Татьяна Герингас

B пути

Импрессии

В книге использованы фотографии из семейного архива Татьяны и Давида Герингас

Иллюстрации и художественное оформление Кристины Норвилайте

© Т. Герингас, 2020

© К. Норвилайте, иллюстрации, художественное оформление, 2015

* * *

О себе

Я – Герингас Татьяна, урождённая Шац.

Родилась в 1945 году, в Клину, Московская область.

Папа – пианист, мама – старший кассир Большого театра.

В 1952 году поступила в общеобразовательную школу и параллельно в музыкальную.

В 1964 году – поступила в консерваторию, в класс Генриха Нейгауза, после его смерти – Станислава Нейгауза.

В 1967 году вышла замуж за Давида Герингаса.

В 1971 году закончила консерваторию.

В 1971 году 2-го марта родился Сашенька.

В 1975 году – эмиграция.

С 1976 года – в Гамбурге.

С 2000 года – в Берлине.

В 2004 году – женитьба Саши и Катарины.

В 2006 году – рождение внучки Полечки (Polly-Josephine).

В 2008 году – рождение внучки Леечки (Lea-Matilda).

C 2011 года дети в Америке.

Молодой лейтенант просит Додика открыть дипломатический чемоданчик, в котором сверху лежит долгоиграющая пластинка с его портретом в полный формат, спрашивает утверждающе «Это вы?!» и предлагает следовать за ним.

Длинный коридор приводит нас к выходу в самолёт. Симпатичный лейтенант пожимает нам руки и… желает счастливого пути…

А за два часа до этого, мы на аэродроме: мама, папа, сестра, загримированные друзья. Страшное напряжение, время подходит, разыгрывается драма: мама с рыданиями бросается на меня, потом на Сашу и Додика – прощаемся навсегда.

С подкошенными ногами и оборачиваясь, уходим в тёмное отверстие, откуда возврата нет…

А за несколько дней до отъезда – суматоха, сборы, приезд и приход родственников, друзей и знакомых в нашу малюсенькую двухкомнатную квартирку на окраине Москвы, куда нас выселили из нашей коммуналки за два месяца до отъезда (о коммуналке расскажу позже) – все готовят, едят, разговаривают, перебивая друг друга, об эмиграции, кто кому что рассказал и посоветовал. До того увлекались, что забывали, зачем пришли.

Мои родители воспринимали наше решение болезненно: папа не хотел писать разрешение на наш выезд – эта процедура была тогда необходима. Он буквально сунул мне в руку подписанный им листок, буркнул: «Пишите, что хотите».

Своим отъездом мы лишали его ещё одной заграничной поездки (с ансамблем в Чехословакию), которая так или иначе была бы последней перед его пенсией. Мама же страдала от обид, наносимых ей бабками-коллегами по работе: «Ну что? Уезжают в Израиль? Родину свою предают?» В спор вступать было бессмысленно, да и небезопасно.

Родители Додика вели себя спокойнее, они мечтали отправить всех своих детей вон из этой страны, в которой их семья так натерпелась от антисемитизма. Впоследствии все дети, да и они сами эмигрировали, разлетевшись по белу свету.

На полу стоят семь чемоданов, а в них – вся наша жизнь, её нужно везти в таможню для декларации. За день до отъезда Додик со своим папой поехали в аэропорт, отдали, как положено, чемоданы на проверку, и стали свидетелями безобразнейших сцен, как таможенники обращались с вещами отъезжающих и с ними самими: вдруг летели на пол бинокль или подзорная труба – «извините, упало!» – вещи, разрешённые властями для вывоза. Или выхватывали у детей из рук мягкие игрушки и вспарывали их у них на глазах, в поисках драгоценностей или чтобы просто поиздеваться.

Додик, вернувшись в шоке, заявил, что, если завтра при отлёте с Сашиной Хрюшкой поступят так же, – он их всех убьёт! И вот мы наконец в битком набитом самолёте: летим, голова горячая, напряжение неописуемое, не разговариваем. Что нас ждёт? Ведь едем в никуда!

Сашенька смотрит в окно и пока занят Хрюшкой, но ведь придёт вечер, и он спросит: «А где бабушка?» Ведь он вырос с ней, а не с нами – мы уезжали на гастроли, целовали его в щёчку – «Пока, Сашенька!», возвращались домой, опять целовали: «Привет, Сашенька!» – вот такими были наши взаимоотношения. И задал он вопрос, и расплакался, и мы успокаивали его как могли, нервозно, неумело и нетерпеливо.

Придётся многому научиться, оставшись втроём. Саше четыре года, и это только первое наше с ним знакомство.

Летим. Почему именно в Вену? Нам было известно, что там происходило разделение публики на два «лагеря» – Израиль и Америку. Мы сразу же пошли в американский отсек. После короткого контроля нас разместили по автобусам и повезли в гостиницу.

Перед входом обшарпанного дома стоял «вышибала», медленно пропуская неспокойную толпу внутрь, громко и неправильно выкрикивая имена. A когда убедились, что все на месте, началась операция размещения по койкам, которая затянулась. Этот тяжёлый переломный день подходил к концу. Мы нанервничались, утомились и проголодались. Вышли, озираясь, на улицу, нашли забегаловку – наш первый венский «ресторан», заказали самое дешёвое – венские сосиски (хорошо ещё, что Додик смог объясниться по-немецки), поели, но денег, данных нам организацией помощи на первое время, не хватило, чтобы расплатиться и официант презрительно простил нам недостачу. Я была потеряна.

Стало ясно: надо вживаться и привыкать ко всему новому – языку, людям, их поведению. На каждом шагу неожиданности, задачи, принятие решений. Но одно уже принято – оно неоспоримо и безвозвратно. Мы здесь и у нас есть и будут силы начать этот сложный, нам неизвестный, как на Луну, путь.

В Вене мы пробыли десять дней. Наша гостиница стояла на окраине города возле великолепного парка, по тропинкам которого, среди вековых деревьев и цветочных кустов, разгуливали павлины, гордо и надменно помахивающие раскрытыми хвостами-веерами.

Много времени уходило на поездки в учреждения, ожидания в очередях, бесконечные вопросы и вопросы по оформлению очередной бумажки, подтверждающей твою личность. При выезде из России мы были лишены советского гражданства: противное чувство – быть никем!

Однажды опять пошли в парк смотреть на чудесных павлинов, и вдруг издали по тропинке приближается фигура в тёмном длинном пальто, с наклонённой на бок головой и руками за спиной. Фигура приближается, мы прячемся за кусты, – это Святослав Рихтер! Сегодня вечером у него концерт в Вене – первый его концерт, на который мы не сможем попасть, – и он совершает свою обычную прогулку.

Жизнь в гостинице протекала уныло, общение с жильцами относительное, на уровне: кто что продал и за сколько. Одним из светлейших событий стал приезд Раду Лупу с женой Лизой. Я училась вместе с Раду у Нейгаузов, а Додик с Лизой у Ростроповича. Мы ещё в Москве договорились встретиться на Западе, и вот они здесь! На такси мы вместе поехали в увеселительный парк «Пратер», и по пути Раду с Сашей перепели все увертюры Россини, а в парке перестреляли на всех аттракционах.

И вот настал день – едем в Италию: следующий пункт на пути к приближающейся мечте, – а мечта одна: поскорее получить визу и… в Америку!

Садимся в плацкартный вагон; «сидячка», но мы в купе одни, с Сашей, виолончелью и семью чемоданами. К вечеру Сашенька устал и заснул у нас на коленях, а мы настроились на бессонную ночь. Не знаю, сколько прошло времени, но, вдруг показался свет – это солнце восходило из-за огромной серо-зелёной стены, – это Альпы, которые мы видим впервые в жизни! Поезд кружил среди гор, ручьёв и замков, скрываясь в ущельях, потом снова и снова вырываясь на свет. A солнце восходило всё выше и выше; мы стояли у окна, зачарованные гигантской природой и гаммой разнообразия красок. Сашенька проснулся и, открыв рот, долго простоял с нами у окна.

Но вдруг, после обеда, около пяти часов поезд останавливается где-то посреди поля, нас всех выкидывают, чемоданы летят из окон – так надо, говорят, в целях безопасности… Опять рассаживают по автобусам – едем в Рим! (Осуществление вещей мечты!)

Гостиница ужасающая: тесно, душно, смрад, окна на улицу, а там – мотороллеров тьма, не заснуть. Хозяйка противная – ругается и есть не даёт. Чувство подавленности, и постоянный вопрос: «А правильно ли это?.. А не лучше бы было?..» Я борюсь с депрессией, а Додик и Сашенька – два оптимиста: у одного цель – поскорее встать на ноги, начать дышать, действовать, а у другого – мороженое.

В это же время в той же гостинице мы подружились с замечательными людьми, с которыми вместе эмигрировали. Среди них были и врачи, и музыканты, и адвокаты. Мы поддерживали друг друга и очень надеялись вместе оказаться в Америке, но судьба всё повернула по-своему – мы остались в Европе (об этом позже).

С некоторыми из них нас связывает тесная дружба и по сей день.

Через несколько дней по прибытии в Рим нас вдруг разыскивает мой профессор – Станислав Нейгауз, вместе с Брижит Анжерер и Валерием Воскобойниковым, тоже бывшим учеником Нейгауза, который уже давно живёт в Риме, так как женат на итальянской пианистке Маризе Танцини. Они каким-то образом узнали телефон нашей гостиницы и приехали забрать меня на ужин – Додик трогательно отпустил меня, оставшись с Сашей.

Стасик (Станислав Нейгауз), красивая Брижит – в белом длинном платье с открытой спиной, с зачёсанными назад волнистыми волосами, с сигаретой в руке – так я буду помнить её всю жизнь…

Но сейчас мы в шикарном ресторане; я, как в воду опущенная, в эмиграции, в неловкости, не знаю, что выбрать – выбрали мне «песто», которое не поняла. Пес-то – это соус для спагетти, состоящий из базилика, кедровых орехов и оливкового масла – показался мне горьким, вкус базилика – непривычным; я сочла, что надо мной поиздевались; но, конечно же, нет: песто, особенно тогда, в 70-е годы, было абсолютным деликатесом.

Пошли провожать меня домой; Стасик поднялся со мной к двери гостиницы, на пятый этаж, и целый час простоял, проговорил, проплакал: «Таня, зачем вы уехали?», не выпуская моих рук…

По истечении десяти дней едем опять – в Остию, недалеко от Рима, на море, где проводим следующие три месяца в ожидании визы на Америку, а именно в Сан-Франциско! Почему не в Рио-де-Жанейро? Не знаю, звучит так же красиво!

Остия – небольшой город на побережье Тирренского моря, состоящий в основном из современных многоэтажных построек, скорее похожих на советские «хрущобы», чем на прекрасную Италию, где ведь только старина и история.

Место встречи вновь прибывших – почта. Там происходило всё: обмен информацией, сплетни, поиски квартиры, а главное – общение на уровне: «А ты что – на музыке играешь?»

Нам повезло – мы нашли комнату в центре города, на «крыше» одного из таких домов, у синьоры д’Оттави, пьяницы, мы видели её только с двухлитровой бутылкой в руках. Она разрешала нам пользоваться коридором, кухней и террасой в 105 квадратных метров, постоянно опалённой солнцем. Находиться там – значило расплавиться. Вся жара шла в 10-метровую, на трёх человек, комнату, завешанную жалюзи, и мы задыхались.

Додик умудрялся заниматься, а Саша терпеливо ждал мороженого при вечерней прогулке. Когда жара спадала, мы шли к морю или в парк покататься на карусели. Иногда нам было лень спускаться, и Додик с Сашей гоняли на террасе в футбол, и мяч неоднократно оказывался внизу, к неудовольствию прохожих, владельцев бара и нашей хозяйки.

Жизнь потихоньку нормализовалась, и мы настроились на несколько месяцев ожидания визы. Мы наловчились выезжать по воскресеньям в Рим – благо, посещение музеев и церквей по выходным было бесплатным. Много раз заходили в Базилику Святого Петра и Ватикан, разглядывали Сикстинскую капеллу, и Саша шагал с нами, не капризничал, не уставал, и всё время напевал что-то…

Как-то, гуляя недалеко от Святого Петра, мы увидели афишу – приезд в Рим израильского оркестра, и в очередное воскресенье подъехали к концертному залу Санта-Чичилия, к артистическому выходу.

Оркестр выходил из автобусов и вдруг мы увидели Аллу, нашу близкую консерваторскую подругу. Она в окружении коллег подходила к нам, не зная и не ведая, что мы к ней обратимся: «Алла, не проходи мимо!» От неожиданности – визг, слёзы, объятия!.. Мы были не одни на свете…

Время шло, и наше знакомство с Сашенькой продолжалось. Он, к моему удивлению, в основном был спокойным и лёгким, в то время как я нервничала: сознание неизвестности будущего меня беспокоило. Денег было недостаточно, но на одно gelato (мороженое) в день для Саши хватало. Трогательное воспоминание: он понял, что никто из нас не позволяет себе этой роскоши, и спросил у Додика, не хочет ли он кусочек, и поделился с ним…

У нас с собой находился номер телефона известного итальянского композитора Мортари, бывшего члена жюри конкурса им. Чайковского, на котором Додик победил. Мортари ещё тогда полюбил его и очень обрадовался звонку.

Мы встретились, и он познакомил нас со своими друзьями, среди которых был очаровательный архитектор Зегретти, который вскоре пригласил нас к себе.

Дом его находился в фешенебельном районе Рима и утопал в кедрах. Построил он его сам. Помню из гостиной, обставленной с большим вкусом – ничего лишнего, старинная мебель без прикрас и золотых нашлёпок, со «Стейнвеем» – лестницу, полукругами ведущую вниз в столовую с огромным круглым стеклянным столом, а вдоль неё (лестницы) – галерея с эстампами Дюрера. Впоследствии под этим впечатлением Додик собрал коллекцию Дюрера… в марках…

Мы вскоре подружились, а после того, как он попросил поиграть для него, полюбил нас на всю жизнь!

Зегретти предложил нам сделать у него домашний концерт, а мне заниматься на «Стейнвее», сколько захочу (до сих пор я делала это на столе или на подушке). Зегретти часто сидел на репетициях и радовался, как ребёнок.

Концерт был устроен практически только для одного человека – важной персоны в концертной жизни Италии. Пришли, конечно, и друзья хозяина. Мы играли нашу любимую программу – Шумана и «Waldesruhe» Дворжака, и «важная персона» загорелась что-то предпринять для нас.

А Зегретти, переполненный эмоциями, вдруг поделился с нами своим решением покинуть Италию, спасаясь от итальянского коммунизма, что уезжает в Америку, и совершенно неожиданно заявил, что хочет оставить нам свой дом! И будет счастлив, если мы примем его предложение. Мы были польщены и поражены его великодушием, но в Италии не остались…

В это же время мы от кого-то услышали, что некая сеньора Боттоне, работающая в эмиграционном учреждении, «покровительствует» эмигрантам-музыкантам и хочет встретиться с нами. Приехав в бюро, мы застали пожилую, с широким улыбчатым лицом, женщину, которая, протянув к нам руки, заговорила о музыкантах, упомянув множество знакомых нам имён. Сказала, что слышала о Давиде, и что её сын, Франко – виолончелист, играет в одном из римских оркестров и имя Додика знает давно. Мы разговорились, – она говорила по-немецки и по-английски, и мы подружились.

С этого момента многое изменилось: мы приезжали на очередные termini (приёмы) уже не как безликие и бесправные существа: нас выслушивали, с нами разговаривали и считались.

Много лет спустя мы встретились с сеньорой Боттоне в Нью-Йорке, как близкие родственники. Она порадовалась нашему новому облику и статусу, в которых она сыграла не последнюю роль…

А однажды, сидя в своей мансарде, слышим бег по лестнице и крик: Signore russo! Signore russo! Это бармен снизу звал Додика к телефону – тогда ещё не было мобильных, а домашним телефоном сеньора Доттави пользоваться не разрешала.

Додик помчался стрелой вниз, а там – Ростропович!!! Как он разыскал номер публичного телефона в баре? Мы никогда не узнали об этом. Жили мы инкогнито и без каких-либо контактов с внешней жизнью.

Додик остолбенел и слышит: «Ста’ик («старик» без «р»)! Вчера я был в Зальцбурге, разговаривал с дядей Герой (Гербертом фон Караяном), и он приглашает тебя в Берлин на стипендию своего академического фонда. У тебя два дня на размышление».

Мы в смятении. А как же Америка? Мы уже близки к цели – вот-вот визу получим. Что делать? Отказать Ростроповичу невозможно, да и Караян не последний человек в мире. Берлин, Германия – уж очень далеки мы были от этой идеи.

Я устраиваю истерику: «К фашистам – ни за что!!!» Додик орёт: «Дура, опомнись! Германия – центр музыки, культуры, а ты под гипнозом советской пропаганды! Извечное – война, победа, фашизм. Хватит! Через два дня наша судьба будет решена! И всё!»

И опять ожидание новой визы и мытарства с переоформлением документов.

А тут ещё надвигающиеся холода. Мы поменяли квартиру, в которой уже жила одна семья, и опять очутились в коммуналке. Они тоже долго ждали своей визы и чувствовали себя почти итальянцами, неугомонно повторяя по делу и без: «Копыта, копыта!», что по-итальянски означало бы capito, capito (понятно, понятно). Квартира была холодная, с каменными полами, что типично для Италии. Сырость проползала во все щели, я стала кашлять. Только бы не разболеться…

Вскоре поступило приглашение ещё на один домашний концерт в доме музыкального критика Ринальди. Там мы познакомились с его сыном – музыкантом-любителем. Похожий на Шуберта, толстенький, кучерявый, в круглых очках, он непрерывно рассуждал о музыке. Его жена Карла, очень красивая молодая женщина, высокая блондинка с голубыми глазами, работала в концертном агентстве под названием «Propaganda musicale». Впоследствии она стала и нашим агентом.

Ездим в Рим, занимаемся. Сашенька тихо смотрит свои книжечки, играет в машинки или носится со своей Хрюшкой.

В середине ноября – день концерта и получения визы в Германию. Рано утром едем в бюро и… отказ! Мы в шоке. Додик с заплаканными глазами – сколько нам ещё предстоит торчать в этой холодной, сырой Италии?

Но к вечеру мы собираемся с силами и едем на концерт. А там народ ждёт, суетится. Играем два отделения с «бисами». После концерта – приём, еда, питьё, но никто к столам не подходит. Публика разделилась на группки, шумит, размахивает руками, спорит о том, кто даст нам аудиторию для настоящего большого концерта. Наконец решение принято: в конце ноября мы играем в «Teatro Olimpico»! – наш первый настоящий концерт на Западе!

…Милая сеньора Казагранде – жена известного композитора, именем которого был назван международный конкурс пианистов в Терни, с радостью предложила нам перебраться в её квартиру в центре Рима для подготовки к концерту, а сама уехала на две недели за город.

Мы наслаждались нашими «римскими каникулами», я занималась на прекрасном рояле, а по вечерам – гуляли по Риму, волоча за собой Сашеньку, уставшего и обалдевшего от расстояний, которые ему приходилось одолевать с нами пешком.

И вот наш первый большой концерт в Риме! Волнуемся, нервно потираем руки за сценой. А как там Сашенька? Он сидит в зале с друзьями. Заглядываю в дырочку – публика сидит напыщенная, в мехах и при фраках. Страшно. Но «собираемся» и выходим на сцену. Теперь только одно – сконцентрироваться и играть.

Помню, программа была сложная, без поблажек, но играли мы, наверное, с настроением и удовольствием. Страницы мне переворачивала моя бывшая ученица по консерваторской практике, с которой мы случайно оказались вместе в эмиграции. Впоследствии она, пианистка, училась вместе со своей дочкой в университете на юридическом, и теперь они обе – успешные «адвокатши» в Сиэтле.

Перед перерывом Додик играл соло, а я находилась за кулисами. Вдруг Саша выбегает на сцену и начинает раскланиваться направо и налево вместе с Додиком, который шипит: «Иди скорей обратно, иди, иди! Мама за сценой, иди к ней!» А он расшаркивается дальше – не зря он в последствии выучился на актёра!

Умилённая публика аплодирует всё пуще и пуще, а Додик растерялся – нет, чтобы взять его на руки и расцеловать!

На следующий день записывались на радио, и появилось ощущение, что жизнь заполнена и всё закрутилось, началось! Но до начала ещё было далеко…

После концерта наступила унылая полоса ожидания новой визы: какой-то чиновник в Берлине не вышел вовремя на работу и не подписал важной справки. Ждём, когда подпишет…

…А на соседней улице прошлой ночью убили режиссёра Пазолини – автора «120 дней Содома» и «Декамерона». Позже, приехав в Берлин, мы сразу побежали на «Содом», но перед сеансом объявили, что он запрещён цензурой и вместо него вдруг показали «Декамерона». А ещё, много лет спустя, мы приобрели дом в Италии, в городке Чертальдо на родине Боккаччо, автора «Декамерона». Говорят, что случайностей не бывает…

…Уже все наши друзья уехали в Америку, мы остались одни в дождливой Остии на грани депрессии.

В начале января мы всё-таки получаем визу и незадолго до отъезда в Германию играем ещё один домашний концерт, на котором присутствовала чудесная сеньора Джина, с которой мы уже подружились во время наших первых выступлений. Она подошла к нам после программы, состоящей из пьес Шумана и песен Брамса, и сказала буквально со слезами на глазах: «Эти песни (Брамса) вы должны, обязаны играть везде и всегда. Это ваша визитная карточка!» Она оказалась права: всюду, где бы мы их впоследствии ни играли, они становились эмоциональной кульминацией всех наших концертов…

…Едем в Берлин! Где наши чемоданы?

Уезжаем с Римского вокзала. Суматоха, гул, паника. Нанимаем носильщика за огромные деньги, заработанные концертами, которому совершенно наплевать, куда везти. Только бы Сашеньку не потерять! Наконец привёз куда-то, сбросил на перрон багаж, получил свои «башли» и «свалил». Вдруг кто-то рядом орёт и жестикулирует – мы понимаем, что поезд уходит с другого перрона! Скачем по лестнице вниз, вверх! Саша, чемоданы…

…Наконец-то мы в вагоне, едем в Берлин.

Контролёров тьма, каждые полчаса ломятся в дверь («Дайте поспать, черти!»), с недоверием всматриваются в наши «подозрительные» бумаги. Но на самом деле – это наш первый благопристойный документ в твёрдой обложке, выданный нам итальянскими властями, после лишения советского гражданства. Назывался он Titulo di viaggio – паспорт для путешествий.

Ехали мы через Цюрих, где нас поджидал некий господин Юкер, импресарио Караяна и Ростроповича. Он снял нам гостиницу на три дня и обхаживал нас самым почтительным образом. Показал город – мы впервые в Швейцарии, угостил, поговорил о том о сём и проводил в Берлин.

Берлин, после Рима, Италии, показался нам тёмным и унылым. Было холодно и в городе топили торфом. Стоял «лондонский» туман с едва просвечивающимися фонарями. Люди неприветливые, не говорят ни на одном языке, кроме своего, и не хотят понимать тебя. Я была разочарована, мне всё не нравилось. А чего я ожидала? Да я и сама не знала и только надеялась, чтобы хуже не было…

Получив поддержку фонда Караяна в виде ежемесячной стипендии, мы принялись за устройство новой жизни в Берлине. Сначала провели десять дней в студенческом общежитии. Но дольше оставаться там мы не могли. Надо было срочно заботиться о приобретении жилья, получения места в садике для Саши, и о решении массы проблем, человеческих и административных, с которыми столкнулись впервые…

Незадолго до отъезда из Москвы, мы повстречались с Гитой Балтер, тётей Марины, жены Додикиного брата Кубы, который уехал в Канаду за три года до нас и теперь работал скрипачом в Торонтском симфоническом оркестре. Мы дружили с Гитой, и она дала нам номера телефонов своих друзей в Берлине. Речь шла о двух сёстрах, одна из которых работала учительницей в школе и в момент нашего появления в Берлине попала в больницу, сломав ногу. От её сестры мы узнали координаты её коллеги, госпожи Хеффе, и незамедлительно позвонили ей.

Г-жа Хенни Хеффе сразу пригласила нас к себе на Aachenerstrasse. На пороге стояла приветливая женщина средних лет. От неё шло тепло родного человека, с распростёртыми объятиями принявшего нас, чужих людей! Она рассказывала потом, что неимоверно обрадовалась, увидев «молодую красивую пару с чудным мальчиком».

Детей у Хенни не было, и одновременно у неё появились и дети, и внук. Она помогла нам найти квартиру. Додик хоть и говорил по-немецки, но никто не хотел слушать его акцент. Меблированная квартира состояла из двух маленьких комнатушек с ванной на кухне и нужником на общей лестнице. Хенни притащила нам две подушки и лампу, и жизнь началась! У Сашеньки своя кроватка, на полу место для игрушек, а в телевизоре – три программы: одна из них – «Sesamstrasse» для детей, по которой мы все учим язык (спустя много лет Саша выступал в ней, как «музыкант Алекс», играл на всех инструментах и пел вместе с куклами – действующими лицами этой передачи). Другая – политическая и третья – музыкальная, каждую неделю – Караян!

Так же с помощью Хенни Сашенька получил место в еврейском детском садике, т. к. в немецком не было места. Пришлось идти на разговор в еврейскую общину.

Клерк говорит: «Ваш сын является гостем в нашем садике, т. к. он не еврей» (я – русская по маме).

Додик отвечает: «Нет, мой сын не гость, у него три четверти еврейской крови!»

Клерк: «Это в нацистское время считали по четвертям!..»

…Хенни стала бывать у нас, и мы часто ходили к ней в гости. Саша действительно обрёл в ней бабушку, а мы впоследствии окрестили её нашей «берлинской мамой» – до конца её дней. Скончалась она старенькой в 2008 году; мы похоронили её в Берлине, и благодарность, восхищение, признательность к этому отзывчивому, самозабвенному и преданному существу не покинут нас никогда. Она приобщала нас к жизни в Германии, к её обычаям, особенностям и странностям. С её помощью мы постепенно разговорились по-немецки. Додику удавалось это всё лучше и лучше, я пыталась поспевать, а Саша, не прошло и трёх месяцев, уже вовсю болтал на языке, помогая мне с переводом в магазинах, у врачей…

…Вскоре объявился и господин Юкер (который в Цюрихе), – полный шарма, располагающий к себе человек, он говорил по-русски: папа его немец, а мама – русская из Томска. Он проникся к нам симпатией, буквально ввёл нас за кулисы музыкальной жизни Берлина. Мы стали бывать на концертах филармонического, лучшего в мире, оркестра и вскоре познакомились и подружились с некоторыми семьями оркестрантов. Это были смешанные пары: румыны, венгры, болгары. Некоторые жёны стали из-за меня повторять русский язык, я же училась у них немецкому. У всех были дети возраста Саши, и поэтому ему было с кем играть и дружить.

А однажды мы оказались в Филармонии за сценой, и вдруг один виолончелист, с горящими глазами, эмоционально и шумно подбежал к Додику, вскричав на всё фойе: «Давид Герингас! Это Вы! Я знаю вас по пластинке, записанной вами после конкурса Чайковского! А вы Татьяна?» (Это наша общая пластинка.) «Как приятно! А я – Вольфганг Бётхер!» Ну конечно, Додик не мог не узнать сольную виолончель Берлинской филармонии.

…Господин Юкер уже давно поговаривал о представлении Додика Караяну.

В начале марта приехал Гидон Кремер играть концерт Брамса под управлением Караяна. Мы, к счастью, на концерте, сидим на сцене, за оркестром, слышим и видим маэстро впервые, живьём, лицом к лицу.

На следующий день – большое событие, Додик играет Караяну. Мы с Сашей тоже в зале, волнуемся. Во время игры Караян дирижирует из зала. Вдруг говорит: «Вы замечательный, и мы обязательно сыграем вместе!»

Вечером звонит господин Юкер, рассказывает, как Караяну понравилось и что он приглашает Додика поиграть пока у него в оркестре и поехать вместе на Пасхальный фестиваль в Зальцбург… Поддержку Караяна в этот нелёгкий для нас период жизни невозможно переоценить.

Одновременно мы познакомились с замечательным Абрамом Яффе, скрипачом из другого берлинского оркестра, его хорошо знала родня Додика по Риге. Он славился как прекрасный детский педагог и своей невероятной добротой. Узнав, что мы собираемся в Зальцбург, ему захотелось помочь нам, и он взял и… подарил нам машину!!! Старенькая (дарёному коню…), с четырьмя разными колёсами, она не хотела ехать на 60-ти км в час, а только – на 80-ти. Её так трясло на маленькой скорости, что от испуга я кричала: «Остановись, а то я выпрыгну!» Вот на ней-то мы и поехали в Зальцбург.

Останавливали нас на каждом переходе границы по нескольку раз: зрелище было довольно странное: старая машина, семья с ребёнком, незнакомые полиции документы, которые, к счастью, были в порядке, наша речь…

Наконец мы добрались до Анифа, маленького городка под Зальцбургом, состоявшего из нескольких домов и великолепной австрийской природы. В двух километрах от нашего уютного отеля жил Караян.

Каждое утро Додик уезжал на репетиции в Зальцбург вместе с другими оркестрантами, а я оставалась с Сашей, жёнами музыкантов и их детьми. Мы вместе обедали, играли в разные игры или шли гулять, изучая окрестности.

На день рождения Сашенька получил двухколёсный велосипед – ему исполнилось пять лет. Додик научил его кататься и он гонял по двору гостиницы целыми днями.

Однажды вдруг слышу страшный крик, плач, грохот: Саша упал с велосипеда, «затормозив» всем лицом по асфальту!!!

Сбежав с лестницы, я увидела ужасную картину: всё лицо его как разорвано, кровоточащие раны на лбу, на носу, под носом, на верхней губе и на внутренней стороне нижней губы с вырванными сосудами (пардон!).

Я начала кричать, звать на помощь (на каком языке?). Наша соседка, которая ещё не уехала на спектакль, увидев происходящее, схватила нас в свою машину и повезла в госпиталь. Там ему зашили все раны, сделали укол против столбняка, намазали красным йодом и наложили повязку на всё лицо.

Бедненький, он был страшно напуган. А я? Он принялся меня успокаивать: «Не волнуйся, мне уже не больно!» Лапушок…

Милая дама просидела с нами в госпитале весь вечер, не пошла на «Лоэнгрина», отдав кому-то билет, привезла нас домой и радовалась, что всё обошлось.

Поздно вечером Додик (как он потом рассказывал), подъезжая к Анифу после спектакля, очень разволновался, предчувствуя, что с Сашей что-то случилось. Быстро взбежал по лестнице, вошёл в комнату и увидел его, лежащего с перевязанным лицом и просачивающимся через марлю красным, как кровь йодом. Додик не может видеть крови и чуть не грохнулся в обморок.

Но Саша быстро оправился, швы сняли, и он стал прежним, весёлым, милым, играющим с другими детьми. Но шрамы на его лице остались на всю жизнь…

Дни в Анифе шли своим чередом: утром все уезжали на репетицию, вечером на спектакль. Иногда были и свободные дни, и в один из них г-н Юкер пригласил нас на ужин. Говорил по-русски, угощал, кокетничал, очаровывал. Он уже стал менеджером Додика, а это-то в «компании» Ростроповича и Караяна!

И вдруг обращается ко мне: «Приходите завтра утром на репетицию. Караян, правда, не любит, когда в зале сидят, но я договорюсь».

Я всё время оставалась дома, не отпуская Сашу, а он меня, ни на шаг, и страшно обрадовалась поездке в Зальцбург. Договорились с хозяйкой отеля, оставив на неё Сашу, и поехали на репетицию (Четвертая Шумана).

…Репетиция уже началась, Додик в оркестре, а я стою под дверью, слушаю эту красоту, никто не выходит и не провожает меня в зал. А Юкер? Его тоже нигде нет.

Наконец, не дожидаясь, осмеливаюсь приоткрыть дверь и тихо войти в зал. Сажусь на кресло в одном из последних рядов и, зачарованная происходящим, успокаиваюсь, уверенная, что всё в порядке. Но не тут-то было: вдруг входит Юкер в сопровождении двух «мощных» молодых людей, они подходят ко мне, берут под руки и выводят из зала! Сажают на скамейку и ретируются. Сижу, жду, что будет. Вроде бы пригласили!?

А Додик, сидя в оркестре, увидев, что меня «выносят», чуть не умер от негодования и недоумения. Он подождал конца репетиции, и тут произошло нечто: он пришёл в бюро к Юкеру, попросил объяснения, тот отвечает: «Вы что себе позволяете? Врываться в зал во время репетиции? Это вы там у себя делайте, что хотите!» Додик отвечает: «Как я понимаю, между нами и речи быть не может о продолжении какого-либо контакта!», и вышел.

К вечеру звонит Ростропович и ругает: «Это ты так начинаешь свою карьеру на Западе? С ссоры с агентом?» Трудно описать нашу горечь – ну и начало!

А несколько месяцев спустя звонит Ростропович и говорит: «Ста’ик, ты правильно поступил, оставив Юкера. Он подлец и я тоже ушёл от него».

А ещё через некоторое время стало известно, что Караян Юкера прогнал и тот, не выдержав, умер. Мы были потрясены, узнав об этом…

По приезде из Зальцбурга в Берлин мытарства по устройству жизни продолжались. С лёгкой руки Караяна и Ростроповича появился новый агент (с которым мы вместе проработали в течение 22 лет), но концерты ещё не появлялись.

Вдруг звонит Ростропович и приглашает Додика на два дебюта: в Лондон и Вашингтон – выступить под его управлением. В Лондон он летит один, а в Вашингтон – все вместе. И так как до концерта оставалось ещё несколько дней, мы остановились в Нью-Йорке у тёти и дяди Додика.

Жили они в Бронксе, и помню, всё меня там отпугивало и уж совсем не соответствовало представлениям об Америке. Мы были «воспитаны» журналами с тем же названием, которые мама приносила с работы каждый месяц. В маленькой пыльной квартирке мы спали на полу. На улице публика подозрительная, и вообще район страшный и отвратительный. Неприятно было и то, что эти родственники не видели в нас достойных людей. Неопытных и неотёсанных, им хотелось научить нас жить на Западе, полюбить их привычки и привязанности, как например, посещать «McDonald’s» – самую главную и замечательную примечательность Америки. А однажды они взяли нас собой к детям, живущим в Нью-Джерси.

Как только мы подъехали к воротам, один из сыновей вместе с семьёй уезжал в гости. Другой же брат остался дома со своей женой. Приняли они нас холодно, не предложив ни попить, ни поесть. По их мнению мы приехали слишком поздно. Сашенька проголодался, а нам было неудобно попросить. Наконец, после нескольких часов неловкого молчания, хозяйка пригласила нас поужинать на чистейшем немецком языке!? Она знала, что мы живём в Германии и презирала нас за это. Она была убеждена, что её немецкий происходит от еврейского, а наш – от предательского… А то, что мы приехали в Америку по приглашению вашингтонского оркестра с Ростроповичем играть прекрасный концерт, жить в шикарной гостинице – являлось для них только лишним поводом нас ненавидеть. Ну, да Бог с ними.

Саше же пребывание там почему-то запало в память, и он позже писал в своих биографиях, что вырос в Бронксе(!?).

…Мы в Вашингтоне, в отеле «Watergate», наслаждаемся городом, бегаем по музеям, их там много. Послезавтра у Додика концерт.

Вдруг заходим как-то в фойе и видим приближающуюся к нам пару – это Алла (из израильского оркестра, мы с ней встречались в Риме) и Мирон – наши ближайшие друзья по консерватории. Они уже давно развелись и случайно встретились в Вашингтоне, оба пришли повидать нас. Мирон здесь живёт, а Алла приехала со своим оркестром на гастроли. Проболтали до глубокой ночи…

Концерт был посвящён 70-летию Дмитрия Шостаковича. Додик играл его Первый концерт с огромным успехом. После концерта – приём. Кого там только нет! Максим Шостакович, Эрнст Неизвестный (его скульптура в фойе зала – голова Шостаковича с кровавой полосой через всё лицо), Барышников, Евтушенко, Бродский и многие другие. (Много лет спустя, когда уже Бродского не стало, Додик вдруг «вышел» на него, скупив всё, что лежало в магазинах, влюбился до того, что ночами просыпался, чтобы почитать, заставил и меня полюбить его – носил при себе его фотографию, а когда уезжал на гастроли – писал мне SMS’ы в стихах, а я пыталась отвечать тем же.)

Уезжая из Америки, увозили впечатления и воспоминания, трудно описуемые…

Вскоре, по приезде в Берлин, Додик получает приглашение из Гамбурга – сыграть на прослушивании на место первого соло-виолончелиста в оркестре Северной Германии (NDR). Нам показалось это предложение быстрым и неожиданным, но желание самостоятельно встать на ноги заставило Додика согласиться.

На прослушивании нужно было сыграть обязательные произведения: концерт Гайдна, Дворжака и «Дон Кихота» Рихарда Штрауса. Помню, сразу же после всесоюзного конкурса Ростропович задал Додику «Дон Кихота», которого он должен был принести на урок через два дня. В это время приезжала группа французского телевидения снимать фильм о Ростроповиче – его «Дон Кихота» с оркестром. Режиссура была такова: Ростропович занимается в классе с Додиком, сам за роялем – показывает, играя за оркестр, раскрывает поэтичность произведения, а Додик начинает играть и в процессе раздвигается занавес, и Ростропович, уже с оркестром, продолжает…

Оркестр в Гамбурге единогласно проголосовал за него и вот мы опять в пути, переезжаем в Гамбург, где проведём следующие 25 лет.

Первые месяцы живём в пансионе, недалеко от места новой работы Додика. Но долго оставаться там невозможно – с занятиями плохо, да и дорого. Опять поиски квартиры. Через два месяца нам повезло: нашли! Среди десяти интересующихся семей предпочли нас. Хозяин уже жил в доме и искал жильцов, которые бы «вытерпели» его с его «музыкой». Он был глух на одно ухо, и садясь за рояль – прекрасный «Стейнвей» – нажимал одновременно на «газ» и «сцепление» и на бешеной скорости «въезжал» то в Шуберта, то в Бетховена. Снять квартиру профессиональному музыканту нелегко и поэтому мы терпели его, а он нас. Со временем мы подружились и Саша играл вместе с их пятью детьми.

Квартира находилась на первом (по-русски, на втором) этаже старого дома (1928 года постройки), состояла из четырёх просторных комнат с потолками в четыре метра высоты. На огромный балкон-террасу выходили из музыкальной комнаты, где вскоре появился новенький рояль «Ямаха», прямо с фабрики, которая находится в Гамбурге (так же, как и фабрика «Стейнвей»).

Саше, конечно, досталась самая большая комната, которую мы тут же обставили, а также накупили массу игрушек и превратили её (комнату) в склад – дверь нельзя было ни открыть, ни закрыть. А виновата в этом я: я пообещала себе в начале эмиграции, что если нам повезёт, Саша будет иметь ВСЁ! Наивные и неопытные, мы так его баловали, пока не пришлось задуматься, как и чем спасти его и себя от этой напасти.

Немножко об его избалованности.

Саше исполняется девять лет, и как всегда он вручает нам список желаемых подарков. Чего там только нет! По-моему только «Мерседеса» (мы бы и этому не удивились). Он уже был так избалован, что «крутил» нами, как мог. Тон его был неподобающий, а требования неосуществимые.

Подходит важный день и он слышит, что ничего не происходит; сумки не шуршат ни под кроватью, ни под роялем. Воздух напряжён. Рано утром заходим к нему в комнату, поздравляем с днём рождения, а в руках у нас одна единственная долгоиграющая пластинка «Битлсов» и свечка на ней. Поём «Happy Birthday»; он шокирован, молчит, потом – тихое «спасибо» и не выходит из комнаты до следующего утра…

Вспоминаю ещё один эпизод: не помню только, что он потребовал и не получил. Во всяком случае, месть его была жестокой: прихожу домой, открываю шкаф, а там моё любимое платье – ещё из России – изрезано ножницами снизу вверх! Я заперлась в спальне и расплакалась, а Саша подходил к двери и умолял: «Мама, не плачь! Извини, извини!..»

…День ото дня мы врастали в гамбургскую жизнь, приобретали друзей. Додик начал работать в оркестре, Сашенька пошёл в садик. Проводив его, я часто приходила на репетиции, познакомившись таким образом с большой частью замечательного оркестрового репертуара. Додик любил своё новое качество – первого соло виолончелиста – это позволяло ему выступать с прекрасными дирижёрами, а также и в качестве солиста. Имея такую позицию он мог разъезжать и на свои персональные гастроли, т. к. его занятость в оркестре составляла только половину времени.

Постепенно стали поступать приглашения в концерты с различными оркестрами и в разных странах. Также мы начинаем играть вместе, и довольно часто, что означало 30–40 концертов в год. В России же до отъезда нам удавалось иногда сыграть до 80–85 дуо-концертов.

Жизнь наша протекала насыщено и интенсивно. Помимо подготовки к концертам, выучивая при этом множество новых произведений, мы также старались уделять время и Саше: возили его на спорт и музыку, брали с собой в концерты и театры.

Мало-помалу мы объездили всю Европу и вскоре нас пригласили и за океан, в одну (США) и в другую (Япония) сторону. Восхищались японской публикой, полной респекта и благоговения перед музыкантами, не говоря уже о залах, самых лучших в мире…

…Купив машину, мы вскоре стали осуществлять нашу мечту – путешествовать втроём по Европе, заезжая во все уголки нашей любимой Италии, участвуя в различных летних фестивалях. Помню красивейшую Перуджию, где Додик давал мастер-класс. Там же преподавал и Станислав Нейгауз, и свободное время мы часто проводили у бассейна (жара стояла несусветная). Саша зазывал Стасика: «Пойдёмте прыгать!», и они прыгали с вышки, а затем плавали на перегонки.

Додика тянуло в города с музыкальной историей, в библиотеки, где он знакомился с оригиналами, как например, двенадцати концертов Боккерини. Так мы оказались в Падуе, где Додик встретился и подружился с неким сеньором Занибоном, музыкальным издателем, с которым часами погружался в секреты музыки Боккерини.

Вскоре он записал все его двенадцать концертов, получив одну из самых главных и важных премий в области классической музыки во Франции.

А как-то, путешествуя в очередной раз, заехали во все города, связанные с Ромео и Джульеттой: в Верону, Мантую, Падую и добрались до Венеции. Там мы участвовали в музыкальном фестивале и поселили нас в… келье женского монастыря, в центре города. Мы уходили гулять или на репетиции, а когда возвращались, часто слышали монотонный полушёпот молящихся монахинь – их капелла была расположена на нашем этаже. Они ухаживали за нами, подносили завтрак, умилялись нашему сыночку, радуясь в глубине души, что мы – супружеская пара, а не какие-то нарушители католических обетов.

В одну из прогулок очутились в порту на площади Сан-Марко, сели в гондолу и поплыли по всем каналам Венеции. Наступали сумерки и мы, завороженные панорамой движущегося города и рассеянными по воде блёстками отражающихся в ней фонарей, посетили и Казанову, и Моцарта, и Вагнера. И даже гондольер, который не умолкая пел всю дорогу – без слуха и отвратительным голосом, не помешал нам упиваться всем этим. Сашенька, как нам казалось, скучал. Но когда причалили к берегу и вышли из гондолы, он вдруг говорит зачарованным голосом: «Если я когда-нибудь в жизни женюсь, то в свадебное путешествие поеду только в Венецию!» Тогда ему было восемь лет и он давно забыл про это. А я – нет! И позже, когда Саша объявил о своей женитьбе, я была, к счастью, в Италии, и сразу же сорвалась в Венецию на поиски макета гондолы. Мне хотелось оригинальную, деревянную, настоящую, только маленькую. Но подъезжая к Венеции, я увидела тысячи машин, стоявших в очереди на парковку. К счастью, в этом месте продавался несусветный кич и, конечно же, масса пластиковых гондол. Все они были безобразные. Я схватила первую попавшуюся, с гондольером и огнями.

На золотой бумаге описала нашу совместную поездку со всеми подробностями, вложила в серебряную рамку фотографию Саши со мной, сделанную Додиком тогда в гондоле, и на свадьбу мы преподнесли ему (им) наш подарок. Но до сих пор в Венеции они ещё не были…

…Будучи в оркестре, Додик получил приглашение на место профессора в Гамбургскую высшую школу музыки и театра. Ему исполнилось 30 лет и в газетах писали: «Самый молодой немецкий профессор, и из Литвы!» (кстати, его новая профессия помогла нам очень быстро получить немецкое гражданство).

Постепенно педагогическая и концертная деятельность вытеснили оркестр и он покинул его.

В первые годы в академии я интенсивно помогала в классе, аккомпанируя студентам, а позже выезжала с ними на концерты и записи на радио, а также и на конкурсы – получила даже премию вместе с нашей ученицей за лучшее исполнение «Арпеджионы» Шуберта, во Флоренции.

…Саше исполнилось шесть лет и он пошёл в школу, предварительно пройдя несколько тестов на интеллект. Учителя знали, что он иностранец и поражались его способности разговаривать, читать и уже писать понемецки.

Жаль, что мы не приложили особых стараний к его русскому; он, правда, говорит, и довольно прилично. Те, кто его слышит, хвалят: «У тебя хороший русский!», а он отвечает: «Это не русский, это – эмигрантский!»

Многие друзья удивлялись: «Как же так? Он же не сможет читать в оригинале Чехова и Толстого?!» На что я отвечала: «Зато – Шиллера, Гёте и Шекспира» (в школе преподавали английский наравне с немецким).

Учился он так себе (до того момента, пока в школе не появился предмет драматического театра), часто приходил из школы заплаканный и обиженный – его «тюкали», как иностранца, и к тому же он был полноват. Однажды спрашиваю, что случилось, он отвечает, что кто-то побил его. «А почему ты не сдаёшь сдачи?» Он: «А я боюсь его убить!» (Саша был всегда самым большим в классе, и к тому же – крепышом). «А ты не бойся!»

На следующий день он приходит с победоносным видом и говорит: «Сейчас тебе позвонит его мама». Я: «Надеюсь, ты не убил его?» Звонит мама; кое-как, на калечном немецком ору в трубку, что они услышат обо мне, если это ещё раз повторится…

…Почти в тоже время произошло трагическое событие, омрачившие наши последующие годы.

Саша заболел, и обнаружилось это следующим образом: однажды собираясь в школу, он надел разные ботинки на обе ноги, а третий держал в руке, и войдя к нам в спальню, настаивал надеть его тоже. Похоже было на то, что он в полусне, бредит. Я отвела его в школу, а обратно он пришёл сам, и всё забылось.

Но вскоре странности стали повторяться, часто в разговоре как будто «пропадал», остановившимся взглядом глядел в пустоту, а за столом продолжал есть из пустой тарелки. Всё это продолжалось какие-то мгновения, и после этого всё шло по-прежнему. Но приступы эти, хоть и маленькие, повторялись всё чаще и чаще, и мы, полные страха и недоумения, побежали ко врачу. Выслушав нас, он принялся осматривать Сашу, сделал обследование головного мозга – энцефалограмму и поставил страшный диагноз – эпилепсия. У нашего Сашеньки – эпилепсия!? Наш сладенький, жизнерадостный, светлый, здоровый мальчик – болен!? От чего? Чего ему не хватает? Что мы или я сделали неправильно?

Доктор пояснил, что похоже на родовую травму: если при рождении ребёнок недостаточно получил кислорода, то на шестом, седьмом году жизни проявляются признаки нарушения центральной нервной системы в самых различных формах, и в данном случае – в форме эпилепсии.

Появление Саши на свет не было лёгким. Здесь на Западе в таких случаях делают операцию. Но там? Никому и ни до кого и дела нет, особенно, если врач (по знакомству!?) цинично тявкает: «Чево орёшь? Этот помрёт – другого сделаешь!»

Помню, родившись, Сашенька запищал по истечении трёх часов – это и было показателем отсутствия кислорода.

Форма его болезни – птималь (маленький приступ) – не считалась бы тяжёлой, если бы за ней не последовали настоящие, тяжёлые эпилептические приступы (грандмали), сопровождаемые диким рёвом во время падения, судорогами, с почерневшими губами и пеной на них, глаза плавают – полное ощущение приходящей смерти. Длится этот ужас от пяти до восьми минут. В этом случае мы вызывали скорую помощь, его отвозили в больницу, впрыскивали медикамент и наступало просветление, освобождение, даже прилив креативности. Помню, как после приступа он схватил меня, заставив по всему длинному больничному коридору танцевать с ним танго, под аккомпанемент аплодирующих медицинских сестёр.

Он, конечно же, не знал, что с ним происходило. А я? Не могла же я ему показать ему, что сама умираю, что нервы на пределе. Но улыбаюсь, и, как ни в чём не бывало, на его вопрос: «Что-то со мной случилось? Я, кажется, упал?» Отвечаю: «Ничего страшного, это незначительный приступ кровообращения. Может быть, ты переутомился». Его устраивал мой ответ, но жизнь наша изменилась. Появились таблетки, регулярные походы к врачам, выполнение определённого режима, связанного с запрещением некоторых видов спорта, как например, футбола, т. к. мяч часто отбивается головой, а любое сотрясение – это нехорошо. Но зато мы каждый раз в каникулы уезжали кататься на лыжах.

Мы диву давались, что Саша так хорошо научился быстро и ловко съезжать с высоченных гор. Мы прилагали все усилия к тому, чтобы Саша рос, не имея ни в чём ущерба и ни малейших комплексов по поводу своей болезни. И даже в школе никто ничего не подозревал. Но, в последний раз, случилось это в 17 лет: он едет вместе с классом в Америку по обмену. Уже с утра видно, что он не в себе, в состоянии так называемой ауры, предшествующей большому приступу. Он идёт сквозь стену, ест из пустой тарелки и не отвечает на вопросы. О том, чтобы ему запретить лететь, не может быть и речи – ведь он так радовался!

Приехали в аэропорт Гамбурга: кругом школьники, родители, учителя. Саша как во сне. Я обращаюсь к классному учителю, прошу последить за ним, нервно пытаюсь рассказать всю предысторию. Приходит время прощаться, а он – Саша – как будто и не знает, кто мы и что происходит. Потом все идут к выходу и его движет общая волна. Видим, как ему помогают войти по лестнице в автобус и он исчезает в темноте. А мы? Только бы не закричать! Предчувствуем и знаем, что это обязательно случится, и что мы будем в неведении всё это долгое время. Ведь тогда ещё не было мобильных телефонов. Как нам прожить эти две недели?

Но наконец едем встречать, Сашенька бежит к нам навстречу, он взрослый, красивый и счастливый, и такой же раскрепощённый, как тогда, после того приступа в больнице.

От учителя узнаём о случившемся в день отлёта из Гамбурга: во Франкфурте, при пересадке из одного самолёта в другой, в этом длинном переходе он упал в тяжёлом приступе перед всем классом. Ребята обступили его (до сих пор никто об этом не подозревал), пришёл доктор, сделал укол, пилот подождал, и когда Саше стало лучше, они полетели.

В Америке его поселили в семье врача невропатолога – счастливая случайность! – и врач прописал нужный ему медикамент и последил за его состоянием до конца его пребывания там.

Позже, когда Саше исполнилось двадцать лет и когда уже всё было позади (той-той-той, как говорят здесь, чтобы не сглазить), он спросил меня, что с ним было; я ответила: «Ничего страшного, это никакая не болезнь(!?), это состояния, которые приходят и уходят. И ты находишься в прекрасной компании таких личностей, как Юлий Цезарь, Наполеон, Достоевский». Легко сказать!..

Никто толком не знает, что это за напасть. Существует 1000 разновидностей этой болячки. Когда Саша заболел, я стала получать литературу от так называемого «Общества эпилептиков». Уже после прочтения нескольких глав, я чувствовала, что сама близка к обмороку. Но время страданий прошло; Саша – талантливый, блестящий, успешный и удачливый, и, кто знает, может быть его «состояния» сыграли в этом не последнюю роль…

В конце 70-х Додик купил великолепный инструмент, Гваданини (Giovanni Battista Guadagnini), 1761 года, построенный в Парме – Додик всегда говорит, что из Пармы происходят три замечательные вещи: пармская ветчина, сыр пармезан и – его виолончель. Один известный виолончелист продавал его. Додику показалось, что оплатить его было бы трудновато. Он показал его Ростроповичу, который пришёл в восторг от инструмента, и спросил: «Мстислав Леопольдович, не купили бы вы эту виолончель, а я бы играл на ней?» Ростропович ответил: «Нет, ста’ик, две вещи в жизни должны быть собственными: жена и виолончель!» Я тоже влюбилась в инструмент и сказала: «Обязательно купи, мы отработаем его своими же пальчиками!» – что и произошло довольно скоро.

Замечательный инструмент повлёк за собой замечательные концерты, их становилось больше и больше, география гастролей расширялась. Мы часто уезжали вместе и мне приходилось звать на помощь студентов Додика, просить их остаться с Сашей в качестве беби-ситтеров. Иногда нас не было более длительное время, и они с удовольствием оставались – тёплая еда и постель были обеспечены. Уезжая, я нервничала, мучаясь угрызениями совести, что «бросаю» его, хотя впоследствии Саша говорил, что даже и на расстоянии он всегда ощущал сплочённость нашей семьи и не чувствовал никакого ущерба.

А как-то мы все вместе зашли в магазин нашего друга – виолончельного мастера, и Саша не ушёл, пока не получил виолончель – пришлось купить «половинку», причём он настоял на том, чтобы внутри стояла такая же надпись (Guadagnini), как и у папы!

Итак, Саша начал учиться на виолончели. Наш друг, известный детский педагог, согласился взять его в свой частный класс, и дважды в неделю мы ездили на уроки.

Саша, очень способный, быстро овладевал секретами виолончельного искусства. Вставая рано, в шесть часов, он садился позаниматься перед школой к возмущению соседей, грозивших нам полицией. Вскоре Саша стал выступать на концертах вместе с другими детьми, любил играть с папой в две виолончели и даже выступил на конкурсе молодых исполнителей, сыграл программу вместе со мной и получил премию! Но усидчивости его хватило только на три года, и в девять лет карьера его закончилась. Он заявил: «Одного виолончелиста в семье достаточно!», и мы (замечательные родители!?) согласились. Но одной из причин была также и его болезнь: «пропав», он долго тянул смычок, вглядываясь в пустоту…

…Переживания, связанные с приспособлением к новой жизни, болезнь Саши, все перипетии эмиграции не прошли даром, отразились и на моём здоровье: произошёл нервный срыв, от которого я оправилась только через несколько лет. Я вынуждена была отказаться от концертных поездок, начать лечение – меня посадили на «сильные» медикаменты, я похудела и чувствовала себя разбитой. А Додик продолжал работать на всех фронтах, да тут ещё и мы с Сашей! Ему доставалось! Но через некоторое время и он попадает в больницу (что-то я всё про болячки?) на операцию (камни в печени), а за месяц до неё ему предстояло сыграть четыре раза концерт Дворжака в Вене.

А за несколько дней до отъезда в Вену, Саша вместе со своим другом решили у нас дома печь блины. Посыпав их сахаром и корицей, предложили и Додику. Вдруг он скорчился от страшной боли – колика – и упал на пол. Я срочно вызвала скорую, потом другую. Ему сделали укол, хотели увезти в больницу, но он отказался – через два дня надо ехать в Вену! А врач, узнав, что он ел, схватился за голову: в этом случае абсолютно исключено есть сыроватое тесто (блины!?) и корицу!

…Приехали в Вену. Додик, похудевший, побледневший выходит на сцену «Musikverein» – одного из самых красивейших залов мира. Держась за пульты, проходит к своему стулу. Играл он фантастически, но предстояло играть ещё три вечера подряд. Только бы дотянуть до операции!

Прилетели обратно в Гамбург и на следующий день – в больницу. Настроение почти хорошее – ведь он страдает уже несколько лет!

…Операция… Я нервно разгуливаю по больничному двору. Жду. Страшновато… А как там Саша? Уже пришёл из школы? Он дома, один? Что поест?

Через четыре часа (всё время под общим наркозом) выходит врач, говорит, что всё в порядке и что через час можно навестить его. Я вошла, его только что привезли; он – бледный, глаза устало-грустные, но мы счастливы – всё позади и хорошо прошло. Выздоравливал он быстро, я приходила каждый день, иногда с Сашенькой.

Не могу не вспомнить ещё одного события, произошедшего в эти дни. Однажды, зайдя к Додику в палату, слышу, как он разговаривает с кем-то по телефону. Оказалось, с Кириллом Кондрашиным. Незадолго до операции мы пригласили его с молодой женой к нам в гости, он дирижировал в Гамбурге, мы пообедали, потом поехали показывать город. Кондрашин, симпатичный и живой, много рассказывал, балагурил, строил планы на будущее, а также и с Додиком.

Додик из больницы позвонил Кондрашину домой в Амстердам, чтобы поздравить его с днём рождения и с триумфальным успехом концерта, который он только что продирижировал, «вскочив» за заболевшего Теннштедта. Он очень обрадовался звонку, опять говорил о совместном музицировании, подтрунивал: «А ты уверен, что тебе вырезали то, что надо?» И т. д.

Поздно вечером, прийдя домой, включаю телевизор, и первое, что слышу: «Сегодня, несколько минут назад, в Амстердаме, скончался известный русский дирижёр Кирилл Кондрашин».

Что??? Этого не может быть!? Что делать? Ведь я же не могу позвонить в больницу и рассказать об этом! На следующий день, навещая его, молчу, с трудом сдерживаюсь, чтобы не проговориться.

И только на третий день новость дошла и до него. В отчаянии стали представлять себе все возможные и невозможные сценарии. А некоторое время спустя сопоставляли факты с друзьями, которые праздновали в тот вечер с Кондрашиным. Выяснилось, что телефонный разговор с Додиком был последним в его жизни: поговорив с ним, он (Кирилл) упал и умер…

…И опять потекло всё по-прежнему: работа, поездки, Саша. Свободного времени почти ни на что не оставалось. Но мы пытались найти его, чтобы иной раз сходить на концерт или в театр. Помню, мы пересмотрели почти все балеты Ноймайера, американского балетмейстера, гения, создавшего в Гамбурге целую балетную индустрию. Мы увидели и «Трамвай „Желание”» на музыку первой симфонии Шнитке, и «Даму с камелиями», и «Сон в летнюю ночь» Мендельсона с музыкальными вставками Лигетти, и незабываемого «Ромео и Джульетту». В этот день Додик играл в Гамбурге по телевидению под управлением Максима Шостаковича. Это было утром, а вечером нас вместе с Сашей пригласили на премьеру. Приехала также и вдова Прокофьева из Парижа, Лина (о ней – замечательная и страшная книга В. Чемберджи «XX век Лины Прокофьевой») – маленькая, ещё очень красивая женщина, прекрасно говорившая по-русски (она испанка). Мы сидели в ложе вместе с ней, и она восхищалась, что «за всю свою жизнь не видела подобного спектакля!» А это-то при том, что она пересмотрела всё и везде! А наш Сашенька, потрясённый впечатлениями, последним покинул зал…

…В конце 70-х просочились слухи, что можно поехать в Москву с туристической группой через Копенгаген. В это трудно было поверить. Мы навели справки и узнали, что уже некоторые смельчаки воспользовались этим. Я пригласила Хенни поехать вместе. Но если со мной номер не пройдёт, ей придётся ехать одной. Мы написали в датское бюро путешествий и получили ответ со списком необходимых документов. Но паспорта у меня (у нас) ещё не было, а только та самая итальянская бумага, с которой мы тогда пересекли границу. Мы решили рискнуть и послали документы.

Через несколько дней приходит разрешение! Еду в Москву! Спустя три года!

По телефону договариваюсь с мамой: если мы вовремя приземлимся, без пробки доедем до гостиницы и оформление наше пройдёт быстро и без осложнений, то мы все вместе – я, Хенни и мама встречаемся под воротами – входом в Кремлёвский Дворец Съездов, и сразу бежим на «Дон Кихота» с Максимовой и Васильевым…

…Летим в Москву, у меня состояние обморока, Хенни держит меня за руку.

Неужели увидимся?

Прилетаем вовремя, долгий контроль, бесконечная поездка до гостиницы. Наконец мы у рецепции, сдаём документы. Мои разглядывают долго, то поднимая, то опуская глаза – на паспорт, на меня, на паспорт, на меня. Обошлось!

Наконец-то мы в номере: две койки, две тумбочки, стол, стул и ванная без горячей воды. Кое-как приводим себя в порядок, и бежим, как сумасшедшие.

Гостиница вроде бы недалеко от Кремля, но надо пройти пешком к мосту, потом – через мост, потом направо; времени почти не остаётся, начало в семь; уже без трёх минут, уже вижу маму, нервно поглядывающую на часы, уже семь; кричу: «Мама! Мама!» – она не слышит, уходит. Ещё раз: «Мааа-мааа!!!!!!!!» – поворачивается, не верит! Кидаемся в объятия, плачем, Хенни плачет…

…Целая неделя в Москве!

Пошли на концерт Рихтера в Большой зал. Сижу в шестом ряду с носовым платком в руке, а ползала смотрит не на сцену, а на меня, поверить не могут, что это я – живая, здесь, в Москве, на концерте – я и сама не верю! В перерыве все подбежали, набросились, пройти не дают. И вдруг – Стасик (Станислав Генрихович Нейгауз) буквально подбегает, берёт за обе руки, целует в щёчку: «Танечка! Это вы?» Всё нереально, цепляюсь за Хенни, только бы не упасть…

Остаток недели провела я дома, с мамой, папой, сестрой и бабушками. Друзья и знакомые забегали «пощупать», в надежде, что мой приезд – это только начало.

И, действительно, этому было продолжение – я приезжала ещё три раза в Москву и дважды из них с Сашей.

В 90-м году мы уже вместе с Додиком приехали официально (после падения стены) с концертом по приглашению министерства культуры, 15 лет спустя после эмиграции…

После трёх лет преподавания в Гамбурге Додика пригласили на место профессора в Любек – один из самых старинных, сохранившихся городов Германии. Немножко заспанный и скучноватый, он славился тем, что там жил Томас Манн; на одной из прилежащих к Ратуши улиц находился дом Будденброков, а недалеко, поодаль – собор, где работал Букстехуде (Бах приходил к нему пешком из Арнштадта). И, конечно же, гордостью Любека в эти годы стала высшая школа, которая вознеслась на вершины «Струнной Мекки», как её называли во всём мире, после прихода в неё Додика и Захара Брона.

С Любеком нас связывают двадцать лет интенсивной работы, на протяжении которых Додику удалось создать класс, выходцами которого стали сегодняшние звёзды на международной сцене. Я часто помогала в классе, выступая со студентами в концертах, записываясь на радио, а также участвовала в конкурсах. Вспоминаю конкурс им. Ростроповича в Париже. Играла я там с двумя нашими ребятами довольно сложную программу. После первого тура прибежал Ростропович, похвалил за Первую сонату Бетховена: «Лучший Бетховен на первом ту’е!», расцеловал и убежал. А потом подошла и вся комиссия: Пьер Фурнье, Рая Гарбузова, Леонард Роуз (в комиссии также присутствовали Aнри Дютийё, Витольд Лютославский и Антонио Янигро).

А на втором туре, после выступления с нашими (Вторая Брамса) вдруг прибегает за кулисы Фурнье и буквально умоляет: «Пожалуйста, сыграйте Вторую Брамса с моим учеником: его пианистка только что прищемила все пальцы дверью(!?)». Пошли играть без репетиции. Сыграли, молодой человек прошёл на третий тур…

А на следующем конкурсе Ростроповича я не участвовала, а приехала послушать только финал. Вдруг перед заключительным концертом меня хватают, ведут наверх за кулисы театра «Champs Élysées», а там – бледный Вольфганг Шмидт, ему на сцену идти, а аккомпанировать некому. Сходу, опять же почти без репетиции, бежим на сцену, играем вторую часть сонаты Рихарда Штрауса, живьём по телевидению.

В машине по пути на приём Ростропович нахваливал и даже ручку поцеловал!..

…Время шло, Саша из начальной школы перешёл в гимназию, где ему нравилось гораздо больше – другое помещение, новые учителя, все ребята повзрослели – стало интереснее. Да и обучение с этого момента происходило равноценно на двух языках – немецком и английском, а также примкнувшим к ним – французском и испанском. К тому же, наравне с другими предметами, появился предмет театра, так же на двух ведущих языках.

Трудно описать Сашину заинтересованность и увлечение театром с самого начала: его энтузиазму не было предела: он участвовал в каждом спектакле класса, часто предлагая актёрские и режиссёрские решения. Его стали замечать – он выделялся яркостью и талантом. Через некоторое время его приглашают в различные организации на открытые чтения, как, например, в посольство Италии, где он читал Тухольского, а также на радио Северной Германии (NDR), где он проработал в так называемом разговорном театре в течение 13 лет.

А как-то к вечеру приходит Саша домой и говорит: «Я нашёл пять учителей: по танцу, по пению, по чечётке, по фехтованию и по актёрскому мастерству. Я хочу сразу же начать заниматься с ними!» «Со всеми одновременно?» – спрашиваем. «Да! Вопрос только в том, можете ли вы мне это оплатить». Мы понимали, что это серьёзно. Ему 14 лет и мы хотим поддержать его и конечно же, мы были согласны.

Начав заниматься, он пропадал у педагогов целыми днями. Потом подготовился и поступил в частную актёрскую школу, которая находилась на нашей улице, рядом с нашим домом.

А ещё через несколько лет Саша заканчивает гимназию. Во время экзаменов абитуры (это как аттестат зрелости) он подаёт заявления в две ведущие театральные школы Германии – в Гамбурге и в Мюнхене. Получив приглашения в обе, стал готовиться к поступлению.

Выбрал он несколько сцен из «Ромео и Джульетты», его партнёром был простой стул, играющий роли Джульетты, Меркуцио и… балкона. Мы не смели войти в его комнату, но каждый раз, проходя мимо, боялись, что дверь комнаты взорвётся от несущейся оттуда энергии.

Едва закончив школу, он идёт поступать в Гамбургскую музыкальную академию на актёрский факультет. Конкурс огромный – 800 человек на четыре места. После первого тура – объявление результатов: Саша проходит на второй: комиссия аплодирует сцене Ромео с Меркуцио (стулом). Проходит в финал и… поступает!!!

Не успев очухаться, едет в Мюнхен. Сдаёт первый тур, проходит на второй. Мы в Гамбурге в ожидании результата. В этот вечер наши студенты пришли в гости – они всегда были частью нашей семьи. Вдруг – телефонный звонок! Опять среди 800 человек на десять мест прошёл и Саша! Наши ребята садятся за виолончели и играют ему в трубку «Джеймса Бонда», а у Саши, кстати, ещё и день рожденья!

Учебный год в Мюнхене начинался раньше, чем в Гамбурге, и Саша решил поехать туда. Мы же нашли ему небольшую квартиру, и собрав весь его скарб – кровать, письменный стол, шкафы с книжками и пластинками, я, сняв огромную машину, «переехала» туда (Саша уже начал учёбу), обставила, устроила, и, переночевав, уехала утром, оставив его одного, впервые, в одинокой квартире, в чужом городе…

Проучившись несколько месяцев, Сашу потянуло в Гамбург. В отличии от классически консервативного уклона Мюнхенской школы его здесь привлекало другое направление: индивидуальная свобода, импровизация, связь с другими видами и жанрами, как например с музыкой и пением, изучение мюзикла и основ театра «одного актёра».

К моменту переезда Саши в Гамбург мы приобрели квартиру, по примеру наших друзей соседей, которые как-то обнаружили в почтовом ящике письмо с предложением такой покупки. Через год и мы получили такое же письмо и незамедлительно купили трехкомнатную квартиру в самом лучшем районе. Мы надеялись, что когда-нибудь она Саше пригодится.

Мы предложили ему этот вариант, но последовал ответ: «Почему вы стараетесь и хотите всё сделать для меня? Организовываете? Решаете? Я же хочу сам всё испробовать, и жить в Гамбурге вначале буду или у друзей или на… вокзале!» И с этими словами развернулся и ушёл.

А через пять дней стоит под дверью и спрашивает: «А можно, я соглашусь?» Ну, конечно! Мы обрадовались, организовали переезд уже теперь из Мюнхена в Гамбург.

Поселившись, он вскоре стал сдавать одну из комнат кому-то из друзей, помогая этим и ему, и себе.

…Во время учёбы спектакли ставились не только на школьной сцене, но и в настоящих театрах. Мы старались бывать на каждом из них и восторгались Сашиной игрой, его талантом, и гордились тем, что он самостоятельно выбрал свой путь.

Незадолго до окончания Академии, главный актёр Гамбургского «Kammerspiele», приглашает Сашу для написания спектакля – рождественской сказки, где и его сюжет, и музыка, и его участие, а также и участие его друзей актёров, которым он буквально дал работу.

Такая постановка обычно идёт на сцене каждый день в течение пяти недель, до начала Рождества. После действительно потрясающего успеха, Саша пишет следующую сказку для этого же театра – их всего четыре, и одна из них была удостоена премии за лучший рождественский спектакль Германии.

Позже тот же актёр часто брал его поучаствовать в своих проектах, и вдруг по его рекомендации Сашу приглашают сняться в голливудском фильме «Amen» со знаменитым режиссёром Константином Коста-Гаврасом в эпизодической роли, в центральной сцене. Мы были на премьере фильма на Берлинском фестивале, и, когда пошли имена участников и среди них – Сашино – я чуть не упала со стула!

После окончания школы его сразу пригласили на «Три сестры» Чехова (конечно, по-немецки) в городе Ростоке, где он проиграл целый год, и вскоре за этим – в один из драматических театров Гамбурга на главную роль в «Доме с мезонином» Чехова. Саша соглашается и подписывает контракт. Мы в восторге, так как известно, что жизнь драматического актёра на Западе не простая: артистов тьма, а работы нет, а тут – контракт!

Но через несколько недель Саша звонит и сообщает: «Дорогие родители, не огорчайтесь – вчера я расторгнул контракт с театром, и ухожу совсем в другую область – в поп-бизнес! Я организовал группу и сейчас пишу для неё». Ноги у меня подкосились, но я отвечаю ему в тон: «Как замечательно! Если тебе так лучше, то и мы счастливы!»

Надо сказать, что ещё в гимназии были организованы различные поп-группы, в одной из которых Саша участвовал одновременно как певец и как «сочинитель». Даже без академического музыкального образования его талант прорывался и в этой области. Как-то он пригласил меня на концерт, состоявшийся на площади перед гамбургской Ратушей, где выступали различные поп-группы из разных школ. Когда же Саша в сопровождении своей группы вышел на сцену, публика скандировала: «А-лекс! А-лекс!» Сейчас я не совсем припоминаю, что и как исполнялось, но страшный грохот со сцены и шум ошеломительного успеха до сих пор стоят у меня в ушах…

…Так вот: Саша собрал группу, состоявшую из трёх начинающих юнцов, подающих надежды. Сам написал музыку и текст, занимался с ними пением (он сам пел замечательно), учил гармонии и аккордам на гитарах (сам немножко учился). Они даже дошли до радио и телевидения и… провалились!

Не смотря на неуспех «первого блина», Сашу просят написать Song для следующей группы, тоже для троих, но уже претендующих на нечто большее, чем на провал. Принцип работы Саши таков: сначала он берёт интервью у каждого члена группы, вникает в их жизнь и проблемы, и на этой основе создаёт Song с сильным, правдивым текстом, захватывающим большую часть публики. Таким образом, он пишет для трёх молодых людей, у каждого из которых довольно тяжкие проблемы, связанные или с иностранным происхождением, или семейного характера, например – ухода отца из семьи. Song назывался «Vater, wo bist du?» – «Папа, где ты?».

Продукция, как это сегодня называется, получилась очень успешная: частые прогоны по радио, неоднократные приглашения на телевидение, а также – посещения школ, беседы с детьми и учителями – и всё это на основе захватывающего, актуального текста!

В связи с этим успехом вспоминается маленькая сценка: мы с Додиком как-то оказались на концерте Берлинского оркестра. К нам подходит наш знакомый альтист и на вопрос: «Как дела?», отвечает, что сегодня вечером его сын, участник одной уже довольно известной поп-группы, получает ЭХО – самую большую и важную премию в Европе в области поп и классики. «А ты знаешь, кто для него музыку написал?» – спрашивает Додик. «Нет!» – отвечает тот. «Это мой сын Саша, и он сегодня тоже получает ЭХО!» (Впоследствии Саша получил ещё одно ЭХО.)

После такого успеха пришёл следующий: Саша подписал контракт с «Warner Music» – одной из самых значительных звукозаписывающих компаний. Он становится автором песен (Songs мне нравится больше) для именитых певцов и групп, получает призы, а также золотые и платиновые пластинки – это особое вознаграждение за количество проданных дисков. В настоящий момент у него набралось 24 таких пластинок. Одновременно записывает на «Deutsche Grammophon» (известнейшая фирма звукозаписи) свой мюзикл: «Алибаба и 4(0) разбойников». Для записи создаёт две инструментальные группы: одна – классическая, где Додик (виолончель), Наташа Прищепенко (скрипка), Вольфганг Риттер (флейта), и вторая – поп-группа, во главе с Сашей за фортепиано. Этот CD имел огромный успех, особенно у самой молодой публики, – и продавался почти 20 лет.

Играет также и в спектаклях. Из его театрального периода особенно вспоминается «Дело Фуртвенглера» (фабула спектакля – обвинение дирижёра в нацизме). Саша играет роль молодого лейтенанта, защитника Фуртвенглера. В одной сцене он говорит дирижёру: «Я не могу забыть вашу Седьмую Брукнера с Берлинской филармонией! Я тогда был маленький и сидел на концерте вместе с родителями». Он говорил со сцены, а для нас это звучало нашей общей с ним жизнью, реальностью, ведь он с детства посещал с нами концерты в Берлинской филармонии, хорошо знал оркестровый репертуар, разбирался интуитивно в исполнениях и мог спеть почти всё, что слышал.

…Начало 90-х годов принесло перемены не только во всём мире, но и в каждой семье. Стена рухнула и волна новой русской эмиграции хлынула бурным потоком «сюда». Люди наконец-то дорвались до Запада, официально и неофициально «садились» на социальное обеспечение и крутили законами, как только было можно и нельзя.

В эту волну попала и моя родня. А незадолго до этого звонит сестра с просьбой – требованием срочного приглашения ей, её второму мужу и сыну Яше, с целью избежания армии для мальчика. Додик находит возможность пригласить сестру в качестве концертмейстера в свой мастер-класс, который происходит в этот момент на фестивале Северной Германии. Она приезжает с мужем и… без сына! В министерстве иностранных дел в Москве ей поставили условие: с мужем или с сыном. И она выбрала!?

К счастью через месяц удалось и Яше приехать – моя мама буквально бросилась на колени перед зам. министром иностранных дел с просьбой отпустить внука к тётке на каникулы.

Вскоре нам стало известно, что они всей семьёй попросили политического убежища и, не получив его, пошли нормальным путём – еврейская община, социал…

Через несколько месяцев приехали в гости и мама с папой. Сестра с мужем уговаривают их остаться. Они поддаются и принимают решение, но через неделю меняют его – папе 82 года. Моего мнения по этому поводу никто не спрашивает, а если бы и спросили, я бы не смогла ни на чём настаивать, мне было бы страшно взять на себя какую-либо ответственность, ведь принять такое решение могут только они сами. Но вот решено – они остаются. Мы едем по инстанциям и оформлениям. Папу принимают в еврейскую общину, социал даёт пособие, и мы поселяем их в только что приобретенную для Саши квартиру, в которой они прожили почти год.

Отношения же с сестрой напряжённые: миллионы на голову не летят, первое время устройства – тяжёлое: «Танька не дарит ни дома, ни машину» – слова её мужа, который практически ничем не занимается, сидя на заработках жены.

Он – певец без образования. И самое первое, что мы постарались сделать, – это организовать для него бесплатные уроки, сначала у нашего друга, профессора Любекской академии, а затем в мастер-классе у Г. П. Вишневской. Но услышали в ответ: «Это ещё не известно, кто кого должен учить!»

Создалась ситуация неожиданная: вместо сплочения и радости соединения произошло отторжение и отчуждение. Наша помощь им показалась глупостью и была высмеяна. Сестре дали возможность показаться на фестивале, а играла она плохо и не подготовлен-но – Додик был вынужден попросить её больше в класс не приходить. Я и ещё одна замечательная пианистка «вскочили» за неё, заработав для неё гонорар. Муж её, дорвавшись до денег, тут же покупает машину, сажает Яшу водителем – ему 17 лет, у него нет водительских прав – и тот разбивает её о дерево на полном скаку. Слава Богу, остаётся в живых…

На фоне всего происходящего сестра пытается устроиться на работу – играет на место преподавателя в одну из немецких академий – не берут; хорошая, замечательная, но… не настолько.

В конце концов они оседают на юге Германии. Она – учительница детской музыкальной школы, Яша – студент высшей школы, муж – дома. А мы? А мы во всём виноваты!

В том же 90-м году мы купили дом в Гамбурге, огромный, на четырёх этажах, построенный для себя архитектором Розенблюмом в 1924 году (в 30-е годы он покинул Германию). Мы – его четвёртые владельцы.

Одной из главных причин приобретения дома явилась пристройка, сделанная позже, с отдельной квартирой и входом. Она была полностью отделана и оборудована. Конечно же мы думали о родителях. Устроив и обставив её, мы перевезли их туда, где они прожили до конца своих дней.

Мы наслаждались домом. Заниматься можно было с утра и до утра. Мы часто уезжали, но с какой радостью и нетерпением возвращались!

Приезжая из очередной поездки Додик предпочитал преподавать дома, а не сразу «бежать» в Любек – сказывалась усталость от перелётов и частой перемены во времени. Тогда студенты приезжали к нам и проводили замечательное время: занимались, играли в настольный теннис в студии, мы вместе обедали – я готовила, а потом ещё аккомпанировала им. И дом звенел, играл, смеялся…

Приглашали также и гостей. Помню в один из моих дней рождения собралось около 80-ти человек. Приехали также друзья со всего света, в том числе и самые близкие, с московско-консерваторских времён…

…Вспоминаю нашу женитьбу. Познакомились мы в консерватории. Напротив нашего фортепианного класса был расположен класс Ростроповича. Стасик (так мы называли за глаза Станислава Генриховича) ненавидел разыгрывающихся виолончелистов, зудящих в коридоре перед его дверьми. Когда я ему сообщила, что выхожу замуж, он спросил: «За Раду?» – «Нет, – говорю, – за Додика Герингаса из класса напротив». Надо было видеть искажённое лицо моего профессора; с Раду мы были очень дружны и иной раз Стасик ревниво наблюдал за тем, как мы с ним шли за ручку или в обнимочку, но по-настоящему ничего серьёзного между нами не было.

И, как ни странно, моё первое знакомство с Додиком произошло именно через Раду Лупу. Однажды он попросил меня перевернуть ему страницы в Третьей сонате Бетховена, которую он должен был играть на зачёте по камерной музыке с одним из виолончелистов. Этот виолончелист был Додик. Не могу здесь не вспомнить об одном эпизоде, произошедшем много, много лет спустя. Как-то в Риме, перед нашим с Додиком концертом, мы пошли погулять по площади Навона. И вдруг нам навстречу – Раду с женой, у него тоже концерт в том же зале на следующий день. И он предлагает перевернуть мне страницы в концерте сегодня вечером (ну и реванш!). И вот мы втроём выходим на сцену, публика шепчется, узнаёт Раду и разражается бурнейшими аплодисментами…

…По-настоящему же познакомились мы с Додиком во время третьего международного конкурса им. Чайковского. Как-то друзья пригласили меня к себе на дачу. Среди огромного количества народу был и он. Мы подошли друг к другу, вспомнили, что виделись на зачёте у Раду и разговорились. Он был интересный, много знал и рассказывал, потом вдруг брал карандаш то в правую, то в левую руки или писал ими одновременно!? Также обладал невероятной, почти феноменальной, памятью. Словом, он мне очень понравился и я вроде была ему симпатична.

Мы вместе бегали на конкурс, болтали, держались за ручки и уже не хотели расставаться, но подходило время каникул и мы вынуждены были разъехаться в разные стороны: он – в Литву, а я – на дачу под Москвой.

Я знала, что день его рождения летом, но когда? Совсем забыла. Мне не терпелось поздравить его и я отправила ему открытку на месяц раньше! А первого сентября, сразу после каникул, встретились на лестнице в консерватории, поцеловались в щёчку и разбежались в разные стороны.

Кто-то рассказал ему, что у меня уже есть «серьёзный» друг, и он решил ретироваться. Но он не мог знать, что в это же время я полностью оборвала любые контакты, одержимая одной идеей – быть вместе только с ним. Он этого ещё не знал и был поражён, увидев меня перед собой в комнате общежития, куда я вскоре ворвалась. Он, как всегда, сидел за виолончелью, я вошла и тут же спрашиваю: «А ты бы женился на мне?» Он уставился на меня, ничего не понимая.

Ему 20 лет, жизнь только начинается, нужно много заниматься, завоевывать «олимпы», а тут – женитьба! Потом – озирается по сторонам, ища ответа и не находя, шепчет: «Да…»

Мы сразу же едем в ЗАГС, но он закрыт (выходной). Но мы не сдаёмся – едем на следующий день и получаем время на февраль, и 18-го февраля женимся.

А до этого я приглашаю его познакомиться с родителями. Папа в отъезде, а мама? Сказала, пусть приходит, мы все дома. А сама? Мы поднимаемся на лифте, идём к квартире, а навстречу мама, красивая, надушенная, торопится, протягивает Додику руку: «Очень приятно! Опаздываю в театр! Некогда!», и исчезает в лифте.

Мы провели уютный вечер с бабушкой, пили чай, болтали допоздна…

Бабушка, да и мама тоже, как и вся моя семья полюбили Додика любовью глубокой, родственной, на всю жизнь. Додик отвечал им тем же.

Мама не знала, куда деваться от счастья, не столько за меня, сколько за себя. Конечно же ей хотелось поскорее нас выдать замуж, и мне припоминается один эпизод.

Однажды (мне было 19 лет) приезжает мама на дачу с работы и говорит: «Я пригласила на воскресенье жену моего директора с одним молодым человеком. Он певец, ты пианистка, может есть о чём поговорить». Странно, при чём тут певец с директорской женой? И мамин интерес нашего знакомства? Всё попахивало чем-то, чего я ещё не знала.

Пришло воскресенье и приехали гости: она (ей около 50-ти), полноватая, суетливая, веснушчатая, с зачёсанными назад рыжими волосами, в длинной юбке; когда ходила, как хвостом виляла, кокетливо поглядывая на певца. Звали его Георгий. Он же – высокий, волосатый, с выпученными глазами и с грузинским акцентом сразу «пошёл» на меня: «Танечка! Я так много о Вас слышал! Вы чудесная пианистка, я певец, может быть удастся как-нибудь попробовать?» (Чаво?)

Я превратилась в томную «Татьяну» – наклонив головку и поговорив о том о сём, пошли на речку купаться. Я не умею плавать, но сняла халат и бросилась в воду. Было неглубоко, слава Богу, и выйдя из воды, я увидела восхищённый взгляд Георгия.

Прийдя домой нас ждал чай из самовара, пироги с собственной малиной и клубникой. Разговоры за столом интеллектуальные: почём мясо в магазине, сколько получает певец за концерт и… как бы прописаться в Москве(?!).

Стало совсем ясно, куда всё идёт.

Как ни в чём не бывало, не нарушая гармонии послеполуденного отдыха, я встаю из-за стола (с тем же томным видом; у меня длинная коса и я очень красивая) и через весь сад иду в дом и сажусь за фортепьяны.

Играю Шопена, Шумана, Бетховена. Вдруг что-то огромно-чёрное возникает передо мной – это Георгий! Он не мог остаться на месте, он пришёл и спешит сказать мне: «Танечка! Это прекрасно! Вы прекрасны! Я никогда в жизни не слышал ничего подобного!!!» Вот дурак! Совсем с ума сошёл! Ну я ему покажу!

А директорская жена задыхалась от счастья, что сделка состоялась. Гадина, она была его любовницей и ей надо было срочно прописать его. Какую роль в этом играла мама, не знаю. Конечно же, ей хотелось угодить директорской жене.

Подходит час отъезда гостей и мы все идём их провожать. Дорога длинная – 2 километра: впереди две дамы – мама и гадина, позади сестра, и в конце процессии – мы, парочка(!?). Не проходит и пяти минут, Георгий начинает: «Танечка! Я никогда в своей жизни не встречал таких девушек, как вы: красивую, талантливую. («С московской пропиской», – думаю я.) Можно задать вам один вопрос?» – «Да», – отвечаю томно, опуская глаза и шурша ресницами. «Не могли бы вы стать моей женой?» – пропевает он. Я медленно поворачиваю голову, откидываю косу назад, поднимаю глаза и брови и… превращаюсь в фурию. Ору: «Чтооо?? Что вы себе позволяете? Как вам не стыдно? Мы и дня с вами не знакомы, а вы, ради прописки, и не замечаете, куда опускаетесь и как вы смешны!!», и т. д., и т. п.

До станции оставалось ещё полчаса и вдруг он, униженный и пришибленный, шепчет: «Таня, простите меня, пожалуйста». Это было так неожиданно, что я чуть не пожалела его.

На станции простились как ни в чём не бывало, и директорская жена, уверенная, что «альянс» состоялся, долго махала платком из окна уходящего поезда…

Наша же свадьба с Додиком состоялась в нашей коммуналке, в одной-единственной комнате, куда набилось человек 50, почти все мамины знакомые – для наших друзей мест почти не оставалось. В последний момент зовём их – кто смог пришёл, а некоторые обиделись, что заранее не пригласили. Настроение у меня паршивое: сижу, пью водку. Додик весёлый, Мирон что-то кричит, а Лиза в коридоре целуется с Жислиным. В итоге, друзья напиваются до потери сознания, соседи в шоке, к трём часам ночи оргия заканчивается и обожравшиеся гости расходятся по домам, а мы – супружеская парочка – шатаясь направляемся к койке, которую нам великодушно предоставила соседка в своей комнате на первую брачную ночь.

Коммуналка – это здорово! Хотите узнать про неё? Коммуналка – форма жилья в Советском Союзе, возникшая в результате недостатка жилой площади, распространённая в 30-е годы и по сей день. Жить «коммуной» – это означало выжить в неподобающих условиях, унижающих человеческое достоинство, постоянно быть на виду, предоставляя возможность копаться в твоей жизни и при этом находить форму общения вежливую, благопристойную – не дай Бог никого не обидеть!

Наша коммуналка состояла из шести комнат, в каждой из которых жило по семье. Иногда это – шесть человек, как в нашем случае, иногда – только один, но все мы – соседи, все толпимся на одной кухне и стоим в очереди то в ванную, то в туалет.

В первой комнате проживала старая супружеская пара, случайно заброшенная в Москву из глухой провинции. Он – молчаливый сухой старичок, вечно с папиросой в руках и очень больной, редко выходил в коридор, а так всё сидел у себя на кровати, уставившись в одну точку. Она, сутулая, с пучком жидких волос на лбу, бегала по коридору, плевала по углам, приговаривая по поводу и без: «Эта, как её…» У неё было пять кошек и ей доставалось!

Потом шли мы, вшестером на 25-ти метрах. Посередине стоял стол, на котором ели, делали уроки, папа писал музыку; поодаль – рояль, снятый на прокат, под ним – два наших с сестрой раскладных кресла, у стены – тахта мамы с папой, за ширмой ещё две раскладушки: для бабушки и её сестры тёти Шуры. А по углам – весь наш скарб – книги, ноты, секреты, покрытые полотенцами. Здесь же, в одной комнате, мы втроём играли на рояле, распределяя поровну часы занятий. Как нас терпели соседи? Неизвестно…

В следующей комнате проживала «странная» семья. Мимо их двери ходили на цыпочках, прикладывая палец к губам. Там жила мама с сыном и его бабушкой. А где же папа? Это-то и было странным. Мы играли вместе с Игорем (так звали мальчика), он был нас старше лет на пять, а тогда ему было двенадцать. Он очень любил игру в доктора, которая, как ему казалось, позволяла притрагиваться к недозволенному, и мы смиренно повиновались – ведь он же врач! Спустя несколько лет его папа появился в квартире; измученный и бледный, он радовался свободе, которую ему великодушно подарило наше государство после скитаний и мытарств по лагерям.

Вскоре – он был физиком – не получив работы, он окончательно заболел и семья переехала в неизвестном направлении, и вместо них въехали другие люди – мать и дочь. Обе красивые, стильные женщины. Мать – художница с огромными задумчивыми голубыми глазами, ходила медленно, почти не разговаривала и всегда улыбалась. Мне казалось, что если бы её кто-нибудь оскорбил или ударил по лицу, она бы так же улыбалась. Дочь её работала научным сотрудником в Литературном институте, и звали её Нинель, что означало, если читать наоборот, – Ленин – в честь поклонения вождю. У неё где-то был муж, но ей хватало и любовников, часто мелькавших по несколько раз в день. Когда она работала? Мы же, любопытные и противные, часто стучались в её дверь, с просьбой одолжить карандаш или ещё что-нибудь, мешая романтике происходящего…

За следующей дверью жила одинокая интеллигентная дамочка, маленькая, с зачёсанными назад чёрными волосами, со сложенными на животе сухими ручками и вечно заплаканными глазами. В какой-то момент она стала таять на глазах и вдруг умерла, почти одновременно с первым старичком, – два гроба вынесли из квартиры.

Вместо неё въехала Настёнка. Ну, эта была хулиганка. Разговаривала громким приказным басом, курила всем в лицо и нагло вмешивалась в наши жизни. Выходила из своей комнаты не иначе, как в грязном, на распашку, халате, не прикрывающим такую же грязную ночную рубаху. Заходила к соседям без стука, делая замечания по любому поводу. Мы её побаивались и поэтому выбрали старостой. Её безграничной, и теперь уже официальной власти не было предела: она «нажимала» на слабые струны одного или другого члена нашей коммуны и издевалась над ним, как могла. Мы подозревали, что она в своё время работала надзирательницей женской тюрьмы, и расстрелять человека ей тоже было не чуждо. А однажды вдруг зазвонил телефон – это было незадолго до нашего отъезда из страны, но об этом ещё никто не знал; висел он в общем коридоре, недалеко от её комнаты. Мы подбежали почти одновременно с ней, но она первая схватила трубку, и вдруг мы слышим: «Вам кого? Герингасов? А их нету! Они уехали в Изрррррррраиль!» – выхаркнула она и посмотрела на нас победоносно. Мы опешили и ничего не сказав, повернули в свою комнату…

В последней каморке на шести квадратных метрах жил бывший балетный танцор, уже давно на пенсии, и звали его Володькой. Он никогда не был женат, и все шушукались по углам, что он любит мальчиков. По утрам он, толстый и лысый, выплывал лебедем из своей обители в уборную, а вечером охотно присоединялся к сплетням на общей кухне, рассказывая и сетуя только об одном, что он гений и какое Большой театр дерьмо…

На общей кухне готовили супы, развешивали бельё, пахнущее хозяйственным мылом, и умилялись тараканам, толпящимся на потолке: вдруг один или другой сталкивал дружка вниз – прямо в суп! Вытащив тёпленького за лапки, брали половник и разливали суп к ужину, по тарелкам…

Вот в таком паноптикуме прожила я – как и большинство русского человечества в те времена – почти 30 лет. А после свадьбы Додик поселился вместе с нами в той же комнате, и даже умудрялся заниматься… на общей кухне и подготовиться к конкурсу, аж на первую премию!..

…Всё было бы замечательно, если бы не поднимающаяся вражда и отчуждение от меня родни. Живя в одном доме, волей не волей слышишь оборонённое порой слово, догадываешься, что сестра с семьёй приехала в гости, но все ходят тихо, разговаривают шёпотом. Мне всё это было неприятно и я только спрашивала: «Почему? Я же такая хорошая, стараюсь и делаю для родителей всё возможное; это же, вроде бы, и сестре помощь!» Она уже давно выбросила их из своей жизни и всегда заявляла: «Я с «ними» своё отсидела! Не собираюсь о «них» заботиться, а платить – и подавно!»

Что заставляло приезжать её к родителям? Ведь их отношения были не скажешь, что замечательные. Позже, когда мне попались на глаза мамины дневники, многое стало ясно, но об этом не хочется писать. Ладно – Бог рассудит…

Несмотря на неприятности и неловкости мы решили создать родителям благопристойную жизнь. Подарили папе пианино – он много играл. Додик попросил его сделать оркестровку «Времён года» Чайковского для камерного оркестра, а также организовал концерт, который состоялся в Гамбурге: Додик дирижировал, а Саша декламировал короткие оригинальные строфы перед каждой пьесой. Папа был в зале и после исполнения его попросили на сцену. Успех был огромный, папа раскланивался направо и налево, прижимая руку к сердцу. А поздно вечером я зашла к родителям, чтобы опять поздравить папу, и слышу, как он по телефону в разговоре с сестрой умалил и Додика, и Сашу, и свой успех. Жаль…

Сложилась странная и сложная ситуация: внешне – вежливая, полная снисхождения, а с другой стороны – лицемерная и фальшивая. Мы все играли какую-то игру, всем, очевидно, было нелегко. Как бы то ни было, жизнь продолжалась и мы старались не испортить её окончательно. Во всём этом останется много недоразумений и недоговоренностей…

…Мы стали часто брать родителей с собой. Они побывали на наших концертах, например в Гёттингене, где мы сыграли всего Бетховена в одном концерте (имеется ввиду – все произведения Бетховена, написанные для фортепиано и виолончели). Папа после концерта почти взбежал в артистическую и расцеловал меня со слезами на глазах…

Однажды вместе поехали в Данию. Додик играл концерт с копенгагенским оркестром и родители были свидетелями того, как перед началом в ложу вошла королева, публика встала, оркестр заиграл гимн, родители были потрясены. А на следующий день наши датские друзья повезли нас по гамлетовским местам и к вечеру, усталые и довольные, мы покинули Копенгаген.

Времена изменились и родня из России часто приезжала к нам в гости, а мама стала бывать в Москве. Как-то она вместе с нами поехала на концерты – Додик исполнял Щедрина и мама в Большом зале консерватории подошла к Майе Плисецкой, и та узнала её. Маминому счастью не было конца.

…Вспомнила одну маленькую историю, связанную с Майей Плисецкой. Как-то Родион Щедрин и Майя пригласили нас в своё поместье под Вильнюсом, в Литве. После обеда и приятного общения Майя вдруг говорит, что пришло время покормить лебедя, который прилетает каждый день в одно и тоже время, но сегодня из-за дождя она решила пропустить трапезу. Но мы всё-таки подошли к широкой стеклянной двери и увидели, как огромный лебедь прилетел откуда-то сбоку и плавно приземлился на озере, расположенном прямо перед их домом. Оправив клювом пёрышки на крыльях, он медленно и грациозно поплыл на своём отражении в сторону дома. Мы наблюдали картину невероятной красоты: один лебедь плыл навстречу другому – Майе, которая, вытянувшись и протягивая к нему свои «лебединые» руки, уже почти устремилась к нему. А он, медленно и элегантно развернувшись, обратил свой взор на Майю, которая сегодня не выйдет к нему. И, подождав немножко и нисколько не обидевшись, он взлетел, исчезая в облаках…

…А однажды мы с подругой и с родителями на машине поехали в Париж. Папа бывал там раза четыре по три месяца, хорошо знал его и мне очень хотелось устроить для него почти ностальгическую поездку. Мы остановились в гостинице в самом центре, напротив Нотр-Дам. Устроившись, мы посадили родителей в стеклянный кораблик, курсировавший по Сене, в котором они провели весь день, наслаждаясь Парижем. А я с подружкой побежала в музей Родена. Вечером мы подхватили их, обалдевших от красот и ринулись в один из вкуснейших ресторанов. В следующие дни мы проехались по Монмартру и по Сен-Жермен.

На обратном пути остановились переночевать в мотеле, а на следующее утро моя подруга взяла у папы «интервью», в котором он на прекрасном немецком рассказал о парижских впечатлениях. Я была поражена, насколько хорош его язык, – ведь он никогда и ни с кем не разговаривал. Мама же так и не научилась немецкому – не хотела – и всегда говорила: «Здесь все должны говорить на моём языке! Я хожу по этой земле, как победитель!»

…Жизнь в доме текла иногда с нами, иногда без нас. Приезжая из очередной поездки я устраивала обеды или ужины: накрывала красиво на стол – очень любила играться в посуду – видимо, в детстве не доиграла. Папа очень любил ходить к нам в гости. Живя в одном доме, всегда при галстуке и надушенный, он говорил: «Извините за опоздание, опять пришлось долго ждать такси».

Иногда забегал Саша, но на еду, как правило, не оставался, говорил: «Я хочу пообщаться с вами, а приготовить я могу себе и сам. А также и для вас». И действительно, он был невероятно самостоятелен в организации своей жизни, не говоря уже о том, что готовил все кухни мира. Мы говорили всегда: «Саша – наш «папа». Он «ведёт» нас, а мы с трудом за ним поспеваем…»

…На 89-м году жизни умирает папа, в нашем доме. Последние два года он практически провёл в кровати. Но иногда садился в стул на колёсах и подъезжал к пианино. Играл он почти одно и то же, например, ту чудесную песню «Где же вы теперь, друзья-однополчане?», как бы ища их и не веря, что уже никого нет в живых.

За два месяца до кончины он в последний раз подъехал к инструменту. Это было в три часа ночи, мы уже спали, и вдруг слышим страшные звуки Траурного марша Шопена, а затем – «Смерть Изольды». Было ощущение, что он хоронит сам себя. Он прощался с жизнью, а мы – с ним. За три дня до кончины я зашла в его комнату, положила руку ему на лоб и прошептала в ухо: «Папа, это я». Он видимо узнал мой голос и почти вскричал: «Танюш!» Он редко называл меня так. Я: «Как ты поживаешь? Где ты сейчас?», папа: «Очень хорошо поживаю, я – в Одессе». Я поцеловала его в лоб и вышла. Вскоре пришла мама и сказала, что жизненных признаков больше нет, и через сутки всё закончилось, пришёл наш друг доктор и закрыл ему глаза…

Мама в течение последних месяцев жизни папы «умирала» вместе с ним. Вид у неё был потерянный, глаза широко и нервно раскрыты, волосы взлохмачены.

Я проводила с ней много времени, увозила в город, брала к нам, дарила что-то красивое, чтобы только отвлечь её. Сразу после похорон мы все вместе уехали в Италию. Воздух, красота и атмосфера этой волшебной страны подействовали на неё исцеляюще.

Мама – человек сильный. Но ситуация резко изменилась – теперь она одна. Мы часто уезжаем. Она быстро приспособилась к обстоятельствам: стала опять встречаться с друзьями, приобретенными в общине ещё при жизни папы, посещать концерты и собрания, ходить в гости и приглашать к себе.

Наш дом тоже был открыт для всех. Многие посетили его. Среди них и Шнитке, и Губайдулина, и Пендерецкий, и Ростропович.

Как-то, после концерта в Гамбурге, на следующий день перед отлётом, пришёл Ростропович. Посидели на кухне – наше любимое место – попили чаю и пошли осматривать дом. Слава был в восторге и вдруг говорит: «Ста’ик, а кто научил тебя играть на виолончели?» Потом пошли в кабинет Додика, где находился только что построенный для него баритон – копия оригинального инструмента времён Гайдна. На нём натянуто восемнадцать струн: шесть впереди, настроенных, как виола да гамба, двенадцать сзади, чтобы «щипать». Гайдн написал для баритона 200 произведений, часть из которых играл сам граф Эстергази. Додик же специально заказал построить для себя этот инструмент, чтобы познакомиться с гениальной музыкой, играя её в оригинале. Славе так захотелось попробовать баритон, что он попросил Додика немножко поучить его. И через полчаса так заиграл, как будто всю жизнь занимался на нём. Оказался очень и очень способным учеником!..

…Хочу помянуть Славу. К нему Додик пришёл в 17 лет. Сыграв блестяще на поступлении, он столкнулся на лестнице с Ростроповичем, который вдруг говорит: «Ста’ик, с тобой случилось большое несчастье – я должен взять тебя в мой класс!» С этого момента судьба Додика, а позже и моя связаны с ним на всю жизнь. Ростропович любил его и это чувствовалось не только в занятиях. Однажды Додик уезжал на каникулы и перед отъездом зашёл в класс попрощаться. Ростропович послал своего ассистента в магазин, и тот вернулся с пакетом. Слава протягивает его Додику и говорит: «Ста’ик, откроешь в поезде». Додик так и сделал: открыл, а там – четвертушечка водки, хлебушек, колбаска, сырок…

Когда Ростропович был невыездным, он навещал семьи своих учеников, а также с большим удовольствием приходил и к нам. Бывало говорил: «Ста’ик, сегодня после уроков идём к вам обедать». Срочно звоним маме, она на работе. Мгновенно прилетает домой, через час стол накрыт, ломится от яств: такой мама была всегда – хлебосольной и гостеприимной. Ростропович не впервые восхищался её способностями: однажды он устроил среди мам учеников «конкурс» на лучшую фаршированную рыбу – и мама победила!

Иногда он оставался до ночи, садился за рояль и посвящал нас в тайны и глубины музыки Рихарда Штрауса, которая в то время была абсолютным новшеством. Потом часами увлекательно рассказывал истории из своей жизни и не совсем «удобные» анекдоты, и делал это весело и шармантно.

В 1997 году Слава позвал нас на своё 70-летие в Париж, которое состоялось во дворце у президента Ширака. Сначала – концерт, а потом ужин в приёмном зале. Слава сидит за столом с принцами и королями, мы же – поодаль вместе с его сестрой, её мужем, а также с двумя старшими внуками, как члены семьи…

Прошло ещё десять лет и мы опять приглашены на юбилей Славы в Кремль. Он очень болен, но мечта его сбылась – он дожил до восьмидесяти! А за два года до этого, когда он и все его окружение еще не знали о его болезни, он даёт в Вене свой последний концерт, где играет программу, требующую огромной силы и выносливости: одно новое, ему посвящённое произведение Пендерецкого и – концерт Дворжака. Играл он превосходно, мастерство не подвело его. После концерта он пригласил нас «кутить». Посадил рядом с собой, а напротив сидели Озава, Венгеров и ещё кто-то. Слава взял мою руку и почти не выпускал в течении всего вечера. Не умолкая рассказывал о старой московской жизни – его всегда тянуло туда, там он и окончил её. Вспомнил также одну историю, отчасти связанную с моей мамой. «Как там моя Нинушка?» – спрашивал и спрашивал он…

А история эта такова: в то время, когда Ростропович приютил у себя на даче Солженицына, он (Ростро) становится в глазах правительства «нежелательной персоной» и решает написать открытое письмо – протест в четыре ведущие газеты. Ему нужна пишущая машинка (компьютера тогда не было) и некто, кто напечатает письмо. Таким образом он «выходит» на мою маму (наверное, чувствовал её безграничную ему преданность). Мама по натуре человек боязливый, ни в какие политические дела и в дрязги на работе не встревает. А тут Ростропович просит её раздобыть ключ от директорского кабинета, где стоит пишущая машинка. Мама находит где-то ключ, ночью проникает со Славой в кабинет директора, печатает под его диктовку письмо, и к утру, как ни в чём ни бывало, они расходятся по домам. Слава всегда вспоминал об этом героическом мамином поступке.

А я вспоминаю и буду помнить всегда тот момент, когда он, после нашего концерта в Кронберге, обнимает и целует нас и страстно повторяет: «Вы – моя семья! Вы – моя семья!..»

В 2000 году Додика приглашают преподавать в Берлинскую высшую школу музыки и он, не задумываясь, соглашается. Весь класс переезжает вместе с ним.

Купив в Берлине квартиру, мы продолжаем также жить и в Гамбурге. После 20-ти лет работы в Любеке мы как будто вырвались на свет и воздух, закружились в вихре изменений и подъёма нового Берлина. Мы бегаем по концертам, в кино, часто, возвращаясь пешком из школы, заходим по пути в театр «Берлинский ансамбль» (театр Брехта), славившийся своими постановками и актёрами. Я – дитя большого города, и жить в Берлине для меня – счастье!

В свободное время едем в Гамбург. Там мама. Она одна, но не сдаётся: по-прежнему уходит гулять на 5–6 часов в день, продолжает встречаться с друзьями. Когда я приезжаю, мы идём куда-нибудь вместе или в кафе – она это очень любит. А также всегда берём её с собой в нашу Италию, ей там хорошо.

…Однажды звонит Саша и говорит: «А я женюсь!» – «На ком?» – «На девушке – актрисе из моего мюзикла!» Мы вспомнили, что в прошлом году он пригласил нас на театральный фестиваль в какой-то небольшой город, где ставили его сказку «Али-Баба». Четвёртого разбойника играла девушка – очень забавно и смешно. В перерыве мы увидели её с Сашей. Они разговаривают, а Додик шепчет мне: «Какая милая девушка! Вот бы нам её!»

Кати, так звали девушку, переехала из Баварии, где до этого жила с семьёй, к Саше в Гамбург, и в 2004 году они поженились. Я, узнав об этом, помчалась в Венецию, но об этом я уже написала раньше.

Женились они в старинной гамбургской вилле, расположенной на территории векового парка прямо на берегу Эльбы. В тот момент, когда они поцеловались, за окном, на зелёном лугу пробегали два оленя – может быть, они тоже только что поженились?..

После бракосочетания состоялся обед, на котором присутствовало 25 человек – тесный семейный круг и несколько друзей. Мы познакомились с милыми родителями Кати и с её сестрой-близнецом на одно лицо! Позже, когда они оставляли своих детей на одну или другую «маму», дети не замечали разницы.

На следующий день праздник был перенесён в современную картинную галерею, куда пришло более 100 человек. Мама и Хенни сидели вместе – мама всегда немножко ревновала её к нам.

Ужин, танцы, веселье в полном разгаре! Мы даже сыграли для них «Песню любви» Брамса. Потом внесли огромный свадебный торт в виде сундука с сокровищами; моё девичье имя – Шац (Schatz), что по-русски означает «сокровище». И вдруг Кати становится к микрофону и со свойственным ей шармом говорит о том, что счастлива, что принадлежит теперь семье «сокровищ».

Поселились они в той же, подаренной нами Саше, квартире. Виделись мы, к сожалению, редко из-за их и нашей занятости и из-за нашего почти окончательного переезда в Берлин…

…А ещё через два года ночью звонок: «Мама, Додик! Вы стали бабушкой и дедушкой! Родилась девочка, здоровенькая, хорошенькая и зовут её Полли-Жозефина (Polly-Josephine)! Кати чувствует себя хорошо и уже дома». На следующий день поехали в Гамбург, посмотреть на это чудо. Такого маленького существа мы ещё никогда не видели – ей шёл второй день! А когда через два года родилась Леа-Матильда (Lea-Matilda), мы увидели её через четыре часа после рождения и Саша почти заставил нас взять её на руки.

…Вспоминаю и маленького Сашеньку. Появившись на свет, он сразу же стал поражать и заражать всех нас своей лучезарной энергией. Красивенький, со светлыми локонами, он был похож на девочку, и позже обижался на тех, кто его так называл. С раннего детства, ему ещё не было и года, слушал множество различной музыки – и детские передачи и классические записи. Сидя на горшке распевал Фигаро и даже некоторые увертюры Россини. Ростропович заглядывал к нам, шёл к его кроватке – у него не было сына и он нам немножко завидовал – смотрел на него и говорил умилённо: «Какой гладенький, сладенький, а какая лапа! Это же прирождённый виолончелист! Я уже знаю, кто победит на конкурсе Чайковского в 1990 году!» Но жизнь нас всех повела другими путями. Саша стал успешным, сначала актёром, потом композитором, «текстером» и продюсером в области «поп»… В 2011 году Саше исполняется 40 лет и он принимает решение переехать в Америку. Там ему лучше, он – автор музыки кино, пишет для знаменитых групп, обладатель 24-х золотых и платиновых пластинок (СD).

За полгода до выезда в США они всей семьёй перебираются в наш дом в ожидании визы, а свою квартиру начинают сдавать.

Мы в Берлине, а они – там, в Гамбурге. Каждый вечер девочки-«масечки» навещают маму, поют, танцуют для неё и желают по-русски: «Спокойной ночи!» Она радуется. Дети улетают, там начинают новую жизнь, обосновываются и приглашают нас на Рождество. Нам у них очень нравится, особенно наблюдать за тем, как растут и взрослеют девочки. Они чудесные, говорят на двух языках, ходят в школу и садик, поют, рассказывают истории, почти всегда в хорошем настроении и замечательно воспитаны.

Вскоре после отъезда детей мама становится всё слабее, на улицу не выходит уже давно. Она старенькая, не помнит ничего и никого. Я приезжаю к ней довольно часто. Большую помощь оказывают милые женщины, ухаживающие за ней день и ночь.

Она угасает, и на 90-м году жизни (три месяца до своего дня рождения) умирает в больнице, где пробыла последние два дня. За пять часов до смерти мы с ней ещё разговаривали. Я спрашиваю: «Мама, как ты поживаешь?», она отвечает: «Прекрасно! Хожу гулять, в театры, на концерты». Я: «Вот счастливая! Как я тебе завидую!», и положила руку ей на лоб – это было прощание…

…И вот мы опять в пути, в самолёте, летим в Лос-Анджелес к детям. Путь долгий; Додик спит, а я смотрю в окошко и мечтаю, как уже совсем скоро мы увидим наших сладеньких куколок, будем обниматься, целоваться, потом я вдруг скажу им: «Подождите минутку! Я только возьму из чемодана ещё немножко поцелуйчиков!» Они будут хохотать, и, взявшись за руки, мы побежим куда-то, подпрыгивая и пританцовывая…

Волны музыки разливаются,

В быстром танце мы весело кружимся;

Что задумано – то сбывается;

Свет и счастье нас ждут впереди…

(Из радиоспектакля «Золотой ключик, или Приключения Буратино», 1949)

Берлин, 2013

Сашенька. 1975

Александр Герингас. 1994

Давид Герингас и Татьяна Шац. Малый зал Московской консерватории, 1972. Фото А. Геринаса

1978

Италия, 1987

С Мстиславом Ростроповичем. Кронберг, Германия, 1997

Давид, Александр и Катарина Герингас. Лос-Анджелес, 2014

Леа-Матильда и Полли-Жозефина. 2014

Content

Татьяна Герингас
B пути
Импрессии

О себе