну, приходит пацан в котлован ко мне, ну, просит покататься малость, смазать там что, протереть, на работу посмотреть толковую, за рычаги подержаться, понимаешь. Я ж ему завсегда — пожалуйста, действуй, молодым у нас дорога! Где ж тут эксплуатация? Мозгун ты, Горохов!

Г о р д и е н к о (с усмешкой). Ну, раз за мозги разговор пошел, так тебе, Сашка, эта тема несподручная.

С а ш к а (добродушно). Гля, ешо один мозговик голос подал. Развелось вас… Ладно, друзьишки, травите баланду, я все одно при своих. Обратно настроение у меня парадное, не обижаюсь на ваши подначки да намеки разные. На свадьбу всех приглашаю! Свадьба будет что надо — в ресторане «Волга» зал снимаем, сто голов усадим. На все зарплаты хватает, ешо премия в заначке остается! Для тебя, Эдгар, специально с Эстонии колбаску закажем.

Э д г а р. Спасибо, приду. Со своей тарелкой.

С а ш к а. Значит, как я подчистую выпишусь отсюда, вы, хаз-булаты, на коечку мою не налетайте. Матрасик у меня здесь персональный, пусть им Торик владеет. И карточки, что на стене, тоже ему оставляю.

Г о р д и е н к о (возмущенно). От дюже нужны ему твои дамочки с журнальчиков итальянских! Хоть какой гардинкой их занавесил бы.

С а ш к а. Темный ты человек, Анисим. А еще сварщик международного класса. Да на прекрасное требуется глядеть чистыми глазами. Про то тебе в любом музее доложат. А ты — «гардинкой»!

Г о р д и е н к о. Та я ж не за прекрасное говорю, а за дамочек твоих. Глянь, чем да как они понавыставлялись! Може, они мясо на отбивные рекламируют, тогда в самый раз буде… И вот что, Бульдозер, получай ты хату побыстрей да съезжай к бису. Спортишь ты нам парнишку брехней своей да теми дамочками с отбивными.

С а ш к а (начиная сердиться). Да что ты раскомандовался, бандурист? «Въезжай», «съезжай»… Да, если на то пошло…

Хлопает распахнувшаяся дверь, и Будылев на полуслове замолкает.

С а ш к а. А-а, Торик пришел!

Т о р ь к а. Что вы такие… встрепанные?

С а ш к а. Критикуют меня, Торик, здесь. Говорят, понимаешь, эксплуатирую я тебя, как последний гад-капиталист, как фирмач какой-нибудь.

Т о р ь к а (со смехом). Эксплуатируешь?!

С а ш к а. Говорят, Торик, говорят. Да ладно!..

Э д г а р. Анисим сказал правильные слова: получил квартиру — до свидания, значит!

Т о р ь к а. Погодите! Почему вы так? Что он вам сделал такого?

С а ш к а. Ладно, Торик, не расстраивайся. Они же просто с зависти, что у нас с тобой железная дружба. Пока, хаз-булаты! Заходите на чашку чая с сахаром, ха-ха…

Г о р д и е н к о. Та шел бы ты с тем чаем!..

Т о р ь к а. За что вы на него злитесь? Это же нехорошо так — всем против одного.

Г о р о х о в. Да ты пойми, Торька, Будылев — он же ловкач, загребала…

Т о р ь к а. Почему ж тогда его фотография на доске Почета?

Г о р о х о в. Потому что увидели одни проценты выработки, а самого Сашку не разглядели пока толком.

Г о р д и е н к о. Не успели. А разглядят, та и сдерут фото, как я сейчас его дамочек со стены поскидаю.

Т о р ь к а. Не трогай! Это не твое! И вообще… оставьте Будылева в покое! Он мой друг. Понимаете — друг!

Г о р д и е н к о (после паузы). Вот те и на! Ушел… Хреновые, выходит, хлопцы, воспитатели с нас.

Г о р о х о в. Мда, неважные…

Э д г а р. Надо Петровичу говорить! Бригадир, он…

Г о р о х о в. «Бригадир», «бригадир»… А сами? Хотя… Знаете, ребята, а что если Петрович познакомит Торьку с Луиджи? Он человек необычный. По-хорошему необычный. А Торьку, по-моему, тянет именно к необычным людям.

Г о р д и е н к о (обиженно). Выходит, мы шо ж, совсем уж обычные, да?

Г о р о х о в (усмехаясь). Нет, Анисим. Да только у нас у всех сейчас одни фундаменты на уме…

* * *

Звуки строительной площадки.

Т о р ь к а. Здравствуйте, Родион Петрович! Анкерные болты только что привезли, разгружать сейчас будем.

З е м ц о в. Здоро́во, Торька, здорово. Вот познакомься. Это — товарищ Чамполи, Луиджи.

Л у и д ж и. Бон джорно, Торька.

Т о р ь к а (немного растерянно). Здравствуйте!

З е м ц о в. Так… Вы беседуйте пока, а я сейчас: никак, Сергей Платоныча машина мелькнула. Приехал главный спрос за фундаменты чинить. А у нас сюрприз ему есть. Ох и сюрприз!..

Л у и д ж и. Быстро как побежал!.. «Спрос чинить»… Почему его надо «чинить», разве он поломался? Трудный русский язык, правда?

Т о р ь к а. Нет, это только поначалу. По-моему, самое трудное дело — это анкерные болты приваривать.

Л у и д ж и. Анкерные болты? Знаю, знаю, компаньо Земцов говорил. Плохо пока дело, да?

Т о р ь к а. Мучаются ребята… Точность нужна, а геодезист — девчонка еще совсем, но такая глазастая, придирается к миллиметрам.

Л у и д ж и. Глазастая? Глазастая… Это как — глазастая?

Т о р ь к а. Ну так… Глаза. Окуляра. Большие — во!

Л у и д ж и (смеется). А-а! Хорошо смотрит, да?

Т о р ь к а. Да!.. Товарищ Луиджи, откуда вы так здорово русский знаете?

Л у и д ж и. Нет, пока не здорово! (Пауза.) Я коммунист. Коммунист, Торька, должен знать по-русски. Имманкабильментэ! Обязательно! Чтоб ты никогда не путал Луиджи Чамполи с его шеф. У шеф — переводчик, а я сам говорю. Он синьор Помидор, а я — компаньо Чиполло. Товарищ!

Т о р ь к а (поправляет его). Компаньо Чамполи.

Л у и д ж и. Нет, Торька, — Чиполло. Знаешь «Чиполлино» Джанни Родари? Родари — он тоже коммунист. Коммунист должен быть крепкий и это… едкий, да? Как чиполло — лук. Ха-ха-ха!

Т о р ь к а. А вы раньше бывали у нас, товарищ Луиджи?

Л у и д ж и. Я? О да, конечно. Ты ведь знаешь Сталинград? Там был большой комбаттименто… сражения. Давно был…

Т о р ь к а. У меня дедушка под Сталинградом воевал, его там сильно ранило, в сорок втором году.

Л у и д ж и (задумчиво). Да-да, сорок второй… Да… Я там сказал: баста! Капут Гитлер, финита Муссолини! Абассо ла гуэрра! К черту война! Я — рабочий, я не синьор, а компаньо — товарищ.

Т о р ь к а. Значит, вы были в плену?

Л у и д ж и. Но, Торька, но! Плен — это плохо, это — как тюрьма. А я тюрьма не был, зачем тюрьма? Я был школа. И я хорошо научился, кто есть брат, а кто — враг. И еще учился, как быть Чиполло, как делать… хороший драка, нет… борьба за братство всех рабочих. Да, фратернита — братство! Понял?

Т о р ь к а. Понял, товарищ Луиджи. Фра-тер-нита… Я запомню зто слово. Фратернита. Обязательно запомню…

Л у и д ж и. О-о! К нам идет синьорита Горишина! Здравствуйте, Альена, бон джорно! Как жизня молодая?

А л е н а. Прекрасно, товарищ Луиджи. Еще бы папу разыскать, и — лучше не надо. Привет, Торька! Я как тебя увидела — и сразу бегом сюда. Ты ведь мне обещал никогда больше не говорить «не знаю».

Т о р ь к а. Обещал, синьорита Алена.

А л е н а. Хм… Ну вот и скажи тогда, где находится сейчас мой несносный отец?

Т о р ь к а. Наверное, с бригадиром Земцовым. На фундаментах.

Л у и д ж и. Спрос починяет.

А л е н а. Спрос с него будет. Со вчерашнего обеда не был дома. А тут мама приехала, беспокоится. Телефоны его, конечно, как всегда, молчат. Ты покажешь мне, где эти самые фундаменты?

Т о р ь к а (радостно). Ясное дело, покажу! До свидания, товарищ Луиджи! А слово я запомнил: фратернита. Мы побежим, до свидания!

* * *

Скрип медленно открывающейся двери. И сразу становятся слышны голоса многих людей.

Г о р ы ш и н. А-а, Торий! Заходи-заходи, что же ты?.. Ба, и дочь моя здесь!

А л е н а (скороговоркой). Мама приехала, а ты…

Г о р ы ш и н (перебивая ее). Все знаю! Виновен. Но тут, понимаешь ли, такая верба магистра… Вы продолжайте, Горохов, продолжайте.

Г о р о х о в. Как видите, Сергей Платоныч, шаблон сборный. Закладываем анкерные болты в шаблоны и варим на месте. Точность — до долей миллиметра, хоть до микрона — металл ведь.

Г о р ы ш и н. Элементарно просто! Как же мы раньше не додумались?! А, бригадир Земцов? Ха-ха-ха! Сколько времени зря угробили!

З е м ц о в. Не говорите, Сергей Платоныч! Они же, эти болты, чертовы коротышки. При сварке не ухватишь никак. Отчаялись прямо, сроки ведь летят. И вдруг Толя: шаблон, говорит, я придумал. Мы, ясное дело, сразу же вам звонить.

Г о р ы ш и н. Ну, что я тебе говорил, Петрович? Основной, решающий фактор — работать будет и думать будет бригада Родиона Земцова!

З е м ц о в. Мы тут опробовали уже один шаблон. Хотите посмотреть?

Г о р ы ш и н. Еще бы!.. Торий, ты с нами, конечно?

А л е н а. Нет. Он при мне.

Г о р ы ш и н. А-а… Ну что ж, не возражаем. Пошли, товарищи…

Т о р ь к а (после паузы). Чего это я вдруг «при тебе»?

А л е н а. Мне показалось, ты не против… По правде сказать, я ведь не папу пришла разыскивать, а тебя…

Т о р ь к а. Меня?

А л е н а. Да. У нас, Торька, беда. Вчера была генеральная. Шпагу сломали. Пополам.

Т о р ь к а. Подумаешь, беда. Другую возьмете.

А л е н а. Да ты что?! (Шепотом.) Это же из коллекции была шпага! Старинная… Папа еще не знает. Узнает — будет такая…

Т о р ь к а. Верба магистра?

А л е н а. Тебе смешки. Он же под свою ответственность выпросил. А Д’Артаньян на репетиции ка-ак даст по шпаге графа Рошфора — искры снопом и половинка — фюйть! Наташка Липкина едва нагнуться успела.

Т о р ь к а. Это которая миледи с носом?

А л е н а. Смотри, запомнил. Теперь мы все с носом останемся, отберут у нас шпаги. Даже не знаю, что и делать.

Т о р ь к а. А давай я… сварю ее.

А л е н а. Кого?

Т о р ь к а. Ясное дело — шпагу.

А л е н а. Как ее варить-то? Она совсем тоненькая.

Т о р ь к а. Не с накладками, конечно. Встык.

А л е н а. Ой, Торька, неужто сумеешь?

Т о р ь к а (после паузы). Попробую.

А л е н а. А не испортишь ее вконец?

Т о р ь к а (твердо). Нет… (Пауза.) Алена, ты не обидишься? Я хочу…

А л е н а (настороженно и с ожиданием). О чем ты?

Т о р ь к а. Я пойду туда, к ним. Ты же слышала — Толя Горохов шаблоны какие-то придумал. Он у нас великий рационализатор.

А л е н а (слегка разочарованно). Иди, конечно. Послезавтра я жду тебя. Со шпагой…

* * *

Характерные звуки ремонтной мастерской.

Э д г а р. Ну что, Петрович, порядок?

З е м ц о в. Порядок! Видел, как Сергей Платоныч руки потирал. Это точный признак, что полная…

Т о р ь к а (подхватывая). Верба магистра.

З е м ц о в. Да-да… А ты, кстати, знаешь, что означает «верба магистра»?

Т о р ь к а. Знаю.

З е м ц о в. Часом, не врешь?

Т о р ь к а. Нет. Это означает «авторитетное суждение». По-латыни.

З е м ц о в. У Сергея Платоныча небось выведал? Или у Алены?

Т о р ь к а. В словаре нашел.

З е м ц о в. Это хорошо… Слушай, Вилеторий Батькович, все спросить хотел тебя: твое-то имя означает что-нибудь? Или так, латинское, может, какое?

Т о р ь к а (мрачно). Латинское…

З е м ц о в. Ишь ты! Одна латынь кругом, как в аптеке… А что оно по-латыни значит?

Т о р ь к а (неохотно). Ну, это… У древних римлян или греков, не помню уж, впереди наступающего войска шли такие… вилитарии, в общем. Застрельщики вроде.

З е м ц о в. Подначивали, что ли? Тогда все верно. Ну ладно, с латынью разобрались. Кто в третью смену сегодня — давай до дому, отдыхать.

Г о р д и е н к о. Пока, Петрович!..

Т о р ь к а. Пойдем вместе, Анисим. У меня к тебе дело есть…

Музыкальная перебивка. Она как бы вводит слушателей в атмосферу рабочего общежития.

Г о р д и е н к о. Так, Торька… Сейчас мы с тобой чайку сообразим с устатку… Чего это я тебе сказать хотел? А-а! Слышь, Торька, поснимай ты со стенки дамочек-то Сашкиных. Чего они у тебя над головой телешом демонстрируются?

Т о р ь к а. Нельзя снимать, Анисим, — подарок.

Г о р д и е н к о. «По-дарок»… (Обеспокоенно.) Может, они тебе нравятся, дамочки эти?

Т о р ь к а. Не знаю, не присматривался.

Г о р д и е н к о. Я тебя, Торька, как друга прошу, сдери ты их к бису. Просьба такая, понимаешь?

Т о р ь к а. Да… И у меня просьба. Но только — секрет, ладно? Пока ребят нет, скажу тебе.

Г о р д и е н к о. Валяй.

Т о р ь к а. Вот видишь — шпага. Сварить ее надо, встык. И чтоб незаметно было.

Г о р д и е н к о. Ого! Добрый клинок!

Т о р ь к а. Это не клинок. Я ж говорю — шпага, французская, семнадцатого века.

Г о р д и е н к о. Где ж ты ее позычил?

Т о р ь к а. Она не моя. Одного человека. А он ее взял у другого человека, коллекционера. И поломал вот.

Г о р д и е н к о. Та шо ж он, дурень, стенку ею колупал, что ли? Вещь редкую попортил. Сталь-то какая! Аж поет…

Т о р ь к а. Сталь-то поет, а ей… ну, человеку этому, хоть плачь. Выручи, Анисим. Человек очень хороший.

Г о р д и е н к о. Друг твой?

Т о р ь к а (смущенно). Да, в общем… Нравится он мне. Хороший парень. Только чтоб…

Г о р д и е н к о. Секрет, понимаю.

Т о р ь к а. Но знаешь, быстро надо, к послезавтрему.

Г о р д и е н к о. Добро! Сделаем — просьба же. Точно?

Т о р ь к а. Да.

Г о р д и е н к о. Ну, значит, баш на баш. Я тебе шпагу, а ты сдерешь со стенки тех Будылевых мадамочек.

Смеются.

* * *

Грохот работающего бульдозера.

С а ш к а (кричит). Круче бери, Торик! Э, да куда ты? Круче, говорю, сундук! Ты мне здесь нагазуешь. Выключай его к хренам! Перекур…

Грохот обрывается. Наступившую тишину нарушает лишь шорох сползающей земли.

Все, будя, наворочали…

Т о р ь к а (неуверенно). До смены еще больше часа.

С а ш к а. Ага, а потом еще полтора часа жди вахтовку? Нет уж, я на последний автобус успеть хочу. Норму с гаком наворочал, и ладно.

Т о р ь к а (с опаской). Ты сменщика не станешь дожидаться?

С а ш к а. Не. Я его предупредил, говорю: сегодня дружок мой, Торик, наведет на всех железках полный блеск. Доверяешь, спрашивает? Проверь, говорю, не первый раз. Моя же школа, что за вопрос?

Т о р ь к а. Спасибо, Саша. Я сдам бульдозер как надо, не сомневайся.

С а ш к а. Только без меня не двигать его, Торик! За это могут врезать. Пусть он себе пыхтит на морозе, но ни с места! Слово?

Т о р ь к а. Слово.

С а ш к а. Ну а если вдруг сюда кого ненужного занесет, скажи: здесь он, Будылев, позвали куда-то, а я, мол, стажер. Лады?

Т о р ь к а. Лады. Я провожу тебя немного.

С а ш к а. Пошли… Да, Торик, неохота мне, понимаешь, здесь полночи коротать за большое спасибо. Квартирка манит; опять-таки жена молодая сто грамм поднесет розовыми пальчиками… Зажил я, Торик, как в детской сказке! Очень я доволен такой жизнью… Ты масло проверить не забудешь?

Т о р ь к а. Проверю.

С а ш к а (мечтательно). А чего, Торик, человеку надо? Чтоб, значит, деньжата водились, квартирка люксовая была, с паркетом, уважение на работе. Про это в любой газете написано. Раз я вкалываю, как бульдозер, пусть и гроши ко мне бегут звонкие. И почет тоже.

Т о р ь к а. Да понимаешь ли…

С а ш к а. А то не понимаю? Дурят тебя хаз-булаты. Анисим да мозговик этот, Горох. Небось за шаблончики свои огребет деньгу, не откажется, как же — рацпредложение! И Земцов их тоже не лыком шитый, с главным инженером все вась-вась, свой человек у начальника, а это многого стоит. А у меня — вон начальство стоит железное, на гусеничном ходу. Я — рабочий класс, я весь вот он — понятный. Надо в огонь — могу! Надо в воду — пожалуйста. Не для карьеры живу.

Т о р ь к а. И они тоже так, при чем же тут карьера?

С а ш к а. Э-э, не скажи, Торик. Так, да не так. У каждого свой прицел. Только про себя его держат. Горох, тот в начальство выйдет, корочки в институте получит и — в начальники. И Земцов не промахнется, возьмет свое. И другие хаз-булаты, каждый как сможет. А я вот не таюсь, я весь здесь, словно на духу. Мои планы открытые: «Жигули» купить, жене шубку справить, какой у других дам нету, ну и так, по мелочам побаловаться. Чего еще простому человеку надо? И мне, и тебе, и кому другому, кто по-честному вкалывает…

Т о р ь к а. Вкалывает, это конечно. Только… вот я вчера разговаривал с одним человеком, итальянцем, Чамполи…

С а ш к а. Нашел с кем беседы разводить! Они все знаешь куркули какие? Капиталисты!

Т о р ь к а. Да ладно тебе! Чамполи — коммунист, рабочий.

С а ш к а. Ну и что? Слыхал, сколько они здесь гребут? Наши, народные деньги! Валюту — понимаешь? «Рабочий»! Дом у него там небось, в Италии, комнат на пять да «фиатик» в гараже фарами подмаргивает.

Т о р ь к а. Но ведь и ты только что говорил о квартире и о «Жигулях»…

С а ш к а. Да чего ты меня с этим самым Чаполи…

Т о р ь к а. Чамполи.

С а ш к а. Хрен с ним… с Чамполи равняешь?! Я ж кровные свои зарабатываю, свою советскую землю бульдозером грызу, не я ж к нему в Италию приехал. Чхать этому Чамполи твоему на все нашенское, получит кусок — и бонджорно вам, гори все синим пламенем.

Т о р ь к а. Это не так!

С а ш к а. Так, Торик. Жизни надо в корешок глядеть, по макушкам ее наблюдать — гиблое дело… И хаз-булатов своих и общагу ту ты кидай. Я тебя у механизаторов пристрою, твое дело — бульдозер, а не монтаж-шараш ихний, ящики с анкерами таскать, понимаешь.

Т о р ь к а (твердо). Нет, я пока останусь там. А вот приходить сюда, если ты не возражаешь…

С а ш к а. Да пожалуйста, Торик! Что за вопрос?.. Вон и автобус… (Напевает.) «Последний, случай-айный…».

Т о р ь к а. Саша, я вот… вернуть хотел… подарок твой, фотографии из журналов. Мне их пришлось снять со стены. Вот, возьми, спасибо.

С а ш к а (весело). Ха! А мне их куда? Я же семейный стал, Торик, жена этих бабенок в дом не допустит. У меня теперь на стенках по коврам «Охотники на привале» всякие висят. Одетые до горла и в сапогах, ха-ха-ха! Да подари ты их кому другому, вещь ценная. Али шурани по ветру, пусть полетают бабочки итальянские, воздуха морозного глотнут. Пока!..

Шум отходящего автобуса.

Торик! Масло, масло проверить не забудь!..

* * *

Танцевальная музыка, смех, оживленные голоса.

Л у и д ж и. Мы в Интерклубе, Ригамонти, а не на митинге. Но я все же скажу. Мы хорошо знаем таких, как ты, Ригамонти. От них вся беда на земле.

Р и г а м о н т и. Нет, вся беда идет от вас, от красных! Это вы всегда заводите смуту.

Л у и д ж и. А ты как думаешь, Джунио?

Д ж у н и о. Я думаю, плохо, когда мы все врозь. С хозяевами в одиночку не поборешься.

Р и г а м о н т и (взрывается). Почему ты должен бороться с хозяевами нашей фирмы?! Они что, плохо платят тебе?

Д ж у н и о (растерянно). Нет, платят неплохо…

Р и г а м о н т и. Благодаря фирме у тебя есть все! Вспомни, чего ты стоил до того, как получил работу в фирме.

Л у и д ж и. И что будешь стоить, если потеряешь ее?

Д ж у н и о (обеспокоенно). А почему я ее должен потерять? Почему это пришло тебе в голову?

Л у и д ж и. А почему теряют работу сотни тысяч таких же рабочих, как ты?

Р и г а м о н т и (злобно). Потому что начинают якшаться с твоими дружками, Луиджи. Никакой солидный хозяин не потерпит в своем доме беспорядка. Это и тебе самому следовало бы учесть.

Л у и д ж и. А тебе следовало бы учесть, что ты сам сегодня имеешь работу только благодаря «красным». Они ее тебе дали, Ригамонти.

Р и г а м о н т и. Мне?! Мне дали работу коммунисты?! Святая Мария! Я вижу, ты сошел с ума, Луиджи!

Л у и д ж и. Нет, это у тебя с памятью не все в порядке. Да если б фирма не получила такой заказ от Советской России, по меньшей мере четвертая часть наших рабочих оказалась бы за воротами.

Д ж у н и о. Верно. Я читал об этом в газетах.

Р и г а м о н т и. Скажи лучше — в «Унита». Мне жаль тебя, Джунио. Ты развесил уши и в конце концов окажешься на улице, несмотря ни на какие российские заказы. Каждый должен думать в первую очередь о себе! И хозяева фирмы и мы с тобой, запомни это, парень.

Л у и д ж и. Слушай, Ригамонти, ты, кажется, из Рима?

Р и г а м о н т и. Да, я из Рима.

Л у и д ж и. Тогда, возможно, ты бывал в траттории, что рядом с Новой церковью? Отличная такая траттория с садом.

Р и г а м о н т и. Возможно, и бывал. Что из этого?

Л у и д ж и. Так вот, я пришел туда однажды и, выбрав столик в тени, заказал себе обед поплотнее. В тот день у меня разыгрался отличный аппетит. Я попросил принести курицу по-римски да сверх того аббакио, бутылку барберры и на десерт кофе с неаполитанскими слойками. За соседними столиками люди тоже не теряли зря времени. Один, похожий на тебя, Ригамонти, уплетал пальяту, другой успел прикончить добрый килограмм спагетти…

Р и г а м о н т и. К чему ты все это говоришь?

Л у и д ж и. Так просто, вспомнилось… Дело в том, что за оградой сада стояли люди, у которых не было за душой и чентезимо. Они смотрели, как мы едим. И глотали голодную слюну. Но это не могло испортить мне аппетита. Какое мне было дело до этих безработных, ютящихся где-нибудь в лачугах Тормаранчо? Каждый думает о себе. А у меня была тогда неплохая работа, и я спокойно уплетал свое аббакио, запивая его вином.

Д ж у н и о (простодушно). Неужто ты мог быть таким, Луиджи? У меня не полез бы кусок в горло… Нет, мне не верится, что ты так сделал.

Л у и д ж и (усмехаясь). Спасибо, Джунио. Я, по правде говоря, стоял тогда за оградой. Это было лет десять назад. После забастовки меня вместе с другими выкинули на улицу. Чтобы впредь мы думали только о своей собственной шкуре, чтобы стали такими, как Ригамонти. Но они просчитались, Джунио, черта с два!..

Громкая танцевальная музыка в современном ритме заглушает его голос. Потом музыка резко обрывается.

* * *

Стук в дверь.

Г о р о х о в. Войдите!

З е м ц о в. Привет, Анатолий!

Г о р о х о в. Здравствуйте, Родион Петрович.

З е м ц о в. А где ребята?

Г о р о х о в. В магазин подались.

З е м ц о в. И Торька с ними?

Г о р о х о в. Нет. Он еще с участка не вернулся… Ну что смотришь на меня, Петрович? Да, опять… Ничего не можем поделать. Тянет его к Сашке, и все!

З е м ц о в. Не можете, значит?

Г о р о х о в. Не можем, хреновые из нас педагоги. Причина, конечно, не в самом Сашке. Просто у Торьки словно придурь какая — подавай ему бульдозер, и точка!

З е м ц о в. Не придурь это, а мечта. Хорошая притом. А когда человек к мечте стремится, он обязательно союзников себе ищет. И получается, Толя, такая картина: Сашка ему верный союзник, а мы вроде бы и не очень. Фундаменты у нас с тобой на первом плане.

Г о р о х о в. Да ведь, Петрович…

З е м ц о в. Ты погоди, погоди. Давай так: какую мы ему конкретно помощь оказали? На пути к мечте его заветной?.. А-а, то-то же! Вот думать и надо… Ты что, собрался куда?

Г о р о х о в. Зачет сдаю сегодня.

З е м ц о в. Вот и иди себе. Я с Торькой с глазу на глаз побеседую.

Г о р о х о в. Лады, Петрович. Мы тоже, конечно, подумаем. Педагогика!

З е м ц о в. А то как же…

Г о р о х о в. Вот и он! Наконец-то. Ну, я пошел, Петрович.

З е м ц о в. Иди-иди, Анатолий.

Т о р ь к а. Родион Петрович?

З е м ц о в. Он самый. Здорово, Торька! Ты что, все по совместительству трудишься?

Т о р ь к а (несколько вызывающе). Разве это плохо?

З е м ц о в. Вот у тебя все так — категорично. Плохо — хорошо. А бывает еще: не хорошо, не плохо. Просто нелепо, и все. Бестолково и не рационально. Ну ладно. Я тут с тобой о другом потолковать хотел… Как по-твоему, что это такое?

Т о р ь к а. Как — что? Арматура периодического профиля. Диаметр шестнадцать миллиметров, пожалуй. Сталь — пять.

З е м ц о в. Все верно. Есть тебе задание: свари-ка ты эти стержни встык. Да так, чтобы и не видать было стыка.

Т о р ь к а (после долгой паузы). Я… не смогу! Вы же знаете, что не смогу я!

З е м ц о в. Откуда же мне знать? Шпага-то вдвое тоньше этих стержней, а сварена — и не заметишь где.

Т о р ь к а (кричит). Почему же он рассказал?! Так же нечестно! Он слово дал!

З е м ц о в (удивленно). Когда это и где он тебе слово давал?

Т о р ь к а. «Когда» да «где»! Вот тут, где вы сидите сейчас.

З е м ц о в (с еще большим удивлением). Сергей Платоныч?

Т о р ь к а. При чем здесь Сергей Платонович? Гордиенко!

З е м ц о в. А-а-а… Анисим, значит, варил. Как же я это сразу почерк его не разгадал?

Т о р ь к а. Слово ведь дал, эх!..

З е м ц о в. Зря ты на него. Шпагу мне Сергей Платоныч показывал. Подумай, говорит, какие способности у парня. За такой короткий срок стал классным сварщиком.

Т о р ь к а (облегченно). Выходит, не Анисим…

З е м ц о в. Лучше б Анисим! Как мне теперь объяснять Горышину про твои способности несуществующие? Сказать, что чужой труд, чужое умение себе приписал? Вот я и принес эти стержни. Вари их встык в свободное от работы время. Вот тебе пачка электродов сверх нормы.

Т о р ь к а. Не надо электродов. Я не стану ничего варить. Есть другой выход.

З е м ц о в. Какой же?

Т о р ь к а. Отпустите меня из бригады. Я хочу быть механизатором. И никем другим.

З е м ц о в (после паузы). Сначала надо стать рабочим. Не по листку учета кадров, а по сути своей, Торька, по нутру. Пока ты еще не стал таким рабочим, а значит, рано решать, какая профессия будет для тебя главной. Я вот с шестнадцати лет главной профессией считал море с минного тральщика процеживать. Шесть лет цедил, пока последнюю мину не выловили.

Т о р ь к а. Так то была война!

З е м ц о в. Положим, не все шесть лет война была. И не о войне сейчас речь, а о труде. Профессию бульдозериста, профессию на стройке почетную, у Сашки Будылева на подхвате не изучают. Это несерьезно. В напарники он, может, тебе и годится, а вот в наставники — нет.

Т о р ь к а. Так как же мне ее изучать, профессию эту?

З е м ц о в. С мая объявят новый набор на курсы механизаторов. С отрывом от производства. Зачислять будут только по рекомендациям. Мне Сергей Платоныч говорил. А тут, понимаешь, эта шпага…

Т о р ь к а (с отчаянием). Но я же никогда не сумею сварить эти стержни так, как их Гордиенко варит! У него же международный класс!

З е м ц о в. Вот испортишь с полсотни или больше пар, тогда и скажешь: не получается, не сумею. Можно будет и поверить. А пока — рано… Вопросы есть?..

Т о р ь к а (резко). Да.

З е м ц о в. Выкладывай.

Т о р ь к а. Мне сказал один человек, что у Чамполи в Италии есть «Фиат», и дом в пять комнат, и все другое. Что он, как… куркуль. Вы хорошо знаете Чамполи, он ваш друг. Мне ведь неправду о нем сказали?

З е м ц о в. Чамполи тебе тоже знаком. Вот и спроси его сам…

* * *

Обычные для стройплощадки звуки. Они как фон. Резко же выделяются треск электросварки и звон отброшенных в сторону стержней. Неторопливые шаги по бетону. Шаги замирают.

Л у и д ж и. Алло, Торька! Бон джорно! Как…

Т о р ь к а. Плохо жизнь молодая, товарищ Луиджи, очень плохо. Вот видите — не получается ни черта. Варю, варю их — и все вкось.

Л у и д ж и. О, сварка встык, чтоб получился прямо, как это… корда — струна, да, струна — трудно, Торька. Я, когда учился, тоже много портил, за каждый портил — платил.

Т о р ь к а. Платили?

Л у и д ж и. Да-а. Вычет получал от хозяина, ну от шефа. Он на свой карман убыток не любил… Ты руку крепко держи, вот так, от плечо крепко. Давай мне.

Треск сварки.

Так… Еще так… Алле — готов!

Т о р ь к а. Здорово! Вы как Анисим, не хуже…

Л у и д ж и. Ты тоже будешь не хуже. Это трудный лезионэ… урок, ну, чтоб как струна, ровно…

Т о р ь к а. Товарищ Луиджи, вы назад в Италию уедете или у нас, в Советском Союзе, останетесь?

Л у и д ж и. Назад, в Италия, Торька.

Т о р ь к а. Разве у нас не лучше?

Л у и д ж и. Да. Но я хочу, чтобы в Италия тоже было хорошо. Тоже лучше… Это трудный лезионэ, Торька.

Т о р ь к а. А вот… вы только не обижайтесь, товарищ Луиджи. Вот говорят некоторые… у вас, например, у рабочего, и «Фиат» есть, и дом хороший, и платят вам прилично. Это правда?

Л у и д ж и (задумчиво). Правда, Торька. Есть… Пока работа есть…

Т о р ь к а. Я понял, товарищ Луиджи. Вот вы с Сергеем Платоновичем когда говорите, ну… как друзья, правда? Смеетесь, шутите. А я видел, вы вчера с шефом своим разговаривали — все совсем по-другому. Он ведь с вами не так, как, например, Горышин с Родионом Петровичем, хоть вы, по-нашему если считать, тоже бригадир. А он… как будто и вежливо очень разговаривает, даже с улыбкой, а сам…

Л у и д ж и. О, Торька! Ты, как этот ваш девчионка-геодезисто, хороший окулярэ имеешь. Глазасты, да? Хо-хо!.. Чамполи-мастер — это мой шеф нравится. Чамполи-коммунист, нет, очень не нравится. Мой руки делают его доход, пусть больше делают! А зачем голова Чамполи думает не только о монтаж? Э-э!.. И один день синьор Помидор может такое говорить: «Этот Чамполи слишком много думает, он… нет довольный, рибелье — нет покорный. Пусть он уходит, зачем нашей фирме коммунисты?..» А работы нет, Торька, — ничего нет. Вместо дом — небо, вместо хлеб — воздух. Все!.. Вот зима пройдет, и я буду уезжать домой.

Т о р ь к а. Домой? Почему? Разве ваша работа кончилась?

Л у и д ж и. Нет. Но шеф говорит: есть приказ, поедешь домой, так нужно фирме… Ничего, Торька, Чамполи уезжает, завод останется. Нельзя Чамполи отсюда увезти, так получается, да?

Т о р ь к а. Так, товарищ Луиджи!

Л у и д ж и. Потому и злится синьор Помидор, ха-ха-ха!.. Знаешь, Торька, когда самый первый ваш машина пойдет от конвейр завода, ты к нему подойди, постучи на копот пальцами. Вот так: тук-тук-тук! И скажи: бон джорно, Луиджи. Привет, товарищ… Ладно?

Т о р ь к а. Конечно, товарищ Луиджи!

Л у и д ж и. И еще — то слово скажи. Ты его не забывал?

Т о р ь к а. Нет, что вы! Фра-тер-нита! Братство!..

Музыка.

* * *

Звонок. Один, второй.

С а ш к а. Чего звонишь-то? Дверь открыта, жду ведь. Заходи, заходи, Торик… Ну, как квартирка? Я же говорил — люкс! А обстановочка?

Т о р ь к а. Да, много. И все, наверное, очень дорого стоит?

С а ш к а. Для себя ничего не дорого. Для дома, для семьи, так сказать. И все — на трудовые. Приехал-то я сюда после армии с одним чемоданчиком фанерным. Шильце-мыльце, пара портянок да подштанники с завязочками. Вот так, Торик.

Т о р ь к а. А на пианино кто у вас играет?

С а ш к а. Пока соседская пацанка. Ну а там видно будет. Жена-то у меня в больнице.

Т о р ь к а. В больнице? Что с ней?

С а ш к а. То, что надо! (Смеется, хлопает Торьку по плечу.) У Сашки Бульдозера все с опережением графика, все сроки, как всегда, перекрываю — привычка! Под Новый год женился, а к Восьмому марта жену с роддома уже привезу. Ха-ха-ха! Народит мне пианистку какую на бандуре этой бренькать… Пошли, Торик, на кухню. Сообразим, чего пожевать, жрать охота.

Т о р ь к а. Давай я картошку почищу.

С а ш к а. Картошку? Ну ее! Не ем я эту картошку.

Т о р ь к а. Почему? Картошку все любят. Жареную.

С а ш к а. Так уж и все!.. Эх, Торик, я той картохи переел столько, что норму, на жизнь мне отпущенную, считай, успел умять года за три.

Т о р ь к а. Как так?

С а ш к а. А так. Батя мой с фронта вернулся в сорок третьем. С культяхой вместо ноги. Меня, значит, вскорости на свет произвел. Потом братана и двух сестренок. А годы какие были? Колхоз не колхоз — беда одна. Пахать-сеять надо, а мужики все — кто калеченый, как батя, кто старый, кто хворый… Батя с ходу, как пришел, на трактор сел. Потом меня, лет с десяти, в науку к себе принял. Трактор — слезы одни, весь по болтикам собранный, ходит-качается. По восемнадцать часов батя с него не слезал. Иной раз, бывало, скажет: посплю часок, а ты, Сашка, давай шуруй рычагами. А у меня ноги до педалей не достают, стоя правил тем трактором…

Т о р ь к а. Я… не знал об этом…

С а ш к а. Давай, Торик, за те годы горькие примем по сто грамм.

Т о р ь к а. Нет, Саша, я не буду! Не надо.

С а ш к а. Да самую малость, ну грамм пятьдесят. По-итальянски это будет «большой коньяк», а по-нашему — самый манюсенький… Да я и себе, Торик, только так, с устатку, для здоровья. Кто пьет, бухариков разных, я не уважаю. Ненадежный это народ, несамостоятельный.

Т о р ь к а. Твой отец жив сейчас?

С а ш к а. Не, помер. В пятьдесят девятом. Только в жизнь по-хорошему входить стали, а он помер. Жалко.

Т о р ь к а. Еще бы…

С а ш к а. И братан помер. Два годика ему всего сравнялось, и какая-то глотошная болезнь, значит, извела. Хороший братан был, на тебя, думаю, похожий вырос бы. Жалко… Да, был бы жив батя мой, приехал бы ко мне, поглядел квартирку эту, какая, значит, у сына его жизнь достаточная. Не зря, выходит, с трактора сутками не слазил… Давай, Торик…

Т о р ь к а. Не могу я. Не лезет это в меня.

С а ш к а. Да на донышке всего-то. Давай, за жизнь нашу хорошую…

* * *

Шум проливного дождя. Капли бьют в оконное стекло.

Г о л о с  Т о р ь к и. «Дорогой дедушка! У нас уже совсем весна. Тепло, и лед в водохранилище протаял весь. А в лесу подснежников полно. Только вот последнюю неделю дожди зарядили. Вокруг котлованов автозавода, как озеро, стоит, куда ни глянь — везде вода. У меня все в полном порядке, даже сварка стыковая начала понемногу получаться. Если удастся сварить в струну, то пришлю тебе бандеролью. Остаюсь твой внук Торька…».

* * *

Музыкальное вступление прерывается настойчивыми зуммерами. Щелкает клавиша.

Г о л о с  д и с п е т ч е р а. Командный пункт, кабинет главного инженера, диспетчер Ионова… Сейчас… (Слышно, как переключает аппарат.) Сергей Платонович, вас с северного участка, Разумовский.

Г о р ы ш и н. Да, я слушаю вас. Добрый вечер… Не очень добрый, говорите?.. Льет словно из ведра? Это я слышу. Как уровень воды?.. Ползет вверх?.. Я понимаю, что дождевая вода смешивается с талой, понимаю… Но-но-но! Паника в голосе — это совершенно ни к чему! На всех угрожающих участках продолжать наращивать гребень котлованов, круглые сутки… Да, продолжать круглосуточное дежурство бульдозеров! Докладывайте мне о положении дел каждые два часа. Всего вам доброго…

Т о р ь к а. Сергей Платонович, к вам можно?

Г о р ы ш и н. Торий? Входи, будь другом! Ты что здесь в такой поздний час?

Т о р ь к а. Сегодня мы в две смены — аврал… Сергей Платонович, мне Земцов говорил, что с мая набор будет. На курсы механизаторов…

Д и с п е т ч е р. Прорвался все-таки? Ну и настойчивый!.. К вам тут группа рабочих пришла, Сергей Платонович. Итальянцы, прямо со стройплощадки. Время позднее, я никак не дозвонюсь до отдела обслуживания насчет переводчицы. Правда, один из них немного объясняется по-русски.

Г о р ы ш и н. Приглашайте. И кофе, пожалуйста, всем. Двойной.

Диспетчер. Ясно… Входите, синьоры! Аванти!

Звуки шагов, смущенное покашливание; чувствуется, что в кабинет вошло несколько человек.

Д ж у н и о. Здравствуйте, компаньо Горишин!..

Г о р ы ш и н. Рад видеть вас, синьоры!

Нестройный гул голосов в ответ.

Располагайтесь, прошу вас.

Д ж у н и о. Спасибо…

Г о р ы ш и н. Чувствую, у вас какое-то важное дело?

Д ж у н и о. Есть один дело… О-о! Брависсимо! Кофе! После такой совсем мокрый холодный день — горячий, толстый кофе, о-о!

Т о р ь к а. Почему толстый?

Д ж у н и о. Двойной — значит, толстый… Дело у нас, компаньо Горишин, немножко трудный. Мы все операйо… Рабочие. Я — Джунио Париджини. Нас просили заканчивать плиточный пол в цехе раньше срок, который был на договоре. Вы просил, правильно?

Г о р ы ш и н. Правильно.

Д ж у н и о. Мы вот — Дзангарини, Савелло, я и другой — тоже работали и все делали еще быстрей, чем вы просили. На три день быстрей!

Г о р ы ш и н. Я знаю об этом. Большое спасибо! Уверен, что обусловленная дополнительным договором оплата уже произведена.

Д ж у н и о. Но, компаньо Горишин! Мы же делали быстрей на три день, правильно? И просим, чтобы…

Г о р ы ш и н. Говорите, говорите, я постараюсь все, что можно…

Д ж у н и о. Мы видели: когда ваш рабочие делают работу хорошо и быстро, тогда на большой бумаге красивыми буквами пишут их фамилия и такой лист висит потом в цехе, чтоб все смотрели на него и читали. Это называется…

Т о р ь к а (громко, почти кричит). «Молния»! Он же про «молнию» говорит, Сергей Платонович!

Д ж у н и о. Верно, это называется «фульменэ» — «мольния».

Г о л о с а  и т а л ь я н с к и х  р а б о ч и х. Си, Джунио!.. Фульменэ!.. — Уна мольния!..

Д ж у н и о. Да, мы просим, синьор Горишин, сделать нам один мольния. Можно? Вот тут все фамилия…

* * *

Тревожно нарастающая музыка. Порывы ветра и шум дождя постепенно вытесняют ее. Шлепающие по жидкой грязи торопливые шаги.

Т о р ь к а. Эй, друг! Бульдозер Будылева не знаешь, где стоит?

Г о л о с  в  о т в е т. На северном участке где-то. В такой тьме не найдешь его, там световую линию порвало ветром!

Т о р ь к а. Ничего, найду!

Снова шлепанье шагов, удары дождевых струй и свист ветра. Вступает музыка, отрывочно, как бы подчеркивая напряженность обстановки. Кто-то бежит.

С а ш к а. Эй, кто там?! Эй! Куда пошел, сундук?!

Т о р ь к а. Саша! Да я тебя ищу! Сказали, ты в самом конце котлована работаешь. Заплутался я тут в темноте, да еще дождь хлещет.

С а ш к а. Айда быстрей, свидание не состоится!

Т о р ь к а. Что с тобой, Саша? Знаешь, Горышин обещал меня на курсы…

С а ш к а. На том свете тебе курсы будут! Вода прорвалась! Давай быстрей отсюда!

Т о р ь к а. Где прорвалась?!

С а ш к а. Тебе что, пальцем показать? Под моим хаз-булатом железным уже рыбу ловить можно.

Т о р ь к а. Кто там остался?!

С а ш к а. Никто, дураков нет. Пошли-пошли. Пока не рвануло сюда.

Т о р ь к а. Но я же слышу — мотор работает!

С а ш к а. Тебе не все равно, как он уйдет под воду: с выключенным мотором или с работающим?

Т о р ь к а. Сашка! Но ведь, наверное, можно успеть нарастить гребень, удержать воду!

С а ш к а. А ежели кругом прорвало, что ты удержишь?! В случае чего котлован потом насосами откачают, а нас, утопнутых, чем откачаешь? Вода, она ж на десять метров выше дна котлована! Сообрази, чего будет, когда все это сюда ахнет!

Т о р ь к а. Кругом не могло прорвать! Здесь самое низкое место. Пусти!

С а ш к а. Ты что, глупый? Это же хана верная! На хрена мне жену с ходу вдовой делать?!

Т о р ь к а. Пусти, говорю! Не хочешь — я сам тогда!

С а ш к а. Торик! Сто-ой! Назад! Назад, То-орик!..

Слышны быстро удаляющиеся шаги. Потом резко, со скрежетом и хлюпаньем всхрапывает бульдозер.

Пропадет парень! Ни за грош пропадет, гори все синим пламенем! Чего делать, чего делать? То-ори-ик! Эге-гей! Одни остались, хана!..

Скрежет работающего бульдозера. Шум бегущей воды, порывы ветра. Потом — торопливый набор телефонного диска.

Алло… Алло!.. Спите там, что ли?!.. Я еще не так тебе заору! Вода прорвала на моем участке!.. Будылев!.. Будылев, говорю! Тебе, может, еще номер паспорта сказать?! Звони главному диспетчеру! Гоните бульдозеры! Пацан у меня пропадает!.. Не твое дело, какой пацан!.. Ну, братан мой! Гони, говорю, быстрей бульдозеры, мать твою!..

Снова удары ветра с дождем и лязг работающего на максимуме бульдозера.

Т о р ь к а. Ну, еще! Еще разок!.. Куда же ты?! Давай вперед!.. (С отчаянием.) Давай, не одни мы тут! Не может быть такого, чтоб одни! Нам бы немного продержаться, пока другие подойдут!.. Подойдут же! Ну!.. Ну! Не одни мы!.. Никто нас не оставит!..

Музыка.

С а ш к а (сквозь прерывающееся дыхание). Торик!.. Да стой же! Пусти, я сам!.. Ну ладно, давай вместе! Вот я те дам пихаться! Я те дам — «уйди»!.. Не туда ведешь! Левее бери, левее! По-ошла-а!.. Не дрейфь, Торик, все будет как в кино! И сто грамм из розовых пальчиков!..

Нож бульдозера глухо ударяет в землю; надрывающийся рев мотора.

Т о р ь к а (испуганно). Он сползает, Сашка! Ползет! Держи-и!

С а ш к а. Я ему, гаду, сползу!.. Не подведи, хаз-булат, не подведи, родимый! Жми на землю — и дело пойдет! Нам же жить надо! Верно, Торик? Жить надо-о-о!

Издалека, сквозь завывание непогоды, прорезывается гул моторов.

Т о р ь к а. Сашка! Бульдозеры идут! Слышишь — бульдозеры!.. Я ж говорил: не одни мы тут! Не одни!.. Фратернита! Фратернита-а-а!!

Тишина.

* * *

Долгая пауза, полная тишина. Потом, как бы исподволь, негромко проступают звуки весеннего леса.

З е м ц о в. Кому букет такой красивый насобирал?

Т о р ь к а. Да так… одному товарищу.

З е м ц о в (с сомнением). Товарищу, значит?

Т о р ь к а. Ага… (Озорно.) Товарищу Констанции Бонасье.

З е м ц о в. Это что, из итальянских специалистов кто-то?

Т о р ь к а. Не. Не итальянских. Это подданная французского короля Людовика. Семнадцатый век.

З е м ц о в. А-а… Семнадцатый век, как и шпага? Ну-ну, ясно… А вообще-то скрытный ты парень, Торька.

Т о р ь к а. Я не скрытный.

З е м ц о в. Привести доказательства?

Т о р ь к а. Верба магистра?

З е м ц о в. Оно самое. Это ты в котлован воду не пустил?

Т о р ь к а. Нет, Будылев.

З е м ц о в. Ложная скромность — не лучше нахальства, между прочим.

Т о р ь к а. Воду удержал Будылев. Все видели.

З е м ц о в. Кто первый прорвавшийся ручей удержал, тот, считай, и всю воду остановил.

Т о р ь к а. Вы же не знаете, как было!

З е м ц о в. Будылев знает.

Т о р ь к а. Будылев знает.

З е м ц о в. Вот он и рассказал мне. Все честь по чести… Стройка наша такая, Торька: будешь пеной — выплеснет через край, очистится от тебя. Рано или поздно выплеснет… Автозавод поднять не просто, но это — лишь полдела. Надо, чтобы и люди рядом с ним в тот же рост поднялись, Чтоб каждый своего имени был достоин.

Т о р ь к а. Как это?

З е м ц о в. Ну вот какое у тебя имя?

Т о р ь к а (помедлив). Вилеторий.

З е м ц о в. Так что оно означает? Может, ты опять мне про застрельщиков расскажешь, которые впереди войска идут и противника подначивают?

Т о р ь к а. А что?

З е м ц о в. То самое… Тот, кто имя тебе выбирал, в древней истории не шибко разбирался. Он сам историю делал. Новейшую.

Т о р ь к а. Откуда вы знаете, кто мне имя выбирал?

З е м ц о в. А вот и знаю… Деду твоему письмо написал. И ответ получил. Хорошее имя тебе дед придумал, ответственное. Его, брат, носить, как орден, надо, а не бормотать — «латинское». Ви-ле-торий — Владимир Ильич Ленин творец Октябрьской революции… Хороший, видать, у тебя дед, ты ему пиши почаще. И подписывайся в полную силу.

Т о р ь к а. Как — в полную силу?

З е м ц о в. А так: «Остаюсь твой внук — рабочий Вилеторий Родионов!»

Андрей Кучаев

«СЛЕПАЯ ПОСАДКА»

Действующие лица и голоса:

Он

Она

Бывший военный летчик

Командир корабля

Второй пилот

Бортинженер

Бортрадист

Штурман

Пассажиры

Шум аэропорта. Гул голосов. Отдаленный звенящий рокот реактивных двигателей.

Г о л о с  д е ж у р н о г о  д и с п е т ч е р а. Объявляется посадка на самолет, следующий рейсом сто третьим, пассажиров просят пройти на перрон для посадки в самолет. Повторяю…

О н а. Мне пора…

О н. Погоди еще немного.

О н а. Мы через двадцать минут будем опять вместе.

О н. Мы всегда будем вместе.

О н а. Молчи.

О н. Дай, я тебя поцелую.

О н а. Ты с ума сошел! На нас смотрят!

О н. Пусть смотрят.

О н а. Словно мы расстаемся… Будто кто-то из нас улетает.

О н. Далеко и надолго… да?

О н а. Нет!

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Может быть, хватит? И пожалуйста — бортпроводница! Чего же удивляться, если больных людей по суткам заставляют ждать самолета!

О н а. Вот видишь… Пусти. Пока!

О н. До свидания на борту.

Г о л о с  д е ж у р н о г о  д и с п е т ч е р а. Повторяю. Объявляется посадка на самолет…

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Удивляюсь я нынешней молодежи, как быстро у них все получается. Не успели познакомиться — уже целуются.

О н. Время высоких скоростей. Кстати, почему вы себя-то причисляете к старикам?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Почему? По жизненному опыту. Ясно?

О н. Ясно. Закрыли тему.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Ты не сердись на меня, друг. Сколько тебе лет?

О н. Двадцать восемь.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. А мне тридцать четыре. Мы почти ровесники, а я уже десять лет пенсию получаю, понял? По инвалидности.

О н. А что так?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Да вот так… Не важно.

О н. И теперь вы на весь мир сердиты?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Да нет. У меня боли в голове — жуть. Повышенное внутричерепное давление — так врачи говорят. Здорово они понимают во всем, а вот только сделать ничего не могут. К профессору лечу. А что толку?

О н. Пойдемте. Есть и хорошие врачи. Вам помогут.

Голоса пассажиров:

— Да уж насиделись мы тут. На своих двоих скорее доберешься.

— Господи твоя воля, царица небесная, чтобы я еще когда-нибудь…

— Да что ты, бабуся! Самолет — удобная вещь. Я на поездах больше не езжу. Забыл.

— Не боитесь?

— Чего же бояться? Поезд скорее с рельс сойдет.

— Вот только бы не откладывали…

— А это уж не от них зависит — погода.

— Знаем! Всюду непорядки! Не объясняйте, пожалуйста.

О н а. Товарищи, приготовьте билеты и посадочные талоны.

— Товарищ бортпроводник!

— Вот тут пассажир беременный.

О н а. Господи, зачем же она летит?

— Говорит, что без мужа рожать не будет…

Оживление среди пассажиров.

О н а. Осторожнее, проходите на передние места. Там вам будет удобнее.

Оживление.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Ну вот. Веду к вам вашего возлюбленного.

О н а. Билет приготовьте.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Пожалуйста, билет, только краснеть-то зачем?

О н. Проходи, проходи, друг.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Постойте… Я подожду, пожалуй… Я потом. Хорошо?

О н а. Не задерживайте, пожалуйста, товарищ, проходите.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. А я не могу если!

О н. Чего вы не можете?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Войти в него… не могу.

О н а. Тогда отойдите в сторону. Ваш билет?

О н. Сейчас. Где-то здесь он был…

О н а. Ты меня любишь?

О н. Да. Очень. Где же все-таки билет?

О н а. Правда очень?

О н. Правда очень… Ага. Вот он!

О н а. Проходите. Я тебя тоже… Очень.

— Давайте, давайте, товарищи, не задерживайте.

О н а. Товарищи, садитесь на свободные места.

— А к окошку можно?

О н а. Пожалуйста.

Музыка.

О н. Все… Кончилась командировка. И эти два дня тоже кончились. Неужели кончились? А может, их и не было? Как во сне. Разве мог я предполагать, что все будет вот так: встретились, и я уже не могу без нее… Даже представить себе не могу, что могло не быть этой встречи… Да, банально… Средние фильмы, средние книги, средние пьесы, бродячий сюжет. Согласен. Все вечные сюжеты — бродячие сюжеты, я не виноват, что кроме прекрасных книг и пьес существуют средние… Ромео и Джульетта. Тоже вечный сюжет. А у нас? Что изменилось для меня? Все! Все… Есть ее жизнь, которая стала моей жизнью. Ее детство, ее семья, родители, которые баловали ее или держали в строгости, недостатки, достоинства, ее глаза, голос, ее будущее, она сама — все это составляет теперь и мою жизнь. Да. Моя жизнь стала больше, чем до сих пор. Я вчера нес ее на руках по берегу, она так держала меня за шею, что я понял: я никогда ее не уроню. Моя любовь — это нести ее всю жизнь и не уронить. Милая, милая, будь счастлива со мной…

Гул моторов становится слышнее.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Не возражаете, если я сяду рядом?

О н. Пожалуйста.

Сплошной гул реактивных двигателей. Оба разговаривают громко до тех пор, пока гул не прекращается.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Кажется, скоро взлетаем. Знаете, пока не взлетим, я не поверю.

О н. Да?! Почему вы не хотели садиться?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Да так. Я сам летал раньше. А теперь — пассажир. Все равно не поймете.

О н. Почему же?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Я, между прочим, вас давно приметил. И вас и ее, нашу бортпроводницу. Вы ведь познакомились здесь, в порту?

О н. Ну и что?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Да ничего. Отложили рейс на двое суток, так вы от скуки…

О н. Друг, я тебя прошу…

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Знаем, ладно. Ага, взлетаем.

О н а. Здравствуйте, товарищи пассажиры. Сообщаю краткие сведения о полете. Наш самолет ведет экипаж отдельной авиагруппы, командир корабля — Виктор Кочергин. Высота полета — восемь тысяч метров, скорость в полете — восемьсот пятьдесят километров в час. Во время взлета и посадки просьба всем застегнуть привязные ремни. Курить можно с согласия соседей, когда погаснет световое табло. Пепельницы находятся в подлокотниках ваших кресел. Желаю вам приятного полета.

Г о л о с а  п а с с а ж и р о в. Ну что там? Еще не взлетели?

— Вроде еще трясет.

— Выруливаем.

— Уже разбег берет!

— Летим!

— Господи помилуй!

О н а (после паузы). Ну, как ты тут? Я сейчас уйду ненадолго, только доложу командиру, а когда вернусь, посажу тебя в задний салон. Там никого нет. Мы будем вдвоем, здорово?

О н. Конечно, здорово!

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Собираетесь покинуть меня?

О н. Зато выспитесь…

Гул моторов постепенно стихает.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Я вам про себя почти все рассказал. И вам рассказал, что я инвалид? Что мне тридцать четыре года? Рассказал?

О н. Рассказали.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. В этом вся моя биография.

О н. Как же вы… В общем, как это произошло, что вы… стали инвалидом? Ведь не с этого началась ваша биография?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Авария! Ах да! Я забыл вам сказать. Я бывший военный летчик. Летал на самолете «ИЛ-28». Знаете такой? А впрочем, откуда вы можете знать! Вы ведь сами не летчик?

О н. Нет.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. А я был летчиком. Честно говоря, мне кажется, что и сейчас… что и всегда я летчик. И знаете, что еще: мне кажется, что всем видно со стороны, что я пилот. Только так, временно болен. Да. Я и вам сразу не сказал про это, потому что думал: чего же говорить? И так все ясно.

О н. Что же с вами все-таки произошло?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Садились однажды… У нас с правой ноги… С шасси правого то есть!.. А! Вы все равно не поймете! В общем, наломали дров. С тех пор… Короче: позвонок треснул и с головой что-то. А сами-то вы кем работаете?

О н. Я инженер по технике безопасности. Наполовину — медик, наполовину — техник. Забота о людях, короче.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Чего-то я не понимаю.

О н. Это долго рассказывать.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. А вы расскажите. Мне интересно.

О н. Вот, например, автомобиль…

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Или самолет!

О н. Нет, я говорю — автомобиль. Он вас может и отвезти куда угодно и может убить вас выхлопными газами.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Только вы-то тут при чем?

О н. Мы защищаем людей от созданной ими техники, грубо говоря.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. А зачем вы летали в Н-ск?

О н. На один объект. Его работа связана с угрозой здоровью тех, кто на нем работает.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Это как же? Зачем же строят такие объекты?

О н. А зачем строят самолеты?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Смотря какие. Военные — чтобы воевать, а пассажирские — чтобы перевозить людей.

О н. Тогда как же с вашим случаем? Я имею в виду аварию.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Мало ли что. Это почти как на войне. Все бывает.

О н. Однако летают.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Конечно.

О н. То-то и оно.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Что вы мне голову морочите? Вы объясните!

О н. Просто если польза превышает возможные случайные потери, то стоит рисковать. Понимаете? Всеобщее благо, оно же выше блага отдельных людей или группы людей. Ясно?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Почти. (Пауза.) Ну и что вы там выяснили? Зачем вас посылали, если уже известно, что он вредный, этот объект?

О н. Это уже вопрос служебный, к тому же вы ничего все равно не поймете.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Не доверяете? Мне? Военному летчику? Не доверяете?

О н. Бывшему, кажется так?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Ну и черт с вами. «Бывшему».

О н. Не волнуйтесь. Вам вредно волноваться. (Тихо.) Вы поймите: объект важного государственного значения.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Ну и что?

О н. То! Я на все сто инженер. Решение вот в этом портфеле!

Гул моторов слышен сильнее.

О н а. Товарищ командир корабля, в пассажирском салоне все нормально. Докладывает бортпроводница Еремина…

К о м а н д и р  к о р а б л я. Слушай, там у тебя беременная женщина летит, ты присмотри за ней, мало ли что. Им в последнее время понравилось рожать в воздухе, эдак километров десять высоты их вполне устраивает.

Б о р т и н ж е н е р. Зачем ей смотреть, товарищ командир, у нас на борту своя акушерка имеется. Правда, штурман? Расскажи, как ты помогал принимать ребенка, когда в Риге работал.

Ш т у р м а н. Братцы, чтоб я еще раз в такое дело влез — скорее выскочу за борт.

Б о р т и н ж е н е р. Наша проводница, наверное, не знает, как это было. Расскажи, штурман!

Ш т у р м а н. Отстань.

Б о р т и н ж е н е р. Ребята, тогда я расскажу. Летит он штурманом на «ИЛ-14», и вдруг она начинает рожать. Мужчины в ужасе кинулись в хвост. Женщины в панике стали визжать. Роженица кричит благим матом, а штурман наш крика не любит, вскочил — как раз вовремя подоспел. Так что акушерка есть, товарищ командир.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Ну, значит, все в порядке. Товарищ бортрадист, после окончания служебной связи запросите диспетчера, что там у них на полосе. Был толчок.

Б о р т и н ж е н е р. Есть. Значит, мне не показалось.

Гул моторов стихает.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Кстати, вам не показалось, будто при взлете у нас правое колесо как-то стукнуло? И вроде захлопало что-то? Не показалось?

О н (сухо). Нет, не показалось.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. А мне показалось.

О н. Как ваша голова?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Ну вот! Только я о ней забыл, так он напоминает! Нет, точно что-то стукнуло под правой плоскостью, чтоб мне пропасть.

О н. Да ну вас!

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. А ты знаешь, что бывает?

О н. Ну летим же?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Ты знаешь, как бывает?

О н. Хватит вам каркать. Тут вон беременная женщина летит.

О н а. Пойдем! А то он тут все твердит: «Что-то стукнуло, где-то затрещало».

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Точно стукнуло! Я чувствую мозжечком. Я сам летал на «ИЛ-28», только вам откуда знать, как я на нем летал! А зашлепать так могла рваная резина, ясно? Взлететь мало — надо приземлиться.

О н а. Товарищ, не волнуйтесь понапрасну. Лучше поспите. Завтрак будет через сорок минут. (Ему.) Пошли. Там никого нет.

Гул моторов.

Б о р т и н ж е н е р. Так что у нашего радиста сегодня боевое крещение. Первый самостоятельный полет.

К о м а н д и р  к о р а б л я. У него первый, у меня последний…

Б о р т и н ж е н е р. Что, медицина?

К о м а н д и р  к о р а б л я. Да. Давайте о чем-нибудь повеселее.

Б о р т р а д и с т. Товарищ командир, земля сообщает, что…

К о м а н д и р  к о р а б л я. Что?!

Б о р т р а д и с т. …резина с правых шасси осталась на взлетной полосе.

Б о р т и н ж е н е р. Что я говорил! Был толчок! И не выбоина это была!

К о м а н д и р  к о р а б л я. Спокойно! Я тоже предполагал, но зачем спешить?

В т о р о й  п и л о т. Как же быть, товарищ командир? Ведь это значит, что…

К о м а н д и р  к о р а б л я. Товарищ второй пилот, не делайте преждевременных выводов.

Ш т у р м а н (пропел). «Я ехала домой…». Песня такая…

Б о р т и н ж е н е р. Штурман, ты бы пошел проведать беременного пассажира.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Итак, похоже, правая нога у нас разута.

Б о р т и н ж е н е р. Может быть, не до конца. Может, там осталось что-нибудь, хоть на одном из четырех колес. Из четырех калош, так сказать.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Радист, запросите подробности.

Б о р т р а д и с т. Есть.

Б о р т и н ж е н е р. Если только одно колесо разуто — остальные выдержат. Расчет тут простой. Нагрузка возрастет на каждое оставшееся колесо в полтора раза, а запас прочности у них солидный…

В т о р о й  п и л о т (нервно). Это теория. А толчки? А вибрация?

Б о р т и н ж е н е р. А если с крыши упадет черепица?

Б о р т р а д и с т. Диспетчер сообщает, что на полосе найдены остатки резины со всех колес правого шасси.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Тогда дело хуже.

В т о р о й  п и л о т. Вот вам ваша теория!

Б о р т и н ж е н е р. А чем черт не шутит. Если в момент приземления нагрузить две неповрежденные точки: левое шасси и носовое — можно и так сесть без эксцессов.

В т о р о й  п и л о т. Если бы да кабы! А потом вся тяжесть на третью, кронштейн вспарывает бетон, и если мы не взрываемся тут же, то, перевернувшись раза четыре, десятью секундами позже!

Б о р т и н ж е н е р. Смотря как вести самолет при посадке.

Б о р т р а д и с т. Диспетчер запрашивает — что мы собираемся делать? Садиться здесь или в порту назначения?

К о м а н д и р  к о р а б л я. Скажи, что мы сообщим это через пять минут.

Б о р т р а д и с т. Есть.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Так. Ну что ж. Хоть это и не совсем по инструкции, но я хочу знать мнение экипажа. Высказывайтесь, товарищи. Вы, товарищ второй пилот.

В т о р о й  п и л о т (нервно). Конечно, там, в аэропорту назначения. Зачем торопиться? И вообще — пусть они проверят! Пусть проверят!

К о м а н д и р  к о р а б л я. Ясно. Вы, товарищ бортинженер?

Б о р т и н ж е н е р. Там. Там более оснащенный аэродром, лучше полосы, лучше подходы, там успеют подготовиться, в конце концов. Пожарных и санитарных машин больше и так далее.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Ясно. И убедительно. Штурман?

Ш т у р м а н. Здесь. Чем скорей, тем лучше. Чего тянуть? Или пан, или пропал. Горючее можно вылить, остатки выработать. Аэродром здесь отличный. Полоса хорошая. Метеоусловия хоть куда. А какие они будут там, кто знает? «Я ехала домой…».

К о м а н д и р  к о р а б л я. Убедительно, хотя и пессимистично. Что скажет бортрадист?

Б о р т р а д и с т. А что я скажу? Я не специалист. И опыта у меня мало. Только лучше там… Все-таки несколько часов.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Тоже ясно — в общих чертах. Итак, передавайте решение командира корабля: летим в аэропорт назначения. Просим эшелон и маршрут оставить прежними.

Б о р т р а д и с т. Есть.

Ш т у р м а н. А чего они дадут, эти несколько часов? По мне — лучше сразу. За что боролись, на то и напоролись. Это — пословица.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Отставить пессимизм.

Б о р т и н ж е н е р. Тем более что меня жена ждет сегодня вечером. Я телеграфировал.

Гул моторов стихает. Музыка.

К о м а н д и р  к о р а б л я. «Отставить пессимизм» — так, кажется, я сказал… А сам-то я спокоен? Даже более чем спокоен. Наверное, опыт все-таки существует… Полетный опыт. А помимо полетного опыта есть еще и жизненный опыт… Много чего повидал, испытал… Так просто не растеряюсь. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! Надо еще подержаться за что-нибудь деревянное. В кабине нет ничего деревянного. Выходит, могу сглазить… Ерунда. Шутки в сторону… А из чего, собственно, складывается мой жизненный опыт? Откуда у меня такая уверенность в себе? Давай считать. В училище раз парашют долго не раскрывался. Раскрылся у самой земли. Перелом обеих ног, я летел камнем, твердил про себя: врешь, врешь, врешь, сяду. Сел. На войне два раза горел. Сбили как-то, попал в плен. Бежал. Потом врачи сказали: отлетался. Все… Ходил по комиссиям, убеждал, доказывал. Врешь, годен! Годен! Ничего, убедил. И вот — ерундовая авария. Глупость. Врешь! Меня невозможно сглазить. Нет, я не то чтобы везучий, просто я умею драться. Выучился… Трагическая случайность? Нет-нет. Это для некролога, а я живой. Живой. Точка!

Музыка смолкает.

О н а. Как прилетим, я сейчас же домой, посмотрю на своих и после сразу же встретимся? Ты тоже зайдешь на минуточку домой — и потом встретимся. Да?

О н. Конечно.

О н а. Мы знакомы всего два дня, а мне кажется — всю жизнь.

Пауза.

О чем ты думаешь?

О н. Не знаю. О том, что люблю тебя.

О н а. А тебе хочется скорей домой?

О н. Да, никогда еще я так не рвался из командировки.

О н а. Тебя кто-нибудь ждет?

О н. Да, конечно.

О н а (изменившимся голосом). Кто же?

О н. Люди.

О н а. А я думала, что…

О н. Что?

О н а. Ничего. Я думала, что тебе не хочется расставаться со мной.

О н. Откуда ты взяла, что мы расстанемся?

О н а. Мне с тобой даже ненадолго не хочется расставаться. Ты знаешь, я боюсь, жизнь такая короткая, что я не успею насмотреться на тебя.

О н. Что ты… Жизнь огромна. В ней хватит места и для любви, и для работы, и для других людей… Ты ведь не знаешь, зачем я ездил в командировку, и не знаешь, почему я так рвусь назад.

О н а. Объясни.

О н. Это долго. Потом.

О н а. Мне надо идти.

О н. Погоди.

О н а. Я на работе, пусти.

Гул голосов пассажиров.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Почему есть так долго не дают?

О н а. Мы летим всего сорок минут.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Ну так воды минеральной, что ли… Есть действительно не хочется еще.

О н а. Сейчас принесу.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. И газет, газет, пожалуйста.

О н а. Хорошо.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Постойте. Послушайте.

О н а. Что?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Подойдите поближе.

О н а. Я вас слушаю.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Вы извините меня, пожалуйста. Я там шутил… около автобуса и вообще… Целуйтесь на здоровье.

О н а. Пустяки.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. И никакие не пустяки, а если пустяки, то нечего и целоваться.

О н а. Вы не так меня поняли, сейчас я принесу воду и газеты.

Музыка.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Если бы она знала, как у меня болит голова. Никто этого не знает, кроме меня… А со стороны, наверное, противно смотреть: брюзга и скандалист. Кому до меня какое дело, а так я вроде напоминаю о себе. Стыдно? Стыдно. Ну и ладно… У них свои дела. Заняты друг другом… Завидуешь? Завидую. Ведь и я мог бы и работать, и любить, и целоваться не хуже их. А тут еще… Нет-нет. Этого не может быть! Ведь есть, в конце концов, теория вероятности! И все же, кажется, это произошло. Или пойти спросить у пилотов? Просто спросить: скажите честно, ребята, что у вас там хлопало под правой плоскостью при взлете?

Музыка смолкает. Гул моторов.

О н а. Товарищ командир корабля, завтракать.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Что? А, это вы. Конечно, конечно. Очень хорошо. Что, товарищи, позавтракаем?

Б о р т и н ж е н е р. У меня сейчас просто волчий аппетит. Быка бы съел. Никогда не хотел так есть!

Ш т у р м а н. Аппетит приходит во время еды…

В т о р о й  п и л о т. Я не хочу.

Б о р т р а д и с т. А я бы выпил чего-нибудь. У вас там кофе или сок?

О н а. Сок.

Б о р т р а д и с т. Сок, если можно.

О н а. Я сейчас.

Пауза.

Прошу, товарищи!

К о м а н д и р  к о р а б л я. Спасибо.

О н а. Вам сок?

Б о р т и н ж е н е р. Благодарю.

Б о р т р а д и с т. Спасибо!

К о м а н д и р  к о р а б л я. Знаете, красавица, такое дело — тут вышла одна пустяковина, но могут быть небольшие осложнения. Вы должны приготовиться… Если среди пассажиров есть слабонервные или еще что…

О н а. Я все поняла. Разрешите идти?

К о м а н д и р  к о р а б л я. Идите.

Гул моторов стихает. Музыка.

О н а. Что же это? О чем я подумала в первую минуту? Страшно сказать. О нем. Не о том, что, может быть, не увижу папу с мамой, а о том, что он может… что с ним может… Нет, лучше не думать об этом. Любит он меня так же, как я его люблю? А вдруг — нет? Ну и пусть. Я буду с ним. Рядом.

Музыка смолкает.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Вот видите, девушка, выпил боржому — и сразу голова прошла. Честное слово. И настроение прекрасное.

О н а. Очень рада за вас.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. И чувствую себя человеком. Не хуже других. Знаете, я ведь тоже умею целоваться. Честное слово.

О н а. Я рада за вашу жену.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Я холост.

О н а. Что же это вы?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Так. Не хочу быть обузой. Вот прилетим, схожу к профессору, вылечусь и женюсь. Отобью вас у вашего кавалера.

О н а. Я ведь легкомысленная. Все может быть.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Я же говорил! (Тише.) Вы чем-то взволнованы? Что произошло? А? Честно только. Они вам что-нибудь сказали? Я ведь чувствую — что-то не так…

О н а. Что вы! Ничего не произошло.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Значит, мне показалось?

О н а. Конечно. Поспите.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Я же говорю — был толчок. Только что это хлопало?

О н а. Вам показалось.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Я действительно посплю, пожалуй.

Музыка.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Девчонка! Она хочет меня обмануть! Меня, пилота! Все правильно. Мои предположения подтвердились. Влип вторично. Вот уж не думал. Даже смешно. А может быть, это даже лучше? Раз — и готово! Теперь-то уж наверняка рассыплюсь. И не будет больше никакой боли, не будет накипать злость на себя, и не будет зависти к другим, здоровым, влюбленным. Только бы поскорей. И спать. Спать.

О н. Что с тобой? Почему у тебя такие… глаза?

О н а. Какие?

О н. Серьезные.

О н а. Я думаю.

О н. О чем?

О н а. Так… О нас.

О н. Тогда у тебя должны быть веселые и счастливые глаза!

Пауза. Музыка смолкает.

О н а. Ты знаешь, я должна сказать тебе одну вещь…

О н. Говори.

О н а. Ты слушаешь?

О н. Да.

О н а. Я тебе должна сказать очень важную вещь.

О н. Говори важную.

О н а. Возможно, что наш самолет так и не сможет приземлиться.

О н. И мы будем всю жизнь летать? Так это же прекрасно! Представляешь: мы здесь состаримся вместе. Вот в этих креслах. Здесь вырастут наши дети. Они будут летчиками…

О н а. Я не шучу.

О н. Я тоже.

О н а. У нас повреждено правое шасси. С колес сорвало резину.

О н. И что будет?

О н а. Не знаю.

О н. Можно посадить на брюхо. Я читал про такие случаи.

О н а. Нет. У нас слишком тяжелый самолет.

О н. И ты… Все это тебе сказали там, в кабине?

О н а. Да.

О н. Чепуха.

О н а. Нет. Это очень серьезно.

О н. И никто этого не знает, кроме экипажа?

О н а. Нет.

Музыка.

О н. Так. Это надо спокойно и серьезно обдумать. Не сможем сесть? Ерунда! Современный самолет, великолепная техника, на земле — тоже. Техника? Разве это все? Нет. Люди, люди. А если?.. Нет, это невозможно. Как же тогда содержимое вот этого портфеля? Оно не должно погибнуть. И я тоже. Без меня это ведь еще очень мало значит. Нет, не быть этому.

О н а. Он сразу стал таким чужим. Он даже не видит меня. Неужели он так испугался? А я? Если честно? Нет. Только вначале чуть-чуть. А почему? Ведь я же жуткая трусиха. Ага! Знаю почему. Из-за него. Сейчас все мои мысли о нем. А он? Неужели он только о себе сейчас думает, неужели только страх? Не может быть! Нет.

Музыка смолкает. Гул моторов слышнее.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Как настроение, товарищ бортинженер? Что-то вы сегодня задумчивы больно.

Б о р т и н ж е н е р. Вспомнил фразу из одной книжки. Читал недавно. Там буддийского монаха спрашивают: «Что самое ценное на свете?» А он отвечает: «Дохлая кошка, потому что ей цены нет».

К о м а н д и р  к о р а б л я. Дохлой-то? Точно нет. Прав монах. Нет ни цены, ни пользы, если кошка дохлая. Смерть — это глупость, бортинженер. Какая ей цена?

Б о р т и н ж е н е р. У меня жена — врач. Когда наша дочка была совсем крохой, она сказала однажды: «Мама, ты никогда не умрешь, потому что ты — врач». Смешно, да?

К о м а н д и р  к о р а б л я. Нет. Хорошо.

Б о р т и н ж е н е р. А я сейчас подумал, что можно сказать: мы никогда не умрем, потому что мы летчики!

Ш т у р м а н. Не понял.

Б о р т и н ж е н е р. Я хочу сказать, что человек живет еще в своем деле, в своей работе, поэтому от него обязательно что-то остается. Даже когда он сам уходит. Совсем.

Ш т у р м а н. Высокие слова. Ваша дочка хотела сказать совсем другое.

Б о р т и н ж е н е р. Моя дочь — философ. Вся в меня…

В т о р о й  п и л о т. В детстве я верил, что никогда не умру. А когда стал взрослым, и у меня однажды случился гнойный аппендицит, и я чуть не умер, я очень испугался. Ничего, кроме испуга.

К о м а н д и р  к о р а б л я. И сейчас ничего, кроме испуга, товарищ второй пилот?

В т о р о й  п и л о т (нервно). Я не верю, что случится… катастрофа. Я не верю!

Ш т у р м а н. Впал в детство.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Да. А у меня последний рейс. Налетался. Врачи прогоняют на пенсию. Думал, буду теперь жить, для внука, для детей. А вот сейчас подумал иначе. Устроюсь работать на земле, в аэропорту!

Б о р т р а д и с т. Я не могу примириться с мыслью, что меня не будет. Мне вот сейчас показалось… Я не знаю, можно ли это сказать?

Ш т у р м а н. Сейчас ты все можешь говорить.

Б о р т р а д и с т. Мне показалось, что если все-таки будет… это… то все, возможно, погибнут, кроме меня. Ну, искалечусь там, не сильно… Но буду жить. Потому что я, в сущности, еще… очень мало жил. А если все-таки это случится со мной, то жаль, что…

Б о р т и н ж е н е р. Ну, смелее! Смелее!

Б о р т р а д и с т. Что я ничего еще в жизни не сделал и… никого, в общем, не успел полюбить.

Б о р т и н ж е н е р. Все еще успеешь. Успеешь.

Ш т у р м а н. Кому что… «Я встретил девушку — полумесяцем бровь». А я всю жизнь был холостяком и умру холостяком. Но если останусь жив — возьму парня на воспитание. Из детдома. Это я сейчас решил. Только все это чепуха. Философия. Фи-ло-софия…

Б о р т и н ж е н е р. Вот пожалуйста, раскололся штурман. Не лучше ли своего, а, товарищ штурман?

Гул моторов стихает.

О н. Ты где была так долго?

О н а. Я на работе…

О н. У меня есть одно срочное дело. И ты должна мне помочь.

О н а. Говори.

О н. Я должен передать на землю одну телеграмму, или радиограмму, как это у вас называется.

О н а. Вряд ли это возможно.

О н. Но это очень важно!

О н а. Для кого?

О н. Для меня. И для других. Теперь это стало очень важно.

О н а. Дело в том, что запрещаются любые разговоры с землей, кроме служебных.

О н. Считай, что это самый важный из всех служебный разговор.

О н а. Постой, ты можешь мне ответить на один вопрос?

О н. Да, конечно.

О н а. Ты меня любишь?

О н. Ты же знаешь.

О н а. Нет.

О н. Да, люблю.

О н а. Ты боишься?

О н. Чего?

О н а. Ты знаешь, о чем я.

О н. Это не должно произойти.

О н а. Значит, боишься?

О н. Я не имею права погибнуть. Не имею права.

О н а. Все. Вопросов больше не будет. О чем ты хочешь говорить с землей? Я попробую доложить командиру.

О н. Что с тобой?

О н а. Ничего. Говори. У меня мало времени.

О н. Я тебе уже говорил про свою командировку. Но не все.

О н а. Лучше ты напиши текст радиограммы. У меня есть еще дела. Извини.

О н. Постой…

О н а. Пусти!

О н. Постой!

Гул моторов, потом он стихает.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Товарищ бортпроводник!

О н а. Да?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Подойдите на минуту.

О н а. Слушаю вас. Что-нибудь случилось?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Послушайте, эта беременная женщина все что-то охает, хнычет. Нельзя ее куда-нибудь пересадить?

О н а. Там впереди ей удобней.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. А в хвосте удобней вам? Не правда ли? Тем более что там такая компания?

О н а. Хорошо, я пересажу ее в хвост. Все?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Все.

О н а. Не волнуйтесь. Все будет хорошо.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Постойте!

О н а. Да?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Вот, возьмите… Дарю.

О н а. Спасибо, мне не нужно никаких подарков.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Это не подарок. Это талисман. Он приносит счастье. Вот. Видите? Вы ведь летаете — это опасная работа. А он приносит счастье в воздухе. Я его один раз забыл — и погорел на всю жизнь! Может быть, вам он поможет больше.

О н а. Что это такое?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Мне подарил его один старый летчик. Плексигласовая кукла. Выточена из осколка фонаря самолета, который разбился, а пилоту удалось спастись, одному! Мне он уже не нужен. Я ведь больше не летаю. А вам пригодится. Берите.

О н а. А сейчас он вам, вы считаете, не нужен?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Да берите же, если дают.

О н а. Спасибо. Оставьте себе!

Пауза. Музыка.

Господи, как я одинока сейчас… Я думала, вот он, тот человек, для которого я буду всем в жизни, как и он для меня. Ничего — только он и я. И вот он думает сейчас только о себе или о ком-то еще на земле. Я ему и не нужна вовсе. Никому я не нужна… А мои родители… они даже не знают, что со мной, что мне угрожает, они спокойны, они далеко. А я совсем, совсем одна. Никому не нужна… (С усмешкой.) Кроме этого с больной головой…

О н. Куда же она пропала? Это надо срочно передать. Ну-ка, я перечитаю еще раз. Может быть, еще короче. Так… «Директору института номер такой-то. Схема защиты мною доработана и проверена на месте. Схема и текстовой материал на шестидесяти страницах в портфеле…». Все. Весь вопрос в том, что останется от меня и портфеля… Во всяком случае, они будут искать. Если не портфель, то решение. Не разыгрывал же я их в такую минуту.

Музыка смолкает.

О н а. Ну что, написал?

О н. Прочти, все понятно?

О н а. Меня это не касается.

О н. Я прошу.

О н а. Хорошо. «Директору института»… (Тихо читает.) И ты сразу подумал о телеграмме?

О н. Да. Обязательно передай. От этого зависит жизнь людей.

О н а. Послушай…

О н. Что?

О н а. Ты можешь меня простить?

О н. За что?

О н а. Ну… в общем, за то, что я… стала сомневаться…

О н. В чем?

О н а. В ком… В тебе. Прощаешь?

О н. Глупая.

О н а. Я бегу. Я быстро.

Гул моторов.

О н а. Товарищ командир…

К о м а н д и р  к о р а б л я. Да.

О н а. Разрешите радиограмму на землю?

К о м а н д и р  к о р а б л я. Это еще что за депеша?

О н а. Очень важно, товарищ командир!

К о м а н д и р  к о р а б л я. Что, никак, хотите попрощаться с родителями?

О н а. Нет.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Тогда что же?..

О н а. Это не от меня.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Кому же это приспичило? Или этот человек уже знает?

О н а. Да. Я ему сказала.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Радиограмму не разрешаю. А о вашем поступке поговорим на земле.

О н а. Товарищ командир, радиограмма служебная… от нее зависят здоровье и жизнь, может быть, многих людей!

К о м а н д и р  к о р а б л я. И все-таки разрешения дать я не могу.

Гул моторов стихает.

Г о л о с а. Ничего удивительного: она же в таком положении, естественно, плохо переносит.

— И рискнула лететь.

— Откуда вы знаете? Может, у нее не скоро еще!

— Этого никто, кроме нее самой, знать не может.

— А когда узнает, будет уже поздно.

— Она нас, так сказать, перед фактом поставит. Они всегда так: неожиданно.

— Что вы понимаете, мужчины.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Товарищ бортпроводник! Можно вас?

О н а. Иду. Сейчас я пересажу ее в хвост. Не волнуйтесь.

Ж е н щ и н а. Вы не беспокойтесь… Я себя прекрасно чувствую.

О н а. Пойдемте, пойдемте, там вам будет спокойнее.

Ж е н щ и н а. Спасибо… Извините, я вам причиняю столько хлопот.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Да по мне — пусть остается.

О н а. Ничего, там ей будет лучше.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Я прошу вас, возьмите талисман. Я ведь все-таки больной.

О н а. Спасибо, мне не нужно.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Вы нарочно хотите меня разозлить? Чтобы я нервничал?

О н а. Смешной вы. Давайте вашу куклу.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Сами вы кукла. С этой штукой человек один спасся. Один из всех!

О н а. Ну спасибо.

О н. Передадут радиограмму?

О н а. Нет. Нельзя. Инструкция. Ты очень расстроился? Я еще попрошу командира, хочешь?

О н. Ты им прочла текст?

О н а. Нет, но я сказала, что это очень важно.

О н. Они бы разрешили, если бы все знали. Надо что-то делать. Я не могу просто сидеть и ждать.

О н а. Ты веришь, что может произойти?..

О н. Не должно. Этого не может быть!

О н а. Разве это от нас зависит? От тебя?

О н. Впрямую, конечно, не зависит, но и сидеть сейчас сложа руки я не могу. Не могу равнодушно ждать. Хотя бы эта радиограмма. Она должна быть передана, и ты должна мне помочь.

О н а. Я все сделаю… Неужели ты сейчас не думаешь…

О н. О чем?

О н а. …о нас?

О н. Думаю. Я сейчас скажу глупость, которую не должен бы говорить инженер. Мне кажется, что если бы мы все, от экипажа до вот этой женщины, которую ты привела, все захотели бы по-настоящему, чтобы все кончилось хорошо, то все бы и кончилось хорошо!

О н а. Все и кончится хорошо.

О н. Почему?

О н а. Потому что я люблю тебя. Вот, возьми…

О н. Что это?

О н а. Кукла. Поиграй пока. А экипаж у нас самый лучший в Союзе.

О н. Это что, талисман, что ли? Тогда пусть лучше у тебя останется.

О н а. Ну-ка бери и не разговаривай, а для твоего портфеля я принесу сейчас пустой термос. Они у нас из железа, крепкие и несгораемые. Завинти туда свой портфель, «драгоценный ты мой человек».

О н. Ты — золото. Я люблю тебя больше всех на свете. Если можешь, узнай что-нибудь у пилотов. Только поконкретнее. Хорошо?

О н а. Ага. Я так рада!

О н. Рада?

О н а. Ну да! Рада, что мы вместе и что ты ничего не боишься. Я теперь могу опереться на тебя — больше мне не на кого. Ты у меня один. Правда? Я вообще-то сильная, но и мне кто-то нужен. Я ведь женщина все-таки, правда?

О н. Правда. Ну ступай, милая моя женщина.

О н а. Побегу.

Гул моторов.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Ну как, у нас не стало одним пассажиром больше?

О н а. Пока нет.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Среди пассажиров нет врача? Вы не спрашивали?

О н а. Есть. Но он не совсем врач. Он наполовину — медик, наполовину — инженер.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Это уже нечто… Хотя я надеюсь, что обойдется до земли.

О н а. До земли?

К о м а н д и р  к о р а б л я. Да. До земли. А если нет — тоже не беда. Я думаю, справитесь. Штурмана пришлем. (Смеется.)

О н а. Я не знаю, что лучше…

К о м а н д и р  к о р а б л я. Говорите!

О н а. Лучше ли будет, если у нас прибавится один пассажир, или лучше ему не появляться.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Это еще почему?

О н а. Вы знаете.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Ну-ка отставить такие разговоры! Главное — спокойствие. Ну-ну, выше нос!

О н а. Постараюсь.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Ступайте к пассажирам. И вот что: вы знаете, задний салон в нашем самолете — самое безопасное место. Переведите туда женщин, детей и больных перед посадкой.

О н а. Хорошо.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Мужчин помоложе — ближе к середине. Инструкцию знаете: экипаж покидает самолет в последнюю очередь.

О н а. Есть.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Действуйте.

О н а. Товарищ командир…

К о м а н д и р  к о р а б л я. Слушаю.

О н а. Там есть один пассажир… Который радиограмму хотел передать. У него важные документы в портфеле, бумаги…

В т о р о й  п и л о т. Хотел бы я посмотреть на этот портфель после посадки.

О н а. Я положу бумаги из портфеля в пустой термос и запечатаю, разрешите?

К о м а н д и р  к о р а б л я. Это очень важно?

О н а. Он говорит, что от этих документов и от него самого зависят жизнь и здоровье многих людей.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Разрешаю. Посадите его тоже в хвост.

О н а. Это я и хотела спросить. Разрешите идти?

К о м а н д и р  к о р а б л я. Идите.

Пауза.

В т о р о й  п и л о т. Это ее хахаль. Она с ним все два дня вертелась. А теперь вот в хвост. Заботится о голубке́!

Б о р т р а д и с т. Замолчите. Кто дал вам право?

Б о р т и н ж е н е р. А может, товарищ второй пилот сам в хвост просится?

Ш т у р м а н. К бабам. Самое место!

К о м а н д и р  к о р а б л я. Отставить разговоры.

Б о р т р а д и с т. Не дает мне покоя радиограмма, которую он хотел дать, тот инженер.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Запрещаются всякие переговоры с землей, кроме служебных. Не все еще ясно товарищу бортрадисту?

Б о р т р а д и с т. Все, товарищ командир.

Гул моторов затихает.

О н а. Товарищ пассажир! Проснитесь!

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Я не пассажир, а пилот. Бывший, но пилот. Вот так! Или нет… скоро я буду бывшим пассажиром. Это лучше, чем быть бывшим пилотом. Спокойнее.

О н а. Я прошу вас перейти в задний салон.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Это еще зачем?

О н а. Для правильной центровки. Скоро посадка.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. А другого никого нельзя? Там ведь эта… Я боюсь… Да ну ее! Еще начнет рожать. Кого-нибудь другого…

О н а. Я вас прошу.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. А, все равно. Туда так туда. Пошли. Вот тут и вы как раз. Мы снова соседи. Я не напрашивался — это вот она.

О н. Очень рад.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Ну, это, положим…

О н (негромко). Ты же хотела, чтобы мы побыли вдвоем, нас здесь уже четверо. Даже почти пятеро.

О н а (негромко). Так приказал командир.

О н. Не понял.

О н а. Здесь самое безопасное место.

О н. А я? Почему я здесь?

О н а. Не ты. Твой портфель и ты.

О н. Ты соображаешь, что ты говоришь?!

О н а. Не кричи.

О н. Ну-ка выйдем.

О н а. Я не понимаю, почему ты так рассердился?

О н. Посмотри, в салоне есть женщины, дети! Ты понимаешь? В первую очередь в хвост нужно пересадить их, а не меня!

О н а. Но ведь твой портфель, он без тебя…

О н. А ты?

О н а. Что — я?

О н. Ты ведь не пойдешь в «безопасное» местечко. Ты будешь с ними! Будешь им улыбаться, кормить их мятными конфетами…

О н а. Это моя работа.

О н. А моя работа — спасать свою шкуру, да?

О н а. Я думаю, что…

О н. Неправда. Ты думала не об этом! Я тебе небезразличен, а они безразличны. Пусть я уцелею, а они…

О н а. Не смей! Не смей! Как ты мог…

Звук пощечины, плач.

О н. За что она меня ударила?

Пауза.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. За дело.

О н. Откуда вы знаете? Вы что, слышали?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Откуда? Когда меня перевели в задний салон, якобы для правильной центровки, я уже все понимал и все слышал. «Самое безопасное место»! Вполне понятно, что туда переводят беременную женщину, контуженного летчика, еще каких-то женщин. Но почему там вполне здоровый инженер по технике безопасности? Согласитесь, я мог задать себе такой вопрос и следить за ходом событий. Потому я и слышал ваш последний разговор.

О н. Подслушивали?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. «Подслушивали». Когда меня туда перевели, я думал: ну и черт со мной и со всеми нами! По крайней мере голова не будет болеть. Не такое уж безопасное место — хвост. Короче, все мне было безразлично. Кроме, может быть, вот этой девочки, стюардессы, которая перевела своего любимого в хвост. А теперь… теперь мне стало стыдно! Стыдно за нас обоих. За ваши жестокие слова и за свое собственное малодушие.

О н. Да-да. Я знаю, что делать.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Вы? Разве вы имеете отношение к авиации?

О н. Сейчас мы все к ней имеем отношение. Я иду в кабину к экипажу.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Любопытное совпадение. Я собираюсь именно туда сам.

О н. Идемте. Вы мне поможете.

Гул моторов.

Б о р т р а д и с т. Диспетчер запрашивает, где будем садиться.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Как — где? В аэропорту назначения. Они же должны были подготовиться.

Б о р т р а д и с т. У них испортились метеоусловия, ухудшилась видимость. Сильный боковой ветер. Они предлагают запасные аэродромы.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Но там же не готовы нас встретить! Нет. Пусть выводят по приборам.

В т о р о й  п и л о т. Вам говорили, вам говорили!

К о м а н д и р  к о р а б л я. Я принимаю решение садиться в аэропорту назначения.

Б о р т р а д и с т. Передаю.

Б о р т и н ж е н е р. Разумно.

В т о р о й  п и л о т. Разумно? Это безумие! Безумие!

Б о р т и н ж е н е р. А выход?

В т о р о й  п и л о т. Из такого положения не может быть выхода!

К о м а н д и р  к о р а б л я. А из вас — пилота.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Разрешите, товарищи!

Ш т у р м а н. Нельзя. Вам русским языком говорят — нельзя.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Я — бывший военный летчик.

К о м а н д и р  к о р а б л я. На каком самолете вы летали?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. На разных. Последнее время — на «ИЛ-28».

К о м а н д и р  к о р а б л я. Знаю эту машину.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Я могу дать совет. Ценный совет.

В т о р о й  п и л о т. Тоже еще советчик выискался.

Ш т у р м а н. Во всяком случае, от него толку будет больше, чем от тебя.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Я потерпел аварию при аналогичных обстоятельствах.

В т о р о й  п и л о т. Откуда вы знаете, что у нас за обстановка?

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Я пилот.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Достаточно. Мы вас слушаем.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Для такой тяжелой машины посадка на брюхо невозможна. Надо сажать на две точки. И так держать, пока скорость не упадет хотя бы вдвое.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Я придерживаюсь того же мнения. А вы, товарищ, тоже пришли с советами? Вы тоже летчик?

О н. Нет. Я инженер.

Ш т у р м а н. Тот самый. Наверное, насчет радиограммы.

Б о р т и н ж е н е р. Вы уверены в эффективности своего решения?

О н. Да, уверен.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Товарищ бортрадист, если передача радиограммы не нарушит режима служебной связи, разрешаю передачу.

Б о р т р а д и с т. Есть!

В т о р о й  п и л о т. Я снимаю с себя всякую ответственность за то, что здесь происходит! Вы обязаны действовать по инструкции. Вы не имеете права! Я… Я!..

Б о р т и н ж е н е р. Сядете сами, может быть, за штурвал?

К о м а н д и р  к о р а б л я. Не сядет. Я его отстраняю от полета.

В т о р о й  п и л о т. Вы меня отстраните лучше своей властью командира от того, что произойдет и происходит по вашей вине! Что же вы? Я не хочу погибать из-за вашей глупости, не хочу! И не буду! Пустите меня! Я сейчас сам сообщу! Всем сообщу! Пустите меня! А когда прилетим, я вам покажу! А если только это случится, вы ответите! Все! Все ответите!

Б о р т и н ж е н е р. Истерика.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Товарищ второй пилот! Останьтесь в кабине! Выходить в салон в таком виде запрещаю. Встаньте там!

В т о р о й  п и л о т. А, плевать мне на все! Плевать! Мне теперь на всех плевать! Снимаю с себя всякую ответственность.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Тихо! Товарищ бывший военный летчик, сядьте на место второго пилота.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Я не знаю этой машины.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Садитесь. Не люблю, когда рядом пустое место.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Есть.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Прошу всех — максимум внимания. Посторонние разговоры запрещаю. Заходим на посадку.

О н а. Внимание, товарищи пассажиры, наш самолет совершает посадку. Просьба не курить и застегнуть привязные ремни. Просьба всем оставаться на своих местах до полной остановки двигателей. Температура за бортом одиннадцать градусов. Всего хорошего, благодарю за внимание.

Гул моторов тише. Музыка.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Когда самолет садится, ночью или при очень плохой видимости, говорят, что он совершает «слепую посадку». На самом деле она не слепая. Люди на земле по приборам внимательно следят за самолетом. Люди на земле осторожно и уверенно помогают людям в воздухе. Нужно только, чтобы те, кто в самолете, хотели вернуться на землю. Иногда — чтобы очень хотели.

Гул моторов слышнее.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Прошли дальний привод.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Высота? Курс?

Ш т у р м а н. Курс — сто сорок, высота — сто пятьдесят.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Проходим ближнюю приводную…

Ш т у р м а н. Курс — сто сорок. Высота — сто.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Похоже, нас тут ждут. Одни заходим.

Ш т у р м а н. Курс — сто сорок ноль пять. Высота — девяносто.

Гул моторов сильнее.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Главное — завалить на нос и налево… Боковой ветер, черт его возьми. Только бы у них толковый диспетчер посадки оказался… Полоса!

В т о р о й  п и л о т. Все! Конец!

Б о р т и н ж е н е р. Заткнитесь!

К о м а н д и р  к о р а б л я. Молчать!

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Сейчас будем касаться бетона… Раз, два, три… Есть!

Гул моторов нарастает.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Тормозные парашюты!

Б о р т р а д и с т. Катим!

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Еще немного, хоть чуть-чуть погасить скорость! Ого, у них и пожарные машины наготове.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Не потребуются.

Б о р т и н ж е н е р. Начали пахать. Ничего, теперь не перевернет.

Б о р т р а д и с т. Порядок!

К о м а н д и р  к о р а б л я. Запросите аварийные трапы на полосу. Приехали.

Гул моторов внезапно обрывается. Тишина.

Б ы в ш и й  в о е н н ы й  л е т ч и к. Мне второй раз повезло. Командир посадил так, словно всю жизнь сажал на две точки.

Б о р т и н ж е н е р. Товарищ командир, все в порядке. Можно покидать самолет. Товарищ командир! Вы слышите? А? Товарищ командир!

К о м а н д и р  к о р а б л я. Слышу. Просто хочу попрощаться с самолетом. Как-никак — последний полет. Знаете, бортинженер, так бы и сидел здесь всю жизнь.

Б о р т и н ж е н е р. Главные опасности позади, но возможны случайности. Здесь опасно оставаться, товарищ командир.

К о м а н д и р  к о р а б л я. Какие там случайности! Жить вообще опасно, товарищ бортинженер. Важно только не бояться опасностей, тогда стоит жить и имеет смысл бороться.

Музыка.

О н а. Ты что здесь делаешь?

О н. Жду тебя.

О н а. А это что? Что у тебя с руками?

О н. Пустяки. Там надо было помочь при выгрузке.

О н а. Больно?

О н. Нет. Обидно.

О н а. Почему?

О н. Я не смогу взять тебя на руки и донести до машины, которую за мной прислали.

О н а. Какая машина! Скорее пойдем в медпункт!

О н. А все-таки я донесу тебя!

О н а. Сумасшедший! Пусти! Да что ты делаешь!

Музыка.

Андрей Вейцлер

ЗАСАДА

Действующие лица и голоса:

Елисеев

Крюков

Вой метели. Негромко и осторожно стучит рация. Потом тревожный, неясный шорох. Визг тормозов машины. Неясные голоса. Треск взламываемой двери. Выстрел. Затем наступает тишина зимнего утра. Механическая кукушка отсчитывает часы.

К р ю к о в. Что может быть приятнее чая из самовара? После трудов праведных чашечку-другую. Мечта! А вы чего сахарок-то не берете? Сергей Петрович? С сахаром оно приятней.

Е л и с е е в. Привык, Борис Нилович.

К р ю к о в. Что за привычка — в сладости себе отказывать? Жизнь нас не балует. Так хоть сами себя маленько побалуем. А потом, говорят, сахарок и на умственную деятельность влияет. Или не так?

Е л и с е е в. Не знаю.

К р ю к о в (прихлебывая чай). Ну влияет или не влияет, а вкусно. Или вот с медом — тоже хорошо. Особенно если ты простыл… Хотя нет, тогда лучше малиновое варенье… Все насморки как рукой снимает. (После паузы.) Сергей Петрович, а вы чего хмурый? Вон утро-то какое! Мороз, солнышко светит. Нам-то ведь с вами в нашем возрасте надо каждому ясному денечку радоваться. На том свете солнышко не светит. Ничего… Ничего… Вот мы с вами гостя долгожданного встретим. То-то радости… (Неожиданно резко.) Не вставать! К окну не подходить! Вот так… Вот так вот… Вот так.

М ы с л и  Е л и с е е в а. Что же делать? Что же делать? Как… Неужели нет никакого выхода? Надо что-то делать! А я сижу и пью чай с этой сволочью. Но что я могу? Что могу? Глаз с меня не сводит. Неужели ничего? Ничего. Пока ничего. А потом? Что может измениться? Только время идет. Время… Время… Идет… Идет… И он, наверное, тоже уже идет сюда.

М ы с л и  К р ю к о в а. Не изменился… Хотя нет… нет… Постарел… И чуба нет… Увял чуб… Чай спокойно пьет. Спокойно ли? Оболочка просто… А внутри, наверное, все ходуном ходит. Выхода ищет… Только какой же здесь выход может быть? Куда ни кинь… Нет! Не найдет… Тут уж ему и товарищам капут окончательный.

К р ю к о в (примирительно). Мы же с вами договорились, Сергей Петрович, без приказу не вставать, лишних движений не делать… А вы нарушаете. Приходится мне голос на вас повышать. Что? Неужели по-хорошему нельзя? Ведь мы друг дружку, почитай, с двадцатого знаем. Ох, сколько воды утекло с тех пор… Все-таки снова мы с вами свиделись. Не ожидали встречи такой?

Е л и с е е в. Не ожидал.

К р ю к о в. Как говорится, гора с горой…

Е л и с е е в. Да. Это верно. Ушел ты от меня тогда, Крюков.

К р ю к о в. Тогда ушел, а сейчас пришел. (Засмеялся.) Здравствуйте. Вот он я! И, между прочим, не один сюда явился.

Е л и с е е в. Ну еще бы — одному тебе. Одному тебе у нас страшно. Вот ты с собой силу и привел. Чужую силу. Или, вернее, она тебя прихватила.

К р ю к о в. Значит, все-таки признаете германскую силу?

Е л и с е е в. Как же не признать? Второй год с ней воюем.

К р ю к о в. Ничего-ничего. Скоро и отдохнуть можно будет. Вот добьет на Волге-матушке фюрер большевичков, Сталинградом овладеет… тут и отдохнуть можно. «Капут» по-немецки называется.

Е л и с е е в. Смотри-ка, не забыл. Все еще большевиками нас называешь.

К р ю к о в. Господь с вами, Сергей Петрович, как же забыть? Это слово у меня заветное.

Е л и с е е в. Давно у фрицев служишь?

К р ю к о в. Сотрудничаю. Они — мне, я — им. Между прочим, я в политической полиции специалистом считаюсь.

Е л и с е е в. Это верно, специалист ты крупный.

К р ю к о в (спокойно). Ну как же? Ну как бы, к примеру, — я добавлю вам чайку? — гестапо без меня на вас вышло, Сергей Петрович? Я ведь когда вас в городе на улице увидел, не поверите, сердце от радости соловьем запело: «Батюшки мои, комиссар Елисеев!» Как родному обрадовался, честное слово. Если бы вы знали, как мне хотелось к вам броситься! А я себя сдержал… Все-таки я чайку вам налью еще…

Е л и с е е в. Ну, налей.

К р ю к о в. Сахарку, Сергей Петрович, не желаете? Я себе еще чашечку позволю… Конечно, может, жидкость, она лишняя для организма и вредна… Только не могу удержаться. Видно, кровь это во мне родительская играет. Раньше-то человек без чая не мог… Бывало, дед мой один целый самовар выдувал…

М ы с л и  Е л и с е е в а. Муха… Медленно ползет… Ползет еле-еле… Откуда зимой муха? Как все глупо. Неожиданно и глупо… Но кто мог предположить, что в этом городе появится Крюков? Откуда было знать? Ведь действительно последний раз в двадцатом встречались. Думал, давно сдох он где-нибудь за границей… А он вот где выполз… Узнал. Понимаю, все дело в сахаре… Почувствовала его и ожила… Муха… Прихлопнуть ее, что ли?.. Как же это я? Не заметил… Да нет, просто в голову не могло прийти. Я должен был узнать его тоже… Он-то меня не забыл… А я почему? Разве я мог забыть его? Куда же они прячутся на зиму? Спят… Мухи спят, как медведи… Значит, виноват? Виноват… И я обязан что-то сделать. Только что? Как?

К р ю к о в. Сергей Петрович, а Сергей Петрович. А почему я сдержался при нашей встрече? Потому что я человек крепкий. Вот так, не хвастаясь, скажу — крепкий. Целый год мы организацию вашу ищем. Везде капканы расставили. И ничего. Как в воду канули… а действия ваши вредные продолжаются. Уж на что шеф мой, полковник Брух, человек опытный, и у него руки опускаться начали. А тут я вас и встречаю. Можно сказать, лично. «Нет, думаю, не может комиссар Елисеев не быть с подпольем связанным…». Не ошибся? Молчите? А чего молчать? Факт. (После паузы.) Видимо, здорово я изменился, Сергей Петрович?

Е л и с е е в. Да. Полинял ты, Крюков, как-то. Полинял, понимаешь? Кажется, даже ростом поменьше сделался.

К р ю к о в. А вы-то сохранились. И осанка и все такое. Сохранились на свою беду, на радость мою. Вы тогда, на улице, на меня ноль внимания, Сергей Петрович. А я за вами — полное внимание. Оправдались надежды-то мои: рацию мы вашу накрыли. Вас, так сказать, с поличным взяли. Не ожидали? Верно? Вот только радист нам чуть всю обедню не испортил. Мы же не хотели вас совсем… Мы же хотели вас как? Совсем без шума взять. Все-таки городок небольшой. Соседи могут слухи ненужные разнести. А это ни к чему. Пускай уж все думать продолжают: мол, ничего такого не случилось с Никитиным Серафимом Петровичем. Может, и мне вас Серафимом называть прикажете? Говорят, некоторые очень к псевдонимам своим привыкают.

Е л и с е е в. Совсем без шума не вышло…

К р ю к о в. А что ж вы радуетесь? Чему вы радуетесь? Молодого парнишку на тот свет пришлось отправить. Неужели вам друга своего боевого не жалко? И зря, вот что главное. Ну что один выстрел? Люди теперь привычные. Внимания не обратили. Может, это патруль. А нам этот выстрел действительно полезным оказался.

Е л и с е е в. Долго мы еще будем чай здесь распивать?

К р ю к о в. Нет, не очень. Я понимаю вас, Сергей Петрович. Если бы вас кто другой брал, могли бы еще комедию поломать. «Я не я», мол, и так далее. А тут является за вами Крюков собственной персоной. И знает этот Крюков товарища Елисеева как облупленного. Тут, как говорится, к чему слова? Все я ведь давеча про гостя неспроста говорил.

Е л и с е е в. Какого гостя? Что ты несешь?

К р ю к о в. А разве вы не ждете гостя, Сергей Петрович?

Е л и с е е в. Нет, никого я не жду. Вообще в этом доме, кроме меня и радиста, никто не жил.

К р ю к о в. Ах так… Ну тогда пардон, Сергей Петрович. Пардон… Вот только чаек допью — и отправимся… Сейчас… сейчас… Конечно, тут дело ясное. Не терпится мужество свое вам показать. Героически молчать собираетесь. Я вас понимаю. (Засмеялся.) Только не удастся вам себя проявить, Сергей Петрович. Да и вопросов задавать вам не будем. Мы вас простенько, быстренько, без разговоров и даже без лишних мук повесим. Главная удача впереди у нас.

Е л и с е е в. Вот как?..

К р ю к о в. Она именно, Сергей Петрович. А будете вы молчать или нет, нам на это, извините, наплевать теперь.

Е л и с е е в. Чего же меня тут держите?

К р ю к о в. Хочу вместе с вами гостя встретить. Хочу уважение оказать.

Е л и с е е в. Опять.

К р ю к о в. Бросьте, Сергей Петрович. Радист нам перед смертью все рассказал.

Е л и с е е в. Врешь! Не мог Коля…

К р ю к о в. Во! Выходит-то, было что сказать Николаю вашему?

Е л и с е е в (презрительно). Пытали умирающего…

К р ю к о в. А вот и нет. Сам все сказал.

Е л и с е е в. Снова врешь.

К р ю к о в. Ошибаетесь, Сергей Петрович. Ошибаетесь. Он в бреду меня за вас принял. Ну, я и поговорил с радистом… Отпустил грехи.

Е л и с е е в. Сволочь ты… Сволочь.

К р ю к о в. Я все удивляюсь, как это радист меня за вас принял? Неужто похожи? Вот придет сюда товарищ Степан, у него спрошу. (Пауза.) Или неправду радист перед смертью сказал? Не ждете вы здесь человечка важного? И нет на свете никакого Степана?

Е л и с е е в. Бредил радист. Бред и есть бред.

К р ю к о в. А мы проверим. Проверим, посидим вместе с вами, почаевничаем. Смотришь — кто и заглянет. Добавить вам, Сергей Петрович? Дождемся, а уж тогда господин Брух сюда лично за вами пожалует.

М ы с л и  Е л и с е е в а. Снег за окном… Снег… Какой пошел снег. Просто сплошная белая стена… Валит и валит. Глушит все звуки. Как будто все под водой… Ужасное положение, отвратительное… Я теперь вроде приманки на крючке. Дом, конечно, окружен… В прихожей еще два гестаповца. Эх, Коля, Коля! Почему ты не умер молча? А почему я решил, что под водой спокойно?.. Спокойно… Значит, так: в лесу есть еще одна рация. Хорошо. Так… Видимо, они недавно начали следить за мной… Но в городе я встречался только с радистом. На этом их сведения и обрываются… А в детстве? Нырнешь и долго-долго плывешь под водой. Только все по-другому… Не белый, а желтый свет. И все время какой-то нарастающий шум в ушах. Просто кончился воздух в легких. Черт побери, если бы только на мне обрывались их сведения… Степан. Он действительно сегодня придет сюда… Неужели провал? Такой страшный провал! Рухнет труд стольких месяцев. Неужели я могу допустить… Просто сплошная белая стена… Какой пошел снег… Всего три шага… Три шага до окна. Если занавеска задернута — в дом входить нельзя. Но как ее задернуть? Как ее… Крюков… Крюков… Невыносимая беспомощность. Значит, что-то другое. Но что? Что другое-то? Что? Быстрее… быстрее… только без паники! (Кукует кукушка.) Он придет сюда через час. Он придет сюда через час, значит… У меня есть еще час…

М ы с л и  К р ю к о в а. Молчит… Время тянет. А для чего ему время? А вдруг у радиста действительно был просто бред? И нет и в помине никакого товарища Степана? Не пощадит тогда меня полковник Брух. Нет! Не бредил он тогда… Просто не в себе был… То-то Елисеев такой спокойный. Слишком даже. Думает. А я сейчас ему чайку предложу.

К р ю к о в. Сергей Петрович, я чайку вам добавлю.

Е л и с е е в. Добавь.

К р ю к о в. Вот, пожалуйста.

М ы с л и  К р ю к о в а. Странно, почему он согласился… Думает. А чего же он придумать сможет? Взяли мы их ночью, тихо… Только в радиста стрельнуть пришлось. Ну, да в этом ничего же ведь страшного нет. Тоже вроде предусмотрено. Если кто из соседей с ними связан? Специально из дома не увозили, оставили… Охрана скрытая. Чин чинарем. Нет! Клюнет… клюнет этот Степан. Ой, ноги-то как ноют! Господи! Всю ночь болели. Опять метель началась. Неспроста все это… Стоп! Стоп! А если у них знак какой условный имеется? Я ведь их конспирацию помню. И может, сумел Елисеев этот знак подать? Уйдет тогда? Это уж как пить дать. Из рук уйдет… А как разгадать? Хоть я с комиссара глаз не спускаю… Только все одно, он стреляный, гад. Радист шептал: «Десять ноль-ноль». Выходит, час всего и остался. Только бы не упустить. Только бы не упустить.

К р ю к о в. Зря вы, Сергей Петрович, брезгуете чайком, я еще вам добавлю. Аж до костей шибает — горячий какой. Меня ревматизм замучил, вот только кипятком и спасаюсь. А я заметил — вы хромаете. Раньше-то вы не хромали.

Е л и с е е в. Рана старая. Кость задета.

К р ю к о в. Выходит, с тех пор еще… Нехорошее дело. Это противно. И к дождю болит и к жаре ломит.

Е л и с е е в. Бывает.

К р ю к о в. Я вам средство одно могу посоветовать, Сергей Петрович… Проверенное.

Е л и с е е в. Дурака валять не надоело, Крюков?

К р ю к о в. Вот те на… Я с вами душевно, а вы? Между прочим, ревматизм я свой по вашей милости приобрел. Помните, в двадцатом году вы в Семеновку с отрядом нагрянули? Я тогда целых три дня у попадьи в погребе просидел. (Хохочет.) А там сыро было… холодно… Вот результат.

Е л и с е е в. Значит, у попадьи. Такая тихая старушка была. Не заглянули мы в погреб. Повезло тебе, Крюков.

К р ю к о в. Это верно… повезло. Я вообще удачливый. Повезло. Сколько раз от вас уходил. Правда, когда наша власть была, вы от меня тоже бегали. Это вам нынче не пофартило. Все правильно. Все верно. Сколько ж можно нам друг за дружкой бегать. Возраст не тот… Теперь все. Кончен бег.

Е л и с е е в. Считаешь, выиграл?

К р ю к о в. Да. А чего там? Просто дня своего я дождался. Вот так вот. Вы ведь тогда всех дружков моих… Враз! Ни одного не оставили. (После паузы.) Вот я о чем размышляю часто: как это вам узнать удалось, что мы в Семеновке затаились? Или иуда какой нашелся?

Е л и с е е в. Хорошо конспирация у нас была налажена.

К р ю к о в. А? Так конспирация? Вот, значит, как. Может, объясните, Сергей Петрович? Чего теперь скрывать! Дело давнее…

Е л и с е е в. Тем более вспоминать нечего. Так и так банде твоей крышка выходила.

К р ю к о в. Рано или поздно, что ли? Ах ты боже мой, боже мой! Спаси нас господь и помилуй.

Е л и с е е в. Не рано ли молиться начал, Крюков?

К р ю к о в. Чего же не помолиться? Я вот, может, за вашу душу помолиться хочу. Теперь многие люди в бога не верят. Молитвы забыли. О душе думать не хотят.

Е л и с е е в. Зато ты, атаман Крюков, душевный человек.

К р ю к о в. Смеетесь, Сергей Петрович. А ведь все зло-то из-за этого самого: войны, грабежи, пламя. Душу не лелеют. Грязнят душу.

Е л и с е е в. А ты?

К р ю к о в. Чего я? Я тоже душу погубил свою. Вот мы с вами немолодые люди уже вроде… Нам бы внуков растить. По хозяйству заниматься. А по воскресеньям вот так бы за самоварчиком беседовать мирно. Благодать, и только!

Е л и с е е в. Праведник, просто праведник.

К р ю к о в. Как предписано, жить надо. Как богом назначено. А мы землю делить начали. Кровью полили… Мы ведь земляки с вами, Сергей Петрович.

Е л и с е е в. Как же, помню! Здоровенная такая вывеска: «Нил Крюков. Торговля хлебом».

К р ю к о в. Папаша мой, царство ему небесное. Ох, господи!.. Давно городок наш покинуть изволили, Сергей Петрович?

Е л и с е е в. Оттуда воевать пошел.

К р ю к о в. Выходит, так все в нем и проживали?

Е л и с е е в. В нем.

К р ю к о в. Где я только не был за три года! Наверное, целое кругосветное путешествие совершил. А лучше городка нашего, истинное слово, не сыскать. Стамбулы там, Парижи… Это все стороной. А наш городок, не поверите, чуть ли не каждую ночь снится.

Е л и с е е в. Чувствительный ты, Борис Нилович!

К р ю к о в. А как же… Куда ни кинь — родина. Ох, господи! Сколько лет прошло. Изменился городишко наш?

Е л и с е е в. Не очень.

К р ю к о в. Мост через Тьмаку тот же?

Е л и с е е в. Нет. Новый построили.

К р ю к о в. Новый! Ух ты! С того моста рыбу хорошо ловить было. Помню, плотва жирная была. И окуньки попадались.

Е л и с е е в. Мы с ребятами у плотины рыбачили. Вот там действительно клюет!

К р ю к о в. Да что вы, Сергей Петрович, знаю я это место, там больше мелочь попадалась. А я с моста однажды вот такую щуку поймал. Поначалу думал — и не удержу.

М ы с л и  Е л и с е е в а. А если неожиданно ударить его табуреткой по голове? Нет, даже если мне это и удастся, на шум сбегутся другие. И тогда уже вообще никакого шанса. Шанса… А сейчас? Разве у меня есть хоть один шанс? Какой-нибудь, какой-нибудь? Сидеть и смотреть, как Степан попадет прямо в лапы полковнику Бруху? Нет, это невозможно! Обидно. До чего обидно… Шеф гестапо полковник Брух… Крюков сказал, что он собирается приехать сюда. Почти полгода мы охотимся за этим Брухом… К смерти его приговорили… И все время ускользает… Ускользает. А сегодня сам придет сюда… И я ничего не смогу… Неужели ничего? Не может быть! Так не бывает… Я должен что-то придумать. Но главное — это во что бы то ни стало предупредить Степана…

М ы с л и  К р ю к о в а. Идет времечко… Бежит, торопится. Полчаса осталось. Притворяется комиссар? А может, и вправду спокойный? Может, какой знак скрытно подал и спокойный теперь? Нет, нет… Не мог. Пальцем двинет — и то вижу… Ничего-ничего… явится сюда товарищ Степан. А у него документики важные, списки. Через них до всех доберемся. Ни одного не пропустим… А полковник Брух сам сюда пожаловать решил. Это чтоб, значит, перед начальством себя выставить… Привык боров жирный чужими руками жар загребать. Ничего-ничего… я свою долю упускать не собираюсь… Только бы комиссар чего не выкинул… Да что это я все «комиссар» да «комиссар»! Покойник он, а не комиссар…

К р ю к о в. А парк-то городской сохранился, Сергей Петрович?

Е л и с е е в. Еще больше стал.

К р ю к о в. Я туда с родителями моими оркестр духовой, бывало, слушать ходил в детстве. Помню, пошли мы однажды… Ну, конечно, как всегда, на передних местах сидели. А у меня лимон в кармане был… Как только оркестр играть начнет, я лимон выну — и есть его! Причем этак смачно, с гримасами так это ем его, ем его. Трубач уставится на меня, на лимон мой, а его слюна так и прошибает! (Смеется.) Пыхтит, а звука нет. Умора… Выдрал тогда меня папаша.

Е л и с е е в. Я тебя, Крюков, мальчишкой помню. Ты у себя на Алексеевской верховодил…

К р ю к о в. Это точно. И вы, Сергей Петрович, на своей улице тоже вроде командира были.

Е л и с е е в. Да, лупили мы вас отчаянно.

К р ю к о в. Не всегда, не всегда, Сергей Петрович… Случалось, и мы шпану фабричную поколачивали… Никогда не забуду… как раз под пасху было…

Е л и с е е в. Вон ты что вспомнил!.. Верно, подкараулили вы тогда нас… Засаду нам вроде устроили. Нас трое, а вас с десяток! Физиономии вы нам порядком попортили… Только, в конце концов, все-таки вам улепетывать пришлось. Струсили. Это не забыл, Крюков?

К р ю к о в. Детство, детство! Время золотое. Да… Никогда не вернется… А дом с колоннами на площади? Прямо перед собором? Сохранился?

Е л и с е е в. Дом, что ли, ваш?

К р ю к о в. Родительский.

Е л и с е е в. Стоит. В нем теперь школа.

К р ю к о в. Школа? Школа… Это хорошо. Это прекрасно даже. Я не против… Пусть ребятишки пользуются.

Е л и с е е в. Неужели не помнишь, Крюков?

К р ю к о в. Это о чем же?

Е л и с е е в. Как двадцать семей красноармейских из Пахомова в хлебном амбаре запер и сжег?! Много там было ребятишек!

К р ю к о в. Я, Сергей Петрович, в Пахомове не был. Честное слово, отсутствовал я тогда. Это все помощнички мои… Особенно Витька Бирюлин. Змей был!.. Только, конечно, все едино и на мою душу грех. Да что говорить, забыли Христа! А сейчас вот… Мне бы после разлуки дальней обнять землячка. Да поцеловать его троекратно. А мы опять же сидим и следим друг за дружкой по-волчьи. А ведь одна кровь у нас, Сергей Петрович. Русские же мы люди с вами.

Е л и с е е в. Ты, Крюков, фашист. А у фашистов национальности не бывает.

К р ю к о в. Ну нет! Уж Россию вы у меня из сердца не вынете. Вот она где… Я здесь родился и здесь умру…

Е л и с е е в. Вот с последним спорить не буду.

К р ю к о в. Пугаете?

Е л и с е е в. Зачем? Ты и сам знаешь.

К р ю к о в. Про смерть свою?

Е л и с е е в. Про все. Ведь ты не дурак, Крюков. И тебя и хозяев твоих, как ни противно, но придется в нашей земле закопать. Правда, может, кто и до Берлина сохранится. А жаль.

К р ю к о в. По-вашему, один у меня выход: руки вверх — и сдавайся?

Е л и с е е в. А что? Только смотри, как бы и этот выход не прозевать.

К р ю к о в. А ведь не простите, Сергей Петрович?.. А пока — ведь вы арестованный передо мной сидите. А войска гитлеровские — на Волге.

Е л и с е е в. Дальше драпать придется.

К р ю к о в. Поживу — погляжу. Это только вы, Сергей Петрович, больше уже ничего не узнаете. Веревочка, перекладина. И «адью». А зачем? Зачем? Вот вы меня можете всякими словами оскорблять, а мне вас, честное слово, жалко. Не поверите, чувство у меня такое — будто меня вешать хотят. (После паузы.) Хотите, я всей жизнью за вас рискну сейчас?

Е л и с е е в. Это как же?

К р ю к о в. Очень просто. Я бежать вам помогу. Думаете, меня после этого шеф по головке погладит? Только я все равно помогу.

Е л и с е е в. Ничего не боишься, смотрю.

К р ю к о в. Не хочу больше бояться, не хочу бояться — все!.. Я сейчас крикну и уберу солдат подальше от окна, а вы в него и сигайте. Очухаются они не сразу… А вы далеко. Улавливаете?

Е л и с е е в. Что это с тобой, Крюков?

К р ю к о в. Объяснять долго. Решайтесь, Сергей Петрович, а то раздумать могу… Что? А? Ну?

Е л и с е е в. О чем ты?

К р ю к о в. В накладе остаюсь, вот что плохо-то. Вам — свобода, жизнь получается. А мне — смерть выходит. Убьют они меня, вот в чем дело-то, если упущу вас. Одно спасение. Вместо вас товарища Степана им представить. Так что по-честному давайте. Вы побег совершаете. Героем у своих станете. Пусть и мне от германцев перепадет.

Е л и с е е в. Купец ты, Крюков.

К р ю к о в. А как же?.. Все в роду купцами были. Да чего тут думать-то?.. Зачем двоим гибнуть?.. А так вы хоть отомстите за него, как говорится.

Е л и с е е в. Не понимаю, что же я для тебя сделать могу?

К р ю к о в. Мелочь. Пустячок. Условный знак объясните.

Е л и с е е в. Да какой знак?

К р ю к о в. Не притворяйтесь, Сергей Петрович. У вас в этом доме явка? Явка!

Е л и с е е в. Все знает!

К р ю к о в. И, значит, есть у вас такой знак. Чтобы каждый, кто идет сюда, знал — свободен путь или нет. Засада, мол.

М ы с л и  Е л и с е е в а. Снег… Снег… скоро растает. Мокротища. Вот тогда начнется. Ни проехать, ни пройти… А что если осталось в нем что-то? А вдруг это шанс? Тот самый единственный, долгожданный?.. Ну и мысли лезут в голову! Это же убийца, выродок. Просто упустить боится. Вот и… Речка, должно быть, сильно разольется. А мост очень старый. Достаточно одной льдины… А если заморочить башку? А? Нет! Нет-нет! Крюков далеко не глуп… И меня хорошо знает… И все-таки… Правда, время еще есть. Время еще есть, есть… А если?..

Е л и с е е в. Ошибаешься, Крюков. Во-первых, я не жду никакого Степана… Из этого следует, что нет и условного знака.

К р ю к о в. Не верите?

Е л и с е е в. Даже если б поверил… Ничем не могу помочь.

К р ю к о в. Хотел хоть один грех с души снять. Ведь повесят. А Степана-то все равно возьмут.

Е л и с е е в. Чудной ты, Крюков. И выходит — не я, а ты мне не веришь.

М ы с л и  К р ю к о в а. Молчит. Так до смерти молчать будет. А вдруг все-таки поверил?.. Поверил, да ему и вправду сказать нечего? Поверит он мне! Держи карман. Нет, его убедить надо. А может, действительно никакого у них знака не придумано. Может, так, из-за ничего сам себе нервы треплю? Обойдется, может?.. До чего все-таки ходики противно стучат. Тик-так, тик-так. Неужели из этих тиктаков вся жизнь и состоит? И все меньше, меньше… Зачем часы-то придумали? Как будто смерть свою пропустить боимся… Только тогда все равно на циферблат не посмотришь. Ох! Нет… нет… нет… Нутром чувствую — есть что-то… А что? И время идет… Умный, гад… Да неужели опять не обойду комиссара?

К р ю к о в. Что бы там ни говорили, а судьба все одно существует. А, Сергей Петрович? Через столько лет в незнакомом городе снова мы с вами, так сказать, лоб в лоб. Судьба! Разве это не судьба? Не верите, Сергей Петрович? Ну что же, ничего не поделаешь. Стало быть, так у вас на роду написано — помирать в самом начале февраля одна тысяча девятьсот сорок третьего года от рождества Христова.

Е л и с е е в. Ты меня заранее не отпевай.

К р ю к о в. Конечно, вы человек идейный. Бесстрашный. Таким и в молодости были. Да и сейчас, видно, не изменились. И все-таки: вот так, Сергей Петрович, положа руку на сердце, неужели умирать не страшно?

Е л и с е е в. Я смотрю, ты, Крюков, философом стал. А собственно говоря, какое тебе до этого дело?

К р ю к о в. Может, я на себя перевожу… Пробу делаю… Прикидку, что ли…

Е л и с е е в (усмехнулся). Не выйдет у тебя прикидки со мной, не выйдет, Борис Нилович.

К р ю к о в. Почему же… Умирают одинаково.

Е л и с е е в. Нет, Крюков, нет…

К р ю к о в. Да вы объясните, Сергей Петрович… Объясните! Я к старости понятливей в этом вопросе стал.

Е л и с е е в. Для тебя жить… даже не жить, а существовать — это и правда самое ценное. Есть… пить… убивать… Больше у тебя нет ничего. Ничего, что могло бы остаться после тебя… Твоим продолжением, что ли… Ни дела, ни идеи… И вот поэтому потерять это свое существование для тебя безумно страшно. Вот ты за него и цепляешься. Зубами, кулаками… Действительно, паршиво умирать, если вся твоя жизнь была вроде мостика из пустоты в пустоту.

К р ю к о в. Мудрено очень. А попроще?

Е л и с е е в. Страшно после себя ничего не оставить.

К р ю к о в. А может, у меня дом под Берлином собственный? И какой-никакой счетик в банке?

Е л и с е е в. Тогда это еще страшней, Крюков.

К р ю к о в. А вам не страшно? Тоже добра, наверно, нажили?.. Большие чины от Советов получили?

Е л и с е е в. Верно. Большие.

К р ю к о в. Генералом или директором заделались?

Е л и с е е в. Бери выше.

К р ю к о в. Что? Может, в наркомы произвели? Чего же выше-то еще?

Е л и с е е в. Учителем я стал, Крюков. Историю преподаю.

К р ю к о в. Простым учителем?

Е л и с е е в. Самым простым.

К р ю к о в. Да… действительно большой чин. Куда уж больше. И что же, это вы за него в гражданскую войну себя под пулеметы подставляли? Кровь лили?

Е л и с е е в. Чего-чего, а дома собственного, это верно, у меня нет. И счета в банке — тоже. Только разве я для того с тобой дрался, Крюков, чтобы виллу на море себе отгрохать? Или, золотые эполеты нацепив, в лимузинах раскатывать? (С улыбкой.) Нет. Разве тебе понять, какое это счастье учить детей?

К р ю к о в. Чужих? Или и свои имеются?

Е л и с е е в. Сын у меня.

К р ю к о в. Большой?

Е л и с е е в. В этом году двадцать будет.

К р ю к о в. Воюет?

Е л и с е е в. Конечно.

К р ю к о в. Вот и с сыном вам тоже больше не встретиться.

М ы с л и  Е л и с е е в а. Не встретиться… Димка… Димка… сынок. Эти дни я совсем не вспоминал о тебе. Нет… Нет. Не верно. Я все время думаю о тебе. Просто очень давно не видел… Каким он стал теперь? Димка… Последнее, что я знаю: твоя дивизия дерется под Сталинградом. А если?.. Об этом не надо. Не надо об этом. Особенно сейчас. Война… Записку… Хотя бы строчку… Вряд ли. Не получится… Когда ему шел четвертый год… да… да, четвертый, он разбудил меня ночью. Плачет… «Ты чего?» — «Не хочу, чтобы ты стал стареньким. Не хочу, чтобы ты умер…». А потом: «Я буду врачом… И я вылечу тебя, папка». Хватит… Хватит. Нельзя расслабляться. Сейчас только одна цель — задернуть проклятую занавеску… задернуть… задернуть занавеску…

М ы с л и  К р ю к о в а. Выходит, в моем доме детей обучает… Как все в один узел завязалось-то! Пустота, говорит. Конечно… Все взяли. Всего лишили. Десять лет вышибалой в «Русской тройке». Будь она проклята трижды! Только морды пьяные… Сверху… Снизу. А я по ним — хрясь, хрясь!.. Ничего не оставили… Мой черед теперь… Сын, говоришь. Я и до сына доберусь. Только бы сейчас выгорело… Только бы…

К р ю к о в. Была, помню, у меня в отряде одна девушка. Красавица. Елизаветой звали. И фамилию подходящую носила — Синицына. Неужели и она тогда погибла в Семеновке? Неужели такую красавицу загубили?

Е л и с е е в. Не загубили.

К р ю к о в. Живой осталась? Ох, она всегда отчаянная была.

Е л и с е е в. Не только. Смелая тоже очень.

К р ю к о в. Моя школа.

Е л и с е е в. Ошибаешься.

К р ю к о в. Что?

Е л и с е е в. Ты интересовался, как тогда мы банду твою обнаружили?

К р ю к о в. Ну?

Е л и с е е в. Вот Лиза нам и помогла.

К р ю к о в. Предала?

Е л и с е е в. Не предала. Просто прекрасно наше задание выполнила. Она была комсомолкой… Синичка…

К р ю к о в. «Синичка», выходит. Вот оно как. А ведь я страдал по ней… Как страдал… Вы ведь сами знаете, я в отряде хозяином полным был. Все мое. А ее, Лизавету, даже пальцем ни-ни… Я ведь, дурак, жениться на ней думал. Чтоб все законно… На всю жизнь дальнейшую, думал… Вот у вас семья имеется. Сын вырос, говорите. А у меня никого. А почему? Я, может, все эти годы о Лизе память хранил. Может, я… А она, мечта моя… Да… А не врете? Хотя для чего врать-то… Тогда бы узнал — пристрелил суку своими руками.

Е л и с е е в. Хватит, Крюков.

К р ю к о в. А сейчас встретил бы — простил… Честное слово, простил бы, только бы увидеть.

Е л и с е е в. Не увидишь ты ее. Никогда не увидишь.

К р ю к о в. Ну, это мы еще посмотрим, Сергей Петрович.

Е л и с е е в. Убили ее… Кулаки… В двадцать пятом, на Кубани.

К р ю к о в. Не уберегли, значит.

Е л и с е е в. Не уберег…

К р ю к о в. А вы-то тут при чем?

Е л и с е е в. Женой она была моей, Лиза…

К р ю к о в (задыхаясь). И… и… сынок ее, выходит…

Е л и с е е в. В два года без матери остался.

К р ю к о в (почти шепотом). Все… все… ты украл у меня, комиссар. Дом… любовь… Россию… Ничего не оставил. Что же мне делать с тобой? Какую месть придумать? Немцам отдать? Нет… Я тебя сам, собственными руками. Видишь вот револьвер этот… Я в тебя сейчас все пули из него всажу… Все до единой.

Е л и с е е в. Выстрелы далеко слышно, Крюков.

К р ю к о в. Плевать! На все мне теперь плевать! Только с тобой рассчитаться. Может, это и есть главная мечта жизни всей. За все… Кровью… кровью… (Стук брошенного револьвера.) Нельзя. Даже убить не могу. Не приказано. И впрямь, засаду сорвать можно… Эх, и не везет же мне…

Е л и с е е в. Утешишься, когда вешать меня будут.

К р ю к о в (после паузы). И то верно. Отыграюсь… Я даже, Сергей Петрович, пожалеть вас сейчас могу. По-христиански… Может, сыну вашему передать чего надо? Я честно это выполню.

Е л и с е е в. Вряд ли ты с ним встретишься.

К р ю к о в. Вот с вами я встретиться не чаял. А пришлось. Глядишь, и с сынком вашим повидаюсь.

Е л и с е е в. Встреча эта невеселой для тебя будет.

К р ю к о в. Да что это вы все, Сергей Петрович, меня заранее пугаете? (Неожиданно.) Хотите напоследок Москву послушать? А?

Е л и с е е в. Не шутишь?

К р ю к о в. Просто я добрый, Сергей Петрович… Да и мне интересно, о чем соотечественники говорят. Вот рация-то ваша опять пригодилась. Приемник у ней в исправности… Сейчас… сейчас… Тихонечко так послушаем…

Металлические щелчки, звук настройки. Целый мир словно врывается в комнату.

Никак Москву не поймаю… Слышите, слышите, Сергей Петрович, как земной шарик-то шумит? Мы тут зубами друг друга рвем, а где-нибудь в Бразилии, представляете, и в помине войны нет. Сидят себе люди, кофе пьют.

Неожиданно эфир заполняется широкой русской мелодией.

Никак, Москва?.. Музыка? Слышите? Что это они музыку передают?

Е л и с е е в. А дела у вас, видно, совсем плохи, если Москва песни передает.

К р ю к о в (выключил приемник). Когда я в вас из револьвера целился, вы, Сергей Петрович, побледнели очень. И вправду думали — убью?

Е л и с е е в. Вот что, Крюков: давай-ка прекратим эту душевную беседу. Надоело.

М ы с л и  Е л и с е е в а. Осталось совсем немного… Совсем… Задернуть занавеску, видимо, не удастся… Броситься на окно? Попытаться разбить стекло? Закричать? Крюков начнет стрелять. А если я не успею сделать и шагу? Меня скрутят… заткнут рот… Что тогда? Полная беспомощность… Что же другое? Что же другое?.. После ранения месяц лежал неподвижно. Казалось, я абсолютно здоров. Может быть, вот так после смерти мозг еще живет… Неужели ничего? Неужели ничего? Нет, нет, нет! Найти, найти, найти!

К р ю к о в. И что за люди вы такие? Из железа как будто. Ничего вас не трогает… Человек, может, сердце свое открывает. Может, первый раз за двадцать лет выговориться хочет…

Е л и с е е в. Брось юродствовать, Крюков.

К р ю к о в. Вот-вот… Это только на плакатиках своих вы такие… Добренькие, человечные… А вот так, без лозунгов, без высоких слов разных понять ты меня можешь? Не можешь.

Е л и с е е в. Понять тебя не трудно.

К р ю к о в. Вон оно что… «не трудно»! Человека ему понять не трудно! Конечно, у вас все по полочкам разложено. И каждый цветом помечен. Только цвета-то всего-навсего два у вас имеется. Один — красный. Другой — белый. Никакой ошибочки. Только неправда все это. Разные мы… Ты меня все по войне гражданской судишь. А что потом со мной было? Сколько слез я о России пролил? Не могу я по-прежнему… Не могу…

Е л и с е е в. Верно. Нельзя по-прежнему. Куда ж с шашкой да с обрезом на нас теперь? Вот ты мундир и напялил фашистский.

К р ю к о в. А если не было другого выхода у меня? Ты что знаешь? Я… вот… сейчас дошел я наконец до последней своей точки… Окончательной!

Е л и с е е в. Чайку выпей, Крюков. Может, полегчает.

К р ю к о в. Эх, комиссар, комиссар! Я-то думал, в тебе спасение мое. А теперь, кажется, все к чертям летит.

Е л и с е е в. Зачем прибедняешься? Что так? Ты же недавно силой немецкой хвастал. Мол, войска их на Волге стоят… А теперь чертей вспоминаешь.

К р ю к о в. А ты чего хотел? Чтобы я тебе сразу все мысли свои раскрыл? За двадцать лет и металл заржаветь может. Проверял я тебя. Вдруг постарел ты… Семьей, чинами разными оброс… И ушла из тебя хватка комиссарская. Я к тебе в открытую, а ты потом возьмешь и, свою жизнь спасая, меня гестапо и продашь.

Е л и с е е в. А теперь ты меня, значит, проверил?

К р ю к о в. Ты сейчас про Сталинград вспомнил… Ну слушай тогда… (Включает радио. Льется траурная мелодия.) Слышишь? Это Берлин передает. Разбиты они в пух под Сталинградом. Фельдмаршал их в плен сдался… По всей Германии траур объявлен… Слышишь?

Е л и с е е в. Слышу.

К р ю к о в. Ну а что дальше будет, я могу в точности рассказать. Драпать фрицы начали и теперь до Берлина не остановятся. А я больше бежать не хочу. Все. Набегался. (Еле слышно.) Сергей Петрович, скажите… А если… я?.. Меня могут простить?

Е л и с е е в. Простить?

К р ю к о в (быстро). За все ответ нести готов. Только жизнь оставьте… Чтобы мог искупить. Я на все пойду. Требуйте.

Е л и с е е в. А мне ничего не надо от тебя…

К р ю к о в. Тогда убей меня… Сам, на, убей… Только прости после. Или и тогда не простишь? Неужели и жизни моей мало?

Е л и с е е в. Струсил ты здорово, Крюков.

К р ю к о в. Да! Струсил! Струсил я. Все равно никуда теперь от вас не убежать. Больше в погребе переждать не удастся! Рано или поздно… Да и нет больше сил моих, Сергей Петрович… А ведь если вы за меня словечко скажете — вам поверят. Хотите, на колени встану?

Е л и с е е в. Ты что, и правда хочешь мне помочь?

К р ю к о в. Все сделаю. Прикажите только. А вот это — чтоб до конца поверили… Возьми револьвер мой. На! Хочешь — в меня стреляй! Хочешь — беги… Только уж потом не забудь про меня, Сергей Петрович… Что же ты? Или опять не веришь? Я оружие тебе свое отдал… Хватит думать, Сергей Петрович.

М ы с л и  Е л и с е е в а. Итак, в моих руках пистолет. Теперь я могу справиться с теми двумя в прихожей или в крайнем случае начать стрелять. И Степан услышит выстрелы… Крюков? Что же он задумал?.. А вдруг это вовсе не игра? Не скрыл же он про Сталинград… Сталинград. Молодец, Димка… Неужели и я не сумею? Поверить Крюкову? А если?.. Тогда уже ничего сделать будет нельзя… Значит, выход только один… Выход только один…

Е л и с е е в. Хорошо! Первым в прихожую выйдешь ты. Заговоришь с немцами… Потом я. Надо постараться убрать этих двоих бесшумно.

К р ю к о в. Понятно. А если не сумеем без шума?

Е л и с е е в. Будем прорываться с боем… Не теряй времени, иди.

К р ю к о в. Ясно.

Е л и с е е в (после паузы). Иди.

К р ю к о в. Только это… Только как же?..

Е л и с е е в. Что еще?

К р ю к о в. Как идти-то? Без семи десять.

Е л и с е е в. Ну и что?

К р ю к о в. Мало времени очень. Вдруг сорвется у нас там?

Е л и с е е в. Ты о чем?

К р ю к о в. Эх, Сергей Петрович… Все не доверяете. Я ведь безоружный перед вами стою. Знаю я, знаю: ровно в десять Степан должен прийти. А если нам вырваться не удастся? И он, выходит, тоже пропал?

Е л и с е е в. А Степан не придет.

К р ю к о в. Как? То есть… Постой. Значит, нет и вправду его? Значит, просто бредил радист?

Е л и с е е в. Нет. Не бредил.

К р ю к о в. Ничего не пойму.

Е л и с е е в. Все очень понятно. Он узнает, что в доме засада. Пошли.

К р ю к о в. А что? Сообщил ему кто? Или действительно знак условный…

Е л и с е е в. Тебе-то какая разница? Ну, знак. Занавеска на окне не задернута — входить в дом нельзя. А если… Ты что? Ты что?

К р ю к о в. Вот теперь со мной порядочек полный, Сергей Петрович. Занавесочку задернул… Дует.

Е л и с е е в. Открой занавеску, Крюков! Или я убью тебя!

К р ю к о в (смеется). Сейчас ты меня совсем убил, комиссар.

Е л и с е е в. Ах, так…

Щелкает курок.

К р ю к о в. А я живой! Что, не стреляет пистолетик?.. Правильно, он не заряженный. Садись! Быстро, Сергей Петрович… И чтобы не рыпаться у меня! Вот так… Совсем ты, гляжу я, молодец! Жаль, еще чайку с тобой выпить не успеем. Товарища Степана встречать пора. (Смеется.) А я-то гадал: как это вы его предупредить сможете? Оказывается, в занавесочке все дело, открыто — не входи. Закрыто — добро пожаловать… Вот мы ее с тобой и закрыли.

Е л и с е е в. Мразь ты, Крюков. Мразь!

К р ю к о в. Обижаетесь? Обижаетесь, Сергей Петрович! Правильно, вот и хорошо. Конечно, это дело последнее: дураком оставаться.

Е л и с е е в. Отвратительно!

К р ю к о в. Вот и хорошо, что сами признаете. Уж больно доверчивый вы стали.

Е л и с е е в. Ах ты сука! Сука ты, Крюков.

К р ю к о в. Кому поверили? Чтобы я вас о пощаде молил? Или, думаете, умные очень? Кого хочешь сагитировать сумеем? Ничего сильней ненависти нет у меня к вам… Ко всем вам! Думаете, раз одолели нас, хозяевами в России сделались? Да кто ж вы такие? Вы ж голодранцы, мелочь подзаборная! С кем тягаться вздумали! Держали, вас в кулаке тысячу лет и дальше будем так держать.

Е л и с е е в. А Сталинград как же? Или память у тебя отшибло, Крюков?

К р ю к о в. Думаешь, не успеем повесить тебя? Успеем. И тебя и товарища Степана. И еще многих. Так что тебе радоваться нечего.

Е л и с е е в. Сын у меня там, Крюков. Он тебя тоже не упустит.

К р ю к о в. А пока наш праздник будет!

Механическая кукушка кукует десять раз.

Во! Вот и все, Сергей Петрович! Сейчас с дружком своим повстречаетесь. (После паузы.) Вроде, можно сказать, повезло вам в жизни. И то, и другое. Только раз и вам проигрыш выпал. Сын, говорите? Отомстит за вас, мечтаете!.. Сергей Петрович!.. Проклянет вас сын. Имя ваше забыть захочет. Потому что как же жить ему будет дальше, если папаша его — предатель!.. А вы что ж думали? Как начнут после гадать про занавесочку-то, один ответ получается: Елисеев выдал. Кто ж другой? А оправдаться-то вы, Сергей Петрович, не сможете.

Е л и с е е в. Да, все продумал ты, Борис Нилович… Даже про сына не забыл. Ох, умница ты, Крюков! Просто отличник! (Тихо засмеялся.)

К р ю к о в. Ты что это? Рехнулся?

Елисеев продолжает смеяться.

Молчать! Что такое?

Елисеев смеется. Неожиданно тиканье часов выходит как бы на первый звуковой план. На какую-то секунду часы заглушают все. Быстрые шаги. Звук разрываемой занавески.

Е л и с е е в. Поздно, Крюков! Поздно. Зря только занавесочку разорвал. Не придет Степан. Сорвалась у тебя засада…

К р ю к о в (еле слышно). Что же это я?.. Как же? Своими руками… Невозможно…

Е л и с е е в. Сердитый очень шеф у тебя. Так что не завидую я теперь тебе.

К р ю к о в. Ты же поверил мне. Даже стрелять хотел… Поверил!

Е л и с е е в. Человеку поверить можно. Человека можно простить. А ты — фашист.

К р ю к о в (яростно). Ну ничего, комиссар! Ничего! Этот ушел — ничего, ты у нас еще здесь. Сам пытать буду… Сдохну, а все скажешь.

Е л и с е е в. И еще одна твоя ошибка. Так быстро к окну метнулся, что даже револьверы свои перепутал. Вот этот — точно заряженный.

К р ю к о в. Черт…

Е л и с е е в. Не кричать!

К р ю к о в. Вы что? Сергей Петрович? Вы что? Хотите… Не надо… не надо…

Е л и с е е в. Пулю ты давно заслужил, Крюков. Но в другой раз, видно… Тихо. Пошли.

К р ю к о в. Слушаюсь.

Е л и с е е в. Крикнешь…

К р ю к о в. Нет.

Е л и с е е в. …стреляю. Эти двое из прихожей, кажется, тоже выбежали на улицу?

К р ю к о в. Так точно.

Е л и с е е в. Пройдешь вместе со мной к мотоциклу. Понял? Вперед… И чтобы…

Шум подъезжающих машин.

К р ю к о в. Не успели… Шеф сам приехал. Не выйти из дома теперь.

Е л и с е е в. Опоздал. Ну что же! Придется с полковником Брухом познакомиться. Давно мы этой встречи ждем…

М ы с л и  К р ю к о в а. Все… все. Пропал… Неужели конец приходит? Ему-то все равно — могила. Вот он и хочет с собой побольше уволочь. Что же делать? Как же быть? Сам… сам виноват… Из рук выпустил. Даже если жив останусь… нет, не простят, вспомнят. Спасти Бруха? Спасти. Предупредить. За это все зачтется. Жить буду… Жить буду… Дышать! Пропадай тогда все пропадом.

К р ю к о в (кричит). Не входите!.. Стойте!

Выстрел.

Попал, гад, попал, не ушел я от него. Помогите, дайте руку. Ничего не вижу… Это ты, есаул? Ты, Витька? Проворонил красных… Быстрей… быстрей, братцы… Куда вы? Грудь давит. Ну, помогите же… Руку дайте… Темно… Чего изволите, а, мсье? Сию секунду. Слушаюсь… шубку… Пардон… Вот так-с… Всегда пожалуйста… Заходите еще… А деньги? Где же деньги? Обманул.

Крики, немецкая речь, треск автоматов, звон разбитого стекла.

М ы с л и  Е л и с е е в а. Сам, Крюков, на пулю напросился. (Выстрел.) Нет, долго не продержаться… (Выстрел.) Хорошо… Не зря… Не зря… А где же полковник-то? Неужели и он тут? (Выстрел.) За Колю получайте! А Степан ушел. Ушел, это главное… Гранаты, жалко, нет… Подпустить бы поближе… Но где же ты, Брух?.. За спины прячешься? Я…

Очень громкий выстрел.

Как в грудь ударило. Ну и пусть… Не взяли меня живым. Не взяли. Нет… Еще один патрон. Он не должен пропасть… Неужели не подниму руки? Во весь рост встали. Думают, убит я уже… Сам полковник ко мне шагает. А у меня есть еще патрон. Обидно. Только я соберусь… Все силы… На! Получай, полковник. (Выстрел.) Это ты, Лиза? Лиза? Ты не открывай глаза. Не надо. Спи… Просто мне пора. Ты слышишь, Лиза?

Негромко, издалека повела свою мелодию медная эскадронная труба.

Что ты? Родная моя… Разве можно… Ты не плачь. Я вернусь. Я обязательно вернусь. Поцелуй сына… Отпусти меня… У меня уже не осталось ни секунды. Ребята ждут меня… Я иду… Иду… Я иду!

На высокой ноте оборвалась мелодия трубы.

Аркадий Пинчук

БИЛЕТ НА «ЛЕБЕДИНОЕ ОЗЕРО»

Действующие лица и голоса:

Автор

Лена

Игорь

Николай

Емельянов

Надя

А в т о р. Утро начинающегося дня было хмурым и прохладным. Уныло и беззвучно прощались листья с ветвями и падали на сырой, холодный асфальт. Лена Калинина стояла у окна и провожала взглядом падающие листья. В преподавательской комнате было пусто и прохладно.

У тебя больше нет лекций, Лена, ты можешь идти домой.

Л е н а. У меня дело есть. Вот, целая пачка контрольных работ.

А в т о р. Ты можешь проверить их дома.

Л е н а. Там братишка, Игорь. Очень шумная личность. Лучше здесь.

А в т о р. Через два часа сквозь серую паутину туч пробилась первозданная голубизна, постепенно охватив небо от края до края, и золото берез вспыхнуло в солнечном свете. Посмотри-ка в окно, товарищ преподаватель!

Л е н а. Как здорово!.. Все. Грех сидеть в этой комнате.

А в т о р. А плащ?

Л е н а. В портфель плащ, в портфель! Загляну в «почтовый закуток», погляжу, нет ли мне письма.

А в т о р. На институт тебе уже давно никто не пишет. С тех пор, как ты перестала быть студенткой.

Л е н а. Ну и пусть. Думаете, просто отвыкнуть, если пять лет заглядывала сюда каждый день? Может, кто-нибудь и напишет по старой памяти.

Шелест перебираемых конвертов.

Касаткиной, Каспарову, Квирикадзе, Киселевой, Кудинову, Кулагину… Калининой. Калининой — это мне! Вот видите. Калининой Лене. Без обратного адреса, московский штемпель. Интересно, кому это вдруг вздумалось?

А в т о р. Прочти.

Л е н а. Успею.

К л а в д и я  В а с и л ь е в н а. Здравствуй, Леночка. Что это ты сама себе улыбаешься?

Л е н а. Здравствуйте, Клавдия Васильевна. Письмо вот получила. Так странно.

К л а в д и я  В а с и л ь е в н а. От кого же?

Л е н а. Не знаю. Без обратного адреса.

К л а в д и я  В а с и л ь е в н а. Так посмотри! А вдруг — от жениха. Замуж тебе уже пора. Все одна да одна…

Л е н а. Куда спешить, успеется.

К л а в д и я  В а с и л ь е в н а. Да и то… Такие, как ты, красавицы в девках не остаются.

Л е н а. До свидания, Клавдия Васильевна. (Весело засмеялась.)

К л а в д и я  В а с и л ь е в н а. До свидания, Леночка!

Л е н а. Кому же вздумалось писать на институт?.. Вскрыть? Нет, вот зайду в гастроном, а потом сяду в троллейбус и тогда…

А в т о р. Знаешь, письмо мог прислать Емельянов…

Л е н а. Я тоже подумала о нем. Почему-то вспомнила нашу первую встречу на вечеринке у Нади Буровой.

Музыка, оживленные голоса.

Н а д я. А, Леночка! Здравствуй. Проходи. Лен, это Андрей Емельянов, инженер, кандидат наук, друг моего мужа. Говорят, что он колоссальный талант.

Е м е л ь я н о в. Наденька, ну зачем вы так? Мне даже неловко…

Н а д я. Ладно скромничать. Талант — значит, талант.

Е м е л ь я н о в. Лена, разрешите шубку… Надя шутит. Я обычный инженер.

Н а д я. Внимание! Те же и Лена Калинина… Андрюшка, поухаживай.

Е м е л ь я н о в. Леночка, разрешите пригласить вас на вальс?

Л е н а. С удовольствием. А скажите, диссертацию защитить не трудно?

Е м е л ь я н о в. О-о! При должной усидчивости кандидатскую может защитить любой выпускник вуза. Вы уже на последнем курсе? Ну вот, через три года можете стать кандидатом…

Л е н а. Что вы…

* * *

А в т о р. Тебе понравился Емельянов?

Л е н а. Он хорошо танцевал и был очень внимателен. Это было приятно.

А в т о р. А потом вы виделись?

Л е н а. Последний раз — на перроне Киевского вокзала, когда мы с Надей и Игорем уезжали в отпуск.

Шум перрона.

Л е н а. Вы чем-то огорчены, Андрей?

Е м е л ь я н о в. Я думал, что мы этот отпуск проведем вместе, где-нибудь на Байкале или в горах…

Л е н а. Ну, такая возможность у нас еще будет. Игорь давно меня тянет в Карпаты.

Е м е л ь я н о в. Леночка… Может быть, я не вовремя… И, конечно, место неподходящее… Но я хотел бы вам сказать… Я хотел бы вам предложить…

Л е н а. Пожалуйста, Андрей, не надо… Не сейчас, ладно?..

Е м е л ь я н о в. Ладно, извините… Конечно. Отдыхайте, я вас жду…

Л е н а. До свидания.

Шум перрона микшируется, пауза.

Е м е л ь я н о в. До свидания, Леночка!.. Я вас жду.

* * *

А в т о р (осторожно). И с тех пор вы больше не встречались?

Л е н а. Нет.

А в т о р (так же). А ведь он интересный и, кажется, хороший человек.

Л е н а (безразлично). Да. Нет, это не он написал. Емельянов знает мой домашний адрес и телефон. (Решительно.) Ну-ка, посмотрим, кому это вздумалось!.. (Вскрикивает.) Ой, что это? Билет в Большой театр. На «Лебединое озеро». Странно… Даже очень. Я давно собиралась побывать в Большом, но никому об этом не говорила. И к чему такая таинственность? Хотя бы несколько слов… Вот возьму и не пойду в театр. Чтобы в другой раз…

А в т о р. Не пойдешь?..

Л е н а (неуверенно). Лучше, наверное, не ходить. Пришли новые английские журналы, надо сделать перевод. И зима уже на носу, а свитер для Игоря так и лежит связанный до половины. Можно бы и купить, но всегда как-то не хватает нескольких рублей…

А в т о р. Может, тебе и в самом деле пора замуж?..

Л е н а (смеется). Никто вот не берет.

А в т о р. Ну-ну, рассказывай. У тебя столько поклонников…

Л е н а (вздохнула). Да, у меня много приятелей. И все хорошие люди. Но не могу себя представить ничьей женой. Впрочем, нет… Однажды…

А в т о р. Да-да…

Музыка.

Л е н а. Это было в прошлом году, когда мы отдыхали в Карпатах. Мы с Игорем снимали маленькую комнату на окраине города. В солнечные дни загорали, в прохладные — ходили в горы. Надя Бурова жила почти рядом.

Меняется фон.

Л е н а. Игорь, не уходи, сейчас будет готов завтрак.

И г о р ь. Я к дяде Коле… Через десять минут вернусь…

Л е н а. Ты пойдешь со мной на Беркутову скалу?

И г о р ь. Нет. Мы с дядей Колей будем проводить грандиозный эксперимент.

Л е н а. Тогда — быстро за стол.

И г о р ь. Уже все-все продумали. Дядя Коля сделал чертежи, все формулы рассчитал, все детали…

Л е н а. Ты ешь, ешь… Молока выпей. А то какой же эксперимент на голодный желудок?!

И г о р ь. У него знаешь какая линейка? Логарифмическая. Он на ней все задачки решает. Раз-два — и готов ответ.

Л е н а. Да не спеши. Допей молоко. Где экспериментировать-то будете? Да не спеши ты…

И г о р ь. На ручье. Где валуны!

Л е н а. Печенье возьми с собой.

Меняется фон. Шум воды.

Н и к о л а й. Не получается. Поставим металлическую раму.

И г о р ь. Дядя Коля, мы ведь можем натянуть трос на деревянных кольях. Нам принцип важен! Мы же не на сто лет строим. Главное — принцип проверить, так?

Н и к о л а й. В том-то и дело, Игорек, что принцип. А вдруг заест? Что виновато? Колья или трос? А если мы поставим металлическую раму, опыт будет проходить в условиях, приближенных к идеальным. Улавливаешь?

И г о р ь. А время?

Н и к о л а й. Время, конечно, потеряем, но всякий эксперимент, дорогой Игорь Иванович, терпения требует. Мы ведь с тобой не в бирюльки играем, а серьезную мысль проверяем. Так, отойди подальше… Если все получится, наши техники будут иметь грандиозный агрегат. Ну-ка возьми плоскогубцы. Крепко держишься?.. Крепче!

Л е н а. Здравствуйте, товарищи изобретатели!

И г о р ь. Это Лена, сестра моя.

Н и к о л а й. Здравствуйте.

Л е н а. Здравствуйте.

Пауза.

И г о р ь. Ты за мной, что ли?

Л е н а. Я гулять… В горы… Если ты хочешь…

И г о р ь. Иди одна, ладно?

Л е н а. Ладно. Желаю успеха вашему эксперименту. Ни пуха ни пера.

Н и к о л а й. Спасибо… То есть — к черту!

Музыка.

Л е н а. Вот так мы и познакомились с дядей Колей, У него были широкие белые брови и большие, восторженные, как у Игоря, глаза. Его лицо вспыхнуло, когда он увидел меня. Он выпрямился и спрятал за спину консервную банку. Наверное, это выглядело смешно со стороны. А я почувствовала, что заливаюсь краской. Мне вдруг показалось, что в мире повисла оглушающая тишина. Надо было что-то сказать, но что? Я ушла. Но бывает же так: с той минуты я уже не могла не думать об этом человеке… Игорь вернулся к вечеру, усталый и голодный.

И г о р ь. Видела беркутов?

Л е н а. Где?

И г о р ь. Ну, на этих скалах…

Л е н а. А-а!.. А мы не дошли.

И г о р ь. Эх ты!

Л е н а. Успешно закончился эксперимент?

И г о р ь. А как же!.. Крутит как по заказу. Это ж дядя Коля! У него все получается. Если задумал, обязательно получится. Дядя Коля такой…

Л е н а. А кто он, этот дядя Коля?

И г о р ь. Устал я что-то сегодня. Полежу…

Л е н а. Где он работает?

И г о р ь. Он тоже про тебя спрашивал. Завтра все узнаешь. Я спать что-то хочу.

Музыка.

Л е н а. На следующий день Игорь повел меня вдоль дороги, в сторону аэродрома. Мы остановились у поворота, неподалеку от шлагбаума, охраняемого солдатом с голубыми погонами. Игорь помахал ему как старому знакомому.

И г о р ь. Пришли. Садись.

Л е н а. Зачем мы сюда пришли, и как все это понимать?

И г о р ь. Покажи-ка твои часы. Если они не врут, через десять минут все узнаешь.

Л е н а. Игорь, к чему эта таинственность?

И г о р ь. Сама говорила: обожаю таинственность. Ты же любишь такие номера. Слышишь?

Тишину заполняет нарастающий гул взлетающего реактивного самолета.

Л е н а. Ну, слышу.

И г о р ь (сквозь свистящий грохот турбины). Смотри, на форсажном режиме взлетает. А знаешь, кто летчик? Дядя Коля! У него первый класс!.. Смотри, сейчас он набирает высоту! Вот он, пикирует! А теперь — «горка», полупетля, «бочка», боевой разворот и опять пике… Поняла? Это дядя Коля!.. Он, знаешь… все-все умеет делать… Они живут в одной комнате с дядей Сашей… А какие вкусные блины дядя Коля умеет печь! Опять пикирует… Мы их все втроем ели. С повидлой!

Л е н а. С повидлом… И не ври, пожалуйста, летчики питаются в части.

И г о р ь. Так то ж выходной был!.. Смотри! Ух здорово! «Восходящие бочки»!

Л е н а. Красиво…

И г о р ь. Он сам выпилил из плексигласа знаешь какой самолетик! Точь-в-точь как настоящий. Вот увидишь… А еще у него есть коллекция всяких фигурок и зверюшек из древесных кореньев… Ух как сейчас завернет вираж! Смотри!

Л е н а. Да вижу, вижу…

И г о р ь. Он дяде Саше сам часы отремонтировал и в киноаппарате сменил пружину. А еще у дяди Коли первый разряд по парашютному спорту и он самый лучший пловец из всех летчиков…

Л е н а. Ну-ну, давай продолжай. Какими достоинствами еще обладает твой дядя Коля?

И г о р ь. А ты не смейся. Он летает как бог!

Л е н а. А как летает бог?

И г о р ь. Откуда я знаю? Так дядя Саша говорит.

Л е н а. А что этот дядя Коля спрашивал про меня?

И г о р ь. Да так, всякое.

Л е н а. А именно?

И г о р ь. Да так, ничего. Сама спросишь у него. Он придет к нам сегодня. Смотри, заходит на посадку…

Л е н а. До чего же у тебя все просто! «Сама спросишь»… «Придет»…

И г о р ь. А ты не бойся. Он хороший… Разговорчивый, веселый…

Л е н а. Уж действительно разговорчивый…

И г о р ь. Вот увидишь…

Музыка.

Л е н а. Он пришел в тот же вечер. Как и в первый раз, сказал «здравствуйте» и так же покраснел. И я вдруг усомнилась: тот ли это человек, которого я видела в небе?.. Когда самолет серебристым светлячком ввинчивался в небесную синеву, мне казалось, что за штурвалом этой полуфантастической машины сидит богатырь, снисходительно смотрящий сверху на простых смертных. Теперь дядя Коля, скорее, напоминал «плавающего» студента, которому надо срочно бросать «спасательный круг».

* * *

Л е н а. Пожалуйста, садитесь… У нас тесновато, но здесь вот удобно… Я приготовлю кофе. У нас, к сожалению, только растворимый. Натуральный негде смолоть.

Н и к о л а й. Можно, я вам подарю мельницу? Она не очень изящная, самоделка, но мелет отлично.

И г о р ь. Давай я сбегаю!.. Она у тебя в тумбочке?

Л е н а (возмущенно). Игорь!..

Н и к о л а й. Я с удовольствием ее вам подарю… Если вы не возражаете…

И г о р ь. Ну, я побежал… Ты про него спрашиваешь, а он про тебя. А мне отдувайся. Вот теперь сидите и спрашивайте друг друга сами.

Пауза.

Л е н а (смущенно). Ну что ж, давайте спрашивать. Значит, вас зовут Николаем, вы военный летчик, живете где-то неподалеку от нас…

Н и к о л а й. Да, правильно.

Л е н а. А меня зовут Леной… Я работаю в институте иностранных языков.

Н и к о л а й. Я знаю. Мне Игорь все рассказал…

Л е н а. Понятно.

Н и к о л а й. Нет-нет… Я не расспрашивал… Он сам о себе рассказывал. А когда говорит о себе, он больше говорит о вас… Я только не знаю о ваших родителях. Игорь обходит это…

Л е н а. Да, об этом лучше его не спрашивать. Они погибли в автомобильной катастрофе. Пять лет назад.

Н и к о л а й. Простите меня.

Л е н а. Теперь вы все знаете… Чтобы быть на равных, вы должны рассказать о себе.

Н и к о л а й. Да, конечно. Только вы тоже почти все знаете. Мой отец тоже был летчиком. Он испытывал самолеты. Теперь на пенсии. Живут с мамой в Свердловске. Мама учительница. Старший брат строит элеваторы. Говорят, что он в этом деле знает толк. Вот и все… Знаете, а я завидую вам…

Л е н а. Мне?

Н и к о л а й. Вы живете в Москве… Театры, выставки, фестивали. А я провинциал. «Дитя аэродромов», как у нас говорят. Сперва отец летал, теперь… я летаю.

Л е н а. Сожалеете об избранной профессии?

Н и к о л а й. Не представляю себе другой жизни. У меня интересная профессия, творческая… А самое главное — полезная. Нет, это действительно полезная профессия…

Л е н а. Возможно. Но ведь ваши знания, опыт, ваша сила — все это может пригодиться только на войне. А в мирное время весь ваш труд тратится впустую. Разве не так?

Н и к о л а й. Ну что вы! Если войны нет и не будет, значит, я и все мы, военные, сделали все, что от нас зависит.

И г о р ь (входя). Смотри, какая мельница! Дядя Саша спрашивает, пойдете ли вы на концерт. Если пойдете, он купит билеты.

Л е н а. Я — с удовольствием.

Н и к о л а й. Скажи ему, что пойдем.

Л е н а. А нельзя попросить, чтобы ваш приятель взял билет и для Нади, моей подруги? Мы с ней собирались на этот концерт.

Н и к о л а й. Конечно, можно. Скажи ему, Игорь, пожалуйста.

И г о р ь. Ладно. Я пошел.

Н и к о л а й. Очень хочется посмотреть что-то настоящее, в театре. В Малый бы… Или на «Лебединое озеро»…

Л е н а. Вы любите театр?

Н и к о л а й (горячо). Очень!

Л е н а. Коля, скажите…

Н и к о л а й (с готовностью). Да?..

Л е н а (не сразу). Скажите, пожалуйста, как работает ваша кофемолка?

Н и к о л а й. А очень просто. Вот сюда — зерна, вот выключатель. (Включает.) А эта крышка — из железного дерева, тисса. Здесь растет. Будет вам напоминать о Карпатах.

Л е н а. Спасибо…

Музыка.

Л е н а (обращаясь к автору). Мне хотелось спросить его совсем о другом.

А в т о р. Понимаю.

Л е н а. Я хотела спросить, зачем он пришел к нам? Почему так привязался к Игорю? Мне хотелось понять его, такого смелого и уверенного в небе и такого скромного и застенчивого здесь, на земле.

* * *

Л е н а. Концерт был замечательный. Его давал гуцульский ансамбль. Мне было хорошо и весело, как никогда. Я даже не заметила, как моя рука оказалась в его руке. Сердце мое сильно билось. Что-то никогда не испытанное происходило во мне. Когда мы возвращались с концерта, Надя придержала меня, чтобы офицеры с Игорем отошли подальше, и крепко взяла под руку.

Н а д я. Ленка, ты заметила, какими глазами он на тебя смотрит?

Л е н а. И какими же?

Н а д я. Он влюбился по уши.

Л е н а. Фантазерка ты.

Н а д я (хмыкает). Вот чудак… На что он рассчитывает?

Л е н а. Он очень славный… Какой-то… Зря ты.

Н а д я. Перестань, Ленка. Просто романтическая природа на тебя подействовала.

Л е н а. Он очень хороший, неглупый человек…

Н а д я. Ой, не смеши… Поставь его рядом с Андреем Емельяновым. Красавец, высокий, умный, кандидат… Скоро доктором будет, начальником управления… А этот? Вечно аэродромы, вечно захолустье… А ты — провинциальная офицерша. Ленка, мне смешно. Будешь ездить по столице на собственной новенькой «Волге». А здесь? Разве что на велосипеде, как здешние аборигены… Выкинь его из головы. А то я вижу, как ты краснеешь.

Л е н а. Надя, хватит об этом. Я не хочу.

Н а д я. Ладно, хватит. Но смотри не раскисай.

И г о р ь. Лена, дядя Коля знает здесь гигантские пещеры. Давай сходим.

Л е н а. Ты хочешь?..

И г о р ь. Конечно!

Л е н а. Ну хорошо. А когда, Николай?..

Н и к о л а й. Я могу только в воскресенье.

Н а д я. А это не опасно?

Н и к о л а й. Нет. Возьмем фонари, шнур… Это действительно любопытно.

Н а д я. Я думаю, что не стоит…

Л е н а. Надя как хочет, а мы с Игорем идем.

Н и к о л а й. Я обещаю, там будет очень интересно.

Меняется фон. В музыку вплетаются эхо подземного водопада, отдаленные голоса.

Л е н а. Что это?

Н и к о л а й. Игорь озорничает.

Л е н а. А гул?

Н и к о л а й. Подземный водопад. Мы к нему идем.

Л е н а. Страшно как…

Н и к о л а й. Давайте руку… Ну… Шагайте смелее, здесь ровно.

Л е н а. А Игорь не заблудится?

Н и к о л а й. Сашка эти пещеры знает, как свою квартиру… Становитесь на этот выступ. Ближе. Мы здесь уместимся.

Шум водопада усиливается.

Л е н а. Как здорово!..

И вдруг наплывом — голос Нади: «Ой, не смеши!.. Вечно аэродромы, вечно захолустье… А ты — провинциальная офицерша».

Н и к о л а й. О чем вы сейчас думаете?

Л е н а. Не знаю.

Н и к о л а й. Сейчас нужно говорить только правду.

Л е н а. Правда, не знаю.

* * *

А в т о р. Ты солгала?!

Л е н а. Да. И мне до сих пор стыдно. Но не могла же я сказать, что вспомнила о том глупом разговоре с Надей… После него у меня остался какой-то неприятный осадок… Не потому, что я была согласна с ней… Понимаете?

А в т о р. Понимаю.

Л е н а. Но что-то мне мешало быть откровенной с Колей.

Музыка.

Н и к о л а й. Лена… Кто такой Емельянов?

Л е н а. Знакомый. Инженер. Это Игорь сказал?

Н и к о л а й. Да. Он сказал, что Емельянов — ваш жених.

Л е н а (смущенно смеется). Вот как! Уж очень старомодное слово…

Н и к о л а й (сухо). Ну ладно, давайте-ка выбираться из этого лабиринта.

Гулко звучат шаги. Музыка.

Л е н а. Больше я не видела «дядю Колю»…

Утром следующего дня Игорь сказал, что ночью летчиков вызвали по тревоге в часть и на рассвете самолеты покинули аэродром. Они не вернулись ни к вечеру, ни на следующий день, ни через день.

Стало грустно и тревожно. Потом из газет мы узнали, что идут большие военные учения, и я успокоилась: значит, летчики на учениях. Только с этого дня я стала прислушиваться к гулу самолетов. И если это был военный самолет, я провожала его взглядом до боли в глазах…

Отпуск подходил к концу. Мое настроение передалось Игорю. Он часто уходил к речке, садился на берегу и подолгу смотрел на бьющуюся о гранит холодную воду. И так же, как я, провожал взглядом каждый самолет.

Шум дождя.

Н а д я. Дорогие москвичи, а не кажется ли вам, что мы уже засиделись в этих Карпатах? И погода портится. Давайте завтра отчалим.

Л е н а. Что ж, можно и завтра. Как, Игорь?

И г о р ь. Мне все равно…

Шум перрона.

Л е н а. Сборы были недолгими. А когда до отхода поезда оставалось несколько минут, мы увидели пару истребителей.

И г о р ь. Смотри, «коробочку» делают, будут заходить на посадку. Может, останемся?

Н а д я. Сумасшедшие, билеты пропадут! Да и вообще… Что вы тут не видели?

Музыка.

Л е н а. Если бы Игорь проявил настойчивость, если бы он заплакал, потребовал, затопал ногами, как в детстве! А он так нерешительно предложил… Видимо, Игорь повзрослел и многое уже понимал… Мне тоже не хватило решимости возразить Наде. Она смотрела на меня строго и осуждающе… Ну почему, почему я не осталась?! Господи! Я ведь так хотела остаться.

А в т о р. Но послушай, что ты говоришь? «Если бы Игорь проявил настойчивость», «Если бы Надя не смотрела осуждающе»… А ты? Что же ты сама?

Л е н а. Вы думаете, я себя не осуждаю?

А в т о р. Скажи, ты говоришь это честно?

Л е н а. Конечно. Почему вы так спрашиваете?

А в т о р. А не потому ли ты уехала, что знала: в Москве тебя ждет Емельянов?

Л е н а. Нет. Я ведь вам говорила. После моего возвращения Емельянов звонил мне несколько раз, но встречаться с ним мне не хотелось.

А в т о р. А ты не пробовала написать Коле?

Л е н а. Пробовала. Но на бумаге как-то трудно все объяснить. Слова какие-то получаются фальшивые, деревянные.

А в т о р. Вот теперь у тебя бумага виновата.

Л е н а. Да хватит вам меня мучить! Слушайте! А что если этот билет на «Лебединое озеро» прислал «дядя Коля»? Боже мой, ведь это может быть? Это может сделать именно он! Как же я сразу не подумала… Что это я?.. Мне же надо переодеться. Что надеть? Нет, это слишком строгое. Больше подходит для деловой встречи. Красное, что ли, надеть? А что? Нет, слишком короткое. Лучше коричневое… Коричневое? Нет. Нет, Елена Ивановна, этакие платья носили наши бабушки. Надень-ка лучше шерстяной костюм… Теперь помаду. Эту или ту? Да ну ее, совсем не буду…

Меняется фон.

Л е н а. В театр я приехала задолго до первого звонка. И как только билетеры открыли дверь, сразу прошла в зал и заняла свое место… Было немножко прохладно, и я почувствовала легкую дрожь. Я вжалась в бархатное кресло и стала внимательно изучать замысловатые лепные вензеля на балконах. Кресло справа оставалось свободным до третьего звонка. И уже перед самым поднятием занавеса возле меня торопливо уселась… Надя Бурова… Звучит увертюра к «Лебединому озеру».

Н а д я (шепотом). Ну как, довольна? Я давно хотела какой-нибудь сюрприз тебе сделать. А тут… Плисецкая!

Л е н а (сдержанно). Спасибо.

А в т о р. Лена, ну что ты?.. Все нормально… Ты ведь хотела в Большой, на этот балет. Не расстраивайся… не надо.

Л е н а (сквозь слезы). Ничего. Просто я перенервничала… (Успокаиваясь.) Я смотрела на сцену и ничего не видела. В музыке вдруг расслышала перезвон того ручья, на котором Игорь и Николай проводили свой эксперимент… (Шепотом.) Надь, ты помнишь того летчика, Николая, с которым мы в отпуске познакомились?

Н а д я. Чего это ты его вспомнила?

Л е н а. Смотри, на него похож вон тот танцор.

Н а д я. Ну, скажешь…

Л е н а. Такой же подбородок, такой же поворот головы.

Н а д я. Не выдумывай.

Л е н а. Зря мы тогда не остались…

Н а д я. Что с тобой?..

Л е н а. Просто так…

Аплодисменты, шум, оживление.

Надя, ты извини меня… Что-то разболелась голова. Я лучше пойду домой… Не обижайся.

Н а д я. Ну что ты… Может, проводить?

Л е н а. Нет-нет. Я на такси…

Музыка.

Л е н а. Я думала, что Игорь спит. Тихонько сняла в коридоре туфли, прошла на цыпочках в комнату.

И г о р ь. Лен, что так быстро?..

Л е н а. Ты не спишь? Что читаешь?

И г о р ь. «Юный техник»… Посиди со мной.

Л е н а. Ты еще не забыл дядю Колю? Летчика?

И г о р ь. Нет!

Л е н а. Может, нам с тобой написать ему письмо… Ты знаешь адрес?

И г о р ь. Конечно!

Л е н а. А что мы ему напишем?

И г о р ь. Давай пригласим его к нам в гости, а, Лен?

Л е н а. Думаешь, приедет?

И г о р ь. Еще бы! Конечно, приедет! Он знаешь какой!

Л е н а (с улыбкой). Ну что ж, так и быть, пригласим…

А в т о р. Лена прошла в свою комнату, достала лист бумаги, конверт…

Опять начинает звучать увертюра к «Лебединому озеру».

Л е н а (как бы про себя). Ну, «дядя Коля» милый наш летчик, мы с Игорем приглашаем тебя в гости… Приглашаем… Приезжай. Мы ждем тебя. Слышишь, «дядя Коля»? Ждем…

Александр Мишарин

ПЯТЬ РАЗГОВОРОВ С СЫНОМ

Действующие лица и голоса:

Анцупов

Валерий (Валерка), его сын

Мужские и женские голоса

РАЗГОВОР ПЕРВЫЙ

Девятое мая. Марш Победы. Постепенно в него входит шум праздничной толпы.

1 - й  ж е н с к и й  г о л о с. Сержант, сорок первый санитарный пришел?

А н ц у п о в. С полчаса, как пришел.

М у ж с к о й  г о л о с. А я — Второго Украинского. Все одно — идем с нами.

2 - й  ж е н с к и й  г о л о с. Да куда же ты его тащишь? Видишь, он еще дома не был. До вас ли ему…

М у ж с к о й  г о л о с. Ну прости, прости, брат. Я ж от всего сердца.

* * *

А н ц у п о в. Здесь разбомбленные с Гражданской улицы живут?

Ж е н щ и н а. Здесь, здесь. А вы к кому будете?

А н ц у п о в. К Анцуповым.

Ж е н щ и н а. А кто же вы им?

А н ц у п о в. Муж.

Ж е н щ и н а. А-а… Так-так… Нет их сейчас никого. На площадь пошли, праздник-то какой! Победа! Вы не стесняйтесь, входите. Ключ здесь, за ведром, лежит.

А н ц у п о в. Спасибо.

Ж е н щ и н а. Так точно к Анцуповым?

А н ц у п о в. Паспорт показать?

Ж е н щ и н а. Нет, это я так просто. Вы входите, входите, не сомневайтесь. Они скоро придут.

А н ц у п о в. Этот ключ?

Ж е н щ и н а. Этот, этот… Вы входите пока. Квартиры у нас, конечно, не боярские. Бараки, сами видите. Да все лучше, чем под небушком-то…

А н ц у п о в. Ничего-ничего… со временем все наладится.

Ж е н щ и н а. Это уж точно, наладится. Отстроимся, нам не привыкать. Ну, я пойду. Быть может, Валерку найду…

Слышен скрип двери, шаги по комнате.

А н ц у п о в. Да, комнатка не ахти… Стол какой-то новый, а шифоньер остался. И зеркало. Бывает же!

Опять скрип двери, а затем негромкий, чуть ломающийся мальчишеский голос.

В а л е р к а. Ты кто?

А н ц у п о в. Валерка!

В а л е р к а. Папка! Папка! Наконец-то…

А н ц у п о в. Валерка! Сынок! Сынок!..

В а л е р к а. Ну ладно, хватит. Садись. Чаю хочешь?

А н ц у п о в. Какой ты сердитый…

В а л е р к а. Я не сердитый. Я хозяйственный. Так будешь чай пить?

А н ц у п о в. Может, лучше мамку дождемся?

В а л е р к а. Она не скоро придет, а ты с дороги, голодный.

А н ц у п о в. Какой ты большой стал!

В а л е р к а. Разве я большой? Вот Димка Голомолзин из одиннадцатого корпуса, тот большой, на целую голову меня выше! Ему тринадцать, а мне всего на год меньше…

А н ц у п о в. Ты меня-то помнишь?

В а л е р к а. Помню. Это ты мне ружье с двумя стволами купил?

А н ц у п о в. Я. На толкучке. Перед Первым мая. Помнишь, мы с тобой ходили? Рано-рано, ты все еще спать хотел.

В а л е р к а. Помню… Пропало оно. В бомбежку. Хоть под кроватью лежало — это я его туда спрятал, чтобы не случилось чего, — все равно пропало.

А н ц у п о в. Ничего, новое купим.

В а л е р к а. Нет. Теперь такие не продаются. (Вздохнул.)

А н ц у п о в. Вы сами-то как спасались? С мамкой?

В а л е р к а. Мама на лесозаготовках была, а я в депо ходил уголь собирать.

А н ц у п о в. А что, и уголь вам давали?

В а л е р к а. Нет, не давали.

А н ц у п о в. Так ты воровал, что ли?

В а л е р к а. Не знаю…

А н ц у п о в. Как же не знаешь? Значит, воровал, если не давали!

В а л е р к а. А ты не кричи. У вас там на фронте все было: хлеб и суп. А у нас… у нас немцы были полгода. А потом… мамка заболела… Потом дом разбомбили, ружье пропало…

А н ц у п о в. Что же делать, браток, война.

В а л е р к а. Конечно…

А н ц у п о в. Ничего, соберемся снова все вместе. И комнату нам от завода дадут. А нет, так сами дом построим. На первое время.

В а л е р к а. Нам и здесь неплохо. И Кирилловна помогает, это ты с ней разговаривал. Она в столовой работает.

А н ц у п о в. Не век же нам с Кирилловной жить. Слава богу, руки-ноги целы и своя голова на плечах.

В а л е р к а. Одинокая она, все сыновья погибли, трое. Если бы не она, мамка не выжила бы.

А н ц у п о в. Ну, если хочешь, заберем и Кирилловну с собой.

В а л е р к а. Не поедет она. У нее здесь огород близко.

А н ц у п о в. Уговорим как-нибудь… Письмо-то мое получили? Я из Минска писал, что приеду.

В а л е р к а. Не знаю.

А н ц у п о в. Как — не знаешь? А чего мать-то так долго не идет?

В а л е р к а. Придет.

А н ц у п о в. Она-то как? Очень сдала или такая же?

В а л е р к а. Не знаю.

А н ц у п о в. Что ты все — «не знаю» да «не знаю»… Фотокарточка-то какая-нибудь есть, как она сейчас?

В а л е р к а. Пап, я…

А н ц у п о в. Что? (Пауза.) Ну что тебе?

В а л е р к а. Ты не бей ее, маму.

А н ц у п о в. Ты это о чем?

В а л е р к а. Не убивай ее. А то, знаешь, на Медовой улице один тоже наган вынул…

А н ц у п о в. Валерка! Валерка, ты что… что хочешь сказать?.. Ну-ну, говори!..

В а л е р к а. Она такая слабая была. Болела, лицо темное, ни кровинки… Не бей ее… Только попробуй ударить! Я знаешь, знаешь, что тогда сделаю… У меня финка есть!

А н ц у п о в. Да что ты? Успокойся!

В а л е р к а. А он в сорок четвертом сюда вернулся. Дядя Коля. Его-то все погибли.

А н ц у п о в. Какой дядя Коля?

В а л е р к а. Он же в нашем доме жил. Зашел к нам попрощаться. Уезжаю, говорит. А куда он поедет, когда никого в целом свете. Да еще слепой. Глаза ему в танке выжгло. Вот и сам посуди… Ты меня слышишь?

А н ц у п о в. Слышу.

В а л е р к а. Все-таки друг он был тебе. Как Димка Голомолзин мне. Ведь правда?

А н ц у п о в. Правда.

В а л е р к а. Вообще он тихий, смирный. Не пьет. И маму любит. И она… его тоже.

А н ц у п о в. Ну, спасибо, браток. Вот тут в рюкзаке… сахар… хлеб… эта… тушенка. Возьми.

В а л е р к а. Ты поживи, пап, с нами. Немножко хотя бы.

А н ц у п о в. В другой раз как-нибудь… Вырос ты…

В а л е р к а. Вырос.

А н ц у п о в. Значит, все у Николая погибли?

В а л е р к а. Все. И Нюрка… тетя Нюра, и близнецы, и мать.

А н ц у п о в. Вот видишь, как бывает. Работает он?

В а л е р к а. Устраивается. Только трудно: много сейчас инвалидов.

А н ц у п о в. Возьмут.

В а л е р к а. Возьмут. Пап, а ты пить не станешь?

А н ц у п о в. Не бойся, не стану… А что мамка наша Колю всегда любила, я знал. Давно знал. И ничего она с собой не могла поделать. А за меня из-за гордости вышла, когда он за Нюркой стал приударять. Она ведь у нас гордая… мамка-то. Нет, Валерка, я не буду пить, не буду…

В а л е р к а. Я так и знал.

А н ц у п о в. А Николай парень что надо. Он тебя не обидит. Он не такой.

В а л е р к а. Не такой.

А н ц у п о в. Вот тебе, кстати, игрушка. Это как ее… гармошка губная. Немецкая… Хорошая. Вот так будешь играть. (Не очень уверенно сыграл мелодию.) Ты не провожай меня, не надо. Я сам уйду. И матери не говори, что был. И дяде Коле не говори. Потом узнает. Потом. Сиди, не вставай. Я сам уйду. Сам!

Хлопнула дверь, быстрые шаги по коридору.

РАЗГОВОР ВТОРОЙ

Музыка светлая, легкая. Не очень стройно, но с упоением юные голоса поют «Ленинские горы», мелодия переходит на другую, потом вплетается третья песня. Осторожный стук в окно. Тишина. Потом стук повторяется.

А н ц у п о в. Кто это?

В а л е р и й. Па-а…

А н ц у п о в. Валерка… Ты что это так рано?

В а л е р и й (обиженно). Ладно, сейчас уйду.

А н ц у п о в. Подожди. Сколько времени?

В а л е р и й. Полшестого. У Димки Голомолзина часы есть. Двадцать минут было, когда мы попрощались. Все разошлись, а я ходил-ходил один и вот к тебе решил зайти.

А н ц у п о в. Навестить?

В а л е р и й. Ага.

А н ц у п о в. Ну влезай в окно, давай руку! Комендантшу не хочется будить.

В а л е р и й. А вчера у нас выпускной вечер в школе был.

А н ц у п о в. Как — выпускной? Ты же вроде в девятом на второй год остался…

В а л е р и й. А я это нарочно сказал. Всем назло… За лето подготовился, сдал все переэкзаменовки. И сам себе зарок дал, что золотую медаль получу. Чтоб не вязались, что плохо учусь.

А н ц у п о в. Ну, и получил?

В а л е р и й. Нет. По тригонометрии Грибенко пятерку не вывел. Одна тройка была в четверти. В первой. А остальные пятерки и на экзамене тоже. Формалист.

А н ц у п о в. Ну, так, значит, серебряная.

В а л е р и й. Серебряная — не золотая. Мать успокоиться не может.

А н ц у п о в. Переживает?

В а л е р и й. А как же. Это ты вот даже не знаешь, в каком я классе учусь.

А н ц у п о в (просто). Не обижайся. Закрутился. Сам знаешь, новый цех сдаем. Все на мне…

В а л е р и й (с улыбкой). Ну и ты спуску не даешь. А правда, что ты старое оборудование отказался принять?

А н ц у п о в. Много ты понимаешь! Не старое, а устаревшее. Оборудование-то новое, только что с завода, масло еще не успели затереть, этикеточки, упаковочка, а цена всему этому грош. Последнее достижение сорокового года. Пойми, выстроить высотный дом, как на Ленинских горах, а вместо отопления поставить на каждом этаже по русской печи.

В а л е р и й. Ну и что? Тебе-то что?..

А н ц у п о в (хмуро). Ты мне таких вопросов не задавай. Так сколько сейчас времени?

В а л е р и й. Не знаю.

А н ц у п о в. Ну вот тебе часы. Подарок. По случаю окончания десятого класса.

В а л е р и й. А ты как же?

А н ц у п о в. Ничего. Ну что, рад? Нет?

В а л е р и й. Спасибо, конечно. (Неожиданно.) У тебя закурить есть?

А н ц у п о в (после паузы, чуть иронически). Ну что ж, давай закурим. «Беломор» сойдет?

В а л е р и й. Сойдет.

А н ц у п о в. Что это?.. Что это, от тебя вроде и вином пахнет?

В а л е р и й. Ну и что? Выпили с ребятами «Вермута». Красного. Две бутылки.

А н ц у п о в (серьезно). И сколько вас, героев, пило?

В а л е р и й. Человек пять.

А н ц у п о в. Ну и как?

В а л е р и й. Нормально.

А н ц у п о в. А мать узнает?

В а л е р и й. А что мне мать?

А н ц у п о в (дал ему подзатыльник). Вот что тебе мать.

В а л е р и й (серьезно). Будешь драться — уйду.

А н ц у п о в (примирительно). Ну ладно. Как она?

В а л е р и й. Ничего. Нервничает все время.

А н ц у п о в. Уж характер такой. Опять в Одессу ездили?

В а л е р и й. Третий раз. Две операции дяде Коле у Филатова делали.

А н ц у п о в. Ну и как?

В а л е р и й. Никак. Только вещи зря продаем.

А н ц у п о в (тихо). Что? Что ты сказал?.. (Пауза.) Эх, Валерка, Валерка…

В а л е р и й (тихо). Ладно, глупость сказал. (Неожиданно.) А что ты думаешь, приятно, когда дома вроде больницы. То капли, то примочки, то еще что-нибудь. Я стараюсь и дома-то меньше бывать. «Коленька, Коленька, потерпи… ну, еще раз съездим… Последней умирает надежда…». А дома и жрать-то нечего…

А н ц у п о в (после паузы). Ох, недоговариваешь ты что-то, Валерка. Ты же на Первое мая ко мне приходил и все по-другому рассказывал. И какие новые лекарства ты доставал, и что на завод надо устраиваться, чтобы дядю Колю вылечить… Нет, что-то здесь не так.

В а л е р и й. Мало ли что я говорил. (Пауза.) А хорошую тебе комнату дали. Светлая, квадратная. Метров шестнадцать, наверное.

А н ц у п о в. Семнадцать с половиной. Вообще все неплохо.

В а л е р и й. А что к нам никогда не зайдешь?

А н ц у п о в. Зайду как-нибудь.

В а л е р и й. Убираешь сам?

А н ц у п о в. Сам.

В а л е р и й. А я вот жениться решил.

А н ц у п о в. Чего-чего?

В а л е р и й. Ничего. Жениться буду. Все права имею. И так в школе засиделся. У других уже в моем возрасте дети.

А н ц у п о в. Да уж, конечно. Старый холостяк! А она кто?

В а л е р и й. Человек, естественно. Проводил ее и вот к тебе зашел посоветоваться.

А н ц у п о в. Светает-то как быстро. И жарко даже…

В а л е р и й. Ты, отец, не увиливай.

А н ц у п о в. А я и не увиливаю. А мать что?

В а л е р и й. Мать что?.. Такой крик подняла, как будто ее режут.

А н ц у п о в (смеется). Теперь понятно…

В а л е р и й. Ничего не понятно. Мне, во всяком случае. (После паузы.) Дочь она Титова, директора вашего… Ирка… Ира. Ничего так, умная…

А н ц у п о в. Отец-то у нее — голова. В него, значит, пошла. А ты-то ей зачем? Что, она лучше не нашла?

В а л е р и й (серьезно). Значит, не нашла.

А н ц у п о в. Любишь? Валерка!

В а л е р и й. Да. (Пауза.) Вот даже не знаю… Как это я раньше мог… просто так жить. Без нее.

А н ц у п о в. Да-а… А мать не ругай. Ей и так трудно.

В а л е р и й. Да? Пусть только сама не суется.

А н ц у п о в. Ты соображаешь, что говоришь?

В а л е р и й (со злостью). А ты «На дне» Горького читал? Лука там есть, утешитель. Вот ты и есть Лука. Всепрощенец. Всех тебе жалко, всех бы ты простил, а ты бы лучше себя пожалел! Живешь как сыч один, уж седой весь почти, а ни кола ни двора… Небось вечером придешь — никто и не порадуется, что вернулся, никто не улыбнется, не заплачет, когда заболеешь. Все завод да завод. Горишь на работе, так? Ну и что с того, что все говорят: «На Анцупове завод держится». Ничего, не упал бы, если бы не стало.

А н ц у п о в (не сразу). Это точно, не упал бы… (Пауза.) Родился ты, Валерка, в мае. В тридцать третьем году. Хороший год был, весь апрель дожди шли, а потом, перед самым праздником, солнечно и сухо сразу стало. Отвез я мамку в Неверово, тридцать километров отсюда. Здесь еще ничего тогда не было. Доехали мы на бричке до больницы. А бричка старая была, и дед вез старый-старый, пьяный совсем. Вез то галопом, то шагом и все песни пел. Оставил мамку в приемном покое и домой, на строительство побежал. Километров двадцать бежал, ей-богу. Бегу, а солнце такое ласковое, легкое. Весна, сам понимаешь… Потом чувствую — нет больше сил бежать, упал я на землю. И чего-то мне хорошо стало, ну хоть плачь. Лежу себе, отдыхаю, а сам то ли смеюсь, то ли плачу. А потом митинг был по поводу Первого мая. И мне премию дали — патефон и набор пластинок. Хорошие были пластинки.

В а л е р и й. Патефон мы первым продали. Мать не хотела, а я как заорал: «Жрать надо!»

А н ц у п о в. Это вы правильно сделали, что продали. Тебе расти надо было.

В а л е р и й (усмехнулся). Вот и вырос.

А н ц у п о в. Нет, Валерий, не вырос ты еще. Растешь…

В а л е р и й. Ты, пап, знаешь, почему я Ирку… ну… полюбил, значит?

А н ц у п о в. Неужели знаешь?

В а л е р и й. У нее цели большие.

А н ц у п о в. А-а… Она-то в институт, наверное, поступит.

В а л е р и й. Да, на факультет тонкой химической технологии. И я тоже. Только не в этот… в другой. Я в институт физкультуры. У меня первый разряд по лыжам и второй — по легкой атлетике. Прыжки в высоту.

А н ц у п о в. Здоровенный ты вымахал. А вообще… Хорошее дело. Учителем физкультуры будешь.

В а л е р и й. Почему обязательно учителем? Я, может быть, чемпионом буду. Рекордсмен мира и Европы Валерий Анцупов!

А н ц у п о в. Тоже хорошо.

В а л е р и й. Что ты все заладил — «хорошо» да «хорошо»… Конечно, неплохо.

А н ц у п о в. А жить на что будешь в Москве?

В а л е р и й. Не знаю.

А н ц у п о в. Ну, я тебе, конечно, помогу. Куда же тебя девать?

В а л е р и й (обрадованно). Ну вот. Не пропаду. Все живут, а я что, хуже?

А н ц у п о в. А Ира Титова поумнее тебя все-таки. Куда тебе до нее…

В а л е р и й. Это почему?

А н ц у п о в. Ты не ершись. Она дело отца выбрала. Узнаю Сергея Ивановича Титова, его характер. Окончит она институт и сюда вернется. А ты что? Без дела отцовского мытарем останешься.

В а л е р и й. Ой, отец, какие у тебя взгляды.

А н ц у п о в. Это правильно, отсталые. Так ты сам ко мне советоваться пришел. А то иди, советуйся с передовыми. (Постепенно накаляясь.) Я — отсталый, все вокруг меня на заводе отсталые. Отсталые по шестнадцать часов из цеха не выходят. Отсталые завод этот построили. Отсталые тебя родили, на деньги отсталых ты в Москве собираешься жить. Отсталые тебе эти штаны, рубаху соткали. Отсталые один костюм всю жизнь носят, спят где попало: на земле — так на земле, в бараке — так в бараке, в одной комнате всемером — так всемером…

В а л е р и й. И что же дальше?.. (Шутливо.) Грозный ты у меня, отец…

А н ц у п о в. Не грозный я, Валерка, а просто несправедливости много на свете видел… А наша жизнь справедливой должна быть. Люди-то у нас больше хорошие. Заслужили они такую жизнь. И вы, наши дети, должны это понимать. Ты думаешь, я не помню, каким ты был, как я с войны вернулся?

В а л е р и й (смущенно). Я к тебе жить пришел, совсем. Пустишь?

А н ц у п о в. Куда же я тебя выгоню? Свой своему — поневоле брат. А мать?

В а л е р и й. Сама сказала: «Поживи у отца. Тебе у нас тошно». А мне не тошно. Если бы она только понимала…

А н ц у п о в. Живи… Живи, Валерка. Устраивайся. А мне уж и на смену пора.

В а л е р и й. Ну, спасибо…

Музыка.

РАЗГОВОР ТРЕТИЙ

Шум студенческого общежития. Шум обычный, дневной. На первый план выходит незамысловатая эстрадная мелодия. Заело пластинку, фраза повторяется несколько раз. Потом чья-то рука снимает пластинку. Тишина. Потом стук в дверь.

В а л е р и й. Кто там?

А н ц у п о в. Это я, Валерий.

В а л е р и й. Отец? Откуда? Ты чего в Москве делаешь?

А н ц у п о в. Может быть, поздороваемся сначала?

В а л е р и й (смущенно). Здорово, отец. Как себя чувствуешь?

А н ц у п о в. Я-то ничего.

В а л е р и й. А-а… ты об этом.

А н ц у п о в. О чем?

В а л е р и й. Донесли уже, значит?

А н ц у п о в. Не понимаю.

В а л е р и й. А чего ж тут не понимать? Сергей Иванович… Титов, наверное, прислал. У дочки семейная жизнь рушится. Иди, товарищ, образумь сына…

А н ц у п о в. Грязно у тебя больно. Хоть бы форточку открыл. Задохнуться от дыма можно.

В а л е р и й. Сейчас открою. Кстати, дай сигарету. Кончились.

А н ц у п о в. Бери… Брился-то когда последний раз?

В а л е р и й. Не помню… Ой, какая щетина!

А н ц у п о в. Болеешь, что ли?

В а л е р и й. Да нет… Размышляю.

А н ц у п о в. Хорошее дело.

В а л е р и й. Да уж неплохое, это точно.

А н ц у п о в. Это все ты выпил?

В а л е р и й. Четверо нас в комнате.

А н ц у п о в. Другие-то на лекции пошли, а ты здесь. Поэтому и спрашиваю.

В а л е р и й. Ты тоже, кстати, неважно выглядишь.

А н ц у п о в. Обо мне потом речь будет.

В а л е р и й. Знаешь, давай без нотаций. Мне уже двадцать четыре года…

А н ц у п о в. Двадцать три.

В а л е р и й. Ну, двадцать три. У тебя своя жизнь, у меня — своя.

А н ц у п о в. Ну-ну… Я тебе тут воблы привез. И еще всякого.

В а л е р и й. Мать прислала?

А н ц у п о в. По делам я здесь. Тоже шею мылят. В министерство приехал оправдываться.

В а л е р и й. А чего ты, а не Титов?

А н ц у п о в. Титов-то и мылит. Приехал защищаться.

В а л е р и й. Значит, дружба врозь — отдай мои игрушки. Чего так?

А н ц у п о в. Жизнь!

В а л е р и й. Значит, правду приехал искать. Не найдешь.

А н ц у п о в. Это уж как получится.

В а л е р и й. Тебя же к Герою Социалистического Труда представляли, так что — побоку?

А н ц у п о в. Это уж дело десятое.

В а л е р и й. Не доверяешь мне? Ничего рассказать не хочешь?

А н ц у п о в. Как говорится, «баш на баш», ни ты мне, ни я тебе. (Пауза.) Ну, ладно… пойду я, что ли…

В а л е р и й. Подожди.

А н ц у п о в. Жду.

В а л е р и й. Тебе какой сейчас год?

А н ц у п о в. Сорок седьмой.

В а л е р и й. До пенсии уж немного. Поутих бы, Героя получил бы. Опять же пенсия персональная.

А н ц у п о в. Дельные мысли, дельные.

В а л е р и й. А то сам знаешь, как с начальством ссориться — все равно что против ветра плевать.

А н ц у п о в. Рекордсмена-то из тебя не вышло?

В а л е р и й. А чего смеешься?

А н ц у п о в. Смешно, вот и смеюсь. А я уж твою фотографию на стенку повесил. Думаю, хоть один знаменитый человек в семье будет.

В а л е р и й. Злой ты.

А н ц у п о в. Не без этого. Штаны-то тренировочные… выдают или сам купил?

В а л е р и й. Выдают. Может быть, все-таки скажешь, что случилось?

А н ц у п о в (с иронией). Из-за сына, наверное, Титов на меня взъелся. Такой девке жизнь испортил. Чего не женились-то?

В а л е р и й (серьезно). Сама не захотела. Ей, видите ли, принца подавай!

А н ц у п о в. Это ты врешь все. Если бы так дело было, да разве завела бы она от тебя ребенка? Не тот характер.

В а л е р и й. Ты-то откуда знаешь?

А н ц у п о в. Из института отчислили?

В а л е р и й. Не знаю. Я, правда, две недели не был.

А н ц у п о в. А ты чего нервничаешь? Ждешь кого-нибудь?

В а л е р и й. Может, и жду.

А н ц у п о в. Ты уж прямо говори. Знаешь, доброе дело лежит, худое бежит. Наслышан я обо всем.

В а л е р и й. Значит, и до вас дошло…

А н ц у п о в. Что дошло, что сам узнал.

В а л е р и й. И прискакал сына спасать? Командировочку выклянчил в министерство?

А н ц у п о в. Вот-вот… (Серьезно.) Давай выкладывай, да без трепа! Все!

В а л е р и й. А то что будет? Проклянешь, может быть? А ты задумывался, почему я из дому бежал? Я понимаю, конечно, всех вас — и тебя, и мать, и дядю Колю… Ты завод спасал, мать — дядю Колю, он — свое зрение! Все правильно. А я-то вам разве нужен был? Мать суп сварить забывала, а ты забывал, в каком я классе учусь. Вот и решил я — сам на ноги встану. Без вашей помощи!

А н ц у п о в. Эти двое с фиксами тебя, что ли, у подъезда дожидались?

В а л е р и й. А ты откуда знаешь?

А н ц у п о в. Выкладывай.

В а л е р и й (не сразу). Уж и сам не знаю, зачем с ними связался… Ну а по порядку… Ирка, значит, от меня ушла. А когда ребенка родила и мне не сказала, я уж совсем зашелся. Чуть не ударил ее. Много я тут лежал, думал. Все просто… ничего особенного. Пустой я для нее оказался. Сам знаешь, Москва, тренеры. Кое-где там выигрывал, в Польшу съездил. То ли данных нет, то ли из формы вышел. И то и другое, наверное… Понимаешь, не нашел я себя. Разбег, прыжок, сантиметры, разбег, прыжок, сантиметры… И так каждый день… Тренер еще попался…

А н ц у п о в. Других потом ругать будешь. Про себя говори.

В а л е р и й. Чего же еще?.. В общем, дошел я, если Ирка на такое решилась — ребенка родить без отца, лишь бы со мной дела не иметь. Знаю, если бы я тогда потерянный был, она бы никогда меня не бросила. А то я хожу важный такой… Деньги… завелись…

А н ц у п о в. А деньги-то откуда?

В а л е р и й. Вот именно, откуда. Познакомился я тут с одними. Сначала ничего, выпивали просто. Потом кое-какие вещи начал через них продавать. Знаешь, спортсмены часто за границу стали ездить. Привозят кое-что… Потом чуть до уголовщины не дошло.

А н ц у п о в. Красиво, нечего сказать.

В а л е р и й. Ладно, я сам понимаю.

А н ц у п о в. Не понимаешь ты ничего. Деньги у них брал?

В а л е р и й. Взаймы.

А н ц у п о в. А чем отдавать собирался?

В а л е р и й. Думал, выиграю как-нибудь. Наградят. Отдам же.

А н ц у п о в. И выиграл. Отец твой выиграл — по шее схлопотал.

В а л е р и й. Чего-чего?..

А н ц у п о в. Начал я спрашивать у комендантши, в какой комнате ты живешь, один ко мне и подходит: «Поговорить надо». То да се. Мол, сыночек-то ваш… и всякие блатные слова. Ну, я сразу вижу, что за народ. Пройдем, говорю, подальше от парадного входа.

В а л е р и й. Ты с ума сошел! У них же нож мог быть!

А н ц у п о в. И ножичек был. Вот тут-то я уже не выдержал. Не крепкий народ, худосочный. Конечно, откуда им крепкими-то быть? В войну ребята росли. Перестарался я немножко.

В а л е р и й. Та-ак…

А н ц у п о в. Все мне кулаками махать приходится. Вот и перед Титовым тоже. Боится всего. Завод-то наш можно весь перестроить, мощности новые ввести. На год-другой, может, и снизим план, зато потом завод может продукции в пять раз больше давать. На современной технологии. Люди-то не хуже Титова это понимают. Повеселее стали жить. Мысли у каждого бродят. Теперь инициатива нужна. Так будь хозяином, выкручивайся, людей сбереги, ум их, веру в то, что они заводу нужны, сохрани. Нет, уперся: под авторитет, мол, подкапываются. Ну и сцепились мы с ним на бюро: «Вон, говорит, с моего завода…» Ругаться стали…

В а л е р и й. Больно ты близко все к сердцу принимаешь.

А н ц у п о в. Мамка умерла неделю назад.

В а л е р и й. Что?! Что ты сказал?

А н ц у п о в. Сердце сдало. Похоронили уж. Прости, что тебя не вызвали. Просила тебя не расстраивать.

В а л е р и й (не сразу). А дядя Коля с кем?

А н ц у п о в. Спасибо, сынок, что о нем вспомнил. У меня пока живет. Кирилловна помогает. Да все в Дом инвалидов просится. Трудно ему со мной, трудно.

В а л е р и й. Ты знаешь, отец, вот я себя спрашиваю — почему я здесь? Ну, ладно, стал бы я большим спортсменом. Нет, не то что большим… добился бы этих проклятых сантиметров… Ну а какое все это имеет отношение к моей жизни? К тебе, к матери… К тому, что наш дом разбомбили… К тому, что мать, еле живая, меня в больницу везла, когда был тиф. К Кирилловне… Она по ночам все плачет и повторяет: «Митька, Сережка, Митька, Сережка». (Пауза.) Какая в моей жизни главная идея? Может, лишний я оказался? Может, не понял я чего-то самого важного в жизни?

А н ц у п о в. Ты говори, говори…

В а л е р и й. Ведь с таким, как я сейчас, что угодно может случиться. Когда у человека вот этой главной идеи нет, его же на любую низость можно толкнуть…

А н ц у п о в (горячо). Не наговаривай на себя, Валерка. Не наговаривай. Есть она у тебя, эта… идея-то! Есть! Как говорится, с молоком матери она в тебя вошла. Совестливость в тебе есть. Иначе бы не мучился ты. Не терзал бы себя!

В а л е р и й. Добрый ты. Все оправдать меня хочешь.

А н ц у п о в. Да нет… (Пауза.) У нас институт вечерний открыли. При комбинате. (Пауза.) А деньги вот тебе… отдай их. Брал все-таки… Какие они никакие, а отдать нужно.

В а л е р и й. Мама мучилась перед смертью?

А н ц у п о в. Нет, слава богу. Во сне умерла. В гробу лежала молодая такая — ни морщиночки. (После паузы.) Ехал бы ты домой, сынок… Захочешь — вернешься потом. Москва тех любит, кто обеими ногами на земле стоит.

В а л е р и й. Не сейчас, папа. Потом когда-нибудь. Сейчас я не могу…

А н ц у п о в. Конечно, тебе решать. Только помни — дом у тебя есть. И люди, что во сне тебя видят. Больно дядя Коля убивается. И Ира Титова вернулась, с мальчонкой. Тоже не чужой тебе человек.

Тихий, а потом все более слышный плач Валерия.

РАЗГОВОР ЧЕТВЕРТЫЙ

Праздничный шум голосов, здравицы, звон бокалов. Хлопает дверь, кто-то выходит на лестничную клетку. Шум становится тише, потом голос Валерия.

В а л е р и й. Отец, ты что?

А н ц у п о в. Покурить вышел.

В а л е р и й. Так ты бы в квартире курил.

А н ц у п о в. Ирка твоя косится. Понятно, Борьке дым вреден. А здесь, на площадке, никому не мешаешь. (Закуривает.)

В а л е р и й. Ты на что обиделся?

А н ц у п о в. На что мне обижаться! Квартира у тебя хорошая. Угощение тоже…

В а л е р и й. Ну-ну, ты не крути. Говори, в чем дело?

А н ц у п о в. Гляди, какой быстрый. Да нет, все хорошо.

В а л е р и й. Я вообще-то понимаю…

А н ц у п о в. Что ты понимаешь?

В а л е р и й. Не будем… Видел, какие я шторы из ГДР привез? В столовой?

А н ц у п о в. Хорошие.

В а л е р и й. Да что с тобой?

А н ц у п о в. За всех тост поднимали, а меня кто бы вспомнил. Ну да ладно. Директор Титов, Сергей Иванович, во главе стола сидит, будто он эту квартиру построил. Сидит — все «я, я, я!..» А кто он такой — якать-то здесь. Пусть скажет спасибо, что не турнули мы его пять лет назад. А надо было бы.

В а л е р и й. Ну вот, в такой день старые ссоры вспоминать…

А н ц у п о в. Для кого, может быть, и старые, а для меня они новые. Ты что думаешь, я не вижу его хода?

В а л е р и й. За что ты на него взъелся? Все тебе мало. Вот Героя Труда получил. Квартиру дали. На одного. В санаторий каждый год ездишь.

А н ц у п о в (коротко). Заслужил. Сам.

В а л е р и й. Может быть, на его место метишь?

А н ц у п о в (зло). Ме́чу, обязательно. Ночей не сплю, только бы в директорском кресле посидеть.

В а л е р и й (усмехаясь). А я вот ме́чу. Не сейчас, конечно, — годиков через пять.

А н ц у п о в. Ты институт сначала кончи. А то недавно встретил я одного, говорит: «Валерка-то твой по блату институт кончает. Знатный мастер, гордость рабочего класса, по всем заграницам шляется, а за третий курс без блата сдать не может».

В а л е р и й (смущенно). Ну уж… так и не могу…

А н ц у п о в (твердо). Не можешь.

В а л е р и й (с вызовом). Могу! Могу! Хочешь откровенно…

А н ц у п о в. Ну?

В а л е р и й. Ты можешь там что угодно говорить, а моя точка зрения такая. Я, рабочий человек, в своей стране хозяин. И на нашем заводе я хозяин. И мне, может быть, больше, чем кому-нибудь, полагается, да! И квартира эта полагается. И поездки за границу. И диплом. Потому что мне надо смену отработать, план дать, за бригаду свою отвечать, за каждого человека… Да еще думать, как продукцию нашу увеличить. А вечером еще институт.

А н ц у п о в. Ого какие замашки! Ничего тебе не полагается. И в институте ты в последних.

В а л е р и й. Ладно, ты меня не отпевай. Вот мы взяли обязательство в нашем цехе увеличить продукцию вдвое. За полгода. И сдержим его. Вот увидишь. Кровь из носа, а сдержим.

А н ц у п о в. Не будет никакого обязательства, к чертовой матери!

В а л е р и й (недоуменно). Ты что? Ведь уже утвердили, кажется…

А н ц у п о в. Вот именно — кажется. Был разговор на бюро райкома. Я против выступил.

В а л е р и й. Ты что, шутишь? Ты сам подумай, что такое мое обязательство?! Да не мое оно, а всей бригады…

А н ц у п о в (резко). Твое, твое!.. От людей-то не скроешься. Знаю, как ты ребят своих обрабатывал, всех и каждого по отдельности.

В а л е р и й. Но мы ведь можем выполнить это обязательство! Можем! Если приналечь первых три месяца.

А н ц у п о в. Первых три месяца… Да трех месяцев-то не выдержите… Месяц — и то с трудом.

В а л е р и й. Зато почин! Другие подхватят! У других получится!

А н ц у п о в. Опять рекордсменом захотел быть, да? Одного раза мало было, что по шее дали?

В а л е р и й. Знаешь что, отец, не лез бы ты не в свое дело. У тебя свой цех, у нас — свой.

А н ц у п о в. Ты послушай меня, Валерий. Спокойно послушай. И подумай. Пусть у тебя даже все выйдет. Пусть даже три месяца ты всем пыль в глаза пускать будешь. Газеты опять портрет твой напечатают. Хоть и нехороший ты на портретах получаешься. В президиумах посидишь еще. Раз, два! А дальше что?.. Валерка… Цех ваш на полгода из строя к чертовой матери выйдет. Ну и что получится? Тебя да Титова под суд надо отдавать. Но до суда не дойдет, замнут дело. Не для себя, мол, старались. Опять же утвердили почин высокие инстанции. С завода уйти придется, сынок. Титову-то на пенсию, а тебе — на все четыре стороны. Опять же — как людям будешь в глаза смотреть? Так что из города нашего, если совесть останется, уехать придется. И снова собирать себя по кусочкам. Вот и вся сказка.

В а л е р и й. В открытую решил идти?

А н ц у п о в. А мне по-другому нельзя. Фамилия у нас одна. И профессия одна. Спутать могут.

В а л е р и й (после паузы). А я ведь в партию собрался вступать.

А н ц у п о в (спокойно). Да? Хорошее дело. Вот выступишь с опровержением, признаешь опрометчивость свою: не посоветовался, мол, как следует с товарищами. И со старшими тоже. План выполним на сто десять — сто пятнадцать процентов. Для этого у нас силенки найдутся. Потом экзамены в институте сдашь, чтобы людям в глаза смотреть было не стыдно…

В а л е р и й. Ну, это ты уж загнул…

А н ц у п о в (властно). Послушай!.. Слышь, сын? Что еще? Перед ребятами своими извинишься — мол, зарвался и вас чуть не подвел. Это можно тихо сделать, между своими. Здесь реклама ни к чему. Они тебя простят, они тебя любят. Есть в тебе что-то. Это я и сам знаю.

В а л е р и й (усмехаясь). Наследственное, наверное?

А н ц у п о в (серьезно). Может, и наследственное. Вот тогда можно и в партию подавать. И совесть твоя будет чиста, и в голове кое-что прояснится.

В а л е р и й. А я у тебя рекомендацию хотел просить.

А н ц у п о в. Дам. Обязательно дам. Не сейчас только. Вот как все сделаешь, так и дам.

В а л е р и й. А если я тебя не послушаю?

А н ц у п о в. Послушаешь. Голова-то у тебя есть на плечах. За всеми починами не угонишься. Ты вот послушай меня… Много хорошего на свете. И деньги, и удобства, и слава тоже… и чтобы фотографию твою все видели… А жизнь — это другое. Идешь ты по улице или дома сидишь, а все равно знаешь — лучше тебя дела твоего делать никто не умеет. И сам черт поэтому тебе не страшен. Забыли тебя сегодня — завтра позовут. Потому что ты — мастер. Мастер! А ты пока что мастер-то по штатному расписанию только…

В а л е р и й. Добивай, добивай…

А н ц у п о в (хитро). Да нет, я тебе праздник совсем не собирался портить. И вот еще что… Ты мне сейчас говорил… здесь, на площадке… мол, хозяин. А ты спрашивал когда-нибудь себя, почему именно пролетариат хозяин? Почему деды наши смели все старое? Что они, такие сильные, что ли, были? Все — косая сажень в плечах? Нет же… Жили кое-как, в бараках, впроголодь… Да и с грамотой не шибко было. А ведь смогли… А почему? Потому что не поодиночке они были! Вместе люди — в одной бригаде, в одном цеху, на одном заводе. А когда люди вместе — это, Валерка, знаешь что такое?.. Бастуют — вместе. Голодают — вместе. Детишек собирают, чтобы прокормить, — вместе. Против казаков идут — вместе. Умирают под пулями — вместе. Ты слышал, чтоб слесарь какой-нибудь лавку открыл или приказчиком стал? Нет! За честь свою рабочую боролись вместе. И вместе потом всё в руки свои взяли. И сказали людям: так надо жить, так мы жили — и в горе и в радости — вместе. И в войну победили. И дальше так будем идти. Вместе!

Музыка.

РАЗГОВОР ПЯТЫЙ

Шум вечерней улицы, гудки автомобилей. Вблизи гудок, хлопнула дверь подъезда.

А н ц у п о в. Валерий, помоги чемодан донести…

В а л е р и й (хлопнул дверью автомобиля). Сейчас. А почему с чемоданом-то?

А н ц у п о в. Потом будешь спрашивать…

Слышно, как чемоданы укладывают в автомобиль. Оба садятся в машину.

В а л е р и й. Куда это ты собрался?

А н ц у п о в. В санаторий…

В а л е р и й. Мудришь ты что-то, отец. И вызвал меня раньше времени.

А н ц у п о в. Давай трогай, ямщик.

В а л е р и й (включая зажигание). А куда поедем? До юбилея-то почти два часа.

А н ц у п о в. Просто по городу. Вез всякой цели.

В а л е р и й. Это можно. Куда сначала?..

А н ц у п о в. Поезжай прямо, там видно будет.

Шум мотора.

В а л е р и й. Сколько сегодня…

А н ц у п о в. А ты не гони, тоже мне лихач. У тебя уже седые волосы есть, а ты все хулиганишь…

В а л е р и й (с улыбкой). Может быть, взбучку задашь?

А н ц у п о в. Нет, стар уже…

В а л е р и й. Шутишь. Если рассердишься, то и сейчас, наверное, мне вложишь.

А н ц у п о в. Останови машину. Помнишь это место?

В а л е р и й. Еще бы. Как будто и не было никогда здесь нашего дома. И никакой бомбежки не было.

А н ц у п о в. Да…

В а л е р и й. А ружье ты мне так и не купил. Помнишь, обещал, когда с войны вернулся?

А н ц у п о в (тихо). Помню. Ну ладно, поехали.

В а л е р и й. Какова у меня карета?! Ничего? Только дорого. Пять лет копили, но без твоих не купили бы.

А н ц у п о в. Хорошая у нас здесь комната, Валерка, была. Светлая, окно прямо в лес выходило.

В а л е р и й. Дай закурить. (Кашляет.)

А н ц у п о в. Бросать надо, кашляешь. Это все от никотина.

В а л е р и й. А ты что же?

А н ц у п о в. Не обо мне сейчас речь. (Мягко.) А Борьке-то уже четырнадцать?

В а л е р и й. Отец, мы тебя все любим.

А н ц у п о в. Знаю. Пришлешь Борьку ко мне?

В а л е р и й. Куда? В санаторий?

А н ц у п о в. Ага, в санаторий…

В а л е р и й. Так у него же учебный год.

А н ц у п о в. Поехали дальше… (После паузы.) Уезжаю я от вас, сынок. Совсем уезжаю.

В а л е р и й. Как — уезжаешь? (Пауза.) Ты что, шутишь?

А н ц у п о в. Сроду шутником не был. Чего не было, того не было. Не дал бог таланту. Ты чего машину остановил?.. Еще к матери не заехали.

В а л е р и й. А как же?..

А н ц у п о в. Что — как же? Здесь и без меня управятся. А я дедом хочу быть. Понимаешь — дедом! Мне письмо прислали с Алтая. Завод такой же, как у нас, ставят. Средний возраст — двадцать три года. А деда у них своего нет. Меня зовут. (Засмеялся.) Вот и буду я им дедом.

В а л е р и й. Несерьезная это затея…

А н ц у п о в. Помолчи. Помолчи — мне подумать надо. Радио, что ли, включи…

Валерий включает радио, музыка.

Да, красиво… (Выключил радио.) Говорят, тебя директором собираются назначить.

В а л е р и й. Предлагали. Отказался.

А н ц у п о в. А мне что же ничего не сказал?

В а л е р и й. А чего говорить? Несерьезно все это.

А н ц у п о в. Все тебе несерьезно, только ты один у нас серьезный.

В а л е р и й. А о нас ты подумал? Обо мне подумал?

А н ц у п о в (тихо). Учись жить без отца, Валерий. Когда-нибудь всем приходится привыкать. А потом, ведь не умер я еще. Напишешь.

В а л е р и й. Мы с тобой всегда в какой-то суете встречаемся, и поговорить некогда. Разве только три-четыре случая за всю жизнь и было. А столько сказать надо…

А н ц у п о в. Э-э, старая история. Сколько я твоему деду должен был сказать, вспомнил только, когда он уже в могиле лежал.

В а л е р и й. То, что ты говорил, я помню. А я ведь тебе так ничего о себе и не рассказал.

А н ц у п о в. А отцу, наверное, и не надо рассказывать. Ты уж Борьке расскажешь, а он — своему ребенку. Так и пойдет веревочка виться…

В а л е р и й. Ты думаешь, не хотел я с тобой посоветоваться? Ну, когда мне директором предложили стать. Сразу к тебе побежал. Около самого дома остановился. Нет, думаю, сам должен решить. Нечего вечно на отца надеяться, его умом жить. Да и не только в тот раз. Наверное, пора уметь и за себя и за других самому отвечать. Ты не обижайся, отец, сам меня этому учил…

А н ц у п о в. Подожди-ка. Приехали. Ты посиди. Я один к матери схожу. Посиди…

В а л е р и й. Да, отец.

Хлопает дверца автомобиля, Валерий включает радио. Передают что-то бравурное. Он выключает приемник и некоторое время сидит, еле слышно насвистывая.

А н ц у п о в (приближаясь). На вокзал теперь давай.

В а л е р и й. Как — на вокзал?

А н ц у п о в. Не ясно сказал, что ли? У меня поезд через пятьдесят минут уходит.

В а л е р и й. Ну ты и устроил, отец!

А н ц у п о в (твердо). Поезжай прямо на вокзал. Борьку на следующий год пришлешь ко мне. Ну и сам, конечно, приезжай. Хоть один, хоть со всей семьей.

В а л е р и й. Что же ты думаешь…

А н ц у п о в. Пока ничего не думаю. А лето придет — на юг вас, буржуев, потянет. А отцу телеграмму — связи занятостью и так далее.

В а л е р и й. Ох, отец, и придумал ты… Ох и попадет мне от всех…

А н ц у п о в. Ладно-ладно… Ты помедленнее поезжай… (Неожиданно задумчиво.) Такой худой ты был, как я вернулся, колючий, глаза затравленные. Вот рос, путался, потом дело нашел, снова спотыкался, потом на ноги встал, пошел дальше, меня уж не спрашивал. И ругались мы с тобой… И вырос ты как-то незаметно. А я все думаю, мало я тебе помог — все руки не доходили… да жили порознь. Ведь мог и вразумить тебя, толковое что-то сказать, поддержать. Все руки не доходили. Вот и вырос ты сам по себе. Да и что я особенного мог тебе дать?..

В а л е р и й (тихо). Мне другого отца не нужно. Что ты мне мог дать, того уж у меня не отнимешь.

А н ц у п о в. А ты держи, не отпускай…

В а л е р и й. Смешной ты, отец. Ну чего, чего ты придумал? Все бы по-человечески сделали, отпраздновали бы, адреса получил бы…

А н ц у п о в. Вот семьдесят будет, тогда и отгуляем. И никакой я не смешной. Смотри какой умник нашелся — отца осмеивать. Ты помедленней поезжай, уж немного осталось… И помолчи. А я тебе кое-что расскажу…

В а л е р и й. Сказку?

А н ц у п о в. Вроде… (Не сразу.) Вышли мы с матерью с твоей из родильного дома, а ты в одеяле байковом лежал, тихий был тогда, глазенки только хлопают. Темные, как у матери. А я иду рядом и все одеяло приоткрываю, чтобы на тебя посмотреть, а мамка сердится: «На него дышать, говорит, даже нельзя». А сама-то улыбается. Платье на ней было такое, в горошек, синее. Длинное, сейчас такие не носят. Идем мы по улице, а навстречу — ребята наши, грязные, прямо со смены, и тоже на тебя посмотреть хотят. «Магарыч, говорят, с тебя, Анцупов». А я как дурак какой, только улыбаюсь. А день-то такой легкий, светлый был. «А мороженое, спрашиваю, ему можно?» Мать на меня так посмотрела, что я навсегда ее глаза запомнил… «Ничего, думаю, Тоня, все образуется в нашей жизни». Ты гляди — и верно, получилось. Все и образовалось… Не хуже, чем у людей. Да… хороший был день, майский…

Андрей Татарский

ПЕВЕЦ

Действующие лица и голоса:

Федор Иванович Шаляпин, он же Федька, он же Федор

Яков Иванович Рюрикович, он же Яшка

Алексей Максимович Горький, он же Алексей

Иола Игнатьевна Торнаги

Г-жа Шаляпина Мария Валентиновна, она же Мария

Авдотья Шаляпина

Дася Шаляпина

Исай Григорьевич Дворищин, он же Исайка

Профессор

Гостья, она же подпольщица, она же Дульсинея

Пролетарий, он же красногвардеец

Эпизодические лица

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Приближается девичий голосок, безмятежно напевающий по-французски песенку.

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Тшш! Отец в спальне, у него консилиум.

Д а с я. Mon pauvre papa[12].

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Дасия, иди к сестрам, в гостиную. Ступай, ступай.

Бьют стенные часы.

Р ю р и к о в и ч. Долгонько осматривают…

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Ах, Яков, полгода показываю его врачам разных стран — и никак не поставят диагноз.

Р ю р и к о в и ч. Так если пациент «бессмертен»…

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Тшш. Идет.

Близятся медленные, тяжелые шаги, неровное, прерывистое дыхание.

Федор! Я здесь, в кабинете. Ну? Что сказали?

Ш а л я п и н. Отсовещаются — позовут… Черт ее заласкай, эту медицину. И петь не позволяют и вылечить не торопятся.

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Напоешься еще. Собрала уж таких европейских светил…

Продолжает что-то говорить, но слова ее заглушаются звучащим в сознании Шаляпина голосом.

Г о л о с  п е в ц а. «Скорбит душа. Какой-то страх невольный зловещим предчувствием сковал мне душу…».

Ш а л я п и н. Ничего, выдюжим…

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Конечно. У тебя на тридцать восьмой год прекрасный гороскоп.

Ш а л я п и н. Хоть бы к юбилею поставили на ноги… Полсотни лет на сцене…

Р ю р и к о в и ч. А избрал ты уже город для чести великия тебя чествовати?

Г - ж а  Ш а л я п и н а. И Вена предлагает и Берлин…

Ш а л я п и н. Там нынче Гитлер.

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Прага упрашивает, Варшава…

Р ю р и к о в и ч. Уж не ждешь ли ты приглашения из родных пенатов?

Г - ж а  Ш а л я п и н а. После всего, что было?!

Ш а л я п и н. Прибавь-ка свету. Дорисую пока автопортрет.

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Посиди лучше, отдохни.

Ш а л я п и н. Эх, успеть бы к юбилею… книгу о себе.

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Лечись ты спокойно. И так уже две книги мемуаров.

Ш а л я п и н. А вся ли там правда?.. Хочу — до нутра.

Р ю р и к о в и ч. Что ж, диагноз души поважнее, чем плоти… И если тебе снова понадобится мое безвестное, но честное перо…

Ш а л я п и н. Яша, хочу наконец понять: зачем я жил? Ради чего пел?

Р ю р и к о в и ч. Так вспоминай, что тобою двигало.

Ш а л я п и н (задумчиво декламирует). «Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился…».

Г о л о с  п е в ц а. «…И шестикрылый серафим на перепутье мне явился. Перстами легкими, как сон, моих зениц коснулся он. Отверзлись вещие зеницы…».

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Яков, вы запишите: уже в его имени — знамение. Ведь «Феодор» по-гречески — «божия помощь», а Иванович — от библейского «Иоанна», что значит «дар бога»… А я-то все покрикиваю на него, все забываю, что он у меня господний избранник. (Вздохнула.) И сейчас не оставит…

Р ю р и к о в и ч. Ну, если на именах наших знак судьбы, то и я неспроста Иаков? То бишь «близнец»… Ведь близнецы бывают не только по крови. Не так ли, милый?

Ш а л я п и н. Да, в чем-то мы, видно, одной тональности…

Р ю р и к о в и ч. Недаром же окрестил меня своим alter ego. Хе-хе…

Ш а л я п и н. Неразлучный друг, уж не с тобой ли я уходил из казанской слободки? А?.. Та же кривая физия, вечная ухмылка… Вылитый Яшка-притворщик…

Р ю р и к о в и ч. Ну, пошел фантазировать…

Ж е н с к и й  к р и к (приближаясь откуда-то издалека). Сыно-о-ок!

Остервенелый лай собак, тарахтение телег, пьяные вопли.

Я ш к а. Айда, Федька. Родимшись мы час в час, под одной звездой — выходит, и дорога у нас обчая.

А в д о т ь я. Сынок! (Судя по голосу, она еще молода, но совсем ослабела от голода и лишений.) Как же ты без дома-т родного? И семнадцати годков нету…

Я ш к а. Тетка Авдотья, ну чё нам тут, с голоду дохнуть?! Папашки наши пропили все как есть, мамашки по дворам ходят с сумой.

Ф е д ь к а. Мама, порешили ведь: хошь одним ртом будет меньше…

А в д о т ь я. Дык стал бы писцом, как отец, авось прокормились бы.

Б у р л а к и (проходят с песней). «Мы идё-о-ом. Босы, голодны…».

Я ш к а. Можа, еще надрываться, как бурлачье?

Б у р л а к и. «Каменьё-о-ом ноги порваны…».

Ф е д ь к а. Пусти, мама. Антрепнёр поспешать велит.

А в д о т ь я. Артистам позавидовал? Думашь, легче им, что других корчат?

Я ш к а. А то нет. Тетка Авдотья, теантер — в ём же не своими хворобами жить, чужими. (Тренькает на балалайке: «Иэ-эх ты, сукин сын, камаринский мужик!»)

А в д о т ь я (умоляюще). Федюша, не уезжай… С кем я на крылечке-т посижу, подпоет кто?!

Ф е д ь к а. Какие тут песни — в этой ямище.

Я ш к а. На сцене петь — оно повыше. Подымает над быдлой.

А в д о т ь я. Не оставляй, сы́ночка! Забьет меня твой папаня!

Ф е д ь к а (не выдержав). Не оставлю!

Я ш к а. Разнюнился. Тьфу!

Шум пьяной драки.

Ф е д ь к а (со стоном). Мама! Не могу я здесь жить! Лучше в сказку! В театре хоша б помечтать можно! О другой жисти! Пусти…

Пауза.

А в д о т ь я. Ищи, сынок. Свою жар-птицу. Только не потеряй душу.

Ф е д ь к а. Не потеряю! Вернусь!

Я ш к а. Брось. Вся житуха — драка за себя. Где уж там душу сберечь. Айда!

Звуки Суконной слободки микшируются.

Ш а л я п и н. Мама… Не смог я вернуться к тебе… Так ты и померла с котомкой… Покуда я по балаганам да опереткам за жар-птицей…

Р ю р и к о в и ч. Феодор, так, может быть, благодать твоего имени — не более чем маска? И повел тебя в жизнь не «божественный серафим», а… Хе-хе-хе…

Ш а л я п и н. Бес себялюбия?

Р ю р и к о в и ч. Извини, но раз уж ты жаждешь правды…

Ш а л я п и н. Биться за себя — это не только за свою шкуру. И за то прекрасное, что живет в душе.

Р ю р и к о в и ч. Любишь ты вставать на котурны. Откуда взяться в человеке прекрасному, когда все вокруг так уродливо? Или забыл уже свои мытарства?

Ш а л я п и н. Помню. Как подыхал с голоду и никто куска хлеба не протянул. Как било меня ворьё в ночлежке за то, что не пошел с ними резать-грабить. Все помню… А все-таки выжил. Потому что и в какофонии мира расслышал гармонию. Жизнь, она гнёт, но рождает и тягу к высокому.

Р ю р и к о в и ч. Иллюзии. За высоким всегда прячется низменное. Смотри на других — поймешь себя.

Ш а л я п и н. То-то и оно, что смотрел. Какая корысть была у профессора Усатова? А ведь он приметил меня в тифлисском хоре и взялся учить пению бесплатно. Не он — поднялся бы я до столичной оперы? В двадцать один год!

Р ю р и к о в и ч. Мне тоже помогали. Не в расчете ли на то, что слава ученика озарит и учителей?

Ш а л я п и н. А Мамонт Дальский? Ему-то своей славы было по маковку. И вдруг сам предложил учить меня актерству. У-ух, бурные были уроки… «Пшел пррочь! — рычит. — Чтоб я тратил силы на эту начинающую оперную дубину?! Я, лучший в мире тррагик! Ррусский Кин! Изыди, пигмей!.. Куда попёр? Начнем сначала!» Ору что есть мочи: «Чуют пра-авду!» — «Болван! Парровоз! Чего вопишь? Воешь чего «Чу-ют». Вникни, бестолочь. Разве шумят, когда чуют?! Чуют тихо-онько. Чу-у-уют… Чуешь, горе ты мое?» Стараюсь, дребезжу: «Чу-у-у-у-у-у-у-у…» «Долго ты будешь чуять?! Рразворрачивай же на прра-авде! Всей грудью!» А как я разверну, когда у меня аж голос отнялся?! «Ппправввддду…»

Р ю р и к о в и ч. Правду — так уж правду, милый. Я тоже умел сближаться с полезными людьми.

Ш а л я п и н. Да я не из выгоды! Тянуло меня ко всему настоящему, точно магнитом! Погрязать в себялюбии, когда такие люди — Рахманинов, Серов, Коровин, Ключевский, соль земли русской, — дарили меня дружбой, поднимали до себя?! «Бери, Федя, наши знания, опыт, идеи…»

Р ю р и к о в и ч. «…и передай всё народу». Вот-де мы каковские.

Ш а л я п и н (гневно). Не смей! Обо мне можешь все, но про них…

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Федор! Тшш!

Ш а л я п и н. Доказывает, понимаешь ли, что людьми движет низменное.

Г - ж а  Ш а л я п и н а. А ты подари Якову свои пластинки. Пусть вслушается, как ты поешь о любви.

Р ю р и к о в и ч. О любви? Сам же обобщил. (Напевает.) «Сладкия сны…». А что за ними? Та же корысть. Обнимаем, чтобы обнимали нас. Обещаем свою душу, чтобы заполучить чужую.

Ш а л я п и н. Ты и в женщинах любил только себя. А для меня уже в самом слове «женщина» грезилось что-то возвышенное, необыкновенное. Да я просто петь бы не смог, если б не было на свете этого чуда — любви!

Г - ж а  Ш а л я п и н а (вздохнула). Никогда не прощу судьбе, что это чудо открыла тебе другая…

Звучит «Элегия», исполняемая на виолончели… Приближаются стук пуантов и девичий голос, напевающий мотив какого-то танцевального экзерсиса.

Ф е д о р. Синьорина Торнаги!

И о л а (испуганно). È di nuovo lui?[13]

Ф е д о р (смущенно). Опять я. Все хочу вам выразить, как вы прима здорово танцуете… До того грациозо! Пиччикато!.. Извиняюсь, но я по-итальянски еще не шибко.

И о л а. Mi disturba![14]

Ф е д о р. Уна момента! Аллегро!.. Не бойтесь меня, пожалуйста. Я тоже тут, в Нижнем Новгороде, на гастролях. Как увидел вас… Вся такая… баркарола… Вас прямо спеть хочется.

И о л а. Non mi dia fastidio![15]

Ф е д о р. Куда же вы? (Жалобно взывает.) Анданте! Страдивари!

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Федор! Очнись!

Оборвалась виолончельная мелодия.

Живет одними воспоминаниями…

Р ю р и к о в и ч. Мари, а кто живет явью?! Сперва грезим о будущем, потом о прошлом. Лишь бы не жить — это и есть жить.

Ш а л я п и н. Врешь, я жил! Взахлеб! Иначе осталось бы в моей памяти все так живо?! Вот уже сорок лет миновало, а я будто еще стою перед ее дверью и никак не решусь войти…

Р ю р и к о в и ч. Помню, как мы столкнулись у ее гостиничного номера…

Хлопают гостиничные двери, из номеров доносятся смех, плач, перебор гитарных струн.

Ф е д о р. Была не была. (Налетел на кого-то.) Извиняюсь.

Я к о в. Ходить надобно осторожней. Деревенщина.

Ф е д о р. Я, да?! (Сдержался.) Ваше счастье, господин тенор, что у меня сейчас свидание. (Стучит в дверь.)

Я к о в. Позвольте, это у меня здесь рандеву. (Тоже стучит.)

О б а. Можно?

И о л а. Signori?..

Ф е д о р (оробев). Виноват, что без спросу… Но мне сказали: заболела…

Я к о в. Беллисима, никакая болезнь не победит вашего очарования!

Ф е д о р. Мало сказать — «беллисима». Мадонна! Порка мадонна!

И о л а. О-о!

Я к о в. Вы, кавалер! У итальянцев эти слова означают «брань».

Ф е д о р. Да ну? (Сконфуженно.) Фортиссимо извиняюсь.

Я к о в. Синьорина, позвольте преподнести вам сей скромный букет.

И о л а. Grazie, signore.

Ф е д о р. А я вам принес булион. С куркой… А что? Очень полезно… мольто виваче…

Я к о в. Милейший соперник, барышни предпочитают, чтобы им подносили цветы, а не куриц.

Ф е д о р (засопел). А ну выйдем в коридор…

Я к о в. Забавное было бы зрелище: аристократ, потомок Рюриковичей дерется на кулачках. И с кем… Синьорина, позвольте ручку?

Ф е д о р (сникая). Ладно, оставайтесь с этим Рюриковичем. Куда уж мне — в калашный ряд…

И о л а (сжалившись). Dove va? È il mio brodo?[16]

Ф е д о р. Что, можно оставить бульон? Ох, облил вас! Крещендо виноват!

Я к о в (смеется). «Служитель муз»…

И о л а. Grazie, grazie, signore. S’accomodi, prego[17].

Ф е д о р. И мне можно остаться? (Победно.) Ну что, Рюрикович?

Я к о в. О, даже любопытно: русский лапоть покоряет итальянскую балерину.

Ф е д о р. Это вы покорять пришли, а я — накормить. Можно налить?

И о л а (ест). Quanto è buono[18].

Ф е д о р. Что, аппетитто? Сам варил! Кушайте на здоровье.

И о л а. Sono commossa[19].

Ф е д о р. А что вы такая грустная? По Италии скучаете?.. А хотите, изображу, как у нас подражают вашему «бельканто»? (Пародирует фиоритуры.)

Смех.

Я к о в. Вам бы в скоморохи…

Ф е д о р. А певец — инструмент для арий? Кукла орущая?

Я к о в. Как учат нас мэтры, назначение искусства — забыться от жизни. (Поет любовную итальянскую арию с отточенной, завораживающей, но холодной техникой.)

Ф е д о р. Наоборот! Искусство нужно, чтобы почувствовать жизнь еще горячей! Не глоткой петь — сердцем! Вот так!

Г о л о с  п е в ц а. «Тебя я, вольный сын эфира, возьму в надзвездные края; и будешь ты царицей мира, подруга вечная моя!»

И о л а (потрясена). О-о-о…

Я к о в (сдавленно). Браво!..

И о л а. Como si chiama? Как вас имья?

Ф е д о р. Мое?.. Федя.

И о л а (зачарованно). Фэда…

Р ю р и к о в и ч. Хе-хе… Бедняжка. Как ей было не поверить в твою «надзвездную» страсть?! Особенно когда ты спел на генеральной, при полном зале: «Онегин, я клянусь на шпаге: безумно я люблю Торнаги». Кто еще на земле объяснялся столь громогласно?!

Ш а л я п и н. Не решался никак сказать ей наедине.

Р ю р и к о в и ч. Но когда кончились ваши гастроли и она ждала, что ты уедешь с нею… отбил ее у меня, вскружил голову — и распрощался навек.

И о л а. Навьек?.. No! No! Фэда!

Ф е д о р. Остаетесь?

И о л а. Si! Ради тэбья!

Ф е д о р. Иола!

Р ю р и к о в и ч. Воспеваешь «чудо любви». Но сотворила ль твоя любовь чудо? Возвысила ль она тебя до жертвы?

Ш а л я п и н. Есть такое, чем я просто не в силах жертвовать. Даже ради любимой.

И о л а. Этим ты и покорил мэнья, Фэда. (Счастливо напевая «Элегию», уходит.)

Р ю р и к о в и ч (с иронией). «Преданностью отчизне»? Хе-хе…

Ш а л я п и н (с болью). Не надо об этом…

Р ю р и к о в и ч. О, и тогда не удержала бы тебя российская муза! Но рассудил, что дома завоевано уже местечко под солнцем, а на Западе… Кому нужен безвестный русский певец?

Ш а л я п и н. Слушаю тебя — вроде всё так. И всё не так. Сколько талантов, едва добившись благополучия, сразу успокаивались. Почему же я рвался все выше? Что заставляло меня работать все каторжней?

Р ю р и к о в и ч. Тот же бес себялюбия. Только в более высокой ипостаси. Именуемой…

Ш а л я п и н. Тщеславием?

Звуки настраиваемых инструментов.

И м п е р а т о р с к и е  п е в ц ы. Это у нас, на императорской сцене, рутина?!

— А сам-то что? Для баритона низок, для баса высок. (Прочищает горло густым басом-профундо.)

— Феденька, с наше сперва послужи-ка — забудешь и мечтать о реформах.

Голоса удаляются.

Я к о в. Что, Федор, тяжко?

Ф е д о р. Злорадствуете, Рюрикович? Все равно не сломаете.

Я к о в. Браво! (Напевает.) «Ах, не врагом бы твоим, а союзником верным»…

Ф е д о р. Союзником?!

Я к о в. Позвольте помогать вам — протекцией, советами…

Ф е д о р. Спасибо! Я тоже для друга в доску расшибусь!

Я к о в. О, с меня достанет вашей души…

Ф е д о р. Так вместе будем биться? За правду в искусстве?

Я к о в. Но первым делом закрепим свое положение. Я уже просил за вас. Получите лучшие басовые партии. С условием: петь, как принято…

Ф е д о р. Зачем? Когда можно лучше!

Я к о в. Нужна гарантия успеха. А надежней всего ведут к цели проторенные дороги.

Ф е д о р. Смотря к какой цели.

Я к о в. Цель у человека одна — утвердить себя. «Расступись! В мир пришел Я!»

Ф е д о р (в мучительном колебании). Петь, как другие, — это ж буду не я…

Я к о в. Не упрямьтесь, Шаляпин Нет у вас другого выхода.

Ф е д о р. Есть! Переедем в Москву, к Мамонтову. Не выношу я купцов-меценатов, но Савва зовет всех, кто…

Я к о в. Бросить императорскую сцену?! Ради какой-то частной оперы?! Туда и не ходит никто!

Ф е д о р. Пойдут. Если сумеем создать передовой театр новой музыки! И опричь всего — русской! Мусоргского, Корсакова!

Я к о в. А ну как провалимся? А тут — прямой путь на Олимп. Только служи.

Ф е д о р. Оперной конторе? К лешему!

Обрываются звуки настраиваемых инструментов.

Ш а л я п и н. Тщеславие? Не продался же я за карьеру на казенной сцене. Всю судьбу поставил на карту — лишь бы дали петь что хочу и как хочу.

Р ю р и к о в и ч. Даже если ты рассчитал дальновидней…

Ш а л я п и н. Какой там расчет! Просто меня…

Р ю р и к о в и ч. Что? Заставил «шестикрылый серафим»?

Ш а л я п и н. Да! Да! Уже  н е  м о г  иначе!

Г о л о с  п е в ц а. «И он к устам моим приник, и вырвал грешный мой язык, и празднословный, и лукавый, и жало мудрыя змеи в уста замершие мои вонзил десницею кровавой!»

Р ю р и к о в и ч. Миф! Сказочки!

Г о л о с  п е в ц а. «И он мне грудь рассек мечом, и сердце трепетное вынул, и угль, пылающий огнем, во грудь отверстую во двинул!»

Ш а л я п и н. Когда я наконец понял, почему древние и наш Пушкин называли художника Пророком, когда я стал петь, чтобы поднимать к свету не только себя — в с е х, тогда только родился настоящий Шаляпин!

Г о л о с  п е в ц а. «Как труп, в пустыне я лежал, и бога глас ко мне воззвал: «Восстань, пророк, и виждь, и внемли, исполнись волею моей и, обходя моря и земли, глаголом жги сердца людей!»

Гром аплодисментов.

Г о л о с. Шаляпин, браво!

И о л а. Теодоро! Quanto è здорово!

Я к о в. Ай да ты! Вот это успех!.. Браво, Шаляпин!

Ф е д о р (счастливо). Яша, достиг! Лучший певец на Москве!

К у п е ц. Вона ты какой, Шаляпин Хитер! Как наш брат, купец.

Ф е д о р. Хитер?!

К у п е ц. Умеешь сбыть свой товарец. Ажно я пришел поглазеть, как бывший босяк изображает царя Грозного! Диво!

Ф е д о р. Уберите от меня это рыло. Пока я его не расквасил.

Я к о в. Хе-хе… Оказывается, народ валит тебя послушать из любопытства?

Ф е д о р (тихо). Может, я и впрямь муха-однодневка?

Я к о в (с вкрадчивым смешком). Всё еще терзают сомнения? Так ускорь гастроли в Петербург, завоюй столицу…

Г о л о с а. Легко сказать! Столица не призна́ет любимцев Москвы. И особенно тех, кого проглядела.

— Иола, отговорите его. Наверняка провалят!

Ф е д о р. Но я и сам хочу понять, чего стою… Да! Хочу, чтоб мой голос услышала вся Россия!

Свист ветра.

И с а й к а. Фёдванч! Такой ветер с Невы — вы ж горло застудите. Закутайте моим шарфом.

Ф е д о р. Знакомься, Яша. Господин Дворищин! Личный секретарь Шаляпина — не шутите…

И с а й к а (речитативом). И телохранитель!

Я к о в. Говорят, под забором его подобрал?

Ф е д о р. Вожусь, чтоб на тенора выучить, а он все петухов пускает.

И с а й к а. Шаляпину, конечно, легче было пробиться. С такой известной фамилией!

Ф е д о р (рассмеялся). Эх, Исайка, побольше бы таких певцов, как мы с тобой!

Г о л о с а. Господа, вы были на немецкой опере? Ах, какой у них Вагнер! Какие голоса!

— Да сходите вы на «Русскую оперу» из Москвы. Потрясающе! Особенно Шаляпин!

Ф е д о р. Видал, Яша? И столица ночами за билетами стоит!

И о л а. Теодоро! Читай!

Ф е д о р. Что, снова пресса обложила?

Я к о в. Публика — что… Труднее завоевать критику. Учись у меня. Кого коньячишком угощу, кого…

Ф е д о р. Не стану я похвалы вымаливать!

И о л а. Читай! «Радость безмерная… Новый великий талант народился…».

Ф е д о р. Это кто про меня так?

Я к о в (сдавленно). Сам Стасов?!..

Ф е д о р. Вот — самый передовой критик…

И с а й к а. Ура-а! (Поет в восторге.) Я знал, я чувствовал заране! Что вам лишь суждено свершить столь славный подвиг!

Ф е д о р (ликующе). Достиг-таки! Первый певец на Руси! Черт меня заласкай!

М е л о м а н. Мода, квасной патриотизм. Допустим, на нашем безголосье и Шаляпин певец. Но ведь и музыка у него лапотная, и поет, как мужик. Где ему до настоящего искусства! До Мазини! Баттистини! (Завывает.) …тини!.. зини!

И с а й к а. Фёдванч, да что ж это! На какую еще лестницу должны вы взобраться, чтоб совсем признали?

Я к о в. А вы спросите у Иолы, как по-итальянски «лестница»…

Ф е д о р. «Ла Скала»?..

И с а й к а. Ой! Зачем вы его подзуживаете? На такое!

И о л а. Еще ни один русски певец…

И с а й к а. Провалят — и у нас заклюют: дескать, «король голый».

Пауза.

Ф е д о р. Без риска нет победы. До седьмого пота буду трудиться, но добьюсь, чтобы голос русского искусства захотел слушать весь мир!

Гул инструментов, голосов.

К р и к и. Tempo! Tempo!

И с а й к а. Фёдванч, гримируйтесь скорее! Уже второй звонок!

Ф е д о р (в волнении). И с чего это пекло назвали Миланом? Что в нем милого? Тридцать градусов в тени…

Я к о в (весело). Кто ж тебя заставляет жариться в тени!

Ф е д о р. Яша! И ты прикатил!

Я к о в. Надо же поддержать дражайшего друга…

И с а й к а. Видали, что делается? Вся «Ла Скала» битком! Шесть ярусов — в сплошных брильянтах!

Ф е д о р. Да половина пришла на скандал…

И о л а (дрожащим голосом). Фэда, только не волнуйся…

И с а й к а. Фёдванч, к вам русские…

П а т р и о т. Ну, орел? Постоим за честь отчего края? В баталиях бьем басурманов — и тут чтоб не подкачать!

Ф е д о р. Одни мне победы желают как земляку, другие позора как иноземцу. Люди! Ну что мы из всего устраиваем войну? Даже в искусстве!

П а т р и о т. Кто сильнее, тому и править миром.

Д и п л о м а т. Хоть бы рольку выбрали полегче. А то Мефистофель! Да еще в опере Бойто, которая в Италии провалилась.

Я к о в. Даже извозчик выразил сочувствие: бедный «Шаляпино», да он просто «кретино»…

Ф е д о р. Не я выбрал эту роль. Она сама меня выбрала.

Г о л о с  п е в ц а (властно). «Ave, signore!»

Ф е д о р (прислушиваясь к этому голосу, звучащему в нем все настойчивее и громче). Будто требует: «Воспой мою власть над людьми»…

Я к о в. Быть может, то глас истины?.. Откуда взяться добру, если бы не было зла? Хе-хе…

К л а к е р. Buon giorno, signore Schaliapino!

Ф е д о р. Сызнова заявился?

П а т р и о т. Судя по желтым перчаткам, от клакеров?

И о л а. Фэда, у нас все артисти им платьят.

Ф е д о р. За хлопки вымогать… До такой гнусности и в нашей Расее не додумались.

Я к о в. Зато аплодисменты гарантированы. А тебе дьявольски необходим хотя бы внешний успех…

Ф е д о р. Ценой обмана? Поешь Фауста, а рассуждаешь, как Мефистофель.

Я к о в. Таков уж мир: Фауст вынужден прибегать к помощи черта…

П а т р и о т. Сколько запросили? Не скупитесь, или мы их купим, русские патриоты. Речь идет о чести России!

Ф е д о р. Вот именно… Гони эту клаку! Вон отсюда!

К л а к е р (поспешно ретируясь). Barbaro russo![20]

П а т р и о т. Ну всё, зашикают, провалят.

Д и п л о м а т. Не отменить ли, пока не поздно? Объявим — заболел.

Все громче звучит голос певца.

Ф е д о р (вслушиваясь в этот голос). Не пугай, Мефистофель. Надо мною не властен — какой же ты властелин мира?! Ужо я тебя «воспою»…

И о л а. Третий звонок!

И с а й к а. Федор Иваныч, на выход!

Ф е д о р. Ну, Шаляпин, вперед. На сатану.

Дикий свист, дьявольский хохот.

Я к о в (хрипло шепчет на фоне арии Мефистофеля). Да ведь он это против идеи сверхчеловека… Неужели в презрении к миру не сила духа, а бессилие? Шаляпин, что ты со мной делаешь?! Как мне после этого петь… жить? (Плачет.)

Лавиной нарастает овация.

П у б л и к а. Bravo! Bravissimo!

И о л а. Фэда, ты победьил!

К л а к е р ы. Scha-lia-pi-no!

И с а й к а. Ой! Ой! Даже клака вопит! Задаром!

П а т р и о т. Такого у них еще не бывало! Слава Руси!

Ф е д о р (задыхаясь от усталости и счастья). Сбылось… Достиг… Мировое признание… Вершина…

Звуки овации удаляются.

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Кстати. Прислали контракт на радиоконцерт из твоих записей Мефистофеля.

Ш а л я п и н. Нет-нет, только не старые. Можно спеть лучше. Еще сильней.

Р ю р и к о в и ч. Хе-хе… Сколько раз ликовал ты: «Достиг». И сразу возобновлялись терзания…

Ш а л я п и н. Да… Да… Я все еще у подножия вершины.

Р ю р и к о в и ч. Вот она, месть диавола. Зажигая других, сжигаешь себя.

Ш а л я п и н. И все-таки никакой жаждой самовозвеличения не объяснить это нескончаемое карабканье ввысь. Только извечным стремлением к совершенству.

Р ю р и к о в и ч. Если и так, тем хуже для человека. Путь к идеалу бесконечен, а жизнь столь скоротечна…

Ш а л я п и н. Ты хочешь сказать, что цель недосягаема?

Р ю р и к о в и ч. А значит, есть лишь дорога. Бессмысленный крестный путь.

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Яков, откуда в вас столько скепсиса?

Ш а л я п и н. Кто махнул на все — тому остается только разрушать. Ведь Мефистофель, в сущности, неудавшийся Фауст.

Р ю р и к о в и ч. Это Фауст не дозрел до Мефистофеля! Я-то вовремя понял, как глупо рваться к недостижимому. А ты продолжал изводить себя адским трудом. И вот результат. В свои шесть с половиной десятков я здоров и крепок, а у тебя, экс-богатыря, уйма недугов. И сейчас там, на консилиуме, решается…

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Яков!

Ш а л я п и н. Что решается?.. (С каким-то детским испугом.) Быть ли мне живу?

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Что ты, что ты! Господь с тобой!

Пауза.

П р о ф е с с о р. Мадам, зайдите, пожалуйста, к нам.

Ш а л я п и н. Профессор… обсудили?

П р о ф е с с о р. Федор Иванович, вы были правы. Ничего опасного.

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Слава богу!

Ш а л я п и н. Яша, а ты таким тоном… Я уж было струхнул.

П р о ф е с с о р. Прибавилось, правда, некоторое малокровие. Диета, постельный режим — и все наладится. Мадам, прошу вас, мы приготовили рецепты.

Ш а л я п и н. Спасибо, профессор. Нельзя мне помирать. Ведь я только теперь начинаю понимать, как надобно петь. (Голос удаляется.)

Р ю р и к о в и ч. Профессор, что?

П р о ф е с с о р (тихо). Лейкеми эгю… Рак крови. Боюсь, он безнадежен.

Г - ж а  Ш а л я п и н а (закричала шепотом). Как?!

Р ю р и к о в и ч. Я это чувствовал…

П р о ф е с с о р. Мадам, возьмите себя в руки.

Ш а л я п и н (возвращается). Спасибо! Марья, угощай медицину! Выгребай на стол все, что есть. Эге-гей! Чада мои!

Приближаются молодые голоса, лай собаки.

Дочки, жив еще курилка! Наглядится еще на вас!

Дочери радостно визжат, целуют отца.

А ну-тка, пластинку! Даешь русского!

Г о л о с  п е в ц а. «Ой, едет миленькой сам на троечке!»

Ш а л я п и н (танцуя). Попляшем еще! И на Питерской и на Тверской-Ямской!

П р о ф е с с о р. Мадам, остановите его.

Ш а л я п и н. Я еще доберусь до вершины! Черт меня заласкай!

Г о л о с  п е в ц а. «Ой, душечка, да с петрушечкой!»

Сквозь ликующую песню, сквозь топот отплясывающих ног и едва сдерживаемое всхлипывание г-жи Шаляпиной все явственнее проступает тиканье часов.

Р ю р и к о в и ч. Ну а сегодня как он?

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Всё так же… Профессор, ну откуда эта напасть?

П р о ф е с с о р. Причина подобных заболеваний пока неясна.

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Слышите? Опять репетирует. А я боюсь запрещать, пугать, боюсь разреветься — ведь поймет.

П р о ф е с с о р. Столько пел о смерти, а в свою не верит. Поразительный оптимизм!

Р ю р и к о в и ч. Смерти не боятся и когда не дорожат жизнью…

Ш а л я п и н (шепчет). «Земфира неверна?.. Земфира охладела!» Послушайте, какую интонацию нашел для Алеко!

П р о ф е с с о р. Федор Иванович, и гении должны слушаться лекарей.

Ш а л я п и н. Да, сейчас лягу. Маша, найди последнюю запись каватины. Сравним.

П р о ф е с с о р. Признаться, никогда не понимал артистов. Этой странной потребности быть не тем, кто ты есть.

Р ю р и к о в и ч. Наркотик для всех, кто творит.

Ш а л я п и н. Отчего ж наркотик? Лишь позабыв о себе, можешь себя обрести.

П р о ф е с с о р. Простите, не понял.

Ш а л я п и н. Вот попросили вы мою фотографию — «самую похожую». А ведь вся штука в том, что больше всего я похож на Шаляпина, когда в гриме. Потому как зеркало моей души — не лицо, а личины.

П р о ф е с с о р. Я человек практический. Что это дает?

Р ю р и к о в и ч. Возможность примерить на себе разные варианты жизни.

Ш а л я п и н. И главное — во всех вариантах выразить себя. В мире, где все прячутся под масками, только на подмостках, прикрывшись чужим обличьем, не боишься открыть душу. Самые потайные желания, думы, мечты.

Р ю р и к о в и ч. Но если так, значит, ключ к душе Шаляпина — в его репертуаре?..

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Двадцать лет вместе, а этого ключа так и не нашла. Весельчак, эпикуреец, а роли — одна мрачнее другой.

Р ю р и к о в и ч. О том и речь. В разных образах поет, по сути, одну тему: «Homo Dolores Patiens». О человеке страдающем.

П р о ф е с с о р. Господа, а не кажется ли вам, что искусство, и особенно русское, вообще чем-то сродни медицине? Оно словно вбирает в себя всю боль человеческую.

Р ю р и к о в и ч. Однако выразить боль других может лишь тот, кто изрядно испытал ее сам…

Ш а л я п и н. Все подводишь к тому, что жизнь — путь на Голгофу?.. Да пойми, Яша! Пусть идеал недостижим, само движение к нему — счастье.

Р ю р и к о в и ч. О да, счастье могло бы придать жизни хоть какой-то смысл. Но возможно ли оно?.. Ты-то его знал?

П р о ф е с с о р. Уж если Шаляпин не знал, то кто же?!

Р ю р и к о в и ч. Об этом и должна быть твоя третья книга. Ведь такие, как Шаляпин, являют собой великий эксперимент природы. Она точно проверяет на них: а если соединить в человеке талант, красоту, упорство, удачу, ну все, что нужно для счастья, — будет ли он счастлив?

Ш а л я п и н (в раздумье). А разве эксперимент не удался?..

Г - ж а  Ш а л я п и н а (успокаивая). Феденька, да уже одно то, что ты сумел выплыть с самого дна…

Р ю р и к о в и ч. Счастлив, поелику выплыл?..

Г - ж а  Ш а л я п и н а. А что такое счастье, как не избавление от невзгод, отсутствие несчастья?

Р ю р и к о в и ч. То бишь жалкая частица «не» к державному слову «страдание»?

П р о ф е с с о р. Порой и мне кажется, что свет — лишь производное тьмы…

Ш а л я п и н. Да оглянитесь назад: сколько там звездных дней, волшебных часов, золотых мгновений…

Р ю р и к о в и ч. Память наводит ретушь. А когда прошлое было еще настоящим, спел бы ты ему: «О, если б навеки так было»?

Ш а л я п и н. Навеки?..

Р ю р и к о в и ч. Не правда ли, всегда чего-то не хватало? Даже самые дивные мгновения были чем-то отравлены: усталостью ли, заботами, угрызениями совести.

Ш а л я п и н. И неполная радость — все-таки радость. Видал ли я счастье? Да тысячу раз держал в руках жар-птицу!

Р ю р и к о в и ч. Держать — еще не значит удержать. Бывал счастлив — еще не значит был.

П р о ф е с с о р. Нда, за каждый миг радости приходится платить втройне.

Р ю р и к о в и ч. Вот и взвесьте, чего было больше: пирогов и пышек иль синяков да шишек?

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Яков, перестань. Разве можно подвести такой баланс?!

Р ю р и к о в и ч. Достаточно спросить себя: хотелось бы мне повторить свою жизнь? От начала до конца.

Ш а л я п и н. День за днем?..

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Нашла. (Ставит пластинку.)

Звучит каватина Алеко.

Ш а л я п и н. Да будь я не то что Шаляпиным, а самым распоследним горемыкой, и то не отказался бы повторить жизнь. Хотя бы за одно то, что она дарует любовь.

И о л а. Фэда! Какая долгая гастроль!

Ф е д о р. Заждалась? Елочка моя…

Г о л о с  п е в ц а. «Как она любила!.. Как нежно наклонясь ко мне, в пустынной тишине часы ночные проводила…».

Ф е д о р. Всю жизнь буду любить… Одну тебя!

И о л а. И я, я тоже! Mio caro![21]

Г о л о с  п е в ц а. «И всё тогда я забывал, когда речам ее внимал, и как безумный целовал ее чарующие очи…».

Вдруг зафальшивил, покатился вниз голос певца.

Ш а л я п и н. Что за черт?

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Завод кончился.

Р ю р и к о в и ч. Хе-хе…

И о л а (жалобно). Теодоро…

Ф е д о р. Иола, что с тобой?

И о л а. Мне карты… нагадали — уйдешь…

Ф е д о р (искренне). Чтоб я оставил женщину, отдавшую мне свои лучшие годы? Подарившую пятерых детей?!

И о л а (умоляюще). Фэда, встречайся нравится с кем, я молчу, staro sempre zitta[22], только не уходи! Prego, di non andar via![23]

Ф е д о р. Елочка! Ну хочешь, поклянусь тебе, что и в мыслях нет?

И о л а. Si! Si! Хочу!

Ф е д о р. Клянусь! Никогда тебя не оставлю!

И о л а (с облегчением). Пойду кормить наших bambini.

Я к о в. Увы, увы, и от самого яркого костра остаются лишь тлеющие головешки.

Ф е д о р. Врешь! Сердце — как феникс: сгорая, возрождается вновь. Все равно я ее люблю… люблю…

Я к о в. Брось. Чтобы разжечь костер, нужен новый хворост. Поехали!

Звон бубенцов, храп коней.

Ф е д о р. Эге-гей! Распошел! Серый конь мой, распошел!

Я к о в (поет). «Едет, едет, едет к ней, едет к любушке своей!»

Ф е д о р. Стой, приехали. Мария! Выходи!

И с а й. Федор Иваныч… она, конечно, красавица, но ведь… и вдова уже и двое детей…

Я к о в. Тянет нашего Федю к необычности. Сперва втюрился в итальянку, теперь — не то шведка, не то немка.

И с а й. Федор Иваныч, по всем гастролям ее возите… Приберет вас к рукам.

Ф е д о р. Не паникуй, Исаюшко. И не такие осады выдерживали. Ну хотите, сегодня же с ней распрощаюсь? Хотите?

М а р и я. А вот и я. В какой ресторан едем? Федя, подай же мне руку.

Ф е д о р. «Мощным взмахом поднимает он красавицу княжну и…»

М а р и я. Федор! Облапил на людях… Ты не на сцене.

Ф е д о р. Боишься, что о тебе подумают?

М а р и я. Дружочек, это мужчинам важно, что о них думают, а женщинам — что говорят.

Ф е д о р. Вот говорят: и чего в ней Шаляпин нашел?

М а р и я. Сама не пойму. Твоя Иола куда лучше…

Я к о в. О, мы переменчивы, как история. Сперва повторяем ранний Ренессанс, восторгаясь нежной Дантовой Беатриче, но… вожделея к ветреным грешницам Боккаччо. Затем приходит пора позднего Возрождения — и манят уже зрелые юноны, полнотелые грации…

Ф е д о р. А еще говорят: от семьи меня хочешь увести…

Я к о в. Фи-и. Всегда был с дамами рыцарем — и такая неделикатность.

М а р и я. Какой же мужчина не мстит женщине за то, что она с ним. Прощайте.

Ф е д о р. Братцы, сама уходит!.. От Шаляпина!

Я к о в. И ты упустишь? Этакую царицу!

Ф е д о р. Мария!

М а р и я. Оставьте меня!

Ф е д о р. А если спою? Как той ночью? Тебе одной! Хочешь?

Г о л о с  п е в ц а. «Очи черные, очи жгучие, очи страстные и прекрасные! Как люблю я вас! Как боюсь я вас! Знать, увидел вас я не в добрый час!..»

Ф е д о р. Мария! Ничего не пожалею: дом, семью! Только будь со мной!

М а р и я. Мы не сможем быть вместе. Иола покоряется всем твоим настроениям. А я не стану.

Ф е д о р. Но, может, этого-то мне и нужно от женщины?

М а р и я. Тогда сегодня же едем ко мне, в Петербург. Или больше ты меня не увидишь!

Г о л о с  п е в ц а. «Очи черные, жгуче-пламенны! И манят они в страны дальние! Где царит любовь, где царит покой, где страданья нет, где вражде запрет…».

Ф е д о р. Прости, Иола… Прощай…

Г о л о с  п е в ц а. «Не встречал бы вас, не страдал бы так, я бы прожил жизнь улыбаючись. Вы сгубили меня, очи черные! Унесли навек мое счастие…».

Ш а л я п и н. Ну ставь же, ставь каватину!

Вновь звучит каватина Алеко.

И о л а. Здравствуй, Теодоро. Как дети обрадуются! Два месяца не навещал.

Ф е д о р. Не любит Мария отпускать меня в Москву. Даже на гастроли…

И о л а. Что смотришь? Постарела?

Ф е д о р. Я и сейчас бы спел твое лицо, Елочка… Помнишь нашу свадьбу? Без парада, в сельской церквушке… Тарелки на полевых цветах…

И о л а (тихо). Разве это было?

Ф е д о р. Неужели забыла?

И о л а. Не надо…

Ф е д о р. А брачная ночь на сеновале? Помнишь, как Мамонтов подговорил всех устроить нам под утро серенаду? На свистульках и печных вьюшках. А шафер — Сережа Рахманинов — дирижировал. Да помнишь ли ты? Помнишь?!

И о л а. No… No…

Ф е д о р. И как ты мне Борьку родила, и я нес тебя на руках… И ты была вся в белом, в кружевах…

И о л а (плачет). Perché?.. Зачем? Зачем ты напоминаешь?.. И она родила тебе две дочери…

Ф е д о р. Ударь меня!.. Только прости… Знала бы ты, как я горюю по тем дням… по твоему голосу…

И о л а. Когда ты с ней — меня вспоминаешь. Ко мне бы вернулся — не хватало бы ее.

Ф е д о р. Прости меня… Прости…

И о л а. Это я виновата… что не смогла быть единственная… Это ты меня прости.

Ш а л я п и н. Иола… Как она там без меня?

Мелодия обрывается.

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Вспоминай, винись перед ней, но хотя бы не при мне!

Р ю р и к о в и ч. «Счастье»… Оно невозможно уже потому, что каждый проходит через любовь…

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Вы-то что знаете о любви, холостяк несчастный.

Р ю р и к о в и ч. Оттого и холостяк, что знаю.

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Феденька, ляг, прошу тебя.

Ш а л я п и н. Прости и ты меня, Маша.

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Господь бог всех нас простит. Идем в спальню, идем.

Р ю р и к о в и ч. И та жена, и эта — обе старались его осчастливить. Но согласитесь, профессор: получи человек хоть царицу Савскую — и тогда станет мечтать о другой.

П р о ф е с с о р. Почтеннейший, новые мемуары ему уже не успеть. К чему же растравлять его воспоминаниями?

Р ю р и к о в и ч. «К чему»… Вот и он спрашивает — зачем? (Ставит пластинку.)

Г о л о с  п е в ц а. «О ты, двойник мой, мой образ печальный, зачем ты повторяешь вновь, что пережил я здесь когда-то? Любовь мою, страдания мои»…

Телефонный звонок.

Р ю р и к о в и ч (остановив пластинку). Алло… Уи. Се ля ложман де Шаляпин. О, так вы русская?.. Ему нездоровится. Оставьте ваш телефон. Записываю. (Дрогнувшим голосом.) Кто-кто?!.. Да, передам. (Пауза.) Профессор, знаете, кто звонил? Женщина, в которой было то, чего ему особенно недоставало в других…

П р о ф е с с о р. Тоже эмигрантка?

Р ю р и к о в и ч. О, если бы…

С металлическим звоном отбивают время часы.

Р ю р и к о в и ч. Мария!

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Тшш. Кажется, заснул.

Р ю р и к о в и ч. Моя газета пронюхала о диагнозе. Готовит сенсацию.

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Как?! Ведь он может прочесть…

Р ю р и к о в и ч. Я уж объяснял редакции, просил. Но кто откажется от барыша?! Даже ради любимого артиста.

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Яков, поезжайте в полицию! Потребуйте, чтобы запретили!

Р ю р и к о в и ч. Что можем мы требовать?! Бесправные эмигранты…

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Прав нет — так есть деньги! Дам, сколько запросят!

Р ю р и к о в и ч. Вот телефон редактора.

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Шаги?.. Не спит! Задержите его здесь. Позвоню из своей комнаты.

Ш а л я п и н. Что это там?

Р ю р и к о в и ч (в недоумении). Где?

Ш а л я п и н. В углу!

Нарастает зловещее оркестровое тремоло.

Г о л о с  п е в ц а. «Колышется! Растет! Близится! Дрожит и стонет! Чур, чур, не я, не я твой лиходей! Не я, не я! Воля народа! Чур, дитя!»

Р ю р и к о в и ч. Ну и напугал же ты меня.

Ш а л я п и н. Дай срок, еще верней сыграю.

Р ю р и к о в и ч. Болящий, тебе же велено лежать.

Ш а л я п и н. Велено мне?! «Я царь еще!»

Р ю р и к о в и ч. О венценосец! Так продолжим анализ царственной души твоей?

Ш а л я п и н. Так ты говоришь, не было счастья? У меня?! Вкусившего любовь надзвезднее, чем к женщине, — к музам! Познавшего высшее наслаждение — творить!

Р ю р и к о в и ч. Хе-хе… А за сию любовь не приходилось расплачиваться? Вспомни-ка…

И с а й. Фёдванч! Вы готовы?

Ф е д о р. Архрхр… Исай, голос пропал! На диафрагму опираю — не стоит! Пускаю в маску — нейдет!

И с а й. Да у вас перед каждым выступлением так. С утра в панике.

Ф е д о р. А сегодня уж точно беда. Дай-ка зеркало. Ахррха… Так и есть. На связках что-то наросло. Поди скажи, пусть заменят меня. Арххр…

И с а й. Разрешите мне посмотреть? Фёдванч, ну все же в порядке. Чтоб я так жил!

Ф е д о р. Я не позволю публику надувать! Петь, когда голоса нет! Здесь не Государственная дума, а театр! Иахррхр!

Р ю р и к о в и ч. Хе-хе… Неужли хотел бы ты повторить жизнь, где изо дня в день — долбежка ролей, из вечера в вечер — страх перед неудачей?

Ш а л я п и н. Да! Да! На все готов ради праздника на сцене! Видеть тысячи глаз, рук, что плещут мне тысячью крыльев жар-птицы!

Аплодисменты, восторженные крики.

И м п е р а т о р с к и е  п е в ц ы. Поздравляем!

— Опять триумф!

Ф е д о р. Какой триумф?! Хор на полтона ниже пел! (Плачет безутешно, как ребенок.)

И м п е р а т о р с к и е  п е в ц ы. Эко горе!

— Публика-дура и не заметила.

— Сам государь хлопал.

Ф е д о р. Упрашивали: «Бросьте оперу Мамонтова, на императорской сцене больше возможностей». Поддался! Предал Савву. Перешел в ваш, хваленый! А толку?!

И м п е р а т о р с к и е  п е в ц ы. Позвольте-с, такая честь!

— Ну, если вам и здесь жалованья мало…

Ф е д о р. Что честь, жалованье, если… Ты выкладываешься, а хор врет, оркестр темп мотает… Выть хочется! Когда мне дадут делать театр?! Не казенный, а как у Станиславского! Академию оперы! Чтоб и других научить как надо.

Р ю р и к о в и ч. Вспомни. Не чаще ли жар-птица творчества оборачивалась коршуном, клевавшим твою печень?

Ш а л я п и н. Пусть так, но уж когда что-то получается… и выходишь на бис…

Р ю р и к о в и ч. Весь выпотрошенный, едва можаху…

Ш а л я п и н. …а сердце бьет, точно колокол в благовест…

Празднично бьют колокола.

Х о р. «Уж и слава на Руси царю Борису, слава, сла-а-ава!»

Р ю р и к о в и ч. Да разве стоят люди твоего дара?!

В мощно звучащую здравицу вплетаются все громче ядовито-злобные мотивы.

М о р а л и с т. «Слава»? Этому пропойце?! (Возмущенным речитативом на мотив арии дона Базилио.) Гос-по-да, вы до-га-дались? Отчего он пел полсцены сидя? Оттого-о что-о на-а но-огах сто-оять не-э мог!

Ф е д о р (шутливо). На то ж я и русский талант, чтоб бочонками хлестать. От водки бас крепчает!

И с а й. Да он пьет меньше вас! А уж перед спектаклем — вы что?!

М о р а л и с т. Позор!

Х о р. «Слава! Слава!»

О б и ж е н н ы й. Он же на публику чихает! Оперы срывает! Я пятерку барышнику переплатил, а Шаляпин черным ходом бёг!

И о л а. У нас тогда сын умирал…

О б и ж е н н ы й. А нам что за дело?! Заплочено — так пой!

Х о р. «Слава! Слава!»

Б л а г о т в о р и т е л ь н и ц а. Господин Шаляпин! Умоляю! Концерт в пользу Общества защиты животных!

И с а й. Животных вам жалко, а его — нет?! Не в силах он уважить всех, кто просит!

Ф е д о р. Я ж не граммофон!

Б л а г о т в о р и т е л ь н и ц а. Прежде всего вы христианин!

Х о р. «Слава! Слава!»

Ф е д о р (затравленно). Куда бежать? С утра до ночи какие-то деятели, просители, амикошоны! На части рвут!

К у п л е т и с т (распевает на мотив куплетов Мефистофеля). Он не люу-убит петь бесплатно! Любит деньги получа-а-ать! Ха-ха-ха-ха-ха!

И с а й. А вы не любите?!

Ф е д о р. Пение — это же моя работа. Сумасшедший труд!

М а р и я. Сколько у него антрепренеры забирают! Разъезды!

И с а й. Две семьи…

К у п л е т и с т. Он на новый бенефис сто рублей за вход назна-ха-ха-ха-ха-ха-ха-чил! Род людской он одура-ха-чил!

Ф е д о р (униженно). Поймите же… Я боюсь! Болезни, несчастья, старости. Боюсь потерять голос. Я видел, как певцы, которых на руках носили, погибали потом в нищете. Кто протянул им руку?! Я не хочу, чтоб мои дети побирались!

К у п л е т и с т (торжествуя). Шаляпин гибнет за-а металл!

М а р и я. А сколько раз он не брал ни гроша!

И о л а. Сколько раздарил!

И с а й. На лазареты, школы…

Х о р. «Слава! Слава!»

П р о с т о й  ч е л о в е к. Не трожь Шляпина. Нашенский он, из народу. Хошь, поц-лую тебя, мошенника?

Ф е д о р. Прочь!

П р о с т о й  ч е л о в е к. Не хошь?.. Брезгуешь простым человеком? Зазнался!

М о р а л и с т. Господа, вы читали? «А когда один из его поклонников подошел выразить свое уважение к артисту (переходит от негодования на речитатив), скандали-ист е-его-о по-око-олотил!»

Ф е д о р (едва сдерживаясь). И жену лупцую, и детишек. В театре всех по физиям, кого ни поймаю: от гримера до дирижера.

М а р и я. Федор, газеты пишут, что ты убил какого-то нищего просителя!

Ф е д о р. Я?! (Кричит.) Не было этого! Поверьте!

Х о р. «Слава!»

С о б р а т  п о  с ц е н е. С репетиции меня гнать?! Требую публичного извинения! Пред искусством все равны!

Ф е д о р. Равны — кто работает честно!

С о б р а т  п о  с ц е н е. Фанфарон! Вот же тебе!

Звуки пощечин.

З л о р а д н ы й  х о р. «Так его, так!»

И с а й. Бездари! Завистники! Я вас всех — на дуэль!

Все громче поют «Славу», все бешеней рев хулителей.

Ф е д о р (в отчаянии). Люди! За что?

Р ю р и к о в и ч. Хе-хе. Чем восторженнее засыпают цветами, тем охотней забрасывают грязью.

Звон колоколов переходит в учащенные удары сердца.

Ш а л я п и н. Душно!

Г - ж а  Ш а л я п и н а (шепотом). Яков, еле откупилась.

Ш а л я п и н. Воздуху!

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Федя! Сейчас же в постель! Уложите его!.. Боже милостивый! Мне этого больше не выдержать!

Р ю р и к о в и ч. Уже недолго…

П р о ф е с с о р. Мадам! Появилось сообщение: создан препарат, устраняющий лейкемию!

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Где?

П р о ф е с с о р. В Штатах. Но как достать? Еще и в производство не запущен.

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Весь мир на ноги подниму! Добудем!

Ш а л я п и н. Не могу… Не лежится… Петь хочется…

Р ю р и к о в и ч. Людям?

Ш а л я п и н. Да… да… Несмотря ни на что… Петь!

Г о л о с  п е в ц а. «Там в небесах есть острова, пой песню, пой. У них златые берега, пой песню, пой. Там звезды чисты, как кристалл, пой песню, пой. По ним не раз ты путь держал, пой песню, пой…».

Ш а л я п и н. Эх, настоящего бы ветра… Волжского!..

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Г о л о с  п е в ц а. «Ай да-да, ай да! Ай да-да, ай да! Волга, Волга, мать-река!»

Г о л о с  А л е к с е я (приближаясь издалека). «Ай да-да ай да!»

Ш а л я п и н (с ласковой грустью). Максимыч…

А л е к с е й. Что уставился, колокольня?

Ф е д о р. Алеша, вдруг почудилось, будто… тебя давно уже нет…

А л е к с е й. Чего?! (Прыснул.)

Ф е д о р (с облегчением). Надо же…

А л е к с е й. Оно, наверное, многим бы в радость меня похоронить, да вот черти не принимают. «На кой нам, думают, этот чахоточный шкилет?» (Неожиданно.) Держись! Поглядим, кто живее!

Ф е д о р. Любимца публики — за грудки?! Дави будущих классиков!

А л е к с е й. Не выйдет, луженая глотка! Русскую литературу в землю не втопчешь! (Гикнул.) Эй, ухнем! Что, на лопатках?! А ну пой! «Ныне отпущаеши раба своего, владыко!»

П о д п о л ь щ и ц а. Здравствуйте.

А л е к с е й  и  Ф е д о р (одновременно, в смущении). Здравствуйте.

А л е к с е й. Федор, ты просил показать тебе настоящих подпольщиков. Вот, знакомься.

Ф е д о р (удивленно). Шаляпин.

А л е к с е й. Да не смотри ты с таким недоверием. Эта младая дева уже дважды была за решеткой.

П о д п о л ь щ и ц а. Алексей Максимович, я все хотела спросить: верно про вас говорят, будто…

А л е к с е й. Верно. Оба волжские.

Ф е д о р. С соседних улиц.

А л е к с е й. Сейчас спросит, правда ли, что в один хор поступали…

П о д п о л ь щ и ц а. Неужели действительно? Вас приняли, а Шаляпина нет?

Ф е д о р. У меня тогда голос ломался.

А л е к с е й. Оправдывайся. Петь надо уметь!

Смеются.

П о д п о л ь щ и ц а. Алексей Максимович… вы не могли бы еще раз помочь нам?

А л е к с е й. Спрятать листовки? Давайте.

Ф е д о р. Барышня, а не страшно вам? Признаться, у меня сызмальства перед властями дрожь в коленках. У нас ведь даже их названия рычат: горродовой, уррядник, испрравник, губеррнатор. Как железом по хребту.

П о д п о л ь щ и ц а. Так не пора ли избавиться от них?

Неподалеку останавливается бричка.

Я к о в (в изрядном подпитии). Вот он где! «Ямщик, не гони лошадей»… Федор, ты что же компанию подводишь? Там у нас пир горой…

А л е к с е й. Федор, с кем ты водишься?

Я к о в. Чем страдать за народ, лучше мы за него выпьем. Поехали!

Ф е д о р. Да он просто не понимает, каково людям. Рюрикович, голубая кровь.

Я к о в. Не понимаю?.. (С прорвавшейся болью.) Так знайте! Не князь мой отец, а его лакей! И когда ему донесли, выкинул меня в дворницкую… Я тоже выполз из ямы! А кто не смог — там ему и место!

Ф е д о р. Эх, Яша, при тирании все — низшие… Вот я вроде артист с мировым именем, а не имею права голоса. Права на отчество. До сих пор вынужден подписываться: «Федор Иванов, крестьянин».

П о д п о л ь щ и ц а. А дали бы лично вам все блага и почести?.. Разве честному человеку будет хорошо, когда другим плохо?

А л е к с е й. И я ему о том же… (Напевает с тоской.) «Э-эй, ухнем…».

Ф е д о р. Барышня… может, лучше мне спрятать ваш саквояж? За Алексеем началась слежка.

Я к о в. Федя, не поддавайся. Искусство и политика суть вещи несовместные.

А л е к с е й. Ну вам-то давно уж плевать на искусство.

Я к о в. Но не Шаляпину. Федя, узнают — со сцены выгонят.

Ф е д о р. Ии-эх, была не была. Давайте саквояж.

П о д п о л ь щ и ц а. Благодарю вас.

Ф е д о р. А знаете… В ваших глазах… что-то непостижимое. Как у Дульсинеи…

Г о л о с  п е в ц а. «Ай да-да, ай да! Ай да-да, ай да!..»

Ф е д о р. Так бы и простоял на этом плёсе всю жизнь…

П о д п о л ь щ и ц а. Ни гудка, ни крика птичьего.

А л е к с е й. Тихо оно входит…

Ф е д о р. Кто?

А л е к с е й. Двадцатое столетие.

Г о л о с  п е в ц а. «Волга, Волга, мать-река…».

Р ю р и к о в и ч. О чем задумался, детина?

Ш а л я п и н. О людях, что убеждали меня: в одиночку жар-птицу не поймать. Даже Шаляпину…

Р ю р и к о в и ч (усмехнулся). А сообща можно?

Ш а л я п и н. Эх, вернуть бы ту киевскую весну…

Р ю р и к о в и ч. В девятьсот шестом?

Ш а л я п и н. Улицы — словно реки… Наводнение!

Р ю р и к о в и ч. Остановившиеся трамваи на Крещатике. Гудящая от топота земля — с четырех утра…

Нарастает, ширится могучий гул.

Ш а л я п и н. А я стою у окна гостиницы и смотрю, очумелый, как всё, всё течет к громадине цирку… «Шаляпин дает народный концерт…».

Я к о в. Несчастный, ты все больше скатываешься в политику. Тебе уже мало прятать нелегальщину, укрывать таких, как Свердлов. Подмывает в открытую? Царь тебе жалует часы, а ты отсылаешь назад!

Ф е д о р. В дешевом золотишке не нуждаюсь.

Я к о в. Гордый? А соглашаешься петь этому копошащемуся месиву живой икры…

Ф е д о р. Лучше как ты: чесать уши скучающим бездельникам?

Д у л ь с и н е я. Федор Иванович! Так оправдаете наши надежды? Этот концерт должен стать вызовом самодержавию.

Я к о в. И «фея революции» тут «на гастролях»?

М а р и я. Федор! В зале полно полиции, вызваны войска. Прошу тебя, не выступай против властей!

И с а й. Фёдванч! Пора!

Я к о в. А как это он доберется? Ломятся, давят, сущая Ходынка.

Д у л ь с и н е я. Свалка спровоцирована!

Ф е д о р. Не выйдет! Я буду петь.

М а р и я. Куда ты? Федор!

Шум толпы на улице.

К и е в л я н е. Побачьте! Ось, наверху! Из окна лезет!

— Це ж сам Шаляпин!

— По карнизу идет!

— Ще вин робит?!

— Хочет перепрыгнуть на крышу цирка?

— Осторожней!

— Ух!!!

— О це акробат! Ай щоб тоби!

— Теперь на чердак — и вниз, на арену.

— Ура Шаляпину!

Ш а л я п и н. И пел же я в тот день! Как никогда еще. И после каждого номера — «а-а-а!» — громовой ударище, от которого весь гигантский цирк вздрагивал и трещал!

Гремит овация.

К и е в л я н е. «Дубинушку»! «Дубинушку»!

Д у л ь с и н е я. Решится или нет?

Я к о в (шепчет). Не предавай себя. Петь прокламационные однодневки — не для гения!

Ф е д о р. Спою! Хватит нам ухать словесами! Пора — дубиной!

Г о л о с  п е в ц а. «Так иди же вперед ты, великий народ! Позабудь свое горе-кручину! И свободе святой гимном радостным пой дорогую, родную дубину!..»

Ш а л я п и н. И в ответ — хор! В шесть тысяч голосов!

Х о р. «Эй, дубинушка, ухнем!..»

Ш а л я п и н. Я — как на пасху у заутрени, как в прекрасном сне — отделился от земли и понесся, понесся куда-то ввысь!

Х о р. «Эй, зеленая, сама пойдет!..»

Ш а л я п и н. Ты помнишь? Весь зал плакал! Переодетые стражи порядка и те подпевали мне со слезами на глазах!

Х о р. «Подернем, подернем, да ухнем!»

Р ю р и к о в и ч. Помню, помню. Как потом чествовали тебя киевляне…

К и е в л я н е (поют). «Но по воле певца запылали сердца и слились в жгучем гимне свободы!»

П р о л е т а р и й. Федор Иваныч, спасибо вам от рабочих. Теперь я не только головой — сердцем поверил, что пролетарии смогут соединиться!

Р ю р и к о в и ч. Помню я, как сиял ты в те дни…

Ш а л я п и н. Так, может, все-таки достижимо счастье? Не жалкая лужица — отсутствие страдания, а море, океан радости? Может, прав был Максимыч, что разгадка тому — корень слова: «со-частье»?

Р ю р и к о в и ч. А помнишь ли ты, каково было похмелье?

С т р а ж и  п о р я д к а. Не митинговать!

— Рразойтись!

Д у л ь с и н е я. Федор Иванович! Охранка вызнала, что весь сбор пошел нам на оружие!

С т р а ж и  п о р я д к а. Вот она, смутьянка!

— Попались наконец!

Ф е д о р. Отпустите ее!

С т р а ж и  п о р я д к а. А вы поубавьте голос. Тут вам не театр. Пешкова посадили, и с вами цацкаться не будем.

Ф е д о р. Дульсинея! Придет еще наша масленица!

Р ю р и к о в и ч. Мог бы уже тогда понять, что «счастье сообща» — всего лишь очередная иллюзия. Возносит высоко, зато и роняет низко. На колени…

Ш а л я п и н. Просил же! Никогда мне об этом!

Я к о в. Милый, я ж тебе говорил: хочешь от людей любви — выгляди таким, каким хотят тебя видеть…

Ф е д о р. Ниже себя?.. (Неожиданно.) Исай, убери книжки! Мы гимназиев не кончали. Нешто я обязан башку ломать?!

Д р у з ь я - п р и я т е л и (перешептываются). Что говорить, из хама не сделаешь пана.

— Зато не утратил своей первозданности.

Я к о в. Федя, только не переборщи в самоуничижении. Люди не выносят, когда их превосходят духовно, но в остальном обожают ползать на карачках.

Ф е д о р (властно гаркает). Подать шубу!

П р и х л е б а т е л ь. Извольте-с! Все пылинки сдул-с.

Д р у з ь я - п р и я т е л и (почтительно). Мало дома в Москве, еще и в Питере квартира. Поместье за большие деньги купил. Двести десятин!

— На бирже стал играть. Брильянты скупает, ковры и картины перепродает.

— Говорят, он уже в миллионщики выходит?

Ф е д о р (надменно). Какой я вам Федор? Не давали отчества — купил. Не Федор я больше, а Федор Иванович.

П р и х л е б а т е л ь. Иванович! Иванович!

Д р у з ь я - п р и я т е л и. Из самых низов, а как поставил себя!

— Настоящий барин!

За окнами — шум манифестации.

П е р е д о в а я  л и ч н о с т ь. Господин Шаляпин! Вы присоединяетесь к манифестантам?

М а р и я. Федор, скорее в театр! Тебе высочайше пожаловано звание солиста его императорского величества!

Д р у з ь я - п р и я т е л и. Шаляпину?!

П е р е д о в а я  л и ч н о с т ь. Мы побеждаем! Самодержавие становится либеральнее!

Ф е д о р. Посадить не решились — купить хотят?

Я к о в. Так притворись, что продался. Сможешь «милость к падшим» призывать…

Ф е д о р. А что если и впрямь выхлопочу амнистию?

П е р е д о в а я  л и ч н о с т ь. От лица передовых личностей России требую отказаться от царской подачки!

Ф е д о р. Требуешь?..

П е р е д о в а я  л и ч н о с т ь. Шаляпин — к манифестантам! Воодушевите нас «Марсельезой»!

Ф е д о р (с внезапной злостью). А каков гонорар? Бесплатно только птички поют!

Г о л о с  п е в ц а. «Только бы мне дождаться чести, д-на Путивле князем сести, я б не стал тужить, я бы знал, как жить…».

Ф е д о р. Водки сюда, ящик! Икры — бочку! На то я и певец, чтобы жить припеваючи!

Я к о в. Ухнем, милый?..

Звон бокалов. Отдаленно — выстрелы, крики.

Ф е д о р. Краснобаи! Трепачи! Й-э-эх! «Пей, пей, пей, гуля-а-ай!»

Выстрелы смешиваются с криками гуляк, «Марсельеза» — с «Песней Галицкого». И будто удар. Обрыв пленки.

Г о л о с  п е в ц а. «О совесть лютая, как тяжко ты караешь…».

Д у л ь с и н е я. Как вы могли?! На колени! Перед Николаем Кровавым!

Ш а л я п и н (стонет). Уж четверть века тому… Забыть… Забыть! Друзья-приятели. Господа, вы читали его интервью?

— «Перед царской ложей… в душе моей был восторг…»

— «…и в порыве я увлек весь хор на колени…».

— «Ведь я русский мужик и при виде своего государя…».

И с а й. Не говорил он этого! Фёдванч, раскройтесь же! Как все случилось!

М а р и я. Молчи, Федор, молчи. Разозлишь власти — петь не дадут.

П р и х л е б а т е л ь. А что такого? Мы перед вами-с — на четвереньках, вы — перед другими-с. Все мы чьи-то псы.

Ф е д о р. Врешь! Есть честная Россия — защитит, подымет! Господа демократы, выслушайте!

П е р е д о в а я  л и ч н о с т ь (патетически). Певец самодержавия! Холоп!

Д р у з ь я - п р и я т е л и. Читали? Покушение на Шаляпина! — Заперся в купе от возмущенной молодежи!

Я к о в. Милый, вот оно, «со-частье»…

Ф е д о р. Дульсинея, но вы, вы-то верите, что все вышло случайно?

Я к о в. Случайно?.. Ну, нет. Гений выражает национальный дух. Суть же нашей обожаемой отчизны — в смирении. И короткие вспышки протеста только разжигают жажду покорности. Не потому ль почти все русские таланты кончают свои бунты на коленях? Гоголь сжигает «Мертвые души», Тургенев высмеивает новых Рудиных, Достоевский поносит тираноборцев.

Ф е д о р. Дульсинея, вы плачете?.. Но ведь и про них это — полуправда. Хуже лжи!

Д у л ь с и н е я. Так докажите, что ложь! Идите к революционерам!

Ф е д о р. С печатью холопа? (Зовет в отчаянии.) Максимыч!

Я к о в. Нашел у кого искать защиты. Уж Горький-то просто обязан с тобой порвать. Иначе какой же он Сокол-Буревестник?!

А л е к с е й. Рассказывай, Федор. Честно рассказывай.

Ф е д о р. Как на духу. (И торопливо, захлебываясь словами.) Это же не я затеял. Хор решил просить у царя прибавки пенсии, а я и не знал ничего. Кланяюсь публике, как обычно, и вдруг все хористы — на сцену, бух на колени, гимн орут… Я не хотел!

А л е к с е й (сурово). Но звание солиста его величества обязывает?

Ф е д о р. А что я мог, что? Все на карачках, один я столбом посередь сцены, и к выходу не протиснуться, и шипят вокруг: «Товарищей подводите!» Сполз на колено, чтоб хоть голова не торчала, а опомнился — поздно уж было…

Пауза.

А л е к с е й. Верю, Шаляпин Верю. Но…

Ф е д о р. Алеша, скажи, научи… Ведь стараешься. Всю душу людям.

А л е к с е й. На подмостках. А когда спускаешься с них? Снимаешь парики-гримы?

Ф е д о р. Но как иначе её оборонить? Чтоб не заплевали, не растоптали…

Я к о в. Буде желание, личины всегда можно скинуть…

А л е к с е й. Это с лица их сорвать просто. А вот с души… Прирастают они к душе, Шаляпин. Жуткая это штука — маска на душе.

Ф е д о р. Неужели… моя душа… в масках?

А л е к с е й. Как тебя уберечь? Как убедить? Нельзя, невыносимо верить и богу и черту.

Р ю р и к о в и ч. Хе-хе-хе…

Ш а л я п и н. Издеваешься, змий лукавый?.. Да забери ты свои проклятые личины! Освободи мою душу!

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Опять репетируешь? Нет, придется убрать твои парики и гримы. И подальше, чтоб не нашел!

Ш а л я п и н. Нет! Не отдам! (С отвращением.) И я их еще надену? Мои маски… (С надеждой.) Еще надену?.. Надену?

Бьют часы.

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Пятый день приступов нет. И анализы гораздо лучше.

Р ю р и к о в и ч. А все же зря вы его везете на этот концерт.

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Ах, Яков, уж как просила не ехать…

Ш а л я п и н. Марья, девчата готовы?

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Марину и Марфу мужья зовут в «Гранд-Опера». А Дася предпочитает в «Комеди Франсэз».

Ш а л я п и н. Что-о?! В кои веки в Париже артисты из Москвы! (Зовет.) Чада!

Д а с я (напевает). Papa, quelle chansonnette charmante j’ai étudié[24].

Ш а л я п и н. Хотя бы с отцом говорила на родном языке!

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Федор! Девочка не виновата, что выросла здесь.

Р ю р и к о в и ч. Семнадцать лет уже эмигранты. Пора бы привыкнуть, милый.

Ш а л я п и н. Это у тебя в паспорте «эмигрант», а в моем — «русский». Как у Рахманинова. Просто русский!

Д а с я. Иван, Жан, quelle разница? Мы non расисты. Pourquoi notre нарёд выше?

Ш а л я п и н. Не выше — р о д н е е! Вот у французов, скажем, «бонжур» — «добрый день». А у нас? «Здравствуй»! Даська, ты вслушайся: «Здравствуй»… Нет, только в России я мог стать Шаляпиным… (Кричит.) Понимаете вы это?

Д а с я. Если votre сердце в la Russie, pourquoi ты ici?

Ш а л я п и н. «Пуркуа»…

Удар сапога распахивает дверь.

Б р а т и ш к а (весело). Ну, бывшие пауки. Выкладай брыльянты.

Э к с п р о п р и а т о р. Экспроприация.

М а р и я  В а л е н т и н о в н а. Да знаете вы, чья это квартира? Певца Шаляпина.

Б р а т и ш к а. Все мы певцы. Когда выпимши. Выкладай!

Ф е д о р  И в а н о в и ч. У меня охранная грамота от Советской власти. Где ваш мандат?

Э к с п р о п р и а т о р. Оружие наш мандат.

Б р а т и ш к а. Сознательные массы замерзают, как в степи ямщик, а тут шубы? Клади в мешок!

Э к с п р о п р и а т о р. Переходит в общую собственность.

М а р и я  В а л е н т и н о в н а. Мало вам, что конфисковали все наши деньги? Двести тысяч! Автомобиль забрали! Мало?

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Марья, хрен с ним. Для народа не жалко.

Б р а т и ш к а. Скажьте спасибочки, шо к стенке не ставим. И ковер — в мешок.

М а р и я  В а л е н т и н о в н а. Федор! Нас грабят, а ты молчишь?!

Б р а т и ш к а. Цыц, кровопийцы! Революция не грабит, а вертает награбленное.

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Награбленное?! Да тут все хребтом моим заработано, этим вот горлом!

Стук в дверь.

К р а с н о г в а р д е е ц. Можно?

М а р и я  В а л е н т и н о в н а. Вам теперь все можно.

К р а с н о г в а р д е е ц. Здравствуйте, Федор Иванович, вы, конечно, меня не помните. В Киеве благодарил вас за «Дубинушку»…

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Вот, медаль берегу. «Великому художнику и честному гражданину земли русской»…

Б р а т и ш к а. Золотая? Давай сюда.

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Вот так-то, старый знакомый. Не теряйтесь. Тоже тащите.

К р а с н о г в а р д е е ц (растерянно). Мы, красногвардейцы, благодарим вас за концерт… Вот, сложились… муку вам, сахару…

Б р а т и ш к а. Сознательные массы последние остатки крови проливают, а ты их пайки лопаешь?

К р а с н о г в а р д е е ц. Да кто вы такие?

Э к с п р о п р и а т о р. Партия немедленных социалистов. Забирайте продукты. Почему Шаляпин вправе иметь больше других?

Б р а т и ш к а. А шо в етом сундучке?.. Одёжи царские!

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Этого не отдам!

Б р а т и ш к а. Все отдашь, подпевало царизма. (Щелкнул затвором.)

М а р и я  В а л е н т и н о в н а. Федя, пусть. Жизнь дороже.

Э к с п р о п р и а т о р. Реквизируется.

К р а с н о г в а р д е е ц. Ах вы бандюги! У Шаляпина?! Убирайтесь! Вон!

Б р а т и ш к а. ЧК подъехала! Гля, наших хватают! Тикай!

Г о л о с  п е в ц а. «Широкая масленица! Ты с чем пришла? Со весельем да с радостью! И со всякою сладостью!»

Д у л ь с и н е я. Здравствуйте.

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Дульсинея?!..

Д у л ь с и н е я. Федор Иванович, я к вам с письмом от Луначарского.

М а р и я  В а л е н т и н о в н а. Припомнили-таки, что был императорским солистом. Увольняете?

Ф е д о р  И в а н о в и ч (распечатав конверт). Марья… меня просят… возглавить Мариинскую оперу…

Г о л о с  п е в ц а. «Широ-окая масленица!»

Я к о в  И в а н о в и ч. «Товарищ худрук», можно к вам?

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Яша! Слыхал, как исполняли мой «Гимн революции»?

Я к о в  И в а н о в и ч. Сколько чувства… «К оружию, граждане, к знаменам!»

Ф е д о р  И в а н о в и ч. «Свобода счастье нам дает».

М а р и я  В а л е н т и н о в н а. И это — счастье? Я вся обносилась, девочки месяц без шоколада!

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Марьюшка, дай срок, все будет!

М а р и я  В а л е н т и н о в н а. На том свете? Ты посмотри на себя! Желтый, замученный! Сутками домой не являешься! Надорваться хочешь?

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Не паразитам поем — народу.

Я к о в  И в а н о в и ч. Стараешься перед солдатней, которую в оперу водят по наряду.

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Ничего, завтра сами запросятся.

С о с л у ж и в ц ы . Гражданин худрук, петь невозможно!

— Сосульки с портала падают!

— Увольняемся!

И с а й  Г р и г о р ь е в и ч. Федор Иваныч, привезли дрова! Полвагона!

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Ага?! Чтоб Шаляпина да не уважили!

Н а ч х о з. Ныльзя спыхтакль. Труба лопныла. Фою заливат и в зале темно…

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Мне, что ль, чинить? Марья, домой! На печку! Будя с меня! (Рявкает.) Чтоб мигом дыру заткнул! Хоть собственной башкой!

Н а ч х о з (испуганно). Слушаюсь, ваше благоро… гражданин Шаляпин.

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Ни черта! Сбудется театр Шаляпина!

Бурно звучит шаляпинская «Масленица». Телефонный звонок.

Да, Шаляпин.

Г о л о с. Ты, красный холуй! Придет Юденич — повесим. У входа в оперу.

Гудки.

Я к о в  И в а н о в и ч. Берегись, Федор! Гонят революцию. На всех фронтах.

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Врешь, победим. Сбудется новый мир!

Д у л ь с и н е я. Федор Иванович!

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Дульсинее — революционный привет!

Д у л ь с и н е я. Скорее! Митинг в зале. Луначарский ждет вас. В театре митинг: вам первому в республике — звание народного артиста!

Неистовая овация.

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Товарищ народ! Спасибище!

Г о л о с  п е в ц а и хор (ликующе). «Широ-о-о-окая ма-сле-ни-ца!»

Диссонансом к этому апофеозу возникает какой-то ноющий, сверлящий звук. Он близится, нарастает, и на его фоне в смятении проносятся обрывки пережитого.

К р а с н о г в а р д е е ц. Товарищи! Мятеж в Ярославле! Заговор в Петрограде! В Москве… тяжело ранен Ильич!

Д у л ь с и н е я. Товарищи! Долго мы будем терпеть удары в спину?!

Тысячеголосый взрыв гнева.

М а р и я  В а л е н т и н о в н а. Федор, мои братья!.. Расстреляны!

С о с л у ж и в ц ы. Федор Иванович, и в театрах уже аресты! — Защитите!

Я к о в  И в а н о в и ч. Что, милый, в теориях да в песнях грезилось иначе? Фауст — старый дуралей. Вообразил, будто люди ищут гармонию, счастье. Тоже — маска! «Пророки»! Ваши призывы ко всеобщему раю только ускоряют вселенский ад!

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Максимыч! Когда все это кончится? Белый террор, красный…

Д у л ь с и н е я. Большевики не хотели крови. Но если в Советскую власть стреляют, разве не вправе она отстреливаться?

А л е к с е й  М а к с и м о в и ч. Да, меньше стенать и больше действовать. Дело делать. (Надсадно кашляет.) Работать, работать!

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Работать! Кто саботажит — пайка лишу!

С о с л у ж и в ц ы. Мы голодаем, а вы понукать?!

— Эксплутатор человека человеком!

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Сослуживцы! Товарищи! Поймите вы! Чем труднее народу, тем больше нуждается он в искусстве!

П р о л е т к у л ь т о в е ц. В мусор — Мусоргских! По шляпе — Шаляпиных!

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Что-о?!

П р о л е т к у л ь т о в е ц. «Во имя нашего завтра сожжем Рафаэля! Разрушим музеи! Растопчем искусства цветы!»

Я к о в  И в а н о в и ч. Слыхал? Что дальше-то будет?!

С о с л у ж и в ц ы. Бежать надо.

— Бежать!

Я к о в  И в а н о в и ч (напевает). «Широкая масленица! Ты с чем уйдешь? Ты с чем уйдешь»…

Г о л о с  п е в ц а. «Велики мои проводы, повезут вон из города, д-на санях на соломенных, да с упряжкой мочального»…

На фоне этого куплета, звучащего с мефистофелевским сарказмом, все настойчивее нарастает сверлящий звук. Теперь уже явственно слышно: это пароходный гудок.

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Работать!

Я к о в  И в а н о в и ч. С кем?! Где твоя труппа? Все разбежались. Кто — на юг, в хлебные места, кто — за кордон.

М а р и я  В а л е н т и н о в н а. Гречанинов уехал, Толстой, Куприн, Андреев, Бальмонт, Коровин! Почти весь наш круг!

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Максимыч! Где ты?

Я к о в  И в а н о в и ч. Тоже укатил… Хе-хе.

М а р и я  В а л е н т и н о в н а. Будь умнее! Себя не жаль — меня пожалей! Детей наших!

Я к о в  И в а н о в и ч. В конце концов, можно выехать на гастроли…

М а р и я  В а л е н т и н о в н а. Хотя бы! Как твой любимый Рахманинов.

Я к о в  И в а н о в и ч. Иль ты уже не свободный пророк? Обязанный глаголом жечь весь мир. (Декламирует.) «И обходя моря и земли…»

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Поеду! Представлять уже не просто русское искусство — советское!

Я к о в  И в а н о в и ч (подпевает голосу певца). «…да с косою развитою, с головою разбитою»…

Гудок парохода совсем рядом. Порывы ветра.

П а с с а ж и р ы. Скорей, граждане! Как бы без нас не отплыли!

— Уже не граждане. Снова господа!

М а р и я  В а л е н т и н о в н а. Марина! Марфа! Свалитесь! Стелла!

Плач ребенка.

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Агу, Дасенька, агу!

Я к о в  И в а н о в и ч. Да святится этот год, тысяча девятьсот двадцать второй год от рождества Христова!

И с а й  Г р и г о р ь е в и ч (запыхавшись). Ну, вещи в каюте.

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Исай, береги квартиру. Гастроли кончатся — сразу домой. Я без матушки-Расеи долго не выдержу. Там, в чужедалии, огурцов солить не умеют. Верно?..

И с а й  Г р и г о р ь е в и ч. Кланяйтесь от меня Карузо.

Ф е д о р  И в а н о в и ч (усмехаясь). А раздробительно мы его разыграли, помнишь? «Энрико, говорю, знакомься. Первый на Руси драматический тенор!» Ну-тка, изобрази, как ты ему пел.

Исай Григорьевич, нарочито фальшивя, начинает ариозо Канио.

А я-то слушаю, серьезно этак, очи прикрыл — будто от блаженства.

И с а й  Г р и г о р ь е в и ч. «Ридди, паяццо!» (Пускает петуха.)

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Карузо замахал руками: «Баста! Баста!» — и деру!

Исай Григорьевич заканчивает ариозо театральным рыданием — и не может остановиться.

Не горюй, брат. Теперь не пропадешь. Недурственный из тебя певец вышел.

М е т а л л и ч е с к и й  г о л о с. Граждане провожающие, просьба очистить пристань.

Д у л ь с и н е я. Федор Иванович! Счастливого пути! Возвращайтесь скорее…

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Спасибо, Дульсинея. Спасибо, что поверили, ускорили разрешение.

М а р и я  В а л е н т и н о в н а. Федор, трап убирают!

Я к о в  И в а н о в и ч. Идем же, идем.

Д у л ь с и н е я. Передайте привет трудящимся Запада!

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Передам, товарищи! До скорого свидания!

П р о в о ж а ю щ и е. До свидания!

— До свидания!

Оркестр грянул «Интернационал».

Ф е д о р  И в а н о в и ч. До свидания, родимые! До свидания…

Все дальше и дальше уходят звуки «Интернационала», все глуше порывы невского ветра.

Ш а л я п и н. «Пуркуа»… Дася, ты б видела, как встретили меня за границей. Особенно белоэмигранты. «Большевистский трубадур»…

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Бунин первое время просто не кланялся. Принимал за агента ГПУ. Ужас!

Р ю р и к о в и ч. Однако ж ты обратно не поспешил… Хе-хе…

Плеск волн, крик птиц, слащаво заливается гондольер.

А л е к с е й  М а к с и м о в и ч. Русский гость, а скажи-ка положа руку на сердце, не хитришь ты с самим собой?.. Что-то все больше стала благоволить к тебе западная пресса. Даже эмигрантская. Вот почитай…

Ф е д о р  И в а н о в и ч (читает). «Нет, господа, это не случайная задержка. Крысы покидают тонущий корабль…». Максимыч, вранье! Нахватал сгоряча контрактов, увяз. А насчет корабля — наоборот, агитирую, что все штормы выдержит… Самое обидное, что и наши начинают во мне сомневаться.

А л е к с е й  М а к с и м о в и ч. А на мой счет?! В одном журнале окрестили «бывший Главсокол». В другом — открытое письмо: дескать, не стыдно пролетарскому писателю нежиться в Сорренто?.. (Дрожащим от обиды голосом.) Не могу же я всем показывать, что сам Ленин отослал меня сюда. Вот читай: «У Вас кровохарканье, и Вы не едете»… «В Европе, в хорошей санатории, будете и лечиться, и втрое больше дела делать», вот… «Не упрямьтесь, прошу Вас. Ваш Ленин»…

Ф е д о р  И в а н о в и ч. До чего надоели мне всякие распри. Так хочется, чтобы все люди стали друг другу свои!

А л е к с е й  М а к с и м о в и ч. На то мы и художники. И наша цель — сроднить мир.

Тиканье часов заглушает песню гондольера.

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Пожалуйте, профессор.

П р о ф е с с о р. Bon soir! Ну как наш великий больной?

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Кажется, пошел на поправку. Взгляните, вот последние анализы.

Р ю р и к о в и ч. Объясняет дщери, отчего не вернулся в родные края…

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Ай, что тут объяснять. Родина там, где лучше. Имел бы он при Советах такие условия? Лекарства в сотню долларов за флакон! Разве я не права?.. А посмотрите, какой ему рояль здесь подарили!.. А это — дары из Америки.

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Помнишь, как меня там провалили когда-то? Зато уж теперь… все распевают: «Вольга-Вольга». Фамилию мою и то научились выговаривать. Не как придется — «Чарлапайн», а старательно: «Шарляпин».

А л е к с е й  М а к с и м о в и ч. Читал я, как там публике в театре продавали пробки для ушей…

Ф е д о р  И в а н о в и ч (пряча за смехом стыд). Спешите, дескать, — русский монстр! Как запоет — все люстры вдребезги! Но я им тоже спуску не даю. Позвал один миллионер на балу у него спеть. «Чтоб я буржуев ублажал?!» — говорю. По-русски, вестимо. И назначаю сверхгонорар! «Вот сукин кот!» — ахает. По-ихнему — по-аглицки. И чек подписывает. «О’кэй, покупаю. Если не будете претендовать на то, чтобы остаться среди моих гостей». — «Чего-о?! — рычу. — Ах ты акула»!

А л е к с е й  М а к с и м о в и ч (мрачно). «По-ихнему» рычишь или как?..

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Рычу, конечно, по-нашенски, а внешне вери-вери вежливо возвращаю чек: «Мистер, раз мне не придется быть в вашем обществе, я возьму с вас… вдвое дешевле». Отбрил, а?

М а р и я  В а л е н т и н о в н а (наплывом). Для них он не «народный», зато платят четыре тысячи долларов за концерт.

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Оттяпывать у капитала побольше — это ведь тоже борьба с ним, верно?

А л е к с е й  М а к с и м о в и ч. Не слишком ли ты втянулся в эту «борьбу»? Смотри, Федор, как бы твои заклятые дружки не рассорили тебя с родиной.

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Марья… может, хватит мне по миру гастролировать? Домой хочу!

М а р и я  В а л е н т и н о в н а (наплывом). К кому?! В России у тебя только Ирина, а девять здесь, на Западе. Если не ты, кто им поможет в этих, как ты сам выражаешься, «джунглях»?!

Ф е д о р  И в а н о в и ч (стонет). Что же делать? Что?

Д а с я. Papa… ти жалее́шь?

Р ю р и к о в и ч. Есть о чем… Неужли ты еще не убедился, Федор? Россия нам — мачеха.

Г - ж а  Ш а л я п и н а. А уж новая тебе и вовсе чужая.

Ш а л я п и н. Неправда! (В тоске.) Сам не пойму, как все это получилось…

Уличный шум, гудки машин.

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Кого я вижу! Дульсинея! Вы в Париже?

Д у л ь с и н е я (сухо). В командировке.

Ф е д о р  И в а н о в и ч. И не позвонили, не зашли… Хотите сегодня на мой концерт?

Д у л ь с и н е я. Спасибо, нет.

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Вы не знаете, почему советское полпредство вернуло контрамарки?.. Неужели из-за того чертова недоразумения? Ну, передал я знакомому протоиерею пять тысяч франков. Но вовсе не для белогвардейцев. Он же все переврал в печати. Я давал на русских детишек, беспризорных, бездомных…

Д у л ь с и н е я. Если вас оболгали, почему вы не опровергли публично?

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Я давно перестал отвечать на брехню.

Д у л ь с и н е я. В данном случае бьют не только по вас. Читайте, что пишут: «Устал притворяться лояльным гражданином красной казармы…», «Всем сердцем с эмиграцией…».

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Да, эти-то хотят поссорить нас. Но где я сам хоть слово обронил против Советской власти?

Д у л ь с и н е я. Почему же не возвращаетесь? И Качалов вернулся, и Толстой.

Ф е д о р  И в а н о в и ч. И я, я тоже приеду! Или не верите?

Д у л ь с и н е я. Пять лет мы вас ждали. Но теперь…

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Не уходите! Послушайте!..

М а р и я  В а л е н т и н о в н а. Федор! Читай!

Я к о в  И в а н о в и ч. Стихи Маяковского «Господин народный артист». (Читает с громоподобными интонациями поэта.) «И песня, и стих — это бомба и знамя. И голос певца поднимает класс. И тот, кто сегодня поет не с нами, — тот против нас!»

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Против? Я?!

М а р и я  В а л е н т и н о в н а. Комитет работников искусств постановил лишить тебя звания народного артиста.

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Не может быть…

М а р и я  В а л е н т и н о в н а. Подписывай новый контракт.

Ф е д о р  И в а н о в и ч. И подпишу. Еще на год!

Уличные звуки сливаются в общий сумбурный шум.

М а р и я  В а л е н т и н о в н а. Федор! Конфисковали нашу усадьбу!

Я к о в  И в а н о в и ч. Закрыли Студию имени Шаляпина.

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Так, да? Продлеваю контракт еще на год!

Тихие звуки рояля — вступление к песне.

Все последующее проносится в памяти певца на фоне его голоса, поющего «Ноченьку».

М а р и я  В а л е н т и н о в н а. На. Письмо от твоего Горького.

Г о л о с  А л е к с е я  М а к с и м о в и ч а (издалека). Федор, на родину, как на мать, не обижаются. Будь выше своего гонора. Поехали домой…

Я к о в  И в а н о в и ч. Газеты пишут: вернулся… Верит, восторгается. Какой-то соцреализм сочинил. Был Горьким — делается Сладким.

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Все! Едем! Максимыча не обморочат. Значит, и впрямь там строится лучший мир. Едем!

М а р и я  В а л е н т и н о в н а. А контракты? Неустойка? До нитки оберут! А дети еще на ноги не встали!

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Алеша! Передай на родине: отработаю контракты — и сразу домой.

М а р и я  В а л е н т и н о в н а. Федя… Банк, где мы держали все наши деньги…

Ф е д о р  И в а н о в и ч (хрипло). Лопнул?

М а р и я  В а л е н т и н о в н а. Снова потеряли все состояние!

Ф е д о р  И в а н о в и ч (задыхаясь, как загнанная лошадь). Не плачь… Сызнова начну… Десять детей…

Я к о в  И в а н о в и ч. А в Совдепии злорадствуют. Предъяви землячкам иск — пусть платят за издание твоих «Страниц жизни». Миллион франков потребуй.

Ф е д о р  И в а н о в и ч (в сердцах). Два мильёна!

Г о л о с  А л е к с е я  М а к с и м о в и ч а (издалека). Судишься с родиной?! Федор, не позорь себя!

М а р и я  В а л е н т и н о в н а. Господи! Даже французский суд отказал…

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Так меня, поделом… Алеша! Я начал новые мемуары: «Душа и маска». Там я раскроюсь!

Я к о в  И в а н о в и ч (листая рукопись). Расхваливаешь большевистских вождей? Даже чекистов! И это после такого фельетона?

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Какого? Где?

Я к о в  И в а н о в и ч (читает). «Сейчас при набитом кошельке и кое-каких остатках голоса Шаляпину не до России. Но когда деньги и голос растают, убавится и спесь. Тогда, надо полагать, поступит всеподданнейшее от Федора Иваныча прошение о персональной пенсии»…

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Ах, вы так? Так? Пусть знают: Шаляпин и без России проживет! Я гражданин всего мира!

Г о л о с  А л е к с е я  М а к с и м о в и ч а (издалека). В книге вашей «Душа и маска» есть страницы, где вы… где слышен не ваш голос, а всяких блох. О которых сами же так уничтожающе поете. Это они понуждают вас быть не тем, кто вы есть.

Ф е д о р  И в а н о в и ч (взрываясь). А вы?! Мечтали сроднить мир — и поддались общему ожесточению?

Я к о в  И в а н о в и ч. Хе-хе…

Г о л о с  А л е к с е я  М а к с и м о в и ч а. Федор, как ты не понимаешь? Чем больше любовь, тем она требовательней.

Ф е д о р  И в а н о в и ч. Он прав… прав… Надо возвращаться.

Я к о в  И в а н о в и ч. Чтоб тебя посадили на цепь? Того не пой, туда ни ногой.

М а р и я  В а л е н т и н о в н а. Ты вернешься только через мой труп. И детей потеряешь!

Обрывается «Ноченька».

Ш а л я п и н (задыхаясь). Это вы… из-за вас…

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Профессор! Снова приступ!

П р о ф е с с о р. Кислородную подушку!

Г - ж а  Ш а л я п и н а. «Чудо-препарат»! Столько денег — и все обман!

П р о ф е с с о р. Что может медицина, когда человек сам себя казнит?!

Ш а л я п и н (прерывисто). Рюрикович… выходит, твоя правда? Какое со-частье, если… никому, даже близким… не понять душу другого…

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Есть, есть кто всех нас поймет… Господь всеблагий! Только он может дать счастье! Господи, помилуй его, помилуй!

Г о л о с  п е в ц а. «Рцем! От всея души и от всего помышления нашего рцем!»

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Молись же, молись!

В тишине отсчитывают время часы.

П р о ф е с с о р. Непостижимо. Какая-то сверхъестественная жизненная сила!

Р ю р и к о в и ч. Профессор, он черпает ее в иллюзиях. Никак не примирится, что Шаляпин не поймал жар-птицу… что не Олимп — его вершина, а все та же Голгофа.

Г - ж а  Ш а л я п и н а (измученно). Феденька, ну хочешь, почитаю тебе Евангелие?

Ш а л я п и н. Бетховен сказал: «Человек, помоги себе сам»… Дай газеты.

П р о ф е с с о р. Вас они слишком волнуют. А наилучшая самопомощь — заморозить душу от боли.

Р ю р и к о в и ч. Новейший рецепт счастья. Человека Страдающего все больше заменяет Человек Рассудочный…

Д а с я. Папа, твой концерт! (Увеличивает громкость приемника.)

Ш а л я п и н (встрепенулся). Чья станция?

Д а с я. Би-Би-Си.

Г о л о с  п е в ц а. «Ни сна, ни отдыха измученной душе. Мне ночь не шлет надежды на спасенье. Лишь прошлое я вновь переживаю…».

Р ю р и к о в и ч. Ну, не мистика? Весь репертуар — предвидение собственной судьбы…

Ш а л я п и н. Выключи! Не выношу, когда меня — по радио… Слушают, поди, в пол-уха, а то еще и выходят. А ты надрывайся… перед никем…

П р о ф е с с о р. Берите пример с меня. Я запретил себе горевать о России, запретил! И пожалуйте — с тех пор никакой ностальгии…

Ш а л я п и н. А я не могу жить под анестезией. Не могу!

Р ю р и к о в и ч. Так не обманывай себя! Заяви ясно, во всеуслышание: с кем ты?

Ш а л я п и н. С Россией.

Р ю р и к о в и ч. Пытался и с теми и с другими. А в итоге ни с кем?.. Браво. Ты оказался еще последовательней меня. Преодолел стадный инстинкт. Избрал одиночество.

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Яков! Я прошу вас…

Р ю р и к о в и ч (продолжает, не слушая ее). Не потому ли, что понял тщету всего? Недаром стал поговаривать о том, чтобы оставить искусство, спрятаться ото всех, не петь впустую…

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Впустую? Федя, весь мир тебя слушает! Дася, включи!

В эфире — неистовый рев Гитлера.

Ш а л я п и н (со стоном). Переключите.

Звуки настройки, но всюду — воинственная музыка, фанфары, барабанный грохот.

Р ю р и к о в и ч. О, ты воистину пророк! Оно еще сбудется, мефистофелевское предчувствие, что вскорости может погибнуть все человечество.

Ш а л я п и н. Не верю! Это ты мне нашептывал, ты! Видеть больше не могу!

Р ю р и к о в и ч (с укоризненным смешком). Друга-то? Неразлучного?..

Ш а л я п и н. Наша неразлучность — как у нотных линеек: бок о бок, а сойтись — нигде, ни в чем.

Р ю р и к о в и ч. Отчего ж ты столько лет терпел меня?

Ш а л я п и н. Вполз ко мне в душу, как Мефистофель к Фаусту…

В эфире звучит голос певца, поющего предсмертную арию Дон Кихота.

Р ю р и к о в и ч. Ах, Федя, нет ни Мефистофеля, ни Фауста. Всего лишь жалкий смертный. Бессильный Дон Кихот.

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Да перестанешь ты его терзать?!

Р ю р и к о в и ч (в горячке). Так наберись же мужества, крикни людям! Что жизнь — лишь издевательство зла над добром! Радость — чтоб больнее жгло страдание! Прекрасное — чтоб острее ощутить, как уродлив мир! Шаляпин, хлопни дверью! Чтобы все услышали! Все!

П р о ф е с с о р. Вот к чему вы его зовете?..

Р ю р и к о в и ч. Отказаться от жизни! Самому! Как Есенин, Маяковский, как тысячи лучших. Единственно достойный выход!

Г - ж а  Ш а л я п и н а (кричит). Яков!

Ш а л я п и н. Уйди… дьявол.

Р ю р и к о в и ч. Никуда нам друг от друга не уйти. До скорой встречи, alter ego…

Ш а л я п и н. Не пускать его больше. (В изнеможении.) О-ох, до чего хочется варенья…

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Федя, потерпи. Нельзя тебе сладкого.

Ш а л я п и н. Хочу варенья…

П р о ф е с с о р. Дайте… Мы достаточно обессахарили вас диетой… так что немного сладкого…

Ш а л я п и н (с горечью). …Уже ничего не изменит?..

Г о л о с. Федор Иванович, к вам пришли.

Ш а л я п и н. Не хочу… Никого…

Г о л о с. Русская… Из Москвы…

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Он же сказал: никого! Феденька, ешь варенье…

Ш а л я п и н. Из Москвы?.. Зовите. Быстрее же!

Г о л о с (зовет). Мадам!

Г о с т ь я. Здравствуйте… Извините, что решилась потревожить…

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Сударыня, от чьего имени вы пришли?

Г о с т ь я. От своего.

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Федор, а ты-то все ждешь: одумаются, позовут…

Ш а л я п и н. Во всем повинен я сам. Что бы ни происходило, народный артист обязан быть со своим народом.

Г о с т ь я. А я не могу себе простить, что… Всегда считала главным долг личности перед обществом. Но ведь не менее важен и долг общества перед личностью. Нельзя, чтобы идеи становились дороже людей.

Ш а л я п и н. Никак не решусь попроситься домой. Боюсь. Откажут.

Г о с т ь я. Время всё ставит на свои места. Кому выгодно причислять Шаляпина к белоэмигрантам? Только нашим недругам.

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Не агитируйте. Если даже Горький отвернулся…

Г о с т ь я. Федор Иванович, а знаете вы, что он ходатайствовал за вас?

Ш а л я п и н (дрогнувшим голосом). Максимыч?

Г о л о с  Г о р ь к о г о. Шаляпин — это эпоха в искусстве! Как Пушкин! Это же символ земли русской! Красоты ее, таланта, силищи!

П р о ф е с с о р. Горького уже нет…

Г о с т ь я. Нет Горького, но жива Россия. И она все еще ждет Шаляпина.

В эфире — финал арии: голос Дульсинеи, утешающей умирающего Дон Кихота.

Ш а л я п и н (глухо). А если… не успею уже вернуться?..

Г о с т ь я. Вы вернетесь.

Ш а л я п и н. Правда?.. Я еще буду петь России?

Г о с т ь я. Вернетесь.

Бьют часы, отмеряя ход времени.

Г о л о с а. Что, к нему уже не пускают?

— Неужели конец?

Звучит то одна, то другая фраза из арий и романсов певца.

Ш а л я п и н. Дети… где мои дети?

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Здесь, Феденька, за дверью…

Ш а л я п и н. А внучок мой любимый? Ванюшка… А друзья?

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Бунины, Мозжухин… Рахманинов тебе новый романс привез. Гастроли прервал…

Ш а л я п и н. Гастроли? Где я?.. Почему так темно в театре?.. Маша, прикажи… огни… огни!

И с а й к а (издалека). Фёдванч, ваш выход!

Ш а л я п и н. Исай, иду… Помоги встать…

З р и т е л и (аплодируя). Ша-ля-пин! Ша-ля-пин!

Г о л о с  п е в ц а. «Восстань, пророк!»

Ш а л я п и н (виновато). Не могу… Чтобы петь, надо дышать… А у меня… нет дыхания…

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Профессор, да сделайте же что-нибудь! Возьмите все его деньги! Мою кровь! Только спасите! Спасите!

Ш а л я п и н. Маша… я пропадаю… За что?

Г - ж а  Ш а л я п и н а (рыдает). Феденька…

Д а с я. Папа, не умирай!

Г о л о с  п е в ц а. «Пора, брат, пора…».

Ш а л я п и н. Мама!..

А в д о т ь я. Я здесь, Федюша. С тобой.

Ш а л я п и н. Я возвращаюсь к тебе, мама.

А в д о т ь я. Ну что, сы́ночка? Нашел, за чем ходил-то?

Ш а л я п и н. Если бы знать, что пел не напрасно…

Р ю р и к о в и ч. Все напрасно. Все тлен.

Ш а л я п и н. Рюрикович? Я ж велел: не пускать!

Г - ж а  Ш а л я п и н а. Да нет его больше. Покончил жизнь под машиной.

Р ю р и к о в и ч. Вставай же. Пора.

Ш а л я п и н. Как, и туда — с тобой?

Р ю р и к о в и ч. Бог и дьявол родились одновременно. Ведь в буквальном переводе «alter ego» означает «второе «я»…

Ш а л я п и н. Пусть так, пусть всю жизнь ты сидел во мне, но… Когда я пел, я не слушал тебя. Только голос  п р а в д ы.

Р ю р и к о в и ч. Моей правды! Разве не пел ты, что миром правит сатана?!

Ш а л я п и н. Чтобы люди восстали!

Р ю р и к о в и ч. Безнадежно!

Ш а л я п и н. Твой пессимизм — просто маска самооправдания! Если б ты жил не только для себя…

Р ю р и к о в и ч. Но ведь и ты убедился: не в силах смертный достичь ни совершенства, ни счастья. А раз так, все бессмысленно. И цель жизни — смерть. Уйдем же скорее. Уйдем!

Ш а л я п и н. Нет!.. Еще!.. Хоть мгновение!

Р ю р и к о в и ч (кричит). Зачем?

Ш а л я п и н. Теперь я знаю… почему ты так издевался над тоской по родной земле… Потому что в этом всегда… любовь к нашим прожитым дням… Да! Как это хорошо, что вершина всегда впереди… Как хорошо — идти, видеть, чувствовать… дышать!.. Счастье? Да вот же оно — вокруг… Ручейками, рекой, океаном… Для всех… Да! Да! Все мы под крылом жар-птицы… Да! Да! Смысл жизни — это жить!

Тихо вступает хор.

А л е к с е й (молодо, весело). Я лодку подогнал. Поплывем, что ли?

Ш а л я п и н. Поплыли, Максимыч.

Г о л о с  п е в ц а.

«Вниз по матушке, по Волге, эх, по Волге,

По широкому раздолью, эх, раздолью…»

Все дальше уплывает песня.

«…Ничего в волнах не видно, эх, не видно.

Только видно, только слышно…»

И затихает где-то далеко-далеко.

«…Одна лодочка чернеет, ах, чернеет…».

ПРИЛОЖЕНИЕ

ТВОРЧЕСКИЙ ДОКУМЕНТ

Александр Николаевич Афиногенов (1904—1941) известен в основном как театральный драматург, автор пьес «Чудак», «Машенька» и других. Однако интересы драматурга не ограничивались творчеством для сцены: одно время он был студентом Института кинематографии, а когда учился в Московском институте журналистики, увлекался кино, мечтал стать киноартистом или писать сценарии для кино. В 1925 году вышла в свет его небольшая брошюра «Змеиный след. Кино-хроника из времен Ярославского мятежа в XXXVIII эпизодах».

Внимание Афиногенова привлекало и радио: он его любил и был постоянным радиослушателем. Драматург внимательно следил за развитием советского радиоискусства, размышлял о природе слова, о его звуковой сущности. В 1927 году Афиногенов сделал запись в дневнике: «Тайна слова раскрывалась перед ним, как большой симфонический оркестр, где каждая скрипка пела своим голосом, вела свою линию в общем узоре музыкального фона»[25]. Прежде всего Афиногенова привлекала область драматического вещания. И он решается написать радиопьесу. Для этого он знакомится с литературой для слепых, с особенностями восприятия звуков и своеобразием организации слуховых ощущений.

В 1930 году Афиногенов написал «Дніпрельстан» («Днепрострой») — одну из первых советских радиопьес. При создании ее драматургу необходимо было учесть условия воплощения пьесы на радио — отсутствие мизансцен, бесперспективность отработки мимики и жестов. Звуковая природа радио позволяла рассчитывать только на слово и звуковые, «звучащие объекты». Когда «Дніпрельстан» уже прозвучал в эфире, Афиногенов в интервью охарактеризовал свой опыт радиодраматурга: «Вероятно, лучшую радиопьесу напишет «слепой», внешний мир которого постигается только через звуки. А нам, зрячим, почти невозможно отделаться от зрительных образов, возникающих при чтении или слушании. Вот почему внутреннюю задачу при работе над материалом я определил для себя в таком виде: 1. Перевести для себя зрительные образы в звуковые и 2. Так построить звук, чтобы он вызывал у слушающего зрительный образ»[26].

Действительно, драматург иногда заменяет внешние действия или состояния комментированием или описательными репликами персонажей (удивление новой техникой, соревнование Дмитрия Ковальчука с американцем). Но при работе над радиопьесой Афиногенов почувствовал новые, особенные возможности пространственно-временно́й организации произведения, написанного для радио. «В «Дніпрельстане», — пишет он, — места действия и время движутся и уплотняются, чего нет в пьесе (театральной. — В. З.), оперирующей в каждом данном эпизоде, картине и т. п. — местом статичным, а временем почти не уплотненным»[27].

Сам автор назвал свое произведение радиофильмом. Такое обозначение можно объяснить неустойчивостью терминологии в области радиовещания конца 1920-х — начала 1930-х годов. Тогда оригинальные драматические произведения для радио называли и радиофильмами, и радиопьесами, и композициями (кстати, в журнале «Радио-декада», откуда мы перепечатываем текст радиопьесы, «Дніпрельстан» назван композицией).

В «Дніпрельстане» действительно использован принцип монтажа, распространенный в киноискусстве. Но у Афиногенова этот принцип обретает характер, присущий именно радиопьесе. Об этом свидетельствуют и авторские ремарки, например «звуковой монтаж». Соединение отдельных фрагментов в драматическую последовательность в произведении Афиногенова осуществляется акустическими средствами монтажа — только через звук.

По организации материала эта радиопьеса во многом схожа с современной формой фиче (feature) — художественной имитацией документального репортажа. Провести такую параллель позволяет и злободневность содержания «Дніпрельстана» для времени его создания. Примечательно, что радиопьеса была передана впервые в эфир в августе 1930 года, то есть до того, как были организованы прямые трансляции со строительства Днепрогэса.

Стремительность развития действия в радиопьесе, видимо, отразилась на печатном ее варианте. Реплики диалогов не персонифицированы, что затрудняет восприятие текста при чтении. Однако, углубляясь в текст, читатель уже не спрашивает, кто говорит, он начинает слышать, различать голоса, характерные интонации каждого героя. На такой эффект, на такое понимание-слышание, наверное, и рассчитывал автор, подготавливая текст к публикации.

Ритмика радиопьесы музыкальна, звучна, группы реплик порой образуют своеобразные речитативы. Динамика интонаций в радиопьесе напоминает живой, документальный разговор. Автор не чуждается употреблять просторечные, будничные словесные обороты, присущие строю речи крестьян Украины и Средней России, и это вовсе не снижает художественные достоинства произведения, а, наоборот, придает ему народный, подлинно демократический колорит.

Язык радиопьесы Афиногенова современному читателю может показаться несколько архаичным. Драматург стремился достоверно передать характерную речь тех лет. Но все же здесь художник преобладает над документалистом. Речевые характеристики персонажей свидетельствуют о мастерском умении Афиногенова одним словом (и только звучащим!) создать атмосферу действия, добиться психологической выразительности образов. В радиопьесе звук «не сопровождает и не иллюстрирует действие, он ведет действие, он действует», — писал о премьере в эфире журнал «Радиослушатель»[28]. «Дніпрельстан» А. Афиногенова имеет большое значение для советского радиоискусства как с исторической, так и с эстетической точки зрения.

«Творческим документом» назвал «Дніпрельстан» режиссер Н. О. Волконский. «Это литературное произведение т. Афиногенова, — говорил он, — специфично, не может быть использовано ни театром, ни кино без коренной, генеральной ломки и переделки. Развернутое в нем содержание не может быть «показано» зрителю, оно должно «слушаться»[29].

Радиопьеса А. Афиногенова и на сегодняшний день является важным творческим документом истории советской радиодраматургии.

Виталий Зверев

Александр Афиногенов

ДНІПРЕЛЬСТАН[30]

Х о р. «Ревет и стонет Дніпр широкий…»

— «Чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит…»

— Не бийся, серденько, я ж тебе не скажу ничего дурного.

— Ай, боже ж ти мий, господи! Чего только нема на тие ярманци!

— Колеса.

— Деготь.

— Ремень.

— Цибуля.

— Крамари усякие…

— Та шо, было бы у кишене рублив из тридцать…

— И тоди не закупив усие ярмарци.

— Не закупив…

— А ну, селяне, сыпь до сельрады на собрание. Из города мы.

— Гайда к сельраде.

— Гайда к сельраде.

— Эй, парубки!

— Какие еще там сборы в праздник?

— Олеся, иде ты?

— Ось я… (Смех Олеси.)

— Дмитро, погодь, слово тебе надо сказать.

— Олеся, иди. Догоню на сходке. Чего, батько?

— Што наделал, поганец? Пошто лоцмана разгневал?

— Кулак чертов, скупердяга он, выжига.

— Я просить ходил. Я в плотогоны тебя определял. Куда теперь пойдешь? Дурак, право дурак.

— Не гневись, батько, без лоцмана можем прожить.

Музыкальный кусок. Песня.

— За печью, с пальцем во рту проживем.

— Селяне, к нам с городу приехал товарищ. Он дюже важное уведомление сказать хотив.

— Хай скажет.

— Даю слово товарищу, а также прошу порядка.

— Про коммуну, што ли?

— Это мы слыхали!

— Тихо там.

— Товарищи, Радяньское правительство постановило построить у Кичкаса плотину и электрическую станцию. Строительство это называется Днепрострой.

— Дніпрельстан…

— Слухай, слухай, селяне…

— Днепрострой — часть нашей великой пятилетки. Днепр будет перегорожен плотиной. Плотина подымет уровень воды и затопит все девять порогов. Пароходы и плоты, которые раньше доходили до Днепропетровска, будут идти без перегрузки до самого Черного моря.

— Каюк лоцманам!

— Брехня!

— Уважайте докладчика, селяне.

— Поднявшись благодаря плотине, вода пойдет по балкам и лощинам.

— Она оросит около миллиона десятин засушливой земли.

— Ого!

— О, так бы сразу сказал.

— Пшеницу сеять гарно будет.

— Поднявшаяся вода, падая с плотины, завертит колеса гигантской электрической станции. Здесь будет самая дешевая в мире электрическая энергия, она даст ток новым заводам, которые будут выстроены на Днепрострое. Электричество придет в ваши хаты. Весь Приднепровский край будет электрифицирован.

— Гарно, гарно.

— На том спасибо радяньской власти!

— Это мы похваляем!

— Но, товарищи, вода поднимется очень высоко. Днепр пойдет в новых берегах и затопит некоторые села, стоящие близко к теперешнему берегу.

— А нас зальет?

— Радяньское правительство обеспечит своевременное переселение из затопленных мест. Управление Днепростроя уплачивает каждому хозяину, хата которого затопляется, стоимость постройки новой хаты на новом месте.

— А нас зальет?

— Ваше село через два года тоже будет затоплено.

— Родимые, затопляют!..

— Против бога идут.

— Дніпро загородить хотят.

— Ой, бида иде.

— Сроду не пойдем.

— Своя земля, свой прах.

— Ратуйте, православные, кладбище зальют, могилки.

— И на что им сдались наши хаты?

— Не хотим, не хотим затопляться.

— Селяне, хочу слово сказать.

— Андрей Микитич, скажи, послухаем.

— Селяне, спевали эту песню еще при царе Миколае Первом. Сто возов пороху привезли. Гадали пороги заровнять. Так пороху не хватило, обратно повертали…

— Так у царя генералы поганые были. (Смех.)

— Вот так Дмитро, царя гораздо знает. Мой прадед Катерину-царицу сквозь все пороги перегонял. Она ему за то чарку с вензелем поднесла.

— Во-во. С той поры лоцман над плотогонами завсегда вместо царя семь шкур дерет. (Смех.)

— Я на Дмитро не серчаю. Всем известно, он на меня зуб имеет, что я его в плотогоны не взял. (Смех старческий.)

— Тако ж к делу, селяне, балакайте к делу.

— Я так гадаю: нема на свете такой силы, чтоб Днепр загородить. Нехай они себе у Кичкаса балуют, гроши народные переводят, а нам с этого места утекать не след.

— Сами тут помрем да внуки наши помрут, пока они с Днепром совладают. Так я гадаю, селяне. Шум толпы.

— Что ж це такое? Кулацкая речь! Негоже такие слова пускать.

— Я так гадаю, селяне. Про коммуну мы давно балакали, так да сяк, на все лады. Теперь выселяться надо. Как быть?

— На новом месте сразу гуртом селиться. Коммуной, вот как.

Шум толпы, плач.

— Могилки, кладбища зальют.

— Товарищи, слушать лоцмановские речи — значит обманывать самих себя. Село будет затоплено. Народные деньги тратятся не зря. Выгоды от Днепростроя громадные. Постройка его окупится в четыре года. Сейчас Днепрострой набирает рабочую силу. Нужны плотники, каменоломы, грабари; многие из вашего села найдут на Днепрострое работу. А остальным надо готовиться к переезду, и лучше всего сразу положить начало новому колхозу.

— Во, батько, без лоцмана обошлись! Пойду на Кичкас гранит ломать. Карбованци гресть. Гей, голова, пиши меня в артель.

— Меня тоже пиши.

— Артелью пойдем.

— Охрименко.

— Закутный.

— Панасюк Тарас.

— Панасюк Вакула.

— Панасюк Остап.

— Волокилный.

— Семенко.

— Сосюра.

— И меня тоже пиши…

Звонки. Разговор одновременно на двух телефонах.

— Говорит рабочком…

— Какого черта тянете с бараками?..

— Людям жить надо.

— Палатки заказаны, товарищи?

— Заказаны.

— Десять палаток на две тысячи рабочих — обалдел…

— Безобразие! Вредительство! Срыв работы!

— В чем дело?

— В слесарном цеху один молоток на двоих рабочих. Вот в чем!

— Ничего не могу поделать. Не хватает инструментов…

— Кто у телефона? Товарищ Марков! Говорит секретарь партячейки. Что у вас с сезонниками диется? Питание погано? Бараков нема?

— Объективные причины.

— Га! Доколе будут объективные причины? Завтра ставим твой доклад на бюро. Взгреем, будь ласков.

Звонок.

— Управление? Говорит материальная часть. Принято на сегодняшний день плавного леса семь плотов, инструментов два вагона, гвоздей три вагона, труб шесть вагонов, железа листового восемь вагонов, рельсов и балок восемнадцать.

— Чего?

— Вагонов, разумеется, не пудов.

— Дальше?

— Оборудование для камнедробилок — маршрутный состав.

Звонок.

— Алло, Кичкас? Да! Биржа труда. Биржа труда. Говорите громче.

— Ничего не слышно…

— Товарищ, куды мне?

— Откуда сам?

— Орловские мы, каменщики.

— Вон к тому столу за нарядом.

— Куда прешь, не в очередь.

— Позволь.

— Я позволю, сами с утра дожидаемся.

— А кто тут последний?

— Ступай на улицу — там конец ищи.

— Эй, костромские, кто землю копать?

— Артель наша идет.

— На том берегу в балке.

— Распишись в получении.

— Неграмотные мы.

— Кто у вас староста?

— Василь Павлыч, Василь Павлыч.

— Ратуйте, кошель скрали.

— Брехня.

— Крест кладу — скрали.

— А ты зевай, зевай, борода.

— Условия знаете?

— Известно, знаем. Работаем артелью.

— Гуртом, коллективно…

— Получите наряд.

— Гайда, парубки, на волю.

— Ух, аж сорочка вымокла. Такое пекло.

— Народу, народу что туча.

— Садись, хлопцы, место тихое, небо знатное, садись.

— Садись.

— Ой, вражьи детины. Кошель мой, кошель.

— Молчи, голова, давай горилки.

— А знатно намаялись сегодня, и не работал, а как гору покрутил.

— Места своего нема, с того и устали.

— По первой, хлопцы, по первой. Нехай артель наша живет в мире. Дело соблюдает, товарищество каменское сохраняет.

— По первой.

Песня.

— По другой, хлопцы, по другой.

— Шоб денег кучу каждый себе до хаты принес. Выпьем за то, артельные.

— Крепка горилка, славная горилка.

В с е. Славная горилка…

— Хочу я вам слово сказать. Бывало, наши деды ширше жили. Привольно, а теперь теснота. (Вздох.) Э-э-эх! Теснота!

— Бачите, Січь Запорожскую порушим. На сем месте Січь была. Казаки гуляли. Вон де, вон, Сагайдачный курень стоит…

— Ох, Олеся, Олеся, далеко теперь ты, не догнать до света. Доколь расстались с тобой — неизвестно. (Храп.)

— Бери, пойдет, бери, пойдет, еще-еще, бери-бери, э-э-эх…

В с е . А ну потянем, а ну потянем, потянем, у-у-ух, е-е-е-есть!

Пауза. Музыкальная заставка.

— Дюже твердый гранит попался. Лом гнется.

— Ярославским частину легкую дали, не гранит — глина.

— А расценок небось одинаковый.

— Мазанули до кого треба, вот и гранит легше.

— Ярославские давно барак залучили, а мы все еще подвозом.

— Известно, «утопленники» мы — можно куда-нибудь пхнуть.

— Ярославские артелью, а мы тож артелью.

— Це у них в комитете своя рука.

— Без руки, известно, сопель не утрешь. Эх, мама ридна…

— Староста чего сгинул?

— Гроши артельные получает. Стоп. Братцы, Олеся обед несет.

— Сюда, бабуся, сюда, ласковая.

— Раньше у тебя волосы повылазеют, а потом я бабуся стану. (Смех.)

— Не вбижай ее, Дмитро, Алена — кухарка артельная, на личико гарненька.

— Да разве я вбижаю, сам бы на ней женился, коли б пошла. Пойдешь за внука, бабуся? (Смех.)

— Вон староста с грошами идет.

— Хлопцы, что же это делается на белом свете?

— А что? Снова гроши скрали?

— Ярославска артель больше нашего получила.

— Як так?

— Мы гранит бьем, потеем, а они за глину те ж гроши гребут.

— Кацапы. Скрозь лезут, скрозь.

— Что ж делать? Хлопцы!

— На кулачки поднять, вот що.

— Горазд.

— Отмять бока, а после гуртом до комитету.

Песня. Пауза.

— Хлопцы, ярославские облуды идут.

— Ага-а…

— Товарищи!

— Молчи, дурень.

— Эге-эй, задрипанцы, говорят, вас индейка из одного яйца семерых высидела.

— А хохлы галушкой подавились от сильной работы. (Смех.)

— Ярославски дурни всем селом блоху давили. Корову скрали, а сапоги обули. (Смех.)

— Твой батька сослепу сам теленка с подковой съел.

— Мой батька ел, а твой ему ноги мыл.

— Дай ему, Кузя, раза́.

— Дивись, хлопцы, ихний староста тридцать ватрушек с творогом слопал. Ремень треснул, а брюхо ничего…

— Дай ему, Кузя, раза́, дай…

— Хлопцы, наших бьют.

Драка.

Фокстрот.

Г о л о с. Газета «Руль»! Орган российской эмиграции. Провал днепростроевской авантюры! Непрерывное восстание на Днепрострое. Сезонники и ярославские каменоломы восстали первыми. Сообщение со строительством прервано. Газета «Руль»!

Песня «Дубинушка».

— «Англичанин мудрец» и т. д.

— «А наш русский мужик» и т. д.

— Наладим.

— Наладим.

Звуковой монтаж.

— Прибыли…

— Привезли…

— Прибыли…

— Привезли…

— Прибыла первая партия американских машин для строительных работ…

— Выгружают…

— Здравствуйте, мистер!

— Все благополучно. Машины в прекрасном состоянии.

— Машины любят хороший уход, мистер.

— Мы научим наших рабочих управлять ими.

— Эта машина называется «экскаватор».

— Вона какое диковище!

— Отойдите, не мешайте работать.

— От балакает, по-собачьи вроде. (Смех.)

— Вона, верблюда привезли, мотри, Ванька, железный.

— Ось чудак, — сталь чистая. Гей, добрый человик. Зачем у него черпак?

— Я не говорю по-русски. (Смех.)

— Лопочет, що не поймешь…

— Американец, он по-нашему не разумеет.

— Чего привезли, дай глянуть.

— Машины, работать будут. Черпак вместо лопаты. Сверло вместо лома. Кран вместо дубинушки.

— А нас небось псу под хвост.

— Зачем?

— Переучивать станут, как с машинами вместе работать.

— Стары мы переучиваться.

— Нет, нам от машин тяжко дюже.

— Руками вдвое больше заработаешь. Это правильно.

— «Англичанин мудрец» и т. д.

— Эй, Иван Иваныч, Адам Адамыч, давай в перегонки. Ты на сверле верхом, а я с ломом пешком. Кто скорее?

— Я не понимаю. (Смех.)

— Шляпу фетрову надел, так заважничал? Гей, комсомол, скажи ему — ставлю против его сверла мой лом.

— Камрад… Геноссе… дас ист…

— Я не понимаю.

— Ну вот так… а он вот так… Кто быстрей… Вот так.

— А-а-а-а!

— Понял? (Смех.)

— Понял, немец-перец, мериканец. Ладно.

— А поглядь, худой он с рожи.

— В Америке, брат, толстые одни буржуи.

— А шо он крутит?

— К аппарату присоединяет. Сжатый воздух льет.

— До чего додумались. Воздух, как сено, жмут.

— Дмитро, иде ты?

— Що от меня требуется? Я грунт меряю. Ну, американец, вот це — твоя частица, вот — моя. Кто скорее просадит?

— Ага, ага, га, га… Я готов.

— Побачь, на какой минуте зачали.

— Заметил… Начинай.

— Эх.

Музыкальное сопровождение.

— Э-э-эх, эх… эх…

— От гонит!

— У американца заминка.

— Машина тоже, воздухом. Ха…

— Так, Дмитро, так, гони…

— Не спогань, Дмитро!

— Отстает.

— Да, отстает! Бре́хни.

— Давай, паря, давай.

— Эх, американец, американец-то гранит, как масло, буравит.

— Погано. Отстал.

— Кто отстал?

— Известно, Дмитро!

— Куда суется с воздухом равняться?

— Тоже нашелся.

— Готово.

— Брось, браток, явное преимущество.

— Клади лом, Дмитро.

— Спарился.

— «Англичанин мудрец» и т. д.

— «А наш русский мужик» и т. д.

— Ну, мериканец, нехай твоя взяла.

— Здоровкаются.

— Руку сует.

— Зубы скалит.

— Он, видно, из простых.

— Конечно, из простых. Американский рабочий будет учить, как на сверле работать.

— Сами ученые.

— Мастер мастеру не указует.

— Пойдем отсюда, хлопцы.

Музыкальная концовка.

— Машины, хлопцы, машины, а нам куды?

— Сказали, учить до школы пошлют.

— В Писании писано про те машины.

— Що писано?

— А ты побачь, узнаешь.

— Садись, хлопцы. Алена, подай повечерять.

— Оставят с машиной надсмотрщика… А всех ручников — взашей.

— Ты вправду староста аль шутишь?

— Какие там шутки? По миру пойдем от машины.

— Ради этих железных дьяволов сами сгибнем.

— Сечь Запорожскую изрыли, оттого богом прокляты.

— Ни оттого, ни оттого, бабуся.

— Вечер добрый.

— Добрый так добрый.

— Я от рабочкома, а товарищ — инженер от управления. Побалакать пришли.

— Были у нас такие.

— Ляпали дуже много.

— Все балакаете да балакаете.

— Рот у них нараспашку и язык через плечо. (Смех.)

— Напрасно вы так, товарищи. Это дело до вас касаемо, а балакать вы сами дуже можете, как до расценок дойдете.

— Расценки сбавлять пришел.

— Теперь машины — на человека плевать.

— Заткни хайло, горлач. Говори дале.

— Тут кто-то правильно сказал — машины теперь есть. Привезены они затем, чтобы рационализировать труд, механизировать производственный процесс.

— Попросту сказать, с машинами мы больше выработаем и скорее плотину построим.

— Машины требуют иной организации труда. Артель должна уступить место бригадам, цехам, сменам.

— Так що ж, артель псу под хвост?

— В Днепре затопить?

— Доехали, хлопцы.

— Это все американцы с машинами.

— Заткни глотку, баламуты. Скажи, рабочий комитет, что с нами будет?

— Га, хлопцы, не о том речь, чтобы вас сократить, при машинах тоже нужны люди, каменоломы, и грабари, и разные другие. Будете себе работать, как прежде работали, но только при одной машине вас, может, будет стоять пять артелей заместо одной теперешней. Потому и переводят вас на бригады.

— Староста, выходит, не нужен стал?

— Не нужен. Вместо него назначаются бригадиры и цеховые.

— Не поддайтесь, хлопцы! Дело — темнота.

— Разобьют по камушку, без старосты сгинем.

— Артель на цепь не посадишь, работничий комитет.

— Не пойдет с артелью.

— Желаем общий котел иметь.

— Не надо нам бригады.

— Руками да лопатой вернее.

— Без воздуха грунт подымем.

— Не ори, дурень. Я иду. Хочу на сверле стоять.

— Против товарищества пошел?

— Артели гнушаешься?

— Ломом брезгуешь?

— Намотал себя с ломиком, запрел. Сами видели, американец меня в минуту обогнал. Что ж я, слабже американца, или сметки не хватает? Брешете, хватит.

— Гляди, хлопец, жалеть станешь, жалеть…

Работает кран.

— Куды, куды, раззява, назад!

— Заткни кадык, чертов сын, давай.

— Тяни!

— Подхватывай сзаду!

— Подхватывай!

— Навались, ребята, тяни!

— Идет. Идет!

Звуковой монтаж.

— Тормоза сорвались!

— Вот те и Дерик.

— Кончай работу. Крант починки требует. (Смех.)

— Горло застудил журавель, хрипит.

— Идем, ребята, на фабрику-кухню чай пить.

Пауза.

— Силантий, держи!

— Не туда вертишь, хлопец.

— Он меня чуть вместе с грунтом не черпанул.

— Не так резко. Подымайте осторожней.

— Отойди, сейчас сыпать начнет.

— Верблюд, право верблюд.

— Крути веселей, браток!

— Черт возьми!

— Поломка.

— Экскаватор сломался.

— Вот те и черпак.

— Кончай, брат, черпак на неделю наелся. (Смех.)

— Зубы болят, что ли? (Смех.)

— Идем, братцы, на фабрику-кухню чай пить.

— Что стал?

— Крути, крути, запал глубоко.

— Не вертит, зупинка.

— Крути, Дмитро, не срами Америку.

— Доработался, слава богу.

— Поробил на сверле, так с лома ручонки заболят.

— Сменил лом на машину, шапку на капелюх.

— Говорил, пожалеешь. Что, по-говореному вышло?

— Не белькочите, злыдни! Що уставились? Бери кирку, стукай.

— А ты кто, голова?

— Он бригадер. Растопырил ноги, як вилы, да командует.

— Гей, Дмитро, хотишь гривну на придачу? Научи, как машину на помойку кинуть. (Смех.)

— Идем на фабрику-кухню чай пить.

Гудки.

— Кто у вас на сверле?

— Есть один незадачливый.

— Случилось что-нибудь?

— На электрической станции авария, бежим скорее…

— На що бежать?

— На станцию!!!..

— Дмитро, стой, Дмитро, эй, хлопец!

— Убег, не воротишь.

Музыкальный монтаж.

— Товарищи рабочие Днепростроя. За последнее время на строительстве произошел ряд аварий; причины аварий: неумелое, небрежное, нехозяйское отношение с машинами, а иногда и прямое вредительство в расчете на то, что механизация строительства сорвется. Но этого не будет. Вредители просчитываются, как просчитались они сегодня, накинув проволоку на провода электростанции.

— Завтра станция вновь заработает.

— Що, гады, не по-вашему вышло?

— Берегите машины, товарищи! За них мы заплатили золотом Советского государства. Мы сами хозяева машин. Мы должны превратить их из врагов в послушных и верных помощников.

— Позволь сказануть.

— Говори.

— Мое предложение такое: как гада изловил — так самолично в Днепр и топить без остатку.

— Бить их до смерти.

— Що делают вражьи дети.

— Известно, деревня, ей здесь все не свое.

— Брешешь, дядя, я сам селянский. А доведись шкодника поймать, так ему ломом по лбу и въеду.

— Всех их перетопить, сволочей!

— В Днепр тащи!

— Бей их, ребята!

— Не след нам ни по лбу бить, ни в Днепр таскать. Радяньский суд сам по рукам тяпнет кого следует.

— Верно, а нам самим над собой смотреть да поломок не допускать, так я полагаю.

— Так, верно.

— В таком случае митинг-собрание считаю закрытым.

— Собрание считаю закрытым.

Музыкальная концовка.

— Слышь, хлопец, я где-то тебя видал. Ты не с ярославской артели?

— Оттуда. А ты, никак, каменский? Драку заводил?

— От доколе памятуешь.

— Не я памятую, два зуба выбитых памятуют. Что ж, на пару соткнуться желаешь?

— На що? Ты дуже гораздо про Дніпро сказал и про без остатку. Они ж шкодливые гады.

— Известно, гады. Через них теперь простой у меня.

— Меня артельные смехом прокляли. Не идет да не идет сверло. Я же им покажу мериканскую капелюху.

— А я как с артели ушел, легче стало. Даже сочувствую.

— Стало быть, ты не ярославской теперь?

— Я теперь днепропетровский — восьмой барак, второй поселок.

— А я в пятом.

— Мне сворачивать, а тебе?

— Мне направо.

— Ну, дай я погляжу, как живут без артели. Дойду до твоего барака. Пойдем.

— Как полагаешь, накроем гадов?

— Накроем.

Фокстрот.

Г о л о с. Газета «Руль». Провал днепростроевской авантюры. Непрерывные катастрофы на строительстве. Рабочие объединяются для борьбы с машинами. Сообщение с Днепростроем прервано.

Телефонный звонок.

— Макаров, Макаров. Говорят из райкома партии. Твою бригаду из главных мастерских направляем в казарму к каменцам. Там летунство в полном разгаре.

— Есть такое дело. Нам каменцы давно знакомы, работаем рядом.

Второй звонок.

— Алло, управление? Сведения о текучести примите. За вчерашний день взяло расчет и покинуло работы 820 сезонников. На плотине явный прорыв. Поступление бетона и щебня дьявольски ослабело.

Телефонный звонок.

— Примите телефонограмму.

— Есть, есть.

— Сегодня в семь часов вечера экстренное собрание бюро райкома партии.

— Чего, чего?

— Райкома партии и рабочкома, главного управления по вопросу борьбы с прорывом.

— Как?

— С прорывом и летунством.

— Записал.

— Передала Дьячкова.

— Кто-кто?

— Дьячкова. Кто принял?

— Вечер добрый, товарищи артельщики, мы к вам всей бригадой в гости.

— Здрав будь, товарищ Макаров. Садись, будь ласков.

— Сядем, сядем. Слыхали, вы уходить собираетесь?

— Сундучки поклали. Сегодня пойдем гроши брать.

— Расчета нема. Платят трошки мало. И пить и есть надо.

— Обуться, одеться надо.

— Домой принести надо. А ничего нема.

— Пойдем счастья в другие места искать.

— А про то, что на плотине прорыв производства, слыхали?

— Будто и слыхали, а может, так, брешут люди.

— Бают, валится плотина. Ползет. Тоже верить?

— И поползет, ежели вот такие сапоги на себе будут носить, а от дела отлынивать.

— Летунами заделались.

— Чудное слово. Откуда завезли? (Смех.)

— Ты все шутишь, парень, а кто есть первый враг производству — летун. Придет, сапоги, одежду получит и в другое место норовит.

— Работаем-работаем, а чего купить — нема. Пусто, нехватка.

— Ты это к чему, ласковый?

— Пойми, голова седая. Некому на нехватки жаловаться. Деньги громадные в плотину положены, значит, это раз. А два, два будет такое дело: чем раньше положим плотину, тем завод раньше пустим. А три, да ты палец загибай, загибай, три, стало быть: что те заводы, что деньги народные на плотину вложены, быстро назад обернут. Это три. Понял? Аль мало?

— Ты это к чему, ласковый?

— А к тому, что четвертый палец загнуть надо.

— Ну, загнул.

— Четыре — кто с работы бежит, за длинным рублем тянется, сапоги по разным местам ищет, прозодежду в сундук прячет, тот щебню не даст, плотину задерживает, через то деньги наши, и сила наша, и труд вязнут. Обратно не возвращается. Оттого нехватки. Время идет, а мы на месте стоим. Разрыв получается, натяжение больно сильное. Как все равно постромки на плоту. Оттого, значит, пятое. Вот давай сюда большой палец, давай, не съем. За этот палец надо летуна держать да уговаривать, а не уговоришь — на свет тащить, на показ, чтобы все видели, каков он злодей есть. Тяни.

— Пусти. Пусти, дотошный. Изгиляешься, злыдень.

— Ну вот что. Наша бригада сварщиков и вызывает вашу бригаду силой помериться. Кто дольше с производства не уйдет.

— Цигарки надо бросить. По-боевому за дело приняться, на щебень стать, государству помочь, себе помочь.

— И штобы без летунов.

Пауза.

— Ну, как скажете, товарищи?

— Да мы — как староста.

— Аль своей головы нет? Растеряли по дороге?

— Говори, староста.

— Я так полагаю, селяне. Гораздо нам тут пальцы ломали. Гораздо. Надо государству послужить. Как, артельные, послужим? Мое такое мнение — останемся, коли так. Надо товарищей уважить.

— Да мы что?

— Остаться, конечно, это можно.

— Если артель велит — будем стоять, работать.

— Поможем, артельные, поможем.

— Но только как с грошами быть?

— Распоряжение отдано — без задержки выплачивать.

— Та я ж не про то. Свои гроши мы завсегда получим. Я про расценок.

— А что?

— По старой расценке работать мы не согласны. Плати втрое против прежнего — от тогда сладимся.

— Що?

— Оглох.

— Дурня кажет.

— Сказали — втрое.

— Ай, голова, староста.

— Ай, голова, староста.

— Что ж це таке? Пользуетесь несчастием, щоб мошну набить?

— Каждому своя выгода дороже.

— Мы до вас, как сознательных строителей, а вы рвачи, куркули…

— Та куркулей ты себе оставь.

— Слыхали мы такие байки допрежь тебя.

— С твоей сознательности хаты не выбелишь.

— Ай, Митро, ловкач!

— Поддел, как хомут всадил.

— Ты будь ласков, подумай, а мы покурим пока.

Поют:

«Ой, сив комар на дубочку,

звисив свои тонки ножки на сучочку.

Ой, налытила шура-бура,

она цьего комарыка с дубу сдула.

Ой, упав комар той, разбывся,

поломав ручки-ножки, спотрасчився» и т. д.

— А работа?

— Работа гроши любит.

— Значит, бастуете?

— Мы таких слов не разумеем. Хотим — до работы беремся, хотим — на печи галушки едим. Теперь свобода.

— Они ж лишню сотню в село привезут.

— Крыши железом покроют.

— Батраков наймут.

— Жизнь кулацкая.

— Сволочи.

— Шкуродеры.

— Забастовщики.

— Гады.

— Сволочи…

— Куркули… (Свист.)

— Закинь лямку. Тут не тронут. Садись.

— Никак, вас побить хотели?

— Молчи, дура баба! Что носы повесили? Дурни, право дурни. Они ж придут поклонятся. Держись веселей. Дмитро, запевай. Нехай дивятся, как мы плюем на поганые их слова. Нехай знают, что каменцев словом зашибить не можно. А ну, артельные… хиба в вас голоса нема?

Песня:

«Засвистали казачинки в поход с полуночи…»

— Засвистали — це правда. В ушах даже свербит.

Песня обрывается.

— Эх, горилки б хватить, Олена, а?

— Во всем поселке не достать. На той неделе пятьдесят шинкарок в Соловки послали. Нету горилки.

— Так ложись спать, артельный. Утром придут поклонцы.

— Эх, жизнюга, нудьга.

— Ты що, Митро?

— Боится хлопец, до мамки хочет.

— Я тогда до мамки пойду, когда она тебе штаны скинет да выдерет за дурость твою. Ты скажи мне, староста, чего они свистали?

— Бис их поймет. Хай бы за свое добро заступались. Не у них еды просим.

— А у кого?

— Звистно у кого: кто плотину строит.

— А кто плотину строит?

— Звистно кто — радяньска власть.

— То и дело, що радяньска. Работниче-селянска.

— Та ты ж, Дмитро, гитатор. Пошел бы газеты по баракам читать, а мы спать дуже хотим.

— Всю жизнь на полатях заспите.

— От скаженный.

— Баламут.

— Сверловщик стал нахальный, як черт.

— Капелюху с галстуком захотел одеть.

— Мериканец!

— Кричите, блазни, кричите на Дмитро, коли на свистунов кричать боялись. (Храп.)

Фокстрот.

Г о л о с. Газета «Руль». Провал днепростроевской авантюры. Непрерывные катастрофы на строительстве. Сообщение прервано. Газета «Руль».

— Рабочие Днепростроя дадут отпор попытке подкулачников сорвать заготовку щебня. Партийцы и комсомольцы ремонтных мастерских в ответ на забастовку жалкой кучки шкурников объявили себя мобилизованными на ликвидацию прорыва со щебнем. Райком партии и рабочком организуют сегодня массовый субботник на скале, которую бросили летуны и рвачи. Все на субботник! Все на скалу, все на щебень, товарищи!

Марш.

— Дивлюсь — субботник у их в пятницу. Алена, закрой фортку — шумят. Дмитро, ты куда?

— Пойду подивлюсь, який такой субботник в пятницу.

— Ушел. Вакула, ступай присмотри за ним. Коли он к ним пристанет, иди сказать.

— Ладно.

Марш: «Мы кузнецы…»

— Откуда?

— Мостовой цех.

— Откуда?

— Лесопилка.

— Откуда?

— Камнедробильный завод.

— Откуда?

— Сотрудники управления.

— Откуда?

— Главные мастерские.

— Откуда?

— Жены рабочих, с пятого.

— Седьмого.

— Девятого поселка.

— Куда становиться?

— Давай инструмент.

— А ты, товарищ, с какой колонны?

— Я? Я так, сам по себе.

— Бери кирку, пойдешь с бетонщиками.

— Чего ему кирку суешь. Он на сверле стоит. В каменской артели он, от рвачей ушел. Здорово, Дмитрий, смотри, каменский парень ушел от гадов.

— Правильно товарищ делает.

— Давно пора.

— Пойдем с нами, хлопец.

Музыка.

— Каменские, видать, не все куркульи дети.

— Качнем его, ребята.

— Рано качать, пускай на сверле постоит.

— Товарищи, внимание! Мы закладываем в скалу сто пудов взрывчатых веществ. Вся скала разлетится к чертовой матери, пусть от забастовки и пятна не останется.

Фанфары.

— Ура-а-а-а-а!

— Сверловщики, вперед!

Марш.

— Ну, хлопец, наш черед, двигайся.

— А ну их к ляду.

— Кого?

— Давай мне сверло. Давай, товарищ. Пойдем, коли так.

— Готов. Закладывай.

— Е-есть.

— Всем отойти за прикрытие.

— Е-е-есть.

— Выставить двойное оцепление, открыть все окна в домах, иначе стекла полопаются.

— Е-е-есть, е-е-есть, е-е-есть.

— Приготовиться.

— Как бьешь? Как бьешь? Руки зря мотаются.

Удары лома.

— А ты покажи.

— Бачь. Бери кирку оце место и бей таким разом. (Ударил.) Побачила? От як.

— Так? Поняла. Поняла…

— Так будешь гораздо работать.

— Это ты был забастовщиком?

— Ну, я.

— И не стыдно тебе?

— Было б стыдно, я б лицо в ручник спрятал.

— Ох, какой ты.

— Какой есть.

— А завтра придешь?

— Попроси гораздо — може, и приду.

— Приказываю вам, товарищ, в порядке рабочей сознательности прибыть на субботник и завтра.

— Так точно. (Смех.)

Фокстрот.

Г о л о с. Газета «Руль». Провал днепростроевской авантюры, забастовщики взорвали все строительство… Полное…

Музыкальная мелодия.

— Товарищи, завтра еще субботник.

— Знаем.

— Придем.

— Эгей, где наши?

— Догоняй, братва.

— Тебя как зовут?

— Дмитро. Дмитро Ковальчук. А тебя?

— Я Маруся. Ты, Митро, приходи завтра, покажи, как кирку брать. (Смех.)

— Ладно, приду. Нехай скажут артельные, що изменник. Работать никому не забороняется. Так що?

— Так, Митро, приди, будь ласков.

— Украинские песни спиваешь, дівчина?

— Еще как…

Песня.

— Маруся, приходи.

— Приду.

— Вакула? Андрий, а?

— И Василь тут.

— Спиваешь, хлопец?

— Товариство, артель продал?

— Насубботничался, злыдень.

— Ннна.

— А…

— Василь, бей сзаду, бей!

— В голову его!

— Вали на землю!

Дмитро застонал. Свалился. Удары сыплются.

— Ребята!

— Беги, накрыли!

Свистки.

— Я те убегу, мародер. Сто-ой!

— Держи тех двоих! Держи!

— Удрали.

Свистки.

— Дознаемся. Что с ним?

— Митро. Ты жив, Митрий? Это я, Кузя, Митрий…

— Ты кто есть?

— Вакула, с каменской артели.

— Зачем бил?

— Артель он нарушил.

— Вставай, пойдем.

— А я не пойду.

— Дай раза́ по зубам — привскочит.

— Не надо. (Свистит трелью.)

— Вызовем охрану.

Свистки.

— Сюда, сюда, товарищи!

— Так вы так-то, гады… Ну, хорошо!!!

Музыкальная вставка.

— Выше давай, выше.

— Сто-оп. Есть.

— Вперед. Хорош.

— Сто-оп. Есть.

— Сторонись — кладу.

— Сто-оп. Есть.

— Экскурсанты, отойди, зашибет.

— Давай еще раз, давай.

— Сто-оп. Есть.

— Вперед, еще раз давай.

— Сто-оп. Есть.

— Выше, що раз выше.

— Сто-оп. Есть.

— Круче поворот. Еще раз круче поворот.

— Е-есть!

— Е-есть!

— Е-есть!

Музыкальное вступление. «Интернационал».

— Зажигайте победные огни. Развертывайте социалистическое соревнование… Безошибочный показатель благополучия на всех работах — суточное количество уложенного на плотину бетона.

— Тот берег, который выложит первым сто кубометров, — зажигает зеленый сигнал.

— Тот берег, который выложит первым триста кубометров, — дает сирену.

— Берег, выложивший первым полторы тысячи кубометров бетона, — дает тройную сирену и зажигает красную звезду.

— Зажигайте победные огни соцсоревнования!

— Начальники строительства!

Фанфары.

— Районный комитет партии!

Фанфары.

— Рабочком!

Фанфары.

— Приступаем к подписанию договора на соцсоревнование. Подписывают делегаты цехов и смен с обоих берегов. От левого берега — Митро Ковальчук, сверловщик.

— Я.

— Подписывай. Бери ручку.

— А без обману? Дивись, подпишу, та потом — отвечай.

— Если не выполнишь договора — обязательно.

— Не один, все будем выполнять. Со всех пусть спрашивают.

— Верим, верим.

— Других не задерживай.

— Эх, громодяне, — ваша воля, пишу. Ну, смена моя, держись.

Общие аплодисменты.

— Кузьма Платошкин — сверловщик.

— Я…

— Мы с ним завсегда вместе.

— Писать я не горазд, неграмотность только вчера ликвидировал.

— Пиши-пиши, товарищ, не бойся.

— Такого детину запугать не можно. (Смех.)

— Андрей Коростелов — крановщик.

— Е-е-есть. Позволь пройти, товарищ, за двенадцатую бригаду расписываюсь.

— Тарас Панасюк — каменщик. Панасюк Тарас!

— Оце я. Чи мене кликали, чи не мене?

— Тебе, тебе. Иди к столу, подпиши договор…

— Федор Степанов — землекоп.

— Он самый. Костромской. Господи, благослови дело начать.

— Иван Четвериков — бетонщик.

— Мы-то, чай, нижегородски, везде поспем.

Музыкальная концовка. Голоса постепенно сходят на нет.

— Сергей Маторин — бетонщик.

— Зде-эсь.

— Василь Охменко — бетонщик.

— Зде-эсь.

— Остап Соломата.

— Оце я.

— Дмитрий Рыков… Иван Калинка…

— Зде-эсь.

— Дивись, все село в коммуну пошло. С пяток дворов осталось, та те вон на волов пожитки кладут. Хаты порушили, уезжать из села треба. Андрей Микитич, бачу, правду сказали, що Дніпро приведут к покорству.

— Правда, правда… Большевистская та правда, не моя. Моя правда вон де — на порогах тонет. Эх, Дніпро, вольная река, от тоби я кормився, ты мене та геть прогнав.

— Прощай, лоцман, коли так. Лихом не поминай.

— Куда, старый, собрался?

— На Кичкас. Митро писульку писал. Зовет. Повидаю сынка — та назад.

— Куда ж назад? В залитые хаты?

— В коммуну меня кличут. Бахчи стеречь. Я старый, та, бачь, сторожем гожусь. В коммуну подамся. В Новую Каменку.

— Ну шо раскудахтался? Вертишь языком, как поп кадилом, — в коммуну, в коммуну…

— Куркулем ты быв, куркулем подохнешь.

Шумовая сирена — наплыв.

— Братцы, що це таке?

— На правом триста кубов выложили.

— Налегай, налегай, братцы, будь ласка!

— Без тебя налегаем.

— Выше давай, выше!

— Сто-ой! Есть.

— Вперед, хорош, клади.

— Сто-оп. Есть.

— Вперед, еще раз, вперед.

— Вперед, еще раз, выше.

— Быстрей, еще раз, быстрей.

— Быстрей, еще раз, быстрей.

— Быстрей, еще раз, быстрей.

— Е-есть, е-есть, е-есть.

Шумовая сирена.

— От та наши — триста.

Третья сирена.

— Держись, братцы. На правом — зеленый огонь.

— Они еще сто выложили.

— До червонной звезды добираются. Не дадим звезды.

— Разком, разком.

— Гони бетон.

— Гони бетон… Гони бетон… Гони бетон…

Четвертая сирена. Звуковая панорама строительства.

— Оглох, старый.

— Уйди с пути.

— Задавит.

— Пришибет.

— Не слышишь, что ли?

— Э-э-эй!

— Да ты дрожишь, дед?

— Теснота, это вот теснота.

— Зачем ты здесь?

— Дмитро ищу. Сынка.

— Где он работает?

— Тут он. Строит. Як це зовется, що он строит? Що у вас строят?

— Плотину в семьдесят метров вышины.

— А еще?

— Мост новый через Днепр.

— А еще?

— Еще — гидростанцию в восемьсот тысяч сил.

— А еще?

— Ну, заводы разные: металлургический, медеплавильный, алюминиевый, Днепросталь…

— А еще?

— От неотвязный. Еще — химический комбинат.

— А еще?

— Мало тебе? Все.

— Так он писал мне, что строют. Ах ты господи боже мой, слово такое, не помолись — не выскажешь… Дмитро… вона почитай.

— Где? Ага. Вот тут. «Приезжай, батько, посмотреть, как мы социализм строим».

— Во-во, оно самое. Покажи ты мне, где у вас социализм строют, тут я сынку та зараз найду.

— А вот, глянь кругом, старый. Что слышишь?

Тройная сирена.

— Гудит?

— А видишь что-нибудь?

— Бачу.

— Що бачишь?

— Звезду червонную бачу. Народ бачу. У звезды народ стоит. Кучей.

— Там твой сын, дед, там его ищи. А мне ехать надо.

— Дмитро… Сынку… Це я, твой батько, прийшов.

— Выше, выше, стоп, есть!

— Быстрей, быстрей, еще раз, быстрей.

— Круче, еще раз, круче.

— Дмитро, где ты есть?

— Дмитро-о-о! Дмитро, Дмитро-о-о…

— Есть!.. Я, батько, на смену иду! На смену!..

Москва, 1930 год

Радиопьесы, переданные по Всесоюзному радио в течение 1965—1977 годов[31]

1965 год

25 апреля

«Пассажирка» (1 час. 05 мин.), автор — З. Посмыш (ПНР), режиссер — А. Шипов, в главных ролях: А. Кторов, Т. Карпова, Ю. Козловский.

1966 год

31 января

«Вечный огонь» (1 час. 20 мин.), автор — Г. Падалка, режиссер — Н. Юрченко, в главных ролях: Е. Козырева, Е. Лазарев, Б. Толмазов, А. Лазарев.

17 декабря

«Цунами» (1 час. 14 мин.), автор — М. Баринов, режиссер — А. Кричко, в главных ролях: А. Кузнецов, П. Константинов, К. Мукасян, Н. Плотников.

1967 год

3 февраля

«Девочка со скрипкой» (1 час. 17 мин.), автор — А. Избуцкий, режиссер — М. Турчинович, в главных ролях: Ю. Борисова, Г. Бортников, И. Потоцкая.

3 марта

«Канат альпинистов» (1 час. 19 мин.), автор — Д. Медведенко, режиссер — А. Шипов, в главных ролях: В. Гердрих, В. Лановой, С. Мизери.

7 апреля

«Разговор накануне суда» (0 час. 53 мин.), автор — Д. Олдржих (ЧССР), режиссер — Н. Юрченко, в главных ролях: Л. Жуковская, В. Муравьев, А. Кторов.

8 мая

«И нас двадцать» (0 час. 57 мин.), автор — С. Гансовский, режиссер — Г. Ялович, в главных ролях: А. Ковалев, В. Ерохина, Д. Попов, В. Абдулов.

23 июня

«Русская женщина» (0 час. 46 мин.), автор — М. Микаэлян, режиссер — Л. Фокина, в главных ролях: Т. Ленникова, Е. Королева, М. Ульянов, Н. Каташева.

27 июня

«Мой старый комдив» (1 час. 05 мин.), автор — Ю. Гутин, режиссер — П. Кулешов, в главных ролях: Б. Бабочкин, В. Бабятинский, М. Корабельникова, А. Борзунов.

21 июля

«День счастливый, мирный» (1 час. 18 мин.), автор — А. Мишарин, режиссеры — М. Микаэлян, Л. Фокина, в главных ролях: Г. Менглет, Р. Нифонтова, А. Папанов.

1968 год

5 января

«Ожидание рассвета» (1 час. 16 мин.), автор — Г. Падалка, режиссер — А. Гамсахурдиа, в главных ролях: Р. Нифонтова, Н. Подгорный, С. Немоляева.

9 января

«О чем говорили ботинки» (0 час. 54 мин.), автор — Д. Шош (ВНР), режиссер — С. Баранов, в главных ролях: В. Муравьев, В. Калинина, А. Кторов, Е. Ханаева.

16 января

«Ты еще жив, Ромео?» (1 час. 07 мин.), автор — П. Панчев (НРБ), режиссеры — Г. Авраамов (НРБ), Н. Юрченко, в главных ролях: Е. Мирошникова, И. Кваша, Е. Евстигнеев, А. Кторов.

23 января

«Мой отец Эдди» (1 час. 01 мин.), автор — Г. Ренч (ГДР), режиссер — М. Турчинович, в главных ролях: Г. Сайфулин, Э. Марголина, М. Зимин.

6 февраля

«Пятое купе» (1 час. 07 мин.), автор — А. Лийвес, режиссер — А. Липовецкий, в главных ролях: О. Стриженов, А. Антоненко, А. Стенин.

12 марта

«Золотой песок» (6 частей, 4 час. 33 мин.), автор — И. Прут, режиссер — А. Шипов, в главных ролях: Б. Попов, В. Авдюшко, О. Табаков.

2 мая

«Много — мало» (0 час. 50 мин.), автор — А. Пинчук, режиссер — Э. Верник, в главных ролях: О. Табаков, В. Степанов, К. Блохина, Г. Куликов.

7 мая

«Письма Бориса Павленко» (1 час. 25 мин.), автор — Е. Микулина, режиссеры — Б. Толмазов, Н. Юрченко, в главных ролях: И. Охлупин, И. Саввина, А. Преснецов.

11 июня

«Последнее слово» (1 час. 15 мин.), автор — А. Мишарин, режиссер — М. Микаэлян, в главных ролях: Н. Архипова, А. Миронов, Г. Менглет, А. Папанов.

10 августа

«Февральский ветер» (1 час. 24 мин.), автор — А. Вейцлер, режиссер — С. Баранов, в главных ролях: И. Охлупин, А. Консовский, А. Папанов, С. Бубнов.

10 сентября

«Главное в жизни» (1 час. 10 мин.), автор — В. Штанько, режиссер — М. Попова, в главных ролях: Е. Киндинов, Н. Дробышева, М. Зимин.

2 ноября

«На главном направлении» (0 час. 53 мин.), автор — С. Гансовский, режиссер — А. Шипов, в главных ролях: Н. Защипина, Б. Захарова.

5 ноября

«Сергей Лазо» (3 части, 3 час. 21 мин.), автор — И. Назаров, режиссер — В. Георгиев, в главных ролях: О. Табаков, В. Авдюшко, В. Невинный.

26 декабря

«Встреча в пути» (0 час. 37 мин.), автор — Ю. Егоров, режиссер — П. Кулешов, в главных ролях: А. Борзунов, А. Глазырин.

1969 год

28 февраля

«Старики» (0 час. 38 мин.), автор — И. Идельсон, режиссер — В. Дубовская, в главных ролях: А. Грибов, М. Болдуман, С. Маркушев.

8 мая

«Дай руку, друг» (1 час. 13 мин.), авторы — И. Назаров, А. Жариков, режиссер — П. Кулешов, в главных ролях: А. Ханов, Д. Павлов, А. Лазарев, Е. Лазарев.

20 мая

«Огнем души сожженный» (2 части, 1 час. 50 мин.), автор — З. Чернышева, режиссер — П. Горбунов, в главных ролях: Л. Марков, Е. Кузнецов, Н. Дробышева, А. Кторов, П. Массальский.

13 июля

«Есенин» (3 части, 4 час. 40 мин.), автор — А. Суров, режиссер — М. Попова, в главных ролях: А. Покровский, К. Роек, Е. Козырева, А. Кторов.

25 июля

«Сочинение на польскую тему» (0 час. 47 мин.), автор — К. Радович (ПНР), режиссер — Э. Плачек (ПНР), в главных ролях: О. Табаков, В. Степанов, Е. Королева, А. Ширвиндт.

12 сентября

«Золото» (0 час. 48 мин.), автор — В. Ханчев (НРБ), режиссер — К. Каменов (НРБ), в главных ролях: А. Консовский, Г. Сайфулин, Н. Гуляева, В. Муравьев.

18 октября

«Окраина моря» (1 час. 16 мин.), автор — А. Мишарин, режиссер — М. Микаэлян, в главных ролях: А. Баталов, О. Табаков, Т. Пельтцер.

1 ноября

«Юлика» (0 час. 59 мин.), автор — Д. Шош (ВНР), режиссер — Л. Бакша-Шош (ВНР), в главных ролях: Е. Райкина, Б. Иванов, А. Покровская.

1970 год

12 января

«И третий — не лишний, или Чертежи фараона» (0 час. 58 мин.), автор — Б. Евсеев, режиссер — А. Липовецкий, в главных ролях: В. Васильев, Л. Броневой, А. Георгиевская.

20 января

«Люди и скалы» (1 час. 11 мин.), авторы — С. Зайцева, Ю. Гутин, режиссер — Э. Верник, в главных ролях: Е. Яковлев, Е. Киндинов, Г. Сайфулин, О. Широкова, Н. Гуляева.

23 января

«Моя знакомая» (0 час. 49 мин.), автор — И. Новотный (ГДР), режиссер — В. Шопендорф (ГДР), в главных ролях: О. Широкова, В. Высоцкий, Т. Пельтцер.

6 февраля

«Любимое вишневое варенье» (1 час. 18 мин.), автор — В. Штанько, режиссер — Г. Волчек, в главных ролях: О. Ефремов, Л. Толмачева, О. Табаков, И. Кваша.

23 марта

«Внимание, бригадир» (0 час. 49 мин.), автор — Р. Кнебель (ГДР), режиссер — П. Кулешов, в главных ролях: В. Любимов, В. Анисько, Ю. Гребенщиков.

10 мая

«За живой водой» (2 части, 2 час. 10 мин.), автор — Г. Падалка, режиссер — М. Попова, в главных ролях: Е. Солодова, Е. Лазарев, В. Доронин, А. Покровский.

30 мая

«Слепая посадка» (1 час. 12 мин.), автор — А. Кучаев, режиссер — Т. Заборовская, в главных ролях: А. Лазарев, И. Печерникова, А. Кузнецов, Е. Евстигнеев.

6 июня

«Кнут» (0 час. 53 мин.), автор — Х. Бардиевский (ПНР), режиссер — М. Турчинович, в главных ролях: А. Консовский, Н. Плотников, О. Викланд.

9 октября

«Возвращение на родину» (1 час. 11 мин.), автор — Б. Балаж (ВНР), режиссер — Л. Головня, в главных ролях: С. Десницкий, Г. Сайфулин, Т. Суховерко.

«После операции» (0 час. 50 мин.), автор — А. Вейцлер, режиссер — М. Микаэлян, в главных ролях: Н. Федосова, В. Талызина.

1971 год

2 января

«Моя звезда» (1 час. 04 мин.), автор — З. Чернышева, режиссер — А. Липовецкий, в главных ролях: Л. Броневой, А. Белоусова, Э. Ряховская.

7 января

«Минус один» (2 части, 1 час. 19 мин.), автор — И. Назаров, режиссер — В. Сергачев, в главных ролях: А. Мягков, И. Кваша, Е. Евстигнеев.

31 января

«До свидания, друзья!» (0 час. 51 мин.), автор — В. Цонев (НРБ), режиссер — Ю. Маркелов, в главных ролях: А. Баталов, В. Лановой, В. Абдулов.

26 февраля

«Пять разговоров с сыном» (1 час. 15 мин.), автор — А. Мишарин, режиссер — Т. Заборовская, в главных ролях: М. Ульянов, С. Любшин, Сережа Ключников.

16 марта

«Дорога в Сан-Рафаэль» (1 час. 10 мин.), автор — М. Шеер, режиссер — М. Попова, в главных ролях: Е. Солодова, С. Коркошко, А. Лазарев.

23 апреля

«Уроки игры на скрипке» (0 час. 59 мин.), автор — В. Штанько, режиссер — Г. Волчек, в главных ролях: А. Папанов, И. Кваша, Т. Лаврова.

27 апреля

«Я — рабочий» (2 части, 2 часа 26 мин.), автор — П. Попогребский, режиссер — А. Шипов, в главных ролях: М. Зимин, А. Папанов, А. Грибов, В. Этуш.

8 мая

«Она была самой прекрасной» (0 час. 35 мин.), автор — И. Христя (СРР), режиссер — А. Баталов, в главных ролях: А. Баталов, Н. Каташева.

16 ноября

«Журавлиный клин» (2 части, 1 час. 22 мин.), автор — З. Чернышева, режиссер — В. Георгиев, в главных ролях: А. Белоусова, Е. Корнилова, Л. Овчинникова.

23 ноября

«Лиза Чайкина» (1 час. 06 мин.), автор — И. Шведова, режиссер — Л. Пчелкин, в главных ролях: Т. Дегтярева, В. Авдюшко, О. Табаков.

26 ноября

«Там внизу, в Алабаме» (0 час. 54 мин.), автор — Г. Пфайфер (ГДР), режиссер — П. Кулешов, в главных ролях: А. Кторов, Ю. Пузырев, С. Мизери, И. Тарханов.

1972 год

2 января

«Марийкины тополя» (1 час. 00 мин.), автор — Е. Микулина, режиссер — Л. Фокина, в главных ролях: Л. Соколова, М. Фомина, М. Ульянов.

24 февраля

«Хороший день рождения» (0 час. 52 мин.), автор — А. Мишарин, режиссер — Б. Толмазов, в главных ролях: Ю. Аверин, В. Алентова, К. Жаркова.

16 марта

«Третий бегун» (0 час. 51 мин.), автор — Д. Шош (ВНР), режиссер — Ф. Мартон (ВНР), в главных ролях: Г. Бортников, М. Львов, С. Цейц, Л. Максакова.

12 мая

«Путешествие по реке» (0 час. 57 мин.), автор — А. Вейцлер, режиссер — Я. Губенко, в главных ролях: В. Андреев, Г. Юматов, А. Назарова, В. Васильев.

21 мая

«Годы и судьбы» (2 части, 2 час. 16 мин.), автор — З. Чернышева, режиссер — М. Турчинович, в главных ролях: И. Купченко, Л. Толмачева, Г. Бортников, В. Доронин.

22 июля

«915 ступенек» (0 час. 39 мин.), автор — А. Шипульский (ПНР), режиссер — Ф. Берман, в главных ролях: В. Расцветаев, А. Грачев, Т. Кленова.

29 июля

«Последний день отпуска» (0 час. 54 мин.), автор — В. Сергеев, режиссер — Г. Волчек, в главных ролях: О. Табаков, И. Кваша, А. Покровская.

11 августа

«Касиет» (0 час. 52 мин.), автор — Ю. Егоров, режиссер — П. Горбунов, в главных ролях: Л. Добржанская, В. Абдулов, И. Охлупин.

19 августа

«Исправленному верить» (1 час. 20 мин.), автор — П. Попогребский, режиссер — П. Кулешов, в главных ролях: В. Золотухин, И. Акулова, А. Ханов, Ю. Горобец.

30 сентября

«Всего тридцать дней» (1 час. 27 мин.), автор — В. Штанько, режиссер — М. Попова, в главных ролях: В. Доронин, Б. Иванов, К. Михайлов.

11 ноября

«Ночная прогулка» (2 части, 2 час. 04 мин.), автор — А. Антокольский, режиссер — В. Храмов, в главных ролях: Г. Анисимова, А. Ромашин, Е. Герасимов, А. Лазарев.

4 декабря

«Право на риск» (0 час. 54 мин.), автор — В. Чичков, режиссер — П. Горбунов, в главных ролях: В. Хохряков, А. Богданова, С. Коркошко.

28 декабря

«Встреча над Волгой» (1 час. 02 мин.), автор — Е. Микулина, режиссер — Л. Фокина, в главных ролях: В. Расцветаев, Л. Кудрявцева, Е. Лазарев.

1973 год

6 января

«Ждите нас утром» (1 час. 05 мин.), автор — В. Сергеев, режиссер — Л. Хейфец, в главных ролях: Б. Чирков, Т. Дегтярева, Н. Сазонова.

20 января

«Семь рейсов» (1 час. 00 мин.), автор — В. Григорьев, режиссер — Э. Верник, в главных ролях: Г. Юшко, А. Борзунов, Е. Миллиоти.

3 февраля

«Билет на «Лебединое озеро» (0 час. 44 мин.), автор — А. Пинчук, режиссер — Л. Пчелкин, в главных ролях: А. Мягков, С. Болдырева, В. Кирилюк, С. Любшин.

17 февраля

«Недопетая песня» (1 час. 06 мин.), автор — С. Борзунов, режиссер — Т. Заборовская, в главных ролях: А. Борзунов, С. Любшин.

3 марта

«Дети наши» (1 час. 07 мин.), автор — Ю. Чепурин, режиссер — А. Липовецкий, в главных ролях: О. Стриженов, С. Мизери, В. Буров, М. Стриженова.

27 марта

«Электрическое вдохновение» (0 час. 56 мин.), автор — С. Гансовский, режиссер — Я. Губенко, в главных ролях: М. Львов, В. Гафт, М. Погоржельский.

15 апреля

«Засада» (1 час. 18 мин.), автор — А. Вейцлер, режиссер — С. Кулиш, в главных ролях: П. Вельяминов, С. Любшин, Г. Соснин.

1 июня

«Я нашел тебя» (1 час. 06 мин.), автор — И. Прут, режиссер — Э. Верник, в главных ролях: В. Доронин, Л. Шапошникова, Н. Гуляева.

8 июня

«Два стакана радуги» (0 час. 49 мин.), автор — В. Сергеев, режиссер — В. Дубовская, в главных ролях: К. Назаров, В. Платонов, В. Вахлин.

16 июня

«Вызов принимаю» (0 час. 51 мин.), автор — А. Мишарин, режиссер — В. Чичко, в главных ролях: Л. Шапошникова, Б. Кудрявцев, А. Борзунов

18 июля

«Дебют» (1 час. 12 мин.), автор — З. Чернышева, режиссер — М. Турбина, в главных ролях: Г. Скоробогатова, Н. Корниенко, В. Хохряков.

4 августа

«Ореховый торт» (0 час. 24 мин.), автор — М. Богуславский, режиссер — Т. Заборовская, в главных ролях: Т. Дегтярева, Б. Чирков, П. Чернов, А. Борзунов.

18 августа

«Зажигалка» (1 час. 06 мин.), автор — Е. Пшездецкий (ПНР), режиссер — З. Копалко (ПНР), в главных ролях: Л. Каневский, К. Арбузов, А. Баталов, Г. Епифанцев.

1 сентября

«Землей живущие» (1 час. 14 мин.), автор — Н. Глазова, режиссер — А. Шипов, в главных ролях: М. Зимин, Л. Пашкова, Е. Коровина.

14 декабря

«Убей волка» (0 час. 45 мин.), автор — И. Остриков (НРБ), режиссеры — Л. Пенчева (НРБ), Н. Голубева, в главных ролях: Н. Вилькина, С. Шакуров, А. Дик.

19 декабря

«Пока не поздно» (0 час. 54 мин.), автор — В. Штанько, режиссер — М. Микаэлян, в главных ролях: А. Папанов, А. Покровская, О. Даль, Г. Сайфулин.

1974 год

29 января

«Сегодня и всегда» (0 час. 58 мин.), автор — В. Сергеев, режиссер — Р. Ткачук, в главных ролях: Е. Лазарев, Г. Менглет, А. Кутузов, Н. Минаева.

15 сентября

«Сосны» (0 час. 40 мин.), автор — В. Руссков, режиссер — Т. Заборовская, в главных ролях: И. Кваша, Э. Зорин, И. Акулова, В. Абдулов.

1975 год

4 мая

«Гвардии лейтенант» (0 час. 56 мин.), автор — М. Баринов, режиссер — Ю. Маркелов, в главных ролях: А. Борзунов, Г. Сайфулин, В. Самойлов.

17 сентября

«Строители фабричных труб» (0 час. 57 мин.), автор — Х. Рихтер (ГДР), режиссер — Х. Хельсторф (ГДР), в главных ролях: В. Невинный, В. Расцветаев, В. Доронин.

1976 год

17 января

«Алевтина» (0 час. 56 мин.), автор — В. Сергеев, режиссер — Т. Заборовская, в главных ролях: Л. Полякова, Г. Сайфулин, Б. Толмазов.

20 февраля

«Остаюсь твой внук Торька…» (0 час. 59 мин.), автор — Е. Астахов, режиссер — Н. Субботин, в главных ролях: М. Лобанов, В. Хохряков, Ю. Яковлев, А. Кочетков.

1977 год

18 мая

«Поездка к старому другу» (0 час. 46 мин.), автор — А. Мишарин, режиссер — Б. Кондратьев, в главных ролях: А. Джигарханян, А. Ромашин, Е. Герасимов, Г. Анисимова.

13 июня

«Простор зовет» (0 час. 26 мин.), автор — Сеппо Урпела (Финляндия), режиссер — Р. Гравис, в главных ролях: Г. Сайфулин, Т. Дегтярева, Н. Караченцев.

19 июля

«Тема с вариациями» (0 час. 44 мин.), автор — О. Кучкина, режиссер — В. Александров, в главных ролях: З. Славкина, А. Вилькин.

6 сентября

«Олег Башкиров» (1 час. 00 мин.), автор — З. Чернышева, режиссер — А. Липовецкий, в главных ролях: И. Охлупин, М. Постников, А. Михеев, В. Печников.

17 сентября

«Испытание» (0 час. 51 мин.), автор — Ю. Пшонкин, режиссер — М. Попова, в главных ролях: Н. Пеньков. В. Абдулов, М. Жигалов, М. Лобанов.

10 октября

«Днепрострой» (0 час. 45 мин.), автор — А. Афиногенов, режиссер — Э. Верник, в главных ролях: И. Тарханов, Н. Караченцев, Н. Гуляева, В. Невинный.

21 октября

«Чашка чая с лимоном» (0 час. 34 мин.), автор — Ингер Хагеруп (Норвегия), режиссер — Э. Верник, в главных ролях: В. Марецкая, Р. Плятт.

21 ноября

«Настоящее время» (0 час. 41 мин.), автор — А. Антохин, режиссер — А. Вилькин, в главных ролях: В. Шаповалов, Л. Филатов, В. Штернберг, Н. Ольшевская.

10 декабря

«Простите, не тот номер» (0 час. 24 мин.), автор — Люсиль Флетчер (США), режиссер — А. Вилькин, в главных ролях: Е. Козырева, О. Широкова, В. Радунская, Т. Ленникова.

Примечания

1

Первым изданием радиопьес в СССР был сборник на эстонском языке «Взгляд в невидимое» (Таллин, «Эстонская книга», 1969). Особое место в советской радиодраматургии занимают радиопьесы М. Константиновского, с 1970 года выпускаемые издательством «Искусство» отдельными книгами под общим заголовком «КОАПП, КОАПП, КОАПП!».

2

Роговой М. Проблемы современного радиотеатра. — В кн.: Вопросы радиодраматургии. М., 1969, С. 33.

3

Реутова Л. К вопросу о специфике радиодрамы. — В кн.: Режиссура радиопостановок. М., 1970, с. 2—3.

4

Цит. по статье М. Микрюкова «Радиотеатр — искусство». — «Театр», 1964, № 12, С. 44.

5

Леонардо да Винчи. Избр. произв. в 2-х т., т. 2. М.—Л., 1935, с. 54.

6

Сеченов И. М. Избранные философские и психологические произведения. М., 1947, с. 350.

7

Микрюков М. Радиоискусство. — БСЭ, изд. 3-е, т. 21. М., 1975, с. 364.

8

Баландин Л. Человек у микрофона. — «Театр», 1965, № 11, с. 51.

9

Чехов А. Собр. соч. в 12-ти т., т. 12. М., 1964, с. 372.

10

Мейерхольд Вс. Статьи, письма, речи, беседы. В 2-х ч., ч. 1. М., 1968, с. 211—212.

11

Каган М. Пространство и время в искусстве как проблема эстетической науки. — В кн.: Ритм, пространство и время в литературе и искусстве. Л., 1974, с. 28.

12

Бедный папа (франц.).

13

Опять вы? (итал.).

14

Вы мешаете! (итал.).

15

Пустите же! (итал.).

16

Куда же вы? А мой бульон? (итал.).

17

Спасибо, спасибо, синьор. Присядьте, пожалуйста (итал.).

18

Как вкусно (итал.).

19

Я тронута (итал.).

20

Русский варвар! (итал.).

21

Мой дорогой! (итал.).

22

Всегда буду молчать (итал.).

23

Пожалуйста, не уходи! (итал.).

24

Какую я песенку разучила! (франц.).

25

Афиногенов А. Дневники и записные книжки. М., 1960, с. 21.

26

Как я писал «Дніпрельстан» (Беседа с автором радиофильма А. Афиногеновым). — «Радиослушатель», 1930, № 23—24, с. 5.

27

Как я писал «Дніпрельстан» (Беседа с автором радиофильма А. Афиногеновым), с. 5.

28

«Дніпрельстан» Афиногенова. — Там же, № 22, с. 2.

29

Творческий документ (Беседа с режиссером Н. Волконским). — Там же, № 23—24, с. 5.

30

Печатается по тексту, опубликованному в журнале «Радио-декада», 1931, № 3—4.

31

В список включены только оригинальные радиопьесы, записанные на пленку в Главной редакции литературно-драматического вещания Всесоюзного радио. Дата обозначает премьеру в эфире, после названия радиопьес (в скобках) указан хронометраж — В. З.

Content

Млечный Путь. Советские радиопьесы

СОВРЕМЕННАЯ СОВЕТСКАЯ РАДИОПЬЕСА

Север Гансовский МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ

Виталий Сергеев СТАДИОН

Евгений Астахов «ОСТАЮСЬ ТВОЙ ВНУК ТОРЬКА…»

Андрей Кучаев «СЛЕПАЯ ПОСАДКА»

Андрей Вейцлер ЗАСАДА

Аркадий Пинчук БИЛЕТ НА «ЛЕБЕДИНОЕ ОЗЕРО»

Александр Мишарин ПЯТЬ РАЗГОВОРОВ С СЫНОМ

РАЗГОВОР ПЕРВЫЙ

РАЗГОВОР ВТОРОЙ

РАЗГОВОР ТРЕТИЙ

РАЗГОВОР ЧЕТВЕРТЫЙ

РАЗГОВОР ПЯТЫЙ

Андрей Татарский ПЕВЕЦ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПРИЛОЖЕНИЕ

ТВОРЧЕСКИЙ ДОКУМЕНТ

Александр Афиногенов ДНІПРЕЛЬСТАН

Радиопьесы, переданные по Всесоюзному радио в течение 1965—1977 годов

Примечания