Павел Павлович Заварзин

Работа тайной полиции. Спецоперации, методы вербовки, тактика борьбы, проведение оперативно-разыскной работы царской охранки

Ко дню революции я имел почти 20 лет службы в Отдель ном корпусе жандармов на должностях начальника разыскных пунктов и охранных отделений: в Кишиневе, Гомеле, Одессе, Ростове-на-Дону, Варшаве, Москве и других местах, что дает мне возможность ознакомить читателя с теорией и техникой розыска, а также с структурой секретных организаций, с которыми боролась государственная власть.

© «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2024

Предисловие

В России, до 1917 года, существовал фактор, игравший заметную роль в истории русской государственности, а именно: борьба правительственной власти с различными оппозиционными и революционными партиями и группами. Сущность этой борьбы мало известна беспартийной публике, а предвзятое к ней отношение, сложившееся, как у либералов, так и революционеров, освещало ее тенденциозно – неправильно.

Оставляя в стороне вопрос о степени необходимости такой борьбы, укажем только, что невероятное крушение огромной страны, со всеми ее духовными и материальными ценностями, совершено именно теми людьми, против которых, в свое время, было направлено острие охранительных учреждений России. Вполне ясно, что многие законы в России были далеки от совершенства и некоторые из них подлежали коренному изменению, но розыскные учреждения к делу изменения законов отношения не имели, так как деятельность их сводилась только к охранению существовавшего в Империи государственного строя. Борьба этих учреждений с различными революционными партиями и группами велась на основании законов, а потому говорить о произволе исполнительных органов не приходится. Но не в защите или критике задача этой книги.

Я хотел бы по опыту и воспоминаниям изложить сущность того, что еще так недавно вызывало большой шум в революционных и левых общественных кругах.

Весь социалистический мир, которому бóльшую часть своей деятельности приходилось скрывать от преследования власти, знал технику политического розыска и организацию подпольной работы, широкие же круги общества были совершенно не осведомлены в этом отношении, так как мало интересовались политическим розыском и совершенно с ним не сталкивались.

При Временном правительстве, в 1917 году, двери секретных учреждений были для всех настежь открыты, но и тогда данные, имевшиеся в них, использовали, преимущественно, революционеры всех толков, а в особенности коммунисты. Последние поэтому в совершенстве ознакомлены со всеми розыскными приемами и «секреты», изложенные ниже, являются таковыми только для несоциалистической русской массы; между тем при современной российской действительности, из чувства самосохранения, каждому, и не коммунисту, полезно некоторое знакомство с розыскной работой.

Ко дню революции я имел почти 20 лет службы в Отдельном корпусе жандармов на должностях начальника розыскных пунктов и охранных отделений: в Кишиневе, Гомеле, Одессе, Ростове-на-Дону, Варшаве, Москве и других местах, что дает мне возможность ознакомить читателя с теорией и техникой розыска, а также с структурой секретных организаций, с которыми боролась государственная власть.

Относиться к розыску можно различно, но отрицать его необходимости нельзя, отчего он и существует без исключения во всех государствах Старого и Нового света, причем техника его везде одинакова, но чем шире Конституция в стране, тем ýже сфера розыскной деятельности в политическом отношении.

Смещение понятий о розыскных органах, бывших в России до революции, с большевистской ЧКой и в опровержение нелепых выводов о тождественности принципов, вложенных в основание означенных учреждений, заставляет меня остановиться и на некоторых данных, относящихся к деятельности большевиков по обнаружению, обследованию и преследованию государственных преступлений.

П.П. Заварзин[1].

Париж, 1924 год. Издание автора.

Часть первая

О розыске

Глава 1

Общая система политического розыска в россии

Предлагая вниманию читателя эту главу, автор должен предпослать ей два замечания:

1) Под понятием «политический розыск» подразумеваются действия, направленные лишь к выяснению существования революционных и оппозиционных правительству партий и групп, а также готовящихся ими различных выступлений как-то: убийств, грабежей, называемых «экспроприациями», агитации и пр., а с 1914 года, в особенности, шпионажа и пропаганды в пользу австро-германского блока.

Розыск по политическим преступлениям – одно, а возмездие по ним совершенно другое, почему никаких карательных функций у политического розыска не было, а осуществлялись они в ином порядке, о чем речь ниже.

2) По времени эта глава не охватывает всей истории политического розыска в России, с момента его возникновения, с XVIII века (Преображенский приказ при Петре I, тайная канцелярия при Бироне, III-е отделение собственной Е. И. В. канцелярии при Аракчееве и т. д.), а рассматривает лишь период (1900–1917 гг.).

Высшее руководство розыском, как политическим, так и уголовным, сосредоточивалось в Департаменте полиции при Министерстве внутренних дел. Как тем, так и другим ведали отдельные делопроизводства, действовавшие самостоятельно друг от друга. В числе различных отделов Департамента полиции существовало делопроизводство регистрации, заключавшее в себя фамилии, клички, фотографии, дактилоскопические и антропометрические данные, относящиеся ко всем без исключения лицам, проходившим по политическим и уголовным делам Империи.

Император Петр I

На должность директора Департамента полиции, в большинстве случаев, назначались лица прокурорского надзора, имевшие по своей прежней службе опыт в ведении политических дел. По существу своих обязанностей директора Департамента полиции близко стоял к министру внутренних дел, почему и назначался по его избранию. Таким образом с уходом последнего, оставлял свой пост и директор. За 15 лет, предшествовавших революции, их сменилось 12 человек.

Подчиненными Департаменту полиции на местах, по политическому розыску, являлись жандармские управления и охранные отделения, но донесения в Департамент полиции поступали не только от этих учреждений, но и от губернаторов и градоначальников. В последнем случае они касались, главным образом, политических настроений и общественных движений их губерний и градоначальств. Поступавшие таким образом, сведения регистрировались в Департаменте полиции, который по существу их давал соответствующие указания и при надобности рассылал свои циркуляры. Жандармские управления территориально покрывали всю Россию, охранные же отделения находились лишь в некоторых пунктах.

А.А. Аракчеев

Э.И. Бирон

Соображения революционных партий и групп при создании ими своих областных и районных комитетов, послужили основанием к организации таких же районов по розыску.

Общность и однородность географических, промышленных, этнографических и других условий, в обоих случаях, послужила главным поводом при распределении.

Жандармские уп-равления, входившие в район, согласовали свои действия с районным жандармским управлением, или Охранным отделением. Районы были введены директором Департамента полиции М.И. Трусевичем в начале 1900-х годов, а с принятием должности товарища министравнутренних дел В.Ф. Джунковским начали упраздняться. Мотивом к чему послужили, главным образом, трения между районами и жандармскими управлениями.

Руководителями политическим розыском в Охранных отделениях и Жандармских управлениях были офицеры Отдельного корпуса жандармов.

Корпус жандармов комплектовался офицерами армии и гвардии и поступление в него обусловливалось предварительным прохождением особых курсов. Унтер-офицеры принимались из запаса, чиновники же – на общих основаниях поступления на государственную службу. Кроме того, на всех требовалась особая аттестация.

Вопреки упорным слухам следует отметить, что никакой особой присяги жандармы не давали.

Организация розыскного органа была такова: во главе стоял начальник; ближайшими его помощниками являлись жандармские офицеры и чиновники.

Канцелярия его обслуживалась обычным штатом, причем при ней находился регистрационный отдел с антропометрическими и дактилоскопическими данными, а также библиотека всех революционных и вообще запрещенных изданий. На постоянной службе состояли также агенты наружного наблюдения, в обиходе называвшиеся «филерами», а враждебного – «шпиками». Они составляли особую команду, подчиненному чиновнику, заведовавшему наружным наблюдением. Филеры вели «слежку», а особые агенты производили выяснения фамилий и адресов наблюдаемых лиц и назывались надзирателями, или агентами по выяснению. Лица, которые подлежали наблюдению филеров, указывались начальником розыскного органа по поступавшим в его распоряжение «агентурным», или «секретным» данным. Первые поступали от «секретных сотрудников», вращавшихся в обследуемой среде. Эти сотрудники у революционеров назывались «провокаторами».

М.И. Трусевич. Директор департамента полиции

Свидания с ними осуществлялись на особых частных квартирах, называемых «конспиративными», куда начальник розыска приходил в штатском платье. Так называемые «секретные сведения» поступали от Департамента полиции из отдела почтовой цензуры», то есть учреждения, известного широкой публике под названием «черного кабинета».

По окончании обследования данной группы, она ликвидировалась, то есть лица, в нее входившие, обыскивались, а когда нужно было по ходу дела, то и арестовывались, преимущественно в порядке «21-й ст. Пол. об охране 1881 г.». На основании этой статьи начальникам Жандармских управлений и их помощникам предоставлялось право задержания подозреваемых сроком на 2 недели. Этот срок мог быть продлен губернатором или градоначальником до 1 месяца, а затем задержанный или освобождался, или зачислялся за Министерством внутренних дел, до окончания о нем дел. За правильностью содержания под стражей задержанных наблюдал участковый товарищ прокурора.

При каждом Жандармском управлении и Охранном отделении находилось одно, или несколько лиц прокурорского надзора, которые наблюдали за ходом и направлением всех политических дел. Часть их, при наличии уличающих данных, передавалась для производства формального дознания, или же предварительного следствия, в порядке «1035 ст. Уст. Угол. судопроизводства».

Все расследования, производимые Охранными отделениями и Жандармскими управлениями, принимали одну из следующих трех форм:

1) Предварительное следствие, производимое следователем по особо важным делам округа судебной палаты.

2) Формальное дознание, производимое жандармским офицером в порядке «1035 ст. Уст. Угол. судопроизводства», которое по окончании передавалось прокурору для направления в судебную палату. 3) Административное расследование, или «переписка», производившаяся на основании положения о государственной охране.

В 1-м и 2-м случаях дело разрешалось Судебной палатой, или Сенатом, в последнем же оно шло, с заключением губернатора, на решение в особое совещание при министре внутренних дел. По рассмотрению переписки составлялось заключение, – дело или прекращалось, с освобождением задержанных лиц, или же «подозреваемые» высылались в отдаленные места Империи на срок не свыше 5 лет. Больным высылка в отдаленные места заменялась водворением в местности, климатические условия которых были бы не вредны для их здоровья. В последние годы, по ходатайствам высылаемых, им разрешался, взамен высылки, выезд за границу с запрещением въезда в Россию. Зачастую дела по административным перепискам прекращались вовсе по Высочайшему повелению в ответе на поданые государю прошения о помиловании.

Достоверность получаемых розыскным учреждением сведений, правильность донесений, ведение «административных переписок», постановка всего розыскного дела, денежных расчетов и т. п. контролировалась Департаментом полиции в лице его чинов, приезжавших на места и имевших, между прочим, даже свидания с «секретными сотрудниками» на конспиративных квартирах.

Из изложенного следует, что организация розыскного дела и роль в нем чинов Корпуса жандармов была значительно выше той, которую ему придавали, ибо деятельность розыскных органов заканчивалась гораздо ранее самого разрешения дела, а потому приписываемое им значение «вершителей политических дел» неправильно.

Точно также неправильно заключение таких лиц, как профессора Мякотина и др., о том, что для современной большевистской «чека» прототипом явилась «охранка». Последние были только розыскными органами, «чека» же является универсальным учреждением розыска, расследования, вынесения смертных приговоров и приведения их в исполнение. Фактически «чека» даже не учреждение по означенным функциям, а просто орган, при посредстве которого выполняется партийное постановление, имеющее целью: а) уничтожить русскую буржуазию; б) кадровое офицерство; в) в частности, офицеров отдельного корпуса жандармов, из которых в живых осталось менее 10 %.

Что же касается смертных приговоров по старым до революции делам, то они выносились судом, почти всегда за преступления, связанные с убийствами и исполнение их производилось без участия и даже ведома розыскных органов.

В местностях, объявленных на военном положении, начальнику края предоставлялось право объявлять постановления, согласованные с требованием данного момента, которые получали значение и силу закона. В связи с этим ему же принадлежало право единоличного решения дел без суда, даже с вынесением смертного приговора.

По прошлой службе мне известно только два разрешенных таким образом в 1906 году дела, а именно: по уголовному розыску было приговорено генералом Скалоном в Варшаве 17 человек к смертной казни. Они составляли группу, именовавшуюся «анархистами-коммунистами», в действительности же являвшуюся шайкой бандитов, совершивших ряд убийств с целью грабежа; по второму делу, политическому, по постановлению Лодзинского генерал-губернатора, было расстреляно 11 рабочих, принадлежавших в большинстве к польской социалистической партии, которые, повергнув ряду возмутительных истязаний владельца лодзинской фабрики Зильберштейна на глазах его рабочих, затем его тут же и убили.

Конечно, и в розыскных учреждениях, как и во всяких других, случались ошибки и совершались злоупотребления, но всегда обнаруженные виновные подвергались преследованию, до предания их суду включительно. Во всяком случае, злой воли и злоупотреблений со стороны руководителей не констатировалось, что подтвердилось и результатами работы Следственной комиссии Временного правительства. Продолжавшееся несколько месяцев изучение этой комиссией агентурного и другого материала, находившегося в Департаменте полиции и подчиненных ему органах, не дало никаких уличающих данных, которые могли бы послужить основанием для привлечения к судебной или другой ответственности хотя бы одного жандармского офицера. Естественно, что это обстоятельство настолько веско, что обвинение розыскных органов в «злостной провокации» и прочих преступлениях являются плодом не только больного воображения, но и заведомой клеветы.

Глава 2

Внутренняя агентура. Секретные сотрудники

Техника политического розыска основывается на выработанных повсеместно, в течение многих лет, приемах, и поэтому она укладывается в определенные формы. Главным фактором розыска является «секретный сотрудник».

Секретным сотрудником называется лицо, дающее тайно политическому розыску сведения из обследуемой им среды, причем сотрудник должен или лично входить в состав означенной среды, или близко соприкасаться с ее членами. Лицо, дающее случайные сведения, получаемые им косвенным путем, называется «вспомогательным сотрудником». Сообщаемые секретными сотрудниками сведения носят техническое название «данные внутренней агентуры».

Сложным делом является приобретение сотрудника, но не менее трудным – его направление, руководство им и предохранение его от «провала», то есть подозрения его со стороны обследуемой им среды.

Серьезные секретные сотрудники, заподозренные в предательстве, зачастую приговаривались своими товарищами к смерти, а иногда революционные комитеты ставили им условие искупить свою вину путем личного участия в терроре. Почти все заподозренные соглашались на это, рискуя своей жизнью, так, например: проваленный секретный сотрудник Петербургского охранного отделения, Богров, убивший П.А. Столыпина в Киеве, и за это казненный. Той же участи подвергся и Петров, убивший начальника Санкт-Петербургского Охранного отделения полковника Карпова.

Мотивы, которые руководствовались лица, при вступлении в секретную агентуру, весьма разнообразны, точно также, как различны и качества самих секретных сотрудников, в силу чего они многим отличались друг от друга.

Самым надежным сотрудником для розыска является тип беспартийный, проводимый в обследуемую среду через ее организации постепенно, начиная от низшей к высшей. У таких лиц зачастую развивается преданность делу и розыскная тенденция. Но чаще встречается утомленный и разбитый жизнью человек, изверившийся в целесообразности социалистических или иных идейных стремлений; он склонен, без особого труда к принятию предложения, заняться освещением деятельности известной ему организации. Попадаются элементы, озлобленные против своих сопартийников, которых обыкновенно и предают, желая им отомстить. Также нередки малодушные люди, которые, столкнувшись с перспективой наказания, стремятся себя реабилитировать откровенными показаниями, или секретной работой. Появляются и «кляузники», обыкновенно люди опустившиеся, разных профессий и положений; к сведениям, доставляемых ими, надо относиться особенно критически, так как они чаще всего голословны и даже вымышлены. Весьма часты типы неискренние, всегда корыстные, но ловкие и осведомленные; они требуют за собой постоянного наблюдения. Особенно опасны секретные сотрудники, уличенные в недобросовестной службе по розыску; они, обыкновенно, выезжая из города, в котором были заподозрены, запасшись нелегальным паспортом, и появлялись в местах, где их не знали и являлись в тамошний розыскной орган с предложением своих услуг. Знакомые с требованием розыска, они начинали шантажировать и систематически лгать. Такие лица, по разоблачении, опубликовывались циркулярами Департаментами полиции, и их услугами запрещалось пользоваться. Наконец, предлагали свои услуги для секретной работы лица, в действительности подосланные обследуемым лагерем в розыскное учреждение, для его дезорганизации, разведки и даже совершения убийства руководителей розыскного дела.

Работа по секретной агентуре требует постоянной сосредоточенности, наблюдательности и особой предусмотрительности, почему для руководства розыском и направления работы секретных сотрудников необходим опыт.

Практика показала, что как бы сообразителен, способен и склонен к розыскному делу не был человек, он все-таки без предварительной подготовки не может вести политического розыска. В противном случае, он долго будет допускать непоправимые ошибки. Необходимо уметь ориентироваться в весьма сложных психологических процессах, происходящих в душе каждого сотрудника или заявителя. С одной стороны, нужно принять меры к устранению человека вредного или бесполезного, а с другой, – уметь приблизиться и войти в доверие к лицу, идущему навстречу интересам власти. Следует отметить, что бывают случаи, когда сотрудник по натуре, характеру, воле и даже интеллигентности оказывается сильнее своего руководителя; это влечет за собой, при неопытности ведущего розыск, подчинение его такому сотруднику, со всеми отрицательными последствиями этого.

Прежде всего, руководителю необходимо знать среду, в которой ведется розыск, и уметь в ней приобрести секретных сотрудников, их сохранить и ориентироваться в их индивидуальных особенностях. При этом следует отметить, что, приобретя сотрудника, неопытный руководитель настолько подробно излагает в донесениях, данные ему сотрудником сведения, что часто его проваливает с самого же начала работы. Затем, не придавая значения законспирированности секретных сотрудников друг от друга, такой руководитель назначает свидания им одновременно, почему впоследствии они, в случае возникновения против них подозрения, в среде, где они работают, «проваливают» друг друга. Кроме того, часто получался провал вследствие именования секретного сотрудника его настоящей фамилией, а не псевдонимом. Нередко, тоже по неопытности, проваливались агенты, когда руководитель давал задания нескольким сотрудникам совершенно одинаковые, и тем они обнаруживались друг перед другом.

Во всех розыскных учреждениях Империи до переворота в текущей деятельности было несколько сот секретных сотрудников, среди них: врачи, инженеры, общественные деятели, литераторы, журналисты, студенты, рабочие, как женщины, так и мужчины. В состав секретной агентуры входили также офицеры и нижние чины армии, но в бытность товарищем министра внутренних дел В.Ф. Джунковского этот вид сотрудников был им совершенно упразднен вследствие нареканий военного командования.

Секретные сотрудники, работавшие по политическому розыску, принадлежали ко всем национальностям, которые имели оппозиционные или революционные организации, преимущественно же еврейской и великоросской.

Вознаграждение им назначалось в зависимости от той пользы, которую они могли принести делу. Лица, освещавшие высшие организации, как-то: центральные комитеты, боевые группы и прочее, – получали большее содержание, а освещавшие периферию и дававшие отрывочные сведения – меньше. Наименьшее жалованье равнялось прожиточному minimum’у. Содержание выдавалось ежемесячно, независимо от того имелись ли за данный период времени сведения у сотрудника или нет. Если результат разработки сведений давал серьезные дела, как, например, обнаружение тайных типографий, фабрик разрывных снарядов, боевых дружин и т. п., а равно предупреждение важного заговора, сотруднику выдавалось особое вознаграждение по указанию директора Департамента полиции.

Сотрудники работали многие годы и несколько дней, в зависимости, с одной стороны, от продолжительности существования обследуемой им среды, а с другой, – от личной его осторожности и правильного руководства им.

Возможно ли обойтись без внутренней агентуры и чем ее заменить?

Таков важнейший вопрос по работе политического и уголовного розыска. Ответ определенный. Ничем ее заменить нельзя, а потому она необходима и существует во всех без исключения странах мира.

Без розыскного органа ни одно государство не существовало и существовать не будет.

В 1917 году, после переворота, все значение розыскного аппарата понимал только В.Л. Бурцев, настаивавший и стремившийся сохранить Департамент полиции и его розыскные учреждения, с заменой старых руководителей людьми новой государственной идеологии иных стремлений. Временное правительство, а в особенности Керенский, держались иного мнения. Розыскные учреждения были уничтожены, служащие в них, главным образом, жандармы заключены в тюрьмы, или посланы на фронт; секретные сотрудники разоблачены в русской и иностранной прессе, даже, невзирая на то, что многие из них были направлены на работу по контрразведке, то есть для борьбы с немецкой пропагандой и шпионажем. Все секретные материалы были предоставлены для рассмотрения желающим и в том числе подозреваемым в шпионстве.

В.Ф. Джунковский. Товарищ министра внутренних дел

Через несколько недель после переворота лицо, близко стоявшее к членам Временного правительства, негласно советовалось со мной и заключенным в тюрьму начальником Петроградского охранного отделения генералом Глобачевым на тему, как организовать охрану членов правительства, в том числе Львова, Керенского, Милюкова и других, чтобы оградить их жизнь от возможных посягательств на них со стороны большевиков, уже бывших в то время значительной группой в Петроградском совете рабочих депутатов.

Посланный за границу комиссар Сватиков, после уничтожения им всей организации заграничного розыска, разыскивать по Парижу уволенных жандармов и упрашивать их вновь наладить секретную агентуру в большевистской среде.

Из более интересных сотрудников, с которыми мне приходилось иметь дело или о которых я слышал, не безынтересно упомянуть о следующих: окончившая Смольный институт З.Ф. Жученко по своим убеждениям была далека от революционных стремлений и согласилась пойти в секретную агентуру из любви к таинственности, риску, а отчасти авантюризму и полной убежденности в разлагающем влиянии революционеров на русский народ. Жученко была полезнейшей секретной сотрудницей Московского охранного отделения. На ней, главным образом, базировалась работа этого учреждения много лет, пока она не была разоблачена в революционной среде, после выдачи розыскным властям оппозиции партии С.-Р. В ее работе бывали подчас очень трудные моменты, грозившие ее поставить в безвыходное положение. Так, в 1905 году партия С.-Р. поручила Жученко взять на себя руководство убийством Минского губернатора, впоследствии товарища министра внутренних дел П.Г. Курлова. Получилась дилемма: или ее провалить отказом исполнить веление комитета, или для сохранения ее исключительного положения в партии пойти на компромисс. С ее согласия и даже по ее настойчивой просьбе остановились на втором разрешении трудного вопроса. Жученко изъявила готовность руководить порученным ей террористическим актом и деловито подвергла обсуждению с комитетом подробности этого задания. Разрывной заряд она доставила в Московское охранное отделение, где запальное приспособление обезвредили, отчего при метании взрыва произойти не могло. Этот безопасный снаряд был брошен в губернатора и, конечно, без всяких последствий. Тогда в отношении Жученко у комитета С.-Р. возникло некоторое подозрение, и ей поручили новое дело. Поведение Жученко и конъюнктура других обстоятельств сделали то, что пошатнувшееся ее положение вновь было упрочено, и она стала пользоваться прежним доверием. С точки зрения руководителя розыском, сотрудница была спасена от «провала»; она продолжала агентурную работу, и благодаря ее сведениям впоследствии ликвидировали несколько групп, сформировавшихся для совершения ряда убийств и экспроприаций.

В.Л. Бурцев. Публицист и издатель

К этому следует добавить, что метатель бомбы в Минского губернатора наказания не понес.

С Жученко я лично не работал и изложенный случай с Минским губернатором знаю с ее собственных слов, когда в 1910 году в бытность свою начальником Московского охранного отдела пригласил ее приехать ко мне из Берлина в Москву. Как «проваленная» сотрудница, она была бесполезна для освещения текущего момента, но ее колоссальная память и знание главарей партии С.-Р. и их связей стали весьма ценны для меня при изучении личного состава партии и индивидуальных особенностей отдельных лиц.

А.Ф. Керенский. Государственный и политический деятель

* * *

Много толков вызывал в свое время Азеф, имя которого стало нарицательным. Азеф – член Центрального комитета партии социалистов-революционеров, – нагло обманывал и партию, и заведовавшего розыском, у которого он состоял на службе в качестве секретного сотрудника. Первым, кто понял действительную роль Азефа, был заведовавший заграничной агентурой Рачковский, который о нем лично рассказывал мне небезынтересные данные. Уличив Азефа, Рачковский прекратил с ним всякие сношения. Тогда Азеф, чтобы снять с себя, возникшее у некоторых членов партии С.-Р. в отношении его сомнение, и отомстить – у полиции за лишение его крупного содержания (500 руб. в месяц), вошел в активную партийную работу по террору и явился одним из соучастников по организации убийства в Москве великого князя Сергея Александровича.

К.И. Глобачев. Начальник Петроградского охранного отделения, генерал-майор

П.Н. Милюков. Либеральный политический деятель, историк и публицист

Потом, однажды, в Санкт-Петербурге один из филеров Санкт-Петербургского Охранного отделения заметил, что его наблюдаемый встретился с некими «Филиппиком», за которым несколько лет ранее он следил. Филер не оставил последнего и выяснил его квартиру, а по справке в Охранном отделении оказалось, что «кличку Филиппика» носил Евно Филиппович Азеф; псевдоним по розыскной работе «Виноградов». Азеф был, с соблюдением конспирации, арестован и привезен к начальнику Санкт-Петербургского охранного отделения А.В. Герасимову, у которого после разговора с Азефом возник вопрос: или допустить продолжение деятельности крайне законспирированной боевой группы партии С.-Р., известной Азефу и неизвестной Охранному отделению, или вновь воспользоваться его работой, хотя увольнение Азефа Рачковским было известно, но неизвестно было тогда еще участие Азефа в московском убийстве.

Г.Е. Львов. Политический деятель, первый премьер-министр Временного правительства

По обсуждении этого вопроса, остановились на втором решении, Азеф сделался опять секретным сотрудником. Окончательно он был «провален» бывшим директором Департамента полиции Лопухиным в неосторожном разговоре с В.Л. Бурцевым, который тогда специально интересовался выяснением и разоблачениями секретных сотрудников Департамента полиции.

Надо сказать, что работа с такими секретными сотрудниками, как Азеф, весьма затруднялась тем, что они стояли вне сферы другой агентуры и поэтому от проверки ускользали.

* * *

Польская социалистическая партия систематически подсылала в Варшавское охранное отделение своих членов, и надо было быть особенно внимательным, чтобы разобраться в каждом являвшемся с предложением услуг, или арестованном, пожелавшем работать по розыску. Иногда допускались ошибки.

П.Г. Курлов. Военный и государственный деятель, киевский и минский губернатор, товарищ министра внутренних дел, главноначальствующий Отдельного корпуса жандармов

Однажды, вечером, в Охранное отделение пришел молодой человек, лет 18, и настойчиво просил пропустить его к начальнику, к которому он имеет «важное дело». Введенный в кабинет, юноша назвался Свидерским, манерно расшаркался и, попросив позволения сесть, скромно расположился в кресле. Свое «дело» он изложил последовательно, обстоятельно и без торопливости. По его словам, в пивной, на Сенаторской улице, от неизвестного ему по фамилии человека, которого он, после нескольких встреч, хорошо знает в лицо, он, Свидерский, получил на временное хранение сверток. Так как в пакете находилась запрещенная литература, то он решил известить об этом охранное отделение и предупредить, что незнакомец обещал явиться за свертком в пивную сегодня же поздно вечером. В представленном Свидерским свертке оказались N N газеты «Работник», несколько брошюр, все нелегального издания. Свидерский указал на свою лояльность в отношении русской власти и высказал готовность и впредь оказывать содействие делу розыска и служить «по охране». Для составления протокола его показания Свидерский был отправлен в канцелярию, где ему объявили о временном его задержании, впредь до проверки сообщенных им сведений. Задержание его взволновало, так как он хотел лично присутствовать при аресте неизвестного.

Е.Ф. Азеф. Революционер-провокатор, один из руководителей партии эсеров и одновременно секретный сотрудник Департамента полиции. Известен как «король провокаторов»

Одновременно с этим в пивную были отправлены три филера, где она расположились у столика.

С.А. Романов. Великий князь, московский генерал-губернатор, первый председатель Императорского православного палестинского общества

Прошел час.

Вдруг раздались револьверные выстрелы, разбили стекла в окне и пролетели пули, прострелив шляпу одному из филеров и контузив его в голову.

Минуту спустя – все стихло, а стрелки бесследно скрылись.

Старший филер понял свой промах, вместо того, чтобы организовать наблюдение, он неосторожно вошел в пивную.

Для предания суду достаточных данных не было, и Свидерский административным порядком был выслан.

А.В. Герасимов Начальник Санкт-Петербургского охранного отделения

* * *

Из характерных шантажистов запечатлелся в памяти некий Ильницкий, подозревавшийся в военном шпионаже в пользу Австрии и в то же время заподозренный Польской социалистической партией в предательстве по отношению к ней. Ему пришлось уехать из Царства Польского, и он начал появляться, от поры до времени, в различных городах России. Наблюдательный и ловкий Ильницкий обыкновенно, с весьма таинственным видом, являлся к жандармскому офицеру, обещая ему сообщить важные сведения, но с условием не писать о нем, Ильницком, ни в Москву, ни в Варшаву, а прямо в Департамент полиции. Зная фамилии нескольких террористов, в том числе Б. Савинкова и др., он импонировал своей осведомленностью и давал «сведения» о якобы готовящемся «центральном» терроре. Он указывал фамилии некоторых сановников, родственники которых террористы, давал адреса ряда лиц, которые по справкам оказывались действительно там проживавшими.

А.А. Лопухин. Директор департамента полиции в 1902–1905 годах, статский советник

После сообщения начинались выяснения, справки, запросы, наблюдения, а Ильницкий в то же время вымогал деньги. В результате ничего не оказывалось.

В период таких странствований, однажды, Ильницкий приехал в Смоленск, где он по своему обыкновению сообщил свои «важные» сведения жандармскому офицеру. Для проверки в Москву послали запрос, где я в то время был начальником Охранного отделения. Здесь выяснилось, что не подтвердившиеся аналогичные сведения были уже им когда-то сообщены.

Ильницкого арестовали, и Департамент полиции циркуляром запретил пользоваться его услугами.

* * *

В 1910 году в Москве арестовали Малиновского, члена т. н. «семерки» ЦК РСДРП, «фракции большевиков».

Слесарь по ремеслу, 30 лет, высокого роста, шатен с застенчивым взглядом серых глаз, Малиновский производил впечатление заурядного фабричного рабочего, но из агентурных источников было известно, что он смелый и бойкий митинговый оратор и видный деятель фракции.

На основании таких данных было решено попытаться склонить Малиновского работать по розыску в качестве секретного сотрудника. Прямого предложения ему сделано не было, но осторожно, касаясь общих принципиальных вопросов, партийных тенденций и даже обстоятельств частной жизни, Малиновскому дали понять, что убежденности в его поступках как большевика нет, и что в нем сквозит деятель, толкаемый на революционную работу, лишь авантюризмом его натуры, денежным расчетом и желанием быть на глазах рабочих с ореолом борца за народную свободу. Ему было также указано на не совсем устойчивое его прошлое и преследование по суду за присвоение чужой собственности.

Долго Малиновский молчал и размышлял. Он понял, что настроение его учтено верно.

Наконец, после долгого разговора, Малиновский «выразил согласие» и на заданные ему вопросы относительно текущего момента и его сопартийников дал правдивые ответы, и тем убедил в искренности своего решения.

Свидание с ним затянулось до утра. Чтобы маскировать столь продолжительное пребывание Малиновского в Охранном отделении, а также и его освобождение, пришлось немедленно же вызвать из тюрьмы остальных членов большевистской группы, опросить их и одновременно пока освободить.

Все меры предосторожности были приняты и образ действий Охранного отделения никому из членов партии не дал никакого подозрения, что Малиновский сделался секретным сотрудником сначала под псевдонимом «Портной», а потом «Икс».

Б.В. Савинков. Руководитель Боевой организации партии эсеров, глава Союза защиты Родины и Свободы. Участник Белого движения

Малиновский оказался весьма обстоятельным агентом, его сведения всегда отличались точностью и полнотой, почему когда он был избран членом Государственной думы, все намерения революционных кругов были известны правительству.

Впоследствии Малиновский продолжал свое тайное сотрудничество с директором Департамента полиции С.П. Белецким; последний, между прочим, дал указания Малиновскому искусственно вызвать между думскими социал-демократами раскол и тем ослабить, при голосованиях, значение фракции С.-Д., насчитывавшей в своей среде тринадцать человек. Сотрудник это поручение выполнил совершенно незаметно для своих товарищей, которые, может быть, до сего времени не догадывались, что все их распри и последовавший затем раскол фракции на две группы – одна в шесть, а другая в семь, человек – были вызваны и проведены изложенным выше путем.

Р.В. Малиновский Член ЦК РСДР(б), депутат IV Государственной Думы, председатель думской большевистской фракции. Впоследствии разоблачен как полицейский провокатор

Малиновский официально, как секретный сотрудник, был разоблачен после Февральского переворота 1917 года; деятельность его получила, совершенно несоответствующее действительности, освещение в прессе, будто бы, при посредстве этого и других сотрудников, Департамент полиции поддерживал большевиков.

Наоборот, в условиях порядка вещей до Временного правительства, деятельность большевиков в России проявлялась весьма замкнуто, и только после переворота она развилась до пределов, позволивших им захватить государственную власть в свои руки.

Глава 3

Наружное наблюдение. Филеры

Важным фактором розыска, кроме секретных сотрудников, являются агенты наружного наблюдения, то есть филеры.

Их роль состоит в выслеживании лиц на улицах, в кафе, театрах, трамваях, поездах железных дорог и пр. для выяснения «деловых связей» и круга знакомств наблюдаемых, не входя с ними в соприкосновение.

Лицо, «взятое» в первый раз «в наблюдение», получало «кличку наружного наблюдения», обыкновенно по внешнему виду и особенностям. Под этими кличками филеры и знали наблюдаемых.

В некоторых случаях филерам поручалось и задерживать отдельных лиц, преимущественно террористов, чтобы предупредить вооруженное сопротивление при арестах их на квартирах.

Служба филеров очень трудна, требует выносливости и сметливости. Плох тот филер, который дает себя обнаружить наблюдаемому. В прошлом, революционеры твердо знали, что за ними есть слежки, а потому прибегали к самым разнообразным способам, чтобы, с одной стороны, узнать в лицо наблюдающих агентов, а с другой, – при установлении ими слежки, парализовать ее.

Каждый вечер филеры, по возвращении с работы, собирались в канцелярии розыскного учреждения и составляли письменные сообщения, кого они видели и что сделали за день, а затем, получив указания и распоряжения на следующий день, расходились по домам, обыкновенно не ранее полуночи. Назначались они в наблюдении нарядами, по несколько человек в каждом, при чем более опытный филер был за старшего.

Профессиональная сообразительность и наблюдение «без провала» вырабатывались у них, приблизительно, не ранее двух лет.

В некоторых случаях приходилось пользоваться филерами – под видом торговцев, посыльных, велосипедистов и извозчиков, для чего имелись свои экипажи и лошади, а иногда даже брался в аренду конный двор.

Департаментом полиции была составлена о службе наблюдательных агентов подробная инструкция, которая впоследствии попала в руки революционеров, была перепечатана и получила среди них широкое распространение. Таким образом почти все партийные работники были хорошо ознакомлены с системой и техникой наружного наблюдения.

Комплектовались филеры преимущественно из запасных унтер-офицеров, причем о каждом кандидате предварительно наводились подробные справки. Помимо отличной аттестации, желавшие служить по наблюдению, должны обладать хорошими зрением и слухом, крепким здоровьем и отличаться сметливостью и трезвостью.

Служба филеров была не только трудна, но и опасна, в особенности при наблюдениях за боевиками. Многие из филеров были убиты во время такой работы, и неоднократно они подвергались на своих постах обстрелу из засад вооруженными террористами; зачастую приезжавших видных партийных работников и боевиков, обладавших нелегальными, на чужие фамилии, паспортами, филеры опознавали при встречах лишь по наружности. У филеров, с течением времени, вырабатывалась специальная особенность – запечатлевать и представлять себе в памяти лицо лишь по фотографическому снимку, или по точно указанным приметам, как действительно ими виденного в натуре человека. Внешность наблюдаемого сохранялась в памяти у способного агента в течение многих лет, несмотря на массу лиц, которые проходили перед его глазами.

Когда филерами устанавливалось местожительство обследуемых лиц, тогда выяснение наблюдаемых поручалось, так называемым, агентам по выяснению. Эти служащие, обыкновенно переодетые в форму полицейских надзирателей, по приходе к управляющему или дворнику дома добывали негласно необходимые сведения. Таким образом устанавливались адреса, фамилии, звания и прочие сведения о лицах, интересовавших с какой бы то ни было стороны политический розыск. «Негласно» выяснить лицо представлялось весьма затруднительным, вследствие болтливости дворников и прислуги, почему наблюдаемых по террору, тайной типографии т. п. серьезными делами, обыкновенно, выясняли во время ликвидации.

Из обширной и разносторонней практики филерской деятельности вспоминаются отдельные характерные эпизоды.

* * *

В Одессе состояла под наблюдением розыскных властей небольшая группа партийных революционеров, которой секретная агентура приписывала участие в работе по тайной типографии. Все эти лица, за каждым из которых следили отдельные филеры, обыкновенно, с утра приходили в квартиру, помешавшуюся во дворе одного огромного, многоэтажного дома с таким же флигелем. Без того, чтобы не быть обнаруженными, надзиратели и филеры не могли входить во двор этого дома, и квартира, в которой собирались наблюдаемые лица, оставалась невыясненной. При этом случалось, что наблюдаемые не выходили до вечера и несколько человек филеров в течение целого дня безрезультатно блуждали по улице.

Опасение «провала» озабочивало старшего филера Г., который ежедневно лично проверял службу своих подчиненных. Однажды днем он подошел к указанному дому и увидел, что одна из состоявших под наблюдением в этой группе женщин вышла со двора в платке и направилась в близь находившийся магазин съестных припасов. Г. быстро и незаметно снял шляпу и пальто, и, когда женщина возвращалась с покупками обратно, он с противоположной стороны улицы направился в то же время во двор дома. Маневр этот удался, так как женщина, по-видимому, не обратила на Г. никакого внимания, предположив, что это квартирант, вышедший, как и она, из дому на несколько минут, по делу. Между тем Г. с безразличным видом направлялся по той же лестнице, вслед за женщиной, но только поднялся этажом выше и таким образом установил квартиру, в которую она вошла. В этой квартире был произведен обыск и обнаружена хорошо оборудованная типография, в которой печатались, распространявшиеся в большом числе революционные воззвания.

* * *

Находчивость проявил и другой филер, когда однажды, в Кишиневе, наблюдал за приезжим партийным деятелем. Как-то, следуя за последним, по одной из нелюдных улиц, филер заметил, что наблюдаемый остановился и, прочитав какую-то записку, разорвал ее на мелкие клочки, которые тут же бросил на мостовую. Тогда филер на ходу, заинтересовав деньгами случайно находившегося вблизи уличного мальчика, чтоб он собрал с земли все кусочки порванной бумаги, а сам продолжил слежку. К вечеру мальчик принес свою находку в Охранное отделение. Записка была полностью восстановлена и оказалась серьезного содержания, с двумя адресами, послужившими в результате к выявлению группы террористического характера.

* * *

Иногда в интересах дела приходилось, так сказать, «проваливать» наблюдение, то есть приказывать вести слежку так, чтобы наблюдаемый это заметил. Как-то в Одессе одна еврейка, само по себе незначительная и неинтеллигентная партийная работница, сильно мешала в продолжение значительного времени выяснению интересовавших Охранное отделение лиц. Она служила «связью» между этими неизвестными сведениями, благодаря чему члены группы не имели надобности встречаться, или бывать друг у друга, а потому оставались невыясненными. Пришлось изыскать такой способ, который заставил бы партийных деятелей выйти на улицу и выявить свои взаимоотношения, оставляя в стороне в тоже время обыски и аресты, которые могли бы «спугнуть» выясняемых. Филерам с этой целью было указано вести наблюдение «вплотную» за еврейкой, чего она не могла не заметить. Этот прием увенчался успехом, так как видя вблизи себя, на разных улицах, одних и тех же лиц, она сократила свои визиты, а на второй день к вечеру, утомленная бесплодным хождением по городу под явным преследованием агентов, отправилась на вокзал и, даже без багажа, выехала в Кишинев. Она сделала то, что для успешного розыска было нужно.

Означенные примеры хотя и незначительны, но показательны, насколько быстро должен соображать и действовать филер в некоторых случаях. В последующих главах деятельностью филеров будет представлена более живо.

Масса раненных, замученных и убитых филеров, во время их повседневной службы, не останавливала их сослуживцев от продолжения работы с явной опасностью для жизни.

Многие филеры работали долгие годы, быстро стараясь и расшатывая свое здоровье, причем самый незначительный процент из них уходил для подыскания себе иного занятия.

Каждый человек свыкается со своей профессией, таков уж закон природы. Филеры выступали и на суде в качестве свидетелей, устанавливая встречи и знакомства обвиняемых.

В России, по охранным отделениям, прошло в наружном наблюдении тысячи лиц. Оно велось, главным образом, за террористами и их связями, затем за работавшими в подпольных партийных предприятиях, будь-то: комитеты, тайные типографии, фабрики разрывных снарядов и т. д. Лица, встречавшиеся с наблюдаемыми, тоже брались в слежку, до выяснения отношений их к «работе».

Лицо находилось в наблюдении и несколько дней, и длительные периоды, в зависимости от его значения для розыска, отношения к партийной работе и времени ликвидации обследуемой группы.

За каждым наблюдаемым назначалось не менее двух филеров. За центральными фигурами и более, ибо «обставлялись» вокзалы, пристани, квартиры и т. д., дабы «не потерять» таких лиц.

У публики сложилось представление, что филеров было так много, что молва считала их в больших городах сотнями, а в столицах даже тысячами.

Во всей России было тысяча с небольшим агентов наружного наблюдения – и число их в губерниях колебалось от 6 до 40 человек, причем последняя цифра относится к крупным центрам. В столицах в ежедневном наряде было от 50 до 100 человек.

В это число не входят команды, существовавшие для охраны Императора, министров и некоторых других лиц. В настоящее время большевики публикуют обширный материал о работе этих команд, почему я впоследствии имею в виду говорить о них подробно.

Что же касается филерского наблюдения за границей, то, принимая во внимание, что иностранные державы не имеют права вести розыска, там наружное наблюдение осуществлялось весьма секретно и частным образом, сводясь к выяснению отдельных лиц и сопровождению, обыкновенно: транспортеров, террористов и пропагандистов, при поездках их по железным дорогам и пароходам. Но это удавалось весьма редко, на всю Европу было всего несколько человек филеров, число которых иногда увеличивалось для исполнения особых задач присылкой из Петербурга необходимого числа этого рода агентов.

Предположение, что в филерской «слежке» у большевиков теперь находятся все эмигранты, занимающие более или менее видное положение, неверно, так как технически это невыполнимо, и, кроме того, несомненно, за их деятельностью и связями ведется более рациональное и широкое наблюдение внутренней агентурой (секретными сотрудниками), на что и указывают материалы, помещаемые в «Правде» и «Накануне», а равно и устные сведения. Необходимо быть весьма осмотрительным в разговорах вообще, а с новыми лицами в особенности.

Глава 4

Почтовая цензура («черный кабинет»)

При императоре Александре III, министру внутренних дел, в интересах охранения порядка и безопасности в Империи, было разрешено пользоваться «перлюстрацией», то есть секретным просмотром писем, пакетов и другой почтово-телеграфной корреспонденции, внушающей подозрение в ее противозаконности, как в смысле революционности, так равно и военного шпионажа.

Вследствие изложенного, в крупных городах Империи, обыкновенно при Управлениях почтово-телеграфных округов, были учреждены особые отделы «иностранной цензуры», которые и ведали «перлюстрацией». В каждом таком учреждении состояло на службе несколько человек, знавших до восьми иностранных языков.

Главная работа производилась по адресам и спискам Департамента полиции, но, кроме того, многолетняя практика «цензоров» вырабатывала такой у них навык, доходящий без малого до чутья, что, основываясь на бледных внешних признаках пакета, они обнаруживали массу писем, в которых оказывались и шифры, и химический текст, и условные выражения. Черта под именем, необычная помарка на конверте, какая-либо точка или крестик, адрес «для» и т. п. давали им основание заподозрить, что письмо может представлять интерес для розыска. Такое письмо вскрывалось, обычно на парý, затем с него снималась копия, и оно вновь заклеивалось, и адресат его получал, не подозревая, что содержание письма уже известно власти. Письма, в которых обнаруживались признаки нахождения невидимого простым глазом текста, рассматривались особо тщательно, причем в некоторых из них, путем фотографирования и увеличительных аппаратов, удавалось прочесть написанное «химией», и далее отправляли их по назначению. Но большинство такой корреспонденции по назначению не отправлялось.

Император Александр III

Простейшее воспроизведение невидимого текста – это пользование лимонным соком или молоком, но такой текст тотчас же проявляется путем нагрева или смазкой 1,5 %-ного раствором хлористой жидкости. В позднейшее время революционеры стали пользоваться более сложными химическими составами, и текст, написанный ими, подвергался проявлению особыми реактивами.

Из криминальной практики дел, проходивших в Новом и Старом свете, можно усмотреть, что «перлюстрация», под тем или иным предлогом, производилась агентами власти в целях предупреждения и обнаружения преступления, в особенности шпионажа.

Сведения, получаемые от цензуры, в отличие от «агентурных», назывались «секретными», и ими пользовались с особой осторожностью.

Переписка, адресованная на имя лица, уже привлеченного к следствию, задерживалась и прочитывалась официально, по сношению с начальником Почтово-телеграфной конторы.

Во время войны 1914–1917 годов все письма перечитывались официально «военной цензурой», которая наблюдала, чтобы в них не было бы сведений военного характера.

В Советской России, просмотр частной корреспонденции производится повсеместно, во всех без исключения почтовых конторах и их отделениях. Зачастую поэтому одно и то же письмо вскрывается и заклеивается по несколько раз.

Из более интересных корреспонденций, представленных «бюро иностранной цензуры», припоминается письмо, адресованное из Финляндии в Москву в кооператив на имя «В…». В письме оказался химический текст, зашифрованный дробями, по пословице. Шифр был так сложен, что письмо пришлось переслать специалисту по дешифранту, чиновнику, служившему в Департаменте полиции. Письмо было расшифровано и содержало в себе указания на адрес «Мустамяки, санаторий Линден», а также на отправление «картонных коробок» в Киев и необходимость приезда в Финляндию товарища.

П.А. Столыпин. Председатель Совета министров Российской империи

По-видимому тождественного содержания письмо было получено в Москве и по другому неизвестному адресу, так как местная агентура отметила, что окончивший школу пропагандистов социал-демократ Семенцов едет по «важному делу» в Финляндию и обставляет свой выезд особыми предосторожностями, дабы не попасть в слежку Охранного отделения. Тотчас же за Семенцовым было учреждено наружное наблюдение, для чего к его квартире и на вокзал были командированы филеры, двум из коих приказано было сопровождать наблюдаемого до Петербурга, где и сдать для дальнейшей слежки местному Охранному отделению. Указание в шифре на «картонки» давало основание предполагать, что речь идет о каком-нибудь оружии, а вероятнее бомбах, так как в Киев в то время предполагался приезд Государя императора и министра внутренних дел Столыпина.

Действительно, Семенцов выехал в Петербург.

Вскоре после этого работавший в Киевском охранном отделении, в качестве секретного сотрудника, Богров дал сведения, что в Киеве предполагается совершение террористического акта и даже называлась фамилия Столыпина.

Приехавший в Киев товарищ министра внутренних дел генерал Курлов, сопоставив сведения Богрова с данными упомянутого письма, усмотрел серьезность положения и сведений данных им. Между тем, последний, работая раньше в Санкт-Петербургском охранном отделении, был уже заподозрен в обследуемой им среде, о чем начальник этого отделения не уведомил начальника Киевского охранного отделения подполковника Кулябко, почему последний относился к Богрову с большим доверием, чем следовало. Очевидно, Богров уже в этот период стал орудием в руках революционеров, потребовавших, чтобы он убил Столыпина для своей реабилитации.

Глава 5

Конспиративные квартиры

Конспиративными квартирами называются такие, на которых происходят свидания руководителя политическим розыском с «секретными сотрудниками». Они нанимались в разных частях города, и возможно, часто менялись. На более старой квартире принимались сотрудники новые и «не проверенные», затем на других – уже испытанные, но не особенно серьезные, и только адрес третьих квартир предоставлялся нескольким серьезным сотрудникам, в отношении которых принимались особые меры предосторожности в смысле предохранения их от разоблачения.

Места свидания с секретными сотрудниками было интересно выяснить тем, кто являлся объектом розыска, а потому начальник розыска брался ими, в свою очередь, в наблюдение. Иногда это удавалось, и тогда конспиративная квартира подвергалась наблюдению со стороны революционеров. Чтобы этого избежать, вход в конспиративную квартиру и прилегавший к ней район «проверялись» хозяином квартиры, и, таким образом, устанавливалось нет ли контр-наблюдения. При свиданиях требовалась большая осмотрительность и ее нарушение влекло за собой непоправимые последствия и даже неоднократно убийства заведывающих розыском. Квартира находилась во владении испытанного служащего, обыкновенно отставного филера. Ключ от квартиры мог быть только у него. Он, обыкновенно, встречал на улице, как секретных сотрудников, так и лицо, ведущее розыск; отдельно провожал их в квартиру и выпускал на улицу. Тут же наблюдалось, чтобы не могло произойти случайной встречи между секретными сотрудниками, хотя часы свидания им всегда назначались в разное время.

Вот примеры последствий неисполнения изложенного.

* * *

Начальник Петербургского охранного отделения полковник Карпов, не разобравшись, что некий Петров подослан революционерами для его убийства, принял его предложение работать в Охранном отделении в качестве секретного сотрудника. Скоро Петров вошел в доверие в Карпову и последний дал сотруднику ключ от конспиративной квартиры. Петров, воспользовавшись этим, а равно и тем, что на этой квартире не было «хозяина», провел провода электрического звонка к ящику с динамитом, поставленному им под диван, на котором обыкновенно сидел Карпов при свидании с Петровым.

Карпов явился и, действительно, сел на диван, а Петров, замкнувши электрический ток, удалился. Произошел взрыв, Карпову оторвало обе ноги и он тотчас же умер. Что же касается Петрова, то дворник дома, услышав взрыв, задержал его «по подозрению» и передал властям.

По приговору суда, Петров был повешен.

В восьмидесятых годах, вопреки правилам, заведующий политическим розыском в Санкт-Петербурге, полковник Судейкин имел конспиративную квартиру у секретного сотрудника Дегаева. Последний вскоре был заподозрен своими товарищами, которые, как в искуплении вины, потребовали от Дегаева убийства Судейкина. Это и было исполнено, первым, когда второй пришел к нему на квартиру.

Дегаев скрылся в Америку, где он и проживал до последнего времени, состоя профессором. (Эмигрировав в США, С.П. Дагаев вял имя Александр Пелл и стал математиком, основателем инженерной школы Университета Южной Дакоты. В его честь названа Стипендия доктора Александра Пелла. – Ред.)

Подобные случаи были зарегистрированы и в других розыскных органах.

Глава 6

Элементарные приемы конспирации вообще и у большевиков, в частности

Все политические группировки, покушавшиеся на существовавший государственный строй, путем заговора, соблюдали конспирацию, как основное начало, то есть в работу посвящались лишь причастные непосредственно к тому или иному действию. Лица высших организаций появлялись в низших всегда под псевдонимами, которыми вообще широко пользовались в революционной работе. Особое внимание обращалось на переписку, о серьезных делах, распоряжениях, адресах и партийных предприятиях излагалось осторожно условными выражениями, шифром и химическим текстом. Активные работники, зачастую, жили по нелегальным паспортам и для корреспонденции своими квартирами не пользовались, почему она им направлялась на адреса лиц, стоящих вне подозрения («чистые адреса»).

Вели они замкнутый образ жизни, избегали излишних встреч друг с другом, постоянно следили за собой во время разговоров, обращали серьезное внимание, чтобы на случай обнаружения их работы полицией, при производстве обыска, не было бы уличающего материала против них и их товарищей. Адреса, переписка и литература хранились в самых скрытых и подчас невероятных местах: за плинтусами, в стенах, в уборных, прикреплялась снизу под сидениями и т. п. Зачастую адреса отмечались и на стенах под видом цифровых хозяйственных записей. Кроме того, активные работники всегда старались убедиться, нет ли за ними наружного наблюдения, для чего «проверяли» встречных, как идя по улице, так и находясь у себя дома. На случай ареста, или прихода в квартиру полиции, обыкновенно, в окне выставлялся условный знак, запрещавший туда вход (лампа, или какой-либо другой предмет), спускалась, или поднималась занавеска, принимала определенное положение ставня и т. д.

На случай ареста революционеры знали азбуку, введенную еще Рылеевым, при помощи которой, перестукиваясь, арестованные общались между собой. Эта азбука состоит из 30 букв, помещенных в шести рядах и пяти колонках. Число первых ударов указывало ряд, число вторых – колонку, пересечение «давало букву».

Конечно, самое существенное дело в конспирации – это скрытие текущей работы партий и организаций, а равно и способов ее осуществления.

К.Ф. Рылеев. Поэт, общественный деятель, декабрист. Один из пяти казненных руководителей восстания декабристов 1825 года

Одним из наиболее надежных способов сокрытия работы от розыска было исполнение задуманного дела отдельными, друг друга не знающими группами. Централизация достигалась общением только групповых выборных, которые по восходящей линии представляли собой районные, городские, областные, центральные комитеты и, наконец, съезды. Верхи партий почти всегда находились за границей, и сношениями с ними координировалась вся работа. Только вне досягаемости русской власти допускалась централизация материалов партий, да и то по отделам; на местах же письменный материал доведен был до минимума и преимущественно зашифрованный, но нет еще такого шифра, который нельзя было бы расшифровать.

Ведение адресных реестров было всегда недопустимо. При таком порядке со стороны исполнителей требовалось много выдержки, добровольного, сознательного и беспрекословного подчинения, чем и отличались русские революционные организации; поэтому при ликвидациях обыкновенно гибла только часть или одна группа партии, которую при существовании целой системы организаций воссоздать было не трудно. Незнакомство с конспирацией и техникой организации влечет за собой провал подпольного дела, на что и указывают дела, столь нашумевшие в России, Щепкина, Таганцева и др. Доверившись малоизвестным и «непроверенным» лицам, Таганцев допустил их к глубокой организационной работе, вследствие чего они имели возможность узнать адреса членов группы и их настоящие фамилии, а также план деятельности, почему и выдали всю организацию полностью. После ареста Таганцев дал откровенное показание советским следователям, чем уличил всех своих сообщников, которые вместе же с ним и были расстреляны, в числе до 100 человек[2].

Такая же участь в Москве постигла организацию Щепкина, когда убили свыше 300 человек, преимущественно офицеров, входивших в эту организацию.

В.Н. Таганцев. Географ, профессор, секретарь Российского сапропелевого комитета

Что же касается мелких антисоветских групп, то большинство из них разоблачается большевиками в первичной стадии организационной работы, опять-таки вследствие неопытности инициаторов и неисполнения ими основных требований конспирации. К этому следует добавить, что бывшие революционеры из-за конспиративных соображений почти всегда отказывались от дачи показаний на допросах.

Ранее это проводилось ими как правило, а в последнее время этот обычай, очевидно, забыт.

* * *

Не менее конспиративным было умение обойти закон путем использования для революционных целей «легальных возможностей», что важно, главным образом, для пропаганды. Союзы, библиотеки, фабричные школы и иные общественные организации приноравливались к целям революционных или позиционных партий. Скрытая тактика лидеров революционного движения была подчас так разработана и конспиративна, что правительственная власть, учитывавшая весь вред длительной, оппозиционной работы, в то же время не могла квалифицировать ни одного из проявляемых таким образом действий по какой-либо статье закона и часто становилась в беспомощное положение. Таким путем и создавалась оппозиция, угрожавшая существовавшей власти.

К слову сказать, такое явление наблюдалось и наблюдается теперь и в других государствах.

До революции 1917 года в России самыми конспиративными партиями являлись те, которые создавались на национальных началах. Религия, народность, быт, национальная психология и воспитание сплачивали сильнее, чем только доктрины классовой борьбы. Из среды таких образований, чрезвычайно трудно было приобретать серьезных секретных сотрудников, как равно и работать с ними было весьма тяжело, так как они должны были быть весьма сдержанными и осмотрительными. Национальные партии относились весьма чутко к неудачам своих предприятий, и в таких случаях у них всегда являлись опасения, нет ли в среде «провокатора», а потому старались еще тщательно подвергнуть проверке друг друга и усугубить конспирацию. В случае же обнаружения «сотрудника розыска», он предавался смерти, иногда даже при невероятных обстоятельствах.

Особое внимание своей конспирацией и интенсивной работой обращали на себя: 1) еврейская партия «Бунд»; 2) армянская «Дашнак-Цютун» и 3) Польская социалистическая партия (революционная фракция).

Меньшевики Российской социал-демократической рабочей партии слишком разбрасывались в своей деятельности и группировки их являлись менее конспиративными, вследствие чего легко и скоро разоблачались. Социалисты-революционеры также особой конспирацией не отличались за исключением боевых выступлений, направленных к совершению убийств должностных лиц и ограблению казначейств, банков, касс и т. п.

* * *

Из современной действительности следует отметить, что конспирация, проявляемая большевиками, является весьма поучительной. Наглядно это подтверждается словами одного из видных деятелей советской клоаки, некоего Лозовского, который фигурировал во Франции и в качестве нелегального пропагандиста, и в качестве полномочного лица.

В своей брошюре «Рабочая Франция», издания 1923 года, Лазовский описывает свое путешествие в 1922 году из России во Францию через Берлин. Предоставим ему слово: «…Наконец, – говорит автор, – некоторые технические затруднения были улажены, я перевел свою внешность на французский язык, получил (в Берлине) в Бельгийском консульстве визу и под именем Макса Веллера, гражданина Французской республики, отправился в Париж через Брюссель.

С.А. Лозовский. Партийный деятель и дипломат, публицист

Я уехал из Парижа, – продолжает Лозовский, – более пяти лет тому назад, в начале мая 1917 года. Мой отъезд не обошелся гладко. Когда разразилась Русская революция, то союзники в первую голову пустили в Россию социал-патриотов. Первыми отправились в Россию Алексинский, Плеханов, Авксентьев и другие. Нас, издававших в Париже интернационалистические органы, было решено не пускать в Россию. Уже в марте я обратился за разрешением, но мне в префектуре открыто сказали, что паспорта не дадут, а почему – я сам должен знать. Я действительно сам знал, но так как я не имел ни малейшего желания просидеть русскую революцию в Париже, то прибег, хотя и к своеобразному, но действительному средству, чтобы получить разрешение. Я начал посещать ежедневно социалистические и профессиональные собрания и выступать с докладами о русской революции. Я не пропускал ни одного случая, чтобы не выступить, причем подробности о происходивших в России событиях вызывали в парижских рабочих такой энтузиазм, что французское правительство решило из двух зол выбрать меньшее, то есть выдать мне паспорт и разрешить отправиться через Англию в Россию.

Я выезжал в Париж, где оставил столько друзей и единомышленников, с которыми работал во время войны. Я мечтал о том, как я пойду на Биржу труда, где в течение двух лет состоял секретарем одного синдиката, как отправляюсь в дом Всеобщей конфедерации труда и вообще окунусь в знакомый мне синдикальный воздух. Но вдруг я вспомнил, что я – собственно, не я, – и что мои похождения могут носить довольно ограниченный характер. Я так размечтался, что забыл, как меня зовут, когда и где я родился. Я лихорадочно начинаю рыться в своем кармане, вытаскиваю свой паспорт с необходимым количеством виз и штемпелей и вижу, что зовут меня Макс Веллер и что я – промышленник, владелец крупных автомобильных заводов.

Со мной несколько раз случалось, что я вдруг забыл свое имя, день рождения и другие подробности.

Поэтому, сидя в вагоне, я бесконечное число раз повторял в уме свое имя, старался запомнить, что родился в сентябре 1884 года и т. д. Это не так просто, как может показаться с первого раза, потому что, будучи в Германии, я родился совсем в другом году и в другом месяце, а так как мне пришлось заново родиться в течение 2–3 дней, то неудивительно, что в голове происходит на этот счет некоторая путаница. Вдруг под самым Парижем мне показалось, что какой-то господин слишком внимательно начал на меня заглядываться. Со мной из Брюсселя ехал товарищ-бельгиец, провожавший меня до Парижа. Мы сидели в разных купе, иногда во время дороги нечаянно встречались у окна и рассматривали пейзажи. Перед самым приездом, когда я вновь случайно встретился с ним, я ему между прочим сказал, что лучше будет, если мы будем выходить поодиночке, причем каждый поедет в другую сторону, ибо если любопытный господин интересуется мной, то “Бельгийцу”, во всяком случае, проваливаться незачем. Если я благополучно выберусь с вокзала, значит, первая партия выиграна. Вот поезд подходит к вокзалу, и я совершенно с независимым видом выхожу на платформу, врезываюсь в толпу, беру автомобиль и говорю шоферу – на Рю Реомюр, поближе к Фондовой бирже.

Г.В. Плеханов. Теоретик и последователь марксизма, видный деятель российского и международного социалистического движения

И так, я – промышленник и коммерсант. Положение, как известно, обязывает. Для того, чтобы администрация отеля знала, что у нее живет человек благонамеренный, я сейчас же по приезде заказал через контору, чтобы мне по утрам доставляли “Матэн” и “Пти Паризьен”. У себя в комнате я не держал ни одной коммунистической и даже социалистической газеты, а монархическую “Аксион Франсез” оставлял на виду в своей комнате. Для того, чтобы моя благонамеренность и моя любовь к французскому отечеству была вне всякого сомнения, я купил несколько антибольшевистских брошюр, заручился парочкой французских немцеедов, положил на стол коллективный труд Рафаловича и др. на французском языке “О Русском государственном долге”, раздобыл прейскуранты автомобильных фирм, подчеркнул некоторые цены красным карандашом и привел таким образом в необходимый порядок комнату, – так что всякая отдельная крыса, сунувшая свой нос в мой номер, должна была заключить, что здесь живет истинный добрый патриот.

Затем я занялся организацией квартиры, где я мог бы спокойно проводить вне отеля время, читать необходимую мне литературу и вообще заниматься. Такая квартира находилась около площади Италии, и туда я отправлялся регулярно по утрам. Это была квартира адвоката, к которому я являлся в качестве помощника. Когда нужно было организовать особо конспиративное свидание, адвокат сам брался за это дело, а обычно в моем распоряжении был товарищ, который связывал меня со всем коммунистическим и синдикальным миром».

Глава 7

Розыск у большевиков

Прежде всего, надо отметить, что в современной России политический розыск весьма развит, и что никогда и нигде он так широко не был поставлен, как при коммунистической диктатуре. Это объясняется тем обстоятельством, что не только специально-розыскное советское учреждение, так называемое Государственное Политическое Управление (ГПУ), ведет дело сыска, но и каждый член коммунистической партии.

Коммунистическая партия есть своего рода круговая порука и, конечно, каждый член партии, где бы он ни был и чем ни занимался, в первую очередь, озабочен сохранением партии, а следовательно, и себя, для чего выясняет и предает врагов советской власти.

Чтобы сделать агентов розыска такими же работниками, как все остальные члены компартии на должности по розыску, коммунисты назначаются также, как и на другие.

Московский корреспондент газеты «La Matin» рассказал о своей встрече с начальником Московской полиции Николаевым, причем последний по поводу своей службы в полиции заметил, что коммунисты не занимают полицейских должностей добровольно, а назначаются распоряжением партии… «Если, – сказал Николаев, – партия завтра прикажет мне заняться коммерцией, я должен буду этому подчиниться».

И.Н. Николаев. Начальник МУРа в 1922–1924 годы

Таким образом ответственность с отдельных лиц снимается и переносится на всех членов партии, конечно, за исключением личных преступлений.

При такой системе розыск должен быть весьма действительным и, в самом деле, известно, что оппозиция советскому строю находится в беспомощном состоянии, не будучи способной даже перейти к подпольной деятельности. Работа названного государственного политического управления распространяется, как на территорию России, так и заграницу. Объектами наблюдения ГПУ являются не только политические «враги» советской власти, но и все советские граждане и советские работники, где бы они не находились.

Словом, деятельность всеобъемлющая, причем ГПУ является той же ЧКой, но только под другим наименованием. Приемы получения необходимых сведений разведывательной деятельностью у большевиков не новы, но они сильно уклонились в худшую сторону.

В самом деле: провокация, подлоги, угрозы и пытки составляют обычное явление, а донос, возведенный в догмат, получил такое развитие, что дети предают родителей, жены – мужей и т. д.

В результате, расправы следуют в весьма большом масштабе и расстрелы, – обычное явление.

Возглавляются розыскные учреждения в России коммунистами, исполнительные же агенты, как: филеры, надзиратели, регистраторы, писцы, и прочие – частью также, которые служили в охранных отделениях до революции, но и их постепенно расстреливают.

За границей, то есть вне своей территории, правительства не могут иметь открыто своих розыскных учреждений, и московские коммунисты не представляют в этом смысле исключения, а потому, также как и у других, их заграничные сыщики включаются в состав легальных: «краснокрестных», торговых, дипломатических и тому подобных миссий, вследствие этого и личный состав их значительно многочисленнее, чем того требует официальная работа.

Не только пропаганда и розыск входят в программу деятельности коммунистических миссий, но и вторжение во внутреннюю жизнь иностранных государств, до организации там революционных выступлений, что постоянно и констатируется. Поэтому странно звучит в речах премьеров, что им нет никакого дела до того, что происходит в России.

В итоге русская эмиграция находится под постоянным наблюдением секретных сотрудников советского ГПУ, и если умело порыться, то их можно найти во всех, без исключения, эмигрантских организациях, учреждениях и предприятиях.

Что же касается корреспонденции, адресованной из заграницы в Россию и обратно, то она перлюстрируется и мало-мальски необдуманно составленная влечет за собой расстрелы адресов и репрессии, направленные на их среду.

Если в политической работе секретного характера искусство и конспирация являются неотъемлемыми требованиями, то при такой работе в России она становится положительно необходимой, иначе человеческие головы летят гораздо раньше, чем они смогут что-нибудь сделать.

Часть вторая

Воспоминания

Глава 8

Плеве и его сотрудники

В 1903 году, в Кишиневе, начался известный процесс о погроме. Обвинялись типичные, уличные хулиганы. Защитником выступал известный Шмаков. Гражданские истцы представлены целым созвездием тогдашней адвокатуры. Во главе их – Карабчевский, впоследствии правее правого, Соколов, автор приказа № 1 («О не отдании чести солдатами офицерам и пр.») Зарудный, впоследствии Министр юстиции при Керенском, Переверзев, Грузенберге, Винавере и др. Председательствовал сенатор Давыдов.

Центр тяжести дела лежал не в погромщиках, а в общем положении евреев в России. Атмосфера создавалась тяжелая, стороны еле-еле себя сдерживали, прорывались, останавливаемые председателем. Под конец гражданские истцы ушли, передав все дело частному поверенному.

Между прочим, Карабчевский считал неприемлемым для правосудия присутствие в зале суда начальника Охранного отделения. По этому поводу даже были дебаты, ничем не закончившиеся. Тогда же в Охранное отделение были доставлены анонимные угрозы, полученные, как гражданскими истцами, так и Шмаковым. Обе стороны просили охраны безопасности их личности.

А.С. Зарудный. Политический деятель, адвокат. Министр юстиции Временного правительства в 1917 году

Кишиневский процесс был известен всему миру, но в литературе того времени не имеется и десятой доли действительности.

Все преувеличено и неправильно освещено.

После Кишиневского погрома, вся местная администрация была заменена новыми лицами.

Вопреки различным сообщениям, якобы ушедшие получили высшие назначения, следует констатировать, что это неправда. Губернатор фон Раабен был причислен к Министерству внутренних дел в качестве заштатного чиновника, с окладом 2800 рублей, вместо 12 000 в год, которые он получал по своей прежней должности. Полицеймейстер Ханжонков, как казак, зачислен, был по своему войску на оклад 22 рубля в месяц и, наконец, начальник Охранного отделения ротмистр барон Левендаль отчислен от корпуса жандармов и уволен в запас. Впоследствии, по окончании процесса по Кишиневскому делу, новый губернатор князь С.Д. Урусов принял Левендаля на службу на небольшую должность по уездной полиции. Кроме того, в попустительство и бездействие власти начальника Кавалерийской дивизии генерал Бекман был «отставлен от кандидатуры на корпус».

О.О. Грузенберг. Общественный деятель, юрист. Среди современников был известен как «Еврейский защитник»

М.М. Винавер. Политический деятель, адвокат. Член I Государственной Думы. Один из лидеров Конституционно-демократической партии (Партии народной свободы). Выдающийся судебный и политический оратор

При обсуждении создавшегося положения министр внутренних дел В.К. Плеве представил к назначению Бессарбским губернатором вышеупомянутого князя Урусова, впоследствии подписавшего Выборгское воззвание, в качестве члена 2-й Государственной думы, а при Временном правительстве – товарища министра внутренних дел. Полицеймейстером назначен рижский полицеймейстер Рейхарт, а начальником Охранного отделения – ротмистр П.П. Заварзин (автор этих строк).

А.С. Шмаков. Присяжный поверенный, журналист, политический деятель

В Санкт-Петербурге, после назначения, я представлялся Плеве, который дал ряд указаний, смысл которых сводился к следующему:

Закон о государственных преступлениях, проведенный в новом Уголовном уложении, стремился сконцентрировать работу розыскных органов и судебных властей на более серьезных государственных преступлениях и сообществах. «Административная переписка», по существу, должна быть строго обоснованной, так как один недовольный и обиженный создает десять враждебно относящихся к Правительству. Всякая незаконность и бездействие власти – показатель слабости правительственных агентов и их дискредитирует. События в Кишиневе, как совершенно недопустимые, осложнили положение.

Губернатор и Вы должны работать согласно и, защищая свои права, ограждать безопасность населения.

Несколько сухой, но ясный в своих выражениях и мыслях, Плеве производил впечатление человека волевого, благородного и фанатика своего долга. Импонировала и его представительная наружность – высокого роста пожилой мужчина с седыми волосами и усами, бритый, с энергичными чертами лица и проницательными, устремленными на собеседника, глазами. Сознавая, что рано или поздно он будет сражен пулей, или бомбой, революционера. Плеве относился ко всякого рода охранам определенно скептически и, действительно, в 1904 году он был убит бомбой, брошенной в него Созоновым.

Н.П. Карабчевский. Один из выдающихся адвокатов и судебный ораторов дореволюционной России

Приблизительно за год до этой катастрофы Плеве ездил на Панихиду по убитому социалистом-революционером Балмашевым своему предшественнику, Сипягинуе, в Александро-Невскую лавру.

Он должен был проезжать мимо «Северной» гостиницы, по Знаменской площади, против Николаевского вокзала.

Социалисты-революционеры это учли, и террорист Покотилов со своим товарищем заблаговременно поселились в этой гостинице.

Но, накануне, Покотилов, изготовляя ударное приспособление к снаряду, допустил какую-то неосторожность, снаряд взорвался и оказался такой силы, что убил самого Покотилова и превратил в руины занятую им комнату; даже балки были обращены в щепки.

В.К. Плеве. Министр внутренних дел

Труп Покотилова был обезображен до неузнаваемости и обуглен, а в стиснутых его зубах находилась монета копейка, которая должна была служить грузиком в ударнике.

Вся работа социалистов-революционеров в этом деле была настолько конспиративна, что у местного Охранного отделения не только не было сведений, о готовящемся террористическом акте, но личность Покотилова, установили лишь впоследствии, по пуговицам одежды и аптечному рецепту.

Е.С. Созонов. Эсер, террорист, убийца В.К. Плеве

При Плеве директором Департамента полиции был А.А. Лопухин, самый молодой из сановников, бывший прокурор судебной палаты, человек выдающихся способностей и огромной памяти. Невольно приходит на ум вопрос, мог ли Плеве, избравший себе в сотрудники Лопухина и Урусова, быть организатором погромов?

С.Д. Урусов. общественный и политический деятель

А, между тем, вся революционная пресса, как в России, так и за границей, сделала из него «погромщика».

Тщательный просмотр при Временном правительстве всех секретных документов Департаментом полиции внутренних дел и Охранных отделений не дал ни одной бумаги, которая могла бы компрометировать старую власть в этом отношении. Наоборот, там были найдены указания на строгие кары, отрешения от должностей и даже увольнения, за всякое незаконное действие исполнительных агентов в еврейском вопросе.

Вся острота еврейского вопроса заключалась в тяжелых ограничительных законах, а не в погромах.

В то время ближайшим лицом к Лопухину и даже Плеве был заведовавший Особым политическим отделом Департамента полиции. С.В. Зубатов, человек не только безусловно сильный, но даже представлявший собой исключительную личность.

Выйдя из гимназии, Зубатов поступил на службу в Московское охранное отделение чиновником и, заинтересовавшись розыскным делом, стал изучать революционный вопрос во всей его широте, а также и возможности противодействия в этом отношении. В течение 3-х лет Зубатов – один из весьма немногих правительственных агентов, который знал революционное движение и технику розыска. В то время политический розыск в Империи был поставлен настолько слабо, что многие чины его не были знакомы с самыми элементарными приемами той работы, которую они вели, не говоря уже об отсутствии умения разбираться в программах партий и политических доктринах. Зубатов первым поставил розыск в Империи по западноевропейскому образцу, введя систематическую регистрацию, фотографирование, конспирирование внутренней агентуры и т. п. Он ясно представлял себе опасность разрастающегося влияния марксизма в рабочей среде и космополитизма в русской интеллигенции и общественности.

Здоровой русской национальной организации в России не было и мечтой Зубатова, было дать толчок к ее созданию. Исходя из этого, он остановился на мысли легализации в рабочей организации минимума политической и экономической доктрины, проводимой социалистами в своих программах, но на основах Самодержавия, Православия и Русской национальности.

Была создана даже ячейка этой «легализаторской работы», но, не имея успеха в практическом ее применении, она провалилась, вызвав нарекания и противодействия со всех сторон, начиная от бюрократии и кончая социалистами. Первые отрицали жизненность влияния марксизма на русскую рабочую среду, последние же считали, – проведение такой организации в жизнь, по меньшей мере, опасной для себя.

Зубатов определенно держался того мнения, что самодержавие, как олицетворение суверенной национальной власти, исторически способствует прогрессу России.

«При Иоанне Грозном четвертовали и рвали ноздри, а при Николае II мы на пороге к парламентаризму», – часто говорил Зубатов.

Особое значение придавал Зубатов, организованном им в Санкт-Петербурге, отряду опытных филеров, который посылался в провинциальные города. Отряд, называвшийся «летучим», возглавлялся чиновником, или жандармским офицером из числа подготовленных и инструктированных лично Зубатовым. Эти отряды на местах производили разработку агентурных сведений, поступавших к Зубатову, преимущественно, от сотрудников, освещавших центры партий.

Попутно с работой летучих отрядов, по представлению Зубатова, в крупных провинциальных городах организовывались охранные отделения, известные под названием «охранок». Эти учреждения имели непосредственную связь с Департаментом полиции и являлись, как бы автономными в отношении местных жандармских управлений, губернаторов и даже командира Отдельного корпуса жандармов, если он одновременно не совмещал в себе должности товарища министра внутренних дел.

В качественном отношении розыск был, действительно, поднят, но создание таких Охранных отделений внесло непрерывные трения с жандармскими управлениями, почему, постепенно, с уходом Зубатова, эти отделения вливались в жандармские управления, в виде отделов, всецело подчиненных начальникам управлений.

В первый день революции 1917 года Зубатов застрелился.

Глава 9

Броненосец «Потемкин Таврический» в Одессе

В 1905 году революционные партии развили свою агитационную деятельность в обширных размерах в армии и во флоте, прекрасно учитывая, что восстание в войсках лишит правительство возможности активно противодействовать осуществлению столь желаемой социалистами революции.

Это упорная работа принесла скоро плоды.

На Одесском рейде стоял броненосец «Потемкин Таврический», команду которого, в течение долгого времени, пропагандисты социал-демократы снабжали подпольной литературой и на тайных собраниях разъясняли программы партий и их задачи.

Главным руководителем в этой области являлся весьма шустрый и суетливый Фельдман.

В результате, по ничтожному и к тому же ложному поводу, среди команды броненосца возникло недовольство, которое, под влиянием наиболее «сознательных» матросов, перешло в брожение и закончилось бунтом. Матросы перебили и выбросили в море почти всех офицеров, и оказавшиеся всецело в распоряжении мятежного экипажа, броненосец выкинул красный флаг и стал в порту угрозой мирному городу.

В Одессе спокойная ранее жизнь была совершенно нарушена: в рабочих кругах города, агитаторы усиленно старались поднять массы.

К.И. Фельдман Революционер, драматург, прозаик, переводчик, критик, организатор кинопроизводства, член Союза писателей СССР

Социалисты-революционеры, стремившиеся терроризировать полицию и войска, начали бросать разрывные снаряды в отдельные воинские и полицейские наряды.

Парализовать и предупредить такие жестокие эксцессы местные власти своевременно не могли, так как. не были достаточно осведомлены, за отсутствием секретной агентуры, о партийных замыслах и о месте нахождения бомб и оружия.

В этом случае жандармским властям помогло перехваченное письмо, автор которого рекомендовал адресату отправиться на Средний Фонтан (предместье г. Одессы), найти там дачу № 102 и «получить орехи».

В общем, письмо было составлено весьма неискусно, и, при сопоставлении с другими данными, можно было думать, с большой вероятностью, что означенный адрес относится к фабрике разрывных снарядов.

Нетерпящее отлагательств общее положение и отсутствие других средств к выяснению технической организации заставило проверить, без промедления, указания, содержавшиеся в означенном письме.

Решено было произвести на этой даче обыск.

В городе начались беспорядки. Огромное зарево горевшей эстакады железной дороги освещало небосклон. Хулиганы в разных кварталах безнаказанно взламывали магазины и склады, откуда грудами выносили товары. Особенно привлекали внимание громил винные лавки. Опьяненная, озверевшая чернь бросилась в порт и начала поджигать стоявшие там пароходы. Везде раздавались сухие звуки отдельных выстрелов и залпов войск, в ответ стреляли из окон.

Перед рассветом к упомянутой даче, пешком, направился значительный наряд полиции и жандармов.

Ему даны были указания: во все время пути быть наготове и решительно отразить возможное нападение, а во время обыска, если будет оказано вооруженное сопротивление, не терять самообладания, так как малейшее замешательство могло повести к тому, что революционеры воспользуются промедлением и начнут метать бомбы.

Инструкции были выслушаны с большим вниманием чинами наряда, в который вошли, в виду серьезности дела, исключительно «охотники».

Наряд подходил уже к цели своего назначения.

В этой пригородной местности все было спокойно, на улицах никого не было, и только лай потревоженных дворовых собак усилился, что могло привлечь внимание к идущему отряду.

Вследствие этого весь наряд отвели в сторону, а двоих городовых направили к противоположный даче; таким образом отряд получил возможность тихо приблизиться к дому.

Спокойно и незаметно люди вошли в усадьбу и оцепили дачу. Взломать входную дверь и ворваться в квартиру было делом одного момента. Тотчас же чины отряда заняли все три комнаты и арестовали, не ожидавших столь быстрого маневра, обитателей дачи – Вайнштейна и Бианку.

Последних немедленно увели в сад, во избежание каких-либо с их стороны агрессивных действий.

В квартире оказалась хорошо оборудованная тайная типография с готовым уже набором прокламации. Вместе с тем было обнаружено много кусков жести, жестяных коробков, а также два разрывных снаряда и около пуда динамита.

Руководивший обыском, обратил внимание на то, что нигде в этом помещении или поблизости, не найдено запалов, то есть тех необходимых принадлежностей, без которых даже вполне снаряженная бомба не может дать взрыва.

Это заставило предположить, что где-то находилась другая «техническая» квартира.

Но где именно? Ее нужно было установить возможно скорее, так как весь о захвате властями подпольной печатни могла получить распространение, а тогда запалы и другой «материал», естественно, могли ускользнуть.

Конечно, ни Бианка, ни Вайнштейн никаких показаний не дали.

Без всякого промедления были опрошены соседи, прислуга, но полезных сведений не удалось получить. Пришлось тут же на месте заняться рассмотрением отобранных рукописей и корреспонденции, в которой, между прочим, был отмечен адрес: «Гаванная, 7, Гальперин».

В связи с другими, уже имевшимися, секретными данными, этому адресу было придано особое значение и тотчас же несколько чинов отряда отправились на Гаванную улицу.

Оказалось, что часть квартиры Гальперина была отведена под торговую контору.

Чтобы не привлекать внимания прохожих, стоявшие у дома № 7, экипажи отпустили и с внешней стороны ничто не показывало, что в доме производится обыск, к тому же, приходившие к Гальперину, лица находили дом таким, как всегда, и не знали о засаде.

Всего арестовали 17 пришедших в квартиру, у которых были сделаны, в свою очередь, обыски, давшие в некоторых случаях, уличающие данные.

В помещении Гальперина нашли несколько разрывных снарядов, по форме и весу, совершенно тождественных с обнаруженными у Вайнштейна бомбами. Там же оказалось и несколько десятков паспортных книжек и бланков, похищенных из различных учреждений, масса медных и мастичных печатей, оттиски которых были сделаны на некоторых, находившихся в квартире, видах на жительство. Все это доказывало, что Гальперин является и главой паспортного бюро.

Из расспросов Гальперина выяснили, что он служит в банкирской конторе Ашкинази.

Отправившийся туда жандармский офицер обнаружил в рабочей комнате Гальперина, находившейся рядом с кабинетом хозяина банка, еще одну снаряженную бомбу.

Накануне же, на площади, вблизи конторы Ашкинази, вполне лояльного человека, неизвестным злоумышленником был брошен в воинский отряд разрывной снаряд, причинивший тяжкие ранения 22 казакам.

При дальнейшем обследовании сношений и связей Гальперина была обнаружена вся организация, с задержанием членов которой прекратились временно и террористические эксцессы.

Действие описанных снарядов было по истине ужасное. Начиненные динамитом до 10 фунтов каждый, они вызывали, в районах их метания, невероятное сотрясение воздуха, стекла в домах разбивались на далеком расстоянии, а оказавшихся вблизи людей калечило до неузнаваемости. В земле же, на месте падения бомб, обыкновенно образовывались воронки, доходившие в диаметре до одного метра.

Не щадили снаряды и метальщиков, – многие из них погибли, разорванные буквально в клочки.

Но фанатизм террористов не знал пределов.

Лозунгом их была месть чинам администрации.

Прошло немного времени и в Одессе вновь организовалась боевая группа, осуществившая несколько кровавых дел.

Был убит пристав Панасюк и ранены полицеймейстеры Гейсберг и Головин. В помещении Жандармского управления, где мной производилось дознание по этому делу, в дымовую трубу была опущена бомба, взрыв которой причинил значительные разрушения, но, по счастливой случайности, раненных не оказалось.

Эта последняя террористическая группа была настолько конспиративна и осмотрительна, что многие из ее членов успели скрыться и их обнаружили лишь впоследствии.

Глава 10

Тайная типография

Секретный сотрудник, под псевдонимом «Сальто», приехавший в Ростов-на-Дону с письмом жандармского офицера из Керчи, заявил, что социал-демократы заняты устройством тайной типографии в Ростове.

Кто будет принимать участие в этом деле, сотрудник не знал, но он, присутствуя на собрании Керченского городского коллектива, во время обсуждения деятельности ростовской группы, слышал, как один из присутствующих назвал фамилию Залкинд в связи с отпуском денег на устройство этой типографии.

Произнесший эту фамилию был тотчас же остановлен председателем собрания, высказавшим порицание за такую неосторожность.

Отрывочные и краткие сведения сотрудника были учтены, и тотчас же приступили к их разработке. По наведенным справкам оказалось, что в Ростове проживает восемь человек, носящих фамилию Залкинд, причем трое из них значились зарегистрированными в Охранном отделении по подозрению к причастности к тайным политическим организациям. За последними тремя и было установлено наружное наблюдение, которое с первых же дней выяснило, что двое из них, имея определенные занятия, поддерживают лишь коммерческие, торговые и родственные связи, тогда как третий Залкинд держит себя подозрительно: останавливается на углах и у витрин, оглядывается по сторонам, иногда на пути поворачивается и идет в противоположном направлении – словом, проделывает такие приемы, которые свойственны «деятелю», желающему убедиться, нет ли за ним филерской слежки.

Сотруднику «Сальто» приблизиться к группе типографии не удалось, но за то местный сотрудник «Саша» отметил, что наблюдавшийся ранее по социал-демократической группе под кличкой «Быстрый», слесарь Иван Колесников, в последнее время по нескольку дней отсутствует из своей квартиры. Накануне он прибегал к своей матери, вручил ей деньги и просил о нем не беспокоиться, если он иногда подолгу не будет возвращаться домой. К этому «Саша» добавил, что ему, бывшему наборщику, вполне ясно, что Колесников работает в печатне, так как руки его носят специфические следы типографской краски.

Обоим названным секретным сотрудникам, естественно не знавшим о тайной работе друг друга и встречавшимся со мной на разных конспиративных квартирах, были даны указания: не входить в дальнейшую связь с людьми, близко стоявшими к оборудованию типографии. Сделано это было для того, чтобы они были в стороне от организационной активной работы.

Залкинд заметил за собой слежку, и его стали «терять» из наблюдения, – он начал часто менять места своих ночевок, скрывался в толпе и пользовался постоянно трамваями и извозчиками. Тем не менее, филер Филимонов высказал предположение, что тайная типография должна находиться где-нибудь в стороне от Таганрогского проспекта, по направлению к Нахачивани. Так от думает потому, что еще в первое время наблюдения за Залкиндом, последний вблизи указанной местности всегда усиленно озирался и проверял за собой, не следили ли за ним филеры. Вследствие этого, агентам приходилось поневоле оставлять наблюдение.

Наступило такое положение вещей, что Охранное отделение вынуждено было прекратить правильное и постоянное наблюдение за Залкиндом, а в то же время Колесников никому из филеров на глаза не попадался. Тогда было решено наблюдать за линией направлений, указанной Филимоновым, с тем, чтобы при встрече с Залкиндом, осторожно за ним следить.

Прошла неделя, Залкинда никто из агентов не встречал. Но вот, однажды, филер его неожиданно заметил, спокойно прогуливавшегося по Садовой улице. Со всеми предосторожностями филер стал следить и вскоре увидел, как Залкинд направился в сад, подошел к сидевшему там рабочему, оказавшемся Колесниковым, и, не здороваясь, наскоро что-то ему сказал, а затем возвратился к себе домой. Попытка филера пройти за Колесниковым не удалась, последний заметил за собой слежку.

Параллельно с этим было установлено наблюдение и за невестой Колесникова, с которой через несколько дней последний имел свидание на Соборной площади. По-видимому, свидание затянулось дольше предположенного времени, так как Колесников, справившись по часам о времени, спешно распрощался и торопливо стал удаляться. Вероятно, озабоченный опозданием, он по сторонам не оглядывался и дал себя проследить до одного небольшого дома, наружную дверь которого он открыл, находившимся при нем, ключом и вошел туда.

По случайности, напротив этого дома сдавалась внаем комната, с двумя окнами на улицу. Комната немедленно был снята супругами Вечориными – в действительности филерами Охранного отделения. Жена назвалась швеей и целые дни проводила за работой у окна, муж отрекомендовал себя станционным служащим и носил железнодорожную фуражку. Порученная Вечориным задача состояла в выяснении, находится ли в противоположном доме типография, или же там только проживает Колесников.

На пятый день непрерывного наблюдения, рано утром, Вечорины заметили из своего окна, прогуливавшегося вблизи наблюдаемого дома, Залкинда, который пристально и внимательно присматривался к редким прохожим и в течение четверти часа фланировал вокруг. Убедившись в отсутствии за собой слежки, Залкинд подошел ко второму от входной двери окну наблюдаемого дома и два раза стукнул рукой по стеклу, а затем быстро перешел на другую сторону улицы. Вскоре дверь была кем-то отперта, и Залкинд вошел в дом. Через два часа Залкинд вышел и направился к себе на квартиру, а некоторое время спустя замечен был выход и Колесникова, имевшего при себе значительного размера сверток. Следивший за Колесниковым Вечорин отметил встречу Колесникова с его невестой на той же Соборной площади, причем лица эти с осторожностью скрылись в подворотне, находившегося вблизи, большого дома. Через несколько минут Колесников отправился домой, а невеста появилась на улице со свертком, которого раньше у нее не было и, направляясь на Пушкинскую улицу к сапожнику, имевшему квартиру и мастерскую в подвальном этаже. Очень скоро молодая женщина снова показалась на улице, но уже без свертка. Сапожника же разновременно, в течение дня, посетили четыре человека, которые не оставались у него более 5–6 минут.

Результаты описанного розыска дали совершенно понятную картину деятельности наблюдаемой группы: Колесников вынес из типографии отпечатанную им нелегальную литературу и, через свою невесту, передал ее сапожнику для распределения между партийными представителями районов города.

Тогда было решено ликвидировать группу, установив в некоторых квартирах полицейские засады. Временем ликвидации был избран момент, когда Залкинд находился у Колесникова. В результате была обнаружена хорошо оборудованная тайная типография, помещавшаяся в комнате, в которой чины полиции застигли Колесникова и Залкинда. Кроме того, были найдены обширная литература и другие документы, вполне изобличавшие еще некоторых лиц в принадлежности к Ростовской группе Российской социал-демократической рабочей партии.

Итак, одно упоминание членом организации фамилии Залкинд – совершенно недопустимая в конспиративной работе неосторожность – привело к провалу партийного предприятия и аресту всей технической группы.

В числе советских служащих имеется несколько Залкиндов и среди них небезызвестный комиссар, работавший ранее в упомянутой Ростовской тайной типографии. Представляется сомнительным, знает ли он то дело, которое ему теперь поручено в аппарате Государственного управления, но вне всякого сомнения, что вопрос организации тайных сообществ и техника розыска их ему, и ему подобным, известны во всех деталях.

Глава 11

«Дашнак Цаканы»

Секретный сотрудник «Сальто» был ранее клоуном в цирке, но во время одного акробатического трюка сломал себе ногу, вследствие чего ему пришлось расстаться со своей профессией, которой он посвятил себя с малых лет.

Армянин по происхождению, с определенно русскими наклонностями и убеждениями, «Сальто» был совершенно чужд каким-либо политическим доктринам и революционным настроениям.

Однажды в Керчи ему пришлось столкнуться с некоторыми лицами из местного коллектива РСДРП. Сначала их таинственная деятельность его как будто увлекла, но скоро он убедился, что это амплуа не его. Он решил заняться как раз обратной деятельностью: стал тайно разоблачать их. С тех пор он стал секретным сотрудником и раскрыл несколько интересных дел.

Как и все цирковые артисты, «Сальто» привык к бродячей жизни и всегда тяготился более или менее продолжительным пребыванием на одном месте, – его тянуло странствовать.

Сметливый и ловкий, он всегда умел перед отъездом в другой город найти явку или рекомендацию от местной революционной организации и по приезде на новое место заводил без труда связи в революционных кругах. Если же ему удавалось каким-нибудь хитрым маневром добыть местную партийную печать, то он сам составлял себе присьменный мандат, который открывал ему доступ к иногородним революционным главарям и даже к особым конспиративным группам.

Особенно «Сальто» увлекался раскрытием складов огнестрельного оружия и бомб. Этого рода дела были, можно сказать, его страстью. В 1905 году он высказал желание заняться розыском оружия по тем адресам, которые были отмечены в Охранном отделении.

Прежде всего, «Сальто» заинтересовался неким армянином по фамилии Ованесов, по профессии токарь, проживавшим в соседнем Ростову городе Нахичевани.

«Сальто» знал немного токарное ремесло и под предлогом поисков работы зашел к названному мастеру и просил принять его подмастерьем за стол и угол для жилья. Однако, токарь не высказал желания использовать даже такой дешевый труд, из чего «Сальто» понял, что хозяин просто боится допустить к себе неизвестного ему человека. По этим соображениям «Сальто» сказал слесарю, что он скрывается от преследования властей и проживает по чужому паспорту, как политический. Это изменило первоначальное настроение токаря, а когда «Сальто» предъявил мандат от организации социалистов-революционеров, то Ованесов сказал, что принимает его в мастерскую.

В тот же день «Сальто» переселился к токарю и принялся усердно за работу, чем вызвал одобрение хозяина. Вечерами они ходили вместе в соседнюю пивную, где за бутылкой развязывались языки, и токарь особенно любил тогда вести разговоры на политические темы. Однажды, с целью произвести впечатление на «Сальто», токарь признался, что стоит членом армянской партии «Дашнак-Цутюн».

Приблизительно через неделю в мастерскую явился неизвестный молодой человек и, не поздоровавшись с хозяином, попросил показать ему образцы токарных изделий, а затем в дальнейшем разговоре перешел на армянский язык, который «Сальто» понимал немного.

Вдруг хозяин прервал свой разговор с посетителем и, обратившись к «Сальто», поручил ему немедленно отправиться в город для закупки материала. Из этого «Сальто» ясно понял, что хозяин хочет вести дальнейший разговор без свидетеля. Как ни интересно было подмастерью узнать сущность разговора посетителя с токарем, он подчинился указанию хозяина.

«Сальто» уехал, сделал порученные ему закупки и уже возвращался домой в трамвае, когда из вагона заметил, шедшего по Садовой улице, упомянутого молодого человека, у которого в руках был какой-то пакет, а карман пальто был сильно оттопырен, от находившегося в нем какого-то большого предмета.

Не раздумывая долго, «Сальто» соскочил с трамвая и решил лично проследить незнакомца.

Следует заметить, что «Сальто» грубо нарушил технику розыска, не позволяющему секретному сотруднику исполнять обязанности филера, так как это может повлечь для него «провал».

В своем увлечении «Сальто» пренебрег инструкцией и, следуя за неизвестным видел, как тот по временам перекладывал из одной руки в другую, по-видимому, тяжелый сверток и как затем вошел в меблированные комнаты «Ялта», где, как потом оказалось, он проживал.

Возвратившись домой, «Сальто» был удивлен тем, что при входе его в мастерскую хозяин быстро отошел от стоявшего у стены шкафа с инструментами. «Сальто» допустил неосторожность, пристально осматривая шкаф и оставшиеся на полу следы, доказавшие, что в его отсутствии шкаф сдвигался со своего места.

Хозяин проявил больше раздражение, по-видимому, под влиянием упреков посетителя, заставшего в мастерской чужого человека и вследствие зоркой наблюдательности подмастерья.

Токарь начал бранить «Сальто» за слишком продолжительное отсутствие, чем тот и воспользовался, покинув уже достаточно обследованного Ованесова.

Обо всем изложенном «Сальто», в тот же день, рассказал на конспиративной квартире начальнику Охранного отделения, который, опасаясь возможности передачи оружия в неизвестные руки, решил ликвидацию не откладывать и осуществить ее в ближайшее же дни, после кратковременного наблюдения за постояльцем номеров «Ялта».

При обыске мастерской токаря был обнаружен прикрытый снаружи шкафом с инструментами, вделанный в стену, тайник-ящик, в котором оказалось 18 револьверов системы «Браунинг» и к ним несколько сот патронов, а в комнате молодого человека в гостинице «Ялта» 9 таких же револьверов с патронами.

Положение «Сальто» в связи с производством обысков и их результатов стало опасным, так как его легко могли заподозрить в предательстве, но в памятной книжке, отобранной у молодого человека, оказался записанным в числе других и адрес токаря, которому эта запись была после ареста предъявлена, с пояснением, что она и явилась причиной обыска в мастерской.

Были обысканы и другие квартиры, адреса которых найдены в записной книжке молодого человека, но за отсутствием компрометирующего материала, все проживавшие там лица были оставлены на свободе, филерское же наблюдение за ними продолжалось.

Однажды утром внимание филеров было обращено на двух из этих наблюдаемых; один из них в течение двух часов ходил около здания Государственного банка, в то время как другой направился к станции «Батайск» не кратчайшим путем, а по грунтовой дороге и посетил там железнодорожного сторожа.

К полудню филеры никакого из наблюдаемых не заметили, о чем сообщили по конспиративному телефону в Охранное отделение фразой: «Товара не оказалось».

В 2 часа дня несший службу у здания Государственного банка филер телефонировал, что при выносе из банка мешков с деньгами, внезапно появилась группа вооруженных людей, в их числе были и упомянутые лица, открыла стрельбу по конвою, убила из них двух, похитила мешки с деньгами и скрылась на извозчичьих пролетках.

Мобилизованными силами конной и пешей полиции, а также засадами в наблюдаемых квартирах, все грабители были задержаны и мешки с деньгами, в сумме 160 000 рублей, возвращены по принадлежности.

Все задержанные оказались приехавшими из Баку членами шайки, именовавшейся анархистами «Черный Ворон», раньше же имели отношение к местной группе «Дашкан-Цутюн».

При допросах некоторые из них сознались в том, что оружие для совершенного ими нападения они предполагали приобрести сначала у Ованесова, а после арестов купили у упомянутого железнодорожного служащего.

Во все это время настроение «Сальто» продолжало быть крайне беспокойным, почему он решил выяснить свое положение и с этой целью навестил в тюрьме своего бывшего хозяина. Последний приветствовал его, сказал, что вначале он, Ованесов, определенно был уверен в его предательстве, но впоследствии выяснилась в этом отношении оплошность молодого человека, неосторожно записавшего его адрес.

Успокоенный «Сальто» продолжал ходить в тюрьму на свидания с токарем и однажды там встретил старую армянку, которой Ованесов, незаметно от тюремной стражи, передал какую-то записку. Что это была за записка «Сальто» не удалось узнать, но за старухой было установлено, со следующего дня, наружное наблюдение.

Возвращаясь вместе с «Сальто» из тюрьмы и узнав, что «Сальто» тоже армянин, старуха рассказала, что она вдова армянского священника, 78 лет от роду, что Ованесова она всецело обвиняет в продаже разбойникам партийных револьверов, и что поэтому он несет теперь Божье наказание. Из всего разговора «Сальто» понял, что она близко знакома с делом водворения оружия.

Спустя некоторое время наблюдая за старухой, удалось открыть целую группу лиц, причастных к транспорту оружия. При обыске же в ее квартире была найдена большая корзина с патронами.

В виду преклонного возраста вдову аресту не подвергли. На допросе она показала себя ярой националисткой, до фанатизма любившей свой народ. По ее глубокому убеждению, каждый армянин, с детства и всю жизнь, обязан содействовать и помогать «Дашнак-Цаканам», всем, чем может. Она торжественно заявила: «Когда человек любит свою родину и свой народ, то жертвует всем, и смерть за свободу своих соотечественников является для такого патриота высшим счастьем».

В заключении она высказала сожаление и даже огорчение, что лишена возможности разделить горькую участь и страдание своих единомышленников, томящихся в тюрьмах в борьбе за свое право.

Через два месяца после этой ликвидации «Сальто» разоблачил организацию социалистов-революционеров в городе Перми, после чего его заподозрили и убили, заманив под благовидным предлогом в лес.

Глава 12

Техническое бюро (фабрика бомб)

В 1905 году в Ростов-на-Дону приехал из Киева, под наблюдением двух филеров, заметный деятель Российской социал-демократической рабочей партии, которому был дан филерами псевдоним «Молоток».

Поставленное за ним наблюдение в течение первой же недели выяснило его квартиру, помещавшуюся при открытой им зарегистрированной технической конторе, а также неких «Марию» и «Усова», приехавших тоже в Ростов и поселившихся с «Молотком».

Сношение этих лиц с кем-либо из известных Охранному отделению ростовских революционеров установлено не было.

Тем не менее, было отмечено, что «Молоток» ежедневно, несколько раз выходил в находившийся неподалеку Городской сад, даже в плохую погоду, и оставался там не менее двух, а иногда и до четырех часов, прогуливаясь или читая газету.

Это обстоятельство не могло не обратить на себя особого внимания, так как практика розыскного дела показала, что такие прогулки обыкновенно совершают лица, изготовляющие разрывные снаряды.

Дело в том, что испарения динамита действует разрушительно на слизистую оболочку и легкие, вследствие чего работающему по снаряжению бомб необходимо чаще выходить на свежий воздух.

Наблюдаемые вели себя крайне осторожно и для отвлечения на кого-либо подозрения они, при встрече на улице с местным околоточным надзирателем, приветливо с ним раскланивались, затем познакомились и, наконец, дважды пригласили на чай, причем показывали ему помещение квартиры и бюро. Оказалось, что работа по изготовлению бомб им производилась ночью, а днем квартира и бюро принимали вид, не возбуждающий подозрения.

Через десять дней местный секретный сотрудник сообщил, что в Ростов из Таганрога прибыл, по какому-то важному делу, некий Фурунджи и остановился в гостинице «Ливадия». За ним так же было учреждено наблюдение, которое на следующий день, в 6 часов утра, установило, что Фурунджи с особой осторожностью вошел в упомянутую контору и вскоре оттуда вышел с каким-то тяжелым пакетом.

Не заходя домой, Фурунджи направился на пристань и взял палубный билет до Таганрога, на отходивший утром пароход. Филеры последовали за ним. Причем перед отъездом старшему филеру Вечорину приказано было сопровождать Фурунджи до Таганрога и, не оставляя наблюдения, сообщить в Жандармское управление, чтобы оно не производило арестов до телеграммы из Ростова.

По дороге агенты обратили внимание, что Фурунджи не выпускал из рук упомянутого пакета и старался все время держаться подальше от дымовой трубы, возле которой пришлось его палубное место.

После отъезда Фурунджи наружное наблюдение в Ростове отметило, что «Молоток» и его товарищи начали нервничать, постоянно озираясь, часто останавливаясь, с целью проверить – нет ли за ним слежки, а затем пошли на вокзал.

Все вместе взятое с очевидностью доказало, что утреннее наблюдение было им замечено, вследствие какой-либо оплошности филера и, вместе с тем, вызвало предположение, что лица этой группы, опасаясь ареста, могут скрыться и заблаговременно уничтожить следы преступления.

Поэтому решено было слежку в городе за ними прекратить, а усилить ее на вокзале и пароходных пристанях, чтобы в случае попытки к отъезду кого-либо из этой группы, – таковую тотчас же ликвидировать; в противном же случае отложить эту ликвидацию до ночи, когда должна была выясниться работа в Таганроге.

Предположение о тревоге технического бюро оказалось правильным. Когда ночью к этой квартире приближался наряд полиции, то он уже был замечен на значительном расстоянии, причем из окон квартиры «Молотка» начали метать бомбы, которые были такой разрушительной силы, что камни мостовой превращались в песок. Взрывы были слышны во всем городе, а в ближайших домах квартала все стекла в окнах оказались разбитыми. Обыском было изъято 200 готовых разрывных снарядов и около двух пудов динамита.

Такого же образца снаряды были отобраны и в Таганроге в квартирах бывших там под наблюдением. Бомбы были обнаружены и в помойных ведрах, и в кастрюлях на плите, и в других местах. Там же была найдена книжка с зашифрованными адресами, относящимися к разным городам Империи. Таким образом, неосторожность Фурунджи, при появлении его в серьезной партийной квартире, в Таганроге, непосредственно с пароходной пристани и без проверки за собой наблюдения «провалило» все адреса организации, по которым повсеместно в России было произведена ликвидация.

Техническая группа РСДРП была разбита, чем Охранное отделение предупредило гибель многих сотен людей.

С другой стороны, был момент, когда вся успешная работа розыска могла окончиться ничем, вследствие неосторожности филера, замеченного наблюдаемым.

Глава 13

Немецкий шпионаж и двойное подданство

Из служебной практики прошлого времени можно привести много примеров по делам шпионажа. Вот один из более характерных: в Варшаве, задолго до войны, молодой человек, именовавший Розовым, служившим на складе фотографических материалов, начал постоянно бывать в мелких ресторанах и пивных, которые находились вблизи Штаба округа и посещались низшими его чинами. По натуре своей Розов был человек веселый, бойкий, разговорчивый и эти качества давали ему возможность легко знакомиться с неприхотливыми посетителями, которые находили удовольствие проводить время в его обществе. Легкости таких знакомств в большой мере способствовало и то обстоятельство, что Розов не был скуп на угощение, а небогатые завсегдатаи этих харчевен никогда не отказывались от предложения щедрого посетителя распить с ним бутылку-другую пива или стакан польского меда.

Но, при кажущемся добродушии, Розов преследовал свою определенную цель: его внимание было всегда особенно обращено на штабных писарей. Именно с последними он охотнее всего сходился и в веселых пирушках старался, незаметно для собеседника, выяснить точно его место занятий, то есть или иной отдел управления Штаба.

Среди таких знакомств, Розов чаще и чаще стал беседовать и присматриваться к писарю Федотову, в особенности после того, как узнал, что последний служит в Военно-разведывательном отделе Штаба.

Филатов был человеком очень осторожным и наблюдательным. Как тонко и искусно ни вел с ним разговоры Розов, он из отдельных, с внешней стороны ничтожных, фраз, вынес впечатление, что Розов неспроста ведет компанию с ним и другими штабными чинами, а делает это в целях шпионажа.

После некоторых размышлений, Федотов решил высказать свои предположения своему непосредственному начальнику. Последний отнесся к докладу Федотова внимательно и вдумчиво, а затем сообщил обо всех изложенных обстоятельствах в Варшавское охранное отделение.

С этого момента началась деятельность розыскных чинов, которые учредили неослабленное наблюдение за Розовым. Федотову же даны были мной указания, не прекращать знакомства и встреч с его «приятелем». Впрочем, последнего распоряжения можно было и не делать, так как сметливость Федотова подсказала ему необходимость, в интересах успеха дела, продолжать дружбу и поддерживать добрые отношения с Розовым.

Таким образом, Федотов сделался фактически секретным сотрудником Охранного отделения, но не «провокатором», как неправильно называли секретных агентов, враждебно настроенные к правительственной власти социалисты.

Как-то случилось, что Розов, как бы находившийся в хорошем расположении духа, стал добродушно упрекать Федотова в том, что последний никогда не приглашал его к себе в гости, а встречаются они только в кабаках. Этот разговор несколько озадачил Федотова, который вовсе не был склонен принимать, заподозренного им, случайного знакомого у себя в квартире, к тому же расположенной в казенном здании. Однако, смущение Федотова продолжалось недолго и он так же шутливо и добродушно отклонил желание Розова, под предлогом запрещения начальства принимать мелким квартирантам гостей. Тем не менее вскоре Розов повторил свое намерение – побывать на дому у Федотова. На этот раз последний, сообразно полученным от Охранного отделения инструкциям, сказал, что приглашает Розова не к себе, а в квартиру, проживающей по Гожей улице, своей двоюродной сестры, у которой можно очень весело провести время.

В действительности названная «кузина» по фамилии Макова состояла в Варшавском охранном отделении агентом – филером, причем ей давали иногда особые поручения.

Розов согласился и Федотов их познакомил. Молодая, веселая, интересная женщина произвела впечатление на своего гостя, который весь вечер рассыпался в любезностях и просил перед уходом у хозяйки позволения чаще бывать в ее обществе.

Макова, в свою очередь, заметила Розову, что она давно не встречала такого интеллигентного и воспитанного человека, и что она, после своих дневных занятий в качестве дактило-технической конторы, все вечера проводит в одиночестве дома, а потому с особым удовольствием просит бывать у нее чаще, чтобы вместе поболтать, посмеяться, поиграть в карты, и таким образом приятно проводить длинные зимние вечера.

Быть может, Розов милым разрешением кузины Федотова несколько злоупотреблял, так как стал бывать у нее почти ежедневно. Но это обстоятельство стало вскоре вполне понятным, так как Розов был действительно шпионом.

В несколько дней, умелыми разговорами, Макова внушила Розову полное доверие к себе, а он восхищенный своей новой знакомой подарил ей золотые часы и браслет.

Тут же выяснилось, что эти щедрые подношения были сделаны не напрасно, так как Розов, вполне доверившись Маковой, прямо предложил ей добыть, при посредстве Федотова, секретный приказ по Варшавскому военному округу за № 74.

Естественно было волнение Маковой, как ей поступить. Она притворно согласилась и обещала постараться исполнить желание Розова. В то же время об этом факте она доложила своему начальству. По справкам оказалось, что упомянутый приказ, касавшийся дислокации войск, был незадолго перед тем отменен и, следовательно, никакого практического и фактического значения не имел. Поэтому, в согласии с военными властями, было решено просимый Розовым документ ему передать.

Нетерпение Розова было очень велико, а Макова нарочно оттягивала передачу ему приказа, но, наконец, с большой таинственностью вручила Розову, так сильно интересовавшую его служебную бумагу.

С этого момента Розов стал считать Макову своей сообщницей, но не посвящал ее ни в свою деятельностью, ни в свои намерения. Все чаще и чаще Розов обращался к ней с просьбами добыть, опять-таки при посредстве Федотова, тот или другой секретный военный документ. По соображениям техники розыска, приходилось кое-какие бумаги, не имевшие значения, выдавать Розову, получение же им желательных важных документов, под благовидными предлогами оттягивалось.

Однажды Розов, сообщив Маковой о приезде в Варшаву из Сосновиц двух знакомых комиссионеров, пригласил ее поехать, в их компании, в театре, а затем в ресторан ужинать. Макова согласилась и, уединившись во время ужина с одним из компаньонов, очень сильно охмелевшим, успела взять из его кармана бумагу, оказавшуюся зашифрованной. По разборе ее выяснилось, что текст содержит разного рода вопросы военного характера, поставленные данной группе шпионов немецким генеральным Штабом.

Параллельно шла работа наблюдательных агентов, которые выяснили, что Розов проживал вместе с отцом и сестрой в доме № 12 по улице Шопена, причем настоящая фамилия его и родных была Герман, псевдоним же «Розов» он пользовался по конспиративным соображениям. За сестрой и отцом Розова тоже было учреждено наблюдение. Так как при слежке за стариком Германом были установлены его посещения многих офицеров, с которыми он при встречах на улице иногда беседовал, то в наблюдение были взяты и эти воинские чины, причем круг их все расширялся, и среди них оказались лица, занимавшие большое служебное положение.

Эти наблюдения вызывались исключительно необходимостью, потому что шпионская деятельность, по своей природе и психологическим особенностям, настолько сложна, что при расследовании розыскной орган делается сугубо подозрительным. Практика показала, что и под мундиром военных чинов и под личиной людей, пользующихся доверием и уважением, часто скрываются предатели и шпионы.

Дальнейшее негласное расследование выяснило, что все военные, которых посещал Герман, были лютеране, и цель его посещения маскировалась сбором денежных пожертвований на расширение лютеранской церковной школы, при которой Герман был казначеем. Во время этих визитов Герман выставлял себя русским патриотом, неизменно подчеркивал доблесть и ум русских полководцев и всегда переводил разговор на современное состояние Русской армии, причем порой получал интересовавшие его сведения и по стратегическим вопросам. Конечно, в пожертвованиях отказа не было. И только один товарищ прокурора, тоже лютеранин, отказался дать Герману денег, ибо не считал возможным материально содействовать развитию немецких школ в Польше, где Российское правительство стремилось расширить Русское национальное влияние.

Независимо от этого, наблюдение за сестрой Розова-Германа дало весьма серьезные результаты. Дело в том, что названная девица, неожиданно выехала в Санкт-Петербург. Установленной за ней в столице слежкой было выяснено несколько лиц, группировавшихся около одного подозрительного отставного военного, который в то время служил в мобилизационном отделе железной дороги и имел связи с тем же отделом Министерства путей сообщения.

Приведенные результаты секретного розыска вызывали у меня два опасения: с одной стороны, стоявшие вне всякого подозрения офицеры могли, бессознательно для себя, в беседах с Германом быть излишне откровенными, а с другой – слишком затянувшееся наблюдение могло быть случайно замечено и, значит, испортить все дело.

Вследствие этого я решил ликвидировать наблюдение, путем производства обысков одновременно в Варшаве, Санкт-Петербурге и Сосновицах.

Ликвидация была произведена днем, когда Герман возвращался домой с портфелем в руках. Обыски были очень сложны, так как приходилось считаться с тонкими ухищрениями шпионов и нельзя было оставлять без внимания ни одной, находившейся в их квартире, вещи. Действительно, весьма существенные для изобличения Германа бумаги были обнаружены под привинченной мраморной доской умывальника. На страницах каталогов, лежавших у Германа на письменном столе, оказались сделанные химическими чернилами невидимые для глаз конспиративные записи. В двух кухонных банках с надписями «соль» и «сода» были обнаружены химические порошки, необходимые для воспроизведения скрытых текстов и их проявления, то есть реактивы.

Все подвергнутые аресту лица были немедленно изолированы друг от друга, а затем допрошены.

Герман и его дочь дали чистосердечные показания. Оказалось, что старик состоял в двойном подданстве – германском и, для пользы шпионского дела, в Русском. Не отрицая своих посещений офицеров-лютеран, Герман откровенно рассказал, что в беседах с ними он всегда прикидывался русским патриотом и, вскользь, затрагивал интересующие его вопросы. В итоге он узнал, куда были предназначены к переводу кавалерийские полки, точное расположение в Привислянском крае 46 воинских частей, выяснил адреса крепостных офицеров, а затем все собранные данные сообщил в Берлин. По его словам, склад фотографических аппаратов, в котором служил молодой Герман, был явочным местом для приезжавших шпионов, причем в пачках светочувствительной бумаги присылались из Берлинского главного штаба инструкция.

Действительно, организованной, в упомянутом складе, полицейской засадой было вскоре задержано несколько лиц, изобличенных в шпионстве отобранными у них вещественными доказательствами. Среди этих арестованных оказался, между прочим, один немец – лесопромышленник, который доставлял германским военным властям обширные статистические сведения, интересные в стратегическом отношении по Западному и Северо-Западному краю.

Дочь Германа созналась в том, что она сообщила в Германию, добытые ею в Санкт-Петербурге при посредстве упомянутого выше отставного офицера, данные о передвижении русских войск за последний перед его арестом месяц.

Из допроса Германа-Розова выяснилось, что он прошел при Немецком штабе курс техники по добыванию военных секретов в иностранных государствах. Между прочим, по поводу отобранного у него полного списка адресов офицеров Варшавского разведывательного отдела, молодой Герман рассказал, что он как-то заметил у одного из знакомых ему штабных писарей памятную книжку. Он решил ее добыть, надеясь найти в ней интересные для него сведения. Тогда Розов пригласил этого писаря в одну из небольших гостиниц, в номере которой устроил ужин с большим количеством спиртных напитков. Когда, совершенно пьяный писарь уснул за столом, Герман, беспрепятственно овладел означенной книжкой, в которой был записаны адреса всех Варшавских разведывательных офицеров и эти адреса он тут же переписал, пока его недавний собеседник спал тяжелым непробудным сном.

Остается сказать, что финалом этого дела был для всех суровый судебный приговор.

Глава 14

Ограбление поездов

По организации ограблений железнодорожных поездов, банков, почтовых отделений, а равно террористических актов, был исключительных специалистом глава Польской социалистической партии, а впоследствии глава Польского государства небезызвестный Пилсудский (революционный псевдоним «Дзюк»). Организованная им в Кракове боевая школа выпускала массами подготовленных убийц и грабителей.

Надо отметить, что при совершении налетов и грабежей, преступники убивали не только жандармов и чинов полиции, но и поляков, являвшихся помехой для успешного совершения «экса» (грабежа), так как широко проводился вообще принцип – «лес рубят, щепки летят».

На захваченные путем таких грабежей деньги, партийные лидеры проживали довольно буржуазно за границей, вне пределов досягаемости власти, и спокойно вырабатывали дальнейшие планы грабежей и убийств, для осуществления национальных и социалистических стремлений. А оборванные, полуголодные «боевцы», фактически исполнители заданий партий, подвергались тяжким уголовным карам, вплоть до смертной казни.

Ю.К. Пилсудский Революционный псевдоним «Дзюк». Польский военный, государственный и политический деятель, первый глава возрожденного Польского государства, основатель польской армии

Ограбления поездов производились по шаблону, поэтому для иллюстрации подобных преступлений достаточно привести один пример.

В 1908 году Варшавским охранным отделением была получена из Седлеца телеграмма, сообщавшая, что на станции «Соколово» произведено нападение на почтовый поезд и его ограбление. Тотчас же по телеграфу были даны соответствующие инструкции местным властям и в Седлецкую губернию выехал срочно летучий отряд названного охранного отделения.

На станции «Соколово» были еще следы разрушения от брошенных разрывных снарядов; оставались нетронутыми до приезда судебных властей трупы: жандармы, железнодорожных служащих и неизвестных лиц. На запасном пути стоял поврежденный почтовый вагон, из которого была похищена крупная сумма денег. Никто из грабителей в то время задержан не был, но за ними местные власти организовали погоню, а вместе с тем была предпринята проверка населения в окрестностях станции. Вскоре вблизи «Соколова», на одной мызе, чинами полиции были арестованы двое молодых людей – мужчина и женщина, которые накануне, под благовидным предлогом, просили добрых пожилых домовладельцев разрешить им переночевать. Задержанные оказались участниками преступления, причем молодой человек, назвавшийся «Янеком», увлекшись своей спутницей, и не последовал примеру других членов шайки, не ушел подальше от станции.

Утомленный, мокрый, без гроша денег Янек решил дать откровенное показание и «засыпать» своих товарищей.

Янек рассказал следующее: «Однажды, недели три тому назад, на фабрику, к выходным воротам, во время обеденного перерыва, ко мне подошел “Титус” и сказал, чтобы я, по получении в конторе расчета, явился на Волю (местность в Варшаве), в дом своей сестры Гали. В тот день, вечером, я направился к квартире Гали и, осмотревшись, чтобы убедиться, нет ли за мной “шпицеля” (так называли поляки служащих Охранного отделения), дал два свистка. На этот условный сигнал тотчас в дверях появилась моя сестра и знаком показала мне, что я могу войти. Я не смел без этих предосторожностей войти в квартиру Гали, так как мне было известно, что там должен находиться “руководитель”, который мог иметь секретные дела, не касающиеся рядового бойца. В комнате я увидел “Титуса” и неизвестного мне, до того времени, молодого человека, которого называли “Радек”. Последний расспросил меня о частной моей жизни и семейном положении, а затем, узнав с моих слов, что я лично убил семь полицейских-городовых и участвовал в трех грабежах, встал, крепко пожал мне руку и сказал, что о моих подвигах давно известно в партии и что “Дзюк” особенно любит и ценит таких товарищей и их никогда не забудет. Вслед за сим “Радек” дал мне 18 рублей, заметив, что это “пока” и прибавил, что дальнейшие инструкции я получу от “Титуса”, который будет за старшего в нашей “пятерке”. Должен пояснить, что у нас в партии, каждое “дело” выполнялось пятерками, то есть группами в пять человек каждая, которые сводились в отряды, численностью до 30 человек, под начальство десятников и общим руководством начальника отряда. Люди одной пятерки не должны знать людей другой. При нападении на поезд на станции “Соколово” принимало участие пять пятерок: одна – с бомбами, другая была предназначена для похищения ценностей из почтового вагона, две должны были предупредить возможное сопротивление со стороны пассажиров и одна заняла здание станции. В составе пятерок входили и женщины, из которых некоторые, как, например, Островская, Галя, Роте и Салецкая, отличались особой жестокостью. В партии ими очень дорожили еще и потому, что они в поездах обращали на себя менее внимания, чем мужчины. Само собой разумеется, что число назначенных для “дела” пятерок находилось в зависимости от обстановки и сложности задуманного предприятия.

Далее “Радек” справился о времени по своим золотым часам и заметил, что мне пора уходить. Откровенно говоря, я сильно позавидовал “Радеку”, когда увидел у него такие большие дорогие часы. Он это прочитал в моих глазах и, хлопнув меня по плечу, сказал: “Работай, товарищ, и ты будешь иметь часы и деньги, а Польша будет тебе благодарна всегда”.

Через два дня после этого разговора неизвестная девочка, лет 12, принесла мне домой хлеб, в котором, разрезав его, я нашел завернутый в клеенку браунинг и записку “Титуса” из четырех слов: “В среду 11 вечера”. Ранее было условлено, что такое извещение будет означать время выезда из Варшавы для совершения нападения на почтовый поезд. На Брестский вокзал я и сестра отправились пешком, и по пути все время проверяли, не было ли за нами наблюдения. Вблизи вокзала нас поджидал “Титус”, который вручил мне билет 3 класса и я поместился в четвертом вагоне, так как на билете была карандашом отмечена цифра “4”. В вагоне я увидел “Вацека”, “Вацлава” и “Зигмунда”, но по принятому правилу, мы сделали вид, что друг друга не знаем. По дороге “Титус” передал, что на станции “Соколово” деньги мы возьмем с поезда, и что наша пятерка назначена “к пассажирам”. После остановки поезда на указанной станции “Титус” скомандовал нам: “По местам!”, и мы прошли по всем вагонам с криком “руки вверх, ни с места!”, причем держали револьверы наготове. Одновременно раздавались выстрелы и взрыв бомб, а через 5–7 минут все затихло, и мы услышали свисток и приказание расходиться. Вдали виднелась отъезжающая повозка, на которой обычно увозили захваченные вещи и деньги. Мы же врассыпную отправились в разные стороны, заранее указанные, с тем чтобы по прибытии в Варшаву всем собраться в явочной квартире на “Старом Месте”».

У названного Янека оказались адреса нескольких его знакомых, находившихся в Седлецкой боевой организации, по обыскам у которых были взяты заготовленные для следующей экспроприации разрывные снаряды и оружие.

Нужно заметить, что ограбления совершали и непартийные группы: обыкновенно сформированные из недовольных, которые, в этом случае, уже ничего не давали партийной кассе из похищенных денег. Таких «отщепенцев» партийные «“пепеэсы” называли бандитами» и иногда между ними происходили серьезные кровавые стычки.

Характерно, что на упомянутой партийной квартире, в Варшаве («Старое Место»), полицейской засадой были задержаны все участники ограбления поезда на станции «Соколово», причем последний явился лишь на семнадцатый день.

Глава 15

Покушение на жизнь генерала Г.А. Скалона

В 1906–1908 годах партиям: социал-демократам Польши и Литвы и «Второго пролетариата», Варшавским охранным отделением были нанесены жестокие удары, с отобранием у них всех тайных типографий и складов литературы, с уничтожением бюро и явок и, наконец, арестом главарей, в том числе кокаиниста Феликса Дзержинского, ныне советского комиссара – садиста и палача.

Политическое и противоправительственное движение в Привислянском крае в то время базировалось, главным образом, на деятельности «народовой демократии» и «польской социалистической партии». Эта последняя составляла вначале одну организацию, но с течением времени, в среде ее членов, все чаще и чаще возникли споры по принципиальным и тактическим вопросам. В результате произошел раскол; одна часть лидеров настаивала на осуществлении широкой общей социалистической программы, другие же придерживались убеждения, что все партийные стремления должны быть сужены и ограничены лишь запросами польского пролетариата. В результате партия раскололась на «левицу» и «правицу», широко проводившую террор. Каждая считала себя преемницей старой партии, со всеми ее традициями и авторитетом.

Ф.Э. Дзержинский Подпольные псевдонимы: Яцек, Якуб, Переплетчик, Франек, Астроном, Юзеф, Доманский. Российский и польский революционер, советский государственный и партийный деятель, основатель и руководитель ВЧК

Следует заметить, что вожди различных партий в Польше не отличались уживчивостью и терпимостью друг к другу. Все польские организации свою деятельность направляли на борьбу с Русским правительством, а силы свои зачастую растрачивали во взаимных спорах и разногласиях.

* * *

До раскола польская социалистическая партия включила в свою программу террор, который непрерывно и осуществляла. Некоторые ее боевые предприятия обращают на себя внимание своей сложностью, как, например, покушение на убийство Варшавского генерал-губернатора Г.А. Скалона.

Г.А. Скалон

Русский военачальник, генерал-адьютант. С 15 мая 1905 года помощник командующего войсками Варшавского военного округа, а 15 августа того же года занял должность Варшавского генерал-губернатора и командующего войсками Варшавского военного округа

Летом 1906 года генерал-губернатор жил в Бельведерском дворце, расположенном в Лазенках, весьма живописной местности, с огромным парком, соединенном с Варшавой широкой тенистой аллеей. Лазенки и Уяздовская аллея всегда являлись излюбленным местом прогулок городских жителей: здесь можно встретить и стариков, и детей, и нарядных барынь, и небогатого среднего обывателя со скромно одетой семьей.

По Уяздовской же аллее всегда проезжал и генерал-губернатор при поездках в город. Однако, такие выезды были ограничены и происходили лишь в неотложных случаях, так как Варшавское охранное отделение имело достоверные сведения о готовившемся на него покушении, хотя раскрыть заговор и не удавалось. Впоследствии это обстоятельство нашло себе объяснение: один из чиновников Охранного отделения, ведавший секретной агентурой, тайно перешел в революционный лагерь, продолжая служить в отделении.

При осуществлении своих террористических намерений «пепеэсы» (так называемые члены упомянутой партии), прежде всего, остановились на необходимости точно выяснить всю обстановку, при которой возможно было рассчитывать на успех задуманного ими посягательства. Проживавшие в Кракове, руководители заговора потребовали от варшавских исполнителей такого наблюдения, которое бы выяснило точно: наружность генерал-губернатора, время его выездов, силы сопровождения его охраны и т. п.

Мужчины и женщины – члены партии, смешавшись с толпой гуляющих, установили все, что необходимо было им знать.

Однако, результаты разведки польских революционеров показали, что при тех маршрутах, которыми пользовался генерал-губернатор, во время своих выездов, совершить террористический акт было бы чрезвычайно трудно: число секретной охраны, усиленные наряды полиции, невозможность отступления без ареста – не допускали свободы действий боевиков: необходимо было осуществить дело иначе. Тогда «пепеэсы» задумали заставить генерал-губернатора Скалона проехать непременно по намеченному ими пути и в это время его убить. Для чего три женщины – члены партии, Овчарек, Островская и Каргельская, наняли небольшую квартиру с балконом вблизи дома, в котором помещалось Германское консульство. Обитательницы квартиры не привлекали к себе ничьего внимания, а скромным образом жизни и ласковым обращением с соседями вызвали к себе даже симпатии. Вскоре после этого, в Варшаве произошел случай, возбудивший сенсацию. К Варшавскому германскому консулу, во время обычного приема посетителей, явился с каким-то ходатайством (заведомо неподлежащим удовлетворению) человек, одетый в форму русского офицера, и в несколько грубой форме настаивал на исполнение своей просьбы. Принятый этим офицером тон беседы вызвал у консула раздражение и даже негодование, после чего этот офицер нанес германскому консульскому представителю удар рукой по лицу и скрылся.

С этого момента начинаются тревога и волнение у исполнителей задуманного дела. Они предположили, что после такого исключительного поступка, как удар по лицу консула могущественной державы офицером русской армии, представитель высшей власти в Крае должен будет выразить перед потерпевшим сожаление по поводу печального инцидента. Начальник Края, действительно, решил посетить консула и на следующий день утром выехал к нему в парной коляске, сопровождаемый конвойными казаками. Когда при возвращении от консула экипаж генерал-губернатора проезжал мимо квартиры трех вышеупомянутых полек, в него с балкона было брошено несколько бомб. Цели бомбы не достигли, но был ранен ребенок, сын дворника этого дома.

Ряд взрывов привлек внимание огромной толпы любопытных. Это способствовало тому, что метавшие бомбы, выйдя на улицу, скрылись, смешавшись с людьми.

Впоследствии было установлено, что оскорбивший консула был вовсе не русский офицер, а член Польской социалистической партии. Задержанные впоследствии польки, при допросе их мною, дали полное описание покушения на жизнь генерала Скалона, отметив, что предполагалось бросить бомбы, когда генерал-губернатор будет ехать к консулу, но под влиянием напряженного состояния, они сильно изнервничались, и в момент первого проезда с одной из них сделался столбняк, а другая почувствовала крайнее ослабление организма; они оправились только ко времени возвращения генерала от консула, когда и бросили бомбы.

Действительно, бывали часто случаи, когда боевики, в последний момент, перед совершением террористического акта, испытывали упадок энергии и сил и часто из-за этого «дело» их проваливалось. В общежитии же это неправильно называют трусостью.

Неуспех этого покушения «пепеэсами» был приписан неудачной работе по изготовлению разрывных снарядов. В самом деле, бомбы их значительно уступали в силе взрыва бомбам, изготовлявшимися социалистами-революционерами, но зато польские разрывные снаряды хорошо выдерживали перевозку и не давали неожиданных взрывов.

Глава 16

Пропаганда в армии и во флоте

В 1908 году в Варшавском военном округе, по агентурным сведениям, была обнаружена военно-революционная организация, в которую входили офицеры и солдаты, преимущественно артиллеристы. Эта организация имела связь с Петербургом, но в общем особого развития не проявила, так как были ликвидирована.

Тщательное и подробное расследование дела дало картину работы группы, в этом направлении, и указало приемы, которыми пользовались организаторы военно-революционной пропаганды.

Обыкновенно офицер, примкнувший к организации, держал себя чрезвычайно осторожно и замкнуто, но, вместе с тем, как и все его товарищи, он не уклоняется от общеполковой жизни, посещал собрания, читал приказы и «Новое Время», хотя от всяких политических суждений и бесед открыто воздерживался.

Сослуживцы его обыкновенно называли «либералом», «красным», а командиром полка считал «подозрительным».

Дома такой офицер вел себя иначе. Он часто вступал со своим денщиком в разговоры, которыми затрагивал самые разнообразные темы: о религии, существе государственной власти, взаимных отношениях классов и т. п. Путем самых свободных суждений по затронутым вопросам он, таким образом, постепенно революционизировал своего собеседника.

Такие беседы, естественно, происходили часто, и к ним солдат был весьма склонен, в особенности польщенный простым отношением к нему офицера, который, отбросив чинопочитание, просиживал с ним за чаем целые вечера. Развернутые перед пытливым умом солдата, еще недавно хлебопашца, социальные вопросы заставляли его делиться своими впечатлениями с земляками. Он сам, таким образом, являлся сначала бессознательным помощником своего офицера и агитатором.

Приглашенные потом на дом, земляки денщика находили приветливый прием и у хозяина, общие беседы повторялись, а в результате возникала, росла и крепла ячейка военно-революционной организации.

Подобный описанному офицер находился в связи с «центром», которые представлял собой коллектив из военных и статских. Последние носили наименование «вольного» состава организации и являлись обыкновенно членами партий, по преимуществу социалистов-революционеров.

Характерно, что при расследовании настоящего дела многие опрошенные упоминали и фамилию Керенского, как человека, близко стоявшего к пропаганде в армии.

В частности, упомянутый «вольный состав» следил за тем, что партийные работники, отбывавшие воинскую повинность, не теряли бы своих политических связей и сводились бы в отдельные группы сообразно административному распределению военных округов.

А.И. Деникин. Русский военачальник, генерал-лейтенант, политический и общественный деятель. Один из главных, а также наиболее известных и результативных лидеров Белого движения во время Гражданской войны в России 1917–1922 годах

Как же реагировал на такого рода явления высшее военное начальство?

Как ни конспиративны были действия мундирных пропагандистов, все-таки до сведения командиров доходило о неблагополучии в их частях. Психология же некоторых генералов того времени была несложна, и у большинства из них совершенно одинакова: «никакой политики нет и не должно быть, а если на нее указывают шпионы и жандармы, то они врут, или сами вносят разврат в солдатскую среду» (такого взгляда придерживался и ген. Деникин). Если же дело явно выходило наружу, то командир части считался не соответствующим своему назначению.

Только таким отношением к делу со стороны высшего военного командования и можно было объяснить продолжительную революционную деятельность некоего Калинина, арестованного в числе прочих Варшавским охранным отделением.

Состоя членом партии социалистов-революционеров, Калинин вступил в нее еще юнкером Михайловского Артиллерийского училища, где был фельдфебелем и выпущен в офицеры конной артиллерии. На протяжении нескольких лет он был партийным работником и беспрепятственно создавал военно-революционные организации, лично ведя пропаганду. Ловкий и находчивый, от умело маскировал свои политические убеждения и даже по субботам бывал на вечерах у начальника губернского Жандармского управления, престарелого генерала Сытина, сын которого, ученик Калинина, ныне состоит видным деятелем советской власти.

Другой задержанный по этому делу штабс-капитан Краковецкий, по натуре менее одаренный, чем Калинин, получил оценку своей революционной работы впоследствии, когда Керенский назначил его Командующим войсками Иркутского военного округа.

Но в то время, к которому относится это изложение, Военно-окружной суд приговорил их всех к каторжным работам на разные сроки.

Л.Д. Троцкий. Партийные псевдонимы: Перό, Антид Ото. Революционер, советский государственный, партийный и военно-политический деятель, основатель и идеолог троцкизма (одного из течений марксизма)

Гораздо обширнее и интенсивнее велась революционная пропаганда во флоте, результаты которой сказались в 1905 и 1917 годах.

Развитию там революционной пропаганды особенно содействовал социалист-революционер Утгоф, сын бывшего помощника Варшавского генерал-губернатора.

В 1912 году сильно развивавшееся в военном флоте противоправительственное движение перекинулось на команды русских коммерческих судов, под видом тайной профессиональной организации «Союза моряков коммерческого флота». Создателями организации были Адамович и Троцкий (Бронштейн), последний тогда издавал в Вене социал-демократический журнал «Правда» и выпустил № 1 газеты «Моряк», издание которого перешло затем в Константинополь. Среди пароходных команд оба эти журнала распространялись одновременно.

Пропаганда развилась настолько, что начались эксцессы и забастовки, в особенности же на Каспийском и Черном морях.

Произведенной мною из Одессы ликвидацией это сообщество было разбито, причем удалось отобрать обширный материал, изъятый, с согласия английского министра иностранных дел Грея, в городе Александрии, в Египте. По процессам этой организации, судебные палаты, в разных местах Империи, вынесли около 200 обвинительных приговоров. Среди обвиняемых были и социал-демократы, и социалисты-революционеры, и даже анархисты-коммунисты.

Э. Грей. Английский министр иностранных дел

Член военно-революционной ячейки, Ковалев, бывший фабричный чертежник, унтер-офицер инженерных войск, остался в памяти, как более сильная личность. Его привели из тюрьмы в Охранное отделение для допроса. На него было обращено внимание, как на человека, могущего быть полезным и для розыска, если бы он согласился в нем служить. В виду этого, его решено было «заагентурить», то есть сделать секретным сотрудником. Оказалось, что Ковалев, ранее привлекавшийся по политическому делу в Москве, сразу понял намек и, встав во весь рост, сказал: «Очевидно, Вы клоните свою речь к тому, чтобы я поступил на службу в охранку. На это я скажу, что никаких показаний я Вам не дам и никогда служить в полиции не буду. Я – социалист-революционер, а потому республиканец и всем своим существом ненавижу царскую власть. С царизмом я буду бороться до плахи, или естественной смерти. Я верю, что для России наступят лучшие дни лишь тогда, когда народ пойдет по пути, избранному нами. Тюрьма только закаляет борцов, а виселица воодушевляет оставшихся в живых».

Лишенный по суду всех прав состояния, Ковалев был сослан в Сибирь.

Такие, как Ковалев, встречались часто. Но их не знали и не понимали, учитывая лишь с формальной стороны меру их дисциплинированности и исполнительности.

Они делали свое революционное дело, результаты которого ярко выразились с первых же дней революции.

Глава 17

Откровенники и мстители

В 1905–1908 годах, в Царстве Польском, повсюду было неспокойно: часто происходили ограбления, убийства чинов администрации и частных лиц.

Все эти преступления были, в большинстве случаев, делом рук Польской партии социалистов.

Шовинизм этой партии постиг к тому времени апогея, а материальный успех, в смысле колоссального количества экспроприированных денег, дал возможность партии развить пропаганду, обзавестись типографией, прекрасно оборудованной, вооружить браунингами и маузерами боевиков, наладить приобретение взрывчатых веществ и т. п. Достаточно сказать, что за сравнительно непродолжительной промежуток времени было убито более тысячи человек правительственных агентов и частных лиц, и произведено до тридцати, более или менее, крупных ограблений.

Преступники, совершавшие эти деяния «налетом», ловко скрывались от погони и, в большинстве случаев, ускользали от законного наказания. Тем не менее, властям удавалось арестовывать некоторых из них, в большинстве, уже деморализованных преступлениями, со всеми присущими бандитам качествами. Нередко такие задержанные легко поддавались отчаянию, и, желая отвести от себя суровое наказание, откровенно и подробно рассказывали не только о своих преступных делах, но и о том, что сделали их товарищи.

Как бы то ни было, но правительственной власти приходилось считаться с необходимостью успокоения Края и скорейшей изоляции разбойников, дерзость и наглость которых росла пропорционально успеху в совершении задуманных ими предприятий.

Из таких «откровенников» особый интерес представляли собой: Санковский, Дырч и Тарантович.

Будучи участниками многих ограблений и убийств должностных лиц и состоя в партии продолжительное время, они знали в лицо многих скрывавшихся от преследования членов сообщества.

Варшавское охранное отделение решило, по системе, практиковавшейся в Англии, использовать сообщенные упомянутыми лицами сведения, но было обеспокоено возможностью в отношении их мести со стороны «пепеэсов». Присутствовавший же при обсуждении этого вопроса в Охранном отделении, поляк-переводчик заметил: «Все равно “пепеэсы” их всех “угробят”, они им этого не простят, и никакая охрана их не спасет».

Впоследствии оказалось, что переводчик был прав: все трое были убиты по приказу из Кракова.

Однако раньше Дырчу и Тарантовичу было предложено партией убить начальника Охранного отделения и тем разрушить аппарат этого учреждения, с обещанием затем вывезти их обоих за границу. Что же касается Санковского, то с ним, вначале, не хотели вовсе входить в какие-либо переговоры, а члены партии решили умертвить его отца, в уверенности, что на похоронах последнего будет присутствовать и сын, которого, пользуясь таким случаем, удастся убить.

Об этом намерении узнал подросток – брат Санковского, – и предупредил Охранное отделение, которое приняло надлежащие меры и, действительно, среди траурного кортежа задержали пять человек, вооруженных браунингами, ожидавших появления у катафалка Санковского.

Один из задержанных, под именем «Цыган», подробно рассказал о своей преступной деятельности, сознавшись в совершении девятнадцати убийств полицейских чинов и жандармов. Без всякой помощи своих единомышленников «Цыган», единолично, выслеживал намеченные им жертвы, а после злодеяния незаметно скрывался от преследования. По его словам, он всегда присутствовал на похоронах убитых им. Его неудержимо влекло к трупу умерщвленного им человека и интересовало, – попала ли пуля в то место, куда он целил, что он узнавал из разговоров с провожавшими покойника родственниками. Он сознался, что вначале ему было тяжело убивать, но уже на третий, четвертый раз акт лишения жизни производил на него редко приятное впечатление. При виде крови своей жертвы, он испытывал особое ощущение, и потому его тянуло все сильнее вновь испытать это сладостное чувство. Вот почему он и совершил столько убийств, в чем совершенно не раскаивается.

Неудавшийся план покушения на Санковского во время похорон его отца не отбил охоты у членов партии его уничтожить, и выполнение было возложено на некого «Станислава», одного из видных руководителей нападений на железнодорожные поезда и почтовые отделения.

«Станислав» вступил в секретные переговоры с матерями Дырча и Санковского и обещаниями и убеждениями склонил на свою сторону женщин, а те, в свою очередь упросили своих сыновей отнестись с доверием к «Станиславу» и повидаться с ним. Свидание было назначено в пивной, указанной «Станиславом».

Дырч и Санковский поддались уговорам, поверили «своему человеку» и совершили побег из камеры, в которой они находились. В пивной их уже ожидали «Станислав» и «Зигмунд», которые, не желая вступать в какие-либо разговоры с пришедшими, тотчас же несколькими револьверными выстрелами, убили своих бывших партийных товарищей.

Поднялась суматоха, убийцы же спокойно переменили, бывшие на них, фуражки на, спрятанные в их карманах, мягкие шляпы и беспрепятственно вышли.

Фуражки были найдены на полу, вблизи распростертых, с открытыми глазами, трупов.

Одновременно с выездом на место преступления властей, Охранное отделение заняло всеми своими наличными силами прилегающие к пивной улице, в целях предупреждения возможного покушения на кого-либо из прибывающих высших чинов со стороны «пятерок пепеэсов».

Последние, в таких случаях, устраивали засады, и, однажды, при посещении обер-полицеймейстером и начальником Охранного отделения места взрыва бомбы, на пути их следования, бросили разрывной снаряд, взрывом которого обер-полицеймейстер был ранен, а начальник Охранного отделения контужен.

В квартиру жены «Станислава» была послана полиция, но жена его, зная об убийстве и опасаясь, что муж может вернуться домой, подняла крик и начала бить оконные стекла.

«Станислав» уже подходил к квартире, когда увидел толпу любопытных, привлеченных шумом, и, узнав в чем дело, скрылся.

Убийство на улице Фратино, в Риме

Описанные в предыдущем очерке события не закончились убийством Дырча и Санковского, но развернулись далее.

Расследование Варшавского охранного отделения раскрыло следующие подробности еще одной мести польской партии.

Месяца два спустя, после кровавого происшествия в Варшаве в пивной, к Тарантовичу, содержавшемуся при Охранном отделении, пришла на свидание его родственница «Галя» и сообщила, что «Зигмунд» приглашает Тарантовича бежать в Америку, там поселиться и зажить безбедно, однако с одним условием, чтобы Тарантович убил перед отъездом начальника Варшавского охранного отделения.

По мнению «Зигмунда», совершение этого террористического акта не представит особых затруднений, в виду постоянных встреч Тарантовича с начальником.

В тоже время таким актом Тарантович всецело реабилитировал бы себя во мнении партии и вызвал бы возобновление прежних приязненных отношений к себе со стороны своих товарищей. К этому «Галя» добавила, что «Зигмунд» учитывает возможность неосуществимости убийства, в силу каких-либо обстоятельств.

Во всяком случае он настаивает, чтобы Тарантович через неделю, 21 ноября, выехал бы на пограничную станцию «Граница» и оттуда тайно, через указанный ему пункт, пробрался бы в Австрию, чтобы временно остановиться в Кракове для свидания с «Дзюком» (Пилсудским) и, наконец, проехать в Неаполь.

Поразмыслив, Тарантович согласился и сказал «Гале», что ему необходимы на предварительные расходы деньги, потому просил дать ему 400 рублей. Эту сумму через два дня ему принесла та же «Галя».

О сущности своего разговора, Тарантович рассказал мне в моем кабинете. Выслушав его, я старался убедить Тарантовича отказаться от предложения «Зигмунда», который очевидно, просто устраивал ему ловушку.

На лице Тарантовича отражалась, происходившая в его душе, борьба. Он почти не возражал, ограничиваясь краткими репликами.

Человек, на совести которого лежало столько пролитой им крови, столько преступлений, готов был верить искренности предложения «Зигмунда» и ради возможности новой жизни хотел уйти от всего того, что лежало тяжелым камнем на его душе. В то же время он сознавал, как много он выдал своих бывших партийных товарищей русской власти и понимал, что партия ему этого не простит. Когда я его отпустил, он, подходя к выходной двери, повернулся в мою сторону с искаженным злобой лицом, пристально посмотрел на меня, а затем, махнув безнадежно рукой, молча, быстрыми шагами вышел из кабинета.

Впоследствии он говорил, что хотел привести в исполнение требование «Зигмунда», но в последнюю минуту вспомнил, что у него был отобран револьвер.

21 ноября Тарантович скрылся из помещений камеры для арестованных.

Розыском было установлено следующее:

Тарантович отправился на вокзал, где его ожидали «Зигмунд» и «Князь», дружелюбно с ним встретившиеся. Они спросили, как обстоит дело со старшим «шпицелем» (начальник Охранного отделения) и, узнав, что никак, отнеслись к этому спокойно, высказав при этом, что его все равно «угробят».

В поезде, во время пути, все трое мирно беседовали, шутили, так, что в душе Тарантовича все более крепла надежда, что все старое забыто и что, действительно, скоро для него начнется новая спокойная жизнь.

На границе, местный контрабандист, оказавший партии содействие, за небольшое вознаграждение, согласился провести их мимо пограничных постов.

Со многими предосторожностями они пустились в путь, но вскоре подверглись обстрелу пограничников. Густой лес, темная ночь и проливной дождь способствовали тому, что все четверо благополучно перебрались на территорию Австрии.

Уже здесь «Зигмунд» высказал свое подозрение, что направленная против них стрельба пограничной стражи была вызвана доносом контрабандиста. На этом своем подозрении «Зигмунд» упорно настаивал и кончил тем, что приказал Тарантовичу застрелить контрабандиста. Тот подчинился и одним выстрелом из браунинга в затылок убил наповал проводника.

Нужно было немедленно двигаться дальше, дабы не попасться в руки австрийской полиции.

В Кракове со стороны партийных работников, Тарантович встретил хотя и сдержанный, но не враждебный прием.

На вопросы «Дзюка» Тарантович подробно рассказал все, что ему было известно о ходе работы в Варшавском охранном отделении, его личном составе, организации и пр.

Только к одному «Дзюк» отнесся скептически и недоверчиво: он не мог допустить, чтобы в Охранном отделении существовала такая конспирация, которая препятствовала бы Тарантовичу знать секретных сотрудников. В это части разговора «Дзюк» Тарантовичу не поверил, что ему и высказал.

В действительности, Тарантович не лгал.

После ухода из Варшавского охранного отделения чиновника Бакая, который оказался предателем, работавшим в интересах революционеров, конспирация, как принцип, была вновь проводима в Отделении с особой строгостью, а секретная агентура охранялась с возможной тщательностью.

Через несколько дней Тарантовичу было объявлено, что по партийным соображениям ему предстоит выехать в Рим и ждать там дальнейших распоряжений, в силу которых он, или останется в Италии, или же должен будет уехать в Америку.

Тарантович принял переданную ему партийную директиву, как знак проявления доверия, и с легким чувством в компании «Зигмунда» и «Князя» отправился в столицу Италии.

В Риме, в пансионе на улице Фратино, они наняли две комнаты и своим хозяевым заявили, что приехали по коммерческим делам, которые иногда могут вызвать их отлучки на 2–3 дня.

В результате, как спокойные жильцы, они не вызвали никаких подозрений, когда отсутствовали из квартиры в течение указанного срока. Однажды они привезли с собой большую корзину и объяснили, что она им нужна для дороги, во время их постоянных переездов.

Как то случилось, что названные постояльцы не появлялись домой в течение пяти дней. Обеспокоенный хозяин решил оповестить об этом полицию. Представители власти прибыли для осмотра закрытого помещения. С внешней стороны не было заметно никакого беспорядка, но когда открыли большую корзину, то ужас обуял присутствовавших: в ней оказался разрезанный на части труп человека, с сильно обезображенным лицом, на котором были отрезаны уши и нос. Труп подвергся в значительной степени разрушительному действию негашеной извести, которая в изобилии находилась в корзине. Фотографические снимки не могли дать даже малейших признаков для опознания жертвы преступления; но на трупе оказались часы варшавского изделия, а пуговицы на костюме давали указания на варшавского портного.

Эти обстоятельства послужили подводом для пространных сношений Римской префектуры с Варшавскими властями, которыми вскоре и было установлено, что в корзине находился труп Тарантовича.

По этой картине читатель может судить, какие нравы царили в подполье Польской социалистической партии.

Глава 18

Убийство фабриканта Зильберштейна

Вакханалия убийств прошла широкой полосой в 1906–1908 годах в Польше.

Польская партия социалистов, создав кадры «боювцев», для терроризации агентов власти в Крае, в то же время обратила свое внимание и на представителей промышленности и капитала.

Какое-либо незначительное недоразумение рабочих с предпринимателями часто заканчивалось кровавой расправой.

Одно из таких убийств особо характерно.

На фабрике Зильберштейна, в Лодзи, рабочие, предъявив экономические требования, настаивали на личных переговорах с владельцем.

Делегаты рабочих, в большинстве принадлежащие к Польской социалистической партии, при переговорах с директором фабрики вели себя вызывающе, угрожая насилиями и забастовкой, если их требования не будут удовлетворены.

Директор фабрики обо всем поставил в известность владельца, и тот, вопреки данному ему совету, решил лично войти в переговоры с рабочими.

Приехав на фабрику, Зильберштейн прошел в ткацкое отделение, где собралось несколько сотен рабочих, и объявил им, что, по рассмотрению их требований, он считает возможным удовлетворить лишь некоторые. В заключение он сказал, что данное им обещание будет выполнено, если рабочие тотчас же разойдутся по своим станкам и приступят к работе.

Но толпа не унималась – начались крики, свистки и угрозы… Рабочие настаивали на выполнении их требований полностью…

Зильберштейн, не теряя самообладания, призывал к рассудительности и повиновению, но видя, что уговоры тщетны, сказал: «Хозяин должен быть хозяином, – и потому он объявляет, что если ему рабочие немедленно не подчинятся, то фабрику он закроет».

Тогда, окружавшие Зильберштейна рабочие, один за другим, стали наносить ему побои, а вышедший из толпы боевик, «пепеэс Валек», несколькими револьверными выстрелами убил фабриканта.

Зильберштейн, уже в бессознательном состоянии, просил дать ему воды, на это к нему приблизилась работница «народовой» партии «Марися» и плеснула в лицо умирающего чашку нечистот.

Все затихло и толпа быстро разошлась, а преступники скрылись. Через некоторое время все скрывшиеся, и в том числе «Валек» и «Марися», вновь появились на работе.

Фабрика была оцеплена. Все рабочие разделены на сорок групп и опрошены по заранее составленным вопросам, чем быстро удалось выяснить виновных, которые были задержаны и одиннадцать человек расстреляны.

Это убийство способствовало отрезвлению фабрикантов и заводчиков Лодзинского района, которые отказались от дальнейшей материальной поддержки партии «народовцев», боевыми дружинами которых они пользовались, для охраны фабрик и личной безопасности.

К этому не лишним будет добавить, что Зильберштейн принадлежал к числу фабрикантов, известных в Лодзи своей гуманностью.

Глава 19

Холмщина и П.А. Столыпин

В 1908 году Правительство было занято обсуждением вопроса о новой Холмской губернии, куда должны были войти несколько уездов Седлецкой и Люблинской губерний.

Большинство населения последних составляло православное русское крестьянство, находившиеся в бедственном состоянии, под гнетом польских помещиков. Неграмотные, всегда полуголодные, грязные, оборванные, часто вовсе без белья, крестьяне не имели никакой собственности и, во всех отношениях, зависели от своих хозяев, которые их эксплуатировали самым бессовестным образом, обычно называя их «быдло» (скотами). Безропотно несли свой тяжелый крест эти люди, так как даже этот скудный заработок они могли получить только в помещичьих экономиях.

Когда правительственный проект был близок к осуществлению, польские помещики объявили своим русским батракам, что все, не принявшие в течение двух недель католичество, будут выгнаны из их владений. В итоге несколько десятков тысяч православных крестьян было введено в лоно римско-католической церкви в течение одного месяца.

Целью означенного требования было доказать, что будто бы русское правительство и православное духовенство, во главе с епископом Евлогием, ложно указывают, что в упомянутых местностях преобладает русский православный состав населения. Однако польские помещики, в этом отношении, не действовали самостоятельно, а лишь исполняли директивы своих объединенных национальных организаций.

Руководило всем этим движением «Польское Коло», то есть поляки – члены Государственной думы, с Романом Дмовским во главе. Разроставшееся усиление польского сепаратизма проявлялось не только в противодействии отделения «Холмщины», но и во многих других вопросах.

«Народовцы» вели повсеместно устно и путем печати узко-национальную, враждебную русской государственности пропаганду, – бойкотировали русские учебные заведения, заставляя посылать детей в тайные польские школы; всячески дискредитировали распоряжения Министерств народного просвещения и внутренних дел и не только сочувственно, но даже одобрительно относились к террористическим актам, направленным против русских должностных лиц, совершаемым Польской социалистической партией. Наконец, организовав и свои боевые дружины за счет некоторых фабрикатов, «Народовцы» приступили к террору и «приговорили» двадцать два человека к смерти. В этот список вошли: начальник Края, начальник Охранного отделения и многие инспектора народных школ. Организация эта была разбита Охранным отделением, но все-таки успели убить трех человек из последней категории.

В это время поляк-помещик князь Святополк-Мирский и член Думы Роман Дмовский организовали в Варшаве тайный съезд помещиков и общественных деятелей Седлецкой и Люблинской губерний. Приглашения были отправлены в одинаковых конвертах и одновременно сданы на почту. Это последнее обстоятельство обратило на себя внимание почтовой «цензуры», выяснившей, что съезд состоится в особняке князя Святополк-Мирского. Решив ликвидировать это собрание, Охранное отделение распорядилось послать в квартиру князя авангардом несколько агентов, с чиновником Гуриным во главе, с тем, чтобы они предупредили бы до прихода мундирного наряда полиции возможное уничтожение вещественных доказательств. Здесь вышел курьез. Войдя в дом и увидев заседавших за громадным столом членов съезда, Гурин крикнул: «Руки вверх! Ни с места!». Все так растерялись, что исполнили требование Гурина и оставили нетронутыми на столе уличающие собравшихся документы – как-то: проекты прокламаций, списки лиц, в руках которых были сосредоточены нити пропаганды и пр.

В числе присутствовавших на заседании находился и Р. Дмовский, отказавшийся воспользоваться, как член Думы, правом иммунитета.

По этому делу я был вызван в Петербург, для личного доклада министру внутренних дел П.С. Столыпину.

В назначенный час я был приглашен в кабинет министра, который в это время, по желанию Государя, проживал с семьей в Зимнем дворце.

На встречу мне, из-за стола, поднялся высокого роста брюнет, с черной небольшой бородой и спокойно смотревшими на меня карими глазами. Заметное утомление министра сказывалось иногда в его позе. П.А. Столыпин слушал мой доклад с большим вниманием, ни разу не перебив и лишь, от поры до времени, делал заметки. Затем он задал мне ряд вопросов, входя в детали и способ выполнения его указаний.

Беседуя со П.А. Столыпиным, я был поражен его колоссальной памятью, способностью быстро ориентироваться в мыслях собеседника и логичностью выводов в широком государственном масштабе.

Оппозиционная работа «Польского Коло», содействие ему русских левых кругов Государственной думы, противодействие отделению «Холмщины» и террор в Привислянском крае являлись для министра фактами, затрагивающими государственные интересы, вызывающими необходимости принятия решительных и твердых мер.

В заключение мне был дан ряд общих и частных указаний, затем, пожелав мне успеха, премьер сказал: «Поляки сильно любят свою Польшу и народ, почему им многое удается в борьбе с нами. Мы тоже с Вами преисполнены такими чувствами и потому не будем жертвовать интересами своей родины».

Д.С. Сипягин. Министр внутренних дел

Говоря о Холмской губернии, П.А. Столыпин с особым уважением отзывался о холмском епископе Евлогии (ныне митрополит), как о молитвеннике, русском патриоте, выдающемся проповеднике и государственного ума человека.

А.А. Макаров. Русский государственный деятель. Государственный секретарь, министр внутренних дел, министр юстиции

П.А. Столыпин на горизонте русской государственности являлся выдающимся деятелем, значению которого история, несомненно, должна будет уделить особое место. Строгий законник, отнюдь не жестокий по натуре человек, верующий христианин, он всеми силами стремился избавить родину от тех «великих потрясений», которыми ей угрожали и революционные партии, и радикальные круги общественности.

А.Д. Протопопов. Российский политик, Последний министр внутренних дел Российской империи

А.Н. Хвостов. Русский государственный деятель, министр внутренних дел Российской империи в 1915–1916 годах

Революционеры сознавали, что с такой крупной величиной, как Столыпин, бороться им не под силу, почему прибегли к обычному для них, в таких случаях, выходу.

П.А. Столыпин был убит, после ряда неудавшихся на него покушений.

На такого рода убийства социалисты не жалели затрат и не брезговали никакими средствами для их осуществления.

В.Н. Коковцев. Русский государственный деятель, министр финансов, председатель Совета министров Российской империи

А.Ф. Трепов. Государственный деятель Российской империи, министр путей сообщения, председатель Совета Министров

Ими были убиты министры внутренних дел: Д.С. Сипягин, как уже упоминалось, В.К. Плеве и, наконец, П.А. Столыпин.

В позднейшее время большевики убили: А.А. Макарова, А.Д. Протопопова и А.Н. Хвостова.

Из крупнейших государственных деятелей того времени остались в живых лишь премьеры граф В.Н. Коковцев и А.Ф. Трепов.

Глава 20

Анархисты

Нельзя обойти молчанием, возникшие в России и других государств, образования с девизом «Дух разрушения – дух созидания».

Подразумеваются под ними анархические группы, формировавшиеся из активных элементов, разочаровавшихся в целесообразности партийной социалистической деятельности, связанной дисциплиной, иерархическим началом и определенными программными рамками.

Эти группы, обыкновенно, очень скоро развивались, но также быстро распадались и исчезали под ударом репрессий.

Члены подобных организаций, по природе террористы и частью грабители, состояли в большинстве случаев из двух совершенно различных элементов: идейных фанатиков и дегенератов – уголовных преступников.

В России эти группы носили наименования: «анархистов-коммунистов», «анархистов-индивидуалистов», «анархистов-коммунаров» и т. п.

Их жизненности и энергии хватало на совершение нескольких грабежей, вымогательств и одного-другого террористического акта, обыкновенно направленного против чинов местной исполнительной власти; вооружены они были слабо, пользовались бомбами кустарного производства, начиненными порохом и пулями, и револьверами устарелых систем.

Из более ярких типов анархистов вспоминается такой, осенью 1915 года мной была получена в Одессе, по частному адресу, из Николаева, условная, так называемая «торговая» телеграмма: «На пароходе “Заря” отправлен вам товар, в сопровождении приказчика. Запакуйте его, до нашего распоряжения. Жуков».

Ее следовало понимать так: «На пароходе “Заря” выехал из Николаева в Одессу, под наблюдением филеров, революционер, которого следует арестовать и ждать дальнейших сведений о задержанном дополнительно».

Обыкновенно по таким делам и вообще секретным сношениям по телеграфу производилось депешами, текст которых зашифровывался буквами или цифрами.

В экстренных же случаях, особенно при внезапных отъездах серьезных наблюдаемых, за неимением времени для шифрования, посылались по образцу упомянутой «торговой» телеграммы, за подписью филера.

К приходу «Зари» на пристань был послан наряд полиции, которому николаевский филер указал наблюдаемого, для его задержания. Последний, выхватив из кармана револьвер, выстрелил в упор в полицейского надзирателя, но промахнулся. Я распорядился, чтобы стрелявшего привезли ко мне в Управление на опрос.

В сопровождении двух конвойных ввели в мой кабинет маленького роста еврея, лет двадцати-двадцати двух. Тщедушный, чахоточного вида с бледным лицом, блондин, бедно, но вычурно одетый, в состоянии полной апатии, арестованный посмотрел на меня совершенно мутными глазами. Такой взгляд и апатия мной несколько раз наблюдались у боевиков, тотчас же после совершения убийства, когда момент действия требовал напряжения всех моральных и физических сил; но чаще констатируется обратное, то есть после убийства одного человека, убийца имеет влечение к совершению еще таких же преступлений. Когда по просьбе арестованного, назвавшегося Канторовичем, были сняты с него наручники, он, усевшись на стул, впал в какое-то отупение и бессмысленно блуждать глазами из стороны в сторону. Конвойные вышли, и я ему задал вопрос: «С какой целью Вы стреляли?». Канторович опомнился и твердо ответил: «Я террорист и принципиально без сопротивления не сдался». Когда же я ему указал, что теперь в Одессе военное положение и ему угрожает серьезная кара, он заметил: «О происходящем не сожалею, а промахнулся только потому, что у меня был револьвер “Бульдог”, а не “Браунинг”».

Этот маньяк был настолько убежденным «бакунинцем», что с уверенностью заявил: «Если бы Вы побеседовали со мной некоторое время, то несомненно согласились бы с правильностью моих взглядов».

Канторович был предан военно-полевому суду.

Одна из наиболее крупных и деятельных анархических групп была ликвидирована в Москве, в 1911 году, при следующих обстоятельствах: секретный сотрудник, работавший под псевдонимом «Фельдшер», однажды отметил, что от бывшей фабричной работницы «Елены», по убеждениям анархистки, он узнал о скором приезде в Москву анархиста Гуляка. По словам сотрудника, «Елена» близка к некоему Савельеву и, очевидно, замышляет с ним какое-то преступление, так как во время появления в ее квартире Савельева, она всегда выходит в коридор и там ведет с ним таинственное разговоры. Как-то случилось, что после такого посещения Савельева, «Елена» просила «Фельдшера» оказать ей услугу и добыть фунта три пороха, но, получив отказ, ответила: «Тогда достанет “Таня”».

Изложенные данные секретной агентуры послужили основанием для учреждения наружного наблюдения за Савельевым, которому филеры дали прозвище «Техник», а через несколько дней выяснили конспиративную встречу последнего, на Страстном бульваре, с неизвестным, названным наблюдательными агентами «Войлочным», по внешнему виду его шляпы и пальто. Вскоре дальнейшая слежка выявила группу в несколько лиц, таинственно встречавшихся с первыми двумя наблюдаемыми. Оказалось, что большинство из них проживало в громадном доме дешевых квартир Солодовникова, вмешавшем в себя до четырех тысяч постояльцев. Там рабочие и бедные жители, за 7–8 рублей в месяц, имели комнату с электрическим освещением, горячей водой и другими удобствами. Дом имел несколько выходов, вследствие чего наблюдение за группой было технически крайне затруднительно и вызывало ежедневно назначения усиленного наряда филеров, до четырнадцати человек.

Недели через две встречи членов группы стали учащаться, но, вместе с тем, наблюдаемые проявляли и более осторожности и предусмотрительности.

В то же время «Фельдшер» сообщил, что он вновь посетил «Елену» и застал у нее в комнате «Савельева», который, однако, оставался недолго и, прощаясь, шепнул хозяйке: «Ярославский, 11 часов». Отсюда сотрудник сделал вывод, что «Елена» и «Савельев» куда-то уедут, хотя по этому поводу она с ним, «Фельдшером», никакого разговора не имела.

Действительно, в тот же день наблюдение на Ярославском вокзале отметило отъезд «Елены» и «Савельева» по направлению к Костроме, куда тотчас же и была послана соответственная телеграмма. На следующий день филеры ни одного из наблюдаемых ими лиц в Москве не видели, а начальник Костромского губернского жандармского управления уведомил по телеграфу, что его филеры установили разновременный выход из московского поезда женщины и шести мужчин, которые прошли порознь на Соборную площадь и там, под покровом темной ночи, сошлись. Наряд полиции окружил группу с целью ареста, но приезжие, оказав вооруженное сопротивление, открыли стрельбу из револьверов и ранили одного городового. Оказалось, что «Елене» и «Савельеву» удалось избежать задержания и скрыться, остальные же были арестованы на площади.

Московское охранное отделение распорядилось устроить на упомянутой квартире секретную полицейскую засаду, причем удалось задержать и этих лиц, когда они из Костромы возвратились домой. При задержанных были найдены заряженные револьверы.

Все арестованные в Костроме были препровождены в Москву и, после непродолжительного административного расследования, переданы в распоряжение следственной власти.

В своем показании «Савельев», между прочим, высказал, что его группу не следует смешивать с шайками разбойников и грабителей, так как он и его товарищи являются идейными «анархистами-коммунарами», проводящими в жизнь «безмотивный террор». Им безразлична, как жертва, та или другая личность. Они стремятся лишь воздействовать на «сытых буржуа», чтобы заставить их отдавать свои излишки голодным и неимущим людям, словом, работать на пользу пролетариев. По этим же соображениям «анархисты-коммунары» бросили бомбу в Барселоне, в Испании, в городском театре во время спектакля, в Одессе – в фешенебельную кондитерскую Либмана, посещаемую богатыми людьми, в Варшаве – в ресторан «Бристоль», когда там находилось много разодетых и беспечных «эксплуататоров бедноты».

Через несколько дней «Савельев» покончил жизнь самоубийством. Он повесился, и в предсмертной записке объяснил свой поступок невозможностью пережить разочарование в близких людях.

Дело заключалось в том, что арестованный, в числе других, из группы «Савельева», его друг Филиппов, беглый матрос с броненосца «Потемкин», вызвался дать откровенное показание и предупредить, что его необходимо допросить скорее, иначе может «уйти важное дело». Это заявление было особо интересно, так как продолжавшееся агентурное расследование, выяснения, просмотр корреспонденции и филерское наблюдение развернули полную картину деятельности группы «Савельева», заключавшейся в убийствах, грабежах, пропаганде и пр., а также установили связи группы с подобными организациями в Брянске, Калуге, Екатеринославе и даже Австрии. Тотчас же перевезенный из тюрьмы в охранное отделение, Филиппов был введен в мой кабинет для допроса.

Высокого роста мужчина, лет 35, худощавый брюнет, с прямыми волосами, спускавшимися на лоб и виски, с приподнятыми плечами и вытянутой вперед головой на мускулистой шее. Глядящие исподлобья маленькие, карие, раскосые, бегающие глаза, улыбка затравленного зверя и сложенные на груди руки с узловатыми жилами и толстыми в концах короткими пальцами; вот внешность Филиппова, которая производила отталкивающее и жуткое впечатление.

Когда конвоиры вышли из кабинета, Филиппов объяснил, что ему необходимо находиться скорее на свободе, чтобы узнать местопребывание скрывшихся членов шайки. Такое заявление имело для него основание, так как по сведениям секретной агентуры, за две недели до ареста Филиппова, он, его сожительница «Курносая Таня» и еще двое неизвестных совершили нападение в окрестностях Калуги на усадьбу одинокой богатой вдовы. Задушив ее и служивших у нее садовника и горничную, шайка похитила большую сумму денег и массу ценных вещей, причем Филиппов значительную долю награбленного передал «Курносой Тане», которая должна была эти ценности закопать и ждать дальнейших указаний от Филиппова, спешно выехавшего в Москву. Там он был задержан и опасается, что оставшиеся на свободе члены шайки могут отобрать закопанные его сожительницей деньги и вещи, а ее саму убить.

Я ответил Филиппову, что его желание быть освобожденным из-под стражи, по многим основаниям, невыполнимо. Филиппов с большим трудом сдержал свое волнение и негодование после такого ответа и только сильно хрустнул пальцами. Наступило продолжительное молчание. Филиппов долго размышлял и, наконец, упавшим голосом заявил, что расскажет «всю правду, как перед Богом», причем начал истово креститься на висевший в углу комнаты образ.

Однако, своего торжественного обещания Филиппов сразу же не выполнил и стал давать показания, с очевидной целью запутать дело и направить розыск по ложному пути, что вынудило меня прервать его рассказ и уличить во лжи. Филиппов смутился, забегал глазами и, махнув рукой, начал излагать правдиво свои объяснения, сущность которых сводилась к следующему.

В 1905 году во время революционного бунта на броненосце «Потемкин», Филиппов лично убил трех морских офицеров, а затем бежал вместе с другими матросами в Румынию, откуда пробрался во Владивосток, где организовал шайку, безнаказанно совершившую несколько убийств и разбойных нападений. Впоследствии, когда двое из его товарищей были арестованы, он счел благоразумным, вместе с несколькими членами шайки, покинуть Сибирь и, запасшись нелегальными паспортами, переехал в Брянск, Орловской губернии. Там он, встретившись с «Савельевым», близко сошелся с ним и вошел в его группу. По его словам, «Савельев» относился к анархической деятельности группы с большим увлечением и неоднократно многоречиво высказывал свои отвлеченные суждения о революционной работе вообще, причем старался внушить членам шайки убеждение, что их предприятия осуществляются соответственно программным задачам анархического учения. На Филиппова, по его признанию, слова «Савельева» производили слабое впечатление: ему нужно было «дело» и его материальные результаты, а не отвлеченные программы, смысла которых он так и нее усвоил.

Члены группы очень ценили смелость и ловкость Филиппова и все его «уважали», так как до последнего времени из многочисленных преступных предприятий он выходил «сухим», то есть всегда благополучно ускользал от полиции. По поводу разбойного нападения под Калугой, Филиппов с гордостью пояснил, что старуху землевладелицу он придушил лично: «…аж кости хрустнули на шее, так я ее прижал!».

На совести Филиппова было одиннадцать им убитых человек.

На ряду с описанным типом анархиста, в той же группе находились и другого характера участники, как, например, Гуляк, который был арестован впоследствии, по возвращении его из Австрии, из г. Черновиц, откуда он приехал с транспортом подпольного журнала «Буревестник», предназначенного для распространения в Москве и других городах.

Молодой человек, двадцати двух лет, с изможденным и бледным лицом. Гуляк был убежденным анархистом-фанатиком и аскетом. Одет всегда плохо, почти оборванный, тратил на пищу минимально, лишь бы не умереть от голода, не допускал лично для себя никаких трат на развлечения, удовольствия или что-либо другое, связанное с излишеством и роскошью. Преследовавший убежденно чисто идейные цели анархической программы. Гуляк никогда, однако, не отказывался от личного участия во всех осуществлявшихся группами преступлениях, но всегда предпочитал, так или иначе, содействовать террористическим актам.

В конце концов, в разных местах Империи было подвергнуто задержанию 35 человек и у них отобрано много бомб, оружия и нелегальной литературы. В числе арестованных были разного рода лица. Были типы такие, как Филиппов, и такие, как Гуляк, встречались и вовсе бесхарактерные люди, просто вовлеченные в грабительскую деятельность, попадались развращенные недоучки, женщины и испорченные до мозга костей незрелые юноши. Конечно, в состав группы входили и подонки разных революционных партий, которые в своей агитационной работе проводили всегда популярную и легко воспринимаемую идеологию отчуждения богатств, отрицания собственности, грабежа награбленного и т. д.

Идеи и кровь, день и любовь – все это переплелось в пестрый клубок, который и был разрублен приговором Московской судебной палаты, осудивший всю группу на разные сроки каторжных работ.

После захвата в России власти большевиками Филиппов был назначен председателем ЧКа в Брянске.

Глава 21

Побеги

Побеги политических арестованных из русских тюрем, мест ссылки и даже каторги были частым явлением.

В организации побегов принимали участие, как местные, так и заграничные комитеты партий, отпуская на это дело деньги и всячески ему содействуя.

Частные побеги были возможны благодаря слабому тюремному режиму и, напрасно левая пресса утверждала, что режим западноевропейских тюрем был легче и гуманнее русских.

Побег был все-таки не простым делом и требовал, помимо прочего, получения различных предметов для своей подготовки.

Частные свидания с заключенными, без соблюдения тюремных правил и предупредительных мер, отчасти добродушие надзирателей, позволяли арестантам использовать приходивших к ним лиц, для установления связи с находившимися на свободе единомышленниками и получения различных предметов, необходимых для подготовки побега, как-то: пилок, гвоздей, ключей и т. п.

Бывали случаи, что такие предметы обнаруживались тюремной стражей в коробках с зубным порошком, гильзами, в хлебе и т. д.

Когда в общие тюремные камеры попадали орудия взлома и заключенные решали совершить побег, то, по строго установленному тюремному обычаю, в распиловке решетки или выдавливании стен, принимали участие все арестанты, даже те, которые отказывались бежать.

М.Н. Богданович. Уфимский губернатор

Хитро задуманные планы побегов и изощрения, к которым прибегали политические арестанты, указывали на большую энергию, настойчивость и упорство в достижении свободы.

Из многих побегов политических арестантов, с которыми мне приходилось сталкиваться по делам, – некоторые несомненно интересны.

Известный социалист-революционер, террорист, Гершуни, убийца Уфимского губернатора Богдановича, смог бежать из каторжной тюрьмы вот как.

Во время прогулки арестантов, на тюремном дворе, к находившейся там кухне, подъехала подвода с несколькими кадками капусты. Когда капуста была перенесена в кухонный погреб, подкупленный заранее возница, вынес оттуда пустые кадки и в одной из них поместил Гершуни, а затем, не торопясь, выехал за тюремные ворота.

Беглецу, при организованной помощи партийных товарищей, удалось проехать в Японию, а оттуда в Италию.

Г.А. Гершуни. Деятель леворадикального революционного движения,

Работающая ныне у большевиков и занимающая видное положение некая Смидович, сестра автора «Записки врача» Вересаева, однажды была доставлена их Киевской тюрьмы в помещение жандармского управления для допроса. По его окончании, проходя во дворе к тюремной карете, она сказала сопровождавшему ее жандармскому унтер-офицеру, что хочет пройти в уборную. Оставшийся в коридоре конвоир рассказывал потом, как он видел, что сейчас же, после входа Смидович в уборную, оттуда вышла какая-то женщина в платке. Так как Смидович долго не показывалась, то унтер-офицер заглянул в уборную и нашел там шляпку и пальто Смидович, которая, очевидно, быстро переменив свой внешний вид, прошла мимо невнимательного конвоира и скрылась.

Из Московской женской тюрьмы совершила побег группа женщин. Снаружи здание тюрьмы охранялось слабо и этим обстоятельством, главным образом, и воспользовались составители плана побега.

Путем тайной передачи записок на свиданиях, при рукопожатиях или в моменте поцелуя, был выработан такой проект. Исправным и покорным поведением заключенные должны были не только усыпить бдительность старшей тюремной надзирательницы и всего служебного персонала, но и получить некоторые льготы. Затем, по задуманному плану, представлялось необходимым сделать ключ к замку тюремных ворот, чего никак не могли исполнить, находившиеся на «воле» единомышленники, без слепка с замочной скважины. С трудом арестанткам удалось достать восковую свечу, которую они обратили в комок, а затем успели сделать необходимый им слепок. Долгое время его не могли передать на «волю», но, наконец, добились того, что слепок попал в руки организаторов побега и ключ был готов, а после нескольких неудачных попыток оказался в тюремной камере.

Настроение заключенных было крайне нервное, напряженное и, боясь быть обнаруженными, они удерживали друг друга от поспешных решений. Однажды к вечеру, когда сумерки спустились, внимание привратника ими было искусно отвлечено, и он удалился от ворот на значительное расстояние. В этот момент ворота были открыты и восемь арестанток оказались на свободе.

При получении сведений о побеге, Охранное отделение тотчас же выслано целый отряд агентов для поимки беглянок, но это оказалось бесполезно, и никто в то время задержан не был.

На «воле» партийные товарищи, ожидая беглянок, приготовили им безопасное убежище, платья, деньги, а потом отправили их за границу.

Впоследствии некоторые лица из этой группы возвратились на родину для революционной работы и были вновь задержаны.

Для чинов администрации этот побег не остался без последствий. Старшая тюремная надзирательница была уволена от службы, а начальник Охранного отделения полковник фон Котен, отважный и талантливый жандармский офицер, едва не лишился места (4 марта 1917 г. он был убит в Финляндии на улице случайно проходившими солдатами, как генерал).

В большинстве побеги совершаются по одним и тем же выработанным шаблонам. Характерно лишь то, что разработанный в деталях план дальше замкнутой среды организаторов, прямых пособников и заключенных не шел и никому другому известен не был. Вот почему, если секретной агентуре и удавалось получать сведения о готовящемся побеге, то это обыкновенно случалось перед самым его осуществованием.

Такой случай был в Ростове-на-Дону.

Однажды вечером получено было сообщение секретного сотрудника о том, что политический арестант Фурунджи и другие задумали совершить побег. Градоначальник, коему об этом было сообщено, отнесся к сведениям агентуры скептически, так как накануне, посетив тюрьму, нашел внутреннюю и наружную стражу достаточно бдительной. «Утро вечера мудренее», – сказал он. В 4 часа утра Фурунджи и с ним семь человек бежали.

Бывали случаи, когда политические арестанты были освобождаемы по подложным ордерам, доставляемым, переодетыми в форменное платье, революционерами.

В Сибири, как-то раз, в тюрьму явился жандармский унтер-офицер и привез предписание местного Жандармского управления об освобождении одного социалиста-революционера. Начальник тюрьмы был уже готов исполнить бумагу, как вошедший в канцелярию тюремный надзиратель, ранее служивший в жандармском дивизионе, обратил внимание своего начальника на то, что аксельбант у приехавшего унтер-офицера находился на левом, а не на правом, как полагалось, плече. Тотчас же, наведенными справками, было установлено, что предписание об освобождении подложно и унтер-офицер – самозванец был арестован. Почти при аналогичных условиях, в Варшаве, был освобожден муж Розы Люксембург.

Вспоминается еще один редкий случай побега: под тюремную ограду был заложен динамит и в то время, когда политические арестанты находились во дворе на прогулке, стена была взорвана. Произошла паника, суматоха, воспользовавшись которой арестованные бежали через брешь, образовавшуюся в стене.

Глава 22

Наблюдательность агента

Как уже упоминалось, использование условных выражений, шифров и воспроизведенных химическим составом текстов, оказывало крупную услугу деятельности тайных организаций. Однако, малейшая неосторожность в применении этих приемов часто давала власти основания, для быстрого и успешного раскрытия всей тайной работы целой организации.

В период минувшей войны, на юге России, были замечены признаки существования там немецкой шпионской группы, так как через Румынию доставлялись в Германию сведения о передвижении наших войск, а также по вопросу о снабжении русской артиллерии снарядами.

В Одессе состояли под наблюдением несколько подозрительных лиц, в том числе и некая Фишман, обрусевшая немка, проживавшая по Коблевской улице и посещавшая военные госпитали в качестве дамы-благотворительницы. Контрразведкой было выяснено, что шпионы, в своей деятельности, прикрываются торговлей, а именно покупкой и продажей свинины и имеют какую-то связь с городом Измаилом, Бессарабской губернии. Для расследования этого дела из Одессы в Измаил были посланы два агента – филеры, которые, по приезде, поселились в разных гостинцах, встречаясь при совершенно конспиративной обстановке друг с другом. Оба филера имели нелегальные паспорта, один на имя Зайцева, – скупщика свинины, а другой – Кашина, по профессии скотопромышленника. Последнему, в гостинице, была предложена комната, из которой только что внезапно выехал какой-то постоялец. Болтливая горничная Феня, убиравшая номер, рассказала Кашину, что уехавший из гостиницы квартирант, Ковальский, – богатый колбасник, щедро раздававший прислуге чаевые деньги. Кашин тут же не преминул заметить, что он будет щедрее Ковальского и хорошо заплатит, если Феня окажется услужливой и заботливой. Польщенная, с одной стороны, обещанием хорошего вознаграждения, а с другой, – простотой и ласковостью обращения Кашина, Феня стала рассказывать подробности жизни Ковальского. Кашин узнал, что Ковальский ухаживал за одной дамой, которая недавно поселилась в городе и давала уроки, что эта дама совсем некрасивая с косым глазом, и Феня удивлялась, что Ковальский, такой красивый мужчина, увлекся совсем неинтересной женщиной. К этому Феня добавила, что в течение недели пребывания Ковальского в гостинице, эта дама дважды приходила к нему вечером и удалялась рано утром. Кашину хотелось узнать приметы Ковальского, поэтому он сказал Фене, что будто бы среди его знакомых есть тоже Ковальский, человек небольшого роста, полный, с остроконечной бородкой, брюнет и т. д. На это Феня возразила, что уехавший Ковальский – высокий, красивый блондин, с большими усами, без бороды…

Пока Феня вела такую оживленную беседу и убирала комнату, Кашин обратил внимание, что в мусоре, который выметала горничная, находилось несколько мелких кусков разорванной бумаги, разговоры Фени и вся обстановка поспешного отъезда Ковальского вызвали у Кашина подозрение и желание исследовать подробно нанятую им комнату. Он попросил горничную приостановить уборку и продолжить ее после его ухода. Феня повиновалась и вышла из номера. Тогда Кашин повесил на ручку двери полотенце, чтобы прикрыть им от любопытного взора замочную скважину и стал собирать клочки бумаги, а также осмотрел все ящики письменного стола и комода. При этом он обнаружил на промокательной бумаге бювара, отражением в зеркале, неясные следы оттисков какого-то текста: «Б…ры», далее «О…с. у» и наконец «27…Б.-жа».

С найденным материалом Кашин отправился к местному жандармскому офицеру, причем при внимательном исследовании пришли к выводу, что следы на промокательной бумаге означают: «Бендеры» и «Одесса».

Вместе с тем была выяснена и причина внезапного выезда Ковальского. Дело в том, что жандармский унтер-офицер в этот день, 13 октября, был в конторе гостиницы и между прочим заинтересовался личностью Ковальского.

Очевидно последний, осведомившись от словоохотливой Фени об этом, неприятном для него, визите, поспешно покинул Измаил. Склеенные клочки бумаги, взятые из мусора, представляли собой по-видимому черновую рукопись, воспроизведенную шифром – дробями, который в Измаиле дешифрировать не удалось. В виду описанных результатов Зайцев выехал в Одессу, а Кашин направился в Бендеры. В Одессе я сделал предположение, что третий оттиск означает: «27 октября, гостиница “Биржа”», так как эта гостиница давно уже была на примете, как место, где иногда находили приют подозрительные лица.

В Бендерах справки в гостиницах ничего не выяснили, но при расследовании на вокзале было установлено, что накануне, неизвестный господин, по приметам вполне схожий с Ковальским, оставил на хранение чемодан. При секретном осмотре, находившихся в чемодане вещей, обнаружено было: белье без меток, русского изделия, фуражка с клеймом Ясского мастера и календарь, на 15-й странице которого сбоку были сделаны карандашом точки, что явилось показателем на пользование этим календарем для шифрованной переписки и, действительно, именно на 15 странице календаря и была зашифрована упомянутая склеенная из кусков рукопись, в которой оказались данные о производстве снарядов в Одессе. Таким образом, было точно установлено, что Ковальский немецкий шпион.

Для шифрованной переписке по книге необходимо иметь автору письма и адресату одно и то же издание.

Обыкновенно берут распространенное сочинение, которое можно приобрести в каждом городе и даже железнодорожной станции.

Одно время пользовались журналом «Для всех», а в упомянутом случае календарем. В шифре обозначается сначала страница, затем, идут дроби, в которых числитель указывает строчку, а знаменатель букву.

Так: 75, 3/5, 9/7 и т. д. будет обозначать: 75 страница, 3-я строчка, 5 буква, 9-я строчка, 7-я буква и т. д.

Само собой разумеется, что за приходом получателя чемодана зорко следили. Через день на вокзал явился подросток-мальчик и, по предъявлении квитанции, получил сданный багаж.

Филеры проследили мальчика, который доставил чемодан в квартиру, известную как притон подозрительных постояльцев.

Однако, Ковальского там не оказалось, но неотступное наблюдение вскоре отметило, что тот же чемодан вынесла из указанной квартиры женщина, державшая себя очень беспокойно, очевидно опасаясь за собой слежки, и уехала с ним в Одессу, где остановилась у названной выше Фишман, на Коблевской улице.

Впоследствии оказалось, что эта женщина, именно та, о которой Феня говорила Кашину, как о посетительнице Ковальского в гостинице в Измаиле.

Круг наблюдаемых все разрастался, и вскоре в него попал и Ковальский, которого филеры удачно обнаружили 27 октября при выходе его из гостиницы «Биржа».

Тогда все заподозренные, в числе 17 человек, были подвергнуты обыскам и арестам, причем найденным у них письменными документами они были вполне изобличены в шпионской работе в пользу немцев.

Интересно то, что почти у всех задержанных оказались календари того же издания, какое было отобрано у Ковальского.

Таким образом, небрежно просушенное на промокательной бумаге письмо провалило целую организацию, члены которой были преданы Военному суду.

Глава 23

Мой арест

Образовавшийся в февральские дни 1917 года, Временный комитет членов Государственной думы потребовал регистрации всех, находившихся в столице офицеров, для использования их специальных знаний.

Мне, старому жандармскому офицеру, монархисту по убеждениям, совершенно была неприемлема перспектива работать по специальности – производить обыски, аресты и опросы, вчера еще, своих единомышленников. Вследствие этого я подал в названный Комитет письменно заявление, в котором указал на свое служебное положение и отметил, что как верноподданный своего Государя, от какой бы то ни было службы новой власти я отказываюсь. На таком моем заявлении «комиссар над Петроградским градоначальством», доктор Юрьевич, положил резолюцию: «В Петропавловку».

К вечеру того же дня у подъезда моей квартиры послышались звуки рожка и шум остановившегося грузовика, а через несколько минут в комнаты ворвалось человек около двадцати вооруженных солдат, под начальством молодого офицера. Кстати сказать, последний, как оказалось бывший студент, держал себя весьма корректно и в его выразительных глазах я прочел скорбное сочувствие, быть может, в предвидении моей грядущей судьбы.

Этот офицер, по телефону из моей квартиры, доложил доктору Юрьевичу о моем аресте и получил приказание, – доставить меня на допрос в Следственную комиссию, заседавшую в здании Государственной думы.

Взобравшись на платформу грузовика, я увидел себя со всех сторон окруженным солдатами с ружьями на перевес. При тряске тяжелого автомобиля по снежным ухабам штыки, направленных на меня солдатских винтовок, касались моего пальто. Было очень приятно!

По дороге, из полумрака слабо освещенных улиц, иногда раздавались крики: «Товарищи, куда едете, кого везете?». После ответов конвоиров о моей личности, следовали нелестные и мало внушавшие доверия комментарии.

Наконец, приехали в Таврический дворец, меня повели по длинным коридорам и обширным залам для «регистрации» и получения какого-то ордера.

Я нес в руках, взятые с собой два небольших чемоданчика, но их неожиданно вырвал у у меня встречный солдат со словами: «Дай, я их снесу»!

На большой площадке, перед дверью одного из кабинетов, мне сказали остановиться. Здесь стоял большой письменный стол, покрытый зеленым сукном, ярко освещенный электрическими лампочками. Я сел в кресло и, в ожидании дальнейшего, стал просматривать, начатую дома, книгу. Через несколько минут явился неизвестный брюнет в сопровождении солдата и, поставив последнего в некотором от меня расстоянии, сказал ему: «Внимательно смотрите за арестантом!».

И теперь я представляю себе мое тогдашнее состояние: абсолютное спокойствие, тупое безразличие, восприятие, со всеми деталями, происходивших на глазах, фактов и обостренный до последнего степени слух.

Брюнет удалился, а я, усевшись удобнее за столом, продолжал читать.

В это время я увидел, направлявшегося в мою сторону знакомого генерала, который, заметив, как я комфортабельно расположился за шикарным столом, по-видимому, решил, что я занял пост при новой власти. Вероятно, под влиянием таких соображений, генерал радушно и с милой улыбкой приветствовал меня и вкрадчивым голосом спросил, что я тут делаю? Когда же я в ответ, мрачно пробормотал «арестован!», рука его тотчас выскользнула из моей и, генерал, отскочив, поспешно прошел куда-то дальше. Вскоре этот генерал, возвращаясь, снова проходил мимо меня, но на этот раз он как бы рассматривал стену противоположную моему столу.

Долго еще пришлось ожидать, пока не позвали в Следственную комиссию. Меня провели в кабинет, смежный с двумя обширными комнатами, в которых содержались подобные мне арестанты. Председателем допрашивавшей нас комиссии был социал-демократ В.Н. Крохмаль, под одну сторону его сидел генерал-лейтенант Военно-судебного ведомства, а по другую – член Петроградской судебной палаты.

А.М. Унковский. Предводитель Тверского дворянства

Почтительные позы этих двух членов комиссии, их осторожный шепот «на ушко» Крохмалю указывали на то, что передо мной крупный «сановник» Временного правительства и что ему докладывается о моей политической неблагонадежности. Я сидел скромно…

Судьба изменчива! Председатель Крохмаль ныне в тюрьме у большевиков!.. А тогда, в Таврическом дворце, я, смотря на него, живо воскресил в своей памяти все подробности его ареста в Киеве в 1902 году и многократных допросов.

Своей персоной я не занял много времени у Комиссии и, по соблюдении формальностей, дело обо мне передано на заключение члена Государственной думы левого кадета М.И. Пападжанова, который заявил, что меня следует освободить. Но здесь вмешался Тверской предводитель дворянства Унковский, сказав внушительным тоном: «Не освобождать! Слишком большой жандармский формуляр».

Это суждение взяло перевес, и я «засел».

Меня оставили под стражей в комнате, рядом с которой производился допрос.

На следующий день к арестованным явился Керенский, в старой грязной тужурке, без воротничка, очевидно с целью произвести внешним видом подавляющее впечатление истинно демократического оратора в Совете рабочих депутатов, где в тот день он должен был выступать.

Керенский короткими, отрывистыми вопросами стал расспрашивать меня по поводу Архангельска. Дело в том, что в феврале 1917 года я, по Высочайшему повелению, ездил в Архангельск для расследования причин происшедшей там катастрофы, со взрывом огромного количества артиллерийских снарядов.

В заключении Керенский спросил мое мнение, что необходимо сделать, чтобы предупредить возможность дальнейших взрывов. Я ответил, что следует восстановить деятельность прежней комиссии по исследованию происшествия в Архангельске, а председателем ее назначить генерал-лейтенанта Сапожникова. Во время разговора Керенский, огрызком карандаша что-то царапал на клочке бумаги.

Означенная комиссия в тот же день была восстановлена и in corpore, во главе с председателем, генералом Сапожниковым ходатайствовала о моем освобождении.

Через месяц я был освобожден.

Примечания

1

Бывший начальник Кишиневского, Донского, Варшавского и Московского охранных отделений и Одесского жандармского управления.

2

Расстрелян по обвинению в заговоре против большевиков (Дело «Петроградской боевой организации В.Н. Таганцева» (ПБО)) – одно из первых дел в Советской России после революции 1917 года, когда массовому расстрелу (вместе с убитыми при задержании – 103 человека) подверглись представители научной и творческой интеллигенции, в основном Петрограда. – Ред.

Content

Павел Павлович Заварзин
Работа тайной полиции. Спецоперации, методы вербовки, тактика борьбы, проведение оперативно-разыскной работы царской охранки

Предисловие

Часть первая О розыске

Глава 1 Общая система политического розыска в россии

Глава 2 Внутренняя агентура. Секретные сотрудники

Глава 3 Наружное наблюдение. Филеры

Глава 4 Почтовая цензура («черный кабинет»)

Глава 5 Конспиративные квартиры

Глава 6 Элементарные приемы конспирации вообще и у большевиков, в частности

Глава 7 Розыск у большевиков

Часть вторая Воспоминания

Глава 8 Плеве и его сотрудники

Глава 9 Броненосец «Потемкин Таврический» в Одессе

Глава 10 Тайная типография

Глава 11 «Дашнак Цаканы»

Глава 12 Техническое бюро (фабрика бомб)

Глава 13 Немецкий шпионаж и двойное подданство

Глава 14 Ограбление поездов

Глава 15 Покушение на жизнь генерала Г.А. Скалона

Глава 16 Пропаганда в армии и во флоте

Глава 17 Откровенники и мстители

Глава 18 Убийство фабриканта Зильберштейна

Глава 19 Холмщина и П.А. Столыпин

Глава 20 Анархисты

Глава 21 Побеги

Глава 22 Наблюдательность агента

Глава 23 Мой арест

Примечания