Ирландские легенды и сказания

Перевод и вступительная статья Людмилы Володарской

.

© Л. Володарская, перевод, предисловие, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Об ирландцах и ирландских сказаниях

В России знакомство, прямо скажем, восторженное знакомство с кельтскими сказаниями началось чуть больше двухсот лет назад и довольно необычным образом.

…«Ты ль это?..» – возопил герой

И трепетно рукой дрожащей

С главы снимает шлем блестящий —

И Кольну видит пред собой.

Ну конечно, Александр Сергеевич Пушкин – «Кольна. Подражание Оссиану», примерно 1814 год. Первое же в русской поэзии стихотворение на сюжет Оссиана было написано Иваном Ивановичем Дмитриевым (1760–1837) в 1788 году, когда во время войны со Швецией поэт находился в Финляндии. Из последовавших за этим переложений «Поэм Оссиана» и откликов на них можно составить довольно толстый том прекрасных стихов В. В. Капниста, В. Л. Пушкина, Д. В. Веневитинова, С. Н. Глинки, А. И. Писарева, М. Ю. Лермонтова, Н. М. Карамзина, Г. Р. Державина, К. Н. Батюшкова, Н. С. Гумилева и многих других, а ровно через сто лет после Пушкина другой поэт, Осип Эмильевич Мандельштам, словно подвел итог оссиановской традиции, сказав:

…Я получил блаженное наследство —

Чужих певцов блуждающие сны;

Свое родство и скучное соседство

Мы презирать заведомо вольны.

И не одно сокровище, быть может,

Минуя внуков, к правнукам уйдет,

И снова скальд чужую песню сложит

И, как свою, ее произнесет.

Итак, кельтские сюжеты проникли в русскую литературу и навсегда очаровали ее. Но почему «необычное знакомство»? Потому что довольно скоро выяснилось, что «Сочинения Оссиана, сына Фингала» (1765), то есть «галльские, иначе эрские или ирландские стихотворения», как бы принадлежащие барду III века Оссиану, или Ойсину, сыну Фингала, на самом деле принадлежат перу шотландского поэта Джеймса Макферсона (1736–1796), собирателя кельтских сказаний. Мистификация оказалась очень удачной не только для ее автора, но и для ирландских сказаний, которые, правда, приобрели несвойственное фольклору романтическое звучание, но зато стали известны всей читающей Европе.

Ирландцы, наследники кельтских, индоевропейских племен, издавна населяли остров Ирландия, где примерно в V веке распространилось христианство и появились монастыри, которые стали очагами книжной культуры и сыграли огромную роль в сохранении народных сказаний. Барды и священнослужители как будто заключили мирный договор, который послужил на пользу ирландской культуре. Скорее всего так и было, недаром величайшие ирландские святые – Патрик, посланец Церкви, Бригита, языческая богиня, и Колумб, бард из королевского рода[1].

Пережив набеги викингов в VIII–XI веках, потом нормандское завоевание, Ирландия сохранила свою богатую литературную традицию вплоть до середины XVI столетия, когда английский король Генрих VIII принял титул короля Ирландии и начал политическое и военное «умиротворение» не желавшей покоряться страны. Это продолжалось довольно долго, пока в сражении при Кинселе (1601) сопротивление Ирландии не было вроде бы окончательно сломлено, потому что окончательно оно не было сломлено никогда, о чем рассказывает едва ли не непрерывная череда ирландских восстаний против английской короны.

Одно из восстаний вспыхнуло в середине XVII столетия и продолжалось с 1641 по 1652 год, но Оливер Кромвель с чудовищной жестокостью подавил его и установил такие карательные законы, что, казалось, не только независимой Ирландии, но и Ирландии как ирландской земле больше не оправиться, ведь ее вожди и воины едва ли не толпами бежали в страны континентальной Европы. Тогда-то и появилось выражение «дикие гуси», которое прижилось в отношении покинувших родину ирландцев.

Оставшихся ирландцев выселяли с их исконных земель, ирландский язык был запрещен, и хотя, как ни странно, именно XVII веку, когда можно было лишь мечтать о возрождении, принадлежит «История Ирландии», написанная Джефри Китингом, к тому же времени относится и указ, предписывавший, по крайней мере в Мунстере, «… всех бардов и сочинителей… лишить состояния и всякого добра, заковать в колодки, покуда они не оставят свою пагубную жизнь и не обратятся к иному занятию»[2]. Тогда-то и сложилась поговорка: «Что в ад, что в Коннахт». Но не только барды, хранители устной традиции, лишенные защиты когда-то могущественных ирландских вождей, были вынуждены бежать от всевластной английской короны, но и ирландские монахи, хранители письменной учености, искали прибежища в континентальной Европе, где в XVII веке появилось множество ирландских колледжей – в Саламанке, Антверпене, Париже, Бордо, Праге и др. В самой Ирландии в это время оставалось очень мало рукописных книг – может быть, к счастью, так как большая часть, как считалось, «пропавших» книг все же была сохранена и в конце концов вернулась на родину.

Книги шотландца Джеймса Макферсона сыграли неоценимую роль в истории кельтского фольклора, который до тех пор был достоянием бардов и монахов, если так можно выразиться, они стали границей между одной подошедшей к концу эпохой и другой эпохой, которая только начиналась. После выхода в свет «Сочинений Оссиана» общекельтский фольклор подвергся определенному пересмотру и им всерьез занялись ученые, что очень важно, ибо носителей кельтских языков было очень мало. Но, кроме того, народные сказания, легенды и песни сослужили немалую службу в создании национальных литератур Нового времени, уже на английском языке, однако укорененных в собственном фольклоре и имеющих свои яркие особенности.

Влияние кельтско-ирландского фольклора на новую ирландскую литературу, появившуюся не в один день, происходило в два основных этапа, но это не значит, что, начавшись, оно прекращалось или, скажем, прекратилось к сегодняшнему дню.

Первый этап приходится на самый конец XVIII столетия, когда после недолгого затишья Ирландия вновь бурлила, готовясь к восстанию (1798 и 1801 годов), и студенты Дублинского университета, будущие участники и руководители восстания, проявляли повышенный интерес к сохранившейся ирландской музыке и песням. В это время в университете учился Томас Мур, которому было суждено стать первым ирландским национальным поэтом со всемирной славой. И дело тут далеко не только в ирландских исторических или социальных мотивах, пронизывавших все его творчество. Например, «Ирландские мелодии» (1808–1834) сразу обрели невиданную популярность в Ирландии и оказали влияние на романтическую поэзию других стран, где также стали появляться циклы национальных мелодий. История «Ирландских мелодий» такова. В 1796 году, когда Мур еще учился в университете, было издано собрание ирландских мелодий, в основе которых лежали записи, сделанные в 1792 году Дж. Макдоннелем во время традиционного фестиваля арфистов. На них-то Томас Мур и написал свои стихи, которые получили название «мелодий» и определили новый жанр лирической поэзии, большей частью основанной на исторических и легендарных национальных сюжетах, персонажах, литературных образах, тропах и обязательно положенной на национальную музыку. А так как Мур опирался на древние мелодии, которые когда-то сопровождали некие слова, то он не мог не подчинять свои стихи ритмам, отличавшимся от тех, что были приняты в английской поэзии романтического времени. Таким образом, Томас Мур сделал две важные вещи. Во-первых, он вновь привлек внимание к ирландским сказаниям и сказкам, к реальным и вымышленным героям как далекого, так и недавнего прошлого и, главное, сделал их непременными персонажами новой ирландской литературы. И, во‑вторых, он с самого начала определил существенные музыкальные особенности новой национальной ирландской поэзии, которые перешли к ней из устной традиции.

Второй этап также пришелся на очень неспокойное время – конец XIX – начало XX века – в Ирландии, когда политические и социальные претензии к Англии привели к восстанию (Дублинское восстание 1916 года, среди казненных вождей которого были три поэта). Но это время известно также движением Ирландского литературного (или культурного) возрождения, вдохновителем которого был ирландский поэт Уильям Батлер Иейтс, нобелевский лауреат 1923 года, заявивший о себе поэмой «Странствия Ойсина», которая написана как диалог святого Патрика и барда Ойсина, вернувшегося из Страны Вечной Юности, и почти в точности повторяет одну из древних легенд.

Св. Патрик.

Ты стар. Ты слеп, согбен и лыс.

На сердце тяжесть. Мысли разбрелись.

Три века в мире ты блуждал

И лирой бесам угождал.

Ойсин.

Все прежнее ушло с годами:

И копья стройными рядами,

И кудри на ветру, и громы,

И танцы, и надрыв струны,

И обнаженность в час ночной…

Но песни, пусть слова их невесомы,

Доныне странствуют, как диск луны…

(Перевод А. Шараповой)

Сюжеты ирландских сказаний проникают не только в стихотворения и поэмы Иейтса, они также питают его драматургию, которая стала основой репертуара театра Аббатства – идейного центра Ирландского литературного возрождения. Кстати, в отличие от Томаса Мура, Иейтс в своих литературных исканиях не был одинок. Для Джеймса Стивенса, Джорджа Расселла, Джона Синга, великого Джеймса Джойса реалии ирландского фольклора были средствами самовыражения. Но это стало возможно только благодаря тому, что ирландские сказания и легенды не были лишь объектом сохранения и изучения для ученых мужей, но вошли в повседневную бурную жизнь страны и отдельного человека, как памятник на почтамте в Дублине трем казненным поэтам и вождям Дублинского восстания 1916 года, который изображает великого героя древности Кухулина, привязавшего себя к скале, чтобы умереть стоя.

Иейтс немало постарался, чтобы переложить ирландские древности для современного читателя, но, пожалуй, самая большая заслуга в популяризации сказаний принадлежит леди Августе Грегори, драматургу и сподвижнице Иейтса в движении Ирландского литературного возрождения, которая много времени и сил посвятила пересказу мифов на английском языке и делала это с великолепной поэтической точностью.

Наследие ирландской мифологической традиции очень велико и разнообразно, однако оно не дает возможности составить реальную историческую картину жизни на острове Ирландия, о докельтском периоде которого нам, по сути, совсем ничего не известно. Еще до Потопа явившаяся сюда со своими спутниками Кессаир не оставила каких-то заметных следов своего пребывания на этой земле. И лишь Финтан из ее свиты пережил несколько чудесных превращений в разных животных и сохранил память о многих событиях. Потом на ирландскую землю пришел некий Партолон, и с его именем связывают не только искусство варить пиво, но и первое столкновение с фоморами, демоническими существами, немало досаждавшими ирландцам в будущем. Потом был Немед, сразившийся с фоморами и потерпевший поражение, когда спаслись лишь три брата Стары, Иарбонел и Фергус. Потом были фирболги («бешеные») – воины, с которыми связывают упрочение королевской власти и разделение Ирландии на пять королевств, и божественные племена богини Дану, которые принесли в Ирландию четыре сокровища – меч Нуады, котел Дагды, копье Луга и камень Лиа Файл. В сказаниях неотделимо сосуществуют псевдоистория и история, боги и герои, язычество и христианство, сказка и реальность, общечеловеческое и ирландское, рассказывая о значительных событиях в мифологизированной истории ирландского народа и об ирландском характере, каким он сложился в веках, а возможно, и в тысячелетиях.

Л. Володарская

Боги

Завоевание Ирландии племенами богини Дану

1. Война с фирболгами

Племя богини Дану, или дети Дану, как зовут их простые ирландцы, появились в Ирландии, когда землю укрывал густой туман. Они пришли с севера, и там, откуда они пришли, у них было четыре города: великий Фалиас, сияющий Гориас, Финиас и богатый Муриас, что южнее других. В каждом из них жил мудрый муж, обучавший юношей всему, что знал сам. Сениас жил в Муриасе, светловолосый бард Ариас – в Финиасе, благородный сердцем Уриас – в Гориасе, и Мориас – в Фалиасе. Из своих четырех городов дети богини Дану принесли четыре сокровища. Из Фалиаса – камень чистоты и невинности, который они называли Лиа Файл, или Камень Судьбы, из Гориаса – Меч, из Финиаса – Всепобеждающее Копье, а из Муриаса – четвертое сокровище: Котел, в котором любая еда получалась на славу.

В то время королем племени богини Дану был Нуада, но могущественнее его был Мананнан, сын Лира. А из других великих мужей мы назовем Огму, брата короля, который учил письму детей Дану, и Дайансехта, знавшего лекарское искусство, и Нейта, бога сражений, и Кредне Мастера, и Гойбниу Кузнеца. А из великих жен мы назовем Бадб, богиню сражений, и Маху, съедавшую головы мужей, полегших в сражениях, и Морриган, Ворону Сражений, и дочерей Дагды – Эйре, Фодлу и Банбу, давших свои имена Ирландии, и Эадон, няньку бардов, и Бригит, воспетую бардами, потому что велика и справедлива была ее власть. А еще она умела лечить, и знала кузнечное искусство, и первой изобрела свисток, чтобы перекликаться в ночи. Одна сторона ее лица была уродливой, а другая прекрасной. Имя же ее значит «огненная стрела». Но прежде всех великих королев была Дану, прозванная Матерью Богов.

Превыше всего остального сиды чтили плуг, солнце и лесной орех, поэтому, говорят, когда они пришли в Ирландию, то поделили ее между Коллом-орехом, Сехтом-плугом и Грайаном-солнцем.

Недалеко от моря на родине сидов бил родник, и вокруг родника росли девять лесных орехов мудрости, вдохновения и поэтического знания. Листья и плоды опадали с них в один час, поднимая в роднике красную волну, в которой уже ждали пять лососей. Они съедали все орехи, отчего чешуя у них покрывалась красными пятнами, и если бы кому-нибудь пришлось съесть одного из этих лососей, он бы познал и мудрость, и поэзию. Семь потоков мудрости вытекали из родника и возвращались в него, и служители многих искусств утоляли из них жажду.

В первый день Белтайн, что теперь называется Майским днем, пришло в Ирландию племя богини Дану, и пришли дети богини Дану сначала в северо-западную часть Коннахта. Ничего не заметили фирболги из племени охотников, задолго до них явившиеся в Ирландию с юга, кроме укрывшего горы тумана.

В Тару к Эохайду, сыну Эрка и королю фирболгов, примчались гонцы и принесли ему весть о чужаках, объявившихся в Маг Рейн то ли из далекой земли, то ли с небес, то ли приплывших на кораблях, то ли принесенных ветром.

Гонцы думали, что король удивится, услыхав о чужом воинстве, но король не удивился. Ночью ему был вещий сон, а наутро друиды сказали, что недолго ему жить в мире и покое и скоро придется его воинам встретиться лицом к лицу с сильным врагом.

Король Эохайд созвал в Таре совет, и на нем было решено послать к пришельцам могучего мужа, чтобы он говорил с ними. Выбор пал на Сренга, великого воина. Он встал со своего места, взял крепкий красно-коричневый щит, и два тяжелых копья, и меч, и железную дубинку и отправился в Маг Рейн.

Еще он не приблизился к Маг Рейн, а стражи сидов уже увидели его и послали ему навстречу своего героя Бреса с мечом, щитом и двумя копьями.

Медленно сходились герои, смотрели в оба, пока не сблизились настолько, что могли слушать и говорить. Остановившись, оба выставили перед собой щиты и смотрели поверх них. Первым подал голос Брес, и когда Сренг услыхал родной ирландский язык, то немного успокоился и подошел поближе, после чего они назвали друг другу свои имена, и имена своих отцов, и имена дедов.

Много ли, мало ли прошло времени, но отставили герои щиты. И Сренг сказал, что поднял щит из страха перед тяжелыми копьями, которые Брес держал в руке. И Брес сказал, что поднял щит из страха перед тяжелыми копьями, которые Сренг держал в руке. Потом Брес спросил, у всех ли фирболгов такие копья, и Сренг позволил Бресу получше их разглядеть. Качая головой, Брес дивился на крепкие, и тяжелые, и острые на обоих концах копья, хотя и без наконечников. Сренг сказал ему, что такие копья его соплеменники называют Крайсех и они легко пробивают щиты и крушат кости, нанося смертельные раны. Он тоже внимательно осмотрел тонкие, острые, с наточенными наконечниками копья Бреса. В конце концов герои решили обменяться копьями, чтобы показать их своим воинам.

Брес сказал Сренгу, что если фирболги по-доброму отдадут половину Ирландии, то сиды будут жить с ними в мире, а если нет, то не миновать сражения.

Прощаясь, они поклялись, что будут друзьями, как бы дело ни кончилось.

Сренг возвратился в Тару, рассказал обо всем и показал копье, после чего дал королю совет разделить Ирландию и не сражаться с воинами, у которых такие копья.

Король Эохайд опять держал совет, и фирболги решили не отдавать пришельцам половину земель из опасения, как бы они не забрали все земли.

Брес тоже возвратился к своим соплеменникам и тоже показал им копье, поведав, сколь силен и могуч муж, им владевший, и они решили, что не миновать им биться не на жизнь, а на смерть.

Выбрав место получше на западе Коннахта, сиды возвели стены и выкопали рвы на равнине Маг Ниа, на краю которой стояла высокая гора Белгата, а тем временем три королевы – Бадб, Маха и Морриган – отправились в Тару, где фирболги думали, как им одолеть сидов. Волшебством наслали они на фирболгов туман и тьму, огонь и кровь, и три дня они не могли держать совет, а через три дня три друида фирболгов – Кесарн, Платах и Ингнатах – сняли чары.

Фирболги собрали войско из одиннадцати отрядов и стали лагерем на восточном краю Маг Ниа.

Король сидов Нуада послал к фирболгам бардов с вестью, что готов жить с ними в мире и дружбе, если они по-доброму расстанутся с половиной своих земель. А король Эохайд сказал бардам, чтобы они спросили ответ у вождей, собравшихся на совет. Барды так и сделали.

– Нет, – сказали вожди.

Тогда гонцы спросили, когда они начнут сражение.

– Немного погодя, – ответили вожди, – потому что нам нужно наточить наши копья и мечи, начистить шлемы да еще выковать копья, подобные вашим. Да и вы, верно, не прочь иметь побольше копий, подобных нашим.

И они договорились отложить сражение на четверть года.

Посреди лета сошлись воины для битвы. Трижды девять могучих воинов из племени сидов вышли против трижды девяти могучих воинов из племени фирболгов и ни одного не оставили в живых.

Король Эохайд послал гонцов спросить у короля Нуады, будут они сражаться каждый день или через день, и король Нуада ответил ему, что каждый день трижды девять воинов из племени сидов будут выходить на битву. Эохайду это не понравилось, но ему ничего не оставалось, как посылать против них каждый день трижды девять воинов.

Четыре дня бились два воинства. Великие победы и великие поражения были и у сидов, и у фирболгов, и много полегло могучих героев. Для тех же, кто оставался к вечеру живым, лекари готовили чаны с теплой водой и лечебными травами.

На четвертый день сиды начали теснить фирболгов. Великая жажда одолела короля Эохайда, и он покинул поле сражения в поисках воды, и с ним трижды пятьдесят его воинов. Но трижды пятьдесят сидов последовали за ними и нагнали их в Трай Эотайл. Там они вступили в жаркий бой, и в этом бою пал король Эохайд. В Трай Эотайл погребли короля Эохайда, и над его могилой поднялся высокий каменный холм.

Когда из одиннадцати отрядов фирболгов осталось всего триста воинов во главе со Сренгом, Нуада предложил им мир и любую из пяти частей Ирландии на выбор. Сренг выбрал Коннахт.

В Коннахте жил он и жили его воины, а потом жили их дети и дети их детей. Оттуда пришел Фердиад, который сражался с Кухулином, и Эрк, сын Каирбре, который убил его.

Первая битва сидов в Ирландии стала называться первой битвой в Маг Туиред.

Сиды завладели Тарой, которую еще называют Друим Каин, что значит «прекрасная гора», или Лиатдруим, что значит «серая гора», или Друим-на-Дескан, что значит «смотровая гора», – и все это названия Тары.

С тех времен в Таре живет верховный король Ирландии, и его владения простираются на север, и Гора Заложников находится к северо-востоку от сиденья короля, поля же Тары – к западу от Горы Заложников. А на северо-востоке на Горе Сидов бьет родник, названный Немнахом, и из него вытекает река, названная Нит, и на той реке была поставлена первая в Ирландии мельница.

К северу от Горы Заложников лежит камень Лиа Файл, и он грохочет под ногами всех королей Ирландии. Стена Трех Шепотов стояла возле Дома Жен, в котором было семь дверей на восток и семь дверей на запад, и в этом доме пировали короли Тары. А еще там был Дом Тысячи Воинов, и возле него, с южной стороны, – невысокая Гора Воительниц.

2. Король Брес

Нуада одержал победу, но потерял в поединке со Сренгом руку, отчего в народе началась великая смута.

Сиды твердо блюли закон, который гласил, что королем может быть только прекрасный обликом муж. Поэтому Нуада, потеряв руку, вместе с нею потерял право на королевство.

Вместо него сиды избрали Бреса, самого прекрасного юношу из племени сидов, и если кто-то желал похвалить красоту равнины или крепости, эля или огня, жены, или мужа, или коня, он говорил: «Прекрасен, как Брес» или «Прекрасна, как Брес».

Матерью его была жена из племени богини Дану, а имени его отца не знал никто, кроме нее.

Несмотря на красоту Бреса, его царствование было несчастливым для его народа из-за фоморов, которые жили за морем или, как говорят другие, на западе возле моря и которые стали требовать от сидов дань, словно победили их в сражении.

В первый раз фоморы объявились в Ирландии задолго до сидов. Все уродливые и увечные, кто без руки, кто без ноги, они подчинялись великану и его матери. В Ирландию еще не приходило воинство непригляднее, чем воинство фоморов. С фирболгами они жили в мире и, пока фирболги владели Ирландией, не посягали на нее. А к сидам возревновали. Тяжелой данью они обложили племена богини Дану, требуя от них третью часть зерна, третью часть молока, третью часть детей, разве что дым над крышами мог подниматься без счета. Королю Бресу не хватило мужества пойти против фоморов, и он уступил им.

Брес и сам обложил данью каждый дом в Ирландии, требуя молока то от черных коров, то от пятнистых, чтобы хватило его на сто воинов. Один раз, желая его обмануть, Нехт по совету друида Финдголла, сына Финдемаса, опалил всех своих коров огнем папоротника, а потом посыпал их пеплом льняного семени. В другой раз он соорудил триста деревянных коров и наполнил им деревянное вымя черной болотной жижей. Явился Брес, пожелавший видеть, как доят его коров, и с ним был Киан, отец Луга. Когда коров подоили, Брес отпил, приняв жижу за молоко, и после этого долго не мог оправиться.

И еще Брес был скуп. Сколько бы ни ворчали вожди, их ножи не шли в дело в его доме. Сколько бы ни приходили они к нему, в нос им не бил запах эля. Брес не задавал пиров, не приглашал к себе бардов, музыкантов, певцов, арфистов, жонглеров или шутов. И поединков больше не устраивали между воинами, потому что их силу король использовал в своем хозяйстве.

Даже великий бард Огма должен был каждый день приносить с островов Мод хворост для целого войска, а он так ослабел от голода, что по дороге море отнимало у него две трети его ноши. Дагду король поставил строить укрепления, потому что он был искусным строителем, и вскоре вокруг Рат Бриз появился ров. Дагда очень много работал и сильно уставал, а однажды чуть не умер от голода.

Вот как это было.

В королевском доме Дагда изо дня в день встречал бездельника Криденбела, который из-за своей слепоты не стеснялся в поношениях и, жалуясь на голод, отбирал у Дагды часть его еды. Он ему говорил:

– У тебя доброе имя, поэтому три лучших кусочка ты должен отдать мне.

И Дагда отдавал. Но слепой Криденбел не довольствовался кусочками, а отбирал у него треть положенного.

Однажды, когда Дагда трудился во рву, к нему пришел его сын Энгус Ог.

– Я рад тебя видеть, – сказал Энгус Ог. – Но не заболел ли ты?

– Нет. Но я голоден, потому что каждый день слепой Криденбел требует у меня три лучших куска из положенной мне еды.

– Я тебя научу.

С этими словами Энгус Ог достал из кошеля три золотника и протянул их Дагде.

– Положи их в еду, которую ты сегодня отдашь Криденбелу, потому что нет ничего лучше золота, и оно убьет его.

Дагда все сделал, как наказал ему сын, и Криденбел, проглотив золото, умер.

– Дагда убил Криденбела, – донесли королю верные люди. – Он дал ему ядовитой травы.

Король поверил наветчикам и, разгневавшись на Дагду, приказал его убить.

– Ты несправедливо судишь, король, – заявил Дагда.

Он рассказал Бресу, как Криденбел вымогал у него лучшие куски, жалуясь, что у него-де одни отбросы.

– А сегодня у меня не было ничего лучше трех золотников, поэтому я дал их ему, а он умер.

Король приказал разрезать Криденбелу живот, и, когда внутри нашли три золотника, он поверил Дагде.

На другой день Энгус Ог опять пришел к отцу.

– Ты скоро закончишь работу, – сказал он. – Когда будешь брать плату, откажись от всего, и пусть приведут к тебе скот Ирландии. Тогда пригляди черную телку с черной шеей.

Дагда все сделал, как сказал ему сын. Король спросил его, что бы он хотел получить за свой труд, и Дагда попросил черную телку. Брес подумал, что он шутит, ведь он собирался дать ему куда больше, чем одну телку.

Однажды в дом короля постучался бард Корпре, сын Этайн. Король принял его и поселил в темном домишке без света и без ложа, а вместо положенного пира в честь гостя ему принесли на ужин три черствых хлебца. Утром он проснулся, не чувствуя никакой благодарности к Бресу, и, бредя по полю, ворчал себе под нос:

– В блюде пусто, молока нет, дом не дом, тьма, хоть глаз выколи, вот и вся плата барду. Пусто в сокровищнице Бреса.

С тех пор удача отвернулась от Бреса и его дела пошли хуже и хуже день ото дня. А Корпре сочинил первую в Ирландии сатиру.

Теперь расскажем о Нуаде. Когда отрубили ему руку, он долго болел, а потом лекарь Дайансехт соорудил ему руку из чистого серебра, и все пальцы на ней двигались, как живые. С тех пор Нуада стали звать Нуада Аргат-ламх, что значит Нуада Среброрукий.

У лекаря Дайансехта был сын Майах, который превзошел отца в лекарском искусстве. Однажды в Таре он встретил одноглазого юношу, и тот попросил его:

– Если ты ученый лекарь, вставь мне новый глаз на место прежнего.

– Хочешь глаз вон того кота? – спросил его Майах.

– Хочу, – ответил юноша.

Майах вставил ему в глазницу кошачий глаз, но юноша вскоре пожалел об этом, потому что едва он вечером ложился спать, как глаз начинал искать прошмыгнувшую мышь или пролетевшую птицу, а когда днем ему хотелось посмотреть на проходившее мимо воинство или на игры воинов, глаз сам собой закрывался.

Майаху не понравилось, что его отец заменил королю руку на серебряную, поэтому он разыскал отрубленную руку Нуады, купил ее, принес и приставил к плечу короля, приговаривая:

– Мясо к мясу, жила к жиле.

Три дня и три ночи не отходил он от короля. В первый день он приложил руку к его боку, во второй день – к его груди, чтобы на ней выросла новая кожа, в третий день он укрыл ее почерневшим на огне камышом, и к концу этого дня король был здоров, словно и не болел никогда.

Взревновал Дайансехт, увидев, что его сын искуснее его. Он поднял меч и срезал с его головы кожу, но Майах с легкостью излечил себя. Тогда Дайансехт вновь поднял меч на сына и ранил его до кости, но и на этот раз Майах излечил себя. Тогда он ударил его мечом в третий и в четвертый раз, и бил до тех пор, пока не разрубил на кусочки мозг. Он знал, что ни одному лекарю не под силу с этим справиться. Майах умер, и отец похоронил его.

На могиле Майаха выросло травинок ровно столько, сколько было у него костей и сухожилий, – триста шестьдесят пять травинок. Пришла Айрмед, расстелила на земле свой плащ и разложила их как положено. Однако Дайансехт подглядел за ней и перемешал все травы, так что до сих пор никому не ведома их истинная сила.

Сиды увидели Нуаду таким, каким он был прежде, и пришли в Тару к Бресу просить его отказаться от королевства. Пришлось ему согласиться на их просьбу, хотя ему этого не хотелось, и Нуада вновь стал королем.

Брес не пожелал стерпеть обиду и стал думать, как ему отомстить тем, кто отнял у него королевство. Думал он, думал и надумал собрать войско, чтобы идти войной на своих бывших подданных. Но сначала он отправился к своей матери Эри, дочери Делбайта, и потребовал от нее назвать ему имя отца.

– Назову, – сказала она.

Так Брес узнал, что его отец – король фоморов Элат, сын Делбаеха. Он приплыл к его матери на большом корабле из чистого серебра, который она не очень хорошо рассмотрела. Был он тогда юный и светловолосый, и одежды на нем были из золота, и пять золотых колец обвивали его шею, и она, которая отвергла всех юношей-сидов, подарила ему свою любовь и плакала, когда он покинул ее. На прощание Элат подарил ей перстень со своей руки и наказал отдать его только тому мужу, которому он придется впору, а потом уплыл прочь.

Эри принесла Бресу перстень, и, когда он надел его на средний палец, перстень пришелся ему впору. Вместе они пошли в горы, где она была, когда приплыл серебряный корабль, а потом спустились на берег и в сопровождении многих воинов поплыли в страну фоморов.

Когда они приблизились к чужому берегу, то, увидев на лугу много людей, сошли с корабля. Их спросили, кто они и откуда, и Брес ответил, что они приплыли из Ирландии.

– У вас есть собаки? – спросили их, потому что в те времена принято было приветливо обходиться с чужеземцами.

– У нас есть собаки, – ответил Брес.

Собак сравнили по всем статьям, и оказалось, что псы сидов лучше, чем псы фоморов.

– А кони у вас есть?

– Есть.

И кони сидов оказались лучше, чем кони фоморов.

Тогда их спросили, нет ли среди них воина, знающего толк в поединке на мечах, и сиды ответили, что самый искусный среди них Брес. Едва он взялся за меч, как Элат, который тоже был на лугу, узнал перстень и спросил:

– Кто ты, юноша?

За Бреса ответила его мать, и Элат признал своего сына. Печальным было его лицо, когда он спросил:

– Какие злые силы заставили тебя покинуть страну, в которой ты был королем?

И Брес ответил ему так:

– Не было никаких злых сил. Я сам поступал несправедливо и жестоко. Я отбирал у моих подданных все их богатства и даже их еду, а ведь до меня они никому ничего не отдавали.

– Ты плохо поступал, – сказал его отец. – О благополучии своих подданных, а не о своих сокровищницах ты должен был думать, когда был королем. Лучше было бы, если бы тебя любили, а не проклинали. Ну а сюда ты зачем пожаловал?

– Я хотел собрать побольше воинов, – ответил ему Брес, – чтобы силой подчинить себе Ирландию.

– Нет у тебя права силой брать то, что ты не удержал добром.

– Дай мне совет.

И Элат посоветовал сыну идти к верховному королю фоморов Балору Злому Глазу и просить у него совета и помощи.

Луг Длиннорукий

1. Луг в Таре

Вернув себе королевство, Нуада Среброрукий нередко задавал богатые пиры в Таре, где двери сторожили Гамалиага, сын Фигала, и Камал, сын Риагала.

Как-то раз в Тару пришел юноша и попросил проводить его к королю.

– Кто ты? – спросил его страж.

– Луг, сын Киана из племени сидов и Этне, дочери короля фоморов Балора, и приемный сын Таилте, дочери короля Великой Равнины, и Эхайда Грубого, сына Дуаха.

– Что ты умеешь делать? В Тару пускают только тех, кто владеет каким-нибудь искусством.

– Хочешь меня испытать? Я – плотник.

– Нам не нужны плотники. У нас есть плотник. Лухта, сын Лугайда.

– Я и кузнец.

– У нас есть кузнец. Колум Трех Новых Дорог.

– Я – великий воин.

– У нас есть великий воин. Огма, брат короля.

– Спрашивай еще. Я – арфист.

– Нам не нужны арфисты, потому что у нас есть арфист. Абхин, сын Бикелмоса, которого люди Трех Богов привезли с гор.

– Я – бард и умею рассказывать всякие истории.

– И бард у нас есть, а всякие истории нам рассказывает Эрк, сын Этамана.

– Я умею колдовать.

– У нас многие колдуют.

– Я – лекарь.

– И лекаря нам не надо. У нас есть Дайансехт.

– Позволь мне стать виночерпием.

– Да у нас девять виночерпиев.

– Я и с медью умею работать.

– Медных дел мастер у нас Кредне Керд.

Тогда Луг сказал:

– Пойди к королю и спроси, есть ли у него муж, который искусен, как я, и если есть, то я уйду.

Страж так и сделал. Он пришел к королю и сказал:

– У двери стоит юноша, и имя его должно быть Илданах, потому что он владеет всеми искусствами на свете. Он один может заменить всех твоих мастеров.

– Испытай его в шахматах, – сказал Нуада.

К воротам принесли шахматы, и Луг ни разу не проиграл. Когда об этом донесли Нуаде, он велел:

– Ведите его сюда. Никогда еще к нам в Тару не приходил столь искусный муж.

Страж впустил Луга. Он вошел в королевский дом и сел на место, предназначенное ученому мужу.

В зале лежал огромный камень, который едва сдвигали с места четырежды двадцать пар волов, но Огма, желая вызвать Луга на соревнование, поднял его и выбросил в окно, так что он улетел далеко за пределы Тары. Луг же, недолго думая, бросил его обратно, и камень лег на прежнее место.

Потом Луг взял в руки арфу, и мужи смеялись и плакали по ее воле, пока все не заснули.

Нуада, оценив могущество Луга, подумал, что с его помощью непременно избавит Ирландию от дани фоморам. И он поступил так. Он сошел со своего трона и усадил на него Луга, чтобы он правил четырнадцать дней и все слышали его мудрые речи.

Родился Луг в те времена, когда фоморы часто являлись в Ирландию, а Балор, которого одни называли Балор Могучие Удары, а другие – Балор Злой Глаз, жил на Острове Стеклянной Башни. Корабли редко плыли мимо этого острова, потому что фоморы никого не отпускали живым.

Говорят, в старые времена, еще до того, как фирболги поселились в Ирландии, сыновья Немеда проплывали мимо острова на своих кораблях и увидели посреди моря стеклянную башню, а наверху, на крыше, существо, обличьем похожее на человека. Тогда они решили с помощью своего друида захватить башню. Но у фоморов тоже был друид, который колдовал не хуже их друида. Сыновья Немеда повернули корабли, и, когда башня исчезла, они подумали, будто разрушили ее. Но тут поднялась большая волна и потопила корабли.

Башня же стояла, как стояла прежде, и в ней жил Балор, которого не зря прозвали Злым Глазом. В одном глазу у него таилась смертельная сила, и никто из смертных не мог заглянуть в него и остаться в живых. Вот как он обрел свое могущество. Как-то раз он шел мимо дома, в котором друиды его отца вершили смертельное колдовство. Окно было открыто, и, когда он заглянул в него, ядовитый пар поднялся вверх и попал ему прямо в глаз. С тех пор Балору приходилось держать его закрытым, но, если перед ним оказывался враг, его воины поднимали ему веко костяным кольцом.

Однажды друид предсказал ему, что он погибнет от руки своего внука, а так как в то время у него была всего одна дочь Этне, то он запер ее в башне на острове и приставил к ней двенадцать жен, чтобы они стерегли ее. Балор строго-настрого наказал им беречь ее от мужского взгляда и даже имени мужа не произносить при ней.

Этне выросла и стала красавицей. Иногда она видела мужей на проплывавших мимо кораблях. Иногда они являлись к ней в снах. Но сколько она ни спрашивала служанок, они ничего ей не отвечали.

Балор, не боясь смерти, продолжал воевать и грабить, как он это делал всю жизнь, топил проплывавшие мимо корабли и совершал набеги на Ирландию.

В Друим-на-Тейн, что значит «край огня», жили три брата из племени сидов, и звали их Гойбниу, Самтайнн и Киан.

Киан владел землей, а Гойбниу прославился своим искусством кузнеца. У Киана была волшебная корова Глас Гайбненн, в вымени которой никогда не иссякало молоко. Стоило кому-то прослышать о ней, как ему хотелось взглянуть на нее, а многие и вовсе не прочь были ее украсть, поэтому приходилось днем и ночью ее стеречь.

Однажды Киану понадобилось выковать мечи, и он отправился к Гойбниу, ведя за собой Глас Гайбненн. В кузнице Киан застал обоих братьев, потому что Самтайнну тоже понадобились мечи и копья, и Киан попросил его подержать корову, пока он поговорит с Гойбниу.

Тем временем Балор все думал и не мог придумать, как ему подобраться незаметно к Глас Гайбненн. И на этот раз он был неподалеку. Увидев, что с коровой остался Самтайнн, он прикинулся рыжим мальчишкой, подбежал к нему и сказал, будто слышал, что его братья в кузнице договариваются из его железа выковать себе мечи, а на его мечи оставить что-нибудь похуже.

– Клянусь, – вскричал Самтайнн, – им так просто меня не обмануть! Подержи-ка корову, малыш, а я пойду к ним.

В ярости бросился он в кузницу, а Балор, едва взялся за веревку, как помчался прочь к морю и потом через море на свой остров, таща за собой Глас.

Киан, увидев, как его брат ломится в дверь, выскочил наружу, но Балор с Глас уже были далеко в море. Ему ничего не оставалось, как отругать своего брата, а потом он стал ходить туда и сюда, словно совсем потерял голову от горя, потому что не мог придумать, как ему вернуть свою корову. В конце концов он отправился к друиду просить совета, и друид ему сказал, что, пока Балор жив, корову он не вернет, ибо ни одному смертному нельзя заглянуть в Злой Глаз и остаться живым.

Тогда Киан отправился к жене из племени друидов по имени Байрог Живущая-На-Горе. Она одела его в женское платье и отнесла в башню, в которой жила Этне. Созвав служанок, она попросила приюта для великой королевы, попавшей в беду. Служанки, не желая отказывать жене из племени сидов, с радостью ее приняли. Немного погодя Байрог усыпила их, и Киан пошел к Этне. Едва она увидела его, как сказала, что его лицо знакомо ей по снам, и отдала ему свою любовь. А потом порыв ветра вновь подхватил Киана и унес в Ирландию.

В положенное время Этне родила сына. Балор, прослышав об этом, приказал своим слугам туго запеленать младенца, заколоть пеленки булавками и бросить его в море. Случилось так, что, когда они несли его над заливом, булавки расстегнулись – и малыш, выскользнув из пеленок, упал в воду. Слуги подумали, будто он утонул, но Байрог Живущая-На-Горе спасла его и принесла к его отцу Киану, а он отдал его в приемные сыновья Таилте, дочери короля Великой Равнины. Вот так Луг спасся от неминуемой смерти.

Говорят, Балор сам явился в Ирландию и отрубил Киану голову на белом камне, на котором до сих пор видны красные пятна, но, похоже, он отрубил голову кому-то другому, потому что Киан нашел свою смерть в бою с сыновьями Туиреана.

После того как Луг явился в Тару, чтобы вместе с соплеменниками отца бороться против фоморов, он стал думать, как им победить Балора. В Греллах Доллайд он нашел укромное место и позвал с собой Нуаду, и Дагду, и Огму, а еще Гойбниу и Дайансехта. Целый год они жили там, крепко храня свою тайну, чтобы фоморы ни о чем не проведали, пока они не подготовятся как следует и не соберут большое воинство. С тех пор это место называют Шепот Детей Дану.

Через год они разошлись в разные стороны, договорившись встретиться ровно через три года, и Луг возвратился к своим друзьям, сыновьям Мананнана.

Много ли, мало ли прошло времени, созвал Нуада воинов на горе Уснех к западу от Тары. Недолго пробыли они там, как увидели войско, приближающееся к ним с востока, а впереди – юношу с ликом светлым, как заходящее солнце, так что не жмурясь нельзя было смотреть на него.

Когда же войско приблизилось, в юноше узнали Луга Ламх-Фада, что значит «длиннорукий», который возвратился к ним и привел с собой сидов из Земли Обетованной, а еще своих названых братьев, сыновей Мананнана – Кройта Глегела, что значит «белый цветок», и Гойтне Горм-Шуилеаха, что значит «голубоглазое копье», и Каине Киндкарга, что значит «красное кольцо», и Доналла Донн-Руадха, что значит «красные волосы». Луг же восседал на кобыле Аонбхарр самого Мананнана, быстрой, как холодный ветер весной, по морю скакавшей, как посуху, и еще ни одного всадника не потерявшей мертвым. И свою кольчугу, которую не могли пробить ни меч, ни копье, Мананнан отдал Лугу, и свой шлем с двумя алмазами спереди и сзади. Когда Луг снял шлем, его лоб сверкал, как солнце в летний день. Еще у него был меч Мананнана, который называли Фреагартах, что значит «ответ». Любая рана, нанесенная этим мечом, была смертельной. Но было у него еще одно свойство. Едва враг видел его обнаженным, как силы покидали его и он становился не опаснее жены в родах.

Воинство остановилось на том самом месте, где его поджидал король Ирландии с другими сидами, и они радостно приветствовали друг друга.

Однако они недолго радовались друг другу, потому что увидели нестройный отряд из девятижды девяти угрюмых посланцев фоморов, явившихся в Ирландию за данью, и четверых из них, самых жестоких и самых безжалостных, звали Эйне и Эатфай, Корон и Компар, и они наводили такой ужас на сидов, что ни один отец или приемный отец не посмел бы наказать своего сына без их разрешения.

Они подъехали к тому месту, где сидел в окружении своих воинов король Ирландии, и король Ирландии и все сиды встали перед ними.

Тогда Луг Длиннорукий спросил Нуаду:

– Почему ты встаешь перед ними?

– Приходится, – ответил король. – Если они увидят сидящего ребенка, то и его не замедлят убить.

– Клянусь, – вскричал Луг, – их самих пора убить!

– Не делай этого, потому что фоморы жестоко отомстят нам.

– Слишком долго ты терпишь их.

С этими словами он бросился на фоморов, убивая и раня их своим мечом, пока не полегли восемью девять из них, а девятерым он даровал жизнь, отдав их под защиту короля Нуады.

– Я бы и вас убил, но мне нужны посланцы в вашу страну, потому что я не хочу посылать своих воинов – как бы их у вас не обидели.

Девять воинов отправились восвояси и в городе фоморов Лохланне рассказали всем о том, как прекрасный юноша явился в Ирландию и убил всех сборщиков дани, кроме них.

– А не убил он нас, чтобы мы рассказали вам о нем.

– Кто этот юноша? – спросил Балор Злой Глаз.

– Я знаю, – сказала его жена Кейтленн. – Он сын нашей дочери. Помнишь предсказание? Когда он явится в Ирландию, не властвовать тебе там больше.

Фоморы собрались на совет, и среди них были Эаб, сын Нейта, и Кеанхаб, внук Нейта, и Сайтал Салмхор, и Лиат, сын Лобаса, и девять бардов фоморов, владевших даром провидения, и друид Лобас, и сам Балор, и его двенадцать белогубых сыновей, и его королева Кейтленн Кривозубая.

Это случилось как раз, когда Брес и его отец Элат пришли просить о помощи.

Брес сказал так:

– Я сам поведу семь великих воинств фоморов в Ирландию, и я вызову на бой Илданаха, великого мастера, и я отрублю ему голову и привезу ее сюда, на зеленый луг Бербхе.

– Ты сможешь, – сказали фоморы.

– Готовьте мои корабли и вдоволь запасайте мяса и эля.

Фоморы не стали медлить и тотчас занялись кораблями и провизией, а два быстроногих Луата побежали собирать воинство для Бреса. Едва все пришли и наточили мечи и копья, как Брес приказал отплывать.

Король Балор проводил свое воинство до причала и сказал так:

– Сразись, Брес, с Илданахом и отруби ему голову. А потом привяжи остров под названием Ирландия к корме, и пусть, пока ты будешь плыть, волны погуляют на нем. Ты оставь его на севере Лохланна, и ни один из детей богини Дану до скончания света не посмеет приблизиться к нему.

Отчалив от берега, фоморы подняли паруса и поплыли по непаханому полю, по окраине широко раскинувшегося моря, ни разу не свернув, пока не оказались в Эас Дара.

Брес повел свое воинство через Западный Коннахт, разрушая все на своем пути, а королем Коннахта в те времена был Бодб Деарг, сын Дагды.

2. Сыновья Туиреана

Луг Длиннорукий был в Таре у короля Ирландии, когда узнал, что фоморы высадились в Эас Дара. Тотчас он оседлал Аонбхарр, лошадь Мананнана, а миновали всего один день и одна ночь со времени высадки фоморов. Он пошел к королю Нуаде и рассказал ему о фоморах, которые причалили к берегу в Эас Дара, а теперь бесчинствовали на земле Бодба Деарга.

– Я хочу, – сказал он, – чтобы ты помог мне в сражении против фоморов.

Однако Нуада не желал мстить за погубленный Коннахт, которым владел Бодб Деарг, а не он, и Лугу не понравился его ответ. Он уехал из Тары.

Едва он выехал за ворота, как увидел трех воинов с мечами и копьями, которые мчались ему навстречу. Это были его отец Киан и его братья Ку и Кетен, потому что у его отца были три сына.

– Куда ты так рано? – спросили они Луга.

– Славное дело ждет меня, – ответил Луг. – Фоморы в Ирландии. Сейчас они грабят Бодба Деарга. Вы мне поможете сразиться с ними?

– Каждый из нас может взять на себя по сотне воинов.

– Добрая помощь. Только лучше вам собрать всех сидов, готовых сражаться за Ирландию.

Ку и Кетен помчались на юг, а Киан – на север, и он ни разу не остановился, пока впереди не показалась равнина Муиртемне. Пересекая равнину, Киан увидел трех вооруженных воинов и узнал в них трех сыновей Туиреана, сына Огмы. Издавна между тремя сыновьями Туиреана и тремя сыновьями Кинта была неодолимая вражда, и где бы они ни встретились, сразу между ними завязывался бой.

Киан сказал так:

– Если бы мои братья были со мной, мы бы неплохо сразились, а одному мне с ними не совладать.

Увидав поблизости стадо свиней, Киан ударил себя веткой друида и, в мгновение ока превратившись в свинью, неотличимую от настоящих, принялся рыть землю.

Брайан, один из сыновей Гуиреана, спросил братьев:

– Вы видели воина?

– Видели.

– Куда же он делся?

– Не знаем.

– Надо нам получше охранять равнину, ведь идет война, – сказал Брайан. – Но я знаю, что с ним сталось. Он ударил себя веткой друида и превратился в свинью, которая теперь роет землю так же, как все остальные, а если так, то он нам не друг.

– Плохо дело, – отозвались его братья, – потому что свиньи принадлежат кому-то из сидов, но даже если мы перебьем их всех, он все равно может ускользнуть от нас.

– Плохо вас учили в городе знаний, – сказал им Брайан, – если ты не можешь отличить настоящую свинью от ненастоящей.

С этими словами он ударил братьев веткой друида, и они превратились в тощих быстрых псов, которые тотчас начали лаять, учуяв след человека-свиньи.

Вскоре одна свинья отделилась от стада, и остальные не обратили на нее никакого внимания, хотя она побежала к лесу. На опушке Брайан поразил ее копьем.

Свинья вскрикнула, а потом сказала так:

– Не по-доброму ты поступил со мной.

– Похоже, ты знаешь человеческий язык, – удивился Брайан.

– Я и есть человек. Киан я, сын Кинта, и я прошу у тебя защиты.

– Клянусь всеми богами, будь у тебя даже семь жизней, я бы все отобрал одну за другой.

– Пусть так. Все же исполни одну просьбу. Позволь мне вновь принять мой облик.

– Что ж, – проговорил Брайан, – мне легче убить человека, чем свинью.

Киан сбросил с себя обличье свиньи и попросил:

– Будь милостив.

– Нет.

– Ладно. Хорошо уже, что ты позволил мне стать человеком. Если бы я был свиньей, то, убив меня, ты отделался бы платой за свинью. Не было и не будет воина, месть за которого сравнится с местью за меня. Рука, отнявшая жизнь у отца, будет в долгу перед моим сыном. Оружие, поразившее меня, обо всем расскажет ему.

– Ты не будешь убит мечом и не будешь убит копьем. Мы побьем тебя камнями.

И братья принялись с такой силой и ненавистью бросать в воина камни, что вскоре его несчастное изломанное тело перестало подавать признаки жизни. Братья вырыли могилу и похоронили воина, но земля не приняла его. Тогда Брайан сказал, что надо попытаться еще раз, и они вырыли другую могилу, но земля вновь вытолкнула тело наверх. Шесть раз сыновья Туиреана хоронили воина, и шесть раз земля выталкивала его. Но на седьмой раз тело осталось в могиле, и братья поехали дальше, туда, где Луг Длиннорукий собирал войско.

Что до Луга, то, расставшись с отцом, он поскакал на запад от Тары по направлению к горам, которые потом будут звать Гайрех и Илгайрех, в крепость Шаннон, которая теперь называется Атлуайн, к Беарнанах-Эадаргана, «пропасти раздела», через Маг-Луирг, «равнину погони», к Корр Слиав-на-Сегза, что значит «круглая гора песенной весны», на вершину Киан-Слиав, через солнечный Коранн, а оттуда на Маг Мор-ан-Аонай, «великую равнину светловолосых людей», где теперь были фоморы и с ними предатели из Коннахта.

Это там Брес встал со своего места и сказал:

– Не диво ли, что солнце сегодня взошло на западе, когда всегда оно восходит на востоке.

– Уж лучше бы вправду солнце взошло на западе, – вздохнули в ответ друиды.

– Что же это?

– Сияющее лицо Луга, сына Этне.

Луг приблизился к ним и поздоровался.

– Почему ты говоришь с нами как друг?

– Потому что половина меня принадлежит детям богини Дану, а половина – ваша. А теперь отдавайте молочных коров, которых вы отобрали у ирландцев.

– Пусть удача отвернется от тебя и ты никаких коров не получишь, не то что молочных, – со злостью ответил ему один из фоморов.

Три дня и три ночи Луг не отходил от фоморов, а на четвертый день прискакали всадники-сиды. И Бодб Деарг, сын Дагды, привел двадцать девять воинов. Он спросил:

– Почему ты медлишь с битвой?

– Я ждал тебя, – ответил Луг.

Короли и вожди Ирландии подняли над головами копья, выставили перед собой щиты и на Маг Мор-ан-Аонай пошли сомкнутым строем на фоморов, которые тоже пошли им навстречу, забрасывая их свистящими копьями, а когда от копий остались одни обломки, сиды и фоморы вытащили мечи из ножен и с такой силой схватились друг с другом, что издалека казалось, будто вся долина объята огнем.

Луг тем временем искал на поле битвы Бреса, сына Элата, а когда нашел его, то стал биться с его стражниками, и они не могли устоять перед ним. Двести воинов полегли от его меча.

Увидел это Брес и попросил у Луга защиты.

– Если ты пощадишь меня, – сказал он, – я приведу всех фоморов на великую битву. Клянусь солнцем и луной, морем и сушей.

Луг пощадил его, и тогда друиды, приплывшие с Бресом, тоже запросили пощады.

– Клянусь, если все фоморы будут просить у меня защиты, ни один не погибнет от моего меча.

С этим Брес и друиды отправились восвояси.

А теперь расскажем, что случилось между Лугом и сыновьями Туиреана. Когда закончилась битва на Маг Мор-ан-Аонай, Луг встретился со своими братьями и спросил, не видели ли они отца.

– Не видели, – отвечали они.

– Чудится мне, что нет его в живых. Клянусь, не выпить мне ни глотка воды, не съесть ни крошки хлеба, пока не узнаю, где и как он сложил голову.

Луг отправился на поиски отца, живого или мертвого, и всадники-сиды следом. Они прискакали на то место, где Луг простился с отцом, а потом на то место, где его отец, завидев сыновей Туиреана, принял облик свиньи.

И на том месте земля заговорила с Лугом:

– Слушай, Луг. Великая беда подстерегла здесь твоего отца. Завидев сыновей Туиреана, обернулся он свиньей, но убили они его в его собственном обличье.

Луг обо всем рассказал своим воинам, а потом отыскал место, где был зарыт его отец, и приказал откопать его, чтобы узнать, какую смерть принял он от сыновей Туиреана.

Когда подняли тело из земли, то увидели, что оно все в синяках и подтеках.

И Луг сказал так:

– Сыновья Туиреана убили моего отца, как злого врага. – Трижды поцеловал он его. – Худо мне теперь. Ничего не слышат мои уши, ничего не видят мои глаза, и кровь не бежит в моем сердце, потому что умер мой отец. Почему меня не было здесь, когда тебе грозила беда? Великое зло совершили дети богини Дану, подняв руку на своих соплеменников. Много потеряют они могучих воинов! Обессилеют они от своего предательства! Не быть Ирландии свободной ни на востоке, ни на западе!

Вновь Луг предал тело Киана земле, потом оплакал его и, водрузив на могилу камень, письменами огама выбил на нем его имя. Он сказал так:

– Отныне этот холм будет называться именем Киана. Сыновья Туиреана убили его, так пусть горе и ненависть станут уделом их и их детей. Я говорю правду. Горе разбило мне сердце, ибо нет больше в живых храброго Киана.

Луг повелел воинам скакать в Тару, но наказал им ничего никому не говорить.

В Таре Луг сел на высокий королевский трон и, оглядевшись, увидел трех сыновей Туиреана, которые в то время были первые из первых, самые быстрые, самые искусные, самые доблестные, самые красивые и самые прославленные.

Луг приказал слугам потрясти цепь молчания, а потом сказал так:

– О чем вы думаете, сиды?

– О тебе.

– Тогда я спрошу вас. Какую месть измыслили бы вы за смерть своего отца?

Воины не знали, что сказать. Но один из вождей все-таки спросил:

– Не твой ли отец убит?

– Ты прав, – ответил ему Луг. – И здесь я вижу воинов, которые убили его, а как они его убили, им лучше знать. – Он помолчал. – Будь это в моей власти, я бы не дал им умереть в одночасье, а день за днем отрубал бы им сначала руки, потом ноги.

Вожди согласились с ним, и сыновья Туиреана тоже.

– Три воина, убившие моего отца, дали ответ. Так пусть они заплатят за его смерть теперь же, пока они все здесь. А если они не хотят, то пусть убираются отсюда, потому что этот дом под моей защитой.

– Если бы я убил твоего отца, – сказал король, – я был бы рад, когда бы ты взял с меня дань.

– Луг все знает, – зашептали друг другу сыновья Туиреана.

– Надо признаться, – сказали Айухар и Айухарба.

– Боюсь, как раз этого он хочет, – сказал Брайан, – чтобы мы признались перед всеми, и тогда он не выпустит нас из рук ни за какие богатства.

– Ничего не поделаешь, – возразили ему братья. – Не избежать нам признания. Говори! Ты старший.

И Брайан, сын Туиреана, сказал так:

– Ты о нас говоришь, Луг, потому что знаешь о нашей вражде с сыновьями Кинта. Мы не убивали твоего отца, но мы заплатим тебе, как если бы мы его убили.

– Вы заплатите мне так, как не помышляли. Если же плата будет высокой, я уступлю.

– Говори.

– Три яблока, шкура свиньи, копье, два коня, семь свиней, один щенок, вертел и три крика на горе. Вот ваша плата, и если для вас это слишком дорого, я уступлю, а если нет, то платите.

– Это не дорого, – сказал Брайан. – И в сто раз больше не было бы дорого. Ты слишком мало просишь, и мы думаем, что за этим кроется предательство.

– Это немало. Пусть покарают меня сиды, если я лгу. Вы тоже поклянитесь.

– Зачем нам клясться? Разве не хватит моего слова?

– Не хватит, – возмутился Луг. – Всем известно, что вы наобещаете с гору, а потом норовите улизнуть, не заплатив.

Ничего не оставалось сыновьям Туиреана, как поклясться в присутствии короля Ирландии, и Бодба Деарга, сына Дагды, и вождей из племени сидов, что они все сполна заплатят Лугу.

– Пожалуй, я вам поясню, что мне надо, – сказал Луг.

– Поясни.

– Слушайте. Три яблока зреют в саду на востоке земли, и другие яблоки мне не нужны, потому что эти самые красивые и самые вкусные на всей земле. Цвета они горящего золота, величиной с голову младенца, которому месяц от роду, вкуса они медового, и тому, кто откусит от них, не страшны ни раны, ни болезни. К тому же, сколько ни откусывай от них, они меньше не становятся. Шкура же нужна мне свиньи из владений Туиса, короля Греции, которая лечит любые раны и любые болезни да еще спасает от всякой беды, только от смерти не спасает. А еще она речную воду превращает в вино на девять дней, и если смочить им самую тяжелую рану, от нее и следа не останется. Друиды Греции говорят, что добродетель не существует сама по себе, вот они вложили ее в шкуру, и с тех пор эта шкура у них. Думаю, нелегко вам будет добыть ее. Вы поняли, о каком копье я говорил? – продолжал Луг.

– Нет, – ответили братья.

– Это смертельное копье принадлежит персидскому шаху, и называют его Луин. Ему все подвластно, и, чтобы оно не сожгло дом и страну, наконечник держат в воде.

Трудно будет его взять. Знаешь ли ты, о каких конях и о какой повозке я говорил? Они принадлежат Добару, королю Сиогайра, и кони одинаково быстро мчатся по морю и по земле, да и повозке нет равных в красоте и крепости.

Знаешь ли ты, о каких семи свиньях я говорил? Это свиньи Эасала, короля Золотых Колонн. Каждый вечер их убивают, а наутро они опять живые, и если кто отведает их мяса, тому не грозят никакие болезни.

Щенка же зовут Файл-Иннис, и принадлежит он королю Айоруадха, Холодной Страны. Все дикие звери падают ниц перед этим щенком – так красив он: прекраснее самого солнца в огненной повозке.

Вертел ты принесешь мне с острова Каэр Светловолосой. А кричать ты будешь на горе Миохаойна на севере Лохланна. Миохаойн и его сыновья стерегут гору, чтобы никто не кричал на ней. У них учился мой отец, и, если даже я прощу тебе его смерть, они не простят. Пусть тебе все удастся, но они не упустят случая отомстить. Вот и вся плата за смерть моего отца.

Потемнели лицами сыновья Туиреана и в молчании поехали к своему отцу.

– Плохие вести, – сказал Туиреан. – Не избежать вам смерти. Вот если бы Луг захотел вам помочь, тогда другое дело, а иначе плата, которую он назначил вам, не по силам ни одному мужу на земле, если только не заручится он помощью Мананнана или Луга. Идите к нему и просите, чтобы он дал вам кобылу Мананнана, и, если он вправду хочет получить хоть что-нибудь, он даст ее вам, а если нет, то он откажет вам, сославшись на то, что-де не его кобыла и не может он дать вам то, что ему не принадлежит. Тогда просите у него ладью Мананнана, которую называют Скуабтуинн, что значит «бегущая по волнам», и он даст вам ее, потому что нельзя ему отказывать во второй раз, а вам ладья нужнее кобылы.

Сыновья Туиреана пошли к Лугу и, поздоровавшись с ним, попросили его помощи, если он вправду хочет получить с них дань. Наученные отцом, они попросили у него Аонбхарр, кобылу Мананнана.

– Это не моя кобыла, – ответил им Луг, – и я не могу дать ее вам.

– Тогда дай нам ладью Мананнана, – потребовал Брайан.

– Берите.

– Где она?

– В Бруг-на-Бойнн.

Братья возвратились к отцу и к своей сестре Этне и сказали, что Луг дал им ладью.

– Все равно трудно вам придется, – посетовал Туиреан, – хотя Луг в самом деле хочет получить все, что он потребовал от вас, до битвы с фоморами. Но и вам он желает смерти.

Сыновья покинули опечаленного Туиреана, а Этне отправилась вместе с ними на берег, где была ладья.

Брайан вошел в нее и воскликнул:

– Здесь места хватит только для двоих!

И он принялся сокрушаться о том, что ладья так мала.

– Не надо тебе поносить ладью, – сказала Этне. – Не по-доброму ты поступил, убив отца Луга Длиннорукого, мой милый брат, и, что бы ни приключилось с тобой, это твоя вина.

– Не говори так, Этне, – попросили ее братья, – ведь не злые мы сердцем, и храбрости нам не занимать. И пусть мы сто раз примем смерть, но трусами не прослывем.

– Горе мне! – вскричала Этне. – Мои братья покидают меня!

Ладья отошла от берега Ирландии.

– Куда мы плывем?

– Мы плывем за яблоками, – сказал Брайан, – потому что Луг в первую очередь приказал нам добыть яблоки. Повелеваю тебе, ладья Мананнана, везти нас в сад на востоке земли.

Ладья повиновалась и долго одолевала зеленые волны, пока не пристала к берегу на востоке земли.

Тогда Брайан спросил братьев:

– Как нам быть, ведь не думаете же вы, что могучие воины не стерегут королевский сад?

– Мы думаем, что нам надо сражаться с ними, ведь все равно не избежать нам смерти.

– Я думаю, пусть после нашей смерти люди вспоминают о нашей храбрости и о нашей мудрости, а не о нашем предательстве и о нашей глупости. Сделаем так. Примем обличье быстрых ястребов и постараемся увернуться от копий, которыми стражники забросают нас. Когда же у них выйдут все копья, скорее сорвем каждый по яблоку и унесем их в когтях.

Братьям понравились его речи. Брайан ударил их и себя веткой друида, и они, превратившись в прекрасных птиц, полетели к саду. Стражники их заметили, стали кричать, а потом забросали их копьями и дротиками. Когда же копья все вышли, ястребы, ничего не боясь, сорвали по яблоку и, целые и невредимые, поспешили прочь.

Однако немного прошло времени, и король со своими подданными узнал о ястребах, похитивших яблоки. Три мудрые королевские дочери обернулись скопами, догнали ястребов на морском берегу и принялись забрасывать их молниями, повергнув их в отчаяние.

– Горе нам! – вскричали сыновья Туиреана. – Они нас сожгут! Нет нам спасенья!

– Я вас спасу, – сказал Брайан.

С этими словами он вновь ударил братьев и себя веткой друида, и вместо ястребов явились три белых лебедя, которые не медля нырнули глубоко под воду. Пришлось скопам оставить их в покое, и сыновья Туиреана невредимые вернулись в ладью Мананнана.

Посоветовавшись друг с другом, они решили плыть в Грецию за шкурой свиньи, и ладья понесла их, никуда не сворачивая, прямо ко двору греческого короля.

– В каком обличье мы пойдем к нему? – спросил Брайан братьев.

– Как это – в каком обличье? Как есть, так и пойдем.

– В нашем обличье нам несдобровать. Лучше прикинемся бардами из Ирландии, и тогда нас примут с почетом и уважением.

– Нелегкое это дело, – вздохнули братья, – ведь мы не барды и сочинять стихи не умеем.

Все же они завязали волосы, как это делают барды, и постучали в ворота. В ответ на вопрос стражника, кто идет, они ответили:

– Барды из Ирландии. Мы сочинили песню для короля.

Стражник доложил королю об ирландских бардах, которые пришли с песней, и король велел их впустить:

– Не ждали они недоброго приема, коли пришли издалека.

Еще король повелел вынести все из залы, чтобы барды подивились, какой у него большой и просторный дом.

Сыновья Туиреана в обличье бардов едва вошли в залу, так сразу набросились на мясо и вино, а немного утолив голод, в самом деле подумали, какой у короля просторный дом и как ласково он их принимает.

Тем временем королевские барды поднялись со своих мест, чтобы воздать должное королю. А там наступила очередь Брайана, сына Туиреана, который потребовал, чтобы братья вспомнили хоть одну песню. Но они сказали ему так:

– Нет у нас никаких песен. И не проси. Мы умеем брать силой, если у нас хватает сил, а если когда-нибудь не хватит сил, то сложим головы, не моля о пощаде.

– Так песни не сочиняют.

Брайан встал со своего места и повел такие речи:

– О Туис, твоя слава достигла Ирландии, и мы славим тебя, как дуб среди королей, и ты заплати мне шкурой свиньи за мою хвалу тебе.

Война на слуху соседа, честное ухо против честного уха. Если он одарит нас, то и подданные промолчат.

Жестокое воинство и гневное море встанут против всех, кто пойдет против них. Шкурой свиньи, о Туис, заплати мне.

– Хорошо, – молвил король, – только я ничего не понял.

– Слушай же, Туис. «Твоя слава достигла Ирландии, и мы славим тебя, как дуб среди королей». Дуб – король над остальными деревьями, и мы славим тебя как первого из королей за твою щедрость.

«Шкура свиньи» – знаменитая на весь мир шкура, которую я хочу получить в плату за мою хвалу.

«Война на слуху соседа. Честное ухо против честного уха». Это значит, что не успокоюсь я, пока не получу шкуру по твоей доброй воле. Вот и все, – заключил Брайан.

– Твои речи достойны похвалы, но ты слишком много говоришь о шкуре. Ты помутился разумом, если просишь у меня шкуру, потому что добром я не отдам ее ни бардам, ни мудрецам, ни героям. Но я дам тебе столько золота, сколько три раза вместит шкура.

– Не гневайся, король, – сказал Брайан. – Я знаю, что тебе нелегко исполнить мою просьбу, но еще я знаю, что ты дашь мне хороший выкуп за шкуру. Ты уж не сердись, но я не успокоюсь, пока сам не увижу, как твои слуги отмеряют шкурой золото.

Когда же принесли шкуру, Брайан быстро ухватился за нее левой рукой, а правой выхватил меч и надвое разрубил воина, державшего ее. Он обернул шкуру вокруг своей груди, и трое братьев помчались прочь, убивая всех, кто оказывался у них на пути. Сам король Греции не замешкался вступить с Брайаном в поединок, и он тоже пал от руки Брайана, сына Туиреана.

Отдохнув, братья стали держать совет, что им делать дальше, и решили отправиться к персидскому шаху Пайсеару за копьем.

Они вошли в ладью и покинули голубое море, омывающее берег Греции.

«Пока удача сопутствует нам, – думали братья. – Яблоки и шкуру свиньи мы уже заполучили».

Ладья вынесла их прямо на персидский берег.

– Почему бы нам опять не прикинуться бардами, как мы это сделали в Греции? – спросил Брайан.

– Нам это нравится, – ответили ему братья. – В Греции нам это сошло с рук, попробуем и здесь, хотя нелегко нам прикидываться бардами, ведь нет у нас способностей к стихотворчеству.

Вновь они зачесали волосы, как полагается бардам, и с превеликим почетом были препровождены к шаху. Во время пира, когда наступил черед Брайана сказать свое слово, он без промедления поднялся с места.

– С презрением Пайсеар глядит на чужое копье. Разбито воинство. Нетрудно Пайсеару ранить врагов.

Тис прекраснее всех деревьев, король королей. Копье поражает всех воинов до единого, и гибнет воинство от одного удара.

– Хорошо сказано, – молвил король. – Но почему ты вспомнил, бард Ирландии, о моем копье?

– Потому что хочу получить копье в плату за мои стихи, – сказал Брайан.

– Ты помутился разумом, коли просишь меня об этом. Если бы мои подданные не почитали бардов, не уйти бы тебе от них живым.

Услыхав это, Брайан вспомнил о яблоке, которое держал в руке. Он метнул его шаху в голову и выбил ему мозги, после чего выхватил меч и стал разить персов одного за другим. Братья не отставали от него, и они сражались, пока в зале, кроме них, не осталось ни одного живого человека. Тогда они отыскали копье и наконечник в чане с холодной водой.

Отдохнув немного, сыновья Туиреана стали держать совет, куда им плыть дальше.

– Мы плывем к королю острова Сиогайр, – сказал Брайан. – У него мы должны добыть двух коней и повозку, которые потребовал от нас Илданах.

Не забыв прихватить с собой копье, они отплыли от берегов Персии, гордясь своей удачей. Наконец они прибыли ко двору короля Сиогайра.

– Вот как мы поступим на сей раз, – сказал Брайан. – Прикинемся наемниками из Ирландии, войдем в доверие к королю и разузнаем, где он держит коней и повозку.

На том они порешили и пошли на луг перед домом короля.

Король и вожди, окружавшие его, поднялись при виде их со своих мест, и после того, как братья учтиво поздоровались с королем, он спросил, кто они и откуда.

– Мы – воины из Ирландии, – сказали братья, – и зарабатываем себе на жизнь, воюя за королей.

– Хотите остаться у меня? – не замедлил предложить им король.

– Хотим.

Так братья стали служить королю.

Прошли две недели и месяц, а сыновья Туиреана все еще не знали, где находятся кони и повозка.

Тогда Брайан сказал так:

– Плохи наши дела. Сегодня мы знаем не больше, чем в первый день.

– Что же нам делать?

– Сделаем так. Соберите ваше оружие и все остальное, а потом мы пойдем к королю и скажем ему, что покинем его страну, если он не покажет нам своих коней.

В тот же день сыновья Туиреана отправились к королю, и король спросил их, почему они хотят его покинуть.

– Знай, король, – сказал Брайан, – мы давно сражаемся за разных королей и привыкли, что нам доверяют. Обыкновенно мы знаем все тайны нашего короля, а о тебе мы знаем не больше, чем в первый день, когда пришли сюда. Ты владеешь двумя конями и повозкой, лучше которых нет на всей земле. Об этом все говорят. Но мы ни разу не видели ни коней, ни повозки.

– Ну, это легко поправимо, – возразил король. – Я бы показал вам их и в первый день, если бы знал, что вы хотите на них посмотреть. Я и сейчас могу показать вам их, потому что никогда еще к нам не приходили столь доблестные воины.

Он послал за конями, и, когда их впрягли в повозку, они помчались быстрее холодного весеннего ветра и посуху и по морю.

Брайан осматривал, осматривал коней, а потом вытолкнул из повозки возницу, сам занял его место и метнул в короля персидское копье, которое пробило ему сердце. Потом он и его братья убили всех, кто пытался им помешать, и ускакали прочь.

– Теперь мы отправимся к Эасалу, королю Золотых Колонн, – сказал Брайан, – потому что у него нам надо добыть семь свиней для Илданаха.

Они вошли в ладью и поплыли по морю. Тем временем слух о сыновьях Туиреана, которых прогнали из Ирландии и которые теперь добывают по всей земле сокровища, достиг страны Эасала, и его воины зорко стерегли берег.

Эасал сам вышел навстречу сыновьям Туиреана и спросил, правду ли говорят, будто нет в живых ни одного короля из тех, у которых они побывали. Брайан ответил, что правда и что он может делать с ними, что хочет.

– А зачем вы пожаловали ко мне? – спросил король.

– За свиньями. Твои свиньи тоже часть дани, которой обложил нас Луг Длиннорукий.

– И как вы собираетесь взять их?

– Если ты отдашь их нам по-доброму, то мы поблагодарим тебя, а если не захочешь отдать, то придется нам биться с тобой и с твоими воинами, и тогда вы все погибнете, а свиней мы все равно увезем с собой.

– Я не хочу смерти моим воинам.

– И правильно, – отозвался Брайан.

Король посоветовался с вождями, и они решили, что надо по-доброму отдать свиней сыновьям Туиреана, ибо никто не в силах устоять перед ними.

Сыновья Туиреана подивились и от души поблагодарили Эасала, ведь прежде им не удавалось обойтись без сражений.

В тот же вечер Эасал привез их в свой дом, задал им богатый пир и угождал им, как только мог. Когда братья проснулись утром и пришли к королю, то туда тотчас были доставлены свиньи.

– Ты правильно поступил, – сказал сын Туиреана, – потому что прежде пришлось нам положить много воинов, чтобы добыть дань Лугу.

И он сочинил длинную песню, восхвалявшую короля и славившую его имя.

– Куда вы направляетесь теперь, сыновья Туиреана? – спросил Эасал.

– В Айоруадх за щенком, – ответили ему братья.

– Исполните мою просьбу. Возьмите меня с собой, потому что моя дочь – жена короля Айоруадха, и я постараюсь уговорить его отдать вам щенка без боя.

– Что ж, лучше ничего не может быть.

Когда приготовили королевский корабль, они отправились в путь, и мы не знаем, что было, пока они не пристали к цветущему берегу. Но слух о братьях уже дошел и до этих мест, поэтому их встретило множество воинов, которые их тотчас узнали и принялись кричать, чтобы они не смели покидать корабль.

Эасал один отправился к королю, которому рассказал все, что сам знал о сыновьях Туиреана.

– Что привело их ко мне? – спросил король.

– Твой щенок.

– Зачем ты приплыл с ними? Не будут боги настолько милостивы к братьям, чтобы силой или по-доброму отнять у меня щенка.

– Лучше тебе по своей воле отдать суку, – посоветовал ему Эасал, – ведь они уже убили не одного короля.

Однако король Айоруадха не желал его слушать. Ни с чем вернулся Эасал на корабль и обо всем рассказал братьям, которые, не медля, схватились за мечи и решили сражаться с воинством Айоруадха. Славно они бились. Много воинов полегло от их мечей, пока они не разделили братьев, так что Айухар и Айухарба оказались далеко от Брайана, и это грозило им бедой. Все же Брайану удалось приблизиться к королю Айоруадха, и они сошлись в жестоком поединке. Долго они не уступали друг другу, но потом Брайан одолел короля и притащил его к Эасалу, которому сказал так:

– Вот твой зять, и, клянусь, мне было бы легче три раза убить его, чем тащить к тебе.

Король отдал сыновьям Туиреана щенка, и между ними воцарился мир. А потом Брайан и его братья распрощались с Эасалом и его зятем и поплыли в своей ладье прочь.

Тем временем Луг Длиннорукий узнал, что сыновья Туиреана добыли то, что ему было нужно для битвы с фоморами, и он наложил на них заклятье друида, повелев им забыть об остальном. Неожиданно они почувствовали неодолимое желание возвратиться в Ирландию и, забыв обо всем на свете, поспешили домой.

Луг как раз был на лугу перед Тарой вместе с королем Ирландии, когда ему пришла весть, что братья в Бруг-на-Бойнн. Не медля, вернулся он в Тару, закрыл за собой ворота, надел доспехи Мананнана и плащ дочерей Флидиса и взял в руки меч.

Сыновья Туиреана приблизились к королю, который ласково поздоровался с ними, а следом за ним и все сиды поздоровались с ними. Король спросил, добыли ли они то, что требовал от них Луг.

– Добыли, – ответили братья. – А где Луг?

– Только что был здесь, – отозвался король.

Луга стали повсюду искать, но его и след простыл.

– Знаю я, где он, – сказал тогда Брайан. – Наверное, дошла до него весть о нашем возвращении в Ирландию, и он убежал в Тару подальше от нашей смертоносной добычи.

Король послал к Лугу гонцов, и Луг ответил, что не придет, пока братья не отдадут все королю.

Сыновья Туиреана повиновались, и, когда король Ирландии принял от них все добытое ими добром и силой, они пошли во дворец в Таре.

Луг встретил их на лужайке и сказал так:

– Вы принесли самую хорошую плату, какую когда-либо платили за убитого воина или еще заплатят. Но это не вся плата. Где вертел? Да и на горе вы не кричали.

Когда сыновья Туиреана услышали это, одолела их слабость, и они отправились к своему отцу, чтобы пожаловаться на несправедливость Луга и испросить совета.

Потемнел лицом Туиреан.

Наутро братья пошли к ладье, и с ними пошла их сестра Этне, которая плакала и причитала всю дорогу:

– Горе мне, жизнь моя Брайан, что не в Тару ты держишь путь после всего того, что ты совершил, хоть и не было меня рядом с тобой.

О Лосось из глухого Бойнна, о Лосось из Реки Жизни, коли не могу я удержать тебя здесь, то придется мне проститься с тобой.

О Всадник на Волне Туайдха, нет доблестнее тебя никого в битве. Если ты возвратишься ко мне, то не будет радости у твоего врага.

Неужели не жаль тебе сыновей Туиреана, которые стоят теперь, опершись на зеленые щиты? Горе мне, что покидают они Ирландию. Горе мне!

Ты пробудешь в Бейнн Эдайре, пока не услышишь тяжелые шаги утра, ты, который принимал дары от храбрых мужей. Из-за тебя горе мое еще нестерпимее.

Горе мне оттого, что покидают мои братья Тару, милую равнину, великую Уиснех Миде. Горе мне!

Едва она умолкла, как братья вышли в море и четверть года боролись с валами, не видя нигде суши.

Потом Брайан снял доспехи и прыгнул в волны. Долго бродил он в поисках Острова Светловолосых Жен, пока в конце концов не отыскал его. Там он сразу отправился во дворец и увидел много жен, занятых шитьем. Среди прочих вещей, которые были при них, он заметил вертел.

Брайан схватил его и бросился к двери, однако услышал за спиной веселый смех и остановился.

– Храбрый воин, будь даже с тобой твои братья, трижды пятьдесят жен легко справились бы с вами тремя. Но если тебе так уж невмочь, забирай вертел из вертелов. Не зря же ты старался!

Брайан поблагодарил добрых жен и, распрощавшись с ними, отправился на поиски ладьи. Братья, решив, что его слишком долго нет, уже собирались плыть дальше, а тут он возвратился и укрепил их в решимости до конца исполнить свой долг.

Сыновья Туиреана отправились на поиски горы Миохаойна. Долго ли, коротко ли, в конце концов они отыскали эту гору, но навстречу им вышел стороживший ее воин. Едва Брайан увидел его, как вызвал на бой, и они были похожи на двух могучих львов, не желавших уступать друг другу, пока Миохаойн не упал замертво.

После гибели Миохаойна три его сына вышли сразиться с сыновьями Туиреана. Если бы кто с востока земли решил прийти посмотреть на сражения, то смотреть ему надо было бы на битву этих героев, столь тяжелы были их удары и столь мудры были их решения. Сыновей Миохаойна звали Корк, Конн и Аэд, и тремя копьями они пронзили сыновей Туиреана, но не остановили их. Сыновья Туиреана тоже пронзили их своими копьями, и их удары были смертельными.

Тогда Брайан спросил:

– Братья, куда мы теперь?

– Мы умираем, – ответили ему братья.

– Поднимайтесь, потому что мы еще должны трижды крикнуть.

– Нет.

Тогда Брайан поднялся сам и помог встать своим братьям, и, хотя у них из ран ручьями текла кровь, они громко закричали, как требовал Луг Длиннорукий.

Потом Брайан помог братьям дойти до ладьи, и они долго плыли по морю, пока он не сказал:

– Я вижу Бейнн Эдайр, и крепость нашего отца, и Тару королей.

– Мы бы не умерли от ран, если бы тоже увидели это, – посетовали его братья. – Брат, если ты любишь нас, подними нам головы и положи их себе на грудь, чтобы мы поглядели на родную Ирландию. А потом и умереть не страшно. О Брайан Огненная Доблесть, не знаешь ты, что такое предательство, и лучше бы нам умереть, чем видеть раны на твоем теле. Нет здесь лекаря, который пособил бы тебе.

Они пристали к берегу в Бейнн Эдайр и оттуда сразу направились к дому своего отца.

– Поезжай, – попросил Брайан отца, – в Тару и отдай этот вертел Лугу, а еще попроси у него шкуру, которая исцеляет любые раны. Ради нашей дружбы пусть он даст нам шкуру, потому что в наших жилах течет одна кровь, и пусть он не отвечает нам злом на зло. О, милый отец, торопись, или мы не дождемся тебя.

Туиреан помчался в Тару, отыскал Луга Длиннорукого, отдал ему вертел и попросил шкуру, однако Луг отказал ему.

Туиреан возвратился домой ни с чем. И тогда Брайан попросил:

– Отвези меня к Лугу.

Отец так и сделал. Брайан попросил у Луга шкуру для себя и своих братьев, но Луг отказал ему, заявив, что не даст ему шкуру даже за все богатства земли: мол, сыновья Туиреана должны умереть, ибо велико зло, которое они совершили.

Брайан выслушал его и вернулся к братьям. Он лег между ними, и они в одночасье испустили дух.

Туиреан так сильно сокрушался по своим могучим и прекрасным сыновьям, ни один из которых не уступал ни в чем королю Ирландии, что силы оставили его и он тоже умер.

И отца, и сыновей похоронили в одной могиле.

3. Великая битва в Маг Туиред

Вскоре после того, как сыновья Туиреана добыли для Луга сокровища со всей земли, в Скене высадились фоморы.

На сей раз в Ирландию явилось все фоморово воинство во главе с Балором, и Бресом, и Индехом, сыном Де Домнанна, короля фоморов, и Элатом, сыном Лобаса, и Голлом, и Ирголлом, и Октрайаллахом, сыном Индеха, и Элатом, сыном Делбайта.

Луг послал Дагду следить за фоморами и задерживать их сколько возможно, а сам стал собирать воинов Ирландии на битву.

Дагда явился к фоморам и попросил их немного подождать. Фоморы согласились. А чтобы посмеяться над Дагдой, они сварили суп, потому что он очень любил есть суп. Королевский котел залили четырежды двадцатью галлонами парного молока, потом бросили в него козлов, овец и свиней и, когда варево было готово, вылили его в огромную яму. Они позвали Дагду и сказали, что он должен все это съесть, потому что иначе они обидятся на ирландцев за негостеприимство, как это прежде случилось с Бресом.

– Мы убьем тебя, если ты оставишь хоть каплю, – пообещал Индех, сын Де Домнанна.

Дагде ничего не оставалось, как соорудить черпак, в который помещалось сразу полсвиньи, и приняться за дело.

– Неплохой у вас суп, да и мясо сварено, как надо, – сказал он.

Он стал отправлять в рот один черпак за другим, пока не съел весь суп, а когда нечего стало черпать, рукой соскреб со стен, что на них налипло.

После такой еды Дагду одолел сон, а столпившиеся вокруг него фоморы смеялись над ним, потому что живот у него раздулся и стал не меньше, чем обеденный чан в большом доме. Однако прошло немного времени, и великан Дагда как ни в чем не бывало отправился восвояси. Одет, правда, он был неприглядно. Впереди рубаха была длинная, а сзади короткая, на ногах – башмаки из лошадиной шкуры мехом наружу, а в руке – вилка, на которую он мог насадить восемь человек. И следы он оставлял такие глубокие, что они вполне могли сойти за границу между королевствами. По дороге повстречалась ему Морриган, Ворона Сражений, которая мыла перья в реке Униусе в Коннахте. Одной лапкой она стояла на Уллад Эхне, на южном берегу, а другой – на Лоскуинне, на северном берегу, и волосы свисали с нее восемью незаплетенными прядями. Она сказала Дагде, что принесет мужам Ирландии кровь сердца Индеха, сына Де Домнанна, угрожавшего Дагде.

Пока Дагда был у фоморов, Луг созвал друидов, кузнецов, лекарей и возниц со всей Ирландии, чтобы всем вместе решить, как действовать во время битвы.

Первого он спросил Матгена, чем он может помочь воинам.

– Вот чем, – ответил Матген. – Я могу обрушить на фоморов все горы Ирландии. Двенадцать самых высоких гор Ирландии послужат тебе: Слиав Леаг и Денда Улад, Беннай Бойрхе и Брай Рурай, Слиав Бладма и Слиав Снехте, Слиав Мис и Блай-Слиав, Немтанн и Слиав Маку Белгодон, Сегойс и Круахан Айгле.

Потом Луг спросил виночерпиев, чем они могут помочь воинам.

– Сначала мы напустим на фоморов жажду, – ответили они, – а потом принесем им двенадцать самых больших озер Ирландии, и хотя они будут умирать от жажды, им не напиться из наших озер. Я назову тебе их: Дерг-Лох, Лох-Луимн, Лох-Орбсен, Лох-Ри, Лох-Мескде, Лох-Куан, Лох-Лаэг, Лох-Эках, Лох-Фебайл, Лох-Дехет, Лох-Риах, Мор-Лох. А потом мы пойдем на берега двенадцати рек Ирландии и спрячем их от фоморов. Все спрячем: и Буас, и Бойнн, и Банна, и Нем, и Лай, и Синан, и Муайд, и Клайгех, и Самайр, и Фионн, и Руиртех, и Сайуайр. Фоморы ни за что их не найдут и не напьются из них. А мужи Ирландии смогут утолять из них жажду, даже если битва продлится семь лет.

Луг спросил и друида Фигала, сына Мамоса, чем он поможет воинам.

И он ответил:

– Вот чем. Тремя языками пламени я опалю лица фоморов и две трети доблести и храбрости отниму у них, слабыми станут сами фоморы, и слабыми станут их кони. Зато мужи Ирландии с каждым вдохом будут набираться сил и, будь они в битве даже семь лет, не почувствуют усталости.

Луг спросил колдуний Бехуилле и Дайан:

– А вы чем поможете воинам?

– Вот чем. И деревья, и камни, и сама земля станут воинами против фоморов и такой ужас наведут на них, что не смогут они победить.

Луг спросил Карпре, сына Этайн, чем он поможет воинам.

– Вот чем. На рассвете я прочитаю поносные стихи на северном ветру, и стоять я буду на горе, уперевшись спиной в терн и взяв в руки камень и ветку терна, и от моих поносных стихов такой стыд овладеет фоморами, что не в силах они будут выстоять против воинов Ирландии.

Потом Луг спросил Гойбниу Кузнеца, чем он поможет воинам.

– Вот чем. Пусть воины Ирландии сражаются даже семь лет, сколько бы ни ломались у них мечи или копья, вместо каждого сломанного у них тотчас будет новый. И ни один меч, и ни одно копье, выкованные моими руками, не будут хуже прежних. И ни один фомор, раненный ими, не оправится от ран. Не сможет сделать такого кузнец фоморов Долб, сколько бы он ни старался.

– А ты, Кредне? – спросил Луг медника. – Чем ты поможешь воинам?

– Вот чем, – ответил Кредне. – Сколько бы ни потребовалось заклепок для копий, и рукоятий для мечей, и ободов для щитов, ни в чем не будет у них недостатка.

– А ты, Лухта? – спросил Луг плотника. – Чем ты поможешь воинам?

– Я дам им сколько нужно щитов и древков для копий.

И лекаря Дайансехта спросил Луг, чем он может помочь воинам.

– Сколько бы ни было раненых, если только не снесут им голов и не выпустят им мозги, все они будут живы и здоровы к следующему утру.

И Дагда сказал:

– Сколько бы ни хвалились вы своим великим уменьем, я один сделаю все то, что вы обещаете.

– Тогда ты добрый бог! – вскричали со смехом все, кто отвечал на вопросы Луга.

А Луг заговорил с воинами и вселил в каждого столько сил, что все они ощутили себя королями или великими героями.

Отсрочка тем временем подошла к концу, и фоморы с ирландцами сошлись лицом к лицу на равнине Маг Туиред. Однако это не та Маг Туиред, где они сражались в первый раз, а другая, которая расположена севернее, возле Эас Дара.

Два воинства грозно стояли друг против друга.

– Не откажешь в смелости мужам Ирландии, если они пришли сражаться с нами, – сказал Брес сыну Де Домнанна.

– Клянусь, – заявил тогда Индех, сын Де Домнанна, – на мелкие кусочки разрублю я их кости, если они не покорятся нам и не заплатят дань.

Сиды же постановили не пускать в битву Луга, потому что его смерть была бы для них невосполнимой утратой, и они приставили к нему семь воинов стеречь его.

В первый день ни один из королей не вступил в сражение. Бились не на жизнь, а на смерть только простые воины, гордые оказанной им честью.

Вечером воины расходились, а наутро вновь сходились в жестоких поединках, и так продолжалось много дней. Одного не могли понять фоморы: почему их поломанные мечи, брошенные на поле битвы, так и лежали там и их раненые умирали, не дождавшись рассвета, а у детей богини Дану все было по-другому – и мечи не валялись, и раненые шли утром сражаться как ни в чем не бывало.

А дело было вот в чем. К западу от Маг Туиред и к востоку от Лох-Арбах колдовали над родником Дайансехт и его сын Октруил и его дочь Айрмед. Всех, кого ранили днем, приносили сюда и опускали в воду как мертвых, а из воды они выходили сами на своих ногах, да и сил у них становилось не в пример больше.

С мечами же и копьями управлялись Гойбниу Кузнец да Лухта Плотник, которые умели работать быстрее всех на свете. Кредне Медник не отставал от них, и к утру все поломанные мечи, копья и щиты опять делались как новые.

Фоморы решили послать одного из своих юношей, чтобы он разузнал, как сиды умудряются столь быстро чинить свое оружие и исцелять своих раненых. Выбор пал на Руадана, сына Бреса и Бригит, дочери Дагды, потому что он был сыном и внуком сидов. Руадан ловко справился с тем, что ему было приказано сделать, и возвратился к фоморам. Выслушав его, фоморы решили, что больше всех вредит им Гойбниу Кузнец, и они послали Руадана убить его.

Руадан пришел к Гойбниу и попросил у него наконечник для копья. Потом он попросил у Кредне заклепки и древко у плотника. И все получил. А еще там была Крон, мать Фианлуга, точившая копья.

Руадан взял в руки копье и бросил его в Гойбниу. Он не промахнулся, но Гойбниу вытащил копье и метнул его обратно в Руадана, который тотчас упал замертво. И Брес, и все фоморово воинство видели, как он был сражен и умер. А потом пришла Бригит и оплакала своего сына. Гойбниу же вошел в родник и вышел из него живым и здоровым. Однако Октрайаллах, сын Индеха, призвал к себе всех фоморов и приказал каждому взять по камню и бросить его в родник. После этого родник пересох, а над ним выросла гора, которую назвали Горой Октрайаллаха.

Пока Гойбниу ковал наконечники для копий, дурные слухи дошли до него о его жене. Тяжело стало у него на сердце от ревности, а так как в ту минуту держал он в руках древко копья, то запел заклинания, и, кого бы потом ни поражало копье, вспыхивал тот ярким пламенем и сгорал в мгновение ока.

Наконец настал день великой битвы. Фоморы покинули свой лагерь и стали тесными рядами. Не было среди них ни вождя, ни простого воина, который не прикрыл бы тело кольчугой, не надел бы на голову шлем, не взял в правую руку тяжелое копье, не повесил на пояс меч, а на плечо – щит. И идти против них в тот день было все равно что биться головой о стену или нападать на огонь.

Но сиды поднялись и, оставив Луга и девять воинов, стороживших его, вступили в бой. Мидир был с ними, и Бодб Деарг, и Дайансехт. Бадб, Маха и Морриган кричали, что идут с ними.

Трудный был бой. Поначалу тяжело доставалось сидам. Нуада Среброрукий, король Ирландии, и Маха, дочь Эрнмас, пали, убитые Балором, королем фоморов. Октрайаллах убил Кассмайла, и Кейтленн тяжело ранила копьем Дагду.

Но потом Луг убежал от стороживших его сидов и встал во главе воинства, зовя мужей Ирландии до конца защищать родную землю, чтобы никогда больше не быть им рабами чужеземцев. Он запел песню мужества, и сиды с громкими криками вновь бросились в битву.

Много полегло в тот день храбрых воинов, много мужей ушло в стойло смерти. Честь и позор шагали там рука об руку, твердость духа и кровавая ярость. И белая кожа юных воинов была в красной крови. Копья с грохотом бились в щиты, мечи полыхали огнем, кричали воины. Многие скользили в крови и падали под ноги сражавшимся, ударяясь головами о головы убитых, и река уносила тела врагов и друзей без разбору.

Луг и Балор сошлись в бою. От поношений Луга ярость охватила Балора, и он приказал своим воинам:

– Поднимайте мне веко, пока не увижу я того, кто смеет поносить меня.

Воины исполнили его приказание, но Луг метнул в него свое красное копье и попал ему в глаз, так что оказался он на затылке и поразил трижды девять фоморов. Если бы Луг не выбил Балору глаз, он бы в одно мгновение сжег всю Ирландию. А потом Луг отрубил Балору голову.

Индех, сын Де Домнанна, упал, и его затоптали до смерти. Кровь пошла у него горлом, и он призвал к себе своего барда Леата Гласа, но бард не в силах был исцелить смертельно раненного героя.

Потом явилась на поле боя Морриган, и сиды с новыми силами бросились на врагов. Как она обещала, она принесла Дагде кровь Индеха.

После этого сиды с легкостью отогнали фоморов к берегу моря. Луг и его воины преследовали их, пока Луг не встал лицом к лицу с Бресом, сыном Элата, и не было рядом с ним защищавших его воинов.

Брес сказал так:

– Лучше тебе пощадить меня, потому что, если ты не убьешь меня теперь, коровы Ирландии никогда не перестанут давать молоко.

– Мне надо испросить совета у мудрецов Ирландии, – ответил ему Луг.

Луг повторил слова Бреса, сына Элата, Маэлтайну Мор-Бретаху Справедливому-В-Суждениях, и он сказал так:

– Не щади его ради этого, потому что нет у него власти над их потомством, хотя есть у него власть над нынешним стадом.

– Если ты пощадишь меня, – во второй раз взмолился Брес, – мужи Ирландии будут собирать урожай четыре раза в году.

Но Маэлтайн сказал так:

– Весна для вспашки и посева, начало лета – для вызревания зерен, начало осени – для уборки урожая, а зима – чтобы есть его.

– И это тебя не спасет, – сказал Луг, возвратившись к Бресу.

Но все же ему не хотелось убивать доблестного мужа, поэтому он спросил:

– Когда ирландцам лучше всего пахать, сеять и убирать урожай?

– Пусть они пашут во вторник, и сеют во вторник, и урожай снимают тоже во вторник, – ответил Брес.

Луг поблагодарил его и отпустил на все четыре стороны.

Во время этой битвы Огма нашел Орну, меч Тетры, короля фоморов, вытащил его из ножен и почистил его. И тогда меч рассказал ему обо всем, что было им совершено, потому что в старину мечи и это умели.

Луг, Дагда и Огма преследовали фоморов, потому что они украли у Дагды арфу, которую звали Уайтне. Когда они примчались в дом пиров, то увидели там Бреса и его отца Элата, а на стене в зале висела арфа, которой Дагда запретил петь, пока он сам не снимет свой запрет. Иногда ее называли еще Дур-да-Бла, что значит «дуб двух цветений», а иногда – Койр-кетар-куин, что значит «четырехсторонняя музыка».

Едва Дагда отыскал глазами свою арфу, как он сказал:

– Приходи, лето, приходи, зима, устами арф, молочными сосками и бочками вина.

Арфа тотчас спрыгнула со стены и метнулась к Дагде, убив по дороге девять человек.

И Дагда сыграл на ней трижды: мелодию сна, мелодию плача и мелодию смеха. Когда он играл мелодию плача, жены плакали, не в силах сдержать слезы, а когда играл мелодию смеха, все жены и дети смеялись, а когда он заиграл мелодию сна, все заснули, и три мужа живыми и невредимыми выбрались из стана фоморов. И тогда Дагда позвал телку, которую получил в плату от Бреса за строительство крепости. Она позвала своего теленка, и на ее зов все ирландское стадо, которое фоморы увели как дань, вернулось на свои луга.

Се, друид Нуады Среброрукого, был ранен в битве и пошел на юг и шел до тех пор, пока не оказался в Карн Коррслебе. Там он присел отдохнуть, измученный ранами, страхом и долгой дорогой, и увидел вдалеке прекрасный луг со множеством цветов, и ему во что бы то ни стало захотелось дойти до него. Он собрал последние силы и побрел к нему, а когда ступил на него, то упал и умер. Там его похоронили, а потом разлилось озеро и затопило весь луг, и теперь это озеро называют Лох-Се.

Из всего воинства фоморов остались в Ирландии всего четыре мужа, которые бродили по стране и портили зерно, и молоко, и дары садов и моря, пока в ночь Самайн их не прогнали с ирландской земли Морриган и Энгус Ог. С тех пор фоморам строго-настрого запрещено ступать на ирландский берег.

Когда сражение закончилось и тела погибших воинов были похоронены, Морриган и горам и рекам поведала о великой победе:

– Мир везде от земли до неба, мир от неба до земли, мир на поднебесной земле! Пусть вечно живут победившие в битве!

Никто не знал, сколько полегло мужей, потому что нельзя сосчитать звезды на небе, снежинки в снегопаде, росинки на траве, или траву под ногами скота, или коней сына Лира в штормовом море.

Луг стал королем над всеми сидами, и свой главный дом он построил в Насе.

Пока он был королем, его приемная мать Таилте, дочь Маг Мор, умерла. А перед смертью она наказала Дуаху Черному, который построил Дом Заложников в Таре, расчистить лес Куан, чтобы на ее могилу могли приходить все, кто пожелает. Дуах позвал мужей Ирландии корчевать лес и подлесок, и через месяц от леса не осталось и следа.

Луг похоронил Таилте на равнине Мидхе и насыпал над могилой каменный холм, который сохранился и поныне. Он приказал жечь огни и оплакивать свою приемную мать, а еще постановил каждое лето устраивать в память о ней празднества со всякими играми. И это место он назвал ее именем – Таилтен.

А родная мать Луга, прекрасная высокая Этне, после битвы на Маг Туиред приехала в Тару, и он отдал ее в жены Тадгу, сыну Нуады, которому она родила Муирне, мать Финна, и Туирен, мать Брана.

4. Тайный дом Луга

Долго правил Луг, а потом королем Ирландии выбрали Дагду.

Луг покинул Ирландию, и говорили, будто он умер в Уснехе, где сходятся пять ирландских королевств и где в первый раз ирландцы зажгли огонь. Миде, сын Брата, сделал это для сыновей Немеда. Он горел шесть лет, и в каждом очаге Ирландии – искра того огня.

Однако Луга видели в Ирландии в то время, когда родился Кухулин и когда Конхобар и воины Алой Ветви преследовали белых птиц до реки Бойнн. Еще он возвращался и три дня сторожил сон Кухулина во время войны из-за быка из Куальнге.

В третий раз его видел Конн Ста Сражений, и вот как это было.

Когда Конн жил в Таре, он на рассвете ходил в Королевскую Рат, а с ним три его друида – Маол, Блок и Буис – и три барда – Этайн, Корб и Кесарн. Каждый день он поднимался на гору оглядеть со всех сторон Ирландию, чтобы ни один сид не явился в нее незамеченным. В тот день он стоял на камне, который возьми и заскрежещи так, что его услышали не только в Таре, но и в Брегии.

Конн спросил своего главного друида, что это с камнем и почему он скрежещет или кричит так, что его слышно чуть ли не во всей Ирландии. Друид попросил пятьдесят три дня отсрочки, а через пятьдесят три дня Конн вновь задал ему свой вопрос, и друид сказал так:

– Этот камень называют Лиа Файл. Его принесли из Фалиаса, и в Таре он останется навсегда. Но, пока живут в Таре короли, здесь должно быть место для празднеств с играми, и если в последний день празднества не приедет сюда король, то тяжелый будет год для Ирландии. А когда скрежетал камень под твоими ногами, то сколько раз он скрежетал, столько еще будет королей из твоего народа в Ирландии. Только не спрашивай у меня их имена.

Пока они так разговаривали, тьма опустилась на землю и с нею пришел такой густой туман, что никто не знал, в какую сторону идти. Тем временем послышался приближающийся стук копыт.

– Горе нам, – вскричал Конн, – если нас увезут в чужую страну!

Всадник бросил три копья, и второе было быстрее первого, а третье быстрее второго.

– Никто не смеет бросать копья в Конна из Тары! – возмутились друиды.

Бросив три копья, всадник подскакал поближе, почтительно поздоровался с Конном и пригласил быть гостем в его доме. Конн с друидами и бардами отправились в путь и – долго ли, коротко ли – оказались на прекрасном лугу, на котором возвышалась королевская гора, возле входа росло золотое дерево, а внутри горы был просторный дом с крышей из белой бронзы. Они вошли в дом и увидели всадника, который сидел на королевском возвышении, и в Таре не было мужа краше его.

Еще в доме была юная жена в золотом головном уборе. Рядом с ней стояла серебряная бутыль с золотыми ободами, и золотая чаша закрывала серебряное горлышко.

– Кому я должна подать вино? – спросила она.

– Конну Ста Сражений. Он победит в ста сражениях, прежде чем погибнет сам.

Потом он приказал ей налить эль сыну Конна, которого назвал Искусником Трех Криков. А потом назвал имена всех королей Ирландии, которые наследуют Конну Ста Сражений, и сказал, сколько каждому отмерено жизни.

Юная жена отдала Конну бутыль и чашу, а еще по ребру вола и борова. Двадцати четырех футов было ребро вола.

Хозяин дома сказал ирландцам, что юная жена – это вечная королевская династия Ирландии.

– А сам я, – проговорил он под конец, – Луг Длиннорукий, сын Этне.

Гаэлы

Гаэлы

1. Высадка гаэлов

Никто не знает, сколько времени племена богини Дану жили в Ирландии, но, похоже, что долго, однако в конце концов и им пришлось уйти.

К северу от Лейнстера в Инбер Скен в первый раз высадились на берегу Ирландии сыновья Гаэла Сверкающий Меч, очень слабые, как скажут потом о них, и высадились они, чтобы отомстить за Ита, своего соплеменника, который нашел в Ирландии смерть.

Вели их сыновья Майледа, и пришли они с юга, где их друиды сказали им поселиться, пока они не отправятся на западный остров.

– Если вы сами не завоюете его, – сказали друиды, – ваши дети сделают это.

Сиды заметили приближающиеся корабли и сотворили колдовство, окутав остров таким туманом, что сыновья Майледа растерялись, не видя ничего, кроме очертаний большой свиньи.

Не высадившись сразу, сыновья Майледа не ушли домой, а долго еще плыли вдоль берега, пока наконец не остановились в Инбер Скен в западном Мунстере.

Оттуда они добрались до Слиав Мис и там повстречали королеву сидов, окруженную множеством прекрасных жен, а также друидами и мудрецами.

Амергин, один из сыновей Майледа, заговорил с ней и спросил, как ее зовут. Она сказала, что зовут ее Банба, жена Мак Квилла, сына Ореха.

И гаэлы отправились дальше, пока не оказались в Слиав Эйблиу и не повстречали там другую королеву сидов с женами, друидами и мудрецами. Они и ее спросили, как ее зовут, и она ответила, что ее зовут Фотла, жена Мак Кехта, сына Плуга.

Они отправились дальше и, когда оказались возле горы Уснех, увидели, что к ним идет еще одна жена. Они смотрели на нее и не верили своим глазам, потому что она была попеременно то большеглазой прекрасной королевой, то остроклювой бело-серой вороной. Она приблизилась к Эремону, одному из сыновей Майледа, и уселась напротив него, а когда он спросил, как ее зовут, ответила:

– Я – Эриу, жена Мак Грейне, сына Солнца.

Именами этих трех королев часто потом называли Ирландию.

Сыновья Гаэла отправились дальше в Тару. Там три сына Кермайта Медовые Уста, сына Дагды, унаследовавшие королевскую власть, никак не могли поделить между собой доставшиеся от отца сокровища, и многие думали, что рано или поздно это кончится сражением.

Сыновья Гаэла подивились их спору о сокровищах, когда в их власти был такой богатый остров, где солнце не было слишком жарким, и мороз не был слишком жестоким, и вдоволь было меда, и молока, и рыбы, и мяса, и места хватало всем.

В роскоши жили сыновья Кермайта во дворце в Таре, окруженные друидами.

Амергин пошел к ним и сказал, что они должны отдать королевскую власть по доброй воле или сражаться за нее на поле битвы. И еще он сказал, что требует этого в отмщение за смерть Ита, соплеменника гаэлов, который пришел в Ирландию с открытым сердцем и был предательски убит.

Услыхав это, растерялись сыновья Кермайта Медовые Уста, потому что совсем не были готовы к войне, но все же сказали они так:

– Это нечестно, и если ты будешь стоять на своем, наши друиды колдовством погубят и тебя, и всех, кто явился с тобой.

Амергин тотчас приказал всем возвращаться в Инбер Скен, быстро садиться на корабли и по меньшей мере на девять волн уходить в море. А сыновьям Кермайта он сказал так:

– Если можете, не пускайте нас на берег, и тогда мы уйдем и больше не вернемся. Но если сыновья Гаэла все же высадятся, несмотря ни на какое колдовство, тогда сиды отказываются от королевства.

Сидам понравились его речи, потому что они были уверены в своей власти над ветром и морем.

Сыновья Гаэла сделали, как велел Амергин. Они вернулись на корабли, подняли якоря и ушли за девять волн от берега. Едва сиды убедились, что пришельцы покинули их земли, они принялись колдовать, и поднялся ужасный ветер, который расшвырял корабли гаэлов в разные стороны. Однако Амергин знал, что это ненастоящая буря. И Эрранан, сын Майледа, знал это, поэтому он взобрался на мачту, желая поглядеть на море вдали, но налетел ветер и скинул его вниз. Эрранан упал и тотчас умер. Гаэлы совсем растерялись, потому что корабли швыряло туда и сюда и они едва не тонули.

По воле волн далеко от остальных кораблей оказался корабль, которым командовал Донн, сын Майледа, и его разнесло на щепки. Вместе с ним погибли и Донн, и все его воины, двадцать и четыре мужа и жены.

Ир, сын Майледа, тоже нашел там свою смерть, но его тело море выбросило на берег, и гаэлы похоронили его на острове, который теперь называется Скейлг Михилл. Храбрым воином был Ир, который всегда шел впереди всех в битву, помощником и защитником своим друзьям, одним своим именем наводившим ужас на врагов.

Керемон, еще один сын Майледа, чьи корабли отнесло к берегу, наперекор волнам добрался до него живым в том месте, которое называется Инбер Колпта в память о Колпте Быстром Мече, еще одном сыне Майледа, утонувшем в том месте.

Пять сыновей Майледа погибли от колдовства сидов, и остались в живых всего трое – Кебер, Керемон и Амергин.

Донн утонул, но прежде чем утонуть, он крикнул:

– Предали нас наши друиды! Почему не угомонят они ветер?

– Никто нас не предал, – сказал Амергин, его брат.

Он встал на палубе и принялся колдовать над волнами и ветром, говоря так:

– Пусть те, кто щедро кормит море, доберутся до берега.

Пусть они найдут себе место на его равнинах и в его горах, в его лесах, где много орехов и ягод, возле его рек и озер.

Пусть поселятся там и посадят своего короля в Таре, и пусть будут там наши короли отныне и на долгие лета.

Пусть сыновья Майледа живут на этой земле и их корабли и лодки найдут приют рядом.

В темноте прозябает земля, что перед нами. Так пусть наши вожди и мудрые жены придут к великой жене Эриу.

Едва он сказал так, ветер стих и волны угомонились.

Оставшиеся в живых сыновья Майледа со своими воинами высадились на берег в Инбер Скен.

Амергин первый ступил на землю Ирландии, и когда он ступил на землю Ирландии, он сказал так:

Я – ветер морской,

Я – волна морская,

Я – бык семи сражений,

Я – орел поднебесный,

Я – солнечный свет,

Я – прекрасный цветок,

Я – лесной вепрь,

Я – лосось речной,

Я – озеро на равнине,

Я – могучее слово,

Я – наконечник копья в бою,

Я – бог, разжигающий огонь в голове.

Кто посылает свет на горы?

Кто сосчитал годы луны?

Кто знает, где отдыхает солнце?

2. Битва в Тальтиу

После того как гаэлы сошли на берег, три дня они бились с Эриу, женой Мак Грейне, сына Солнца, и ее воинами. Много воинов полегло с обеих сторон, и это была первая битва между сынами Гаэла и племенем богини Дану за владычество в Ирландии.

В этой битве нашла свою смерть Фас, жена Уна, и в память о ней долина, в которой она погребена, названа ее именем – Долина Фас.

И Скота, жена Майледа, нашла свою смерть в этой битве, и ее погребли у северного подножия горы возле моря.

Однако сыновья Гаэла потеряли не больше трех сотен воинов, и они потеснили сыновей Дану, положив тысячу из них.

Эриу пришлось вернуться в Тальтиу, чтобы набраться сил, и, вернувшись, она рассказала своим подданным, как ей не повезло в сражении и как потеряла она убитыми лучших своих воинов.

Гаэлы не стали ее преследовать. Они похоронили своих убитых и с многими почестями предали земле тела друидов Аире и Этиса, которые тоже нашли свою смерть в сражении.

Отдохнув немного, они отправились в Инбер Колпта, что в Лейнстере, и Керемон со своими воинами тоже пришел туда.

Гаэлы послали гонцов к трем королям Ирландии, а с ними – вызов на битву, которая должна решить, кто будет владеть островом.

Короли, призвав к себе самых доблестных героев, явились в Тальтиу, и там сошлись лицом к лицу два воинства. Сыновья Гаэла вспомнили о гибели Ира и, охваченные яростью, так набросились на сидов, что, сколько те ни сопротивлялись, одолели их и прогнали из Тальтиу. Все три короля были убиты в сражении. Убиты были и три королевы Ирландии – Эриу, Фотла и Банба.

Сиды, увидев, что нет больше с ними ни королей, ни королев, побежали с поля боя, и гаэлы долго их преследовали, потеряв в это время Куальнге, сына Бреагана, в Слиав Куальнге и Фуада, его брата, в Слиав Фуаде. Но это их не остановило. Они гнали и убивали сидов, пока те не признали себя побежденными и не отдали гаэлам Ирландию.

Сыновья Майледа поделили ее между собой. Кебер взял себе Мунстер, часть которого отдал Амергину. Керемон взял Лейнстер и Коннахт. Улад был поделен между Эмхиром, сыном Ира, и еще несколькими вождями. Сыновья Эмхира, которых еще звали Детьми Рудрайге, стали прародителями великих героев Ирландии, которые жили в Эмайн Маха девять сотен лет, и среди них были Фергус, сын Ройга, и Конал Кеарнах – воины Алой Ветви Улада.

Потомком сыновей Ита, первого гаэла, принявшего смерть в Ирландии, был Фиатах Канан, который завоевал всю землю от того места, где солнце восходит, и до того места, где оно заходит, и завладел многими реками, птицами и наречиями.

Барды Ирландии пели, что, если доблестный муж храбр в сражении и немногословен в похвальбе, в его жилах течет кровь гаэлов, а если муж искусен в музыке и тайном колдовстве, то в его жилах течет кровь сидов. Поносили они фирболгов и мужей Домнанда и Гайлеойна за несдержанность на язык, ложь и беззакония. Но и среди них были добрые воины. Один из них – Фердиад, который насмерть стоял против Кухулина в битве за быка из Куальнге. И мужи Гайлеойна храбро бились в том сражении. Все же ирландцы их недолюбливали, поэтому друиды в конце концов изгнали их из Ирландии.

Бессмертные

1. Бодб Деарг

После того как сыновья Майледа разбили сидов, те, не дожидаясь насильственного изгнания, по доброй воле покинули насиженные места, а так как Мананнан, сын Лира, был искусен во всяком колдовстве, то они потребовали, чтобы он отыскал для них безопасные убежища, где можно было бы спокойно жить и не опасаться врагов. И он нашел для них в Ирландии прекрасные долины, после чего поставил кругом невидимые стены, которые для простого смертного были недоступны, а для сидов были словно открытые двери.

Он задал им пир бессмертия, на котором они пили эль Гойбниу Кузнеца, защищавший от старости, болезней и ран, и ели его свинью, которая, сколько ее ни ешь, все равно наутро оказывалась живая в ожидании следующего пира.

Много ли, мало ли прошло времени, наконец сиды решили так:

– Будет лучше, если мы выберем себе короля и он объединит нас всех.

Королем же в то время могли быть и Бодб Деарг, сын Дагды, и Илбрех из Эас Руадха, и Лир из Сид Фуада, Горы Белого Поля, что в Слиав Фуад, и Мидир Гордый из Брай Лейта, и Энгус Ог, сын Дагды, который не домогался королевского звания.

Все вожди, кроме этих, собрались на совет и решили выбрать королем Бодба Деарга из-за его отца и из-за него самого, а еще потому, что он был старшим из сыновей Дагды.

В Сид Фемене у Бодба Деарга был дом, накрепко им заколдованный. Однажды Клиах, арфист короля Трех Росс в Коннахте, пришел к нему просить в жены одну из его дочерей, так он простоял снаружи целый год, играя на арфе, не умея подойти близко к Бодбу или его дочери. Он играл на арфе, пока под его ногами не вышло из-под камней озеро Лох-Бел-Сеад, а было это на вершине горы.

Стадо свиней Бодба пошло на пир Да Деарги, и его визжащая свинья была с ним в ночь, когда Конайр, верховный король Ирландии, нашел свою смерть. Говорят, если идет на пир это стадо, то жди беды.

У Бодба были три сына – Энгус, Эртрах и Аэд, и они обыкновенно жили среди людей во времена фениев. У Эртраха был дом с семью дверями, и он гостеприимно встречал всех, кто бы ни приходил к нему. Сыновья королей Ирландии и Альбана приходили к Энгусу учиться метать копья и стрелы. Многие барды из Альбана и Ирландии жили при Аэде, потому что он был самым красивым из сыновей Бодба, а его дом называли Крепостью Аэда Барда. В самом деле, это была самая прекрасная крепость, в которой росли яблони с золотисто-желтыми яблоками и полыхавшие огнем орехи. Когда же миновали времена фениев, три брата возвратились к своим соплеменникам, детям богини Дану.

И Бодб Деарг не всегда жил в своем дворце, а часто проводил время у Энгуса в Бруг-на-Бойнн.

Эохайд, Фиах и Руайд, три сына Лугайда Менна, короля Ирландии, тоже однажды отправились туда, потому что их отец отказался дать им землю, пока они не покажут себя в сражении. Когда он это сказал, они трое встали как один и умчались прочь, остановившись только на зеленом лугу в Бруг-на-Бойнн, где принялись высматривать, нельзя ли чем поживиться у сидов.

Недолго они там сидели, как увидели, что без тени страха идет к ним красивый юноша. Он приблизился к ним и почтительно пожелал им доброго здоровья, и они ответили ему тем же.

– Откуда ты? – спросили они у юноши.

– Из вон той крепости, в которой горит много огней, – ответил он. – Я – Бодб Деарг, сын Дагды. Пойдемте со мной.

Они пошли следом за юношей, но когда им подали ужин, не притронулись к нему. Бодб Деарг спросил:

– Почему вы ничего не едите?

– Потому что наш отец не дал нам земли, – ответили братья. – У нас в Ирландии два племени – сыновья Гаэла и дети богини Дану, и если одно племя отказалось от нас, мы пришли к другому.

Сиды посовещались, а потом Мидир Желтые Волосы сказал так:

– Мы дадим вам каждому по жене, а там посмотрим, что из этого выйдет.

Сыновья Лугайда Менна взяли в жены трех дочерей Мидира – Дойренн, Айфе и Айлбхе, а Мидир спросил у Бодба, какова будет их брачная доля.

– Я тебе скажу, – ответил ему Бодб. – Здесь нас, королевских сыновей, трижды пятьдесят, так пусть каждый даст трижды пятьдесят унций красного золота. А я еще дам трижды пятьдесят одежд разных цветов.

– И я сделаю им подарок, – сказал один из юношей-сидов с Рахлинна. – Я подарю им рог и бочку. Если они нальют в бочку чистой воды, то она превратится в ней в крепкую медовуху. И рог, если насыпать в него немного соли, тотчас наполнится вином.

– И я сделаю им подарок, – сказал Лир из Сид Фионнахайда. – Пусть берут трижды пятьдесят мечей и трижды пятьдесят длинных копий с острыми наконечниками.

– И я сделаю им подарок, – сказал Энгус Ог, сын Дагды. – Пусть берут себе в любом месте между Рат Хобтайг и Тарой крепость с городом и высокими стенами, в которой много просторных и солнечных домов.

– И я сделаю им подарок, – сказала Айне, дочь Модарна. – Пусть берут себе мою повариху. Она никому никогда не отказывает в еде, но чем больше народу она кормит, тем больше запасов в ее кладовых.

– И я сделаю им еще один подарок, – сказал Бодб Деарг. – Пусть забирают с собой моего музыканта Фертуинна, сына Трогайна. Как бы жена ни мучилась родами, как бы ни страдал воин от ран, стоит ему заиграть, и все спокойно засыпают под его музыку. Куда бы он ни пришел, люди собираются послушать его.

Сыновья Лугайда Менна пробыли в Бруг-на-Бойнн три дня и три ночи, а когда собрались уезжать, Энгус подарил им на прощание три яблони: одну – в цвету, другую – с облетевшими цветами, третью – с поспевшими яблоками.

Они поехали в крепость, которую им подарил Энгус Ог, и крепость им понравилась. Там было много юношей, много лошадей и много борзых. Там играли на арфе и на лютне, там пел сын Трогайна; там тяжело топтали траву кони, там мычал скот и грохотали повозки; там визжали жирные свиньи, шумели люди на лугу и мужи шумели, бражничая в доме. Говорили, что Эохайд никогда не бежал в сражении и в его доме всегда звучала музыка и всегда рекой лился эль. О Фиахе говорили, что он был самым храбрым воином в свое время и никогда не болтал попусту. О Руайде говорили, что он никому ни в чем не отказывал и никого ни о чем не просил.

Когда они почувствовали, что жизнь их подходит к концу, они возвратились к сидам, потому что принадлежали к их племени через своих жен, и там закончили свои дни.

У Бодба Деарга была дочь Скатниам Прекрасный Цветок, которая во времена фениев отдала свою любовь Каойлте, однако их разлучили, и они встретились вновь лишь в старости, когда Каойлте был едва ли не последним живым фением. Она пришла к нему из пещеры в Круахане и потребовала невестину часть, которую он обещал ей, но за которой она не смогла прийти раньше. Каойлте отправился к каменной насыпи неподалеку, в которой было спрятано много золота, заработанного Конаном Маолом, и он отдал золото дочери Бодба Деарга. А люди дивились на юную деву и немощного старика.

– Нечему тут дивиться, – сказал Каойлте, – потому что я из смертных сынов Майледа, а она из сидов, которые никогда не стареют и не умирают.

2. Мананнан

Мананнан Гордый, сын Лира, покинул Ирландию после того, как поселил в безопасном месте детей богини Дану.

И прошел слух, что он погиб от меча Уйленна Фаэбардерга и что сражались они будто в Маг Куйленн, а похоронили Мананнана стоящим во весь рост после того, как у него под ногами разверзлось озеро, которое назвали Лох-Орбсен по одному из его имен. Возрадовался тогда красный Бадб, а многие жены опечалились.

Мананнан же не умер, просто он жил то тут, то там и даже частенько навещал Ирландию. Это он послал гонца к Этайн, матери верховного короля Конайра, когда она жила в забвении в коровнике. И это он привез детей Дейрдре в Яблочную Эмайн, как говорили, «дом мира – гора сидов в Эмайн». И это он научил фения Диармайда владеть мечом, и это он научил Кухулина владеть Каэ Булг, и это он, как говорят, был отцом Дейрдре, и он привел Конхобара, короля Улада, туда, где она пряталась, в обличье оленя убегая от его собак.

Еще говорят, что когда Конхобар привез сыновей Уснеха в Эмайн Маху и не мог одолеть их, к Мананнану он отправился за помощью и советом. Мананнан же отказался помогать ему, потому что с самого начала говорил Конхобару, что из-за Дейрдре начнется междоусобица в его королевстве, а Конхобар не поверил ему и увез к себе Дейрдре. Все же Конхобар попросил его хотя бы на время ослепить сыновей Уснеха, чтобы не погибло все его воинство. И Мананнан нехотя согласился. Когда сыновья Уснеха вновь вышли помериться силой с воинством Улада, напала на них слепота, и, ничего не видя кругом, они побили друг друга. Другие же говорят, что не Мананнан приложил руку к их гибели, а друид Катбад, который напустил на них морскую волну и извел их колдовством.

Еще говорят, что Куланом Кузнецом, который дал свое имя Кухулину, на самом деле был Мананнан, потому что у него было много обличий.

А Кулан, до того как объявиться в Уладе, жил на острове Фалга, в одном из владений Мананнана. Однажды, еще до того, как он стал королем, Конхобар пошел к друиду испросить у него совета, и друид сказал, чтобы он плыл на остров Фалга и просил Кулана Кузнеца, который живет там, выковать для него меч. Конхобар так и сделал, и Кулан обещал выковать для него меч, копье и щит.

Пока он работал, Конхобар оставался на острове, а однажды утром он пошел на берег моря и там увидел спящую морскую жену. Он связал ее, чтобы, проснувшись, она не могла убежать. И когда она проснулась, то стала молить его, чтобы он ее отпустил.

– Я – Тиабхал, – сказала она, – королева моря. Попроси Кулана, чтобы он выбил мое лицо и мое имя на щите. Едва враги увидят твой щит, ослабеют они, зато в тебе и твоих воинах сил прибавится.

Конхобар отпустил ее и повелел кузнецу сделать, как она наказала. А когда он возвратился в Ирландию, щит помогал ему одерживать победу за победой.

Он послал за Куланом и предложил ему выбрать для себя любое место на равнине Муиртемне. И был это Мананнан или не Мананнан, но он учил Кухулина, который жил у него после того, как убил его пса.

У Мананнана были добрые борзые, но однажды они взяли след борова, опустошавшего округу, и преследовали его до озера, а там он сам набросился на них, и ни одна не ушла от него живой: все были растерзаны насмерть или утонули. Боров же отправился на остров Мук Инис, что значит «остров свиней», а озеро стало называться Лох-Конн, что значит «озеро борзых».

Из-за Мананнана одна из трех великих волн, омывающих берега Ирландии, стала называться Туаг. Вот как это случилось.

Среди подопечных верховного короля Конайра воспитывалась в Таре и Туаг в окружении королевских дочерей, которые должны были опекать ее, пока не призовет ее к себе король. А тем временем Мананнан послал в Ирландию своего ученика Фер Фердиада в женском обличье, который явился в Тару, усыпил своей песней Туаг и унес ее в Инбер Глас. Там он уложил ее на берегу и стал искать лодку, чтобы добраться до Берега Бессмертных Жен, но тут накатила волна и утопила Туаг, и в ярости Мананнан убил Фер Фердиада.

А в другой раз три коровы Мананнана вышли из моря в Байле Кронин – рыжая, белая и черная. Постояв немного, словно в задумчивости, они пошли прочь от берега. Велико было изумление ирландцев, которые в то время не знали дорог, когда они увидели, как очищается от травы и утаптывается земля, перед тем как ступить на нее коровам. Около мили прошли коровы рядом, а потом белая направилась на северо-запад в Луимеах, рыжая – на юго-запад на побережье и вдоль моря, а черная – на северо-восток в Лис Мор, что в Портлиу, и каждая оставляла позади себя дорогу, которой и сегодня пользуются в Ирландии.

Говорят еще, что Мананнан пришел к Финну и его фениям в обличье Гиллы Декайра, что значит Злой Слуга, и перенес их в Подводную Страну. Как бы то ни было, он часто охотился вместе с фениями на Кнок Эйн и, бывало, приходил им на помощь.

3. Волна Клиодны

Как-то во времена фениев сын короля уладов Киабхан Кудрявый явился к Мананнану.

Киабхан был самым прекрасным юношей на земле и от остальных королевских сыновей отличался, как луна от звезд. Финн очень любил его, но остальным фениям он слишком досаждал, потому что ни одна жена и ни одна девица не могли перед ним устоять. Пришлось Финну отослать его подальше из страха перед ревностью фениев.

Так Киабхан оказался на Каменном Берегу, который теперь называется Берегом Сильного Мужа и находится между Дун Кобайр и морем. Там он увидел ладью и сел в нее. Юноши, которые пришли с ним, спросили его:

– Киабхан, ты хочешь покинуть Ирландию?

– Хочу, – ответил им Киабхан, – потому что в Ирландии нет у меня ни дома, ни защиты.

Он попрощался со всеми и покинул опечаленную свиту, потому что расстаться с ним значило для них все равно что расстаться с жизнью.

Киабхан плыл по морю, а над его головой поднимались с грохотом белые волны, и каждая была с гору, да с боков высовывались из воды великолепные лососи, которые не плавают там, где мелко. Испугался Киабхан и вскричал:

– Клянусь, будь я на земле, смог бы я защитить себя!

Так он плыл, пока не увидел приближающегося к нему на темно-сером коне всадника, который держал в руках золотую уздечку и то опускался в море на глубину девяти волн, то поднимался на десятой волне, не намочив платья.

Он спросил Киабхана:

– Чем отплатишь ты тому, кто тебя спасет?

– Отдам все, что у меня есть.

– Тогда придется тебе послужить тому, кто тебе поможет.

Киабхан согласился, и всадник взял его за руку, усадил на своего коня и поскакал к берегу, а ладья поплыла за ними следом. В конце концов они оказались на берегу Тир Тайрнгир, что значит «земля обетованная». Там они спешились и пошли к Лох-Лухра, что значит «озеро гномов», в город Мананнана, где в честь гостя был задан богатый пир, на котором красивые юноши дули в роги и перебирали струны арф, пока весь дом не наполнился музыкой.

А потом пришли шуты на высоких каблуках – тощие, рыжие, плешивые, – которые творили всякие чудеса. Один из них брал девять прямых ивовых прутьев, подбрасывал их под самую крышу, а потом одной рукой ловил их, стоя на одной ноге. И все думали, будто чужеземцы не умеют делать ничего подобного, поэтому просили каждого гостя попробовать и смеялись его неудаче.

На том пиру Киабхан был прекраснее всех сынов Дану и всех сынов Гаэла, но еще он сумел поймать все девять прутьев, как будто только и делал всю свою жизнь, что ловил их.

У Гебанна, главного друида Мананнана, была дочь, которую звали Клиодна Светловолосая и любовь которой еще не сумел завоевать ни один юноша. Однако стоило ей увидеть Киабхана, как она забыла обо всем на свете и согласилась бежать с ним.

Они тайком пришли на берег, сели в ладью и доплыли до берега Тэйт на юге Ирландии. В честь Тэйт Брек Веснушчатой он получил свое имя, которая пришла играть сюда с волной, а с ней трижды пятьдесят девиц, и все они утонули в море.

Киабхан вышел на берег и отправился в лес за оленем, а девицу оставил на берегу в ладье.

Он не знал, что воины Мананнана преследовали их на сорока кораблях, а Ихну, незаметно оказавшись в ладье рядом с Клиодной, стал играть на арфе и играл до тех пор, пока Клиодна не заснула. Тогда набежала большая волна и унесла ее в море.

С тех пор волну зовут именем Клиодны Светловолосой.

4. Кондла

Говорят, что Мананнан послал гонца к Кондле Рыжеволосому, когда покинул Ирландию, потому что в его страну отправился Кондла. Вот как это было.

Однажды он вместе со своим отцом Конном, королем Тары, стоял на горе Уснех и неожиданно увидел приближавшуюся к нему жену в невиданных одеждах.

– Откуда ты? – спросил ее Кондла.

– Из Тир-Нам-Бео, что значит Страна Вечноживущих, где никто не знает смерти. Пиры у нас никогда не кончаются, и мы все делаем, что нам нравится, никогда не ссоримся между собой, и называют нас сидами.

– С кем ты разговариваешь? – спросил сына Конн, потому что никто, кроме Кондлы, не видел жену.

– Он разговаривает с женой, которой не грозят ни старость, ни смерть, – ответила она. – Я приглашаю твоего сына в Маг Мелл, что значит Равнина Радости, где живет наш король и где он тоже станет королем, не знающим ни горя, ни беды. Идем со мной, Кондла Рыжеволосый, идем со мной, веснушчатый и краснощекий Кондла, и ты навсегда останешься юным и красивым.

Все слышали слова жены, хотя никто не видел ее, и Конн попросил друида Корана:

– Помоги мне, Коран, многосведущий в колдовстве. Давно я стал королем, но ни разу мне не приходилось противостоять ни такой силе, ни такой мудрости. Вышла против меня невидимая королева, чтобы увезти от меня моего красивого сына, и одними словами вырвет она его из рук короля.

Коран принялся колдовать против жены, чтобы никто не слышал ее голос, а Кондла и не видел ее. Однако перед тем как удалиться, она бросила Кондле яблоко.

С тех пор целый месяц Кондла ел только одно это яблоко и больше ничего не ел и не пил, но яблоко не уменьшалось и не сморщивалось. И он не мог забыть жену, которую видел на горе Уснех.

Миновал месяц, и Кондла вместе со своим отцом был в Маг Архоммин, когда вновь увидел приближающуюся к нему жену.

Она сказала:

– Высокое место занимает Кондла среди смертных людей, но и его ждет смерть впереди. А Вечноживые зовут тебя к себе стать во главе мужей и жен Тетры и любуются тобой каждый раз, когда здесь собираются вместе твои милые друзья.

Король Конн услыхал голос и крикнул своим слугам:

– Зовите сюда друида Корана! Опять здесь невидимая жена!

А жена сказала так:

– О Конн Ста Сражений, жители Трайг Мог недолюбливают друидов, и где они властвуют, там друиды молчат.

Тогда Конн повернулся к своему сыну.

И Кондла сказал ему так:

– Мой народ милее мне всех других народов на земле, но печаль поселилась в моем сердце из-за прекрасной жены.

И жена из племени сидов сказала ему:

– Взойдем со мной вместе на корабль. Ты полюбишь мою страну. Солнце уже клонится к закату, но мы будем в ней до ночи. Еще ни один муж не пожалел, увидев ее. Живут в ней лишь жены и девицы.

Едва жена умолкла, как Кондла бросился прочь от отца и одним прыжком оказался на борту сверкавшего корабля. Оставшиеся на берегу видели, как он удаляется, словно в тумане, а потом он вовсе исчез с глаз.

Никто больше не слышал о Кондле, и только боги знают, куда уплыл корабль.

5. Тадг на островах Мананнана

Еще один герой отправился в Страну Вечноживущих, но он возвратился оттуда. И звали его Тадг, сын Киана, сына Олайолла. Вот как это было.

Однажды Тадг отправился в западную часть Мунстера как наследник своего отца, и с ним вместе были его братья Айрнелах и Эоган.

В это же время Катманн, сын Табарна, короля прекрасной страны Фресен, что находилась к юго-востоку от Великой Равнины, со многими мужами и женами на девяти кораблях бороздил морскую даль в поисках приключений. Он пристал к берегу в Бейр-до-Бхунадас, к западу от Мунстера, и, не заметив ничего необычного, сошел с корабля, а потом, не дожидаясь, когда жители учуют неладное, его воины окружили всех мужей, жен и весь скот в том месте. Либан, жена Тадга и дочь Конхобара Абратрудха Краснобрового, и два брата Тадга, не считая многих других мужей и жен Мунстера, были захвачены чужеземцами и увезены во Фресен.

Катманн взял Либан в жены, а обоих братьев Тадга послал на тяжелые работы. Эоган должен был стать обыкновенным перевозчиком через реку, а Айрнелах – заготавливать хворост и поддерживать огонь во всех очагах в стране. Платили же им лепешками и мутной водой.

Тадг спасся только благодаря своей храбрости и искусному владению мечом, однако спасение было ему не в радость: очень он горевал по жене и братьям. У него было сорок воинов, из которых каждый убил по одному чужеземцу, а одного они привели к Тадгу живым, и он рассказал ему о стране, из которой был родом.

Едва Тадг выслушал его, как решил немедля ехать во Фресен, а для этого приказал готовить ладью, которая сможет выдержать долгое путешествие. Когда ладья была готова, ее обшили прочной красной кожей, на которую пошло сорок бычьих шкур, поставили в ней мачту и натянули парус, а еще в нее сложили много мяса, вина и одежды, чтобы всего хватило не меньше, чем на год.

Перед выходом в море Тадг сказал своим воинам так:

– Негоже нам бросать своих соплеменников в беде, так что придется нам плыть в далекую страну, что бы ни ожидало нас там.

Они отправились в путь, и море встретило их неприветливыми большими волнами, которые тотчас закрыли от них родную землю, и они могли видеть только верхушки гор. Когда они были уже далеко, то услышали пение незнакомых птиц, которые появились большой стаей, а по обеим сторонам прыгали в волнах дружелюбные белогрудые лососи, и большие черные тюлени сопровождали ладью, осыпаемые брызгами из-под весел, следом за которыми плыли киты, на которых любили смотреть юные воины, никогда прежде не видевшие китов.

Двадцать дней и двадцать ночей они плыли по морю, пока не увидели вдали берег, и пристали к нему. Вытащив из воды ладью, они разожгли костры, приготовили еду, поели и улеглись спать на мягкую траву.

Едва взошло солнце, Тадг поднялся и в полном вооружении отправился с тридцатью воинами осматривать остров.

Они обошли его весь, но не встретили ни одно живое существо, кроме сбившихся в отары овец, которые могли сойти за лошадей и весь остров покрыли своей шерстью. Одна отара была многочисленнее других, и бараны в ней показались пришельцам больше других, а у самого большого было девять рогов, и он бросился на воинов Тадга и стал их бодать.

Ярость охватила ирландцев. Закрывшись щитами, они пошли на барана, но он пробил пять щитов, прежде чем Тадг взялся за копье, от которого не было спасения, и убил барана. Потом его принесли на берег, где стояла ладья, и сварили на ужин. Три дня и три ночи оставались ирландцы во главе с Тадгом на острове, и каждый вечер у них был баран на ужин. А еще они собрали много шерсти, потому что она была такой красивой, какой они еще никогда не видели.

Воины Тадга отыскали на острове кости людей-великанов, но умерли они от болезни или были убиты баранами – этого им не пришлось узнать.

Через три дня они покинули остров и плыли до тех пор, пока не показались два острова, на которых были большие стаи необычных птиц, похожих на черных дроздов, но больше орлов и журавлей, и головы у них были красно-зеленые, а яйца они высиживали сине-красные.

Воины набросились на птичьи яйца и едва съели их, как покрылись перьями с головы до ног, но стоило им искупаться в море, тотчас перья отвалились – и они вновь стали такими, как были прежде.

Дорогу им до этого острова показывал чужеземец, которого они прихватили с собой и которому приходилось прежде плыть этим курсом. А потом они плыли шесть недель, не видя ни клочка суши, и чужеземец сказал так:

– Мы вышли в океан. У него нет ни конца ни края.

В это время ветер зашумел, словно по морю зашлепали сотни ног, и стал поднимать волны выше самых высоких гор. Испугались воины Тадга. Но Тадг воззвал к их мужеству:

– Юноши Мунстера, – сказал он, – храбро сражайтесь за свою жизнь с валами, которые преграждают нам путь и бьются в борта нашей ладьи.

Тадг встал с одной стороны, его воины с другой, и ему удалось обойти двадцать девять волн, не замочив одежд. А чуть погодя добрый ветер расправил паруса, понемногу успокоился океан и запели вокруг невиданные птицы. Впереди была земля, и, увидев удобную гавань, воины Тадга вновь расхрабрились и повеселели.

Подойдя поближе, они разглядели устье реки, зеленые берега и песчаное дно, сверкающее как серебряное, а в воде – лосося с красными пятнами. Поодаль стеной стояли леса и деревья краснели своими верхушками.

– Красиво здесь, – сказал Тадг. – И счастливы те, кто тут живет. А теперь вытаскивайте ладью на берег и сушите ее.

Двадцать воинов пошли с Тадгом в глубь острова, а двадцать воинов остались присматривать за ладьей, и, несмотря на испытанные ими холод и страх, им вовсе не хотелось разжигать костер и готовить еду, словно аромат красных веток насыщал их досыта. Тадг с воинами прошли через лес и вышли к саду, в котором росли яблони, увешанные красными яблоками, зеленые дубы и желтые орехи.

– В нашей стране сейчас зима, – сказал Тадг, – а здесь лето в разгаре.

Кругом них все было прекрасно, но они пошли дальше через другой лес, в котором пахло еще слаще и ягоды были еще краснее и каждая с голову воина. Клевали ягоды невиданные птицы, от которых исходило сияние. Были они белые с красными головками да с золотыми крыльями и так нежно пели, что больные и раненые от их пения должны были засыпать здоровым сном.

Тадг и его воины шли все дальше, пока не увидели впереди бескрайний луг в цветах, над которым стоял запах меда. На лугу были три горы, и на вершине каждой – неприступная крепость. Едва они приблизились к первой горе, как откуда-то появилась белокожая жена, прекраснее которой не было на земле, и сказала так:

– Добро пожаловать, Тадг, сын Киана, на всех хватит у нас еды и вина.

– Благодарствую, – отозвался Тадг. – Только скажи мне, сладкоречивая жена: чья это крепость на горе со стенами из белого мрамора?

– Эта крепость принадлежит королям Ирландии от Керемона, сына Майледа, до Конна Ста Сражений, который пришел сюда последний.

– А как называется здешняя страна?

– Иннислоха, что значит «остров на озере», и правят здесь два короля – Рудрах и Дергрох, сыновья Бодба.

Она поведала Тадгу обо всем, что происходило в Ирландии вплоть до прихода сыновей Гаэла.

– Славно, – одобрил ее рассказ Тадг. – Но скажи мне, кто живет в крепости, что находится на горе посередине.

– Этого я тебе не скажу, – ответила белокожая жена. – Иди туда, и сам все узнаешь.

Она покинула их и возвратилась в крепость с беломраморными стенами.

А Тадг и его воины отправились дальше и подошли ко второй крепости, возле которой их встретила прекрасная королева в золотом платье.

– Доброго здоровья тебе, Тадг, – сказала она.

– Спасибо.

– Давно уже было предсказано твое путешествие в наши края.

– Как тебя зовут? – спросил Тадг.

– Сезайр, – ответила королева. – Я была первой, ступившей на землю Ирландии. С тех пор я и воины, которые пришли со мной из недоброй страны, живем здесь и будем жить здесь всегда.

– Скажи мне, – попросил Тадг, – кто живет в этой крепости?

– Скажу. Тут живут все короли, вожди и герои, которые прославили себя в Ирландии. Тут живут Парфелон и Немед, фирболги и сиды.

– Славно, – отозвался Тадг.

– Славно, – повторила королева. – Это четвертый рай на земле, а другие – Иннис Далеб на юге, Иннис Эркандра на севере и рай Адама на востоке земли.

– А кто живет в крепости с серебряными стенами?

– Этого я тебе не скажу. Иди туда, и сам узнаешь.

Тадг и его воины направились к третьей крепости и нашли на вершине горы красивую лужайку, на которой можно было отдохнуть, а на ней – юношу и девицу, прекраснее которых не сыщешь на земле, с волосами гладкими и блестевшими, как золото. Одеты они были в одинаковые зеленые платья и походили на брата и сестру. На шеях у них были золотые цепочки, с которых свисали золотые ленточки.

Тадг заговорил с ними:

– Милые дети, здесь очень красиво.

Они ответили ему и, одобрительно отозвавшись о его храбрости, силе и мудрости, благословили его.

Юноша держал в руке пахучее золотое яблоко, но сколько он и девица ни откусывали от него, оно не становилось меньше. Яблоком они оба утоляли голод и жажду, и ни старость, ни печали не могли их коснуться.

– Как вас зовут? – спросил Тадг юношу и девицу.

– Я – сын Конна Ста Сражений.

– Ты Кондла? – удивился Тадг.

– Да. А это та самая девица многих обличий, которая привела меня сюда.

Девица сказала так:

– Я отдала ему мою любовь и поэтому привела его сюда, чтобы мы могли без помех любоваться друг другом, не зная ни старости, ни смерти.

– Ничего не может быть прекраснее и удивительнее, – сказал Тадг. – А кто еще живет в крепости с серебряными стенами?

– Никто не живет.

– Почему?

– Она предназначена для будущих королей Ирландии. Но тебе, Тадг, найдется в ней место. Пойдем с нами.

Влюбленные направились в крепость, и походка у них была такая легкая, что трава не сминалась под их ногами.

Тадг и его воины, последовав за ними, увидели просторный дом, достойный принять в себя королей и такой красивый, что всякому захотелось бы тотчас поселиться в нем. Стены из белой бронзы так сверкали алмазами и другими драгоценными каменьями, что в покоях даже ночью было светло.

Тадг выглянул наружу и увидел раскидистую яблоню, всю в цветах и яблоках.

– Что это за яблоня? – спросил Тадг.

– Она кормит хозяина этого дома, – ответила юная жена. – Яблоко с этого дерева привело ко мне Кондлу. Доброе дерево своими золотыми яблоками может накормить полный дом народу.

Кондла и его возлюбленная покинули Тадга и его воинов, которые увидели неподалеку прекрасных жен. Одна из них, самая прекрасная, подошла близко и сказала:

– Добро пожаловать, Тадг.

Тадг поблагодарил ее и спросил:

– Кто ты?

– Я – Клиодна Светловолосая, дочь Гебанна, сына Трена, из племени сидов. В память обо мне прибрежная волна в Мунстере названа волной Клиодны. Давно я уже на этом острове, и всегда мы едим яблоки с этой яблони.

Тадгу были приятны ее речи, но все же он сказал:

– Пора нам возвращаться.

– Останься с нами подольше, – попросила Клиодна.

Едва она произнесла эти слова, как откуда ни возьмись появились три прекрасные птицы: одна – синяя с красной головкой, другая – красная с зеленой головкой и третья – пестрая с золотой головкой. Они уселись на яблоню и склевали по яблоку, а потом так сладко запели, что усыпили бы и больного.

– Эти птицы полетят с тобой, – сказала Клиодна. – Они покажут тебе дорогу обратно и будут петь тебе, чтобы ты не грустил и не печалился ни на суше, ни на море, пока не возвратишься в свою Ирландию. Еще возьми с собой эту красивую зеленую чашу. В ней особая сила. Стоит тебе налить в нее простой воды, и вода тотчас станет вином. Однако не отдавай ее никому. Потеряешь ее – знай, смерть твоя недалеко. А голову ты сложишь в зеленой долине на берегу реки Бойнн. Олень сначала ранит тебя, а потом придут мужи и добьют тебя до смерти. Я сама похороню тебя и насыплю над могилой каменную гору, которую люди назовут Кройдхе Эссу.

Воины покинули сверкающий дом, и Клиодна Светловолосая проводила Тадга до берега. Она приветливо поздоровалась с воинами, которые ждали Тадга, и спросила, давно ли они ждут.

Воины ответили:

– Вроде и одного дня не прошло.

– Целый год пробыли вы тут, хотя ни разу не захотели ни пить, ни есть. Здесь не бывает ни холодно, ни голодно.

– Хорошо бы остаться здесь навсегда.

Но Тадг думал иначе.

– Пора нам возвращаться домой. Пора покидать этот остров, как бы нам ни было тут хорошо.

Клиодна и Тадг простились, и Клиодна благословила Тадга и его воинов, которые, не медля больше, вошли в ладью и с тяжелым сердцем поплыли в открытое море. Но недолго они грустили, потому что запели птицы, и они развеселились.

Легко стало у них на сердце, и они оглянулись, чтобы в последний раз посмотреть на остров, но ничего не увидели сквозь напущенный друидом туман.

Птицы показали Тадгу дорогу в страну Фресен, и он и его воины спали все время, пока не пристали к берегу. Они вызвали мужей Фресена на битву и одолели их. Тадг убил короля Катманна в смертельном поединке, и его жена Либан немедля вышла навстречу своему мужу и возлюбленному.

Немного отдохнув, Тадг отправился дальше, и с ним его жена Либан и его два брата. Много сокровищ увезли они из страны Фресен и в конце концов благополучно приплыли в Ирландию.

Кухулин из Муиртемне

1. Рождение Кухулина

В стародавние времена Уладом правил король Конхобар, сын Несс, и жил он во дворце в Эмайн Махе. А вот как он стал королем. Конхобар был еще совсем мал, когда умер его отец и Фергус, сын Ройга и король Улада, пожелал взять в жены его мать.

Во всей Ирландии не было никого тише и добрее юной Несс, но со временем она познала от людей много зла и сама принялась платить им злом и предательством, поэтому она решила отобрать у Фергуса королевство и отдать его своему сыну.

Она сказала Фергусу:

– Ты должен мне брачную долю. Пусть Конхобар один год владеет твоим королевством, чтобы его дети могли называться детьми короля.

– Соглашайся, – посоветовали ему мужи Улада. – Ведь ты дашь Конхобару лишь королевское имя и все равно останешься настоящим королем.

Фергус согласился, взял Несс в жены и назвал ее сына Конхобара королем Улада.

Тем временем Несс измышляла способ, как сохранить за Конхобаром королевство, и богато одаривала мужей Улада, чтобы они приняли ее сторону, тем более что Конхобар, хоть и был юн летами, удивлял всех мудростью суждений, храбростью в битвах и красотой лица, и не было ни одного человека в Уладе, который не любил его.

Год подошел к концу, и Фергус потребовал королевство обратно, однако мужи Улада, сойдясь на совет, встали на сторону Конхобара. Они сказали:

– Фергус не думал о нас, когда отдавал Улад, так пусть Конхобар будет королем, а Фергусу останется жена, которой он домогался.

Наступил день, и Конхобар созвал уладов в Эмайн Маха на свадебный пир в честь его сестры Дехтире и Суалтайма, сына Ройга.

На пиру Дехтире захотелось пить, а когда ей подали чашу с вином, в которую залетела муха, она не заметила ее и проглотила вместе с вином, после чего в сопровождении пятидесяти прислужниц ушла в свои солнечные покои.

Сама не понимая почему, она крепко заснула, и во сне ей явился Луг Длиннорукий.

– Это я был мухой, залетевшей в твою чашу, – сказал он. – И теперь ты вместе с твоими пятьюдесятью прислужницами должна покинуть свой дом.

Он превратил жен Улада в стаю птиц, и они полетели с ним на юг, в Бруг-на-Бойнн, где живут сиды. А в Эмайн Махе никто больше их не видел, и не слышал, и не знал, куда они подевались и какая беда с ними приключилась.

Прошел год, и Конхобар вновь созвал уладов в Эмайн Маху на пир, на который явились храбрые воины и мудрые советники короля. Вдруг они увидали в окно стаю птиц, которые опустились на землю и принялись поедать на своем пути все до последней травинки.

Мужи Улада рассердились на птиц, запрягли девять повозок и помчались за ними вдогонку. Первым был Конхобар, а за ним следом подгоняли коней возницы Фергуса, сына Ройга, и Лойгайре Буадаха Победителя-В-Сражениях, и Келтхайра, сына Утехайра, и многих других, среди них – злоязычного Брикриу.

Они скакали вслед птицам на юг через Слиав Фуад, через Ат Летай, через Ат Гарах и Маг Госса, между Фир Роис и Фир Арде, но никак не могли догнать их. Зато и прекраснее этих птиц им в жизни не доводилось видеть. Девять стай летели в вышине. Все птицы в них были по две скованы серебряной цепью, впереди каждой стаи летели две птицы разной окраски, соединенные золотой цепью, и еще три птицы летели сами по себе. Когда на землю опустилась ночь, они исчезли из виду, и Конхобар сказал мужам Улада так:

– Надо распрячь повозки и найти дом для ночлега.

Фергус отправился на поиски и рано ли, поздно ли набрел на бедную лачугу, в которой жили мужчина и женщина. Они сказали ему:

– Веди к нам твоих товарищей. Мы всем будем рады.

Фергус возвратился и рассказал, что видел и слышал.

– Зачем нам идти туда, где нет для нас ни еды, ни постелей? Незачем нам идти туда, – заявил злоязычный Брикриу.

Сам же он все-таки отправился посмотреть на дом и увидел на месте бедной лачуги новый, просторный, сверкающий огнями дом, а возле двери – высокого красивого воина, от которого будто исходило сияние.

Он сказал:

– Что ты крутишься тут, Брикриу? Входи в дом!

Рядом с юношей стояла прекрасная девица благородного вида и с вьющимися волосами, и она тоже сказала:

– Добро пожаловать, Брикриу.

– Почему она приглашает меня? – спросил Брикриу.

– Это я приглашаю тебя по ее просьбе, – ответил ему юноша. – Скажи, никто не пропал у вас в Эмайн Махе?

– Пропал, конечно, – ответил Брикриу. – Целый год мы ничего не слыхали о пятидесяти юных женах.

– А ты узнаешь их, если увидишь вновь? – спросил юноша.

– Если не узнаю, – воскликнул Брикриу, – то лишь из-за перемен, происшедших с ними за год, а так отчего мне их не узнать?

– Что ж, попытайся, – молвил юноша, – потому что все они сейчас в этом доме, а рядом со мной их хозяйка Дехтире. Это они, обернувшись птицами, полетели в Эмайн Маху и привели вас сюда.

Дехтире накинула Брикриу на плечи алый плащ с золотой каймой, и он вернулся к своим товарищам. Однако по дороге недобрая мысль пришла ему в голову: «Конхобар богато одарит того, кто отыщет пятьдесят жен и Дехтире с ними. Не скажу ему пока, что нашел их. Скажу только, что видел дом, в котором живут прекрасные жены, а больше ничего не скажу».

Едва Брикриу оказался среди уладов, Конхобар окликнул его:

– Эй, Брикриу, нет ли у тебя новостей для меня?

– Я видел богатый дом, в котором светло, как днем, – отвечал Брикриу. – Еще я видел настоящую королеву, добрую, благородную, по-королевски прекрасную и с вьющимися волосами. Там же было много других прекрасных жен в богатых платьях. Видел я и хозяина дома. Он высокий, щедрый и весь так и светится.

– Пойдем к нему, – сказал Конхобар.

Мужи Улада, не забыв о повозках, о конях и об оружии, повиновались своему королю, и едва они явились в дом, в котором побывал Брикриу, как на столах появилось много еды и разных вин, о которых они слыхом не слыхивали. И пошло веселье! Когда же все вволю утолили голод и жажду, Конхобар спросил юного мужа:

– А где же хозяйка дома? Почему она не вышла к нам?

– Сегодня ты ее не увидишь. Она рожает.

Улады легли спать, а утром Конхобар, проснувшись раньше всех, не нашел хозяина дома, зато услышал крик ребенка. Он пошел на голос и в одном из покоев увидел Дехтире и всех ее прислужниц, а еще новорожденного мальчика. Дехтире радостно поздоровалась с Конхобаром и без утайки поведала ему обо всем, что с ней приключилось, а еще сказала, что заманила его в этот дом, желая вернуться вместе с сыном обратно в Эмайн Маху.

– Ты была добра ко мне, Дехтире, – ответил ей Конхобар. – Ты укрыла от непогоды и меня, и моих воинов, да и повозки тоже. Ты не дала замерзнуть нашим коням. Ты по-королевски накормила и напоила меня и пришедших со мной мужей Улада, а теперь еще вручаешь мне бесценный дар. Наша сестра Финдкоем примет к себе дитя.

– О нет, не ее дело растить мальчика, – возразил Сенха, сын Айлиля, главный судья и первый бард Улада. – Это я учен, искусен в спорах, ничего не забываю и первым говорю в присутствии короля, я и ему советую, что говорить, ко мне за справедливым решением приходят враждующие короли. Я – судья в Уладе, и никто не смеет оспаривать мой приговор, кроме тебя, Конхобар.

– Если ты отдашь мальчика мне, – сказал Блай, – он не будет страдать от недосмотра. Это я сообщаю всем волю Конхобара. Я созываю воинов со всей Ирландии. Я могу кормить их семь, а то и десять дней. Я улаживаю их дела и решаю их споры, я славлю их и я же наказываю.

– Слишком ты хвастлив, – заявил Фергус. – Я лучше всех воспитаю мальчика. Я силен и учен. Меня сделал король своим посланцем, и никто не поспорит со мной ни в благородстве, ни в богатстве. Я закален в битвах и искусен в ремеслах. Я могу сделать из мальчика воина. Это я – защитник несчастных, гроза сильных, помощник слабых.

– Если вы выслушаете меня, то не о чем вам будет спорить, – подал голос Амергин. – Я по-королевски воспитаю мальчика. Люди славят меня за благородство, за мужество, за храбрость, за мудрость, они славят меня за удачу, за молодость, за красноречие, за доброе имя, за смелость и за мой древний род. Я не только воин, я еще и бард. Я достоин королевского отличия, ибо никто лучше меня не сражается в повозке. Никого я не благодарю, кроме короля, и никому не повинуюсь, кроме Конхобара.

Последним вступил в спор Сенха:

– Пусть Финдкоем возьмет дитя и заботится о нем, пока мы не вернемся в Эмайн, а там судья Моран разрешит наш спор.

Финдкоем взяла младенца на руки, и все поехали в Эмайн, а там судья Моран сказал так:

– Долг Конхобара, – сказал он, – дать мальчику доброе имя, потому что он – его кровь. Пусть Сенха научит его говорить, Фергус подержит его на коленях, Амергин передаст ему свои знания. – Но на этом он не остановился. – Все будут любить его: возницы и воины, короли и мудрецы, и знатные мужи тоже будут любить его. А он будет мстить за ваши обиды, защищать ваши земли, сражаться в ваших битвах.

На том и постановили. Младенец, пока не достигнет разумного возраста, должен оставаться при матери и ее муже Суалтайме. Он рос на равнине Муиртемне, и все звали его Сетанта, сын Суалтайма.

2. Деяния юного Кухулина

Случилось так, что, когда Сетанте, который жил в доме своей матери, исполнилось семь лет, он услышал о дворе короля Конхобара в Эмайн Махе, а также о мальчиках и благородных мужах, которые живут там и большую часть времени проводят в играх и воинских упражнениях.

– Разреши мне поехать туда и поиграть с ними, – попросил он мать.

– Ты еще мал, – ответила Дехтире. – Подожди, пока немного подрастешь, чтобы у тебя хватило сил для дальнего путешествия. А там кто-нибудь поедет ко двору Конхобара и тебя возьмет с собой.

– Слишком долго ждать, – пожаловался малыш. – Я и один справлюсь, а ты расскажи, какой дорогой ехать.

– Маленький ты еще ездить один. Сначала надо добраться до Слиав Фуад, а потом уже до Эмайн Махи, где живет король, – старалась урезонить сына Дехтире.

– На восток или на запад от Слиав Фуад?

Она ответила, и Сетанта тотчас пустился в путь, не взяв с собой ничего, кроме палицы для упражнений, серебряного меча, маленького дротика и копья по руке, а ради развлечения он сначала ударом палицы бросал далеко вперед мяч, потом следом за ним палицу и дротик и бежал во всю мочь, чтобы поймать их, пока они не коснулись земли.

Так он веселил себя всю дорогу до Эмайн Махи, а в Эмайн Махе увидел трижды пятьдесят королевских сыновей, которые в упражнениях постигали военную науку. Он встал между ними, а когда рядом упал мяч, то поймал его между ног и донес до цели, как ни старались королевские отпрыски отобрать его. Изумлению их и ярости не было границ. Фолломайн, сын короля Конхобара и первый из первых среди его сыновей, заорал, чтобы братья не стояли, опустив руки, а выкинули мальчишку с поля и забили его до смерти.

– Он не должен, – кричал Фолломайн, – играть с нами, не испросив прежде нашего заступничества! Откуда он пришел? Чей он сын? Если его отец простой воин, пусть идет вон!

Трижды пятьдесят мальчишек бросились к Сетанте и принялись кидать в него палицы, мячи и дротики, но он, увернувшись от них, сам напал на своих противников и многих положил в драке.

Тут из своего дворца вышел Фергус. Увидав, как лихо защищается малыш, он привел его к Конхобару, который в это время играл в шахматы, и рассказал ему о том, что видел своими глазами.

– Ты беспощаден в игре, – упрекнул мальчика Конхобар.

– Это их вина, – возразил Сетанта. – Я пришел издалека, а как меня приняли?

– Разве ты не знаешь, – спросил Конхобар, – что никто не смеет играть с мальчишеским воинством, не заручившись его защитой и покровительством?

– Я этого не знал, – не стал спорить Сетанта, – а то бы все сделал как надо.

– Как тебя зовут и чей ты сын? – поинтересовался Конхобар.

– Зовут меня Сетантой. И я – сын Суалтайма и Дехтире.

Когда Конхобар узнал, что перед ним его племянник, он обрадовался и попросил своих сыновей принять его в воинство.

– Мы согласны.

Но когда началась игра, Сетанта не стал ждать, когда на него нападут, а сам принялся без пощады валить их на землю, так что они не чаяли, как им спастись от него.

– Что теперь тебе от них нужно? – спросил его Конхобар.

– Клянусь богами моего народа, – ответил мальчик, – что не устанет моя рука, пока они тоже не попросят у меня защиты и покровительства.

Никто не воспротивился его желанию. Сетанта поселился в доме короля в Эмайн Махе, и самые доблестные воины и самые мудрые советники не остались в стороне от его воспитания.

В ту пору на земле уладов жил великий кузнец по имени Кулан, и он задумал дать пир в честь Конхобара. Путь короля лежал мимо луга, на котором юное воинство играло в свои игры, и, недолго понаблюдав за ним, король подивился, как легко сын Дехтире опережает остальных.

– Этот малыш еще послужит Уладу, – сказал Конхобар. – Позовите его, и пусть он сопровождает меня на пир к кузнецу.

– Сейчас я не могу идти с тобой, – ответил Сетанта, – потому что мы еще не закончили с упражнениями.

– Но я не могу тебя дожидаться! – воскликнул король.

– И не надо, – сказал Сетанта. – Я поспею.

Конхобар отправился к кузнецу. Его с радостью приняли, постелили на полу свежие циновки, потом затеяли декламировать стихи и петь песни, а когда гости уселись за накрытые столы, то и вовсе развеселились.

Кулан спросил короля:

– Ты больше никого не ждешь?

– Нет, – ответил Конхобар, совсем забыв о племяннике. – А почему ты спрашиваешь?

– У меня в сторожах свирепый пес, – объяснил кузнец. – Если его спустить с цепи, он разорвет любого, кто посмеет приблизиться к дому, потому что послушен только мне, а силы у него, как у ста псов.

– Спускай его с цепи, – разрешил Конхобар. – Пусть он сторожит нас.

Кулан так и сделал. Пес обежал дом кругом, а потом улегся на свое обычное место, и из страха перед ним ни один человек или зверь не решался подойти к дому кузнеца. Такой это был кровожадный сторож.

Когда мальчики в Эмайн закончили играть и разошлись по своим домам или по домам приемных родителей, Сетанта побежал по следам повозок, укорачивая себе путь при помощи палицы и мяча, как он это делал обычно. Едва он оказался на лугу перед домом кузнеца, пес заслышал его шаги и принялся громко лаять, так что его было слышно во всем Уладе, а потом прыгнул на мальчика, намереваясь разорвать его когтями и проглотить целиком. У Сетанты с собой ничего не было, кроме палицы и мяча, поэтому, завидев бегущего пса, он изо всей силы кинул мяч, который попал псу в открытую пасть и разворотил ему кишки. Сетанта же, недолго думая, схватил пса за задние лапы и, ударив о ближайший камень, вышиб из него дух.

Веселившиеся на пиру мужи услышали лай, и Конхобар сразу вспомнил о сыне своей сестры.

– В недобрый час отправились мы в путь. Верно, сын моей сестры погиб от зубов пса.

После этих слов все, кто был в зале, бросились вон, устроив такую толкучку в дверях, что прошло много времени, прежде чем они выбрались во двор. Первым возле Сетанты оказался Фергус, который подхватил его на руки и усадил себе на плечо, а потом передал Конхобару живым и невредимым, отчего все возвеселились и возрадовались.

Лишь кузнец Кулан, когда увидел своего пса мертвым, опечалился сердцем. Возвратившись в дом, он сказал Сетанте:

– Не рад я тебе.

– Почему ты не рад мальчику? – спросил его Конхобар.

– В недобрый час он пришел. Или я в недобрый час затеял этот пир, король, – сказал кузнец, – потому что теперь, когда нет со мной моего пса, не сберечь мне моего добра и не жить, как прежде, в тепле и сытости. Ты, малыш, – посетовал он, – забрал у меня доброго члена моей семьи, ибо он стерег и мой дом, и мои стада, и все, что у меня есть.

– Не сердись, – попросил его мальчик, – я не останусь у тебя в долгу.

– О чем это ты? – не понял Конхобар.

– Вот что я сделаю. Отыщу в Ирландии щенка того же семени, что и убитый мною пес, и буду растить его, покуда он не научится служить, как его родич, а до тех пор я сам буду сторожить твое добро.

– Хорошо сказано! – воскликнул Конхобар.

– Даже я не рассудил бы лучше, – согласился с ним друид Катбад. – Отныне тебя будут звать Кухулин, Пес Кулана.

– Мне больше нравится мое прежнее имя Сетанта, сын Суалтайма, – заявил малыш.

– Не говори так, – возразил друид, – потому что наступит день, и имя Кухулина будет на устах у всех мужей на земле.

– Если так, я согласен.

С тех пор Сетанту стали звать Кухулином.

Прошло довольно много времени. Друид Катбад занимался с учениками в своем доме к северо-востоку от Эмайн. Восемь мальчиков были с ним в тот день, и один из них попросил его:

– Можешь ты по своим знакам сказать, не уготовил ли нам что-нибудь особенное нынешний день?

– Если сегодня юноша возьмет в руки меч мужа, – ответил Катбад, – его имя воссияет ярче всех других имен в Ирландии. Однако короткой будет нить его жизни.

Кухулин играл в это время во дворе, но, услыхав слова друида, сбросил платье для игр, оделся во все чистое и отправился прямиком к Конхобару в спальню.

– Здравствуй, король.

– Чего ты хочешь? – спросил Конхобар.

– Хочу сегодня же взять в руки меч.

– Кто вбил тебе это в голову?

– Друид Катбад, – ответил Кухулин.

– Если так, то и от меня отказа не будет, – решил Конхобар.

Он дал ему несколько мечей на выбор, но Кухулину ни один не понравился, хотя там были мечи покрепче Конхобарова. Тогда король вручил ему два своих копья, свой меч и свой щит.

В это время пришел друид Катбад и не смог скрыть удивления.

– Неужели мальчик сегодня задумал взять в руки меч?

– Так оно и есть, – ответил король.

– Мне жаль, что сегодня сын его матери берется за меч, – промолвил Катбад.

– Разве не ты прислал его ко мне? – изумился король.

– Ну нет!

– Ты солгал, мальчишка! – возмутился король.

– Нет, король, – возразил Кухулин. – Катбад вложил эту мысль в мою голову, правда, рядом с ним были другие ученики. Один из них спросил, не знает ли он что-нибудь особенное про сегодняшний день, и он сказал, что тот, кто сегодня в первый раз возьмет в руки меч, прославит свое имя по всей Ирландии, и ни о чем плохом он не говорил, разве только, что этот воин недолго будет жить на земле.

– Я сказал правду, – подтвердил Катбад. – Ты прославишь свое имя, но твоя жизнь будет короткой.

– Мне все равно, – заявил Кухулин. – Даже если бы мне остались до смерти всего один день и одна ночь, но мое имя и мои подвиги пережили бы века, я и то согласился бы.

И тогда Катбад сказал:

– Возьми повозку, а мы посмотрим, правильно ли было мое предсказание.

Кухулин взял повозку и разнес ее в щепы. То же самое случилось с еще семнадцатью повозками, которые Конхобар держал в Эмайн для мальчишеского воинства.

– Конхобар, – вскричал Кухулин, – эти повозки недостойны меня.

Тогда Конхобар призвал к себе Ибара, сына Райангабра, и тот, не медля, явился на зов короля.

– Приготовь мою повозку и впряги в нее моих коней для этого мальчугана, – приказал Конхобар.

Чего только Кухулин ни делал с королевской повозкой, она все выдержала.

– Эта повозка мне подходит.

– Что ж, – сказал тогда Ибар, – позволь мне выпрячь коней и отвести их на конюшню.

– Рано еще, Ибар. Поедем на ней туда, где сейчас все мальчишеское войско, пусть они пожелают мне удачи.

Так они и сделали, и все мальчишки, завидев их, дружно закричали:

– У тебя уже настоящий меч!

– Настоящий, – отозвался Кухулин.

– Теперь ты можешь по-настоящему ранить и убивать! Но жалко, что ты мало пробыл с нами!

– Пора отпустить коней, – сказал Ибар.

– Еще рано, – возразил Кухулин. – Скажи мне, куда ведет широкая дорога, что рядом с Эмайн?

– Она ведет к Ат-ан-Форайре, Броду Дозора, у подножия Слиав Фуад, – не замедлил с ответом Ибар.

– А почему его так называют?

– Неужели ты не знаешь? Там сменяют друг друга в дозоре самые славные улады, чтобы ни один недруг не перешел границу.

– Ты знаешь, кто стоит там сегодня? – спросил Кухулин.

– А ты разве не знаешь? Сегодня в дозоре непобедимый Конал Кеарнах, первый из первых воинов в Уладе и Ирландии.

– Поехали, – решил Кухулин.

Они пересекли равнину и нашли Конала на берегу реки.

Тот спросил:

– Малыш, ты сегодня впервые взял в руки настоящий меч?

– Впервые, – отозвался Ибар вместо Кухулина.

– Пусть он принесет тебе удачу в твоей первой битве, – пожелал Конал мальчику. – Однако не поспешил ли ты, Пес Улада? Ведь ты еще не дорос до службы воина.

– Что ты делаешь здесь, Конал? – спросил его Кухулин.

– Стою в дозоре и стерегу покой Улада.

– Уходи, Конал. Позволь мне постоять на страже всего один день.

– Даже не проси, малыш, – заявил Конал. – Не дорос ты еще биться с настоящим воином.

– Тогда я еду к Лох-Эхтранд, и посмотрим, сумею ли обагрить руки в крови друга или врага.

– Я поеду с тобой и буду защищать тебя.

– Нет, – сказал Кухулин.

– Да, – стоял на своем Конал. – Если ты один отправишься в чужие пределы, улады не простят мне этого.

Конал запряг коней в повозку и отправился следом за Кухулином, потому что Кухулин не захотел его ждать. Заметив догонявшего его Конала, Кухулин подумал: «Если я захочу совершить подвиг, Конал наверняка помешает». И, подобрав с земли камень с кулак величиной, бросил его в повозку Конала. Камень попал в ярмо, перебил его надвое, отчего повозка опрокинулась и Конал повалился на землю.

– Зачем ты это сделал?

– Я хотел посмотреть, как далеко могу бросить камень, ведь без этого мне не стать настоящим воином.

– Будь проклят твой камень и ты с ним вместе, – не сдержался Конал. – Пусть кто хочет рубит тебе голову, а я не поеду дальше.

– Вот и хорошо, – сказал Кухулин.

Конал повернул обратно в Ат-ан-Форайре.

А Кухулин отправился дальше на юг к берегам Лох-Эхтранд, когда Ибар сказал ему:

– Послушай меня, малыш, давай вернемся в Эмайн. Теперь там уже варят обед, и тебя ждут колени Конхобара. А мое место, – продолжал он, – между возничими, шутами и гонцами, с ними я ем и с ними дерусь, если выпадает случай.

– Что это за гора впереди? – спросил Кухулин.

– Слиав Мурне. А наверху Финнкаирн, белый каирн.

– Подъедем поближе, – решил Кухулин.

– До него долгий путь, – возразил Ибар.

– Ну и ленивый же ты, – возмутился Кухулин. – Ведь это мое первое приключение, и ты в первый раз едешь со мной.

– И в последний, – заметил Ибар, – ибо не видать нам больше Эмайн.

Они отправились наверх к белым камням.

– Добрый Ибар, – попросил Кухулин, – расскажи мне все, что тебе известно об Уладе, потому что я совсем ничего не знаю о владениях короля Конхобара.

Ибар показал ему сверху и горы, и долины, и крепости, какие они только могли разглядеть.

– А что это за равнина на юге?

– Равнина Маг Бреаг с отличными лугами.

– А какие на ней крепости и укрепления?

Ибар назвал Кухулину все крепости, какие знал сам: Тару и Тальтиу, Клеатнах и Кногба, а еще Бруг Энгуса на реке Бойнн да крепость сыновей Нехта Скене.

– Не те ли это сыновья Нехта, что похваляются, будто убили столько уладов, сколько теперь живет в королевстве?

– Те самые.

– Что ж, поехали к ним.

– Неладное ты задумал, – сказал Ибар, – и пусть едет с тобой кто-нибудь другой, а я не поеду.

– Живой или мертвый, но ты поедешь со мной.

– Лучше уж ехать живым, – вздохнул Ибар. – А мертвым я и так возвращусь оттуда.

Они подъехали совсем близко к крепости сыновей Нехта, и когда уже были на зеленом лугу, Кухулин соскочил с повозки, потому что увидел каменный столб с железным обручем, на котором письмена огама гласили: ни один воин, будь он при мече, не должен покинуть поле, не сразившись в поединке. Прочитав письмена, Кухулин вывернул столб из земли и швырнул его в реку.

– Не понимаю, зачем ты это сделал! – воскликнул Ибар. – Теперь тебе не придется долго искать смерти.

– Добрый Ибар, – попросил мальчик, – позволь мне немного поспать.

– Еще не хватало, – возмутился Ибар, – спать на вражеской земле!

Однако он устроил ложе для Кухулина, и тот не успел лечь, как сразу заснул.

В это время на луг вышел Фойл, сын Нехта Скене, и, увидев повозку, крикнул Ибару:

– Не смей выпрягать коней!

– Я и не выпрягаю. Видишь, поводья еще у меня в руках!

– Чьи это кони?

– Конхобара.

– Так я и подумал. А кто посмел пригнать их на мои земли?

– Малыш, который сегодня в первый раз взял в руки меч воина. Он хочет показать себя и для этого пересек Маг Бреаг.

– Не видать ему тут удачи, – сказал Фойл. – Будь он настоящим воином, я бы отрубил ему сегодня голову, и он не вернулся бы в Эмайн живым.

– Наверное, ты прав. Ведь он еще ребенок, и место ему в доме отца, – согласился с ним Ибар.

При этих словах мальчик поднял голову, и щеки у него побагровели от обиды, да и весь он стал багровым.

– Почему это не видать мне удачи?

– Так я думаю, – отозвался Фойл.

– Скоро ты не будешь так думать! – вскричал Кухулин. – Пойдем к броду, но сначала вернись в крепость и возьми свой меч, потому что не в моих правилах убивать безоружного.

Фойл рассердился и побежал за мечом.

– Ну, теперь берегись, – остерег малыша Ибар. – Ведь это же Фойл, сын Нехта, которого не берут ни копье, ни меч.

– Тем лучше, – ответил ему Кухулин.

Тут примчался Фойл, и мальчик встал против него, держа в руках железный мяч. Он бросил его в Фойла и прошиб ему голову, так что вместе с мячом из затылка вылетели и мозги. А потом Кухулин отрубил Фойлу голову.

Пришел на луг Туахал, другой сын Нехта.

– Похоже, ты хвастаешь своей победой, – сказал он.

– Чем же мне хвастаться? – возразил Кухулин. – Пока всего один воин пал от моей руки.

– Тебе не придется хвастаться, – заявил Туахал, – потому что от меня тебе не спастись.

– Тогда иди за мечом! – вскричал Кухулин. – Только трус ходит безоружным!

Туахал бегом бросился прочь, а Ибар сказал Кухулину:

– Будь осторожнее, ведь это Туахал, сын Нехта. Если ты не поразишь его с первого броска или с первого удара, то не поразишь никогда – столь он ловок и искусен в бою.

– Ты мог бы это и не говорить, Ибар, – возразил Кухулин. – Ведь у меня победоносное копье Конхобара. Его еще зовут Ядовитым. Я возьму его, и второе копье мне не понадобится, потому что нанесенные им раны не излечивал еще ни один лекарь.

В это время на луг вернулся Туахал, и Кухулин, взяв в руки победоносное копье Конхобара, размахнулся и пробил Туахалу щит, раздробил ему три ребра и пронзил сердце. А потом отрубил ему голову, не успел Туахал упасть на землю.

Немного прошло времени, прежде чем примчался на луг Файнле, младший из трех сыновей Нехта.

– Глупые мои братья! – воскликнул он. – Разве так надо биться? Ничего, теперь ты будешь иметь дело со мной! Пошли на реку, на то место, где твои ноги не достанут дна.

– Будь осторожнее, – сказал Ибар. – Ведь это Файнле Один Глоток, и прозвали его так, потому что он быстрее ласточки перебирается с одного берега на другой, и пока еще ни один пловец не смог угнаться за ним.

– Ты мог бы это и не говорить, Ибар! – рассердился Кухулин. – Кому, как не тебе, знать реку Каллан в Эмайн Махе! После игр все мальчики бросались в нее поплавать. Я же относил на другой берег по мальчишке на обоих плечах да на обеих ладонях, а сам и ног не успевал замочить.

С этими словами он бросился в воду, где было глубже всего, схватился с Файнле, ударил его мечом Конхобара, а потом снес ему голову и тело оставил в реке.

Расправившись с сыновьями Нехта, Пес Улада и Ибар отправились в их дом, все в нем порушили, а потом, предав его огню, поехали к Слиав Фуад, не забыв прихватить с собой три головы.

Неожиданно впереди показалось стадо диких оленей.

– Чьи это олени? – спросил Кухулин.

– Ничьи, – ответил Ибар. – Это дикие олени, которые живут в лесу возле Слиав Фуад.

– Поторопи коней, – попросил Кухулин, – чтобы мне получше разглядеть их.

Однако, как ни мчались кони, не под силу им было догнать диких оленей. Пришлось Кухулину соскочить с повозки и самому бежать за оленями, пока два самых могучих не упали, едва дыша, на землю. Кухулин привязал их сзади к повозке.

Кухулин с Ибаром продолжили путь, и над равниной Эмайн они увидали стаю белых лебедей, которые были еще белее, чем лебеди на пруду короля Конхобара, и Кухулин спросил Ибара:

– Откуда эти лебеди?

– Это дикие лебеди, – ответил ему Ибар. – И прилетают они со скал и островов великого моря, чтобы подкормиться на равнине.

– Как ты думаешь, что лучше: поймать их живыми или убить их?

– Конечно же, поймать живыми! – воскликнул Ибар. – Многие убивают лебедей, но никто не привозит их живыми.

Кухулин подобрал камешек с земли и метнул его в небо, сбив сразу восемь птиц. Потом он подобрал камень побольше и сбил шестнадцать птиц.

– Принеси их, Ибар, – попросил он.

– Нет, – отказался Ибар. – Нелегко сейчас остановить коней, а если не остановить, то меня переедут железные колеса или олени проткнут рогами.

– Плохой ты воин, Ибар, – отозвался Кухулин. – Дай мне поводья. Я остановлю коней.

Ибар подобрал всех лебедей и привязал их к повозке, чтобы они не улетели, и до самой Эмайн у них больше не было приключений.

Первой заметила королевскую повозку Леборхам, дочь Аэда, которая исполняла обязанности собеседницы и посланницы короля и которая как раз в это время оказалась в Эмайн.

– Конхобар, сюда едет воин в повозке, – сказала она. – И он как будто в ярости. При нем три окровавленные головы его врагов, а еще к повозке привязаны два оленя и много белых птиц. Клянусь, если не укротить его ярость, много храбрых уладов поляжет от его руки!

– Знаю я этого воина! – вскричал Конхобар. – Он еще совсем мальчик, сын Дехтире, и сегодня в первый раз отправился в чужие земли. Он обагрил руки в крови и никого не пощадит в Эмайн, если мы не встретим его как положено герою.

Подумав, они решили послать в поле три раза по пятьдесят женщин с обнаженной грудью. Едва мальчик завидел их, как им овладел стыд, и он спрятал лицо в подушки, лежавшие в повозке. Ярость покинула его, и тогда ему принесли праздничные одежды и воду для мытья. С великими почестями встречали Кухулина в Эмайн Махе.

Таковы деяния юного Кухулина, как Фергус рассказывал о них Айлилю и Медб во время войны из-за быка из Куальнге.

3. Сватовство к Эмер

Когда Кухулин из мальчика стал юношей, не было в Уладе жены, которая не любила бы его за ловкость в бою, за легкость шага, за мудрость решений, за сладость речей, за красоту лица, за мужественность – словом, за все дары, отпущенные ему природой. В сражении Кухулин до тех пор сохранял осторожность, пока не сходила на него ярость и не загорался над его головой геройский огонь. А еще владел он многими искусствами – играл в шахматы и шашки, читал, прорицал, судил без обид. Но самое главное – был он прекраснее всех юношей на земле.

Недостатков же у него было всего три. Слишком он был юн годами и лицом тоже, так что если кто не знал его, то мог и на смех поднять. Еще он был слишком храбр. И слишком красив.

Наступил день, и сошлись на совет улады, недовольные тем, что их жены и дочери любят Кухулина. Долго они судили и рядили, а потом, чтобы поменьше их жены и дочери любили Кухулина и чтобы не погиб он, не ровен час, не оставив наследника, решили найти такую девицу, которую Кухулин захотел бы взять в жены.

Девять мужей послал Конхобар, по одному в каждое из королевств Ирландии, с наказом обыскать все крепости и селения и найти дочь короля или знатного мужа, которая могла бы угодить Кухулину и стать его женой.

Прошел год, и все девять мужей вернулись ни с чем. Тогда Кухулин сам поехал свататься к девице, которая жила в Луглохта Лога, что значит «Сады Луга», и которую звали Эмер, дочь Форгалла Манаха Хитреца.

Он взял повозку, за которой не могла угнаться ни одна из повозок Улада, столь стремительны были впряженные в нее кони и искусен правивший ими возница. Девицу он отыскал на лужайке для игр, где ее окружали дочери богатых землевладельцев, учившиеся у нее шитью и вышиванию. Из всех девиц Ирландии лишь она одна была достойна стать его невестой, по крайней мере, так думал Кухулин, потому что она владела шестью дарами: красотой, нежным голосом, красноречием, искусством рукоделия, мудростью и непорочностью. Кухулин всегда говорил, что возьмет в жены только ту девицу, которая будет равной ему в красоте и знатности, в уме и ловкости да в придачу будет шить лучше всех в Ирландии, ибо никакая другая не годится ему в жены. Вот почему он выбрал Эмер.

В тот день Кухулин обрядился в праздничное платье – алую рубаху с пятью складками, заколотую пряжкой с золотым рисунком, и белый плащ с капюшоном, отделанный красным золотом.

Девицы сидели рядышком на скамье, когда услыхали топот копыт, грохот повозки, скрип ремней, треск колес, хрип коней и звон оружия.

– Пусть кто-нибудь поглядит, что за воин скачет к нам, – приказала Эмер.

Фиал поднялась со скамьи, встретила юношу и привела его на лужайку, где их дожидалась Эмер с подругами. Кухулин поздоровался со всеми, и Эмер, показав ему свое красивое лицо, сама тоже поглядела на него и сказала:

– Пусть с помощью богов будет ровной твоя дорога!

– И тебя пусть берегут они от всех врагов!

– Откуда ты, воин?

И он стал отвечать ей загадками, которые не под силу было разгадать подругам:

– Из Интиде Эмна.

– Где ты спал?

– В доме мужа, который пасет скот на лугах Тетры.

– А что ел?

– Для нас сварили остов повозки.

– Какой дорогой ты приехал?

– Той, что идет между двух покрытых лесами гор.

– А потом?

– Это просто, – сказал Кухулин. – От тьмы моря через великую тайну племен богини Дану, через пену коней Эмайн, через сад Морриган и спину великой свиньи. Дальше по долине великой лани между богом и его друидом, по спине жены, между кабаном и кабанихой, где моют лошадей богини, между королем и его слугой к Монкуилле четырех сторон света, через великое преступление и объедки великого пира, между большим котлом и малым котлом к Садам Луга, к дочерям Тетры, племянника короля фоморов.

– А что ты скажешь о себе? – спросила Эмер.

– Я – племянник мужа, который исчезает в другом муже в лесу Бадб, – ответил Кухулин. – А что ты скажешь о себе?

– О, немного! – воскликнула Эмер. – Кем еще может быть девица, если не Тарой над горами, не дозорной, которая никого не видит, не прячущейся в воде угрихой, не бегущей прочь стремниной? Дочь короля – жаркое радушие и дорога, на которую никто не должен ступать. А еще здесь есть воины, которые стерегут меня от любого, кто пожелает увезти меня против их воли и воли злого короля Форгала.

– Кто эти воины, которые тебя стерегут? – спросил Кухулин.

– Если ты вправду хочешь знать, то слушай. Двоих зовут Луи, еще двоих Луатами, а еще есть Луат и Лат Гойбле, сыновья Тетры, Триат и Трескат, Бриан и Балор, Бас, сын Омнаха, еще восемь воинов по имени Кондла и еще Конд, сын Форгала. Любой из них силой равен ста воинам и ловкостью – девятерым. А уж как силен сам Форгал, – этого я тебе не могу сказать, разве что он сильнее всех мужей, ученее всех друидов и умнее всех бардов. Если ты встретишься с ним, тебе не помогут игры, в которых ты закалил себя, ибо многие прославили его силу и подвиги.

– Почему ты думаешь, будто я слабее тех, о ком ты говорила? – спросил Кухулин.

– Потому что о твоих подвигах я не слыхала, – ответила Эмер.

– Клянусь, – вскричал тогда Кухулин, – что и о моих подвигах скоро заговорят по всей земле!

– Разве ты такой сильный?

– Я так скажу тебе. Когда на меня нападает слабость, я могу одолеть двадцать воинов, а напрягаясь всего на треть – тридцать. Когда же я в полной силе, то могу один выйти против сорока воинов, и сто человек не пропадут под моей защитой! Из страха передо мной мужи обходят стороной броды и поля сражений, и воинства отступают, едва завидят меня.

– Неплохо для юноши, – одобрительно заметила Эмер, – ведь ты не достиг еще возраста мужа, повелевающего в повозке.

– Мне повезло, – сказал Кухулин, – что воспитывал меня мой приемный отец Конхобар. Это не то что расти между печью и квашней, между стенкой и очагом, не выходя за дверь дома. Не так я жил у Конхобара. Я рос среди воинов и героев, шутов и друидов, бардов и ученых мужей, среди знатных землевладельцев Улада, так что смог познать и их мудрость, и их искусства.

– Кто эти люди, дарами которых ты похваляешься?

– Я скажу тебе. Красноречивый Сенха научил меня мудрости. Владелец земель и мой родич Блай взял меня к себе в дом, чтобы я познакомился со всеми подданными Конхобара. Фергус разрешил мне участвовать во всех битвах и сражениях, чтобы я научился владеть своей силой. Много времени простоял я рядом с бардом Амергином, моим учителем, чтобы уметь воздавать почести королю. Финдкоем вскормила меня, и Конал Кеарнах стал моим молочным братом. Ради Дехтире прекрасноликий Катбад научил меня мудрости друидов. Все улады приложили руку к моему воспитанию, и возницы и воины, и короли и барды, и теперь я любимец всего воинства, потому что сражаюсь за честь любого из них. А тебя, Эмер, – спросил Кухулин, – кто воспитывал тебя в Саду Луга?

– О, я скажу тебе! Меня воспитывали в наших старинных обычаях, в послушании и чистоте, в королевском достоинстве и добронравии, как благородную ирландскую девицу.

– Хорошо, – отозвался Кухулин. – Почему бы нам тогда не соединиться? До сих пор мне не встречалась девица, которая так говорила бы со мной.

– У тебя нет жены?

– Нет.

– Я не могу стать твоей женой, пока не замужем моя сестра. Она старшая.

– Но ведь я полюбил тебя, а не твою сестру, – возразил ей Кухулин.

Говоря так, Кухулин загляделся на груди девицы в вырезе рубахи.

– Прекрасны эти холмы для благородного плуга! – воскликнул он.

Но и Эмер не смолчала.

– Не бывать на моих холмах тому, кто не поразит по сто мужей возле каждого брода от Альбана до Банхуиг Аркайта!

– Прекрасны эти холмы для благородного плуга!

– Не бывать на этих холмах тому, кто не пройдет жив и здоров от Самайна до Ойлмела и от Ойлмела до Белтайна, а потом от Белтайна до Брон Трогайна!

– Что ни прикажешь, я все исполню, – пообещал Кухулин.

– Тогда и я согласна, – сказала Эмер. – И с радостью даю тебе слово.

Больше они в тот день не говорили, потому что Кухулин сразу простился и уехал.

Повозка мчалась через Брегию, когда возница Лаэг спросил его:

– Что значили те слова, которыми ты обменялся с Эмер?

– Разве ты не понял, что я посватался к Эмер, и поэтому мы накинули на наши речи покрывало тайны. Если бы девицы, сидевшие рядом, что-то поняли, они бы рассказали Форгалу, а Форгалу это не понравилось бы. Но тебе, Лаэг, я открою смысл сказанного.

«Откуда ты, воин?» – спросила Эмер. «Из Интиде Эмна», – ответил я, что значит «из Эмайн Махи», потому что она взяла имя от Махи, дочери Аэда Красного, одного из трех королей Ирландии. Когда он умер, Маха потребовала королевство себе, однако сыновья Дитхорбы отвергли ее притязания, сказав, что не женское дело править королевством. Она же пошла на них войной и победила, после чего они долго жили на самом краю Коннахта, пока Маха не разыскала их, не взяла хитростью и не привела в цепях в Улад, где их сразу убили бы, если бы она не сказала: «О нет, я должна быть чистой перед людьми. Пусть они станут моими слугами и выроют вокруг меня ров, чтобы отныне и навеки здесь был главный город уладов». Она отколола золотую пряжку от своего воротника и очертила ею границы крепости. Вот откуда пошло название Эмайн Маха.

Муж, в доме которого мы спали, – Ранка. Он – рыбак Конхобара. Я сказал: «Муж, который пасет скот». Он ведь ловит в море рыбу, а рыба – скот, который пасется в море. Море же – равнина Тетры, короля королей фоморов.

«Для нас сварили остов повозки» – значит, что для нас зажарили на костре жеребенка, ведь лошадь тащит повозку.

«Между двух покрытых лесами гор» – значит между горой Слиав Фуад на западе и горой Слиав Куилинн на востоке в Ойрсиле иначе говоря, в лесу между ними.

Потом я сказал: «От тьмы моря», – что значит от равнины Муиртемне, потому что когда-то на ней было волшебное море, а в море жила черепаха, которая утащила на съедение много людей, пока не пришел Дагба со своей злой дубинкой и не запел:

Тишина на твою пустую голову,

Тишина на твое черное тело,

Тишина на твое черное чело.

Еще я сказал: «Через великую тайну племен богини Дану». А это великая тайна, о которой пошел великий слух, потому что я сказал Эмер о битве в Маг Туиред, о которой первыми прошептали людям подданные богини Дану.

«Через коней Эмайн». Когда Эма Немед, сын Намы, правил кельтами, для него вырастили в стране сидов двух коней, и едва отпустили их сиды, как помчался за ними сверкающий поток, и еще долго на земле лежала пена, чуть ли не год, поэтому потоку дали имя Уаниб, Пена-На-Воде, и до сих пор то место называется Уаниб.

«Спина великой свиньи», – я сказал, а сказал о Дримне Брег, или о гряде Брегин. На каждой горе и на каждом холме Ирландии сыновьям Милид мерещились свиньи, когда они приплыли из-за моря и захотели против воли племен богини Дану причалить к берегу.

«Долина великой лани, – я сказал, – между богом и его друидом». Это значит между сидом Энгусом Огом и его друидом. Между ними была одна женщина, жена кузнеца. И этой дорогой я ехал. Между горой сидов из Бруга, где живет Энгус, и сидом из Брезаля, то бишь друидом.

«По спине жены» – значит Бруине, в память о Боан, жене Нехта, сына Лабрайда. Она отправилась к тайному колодцу с тремя виночерпиями Нехта – Флексом, Лексом и Луамом, зная, что никто никогда не возвращался обратно живым и здоровым, если шел к колодцу без Нехта. Королеву же переполняла гордыня. Она во всеуслышание заявила, будто ничего с ней не случится, и обошла источник кругом, насмехаясь над его могуществом. Тут поднялись три волны и поранили ей оба колена, правую руку и глаз, и она убежала из крепости и долго бежала, пока не оказалась на берегу моря, а за нею, куда бы она ни бежала, мчался сверкающий поток. В крепости источник называли Сегайн, из него вытекает река Сегса и впадает в озеро Мохуа, а там текут Рука жены Нехта и Колено жены Нехта, Бойнн и Мет, и Аркайт от Финды до Тромы, и Спина жены – от Тромы до моря.

«Кабан, – сказал я, – и его кабаниха». Это между Клейтах и Фесси, потому что Клейтах – кабан, а еще король, вождь многих мужей, а Фесси называют самую большую свинью в доме селянина.

Еще я сказал: «Между королем Аны и его слугой». Это Керна, по которой мы ехали и которой дали имя после того, как Энна Игнех убил на горе Керну короля Аны и его управителя.

«Где моют лошадей богини». Это Анге, ибо в ней мыли коней богини Дану после сражения в Маг Туиред, и Анге ее назвали поэтому.

«К Монкуилле четырех сторон земли». Это Муинсил, где Манн-селянин колдовал в своем четырехугольном подземном жилище, чтобы охранить скот Ирландии от мора во времена Бресела Брека, короля Лейнстера.

«Великое преступление» – Альбайн. Правил когда-то в Ирландии король Руад, сын Ригдонда из Мунстера, и он должен был встретиться с чужеземными послами. Отправился он в путь на трех кораблях, и на каждом корабле было по тридцать человек. Плыл он южнее Альбана, но что-то вдруг остановило его, и сколько он ни бросал золота и драгоценных каменьев в море, ничего не помогало. Тогда мужи стали решать, кому прыгать в море, чтобы узнать причину непонятного стояния, и выбор пал на Руада, сына Ригдонда. Он скользнул в воду, волны сомкнулись над ним, и он оказался на большом лугу, где его ждали девять прекраснейших жен, признавшихся, что это они остановили корабль, потому что иначе он бы никогда не пришел к ним. Девять дней пробыл Руад на дне моря с девятью красавицами, после чего они одарили его девятью кораблями, груженными золотом. Все это время его собственные корабли стояли на месте, удерживаемые волею жен. Когда Руад покидал их, одна из жен сказала, что понесла от него и он должен возвратиться к ним на обратном пути, чтобы забрать с собой своего сына.

Руад вернулся на свой корабль и продолжил путь, а обратно он плыл через семь лет и далеко от того места, где Руад встретился с женами. Когда корабль бросил якорь, морские жены сами явились к Руаду на бронзовом корабле, и ирландские мужи долго внимали неземной музыке. Жены вышли на берег с мальчиком и оставили его неподалеку от Руада и его воинов. Однако берег был скалистый, и мальчик, поскользнувшись, упал и умер. Жены увидели это и завопили: «Альбайн! Альбайн!» – что значит «великое преступление». Отсюда и название – Альбан.

«Остатки великого пира» – это Таилте. Там был великий пир в честь Луга, сына Этлена, после битвы в Маг Туиред. Это был свадебный пир.

«В Саду Луга к дочерям племянника Тетры» – потому что Форгал Манах – сын сестры Тетры, короля фоморов.

А о себе я ей сказал, как сказал, потому что есть две реки в землях Рос, и Конхобар – имя одной из них, которая сливается с другой. Я же – племянник Конхобара. Что до мора, который падет на псов, то как еще мне было сказать о своей великой силе, ведь я в самом деле силен и безудержен в битвах и сражениях. Лес Бадб – это земля Рос, лес Морриган, Вороны Воинов, Богини Сражений.

А когда она сказала, что никто не взойдет на холмы ее грудей, если не убьет трижды девять воинов одним ударом, но не тронет по одному из каждых девяти, то она думала о своих братьях Ибуре, Сейбуре и Катте. Она сказала, что я должен сделать, и я понял, что должен из трижды девяти воинов убить трижды восемь тремя ударами и принести ей и ее сестре их доли золота и серебра из крепости Форгала.

«Не бывать на этих холмах тому, кто не пройдет жив и здоров от Самайна до Ойлмела». Это значит, что я должен живым и здоровым сражаться от Самайна, то бишь с конца лета, до Ойлмела, до начала весны, и от начала весны до Белтайна, а от Белтайна до Брон Трогайна. «Ой» на языке бардов – имя овцы, а «оймел» – время, когда доят овец. «Суайн» – нежный звук, и обычно в Самайн можно услышать такие звуки. «Белтайн» – время огня. Каждый год в это время друиды колдовством разжигают костры и водят между ними скот, чтобы не было мора. «Брон Трогайн» – начало осени, когда земля дарит людям урожай, «Брон Трогайн» – роды земли.

Кухулин продолжил путь и к ночи был в Эмайн Махе.

Форгал возвратился в крепость, и с ним вместе его воины и землевладельцы, которым их дочери без промедления рассказали о юноше в прекрасной повозке и о его загадочной беседе с Эмер, из которой они не поняли ни слова. Землевладельцы поспешили к Форгалу, и уж он-то все понял.

– Знаю я, кто тут был! – вскричал он. – Глупый мальчишка из Эмайн Махи! Они с Эмер влюбились друг в друга, но у них ничего не выйдет, потому что я против.

Прикинувшись чужеземцем, посланцем короля галлов, Форгал будто бы для переговоров отправился в сопровождении своих воинов и с многими дарами, золотом и галльским вином, к королю Конхобару, и тот принял его с великими почестями.

Минули два дня, и на третий, когда улады принялись на все лады восхвалять Кухулина, Конала и других великих воинов, одержавших много славных побед, но больше всех Кухулина, Форгал сказал, что неплохо бы Кухулину поучиться еще у жены-воительницы Скатах, которая живет в восточной части Альбана, а без этого, мол, его искусство еще не искусство.

На самом деле он думал, что если Кухулин примет его совет, то уж никогда не вернется обратно. Не так-то просто справиться с необузданными воинами Скатах.

Наутро Форгал отправился домой, а Кухулин проснулся и принялся готовиться к долгому путешествию, и с ним вместе непобедимые Лойгайре Буадах и Конал Кеарнах. Потом он вновь пересек равнину Брегия и еще раз встретился с Эмер, чтобы поговорить с ней на прощание, прежде чем взойти на корабль. Девица рассказала Кухулину о том, что в Эмайн был Форгал, но не отговаривала плыть к Скатах, чем бы это ни грозило, желая ему стать первым в воинском искусстве. Эмер и Кухулин обещали до могилы хранить друг другу верность, и Кухулин отправился в Альбан.

Первую остановку воины сделали у кузнеца Донала, и тут увидели они, словно воочию, Эмайн Маху, отчего смутились Лойгайре и Конал и повернули назад. Форгал сотворил это колдовство, чтобы разлучить воинов и тем вернее погубить Кухулина, которому пришлось продолжать путь одному. Тяжело стало у него на сердце и в мыслях, но он решил держать слово и не возвращаться, не отыскав Скатах, даже если придется сложить голову.

Растерялся Кухулин, не зная, куда ему идти, но тут он увидел огромного зверя, похожего на льва. Не сводя с Кухулина настороженных глаз, зверь подошел ближе, но не набросился на воина. Он словно звал его за собой, и Кухулин повиновался ему. Вскоре зверь остановился и повернулся к Кухулину боком. Кухулин вскочил ему на спину, и зверь четыре дня и четыре ночи вез его неведомо куда. В конце концов вдалеке показалось человеческое жилье. На лугу было много играющих юношей, которые, заметив Кухулина на спине чудовища, принялись смеяться над ним. Тогда Кухулин спрыгнул на землю, попрощался со зверем, и тот в мгновение ока исчез, словно его никогда не было.

Вскоре Кухулин подошел к большому дому, и к нему вышла прекрасная девица.

– Добро пожаловать, Кухулин.

Кухулин спросил, откуда она знает его имя, и девица ответила:

– Я жила приемной дочерью у сакса Ульфкина, когда ты пришел учиться у него красноречию.

Она накормила его мясом, напоила вином, и он пошел дальше.

Вскоре Кухулину повстречался юноша, который тоже приветствовал его и сказал, что его зовут Эоху. Кухулин спросил его, какая дорога ведет в крепость Скатах, и юноша показал ему дорогу через Несчастливую Равнину, что раскинулась перед ними, предупредив, что поначалу трава будет словно подталкивать его идти быстрее, а потом станет цеплять его за ноги и не пускать его. И он дал ему колесо, чтобы полпути Кухулин бежал за ним, а для другой половины дал яблоко, чтобы Кухулин бросил его на землю и шел по его следу, никуда не сворачивая. Он много рассказал ему о том, что случится с ним и как ему одолеть все беды и опасности, а на прощание предрек ему великую славу. Когда же они распрощались, Кухулин сделал все, как ему сказал юноша, и, без труда одолев равнину, пошел дальше. Впереди лежала долина, кишевшая чудовищами, которых наслал в нее Форгал, не оставивший надежды погубить Кухулина, и была в ней только одна безопасная тропинка, о которой Кухулин тоже узнал от юноши. Когда же долина осталась позади, впереди встала высокая неприступная гора, но и ее одолел Кухулин.

Наконец он добрался до того места, где жили ученики Скатах, и увидел среди них Фердиада, сына Дамана, а еще Наойзе, Айнле и Ардана, трех сыновей Уснеха. Едва они узнали, что он из Ирландии, как бросились к нему с поцелуями и принялись расспрашивать о последних новостях. Кухулин в свой черед спросил, где ему найти Скатах.

– Видишь остров?

– Как мне добраться до него?

– По мосту, – ответили они. – Но перейти его могут лишь герои, и многие королевские сыновья лишились на нем своей жизни.

Мост же был такой с виду: посередине высокий, а с краев низкий. Если прыгать на него в первый раз, то он сужался, как человеческий волос. Если во второй, то он укорачивался чуть ли не до дюйма. Если в третий, то он делался скользким, как угорь. А если в четвертый, то он поднимался вверх, как корабельная мачта.

Все воины собрались на берегу посмотреть, как Кухулин будет одолевать мост. Трижды он прыгнул на него, и трижды у него ничего не вышло, отчего все вокруг стали смеяться, де слишком он молод и не дорос еще до таких подвигов. Разозлился Кухулин, и над головой у него вспыхнул геройский огонь, да и сам он стал похож на бога. Прыжком лосося одолел он половину моста и, едва коснувшись его ногами, был уже на другом берегу, когда мост только начал выгибаться посредине. А на другом берегу стоял солнечный дом Скатах с семью большими дверьми и семью большими окнами между каждыми двумя дверьми. Внутри дома между окнами стояли три раза по пятьдесят скамей, и три раза по пятьдесят девиц в небесно-голубых платьях и алых плащах сидели на скамьях в ожидании Скатах.

Среди них была и Уатах, дочь Скатах. Она первая углядела незнакомого юношу, который был прекраснее всех юношей Ирландии, когда-либо пытавшихся одолеть мост, и тотчас полюбила его, отчего то бледнела, как снег, то краснела, как роза. И в рукоделье она наделала столько ошибок, спутав золотые и серебряные нитки, что Скатах не могла не заметить неладное.

– Вижу, тебе понравился юноша, – сказала она.

– Печально, что он должен вернуться домой, где бы ни был его дом, потому что, я знаю, его ждут там.

Перепрыгнув через мост, Кухулин подошел к дому и ударил в дверь копьем с такой силой, что оно прошло насквозь, и Скатах сказала на это:

– Воистину, юноша одолел все наши премудрости в другом месте.

Уатах открыла дверь, и Кухулин спросил ее, где ему искать Скатах, а потом отправился на то место, где она под высоким тисом учила воинскому искусству двух своих сыновей Куара и Кета. Кухулин вытащил меч и, приставив его к груди Скатах и угрожая смертью, потребовал, чтобы она научила его всему, что она знает. Скатах ничего не оставалось, как согласиться.

Тем временем Лугайд, сын Нойса, великий король Мунстера, отправился с двенадцатью мужами на север свататься к двенадцати дочерям храбрых воинов Мак Роса, однако все они уже были невестами.

Форгал Манах прослышал об этом и помчался в Эмайн, чтобы сообщить Лугайду о самой прекрасной и благонравной девице Ирландии, которая все еще живет непросватанная в его доме. Лугайд очень обрадовался, когда Форгал пообещал ему в жены свою дочь Эмер, а его двенадцати воинам – двенадцать дочерей землевладельцев из Брегии. И поспешил в крепость играть свадьбу.

Когда привели Эмер и усадили рядом с ним, она взяла в ладони лицо Лугайда и сказала ему всю правду о своей любви к Кухулину, о которой ее отец и слышать не хотел, а еще предрекла ему бесчестие, если он силой захочет взять ее в жены.

Лугайд не посмел пойти против ее воли, боясь мести Кухулина, и ни с чем возвратился домой.

Кухулин все еще обучался воинскому искусству у Скатах, когда между ней и королевой Айфе разгорелась война. Уже на поле брани сошлись два воинства мериться силой, а Кухулин спал, опоенный сонным зельем, которое дала ему Скатах. Боялась она, что он будет биться один на один с Айфе, величайшей воительницей между воительниц на земле, владевшей не только воинским искусством, но и искусством творить колдовство. Однако не прошло и часа, как Кухулин проснулся, потому что зелья, которого любому хватило бы и на день и на ночь, ему даже на час оказалось мало.

Не медля, он поспешил вслед за воинством и вместе с сыновьями Скатах вступил в бой с тремя сыновьями Илсуанах, тремя лучшими воинами Айфе, и всех одного за другим убил Кухулин.

На другой день сражение разгорелось с новой силой, и два сына Скатах должны были сразиться с тремя сыновьями Эас Энхен, храбрецами Кире, Бире и Блайкне из воинства Айфе. Скатах тяжело вздохнула, боясь за своих сыновей, но тут выскочил вперед Кухулин и один расправился со всеми тремя.

Когда Айфе увидала, что нет больше в живых ее лучших воинов, она вызвала на поединок Скатах. Однако вместо Скатах вышел к ней Кухулин, но прежде он спросил Скатах:

– Что Айфе дороже всего на земле?

– Ее два коня, ее повозка и ее возница, – ответила Скатах.

В яростной битве сошлись Кухулин и Айфе. Вот уже разлетелось на кусочки копье Кухулина, и меч сломался у самой рукояти.

Тогда крикнул Кухулин:

– Глядите! Упали в пропасть и разбились кони Айфе, ее возница и повозка!

Попалась на хитрость Айфе, отвернулась на мгновение, а Кухулин, нимало не медля, взвалил ее себе на спину и потащил туда, где стояла Скатах со своим воинством. Там он бросил ее на землю, приставил ей к груди меч, и она запросила пощады.

Кухулин пощадил ее, и Скатах заключила мир с Айфе, которая обещала никогда больше не нападать на нее.

Королева Айфе полюбила юного Кухулина, и это принесло им обоим много горя.

Кухулин отправился в обратный путь, и когда шел по узкой горной тропинке, то повстречал слепую на левый глаз старуху, которая потребовала, чтобы он уступил ей дорогу. Кухулин отказал ей, не желая разбиться на выступавших из моря камнях, но она не отставала от него, и он, решив, чему быть, того не миновать, посторонился и чуть было не покатился вниз, но успел уцепиться за каменный выступ. Проходя мимо, старуха ударила его ногой по руке, однако Кухулин одним махом выскочил на тропу и снес старой карге голову, поняв, что его хотела погубить Эас Энхен, мать троих убитых им воинов. Она знала, как он чтит законы и что уступит ей дорогу, если она хорошенько его попросит.

После этого Кухулин еще ненадолго остался у Скатах, в совершенстве овладел воинским искусством, а там прибыл гонец из Эмайн Махи, и он распрощался со Скатах, которая рассказала ему обо всем, что с ним будет, ибо она владела мудростью друидов. Она рассказала ему, что его ждут великие дела и великие опасности, что он будет один сражаться с целыми воинствами, что победит он своих врагов и слава о его подвигах дойдет до Альбана, но что жизнь его будет недолгой и погибнет он в расцвете сил.

Кухулин взошел на корабль и отплыл в Ирландию, и с ним вместе Лугайд и Луан, сыновья Лоха, а еще Фербаэт, и Ларин, и Фердиад, и Дурст, сын Серба.

В ночь под Самайн они подошли к острову Рекрайн, и Кухулин, сойдя на берег, услыхал чей-то плач, а вскоре увидел прекрасную девицу, рядом с которой никого не было. Кухулин спросил девицу, как ее зовут, и она сказала, что она Деворгил, дочь короля Рекрайна, которого фоморы принуждают каждый год платить дань. На сей раз ему нечего было дать им, и он оставил на берегу свою дочь.

– Откуда они приходят к вам? – спросил Кухулин.

– Издалека, – ответила девица. – И тебе лучше уйти, пока они тебя не заметили.

Однако Кухулин не пожелал оставить ее одну.

Почти тотчас появились три могучих воина-фомора и направились прямиком к Деворгил, но не успели даже коснуться ее, потому что Кухулин набросился на них и перебил всех троих одного за другим. Правда, последнему все-таки удалось ранить его в руку, и девица оторвала от платья лоскут, чтобы перевязать рану. Она побежала к отцу рассказать, что случилось, а там и Кухулин пришел к королю, и вместе с ним его воины, которых с нетерпением поджидали Конал Кеарнах и Лойгайре Буадах, посланные из Эмайн Махи за данью. В те времена галлы платили дань Уладу.

Все говорили о чудесном спасении Деворгил, и многие хвастали, будто это они победили фоморов, потому что девица из-за темноты не сумела хорошенько рассмотреть своего спасителя. Принесли воды, и воины омыли перед пиром руки, а когда наступил черед Кухулина, то девица узнала его по лоскуту от своего платья.

– Я дам тебе мою дочь в жены и сам заплачу ее брачную долю, – сказал король.

– Нет, – отказался Кухулин. – Я должен, не медля, плыть в Ирландию.

Кухулин возвратился в Эмайн Маху, рассказал там о своих подвигах и, немного отдохнув, отправился к Эмер, которая все еще ждала его в отцовском доме. Тем временем Форгал и его сыновья прослышали о возвращении Кухулина и так укрепили свою крепость, так зорко стерегли Эмер, что Кухулин долгий год не мог даже краем глаза увидеть возлюбленную невесту.

Как-то раз Кухулин, его возница Лаэг и Лугайд отправились на берег моря возле Лох-Куан и там невысоко в небе увидели двух птиц. Кухулин вложил камень в пращу и ранил одну птицу. Они опустились на землю и превратились в двух прекраснейших девиц. Деворгил, дочь Рекрайна, со своей служанкой прилетела в Улад в поисках Кухулина, и в нее-то Кухулин попал камнем.

– Недоброе ты совершил, – сказала она Кухулину. – Я тебя искала, а ты ранил меня.

Кухулин приложил к ране губы, высосал камень и с ним немного крови.

– Ты не можешь стать моей женой, потому что я отпил твоей крови, – возразил ей Кухулин. – Но я сосватаю тебя за моего друга Лугайда Краснополосного.

Так он и сделал. Всю жизнь Лугайд любил свою жену, а когда она умерла, то и он умер от горя.

А Кухулин вновь отправился к Форгалу и, не утерпев, прыжком лосося перескочил через три стены. Оказавшись в крепости, три удара он обрушил на трижды девять воинов, и из каждых девяти спасся только один. Это были три брата Эмер – Сейбур, Ибур и Катт. Желая избежать мести Кухулина, Форгал попытался было перескочить через стены, но упал и разбился.

В обратный путь Кухулин отправился вместе с Эмер и ее молочной сестрой и забрал с собой много золота и серебра.

Неожиданно они услыхали громкие крики. Это Скенменд, сестра Форгала, со своими воинами мчалась следом за ними, и возле брода Кухулин убил ее в поединке, отчего брод стал называться Бродом Скенменд. Однако ее воины не оставили Кухулина в покое, и возле другого брода он убил сто из них одного за другим.

– Ты совершил великий подвиг! – воскликнула Эмер. – Ты убил сто храбрых воинов, так пусть отныне этот брод называется Глондат, Брод Подвигов.

Потом они выехали на белое поле Ребан, и Кухулин нанес своим врагам три удара, отчего поле из белого стало красным.

– Красным стало сегодня поле Ребан! – воскликнула Эмер. – Ты это сделал, Кухулин!

С тех пор поле называют Кровавым.

Возле брода на реке Бойнн их вновь настигли враги, и Эмер вышла из повозки. Кухулин же погнал воинов вдоль берега, и потоки крови потекли из-под копыт его коней на север, а потом он погнал их в другую сторону, и потоки крови потекли на юг. С тех пор брод называют Ат-на-Имфуад, Брод Двух Потоков.

Возле каждого брода Кухулин убивал по сто воинов и сдержал слово, данное им Эмер, потому что живым и невредимым вышел из всех сражений, и еще не наступила ночь, как они уже были в Эмайн Махе.

Кухулин стал во главе всех мужей в Уладе, всех воинов и поэтов, всех глашатаев и музыкантов, трех волынщиков и трех шутов, чтобы не потерять вкус к острому словцу. И о них пел бард. Вот что он пел: «Нет на земле никого честнее юношей Ирландии, воинов Алой Ветви». А о Кухулине он пел: «Крепче железа наш Кухулин, могучий сын Дехтире».

Долгим было сватовство Кухулина, но вот пришло время, и он взял Эмер в жены. Одолев все преграды, он привел ее в Дом Алой Ветви, где ее от души приветствовали и Конхобар, и другие славные мужи Улада.

Было это в Эмайн Махе, которую зовут иногда Маха Копий, где король королей Конхобар построил Эахрайс Улад, Дом собраний уладов и свой главный дворец.

На славу возвел он главный дворец из трех дворцов – Королевского Дома, Сверкающего Дома и Дома Алой Ветви.

В Королевском Доме было три раза по пятьдесят покоев со стенами из красного тиса с медными заклепками. Покои Конхобара располагались внизу, и стены там были из бронзы и серебра, украшенные золотыми птицами, на головках которых сверкали драгоценные каменья. От очага до стены в его покоях было девять перегородок тридцати футов высотой. Возле Конхобара всегда лежал прут из серебра с тремя золотыми яблоками, и стоило Конхобару потрясти этим прутом, как все во дворце замолкали.

В Доме Алой Ветви хранили головы и оружие побежденных врагов, а в Сверкающем Доме – мечи, щиты и копья героев Улада. Его и сверкающим называли из-за многоцветного сверкания мечей и копий с кольцами и бантами из серебра и золота, а также золотых и серебряных украшений на щитах и блистания драгоценных чаш и рогов.

Воины Алой Ветви имели в обычае немедленно платить за обиды, будь то в поле или в пиршественной зале, поэтому все оружие хранилось в одном месте. Там же висел меч Конхобара, прозванный Окайн, что значит «стонущий». Едва Конхобару начинала грозить беда, как его меч принимался стонать и вслед за ним стонали все мечи Улада. И Ламтапайд, Быстрая Рука, – меч Конала Кеарнаха. И Леохайн – меч Фергуса, и Уатах – меч Дуабтаха, и Нитах – меч Лойгайре, и Скиатарглан – меч Сенхи, и Комла Ката, Ворота Битвы, – меч Келтхайра, и много других мечей.

Щит Кухулина тоже висел там. И был это необычный щит.

Воины Алой Ветви постановили, что все щиты, которые изготовлял для них муж по имени Мак Энге, должны быть украшены по-разному. Когда Кухулин возвратился от Скатах, он тоже отправился к Мак Энге и попросил сделать для него новый щит.

– Не могу, – ответил Мак Энге, – потому что нет у меня рисунка для твоего щита.

Кухулин впал в ярость и пригрозил Мак Энге смертью, хотя тот был под защитой Конхобара.

Напуганный Мак Энге не знал, как ему быть, но тут к нему подошел неизвестный муж и спросил:

– Ты попал в беду?

– О да! – воскликнул Мак Энге. – Кухулин убьет меня, если я не изготовлю для него щит.

– Сделай так, – сказал неизвестный муж. – Насыпь на пол пепла в фут толщиной.

И ушел. Мак Энге послушался его, и тотчас неизвестный муж подошел к нему с другой стороны, держа в руках вилы, которые он одним зубцом упер в землю, а другим принялся чертить на пепле. Этот рисунок кузнец и перенес на щит Кухулина, прозванный Черным.

Что до меча Кухулина, который висел рядом со щитом, то имя его было Груайдин Кайлидхеан, что значит «очень-очень твердый». У него была золотая рукоять с серебряным рисунком. И если Кухулин сгибал его чуть ли не пополам, то лезвие вновь выпрямлялось, как живая лоза. Он мог разрезать волос на поверхности воды или срезать волос с головы, не повредив кожу, а еще он мог разрубить надвое человека, и это не сразу было заметно.

Еще там было копье Кухулина, имя которому Кае Булг, и появилось оно в Сверкающем Доме необычным образом. Как-то два чудовища, которых звали Куруид и Койнхен, сражались на море, и когда один из них, Койнхен, выбрался на берег, то другой догнал его и убил.

Мало ли, много ли времени прошло, и Болг, сын Буана, героя из восточной земли, нашел кости Койнхена и сделал из них копье, которое он подарил великому герою, сыну Ибара, а потом оно переходило из рук в руки, пока не оказалось у Айфе. Айфе подарила его Кухулину, и он привез его в Ирландию. Это копье было у него в руке, когда он убил своего единственного сына, а потом своего друга Фердиада.

Триста шестьдесят пять воинов жили во дворце Конхобара, и каждый из них один раз в год служил на пиру. Это было нелегкое дело, ведь никого нельзя было обойти ни мясом, ни пивом. А за три дня до Самайна и через три дня после, когда собирались во дворце самые знатные мужи, служил им король Конхобар. Если кто из мужей не являлся на пир, значит, пора было рыть для него могилу и на другой день класть на нее памятный камень.

Великое множество бардов и друидов собиралось во дворце Конхобара, ибо там их встречали с почетом, хотя бы и гнали их от других дворов. Среди них были друид Катбад и его сын, прекрасноликий Глеананн, и Сенха, и ученый Феркертне, и справедливый Моран, которого душил воротник, стоило ему ошибиться, и много-много других.

Одно время первым бардом был Адхна, а когда он умер, то первым бардом Улада стал Атхайрне. Однако Нейдхе, сын Адхны, возвратившись из Альбана, тоже пожелал стать первым поэтом. В Альбане о смерти отца ему рассказали волны, разбивавшиеся о берег, и он тотчас отправился в Эмайн Маху, где, не мешкая, уселся в кресло первого поэта, оказавшееся незанятым, и накинул на себя плащ первого поэта, лежавший рядом и украшенный перьями самых прекрасных птиц, какие только есть на земле. Когда после недолгой отлучки пришел Атхайрне, они вступили в спор на языке поэзии, а Конхобар и все мужи внимательно слушали их и других бардов, вступавших в спор на стороне Нейдхе или на стороне Атхайрне.

Как бы то ни было, Нейдхе доказал, что он первый бард, однако едва его признали лучшим из лучших, как он встал с кресла, снял плащ и накинул его на плечи Атхайрне со словами:

– Теперь, когда умер мой отец, ты – мой господин и учитель.

Так Атхайрне остался первым поэтом, но его не очень любили из-за его алчности и скупости. Это он, придя как-то гостем в дом Мидира, тайком унес его трех журавлей неприветливости и жадности, чтобы ни один ирландец не вздумал ни о чем его просить.

– Уходи, уходи, – говорил один журавль.

– Не входи, не входи, – говорил другой журавль.

– Мимо иди, мимо иди, – говорил третий журавль.

После спора Нейдхе и Атхайрне король Конхобар отменил закон, согласно которому судьей мог быть только бард, потому что понимать поэтов было нелегко, и даже король злился, не в силах уразуметь реплики, которыми обменивались Нейдхе и Атхайрне. Вот он и повелел назначать судьей мужа, не глядя на то, знаком он или не знаком с поэтической премудростью. Никто ему не возразил, и в конце концов новый закон сыграл добрую роль.

Двенадцать первых героев Конхобаровой Алой Ветви звали Фергус, сын Ройга, Конал Кеарнах Непобедимый, прославленный Лойгайре Буадах, Кухулин, сын Суалтайма, Эоган, сын Дуртхакта, вождя Фернмайге, Келтхайр, сын Утехайра, Дуабтах Доэл Уладх, Муинремар, сын Кеиргинда, Кетерн, сын Финдтайна, а еще Наойзе, Айнле и Ардан, три сына Уснеха.

4. Пир Брикриу, или Словесная Битва прекрасных жен Улада

Однажды Брикриу Злоязычный задумал задать великий пир в честь Конхобара, сына Несса, всех воинов и всех знатных мужей Улада. Целый год он провел в приготовлениях к пиру и построил большой дом в крепости Рудрайге, очень похожий на Дом Алой Ветви в Эмайн, но превзошедший все дома в Ирландии размерами, удобством, роскошью колонн, облицовки, резьбы и других украшений, о чем сразу же заговорили по всей Ирландии. Внутри он был точь-в-точь как питьевая зала в Эмайн, и в нем было девять перегородок от очага до стены, все из позолоченной бронзы, и тридцати футов в высоту. В передней части залы стояло на возвышении кресло Конхобара, украшенное бриллиантами и другими драгоценными каменьями всех цветов и оттенков, которые сверкали, как золото и серебро, и ночь превращали в день. Рядом стояли двенадцать кресел для двенадцати героев Улада.

Не меньше, чем на дерево и каменья, дивились люди на строительных дел мастеров, ведь одно бревно везли шесть коней и ставили один столб шесть мужей. Тридцать самых искусных мастеров Ирландии присматривали за постройкой.

Брикриу приказал устроить для себя солнечную комнату на одном уровне с креслом Конхобара и креслами героев, и украсил ее как нельзя лучше, и застеклил по одному окну на каждой из стен, чтобы всех видеть в зале, ибо знал он: не сидеть ему рядом с героями Улада.

Когда зала и комната были готовы, он приказал принести занавеси и покрывала, кровати и подушки, мясо и вино и всего вдоволь, а сам отправился в Эмайн Маху звать на пир Конхобара и его воинов.

Случилось так, что все мужи Улада были в Эмайн Махе. Они приветливо поздоровались с Брикриу и усадили его рядом с Конхобаром.

– Я зову вас на пир, – сказал Брикриу.

– Что ж, я приму твое приглашение, если его примут все улады, – ответил Конхобар.

Однако Фергус, сын Ройга, и другие заявили:

– Мы не поедем. Если мы поедем, мертвых у нас станет больше живых, потому что Брикриу нас всех перессорит.

– Хуже будет, если вы не приедете, – пригрозил им Брикриу.

– А что ты сделаешь?

– Тогда всех перессорю, – сказал Брикриу, – королей и вождей, славных героев и простых воинов, пока вы все не перебьете друг друга. А если не выйдет, тогда поссорю матерей с дочерьми. Не выйдет это – поссорю всех жен Улада, чтобы они подрались друг с дружкой.

– Пожалуй, нам лучше принять приглашение, – сказал Фергус.

– Посоветуемся с вождями, – предложил Сенха, сын Айлиля.

– Недоброе случится, если мы не решим, как нам быть, – сказал Конхобар.

Мужи собрались на совет, и первым заговорил Сенха:

– Во избежание беды ты, Конхобар, должен защитить себя от Брикриу, если собираешься ехать к нему. Приставь к нему восемь мечников, и пусть он покинет дом, когда накроет столы.

Фербер Фербесон, сын Конхобара, отправился к Брикриу.

– С радостью все исполню, – сказал он.

Мужи Улада покинули Эмайн – и король, и его свита, и его войско.

Брикриу же стал думать, как ему обмануть стражников и поссорить уладов. Первым делом он решил поговорить с Лойгайре Буадахом, сыном Конала, сыном Илайта.

– Доброго здравия тебе, Лойгайре Победитель, безжалостный молот Брегии, огненный молот Меата! Почему ты не первый из первых героев Улада?

– Могу быть и первым, если захочу, – ответил ему Лойгайре.

– И будешь, – сказал Брикриу, – если сделаешь, как я тебя научу.

– Сделаю.

– Ты станешь первым героем Ирландии, если сумеешь отвоевать долю победителя на моем пиру. За нее надо побороться, – продолжал он, – потому что она дорогого стоит. В ней много вина и в любое время покои в моем доме, в которых легко разместятся три добрых воина Улада, и семилетний боров, с рождения кормленный одним молоком, и вкусная еда весной, и творог со сладким медом летом, и орехи с хлебом осенью, и мясо с супом зимой. И еще семилетний бычок, вскормленный материнским молоком и сладкой травой, и пять дюжин сладких медовых пирогов. Такая доля победителя в моем доме. Ты же лучший из лучших в Уладе, и она по праву принадлежит тебе. Возьми ее. Когда день сменится вечером и пир будет в самом разгаре, пусть придет твой возница и возьмет твою долю победителя.

– Клянусь, если кто ему помешает, умрет на месте! – воскликнул Лойгайре.

Брикриу обрадовался, что у него так легко все получилось, и долго смеялся над Лойгайре Буадахом. Потом он подошел к Коналу Кеарнаху.

– Доброго здравия тебе, Конал, – сказал он, – герой многих битв и сражений, не раз побеждавший в бою героев Улада. Когда мужи Улада пересекают чужие границы, ты всегда на три дня и три ночи впереди и позади тебя уже много рек и бродов. Ты стоишь на страже Улада, и ни один враг не минует тебя незамеченным ни справа, ни слева, ни сверху, ни снизу. Почему бы тебе не быть первым из первых?

Ловко Брикриу обошел Лойгайре, но с Коналом Кеарнахом ему понадобилось вдвое больше ловкости. Убедившись, что Конал не прочь ввязаться в ссору, Брикриу догнал Кухулина.

– Доброго здравия тебе, Кухулин, победитель Брегии, сияющее знамя Лайфе, любимец Эмайн, баловень жен и девиц. Давно уже ты не Кухулин, ибо ты первый из первых героев Улада. Твое слово в спорах и ссорах последнее, твой суд справедлив, всем владеешь ты, о чем только могут мечтать мужи Улада. Храбр и доблестен ты без меры, и подвигам твоим нет равных. Почему же ты не берешь себе долю победителя, если ни один из мужей Улада не может сравниться с тобой?

– Клянусь! – вскричал Кухулин. – Если кто пожелает отнять ее у меня, поплатится головой!

Довольный Брикриу отошел от него и как ни в чем не бывало присоединился к войску, словно не задумал он поссорить первых героев Улада между собой.

Когда они наконец добрались до места, каждый занял положенное ему место в пиршественной зале. В одной половине дома расположились Конхобар и его свита, в другой – жены уладов.

Вместе с Конхобаром за стол сели Фергус, сын Ройга, Келтхайр, сын Утехайра, Эоган, сын Дуртхакта, Фиах и Фихайг, сыновья короля, Фергус, сын Лета, Кускрайд, Сенха, сын Айлиля, три сына Фиахаха, которых звали Рус, Даре и Имхад, Муинремар, сын Геайргинда, Эрге Эхбел, Амергин, сын Эсаита, Менд, сын Салхаха, Дуабтах Доэл Уладх, Ферадах Финд Фектнах, Феделит, сын Илайра Хетинга, Фурбайде Фербенд, Рохад, сын Фатхемона, Лойгайре Буадах, Конал Кеарнах, Кухулин, Конрад, сын Марнаи, Эрк, сын Феделита, Эолан, сын Фергуса, Финдтайн, сын Найала, Кетерн, сын Финдтайна, Факина, сын Сенкада, Кондла-лжец, медоворечивый Айлиль, знатные мужи Улада, а еще юноши Улада и барды Улада.

Пока шли приготовления к пиру, музыканты развлекали воинов, но едва накрыли на стол, как король приказал Брикриу удалиться, и воины с мечами повели его к двери, но на пороге Брикриу остановился и крикнул:

– Доля победителя в моем доме дорогого стоит. Пусть ее возьмет себе первый из первых героев Улада!

С этими словами он ушел.

Распорядители поднялись со своих мест, чтобы оделить всех вином и мясом, и вместе с ними поднялся Кедланг, сын Райангабра и возница Лойгайре Буадаха.

– Подайте долю победителя Лойгайре Буадаху, потому что она принадлежит ему по праву.

Тотчас вскочил со своего места Ид, сын Райангабра и возница Конала Кеарнаха, и потребовал отдать долю победителя Коналу Кеарнаху.

Не уступил им и Лаэг, сын Райангабра и возница Кухулина.

– Доля победителя принадлежит Кухулину. Мужи Улада покроют себя позором, если не отдадут ее ему, потому что он самый храбрый из храбрых в Уладе.

– Это неправда, – сказал Конал.

– Это неправда, – сказал Лойгайре.

Они повскакивали со своих мест, схватили мечи и щиты и набросились друг на друга. Тогда в одной половине залы словно вспыхнул пожар – так сверкали мечи и копья, а в другой стало белым-бело от белых щитов. Всех охватил страх. И все были на ногах. Ярость охватила Конхобара и Фергуса, сына Ройга, когда они увидели, как двое напали на одного, как Конал и Лойгайре вступили в бой с Кухулином. Однако никто не посмел вмешаться, пока Сенха не шепнул Конхобару:

– Пора тебе сказать свое слово.

Конхобар и Фергус вышли на середину и встали между славными мужами Улада, которым пришлось опустить мечи.

– Послушаетесь ли вы меня? – спросил Сенха.

– Да, – сказал Кухулин.

– Да, – сказал Конал.

– Да, – сказал Лойгайре.

– Вот мой совет вам. Сегодня мы разделим долю победителя поровну, а потом вас по справедливости рассудит Айлиль, король Коннахта, ибо мужам Улада лучше решить свой спор в Круахане.

Все вновь расселись по своим местам и подняли заздравные чаши. Ничто больше уже не нарушало воцарившегося веселья.

Брикриу и его жена все это время были в верхнем покое и наблюдали за тем, что происходило в зале. Раздосадованный Брикриу, которому не удалось поссорить мужей Улада, задумался о том, как ему поссорить жен Улада. Пока он думал, Федел Чистое Сердце вместе с пятьюдесятью другими женами покинула залу. Брикриу поспешил за ней.

– Доброго здравия тебе, жена Лойгайре Буадаха! Не зря называют тебя Федел Чистое Сердце, ибо всем ты взяла: и лицом, и мудростью, и знатностью. Сам Конхобар, король Улада, – твой родич. Лойгайре Буадах – твой муж. Первой ты должна входить в залу, ибо ты первая из первых жен Улада. Если ты сегодня раньше других переступишь порог залы, быть тебе навеки королевой над женами Улада.

Федел пошла дальше, а следом за ней из залы вышла Лендабайр Благодатная, дочь Эогана, сына Дуртхакта, и жена Конала Кеарнаха.

Брикриу поспешил к ней.

– Доброго здравия тебе, Лендабайр. Не зря называют тебя Благодатная, ибо к тебе обращают взоры и сердца мужи со всей земли. Нет никого красивее тебя. И если твой муж первый из первых мужей Улада, то ты по праву первая из первых жен Улада.

Брикриу ловко улестил Федел, но, чтобы улестить Лендабайр, ему понадобилось вдвое больше ловкости.

Потом вышла из залы Эмер и с нею пятьдесят жен.

– Доброго здравия тебе, Эмер, дочь Форгала Манаха, жена первого из первых мужей Улада! Не зря называют тебя Эмер Прекрасные Волосы. Короли и вожди Ирландии ссорятся из-за тебя друг с другом. Как солнце затмевает звезды, так ты затмеваешь других жен красотой лица, знатностью рода, молодостью, добрым именем, мудростью и красноречием…

Ловко Брикриу улестил Федел и Лендабайр, но вдвое больше ловкости понадобилось ему, чтобы улестить Эмер.

Когда Федел, Лендабайр и Эмер сошлись вместе, они не знали, что Брикриу говорил со всеми тремя.

Они отправились в обратный путь и поначалу шли медленно, словно у них не было никаких задних мыслей. Но постепенно они все убыстряли и убыстряли шаг, а возле самого дома подхватили юбки и побежали что было мочи, ибо они поверили Брикриу и пожелали возвыситься. Шуму от них было не меньше, чем от сорока повозок. Дом пошатнулся, и мужи схватились за оружие, когда их бросило друг на друга.

– Стойте! – крикнул Сенха. – Это не враги. Это опять проделки Брикриу. Теперь он подбил жен на ссору. Клянусь, если не закрыть перед ними дверь, то лучше уж быть мертвым, чем живым!

Привратники поспешили исполнить приказ, однако Эмер, опередившая других жен, изо всех сил уперлась спиной в дверь и стала кричать, чтобы ей открыли, пока ее не догнали Федел и Лендабайр. Мужи повскакивали со своих мест, чтобы прийти на выручку своим женам.

– Недобрая ночь предстоит нам! – вскричал Конхобар и с такой силой ударил серебряным жезлом о бронзовый столб, что все тотчас расселись по своим местам.

– Угомонитесь, – сказал Сенха. – Нас ждет Словесная Битва, а не битва мечей.

После этого три жены под защитой своих мужей начали знаменитую битву слов прекрасных жен Улада.

Первой заговорила Федел Чистое Сердце, и она сказала так:

– Мать, носившая меня под сердцем, была свободной и знатной женой, ровней моему отцу, и в жилах у меня течет кровь королей, отчего воспитывали меня как королевскую дочь. Я красива лицом и телом, благонравна, учтива и храбростью не уступаю доблестному воину. Посмотрите на моего мужа Лойгайре! Разве мало его красные руки сделали для Улада? Он один стережет границы от врагов. Он – наша защита. Он – первый из первых. Его победы славнее побед других героев. Почему же мне, прекрасной и веселой Федел, не вступить сегодня первой в пиршественную залу?

Второй заговорила Лендабайр, и она сказала так:

– Я тоже красива, мудра и учтива, и это я должна первой войти в пиршественную залу. Мой муж – непобедимый Конал. Гордо поднята его голова, когда он идет в бой. И гордо поднята его голова, когда он возвращается победителем с головами своих врагов. Он всегда готов биться за Улад. Все броды под его защитой. Он – герой из героев. Кто посмеет оспорить храбрость сына благородного Амергина? Конал ведет за собой храбрых мужей Улада. Все взгляды устремлены на славную Лендабайр! Так почему бы мне не переступить первой порог королевской залы?

Третьей заговорила Эмер, и она сказала так:

– Ни одна из жен не сравнится со мной в красоте и мудрости. Ни одна не сравнится со мной в блеске глаз, доброте, благонравии и здравомыслии. Никто не умеет радоваться и любить сильнее, поэтому все мужи Улада желают меня и все держат меня в своих сердцах. Будь я доступна им, уже завтра их жены остались бы без мужей. Кухулин – мой муж. Если он пес, то сильный пес. Кровь на его копье, кровь на его мече, его белое тело черно от крови, его нежная кожа вся в шрамах от мечей и копий. На запад устремлен его огненный взор. Нет защитника у Улада надежнее его! Повозка у него красная, и подушки в повозке тоже красные. Как лосось, прыгает он, совершая геройский прыжок. И черный подвиг, и слепой подвиг, и подвиг девятерых на его счету. Если выходит против него воинство, он его побеждает. И спасает гордые воинства от гибели. И находит радость в страхе врагов. Ваши герои не стоят и травинки под ногами моего мужа Кухулина. И жены отворачиваются, едва завидят их. Мой муж – алая чистая кровь, а они – нечистоты, для которых жалко пучка травы. Прекрасные жены Улада похожи на коров, когда стоят рядом с женой Кухулина.

Выслушав речи жен, Лойгайре и Конал бросились на стены и пробили в них дыры в свой рост, а Кухулин высоко поднял ближайшую стену, так что стали видны небо и звезды.

Первой вошла в залу Эмер и следом за ней пятьдесят жен, которые были с нею. А за ними и те дважды пятьдесят жен, которые сопровождали Федел и Лендабайр, которым не под силу было сравниться с Эмер, как их мужьям не под силу было сравниться с Кухулином.

Со всего маху Кухулин опустил стену, и она на семь футов ушла в землю, отчего дом перекосило и Брикриу с женой выпали во двор в самую грязь, где собаки рыли землю в поисках отбросов.

– Горе мне! – крикнул Брикриу. – Враги!

Когда он вскочил на ноги и увидел, что сталось с его домом, то хлопнул в ладоши и, как был, весь в грязи побежал в залу. Поначалу его никто не узнал, и тогда он вышел на середину и сказал:

– Горе мне, мужи Улада, что решил я задать для вас пир! Дороже всего на земле мне мой дом, поэтому кладу на вас заклятье: не пить вам, не есть и не спать, пока вы не уйдете из моего дома тем же путем, каким вошли в него.

Все вместе взялись мужи Улада за стены, но дом даже не покачнулся.

– Что нам делать?

– Делать нечего, – сказал Сенха. – Придется просить Кухулина о помощи.

Тогда мужи взмолились, чтобы Кухулин вытащил стену из земли, и громче всех кричал Брикриу:

– О король ирландских героев, если ты не поставишь дом как следует, никто его не поставит!

Пожалел Кухулин голодных воинов. Он встал, но с первой попытки и у него ничего не вышло. Тогда он рассердился, и над головой у него вспыхнул геройский огонь. Изо всех сил потянул он за стену, так что ребра у него разошлись и между ними могла бы поместиться нога мужа. Стена встала на место, и дом снова был как прежде.

Улады вспомнили о мясе и вине. На одной стороне пировали могучие мужи во главе с Конхобаром, королем из королей Улада, а на другой стороне – их жены: Федел Девяти Обличий (девять разных обличий она могла принять, и одно было прекраснее другого), и Финдкоем, дочь Катбада и жена Амергина Железная Челюсть, и Деворгил, жена Лугайда Краснополосного, и Эмер, и Федел Чистое Сердце, и Лендабайр, и другие знатные жены – всех и не перечислить.

Вскоре, однако, вновь поднялся шум. Это жены принялись расхваливать своих мужей. Не дожидаясь, пока их спор перейдет в ссору, встал со своего места Сенха, сын Айлиля, потряс веткой с колокольчиками и сказал так:

– Хватит с вас и одной битвы слов, а не то ваши мужья побелеют от ярости и тоже накинутся друг на друга.

По вине жен разбиваются щиты мужей, и они идут сражаться и убивать друг друга.

По вине жен мужи творят несообразное: рушат то, что не составить вновь, сносят с лица земли то, чего не вернуть. Уймитесь, жены героев! А то накличете беду на свою голову!

Эмер ответила ему:

– Сенха, есть у меня право говорить, потому что я – жена первого из первых героев, который всех превосходит красотой, мудростью, красноречием, ибо он многому учился у многих!

Никто не в силах превзойти его в подвигах: ни в нагрудном подвиге, ни в яблочном подвиге, ни в призрачном подвиге, ни в кошачьем подвиге, ни в красно-вихревом подвиге, ни в копийном подвиге, а еще в быстром ударе и в огненном дыхании, и в геройском крике, и в колесном подвиге, и никто не бросается так на острые шипы, как он.

Никто не сравнится с ним в юных летах, в красоте, в уме, в знатности, в сладкоречии, в храбрости, в доблести, в живости, в ловкости. Никто не сравнится с ним в охоте и в беге, в силе, в победах и в величии. Нет на всей земле мужа, который стоял бы вровень с Кухулином.

– Эмер, если то, что ты говоришь, правда, – сказал Конал Кеарнах, – пусть поднимется твой герой, и мы все поглядим, на что он способен.

– Ну уж нет, – вздохнул Кухулин. – Я устал. Вот наемся и высплюсь, а там посмотрим.

Правду сказал Кухулин. Утром того самого дня он увидел возле серого озера, где Слиав Фуад, Серого Коня из Махи. Едва тот вышел из озера, как Кухулин обхватил его руками за шею и проскакал на нем всю Ирландию, прежде чем привел его, но уже послушного своей воле, обратно в Эмайн. Точно так же он укротил Черного Кинглайна из черного озера Санглен.

Он сказал:

– Сегодня Серый Конь из Махи прокатил меня по великим равнинам Ирландии, по Брегии Меат, приморскому болоту Муиртемне Маха, Мой Медбе, по Курех Клейтех Керне, Лиа в Линн Локарне, Фер Фемен Фергне, Курос Домнанде, по Рос Ройгне и Эо. И теперь я хочу есть и спать. Клянусь, кто помешает мне, горько пожалеет об этом.

– Шутка слишком затянулась, – сказал Брикриу. – Пусть несут мясо и вино, а битву жен отложим на потом.

Так они и сделали. Три дня и три ночи мужи и жены Улада ели, пили и веселились до упаду.

5. Борьба за первенство в Уладе

Попировав, мужи и жены Улада возвратились в Эмайн, и с новой силой разгорелся спор между Коналом, Лойгайре и Кухулином за долю победителя. Пришлось вмешаться Конхобару и его мудрым советникам. Конхобар повелел героям отправляться в Круахан, что в Коннахте, чтобы рассудили их Айлиль и Медб.

– А если и они вам не указ, – сказал он, – поезжайте к Курою, сыну Дайре, в Слиав Мис, что в Мунстере. Он рассудит вас по совести. Курой честен и справедлив, его дом всегда открыт для гостей, его рука крепка в бою, он все понимает и никого не боится, как настоящий король. Он даст вам мудрый совет, но только спрашивать его должен храбрый человек, ибо он сведущ в колдовстве и умеет то, чего никто не умеет.

– Сначала мы поедем в Круахан, – решил Кухулин.

– Согласен, – сказал Лойгайре.

– Едем, – заторопился Конал Кеарнах.

– Пусть первыми приведут твоих коней и первой запрягут твою повозку, – сказал Коналу Кухулин. – Поезжай первый.

– Мне это не нравится, – возразил Конал.

– Все знают, как упрямы твои кони и как ненадежна повозка, – заявил Кухулин. – Она такая тяжелая, что оставляет следы, по которым тебя и через год можно найти.

– Ты слышишь, Лойгайре? – завопил Конал. – Поезжай ты первый!

– Не смеши меня, – отозвался Лойгайре. – Никто быстрее меня не приедет к броду и никто быстрее не отразит даже тучу летящих копий. Однако я предпочитаю узкие тропинки, и лучше мне не встречать другие повозки, чтобы не пугать воинов, которым всего-то и надо, что проехать мимо.

С этими словами Лойгайре запряг коней и прыгнул в повозку. Он направился на запад через Маг-да-Габал, равнину Двух Вил, через Бернайд-на-Форайре, Смотровую Брешь, через брод Карпат Фергус, через брод Морриган по направлению к Каэртхунд Клуана-да-Дам, Рябиновый Луг Двух Волов, через Дандеалган, Маг Слисех, Голую Равнину и Брегию. Немного прошло времени прежде, чем его догнал Конал Кеарнах с другими доблестными мужами Улада.

Кухулин же не спешил, забавляя жен Улада своими подвигами. Девять подвигов он совершил с яблоками, девять – с копьями, девять – с ножами, не дав им ни разу упасть или коснуться друг друга. А еще он взял у них трижды пятьдесят иголок и подбросил их вверх одну за другой, так что каждая следующая вдевалась в глазок предыдущей. Потом он отдал женам их иголки.

Тем временем Лаэг везде искал его, а когда нашел, то принялся пенять ему:

– Жалкий слепец, совсем не осталось в тебе храбрости! Никогда не получишь ты долю победителя, потому что Конал и Лойгайре раньше тебя явятся в Круахан.

– Не думал я ехать, Лаэг, – признался Кухулин. – А теперь готовь повозку.

Лаэг запряг коней, и они отправились в путь.

К этому времени два героя Улада уже добрались до Маг Бреаг, Великолепного Луга, однако Кухулин, подстрекаемый Лаэгом, так мчался на Сером Коне из Махи и Черном Кинглайне через Слиав Фуад и Брегию, что догнал их задолго до Круахана.

Улады не жалели коней, под копытами которых сотрясалась земля. В Круахане оружие падало со стен на пол, и люди трепетали, как тростник на берегу реки.

Медб сказала на это:

– С тех пор, как я в первый раз приехала в Круахан, ни разу не помню такого грома, а ведь на небе ни облачка.

Финдабайр Прекрасные Брови, дочь Айлиля и Медб, встала с кресла и поднялась в свой солнечный покой над большими воротами, чтобы посмотреть, кто едет. У нее было орлиное зрение.

– Матушка, я вижу повозку.

– Какая она? – спросила Медб. – Какого цвета впряженные в нее кони? Ты знаешь воина, который сидит в ней?

– Вижу! Вижу! – воскликнула Финдабайр. – Два коня впряжены в повозку. Оба серые в яблоках и не уступают друг другу ни в росте, ни в красоте, ни в беге. Уши у них прижаты, головы высоко подняты, ноздри раздуты, лбы широкие и груди тоже, гривы и хвосты кудрявятся, и шаг у обоих ровный и быстрый. Повозка сделана из хорошего дерева и вся блестит. Еще я вижу два черных колеса и упряжь, украшенную серебром. Сидит в ней муж с рыжими волосами и длинной бородой, разделенной надвое, как вилы. На нем алый с золотом плащ. Бронзовый щит окаймлен золотой полосой. В руке у него копье, а на голове шапка из перьев невиданных птиц.

– Знаю, кто это, – откликнулась Медб. – Друг королей, всегдашний победитель в битвах, буря в войне, огонь в споре, нож в победе, который разрежет нас на куски. Могучий Лойгайре Красная Рука. Его меч рубит людей, как нож режет лук. И кулак его бьет не слабее, чем волна бьет берег. Клянусь богами моего народа, коли Лойгайре Буадах в ярости и едет драться с нами, то как лук срезают близко к земле, так и нас он срежет, и многих других в Круахане, если не умилостивим мы его богатыми подношениями.

– Матушка, – крикнула Финдабайр, – я вижу еще одну повозку. И она не хуже первой.

– Расскажи мне о ней, – приказала Медб.

– Один впряженный в нее конь – рыжий. Широкими прыжками одолевает он броды и реки, горы и долины, и быстр он, как птица. Мне не уследить за ним. Другой конь гнедой. На полном скаку перепрыгивает он через поля между горами и скалами, и дубы ему не помеха. Куда-то торопится он. Повозка из хорошего дерева и вся изукрашена, колеса из сверкающей бронзы, и упряжь блестит серебром.

В повозке прекрасный обликом муж с длинными волнистыми волосами, щеки у него белые с ярким румянцем, и рубаха на нем белая, чистая, плащ – синий с алым, щит у него коричневый с желтым и по краю отделан бронзой. В руке у него сверкающее копье, а на повозке покрывало из перьев невиданных птиц.

– Знаю я, кто это, – отозвалась Медб. – Рык льва, огонь, который убивает, как острый камень. Привычно ему складывать голову к голове, из одной битвы бросаться в другую. Как форель режут острым камнем, так нас взрежет сын Финдкоем, если он в ярости.

Клянусь всеми клятвами моего народа, как пятнистых рыбин бьют на красном камне железными прутьями, так нас побьет Конал Кеарнах, если он решил пойти против нас.

– Я вижу еще одну повозку! – крикнула Финдабайр.

– Рассказывай! – приказала Медб.

– В нее впряжены два коня под стать друг другу. Уши у них прижаты, головы подняты. Это красивые и сильные кони, ноздри у них раздуты, лбы широкие, гривы и хвосты завиты. Когда они идут шагом, комья земли вылетают у них из-под копыт, как стаи птиц, а когда бегут – пар вырывается из ноздрей и огонь из пасти. Один конь – серый, легкий, стремительный. Другой – черный, с маленькой головой, ни в чем он не уступает первому. Весело скачут они рядом, словно туман в горах, олень на холме, заяц на равнине или зимний ветер в ночи.

Повозка сделана из самого лучшего дерева, колеса у нее железные, упряжь сверкает серебром, бронзой и золотом.

В повозке сидит усталый муж с потемневшим лицом, прекраснее которого не сыщешь во всей Ирландии. На нем алая туника, на груди пряжка из золота, а поверх плащ с белым капюшоном, украшенным золотом. Брови у него черные, как черна земля под ногами, глаза семи цветов и волосы тоже, а во взгляде у него любовь и пламя. На коленях он держит меч с золотой рукоятью, под рукой у него лежит копье с острым наконечником, а на спине висит алый щит с серебряным ободком и золотыми фигурками зверей.

Впереди сидит возница. Он высокий, худой и весь в веснушках. У него рыжие волосы, на них золотой венец. На нем короткий плащ, и в руках, голых по локоть, он держит вожжи.

– Воистину, то были капли перед ливнем, – сказала Медб. – Знаю я этого мужа. Он – как шум разгневанного моря, как огромная волна, в которой безумие дикого зверя, поднятого охотниками. Во время битвы он мчится прямо на врагов, и в его крике они слышат свою смерть. Он совершает подвиг за подвигом и кладет одну голову на другую, не считая. Его имя славят в песнях. Как на мельнице растирают солод в порошок, так нас разотрет по земле Кухулин.

– Клянусь клятвой моего народа, – продолжала Медб, – если мельница с десятью жерновами растирает солод в пыль, то он и вовсе сотрет нас с лица земли, будь даже с нами целое воинство, если гнев не оставит его.

– Как скачут остальные улады? – спросила Медб.

Финдабайр ответила ей:

– Рука к руке, плечо к плечу, колесо к колесу. Так они скачут. Их кони – словно гром в небе, словно волны, поднятые бурей, и земля дрожит под их копытами.

– Пусть наши жены принесут много холодной воды в бадьях, постелят мягкие ковры, нажарят вкусного мяса, сварят лучшего эля. Открывайте ворота, встречайте их по-доброму, и они не причинят нам зла.

Медб сама вышла во двор. И с ней трижды пятьдесят юных девиц с тремя бочками холодной воды, в которой она решила остудить воинственный пыл героев.

Потом она спросила их: будут они жить в одном доме или порознь, каждый в своем?

– Каждый в своем, – ответил Кухулин.

Прискакали остальные улады. Их тоже встретили Медб и Айлиль со всеми своими чадами и домочадцами и предложили им еду и постель.

Вышел вперед Сенха и поблагодарил Медб и Айлиля за гостеприимство.

Улады поспешили следом за хозяевами во дворец, и все нашли себе пристанище. Тем временем музыканты услаждали слух гостей музыкой. Конхобар и Фергус, сын Ройга, остались в покоях Айлиля, а еще было девять покоев, и пировали там три дня и три ночи.

Когда все отпировали, Айлиль спросил Конхобара, что привело его в Круахан. Сенха ответил вместо Конхобара и все рассказал ему о ссоре жен, желавших первыми войти в пиршественную залу, и о ссоре мужей, желавших забрать себе долю победителя.

– Рассуди их, – попросил Сенха.

Айлилю это не понравилось.

– Не в добрый час недобрый друг вспомнил обо мне.

– Нет никого справедливее тебя, – стоял на своем Сенха.

– Мне надо подумать, – сказал Айлиль, требуя отсрочки.

– Не думай слишком долго, – попросил его Сенха. – Кто защитит нас, если нет с нами наших героев?

– Три дня и три ночи.

– Три дня не повредят дружбе, – согласился Сенха.

Лойгайре, Конал и Кухулин остались ждать суда Айлиля, а остальные улады отправились в обратный путь, благодаря Медб и Айлиля и ругмя ругая злонравного Брикриу, затеявшего всех поссорить между собой.

В тот же вечер в честь трех героев Медб и Айлиль задали пир, не хуже того, который задал уладам Брикриу, но только пировать герои должны были втроем. Едва стемнело, в залу ворвались отпущенные из пещеры сидов чудовища в обличье кошек. Конал и Лойгайре подскочили до потолка и до самого утра просидели на стропилах, забыв о мясе и вине.

Один Кухулин не встал с кресла. Едва чудовище приблизилось к нему, как он ударил его мечом, и хотя меч соскользнул с каменной головы, чудовище больше ни разу не пошевелилось. Кухулин всю ночь не сводил с него глаз.

С первыми лучами солнца воинственные кошки исчезли, а потом пришел Айлиль, от которого ничего не укрылось.

– Теперь Кухулин может взять долю победителя? – спросил он Конала и Лойгайре.

– Нет, – ответили они в один голос, – потому что мы вышли сражаться с воинами, а не с кошками.

– Придется вам тогда, – сказала Медб, – эту ночь провести в доме моего приемного отца Эркола и его жены Гармны.

Но сначала Медб и Айлиль на славу накормили и напоили героев. Когда же они пожелали накормить коней, то Конал и Лойгайре взяли двухлетний овес, а Кухулин – отборный ячмень. Потом они отправились в путь и всю дорогу старались обогнать друг друга, но первым все же был Кухулин.

Эркол и Гармна приветливо встретили героев, которые не скрыли, что приехали ради испытания, и тогда Эркол и Гармна отправили их одного за другим сражаться с жившими в долине ведьмами.

Первым пошел Лойгайре, однако он не устоял против ведьм и возвратился без оружия и доспехов.

Вторым пошел Конал и тоже не устоял, но потерял только копье, а меч сохранил.

Третьим пошел в долину Кухулин. Ведьмы с воплями набросились на него, но Кухулин не отступил. Вот уже от копья и щита остались одни обломки, а ведьмы все били и били его без устали.

Увидел это Лаэг и крикнул:

– Эй, Кухулин! Бессильный трус! Слепой шут! Куда делась твоя храбрость? Или ты хочешь, чтобы ведьмы одолели тебя?

Разгневался Кухулин и стал крушить и рубить окруживших его ведьм так, что вскоре всю долину залил их кровью. Когда же он возвратился с ведьмиными доспехами, Гармна и ее дочь Буан обрадовались, увидев его целым и невредимым, и с почетом проводили в дом.

Ночью герои отдыхали, а на другой день поутру Эркол вызвал их всех троих одного за другим на поединок.

Первым оседлал коня Лойгайре, но не успел он и глазом моргнуть, как конь Эркола убил его коня, а Эркол чуть не убил его самого, так что он побежал в Круахан и всем рассказал, что Эркол убил Конала и Кухулина.

Конал тоже бежал после того, как конь Эркола убил его коня, а его слуга утонул в реке, которую с тех пор называют Снам Ратханд.

Зато Серый Конь из Махи не уступил коню Эркола и сам убил его, и Кухулин одолел Эркола, после чего привязал его сзади к повозке и поехал в Круахан.

Буан, дочь Гармны, побежала следом за ним, потому что полюбила Кухулина и не пожелала с ним расстаться. Следы от повозки Кухулина не терялись среди других следов, потому что он всегда ехал напрямик и нигде не сворачивал, даже если на его пути оказывались скала или глубокое ущелье. В одном таком месте Буан не рассчитала своих сил, упала и ударилась головой о камень. Она умерла, и то место стали называть Могилой Буан.

Когда Конал и Кухулин объявились в Круахане, то не сразу догадались, почему их оплакивают, ведь они не знали о лживой вести Лойгайре, будто они оба погибли от руки Эркола.

Все поняв, Айлиль скрылся в своем покое и долго стоял, прислонившись к стене. Он старался успокоить свои мысли, ибо знал, какая великая опасность грозит его королевству, если он совершит ошибку. Три дня и три ночи он не ел и не спал, пока Медб не сказала ему:

– Ты трус и только зря тянешь время! Я сама рассужу их, если ты боишься!

– Не под силу мне судить героев, – согласился с ней Айлиль. – Да и кому это под силу?

– Мне, – заявила Медб. – Да и что в этом трудного? Лойгайре и Конал Кеарнах не похожи друг на друга, как бронза и серебро. И Конал Кеарнах с Кухулином не похожи друг на друга, как серебро и красное золото.

Поразмыслив, Медб призвала к себе Лойгайре Буадаха.

– Привет тебе, Лойгайре Буадах, – сказала она ему. – Мы считаем тебя первым из первых героев Улада и тебе отдаем долю победителя вместе с чашей из бронзы, на дне которой серебряная птица. Возьми ее как знак нашего суда, но никому ее не показывай, пока не предстанешь перед Конхобаром и всеми воинами Алой Ветви. Увидишь, что несут долю победителя, доставай чашу, и никто не посмеет оспорить ее у тебя, ибо мы вручаем тебе знак твоего первенства. – Лойгайре подали чашу, до краев наполненную сладким вином, и он одним глотком опорожнил ее. – Ты – первый из первых, – повторила Медб. – Живи сто лет и радуйся жизни, лучший из лучших в Уладе!

Едва Лойгайре ушел, как Медб призвала к себе Конала Кеарнаха.

– Привет тебе, Конал Кеарнах, – сказала она. – Мы считаем тебя первым из первых героев Улада и тебе отдаем долю победителя. Прими от нас серебряную чашу с золотой птицей на дне.

Напутствовав его так же, как она напутствовала Лойгайре, она попрощалась с ним и призвала к себе Кухулина.

– Король и королева зовут тебя к себе, – сказал ему гонец.

В это время Кухулин играл в шахматы со своим возницей Лаэгом.

– Что я, дурак, чтобы шутить со мной шутки? – вскричал Кухулин и швырнул в гонца шахматной фигурой, попав ему между глаз, отчего он упал и умер, и Айлиль и Медб его не дождались.

– Клянусь! – воскликнула Медб. – С Кухулином нелегко иметь дело!

Она сама пошла к нему и обняла его обеими руками за шею.

– Обманывай других, – сказал ей Кухулин.

– Великий сын Улада! Слава Ирландии! – вскричала Медб. – У нас и в мыслях не было обмана. Даже если бы все герои Ирландии собрались здесь, доля победителя все равно досталась бы тебе, потому что никто не сравнится с тобой храбростью, славным именем, молодостью, великими подвигами!

После этих слов Кухулин встал и вместе с Медб пошел в королевский дворец. Айлиль ласково встретил его и вручил ему до краев наполненную сладким вином золотую чашу с птицей из драгоценных каменьев на дне.

– Ты – первый из первых, – сказала Медб, – и я желаю тебе жить сто лет и радоваться жизни, лучший из лучших в Уладе!

– Вот что мы решили, – в один голос сказали Айлиль и Медб. – Как ты первый из первых героев Улада, так и твоя жена первая из первых жен Улада. Она правильно сделала, что первая вошла в пиршественную залу, потому что кому, как не ей, быть королевой над уладскими женами.

Кухулин одним глотком опорожнил чашу и, попрощавшись со всеми, отправился в обратный путь. Вечером он был уже в Эмайн Махе.

Среди уладов не нашлось ни одного смельчака, который спросил бы героев о решении Айлиля и Медб, а там подошло время садиться за столы да приниматься за пир.

Оставив все споры, воины Улада ели, пили и веселились. Явился на пир и Суалтайм, сын Ройга и отец Кухулина. В его честь Конхобар приказал вкатить в залу бочку своего лучшего вина.

Тем временем пришла очередь и доли победителя.

– Сегодня долю победителя получит один из трех героев, возвратившихся из Круахана, – сказал злоязычный Дуабтах. – Верно, они принесли знаки, по которым мы узнаем, кто из них первый из первых.

Тут вскочил с места Лойгайре Буадах и высоко над головой поднял бронзовую чашу с серебряной птицей.

– Доля победителя моя!

– Нет! – завопил Конал Кеарнах. – Вот моя чаша! – И он высоко поднял серебряную чашу с золотой птицей на дне. – У тебя чаша бронзовая, а у меня – серебряная! Доля победителя моя!

– Нет! – крикнул, поднимаясь, Кухулин. – Король и королева обманули вас. Доля победителя моя! Смотрите на мою чашу!

С этими словами Кухулин поднял над головой золотую чашу с птицей из драгоценных каменьев.

– Если судить по-честному, то я – первый из первых, – сказал Кухулин.

– Ты, – согласились Конхобар и Фергус и все остальные улады. – Таково решение Айлиля и Медб.

– Клянусь, – вскричал Лойгайре Буадах, – не просто так тебе вручили золотую чашу. Ты ее купил! Сколько золота и серебра ты дал Айлилю и Медб, чтобы они назвали тебя первым из первых? Честью клянусь, их суждение мне не указ!

Герои, выхватив мечи, выскочили на середину, однако Конхобар встал между ними, так что Лойгайре, Коналу и Кухулину пришлось умерить свой пыл.

– Придется вам ехать к Курою, чтобы он решил ваш спор, – сказал Сенха.

– Согласен, – сказал Лойгайре Буадах.

– Согласен, – сказал Конал Кеарнах.

– Согласен, – сказал Кухулин.

На другой день рано поутру все трое – Лойгайре, Конал и Кухулин – отправились в путь. У ворот крепости Куроя они распрягли повозки, а во дворе их приветливо встретила Бланад, дочь Минды, жены Куроя, которого не было дома. Однако он все знал наперед и заранее наказал жене, как ей принимать гостей. Она все сделала как полагается. Сначала подала им воду – умыться с дороги, потом вина – прогнать все печали, потом приказала слугам помягче постелить постели, чтобы не пожаловались герои на негостеприимство.

Когда же наступил вечер, Бланад сказала героям, что им до возвращения Куроя наказано сторожить крепость.

– Так он велел. И еще он велел передать, чтобы первым стал на стражу самый старший из вас.

Курой же, где бы он ни был, каждый вечер заколдовывал крепость, и она крутилась, как мельница, чтобы после захода солнца ни один недруг не нашел вход в нее.

В первую ночь встал на стражу Лойгайре Буадах, потому что годами он был старше других. Незадолго перед рассветом он увидел, как на западе поднялась от моря тень и направилась к нему. Она была длинной и очень страшной и в конце концов приняла обличье великана, голова которого упиралась в небо, а ноги попирали сверкающее море. В руках у него были выдранные из земли дубы, которые и шести коням не сдвинуть с места. Великан швырнул одним дубом в Лойгайре, но промахнулся. Так он промахивался три или четыре раза, и Лойгайре остался жив и невредим, да еще с неразбитым щитом, отчего осмелел и метнул в великана копье, но не причинил ему никакого вреда.

Великан в ответ протянул руку и схватил Лойгайре, который, хотя был высоким и сильным, почувствовал себя словно годовалый младенец у него на ладони, а великан, повертев его в пальцах, как вертят шахматную фигурку, полумертвого бросил его во двор крепости, да в самую грязь. В это время все ворота были на запоре, поэтому в крепости решили, что он сам перепрыгнул через стену и таким образом вызывает других героев на соревнование.

Миновал еще один день, и наступила очередь Конала стеречь крепость, потому что он был старше Кухулина. С ним произошло все то же, что с Лойгайре.

А на третью ночь наступил черед Кухулина.

Около полуночи он услыхал шум, а когда в небе поднялась полная луна, то увидел девять серых теней над болотом.

– Стойте! – крикнул Кухулин. – Кто вы? Если друзья, то идите с миром, а если враги – не ждите пощады!

Тени зашумели, закричали, но Кухулин отрубил всем девяти головы, и они упали бездыханные на землю.

Кухулин стал стеречь крепость дальше.

Еще девять воинов вышли против него, и еще девять, но он всех победил и всем отрубил головы, которые сложил в кучу вместе с оружием.

Приустав, Кухулин все же внимательно вглядывался во тьму и услыхал вдруг, что озеро поблизости зашумело, словно бурное море. Ему очень хотелось отдохнуть, но долг превыше всего, и он решил посмотреть, что там такое. Из озера поднимался длинный-предлинный червь, который уже повернулся раскрытой пастью к крепости, намереваясь проглотить один из приглянувшихся ему домов.

Кухулин подпрыгнул, обхватил одной рукой шею червя, а другую засунул ему в пасть, вытащил у него из груди сердце и бросил его на землю. Враг Кухулина упал бездыханный, и Кухулин разрубил его мечом на куски, а голову бросил поверх остальных голов.

Совсем обессилел Кухулин и, не двигаясь, просидел почти до рассвета, как вдруг увидал тень великана, шагавшую к нему с запада – от моря.

– Ну и ночка! – вздохнул великан.

– Смотри, как бы не пришлось хуже! – пригрозил ему Кухулин.

Великан замахнулся на Кухулина бревном, но оно не задело героя. Тогда он бросил в него еще три или четыре дерева, но все они пролетели мимо, не причинив Кухулину вреда. Великан протянул руку, чтобы схватить Кухулина, как было с Лойгайре и Коналом, но Кухулин прыжком лосося взобрался великану на голову и вытащил меч, чтобы отрубить ее, как великан взмолился:

– Жизнь за жизнь, герой.

Он исчез и больше никогда не показывался.

Кухулин же, подивившись про себя, как это Лойгайре и Конал сумели перепрыгнуть через стену, такую высокую и широкую, что он два раза прыгал и оба раза безуспешно, разгневался и, отойдя подальше, разбежался, едва касаясь ногами травы. Он все-таки одолел ее и оказался прямо у дома Куроя. Кухулин толкнул рукой дверь и, тяжело вздыхая, вошел.

Тотчас услыхал он голос Бланад, дочери Куроя:

– Ты вздыхаешь не как побежденный. В твоем вздохе радость победителя.

Дочь короля все знала о том, что пришлось претерпеть Кухулину.

– Долю победителя заслужил Кухулин, – сказала она Лойгайре и Коналу. – Да вы и сами знаете, что не сравнитесь с ним в бою.

– Я не согласен, – в один голос заявили Лойгайре и Конал. – Наверняка его друзья-сиды стараются, чтобы мы уступили ему без спора. Не быть этому.

Тогда Бланад от имени Куроя наказала им возвращаться в Эмайн Маху и там его ждать. Герои простились с дочерью короля и отправились в обратный путь, туда, где их ждали воины Алой Ветви.

Много ли, мало ли прошло времени, все улады собрались в Эмайн, и, когда они устали мериться силами, Конхобар, и Фергус, сын Ройга, и все остальные отправились в Дом Алой Ветви. Однако между ними не было Кухулина. И Конала Кеарнаха тоже не было. А другие все были.

Перед самым вечером, когда усталый день завершал свой путь, они увидали высокого неуклюжего мужа, к тому же уродливого лицом. Когда он переступил порог залы, Конхобар подумал, что ни один из уладов не дотянется ему даже до пояса. Смотреть на него и то было страшно. Прямо на тело он надел плетенку, какой обычно покрывают коров, сверху накинул серый плащ, а над головой у него колыхалась ветка величиной с коровник на тридцать коров. У него были желтые голодные глаза. В правой руке он держал топор, который весил не меньше пятидесяти железных котлов, но такой острый, что и волос разрубил бы, если бы порыв ветра бросил его на острие.

Пройдя ползалы, он наклонился над бревном с необрубленными ветками, которое лежало возле очага.

– Кто ты? – спросил злоязычный Дуабтах. – Разве нет другого места в зале, что ты вышел на середину? Что тебе нужно? Деревяшку на растопку? Или ты хочешь сжечь наш дом?

– Меня зовут Уатх Чужестранец. И мне не нужны ни деревяшка, ни ваш дом. А нужен мне муж, которого я не могу найти, хотя обошел уже всю Ирландию и многие другие земли, муж, который держит свое слово и не обманет меня, что бы ни случилось.

– О чем ты говоришь? – спросил его Фергус.

– Вот топор, – сказал Уатх. – Пусть кто-нибудь отрубит мне голову сегодня при условии, что завтра я отрублю голову ему. Вы, улады, по всей земле известны своей силой, своей ловкостью, своей храбростью, своей гордостью, своими высокими мыслями, своим мужеством, своей правдивостью, своей щедростью. Словом, не найдется ли среди вас мужа, который всегда выполняет обещанное? О тебе я не говорю, Конхобар, потому что ты – король. И о Фергусе, сыне Ройга, я тоже не говорю. Но среди остальных неужели не найдется мужа, готового отрубить мне голову, чтобы завтра подставить мне свою?

– Несправедливо чернить всю страну, – заявил Фергус, – если ты не можешь найти одного человека.

– Значит, не найдется среди вас настоящего героя, коли нет на пиру Конала Кеарнаха и Кухулина?

– Наклонись, дурак, и я отрублю тебе голову, – крикнул Лойгайре. – А завтра приходи за моей головой.

– Клянусь, ты неплохо придумал, – сказал Дуабтах, – отрубать человеку голову, а долг отдавать на другой день.

Никто из уладов не знал, что Уатх заколдовал свой топор. Он положил голову на бревно, Лойгайре взмахнул топором, и, когда опустил его, голова чужестранца покатилась на пол, а из шеи во все стороны хлынули потоки крови. В страхе все застыли на месте.

– Клянусь, – проговорил Дуабтах, – если этот Чужестранец завтра придет, он никого в живых не оставит.

Он пришел. И Лойгайре дрогнул сердцем и как сквозь землю провалился. Правда, в этот день на пир явился Конал Кеарнах и сказал, что готов заключить с Чужестранцем договор. Дальше все было, как накануне. Когда Уатх пришел взыскать с Конала долг, тот как сквозь землю провалился.

На третий день на пир пришел Кухулин.

– Слушайте, мужи Улада, – принялся Уатх высмеивать уладов, – оставила вас храбрость, и вы не достойны славного имени, когда-то принадлежавшего вам по праву. Где же ваш Кухулин? Или на его слово тоже нельзя положиться?

– Мне не надо договора, – крикнул Кухулин. – Вот он я! А ты, пугливая муха, похоже, боишься смерти!

С этими словами Кухулин выпрыгнул на середину залы и, отрубив Уатху голову, подбросил ее до потолка, отчего весь дом пошел ходуном.

На другой день только и разговоров было среди мужей Улада, придет Кухулин или не придет в пиршественную залу отдать долг. Кухулин пришел и как ни в чем не бывало уселся за стол.

Правда, тяжело было у него на сердце, и, заметив это, мужи Улада постарались его развеселить, но только зря старались.

– Не покидай меня, пока я не умру, – попросил герой Конхобара. – Скоро смерть за мной пришла. Но лучше мне умереть, чем нарушить слово.

Едва стемнело, явился Уатх.

– Где Кухулин?

– Здесь я, – крикнул Кухулин.

– Что-то невесело ты глядишь, видно, боишься смерти. Но ты не обманул меня.

Кухулин вышел на середину и положил голову на бревно.

– Получше-ка вытяни шею, – приказал Уатх.

– Хватит! Не тяни больше. Клянусь, я не мучил тебя вчера.

Кухулин вытянул шею, и Уатх поднял топор до потолка, отчего ветка у него на голове задела стропила, и, потревоженные, они зашумели, как лес в грозу. Он опустил топор, но не на шею Кухулину, а рядом, и тотчас улады узнали Куроя, сына Дайре, который явился испытать героев.

– Вставай, Кухулин, – сказал он. – Ни один герой Улада, как бы он ни пыжился, не сравнится с тобой в храбрости и честности. Ты – первый из первых героев Ирландии, и доля победителя принадлежит тебе, а твоей жене – первое место среди жен Улада. Если же кто попытается оспорить мое слово, клянусь клятвой моего народа, горько пожалеет об этом.

С этими словами Курой исчез.

Так закончилась Словесная Битва прекрасных жен Улада и ссора мужей Улада из-за доли победителя.

6. Единственная ревность Эмер

Случилось это незадолго до Самайна, когда мужи Улада собрались в Муиртемне для игр и пиров.

Все явились, и не было только Конала Кеарнаха и Лугайда Краснополосного.

– Пора начинать праздник, – волновались мужи. – Почему мы не начинаем?

– И не начнем, – заявил Кухулин, – пока не будет с нами Конала Кеарнаха и Лугайда.

– Сыграем в шахматы, – предложил бард Сенха. – Или во что другое. А барды и музыканты пускай пока принимаются за дело.

Никто ему не возразил.

Тем временем прилетела и опустилась на ближнее озеро стая птиц, красивее которых не было на земле.

Женам Ирландии во что бы то ни стало захотелось получить этих птиц, и они все перессорились между собой.

– Птицы должны принадлежать мне, – сказала жена Конхобара. – Чтобы одна птица сидела у меня на правом плече, а другая на левом.

– Мы все хотим иметь их, – тотчас заявили другие жены.

– Если уж кому и иметь их, так мне, – не смолчала Этне Ингуба, которая любила Кухулина.

– Что же нам делать?

– Я знаю, что делать, – подала голос Леборхам. – Пойду-ка я к Кухулину и попрошу его поймать их для нас.

Она и вправду пошла к Кухулину и сказала ему:

– Жены Улада хотят, чтобы ты поймал для них вон тех птиц.

Кухулин схватился за меч, едва удерживая себя от желания ударить ее.

– Бездельницам Улада, – спросил он, – нечем больше заняться, как гонять меня за птицами?

– Не пристало тебе сердиться на них. Сегодня многие жены Улада чуть не ослепли, глядючи на тебя, ведь они тебя любят.

Ничего не оставалось Кухулину, как приказать Лаэгу готовить повозку и везти его к озеру.

Он размахнулся и ударил по птицам мечом, держа его плашмя, чтобы перебить им лапки и крылья и не дать подняться в небо.

Потом они всех переловили и поделили между женами Улада. Каждой досталось по две птицы, кроме Этне Ингубы. Кухулин подошел к ней.

– Ты, верно, сердишься на меня? – спросил он. – Ведь тебе не досталось ни одной птицы.

– Это справедливо, – ответила Этне Ингуба. – Любая подарила бы тебе свою любовь и дружбу, но только у меня ты – единственная любовь.

– Не сердись, – сказал Кухулин. – Вот прилетят еще птицы в Муиртемне или на реку Бойнн, и у тебя будут две самые красивые.

Вскоре в самом деле прилетели на озеро две птицы, скованные цепочкой из красного золота, и запели нежными голосами так, что мужи и жены Ирландии едва не впали в глубокий сон.

Кухулин было направился к птицам, но Лаэг остановил его, и Этне сказала:

– Послушай моего совета. Не подходи к ним. Разве ты не видишь, что они заколдованы? Я подожду, когда прилетят другие птицы.

– С чего ты взяла, что меня можно отговорить от задуманного? – возмутился Кухулин и приказал Лаэгу подать ему камень для пращи.

Лаэг исполнил приказание.

А Кухулин промахнулся.

– Горе мне!

Он взял другой камень и опять промахнулся.

– Ни на что я не гожусь! – запричитал Кухулин. – С тех пор, как я в первый раз взял в руки оружие, никогда еще я так не промахивался!

Он схватил копье и пронзил им крыло одной из птиц, отчего они обе в мгновение ока оказались под водой.

Разозлился Кухулин, ушел подальше ото всех, лег, положив голову на камень, и незаметно для себя заснул.

Едва он заснул, как видит, что подходят к нему две жены. Одна в зеленом плаще, а другая – в алом, ниспадающем пятью складками.

Та, что была в зеленом плаще, улыбнулась ему и ударила его веткой. Другая тоже улыбнулась и тоже ударила его веткой. Так они ударяли его по очереди, пока он не потерял счет ударам и не стал ближе к смерти, чем к жизни. Тогда они ушли и ни разу не оглянулись.

Мужи Улада заметили неладное, но не знали, будить им Кухулина или не будить.

– Не трогайте его, – сказал Конал. – Хотя бы до вечера.

Еще не проснувшись, Кухулин встал на ноги, и мужи Улада принялись расспрашивать его, но он долго ничего им не отвечал, а потом попросил:

– Отнесите меня на мое ложе в Сверкающем Доме в Эмайн.

– Лучше отнести его в Дандеалган к его жене Эмер, – предложил Лаэг.

– Нет, – стоял на своем Кухулин. – Отнесите меня в Сверкающий Дом в Эмайн.

Мужи Улада исполнили его желание, и до конца года Кухулин пробыл в Сверкающем Доме, не произнеся ни одного слова.

За день до следующего праздника Самайн пришел к нему Конхобар с мужами Улада. Лойгайре стоял между ложем и стеной, Конал Кеарнах – между ложем и дверью, Лугайд Краснополосный – в изголовье. А в ногах у него встала Этне Ингуба.

Когда все расселись, в дом вошел незнакомый муж и тоже сел возле ложа Кухулина.

– Кто ты? – спросил его Конал. – Что привело тебя сюда?

– Я пришел говорить с мужем, который простерт на ложе. Будь он на ногах, он сумел бы защитить Улад от любого врага, но даже слабый и больной он защищает Улад, может быть, лучше прежнего. – Пришелец встал и посмотрел прямо на Кухулина. – Если Кухулин, сын Суалтайма, примет сегодня мою дружбу, то все, что он видел во сне, будет принадлежать ему, и никакого войска не потребуется в помощь. Либан, которая сидит по правую руку Лабрайда Скорого-На-Расправу, сказала, что если придет Кухулин, то великая радость снизойдет на ее сестру Фанд. О Кухулин, недолго тебе мучиться, если ты позволишь прийти к тебе двум дочерям Аэда Абрата. Либан я пришлю в Муиртемне, чтобы она исцелила героя.

– Кто ты? Откуда? – стали спрашивать улады.

– Энгус я, – ответил он и исчез.

Никто не знал, кто он, откуда пришел и куда ушел.

Тем временем Кухулин сел на ложе.

– Пора тебе, – сказали улады, – рассказать, что с тобой было.

– Было мне ровно год назад видение…

И он рассказал уладам о женах, которые били его ветками.

– Что делать, господин? – спросил он Конхобара.

– Сделай так, – ответил король. – Вернись к тому камню, на котором лежал год назад.

Кухулин послушался его, а когда подошел к тому камню, то увидел, что идет ему навстречу жена в зеленом плаще.

– Вот и хорошо, Кухулин, – молвила она.

– Что уж хорошего? Лучше скажи, что вам надо было от меня в прошлом году? – спросил Кухулин.

– Мы пришли к тебе год назад не для того, чтобы причинить тебе зло, а чтобы просить тебя о любви. И теперь я говорю с тобой, потому что моя сестра просила меня. Моя сестра Фанд, дочь Аэда Абрата. Мананнан, сын Моря, оставил ее, и она полюбила тебя. А я – Либан, жена Лабрайда, у которого меч скор на расправу. Он просил меня сказать тебе, что ничего для тебя не пожалеет, если ты всего на один день придешь помочь ему справиться с Кенахом Горбатым, с Эохайдом Иуилом и с Эоганом Инбиром, тем самым Эоганом, который живет в устье реки.

– Слаб я сегодня, – сказал Кухулин. – Куда мне сражаться?

– Это пройдет, – успокоила его Либан. – Ты выздоровеешь. Силы вернутся к тебе. Но ты должен помочь Лабрайду, потому что нет никого лучше, чем он, на всей земле.

– Где он? – спросил Кухулин.

– В Маг Мелл, что значит Счастливое Поле.

– Никуда я не поеду, пока не повидаюсь с моей женой Эмер, – заявил Кухулин. – Отправляйся к ней, Лаэг, и скажи, что ко мне приходили жены из племени сидов и били меня, а теперь мне лучше, и я прошу ее приехать ко мне.

Лаэг так и сделал.

– Плохой из тебя слуга, Лаэг, – вскричала в ответ Эмер, – ведь ты все время в горах и не можешь отыскать лекарство для своего господина! Стыдно должно быть уладам, что они до сих пор не вылечили Кухулина. Когда Конхобара надо избавить от пут, когда Фергусу надо вернуть сон, когда Конала Кеарнаха надо исцелить от ран, Кухулин всегда тут как тут.

Но это не всё!

– Горе мне! – вопила она. – Сын Райангабра и утром и вечером в горах, но снадобье прекрасному сыну Дехтире привозит не на рассвете, а на закате!

Стыд и позор ученым и мудрым мужам Улада, что не обыскали они всю землю в поисках лекарства для Кухулина, а ведь они – его друзья!

Если бы Фергус потерял сон и его могло спасти только колдовство, сын Дехтире только тогда взошел бы на ложе, когда отыскал бы друида, умеющего лечить!

Если бы Конал умирал от ран, Пес обшарил бы всю землю, но нашел бы того, кто бы его спас.

Если бы щедро одаренный Лойгайре был ранен в сражении, Кухулин объехал бы всю Ирландию, но нашел снадобье для внука Илиаха.

Если бы Келтхайр впал в беспробудный сон, Сетанта день и ночь пропадал бы в горах.

Если бы вождь Фурбайгх лежал неподвижно, Кухулин на краю земли отыскал бы для него снадобье.

Хозяин гор Труин лишил его сил и чуть было не убил его! Пес Муиртемне теперь не лучше любого другого пса, если сон горы Бруаг завладел им.

Горе мне! Горе в сердце моем из-за тебя, Пес кузнеца Конхобара! Больно и стыдно мне, что не могу вылечить тебя!

Горе мне! Сердце мне терзает недуг, поразивший Кухулина, из-за которого не приехал он ни ко мне, ни в Муиртемне!

Вот почему не приехал он ко мне из Эмайн! Нет больше моего Кухулина! Мой голос слабеет и умирает оттого, что болен Кухулин! Год целый и еще месяц с четвертью не сплю я, не видя и не слыша Кухулина, о сын Райангабра!

Долго еще причитала Эмер, а потом отправилась в Эмайн Маху к Кухулину. Присев на край его ложа, она сказала ему:

– Вставай, первый муж Улада, просыпайся сильным и здоровым от своего сна! Погляди на могучего короля Махи. Недоволен он твоим долгим сном, погляди на его плечо, гладкое, как хрусталь! Погляди на его чаши для вина и мечи для битвы! Погляди на повозки в долине! Погляди на мужей, что играют в шахматы!

Погляди на сильных героев! Погляди на прекрасных жен! Погляди на вершителей славных подвигов! Погляди на их благонравных жен!

Погляди, начинается зима! Много чудес ждет нас впереди. Вспомни, как холодно долгой зимой, как некрасиво кругом. Твой сон – недобрый сон. Но не тебе бояться сражений! Долгий сон – все равно что с похмелья сон. От болезни недалеко и до смерти!

Просыпайся ото сна, насланного на тебя сидами! Напряги силы! Сбрось его с себя! Хватит с тебя красивых слов! Вставай, герой Улада!

Кухулин вправду встал и, проведя рукой по лицу, стряхнул с себя колдовство.

– Слишком долго ты спишь, хворый герой, – сказал ему Лаэг, – из-за жен Маг Мелл, что явились к тебе, околдовали тебя, связали тебя и отдали во власть ленивых жен. Очнись от смерти, поверженный сидами! Пусть вернется к тебе твоя сила первого из первых героев! Встань и иди на поле сражений, чтобы совершить великие подвиги там, куда Лабрайд Скорый-На-Расправу ведет своих воинов. Поднимись! Стряхни с себя сон! Стань снова великим воином!

Кухулин пошел к камню, который год назад лежал у него в изголовье, и увидел, что к нему приближается Либан. Во второй раз стала она просить его идти с ней в ее страну.

– Где сейчас Лабрайд? – спросил Кухулин.

– Лабрайд на чистом озере, куда приходят многие жены. Но не дело являться к нему усталым, если только ты не хочешь быть всего лишь гостем.

Счастливым домом правит добрая жена. Сто мужей в нем, гораздых к знанию. Румянцем украшены щеки Лабрайда.

Его тонкий красный меч легко рубит головы волкам. Он крушит доспехи врагов и на куски рубит щиты героев.

Глазам радость, когда он на поле битвы совершает великие подвиги. Многих превосходит он доблестью.

Великий воин, о котором сложено много былей и небылиц, живет сейчас в нашей стране – Эохайд Иуил. Его волосы – золотые кольца. Запах его – аромат лучшего из вин.

Много подвигов совершил Лабрайд. Скор в бою его меч. Но не торопит он сражение, пока не принуждают его сражаться, потому что любит он, когда его народ живет в мире.

Упряжь на его конях вся из красного золота. Но это не все его богатство. Дом, в котором он живет, поддерживают колонны из серебра и хрусталя.

– Просьба жены мне не указ, – сказал Кухулин.

– Тогда отпусти со мной Лаэга, – попросила Либан. – Пусть он увидит все своими глазами.

– Иди, Лаэг, – приказал Кухулин.

Лаэг подчинился, и вскоре он и Либан оставили позади Маг Луаду, поле для соревнований, Байл Буаду, дерево победы, Оэнах Эмну, место сбора воинов в Эмайн, и оказались в Оэнах Фидхи, где собирались обыкновенно лесные жители и где в это время был Аэд Абрат со своими дочерьми.

Либан положила руку на плечо Лаэгу.

– Не выбраться тебе сегодня отсюда, – сказала она, – если не попросишь защиты у жены.

– Не было еще такого, чтобы воин Улада просил защиты у жены! – возмутился Лаэг.

– Жаль, что Кухулина нет с нами! – воскликнула Либан.

– Я бы тоже обрадовался, будь он сейчас тут, – не стал возражать Лаэг.

Они помчались дальше к острову, где их ждал Лабрайд, и увидели на берегу небольшой бронзовый корабль. Они взошли на него, и корабль доставил их на остров. Там они сразу направились к дому Лабрайда и по дороге повстречали воина.

– Где Лабрайд? – спросила у него Либан.

– Лабрайд зажигает храбростью сердца воинов, отправляясь на великую битву, – ответил он.

Они вошли в дом, и Лаэгу показалось, что он уже видел его, хотя ни разу не был здесь прежде. Алые, зеленые, белые и золотые ложа были в доме, а вместо свеч – невиданных размеров драгоценный камень. Возле западной двери, где солнце садится вечером, стояли серые в яблоках и гнедые кони, а возле восточной двери росли три высоких в алых цветах дерева, и на их ветках сидели птицы и пели для юношей королевского вида. Возле двери во двор сверкало чистым серебром несравненной красоты дерево, а когда на него падали лучи солнца, то оно сверкало золотом. Были там трижды двадцать деревьев, касавшиеся друг друга кронами, и каждое могло прокормить своими плодами триста человек. Все деревья были разные, и спелые плоды на них манили сорвать их.

Посреди двора вокруг фонтана расположились триста пятьдесят мужей в полосатых одеждах, и у каждого в ухе сверкала золотая серьга. На всех хватало веселого меда. Таков был здесь обычай. Бочка с медом никогда не пустела. Трижды пятьдесят жен ждали Лаэга в доме и приветливо поздоровались с ним.

– Добро пожаловать, Лаэг, во имя воина, который прислал тебя к нам, и во имя тебя самого, и во имя жены, которая привела тебя к нам.

– Ну, Лаэг, что будешь делать? – спросила его Либан. – Хочешь сначала поговорить с Фанд?

– Хочу, если ты скажешь, где она.

– Скажу. Она покинула всех и теперь одна в своем покое.

Либан повела Лаэга к Фанд, и Фанд ласково поздоровалась с Лаэгом.

Имя Фанд значит «слеза, из-за огня набежавшая на глаз». Назвали так Фанд за ее чистую красоту, потому что больше не с чем было сравнить ее на всей земле.

Поздоровавшись с Лаэгом, она спросила:

– Почему не приехал Кухулин?

– Он никогда не отзывается на просьбы жен, – ответил Лаэг. – Да и сомневался он, ты ли просила его приехать.

– Я просила, – подтвердила Фанд. – И пусть он не медлит. Битва назначена на сегодня.

Тем временем возле дома появилась повозка Лабрайда.

– Тяжело сегодня у Лабрайда на сердце, – сказала Либан. – Надо пойти к нему.

Либан ласково поздоровалась с Лабрайдом и так сказала ему:

– Добро пожаловать, Лабрайд Скорый-На-Расправу, воинство в воине, победитель героев, добро пожаловать к нам, Лабрайд!

Однако Лабрайд ничего ей не ответил.

– Добро пожаловать, Лабрайд! – вновь заговорила Либан. – Самый быстрый у тебя меч. Ты вселяешь силы в слабых и побеждаешь сильных! Добро пожаловать, Лабрайд! Добро пожаловать!

На этот раз Лабрайд не смолчал.

– Оставь свои похвалы, Либан, потому что ни прошлые победы, ни твои похвалы не радуют меня сегодня. Сражение близко! Засверкают мечи в левой и правой руках! В сердце Эохайда Иуила храбрости столько, сколько в сердцах многих доблестных воинов! Не время гордиться собой!

– У нас добрая весть, – сказала тогда Либан. – Посмотри, вот Лаэг, возница Кухулина. Он к тебе с верным словом героя, который вступит сегодня рядом с тобой в битву.

Лабрайд ласково поздоровался с Лаэгом.

– Поезжай, не медля, домой. Скажи Кухулину, чтобы он поторопился, потому что сражение назначено на сегодня.

Лаэг возвратился в Эмайн Маху и обо всем рассказал Кухулину и другим воинам. Он сказал так:

– У Лабрайда великое воинство. Я видел его страну. Она красивая, свободная, и никто там не говорит лживых слов, никто не говорит злых слов. Я слышал музыкантов, услаждавших слух дочерей Аэда, и, не торопись я обратно, у меня не хватило бы сил так скоро покинуть остров.

Я видел Гору Сидов. Жены там все как на подбор красивые, и у всех талантов без счета. А красивее всех Фанд, дочь Аэда Абрата, и никакой королеве не сравниться с ней.

Этне Ингуба тоже красивая, но Фанд своей красотой может ослепить целое воинство.

Жаль, Кухулин, ты не поехал со мной, хотя тебя просили об этом, не то увидел бы такой большой дом, какого мне еще не приходилось видеть.

Если бы мне принадлежала вся Ирландия и я был бы королем счастливых гор, я все отдал бы и считал, что отдал мало за жизнь на том острове, на котором я побывал сегодня.

– Хорошо, – сказал Кухулин.

– Ты поступишь по справедливости, – продолжал Лаэг, – если поедешь туда, потому что нет прекраснее страны на земле.

Кухулин встал и провел рукой по лицу, после чего ласково поблагодарил Лаэга за то, что тот укрепил его в его решении.

На это Лаэг ответил:

– Торопись, Кухулин! Сражение назначено на сегодня!

Кухулин приказал готовить повозку и вместе с Лаэгом отправился на прекрасный остров. Лабрайд и все жены приветливо встретили его, а Фанд и вовсе не скрывала своей радости.

– Что мне делать? – спросил Кухулин.

– Сделай так, – сказал Лабрайд. – Зайди в тыл вражескому воинству.

Кухулин, Лабрайд и Лаэг отправились на поле сражения, и им показалось, что на нем без счета мужей в бранных доспехах.

– Уйди ненадолго, – попросил Кухулин короля Лабрайда. Лабрайд послушался, а Кухулин остался стоять на виду двух воинств.

Тут с криками прилетели две вороны, и все рассмеялись.

– Похоже, – сказали воины друг другу, – вороны сообщают нам, что где-то рядом гневный муж из Муиртемне.

И они прогнали ворон.

Долго ли, коротко ли, Эохайд Иуил отправился помыть руки в ближайшем ручье и подставил Кухулину прикрытую одной рубахой спину. Кухулин не упустил счастливого случая и копьем поразил Эохайда Иуила в самое сердце.

Потом он один вышел против целого воинства и многих убил, прежде чем налетел на него Кенах Киабарта Неземной. Они долго бились, но и его одолел Кухулин.

Лабрайд не стал дольше ждать. Наголову разбил он вышедшее против него воинство и крикнул Кухулину, чтобы он уходил с поля боя.

– Боюсь я, – сказал Лаэг, – как бы он не обернул свою ярость против нас, потому что не избыл ее до конца в сражении. Пусть воины приготовят три чана с холодной водой, иначе нам не остудить его пыл. В первом чане вода выкипит до дна. В другом станет горячей. В третьем станет теплой.

Едва жены завидели возвращающегося Кухулина, запела Фанд:

– Прекрасен муж в повозке, юн он годами, и нет у него бороды. Светел он ликом, и светло рядом с ним вечером на земле Кенах Фидгу.

Музыка сидов не удержит его на ложе. Красной кровью залито его платье. Я гляжу на его коней, быстрых, как весенний ветер.

Кухулин едет в повозке, юный герой из Муиртемне, и плохо придется тому, кто рассердит его.

Либан спросила его о сражении, и Кухулин сказал так:

– Мужи со светлыми волосами и красными лицами налетели на меня со всех сторон, мужи Мананнана, сына Моря, которых призвал к себе Эохайд Иуил. Ударом за удар платил я. Эохайда Иуила поразил я копьем, и, хоть стоял там туман, я точно знаю, что поразил его, потому что слышал его стон, который ни с чем не спутать. Говорят, его смерть решила исход битвы.

Сыну Эохайда Иуила из Земли Обещаний отдал Мананнан в жены дочь Наойзе и Дейрдре по имени Аэбгейне.

Целый месяц оставался Кухулин у Фанд, а когда минул месяц, то простился с ней, и она сказала ему так:

– Где бы ты ни был, если захочешь меня увидеть, только позови – и я сразу приду.

Кухулин назначил ей встречу в Ибар Кин Тракте, что значит «тис на берегу Байле».

Однако об этом узнала Эмер, и ее охватила ярость. Взяв с собой ножи, чтобы убить соперницу, она с пятьюдесятью юными девицами отправилась на берег Байле.

Кухулин и Лаэг играли в шахматы и не заметили приближения жен. Первой увидела их Фанд и сказала:

– Смотри, Лаэг!

– Что там?

Лаэг поднял голову, и Фанд крикнула ему:

– Оглянись, Лаэг! За твоей спиной притаились жены, и у каждой в правой руке по острому зеленому ножу. Золото покрывает их круглые груди. И идут они на битву. С ними Эмер, дочь Форгала, вся красная от злости.

– Ничего она тебе не сделает, – успокоил ее Кухулин. – Даже близко не подойдет. Садись в повозку, и я защищу тебя от всех жен, будь они даже со всех четырех сторон Улада. Дочь Форгала может испугать любого, особенно если с ней пятьдесят девиц, но против меня она не посмеет пойти.

И Кухулин так сказал Эмер:

– Не пристало мне бояться тебя, жена, потому что я люблю тебя больше, чем другие мужья своих жен. Копье дрожит у тебя в руке и не ранит меня. И нож ты взяла напрасно. Слишком он тонок и слаб для меня, пусть даже ты кипишь от злости. Будь ты даже самой сильной из жен, не одолеть тебе меня, не лишить моей силы!

– Зачем ты позоришь меня, Кухулин? – спросила его Эмер. – Зачем позоришь перед всеми женами и мужьями Ирландии? Под твоей защитой я пришла сюда, покоренная твоей верностью мне! Не гордись нашей ссорой! Не сможешь ты отвернуться от меня, даже если захочешь!

– Эмер, ответь мне, почему не могу я побыть с этой женой, если она учтива, красива, достойна самого короля, эта жена с берега великого моря? Ни лицом, ни статью не уступит она никому, ни умом, ни уменьем, ни быстротой, ни решительностью. Мужу и желать больше нечего, а если он чего-то пожелает, она все исполнит, не беря с него никаких обещаний. Эй, Эмер, – продолжал он, – не найти тебе мужа храбрее и благонравнее меня!

– Ты все правильно сказал об этой жене! – вскричала Эмер. – Красное всегда красиво, новое привлекательно, а привычное горько на вкус! Чего у нас нет, о том мы мечтаем. Что есть, то не привлекает! О Кухулин, когда-то ты почитал меня. Опять стану я такой, как прежде.

Горько было Эмер, как никогда еще не было.

– Даю тебе слово, – ответил ей Кухулин, – что люблю я тебя и буду любить, пока жив.

– Оставь меня, – сказала тогда Фанд.

– Нет! Пусть он оставит меня! – воскликнула Эмер.

– Нет! Рано или поздно он все равно оставит меня. На каждом шагу подстерегает меня беда.

Обидно стало Фанд. Не хотела она позора на свою голову, но понимала, что пройдет время и бросит ее Кухулин, и придется ей опять возвращаться в свой одинокий покой, а ведь она любила Кухулина. И запричитала она:

– Недобрый час наступил! Пора мне в дорогу! Нет несчастнее меня на всей земле! Пусть отец у меня великий воин, лучше бы мне остаться с Кухулином. Лучше мне жить с тобой и повиноваться тебе, чем жить без тебя в солнечном доме Аэда Абрата!

О Эмер, бери своего мужа! Забирай его, потому что ты достойна его. А мне до смерти теперь желать того, кто никогда не будет моим!

Многие мужи желали меня, но ни с одним не уходила я из дома, потому что я была благонравной женой.

Нет горше горя, чем отдать свою любовь мужу, которому она не нужна! Пусть лучше покинет он ту, которая любит его больше, чем он ее! Нечестно, желтоволосая Эмер, тебе нападать на Фанд и убивать ее, злосчастную!

Мананнан узнал, что Фанд, дочь Аэда Абрата, противостоит женам Улада и Кухулин отказался от нее. Не утерпел Мананнан, примчался с восточного края земли и, невидимый, встал рядом. Одна только Фанд знала, что он все видит и слышит, и великое смятение охватило ее.

– Поглядите на великого сына Моря, который живет на равнине Эоган Инбир! Мананнан, господин прекрасной земли, когда-то ты был мне мил!

Даже сейчас ты предан мне, и нет в сердце у меня ревности. Любовь не приведет нас на одну дорогу!

Было время, мы с другом Луга жили в солнечном доме Инбир и не думали, что ждет нас впереди разлука.

Когда великий Мананнан взял меня в жены, я была достойна его, и он подарил мне золотой браслет, потому что любил мою красоту. Знаю я, никто из земных жен и мужей не видит того, кому подвластны любые волны и кому не нужны большие корабли!

Увы мне, увы глупой жене! Отказался от меня мой возлюбленный! Прощай, несравненный Кухулин, с добрым сердцем я покидаю тебя. Не увидимся мы больше! Но ты не держи на меня зла. Нет ничего тяжелее разлуки!

Пора в путь! Без печали провожает меня мой возлюбленный, оттого стыдно мне, Лаэг, сын Райангабра.

Мой муж явился за мной, и он все сделает, как я хочу. Глядите, я покидаю вас, и не говорите, что я сделала это потихоньку!

Фанд подошла к Мананнану, и он, ласково поздоровавшись с ней, спросил:

– Скажи, жена, из-за Кухулина ты покидаешь это место или хочешь идти со мной?

– Вот тебе мое слово, – ответила ему Фанд. – Был один муж, за которым я пошла бы, не раздумывая, но теперь я пойду с тобой и не буду ждать Кухулина, потому что он отказался от меня. И еще, – продолжала она, – ты не нашел достойной тебя королевы, а Кухулин нашел.

Когда Кухулин увидел, что Фанд удаляется с Мананнаном, он спросил Лаэга:

– Что это значит?

И Лаэг ответил ему:

– Это значит, что Фанд уходит с Мананнаном, сыном Моря, потому что она нелюбезна твоему сердцу.

Ярость охватила Кухулина, и он умчался в Луахайр. Долго он пробыл в горах без еды и питья, а ночи проводил на дороге в Мидлуахан.

Узнала об этом Эмер и отправилась к Конхобару в Эмайн Маху. Конхобар послал за бардами и друидами, чтобы они отыскали Кухулина и привели его к нему в Эмайн Маху. Друиды не сомневались, что Кухулин убьет их, как только увидит, поэтому, отыскав, они заколдовали его, чтобы он ничего не натворил, пока к нему не вернется здравый смысл.

Придя в себя, Кухулин попросил пить, и друиды подали ему питье забвения, отчего он сразу забыл о Фанд и обо всем, что с ним случилось.

Из того же флакона они дали отпить Эмер, и она забыла о своей ревности.

Мананнан же на всякий случай потряс еще плащом между Кухулином и Фанд, чтобы не пришлось им даже случайно свидеться.

7. Единственный сын Айфе

Когда Кухулину пришла пора возвращаться из Альбана, где он учился воинскому искусству у Скатах, он покинул и побежденную им в бою королеву Айфе, и своего сына.

Покидая ее, он наказал ей, какое имя дать младенцу, и оставил ей золотой перстень, чтобы она хранила его, пока сын не вырастет во взрослого мужчину и перстень не придется ему впору. Еще он наказал отдать перстень сыну, когда тот отправится в Ирландию, чтобы Кухулин мог узнать его.

Айфе обещала. И Кухулин возвратился в Ирландию.

Вскоре Айфе родила сына, а потом дошла до нее весть, что Кухулин взял в жены Эмер. Ревность завладела Айфе, и она возненавидела своего возлюбленного. Все она припомнила ему. И трех героев, которых он убил. И победу, которую он одержал над ней самой. И она решила отомстить. Но не сама, а с помощью сына, когда он вырастет и станет великим воином.

Ничего не сказала она Конлаху, но растила его как королевского сына, а потом отдала в учение Скатах, чтобы он во всех тонкостях познал воинское искусство. Конлах был годен к учению не хуже своего отца, поэтому быстро овладел всем, что знала Скатах.

Тогда Айфе вручила ему оружие героя и наказала идти в Ирландию, но прежде взяла с него три клятвы. Первая: никогда никому не уступать дорогу, потому что лучше умереть, чем свернуть с пути. Вторая: не отказываться от поединка с самыми могучими героями, потому что лучше умереть, чем прослыть трусом. Третья: не называть свое имя даже под страхом смерти.

Конлах взошел на корабль и вскоре оказался в Ирландии на берегу Байле близ Дандеалгана.

Случилось так, что в это время там был верховный король Конхобар со своим двором, потому что на берегу Байле собирались обычно вожди, если надо было решить, как править страной дальше.

Когда Конхобару донесли, что к берегу пристал корабль и с него сошел юноша в доспехах и с ним другие воины, он послал одного из своих приближенных спросить, как зовут юношу и зачем он прибыл в Ирландию.

Посланного звали Кунайре, и, завидев юношу, он сказал:

– Добро пожаловать к нам, юный герой с веселым лицом, прибывший с востока. Ты в доспехах и с оружием. Не заблудился ли ты часом? Но уж коли ты в Ирландии, то назови мне свое имя и поведай о своих подвигах и победах в восточном краю.

– Мое имя, – отвечал Конлах, – ничего тебе не скажет. Но если ты желаешь знать, то я дал клятву не открывать его, кто бы меня о нем ни спросил.

– Королю тебе лучше ответить, если не хочешь умереть, как до тебя многие герои из Альбана и Британии.

– Придется мне первым нарушить обычай, чтобы никто больше не умирал, ступая на эту землю.

Кунайре возвратился к королю и передал ему ответ юноши.

– Кто пойдет в поле, – спросил Конхобар, – и вытянет правду из мальчишки?

– Я, – вызвался Конал, никогда не медливший принять бой.

Он вышел в поле, отыскал юношу, который от злости мечом охаживал траву под ногами, и они с громкими криками налетели друг на друга. Недолго звенели мечи, одолел юноша славного Конала, украсив себя достойной победой.

Конхобар послал гонца к Кухулину в прекрасный Дандеалган, и гонец сказал ему так:

– Конал лежит и не может встать, и помощи ждать неоткуда. Король просит Пса защитить его.

Кухулин отправился туда, где его ждал Конлах, все еще не выпускавший из руки меч. Кухулин спросил, как его зовут, и сказал так:

– Тебе же будет лучше, юный герой с неизвестным именем, если ты освободишь себя от клятвы, потому что тогда я не буду драться с тобой и не убью тебя.

На это Конлах ответил:

– Если я возьму над тобой верх, как взял над твоим другом, то покрою себя великой славой. А если я нарушу клятву, все станут надо мной смеяться и будут говорить, что я струсил. Никому на земле не скажу я своего имени. Но если бы не клятва, то нет другого мужа на земле, которому я бы с большей охотой поведал, кто я и откуда, потому что мне нравится твое лицо. Не думай, доблестный герой Ирландии, что тебе легко достанется моя слава.

Они стали биться, и все вокруг дивились на юношу, который оказался достойным противником Кухулину.

Долго они бились, ни в чем не уступая друг другу, пока в конце концов Конлаху не удалось потеснить Кухулина. И понял Кухулин, пусть он много одолел героев и убил много врагов, пусть владеет он оружием лучше всех на земле, на сей раз ему несдобровать.

Он призвал Каэ Булг, и снизошел на него гнев, огонь вспыхнул над его головой, и по этому знаку узнал Конлах своего отца Кухулина, как раз когда заносил для удара копье, поэтому отвел он копье, и оно пролетело мимо. А Кухулин со всей сошедшей на него яростью метнул свое копье, и оно поразило юношу. Конлах упал на землю.

Тогда сказал Кухулин:

– Ну, юный герой, называй свое имя, потому что тебе недолго осталось жить.

Конлах показал ему перстень.

– Подойди ко мне, и пусть мои воины тоже подойдут поближе. Месть убила меня. Конлах я, сын Пса, наследника милого Дандеалгана. В Дан Скатах дал я клятву, которая убила меня.

– Жаль, что не было здесь твоей матери и некому было остановить копье, поразившее тебя.

– Моя мать виновата в моей смерти, потому что она взяла с меня клятву и она послала меня сюда мериться с тобой силой.

– Твоя мать виновата в твоей смерти! – вскричал Кухулин. – Не может она без хитростей! Из-за нее льем мы теперь слезы!

– Ни разу до сих пор не назвал я себя и ни разу никому не рассказал о себе. Ох, Кухулин Острый Меч, если бы ты знал, кто я, когда я нарочно метнул копье мимо!

Страдание исказило лицо Конлаха, и Кухулин взял меч и мечом ударил его, чтобы не длить его страдания и печали. Горе и ярость охватили Кухулина, и он вскричал:

– Горе тебе, о сын Айфе, что в Уладе отыскал ты меня, Пса из Куальнге.

Если бы я и мой доблестный Конлах сражались на одной стороне, все мужчины Ирландии от моря и до моря, даже сойдясь вместе, не сравнились бы с нами. Горе мне, когда я вижу меч и щит Конлаха. Горе мне, что некому мне отомстить за его смерть.

Если бы даже сам король убил его, не медлил бы я воздать ему сторицей.

Счастье Дома Алой Ветви и всех честных героев, что не они убили моего сына.

Счастье победоносного Лойгайре, что не от его руки пал мой сын. Счастье героев Конала, что не они убили тебя. Счастье их, что не встретились они потом со мной на равнине Махи.

Счастье могучего Форбуиде, счастье Дабтаха, Черного Жука Улада. Счастье Кормака Конд Лонгаса, что не помог ты мне, что не от твоего меча пал мой сын.

Горе мне, что не на просторах Мунстера или Лейнстера, прославленного острыми мечами, и не в Круахане, прославленном могучими воинами, сражен мой доблестный Конлах.

Горе мне, что не в стране Круитне воинственных фианов ты пал в битве, и не в стране греков, и не в другой далекой стране, и некому мне мстить за тебя.

И не в Испании, и не в Сорхе, и не в стране саксов сражен он, чтобы не лежала его смерть камнем у меня на сердце.

Счастье мужей Альбана, что не они обесславили тебя, и счастье мужей Галла.

О горе мне! Я виноват в смерти моего сына, о Конлах Красное Копье, это я сам пролил твою кровь.

Ты должен был победить меня. Горе мне, что Айфе не поведала тебе о моей силе в бою.

Почему я не ослеп, побежденный в нашем бою?

Почему не лежу я без сил? Почему сыновья Уснеха возле меня?

Нет у меня теперь сына. Нет у меня брата. Нет Конлаха. Некому славить мое имя.

Нет Наойзе, нет Айнле, нет Ардана. Только горе мое со мною.

Я – отец, убивший своего сына, сильный зеленый побег. Никто не поможет мне, не утешит меня.

Я – бездомный ворон, потерянная в волнах лодка, корабль без кормчего, последнее яблоко на дереве. Отныне удел мой – печаль и страданье.

Кухулин встал и посмотрел на мужей Улада.

– Горе Кухулину, – сказал Конхобар. – Он убил своего сына. Если бы мне и моим воинам пришлось сейчас пойти против него, всех нас он убил бы до захода солнца. Иди, – сказал он Катбаду друиду, – направь его на берег Байле. Пусть он три дня воюет с морскими волнами. Иначе он перебьет всех воинов Улада до единого.

Катбад наложил заклятье на Кухулина, и он направился на берег Байле. Там он увидел прямо перед собой огромный белый валун и тотчас выхватил меч правой рукой.

– Будь сейчас передо мной голова жены, пославшей на смерть сына, я разнес бы ее на куски, как этот камень.

И он разбил камень на четыре части.

Три дня и три ночи сражался Кухулин с волнами, пока не упал от голода и слабости, так что люди подумали, будто он умер. Но на берегу Байле еще не пришел его час. Он пришел позже, на равнине Муиртемне.

8. Великий сход в Муиртемне

Во многих сражениях бился Кухулин, много мужей полегло от его руки, и много врагов нажил он, которые только и ждали своего часа. Кроме Медб, были среди них Эрк, сын Каирбре Ниафера, которого он убил в Роснаре, и Лугайд, сын Куроя, которого он убил в его собственном доме в Мунстере, и три дочери Галатина.

Вот как принял смерть Курой.

Кухулин как-то раз повстречал Бланад после того, как Курой объявил его первым из первых героев Улада, и она сказала ему, что любит его больше кого бы то ни было на земле. Потом она стала умолять его прийти во время Самайна в дом Куроя в Фингласе и взять с собой побольше людей, чтобы увезти ее против воли отца.

Когда наступил назначенный день, Кухулин отправился в путь, и его воины с ним вместе, и они остановились в лесу на берегу реки недалеко от дома Куроя, когда Кухулин послал к Бланад гонца с весточкой. Бланад наказала передать ему, чтобы он пришел за ней, как только увидит, что вода в реке стала белой.

Едва мужи отправились за камнями для нового дома, Бланад надоила в чан, взятый из дома, молока от трех коров с красными ушами, которых Курой силой увел у ее отца Мидира, а потом вылила все молоко в реку. Кухулин заметил, что вода побелела, и направился к дому. Однако на пути он встретил Куроя, и они стали биться и бились до тех пор, пока не пал Курой, сын Дайре, властелин южного моря и великий воин до того времени, как взял в жены Бланад.

Кухулин увез Бланад в Улад, и следом за ними отправился бард Куроя по имени Феркертне, пожелавший отомстить за смерть своего господина. Кухулин и Бланад добрались до горы Киан Беара, и Феркертне подстерег Бланад, когда она стояла одна на высоком утесе, схватил ее и вместе с нею бросился вниз на острые камни.

А вот как было с дочерьми Галатина. Кухулин убил Галатина и всех его сыновей, когда жена Галатина была на сносях. Пришел срок, и она родила трех дочерей, но у каждой из дочерей было по одному глазу.

Как-то раз приехала в Круахан погостить королева Медб, а потом увезла с собой девочек и вырастила их. Едва они вошли в разумные лета, Медб не замедлила прийти к ним и спросить:

– Ведомо вам, кто убил вашего отца?

– Ведомо, – ответили ей девицы. – Кухулин, сын Суалтайма, убил его.

– Тогда, – сказала Медб, – отправляйтесь странствовать по свету, чтобы познать все колдовство и волшебство, которое только есть, и вы рано или поздно сумеете отомстить за своего отца.

Три одноглазые дочери Галатина последовали ее совету и поехали сначала в Альбан, а потом дальше и дальше, побывали во всех странах, какие только есть под солнцем, и научились всякому колдовству, какое только известно на земле. Потом они возвратились в Круахан.

А Медб в одно прекрасное утро отправилась в свой солнечный дом и оттуда увидела трех дочерей Галатина, сидевших на лужайке. Она надела богато украшенный плащ, вышла на лужайку и как самых дорогих гостий приветствовала дочерей Галатина, после чего рассказала им обо всем, что случилось в Ирландии, пока они были в пути. Они же рассказали ей обо всем, чему научились.

– И вы ничего не забыли? – спросила Медб.

– Мы все помним, – ответили дочери Галатина. – И много чего умеем. Например, умеем вызвать тайными словами видение кровавой битвы.

Медб привела их в королевский дом, где их встретили с почетом и напоили-накормили всем, что только нашлось самого лучшего.

Медб тем временем послала гонца к Лугайду, и когда он явился в Круахан, повела такой разговор:

– Ты помнишь, – спросила она, – кто убил твоего отца Куроя?

– Помню, – ответил Лугайд. – Его убил Кухулин.

Потом она призвала Эрка и задала ему такой же вопрос о его отце Каирбре Ниафере, и он ответил ей:

– Его убил Кухулин.

– Ты правильно сказал, – подтвердила Медб. – Дочери Галатина обошли всю землю и научились колдовству, а теперь они живут в моем доме и готовы сразиться с Кухулином. В четырех королевствах Ирландии не найдется воина, который не потерял бы друга, или отца, или брата, погибшего от руки Кухулина в битве из-за быка из Куальнге или в какой-нибудь другой битве. Настало время, – продолжала она, – собраться нам вместе и великим воинством пойти против него, потому что мужей Улада одолела слабость и они Кухулину не подмога.

Лугайд отправился в Мунстер к королю, чтобы он тоже присоединился к ним и привел с собой своих воинов, а Эрк отправился в Лейнстер.

Воины собрались в Круахане и три дня и три ночи пировали и веселились. Потом они покинули Круахан, но Медб на этот раз не послала с ними Фергуса, потому что была уверена – с Фергусом они никогда не посмеют убить Кухулина.

На другой день после того, как они выступили в путь, они достигли Глеанн-на-Лойн, потом Глеанн-мор и наконец Тилтте, где провели ночь, а наутро отправились дальше в Маг Бреаг, Мидхе, Театфу и Куальнге.

Тогда-то до Конхобара и дошла весть о мужах Мунстера, Лейнстера и Коннахта, вышедших против него и уже немало порушивших и пограбивших в его владениях.

– Позовите Леборхам, – приказал он.

– Я здесь, – ответила она.

– Сослужи мне службу и верни Кухулина в Эмайн, потому что против него собралось воинство, о котором дошла до меня весть. Скажи ему, пусть не медлит, тотчас покидает Дандеалган и Муиртемне и мчится сюда держать совет со мной, с Катбадом, Амергином и другими мужами. Если он может отложить битву, пока я, Конал и другие воины Улада соберутся ему на подмогу, тогда мы разобьем их наголову, и они забудут впредь дорогу сюда, ведь и в Уладе многие держат на него зуб из-за убитых им героев. И Финн, сын Росса, и Фраох, сын Идаха, и Деарг, сын Конроя, и другие храбрые мужи Улада. А еще Каирбре Ниафер, павший в Роснаре, и Курой, сын Дайре, верховный король Мунстера, и с ним много мужей Мунстера. А еще Фиркеарна, и Фиамайн, и Ниал, и Лаок Леатбуине, и многие другие.

Леборхам помчалась исполнять поручение и отыскала Кухулина между морем и сушей, на берегу Байле, где он пытался подбить хоть одну птицу из множества круживших над ним, однако все его старания были напрасны.

Увидав Леборхам, он учтиво поздоровался с ней.

– Я рада, что ты в добром здравии, потому что я принесла тебе весть от Конхобара.

– Весть? – переспросил Кухулин.

И Леборхам рассказала ему обо всем, что узнала от Конхобара.

– Все просят тебя: и вожди, и барды, и ученые мужи, и жены, и девицы, чтобы ты держался подальше от мужей Ирландии, которые идут в Муиртемне, и не выходил один сражаться с целым воинством.

– Я останусь тут и буду защищать свои земли, – заявил Кухулин.

– Лучше тебе вернуться в Эмайн, – вмешался Лаэг.

Не сразу, но согласился с ними Кухулин, и они отправились в Дандеалган. Эмер вышла из дома встретить их, и ей тоже Леборхам посоветовала ехать в Эмайн Маху, где Конхобар уже собрал своих советников.

Эмер запрягла повозку, послала слуг со стадами на север в Слиав Куиленн, а сама вместе с Кухулином поехала в Эмайн Маху.

В первый раз после того, как Кухулин поселился здесь, опустел Дандеалган.

Едва Кухулин оказался в Эмайн Махе, его тотчас повели в просторный солнечный дом. Жены, проведавшие о его возвращении, встречали его и говорили ему нежные слова, барды и музыканты приветствовали его песнями и музыкой. Много было съедено мяса и выпито вина, много приятных речей было сказано в просторном солнечном Доме Алой Ветви. Но больше всего любил Кухулин, когда славили его в стихах и песнях, забывал он тогда о своей геройской ярости. Так было и в тот раз, когда сказитель Скумак отвел от Эмайн месть Кухулина, который хотел сжечь здесь все дотла, потому что Конхобар отправился пировать к Каналу, сыну Глео Гласа, в Куальнге и не пригласил с собой Кухулина. Конхобар приказал Катбаду, и ученым мужам, и женам зорко следить за Кухулином:

– Вам я доверяю спасти его от козней Медб и от колдовства дочерей Галатина. Если его убьют, несдобровать тогда и Уладу.

– Ты прав, – отозвался Катбад.

И все с ним согласились.

– Теперь, – выступил вперед Геананн, сын Катбада, – я пойду к нему.

И он пошел туда, где пировали и веселились Кухулин и Эмер в окружении бардов, ученых мужей и прекрасных жен.

Тем временем мужи Ирландии стали лагерем на равнине Муиртемне и принялись крушить все, что попадалось им на глаза и там, и в Макайре Конале. Едва три дочери Галатина узнали, что Кухулин покинул Дандеалган, они с быстротой ветра перенеслись в Эмайн Маху и, усевшись на лужайке перед домом, в котором веселились Кухулин и Эмер, принялись скрести ногтями землю и рвать траву, чтобы вызвать видение вышедших на смертельный бой многочисленных воинств. Шума от них было не меньше, чем от настоящего войска, если бы оно решилось брать приступом Дом Алой Ветви.

Глеананн Светлоликий, сын Катбада, приглядывал в этот день за Кухулином, и он первый заметил, как покраснело лицо у Кухулина, смотревшего на дерущихся воинов, как взялся он за меч и уже готов был бежать на подмогу тем или другим. Он не стал сидеть, сложа руки, а обхватил Кухулина за плечи и принялся убеждать его, что он видит перед собой всего лишь колдовство, сотворенное дочерьми Галатина ради того, чтобы выманить его наружу. Тут подоспели Катбад и многие ученые мужи, которые подтвердили его слова, но им потребовалось много сил и времени, чтобы удержать Кухулина на месте.

На другой день Катбад сам пришел приглядывать за Кухулином, но, когда поднялся шум, несмотря на все уговоры, Кухулин поднялся со своего места и подошел к окну. Вначале ему почудилось, что он видит все ирландское воинство на лужайке перед домом. Потом он как будто разглядел Градха, сына Лира, и услышал арфу Мангура, наигрывавшего мелодии сидов. Услышав арфу Мангура, он сразу понял, что недолго ему осталось жить, что на исходе его сила и его мужество.

В это время одна из дочерей Галатина приняла облик вороны и принялась кружить над окном и насмехаться над героем, требуя, чтобы он не отсиживался в доме, а защищал свои земли от врагов.

На сей раз Кухулин без подсказок знал, что на его глазах творится колдовство, и все равно он готов был ринуться в самую гущу воинов – такое затмение нашло на него из-за воинственного звона мечей и сладкого пения арфы сидов. Катбад всеми силами старался его успокоить, он увещевал его и объяснял ему, что если три дня он пробудет в Эмайн Махе, то чары потеряют силу, а там Конал Кеарнах придет ему на подмогу и он вновь сможет сражаться, сколько его душе угодно, и по всей земле будут славить имя непобедимого Кухулина.

Со всех сторон обступили его жены Улада и музыканты, принявшиеся петь сладкие песни, чтобы отвлечь Кухулина от шума брани. А там и день подошел к концу.

Наутро Конхобар призвал к себе Катбада, Глеананна Светлоликого и всех друидов. Пришли с ними и Эмер, и Ниав, дочь Келтхайра, которую любил Кухулин, и другие жены из Дома Алой Ветви. Конхобар спросил их, как они собираются удержать Кухулина от битвы в этот день.

– Не знаем, – ответили ему и мужи, и жены.

– Тогда я скажу вам, что надо сделать, – сказал Конхобар. – Поезжайте с ним вместе в Глеанн-на-Бодхар, что значит Глухая Долина. Если даже все воины Ирландии завопят разом и разом скрестят мечи, в этой долине вы ничего не услышите. Увозите туда Кухулина и держите его там, пока не ослабнут чары и не примчится ему на подмогу Конал Кеарнах с острова Леодус. Увозите туда Кухулина и держите его там, пока с острова Леодус не примчится Конал Кеарнах.

– Король, – молвила тогда Ниав, – вчера весь день мы уговаривали и просили его поехать с нами в Глухую Долину, но он не желает ничего слышать и не поедет туда, что бы мы ему ни сказали. Пойди к нему сам вместе с Катбадом, и Глеананном, и бардами, и Эмер, и увези его в ту долину. Прикажи музыкантам играть громко, чтобы не слышал он бранного шума и насмешливых слов дочерей Галатина.

– Я не поеду с ним, – заявила Эмер. – Пусть едет Ниав, а я даю ей мое благословение, потому что ей Кухулин не откажет.

На том они порешили, и все отправились к Кухулину в сопровождении любимого арфиста Конхобара по имени Кобтах, который ни на мгновение не прерывал нежную мелодию. Кухулин еще не вставал с ложа, и Катбад подошел к нему с такими речами:

– Милый сын, – сказал он, – сегодня я приглашаю тебя на пир, на котором будут все жены и все барды Улада. Ты не можешь отказать мне.

– Горе мне! Не время сейчас для пиров и веселья, когда четыре королевства Ирландии крушат и грабят Улад, когда мужи Улада слабы и Конала нет с нами, а воины Ирландии поносят меня и смеются надо мной, будто я бегаю от них. И если бы не ты и не Конхобар, не Глеананн и не Амергин, я бы уже давно расправился с ними, и мертвых среди них было бы больше, чем живых.

Тут вступили в разговор жены. И Эмер сказала так:

– О милый Пес Улада, до сих пор ни разу я не отговаривала тебя ни от одного сражения, ни от одного поединка. Но теперь ради меня, мой единственный возлюбленный, мой первый возлюбленный, прими приглашение Катбада и отправляйся на его пир вместе с ним, Глеананном, Ниав и сладкоречивыми бардами Улада.

Ниав подошла к Кухулину и три раза пылко поцеловала его. После этого все поднялись со своих мест. Кухулин встал с ложа и, печальный, поехал вместе со всеми в Глухую Долину. А там он сказал:

– Горе мне, что я приехал сюда. Еще нигде мне не нравилось меньше, чем здесь. Теперь мужи Ирландии будут говорить, будто я бежал и прятался от них.

– Ты дал мне клятву, – напомнила ему Ниав, – что не уйдешь сражаться, пока я не отпущу тебя.

– Коли я дал тебе клятву, то сдержу ее.

Когда распрягли повозки и Серый из Махи и Черный Кинглайн принялись щипать траву, все отправились в дом Катбада, где все уже было готово для пира. Кухулина повели на почетное место. По правую руку от него сели Катбад, Глеананн и барды, по левую – Ниав, дочь Келтхайра, и другие жены. Напротив разместились музыканты и сказители. Все пили-ели, играли в разные игры и изо всех сил старались развлечь Кухулина.

А три одноглазые дочери Галатина, прилетев на лужайку перед Домом Алой Ветви и не найдя там Кухулина, принялись искать его в Эмайн. Не отыскав его рядом с Конхобаром или воинами Алой Ветви, они очень удивились. Но прошло совсем немного времени, и они поняли, что его прячет Катбад, поэтому, оседлав стонущий ветер, они поднялись высоко в небо и оттуда стали оглядывать весь Улад, не пропуская ни одной рощи, ни одной долины, ни одной пещеры и даже тропинки. Все было напрасно, пока они не добрались до Глеанн-на-Бодхар и не увидели там Серого из Махи и Черного Кинглайна, а возле них Лаэга, сына Райангабра.

Они сразу поняли, где Кухулин, и тотчас услыхали музыку, смех, возгласы жен, изо всех сил веселивших Кухулина.

Тогда дочери Галатина спустились на землю и принялись, как прежде, терзать ее ногтями и рвать траву, творя колдовство и превращая травинки и листочки в вооруженных воинов, так что вскоре в долине и ступить было негде. Воздух наполнился шумом битвы, криками, грозной музыкой труб, хриплым смехом и стонами раненых. Вокруг долины все будто бы полыхало в огне, и из разных мест доносился женский плач. Великий ужас объял всех, кто это слышал, и мужчин, и женщин, и даже собак.

Но жены, окружавшие Кухулина, стали смеяться еще громче, спасая ему жизнь.

– Горе мне! – вскричал Кухулин. – Я слышу крики ирландцев, сжигающих все на своем пути. Ничего не осталось от моей славы, опозорено великое имя, навеки погиб Улад.

– Подожди, – сказал ему Катбад. – Это всего лишь дочери Галатина. Они хотят выманить тебя отсюда и погубить тебя. Оставайся с нами. Забудь о шуме.

И Кухулин остался, хотя дочери Галатина еще долго не унимались. Наконец они устали, да и поняли, что не справиться им с Катбадом и женами Улада.

Разгневалась тогда Боув, одна из дочерей Галатина.

– Вы шумите в небе, а я спущусь в долину. Пусть я погибну, но поговорю с Кухулином.

Вне себя от ярости она спустилась к самому дому, где пировали Катбад и его гости, и, приняв обличье одной из служанок Ниав, позвала ее из дома.

Ниав вышла, решив, что у служанки важные вести, и за ней следом вышли многие жены Улада, которых Боув увела подальше от дома. Дорогу обратно она завесила густым туманом.

Сама же она, приняв обличье Ниав, встала на пороге и завопила во все горло:

– Поднимайся, Кухулин! Дандеалган сожжен! Муиртемне разрушен! И Конайл Муиртемне тоже! Вся земля вытоптана ирландскими воинами! Позор мне! Все в Уладе скажут, что я не пустила тебя на битву, желая победы мужам Ирландии! Конхобар убьет меня своими руками.

Боув знала, что Кухулин поклялся Ниав без ее разрешения не вступать в битву с мужами Ирландии.

– Горе мне! – вскричал Кухулин. – Вот и верь после этого женам! Я-то думал, ни за какие богатства на земле не пустишь ты меня биться с мужами Ирландии. Но если ты сама посылаешь меня против них, я пойду.

С этими словами он поднялся, чтобы идти к двери, а когда он вставал, то накинул на себя плащ и наступил на него, отчего золотая застежка отстегнулась, упала ему на ногу и вонзилась в палец.

– Застежка по-дружески предостерегает меня!

Все же он покинул дом и приказал Лаэгу запрягать повозку. Следом за ним бросились Катбад, Глеананн и жены Улада. Они схватили его за руки и за плечи, но не смогли остановить, потому что он слышал шум битвы и думал, будто великое воинство топчет Эмайн, да и во всей равнине ногу негде поставить – так много там собралось ирландских воинов. Ржали кони, кричали люди, и Кухулин словно воочию видел горящий город Конхобара, а весь холм был будто бы усыпан вещами, вытащенными из домов. Он был уверен, что уже снесен солнечный дом Эмер, сгорел Дом Алой Ветви и Эмайн весь в огне и дыме.

Катбад старался успокоить его.

– Милый сын, – молил он, – послушайся моего совета, подожди еще один день, не ходи против ирландцев, и тогда я сумею защитить тебя от колдовских чар одноглазых дочерей Галатина.

Однако Кухулин стоял на своем.

– Милый учитель, что мне думать о моей жизни, если она подходит к концу, да и Ниав отпустила меня биться с мужами Ирландии.

В это время прибежала Ниав и запричитала:

– Горе мне! Мой милый Пес, за все богатства земли не отпустила бы я тебя! Не я отпустила тебя, а Боув, дочь Галатина. Это она приняла мое обличье. Останься со мной, мой возлюбленный!

Кухулин не поверил ей и вновь приказал Лаэгу готовить повозку и оружие. Лаэг послушался, но в первый раз послушался без всякой радости. Да и кони, завидев, что он берется за упряжь, отпрянули от него. Серый из Махи так и не подпустил его к себе.

– Воистину, – удивился Лаэг, – они тоже предостерегают Кухулина. Ты, – обратился он к Серому из Махи, – ни разу до сих пор не бегал от меня и не боялся упряжи.

Он пошел к Кухулину и сказал ему так:

– Клянусь богами моего народа, никому не справиться сейчас с Серым из Махи. Иди сам и уговаривай его впрячься в повозку.

Кухулин подошел к Серому, и конь трижды повернулся к нему левым боком. Кухулин рассердился.

– Никогда еще ты не вел себя так!

Тогда Серый из Махи подошел к нему, и на ноги Кухулину скатились круглые кровавые слезы.

Накануне распрягала повозку Морриган, и она сломала ее, потому что не хотела, чтобы Кухулин участвовал в битве и погиб.

Тем не менее повозка в конце концов была готова, и Кухулин отправился на ней в Эмайн прямо в дом, в котором жила Эмер. Она вышла и потребовала, чтобы он приблизился к ней.

– Нет, – отказался Кухулин. – Сначала я еду в Муиртемне биться с воинами из четырех могущественных королевств Ирландии. Я отомщу им за все, что они натворили в Уладе.

– Это все колдовство, – попробовала отговорить его Эмер.

– Слушай, жена, я поклялся, что не вернусь сюда без победы над ирландскими мужами.

Он повернул повозку на юг и помчался дорогой Меадон Луахайр, а вслед ему запричитала Леборхам, и сто, и пятьдесят королев, которые были в это время в Эмайн Махе, тоже запричитали ему вслед и стали бить в ладоши, потому что знали: не вернется к ним Кухулин.

9. Смерть Кухулина

Кухулин в последний раз поехал к своей матери Дехтире. Она вышла ему навстречу из дома, потому что знала, что он едет биться с целым ирландским воинством, и налила ему полную чашу вина, как делала всегда, когда он приезжал к ней.

Кухулин взял у нее из рук чашу, а в ней оказалась красная кровь по самые края.

– Горе мне! – вскричал Кухулин. – Понятно, почему все отказываются от меня, если даже родная мать подносит мне кровь вместо вина.

Дехтире налила другую чашу и третью, но каждый раз, едва Кухулин брал ее в руки, вино в ней превращалось в кровь.

В ярости Кухулин хватил чашей о камень, и она разбилась.

– Не твоя это вина, милая мать. Счастье отвернулось от меня, и моя жизнь подходит к концу. На этот раз не вернуться мне живым домой.

Дехтире принялась умолять его подождать еще один день, а там, глядишь, подоспеет на помощь Конал, но Кухулин сказал так:

– Не проси. Я не буду ждать. На все богатства земли не променяю я мое доброе имя. С того самого дня, когда я в первый раз взял в руки меч, не бегал я от сражений и поединков. И сейчас не побегу, потому что доброе имя дороже жизни.

Он отправился дальше, и с ним Катбад, который не оставлял его ни на мгновение. Неожиданно они увидели девицу, стройную, белокожую, светловолосую, которая стирала чьи-то одежды, терла и никак не могла оттереть алые пятна, отчего она заливалась слезами и беспрерывно причитала.

– Милый Пес! – воскликнул Катбад. – Ты видишь девицу? Твои одежды она стирает и плачет над ними, потому что ты идешь на смертельный бой с воинством Медб. Это дурное предзнаменование, и лучше тебе повернуть назад.

– Милый учитель, – отвечал ему Кухулин, – ты прошел со мной большой путь. Неужели ты думаешь, что я поверну обратно и не отомщу мужам Ирландии, пришедшим разрушить мой дом и ограбить мою землю? Что мне до женщины из племени сидов? Пусть она стирает грязные тряпки. Скоро у нее будет много других одежд, запачканных кровью. Много будет копий, мечей и щитов в кровавых лужах, потому что я возьму в руки мой меч и мое копье. А если ты печалишься, что я иду сражаться, то я-то этому рад, хотя могу погибнуть. Возвращайся в Эмайн к Конхобару и Эмер. Передай им от меня привет, скажи, пусть они живут долго, а я больше с ними не увижусь. Горько мне расставаться с ними! – И он отвернулся от Катбада. – Ох, Лаэг, ждут нас вдалеке от Эмер тьма и несчастья, но было время, когда мы с радостью возвращались к ней из далеких земель.

Катбад покинул Кухулина, а он продолжил путь. Вскоре ему повстречались три старухи, слепые на один глаз, которые колдовали над ветками рябины, жаря себе на обед пса. Мимо хотел проехать Кухулин, понимая, что это не к добру.

Однако одна из старух окликнула его:

– Стой, Кухулин, побудь с нами.

– Нечего мне с вами делать, – отозвался Кухулин.

– Это потому, что нам нечего предложить тебе, кроме пса. А будь у нас богатый стол, ты бы придержал коней и стал нашим гостем, но нам почти нечего тебе дать, и ты едешь мимо. А ведь того не почитают, кто не почитает малых, коли сам велик.

Кухулин подошел к ней, и она протянула ему собачью лопатку в левой руке, и он взял ее левой рукой, а потом положил левую руку на левый бок, и ему показалось, будто ударили его в левую руку, а потом в левый бок, и силы покинули их.

Отправился дальше Кухулин по дороге Меадон Луахайр, что проходит возле Слиав Фуад, и его увидел его враг Эрк, сын Каирбре. В руке у него полыхал красным огнем меч. Страшен был его лик. От волос, заплетенных в косы, исходило золотое сияние, менявшее цвет, словно под рукой кузнеца. Ворона Брани кружилась над его головой.

– Кухулин близко, – сказал Эрк мужам Ирландии.

Они перегородили дорогу щитами, соединив их все вместе, а трижды по два мужа посильнее Эрк поставил друг против друга, как будто они бьются не на жизнь, а на смерть, чтобы им сподручнее было звать Кухулина на помощь. Возле каждой пары стоял друид, и Эрк наказал им просить у Кухулина копье, потому что не сможет Кухулин отказать друиду.

Не просто так он это сделал, а потому, что дочери Галатина предсказали, что погибнет Кухулин от своих же копий.

Еще Эрк наказал мужам Ирландии кричать что есть мочи при виде Кухулина, который, подъехав поближе, взялся за меч и копье, и после трех громовых ударов равнина Муиртемне была усыпана отдельно головами, руками, ногами, словно морской берег песком, словно небо звездами, словно майская трава росой, словно земля снежинками зимой или листьями осенью. Красной стала равнина после трех ударов Кухулина.

Потом он увидел будто бы ссорящихся мужей, и друид позвал его разнять их.

– Дай мне свое копье, – крикнул друид.

– Клянусь клятвой моего народа, тебе оно не так нужно, как мне сегодня. Мужи Ирландии пошли на меня войной, а я иду против них.

– Я пущу про тебя худую славу, если ты мне откажешь, – пригрозил Кухулину друид.

– Не было еще такого, чтобы я кому-нибудь отказал.

С этими словами Кухулин метнул в него копье и пробил ему голову, убив заодно и мужей, которые стояли за ним.

Кухулин направил коней на ирландских воинов, и расступились они, а тем временем Лугайд, сын Куроя, подобрал копье.

– Кто падет от него, дочери Галатина? – спросил он.

– Король падет.

Лугайд метнул копье в повозку Кухулина и попал в Лаэга, сына Райангабра. Он упал на подушки, и кишки вывалились у него из живота, окрасив все вокруг кровью.

– Горе мне! – вскричал Лаэг. – Я умираю.

Кухулин выдернул копье из живота Лаэга, который еле слышно простился с ним.

И Кухулин сказал:

– Быть мне сегодня и воином, и возницей.

Потом он увидел еще двух мужей, как будто бившихся друг с другом, и один из них крикнул, что Кухулин покроет себя позором, если не поможет ему.

– Дай мне свое копье, Кухулин, – попросил друид.

– Клянусь клятвой моего народа, тебе оно не так нужно, как мне сегодня, ибо предстоит мне одному освободить Муиртемне от воинов четырех королевств Ирландии.

– Я пущу о тебе худую славу.

– Не привык я дарить больше одного подарка в день, а за свое имя я уже заплатил.

– Тогда я пущу худую славу об Уладе.

– Еще никто не хулил Улад из-за меня. Пусть мне мало осталось жить, но сегодня не ляжет позор на Улад.

С этими словами он метнул копье в друида и пробил голову ему и еще девяти мужам, которые стояли позади него, а сам отправился дальше, и воины расступались перед ним.

Копье же взял Эрк, сын Каирбре Ниафера.

– Кто падет от него? – спросил он у дочерей Галатина.

– Король падет.

– То же самое вы сказали Лугайду, – напомнил им Эрк.

– Правильно. Лаэг, сын Райангабра, возница Кухулина, король всех ирландских возниц, пал от него.

Эрк метнул копье, и попало оно в Серого из Махи. Кухулин вытащил копье и простился со своим конем. Серый из Махи ушел от него, не сняв упряжи, и вернулся в Глас-линн, серое озеро в Слиав Фуад.

А Кухулин продолжил свой путь между расступавшимися перед ним воинами и увидел еще двух мужей, будто бы бившихся в поединке, и он встал между ними, как делал это прежде. Опять друид потребовал у него копье, и опять Кухулин отказал ему.

– Я пущу о тебе худую славу, – сказал друид.

– Я уже заплатил тому, кто хотел опозорить мое имя, и не могу делать это дважды за один день.

– Я пущу худую славу об Уладе.

– И за это я уже заплатил, – отозвался Кухулин.

– Тогда я пущу худую славу о твоем роде.

– Не быть этому. Никогда не узнают улады, что позор на них пал из-за меня, ведь не вернуться мне больше к ним. Мало осталось мне жить.

С этими словами он метнул копье и пробил голову друиду и многим мужам, которые стояли позади него.

– Не по-доброму творишь ты добро, – воскликнул, падая, друид. В последний раз Кухулин поехал сквозь расступающееся воинство, а копье вытащил Лугайд.

– Кто падет от него, дочери Галатина? – спросил он.

– Король падет.

– Вы уже говорили это Эрку.

– Правильно, – отвечали дочери Галатина. – Пал Серый из Махи, король всех коней в Ирландии.

Тогда Лугайд метнул копье и попал в Кухулина. Сразу понял Кухулин, что настал его смертный час. Упал он на подушки, и вывалились у него из живота кишки, окрасив все вокруг кровью. И его единственный конь Черный Кинглайн покинул своего хозяина, короля героев Ирландии, умиравшего в Муиртемне.

Сказал Кухулин:

– Прежде чем умереть, хотелось бы мне испить воды из вон того озера.

– Иди, если обещаешь вернуться.

– Вернусь, если вы придете за мной. Мало осталось у меня сил.

Он засунул кишки обратно в живот и направился к озеру. Испив воды, он весь вымылся, чтобы встретить смерть как подобает, а потом призвал к себе своих врагов.

Неподалеку он увидел камень-колонну и привязал себя к ней, чтобы не встретить смерть лежа. Враги окружили его, но боялись подойти близко. Не верили они в его смерть.

– Позор вам, – крикнул Эрк, сын Каирбре, – что не можете вы отрубить ему голову, как он отрубил голову моему отцу!

Пришел Серый из Махи защищать Кухулина, пока теплится в нем жизнь и геройский огонь не погас над его головой.

Трижды ирландские воины хотели подойти к Кухулину, и трижды Серый из Махи не подпускал их, убив раз за разом пятьдесят мужей зубами и тридцать копытами. Потом люди говорили: «Пришлось много потрудиться Серому из Махи, когда умирал Кухулин».

Прилетела откуда-то птица и села Кухулину на плечо.

– На эту колонну птицы никогда не садятся, – сказал Эрк.

Тут вышел вперед Лугайд, убрал Кухулину с плеч волосы и отрубил ему голову под громкие крики ирландцев. Меч выпал из руки Кухулина и, падая, отсек правую руку Лугайду. Тогда ирландцы в отместку отрубили Кухулину еще руку. Огонь над головой Кухулина погас, и лицо у него стало белым, как только что выпавший снег.

Ирландцы решили между собой, что если Медб собрала воинство, то ей увозить в Круахан голову Кухулина.

– Нет, – отказалась от этой чести Медб. – Пусть Лугайд берет ее.

Лугайд со своими воинами отправился на юг по направлению к реке Аифе и увез с собой голову и правую руку Кухулина.

В это время выступило против врагов воинство Улада под предводительством Конала. На пути им повстречался окровавленный Серый из Махи. Понял Конал, что умер Кухулин, тогда повернул он Серого из Махи и поехал за телом героя. Кухулин все еще стоял, привязанный к камню-колонне, и Серый из Махи подошел к нему и положил голову ему на грудь.

– Серый из Махи много потрудился, чтобы защитить его, – сказал Конал.

Конал вернулся к своему воинству, по дороге обдумывая, как ему отомстить за смерть Кухулина. Много лет прошло с тех пор, как Конал и Кухулин договорились мстить убийцам того, кто падет первым.

– Если меня убьют первым, – спросил тогда Кухулин, – сколько тебе понадобится времени, чтобы отомстить за меня?

– До вечера того же дня, – обещал Конал, – ты будешь отмщен. А если я погибну первым, сколько тебе понадобится времени?

– Не успеет высохнуть твоя кровь на земле.

И Конал помчался следом за Лугайдом к реке Аифе.

Лугайд уже собирался мыться, но предупредил своего возницу:

– Гляди по сторонам, как бы кто не подошел незамеченным.

Возница исполнил приказ.

– Воин мчится сюда. И, верно, все вороны Ирландии кружат над его головой. А впереди него хлопья снега ложатся на землю.

– Это не друг, – понял Лугайд. – Это Конал на Дабдеарг. А птицы, которых ты видишь, – комья земли из-под копыт коня. Хлопья снега – пена, что падает с его морды. Смотри зорко, не свернет ли он в сторону.

– Он мчится по следам воинства, – сказал возница.

– Пусть едет мимо, – отозвался Лугайд. – Не время мне биться с ним.

Однако Конал заметил Лугайда и не свернул с пути.

– Удача не изменила мне и не спрятала от меня лицо должника, – сказал Конал. – Ты в долгу у меня, и я приехал за долгом. Ты убил Кухулина. И теперь ты заплатишь мне за его смерть.

Они решили биться в Маг Аргетрае, и Конал ранил Лугайда копьем. Потом они бились в Ферта Лугайде.

– Честно бейся со мной, – потребовал Лугайд.

– Что значит – честно?

– Бейся одной рукой.

Конал согласился и привязал одну руку к боку. Долго они бились, и силы у них были равны. Никак не мог Конал одолеть Лугайда, и тогда его конь Дабдеарг приблизился к Лугайду и укусил его за бок.

– Горе мне! – вскричал Лугайд. – Нечестно ты, Конал, ведешь себя.

– Я веду себя честно, потому что не было промеж нас уговора насчет коня.

– Знаю я, что ты будешь биться, пока не отрубишь мне голову, как я отрубил голову Кухулину.

– Береги же свою голову! Поставь свое королевство против моего королевства, свою славу против моей, и будь ты даже первым героем Ирландии, не уйти тебе от меня!

Конал убил его и увез голову Кухулина к камню-колонне, где все еще было его тело.

К этому времени Эмер уже узнала о том, что случилось, о том, что мужи Ирландии и колдуньи, дочери Галатина, извели ее мужа. Леборхам рассказала ей обо всем, потому что Конал Кеарнах повстречал ее на пути и велел везти худую весть в Эмайн Маху. Леборхам отыскала Эмер в ее доме в верхней комнате. Она сидела у окна и смотрела вдаль, ожидая гонцов с поля битвы.

Все жены Улада вышли к Леборхам, и все стали плакать и вопить, обжигая себе щеки горючими слезами. Скоро не только Эмайн, но и весь Улад огласился отчаянными криками.

Конал привез в Эмайн тело и голову Кухулина, а потом запричитал над ними:

– Счастлив был Кухулин и удачлив с малых лет! Не было героя храбрее его, павшего от руки Лугайда. Горе всем нам! Не будет мне покоя, пока не падут от моей руки все вожди Ирландии!

Горе мне! Зачем пошел ты биться, не дождавшись Конала Кеарнаха? Горе мне! Ты был мне приемным сыном, а теперь вороны пьют твою кровь! Нет с нами Пса, и все от велика до мала в Уладе плачут над ним!

– Надо похоронить Кухулина, – сказала Эмер.

– Нет, – возразил Конал, – сначала я отомщу мужам Ирландии. Громко кричат в Муиртемне, и во всем Уладе плачут по Кухулину. Муж, что лежит тут в луже крови, был надежной защитой всем уладам, не боялись мы за наши границы, а теперь его нет с нами. Счастлив был Лугайд, сын Куроя, убить Кухулина, потому что Кухулин погубил многих вождей и детей Деагуида вместе с Фамайном, сыном Фораха, и Куроем, сыном Дайре. От этих криков мутится у меня в голове и не могу я, Кухулин, не ответить на эти крики, потому что остался я теперь один. Не было мужа в Ирландии, не боявшегося меча Кухулина! Разрывается у меня сердце из-за смерти моего брата. Пусть трепещет Ирландия! Страшна будет моя месть. Никто не избегнет ее! Прольется много крови! И по всей земле до конца времен не забудут Конала Кеарнаха! Пока жив хоть один человек в Мунстере, Коннахте и Лейнстере, не перестанет он оплакивать тот страшный час, когда поднялись мужи Ирландии против Кухулина. Если бы не колдуньи, дочери Галатина, не справиться бы им с героем Улада.

Ярость охватила Конала. Он сел в повозку и помчался следом за мужами Ирландии, как незадолго до того за Лугайдом.

А Эмер взяла в руки голову Кухулина, и омыла ее, и завернула в шелковое покрывало, и прижала к груди, и стала плакать над ней:

– Горе мне! Прекрасной была голова, что теперь мертвая лежит у меня на руках. Многие короли и мужи со всей земли оплакали бы тебя, если бы знали о твоей гибели! Все барды и друиды Ирландии и Альбана оплакали бы тебя! Много добра и драгоценных каменьев, много золота и серебра привозил ты мне из чужих земель, завоеванных твоей силой и доблестью.

Горе мне! Горе мне! Ты, Кухулин, погубил много великих героев, сотни великих героев пали от твоей руки. А теперь моя голова будет лежать рядом с твоей в одной могиле!

И твоя рука, Кухулин! Нежной была твоя рука, и часто засыпала я на ней, на моей любимой руке!

Милый твой рот, Кухулин! Как сладко умел ты рассказывать были и небылицы. С тех пор, как любовь осветила твое лицо, ни разу твой рот не отказал ни слабому, ни сильному.

Милый мой муж, милый муж, одолевший великое воинство! Милые твои холодные волосы, и милые румяные щеки!

Милый мой король, милый король, никому не отказывавший. Тридцать дней прошло с тех пор, как я в последний раз лежала рядом с тобой!

О, два копья! Два копья! И щит! И смертельный меч! Пусть возьмет их Конал, муж, великий в битвах! Бесценен дар, какого еще никто не видывал!

Я рада, рада я, Кухулин из Муиртемне, что ни разу не устыдился ты из-за меня, что всегда я была верна тебе.

Счастливы те, те счастливы, кто никогда больше не услышит крик кукушки, ибо нет больше в живых Пса из Муиртемне!

Унесет меня прочь, как щепку уносит река! Не причешу я сегодня моих волос. Нет отныне у меня других слов, кроме «горе мне, горе мне».

И еще она сказала:

– Давно уже привиделось мне во сне, что Кухулин падет в битве с мужами Ирландии, и Дандеалган сровняют с землей, и щит героя расколется, и меч и копья сломаются, и Конал будет сеять смерть, и мы с тобой ляжем в одну могилу. Горе мне, любовь моя, – причитала Эмер, – часто были мы с тобой вместе и были счастливы. Пусть обыщут хоть всю землю, но не найдут нигде, чтоб сошлись в одном месте такие короли из коней, как Серый из Махи и Черный Кинглайн, такой король из возниц, как Лаэг, да мы с Кухулином. Разрывается у меня сердце от плача жен и мужей, от криков юношей Улада, ослабевшего без тебя. Как им отомстить, если нет тебя с ними?

Долго еще она причитала, а потом увезла тело Кухулина в Дандеалган, и там тоже все плакали и причитали, пока не возвратился Конал Кеарнах из своего кровавого похода в Ирландию.

Не мог он найти успокоение, пока не обагрил руки в крови мужей Мунстера, и Коннахта, и Лейнстера.

А обагрив руки в крови ирландских мужей, он возвратился в Дандеалган, и с ним его воины, но только не было веселого пира в честь их возвращения. Конал привез много голов и сложил их все на зеленом лугу, и, увидев их, громко закричали домочадцы Кухулина и Эмер.

Эмер вышла из дома и, увидев Конала Кеарнаха, сказала так:

– Честь тебе и хвала, король героев! Пусть ни одна из твоих ран не будет смертельной! Ты отомстил за беды Улада, и теперь тебе осталось лишь вырыть нам могилу и положить меня в нее вместе с Кухулином, потому что не жить мне без него.

– Скажи, Конал, – спросила она, – чьи это головы на лугу?

Конал ответил ей так:

– Дочь Форгала, сладкоречивая Эмер, я отомстил за славного Пса Улада и привез эти головы с юга.

– Чья эта большая голова с черными волосами и гладкими щеками, что пунцовее розы? С левого края лежит она, не побелевшая от времени.

– Это голова Эрка, короля Меата и сына Каирбре, у которого были самые быстрые кони. Издалека я привез эту голову, отомстив за моего приемного сына.

– А это чья голова, что ближе ко мне, с мягкими волосами и гладким лбом, и глазами, как лед, и зубами, как белые цветы? Она прекраснее всех других.

– Это сын Медб, светловолосый Майне. Его тело осталось лежать без головы, и все его воины пали вместе с ним.

– Великий Конал, верный друг, чью голову ты держишь в руках? Теперь, когда нет в живых славного Кухулина, чью голову ты привез, отомстив за него?

– Это голова сына Фергуса, победившего во многих битвах, сына моей сестры из высокой башни. Я отрубил ему голову.

– А это чья голова со светлыми волосами и лицом, искаженным горем? Я помню его голос.

– Это он убил Пса. Это Лугайд, сын Куроя Барда. Сначала я убил его в честном бою, а потом отрубил ему голову.

– А чьи две головы подальше, справедливый Конал? Ради нашей дружбы, не скрывай имена мужей, павших от твоего меча.

– Это головы Лойгайре и Клар Куилта. Они ранили верного Кухулина, и я омыл свой меч в их крови.

– А чьи вон те две головы, великий Конал, славный делами? Волосы у них одного цвета, а щеки краснее крови теленка.

– Храброго Кулана и отважного Кунлада, которые в ярости могли победить любого. С восточной стороны лежат их головы, Эмер. Их тела я оставил в луже крови.

– А чьи те три головы со злым выражением на лицах, что лежат с северного края? У них черные волосы и синие щеки, и даже стойкий Конал отворачивает от них взгляд.

– Трех врагов Пса, дочерей Галатина, преуспевших в колдовстве. Я убил трех колдуний, и их оружие осталось в их руках.

– О великий Конал, а чья эта голова, которую и в сражении нельзя не заметить, с золотистыми волосами и кожей гладкой и белой, как серебро?

– Это голова сына рыжего Росса, сына Нехте Мина. Эта голова, Эмер, принадлежала верховному королю Лейнстера Пятнистые Мечи.

– О великий Конал, хватит! Сколько же всего мужей убил ты из тех, что были врагами Кухулина?

– Десятью и семью двадцать сотен полегли от моего меча и мечей моих воинов.

– О Конал, что же жены Ирландии? Оплакивают ли они Пса? Жалеют ли сына Суалтайма? Горюют ли они, почитая его, как героя?

– О Эмер, что мне делать без моего Кухулина сегодня?

– О Конал, отнеси меня на могилу. Положи мой камень на могилу Пса, потому что от горя ухожу я из жизни. И пусть мои губы будут прижаты к губам Кухулина. Я – Эмер Прекрасная. Некому больше мстить. Никого я не люблю. Печально мне без моего Кухулина.

Эмер потребовала, чтобы Конал выкопал широкую и очень глубокую могилу для Кухулина, потом она легла в нее рядом со своим мужем, приложила губы к его губам и сказала:

– Любовь моя, мой возлюбленный муж, мой единственный, многие жены завидовали мне, а сегодня я ухожу из жизни вместе с тобой.

И она умерла.

Так и похоронил их Конал в одной могиле и положил один камень, на котором письмом огама начертал их имена.

Все мужи Улада оплакали Кухулина и Эмер.

А пятьдесят королев, которые любили Кухулина, еще три раза видели, как он в своей волшебной повозке ехал по Эмайн Махе и пел песни сидов.

Фении

Финн, сын Кумхала

1. Рождение Финна

Когда родился Финн, сыновья Морны убили его отца Кумхала, сына Байскне и вождя ирландских фениев, и его мать, длинноволосая Муирне, дочь Тадга, сына Нуады из племени богини Дану, и Этне, матери Луга Длиннорукого, не посмела оставить его при себе. Лиат Луахра и Бодмал, знавшая искусство друидов, унесли его подальше от людей.

Они тайно растили его в лесу в Слиав Бладма, чтобы не прознали о нем враги его отца, сыновья Морны.

Муирне же, мать Финна, взяла в мужья короля Каррайгхе, и лишь через шесть лет тайными тропами она пришла в лес, прижала спящего сына к груди, спела ему колыбельную, а потом быстро попрощалась с Бодмал и Лиат Луахрой и поспешила прочь.

Жены заботились о Финне, пока он не достиг разумных лет. Однажды, когда он был еще совсем маленьким, он вышел из леса, увидел на озере утку с выводком, поймал ее, обрезал ей крылья и принес в лес. Это была его первая добыча.

Жены научили Финна хорошо бегать, прыгать и плавать. Одна из них обычно бежала вокруг дерева, держа наготове колючку, а Финн бежал за ней, и они старались уколоть друг друга. А еще его оставляли одного в поле сторожить зайцев, наказав никуда не выпускать их без присмотра. Плавать же его учили, бросая его в озеро и предоставляя самому выбираться на берег.

Потом Финна увели с собой барды, которые прятали его от сыновей Морны на горе в Кротта Клиах.

В те времена в Лейнстере жил грабитель Фикул, сын Кодны, и он пришел в Фид Гибл и убил всех бардов, а младенца пожалел и даже принес его в свой дом на холодном болоте. Когда же к Фикулу явились Бодмал и Лиат, он отдал им Финна, и он вновь стал жить в лесу.

В красивого и сильного юношу вырос Финн в лесу под присмотром Бодмал и Лиат. Однажды он был в Слиав Бладме, и с ним обе жены, когда увидел вдалеке стадо оленей.

– Жаль, – сказали старухи, – что не догнать нам хотя бы одного оленя.

– Я догоню, – пообещал Финн.

С этими словами он бросился прочь и вскоре принес в лесной дом двух оленей. С тех пор он каждый день уходил на охоту и ни разу не возвратился без добычи.

Много ли, мало ли времени прошло, но однажды Бодмал и Лиат сказали Финну так:

– Сыновья Морны ищут тебя, чтобы убить. Больше тебе нельзя тут оставаться.

Финн послушался их и пошел, куда глаза глядят. Ни разу не остановился он, пока не оказался в Маг Лифе и не увидел купавшихся в озере юношей, которые тотчас позвали его соревноваться в плавании. Финн, не сказав ни слова, вошел в воду и обогнал всех.

– У него светлые волосы, и он пригож собой, – говорили между собой юноши, увидев, как он ловок в воде.

С тех пор его стали звать Финн, что значит «светловолосый и пригожий».

С завистью смотрели юноши на Финна, и он ушел от них.

Шел он, шел, и в конце концов ноги привели его к Лох-Лейн. Он поступил на службу к королю Финнтрайга, и не было у короля охотника удачливее Финна. Как-то король сказал:

– Если бы у Кумхала был сын, он был бы таким, как ты.

Финн покинул короля Финнтрайга и отправился в Каррайгхе, где поступил на службу к королю, который взял в жены его мать Муирне. Однажды он играл с королем в шахматы и выиграл семь раз подряд.

– Кто ты? – спросил его король.

– Я – сын крестьянина из Луигне, что в Таре, – ответил Финн.

– Неправда. Ты – сын моей жены Муирне и Кумхала. Нельзя тебе оставаться здесь, а то еще убьют тебя, пока ты под моей защитой.

Финн отправился в Коннахт, где жил брат его отца Кримал, сын Тремора, но по пути услыхал женский плач. Он приблизился к одинокой жене и увидел, что все лицо у нее залито кровавыми слезами.

– У тебя лицо красное от крови, – сказал он.

– Правильно. Великий воин напал на нас и убил моего сына.

Финн догнал воина и убил его, не зная, что этот самый воин первым ранил Кумхала в сражении, в котором он нашел свою смерть. А еще у него был драгоценный кошель, который Финн забрал с собой.

Этот кошель был сшит из кожи журавлихи, которая прежде была Айфе, прекрасной возлюбленной Илбрека, сына Мананнана. Из ревности он превратил ее в птицу. Кошель принадлежал дому Мананнана, и в нем хранились сокровища – рубаха Мананнана и его нож, пояс и крюк Гойбниу Кузнеца, ножницы короля Альбана и шлем короля Лохланна, а еще пояс из кожи большой рыбы и кости свиньи Асала, которую привезли в Ирландию сыновья Туиреана. Все эти сокровища были обыкновенно в кошеле во время прилива, а во время отлива они исчезали. От Мананнана они достались Лугу, сыну Этне, а от него Кумхалу, мужу Муирне, дочери Этне.

Финн не выпускал из рук кошель, пока не отыскал Кримала, который давно состарился и жил уединенно в окружении всего нескольких фениев, охотившихся для него. Финн рассказал старику историю кошеля и оставил его ему.

Потом он простился с Крималом и отправился изучать поэзию к барду Финегасу, который жил рядом с рекой Бойнн, так как в те времена барды верили, будто поэзия открывается им только на берегу реки.

Финн не назвал барду своего настоящего имени, а сказал, что его зовут Деймне.

Семь лет жил Финегас на берегу Бойнна в ожидании лосося познания, потому что ему было предсказано, что он съест его и обретет все знание земли. Наконец лосось приплыл. Финегас принес его Финну, чтобы он зажарил его, но строго-настрого наказал не есть ни кусочка.

Финн подал ему зажаренного лосося, и Финегас спросил его:

– Ты ел его, Деймне?

– Нет, – ответил Финн. – Но я обжег палец, когда прижал вздувшуюся кожу, и облизал его.

– Как тебя зовут?

– Деймне.

– Ну нет. Тебя зовут Финн, и не мне, а тебе предназначен этот лосось.

Финегас отдал Финну всего лосося, и Финн обрел знание, которое заключалось в девяти орехах мудрости, что росли возле родника недалеко от моря.

Помимо того знания, он получил другое, и вот как это было. Беаг, сын Буана из племени сидов, владел родником. Кто пил из него, тот обретал дар провидения. Три дочери Беага, сына Буана, сторожили родник и только за красное золото давали из него напиться. Однажды Финн охотился в тех местах, и три дочери Беага побежали ему навстречу, чтобы не пустить его к роднику. Одна из них держала в руке ковш с водой, и, когда плеснула из него в Финна, несколько капель попали ему в рот. Так Финн обрел то знание, которое давал родник.

Он научился трем видам поэзии и сразу сочинил песню, чтобы показать, как хорошо он все усвоил:

Нет месяца лучше мая, прекрасен его лик,

дрозды поют днем и ночью, лес зеленеет,

кукует без счета кукушка,

знойному лету май открывает дорогу.

Летом мелеют реки, быстрые кони ищут,

где бы напиться, жара распускает длинные косы,

вниз растут белые болота. Олень не резвится,

и спит беспокойное море.

Пчелы без радости тащат пыльцу с лугов,

овцы забираются выше в горы,

лишь муравей пирует на славу.

Не умолкает лесная арфа, солнце освещает горы,

затихают озера, на всех путях мир и покой.

Коростель говорит громко, словно истый поэт,

одинокий водопад поет привет прогретому озеру,

шепчет что-то тростник вдалеке.

Ласточки, как стрелы, летают кругом,

воздух поет под горой, растет молодая трава,

колышется на болоте.

Черно болото, как вороново крыло, громко кричит кукушка,

плывет пятнистый лосось,

высоко взлетает в прыжке юный воин.

Мужает юноша, девица расцветает под солнцем,

лес стоит без изъяна, и луг без конца и без краю

покрыт травой и цветами.

Многоцветна весна, позади осталась злая зима,

белым-бело в лесу, впереди счастливое лето.

Стаями птицы кружат над лугом, шумят зеленые поля,

бегут по ним шумливые ручьи.

Тянет мужа к быстрому скакуну,

борзая чует добычу, сверкает копье на лету,

золотится на солнце древко.

Пичужка поет изо всех сил, жаворонок музыкой

наполняет небо, лучше всех месяц май,

разноцветьем глаз веселит.

Есть у меня и другой рассказ, как осень пришла,

зима ждет своего часа и лето уже позади.

Свистит холодный ветер, высоко не поднимается солнце,

плачет все кругом, и море бранится.

Порыжел папоротник, дикие гуси кричат в небе,

от холода немеют птичьи крылья,

недалеко уже злое время морозов.

Мал еще был годами Финн, но все же решил идти в Тару к верховному королю, который собирал всех мужей Ирландии на Самайн. В это время никто не смел браниться или вызывать врага на поединок. И король, и все вожди, и Голл, сын Морны, который был во главе фениев, и Каойлте, сын Ронана, и острый на язык Конан, сын Морны, пировали в королевском доме, когда в залу вошел Финн и занял место за столом. Никто не знал, кто он такой.

Верховный король поглядел на него, и Финну тотчас подали рог собраний, после чего король спросил его, кто он такой.

– Я – Финн, сын Кумхала, – ответил Финн, – того самого Кумхала, который был вождем фениев и королем Ирландии. Я пришел к тебе, чтобы ты одарил меня своей дружбой, а я буду служить тебе честью и правдой.

– Мальчик, ты – сын друга, – сказал король, – сын мужа, которому я доверял.

Финн поклялся верно служить королю, после чего король взял его за руку и усадил рядом со своим сыном, и они стали есть, пить и веселиться.

Девять лет подряд во время Самайна являлся в Тару с севера муж из племени богини Дану и сжигал Тару дотла. Звали мужа Айллен, сын Мидне, и приходил он, наигрывая мелодии сидов, которые усыпляли ирландцев, а когда они крепко засыпали, он глубоко вдыхал воздух и выдыхал огонь, тотчас охватывавший все дома в Таре.

Король не забыл о нем, поэтому встал со своего места, держа в руке гладкий рог, и сказал:

– Если бы среди вас, мужи Ирландии, нашелся воин, который не дал бы Айллену, сыну Мидне, сжечь нынче Тару, клянусь, я исполнил бы любое его желание.

Молчали мужи Ирландии, потому что знали: нет у них защиты от музыки сидов, которая и жену в родовых муках, и израненного мужа одинаково ввергала в тихий сон.

Тогда поднялся со своего места Финн и спросил короля Ирландии:

– Кто свидетельствует, что ты исполнишь свое обещание?

– Короли Ирландии. И Китруадх со всеми друидами.

Они подтвердили слова короля, и Финн обещал защиту Таре до самого утра.

Среди мужей Ирландии был и Фиах, сын Конги, которого, как брата, любил Кумхал, отец Финна, и он спросил юношу:

– Финн, чем отплатишь ты мне, если я дам тебе копье, которое никогда не промахивается?

– А чего ты хочешь?

– Третью часть добычи твоей правой руки и третью часть твоего доверия и твоей дружбы.

– Согласен.

Фиах принес копье, о котором не знал никто. Не знали и сыновья Морны.

И он сказал Финну так:

– Когда услышишь музыку сидов, сними чехол с копья и надень его на голову. Он защитит тебя.

Финн встал из-за стола и отправился сторожить Тару. Вскоре он услыхал печальную мелодию и, не медля, стащил с копья чехол. Айллен играл на своей арфе, пока все не заснули, а потом выдохнул красный огонь, но Финн развернул на его пути свой алый плащ, и пламя ушло в землю.

Айллен, увидев, что его колдовство бессильно, возвратился в Сид Финнахайдх на вершине Слиав Фуад, но Финн последовал за ним и, когда Айллен уже хотел переступить порог дома, поднял копье и пронзил ему сердце. Потом он отрубил ему голову, и в Таре, водрузив ее на кривую палку, оставил на ней до восхода солнца.

Мать Айллена нашла обезглавленное тело сына и запричитала:

– О горе мне! Айллен пал, вождь сидов из Бейнн Бойрхе! Тяжелые тучи смерти укрыли его. О горе мне! Он был красивый! Он был добрый! Айллен, сын Мидне из Слиав Фуад! Девять раз ты сжигал Тару, желая прославить свое имя, о Айллен!

На рассвете король и вожди Ирландии вышли на луг перед Тарой, где их поджидал Финн.

– Король, – сказал Финн, – вот голова того, кто девять раз сжигал Тару. Вот его арфа и его свирель. Я спас Тару со всем ее добром.

Вожди Ирландии собрались на совет и решили, что Финн, сын Кумхала, должен стать во главе фениев.

Король так сказал Голлу, сыну Морны:

– Выбирай, Голл: или ты покинешь Ирландию, или рукопожатием скрепишь дружбу с Финном.

– Клянусь, я пожму ему руку.

Когда друиды совершили колдовство, которое должно было принести удачу Ирландии, вожди поднялись со своих мест и пожали руку Финну. Голл, сын Морны, первым подал ему руку, чтобы остальным не зазорно было это сделать.

Так Финн стал вождем фениев и оставался им до самой своей смерти. Жил он в Алмхуине в Лейнстере, где Нуада из племени богини Дану возвел белую крепость. Она и впрямь была белой, словно на нее пошла вся известь, какую только нашли в Ирландии, а назвали ее в память о стаде коров, которое полегло возле реки неподалеку, оставив людям белые и пятнистые рога.

Финн был не только королем, но также провидцем и бардом, друидом и мудрецом, и речи его были одинаково приятны королям и простолюдинам. И воин храбрее, чем Финн, никогда еще не ударял по рукам с королем. И что бы о нем ни говорили, он был в три раза лучше. О его справедливом суде повсюду шла молва. Если бы пришли к нему его враг и его сын, то и тогда он не изменил бы себе. И о его щедрости повсюду шла молва. Никогда не отказывал он никому, лишь бы был у просителя рот, чтобы съесть всю еду, и ноги, чтобы унести все дары. Ни одна жена не могла пожаловаться, что он не дал ей невестину долю, и ни один муж, что он не заплатил ему за услуги. Никогда не обещал он вечером, чего не мог исполнить утром, и утром не обещал ничего такого, чего не мог бы исполнить вечером. И никогда не обижал он друга своей правой руки.

В мирное время он был покоен, в сражении обуян яростью, и Ойсин, его сын, и Осгар, сын его сына, унаследовали это от него.

Однажды пришел из Улада юноша и заявил, будто он одной крови с Финном.

– Если так, – сказал Ойсин, – то от мужей Улада мы взяли безумие, что находит на нас в сражении.

– Ты прав, – согласился с ним Финн.

2. Дом Финна

В те времена фениев в Ирландии было семижды двадцать и десять вождей, и у каждого из них под началом было по трижды девять воинов. Они не смели силой уводить скот, не смели никому отказывать ни в корове, ни в сокровищах, не смели бежать от девяти воинов. Если воин хотел стать фением, то его родичи давали клятву не требовать от него мести за убитого брата или племянника. И если он причинял кому-то горе, то ему тоже не мстили за него. Но никто не мог стать фением, не выучив прежде двенадцать поэтических книг.

Каждому воину, желавшему стать фением, назначалось испытание. Его опускали по пояс в пещеру и давали в руки щит и веревку. Девять воинов отходили на расстояние десяти борозд и одновременно бросали в него копья. Если он не мог уберечься хотя бы от одного копья, то не годился в фении.

Потом ему заплетали волосы, и он должен был бежать по лесам Ирландии, а за ним фении, от которых он должен был уйти без единой царапины, хотя бы в начале их разделяло расстояние не больше одной ветки. Если воина ранили, он не мог стать фением. Если копье дрогнуло у него в руке, если в лесу у него расплелась коса, если сухой сучок треснул у него под ногами, он не мог стать фением. И не мог он стать фением, если не перепрыгивал через шест, достигавший ему до макушки, и не пролезал под веревкой, натянутой не выше его колена, если ногтем не вытаскивал колючку из ноги и не бежал после этого еще быстрее.

Но если из всех испытаний воин выходил с честью, то с тех пор его называли фением.

Славно жили в те времена Финн и фении. В каждом королевстве у них было по городу, в каждом доме для них выращивали щенка от Самайна до Белтайна, и еще много чего им полагалось. Но и опасности их подстерегали немалые. Это они охраняли берега Ирландии от лихих чужаков, и нечасто им приходилось отдыхать.

Кроме воинов, у Финна были пять друидов, искуснее которых не видали на западе, и одного из них звали Киннелсиат Сверкающий Щит, который открывал Финну знания, добытые им в туманном поднебесье, и умел предсказывать сражения. Еще были при нем пять лекарей, четыре ирландских, а пятый приплыл к нему из-за моря. Еще были у него пять бардов и двенадцать музыкантов, и среди них Дайгхре, сын Морны, и Суанах, сын Сенхена, который рассказывал Финну предания старых времен, а когда брал в руки арфу, то прекраснее его музыки не сыскать было ни в Ирландии, ни в Альбане. Были у него три виночерпия и шесть стражников, еще гонцы и сенешали, охотники и псари, и слуги, и много другой челяди.

В крепости на Маг Феман, каждый год сменяя друг друга, по пятьдесят самых искусных швей под присмотром дочери короля Британии с утра до ночи шили для фениев одежду. Три из них, дочери короля, обыкновенно играли для остальных на серебряных арфах. Посреди крепости был огромный каменный очаг, и огонь в нем разжигали не чаще трех раз в год, боясь, как бы дым и искры не попортили одежду фениев.

Из всех своих музыкантов больше других Финн почитал Кну Дейркойла, что значит «маленький орешек», который был из племени сидов.

Финн охотился в Слиав Набан, когда он явился ему. Сел Финн на высокую кочку и, оглядевшись кругом, увидел маленького человечка ростом не выше четырех футов. У него были почти белые, покрывавшие всю спину до пояса волосы, и он играл на арфе. Прекраснее музыки Финну еще не доводилось слышать, к тому же человечек не стал усыплять фениев. Он подошел к Финну и вложил свою ручку в его руку.

– Откуда ты, малыш, со своей музыкой? – спросил Финн.

– Я из тех мест в Слиав Набан, где сиды варят эль и пьют его, а сюда пришел, чтобы побеседовать с тобой.

– Я награжу тебя каменьями и красным золотом и не пожалею для тебя своей дружбы, потому что ты мне нравишься.

– Удачлив ты, Финн, – сказали фении, потому что им тоже очень понравился маленький человечек.

Они-то и прозвали его Орешком из-за его памяти, потому что он никогда не забывал ничего из того, что слышал на западе или на востоке. Поговаривали, будто он был сыном Луга Длиннорукого.

К нему послал Финн своих пятерых музыкантов, чтобы они научились у него музыке сидов, но лучше его все равно никто не умел играть.

Не было у Финна никого лучше Брана, и Скеолана, и Орешка из Дома Сидов в Слиав Набан.

3. Рождение Брана

Когда мать Финна, прекрасная Муирне, отправилась однажды в Алмхуин, она взяла с собой свою сестру Туирен. В то время там был Эолан Эатах, вождь фениев Улада. Он полюбил Туирен, попросил ее стать его женой и увез ее в свой дом. Однако перед тем как они уехали, Финн потребовал с Эолана Эатаха клятву, что он привезет Туирен живой и здоровой в случае надобности, и приказал найти поручителей среди вождей фениев. Эолан поклялся, а его поручителями стали Каойлте, и Голл, и Лугайд Ламха, и Лугайд отдал Туирен в руки Эолана Эатаха.

Однако прежде у Эолана была возлюбленная из племени сидов, которую звали Ухдеалб Белогрудая. Узнав о том, что Эолан взял в жены Туирен, она пришла в ярость и, приняв обличье гонца Финна, явилась к Туирен.

– Королева, Финн желает тебе здоровья и многих лет жизни и приказывает тебе приготовить великий пир. А теперь пойдем. Мне надо сказать тебе несколько слов, а я очень спешу.

Туирен вышла из дома, и Ухдеалб, выхватив из-под плаща веревку, ударила Туирен и превратила в самую красивую на земле гончую. После этого она отправилась, не забыв прихватить с собой собаку, к Фергусу Фионнлиату, королю Галлима, который был известен своей ненавистью к собакам. Ни одной он не позволял даже заходить в дом.

Ухдеалб сказала ему так:

– Финн желает тебе здоровья и многих лет жизни, Фергус, а еще просит тебя позаботиться о своей гончей, пока он сам не прибудет за ней. Береги ее, потому что она носит щенков, и не бери ее на охоту, когда придет ее время, или Финн не отблагодарит тебя.

– Странная просьба, – ответил Фергус, – ведь Финн знает, как я отношусь к собакам. Однако он в первый раз присылает ко мне с такой просьбой, и я не откажу ему.

Он поехал с гончей на охоту, чтобы посмотреть, как она справляется с дичью, и не мог ею нахвалиться. С той поры Фергус полюбил гончих.

Когда подошло время Туирен рожать, Фергус перестал брать ее на охоту, и она дала жизнь двум щенкам.

В конце концов Финн узнал, что сестра его матери не живет в доме Эолана Эатаха, и он послал к нему потребовать ответа. Эолан попросил отсрочки, чтобы отыскать Туирен, и поклялся, что если не найдет ее, то отдаст себя в руки Финна. На этом они порешили, и Эолан отправился к Ухдеалб, своей возлюбленной из племени сидов. Он обо всем рассказал ей, не забыв и о своем обещании отдать себя на милость фениев.

– Что ж, – сказала Ухдеалб, – если ты поклянешься до конца своей жизни любить меня, я отведу от тебя беду.

Эолан обещал, и Ухдеалб отправилась к Фергусу Фионнлиату. Она забрала у него Туирен, вернула ей человеческий облик и отвезла ее к Финну. А Финн отдал ее в жены Лугайду Ламхе.

Что же до щенков, то Финн оставил их при себе и назвал их Браном и Скеоланом.

4. Мать Ойсина

Однажды, когда Финн и его воины возвращались с охоты, дорогу им заступила молодая олениха, и они погнались за ней, но постепенно все отстали, кроме Финна с Браном и Скеоланом. Оказавшись в прекрасной долине, олениха неожиданно улеглась на траву, и Бран и Скеолан, подскочив к ней, принялись лизать ей шею и морду и играть с ней.

Финн очень удивился, когда увидел это, и, не говоря ни слова, поехал в Алмхуин. Олениха побежала за ним, по дороге играя с гончими, и смело вошла в его дом.

Поздно ночью, едва Финн остался один, как к нему явилась прекрасная молодая жена в богатом платье и сказала, что она была оленихой, на которую Финн охотился днем.

– Я отказала в любви Феар Дойрхе, Черному Друиду из племени сидов, и он заколдовал меня. Три года я была оленихой в дальнем лесу. На меня много охотились, и один из слуг Черного Друида пожалел меня. Он сказал, что, если я доберусь до ирландских фениев, у друида не будет надо мной власти. Я бежала целый день и ни разу не остановилась, пока не оказалась в Алмхуине. Не остановилась я до тех пор, пока не увидела, что нет позади никого, кроме Брана и Скеолана, у которых человеческий разум. С ними я была в безопасности, потому что они сразу поняли, кто я.

Финн полюбил ее и взял в жены, и она осталась в Алмхуине. Столь велика была его любовь, что он забросил охоту и прочее, что прежде радовало его, и все время проводил со своей женой.

Но случилось так, что воины Лохланна пошли войной против Ирландии. Их корабли пристали к берегу в Бейнн Эдайре.

Пришлось Финну и его воинам спешно выступать в поход. На исходе седьмого дня Финн возвращался домой и торопливо скакал по равнинам Алмхуина, ожидая, что его жена Сабдх высматривает его из окна. Однако ее не было видно.

Много мужей и жен вышло во двор крепости встречать Финна, но все они не поднимали на него глаз. Тогда Финн спросил:

– Где же прекрасный цветок Алмхуина, моя нежная Сабдх?

И они ответили ему так:

– Пока тебя не было, возле крепости объявился муж в точности такой, как ты, и псы были с ним, похожие на Брана и Скеолана. Нам даже показалось, что мы слышим рог фениев. Прекрасная Сабдх вышла из дома, потом за ворота, и, как мы ни уговаривали ее, она не остановилась. «Я иду навстречу моему возлюбленному мужу и отцу моего еще не родившегося сына», – сказала она нам. Она бежала к твоей тени, которая протягивала к ней руки. Но едва она коснулась ее, как мы услышали громкий крик. Тень занесла над ней ветку, и тотчас она вновь стала оленихой. Трижды она пыталась возвратиться в крепость, и трижды псы хватали ее за горло и тащили обратно.

– Клянемся тебе твоей доблестной дланью, мы не медлили, – говорили Финну мужи. – Мы побежали за ней, но, горе нам, все исчезли: и твоя жена, и олениха, и друид. Мы только слышали топот и лай. Но если ты спросишь, в какой стороне мы их слышали, все тебе скажут по-разному.

Промолчал Финн, но долго бил себя кулаками в грудь, а потом ушел в свой покой, и никто не видел его до самого рассвета.

Семь лет, если Финн не бился с врагами Ирландии, он искал свою возлюбленную жену, прекрасную Сабдх. Не было ему радости все семь лет, и только на охоте и в сражении он ненадолго забывал о своем горе. И все эти годы он брал с собой на охоту только пять собак: Брана и Скеолана, Ломира, и Брода, и Ломлуата, которых Сабдх могла не бояться, если бы случайно оказалась на их пути.

На исходе семи лет Финн со своими вождями охотился в Бейнн Гулбайн, как вдруг собаки с громким лаем помчались в какую-то расщелину. Подоспевшие вскоре мужи увидели, как пять гончих Финна стоят в кругу и не подпускают остальных собак к голому мальчику с длинными волосами. Малыш как будто ничего не замечал вокруг. Едва шум стих, Бран и Скеолан стали лизать его и скулить, словно они совсем забыли о своем хозяине. Финн и вожди приблизились к мальчику, возложили руки ему на голову и привезли его в охотничий домик, где он с тех пор ел и пил с ними и вскоре ничем не отличался от остальных ирландских детей, разве что необыкновенной красотой. Бран и Скеолан никогда не уставали играть с ним.

Финну казалось, что мальчик похож лицом на Сабдх, и он не отпускал его от себя. Понемногу научившись говорить, мальчик рассказал Финну все, что знал и помнил. Он жил с оленихой, которую очень любил, и она заботилась о нем. Жили они в таком месте, которое со всех сторон ограждали скалы и широкие реки, так что они никак не могли убежать. Летом он ел корешки и ягоды, а зимой еду приносили в пещеру. Иногда к ним приходил злой муж, который разговаривал с оленихой то тихо и ласково, то громко и гневно, но она всегда в ужасе отшатывалась от него, и ему ничего не оставалось, как уходить ни с чем.

Когда он в последний раз видел олениху, свою мать, злой муж долго говорил с ней и ласково и гневно, а потом ударил ее ореховой веткой, и она пошла за ним, оглядываясь на сына и проливая горькие слезы.

Мальчик хотел было побежать за ней, он кричал и плакал, но не мог сдвинуться с места, а когда стихли вдалеке ее шаги, он упал на траву и память покинула его. Очнулся он на том самом месте, где его нашли собаки, но, сколько ни искал, не мог найти дорогу обратно.

Фении нарекли малыша Ойсином, и он, когда вырос, стал мудрым бардом и доблестным воином.

5. Знаменитые фении

Пока Ойсин был в малых летах, рядом с Финном сражались и защищали Ирландию многие великие герои, и первыми из первых называли в те времена Голла, сына Морны, Каойлте, сына Ронана, и сына Лугайда.

Высокий и светловолосый Голл, родом из Коннахта, как говорили, силой превосходил всех фениев, и однажды, когда чужеземный гость спросил Финна о Голле, он сочинил в его честь песню, в которой рассказывал, какой он мужественный, и храбрый, и сильный, как гончая или волна, и добрый, и ласковый, и щедрый, и верный друзьям, и сладкоголосый.

У Голла была шахматная доска, которую называли Светящейся, и шахматные фигурки из золота и серебра величиной с кулак великана. Их похоронили после смерти Голла в Слиав Баун.

Каойлте, первый бегун среди фениев, совершил много подвигов. Он убил могучего фомора, пятиголового великана и заколдованного вепря, к которому никто не мог даже приблизиться, а еще он убил оленя, двадцать семь лет не дававшегося в руки фениям. Еще он освободил Финна из Тары, где его силой держал верховный король Ирландии из-за какой-то провинности фениев.

Когда Каойлте узнал, что Финна увезли в Тару, он стал мстить за него. Первым он убил Куиреаха, короля Лейнстера, прославившегося своими подвигами, и принес его голову на гору, что возвышается над Буадмайком. Потом он объехал всю Ирландию и ради освобождения Финна принес горе в каждый дом, убивая и мужей, и телят с коровами.

Он открывал все двери, в которые дул красный ветер с востока, и крушил все внутри, и сжигал поля, и жен уводил от их мужей и отдавал другим мужам.

А когда он пришел в Тару, то раздел стражника, вложил свой истончившийся меч в королевские ножны и взял королевский меч, славный своей силой. Под видом слуги он проник во дворец, чтобы разведать, как ему лучше освободить Финна.

Вечером на королевском пиру Каойлте держал в руках большую свечу, когда король сказал Финну:

– Дивись, Финн, два глаза Каойлте сверкают в огне свечи.

– Не дело короля поносить фениев, хоть и пленник я у тебя, – отозвался Финн. – Каойлте не будет прислуживать на чужом пиру даже за все золото земли, потому что у него высокие мысли и он совершает великие подвиги.

Немного погодя Каойлте подал королю Ирландии вино и, стоя рядом с ним, горько запричитал.

– Чую запах Каойлте, – сказал король.

Поняв, что король узнал его, Каойлте спросил:

– Что мне сделать, чтобы ты освободил Финна?

– Я освобожу его, только если ты сделаешь то, чего ты не можешь сделать. Если ты приведешь мне по паре всех диких зверей, что живут в Ирландии, я отдам тебе твоего господина.

Каойлте не стал медлить. Он покинул Тару и отправился исполнять условие короля ради спасения Финна. Начал он с птиц, хотя их было много по всей Ирландии, а потом принялся за зверей. Он собрал по паре всех тварей, поймав двух воронов в Фиод-да-Беан, двух диких уток над Лох-на-Сейллен, двух лисиц в Слиав Куилинн, двух диких быков в Баррене, двух лебедей над синим Добхраном, двух филинов в лесу в Фарадруиме, двух хорьков в лесу в Друим-да-Раойн, двух чаек на берегу Лох-Лейт, четырех дятлов в белой Бросне, двух ржанок в Коррай Дхан, двух дроздов в Лейт Ломард, двух крапивников в Дун Аойбх, двух цапель в Коррайн Клейб, двух орлов в каменном Каррайге, двух ястребов в Фиод Хоннахе, двух кабанов в Лох-Мейлге, двух камышниц на берегу Лох-Эрне, двух куропаток в Монад Майт, двух ястребов-перепелятников в Дубхлохе, двух синиц в Маг Туаллинн, двух ласточек в Шин Абхла, двух бакланов в Ат Клайат, двух волков в Бройт Клайатах, двух дроздов с Берега Двух Жен, двух косуль в Луахайр Аире, двух голубей в Шис Хуир, двух соловьев в Лейтер Руадх, двух скворцов в зеленой Таре, двух кроликов в Сит Дуб Донн, двух диких свиней в Клуид Хуир, двух кукушек в Дром Дайбх, двух чибисов в Леанайн-на-Фурре, двух вальдшнепов в Крах Руадх, двух ястребов на Сверкающей Горе, двух серых мышей в Луимеах, двух выдр на берегу Бойнн, двух жаворонков на Великом Болоте, двух летучих мышей в Ореховой Пещере, двух барсуков в Уладе, двух коростелей на берегу Синан, двух трясогузок в Порт Лир, двух кроншнепов в Галлим, двух зайцев в Муиртемне, двух оленей в Сит Буидхе, двух павлинов в Маг Мелл, двух бакланов в Ат Клайат, двух угрей в Дут дур, двух щеглов в Слиав-на-Эун, двух птиц резни в Маг Бхуилг, двух ласточек в Гранард, двух малиновок в Великом Лесу, двух морских свиней в море, двух крапивников в Мис-ан-Хуил, двух лососей в Эас Мхик Муирне, двух ланей в Глеанн-на-Смойл, двух коров в Маг Мор, двух кошек в пещере Круахан, двух овец в безоблачном Сид Диохлайн, двух свиней сына Лира, барана и рыжую овцу в Иннис.

Еще он привел десять псов из псов фениев и коня с кобылой из лошадей Мананнана.

Когда Каойлте собрал их всех вместе, они стали разбегаться в разные стороны, а ворон улетел на юг, и Каойлте пришлось опять ловить его в Глеанн-да-Бхеанн, что возле Лох-Луреан. И дикая утка улетела от него, и Каойлте нелегко было ее опять настичь, но он проплыл все реки до серого Аккуилла и схватил ее за шею, и приволок обратно, хотя она вырывалась как могла.

На всю жизнь Каойлте запомнил, как он собирал птиц и зверей, как ловил их на горах и в долинах, на болоте и в лесу, чтобы король отпустил Финна на свободу.

Каойлте явился в Тару, но и тут его ждала неожиданная трудность. Король не захотел встретиться с ним до утра, однако дал ему дом с девятью дверьми, чтобы он на ночь загнал туда всех зверей и птиц. А они подняли громкий крик, едва на небе взошло солнце, и постарались сбежать. Если им было плохо в доме, то Каойлте было еще хуже, когда он сторожил все девять дверей.

Каойлте привел своих пленников к королю, и люди назвали их свитой Каойлте.

Однако король Ирландии видел их всех вместе всего один раз, потому что едва Финн обрел свободу, как все они разлетелись и разбежались из Тары в разные стороны.

Каойлте, сын Ронана, совершил великий подвиг.

В другой раз он сбежал с южной волны Клиодны на волну Рудрайге на севере.

Его сын Колла тоже был великим бегуном, и один раз он вызвал на соревнование три отряда фениев и выиграл у них. Выиграть-то выиграл, но обратно он бежал через Бейнн Эдайр и по морю.

Еще у Каойлте был острый слух. Однажды он услышал, как охотится король Коннахта. Блатмек, который тогда был с ним, спросил его:

– Каойлте, на кого он охотится?

– Он охотится с тремя сворами гончих на трех зверей. Одна свора преследует большого оленя, другая – быстрых зайцев, а третья – огромного вепря.

– А что там за четвертая охота? – спросил его Блатмек.

– На пузатых барсуков.

Вскоре они услыхали крики охотников, а потом и носильщиков, и Блатмек отправился посмотреть, правильно ли сказал Каойлте. Оказалось, что правильно.

Еще Каойлте все знал о травах. Один раз ему повстречались две печальные жены, чьи мужья ушли к другим женам, и Каойлте дал им травы. Они положили их в воду, потом вымылись этой водой, и мужья вновь полюбили их и прогнали своих новых жен.

Сын Лугайда был также родичем Финна и отдан ему младенцем. До двенадцати лет его растила дочь Дубхана, которая вырастила восемьсот воинов-фениев, а потом она дала ему оружие на его выбор, и он пошел в Хоррайг Конлуайн и в горы Слиав Бладма, где в то время были Финн и фении.

Финн ласково встретил его, и они ударили по рукам. Сын Лугайда поклялся служить Финну верой и правдой и год оставался среди фениев, но не очень торопился выказать свою силу и храбрость. За все время лишь девять фениев из тех, что были под его началом, убили по оленю или вепрю. К тому же сын Лугайда нередко бил слуг и собак.

Наконец, не выдержав, три отряда фениев явились к Финну на берег Лох-Лейн и сказали ему так:

– Выбирай, Финн. Или мы, или сын Лугайда.

Когда сын Лугайда явился к Финну, тот спросил его:

– Почему фении ушли от тебя?

– Клянусь, не знаю, – ответил ему сын Лугайда. – Может быть, им не нравится, когда я показываю, что умею.

Финн решил дать мальчику совет и сказал так:

– Если хочешь стать великим героем, не показывай зря свою силу в доме мужей, побереги ее для битвы. Не бей без причины собаку. Не обвиняй жену, не зная наверное ее вины. Не калечь дурака в бою, потому что он не ведает, что творит. Не ищи изъянов в тех, кто выше тебя. Не торопись ссориться. Две трети своей ласки отдавай женам и детям, которые еще ползают по полу, да ученым мужам, творящим стихи. Не будь грубым с простым людом. Но и не кланяйся всем подряд. Не дели ложе с сотоварищами. Не угрожай и не клянись зря, иначе позор падет на твою голову. Никогда не покидай своего господина и ни за какие сокровища на земле не бросай того, кому обещал свою защиту. Не говори господину плохое о других, так не поступает настоящий воин. Не пересказывай слухи, это не мужское дело. Не говори много. Не торопись искать в других дурное. Будь храбрым, не восстанавливай против себя своих товарищей. Не ходи в питейные дома. Не ищи дурное у стариков. Не мешай простым людям заниматься своим делом. Так будет правильно. Не отказывай никому в куске мяса. Не скупись. Не задирай героя, чтобы не было у него повода говорить худое о тебе. Не береги свои руки, пока не кончится сражение. Не упускай счастье в бою. Не скупись на ласку после боя.

Добрый совет дал Финн сыну Лугайда, которому он пошел впрок, потому что сын Лугайда был умным мальчиком и заботился о своем доме, и его мать гордилась им.

Навсегда сын Лугайда запомнил совет Финна, и вскоре его имя стали славить барды Ирландии и Альбана. Когда они сочиняли хвалы Финну, то не забывали помянуть и сына Лугайда.

Случилось так, что хвалы сыну Лугайда услыхала Айфе, дочь короля Лохланна и жена Мала, сына Айэла и короля Альбана. И она полюбила его.

Однажды, когда ее муж Мал с воинами отправился на охоту в Слиав-Мор-Монайд на севере Альбана, она решила бежать в Ирландию со своими девятью нареченными сестрами. Они вышли из дома и долго плыли по морю, пока не бросили якорь в Бейнн Эдайр.

Случилось так, что в этот день и Финн был на большой охоте. Ни на шаг не отходил от него его приемный сын, рыжеволосый Дуибруин, который зорко смотрел по сторонам и не мог не заметить приставший к берегу корабль и застенчивую королеву на его борту в окружении девяти жен. Они высадились на берег и, приблизившись к Финну, богато одарили его, а потом королева села рядом с ним. Финн спросил ее, нет ли вестей из Альбана. В ответ она честно рассказала ему о своей любви к сыну Лугайда, из-за которой покинула дом, и Финн был ласков с ней.

Когда охота закончилась, вожди возвратились к Финну и в один голос спросили, как зовут королеву, которая сидит рядом с ним.

Финн сказал, как ее зовут и что привело ее в Ирландию.

– Мы приветствуем ту, которая одолела море, потому что нет в Ирландии и в Альбане мужа славнее, чем тот, которого она ищет, разве что сам Финн, вождь всех фениев.

Сын Лугайда охотился вдалеке ото всех, поэтому он явился последним. Он вошел в шатер Финна и, увидев рядом с ним жену, спросил, кто она и откуда. Финн ответил:

– Она здесь из-за тебя, – сказал он. – Я позволю тебе принять ее, но много принесет она с собой кровавых сражений, в которых не ты один, а все фении будут биться.

Один месяц и один год прожила Айфе в доме сына Лугайда в счастье и радости, пока однажды три отряда фениев не встретились на Горе Поэтов в Лейнстере с тремя отрядами чужеземцев.

– Кто привел их в Ирландию? – спросили фении.

– Мал, сын Аиэла, привел их, – сказал Финн, – отомстить за свою жену. Вовремя они пришли, когда мы все вместе.

Друг против друга встали два воинства, и Мал, сын Айэла, вытащил меч из ножен. Трижды он нападал на фениев, и трижды от его меча падали сто воинов. Наконец он сошелся лицом к лицу с сыном Лугайда, и они долго бились на копьях и мечах, пока не победил сын Лугайда.

Айфе все время в страхе простояла на горе неподалеку, но с тех пор она по праву принадлежала сыну Лугайда и была матерью его детей.

Битва на Белом Берегу

1. Враги Ирландии

Из всех битв, в которых бились фении, охраняя Ирландию от чужеземцев, самой великой была битва на Финнтрай, что значит Белый Берег, в Мунстере. Вот как это было и как фении прославили себя на веки вечные.

Однажды враги Ирландии собрались под предводительством Дайре Донна, верховного короля Всех Земель, желая завоевать Ирландию и заставить платить дань.

Среди них был король Греции и король Восточной Земли, и король Западной Земли, и Лугман Широкий Меч, король саксов, и Фиах Длинноволосый, король Гайреана, и Тор, сын Бреогана, король Великой Равнины, и Клайгех, сын короля мужей Керды, и Комур Кривой Меч, король собакоголовых мужей, и Кайтхенн, король кошачьеголовых мужей, и Мадан Кривая Шея, сын короля Болот, и три короля Восточных Земель, где восходит солнце, и Огармах, дочь короля Греции, первая из первых жен-воительниц на всей земле, и много других королей и могущественных вождей.

Спросил их король Всех Земель:

– Кто расскажет мне о берегах Ирландии?

– Я расскажу, – ответил Глас, сын Дремена, которого Финн изгнал из Ирландии за предательство.

Воинства взошли на корабли, однако не успели они отплыть далеко, как подул сильный ветер, до неба поднялись волны и не стало слышно ничего, кроме свирепой музыки морских жен, криков испуганных птиц и треска рвущихся канатов и парусов. Но герои не испугались, и ветер отступился от них, море успокоилось, волны улеглись, бухты глядели приветливо, и вскоре корабли пристали к острову, который назывался Зеленая Скала.

Оглядевшись, король Всех Земель сказал так:

– Глас, сын Дремена, не о таком береге ты говорил, а о береге с белым песком, на котором мои воины могли бы отдыхать и любоваться добычей после сражений.

– Я знаю такой берег на западной стороне Ирландии, – отозвался Глас. – Его называют Белый Берег в Корка Дуибне.

Вновь чужеземные воины взошли на корабли и поплыли дальше.

2. Гаэл и Кредхе

Когда Финн узнал, что идут враги Ирландии, он призвал к себе семь отрядов фениев, и они собрались на Белой Горе в Мунстере, где собирались довольно часто. Туда им принесли заколдованные копья и всякой еды, какая только была в тех местах, и сладкую чернику, и ягоды боярышника, и орехи из Кентайре, и молодые побеги ежевики, и побеги гречавки, и раннюю жеруху. Им несли птиц из дубрав и белок из Беррамайна, угрей из Сионана, и вальдшнепов из Фидринна, и выдр из укромных мест в Дойле, и рыбу из Буайе и Беаре, и темно-красные водоросли из Клейре.

Когда они уже совсем собрались идти на юг, то увидели приближавшегося к ним Гаэла, сына Немхайна.

– Откуда ты, Гаэл? – спросил его Финн.

– Из Бруг-на-Бойнн, – ответил он.

– Зачем ты ходил туда?

– Я говорил с Муиренн, дочерью Дерг, которая вынянчила меня.

– О чем?

– О жене из племени сидов, которую я видел во сне. Ее зовут Кредхе, дочь короля Киарайге Луахры.

– Знаешь ли ты, Гаэл, что лживее ее нет на земле жены? И нет в Ирландии таких сокровищ, которые она не хотела бы утащить в свою крепость.

– Ты знаешь, о чем она спрашивает всех мужей, которые приходят взять ее в жены? – спросил Гаэл.

– Знаю, – ответил ему Финн. – Она всем приказывает сочинить хвалу ее богатствам.

– У меня она есть. Ее дала мне вынянчившая меня Муиренн, дочь Дерг.

Тогда фении решили подождать со сражением, а сначала отправиться в Лох-Куире на западе Ирландии, где жили сиды. Они постучали древками копий в ворота, и в окна солнечных домов выглянули юные светловолосые девицы. Кредхе в сопровождении пятидесяти жен вышла из своего дома навстречу фениям.

– Мы пришли просить тебя стать женой одного из нас, – сказал ей Финн.

– Кто же этот воин?

– Гаэл, убивший сто врагов, внук Немхайна и сын короля Лейнстера, что на востоке Ирландии.

– Я слыхала о нем, но ни разу его не видела. А сочинил он хвалу мне?

– Да, – ответил Гаэл и запел так:

Долгим был мой путь, нелегким был мой путь к дому Кредхе у подножья горы, где живут дети Дану, семь дней одолевал я горы и реки. Прекрасен ее дом, в котором много мужей, и юношей, и жен, и друидов, и музыкантов, и виночерпиев, и стражников, и конюхов, и постельничих, и над всеми властвует тут Кредхе Светловолосая.

Хорошо мне будет в ее доме, если только выслушает она меня.

Бутыль есть у Кредхе с соком ягод, которым чернит она себе брови, есть красивые чаши и кувшины. Ее дом цвета извести, есть покрывала для ложа, много шелковых рубах и синих плащей, красное золото есть у Кредхе и сверкающие рога для эля. Ее солнечный дом из серебра и желтого золота, по краям украшен алыми птичьими перьями, дверные косяки все зеленые, а перемыки из серебра, взятого в бою. Чудо из чудес кресло Кредхе, покрытое золотом Элги, и стоит оно возле ложа Кредхе, из прекрасных каменьев высеченное Туиле с востока. Еще одно ложе стоит справа, все из золота и серебра, и полог над ним цвета наперстянки висит на медных перекладинах.

Чудо из чудес слуги в доме Кредхе в богатых одеждах, все светловолосые и кудрявые. Кто бы ни пришел сюда раненым, уснет здоровым сном под пение птиц, что живут на карнизах солнечного дома.

Позволь мне, Кредхе, для которой кукует кукушка, петь без счета хвалы тебе, если примешь ты мою любовь. Не медли же, говори быстрее: «Добро пожаловать в мой дом!»

Сотня ног мерит ее дом от угла до угла, двадцать ног легко встанут у нее на пороге, крыша устлана крыльями синих и желтых птиц, колодец украшен дорогими каменьями.

Чан есть у Кредхе из королевской бронзы, и течет из него сок солода, а над чаном растет яблоня с большими яблоками, и когда наполняет Кредхе рог солодом из чана, падают в него тотчас четыре яблока.

Кредхе владеет всеми богатствами, Кредхе с Горы Трех Уступов, и ни одна жена во всей округе, куда долетит копье, не сравнится с ней.

Вот моя хвала тебе, Кредхе. Не случайно я пришел к тебе, не торопливо я сочинял ее, хоть и не ждала ты меня.

Кредхе взяла Гаэла в мужья и задала великий пир, на котором все фении семь дней ели, пили и веселились кто во что горазд.

3. Конн Критер

Когда Финн свернул с дороги к дому Кредхе, он послал во все концы дозорных, чтобы немедля донесли ему, когда корабли чужеземцев появятся в море. На Белом Берегу дозорным стоял Конн Критер, сын Брана, из Тары Ауахры.

Дни и ночи не сводил он глаз с моря, а однажды вечером оказался западнее Круглой Горы фениев в месте, которое называется Круахан Адранн, и там заснул. Как раз в это время к берегу пристали корабли, и Конна Критера разбудил звон щитов и мечей, а еще крики детей и жен, лай собак, ржание лошадей, пытавшихся спастись от огня.

Конн Критер вскочил на ноги.

– Великая беда пришла в Ирландию из-за моего сна! – вскричал он. – Не жить мне теперь! Как мне смотреть в глаза Финну и фениям? Лучше уж я постараюсь положить побольше чужеземцев, пока они не уложат меня.

Он облачился в доспехи, взял в руки меч и щит и побежал к берегу. По пути он увидел трех жен в доспехах, но, как он ни прибавлял шаг, у него не получалось догнать их. Тогда он поднял копье, желая поразить ту жену, что была к нему ближе других, но она остановилась на мгновение и сказала:

– Придержи копье! Мы пришли помочь тебе.

– Кто вы? – спросил Конн Критер.

– Три сестры из Тир-на-Ок, Страны Юных. Мы отдали тебе свою любовь, и ни одна из нас не любит тебя меньше, чем другие, поэтому мы пришли тебе помочь.

– Чем вы можете мне помочь?

– О, ты еще не знаешь! Мы окружим тебя воинством, наколдованным из травы, и оно будет громко кричать, выбивать у чужеземцев из рук оружие, забирать у них силу, отводить их взгляды. А пока мы укроем тебя туманом, чтобы они не видели тебя и ты напал на них неожиданно. А еще у подножия Слиав Иолайр, Орлиной Горы, у нас есть целебный родник, который в мгновение ока затянет любую рану. Ты омоешься в нем и вновь станешь целым и невредимым, как будто только родился. Приводи с собой любимого друга, и его мы тоже исцелим.

Конн Критер поблагодарил сестер и побежал дальше. Как раз в это время воины короля Великой Равнины тащили добычу из Три Модуирн, что на севере, в Финнтрай, что на юге, и Конн Критер вышел против них с наколдованным воинством, отобрал у них добычу, ослепил их, лишил сил, и они побежали обратно к королю, а Конн Критер – за ними, убивая и раня всех, кто попадал ему под руку.

– Остановись, герой, – сказал ему король Великой Равнины, – чтобы я мог с тобой сразиться и посчитаться за своих воинов, из которых ни один не в силах устоять против тебя.

Они сошлись лицом к лицу и бились весь день до вечера, и Конн Критер отрубил королю голову. Похваляясь своим подвигом, он поднял ее высоко вверх.

– Клянусь, – крикнул он, – моя голова не расстанется с телом, пока фении не придут мне на помощь!

4. Глас, сын Дремена

Услышав клятву Конна Критера, король Всех Земель сказал так:

– Великую клятву дает воин. Поднимайся, Глас, сын Дремена, и иди к нему. Ты должен узнать, как зовут храброго фения.

Глас сошел на берег и, подойдя к Конну Критеру, спросил, кто он и откуда.

– Я – Конн, сын Брана, из Тары Луахры.

– Если так, мы одной крови, потому что я – Глас, сын Дремена, из Тары Луахры.

– Неладно ты поступил, пойдя против меня с воинством чужеземцев.

– Неладно, – согласился с ним Глас. – Во всем виноват Финн. Не выгони он меня, ни за какие сокровища на земле не стал бы я сражаться против тебя и фениев.

– Неправду ты говоришь. Клянусь рукой, попросил бы ты у него защиты, даже если бы ты убил его сына и сыновей его воинов, ты не боялся бы его теперь.

– Настал для меня день биться рядом с тобой. Пойду скажу об этом королю Всех Земель.

Глас возвратился на корабль, и король спросил его, знает ли он воина, отрубившего голову королю Великой Равнины.

– Он – мой родич, верховный король, – ответил ему Глас. – Болит у меня сердце оттого, что он бьется один против многих воинов. Я должен ему помочь.

– Если ты пойдешь к нему, то каждый вечер возвращайся ко мне и сообщай, сколько фениев положили мои воины и кто положил моих воинов, если такие будут.

– А я прошу тебя не высаживать все воинство на берег, пока к нам не подойдут фении. До тех пор посылай к нам по одному воину на меня и на моего родича.

В тот же день чужеземцы послали против них двух воинов, и они пали от мечей Гласа и Конна Критера, которые попросили посылать по четыре воина, по два на каждого, и еще не наступила ночь, а от их мечей полегли трижды девять чужеземных воинов. Конн Критер был весь изранен под конец, и он сказал Гласу так:

– Три жены приходили ко мне из Страны Юных, и они обещали омыть меня исцеляющей водой. Ты посторожи тут, а я пойду к ним.

Конн Критер омылся в источнике и вновь стал цел и невредим, как до битвы.

Глас же пошел к королю Всех Земель и сказал ему так:

– О король Всех Земель, на корабле остался мой товарищ Мадан Кривая Шея, сын короля Болот. Еще когда мы не вышли в море, он сказал, что один справится со всеми ирландцами и один заставит их платить тебе дань. Я прошу тебя, отпусти его биться со мной, и пусть победит тот, кто больше любит Ирландию.

Мадан сошел на берег, и они встали друг против друга. Долго они бились, но, как было предсказано, сын короля Болот нашел свою смерть на Белом Берегу.

Вскоре возвратился Конн Критер и от души похвалил Гласа за победу в поединке с Маданом.

5. Помощь сидов

Когда гонец Финна по имени Тистеллах явился на Белый Берег узнать, нет ли вестей о чужеземцах, Конн приказал ему немедля возвращаться к Финну. Однако Тистеллах сначала омочил меч в крови врага Ирландии. Он вызвал на бой чужеземного воина, и к нему вышел могучий Коймлеатан, с которым они долго бились на копьях и на мечах. Потом Коймлеатан подхватил Тистеллаха, чтобы живым принести его на корабль, однако Тистеллах вывернулся у него из рук и отрубил ему голову. Она упала в море, и Тистеллаху пришлось вытаскивать ее на берег.

– Хвала тебе! – крикнул Конн. – Иди сегодня в Тару Луахру к моему отцу Брану, сыну Фебала, и скажи ему, чтобы он позвал детей богини Дану на помощь. А завтра иди к Финну.

Так и получилось, что Тистеллах первым делом помчался к Брану.

Бран, сын Фебала, немедля отправился к сидам в Дун Сеснан, что в Уай Коналл Габру, где они сошлись на пир. Там он отыскал трех юных героев: Илбрека Многоцветного, сына Мананнана, Неманаха Жемчужного, сына Энгуса Ога, и Сигмала, внука Мидира, которые сердечно поздоровались с ним и позвали в пиршественную залу.

– Есть дела поважнее, – сказал им Бран и поведал о битве своего сына Конна Критера с чужеземцами.

– Оставайся со мной, – ответил ему Сеснан, – а мой сын Долб отправится к Бодбу Деаргу, сыну Дагды, и приведет к нам всех сидов.

Бран остался, а Долб, сын Сеснана, отправился в Сид Беан Финн, что над Маг Фемен, где в то время был Бодб Деарг, и передал ему просьбу Сеснана.

– Юноша, – спросил его Бодб Деарг, – почему мы должны помогать ирландцам?

– Почему ты спрашиваешь? – отозвался Долб. – Разве есть в Ирландии хоть один король, или сын короля, или вождь, в роду которого не было бы жены или возлюбленной из племени богини Дану? Разве они не помогали тебе, когда у тебя была нужда в помощи?

– Клянусь, ты хороший гонец, коли сумел хорошо ответить мне.

И Бодб Деарг послал гонцов ко всем сидам, призывая их, не медля, идти к нему. А потом все отправились в Дун Сеснан и оставались там до утра. С первыми лучами солнца они надели рубахи из самого дорогого шелка и расшитые плащи, взяли в руки зеленые щиты, и мечи, и копья.

Во главе сидов встали Бодб Деарг и Мидир из Брай Лейт, и Лир из Сид Финнахайд, и Абартах, сын Илдатаха, и Илбрек, сын Мананнана, и Файонбхар из Сионана, и Сладкоречивый Муж с берега реки Бойнн.

Воинство явилось в Киарайге Луахру, оттуда в Слиав Мис, а оттуда уже на Белый Берег.

– О, дети богини Дану, – сказал им Абартах, – воспарите духом перед лицом сражения, ибо о ваших подвигах будут рассказывать до скончания веков. Исполните великие клятвы, которые вы давали на празднествах.

– Иди, Глас, сын Дремена, – сказал Бодб Деарг, – к королю Всех Земель и скажи ему, что я пришел сражаться с ним.

Глас сделал, как ему было велено.

– Не воинство ли фениев вижу я на берегу? – спросил король Всех Земель.

– Нет, – ответил ему Глас. – Это другие ирландцы, которые не смеют жить на земле, а прячутся под землей в тайных домах, и они послали меня говорить с тобой.

– Кто ответит сидам от меня? – спросил король Всех Земель.

– Мы ответим, – отозвались два короля, Комур Кромхенн, король собакоголовых мужей, и Кайтхенн, король кошачьеголовых мужей.

Вместе со своими пятью отрядами в красных доспехах они сошли на берег, и тем, кто был на берегу, показалось, что длинная красная волна приближается к ним.

– Кто от меня сразится с королем собакоголовых? – спросил Бодб Деарг.

– Я сражусь, – ответил Лир из Сид Финнахайд, – хотя я слыхал, что нет ни у кого на земле рук сильнее, чем его руки.

– Кто сразится от меня с королем кошачьеголовых? – спросил Бодб Деарг.

– Я сражусь, – ответил Абартах, сын Илдатаха.

Лир и король собакоголовых сошлись лицом к лицу, и долго они бились, пока король собакоголовых не стал одолевать Лира.

– Плохо приходится Лиру, – сказал Бодб Деарг. – Пусть кто-нибудь поможет ему.

Поднялся Илбрек, сын Мананнана, однако король собакоголовых ранил его, и ничем не смог Илбрек помочь Лиру.

Тогда поднялся Сигмал, внук Мидира, и с ним пять сыновей Финникстук, но и их одолел король собакоголовых.

К этому времени Абартах убил короля кошачьеголовых и поднял его на копье, а потом прыгнул между Лиром и его врагом.

– Отдохни, – бросил он Лиру, – и посмотри, как я с ним расправлюсь.

С этими словами он взял меч в левую руку, а правой нацелил копье прямо в сердце короля, который, защищаясь, поднял щит, и Абартах, воспользовавшись этим, отрубил ему обе ноги по колено. Король упал, и Абартах отрубил ему голову.

Увидав, что оба короля погибли, их воинства разбежались, но сиды не дали им далеко уйти и положили всех, однако и своих воинов потеряли немало.

6. Фении

Финн и фении были еще в доме Кредхе, когда к ним явился Тистеллах. По обычаю все гонцы первым делом сообщали новости Финну, и если новость была плохая, то он позволял гонцам сообщить ее остальным, а если новость была хорошая, то он сам с удовольствием сообщал ее.

На сей раз Тистеллах принес Финну весть о чужеземцах, высадившихся на Белом Берегу. И на сей раз Финн сам обратился к фениям:

– Фении Ирландии, еще никогда Ирландия не знала такой опасности, какая грозит нам теперь. Немало вам сделали вожди Ирландии. Теперь ваш черед защитить их от чужеземцев.

Фении поклялись отстоять свою землю.

Тогда Кредхе всем дала доспехи, и воины покинули ее дом, но прежде Финн сказал так:

– Пусть эта жена идет с нами до конца, каким бы он ни был.

Кредхе отправилась в путь вместе с фениями и пригнала на Белый Берег скота без счета, так что целый год и один день, пока не пришел конец битве, фении не знали недостатка в молоке. Раненых же она приказала отвозить в свой дом и лечить там.

Фении вышли из дома Кредхе, добрались до Киарайге Луахры, дальше их путь был по берегу Баннлид, когда они оставили по левую руку Слиав Мис. На ночь им пришлось ставить для себя шалаши и разводить костры.

Однако Каойлте, Ойсин и сын Лугайда, посовещавшись, решили идти дальше, чтобы побыстрее омочить руки в крови врагов Ирландии.

В это время король Всех Земель послал на берег своих вождей, чтобы они добыли ему золота и каменьев. Едва они ступили на землю, как издали громкий крик, и на кораблях им тоже ответили громким криком.

– Клянусь клятвой моего народа, – сказал Каойлте, – я обошел всю землю, но еще ни разу не слышал сразу столько воинов.

Не медля больше, три героя бросились на чужеземцев и побили многих, прежде чем Конн Критер и Глас, сын Дремена, услыхали шум битвы и поняли, что фении пришли им на помощь. Они присоединились к юным героям, и ни один чужеземный воин не ушел от них живым.

7. Герои

Утром Финн с остальными фениями пришел на Белый Берег и встал на горе.

– Мой отец Финн, – попросил Ойсин, – позволь нам сразиться со всеми чужеземцами сразу.

– Неразумное ты говоришь, потому что чужеземцев слишком много и мы не справимся с ними. Но каждый день мы будем посылать сына короля или вождя против их королей, равных им по рождению. И первым делом пусть они красят руки кровью короля или вождя, тогда и их воины не будут хвастаться силой. Кто сегодня вызывает на бой чужеземцев?

– Я, – ответил ему сын Кубана, вождь фениев из Мунстера.

– Нет, – попросил его Финн, – не ходи, потому что не было мне знака твоей удачи, а я не посылаю воинов на смерть.

– Не говори так, – возразил ему сын Кубана, – потому что за все сокровища на земле не откажусь я от битвы. Мунстер чужеземцы грабили первым, и я не могу не отомстить им за обиду.

– Горе нам, – вздохнул Финн. – Кто бы ни вышел сегодня против тебя, оба вы падете в бою.

От сына Кубана вызов сделал Глас, сын Дремена, и ответил на него король Греции. Он сошел на берег и долго бился с героем-фением, пока не пробил ему грудь и спину тяжелым копьем. Но и сын Кубана не остался в долгу. Он пробил грудь королю Греции своим позолоченным копьем, и они упали рядом лицом к лицу на землю.

– Горе мне! – вскричал Финн. – Умер сын Кубана. Никто не уходил из его дома без подарка. А тот, кто мог жить в моем доме или в доме верховного короля Ирландии неделю, у него жил целый год. Позовите ко мне Фолламайна, его сына! Пусть возьмет он имя отца и займет его место среди фениев!

Наутро Финн спросил:

– Кто сегодня вызывает на бой чужеземца?

– Я, – ответил Голл Гарб, сын короля Альбана и дочери Голла, сына Морны.

Он облачился в доспехи и вышел против трех королей из Земли Восходящего Солнца на востоке и их трех отрядов. Голл Гарб набросился на воинов, рубил и колол их без счета, и многие пали, а еще больше ослепло навсегда, прежде чем взмолились воины, прося Голла Гарба о передышке. Он опустил меч и копье, а они выдали ему трех королей, чтобы он пощадил остальных.

– Кто сегодня вызывает на бой чужеземцев? – утром спросил Финн.

– Я, – ответил ему Ойсин, – и со мной вожди сыновей Байскне, потому что мы делили между собой все самое лучшее, что только есть в Ирландии, и мы должны первыми защищать ее.

– Я отвечу на твой вызов, – сказал король Франции, – потому что я здесь из-за Финна. Он увез от меня жену, и сначала я убью его воинов, а потом и его самого. Если сначала срубить ветки, то потом нетрудно свалить дерево.

На восточном краю Белого Берега воткнули в землю свои шелковые стяги и сошлись лицом к лицу король Франции и Ойсин. Обнажили они мечи и вступили в смертельный бой. Не раз стонал Ойсин от боли, но сумел отплатить королю, и великий страх одолел короля, такой страх, какой нисходит на табун лошадей от удара грома, и бежал он от Ойсина, бежал быстрее, чем летит ласточка, не касаясь ногами земли, и ни разу он не остановился, пока не оказался в Глеанн-на-Геалт, что значит Долина Безумных. С тех пор каждый, кто лишался разума, бежал в ту долину, и любой безумный ирландец за день добирался до нее.

Закричали-запричитали чужеземные воины, когда увидели, как он бежит прочь от них, а фении обрадовались.

Наступила ночь, и Финн сказал так:

– Невесело сегодня королю Всех Земель. Думается мне, не даст он нам выспаться. Кто будет сегодня ночью дозорным?

– Я, – сказал Ойсин, – с теми, кто днем сражался со мной бок о бок, потому что нетрудно нам служить Ирландии и днем и ночью.

Они пошли к морю.

В это самое время король Всех Земель говорил своим королям и вождям так:

– Похоже, днем отвернулось от нас счастье. Попробуйте ночью наверстать упущенное. Поднимайте своих воинов и идите против фениев Ирландии.

Встали девять сынов Гарба, короля моря Ихта, все кузнецы, и с ними шестнадцать сотен воинов сошли на берег, лишь Долар Дурба, самый старший из них, остался на корабле. Но они не застали врасплох сынов Байскне. До утра бились фении с чужеземцами, и никто не уцелел в том сражении, кроме Ойсина и одного из сынов Гарба. Сходились они лицом к лицу, и выбивали мечи друг у друга, и схватывались врукопашную. И если бы кто пришел с востока или с запада, было бы ему на что посмотреть. В конце концов чужеземец неожиданно прыгнул на Ойсина и поволок его в море, потому что был он искусным пловцом и думал, будто легче ему будет справиться с Ойсином среди волн. Ойсин же подумал, что недостойно его отказывать сопернику в выборе места. И бились они, стараясь утопить друг друга, пока не оказались на чистом песке в открытом море.

Фении же места себе не находили, глядя, как тяжело приходится Ойсину.

– Вставай, Фергус Сладкогубый, – сказал наконец Финн, – восхвали моего сына и подбодри его.

Фергус подошел к самому морю и сказал так:

– Храбро бьешься ты, Ойсин, и все чужеземцы смотрят на тебя, и все ирландские фении. Покажи же себя, ибо не было еще случая, чтобы, поглядев на тебя, не отдала тебе свою любовь дочь короля или жена героя.

Ойсин приободрился, пробудилась в нем ярость, обхватил он своего врага, уложил его лицом вверх на морское дно и не дал ему подняться, пока жизнь не покинула его. А потом он вытащил его тело на берег, отрубил ему голову и принес ее фениям.

Великая печаль и великая ярость завладели Доларом Дурбой, старшим из сыновей Гарба, который оставался на корабле, и он поклялся великой клятвой, что отомстит за братьев.

– Я один буду каждый день сходить на берег, – сказал он верховному королю, – и убивать по сто воинов, пока не убью всех до одного воинов Ирландии. А если подвернется мне под руку кто из твоих воинов, то и его я тоже убью.

Наутро Финн спросил, кто пойдет сражаться.

– Я пойду, – ответил ему Дубхан, сын Донна.

– Нет, – возразил Финн. – Пусть пойдет кто-нибудь другой.

Однако Дубхан не послушался его и пошел на берег, и с ним сто воинов. А там его уже ждал Долар Дурба, который заявил, что сразится один со всеми. Громко смеялись над ним воины Дубхана, пока Долар Дурба не бросился на них и не убил их. Сам же он остался целым и невредимым, и даже ни одной царапины не было на его теле.

Расправившись с фениями, Долар Дурба взял палочку и мяч, подкинул мяч и поймал его в воздухе палкой, а потом еще раз подкинул и еще раз поймал, и ни разу мяч не коснулся земли, а потом ударил по мячу правой ногой, так что он взлетел высоко в небо, а потом левой ногой, и много раз бросал его из конца в конец берега, и бегал за ним, ни разу не дав мячу коснуться земли.

Долго Долар Дурба расхаживал по берегу, похваляясь победой и насмехаясь над мужами Ирландии, а на другой день он вновь вызвал ирландцев на бой и вновь убил сто воинов, и так продолжалось много дней.

8. Сын короля Улада

Слухи о великой битве достигли Улада, и сын короля, которому исполнилось всего двенадцать лет, но который был самым пригожим юношей в Ирландии, сказал отцу:

– Позволь мне пойти на помощь Финну, сыну Кумхала, и его воинам.

– Ты мал летами и слаб, и слишком нежные у тебя еще кости, чтобы тебе сражаться наравне с мужами.

Однако юноша не отставал от отца, и пришлось королю запереть своего сына и приставить к нему двенадцать сторожей, его названых братьев.

Рассердился тогда юноша и сказал своим названым братьям так:

– Мой отец в юности прославил свое имя великими подвигами. Так почему он мешает своему сыну сделать то же самое? Помогите мне, и я до конца дней буду вам другом.

Так он говорил с ними и просил их, пока они не согласились вместе с ним бежать к Финну и фениям. Дождавшись, когда король заснет, они отправились в дом, где хранилось оружие, и каждый взял себе щит и меч, и шлем, и два копья, и двух гончих щенков. Потом они покинули Улад, прошли Коннахт, Кайлл-ан-Хосанма, что значит «защитные леса», названные так в честь всех избранных королей и мудрых бардов, а потом через Киарайге вышли к Белому Берегу.

На Белом Берегу они оказались как раз, когда Долар Дурба похвалялся своими победами перед мужами Ирландии. Ойсин уже поднялся со своего места, чтобы идти и биться с ним, потому что ему было легче умереть, чем сносить избиение фениев. Все воины, и мудрецы, и музыканты, и барды заплакали, не зная, как остановить его.

В это время сын короля Улада подошел к Финну и почтительно приветствовал его, и Финн спросил, кто он и откуда.

– Я – сын короля Улада и пришел сюда с моими двенадцатью назваными братьями, чтобы сражаться с чужеземцами.

– Добро пожаловать, – ответил ему Финн.

Тут вновь послышалась неумеренная похвальба Долара Дурбы.

– Кто это? – спросил сын короля Улада.

– Чужеземец, который вызывает на бой сто фениев.

После этих слов Финна двенадцать названых братьев сына короля Улада, не говоря ни слова, спустились на берег.

– Ты еще мал, и тебе не справиться со взрослым мужем, – сказал Конан сыну короля Улада.

– До сегодняшнего дня мне не приходилось встречаться с фениями, но я знаю тебя, Конан Маол, и знаю, что ты ни разу еще не сказал никому доброго слова. Посмотри, испугаюсь ли я чужеземца, потому что я собираюсь биться с ним.

Финн удержал юношу за руку и стал отговаривать его, но опять вмешался Конан, который сказал так:

– Многих мужей положил Долар Дурба, и среди них не было ни одного, кто не мог бы справиться с таким, как ты.

Услыхав это, сын короля Улада разозлился и от злости высоко подпрыгнул, как раз когда Долар Дурба вновь заорал во всю мочь.

– Что он кричит? – спросил сын короля Улада.

– Он убил твоих двенадцать названых братьев и зовет еще воинов биться с ним, – ответил Конан.

– Горе мне! – вскричал сын короля Улада.

Одним прыжком он оказался против Долара Дурбы, и при виде него громко рассмеялись чужеземцы на кораблях, решив, что у фениев не осталось больше мужей и пришел им конец, если пускают они мальчишку против героя. От насмешек только хуже рассвирепел сын короля Улада и храбро пошел на Долара Дурбу, нанеся ему множество ран, прежде чем он успел опомниться от неожиданности. Долго они бились. Когда от щитов и мечей остались одни обломки, они стали биться на кулаках и бились, пока их обоих не накрыла волна. Великая печаль сошла на оба воинства.

Когда утром море отступило, обоих героев нашли не разжавших смертельного объятия, разве лишь Долар Дурба лежал внизу, а сын короля наверху. Так все узнали, что он одолел чужеземца. Фении похоронили сына короля Улада, оплакали его как полагается и положили на могилу камень.

9. Сын верховного короля

Финн сказал, что вызовет на бой Дайре Донна, короля Всех Земель, однако Каойлте попросил его подождать, потому что он сам хотел биться с врагами. Финн согласился при условии, если он найдет довольно воинов идти с ним. Он послал с ним сто воинов, и Ойсин тоже послал сто воинов, и так же поступили остальные вожди.

Вызов Каойлте принял сын короля Великой Равнины. Когда они бились, к берегу пристали еще корабли, и Финн решил, что они пришли на помощь чужеземцам.

На это Ойсин сказал ему:

– Редко ты ошибаешься, Финн, но на этот раз ошибся. Разве ты не видишь наших друзей Фиахру, сына короля бретонских фениев, и Дуабана Донна, сына короля Туатмумхайна, с воинами?

Сойдя на берег, герои увидели, что клонится долу стяг Каойлте, и поспешили ему на помощь. Ни один чужеземец не ушел от их мечей, ни сын короля, ни его воины.

– Кто сегодня стоит на страже? – спросил Финн.

– Мы, – ответили девять Гарбхов из Слиав Мис, из Слиав Куа, из Слиав Клайр, из Слиав Крот, из Слиав Муис, из Слиав Фуад, из Слиав Ата Мойр, из Дун Кобайр и Дандеалгана.

Еще не кончилась ночь, как вышли против них воины во главе с королем Дрегана. К утру никого не осталось в живых, кроме трех Гарбхов и короля Дрегана, но они продолжали биться и полегли все.

Так продолжалось день за днем, неделя за неделей, и много было потерь с обеих сторон. Когда Фергус Сладкогубый увидел, сколько убито фениев, он попросил позволения покинуть поле боя и отправился в Тару к верховному королю Ирландии. Он обо всем сказал ему, и задумался верховный король, а потом ответил так:

– Хорошо, что Финн на страже Ирландии, но нет ни одного мужа в стране, который посмел бы взять мертвую свинью, или оленя, или лосося из страха перед фениями, нет ни одного мужа в стране, который посмел бы перейти из одного королевства в другое, не получив позволения от Финна, нет ни одного мужа в стране, который посмел бы взять себе жену, не узнав прежде, не возлюбленная ли она фения. Слишком часто Финн поступал несправедливо с ирландцами, и для нас будет лучше, если победят чужеземцы, а не Финн.

Тогда Фергус пошел на луг, где играл со своими сверстниками сын короля.

– Нет от вас помощи Ирландии, – сказал ему Фергус. – Что ты играешь тут, когда чужеземцы хотят захватить твою страну?

Он долго уговаривал и стыдил его, пока юноша не бросил мяч и не пошел по Таре, собирая мужей на великое сражение. Тысяча и двадцать воинов, не испросив позволения у верховного короля, двинулись в направлении Белого Берега. Фергус поспешил сообщить Финну о приближении воинства сына верховного короля Ирландии, и все фении поднялись со своих мест, приветствуя юношу.

Финн сказал ему так:

– Не ждали мы тебя, юноша, в дни битвы, когда не поют барды, не звучит музыка и жены не дарят нас своим присутствием.

– Не ради игр пришел я сюда, – ответил ему сын верховного короля.

– Нет у меня обычая позволять не видавшему битв юноше идти в сражение. Не хочу я быть виновным в твоей гибели.

– Клянусь, я буду биться и без твоего позволения.

Фергус спустился к морю, чтобы от имени сына верховного короля вызвать на бой чужеземцев.

– Кто ответит на вызов? – спросил король Всех Земель своих воинов.

– Я, – ответил Клайгех, король Керды.

Он сошел на берег, и с ним три красных отряда. Когда сын верховного короля встал против них, его воины сказали ему:

– Держись, потому что фениям все равно, кто одолеет в битве, – ты или чужеземцы.

Услыхав это, сын верховного короля бросился в самую гущу чужеземных воинов и вскоре перебил всех вождей. Тогда разъяренный Клайгех сам вышел к нему, и они долго бились, пока наконец не взял верх сын верховного короля и не отрубил голову своему врагу.

10. Король Лохланна и его сыновья

День за днем бились фении, и в конце концов Финн сказал Фергусу Сладкогубому так:

– Узнай, Фергус, сколько еще осталось фениев, способных к битве.

Фергус пересчитал воинов.

– У нас остался один отряд фениев, но каждый воин если не справится со ста врагами, тридцатью или девятью, то уж с тремя справится наверняка.

– Если так, то иди к королю Всех Земель и вызывай его на бой.

Фергус спустился к морю, поднялся на корабль и нашел короля Всех Земель на ложе, внимающим игре на арфе.

– Долго ты спишь, король Всех Земель, – сказал Фергус. – Но не буду я стыдить тебя, потому что ты спал в последний раз. Фении ждут тебя на берегу.

– Не думаю, чтобы среди них нашелся воин, достойный меня. Сколько всего осталось фениев?

– Один отряд. А сколько у тебя отрядов?

– Тридцать пришли со мной, и двадцать пали от рук фениев. Но десять отрядов еще остались. А еще у меня есть восемь героев, которые могли бы покорить все земли, окажись они моими врагами. Это я сам, Конмайл, мой сын, и Огармах, дочь короля Греции, с которой никто не сравнится в бою, кроме меня, и Финнахта Зубастый, главный в моем доме, и король Лохланна Кайзел Клумах Украшенный Перьями с тремя сыновьями – Тохой, Форне Широкоплечим и Монгахом Морским.

– Клянусь клятвой моего народа, – сказал король Лохланна, – если кто выйдет прежде меня и моих сыновей биться с фениями, мы вовсе не будем биться.

– Я буду биться один, – сказал Форне, самый младший сын короля Лохланна.

С этими словами он облачился в доспехи и вышел к фениям Ирландии, держа по красному мечу в обеих руках. Многих положил он, и узким стал берег от мертвых тел.

Увидел это Финн, и тяжело стало у него на сердце в предчувствии смерти, поэтому постарался он получше ободрить фениев. А потом поднялся со своего места Фергус Сладкогубый и сказал так:

– Горе вам, фении! Тяжело вам сегодня защищать родную Ирландию! Так и один муж отберет ее у вас, потому что вы похожи не на храброе воинство, а на стаю пугливых птиц, что прячутся под кустом от ястреба. Все вы хотите, чтобы вас защищали Финн, и Ойсин, и Каойлте, а сами вы разве не умеете биться?

– Клянусь, – отозвался Ойсин, – ты сказал правду. Ни один из нас не старается отличиться.

– Ни один не старается отличиться, – согласился с ним Фергус.

Ойсин громко вызвал на бой сына короля Лохланна.

– Выходи, сын Лохланна, я буду биться с тобой.

– Клянусь, недолго тебе осталось жить.

Сошлись они лицом к лицу, и вскоре всем показалось, что сын короля Лохланна одолевает Ойсина.

– Клянусь, бард, – сказал Финн Фергусу Сладкогубому, – напрасно ты послал моего сына против чужеземца. Вставай теперь, хвали его, чтобы взыграла в нем сила.

Фергус спустился на берег и сказал так:

– Ойсин, стыдно фениям смотреть, как ты бьешься сегодня, а ведь смотрят на тебя много гонцов и конюших от дочерей королей и вождей Ирландии.

Приободрился Ойсин и пронзил копьем грудь Форне, сына короля Лохланна, а потом возвратился к отцу и фениям.

Громко кричали чужеземцы, оплакивая Форне. Рассвирепели его братья. Несправедливым показалось им, что он пал от руки фения. И Тоха, средний сын короля Лохланна, сошел на берег, чтобы отомстить ирландцам. Он бросился в самую гущу воинов, разя всех направо и налево, пока они не расступились и он не оказался лицом к лицу с сыном Лугайда. Долго бились два героя. Погнулись у них мечи, сломались копья, и потеряли они свои позолоченные щиты. В конце концов поднатужился сын Лугайда и разбил мечом меч врага, а потом ударил еще раз и рассек надвое его сердце. Довольный и гордый возвратился он к фениям.

Тогда сошел на берег первенец короля Лохланна, Монгах Морской, и с ним поднялись все отряды чужеземцев.

– Остановись, король Всех Земель, – сказал он, – потому что прежде я должен отомстить за моих братьев.

Он встал на берегу, держа в руке цеп с семью железными шарами и пятьюдесятью железными цепями с пятьюдесятью яблоками на каждой цепи и пятьюдесятью смертельными колючками на каждом яблоке. Он бросился в самую гущу фениев, никого не оставляя в живых на своем пути, и великий стыд охватил сына бретонского короля. Он попросил:

– Иди сюда, Фергус Сладкогубый, и восхваляй меня, пока я не начну биться с чужеземцем.

– Мне нетрудно хвалить тебя, – отозвался Фергус.

Два героя сошлись лицом к лицу, и смотрели друг на друга, и говорили гордые слова, а потом Монгах занес над головой руку с цепом, чтобы ударить им сына бретонского короля, но он отпрыгнул в сторону и сам ударил его мечом, отрубив сразу обе руки, а потом ударил еще раз и разрубил его пополам, но когда он падал, одно из его железных яблок попало в рот Фидеху и пробило ему череп, и вышло у него из затылка, и два героя легли на землю ногой к ноге и лицом к лицу.

Потом сошел на берег сам король Лохланна, Кайзел Украшенный Перьями. В руке у него был щит, но не простой, а выкованный кузнецом-фомором, горящий красным пламенем. Даже если его опускали в море, он все равно не переставал гореть. А когда Кайзел надевал его на руку, то никто не мог приблизиться к нему.

Еще никогда не убивали столько фениев в один день, как в тот полдень, когда языки пламени от щита Кайзела дырявили тела воинов-ирландцев и они сгорали, будто высушенный дуб. И никто не мог никому помочь, потому что, коснувшись рукой горящего, нельзя было не загореться самому. Великая беда пришла к фениям.

И Финн сказал:

– Поднимите руки, ирландские фении, и трижды громко назовите того, кто пойдет биться против чужеземца.

Рассмеялся король Лохланна, услыхав, кого прочат ему в соперники, а Друимдерг, внук вождя уладских фениев, уже был рядом с ним и пронзил его смертоносным копьем, которое называли Кродерг, что значит «красная дыра», и которое переходило в их роду от отца к сыну. Не найдя ни одного открытого места на теле короля Лохланна, он бросил копье, целясь ему в открытый рот, потому что он в это время смеялся над фениями. Упал король Лохланна, и его щит упал на него, перестав гореть. Друимдерг отрубил ему голову и долго потом похвалялся своей победой.

11. Путешествие Лабрана

Вновь Фергус Сладкогубый покинул фениев и отправился к Тадгу, сыну Нуады, деду Финна.

Великая печаль завладела Муирне, матерью Финна, и Лабраном Длинноруким, его братом, и всеми, кто прослышал о великой битве Финна. Спросил Тадг свою жену, кто останется в живых из воинов, что бьются на Белом Берегу, и она сказала ему так:

– Горе мне! Даже если бы все мужи, какие живут на земле, вышли против Дайре Донна, короля Всех Земель, то и тогда не выстоять им против него, потому что никто еще не обагрил свой меч его кровью. В ту ночь, когда он родился, кузнец из племени фоморов выковал для него меч и щит и предсказал, что он умрет от своего меча. Дайре Донн отдал щит и меч на хранение королю Земли Честных Мужей, и сейчас они у него.

– Если так, – отозвался Тадг, – ты должна помочь Финну, сыну Кумхала, единственному сыну твоей дочери. Прикажи Лабрану Ламфаде идти к королю и просить у него меч и щит.

– Не требуй от меня поступать против Дайре Донна, который вырос в доме моего отца.

Поговорив еще, они вышли на луг перед домом и, призвав к себе Лабрана, послали его за мечом, обратив в большого орла.

Лабран летел от моря к морю, пока к концу дня не показалась вдали крепость короля Земли Честных Мужей. Тогда он принял человеческий облик и приветствовал короля, который ласково ответил ему и пригласил погостить.

Лабран поблагодарил его и сказал так:

– Позволь просить тебя о вещи, которая нужна мне больше всего на свете. Жена героя-фения отдала мне свою любовь, но я не могу взять ее без поединка. Дай мне на время щит и меч, что ты хранишь в своем замке.

Семь покоев было в доме короля, которые открывались один в другой. На первом этаже покои запирались на один замок, на втором – на два, и последний покой запирался на семь замков. В нем король хранил меч и щит, выкованные кузнецом из племени фоморов. Он вынес их и вручил Лабрану, пожелав ему на прощание удачи.

Лабран Длиннорукий отправился через моря в обратный путь, и, едва занялся день, он уже был в доме своего отца, хотя не мог стоять на ногах от усталости.

– Добрая слава пойдет о тебе, потому что еще никто не путешествовал так быстро.

– Что толку в этом, – вскричал Лабран, – если у меня нет сил отнести меч и щит Финну?

В это мгновение один из слуг Тадга заметил Аэда, сына Аэбинна, который бегал быстрее ветра на равнине, и не было на земле никого быстрее его.

– Ты вовремя пришел, – сказал ему Тадг.

С этими словами он вручил Аэду щит и меч и велел отнести их Финну.

Аэд бежал быстрее оленя и даже быстрее ласточки, и еще не наступил день, когда он предстал перед Финном. В это время Фергус Сладкогубый воодушевлял фениев на великую битву и говорил им так:

– Фении Ирландии, сегодня вы должны биться так, как если бы в одном дне было семь дней, потому что никогда еще героям Ирландии не приходилось совершать такого подвига, какой предстоит вам сегодня.

Поднялись фении Ирландии и тотчас заметили Аэда, сына Аэбинна, который быстро приближался к ним. Финн спросил, с какими вестями он пришел, и Аэд ответил ему так:

– Я прибежал из крепости Тадга, сына Нуады. К тебе он послал меня, чтобы я спросил тебя, почему ты до сих пор не обагрил меч в крови короля Всех Земель.

– Клянусь клятвой моего народа, – сказал Финн, – если я не обагрю мой меч его кровью, то переломаю ему все кости, какие бы доспехи он ни надел.

– Я принес тебе, король фениев, оружие, смертельное для Дайре Донна. Друидской мудростью добыл его для тебя Лабран Длиннорукий.

Аэд вручил Финну щит и меч, и когда Финн развернул плащ, в который они были завернуты, то засверкали они огнем и вздулись смертельными пузырями. Глядели на них фении, и их сердца переполнялись храбростью.

Финн сказал Фергусу Сладкогубому:

– Поднимайся и иди к королю Всех Земель. Зови его на великую битву.

12. Великая битва

Король Всех Земель со своим воинством сошел на берег, и против него вышли все остававшиеся в живых фении. Как крепкие деревья стояли воины друг против друга.

Началась битва. Мечи рассекали кости, слепли и падали мужи, многие матери потеряли в тот день своих сыновей, и многие прекрасные жены потеряли своих мужей.

Закричали в небе птицы, предсказывая многие смерти. Забурлило море, и волны запричитали над убитыми, и звери завыли, и затрещали каменные горы, и затрепетали леса, оплакивая героев, и ветер заплакал, прославляя невиданные подвиги, и земля задрожала, предсказывая многие смерти, и предсмертные вопли героев затмили солнце, и почернели облака. И псы, и вороны, и колдуньи долины, и небесные силы, и волки лесные закричали, завыли, воодушевляя воинов идти друг против друга.

Тогда Конан, сын Морны, вспомнил, какое зло он причинил сынам Байскне, и решил искупить его добрыми делами. Он поднял свой меч и вступил в битву.

Финн всеми силами воодушевлял фениев, а король Всех Земель – чужеземцев.

– Поднимайся, Фергус, – крикнул Финн, – восхвали от меня Конана за добрый ратный труд, чтобы прибавилось в нем храбрости!

Фергус приблизился к тому месту, где Конан, иссушенный воинственным жаром, отдал себя на волю прохладному ветру.

– Видно, ты не забыл, Конан, старой ссоры сыновей Морны с сыновьями Байскне, – сказал ему Фергус, – когда ты был готов умереть, лишь бы причинить зло сыновьям Байскне.

– Из почтения к своему доброму имени, бард, дурное не говори обо мне без причины. Я уже положил много чужеземцев и еще положу, потому что возвращаюсь на поле боя.

– Возвращайся скорее.

После этого Фергус пропел хвалу Конану, и Конан вновь взялся за меч, а Фергус возвратился к Финну.

– Кто бьется лучше всех? – спросил его Финн.

– Дубхан, сын Каса, ирландский герой, – ответил Фергус. – Не промахивается его меч, и никто не уходит от него живым. Трижды девять и восемьдесят воинов пали от него.

Дубхан Донн, правнук короля Туатмумхайна, услышал его и сказал так:

– Клянусь, Фергус, ты говоришь правду. Никто не сравнится в бою с Дубханом, сыном Каса, и пусть я умру, если не превзойду его.

С этими словами он бросился в самую гущу чужеземцев, неся им смерть, словно огонь, поедающий дрок на склоне горы. И сколько раз он прошел берег из конца в конец, столько раз он убил девятью девять чужестранцев.

– А теперь кто бьется лучше всех? – спросил Финн у Фергуса.

– Дубхан Донн, – ответил Фергус. – С тех пор как ему исполнилось семь лет, никто не мог превзойти его и теперь не может.

– Восхвали же его, чтобы взыграла в нем храбрость, – приказал Финн.

– Я восхвалю его, потому что разбегаются от него чужеземцы, как от морской волны.

Фергус спустился с горы на берег и пропел хвалу Дубхану Донну.

– А теперь кто бьется лучше всех? – спросил немного погодя Финн.

– Осгар. Один он сражается с двумястами франками и двумястами мужами Гайрайана и их королем. Они все рубят и колют его щит, но ничего не могут с ним сделать, хотя многие убиты им или ранены.

– А что Каойлте, сын Ронана?

– Он отдыхает, после того как предал красной смерти всех вышедших против него чужеземцев.

– Иди к нему, и пусть он поможет Осгару.

Фергус повиновался.

– Каойлте, – сказал Фергус, – великая опасность грозит Осгару. Встань и помоги ему.

Каойлте так и сделал. Едва он приблизился к тому месту, где бился Осгар, он замахнулся мечом и разрубил надвое первого же чужеземца, который оказался поблизости. Осгар поднял голову и сказал ему так:

– Ты не смел, Каойлте, убивать чужеземца, над которым я занес меч. Позор тебе! Все фении сражаются сейчас с чужеземцами, а ты не можешь найти себе дела, разве что отбивать добычу у других. Клянусь, лучше тебе умереть после этого.

Услыхав это, разозлился Каойлте, красная ярость залила его белое лицо, и он повернулся к чужеземцам, и набросился на них, и от одного его удара упали бездыханными восемьдесят воинов.

– Кто теперь бьется лучше всех? – спросил Финн.

– Увы мне, – ответил Фергус, – не знаю. Верхушки деревьев в самом густом лесу всех западных земель не сходятся так близко, как сошлись теперь два воинства. Щиты их трутся друг о друга, от мечей летят искры, кровь течет, как осенний дождевой поток, и ветер не срывает столько листьев с деревьев, сколько светлых волос и черных волос летает в воздухе. Не узнать сейчас по обличью ни одного воина, разве что по голосу.

Сказав так, Фергус спустился на берег, где кипела битва, и стал славить фениев Ирландии, побуждая их биться еще жарче.

– А теперь кто бьется лучше всех? – спросил Финн у Фергуса.

– Клянусь, первый теперь твой недруг Дайре Донн, король Всех Земель. Тебя он ищет повсюду, и с ним трижды пятьдесят воинов. Но вот напали на них два фения – Кайрелл Воитель и Элхинн из Круахана, и нет никого рядом с Дайре Донном. Ни царапины нет на его теле, зато пали бездыханными от его меча два твоих фения.

Король Всех Земель приблизился к Финну, и рядом с ним не было никого, кроме Аркаллаха Черного Топора, который принес в Ирландию первый топор.

– Клянусь, – сказал Аркаллах, – не быть Финну в битве прежде меня.

Он поднялся со своего места и занес топор над головой короля. Развалилась надвое корона, но даже волос не коснулся топор, соскользнул он с головы короля, и покатились от него на берег огненные шары. Наступила очередь короля Всех Земель. Занес он меч над Аркаллахом и разрубил его надвое.

Тогда сошлись лицом к лицу Финн и король Всех Земель. Увидел король свой щит и свой меч в руках Финна и понял, что близка его смерть. Задрожал он весь, в великом страхе исказилось у него лицо, подогнулись у него колени, помутилось в глазах.

Сошлись двое в великой битве. Два дня не уступали они друг другу в споре за владение землей Ирландии.

Никогда прежде не бывал ранен король Всех Земель, зато теперь слабел час от часу. А Финн сражался без устали. На кусочки развалились щит и меч короля. Отрубил Финн ему левую ногу, а потом поднатужился и снес одним ударом голову. И тотчас сам упал на землю, от ран и усталости не в силах больше стоять на ногах.

В это время Финнахта Зубастый, первый муж в доме короля Всех Земель, подхватил корону и принес ее Конмайлу, сыну короля, и надел ее ему на голову.

– Она принесет тебе удачу, – сказал он.

Еще он вручил Конмайлу оружие его отца, и юноша сошел на берег в поисках Финна, положив по пути пятьдесят фениев. Увидел это Голл Гарбх Грубый, сын короля Альбана, и вступил в бой с Конмайлом. Улучив мгновение, когда Конмайл отвел от себя щит, он ударил его в левый бок, а потом отрубил ему голову.

Финнахта Зубастый подхватил королевскую корону и принес ее Огармах, дочери короля Греции.

– Надень корону, Огармах, ибо предсказано жене владеть Всеми Землями, а тебе нет соперницы.

Она сошла на берег в поисках Финна, и ее увидел Фергус Сладкогубый, который немедля явился к Финну.

– О король фениев, – сказал он, – вспомни о своих победах, вспомни о победе над королем Всех Земель, ибо грозит тебе великая опасность. Огармах, дочь короля Греции, вызывает тебя на бой.

Не успел он это сказать, как приблизилась к ним жена-воительница.

– О Финн, – сказала она, – мало мне чести в тебе после того, как многие короли и вожди пали от рук твоих и твоих фениев, но лучше уж ты, чем никто.

– Ничего у тебя не выйдет, потому что ляжет твоя голова на кровавое ложе так же, как легли головы всех, кто прежде звал меня на бой.

Сошлись они лицом к лицу, словно встали друг на друга полноводная волна Клиодны и стремительная вода Туай, и большая могучая волна Рудрайгхе. Долго Огармах не уступала Финну, однако в конце концов Финн одолел ее, сбросил с ее головы королевскую корону, а потом отрубил ей голову.

Долго еще бились два воинства, и уже никто не стоял на ногах, кроме Гаэла, сына Кримтанна, и вождя из дома короля Всех Земель по имени Финнахта Зубастый. Финнахта сошел на берег и, среди множества мертвых тел отыскав тело короля Всех Земель, отнес его на корабль, а потом сказал:

– Фении Ирландии, много потерь понесли воинства Всех Земель, но вам пришлось хуже. Теперь я возвращусь в Восточные Земли, чтобы всем рассказать об этом.

Услыхал его Финн, лежавший на окровавленной земле в окружении первых из первых фениев.

– Горе мне, что нашел я смерть прежде, чем услышал поносные речи чужеземца. Не будет мне доброй славы, не будет доброй славы фениям Ирландии! Чужеземец живой и невредимый собирается в обратный путь, чтобы всем рассказать о битве на Белом Берегу. Неужели нет никого живого? – возопил он.

– Я живой, – откликнулся Фергус Сладкогубый.

– Что ты видишь на поле боя?

– Горе мне! Как сошлись поутру два воинства, так не сделали ни шагу назад, пока не полегли все воины до последнего. Так и лежат они нога к ноге, губы к губам. Не видно ни травинки, ни песчинки кругом. Все полегли в крови, кроме вождя из дома короля Всех Земель и твоего приемного сына Гаэла, сына Кримтанна.

– Поднимайся и иди к нему.

Фергус пришел к Гаэлу и спросил, не ранен ли он.

– Нет, – ответил ему Гаэл. – Но горе мне, потому что поклялся я, что если отнимут у меня шлем или меч, то не быть мне в живых, а теперь чужеземец собирается плыть обратно, и я не могу догнать его. Помоги мне, Фергус, отнеси меня к морю, и тогда не уйти ему от меня живым.

Фергус поднял Гаэла, отнес его к морю, и Гаэл поплыл к кораблю, на котором его поджидал Финнахта, потому что думал, будто еще одному чужеземцу удалось избежать смерти. Он протянул Гаэлу руку, и Гаэл, ухватив его за запястье, из последних сил утянул его за собой в море. В крепком ненавистном объятии легли они на песчаное дно чистого моря.

13. Плач Кредхе

Вскоре на Белый Берег пришли во множестве жены, и барды, и музыканты, и лекари, пожелавшие исцелить раненых и с почестями похоронить убитых.

Вместе с другими пришла и Кредхе, жена Гаэла. Проливая горькие слезы, искала она возлюбленного мужа, когда увидела журавлиху с двумя журавлятами, а неподалеку следившего за ними лиса. Журавлиха накрыла собой одного птенца, чтобы спасти его от смерти, и лис бросился на другого, но она опередила его, готовая сама расстаться с жизнью, но не дать своих детей на съедение хитрому зверю. Поглядела на них Кредхе и сказала так:

– Не диво, что люблю я своего пригожего мужа, не диво, что птица заботится о своем гнезде.

А потом услыхала Кредхе оленя, кричавшего по оленихе. Девять лет они жили вместе в лесу в Фид Лейс, пока Финн не убил олениху, и девятнадцать дней олень не брал в рот ни травинки, оплакивая подругу.

– Не стыдно мне умереть от горя, если олень умирает вслед за оленихой.

Встретив Фергуса Сладкогубого, она спросила его:

– Не знаешь ли ты, живой или мертвый мой муж?

– Знаю, – ответил ей Фергус. – Вместе с последним чужеземцем из воинства короля Всех Земель он лежит на морском дне.

В это мгновение волны вынесли Гаэла на берег, и жены и мужи, искавшие его, подняли его тело и понесли на южный конец Белого Берега. Пришла Кредхе и оплакала возлюбленного мужа:

– Море вопит, о, громко вопит-причитает море над Мысом Двух Бурь, над утонувшим героем, что пришел с Озера Двух Псов, и теперь волны кричат о нем берегу.

Сладкоголосая журавлиха, о сладкоголосая журавлиха с болот, что на краю Земли Двух Сильных Мужей, не спасла ты птенцов, не спасла птенцов от двухцветного дикого пса.

Горько плачет, горько плачет-рыдает дрозд на Любезной Горе, горько плачет черный дрозд в Лейтер Лаэг.

Горько рыдает, о, горько рыдает-кричит олень в Двухсветной Земле, умерла олениха в Фруим Кайленн, и могучий олень плачет над ней.

Горе, о, горе мне, умер герой, сын жены из Леса Двух Чащ, лежит предо мной на травяном ложе.

Горе, о, горе мне, Гаэл умер, волны омыли его белое тело, от его красоты я теряю разум.

Жалобно плачут, о, жалобно плачут прибрежные волны, к ним ушел мой Гаэл, красивый Гаэл, горе мне, ушел к ним.

В горе бьются о камень, о, бьются о камень северные волны, разбиваются о камни, крича о Гаэле.

В горе бьются, о, в горе на севере бьются море и берег, поблекла моя красота, и близок конец моей жизни.

Печально поют, о, печально поют волны Тулха Лейс, никого у меня не осталось. Утонул сын Кримтанна, и никого не любить мне отныне. Много славных мужей пало от его руки, а его щит молчал в сражении.

Потом Кредхе легла рядом с Гаэлом и умерла от горя. Их похоронили в одной могиле, и Каойлте водрузил сверху камень.

Когда закончилась великая битва на Белом Берегу, которая продолжалась одну тысячу и один день, то на земле осталось множество разбитых щитов и мечей, и множество мертвых тел осталось лежать там.

Слава покинула воинство Всех Земель, и с тех пор славными зовут фениев Ирландии. Они взяли себе корабли со всем золотом и серебром и стали еще пуще беречь Ирландию от фоморов и от всех прочих, желавших завладеть ею.

С тех пор были фении сильнее всех и ни разу никому не уступили вплоть до последней несчастливой битвы в Габхре.

Охота и колдовство

1. Донн, сын Мидира

Однажды фении охотились на острове Ториг к северу от Ирландии и подняли быструю и прекрасную олениху, которая помчалась к морю от Финна и шестерых его мужей и, приведя их в Слиав Набан, опустила голову и ушла сквозь землю, так что сколько ее ни искали, так и не нашли.

Неожиданно повалил густой снег и наклонил верхушки деревьев, словно это были плакучие ивы, и храбрость и сила покинули фениев. Тогда Финн спросил Каойлте:

– Есть ли здесь дом, в котором мы могли бы укрыться от непогоды?

Каойлте поскакал на поиски, и едва объехал гору с юга, как увидел празднично освещенный дом, в котором чего только не было. Он долго стоял в раздумье около двери, зная, что это дом сидов, и не решаясь перешагнуть порог, а потом все же вошел и уселся в сверкающее кресло посреди залы. Оглядевшись, он увидел по одну сторону от себя восемь и двадцать воинов в доспехах и рядом с каждым пригожую жену, а по другую сторону – шесть юных светловолосых девиц в потрепанных одеждах.

Посреди залы сидела в кресле еще одна девица, которая играла на арфе и пела. Каждый раз, когда она останавливалась, один из воинов подавал ей рог, и она отпивала из него, а потом отдавала его обратно, и все весело смеялись.

Девица заговорила с Каойлте:

– Каойлте, жизнь моя, позволь нам служить тебе.

– Нет, – ответил ей Каойлте, – потому что муж храбрее меня, Финн, сын Кумхала, хочет отужинать здесь сегодня.

– Поднимайся, Каойлте, и иди за Финном, – велел ему хозяин дома, – потому что никому Финн не отказывает в гостеприимстве, и мы ему не откажем.

Каойлте возвратился к Финну, и Финн попенял ему за то, что его долго не было.

– С тех пор как я взял в руки меч, – сказал он, – не знал я такой непогоды.

Фении, как были, в доспехах и с мечами, поскакали к освещенному дому. Войдя в него, они сели с краю, но к ним подошла светловолосая девица и усадила их посреди залы на сверкающую скамью, а потом им принесли самой свежей еды и самых старых вин.

Утолив первый голод и жажду, Финн спросил:

– Кому из вас я могу задать вопрос?

– Спрашивай любого, – ответил ему высокий муж, который сидел рядом с ним.

– Кто вы такие? И как могло случиться, что я ни разу не слышал о стольких воинах Ирландии?

– Восемь и двадцать воинов, которых ты видишь перед собой, мои братья, сыновья моих отца с матерью, а отец наш – Мидир Светловолосый, мать же – прекрасная Фионхайм, дочь короля сидов из Монаида, что на востоке. Когда все племя сидов собралось и выбрало королем Бодба Деарга, сына Дагды, то он немедленно потребовал заложников от меня и моих братьев, а мы отказались дать их ему. Бодб Деарг сказал тогда нашему отцу: «Или выгони своих сыновей, или мы обрушим на тебя твой дом». Пришлось мне с братьями уйти от отца, и мы обошли всю Ирландию, пока не отыскали это укромное место. Зовут меня Донн, сын Мидира. У каждого из нас было по тысяче воинов, но теперь никого не осталось.

– Почему никого не осталось? – спросил Финн.

– Трижды в год приходят сиды и вызывают нас на битву.

– Чью могилу мы видели неподалеку?

– Могилу Дайангалаха, колдуна сидов. Самая их большая потеря за все время, – сказал Донн. – Я убил его.

– А еще что они потеряли?

– Один раз мы отбили у них все богатства и сокровища, все рога и чаши из золота.

– А еще что?

– Мы отбили у них Фетнайд, дочь Феклаха, лучше которой никто не играет на арфе. Завтра придут сиды, а у нас не осталось ни одного воина. Нам против них не выстоять, поэтому мы послали к тебе девицу в обличье оленихи. Вон она умывается, та, что в зеленом платье. А в той части дома, что теперь стоит пустой, жили наши воины, убитые сидами.

Вечером фении ели, пили и внимали арфе, а утром, едва они поднялись, к Финну пришел Донн, сын Мидира, и сказал так:

– Пойдем со мной на луг, где мы бьемся каждый год с сидами.

На лугу Финн увидел множество могил и надгробных камней.

– Кто из сидов приходит биться с вами? – спросил Финн.

– Бодб Деарг с семью сыновьями, – ответил ему Донн, – и Энгус Ог, сын Дагды, с семью сыновьями, и Финнбхарр из Кнок Меди с семнадцатью сыновьями, и Лир из Сид Фионнахайд с двадцатью семью сыновьями и сыновьями своих сыновей, и Тадг, сын Нуады, с прекрасной горы Алмхуин, и Донн с Острова, и Донн из Вата, и два Гласа из Острайге, и Добхран Дубтайре с Горы Лиамайн, и Аэд с острова Рахрайнн на севере, и Фери, и Айллинн, и Лир, и Финнле, сыновья Эогобала, из Мунстера, и Киан, и Кобан, и Конн, три сына короля Сид Монайд в Альбане, и Аэд Минбреак из Эас Руадх с семью сыновьями, и дети великой королевы Морриган, ее шесть и двадцать жен-воительниц, и два Луата из Маг Лифе, и Дерг, и Дрекан из Бейнн Эдайр на востоке, и сам Бодб Деарг со своими десятью сто и десятью двадцать и десятью воинами. Великие вожди из племени богини Дану приходят биться с нами и разрушать наш дом.

Финн возвратился к фениям и обо всем им рассказал.

– Воины, сыновья Мидира в большой беде, да и мы в опасности тут. Придется нам поднапрячь свои силы, а иначе не видеть нам больше фениев.

– Славный Финн, – ответили ему воины, – разве ты видишь страх на наших лицах, что говоришь так?

– Клянусь, случись мне обойти все земли с одними вами, и то не боялся бы я никаких врагов.

Финн вернулся к Донну.

– Славный Донн, днем или ночью приходят сюда сиды?

– Приходят, когда наступает ночь, чтобы побольше навредить нам.

Дождавшись вечера, Финн сказал:

– Пусть кто-нибудь сторожит сегодня, чтобы сиды не застали нас врасплох.

Вскоре дозорный увидел пять отрядов сидов, которые подошли к дому, и, прибежав к Финну, крикнул:

– Сиды здесь! Они стоят вокруг могилы друида!

Финн призвал к себе фениев.

– Пять вождей с красными копьями вызывают нас на бой. Придется нам постараться. Сделаем так. Пусть отряд из сынов Мидира начнет сражение, а вы вскоре присоединитесь к ним, чтобы они не погибли и нас не обвинили в предательстве. Я и Каойлте старше остальных, и мы доведем сражение до конца.

С вечера до утра бились два воинства, и сиды потеряли не меньше десятью ста и десятью двадцати и десяти воинов. Тогда сошлись на совет Бодб Деарг, и Мидир, и Файоннбхар и решили спросить Лира из Сид Фионнахайд как самого старшего, что им делать.

И Лир сказал им так:

– Пусть каждый унесет отсюда своих друзей и родичей, сыновей и братьев, а тех, кто останется, загородим с одной стороны огненной стеной, а с другой – стеной из воды.

Целая гора из камней выросла на том месте, где стояли сиды, и они ушли, унося своих родичей, никого не оставив воронам.

А Финн и остальные возвратились в дом раненые и усталые.

Целый год они оставались в доме сыновей Мидира, и три раза приходили сиды, и три раза вызывали на бой сыновей Мидира.

В одном из сражений погиб Конн, сын Мидира, а израненные фении от нестерпимой боли подкладывали под одежду ореховые палочки, чтобы не прикасалась она к телу, и лежали они, не вставая, на ложе, и двое из них были при смерти. Финн, Каойлте и сын Лугайда вышли на луг, и Каойлте сказал так:

– Не к добру мы пришли сюда, если придется нам оставить тут двоих из нас.

– Как посмотрим мы в глаза фениям, если возвратимся без них? – спросил сын Лугайда.

– Если кто и оставит их тут, то не я, – ответил Финн. В это время к ним приблизился Донн, сын Мидира.

– Славный Донн, – спросил его Финн, – не знаешь ли ты лекаря, который мог бы исцелить моих воинов?

– Только один лекарь может помочь им, тот лекарь, который приходит сюда с сидами. Он всех исцеляет за девять дней.

– Как нам его заполучить, если он друг наших врагов?

– Каждое утро на рассвете, пока не высохла роса, он выходит собирать травы.

– Найди кого-нибудь, кто знает лекаря. И я приведу его сюда живым или мертвым, – пообещал Каойлте.

Аэд и Фланн, два сына Мидира, поднялись со своих мест.

– Пойдем с нами, Каойлте, – сказали они и вышли на росистый луг. Там они увидели крепкого юношу в доспехах и в плаще из шерсти семи овец из Страны Обетованной, в полах которого у него лежало много всяких лечебных трав.

– Кто этот юноша? – спросил Каойлте.

– Лекарь, – ответил Аэд. – Смотри теперь в оба глаза, чтобы он не сбежал от нас.

Они бросились к нему, и Каойлте схватил юношу за плечи и, спрятавшись за густым туманом, унес его в Лейнстер, где в это время были многие фении.

Когда они были на небольшой горе над крепостью, то невдалеке показались четыре юных воина в алых плащах и с мечами с золотыми рукоятями и с ними четыре добрые гончие. Юноши не могли их видеть из-за тумана, зато Каойлте разглядел двух своих сыновей Коллу и Фаолана и еще двух юных фениев, говоривших о том, что уже год нет с ними Финна, сына Кумхала.

– Что же делать фениям Ирландии без вождя?

– Нечего делать, как идти в Тару и выбирать другого вождя.

Горько им было говорить так, и еще горше было Каойлте их слушать.

Не тратя даром время, Каойлте и сыновья Мидира возвратились к Озеру Двух Птиц в Слиав Набан.

Финн и Донн приветливо поздоровались с лекарем Луибре и повели его к раненым.

– Эти воины – мои братья, – сказал Донн. – Ты можешь их исцелить?

– Могу, если ты щедро вознаградишь меня.

– Я вознагражу тебя, – ответил ему Каойлте, – только скажи, долго ты будешь их лечить?

– Девять дней.

– Щедрым будет вознаграждение, потому что я сохраню тебе жизнь. Но если ты не исцелишь их, – пригрозил Каойлте, – я своей рукой отрублю тебе голову.

Однако лекарь не обманул его, и через девять дней воины были здоровее прежнего.

Долго ли, коротко ли, верховный король позвал фениев в Тару на пир. Много было там мужей и жен, юношей и героев, и музыкантов. И Голл, сын Морны, сидел рядом с королем на том пиру.

– Фении Ирландии, пришла к вам великая беда, – сказал король. – Нет с вами вашего вождя Финна, сына Кумхала.

– Великая беда, – поддакнул ему Голл.

– После гибели Луга, сына Этне, еще не случалось такой беды, – сказал король.

– Король, что ты велишь делать фениям? – спросил его Голл.

– Пусть ищут по всей Ирландии, пока не убедятся, что Финн сгинул навеки.

– Три года я не займу место Финна, – сказал Голл.

Айлбе Веснушчатый спросил короля:

– Что делать семнадцати королевам из дома Финна?

– Пусть каждой дадут по тайному солнечному дому и столько жен, сколько они пожелают, и припасов на месяц с четвертью и год, а там будет видно.

Король встал, поднял рог и сказал:

– Славно было бы, если бы кто-нибудь из мужей принес нам весть о Финне, живущем в укромном доме или в реке, у сидов Ирландии или Альбана.

Тогда поднялся со своего места Бернгал, владелец коров из Слиав Фуад, и сказал так:

– В тот день, когда Финн погнался за оленихой, и с ним пять фениев, он отдал мне свое копье со сверкающим наконечником и ошейник и приказал беречь их, пока он не возвратится на то же место.

Бернгал показал копье и ошейник королю и Голлу.

– Великая беда для фениев Ирландии, – печально молвил король, – остаться без их владельца.

– Беда, – согласился Бернгал. – С Финном были Бран и Скеолан, а еще Бреак, и Линбхе, и Каойлте, и Конуалл, и Комре с сыном Лугайда.

Верховный король призвал к себе Фергуса Сладкогубого и спросил его:

– Ты знаешь, сколько времени нет Финна с фениями?

– Знаю, – ответил Фергус. – Один месяц с четвертью и год. Горе фениям, которые остались без него и других вождей.

– Я не верю, что отыщутся шесть первых из первых героев Ирландии и Альбана.

Король призвал к себе друида Китруадха.

– Много богатств получил ты из рук Финна. Скажи, жив он или убит?

– Жив, – ответил Китруадх. – Однако не могу я сказать, где он, потому что ему это не понравится.

Обрадовались фении, потому что еще ни разу не ошибся Китруадх в своих предсказаниях.

Что же до Финна, то он оставался в Доме Двух Птиц, пока не взял у сидов заложников для Донна, сына Мидира. И в последний день праздника в Таре он возвратился к фениям.

С тех пор фении Ирландии дружили с людьми, жившими на земле, не больше, чем с детьми богини Дану.

2. Красная Жена

Однажды туманным утром, когда фении были в Алмхуине и скучали в безделье, Финн, испугавшись, как бы они не разленились, сказал:

– Поднимайтесь все. Мы едем на охоту в Глеанн-на-Смойл.

Фении возразили было, что для охоты слишком густой туман, но с Финном спорить было без пользы, как он приказывал, так все делали. Пришлось фениям подниматься, облачаться и скакать в Глеанн-на-Смойл. На их счастье, туман быстро рассеялся и выглянуло солнце.

На опушке леса они увидели невиданного зверя, который приближался к ним быстрее ветра, и бежавшую за ним по пятам Красную Жену. У зверя были тонкие лапы, голова как у вепря, с длинными рогами, но в остальном он походил на оленя, и на обоих боках у него сияло по луне.

Остановился Финн.

– Фении Ирландии, – спросил он, – видели вы раньше такого зверя?

– Нет, – ответили ему фении. – Надо пустить за ним гончих.

– Подождите, пока я поговорю с Красной Женой, но не теряйте его из виду.

Фении хотели, чтобы зверь бежал за ними следом, но у них ничего не вышло, потому что он легко догнал их и исчез с глаз.

Когда Красная Жена приблизилась к фениям, Финн спросил ее, как называется зверь, за которым она бежит.

– Не знаю, – ответила она, – хотя я бегу за ним уже месяц от самого Лох-Деарг и ни разу не упустила. Две луны у него на боках освещают нам путь ночью. Я должна бежать за ним, пока он не упадет, или я умру, и умрут три моих сына, а храбрее их нет никого на земле.

– Если ты не против, мы загоним его для тебя, – сказал Финн.

– Нет, – возразила жена, – и не пытайся. Уж на что я скора – и то не могу за ним поспеть.

– Мы должны узнать, кто он такой.

– Если ты или твои воины будут мне мешать, я свяжу вас.

– Не слишком ли ты быстра на язык? Тебе известно, что я Финн, сын Кумхала, а четырежды двадцать воинов со мной – фении, которых еще никто не одолел в битве.

– Что мне до тебя и твоих воинов? Будь тут мои сыновья, они бы одолели тебя вместе с ними.

– Воистину, сегодня плохой день, если жена смеет угрожать мне и моим фениям!

Он дунул в рог и крикнул воинам:

– Все следом за зверем!

Едва Финн это крикнул, как жена обернулась дождевым червем и поползла на него. И она убила бы его, если бы не Бран, который вцепился зубами в червя и встряхнул его, а потом обернул его вокруг себя и раздавил бы, но Финн удержал его и сам приставил острый нож к горлу ползучей гадины.

– Опусти руку, – проговорил червь, – и не будет на тебе проклятия одинокой жены.

– Думается мне, – сказал Финн, – что ты не оставила бы меня в живых, если б у тебя хватило сил. Убирайся с моих глаз и не попадайся мне больше!

Красная Жена вновь стала женой и понуро поплелась в лес.

Фении в это время гнали зверя, и Финн не знал, как далеко они успели ускакать, но помчался следом за ними, полагаясь на нюх Брана. Наступил вечер, когда он догнал своих воинов, которые все еще преследовали зверя. Потом наступила ночь, но две луны на боках зверя освещали фениям путь, и они гнали его, не останавливаясь ни на мгновение, пока не увидели, что зверь истекает кровью. Вскоре они были в крови с головы до ног, но продолжали гнать зверя, который на рассвете повернул к горе Кнокна-Ри.

У подножия горы он и вновь увидали Красную Жену.

– Ты не догнал его, – сказала она Финну.

– Не догнал. Но я знаю, куда он скрылся.

Неожиданно в руках Красной Жены появилась ореховая ветка. Она коснулась ею горы, и перед Финном распахнулась широкая дверь, из которой до него донеслась музыка.

– Идем, – Красная Жена позвала Финна, – я покажу тебе невиданного зверя.

– Наши одежды в грязи. Негоже нам в таком виде входить в дом. – Красная Жена дунула в рог, и тотчас явились к ней десять юношей.

– Несите воду, и четырежды двадцать одежд, и особые одежды да корону из сверкающих каменьев для Финна, сына Кумхала.

Юноши удалились, но минуты не прошло, как они появились вновь с водой и одеждами для фениев.

Когда фении вымылись и облачились в чистые одежды, Красная Жена привела их в просторную залу, где со стен светили солнца и луны, а потом привела их в еще более просторную залу, подобную которой им не приходилось видеть, и в золотом кресле в золотых с зеленым одеждах сидел там король, а вокруг него сидели вожди, и игравшие на арфах музыканты были в одеждах всех цветов радуги. Посреди стоял стол, уставленный яствами, какие только есть на земле и в воде.

Король встал, приветливо поздоровался с Финном и с фениями и пригласил их к столу. Они стали есть-пить и долго не могли утолить голод и жажду.

Но стоило им насытиться, как поднялась со своего места Красная Жена и сказала так:

– Король Горы, позволь Финну и фениям взглянуть на невиданного зверя, ибо они долго гнались за ним и он привел их сюда.

Король стукнул ладонью по золотому креслу и позади него отворилась дверь, из которой вышел зверь и стал против него. И зверь сказал:

– Мне пора домой. Никто на всей земле не сравнится со мной в быстроте, и море мне не помеха. Если кто хочет помериться со мной в беге, пусть поторопится, потому что я ухожу.

Быстрее ветра зверь покинул залу, и все мужи последовали за ним. Очень скоро Финн и фении опередили остальных и возглавили охоту.

В полдень Бран заставил зверя повернуть, а потом еще раз заставил его повернуть, и он закричал, потому что силы стали покидать его. Солнце начало клониться к закату, когда зверь упал и умер, и Бран стоял над ним.

Подъехали Финн и фении и увидели высокого мужа, распростертого на земле. Тотчас появилась Красная Жена.

– Верховный король фениев, – сказала она, – ты убил короля фирболгов, и много несчастий принесут тебе и твоему народу его подданные, когда тебя, Финн, уже не будет на земле. А я теперь иду в Страну Юных и приглашаю тебя со мной, если ты не против.

– Благодарю тебя, – ответил ей Финн, – но мы не оставим свою страну, даже если нам предложат вместо нее всю землю со Страной Юных в придачу.

– Но не возвращаться же тебе домой без добычи.

– В Глеанн-на-Смойл мы поднимем оленя.

– Около вон того дерева я вижу отличного оленя и сама подниму его для тебя.

Красная Жена громко крикнула, и олень бросился наутек, а Финн и фении помчались за ним и ни разу не остановились до самого Глеанн-на-Смойл, но оленя так и не догнали.

Вновь приблизилась к ним Красная Жена и сказала Финну:

– Ты, верно, устал, гоняясь за оленем. Отзови своих собак. Пусть моя малышка возьмет его.

Финн дунул в рожок, который висел у него на боку, и его собаки тотчас возвратились. Тогда в руках Красной Жены невесть откуда появилась белая, как снег в горах, собачонка, которую она опустила на землю. Вскоре, догнав и убив оленя, она прибежала обратно и шмыгнула хозяйке под плащ. Велико было изумление Финна, но не успел он ничего сказать, потому что Красная Жена исчезла. Зная, что олень заколдованный, Финн не стал забирать его, и в ту ночь усталые фении вернулись в Алмхуин без добычи.

3. Свиньи Энгуса

Однажды Энгус Ог, сын Дагды, устроил в Бруг-на-Бойнн пир в честь Финна и фениев Гаэла. Десятью сто явилось их на пир в зеленых одеждах и малиновых плащах, тогда как воины из дома Энгуса Ога были в красных одеждах.

Финн сидел рядом с Энгусом, и давно уже два таких героя не сидели рядом на пиру. Кто был там, тот видел, как золотые чаши переходили из рук в руки.

Громко сказал Энгус, чтобы все слышали его:

– Разве не лучше веселиться на пиру, чем охотиться в горах и лесах?

Гнев исказил лицо Финна.

– Что за жизнь без охоты, без гончих, без коней, без криков воинов?

– Ну что ты, Финн! Ведь ты называешь доброй охоту, если все твои собаки загоняют одну свинью.

– Ни у тебя, ни у других сидов не найдется свиньи, которую не загнали бы Бран и Скеолан.

– Я дам тебе свинью. Она уйдет от твоих собак и сама загонит их.

Тут вошел в залу управитель дома Энгуса Ога и громко крикнул:

– Много уже выпито вина, и пора спать гостям и хозяевам.

Но Финн приказал фениям:

– Ищите своих коней. Мы не останемся здесь, потому что мало нас среди многих сидов.

И фении поскакали в Слиав Фуад.

Целый год после этого сиды похвалялись своей силой и храбростью, а фении думали, как им обойти сидов в охоте. В конце года Энгус послал гонцов к Финну, с превеликим почтением приглашая его к себе, если Финн готов держать слово. Финн ответил, что готов держать слово, и фении отправились в путь, взяв с собой своих собак: Финн – Брана и Скеолана, Каойлте – Адхнуалла, Ойсин – Аблаха, веселый Бран Беаг – Лонна, Диармайд – Эахтаха, Осгар – Мак-ан-Труима, Фаолан – Гаррайда и голодный Конан – Рит Фада Длинный Прыжок.

Вскоре они увидели впереди стадо свиней, и каждая свинья в этом стаде была не меньше оленя. Впереди бежал черный, как уголь в кузнице, вепрь, и щетина у него на голове была похожа на терновую рощу.

Каойлте спустил Адхнуалла, и он убил первую свинью. Потом Финн спустил с поводка Брана, и свиньи бросились от него врассыпную, но он все же догнал одного борова и убил его.

И Энгус сказал:

– Ох, Бран из рода светловолосого Фергуса, зачем ты убил моего сына?

Услыхав это, Бран еще крепче вцепился зубами в борова, словно это был не боров, а враг на поле битвы, и не отпустил его, пока не подоспели фении.

Большая была охота в Слиав Куа и Слиав Крот, от Маг Кобха до Круахана и от Фионнабрайка до Финниаса. К вечеру от стада остался только один целый и невредимый боров, а сто и десять расстались с жизнью. Многих недосчитался Энгус в тот вечер, но и Финн недосчитался ста фениев, не говоря о слугах и собаках.

– Надо пойти в Бруг-на-Бойнн и отомстить, – сказал Ойсин.

– Неразумный совет, – не согласился с ним Финн. – Если мы бросим тут без присмотра свиней и боровов, они вновь оживут. Надо их сжечь и пепел выбросить в море.

Семь отрядов фениев развели семь костров по одному на каждый отряд, но ни одного борова и ни одну свинью они, как ни старались, не смогли сжечь. Тогда Бран, которому не было равных в знаниях и сообразительности, убежал ненадолго и возвратился, таща за собой три дерева из неведомого леса. Как свечки загорелись деревья, и фении быстро сожгли убитое стадо, а потом выбросили пепел в море.

Ойсин опять сказал:

– Пора идти в Бруг-на-Бойнн, чтобы отомстить за убитых.

Фении выступили в поход, и грохот их шагов был слышен всем на земле и на небесах.

Энгус послал гонца к Финну, обещая исполнить все, что он хочет, лишь бы Финн со своими фениями не губил сидов.

– Ничего мне от тебя не надо, Энгус, – ответил ему Финн, – пока хоть в одном твоем доме на севере или на востоке есть несожженный покой.

Но Энгус сказал:

– Ты печалишься о гибели своих воинов, Финн, отец Ойсина, а я потерял славного сына. Черный боров был не простой боров, это был мой сын. И с ним были сын короля Узкого Моря и сын короля Моря Чаек, и сын Илбрека, сына Мананнана, и еще семью двадцать пригожих королевских сыновей. Горе тебе, отважный Бран из рода Фергуса тридцати лесов и полей, что не сделал ты ничего достойного хвалы до того, как убил своего названого брата, потому что отныне не видать тебе и не загнать ни одного оленя.

Разгневался Финн.

– Коли так, Энгус, не останется у тебя ни одного несожженного покоя ни на востоке, ни на западе.

– Коли так, Финн, будут вырастать перед тобой деревья и ложиться перед тобой камни, едва ты захочешь сразиться с кем-нибудь.

Мудрый Ойсин послушал-послушал их и сказал так:

– Лучше вам договориться между собой и жить в дружбе, воздав друг другу по заслугам.

На том и порешили. Заключив мир, Энгус взял на воспитание сына Финна, а Финн взял на воспитание сына Энгуса.

Но не всегда Энгус держал свое слово.

Диармайд

1. Дочь подводного короля

Однажды зимой, когда шел снег и усталые фении, возвратившись с охоты, легли спать, они услыхали легкий стук в дверь и увидели, как в дом вошла уродливая старуха с волосами до пят. Она сразу направилась к ложу Финна и попросила позволения лечь с ним рядом. Финн посмотрел на нее и отказал ей. Заплакала старуха и пошла к Ойсину. Его она тоже попросила укрыть ее от холода, но и он, посмотрев на нее, ей отказал. Опять заплакала старуха и пошла к Диармайду.

– Укрой меня от холода, – попросила она.

Диармайд посмотрел на нее и сказал:

– Ты старая и уродливая, и волосы у тебя до пят. Но так и быть, я укрою тебя от холода.

Старуха не заставила просить себя дважды.

– Ох, Диармайд, – сказала она, – семь лет брожу я по морям-океанам и ни разу за семь лет не спала ночью в тепле. Отнеси меня к очагу.

Диармайд отнес старуху к очагу, и все фении, которые сидели вокруг, тотчас разбежались, чтобы не видеть ее. Посидела-посидела старуха, а потом попросила:

– Согрей меня своим телом.

– Ты слишком многого хочешь. Сначала позволь тебе лечь рядом, потом отнеси тебя к очагу, потом согрей своим телом. Что ж, так и быть, согрею.

Когда старуха легла рядом, Диармайд постарался отодвинуться подальше, но когда он из любопытства глянул на нее, то увидел рядом с собой спавшую глубоким сном самую прекрасную из прекраснейших жен.

Он позвал фениев.

– Смотрите! – сказал он. – Нет ее прекраснее на всей земле.

– Ты прав, – согласились с ним фении.

Диармайд вновь укрыл ее, постаравшись не разбудить.

Долго ли, коротко ли, она проснулась и спросила:

– Ты спишь, Диармайд?

– Нет.

– Где бы ты построил красивый дом, равного которому еще никто на земле не видел?

– На горе, будь на то моя воля, – ответил ей Диармайд и заснул.

Наутро прискакали еще два фения и рассказали, что стоит на горе дом, которого там никогда не было.

– Поднимайся, Диармайд, – молвила прекрасная жена, – хватит спать. Иди в свой дом и осмотри его.

Диармайд выглянул наружу и, увидев просторный дом, сказал:

– Я пойду, если ты пойдешь со мной.

– Пойду, если ты обещаешь не повторить трижды, какой я была прежде.

– Да я ни разу не скажу.

В доме их уже ждали слуги и накрытый стол, на котором тотчас появлялось все, чего бы они ни пожелали. Три дня Диармайд не покидал дом, и на третий вечер жена сказала ему:

– Ты печалишься, Диармайд, потому что давно не видел фениев.

– Я не печалюсь, – ответил ей Диармайд.

– Иди к ним. Твоя еда и твое вино не станут хуже, если немного подождут тебя.

– А кто присмотрит за моей гончей с тремя щенками?

– Ничего с ними не случится.

Диармайд отправился к фениям, и они встретили его радостными криками. Но, как ни любили фении Диармайда, все же они завидовали ему, потому что у него был просторный дом и любовь отвергнутой ими жены.

Жена же, проводив Диармайда, еще стояла возле дома, когда увидала подходившего к ней Финна, сына Кумхала. Она приветливо поздоровалась с ним.

– Королева, ты гневаешься на меня? – спросил Финн.

– Нет, – ответила прекрасная жена. – Пойдем в дом, и я подам тебе старого вина.

– Я пойду, если ты исполнишь мою просьбу.

– Чего ты хочешь?

– Щенка от любимой гончей Диармайда.

– Бери любого.

Финн взял приглянувшегося ему щенка и ушел, унося его с собой.

Когда Диармайд вернулся, гончая ждала его у порога. Она стала громко лаять, и Диармайд отправился взглянуть на щенков. Одного как не бывало.

Разгневался Диармайд и крикнул жене:

– Если бы ты помнила, какой была, когда я пустил тебя к себе на ложе, ты бы не отдала щенка.

– Ты не должен так говорить.

Диармайд попросил прощения у жены, и жена попросила у него прощения, и они провели ночь вместе в новом доме. А наутро Диармайд вновь ушел к фениям. Жена еще оставалась возле дома, когда увидала, что к ней идет Ойсин.

Она приветливо поздоровалась с ним и пригласила его в дом, а он попросил прежде исполнить его просьбу. Так же как Финн, он попросил у нее одного щенка.

Жена дала ему щенка, и он ушел, а вечером гончая вновь встретила Диармайда у порога. Два раза она пролаяла, и Диармайд понял, что нет еще одного щенка. Тогда он сказал гончей, чтобы слышала жена:

– Если бы она помнила, какой была, когда я пустил ее к себе на ложе, она бы не отдала щенка.

Наутро он вновь ушел к фениям, а к прекрасной жене пришел Каойлте, который отказался пить ее вино, пока она не даст ему щенка.

Возвратился Диармайд, и трижды пролаяла его гончая, да так горько, как ему еще не приходилось слышать. Разгневался Диармайд и сказал в третий раз:

– Если бы ты помнила, какой была, когда я пустил тебя к себе на ложе, ты не отдала бы щенка.

– Ох, Диармайд, не надо было тебе так говорить.

Диармайд попросил у нее прощения и хотел было войти в дом, как дом и жена исчезли, и ему пришлось провести ночь на голой земле. Печальный поднялся утром с земли Диармайд и решил обыскать всю землю, но найти прекрасную жену.

Шел он по пустынным долинам и вдруг увидел прямо перед собой свою мертвую гончую. Поднял он ее себе на плечи и понес. Долго ли, коротко ли, повстречался ему пастух, и Диармайд спросил его, не видел ли он где жены.

– Вчера рано утром я видел одну жену.

– Куда она шла?

– В сторону моря, – ответил пастух.

Диармайд пошел к морю. Недалеко от берега он увидел корабль и, опершись на копье, легко перепрыгнул на него. Корабль плыл себе и плыл, пока не пристал к какому-то берегу. Диармайд сошел с него, лег на склоне горы и заснул, а когда проснулся, никакого корабля и в помине не было.

– Горе мне! – вскричал Диармайд. – Неужели я не найду дорогу отсюда?

Однако вскоре в море показалась ладья с мужем на веслах. Диармайд вошел в нее и не забыл о своей гончей. Долго плыла ладья через море, потом вдоль берега, и когда Диармайд покинул ее, то вокруг него было одно ровное поле. Шел он, шел и увидел у себя под ногами каплю крови. Поднял ее Диармайд и спрятал в тряпицу.

– Это кровь моей гончей, – сказал он.

Чуть погодя он заметил еще одну каплю крови, потом третью, и все три он спрятал в тряпицу. А потом он увидел жену, которая, как безумная, резала тростник.

Он подошел к ней и попросил:

– Расскажи, что нового в твоей стране.

– Не могу, пока не нарежу тростник.

– А ты режь и рассказывай.

– Я тороплюсь.

– Как называется твоя страна?

– Подводная Страна.

– Зачем же тебе тростник? – продолжал расспрашивать Диармайд.

– Дочь нашего короля пропадала, заколдованная, семь лет, а теперь она вернулась, но тяжело заболела. Много лекарей призвал к ней король, а она все болеет и просит тростниковую циновку вместо королевского ложа.

– Ты покажешь мне, где живет королевская дочь?

– Покажу. Полезай в вязанку, и я отнесу тебя к ней на спине.

– Ну нет.

Однако жена не стала его слушать и сделала, как сказала. В покое королевской дочери она сбросила вязанку на пол, и из нее вылез Диармайд.

– Иди ко мне! – позвала его дочь короля Подводной Страны.

Диармайд подошел, и они обнялись, забыв обо всем от счастья.

– Три части моей болезни из четырех ушли от меня, – сказала дочь короля. – Но я все равно больна и никогда не буду здоровой, потому что каждый раз, когда я думала о тебе, то теряла по капле крови из моего сердца.

– А я подобрал их и завернул в тряпицу. Возьми их и выпей, и ты выздоровеешь.

– Это мне не поможет, потому что у меня нет того, что мне больше всего на земле нужно, и никогда не будет.

– Что же тебе нужно?

– Тебе это не достать, да и никому другому тоже.

– Будь это на земле или под землей, на море или под морем, я принесу тебе то, что тебе нужно.

– Три глотка из чаши короля Маг-ан-Айонганайдх, что значит Чудесная Равнина. Ни один человек еще не пил из нее и никогда не будет пить.

– А где искать эту чашу? Никому не утаить ее от меня, коли не исцелиться тебе без нее.

– Его королевство недалеко от королевства моего отца. Между ними неширокая речка, и ты поплывешь по ней на корабле, который будет подгонять ветер, и будешь плыть год и один день, прежде чем достигнешь берега Чудесной Равнины.

Диармайд покинул королевскую дочь и пошел к реке. Долго он шел, не зная, как перейти на другой берег, пока не увидел низкорослого рыжего мужа, стоявшего посреди реки.

– Не хмурься, Диармайд, внук Дуибне, – сказал он, – ставь ногу на мою ладонь, и я перенесу тебя.

Диармайд так и сделал и вмиг оказался на другом берегу.

– Ты идешь к королю Чудесной Равнины за чашей, – сказал ему рыжий муж, – и я иду с тобой.

Они пошли вместе и в конце концов пришли в королевскую крепость. Диармайд крикнул, чтобы вынесли ему чашу, а не то он вызовет на бой самого храброго героя.

Чашу ему, конечно же, не вынесли, зато открылись ворота крепости и на луг явилось дважды восемьсот воинов, но через три часа ни одного из них не осталось в живых.

Тогда вновь открылись ворота крепости, и на луг явилось дважды девятьсот доблестных воинов, но через четыре часа ни одного из них не осталось в живых.

Тогда сам король встал в воротах крепости. Он спросил Диармайда:

– Откуда ты пришел и зачем принес смерть в мое королевство?

– Я тебе скажу. Меня зовут Диармайд, и я принадлежу к фениям Ирландии.

– Горе мне! Почему ты не послал гонца, чтобы я не губил понапрасну моих воинов? За семь лет до твоего рождения предсказали мне, что ты их убьешь. Что тебе надо от меня?

– Дай мне твою целительную чашу, – попросил Диармайд.

– Никому бы не дал я свою чашу, но для тебя мне ее не жалко, хотя я и сам не знаю, целительная ли она.

Король Чудесной Равнины отдал Диармайду чашу, и они расстались подобру-поздорову. Диармайд шел и шел, пока не показалась впереди река, и тогда он вспомнил о рыжем муже, о котором совсем забыл, пока сражался с воинами короля. А он, откуда ни возьмись, стоит перед ним.

Вновь поставил Диармайд ногу ему на ладонь, и рыжий муж перенес его на другой берег.

– Знаю я, Диармайд, куда ты идешь, – сказал он. – Ты несешь исцеление дочери короля Подводной Страны, которой отдал свою любовь. Теперь ты должен найти родник и взять из него воды, а когда ты придешь в ее покой, налей ту воду в чашу, раствори в ней каплю крови и дай ей выпить. Вновь налей воды в чашу, раствори в ней вторую каплю крови и дай ей выпить. В третий раз налей воды в чашу, раствори в ней третью каплю крови и дай ей выпить. От немощи и следа не останется. А потом тебе надо будет исцелить себя от любви к королевской дочери.

– Не получится, – ответил ему Диармайд.

– Получится, – сказал рыжий муж, – только не делай из этого тайны. Пусть она знает и ее отец знает, что ты думаешь о ней не больше, чем о любой другой жене. Тогда к тебе придет король Подводной Страны и станет предлагать богатства за исцеление своей дочери, но ты не бери ничего, а проси только корабль, чтобы тебе возвратиться на нем в Ирландию. Ты знаешь, кто я?

– Не знаю.

– Я – посланец из Запредельной Земли и помогаю тебе, потому что ты никому не отказываешь в помощи.

Диармайд все сделал, как ему сказал рыжий муж. Он принес королевской дочери добытую в сражении чашу, воду из родника и три капли крови и исцелил ее, но едва она исцелилась, как любовь к ней покинула Диармайда и он отвернулся от нее.

– Ох, Диармайд, – воскликнула королевская дочь, – ты меня не любишь!

– Не люблю, – подтвердил Диармайд.

В это время заиграли музыканты.

Никто больше не плакал и не причитал, потому что немощь покинула юную дочь короля.

Король предложил Диармайду невиданные богатства за исцеление любимой дочери, но ничего не взял Диармайд, только попросил у короля корабль, чтобы плыть домой, к Финну и фениям.

Когда же Диармайд возвратился в Ирландию, фении встретили его, не скрывая своей радости.

2. Злой Слуга

Однажды фении охотились в гордом Мунстере. Самыми короткими тропами они добрались из Алмхуина до реки Бросна в Слиав Бладма, а оттуда до двенадцати гор Эйблинн и Айне Клиах, что значит Арфа Айне.

Они рассыпались по лесу Маг Бреогайн и, охотясь, пробирались нехожеными тропами, перепрыгивали через глубокие ямы, пересекали прекрасные луга и поднимались на высокие горы в Десмумуме, огибали пригожую Слиав Крот и с пологими склонами Слиав-на-Мук, шли по ровному берегу синего Байуир, опять скакали по зеленым полям Феман и бездорожной Эйтне и опять устремлялись в непроходимые леса в Белах Габрайн.

С высокой горы Финн и его вожди смотрели на охоту, ибо им нравилось слушать лай собак, возгласы быстрых мальчишек, свист и крики охотников.

А потом Финн спросил, кто из вождей поднимется выше, чтобы лучше видеть охоту, и Финнбан, сын Бресела, сказал, что он поднимется на вершину. Недолго он простоял там, оглядываясь кругом, прежде чем заметил приближающегося с востока очень высокого и очень уродливого всадника с черным щитом на спине, широким мечом на левом боку, двумя копьями на плече и в широких рваных одеждах чернее угля. И конь был ему под стать, костлявый, на подгибающихся ногах. Зато узда на нем была железная, и чудо, как у коня не отваливалась голова, а у всадника – руки, когда он то с места пускал коня в галоп, то вдруг останавливал его на бегу. К тому же он то и дело бил коня железной дубиной, и грохот от этих ударов стоял такой же, как от разбивающихся о скалы валов.

Разглядев всадника, Финнбан решил, что негоже, если тот неожиданно предстанет перед Финном и фениями, поэтому он торопливо сбежал вниз и все еще рассказывал о незнакомце, когда тот показался невдалеке. Как бы ни была коротка дорога до фениев, он долго одолевал ее.

Представ перед Финном, он смиренно приветствовал его, наклонив голову и опустившись на одно колено.

Финн простер над ним руку и спросил: кто он и откуда, какого рода-племени, богат ли и знатен или беден и худ? Всадник отвечал, что не знает своего рода-племени, но он из фоморов и ездит по земле в поисках короля, который захотел бы ему платить.

– Слыхал я, – сказал он, – что Финн никому не отказывает.

– Не отказываю, – согласился Финн. – И тебе не откажу. Ответь мне только, почему нет при тебе мальчика, чтобы присматривать за конем?

– Потому что нет для меня ничего хуже, чем держать при себе мальчишку. В день мне нужно столько еды, сколько ста воинам, да и того мне бывает мало, а ты хочешь, чтобы я делил ее с каким-то мальчишкой.

– Как тебя зовут?

– Гилла Декайр, что значит Злой Слуга.

– Почему же злой?

– Потому что нет ничего злее для меня, чем делать что-нибудь для моего господина. Скажи мне, Конан, сын Морны, кому больше платят – всаднику или пешему воину?

– Всаднику платят вдвое больше, – ответил ему Конан.

– Тогда зову тебя, Конан, в свидетели, что я всадник и всадником явился к фениям. А ты, Финн, сын Кумхала, и вы, фении, повторите, что будете платить мне, тогда я поставлю своего коня рядом с вашими.

Высокий воин вытащил железный недоуздок, и его конь ускакал, только его и видели, к коням фениев, которых тотчас принялся бить, и шпынять, и кусать, и убивать.

– Угомони своего коня, – сказал ему Конан, – или уведи его от остальных, а не то, клянусь землей и небом, хоть ты и обласкан Финном, я выбью из него мозги. Были всякие воины у Финна, но хуже тебя еще не бывало.

– Я тоже клянусь землей и небом, что никуда не буду его уводить, потому что нет у меня мальчишки для такой работы, а сам я не унижусь до нее.

Тогда Конан, сын Морны, сам взнуздал коня и сам привел его на то место, где был Финн.

– Никогда, Конан, ты не служил мальчиком-конюхом никому из фениев, сколько бы ни превосходили они этого фомора в рождении, богатстве или храбрости, – сказал ему Финн. – Послушайся моего совета, садись на этого коня и гони его по горам и долинам, по лугам и полям Ирландии, пока не разорвется у него сердце и не отплатит он нам за наших коней.

Конан вскочил на коня и крепко ударил его пятками, но конь даже не пошевелился.

– Я знаю, в чем дело, – сказал Финн. – Он не сдвинется с места, пока не усядется на него кто-нибудь такой же тяжелый, как его хозяин.

Тринадцать фениев сели позади Конана, и конь рухнул на землю, но все же потом поднялся.

– Ты смеешься над моим конем и надо мной, – крикнул Злой Слуга. – Не останусь я с тобой на целый год после всего, что претерпел от тебя, Финн, сегодня. Теперь я знаю. В том, что о тебе говорят, нет ни слова правды. И слава о тебе гремит понапрасну. Прощай, Финн!

Злой Слуга медленно поплелся прочь, пока между ним и Финном не встала гора, но едва он оказался по другую сторону, как подтянул плащ и побежал быстрее оленя и быстрее ласточки, только свист стоял в ушах, словно весенний ветер промчался по горам и полям.

Увидав, что хозяин бросил его, конь, несмотря на многих седоков, пустился в галоп, и Финн, глядя на тринадцать фениев, сидевших на нем позади Конана, сына Морны, разразился громким хохотом.

Конан быстро понял, что ему никак не слезть с коня, и он стал кричать фениям, чтобы они остановили его и не дали сбежать к Злому Слуге, о котором фении ничего не знали, а потом принялся ругать и поносить их.

– Пусть накроет тебя смертельная туча, Финн, – кричал он. – Пусть сын раба или вора худой крови, такой сын отца и матери, что тебя хуже, утащит у тебя все, что защищает тебя от смерти, и твою голову тоже утащит, если не последуешь ты за нами, куда несет нас Злой Слуга, и не спасешь нас от него, чтобы вернулись мы в родную Ирландию целыми и невредимыми!

Повскакивали со своих мест Финн и фении и бросились следом за Злым Слугой через Плешивую Гору, вдоль рек и долин в прекрасную Слиав Луахра, а Злой Слуга уже вновь уселся на своего коня впереди Конана и других фениев и повернул его к морю.

Лиаган Луат из Луахара ухватил коня обеими руками за хвост, но и на волос не приблизил его к себе. Конь же поднатужился и перескочил через море вместе с Лиаганом Луатом, все еще державшимся за его хвост.

Крепко задумался Финн, как вернуть ему четырнадцать своих фениев.

– Что нам делать? – спросил его Ойсин.

– Ничего не остается, как искать Конана и других, куда бы ни унес их Злой Слуга, и вернуть их обратно в Ирландию.

– Но у нас нет ни корабля, ни ладьи.

– Сиды оставили детям Гаэла корабль, чтобы все могли плыть на нем, куда пожелают. Идем в Бейнн Эдайр, и, сколько бы нас ни было, для нас найдут подходящий корабль.

Финн повернулся к морю и вдруг увидел двух крепких воинов. У одного на спине был многоцветный щит с изображениями невиданных зверей, на боку висел тяжелый меч и на плечах лежали копья. Широкий малиновый плащ был скреплен у него на груди золотой застежкой, обруч из белой бронзы стягивал ему волосы на голове, и золото было у него под ногами. Другой был одет точно так же. Ни разу не остановились они, пока не приблизились к Финну. Склонив головы, они опустились перед ним на колени, и Финн простер над ними руку, приказывая им сказать, кто они и откуда.

– Мы – сыновья короля Восточной Земли и хотели бы служить тебе, Финн, потому что слыхали, будто нет никого в Ирландии, кто бы справедливее оценил наше искусство.

– Как вас зовут и о каком искусстве идет речь?

– Я – Ферадах, – сказал первый, – что значит Очень Храбрый. У меня есть топор и палка на ремне, и будь тут триста мужей, тремя ударами топора я бы построил корабль для всех трехсот. А от них мне было бы нужно одно, чтобы они опустили головы, пока я буду строить корабль.

– Доброе искусство, – отозвался Финн. – А в чем искусен другой воин?

– Я могу бежать за чирком через девять гор и девять полей и отыщу его на его ложе. И мне все равно, где искать – на море или на суше.

– Доброе искусство. И ты можешь помочь нам.

– Кто от тебя убежал?

Финн рассказал ему все, что сам знал о Злом Слуге.

Ферадах три раза ударил топором по палке, пока все фении стояли с опущенными головами, и тотчас в море появилось много кораблей и быстрых ладей.

– Зачем нам столько? – спросил Финн.

– Те, что нам не понадобятся, мы оставим.

Три раза крикнул Каойлте, чтобы услыхали его все фении Ирландии, где бы они ни были, и поняли, что Финну грозит опасность из-за моря.

Где бы ни застал фениев крик Каойлте, они сразу отправились к Кошачьей Голове, что в западной части Корка Дуибне. Едва они собрались, как спросили Финна, что случилось и почему он призвал их к себе, и Финн рассказал им все, как было.

Потом Финн и Ойсин решили, что коли Злой Слуга унес с собой пятнадцать фениев, то и Финн должен взять с собой пятнадцать мужей, а Ойсин останется с остальными фениями охранять Ирландию от врагов.

Попрощавшись, Финн и пятнадцать мужей взошли на корабль, взяв вдоволь еды для себя и золота на всякий случай. Юноши взялись за весла, и корабль вышел покорять беспокойные горы и черные долины Великого Моря.

Вздымались и падали зеленые валы, бешено бились они вокруг корабля, но Финн и фении не поворачивали назад, днем и ночью настороженно вслушиваясь в их грохот.

Миновали три дня и три ночи, в которые они не видели ни одного островка, а потом один из мужей, выйдя на палубу, крикнул, что прямо по курсу большой серый утес. Подойдя поближе, они разглядели гладкий, как спина угря, и круглый камень, а у его подножия – следы Злого Слуги.

Тогда Фергус Сладкогубый сказал Диармайду так:

– Где твоя храбрость, Диармайд, внук Дуибне, что ты не выходишь вперед? Разве не ты рос и не учился вместе с Мананнаном Всемогущим, сыном Лира, и Энгусом Огом, сыном Дагды? Разве забыл ты все, что не можешь высадить Финна с нами со всеми на берег?

Покраснел Диармайд от этих слов, взялся за мощные шесты Мананнана, которые были при нем, покраснел еще сильнее и перепрыгнул на круглый камень. Долго глядел он вниз на Финна и остальных, но сколько ни старался, не смог перенести их на камень.

Тогда направился он в глубь острова, но вскоре встал перед ним непроходимый лес, в котором шумел ветер, кричали птицы, жужжали пчелы. Одолев его, Диармайд вышел на луг и, оглядевшись, увидел большое раскидистое дерево, рядом с ним камень, на котором лежал гладкий рог для питья и под которым бил родник. После морского путешествия Диармайда одолевала жажда, и он решил напиться из родника, но едва сделал к нему шаг, как зашумело вокруг, и он понял, что родник заколдованный.

– Все равно напьюсь, – сказал Диармайд.

Вскоре он увидел, что к нему идет колдун в воинском облачении. Гнев был у него на лице, и гневно он заговорил с Диармайдом:

– По какому праву ты расхаживаешь по моим лесам и пьешь из моих родников?

Диармайд тоже разгневался, и они стали биться.

Солнце начало клониться к закату, когда колдун решил, что хватит ему биться, прыгнул в родник и был таков.

Разъяренный Диармайд увидел в кустах неподалеку стадо оленей, бросил копье и поразил одного оленя, после чего разжег костер, нарезал мясо кусками и зажарил его на ветках ореха. В ту ночь Диармайд спал, наевшись мяса и напившись воды из родника.

Проснулся он рано утром, открыл глаза и увидел перед собой колдуна.

– Похоже, внук Дуибне, – сказал хозяин родника, – мало тебе ходить по моим лесам, ты еще и оленя убил.

Опять они стали биться, нанося друг другу рану за раной, пока не наступил вечер. Диармайд убил еще одного оленя, и утром хозяин родника опять вызвал его на бой. Вечером он хотел было прыгнуть в воду, но Диармайд обхватил его руками за шею, желая удержать на земле, и сам оказался под водой. А колдун разжал его руки и исчез.

Диармайд погнался за ним и оказался на цветущем лугу, на котором стоял красивый город, а перед городскими воротами он увидел ожидавшее его воинство. Оно расступилось, пропустив колдуна, а когда за ним закрылись ворота, повернулось к Диармайду.

Но Диармайд не испугался, а ринулся на воинов, как ястреб на беспомощных птичек или волк на робких овец, убивая всех на своем пути, пока часть воинов не бросилась в лес, а другая часть – в крепость.

Израненный Диармайд улегся перед крепостными воротами, однако вскоре к нему подошел могучий воин и встал у него за спиной. Диармайд поднялся и потянулся за мечом.

– Не берись за меч, – сказал воин, – не за тем я пришел к тебе. Плохое ты выбрал место для ночлега на лугу своего врага. Пойдем лучше со мной.

Диармайд не стал спорить, и они долго шли, прежде чем впереди показался на горе город, в котором Диармайда поджидали трижды пятьдесят храбрых воинов и трижды пятьдесят застенчивых жен, и еще одна юная жена с румянцем во всю щеку и нежными руками, одетая в шелковое платье, расшитое золотыми нитками, и с королевским платом на голове.

Приветливо поздоровалась она с Диармайдом, наслышанная о нем и о фениях, уложила его на ложе в целительном доме и приложила к его ранам разные травы, отчего утром он встал здоровым, будто с ним ничего и не было.

В честь Диармайда устроили в городе пир, расставили столы и скамьи, и ни один знатный муж не сидел рядом с простолюдином, и ни один простолюдин не сидел рядом со знатным мужем, а все сидели как положено людям знатным и незнатным, богатым и бедным, воинам, бардам и музыкантам. Много было на том пиру съедено мяса и много выпито доброго вина, а потом вышли на середину музыканты, и они долго радовали хозяев и гостя своей игрой, а потом все пошли спать и спали, пока солнце не встало над землей.

Три дня и три ночи Диармайд прожил в городе и каждый день веселился на пиру. А на третий день он спросил, как называется страна и кто в ней король. Герой, который привел его в город, ответил, что страна называется Подводная Страна, а король в ней тот самый колдун, с которым он бился возле родника.

– Он – мой враг, – сказал муж. – А я когда-то служил Финну, сыну Кумхала, и не было в моей жизни года счастливее, чем тот. Скажи, зачем ты приплыл к нам?

Диармайд рассказал ему о Злом Слуге.

В это время Финн и фении, решив, что Диармайд слишком долго не возвращается, связали из веревок лестницы и отправились на поиски героя.

Долго ли, коротко ли, они нашли мясо, оставшееся от его трапезы, потому что Диармайд никогда не съедал все до последней крошки.

Финн огляделся кругом и увидел вдалеке всадника на красивом черном коне с уздечкой из красного золота. Когда он подъехал, Финн приветливо поздоровался с ним. В ответ всадник наклонил голову, трижды поцеловал Финна и пригласил его следовать за ним.

Долго ли, коротко ли, они оказались возле города на большом лугу, на котором их поджидало многочисленное воинство. Три дня и три ночи Финн и фении пробыли в крепости и каждый день ели, пили и веселились на богатом пиру.

На третий день Финн спросил пригласившего его мужа, как называется страна, в которой они живут, и муж ответил, что страна называется Сорха и он в ней король.

– Один год я служил тебе, Финн, сын Кумхала, в Ирландии.

Финн и король Сорхи призвали к себе своих воинов, и, когда все собрались, появилась среди них жена-вестница.

Король спросил у нее:

– Хорошие или дурные у тебя вести?

– Дурные, – ответила жена. – У берега много кораблей и ладей, и воины с них идут по твоей земле, грабя всех на своем пути.

– Это верховный король Греции, который постановил завоевать все земли и мою страну так же, как все другие.

Король Сорхи посмотрел на Финна, и Финн понял, что он ждет от него помощи.

– Никогда я не отказывался от защиты той страны, в которой был гостем, – сказал Финн.

Финн и фении и король Сорхи со своими воинами вышли на луг и стали ждать чужеземное воинство. Едва оно приблизилось, как фении и воины короля Сорхи взялись за мечи, и вскоре чужеземцы побежали от них, словно стая испуганных птиц. Не многие из них живыми покинули Сорху, чтобы правдиво рассказать о своем поражении.

Спросил верховный король:

– Кто положил моих воинов? Не слыхал я прежде о храбрых ирландцах, да и об их подвигах в былые времена или теперешние никто мне не рассказывал. Клянусь, изгоню я сыновей Гаэла на край земли!

Финн и король Сорхи поставили зеленый шатер, чтобы видно его было с кораблей греков.

Тогда король Греции кликнул подмогу, желая отомстить за свое воинство Финну и королю Сорхи, и к нему пришли королевские сыновья из восточных и южных земель, но не выстояли они против Финна, и Осгара, и Ойсина, и Голла, сына Морны.

Пришлось королю Греции спешно возвращаться домой, чтобы не положить убитыми всех своих воинов.

Финн и король Сорхи вновь призвали к себе всех воинов до единого, но едва они собрались, как вдалеке показалось могучее воинство с многоцветными флагами.

У каждого воина на боку висел серый меч, а высоко над головой сверкали на солнце по два копья. Впереди ехал на коне Диармайд, внук Дуибне.

Узнал его Финн и послал к нему Фергуса Сладкогубого узнать, где он был и что делал.

Долго они рассказывали друг другу обо всем, что с ними приключилось, а потом Финн принудил Злого Слугу вернуть фениев. Злой Слуга привез их в Ирландию, и все фении смотрели, как он скачет прочь на своем длинноногом коне, пока он не исчез с их глаз и всю землю до моря не заволокло туманом.

Вот и весь сказ о Злом Слуге и подвигах Диармайда в Подводной Стране.

Кнок-ан-Айр

1. Талк, сын Трена

Однажды фении собрались вместе, чтобы совершать подвиги и кидать камни, и с ними был друид из Тары, который сказал Финну так:

– Финн, я боюсь. Грядет великая беда. Погляди на черные кровавые тучи, что сошлись над нашими головами. Боюсь, предвижу я гибель фениев.

Финн поднял голову и, поглядев на черные кровавые тучи, позвал Осгара. Осгар тоже поглядел на тучи и сказал так:

– Нечего тебе бояться, Финн. Есть еще сила в твоих руках, и воины твои с тобою.

Тогда все фении поглядели на тучи, и одни возвеселились, а другие опечалились.

Друид дал Финну совет собрать все отряды и разделить их на два равных воинства, чтобы они зорко стерегли границы Ирландии.

Громко крикнул Финн, и фении тотчас откликнулись на его зов, и каждый пожелал явиться к нему первым.

Финн приказал Осгару, Голлу и Фаолану не спать всю ночь, Конану же Плешивому сторожить в пещере Лиат Ард, чтобы враги не застали фениев врасплох.

– Ты громче всех кричишь, поэтому я ставлю тебя предупредить нас, если случится неладное.

– Если случится неладное, а я буду один, то меня убьют и я никого не сумею предупредить. Дай мне еще фениев в подмогу.

– Негоже тебе, Финн, отказывать Конану, – сказал сын Лугайда, – потому что ты кричишь громче всех фениев.

– Говори что хочешь, но один я не пойду сторожить Финна и фениев.

– Иди, Конан, – сказал ему Осгар. – С тобой будет Аодх Беаг. Берите псов Брана и Скеолана, Фуайма и Феарагана. И не спорь больше.

Конан отправился в пещеру, и с ним Аодх Беаг и псы Финна.

Сам Финн лег спать, и заснул, и во сне увидел своего сына Аодха Беага с отрубленной головой, а потом увидел, как Голл бьется с могучим мужем. Когда Финн проснулся, он призвал к себе друида, чтобы тот растолковал ему значение сна.

– Великая беда грозит фениям, – сказал друид, – но ни Аодх Беаг, ни Голл не будут ни убиты, ни ранены.

Вскоре услыхал Финн громкий крик и сам крикнул тревогу, когда увидел бегущего Конана и своих псов. Едва Конан приблизился, Осгар спросил его, где Аодх Беаг.

– Он был возле входа в пещеру, когда я в последний раз видел его, – ответил Конан. – Не он испугал меня.

– Кто же тебя испугал?

– Я сам себя испугал.

Что было мочи бросился Осгар в Лиат Ард и увидел, что Аодх Беаг бесстрашно сторожит покой фениев, прислушиваясь, не раздастся ли поблизости звон щитов. Осгар велел ему возвращаться вместе с ним к фениям, и едва они приблизились к Финну, как увидели неподалеку большое воинство.

Вдруг появилась прекрасная жена в малиновом платье и заговорила с Финном голосом нежным, как звуки арфы.

Финн спросил, кто она и кого ищет.

– Я – дочь Гаррайда, сына Долара Дайана Свирепого. Это я прокляла короля Греции за то, что он отдал меня мужу, преследующему меня, Талку, сыну Трена.

– Почему ты бежишь от него? Скажи, и я возьму тебя под свою защиту.

– Не зря я его ненавижу. Страшно мне глядеть на него. Кожа у него черная, как уголь, а голова и ноги кошачьи. Трижды обошла я всю землю и всех королей просила о защите, но никто мне не помог.

– Клянусь, я дам тебе защиту, – вскричал Финн, – или падут за тебя семь отрядов фениев.

В это время на лугу появился страшный Талк, сын Трена, и, не поздоровавшись, вызвал Финна на бой.

Тысяча фениев вышла против него и его воинов, и все они сложили свои головы. Ни один не вернулся живым.

Тогда Финн послал к Талку еще тысячу фениев с сине-зелеными щитами во главе с Каойлте, сыном Ронана, и их победили воины Талка.

Тогда Осгар попросил у Финна позволения сразиться с Талком, сыном Трена.

– Иди, – сказал ему Финн. – Хоть я уверен, что ты погибнешь.

Осгар встал лицом к лицу с Талком, сыном Трена, и бились они пять дней и пять ночей без сна и еды, пока Осгар не отрубил Талку голову.

Увидели фении, что победил Осгар, и громко крикнули в память о погибших, и два раза крикнули в честь Осгара, одержавшего победу над Талком.

Не снесла прекрасная жена позора из-за убитых по ее вине фениев, побагровела и упала замертво.

Еще больше опечалились фении оттого, что умерла прекрасная жена, хотя все ее мучения остались позади.

2. Жена Меаргаха

Фении еще не ушли с того места, где Осгар победил Талка, сына Трена, как увидели могучего мужа во главе большого воинства, который сразу же потребовал, чтобы его провели к Финну, вождю фениев. Тихий сердцем Аодх Беаг спросил было, кто он и откуда, и услышал в ответ:

– Мал еще спрашивать меня. Никому я не буду отвечать, кроме самого Финна.

Ничего не оставалось Аодху Беагу, как вести его к Финну.

Финн спросил:

– Кто ты и откуда?

– Я – Меаргах Зеленые Копья. Никто еще не омачивал меч в моей крови, ни от кого не убегал я в страхе. Не ты ли, Финн, убил Талка, сына Трена?

– Нет, Меаргах, не я. Сильнорукий Осгар победил его в честном бою.

– Позор тебе, Финн! Зачем ты убил королеву из славного рода?

– Я не убивал ее, и фении не убивали. Она увидела, сколько погибло из-за нее воинов, и упала замертво. Но если ты хочешь отомстить за ее смерть и смерть Талка, сына Трена, вызывай на бой фения или иди себе подобру-поздорову.

Тогда Меаргах сказал, что будет биться и отомстит за Талка, сына Трена.

Осгар вышел к нему, и они бились три дня. Один раз фениям показалось, что Меаргах одолевает Осгара, и, опечалившись, они громко закричали, но в конце третьего дня Осгар отрубил Меаргаху голову, и семь отрядов фениев закричали от радости, а воинство Меаргаха запричитало-заплакало над своим королем.

Вышли вперед Киардан Быстрый и Лиаган Ловкий, сыновья Меаргаха, и вызвали на бой фениев, чтобы отомстить за отца.

Голл встал лицом к лицу с Киарданом и вскоре убил его.

Конан встал лицом к лицу с Лиаганом, и Лиаган посмеялся над ним:

– Иди прочь, плешивый муж!

Конан поднял меч и отрубил ему голову.

Тогда вышел Фаолан и сказал, что Конан опозорил себя, не выдержав честный бой. И Конан крикнул:

– Если бы я мог одним ударом положить все воинство, я бы сделал это, и никто бы не спас его от меня. Нет на мне вины!

Тогда сошлись лицом к лицу два воинства и уже готовы были сразиться, как появилась на лугу прекрасная золотоволосая жена вся в слезах, и воины опустили мечи. Воины Меаргаха узнали свою королеву Айлне Светлоликую и закричали от горя, а фении лишь молча на нее смотрели.

Айлне Светлоликая спросила, где ее муж и ее сыновья.

– Великая королева, – ответил ей Финн, – хоть были они могучи и храбры, не выстояли они против фениев.

Услыхала это королева и заплакала еще горше. Подошла она к тому месту, где лежали ее муж и сыновья, встала над ними, распустила свои золотые волосы и оплакала их. Ее воины вторили ей, и даже фении опечалились.

Она сказала так:

– О Меаргах Зеленые Копья, много раз бился ты, много раз сражался вместе с твоим воинством и один.

Ни разу не был ты ранен, уж мне ли не знать, не храбрость, а предательство погубило тебя.

Далеко ты подался, далеко от своей земли в Иннисфайл, к Финну и фениям, чтобы предательством погубили тебя и твоих сыновей, всех троих.

Горе мне! Предатели фении погубили моего мужа и моих двух сыновей, двух могучих мужей, не знавших себе равных в жестокой битве.

Горе мне! Не надо мне ни еды, ни питья! О горе! Нет мне покоя. Издалека пришла я искать убитых героев.

Горе мне! Разрушен мой дом. О горе! Где мои защитники, мои щиты? О горе! Меаргах и Киардан! О горе! Лиаган широкогрудый!

Горе мне! Где мои защитники? Где мои заступники? О горе! Нет у меня сил, нет власти! О горе! Черно все вокруг. Ничего не осталось у меня, кроме моего горя.

Горе мне! Где моя радость и счастье мое? О горе! Покинули меня храбрость и сила. В горе отныне буду я жить.

Горе мне! Мой муж покинул меня. О горе! Возлюбленный мой единственный. О горе! Мое богатство, мое королевство. О горе! Герои мои, щедрые сердцем.

Горе мне! Ложе мое и сон мой. О горе! Мои дороги и встречи мои. О горе! Мой водитель и мои сыновья. О горе! Мои три воина.

Горе мне! Красота моя и мои украшения. О горе! Мои алмазы и мое богатство. О горе! Мои сокровища. О горе! Мои три Свечи Доблести.

Горе мне! Мои друзья и мои родичи. О горе! Народ мой и мои слуги. О горе! Отец мой и моя мать. Горе мне, нет вас в живых.

Горе мне! Мои возлюбленные воины. О горе! Мое здоровье. О горе! Мои дети, свет мой. О горе! Нет мне жизни, коли нет вас в живых.

Горе мне! Ваши копья и ваши мечи. О горе! Ваша нежность и ваша любовь. О горе! Ваша страна и ваш дом. О горе! Нет вас рядом со мной.

Горе мне! Мои берега и мои причалы. О горе! Мое богатство и мое будущее. О горе! Мое величие и мое королевство. Горевать мне и плакать теперь до самой смерти.

Горе мне! Счастье отвернулось от меня. О горе! Мое воинство. О горе! Мои гордые львы.

Горе мне! Мои игры и мои вина. О горе! Моя музыка и мое веселье. О горе! Мой солнечный дом и мои жены. О вас я плачу, и вы в беде.

Горе мне! Мои земли и моя охота. О горе! Мои могучие воины. Ох! Горе мне! Далеко от дома полегли вы от рук фениев.

Я знала. Великое воинство сидов билось над моим домом в воздушных долинах. Поняла я, что будут убиты мои три славных героя.

Я знала по громким крикам и воплям сидов, что грозит мне беда. Вашу смерть они предрекали.

Я знала в то утро, когда мои три добрых мужа покинули меня, когда увидала я кровавые слезы на их щеках, знала я, что не вернутся они ко мне с победой.

Я знала по крикам Вороны Сражений над вашим домом с тех пор, как ушли вы, красивые и грозные, знала я, что беда неминуема.

Помню я, мои могучие воины, как говорила я вам не раз, чтобы не ходили вы в Ирландию, если хотите радоваться победам.

Я знала по крикам ворона по утрам, знала я, что неминуема смерть моих героев, что никогда не вернутся они в свой дом к своей матери.

Я знала, мои великие воины, по тому, как забыли вы поводки ваших собак, что не видеть вам больше солнечный свет, не уйти от предательства фениев.

Я знала по полетам орла каждый вечер над моим домом, знала я, что скоро услышу недобрые вести о моих героях.

Я знала по качанию дерева перед моим домом, знала я, что никогда не вернетесь вы с победой от предателя Финна, сына Кумхала.

Услыхала Грайне, жена Финна, последние слова чужеземной жены, и гнев охватил ее. Она сказала так:

– Не поноси Финна и фениев, королева, потому что не предавали и не обманывали они ни твоего мужа, ни твоих сыновей, а честно бились с ними.

Айлне не ответила ей и даже не повернулась к ней, словно не слышала ничего. Она причитала и плакала над телами своих возлюбленных:

– Я знала, когда глядела вам вслед в то утро, по ворону, летавшему перед вами, знала я, что недоброе он предвещает вам.

Я знала по печальному вою собак Киардана каждый вечер, знала я, что скоро услышу я недобрые вести о вас.

Я знала по покинувшим меня снам, по моим ночным слезам знала я, что не будет вам удачи.

Я знала по печальным видениям, будто лежу я без рук, без ног, знала я, что не вернетесь вы домой.

Я знала по печальному вою Уитнин, любимой гончей Лиагана, по ее печальному вою каждое утро знала я, что смерть ждет моих трех героев.

Я знала, когда увидела вдруг на месте дома озеро крови, знала я, что мои три героя погибнут от руки лживого Финна.

– Не поноси Финна, – вскричала Грайне, – пусть даже разбили они тебе сердце! Перестань поносить фениев и Финна! Если бы твои герои оставались дома, а не пришли бы мстить за сына Трена, ничего бы с ними не случилось.

– Я бы не поносила фениев, Грайне, – сказала Айлне, – если бы мои воины сражались в честном бою, но они убиты, и некому сказать правду. Похоже, их заколдовал друид, иначе не уступили бы они в битве.

– Будь они живы, королева, не поносили бы они фениев, а сказали бы, что пали от рук храбрых и могучих воинов.

– Не верю я ни тебе, ни фениям, – стояла на своем Айлне. – Ни один воин, вызвавший их на бой, не победил их, потому что бился честно.

– Если ты не веришь мне, прекрасная Айлне, твое воинство падет от рук фениев, и это будет честная битва.

– Ну нет! – воскликнула Айлне. – Я верю, мое воинство победит фениев в память о мертвых героях.

– Айлне, ты пришла издалека. Пойдем со мной и фениями. Мы накормим и напоим тебя.

Айлне отказалась принять еду от людей, совершающих недоброе. Так она сказала, потому что мечтала о мести за своего мужа и своих сыновей.

Поначалу было решено, что выйдут с обеих сторон по два воина, но Айлне сказала, что их должно быть по тридцать с обеих сторон, а потом сказала, что вернется домой с головой Финна или не останется в живых ни один из ее воинов.

Началась великая битва, потому что нечасто выпадало фениям биться с таким сильным врагом.

Долго ли, коротко ли, но победили фении, и Айлне Светлоликая покинула Ирландию с остатками своего воинства. Никто не знал, куда она подалась.

Гора же, у западного подножия которой бились с врагами фении, стала называться Кнок-ан-Айр, что значит Гора Сражений.

3. Месть Айлне

Однажды, когда Финн и фении охотились на склоне Слиав Фуад, вышел к ним большой олень с ветвистыми рогами, постоял немного, потом повернулся и побежал прочь. Охотники – за ним. Долго скакали они, пока не оказались сначала в зеленых горах Лиадхаса, а потом в гористом Кайргине. В конце концов они потеряли оленя из виду, но Скеолан отыскал его, и он помчался обратно к Слиав Фуад. Фении за ним.

Случилось так, что Финн и Дайре Слагатель Песен, которые были рядом на той охоте, отделились от остальных и вскоре уже не знали, скачут они на запад или на восток.

Финн громко прокричал тревогу, а Дайре заиграл печальную песню, чтобы дать знать фениям, где они. Фении услышали его, но как будто издалека и то ли на востоке, то ли на севере, то ли на западе, поэтому они не знали, куда им податься.

Тем временем на Финна и Дайре опустился туман, и они тоже не знали, в какую сторону повернуть.

Неожиданно они увидели перед собой юную и пригожую жену, и Финн спросил, кто она и откуда.

– Я – Гланлуадх, жена Лобрахана. Мы ехали неподалеку, как вдруг он услышал лай собак и присоединился к охоте, и теперь я не знаю, где он.

– Мы тоже не знаем, где охотники, но мы позаботимся о тебе, – сказал Финн, – пока будем их искать.

Они поскакали дальше и, оказавшись у подножия горы, услыхали сонную музыку сидов. Когда она стихла, кто-то закричал, зашумел, а потом опять заиграла арфа, и Финн с Дайре заснули глубоким сном.

Когда они проснулись, то увидели перед собой просторный светлый дом посреди неспокойного синего моря. По волнам к ним приблизился серый великан, поднял Финна и Дайре, тотчас лишившихся сил, перенес их в дом и закрыл дверь на железные крюки.

– Добро пожаловать, славный Финн, – проговорил он грубым голосом, – мы заждались тебя.

Финн и Дайре сели на край ложа, и к ним вышла жена, в которой они тотчас узнали Айлне, жену Меаргаха.

– Долго я искала тебя, Финн, – сказала она, – чтобы отомстить за предательское убийство Меаргаха, моих юных пригожих сыновей, Талка, сына Трена, и всех его воинов. Ты не забыл их, Финн?

– Не забыл. Но пали они в честном бою, сраженные мечами фениев, а не моим предательством.

– Твоим предательством, – возразил ему Серый Муж. – И милая Айлне своим горем подтверждает это. И ее сильное воинство, горюющее о ней, тоже.

– Кем ты приходишься Айлне, муж с грубым голосом? – спросил Финн.

– Братом.

Сказав так, Серый Муж наложил колдовские путы на Финна, и на Дайре, и на Гланлуадх и отнес их в надежный и укромный покой.

В горе и скорби пробыли они там пять дней и пять ночей без еды, без воды и без музыки.

Когда пришла к ним Айлне, то Финн сказал ей так:

– Вспомни, Айлне, как ты пришла к фениям и как фении были добры к тебе. Не годится тебе позорить нас и морить голодом, грозя смертью.

– Грайне была добра ко мне, – печально проговорила Айлне. – Но окажись даже все фении крепко связанными, я бы лишь порадовалась их злой доле. – И она повернулась к Гланлуадх: – Почему ты рядом с Финном при живой жене?

Гланлуадх рассказала Айлне обо всем, что с ней приключилось, как она ехала со своим мужем Лобраханом по полю и он, услыхав лай собак, покинул ее, а потом на землю опустился туман, и она не знала, где запад и где восток, когда увидала Финна, которого ни разу не видела прежде.

– Если так, то нет на тебе вины и не за что тебя наказывать.

Айлне позвала своего брата Серого Мужа и попросила его освободить Гланлуадх, которая в печали покидала Дайре и Финна. Едва Айлне привела ее в свой покой, как принесли мяса и вина, но от слабости Гланлуадх была не в силах пошевелить рукой, и никто не мог смотреть на нее без жалости.

Тогда Айлне принесла колдовскую чашу сидов и дала Гланлуадх отпить из нее. Тотчас воспряла Гланлуадх, и ее красота возвратилась к ней, хотя она не перестала печалиться о томившихся в путах Финне и Дайре.

– Вижу я, Гланлуадх, ты печалишься о Финне и Дайре, – сказала Айлне.

– И вправду печалюсь, потому что они страдают от голода и жажды.

– Если хочешь, можешь накормить их хлебом и водой, потому что они не должны умереть, пока я не увижу в путах все воинство фениев.

Две жены отнесли Финну и Дайре хлеб и воду, а Гланлуадх постаралась ободрить Финна и не удержалась от слез, видя его слабым в жалкой темнице. Но и ее слезы не смягчили сердце Айлне.

Тем временем Серый Муж, который слышал, как фении превозносят музыкальный дар Дайре, захотел сам послушать его и отправился к нему в темницу.

– Сыграй мне, Дайре, – приказал он.

– Моя музыка нравилась фениям, – отвечал ему Дайре, – но не думаю, что она понравится тебе.

– Играй. Я хочу знать, правду говорят о тебе или нет.

– Я не могу играть, потому что я ослабел от твоих козней, лишивших меня мужества.

– Играй, и я расколдую тебя.

– Я не могу играть, когда Финн страдает от твоего колдовства, – отвечал ему Дайре. – Для меня видеть его в путах хуже, чем быть в них самому.

– Играй, и я расколдую его.

Серый Муж ослабил путы, приказал принести мяса и вина, и, когда Дайре заиграл, ему показалось, что он никогда не слышал музыки прекраснее. Он позвал Гланлуадх и Айлне, и им тоже понравилось, как играл Дайре, а Гланлуадх обрадовалась, что Финн и Дайре немного приободрились.

В это время фении по всей земле искали Финна и Дайре. Оказавшись поблизости, они услыхали сладкозвучную арфу Дайре и очень обрадовались, что нашли обоих мужей, а потом, нимало не медля, пошли штурмом на крепость Айлне, желая во что бы то ни стало освободить их.

Однако до Серого Мужа донеслись крики фениев, и он вновь заколдовал Финна и Дайре, отчего фении сначала услыхали притихшую арфу, а потом словно грохот валов, и все до единого погрузились в непробудный сон, похожий на смерть.

Стараясь не шуметь, Серый Муж и Айлне вышли из крепости и, колдовством лишив воинов сил, перенесли их в темницу, где были Финн и Дайре, которые загоревали пуще прежнего. Серый Муж и Айлне покинули их.

Много дней прошло, прежде чем Гланлуадх не выдержала и спросила Серого Мужа:

– Если тебе понравилось, как играл Дайре, почему ты не позволишь ему сыграть еще раз?

– Дайре будет играть для тебя, но он захочет играть и для Финна с фениями.

Так и было.

– Я не могу играть, когда фении в беде, – сказал Дайре, – потому что если фении в беде, то я тоже в беде и не могу услаждать слух сладкими звуками, пока страдает хоть один фений.

Когда Серый Муж ослабил колдовские путы, Дайре взял в руки арфу и заиграл то нежно, то воинственно, а потом запел о беде, пришедшей к фениям. На это Серый Муж сказал, что вскоре ни одного фения не останется в живых, и арфа Дайре оплакала героев Ирландии. А потом Финн приказал Дайре играть весело, чтобы ободрить фениев, и Дайре играл, как он приказал ему.

Долго томились фении в темнице. Время от времени к ним приходил брат Айлне и то одному, то нескольким воинам отрубал головы, а остальные не могли шевельнуть ни рукой, ни ногой из-за его колдовства.

Когда же Серый Муж решил отрубить голову Конану Плешивому, Конан собрал все силы и отпрыгнул в сторону, лишившись кожи со спины. Но потом он подошел к Серому Мужу и жалобно проговорил:

– Остановись! Хватит с тебя на этот раз. Подожди убивать меня. Прежде исцели, а потом уж лишай жизни.

Говорил он так, потому что от Гланлуадх знал о целебной чаше Айлне. Пожалел его Серый Муж, отнес к Айлне и приказал ей лечить фения.

– Нет, – ответила ему Айлне. – Нечего тянуть время. Лучше тебе сразу покончить со всеми фениями.

– Айлне Светлоликая, я не прошу тебя спасать меня от смерти, но не могу же я умереть без кожи на спине.

Айлне принесла овечью шкуру, и она приросла к спине Конана, словно была там всегда.

– Я не убью тебя, Конан, – сказал Серый Муж, – если ты навсегда останешься со мной.

– Бойся его! – вскричала Айлне. – Не жить тебе отныне в мире и покое. Предательство в его сердце, ведь он фений!

– Чего мне бояться? Я решил не медлить больше и положить всех фениев до единого.

С этими словами он принес Конана туда, где Айлне хранила целебную чашу, и подал ее ему. В это время печально и сладко заиграл Дайре, и Серый Муж не утерпел. Нимало не медля, побежал он слушать его. Вскоре за ним последовал Конан, и Серый Муж спросил, куда он дел целебную чашу.

– Я оставил ее там, где она была, во всем ее могуществе, – ответил ему Конан.

Серый Муж поспешил в сокровищницу, а Конан вытащил чашу и всем фениям, и Финну, и Осгару, и остальным дал отпить из нее. Слабые и несчастные мужи вновь обрели силы и мужество.

Серый Муж быстро понял, что случилось, взялся за меч и бросился на Конана. Конан же призвал на помощь Осгара. И Осгар бился с Серым Мужем, пока не одолел его и не отправил в страну смерти.

Опечалилась и испугалась Айлне, и так велик был ее страх, что упала она замертво.

Возвеселились фении и, опустошив кладовые, задали великий пир в честь победы над Серым Мужем и Айлне, а утром они проснулись в чистом поле. Крепость исчезла, словно ее никогда не было.

Конан же навсегда остался с овечьей шкурой на спине, на которой каждый год отрастала шерсть, как это бывает со всеми овцами.

Гибель фениев

1. Ссора с сыновьями Морны

Однажды, когда фении отправились на охоту, Черный Гаррайд и Каойлте сидели рядом с Финном и говорили о битве, в которой сложил голову Кумхал, отец Финна.

И Финн попросил Гаррайда:

– Расскажи мне, как погиб мой отец, ведь ты был там.

– Расскажу, коли ты просишь, – сказал Гаррайд. – От моей руки и рук всех сыновей Морны пал твой отец.

– Не по-доброму дружат со мной сыновья Морны, – отозвался на это Финн.

– Если ты думаешь, что мы дружим с тобой не по-доброму, то не говори, будто любишь нас, а скажи правду о своей ненависти к сыновьям Морны.

– Если сыновья Морны принудят меня поднять на них руку, то я один справлюсь с ними без чьей-либо помощи, – пригрозил Финн.

– Своим искусством Кумхал взял над нами верх, а когда взял верх, то отправил в дальние королевства, одних – в Альбан, других – в черный Лохланн, третьих – в солнечную Грецию. Шестнадцать лет провели мы вдали от Ирландии и немало страдали в разлуке друг с другом. В первый же день, когда мы возвратились, – продолжал он, – мы убили шестнадцать сотен мужей, и ни одного из них, даю тебе слово, не оплакивало меньше ста мужей. Мы забирали себе их крепости и шли дальше, пока не встретились в Мунстере возле дома с красными стенами. Однако столь велика была храбрость хозяина дома, твоего отца, что нам легче было отыскать его, чем убить. Но мы убили всех, кто был с ним, а потом ворвались в его дом, и каждый из нас нанес ему удар копьем. Я тоже там был, и мой удар был первый. Если хочешь, Финн, отомсти мне.

Вскоре Финн устроил для вождей пир в Алмхуине, и на него пришли два сына короля Альбана и другие сыновья других королей со всей земли.

Едва все расселись, как служившие на пиру воины взяли в руки рога для вина, сработанные искусными мастерами и украшенные драгоценными каменьями, и налили в них вино для героев. Закружились головы у юношей, возвеселились духом мужи, подобрели жены, мудрее стали барды.

Поднялся со своего места глашатай и потряс железной цепью, чтобы умолкли шуты и слуги, потом потряс серебряной цепью, чтобы умолкли знатные мужи и вожди фениев, ученые мужи и барды фениев. Стих шум, и все стали слушать.

Поднялся со своего места Фергус Сладкогубый и спел Финну старинные песни его предков, за что Финн, Ойсин и сын Лугайда щедро вознаградили его. Потом он подошел к Голлу, сыну Морны, и спел ему о битвах и подвигах, о богатстве и о возлюбленных его предков, и радовались сыновья Морны, внимая ему.

Спросил Голл:

– Где моя вестница?

– Я здесь, король фениев, – сказала она.

– Принесла ты мне дань от Лохланна?

– Принесла, король.

Она встала и положила на пол перед Голлом слиток из чистого золота величиной с крупную свинью, который и могучий воин не смог бы поднять. Голл развернул его и отдал Фергусу, потому что всегда платил золотом, или серебром, или драгоценными каменьями острому на слова барду, музыканту со сладкозвучной арфой, мудрецу из Ирландии или Альбана.

Спросил его Финн:

– С каких пор ты, Голл, берешь дань с мужей Лохланна, которую они всегда платили мне и которую собирают с них Сайаран, сын Латарне, и десять сотен мужей из его дома, хранящих мое право на дань и охоту?

Голл понял, что разгневался Финн, и сказал ему так:

– Давно, Финн, я собираю дань с мужей Лохланна с тех времен, когда твой отец поссорился со мной и король Ирландии присоединился к нему, чтобы изгнать меня. Я отправился в Британию, завоевал страну и убил короля, но Кумхал изгнал меня и оттуда. И тогда я отправился в Фионнлохланн, завоевал его и убил короля и всех мужей его дома, но Кумхал и оттуда изгнал меня. Тогда я отправился в страну саксов, убил короля и мужей его дома, но Кумхал и оттуда изгнал меня. Я возвратился в Ирландию, бился с твоим отцом и победил его. С тех пор мужи Лохланна платят мне дань. Тебе же они платят за защиту, и ты не стал беднее из-за меня. И не гневайся на меня, потому что все, что у меня есть, я отдаю тебе и мужам Ирландии.

Однако Финн разгневался еще сильнее и сказал так:

– Ты поведал нам, как возвратился из Бейрхе, чтобы биться с моим отцом, и как убил его. Не занимать тебе смелости говорить так со мной.

– Клянусь твоей рукой, если ты будешь так же несправедлив ко мне, как был твой отец, то я и тебе отплачу тем же, чем отплатил ему.

– Нелегко тебе придется, потому что в моем доме сто мужей придется на одного твоего мужа.

– Столько же их было и у твоего отца, но все же я отомстил ему за свой позор. То же будет с тобой.

– Много же положил ты, Голл, мужей из дома Финна! – вскричал Кайрелл Белокожий, сын Финна.

А Конан Плешивый сказал так:

– Клянусь моим мечом, у Голла всегда найдется сто мужей, готовых геройски биться за него.

– И ты с ними, кривоязыкий Конан? – набросился на него Кайрелл.

– С ними, черный, немощный Кайрелл, и я докажу тебе, что Финн не прав!

Кайрелл вскочил и набросился с кулаками на Конана, но Конан перехватил его руку и сам ударил Кайрелла в зубы. И они принялись что было мочи колотить друг друга. Два сына Голла встали рядом с Конаном, Осгар пришел на помощь Кайреллу, и скоро все фении бились на стороне Финна или на стороне сыновей Морны.

Тогда поднялся со своего места Фергус Сладкогубый и поднялись другие барды, и они запели, успокаивая воинственный пыл фениев. Остановились фении, выпали у них из рук мечи, тотчас поднятые бардами, которые не замедлили примирить вышедших на бой друг с другом ирландцев. Барды взяли с Финна и Голла клятву, что они будут хранить мир, пока верховный король Ирландии не разрешит их спор. На том в Алмхуине и порешили.

Однако ссора между Финном и Голлом разгорелась вновь, когда они стали делить свинью Мананнана.

В Дайре Тардха, что значит Дубрава Быков, в Коннахте сошлись в битве мужи Финна и сыновья Морны. Не выстояли в ней сыновья Морны, пятнадцать из них были убиты, и они постановили отныне и навеки биться против друзей Финна и друзей его воинов. Конан Плешивый подал им этот совет, потому что не терпел он мира и всегда ссорил героев, едва ему представлялся удобный случай.

Сыновья Морны держали свое слово.

В то время Финн любил одну светловолосую королеву по имени Берах Брек. Она слыла мудрой, и пригожей, и достойной самого храброго героя. И дом у нее был полная чаша, и никому не отказывала она в помощи. Кто бы ни приходил к ней в Самайн, мог оставаться до Белтайна, и никого не принуждали уходить или оставаться. Выросла же она у сыновей Морны, поэтому они явились к ней и велели ей отказать Финну, пообещав свою дружбу и защиту. Однако Берах Брек не испугалась и не захотела ради них отказывать милому Финну. Покинув сыновей Морны, она отправилась на свой корабль, но Арт, сын Морны, метнул в нее копье, и оно пронзило ей сердце. Умерла Берах Брек.

Голл же украл у Финна его любимую гончую по кличке Конбег и утопил ее в море. Волны вынесли мертвое тело собаки на берег, и фении похоронили ее у подножия зеленого пригорка. Оплакал ее Каойлте, вспомнил, как она искусно загоняла оленей и кабанов, как, загнав, убивала их, и посетовал, что негоже было топить ее в холодных зеленых волнах.

Тогда же девять жен из племени сидов пришли к девяти мужам Финна, и сыновья Морны, выследив, убили их.

Повстречав Голла, Каойлте бросил в него копье и сбил с него шлем, оцарапав ему голову. Однако Голл не поколебался в своей гордости, вновь надел шлем и взял в руки меч, крикнув своим братьям, что нет урона его чести.

Финн повсюду искал сыновей Морны, чтобы отомстить им. Одно время они убивали и грабили в Слиав Эхтге, названном в честь дочери Нуады Среброрукого, а Финн и фении искали их на западе в Слиав Кайрн, что в Коркомруаде. Не знал Финн, отправились они потом в Мунстер, на юг, или в Коннахт, на север, поэтому он послал Аэдана и Кахала, сыновей короля Улада, и двести мужей с ними в прекрасный Коннахт, а сам продолжал переезжать с места на место, не желая упустить Голла и его братьев.

В конце концов три отряда фениев заметили следы на дороге в Коркомруаде и решили, что это следы воинства сыновей Морны. Они догнали их и убили всех до одного, а при свете дня обнаружили, что убили сыновей короля Улада, и трижды громко крикнули, и оплакали убитых по ошибке.

Каойлте и Ойсин поскакали в Рат Медбу и положили большой камень на могилу королевских сыновей, который назвали Лиа-ан-Имракайл, что значит Камень Ошибки. А то место, куда Голл привел своих воинов, когда отделился от Финна, назвали Друимскарта, что значит Гора Расставшихся Героев.

2. Смерть Голла

В конце концов встретились Голл и Кайрелл, сын Финна, сначала сказали друг другу много поносных слов, а потом бились в море недалеко от берега, и Голл убил Кайрелла. Разгневался и опечалился Финн, увидев, что лежит его могучий сын бездыханный, словно сломанная ветка.

Голл же скрылся в пещере, желая переждать там, пока утихнет ярость Финна.

Один Осгар знал, где Голл, потому что был с ним рядом во многих битвах, и он поскакал к нему. Голл же подумал, что идет враг, и бросил копье в Осгара, вдребезги разбившее его щит, но не ранившее его самого. Финн увидел щит, и Осгар рассказал, что приключилось с ним, отчего Финн разъярился еще сильнее и послал своих мужей стеречь все дороги и тропинки, что вели к пещере, где прятался Голл, и убить Голла, если они увидят его.

Когда Голл узнал об этом, он не попытался бежать, но остался в пещере, где не было ни еды, ни воды и где он ослеп от песка.

Его жена пришла и встала на горе, с которой он мог слышать ее.

– Приди ко мне, – крикнула она. – Зачем слепнешь ты на бесплодных морских камнях? Зачем голодаешь, окруженный соленой водой? Приходи и ложись рядом со мною. Я исцелю тебя моею лаской. Не забыть мне золото твоих волос. Зачем ты гибнешь, как травинка зимою? Зачем иссушаешь мне сердце?

Голл не мог выйти из пещеры, что бы она ни говорила ему, как бы ни молила его.

– Пусть будет как будет. Никогда не слушал я советы жен ни с востока, ни с запада. Не слушать мне их теперь. О сладкоголосая королева, зачем причитаешь надо мной? Заботься о своем золоте и серебре, о своих шелках и богатствах, заботься о семи гончих, что я дал тебе в Круадх Кейррге, пусть вырастут они сильными и гонят оленей без страха. Не проливай надо мной слезы, белорукая королева, вспомни о своем возлюбленном Аодхе, о сыне первой из первых жен на земле, который пришел к тебе из Испании и с которым бился я в Коркар-ан-Дейрг. Иди к нему. Негоже тебе оставаться одной.

Сказав так, Голл лег на камни и, когда минули двенадцать дней, умер. Его жена оплакала его, оплакала славного мужа, второго мужа среди всех фениев.

Когда Конан узнал о смерти своего брата Голла, он явился к Гаррайду и попросил его идти вместе с ним к Финну, чтобы отомстить за Голла.

– Я не пойду, – сказал ему Гаррайд, – потому что ничего у нас не получится.

– С тобой или без тебя, я все равно пойду и убью всех, кого встречу по дороге, во славу светловолосого Голла. Никто не уйдет от меня: ни Ойсин, великий сын Финна, ни Осгар, ни Каойлте, ни Дайре Слагатель Песен. Никого я не пощажу. Не желаю я почитать Финна, пусть даже убьют меня за это теперь, когда нет в живых храброго Голла. Нельзя нам медлить, пока жив Финн, пока не лежит он под могильным камнем.

Однако не пошел с ним Гаррайд, не поддался на его глупые речи.

Никто не знает, как закончил свои дни Конан. Правда, на горе Баррен, что возле Коркомруада, лежит могильный камень, и люди говорят, что под ним покоится Конан, потому что давным-давно на камне было написано старинными буквами: «Конан быстроногий, Конан босоногий». Однако в Мунстере говорят, что он похоронен на другой стороне горы Баррен, на их стороне.

3. Битва в Габхре

Мало-помалу прогневался верховный король Ирландии на Финна и фениев. Однажды, когда пришли к нему ирландцы, он приказал им припомнить все зло, что причинили им фении, все унижения и подати, которыми они их обложили.

– Пусть я умру, но больше так не будет. Ирландия должна быть свободна от фениев.

Его воины согласились с ним и решили без промедления идти войной на фениев, чтобы убить их всех до единого.

Они сказали так:

– Будем пировать и веселиться, когда освободим от них Алмхуин.

Замыслив поход против Финна, верховный король Ирландии призвал к себе на помощь всех ирландцев до единого, а потом пригласил в Тару на пир Осгара.

Бесстрашный Осгар отправился в Тару, взяв с собой триста воинов. По дороге он увидел жену из племени сидов, которая стирала в реке, отчего вода стала красной.

Осгар сказал ей так:

– Я вижу кровь на одеждах, которые ты стираешь. Ты их стираешь для мертвых?

И жена отвечала ему так:

– Скоро будут кружиться над тобой вороны на поле боя.

– От твоих слов не заплачет ни один мой воин. Скажи лучше, сколько врагов положим мы, прежде чем умрем?

– Девятьсот воинов падут от твоей руки, и еще ты смертельно ранишь верховного короля.

Осгар со своими мужами продолжил путь. Король ласково встретил его в Таре, пригласил за стол, и три дня и три ночи Осгар пировал и веселился.

На исходе третьего дня верховный король предложил Осгару поменяться копьями.

– Зачем? – спросил его Осгар. – Разве я и мое копье не защищаем тебя в битве? Ты бы не просил меня меняться, будь тут Финн и фении.

– Просил бы, и любого другого тоже просил. А еще потребовал бы платить мне дань.

– Проси сколько хочешь золота и серебра, только не проси меня дать тебе копье.

Много они наговорили друг другу недобрых слов, и тогда верховный король сказал так:

– Семь раз заколдованное мое копье пронзит тебе сердце.

– Клянусь, – ответил ему Осгар, – девять раз заколдованное мое копье пронзит тебя между волосами надо лбом и бородой.

После этих его слов поднялись фении и покинули Тару. Когда же они остановились на берегу реки, то услыхали печальную песню арфы. Разгневался Осгар, вынул меч и вместе с воинами отправился туда, где был в то время Финн. Там нашел их гонец верховного короля, который сообщил фениям, что король не желает больше платить им дань и порывает с ними отныне и навеки.

Финн, выслушав гонца, вызвал верховного короля на бой и кликнул к себе фениев. Все явились к нему без промедления, кроме тех, кто с сыновьями Морны пришел к верховному королю.

Сошлись два воинства в Габхре, куда верховный король Ирландии привел с собой двадцать воинов на каждого воина Финна.

Многих положил в тот день Осгар, пятью двадцать сыновей Гаэла, пятью двадцать воинов из Снежной Страны, семью двадцать Мужей-с-Зелеными-Мечами, которые никогда не отступали перед врагом, пятьсот воинов из Львиной Страны и пятьсот королевских сыновей. Позором покрыл себя верховный король Ирландии.

Рано поутру Осгар вышел, быстрый и сильный, на поле битвы, а потом он стал словно лист на ветру или подрубленная осина. Но едва он завидел неподалеку верховного короля, как прыгнул к нему, подобно могучей волне, набегающей на берег. Но король тоже заметил его, потряс копьем, и, когда бросил его, упал Осгар на правое колено, опечалив фениев первой потерей.

Не сразу поддался Осгар слабости. Сначала он бросил свое девять раз заколдованное копье в верховного короля и, попав ему в висок, убил его. Увидели его воины, что убит король, сняли с него шлем и подняли его на шесте, чтобы все думали, будто он жив. Но не обманули они Осгара. Отыскал он неподалеку камень, бросил его в шлем, и раскололся шлем, а Осгар упал и умер.

В той битве пали семь сыновей Каойлте и сын короля Лохланна, который пришел на помощь фениям, а уж сколько фениев, того не сосчитать.

Закончилась битва, и фении стали считать своих погибших товарищей. Каойлте, причитая, стоял над своими сыновьями, и остальные фении оплакивали своих родичей. Горько было смотреть, как все они лежат рядом, но еще горше было фениям оттого, что они предвидели близкий конец своего воинства.

Ойсин отыскал Осгара, который лежал на левом боку, не выпуская меч из правой руки, и много было вокруг него крови. Когда же Осгар протянул Ойсину руку и Ойсин схватил ее, то громко закричал Ойсин от горя, а Осгар сказал ему так:

– Я рад, отец, видеть тебя целым и невредимым.

Ничего не ответил ему Ойсин.

Подошел к ним Каойлте и, поглядев на Осгара, спросил:

– Как ты, мой милый?

– Хорошо, – ответил ему Осгар.

Каойлте осмотрел его рану и, когда увидел в спине наконечник копья, громко закричал. Силы покинули его.

– Ох, Осгар, ты уходишь от фениев, которым не видать теперь битв, зато придется платить дань королю Ирландии.

Подняли Ойсин и Каойлте раненого Осгара на своих щитах и отнесли его на зеленый пригорок. Сняли они с него окровавленные одежды и увидели, что все его тело в ранах и ссадинах и нет на нем ни одного живого места.

Остальные фении тоже поглядели на Осгара, и, хоть не было среди них никого, кто не оплакивал бы сына или брата, все они оплакали Осгара.

Ближе к полудню увидели фении приближавшегося к ним Финна, и они подняли на копье разорванный в клочья Солнечный Стяг. Громко приветствовали они Финна, но он не ответил им и прямо направился к тому месту, где лежал Осгар.

– Я умираю, Финн, – поздоровавшись, сказал ему Осгар.

И Финн ответил:

– Хуже было тебе, сынок, в Бейнн Эдайр, когда дикие гуси могли плавать на твоей груди, но я исцелил тебя моей рукой.

– Теперь не получится, потому что король Ирландии ранил меня семь раз заколдованным копьем.

– Почему не я погиб вместо тебя в солнечной Габхре? Почему не ты поедешь вместо меня на восток или на запад во главе фениев?

– Если бы ты пал в бою, то не услышал бы моих причитаний, потому что все думают, будто крученый рог, покрытый железом, у меня вместо сердца. Больно мне теперь от воя собак, от причитаний старых воинов, от плача жен.

– Сын моего сына, половина от моей половины, горе мне, что лежишь ты, юный и пригожий, в ожидании смерти. Сердце мое бежит, как олень, и нет у меня сил глядеть на тебя и на фениев. Неудачи преследуют меня. Прощайте и битвы, и славное имя, и богатая дань. Ничего у меня не осталось.

Услышал это Осгар и закрыл глаза.

Отвернулся ото всех Финн. Потекли у него по щекам слезы. Только над Осгаром и Браном плакал он, никого не стыдясь.

Трижды громко крикнули воины над мертвым Осгаром, с которым никто не мог сравниться из фениев, кроме Финна и Ойсина.

Не счесть воинов, что полегли в Габхре, и всех их похоронили с почетом. И для сына Лугайда, который был выше всех и храбрее многих, выкопали очень широкую могилу, словно для короля. А вся вершина горы стала могилой Осгара, сына Ойсина, сына Финна.

С того дня не знал Финн ни радости, ни покоя.

Последние дни фениев

1. Смерть Брана

Однажды на охоте Бран погнался за оленихой, и они бежали навстречу Финну. Олениха закричала, завидев его:

– Если я войду в море, то не выйти мне обратно, если я поднимусь в небо, то и тогда не спастись мне от Брана.

Бран и дикого гуся мог поймать, такой он был быстрый.

– Беги у меня между ног, – разрешил ей Финн.

Олениха так и сделала. Едва Бран вознамерился тоже проскользнуть у Финна между ног, как Финн сдвинул ноги и убил его.

Опечалился Финн и заплакал, как плакал он над мертвым Осгаром.

Люди говорили, что олениха была матерью Финна и ради матери он убил Брана. Но матерью Финна была прекрасная Муирне, дочь Тадга, сына Нуады из племени сидов, и никто не слышал, чтобы она превращалась в олениху. Похоже, то была мать Ойсина.

Еще люди говорят, что Брана и Скеолана до сих пор можно видеть в лесу на горе Алмхуин.

2. Уход Ойсина

Однажды утром, когда на землю опустился туман, оставшиеся в живых фении, горюя о погибших без числа товарищах, пришли к Финну.

Они решили поохотиться возле Лох-Лейн. Кусты стояли в цвету и громко пели птицы, когда они подняли веселого, как летние листья, оленя.

Вскоре они увидели невдалеке прекрасную юную жену на белом коне. Одета она была в шелковое платье до земли, затканное золотыми звездами, и на голове у нее сверкала королевская корона. Глаза у жены были голубые и чистые, как роса на траве, волосы покрывали плечи золотыми кольцами, щеки алели, как розы, кожа казалась белее перьев лебедя, плывущего по волнам, а губы – слаще меда, смешанного с красным вином.

Упряжь тоже сверкала золотом, и седло было отделано красным золотом. Серебряная корона украшала черную голову коня, а подковы слепили глаза золотым блеском.

Жена подъехала к Финну и заговорила нежным голосом:

– Долгой была моя дорога к тебе, король фениев.

Финн спросил ее, кто она и откуда и зачем искала его, и она ответила ему так:

– Я – Ниав Золотоволосая, и нет славнее моего рода, потому что я – дочь короля Страны Юных.

– Королева, что привело тебя к нам? Муж ушел от тебя или другая беда приключилась?

– Муж не ушел от меня, – ответила ему Ниав, – потому что нет у меня мужа. Ах, король фениев, я отдала мою любовь твоему сыну Ойсину Крепкорукому.

– Почему ты отдала свою любовь ему, а не какому-нибудь другому королю или королевскому сыну, которых несть числа на земле?

– Из-за его славного имени, а еще потому, что много слышала о его храбрости и красоте. Пусть много королей и королевских сыновей клялись мне в любви, я отдала свою любовь Ойсину.

Услышал слова девицы Ойсин и весь затрепетал от любви к ней. Взял он ее за руку и сказал ей так:

– Добро пожаловать, юная королева. Не я, а ты сияешь красотой, прекраснейшая из прекраснейших Ниав. Ты – моя звезда, и тебе я отдаю мою любовь.

– Я беру с тебя клятву героя, что ты согласен ехать со мной в Страну Юных, – сказала Ниав.

А потом она сказала так:

– Нет прекраснее страны под солнцем, деревья там всегда в листьях и цветах, и всегда на них зреют плоды.

Там вдоволь меда, и вина, и всего, что только пожелаешь. Пусть идет время, ты не постареешь там и не узнаешь ни морщин, ни смерти.

Ты будешь пировать и веселиться, и слушать нежную музыку, и одеваться в золото и серебро и дорогие каменья.

Ты будешь выбирать меч из ста своих мечей, поверь мне, и один плащ из ста своих плащей самого дорогого шелка, и одного коня из ста своих самых быстрых коней, и одну гончую из ста своих самых добрых гончих.

Ты наденешь на голову королевскую корону короля Страны Юных, которую он сам отдаст тебе. Она охранит тебя в ночи и на солнце, в битве и в пути.

Ты наденешь золотые доспехи, возьмешь в руки острый меч с золотой рукоятью, какого не видали глаза живущих на земле.

Сто доспехов и сто атласных рубах, сто коров и сто телят, сто овец с золотым руном, сто каменьев, каких нет больше нигде на земле.

Сто веселых девиц, сияющих, как солнце, с голосами нежнее, чем музыка птиц, и сто храбрых воинов, умелых в битве, ждут, когда ты придешь в Страну Юных.

Все у тебя будет, что я сказала, и еще больше того, и навечно будут у тебя красота, сила и власть, и я буду твоею женой.

Ниав умолкла, и Ойсин сказал ей так:

– О прекрасная золотоволосая королева, я отдаю тебе мою любовь и готов идти с тобой, куда ты пожелаешь.

Ойсин поцеловал своего отца Финна, попрощался с ним и остальными фениями и сел на коня позади Ниав.

Весело заржал конь и в мгновение ока оказался на берегу моря. Тут он встряхнулся, три раза подал голос и одним махом перепрыгнул через три волны.

Финн и фении увидели Ойсина далеко в море и трижды громко крикнули в великой печали.

– Горе мне, меня покинул мой сын, – сказал вождь фениев. – Никогда больше я не увижу его.

3. Смерть великих героев

Ни разу больше Финн, Ойсин и остальные фении не собирались вместе, чтобы поохотиться, сыграть в шахматы, повеселиться, послушать музыку или отправиться на битву. Да и с каждым днем все меньше их оставалось в живых.

С печалью вспоминал прежние времена старый Каойлте, потерявший своих сыновей, и однажды, когда выпало много снега, он сказал так:

– Настала холодная зима, завыл ветер, бежит по лесу могучий олень, замерзает по ночам гора Эхтге. Трубит-зовет олень. И олень из Слиав Карне не ложится на землю, он тоже слышит пенье волков.

Я, Каойлте, и с рыжими волосами Диармайд, и пригожий легконогий Осгар, мы часто слушали пенье волков холодными ночами. Мудрый олень лежит в яме, словно забрался под землю, холодной ночью.

Стар я стал, и нас мало осталось в живых. Прежде в морозные утра я часто потрясал храбрым копьем, и часто, завидев меня, немели воинства, что мерзнут сегодня в холодной земле.

А потом он отправился к сидам, чтобы они исцелили его старые раны, и никто не знает, возвратился он от сидов или нет. Говорят, будто он много разговаривал с Патриком в то же время, что и Ойсин, но это, верно, выдумки, иначе Ойсин не жаловался бы на одиночество.

Много ли, мало ли прошло времени, король Ирландии решил объехать всю свою страну с юга на север и с востока на запад, и случилось так, что он заблудился ночью в густом лесу и не мог отыскать верную тропу.

Тогда к нему и его воинам подошел очень высокий муж, весь сверкающий, как огонь, взял под уздцы его коня и вывел его на правильную дорогу. Король Ирландии спросил его, кто он и откуда.

И он сначала ответил ему так:

– Я – твоя свеча.

А потом сказал так:

– Я был с Финном.

Король понял, что ему на помощь пришел Каойлте, сын Ронана. Один раз трижды девять фениев с запада явились в Тару. Не было у них прежней силы, прежней власти и прежней славы, поэтому никто не обращал на них внимания и никто не заговаривал с ними. Опечалились фении, легли на склоне горы в Таре, прижались губами к земле и умерли.

Три дня, один месяц и один год после смерти последних фениев Ирландии стоял над Лох-Деарг густой туман.

О Финне же говорили, что он умер от руки рыбака, но это, наверное, неправда, потому что не могло быть такой смерти у великого Финна, сына Кумхала. Еще говорили, что он не умер, а живет себе где-то в укромном месте и умирать не собирается.

Однажды некий кузнец отыскал пещеру и, выковав ключ к двери, вошел внутрь. Перед ним было просторное жилище, в котором на полу лежали очень высокие и крепкие воины. Посередине лежал муж, который был больше остальных, и рядом с ним – знаменитый рог фениев, поэтому кузнец не усомнился, что видит Финна и фениев.

Кузнец взял в руки рог, с трудом поднял его, поднес ко рту и дунул изо всех сил, не ожидая таких мощных звуков, от которых затряслась и едва не обрушилась на него гора. Тогда он дунул еще раз, и все воины перевернулись на бок.

Ужас охватил кузнеца, выронил он рог, выбежал из пещеры, замкнул дверь и ключ бросил в озеро. Воины же кричали ему вслед:

– Зачем ты пробудил нас? Теперь нам хуже, чем было!

Во второй раз кузнец не смог отыскать дорогу к пещере.

Однако люди говорят, что наступит день, когда рог протрубит трижды и восстанут фении такими же сильными и храбрыми, какими они были в прошлые времена. И еще говорят, что Финн, сын Кумхала, время от времени появляется на земле в облике того или иного героя Ирландии.

Барды Ирландии и Альбана воспели великие подвиги фениев, и память о них жива в народе.

Однажды два пастуха стерегли овец в горах и, сидя у костра, рассказывали друг другу о подвигах фениев, как на двух горных вершинах по обеим сторонам долины появились две большие тени и одна сказала другой:

– Послушай-ка его! Я сражался в той битве в Габхре, а он знает о ней больше меня.

Ойсин и Патрик

1. Рассказ Ойсина

Долго жил Ойсин в Стране Юных, куда его увезла прекрасная Ниав, но потом все же возвратился в Ирландию. Одни говорят, что миновали сотни лет, другие – что тысячи, но, сколько бы лет ни миновало, для него они пролетели быстро.

Никто не знает, что случилось с ним в Стране Юных, потому что нашли его, когда он возвратился в Ирландию, лежащим на земле морщинистым стариком. Даже белый конь покинул его.

В те времена люди больше всех почитали святого Патрика, поэтому Ойсина принесли к нему в дом, и святой Патрик учил его и расспрашивал. Ойсину не понравилась новая Ирландия, он часто вспоминал старые времена и оплакивал фениев.

Патрик попросил его рассказать, что было с ним после того, как он покинул Финна и фениев и ускакал вместе с Ниав, и Ойсин сказал ему так:

– Я сел на коня позади златокудрой Ниав, и, когда мы повернулись лицом на запад и спиной к земле, перед нами раскинулось море и волны расступились, указывая нам путь. Много чудесного увидели мы: города, крепости, белые дома, сверкающие солнечные дома и дворцы. Безрогий олень бежал рядом с нами, и его гнала белая с красными ушами гончая. Скакала на коне по волнам юная девица с золотым яблоком в правой руке, а за ней на белом коне скакал юноша в алых одеждах, и у него был меч с позолоченной рукоятью в правой руке.

– Говори, милый Ойсин, – попросил Патрик, – потому что ты еще ничего не рассказал нам о той стране, куда ты и Ниав держали путь.

– Страной Юных, Победной Страной называют ее, и, о Патрик, это правда. Если на твоих небесах так же красиво, как там, я буду дружить с твоим Богом.

Мы повернулись спиной к крепости, и наш конь быстрее весеннего ветра помчался по горам. Вскоре потемнело небо, поднялся ветер, под морем словно разожгли огонь, и солнце скрылось с глаз.

Недолго смотрели мы на тучи и звезды, как буря утихла и просветлело небо. Перед нами была прекрасная цветущая земля. Посреди луга с нежной травой возвышалась большая крепость, сверкавшая всеми цветами радуги, а рядом стояли солнечные дома и дворцы из блестящего камня, сложенные искусными мастерами. Нам навстречу вышли трижды пятьдесят веселых и пригожих воинов. Тогда я спросил Ниав, не это ли Страна Юных, и она ответила мне: «Ты прав, Ойсин, и я ни в чем не солгала тебе. Ты увидишь все, что я обещала тебе показать».

Тут нам навстречу вышли сто прекрасных девиц в шелковых одеждах, украшенных золотом, и приветливо поздоровались со мной. А следом за ними сверкающее воинство, во главе которого был сильный и красивый король в золотой королевской короне, в желтых шелковых одеждах и золотом плаще. Следом за королем вышла из крепости юная королева с пятьюдесятью девицами.

Когда все собрались на лугу, король взял меня за руку и сказал: «Сто тысяч приветствуют тебя, Ойсин, сын Финна. Я скажу тебе без утайки о нашей стране. Долго ты будешь жить здесь, не зная старости. О чем ты подумаешь, то немедленно исполнится. Верь мне, Ойсин, потому что я – король Страны Юных, а это моя прекрасная королева и наша золотоволосая дочь Ниав, которая искала тебя, чтобы ты стал ей мужем на веки вечные». Я поблагодарил его, поклонился королеве, и мы направились к королевскому дому. Нас встретили знатные мужи и жены, и десять дней и десять ночей мы пировали и веселились.

Так я взял в жены Ниав Золотоволосую и приехал в Страну Юных, хотя печально мне теперь вспоминать об этом, Патрик из Рима.

– Говори, Ойсин С Убивающим Мечом, – попросил Патрик. – Расскажи мне, почему ты покинул Страну Юных. Давно я хочу об этом узнать. И еще расскажи, есть ли у тебя дети и долго ли ты там жил.

– Троих прекрасных детей родила Ниав, – продолжал Ойсин, – двух сыновей и пригожую дочку. Ниав назвала сыновей Финном и Осгаром, а дочери я дал имя Цветок.

Долго я оставался в Стране Юных, не зная бега времени, пока не захотелось мне повидать Финна и фениев. Тогда я попросил короля и Ниав отпустить меня в Ирландию. «Я отпущу тебя, – сказала мне Ниав, – но ты задумал неладное, потому что, боюсь я, ты не вернешься ко мне». Я успокоил мою жену, напомнив ей, что она вполне может положиться на белого коня, который примчит меня обратно живым и здоровым. «Не забудь, Ойсин, – сказала она мне на прощание, – если хоть один раз ты спрыгнешь с него, если хоть один раз коснешься ногой земли, не видать тебе никогда Страны Юных. Ах, Ойсин, в третий раз я повторю тебе. Как только ты сойдешь с коня, сразу станешь слепым и морщинистым стариком, которому не по силам ни бегать, ни прыгать, ни веселиться. Печалит меня, Ойсин, что ты хочешь повидать Ирландию, ведь в ней давно все переменилось и ты не встретишь ни Финна, ни фениев, потому что давно нет их в Ирландии, а есть там Небесный Отец и его святое воинство. Я целую тебя на прощание, милый Ойсин, потому что ты никогда не вернешься в Страну Юных».

Я все рассказал тебе, Патрик, и не солгал ни в одном слове. Клянусь, Патрик, будь я теперь таким, каким явился сюда, я бы перебил всех твоих людей и всем отрубил головы.

– Говори, Ойсин, – попросил Патрик, – и я привечу тебя не хуже Финна, потому что мне приятны звуки твоего голоса.

И Ойсин продолжал:

– Нечего мне рассказать тебе о моем путешествии в зеленую Ирландию, а оглядевшись тут, я не нашел следов Финна. Вскоре я увидел мужей и жен на конях, которые, подъехав поближе, пожелали мне доброго здоровья. С любопытством они глядели на меня, потому что я непохож на них и потому что выше и крепче их всех.

Я спросил, не слыхали ли они что-нибудь о Финне, и они сказали: «Нам говорили, что Финн жил в старинные времена и никто не мог сравниться с ним ни силой, ни храбростью, ни славой. О нем написано много книг сладкоголосыми поэтами Гаэла. И о его подвигах, и о подвигах фениев тоже, и нам не хватит жизни пересказать их все. Еще мы слыхали, что у Финна был красивый и доблестный сын, но к нему явилась юная девица и увезла его с собой в Страну Юных».

Когда я услышал от них, что Финна нет среди живых и ни одного фения тоже нет, опечалился я сердцем, загоревал и немедля повернулся лицом к Алмхуин, что в Лейнстере. А там ничего не осталось от великой крепости Финна и от его просторной залы, ничего я там не нашел, кроме крапивы.

Страданием исказилось лицо Ойсина, и он вскричал:

– Горе мне, Патрик! О горе мне! Горе! Недобрым было мое возвращение. Ничего не оставили мне Финн и фении на память о себе.

– Не сокрушайся так, Ойсин! Обрати свои слезы к Всемилостивейшему Господу. Ничем не поможешь ты теперь Финну и фениям.

– Горе мне, – повторил Ойсин. – Навсегда обречен Финн на муки. Кто победил его после того, как сам он победил врагов без счета?

– Господь победил Финна, но не рукой воина. И фении обречены гореть в аду вместе с Финном.

– Ах, Патрик, покажи мне место, где теперь Финн и фении, и, будь это ад или рай, я сокрушу его. Если же и Осгар, мой сын, храбрее которого не было воина на земле, тоже там, разве не одолел бы он любое воинство, будь оно в аду или в раю?

– Не будем спорить понапрасну, – сказал Патрик. – Лучше рассказывай дальше. Что случилось после того, как ты узнал о гибели фениев?

– Я расскажу тебе, Патрик, – ответил ему Ойсин. – Едва я повернул коня, чтобы ехать прочь, как увидел камень, в который фении опускали руки, и он был полон воды. Увидев его, я забыл обо всем на свете, соскочил с коня и в мгновение ока постарел на все те годы, что прожил в Стране Юных. Мой конь убежал от меня, бросив меня одного, слабого слепого старика, который ничего не понимает и которого никто не почитает.

Вот и весь сказ, Патрик, ни словом я не солгал тебе. Обо всем я рассказал, что случилось со мной после того, как я покинул Ирландию, а потом покинул Страну Юных.

2. Ойсин в доме Патрика

Ойсин жил в доме святого Патрика, однако не нравилось ему, как с ним обходились. Однажды он сказал Патрику:

– Твои люди говорят, что я слишком много ем, но, видит Бог, это неправда. Не могу я, Ойсин, сын Финна, быть под ярмом.

– Я уверен, что тебе дают довольно всего. Разве не съедаешь ты четверть быка, маслобойку масла и буханку хлеба каждый день? – спросил его святой Патрик.

– Твоя четверть быка меньше четвертой части дрозда, – ответил ему Ойсин. – Ягода рябины больше маслобойки, и лист плюща больше твоей буханки хлеба.

Святой Патрик обиделся на Ойсина за его слова и сказал, что все это неправда.

Разгневался тогда Ойсин, пошел туда, где были щенки, и приказал мальчику-слуге повесить на стену шкуру только что освежеванного вола, а потом бросать в нее одного щенка за другим. Все щенки падали чуть ли не замертво, зато последний вцепился в шкуру зубами и когтями.

– Этого оставь, а остальных утопи, – приказал мальчику Ойсин.

Еще он приказал мальчику отнести щенка в темное место и хорошо его кормить, но оберегать от вкуса крови и от дневного света. В конце года, испытав щенка, Ойсин назвал его Бран Ог, что значит Юный Бран.

Вскоре Ойсин приказал мальчику привести щенка и собираться в дорогу. Они отправились в путь, миновали Слиав Набан, где колдуньи из племени сидов пряли нитки, и повернули на восток, в Глеанн-на-Смойл. Ойсин поднял один из лежавших там камней и велел мальчику достать из ямы три вещи – великий рог фениев, железный мяч и острый меч. Взяв их в руки, он сказал так:

– Прощай день, когда я спрятал вас под камнем!

Он приказал мальчику хорошенько почистить их, а когда он это сделал, приказал дуть в рог. Мальчик повиновался, и Ойсин спросил его, не увидел ли он ничего необычного.

– Нет, – ответил ему мальчик.

– Дунь посильнее.

– Я дую изо всех сил и ничего не вижу.

Тогда Ойсин взял у него рог и сам дунул в него три раза.

– Что ты видишь?

– Я вижу три большие тучи. Они опускаются в долину. Первая туча – стая больших птиц. Вторая туча – стая птиц, которые больше первых. Третья туча – самые большие и черные птицы, какие только живут на земле.

– Что делает пес? – спросил мальчика Ойсин.

– У него глаза вылезают из орбит и шерсть стоит дыбом.

– Отпусти его.

Бран Ог бросился на самую большую птицу из всех, у которой тень была как огромная туча. Они бились, не щадя своих сил, и Бран Ог одолел птицу и напился ее крови. Обезумев, с открытой пастью и горящими огнем глазами он помчался обратно к Ойсину.

– Я боюсь, Ойсин, – сказал мальчик. – Он в ярости бежит к нам.

– Возьми железный мяч и брось в него, когда он будет близко.

– Я боюсь.

– Положи мяч мне в руку и, когда пес будет близко, поставь меня к нему лицом.

Мальчик все сделал, как сказал Ойсин, и когда Ойсин бросил мяч, то попал псу прямо в рот. Упал Бран Ог и забился в судорогах.

Ойсин и мальчик направились к мертвой птице, и Ойсин приказал мальчику разрубить ее мечом на четыре части. Внутри птицы мальчик нашел большую ягоду рябины, какой ни разу в жизни не видел, и лист плюща величиной с буханку хлеба.

Ойсин вернулся к святому Патрику и показал ему четверть птицы, что была больше четверти вола, ягоду рябины, что была больше маслобойки, и лист плюща, что был больше буханки.

– Смотри, Патрик-звонарь, – сказал Ойсин, – нет неправды в моих словах, и никогда не было неправды в словах фениев. Мы жили с честными сердцами и сильными руками и не бросали слов на ветер.

– Нет неправды в твоих словах, – повторил святой Патрик.

Когда Ойсин совсем ослеп, каждый вечер он ставил одного из слуг себе на плечи и шел с ним проверить, не случилось ли беды со скотом. Но один раз слуги, не желая никуда идти, договорились сказать Ойсину, будто непогодится на дворе.

Первый сказал Ойсину так:

– Шумит сильно на дворе, льется вода с верхушек деревьев, даже моря из-за нее не слышно.

Второй сказал так:

– Гнутся деревья в лесу, и березы чернеют, и снег убивает птиц, такая на дворе непогода.

Третий сказал так:

– На восток повернули и белый снег, и черный дождь, холодно на дворе из-за злого снега.

Но была в доме служанка, которая сказала Ойсину так:

– Поднимайся, Ойсин, иди к белоголовым коровам. Холодный ветер вырывает из земли деревья с корнями.

Пошел Ойсин к коровам, неся на плечах слугу, который взял с собой кувшин с водой и ветку березы и вылил воду на лицо Ойсину, и Ойсин подумал, будто идет дождь. Однако, пока они шли к загону, где держали скот, Ойсин понял, что его обманули, и больше ни о чем никогда не спрашивал слуг.

3. Спор

Святой Патрик решил обратить Ойсина в христианскую веру и крестить его, однако это был нелегкий труд, потому что, если он что говорил, Ойсин не медлил с ответом. Не один раз они говорили и спорили, и вот как это было.

Патрик. Ойсин, долго ты спишь. Поднимайся и внимай псалму. Силы покинули тебя, хотя ты привык к битвам и сражениям.

Ойсин. Силы покинули меня, потому что нет больше воинства Финна. Не люблю я священников, их музыка не пленяет меня.

Патрик. Не было музыки прекраснее с сотворения мира. А ты, старый, седой и глупый, как сражаться ты думал в воинстве Финна?

Ойсин. Как сражался я, Патрик неумный, так и думал сражаться, и нечего тебе позорить меня, нечего мне стыдиться.

И слышал я музыку прекраснее твоей, как ни хвали ты своих священников. Слышал я песню черного дрозда в Лейтер Лаой, и глас рога фениев, и сладкозвучную песню дрозда в Долине Теней, и шум ладьи, пристающей к берегу. Лай собак приятнее мне, чем шум в твоих школах, Патрик.

Когда, играя на арфе, запевал карлик Финна, маленький Орешек, Орех моего сердца, засыпали все фении до единого.

Когда Финн спускал с поводка двенадцать своих гончих, когда бежали они на волю из Киуира, их лай был слаще для нас, чем звуки арфы и флейты.

Я расскажу тебе о Финне. Пятнадцать нас было, и мы победили короля саксов, совершившего много великих подвигов, и победили могучего короля Греции.

Девять раз мы сражались в Испании, и девятью двадцать раз в Ирландии, из Лохланна и из Восточной Земли посылали Финну дань золотом.

Горе мне! Пережил я Финна, и нет мне радости в играх и музыке. Почему не умер я вместе с фениями? Горше мне жить, чем не жить. Никогда не заключить нам мир, мне и служителю священных книг.

Был бы жив Финн, были бы живы фении, ушел бы я от священников, ушел от их колоколов. Я бы скакал за оленем в долине, я бы настиг его следом за гончими.

Проси, Патрик, своего Небесного Бога, о Финне и фениях, молись за великого мужа, нет и не было равных ему на земле.

Патрик. Не буду я просить Бога о Финне, об умном муже, против которого восстает мой гнев. Не нашел он ничего лучше, чем охотиться дни напролет в долинах.

Ойсин. Если б хоть раз побыл ты среди фениев, Патрик безрадостных священников и колоколов, забросил бы ты свои школы и забыл бы о своем Боге.

Патрик. Никто из живущих на западе и на востоке не разлучит меня с Божьим Сыном, а ты, Ойсин, бессильный бард, бойся возмездия за Божьих священников.

Ойсин. Любил Финн лай гончих в горах, когда они гнали волков из логовищ, победные крики своих гордых воинств любил Финн.

Патрик. Много чего любил Финн, но все забыли о нем с тех пор, как он умер. Нет больше ни Финна, ни гончих, и ты не вечен, Ойсин.

Ойсин. Гремит слава о Финне, с которым никто не сравнится из прежних и нынешних, из прежних и нынешних никто так не щедр, как великий Финн.

Патрик. Чем теперь поможет тебе щедрость Финна? Навсегда он в аду за предательство и самовластие.

Ойсин. Я не верю тебе, муж из Рима с белыми книгами, не может щедрый Финн, вождь фениев, быть в руках чертей и демонов.

Патрик. Навсегда в аду твой Финн, щедрый муж, не знавший счета золоту, не чтил он Господа и за то принимает муки в доме скорби.

Ойсин. Будь там сыновья Морны или сильнейшие из сильнейших сыновей Байскне, они бы спасли Финна или сами остались в том доме.

Патрик. Будь там пять королевств Ирландии, будь там семь отрядов героев-фениев, не спасти им Финна, не вызволить его, как бы ни были они сильны.

Ойсин. Были бы живы Фаолан и Голл, рыжеволосый Диармайд и храбрый Осгар, ни Бог, ни дьяволы не удержали бы Финна, вождя доблестных фениев, в своей власти.

Патрик. Ни Фаолан, ни Голл, ни все воинство фениев не вызволили бы Финна из дома скорби, где он обречен на вечные муки.

Ойсин. Что сделал Финн против Бога, за что он держит его в доме скорби? Чем плохи были его школы и его воинства? Что плохого в том, что он раздавал золото и охотился с гончими?

Патрик. Финн, вождь фениев, обречен на муки, потому что думал только о школах бардов да о своих гончих и не воздавал должное Господу Богу.

Ойсин. Ты говоришь, Патрик, распевающий псалмы, что не высвободили бы Финна фении, будь с ними даже пять королевств.

Я расскажу тебе о Финне. Пятнадцать нас было, когда одолели мы короля Британии, щедрого на пиры. Одолели мы его, потому что были мы сильными и копья наши били без промаха.

Мы одолели великого Магнуса, сына короля Лохланна, владевшего многими пятнистыми кораблями. Многие короли из дальних стран платили дань Финну.

Ах, Патрик, горе мне, если Финн, вождь фениев, томится в неволе, потому что его сердце не знает зависти и злобы, потому что его сердце жаждет побед.

Несправедливо поступает Господь, не раздавая людям еду и богатства. Никогда не отказывал Финн ни богатому, ни бедному, и за то томится он ныне в холодном аду.

Любил Финн слушать Друим Деарг, спать на берегу Эас Руадх, охотиться на оленя в долинах Ирландии.

Любил он пение дроздов в Лейтер Лай, шум волны Рудрайгхе, бившейся о берег, рев быка Маг Маойн, мычание теленка в Глеанн-да-Мхайл.

Любил шум охоты на Слиав Крот, крики олених на Слиав Куа, вопли морских чаек возле Айоррус, хриплое карканье ворон на поле сражений.

Любил плеск волн, бившихся в борт ладьи, вой охотничьих собак в Друим Лис, голос Брана на Кнок-ан-Айр, грохот рек на Слиав Мис.

Любил крик Осгара на охоте, лай собак, загоняющих зверя. Любил он все это, а еще любил внимать бардам, не могли наскучить ему музыка и песни.

Не мог наскучить ему треск щитов на поле сражений, хруст костей побежденных врагов, не знал он устали в битве.

Однажды мы охотились в западной стороне, хотели сравнить наших гончих.

Финн держал Брана, со мной был Скеолан, Диармайд, любимец жен, взял Феарана, а Осгар – удачливого Адхнуалла.

Конан Плешивый хвалился своим Кеарком, Каойлте, сын Ронана, – Даолом, сын Лугайда и Голл – Фуаймом и Фотраном.

В тот раз мы впервые вывели наших псов на охоту, а теперь, Патрик, я один живой изо всех.

Горе мне, Патрик, горе! Кому нужен слепой старик, забывший охоту? Не заменят твои службы моих прежних радостей!

Не загнать мне больше оленя на склоне Слиав Луахр, не загнать зайца на склоне Слиав Куилинн, не сразиться вместе с Финном против врагов, не послушать искусных бардов.

Не биться мне больше с мечом в руке, не делить добычу, не совершать подвиги, не любить, не охотиться. Как мне без этого жить?

Патрик. Глупый старик, забудь о прежних забавах. Не множь свои грехи. Подумай о муках, тебя ожидающих. Нет больше фениев, и тебя скоро не будет.

Ойсин. Не будет меня, но и тебя тоже не будет, Патрик с перевернутым сердцем. Если бы Конан, последний фений, не умер, недолго бы ты разговаривал.

Если бы я был таким, как в тот день, когда отдал десять сотен коров безголовой жене, что пришла в Долину Двух Волов, когда небесные птицы унесли кольцо, что я подарил ей, и она исчезла неведомо куда.

Патрик. Не мучайся, Ойсин, недолго она была с тобой, и для тебя лучше быть с живыми, чем с теми, которые умерли.

Ойсин. О медоречивый Патрик, горе тебе, почитающему священников и колокола. Не бедными были мы с Каойлте в прежние времена.

Музыкой, усыплявшей Финна, было кряканье уток на озере Трех Теснин, брань черного дрозда в Дойре-ан-Кайрн, рев вола в Долине Ягод.

Музыкой, усыплявшей Финна, был свист орла в Победной Долине, орла, сидевшего на дереве возле реки, ворчание вереска в Круахане, крик выдры в Друим-ре-Койр.

Музыкой, усыплявшей Финна, была песня черного дрозда в Дойреан-Кайрн, и слаще не слышал я песни.

Горе мне, что крестился я. Не дал мне твой Бог ни мяса, ни вина. Голодаю я и молюсь все время.

Патрик. Думаю, тебе от этого не хуже, старик. Получишь ты девятью двадцать хлебов, вдоволь вина и мяса. Пустой разговор затеял ты, Ойсин.

Ойсин. Пусть мой рот никогда не очистит себя перед священником, если я получу все это. Скорее завладею я домом Финна со всеми его богатствами.

Патрик. Он брал только то, что было на берегу реки или на лесном склоне крутой горы. Не верил он, и за это теперь в аду.

Ойсин. Неправильно ты говоришь. Не мясо и вино, а справедливость и дружба царили на наших пирах. Сладким было наше вино, и все его пили.

Плачу я по Диармайду и Голлу, и по Фергусу Сладкогубому, когда ты запрещаешь мне говорить о них, о новый Патрик из Рима.

Патрик. Говори о них, но прежде отдай должное Богу. Жизнь твоя на исходе, так выкинь из головы глупые мысли, старик.

Ойсин. Ах, Патрик, открой мне тайну, коли ты все знаешь. Пустят ли любимого пса со мной ко двору Всемилостивейшего Короля?

Патрик. Глупость твоя не знает предела, старик. Не пустят твоего пса ко двору Всемогущего Короля.

Ойсин. Если бы попал я ко двору Господа и со мной был мой пес, то не просил бы я для него лишней еды, а делился бы с ним своим куском.

Возьми любого героя из числа фениев Ирландии, все они были щедрее твоего Всемилостивейшего Господа и тебя, Патрик из Рима.

Патрик. Ах, Ойсин, привыкший к острым мечам, безумны твои речи. Господь щедрее всего воинства фениев.

Ойсин. Пусть нет у меня ныне силы и власти и жизнь моя прожита до конца, не ругай, Патрик, великих мужей из сыновей Байскне.

Был бы Конан со мной, часто бившийся с фениями, не сносить бы тебе головы, даже встань на твою защиту все твои священники.

Патрик. Не глупо ли, старик, все время вспоминать о фениях, когда близок твой конец и пора тебе молить о помощи Божьего Сына?

Ойсин. Я привык спать ночами на горе под открытым небом, но не привык я ложиться голодным, когда гуляют на склонах олени без счета.

Патрик. Сбился ты с пути, Ойсин, под конец жизни, запутался между прямой дорогой и кривой тропой. Сойди с кривой тропы, которая приведет тебя к вечным мукам, и Божьи ангелы воспоют над твоей головой.

Ойсин. Были бы со мной теперь Фергус и Диармайд, не спрашивали бы мы позволения у священников, сами бы выбирали себе дороги.

Патрик. Перестань, Ойсин, не хули священников, которые несут людям Божье слово. Если ты не забудешь свои поносные речи, ждут тебя великие муки за твои прегрешения.

Ойсин. Когда вождь фениев и я искали кабана в долине, то мне хуже было не увидеть его, чем всем твоим священникам потерять свои головы.

Патрик. Жаль мне видеть тебя таким безрассудным, потому что хуже это, чем твоя слепота. Был бы свет внутри тебя, обратился бы ты мечтами к небесам.

Ойсин. Что мне сидеть там без Каойлте, без Осгара, без моего отца?

Хотел бы видеть я бег оленя или барсуков между двух долин, чем все то, что обещает мне твой язык, не нужны мне небесные чудеса.

Патрик. Твои глупые мысли, старик, не принесут тебе счастья. Твои радости остались в прошлом. Прими мой совет, или не отпущу я тебя.

Ойсин. Будь сейчас со мной фении с копьями, мы бы сами решали, где нам быть, без твоих книг, твоих священников и твоих колоколов.

Патрик. Вы были как дым костра, как река в долине, как ветер на вершине горы, все вы были такие прежде.

Ойсин. Были бы со мной мужи с крепкими мечами, как в Беарнада-Койлл, не посмотрел бы я на твоих кривоязыких болтунов.

Были бы со мной Сколб Скейне или Осгар, храбрые в сражениях, не голодал бы я вечером без мяса, когда колокол ударяет семь раз.

Патрик. Ойсин, коли лишился ты разума, слушай меня. Верю я, что забудешь ты своих фениев и обратишься душой к Властелину звезд.

Ойсин. Дивлюсь я на твои речи, священник, обошедший всю землю, никогда не отрекусь я от фениев, от моих щедрых братьев, не быть этому.

Патрик. Если бы видел ты подданных Господа, как пируют они на его пирах и всего у них больше, чем было у Финна и его знаменитых фениев.

Финн и фении принимают теперь великие муки. Обратись лучше к Божьему Сыну, почти его, не упусти своего рая.

Ойсин. Не верю я тебе, Патрик неправедный, Финн и фении там, где они хотят быть.

Патрик. Почти Божьего Сына, пока еще есть время, лучше один Бог, чем все фении Ирландии.

Ойсин. Смелы твои речи, неправедный Патрик. Будь со мной здесь Осгар, остался бы ты без языка.

Если бы Осгар, мой сын, и Господь стояли рядом на Горе Фениев и увидел бы я, что мой сын уступил ему, я бы сказал, что могучий муж – твой Господь.

Разве могут быть Бог и его священники лучше Финна, вождя фениев, щедрого мужа с правдивыми речами?

Если наверху или внизу есть какое-нибудь место лучше рая Господня, там теперь Финн и с ним все фении.

Ты сам говоришь, что щедрому мужу не место в аду страданий, но среди фениев не было не щедрых.

Спроси своего Господа, Патрик, помнит ли Он, чтобы были во времена фениев на востоке или на западе мужи храбрее их.

Фении никогда не говорили неправду, не привыкли мы к лживому слову. Правда и сильные руки спасали нас в битвах.

Не было тогда священников в храмах, хотя ты думаешь, будто нет ничего лучше, чем распевать псалмы, но крепко держали свое слово фении и не было щедрее мужа, чем Финн.

Если бы были со мной мои фении, не ходил бы я с тобой в храм, но нет их со мной, и глохну я от колокольного звона.

Горе мне! Там, где бился я с врагами, где жил я и радовался жизни, теперь проповедует Патрик из Рима и бранятся его священники.

Горе мне! Ленивый угрюмый Конан, много обижал я тебя прежде. Почему не придешь ты ко мне теперь? Приходи, повесели себя, разбрани скупых священников.

Горе мне! Куда подевались сильные мужи, почему не приходят они мне на помощь? О Осгар, возьми в руки свой острый победный меч, приди к своему отцу, разруби мои путы.

Где могучий сын Лугайда? Горе мне! Где пригожий Диармайд? Горе мне! Каойлте, сын Ронана, вспомни о нашей дружбе! Приди ко мне!

Патрик. Замолчи, безмозглый старик! Мой Король сотворил небеса, Его волей цветут деревья, Его волей нам светят солнце и луна, зеленеют травой луга.

Ойсин. Зачем моему королю сотворять луга и траву? Он побеждал врагов и защищал Ирландию, повсюду покрывая славой свое имя.

В любви, в играх, на охоте – везде он был первый. За шахматами и на пиру он был первый.

А где был твой Бог, Патрик, когда два мужа явились из-за моря и увезли с собой королеву Лохланна? Где Он был, когда пришел Деарг, сын короля Лохланна, у которого все щиты были золотые? Почему Небесный Король не защитил их от великана?

И Талк, сын Трена, погубивший многих фениев, пал не от руки Господа, а от руки Осгара у всех на виду.

Много побед одержали фении Ирландии, но не слышал я о подвигах Короля Святых, не слышал я, чтобы обагрил Он руки кровью врагов.

Позором покроет себя Господь, если Финна не избавит от вечных мук, потому что Финн выручил бы его, если бы он томился в темнице.

Во имя твоей великой любви к Господу, Патрик, не забывай о великих героях, попроси за них, ныне неведомых, Небесного Короля.

Много должен мне твой Бог за то, что живу я в убожестве среди его священников без еды, без одежды, без музыки, без песен.

Много должен мне твой Бог за то, что не слышу я кличей рога, что не стерегу границы у моря, не люблю пригожих жен, за то, что страдаю я без еды. Моей последней волей я прощу Небесного Короля.

Сказал Ойсин:

– Печальна моя жизнь. Не мил мне твой голос. Не из любви к твоему Богу досыта наплачусь я, а наплачусь я досыта, потому что нет со мной Финна и фениев.

Примечания

1

Предания и мифы средневековой Ирландии. М., 1991. С. 15.

2

Цит. по: Похищение быка из Куальнге. М, 1985. С. 385.

Content

Ирландские легенды и сказания
Перевод и вступительная статья Людмилы Володарской

Об ирландцах и ирландских сказаниях

Боги

Завоевание Ирландии племенами богини Дану

1. Война с фирболгами

2. Король Брес

Луг Длиннорукий

1. Луг в Таре

2. Сыновья Туиреана

3. Великая битва в Маг Туиред

4. Тайный дом Луга

Гаэлы

Гаэлы

1. Высадка гаэлов

2. Битва в Тальтиу

Бессмертные

1. Бодб Деарг

2. Мананнан

3. Волна Клиодны

4. Кондла

5. Тадг на островах Мананнана

Кухулин из Муиртемне

1. Рождение Кухулина

2. Деяния юного Кухулина

3. Сватовство к Эмер

4. Пир Брикриу, или Словесная Битва прекрасных жен Улада

5. Борьба за первенство в Уладе

6. Единственная ревность Эмер

7. Единственный сын Айфе

8. Великий сход в Муиртемне

9. Смерть Кухулина

Фении

Финн, сын Кумхала

1. Рождение Финна

2. Дом Финна

3. Рождение Брана

4. Мать Ойсина

5. Знаменитые фении

Битва на Белом Берегу

1. Враги Ирландии

2. Гаэл и Кредхе

3. Конн Критер

4. Глас, сын Дремена

5. Помощь сидов

6. Фении

7. Герои

8. Сын короля Улада

9. Сын верховного короля

10. Король Лохланна и его сыновья

11. Путешествие Лабрана

12. Великая битва

13. Плач Кредхе

Охота и колдовство

1. Донн, сын Мидира

2. Красная Жена

3. Свиньи Энгуса

Диармайд

1. Дочь подводного короля

2. Злой Слуга

Кнок-ан-Айр

1. Талк, сын Трена

2. Жена Меаргаха

3. Месть Айлне

Гибель фениев

1. Ссора с сыновьями Морны

2. Смерть Голла

3. Битва в Габхре

Последние дни фениев

1. Смерть Брана

2. Уход Ойсина

3. Смерть великих героев

Ойсин и Патрик

1. Рассказ Ойсина

2. Ойсин в доме Патрика

3. Спор

Примечания