Маръа Малми

На моем зеленом лице все написано

© Маръа Малми, текст, 2023

© Ира Ефимова, оформление обложки, 2023

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2023

* * *

Этого никогда не происходило в действительности. А могло и произойти.

Почему Елена орет на меня? У нее несчастное лицо. Она трясет руками, тянет их ко мне. Почему она так орет? «Это как лиса! Она ведь тоже была живая! Вспомни лису! Лиса должна была жить!»

Кто живая? О чем это?!

Кажется, я что-то забыл. Кажется, я чего-то не знаю о себе. Что я тут делаю? В руках у меня та красная зажигалка из отеля «Макао». Я щелкаю зажигалкой. Елена орет еще отчаяннее.

В моих руках тряпка с красными маками. От нее несет растворителем. Она вспыхивает. Вспыхивают мои руки. Елена изо всех сил толкает меня в реку, я падаю.

Здесь неглубоко, но я все равно боюсь этой реки. Я встаю на ноги, мне тут примерно по пояс. Я пытаюсь объяснить Елене, что боюсь этой реки. Но она не слушает. Она топит меня, топит мои руки, пока они капитально не пропитываются рекой.

Тогда она достает меня, выводит на берег. Она говорит «дыши, дыши». Она обматывает мои руки мокрой тишоткой. Просто стягивает ее с меня не до конца и накручивает на руки. Я волокусь за ней как в наручниках. Это правильно. «Я здесь удержан отчаяньем, воспоминаньем страшным, сознаньем беззаконья моего»[1]. Я преступник. Я чуть не убил мать.

* * *

Труханули уже? Да ладно. Вообще-то она мне не мать. Если быть честным. И чтобы вам не так страшно было. А то я тут с такими заявочками.

Моя-то мама утонула. Которая настоящая. Которая из плоти и крови. Которая привезла меня сюда и бросила на берегу.

Она утонула. Мне было девять. А эта речная гадина просто пришла в нашу семью и заняла ее место.

Когда она пришла, мне было уже тринадцать, и я был один дома. «Один дома»* – как вам такое начало? Ах-ха-ха, нет, со мной ничего киношного произойти не могло. Я часто оставался один – у нас это было в порядке вещей.

Отец считал, что я уже взрослый и со мной ничего не случится, если предоставить меня самому себе. Это как игра: я виду не подавал, что понимаю, что отец закаляет мою волю. Ну а отец виду не подавал, что видит, что я это понимаю.

Волю! У нас говорят – «си́су»[2]. И Ру́пла ржет и советует «сжать сису в кулак». Наша фирменная шутка для посвященных. Не все говорят одинаково хорошо на русском и финском. Но кто говорит – ржет с нами.

Иногда так легче – поржать. Не говорить о чем-то главном. В свое время я немного напугал отца. Своим поведением. Но все давно позади, прошло уже четыре года.

Правда, до сих пор все носятся со мной, как с ранней малиной: не знают, с какого боку целовать, чтоб не примялась. Еще бы, «такая трагедия в семье». Никто не удивляется моим закидонам. Все сохраняют покерфейс, если мне приходит фантазия психануть. А психануть иногда жизненно необходимо. И если у тебя «такая трагедия в семье», надо же извлекать из этого хоть какие-то бонусы.

Правда, Рупла сразу меня раскусил. Его не проведешь. Он понял, что иногда я пользуюсь своим положением сиротки самым бессовестным образом. «Включаем депрессняк», – шепчет он и корчит сочувственную физию, укладывая мне руку на плечо. Нас тут же оставляют в покое. Забили на проект? Что ж, вопросы отпадают.

Что поделать – мы мерзавцы. Я люблю Руплу. Он все понимает.

Совсем иное дело, когда на меня и впрямь накатывает. Особенно если смотришь на воду. Отец старался перебороть это во мне. Сису, качаем сису! Он брал меня с собой в мёкки[3], где сам так любил рыбачить. Катал на лодке. Звал с собой плавать на мелководье. Пытался показать, что вода не опасна. Что она может стать другом.

Но после всей этой кутерьмы с поисками ее тела, с дурацким сном, когда мне раз за разом приходилось искать ее в реке, я больше воду не любил. Даже мылся редко. И плавать совсем перестал, тем более в нашей реке, где мы раньше взахлеб бултыхались с Руплой, взахлеб – в буквальном смысле.

Теперь я двигался в воде медленно и тяжело как марсоход. И все вокруг становилось медленным, как в том сне. Когда солнце отражается в каждой волне, а тебе надо смотреть сквозь эти слепящие блики. А на дне ты ничего не можешь разглядеть, кроме длинных водорослей, растущих на круглых, как головы, камнях. И эти волосатые камни покачиваются в такт солнечным бликам, и все вокруг тебя начинает плыть, а ты – наоборот. Ты с каждым шагом становишься все тяжелее и медленнее. Но должен идти вглубь, должен пристально вглядываться в эти водоросли, и в каждом камне тебе чудится ее голова. Но ты каждый раз ошибаешься. Это не она, это не она, это опять не она.

А она где-то прячется от тебя на дне, прозрачная и бесформенная, как ваза Аалто[4].

* * *

Так что эта история началась в тот миг, когда я понял: убить тварь предстоит мне. До этого была не история, а просто моя жизнь.

Когда я впервые подумал эту мысль вот этими самыми словами, мне даже стало как-то легче. Будто бы приговор освободил меня. Освободил от бесконечных сомнений.

Сомнения же наглухо забивали мое нутро. Как цемент вдыхаешь, и он там схватывается с мокрóтой, стынет и не дает дышать. Приходилось то и дело браться за пшик[5].

Я стал крутить это в голове. Искал оправданий. Типа я вынужден. «Я избран, чтоб его остановить». Ну раз меня никто не слушает. Раз только я знаю правду. И вот еще, вообще красава: должен найтись герой, который возьмет это на себя. И самое любимое, ага: кто-то же должен пожертвовать собой. Типа в реальности, где существует Доктор Манхэттен, должен быть и Озимэндиас[6]. А моя реальность тогда была похлеще докторовой.

Когда-то Рупла учил меня произносить «но ни́ин» на все лады. Он взял это у Исмо из «Камеди». Есть тут такой клоун. Клянусь, Рупла делает это в стопицот раз смешнее. Он мечтает стать стендапером, и, я уверен, у него получится.

«Но ниин» – это типа «well, well, well» или как у нас «ну штош». Только ёмче. Здесь в этом «но ниин» бездна смыслов.

– Пора за дело.

– Все пропало!

– Вы тут чё?

– Мы, по ходу, облажались…

– Итак, к бою!

Все эти фразы. И еще сотня. Они переводятся именно так – «но ниин».

Мы с Руплой терли это «но ниин» до дыр. Мы затирали смысл. У нас прямо языки устали это повторять. И щеки устали смеяться. И челюсти уже не разевались прямо. А мы все повторяли.

Так и я стал повторять на все лады. Эту тварь мне придется убить. Эту тварь придется мне убить. Эту тварь придется убить мне.

И всё. Мне было уже не страшно. Смысл затерся. И щеки не болят. Ничего не болит. «Но ниин»! Решение принято. Осталось взять и сделать.

* * *

От мамы у меня остался Пушкин и тряпка с маками, которую она на голову накручивала. Любую тряпку она умудрялась пристроить на себя таким образом, что хотелось немедленно к ней потянуться. Потрогать. Понюхать. Тряпку я прятал под подушкой. А Пушкина оставлял на столе.

Это старая книжка, обложка блестящая, как будто затянута букетной пленкой. На обложке зеленоватая женщина[7] со свечой в руке. Она стоит так, как будто чего-то боится. Или что-то ищет, оглядывается в темноте.

Я прочел книжку от первого до последнего слова, там не было и в помине женщины со свечой. Я прочел книжку, когда мама уже утонула. Я смотрел на зеленоватую женщину, и мне было важно разобраться, кто она, почему со свечой, почему на обложке, если ее на самом деле нет.

Но где-то там внутри была эта женщина со свечой. Она бродила по дому, она давала мне свет. «Раз она нарисована на обложке, значит, она есть», – думал я. И продолжал ее искать. Возможно, там внутри вообще много того, что с первого взгляда не увидишь. Возможно, там внутри ответы на все вопросы. И я читал книжку снова и снова.

Мне все казалось, что это такой загадочный механизм. Разгадаю его – и все узнаю. Про всю свою семью, про маму, про всех. Но чем дольше я читал, тем больше становилось загадок. То казалось, что это про меня. А потом – что это не про меня. И тогда охватывало отчаяние. Как будто Пушкин расставил капканы, и если я пройду, то мне откроется тайное знание. И я усиленно искал в книжке, искал сам не знаю что.

Не скажу, что я мало читаю. Постоянно в библиотеке беру. И приключения, и энциклопедии. На финском в основном. Но и на английском немного. А на русском читаю почему-то только эту.

Вот вам смешно, а Пушкин – мегамозг. Я отвечаю. Человек триста лет[8] назад жил, а пишет так, что сегодня пробирает. Вроде простые слова, понятные. Но как-то он хитро их выкручивает, что они как заклинания звучат. Все нездешнее какое-то. Кажется, вот еще немного прочитаешь, и какая-то тайна тебе откроется. Ощущение, что отрываешься от земли. Ног не чуешь. Космос!

А его не ценят. Обидно же. Вообще никто не читает его у нас. У кого ни спрошу. Вот чё людям надо?! Всюду у них Шекспир. Один Шекспир. Как будто других авторов нет. Кто в топ поднялся – тут же подавай им Шекспира. Вон Камбербэтч Шерлока изобразил – и туда же. Давай скорей гамлетов играть. А ты побудь оригинальным, возьми сыграй Пушкина. Чем плох? Это тот же Шекспир, я вам скажу. Только новый. Потому что его никто не знает.

Возьми Моцарта сыграй! Или Председателя[9]. Слабо? Я его миру открою еще, вот увидите. А что? Это вам не «йап-цок-цок, тыры-дыц-тан-тулла». Вот, кстати, хороший пример. Всего-то народная финская песня, а «Лóйтума» ее спели – и она везде. Если у тебя есть гаджет, хоть самый отстойный, в нем будет «Полька Евы». А может, я Пушкина так спою, что вы про «польку» забудете.

А то один Шекспир везде. Вы его пробовали хоть читать? Там же ни слова не разобрать, если без перевода. А Пушкин – как вчера написано. Только, конечно, у него нет этих наших нехороших слов. Которыми разговариваем мы с Руплой. Хотя… вдруг Пушкин побольше нашего таких слов знал? Он же писатель все-таки. Может, он сам их придумывал, а мы не в курсе. Как думаете, стремно культурному человеку вроде Пушкина такое знать? Теперь не проверишь. В тикток свою гениальную лабуду тогда не стримили.

* * *

Книжка у мамы была всего одна. А вещей – целый шкаф. Но я никогда не лез в него, чтобы поискать что-то ценное для себя – ни при ее жизни, ни после ее исчезновения.

В детстве мне нравилось смотреть, как она распахивает створки, заглядывает внутрь, подкручивается на цыпочках от нетерпения. Выуживает подходящее, поднимает волны цветочных запахов. Прикладывает к себе.

Пока она копалась в шкафу, меня не покидало ощущение, что она шушукается с кем-то, кто сидит внутри и советует ей, как жить. Это был волшебный, не мой мир. Там совершенно точно не мог оказаться закатившийся грузовик или плюшевый кот с длинными унылыми усами, которого я раньше любил класть с собой в кровать. Там совершенно точно не было места и мне.

– Поиграй со мной, – иногда просил я, надеясь, что сегодня чудо произойдет.

Но она только смеялась и теребила меня, подсовывала конструкторы и динозавров.

– Как же я поиграю с тобой, Симочка? Поиграй сам. Я ведь не умею. Я же взрослая.

И она устраивалась неподалеку, перебирала быстрыми пальцами в телефоне, листала, клацала. Взрослых всегда оправдывает то, что они взрослые.

Я просто так ее просил. Мне давно не нужен был помощник в играх, я был вполне самостоятельным. Как здесь говорят, быстро адаптировался. Чего, кстати, нельзя было сказать о ней самой.

Переехав сюда, мы поначалу все разглядывали. Просто ходили и разглядывали чужую жизнь, открыв рты. Отец нас всюду возил, когда был не на работе. Показывал страну, как будто создал ее своими руками. Все объяснял. Только мы не понимали ничего. Он переходил на английский для мамы. А со мной придумал руками показывать. Мы с ним сразу наладили общение. Он показывает и произносит. Показывает и произносит. А я повторял. Это ведь несложно.

А мама не повторяла. Ей это казалось детской игрой и бесило. Ведь она была взрослая, которая не умеет играть в детские игры. Мама быстро с нами заскучала. Я не видел, но знал, что она плачет в комнате.

С отцом они разговаривали или на английском, или тыкая пальцами в планшет. Мне тоже почти сразу купили планшет. И туда отец закачал игру, в которой были картинки и слова со звуком. Ничего сложного!

Когда я пошел в Э́скари[10], то уже вполне сносно мог объяснить, чего хочу. А хотел я – все! Мне тут все нравилось. Перед этим я ходил в детский сад. Мне оставался всего год, в шесть уже в Эскари зачисляют. Мама спорила с отцом, говорила, что ей все равно делать нечего и я могу не ходить в сад. Но отец настоял. Мне это очень с финским помогло, кстати. А то сидел бы в школе ни бe ни мe.

Я смеялся, что мы с ней вместе ходим учиться. Я в школу, а она – на курсы. Но потом я понял, что она на это обижается. На то, что мы вровень. А она ведь старше. Наверное, ей было это неприятно. Поэтому я больше не смеялся. И отцу показал, что не надо смеяться. Хотя он над этим и не смеялся. Просто она не понимала разницы. Он смеялся, потому что был счастлив, когда смотрел на нее.

Мама из-за этих курсов стала занятой и сердитой. Забиралась на кровать, обложившись красивыми цветными тетрадями, грызла карандаш. Когда у нее не получалось, она бросала тетради и книги на пол. Отец осторожно прижимал к своей широкой груди ее голову, укачивал, ласково говорил с ней.

– Я люблю тебя любую, – говорил он.

– Все получится, – говорил он.

– Потихонечку, – говорил он.

Уже тогда я понимал, что он ей говорит. А вот она не понимала.

* * *

Хорошо, что вскоре у меня появился Рупла. Он старше меня всего на полгода. Но цифры тут не имеют значения. Просто он – старше. И он никогда не даст мне об этом забыть. Может, потому что у него есть взрослые брат и сестра и он им подражает изо всех сил. Или потому, что он родился в Финляндии, а я только приехал.

Мы с ним познакомились на нашей улице. И дружим с той поры. Даже решили не заводить себе жен, чтобы они дружить не мешали. Рупла сказал, что вместо жены заведет чау-чау с синим языком и ему хватит счастья на всю жизнь. Но это мы решили, когда были совсем одуваны.

Как мне повезло, что он оказался в нашем районе! Даже не знаю, что бы я без него делал. Я люблю Руплу.

Мы тогда с мамой шли из сада домой, и я допытывался, есть ли дома мороженое. И тут нас обгоняет крутой пацан на самокате. Рассекает – волосы по ветру. А у него кудри всегда были будь здоров. И так он, и эдак оглядывается на меня, и чуть ли не язык показывает. Ну и я ему показал. Не навернись типа. С мамой за руку когда вышагиваешь – чего ж язык не показать? Он укатил.

Подходим к дому, гляжу – стоит у наших ворот, в носу ковыряет. И говорит на чистом русском:

– Вы тут живете?

И глаза такие недобрые мне скроил, что сразу ясно, сейчас я огребу за свой язык.

Мама обрадовалась как ненормальная.

– Сима! Ты посмотри, какой тут друг тебе нашелся. Ну-ка, подружись с мальчиком. Поиграйте во что-нибудь.

И бац – оставляет меня за воротами, и сама домой, вся счастливая. Как будто это в нашем Соломенном происходит, где все друг друга знают. А не в неизвестной местности чужой страны. Ну Ёга-баба. Стою такой, в ожидании пенделей. Пацан ты-дыч меня локтем в бок:

– Ты тут чё?

Только с другим словом – нехорошим. В нашем Соломенном мы выучили все нехорошие слова. Только нам их произносить не разрешали. А этот вдруг раз – и произнес. Причем, он всего одним словом спросил сразу обо всем: и о причинах моего появления в этом районе, и о том, надолго ли я предполагаю здесь задержаться, и о правомочности демонстрации моего языка.

Я был в восторге. До той поры я ни разу не слышал, чтобы одно слово вмещало столь множественный смысл. Восхитительная краткая непристойность. А пацан ждал ответа. Мне предстояло многое ему рассказать, если он, конечно, хотел, чтобы я точно ответил на все поставленные вопросы. И я ответил:

– А тебе-то чё?

С тем самым нехорошим словом.

– Ты не так говоришь! Дай я тебя научу, – сказал он.

И мы подружились.

* * *

Спустя время я узнал, что тут вся местная школота любой разговор начинает с нехорошего слова. Потом это куда-то девается, когда они становятся людьми. Наверное, когда все можно, уже не так интересно ругаться. Но здесь нехорошие слова – нашим не чета. Это как если с изюма в шоколаде смыть шоколад: смысл вроде тот же, а вкуса никакого.

То ли дело обороты, которым меня подучил Рупла. Вообще, все самое крутое, что есть у меня в голове, – это от него. И немного от Пушкина. Но именно Рупла научил меня настоящему русскому языку. Он каждое лето ездит к родичам в Россию и привозит оттуда самый смак. Слова. И селедку пряного посола.

Он объяснил мне «полюбас» и «ништяк». Про то, что «ни финты» и «не финти» – это разные вещи. И «порожняк» с «паровозом» не одно и то же. Вот кто бы мне тут это объяснил? Тут меня учат, как правильно писать «собаку» и «корову».

А язык ведь у нас – широких возможностей. Как шестиполосное движение. Вот куда мне эта «корова», когда есть «ничоси». Рупла объяснил, что значит «шухер» и «достача». Он объяснил «забей», «зависон», «туса» и «втыкатели». Он говорит «заводи шарманку», когда я жму enter на клаве.

Не знаю, что бы я делал без Руплы. Как бы я без него узнал, что у нас такой широкий язык? Как бы я узнал про «завали хлебало» или «дать в щи»? Эти «щи» особенно меня порадовали. Ведь они породнили наши языки! В финском же «касвот»[11] – моникко. В смысле существительное множественного числа. Мне это поначалу странно было. Неудобно как-то. Но я как про «щи» услыхал, сразу свыкся с нашим «касвот». Когда говорю Рупле за столом: «Чё сёдня у тебя такие кислые щи?» – прямо свечусь от счастья. Это называется каламбур. Я такое обожаю.

Кто любит селедку пряного посола, тот меня поймет. То самое место, у ребер, где горчит, откуда только что вынуты кишки с жирком, с гнильцой этой вот вкусняцкой. Зубами кости закусишь и тянешь слюни в себя, чтобы остался вкус во рту наподольше. Вот так же наш язык. Скажешь что-нибудь заковыристое, а то и сам выдумаешь – и такая радость во рту, как селедки поел. Раз сказал гадкое словцо – все, уже не соскочишь, так и тянет сказать снова.

В финской селедке соль да сахар. Ну еще морковь. А Руплины родители возят банки, где рыбы целиком, с костями, головами. Как они там не гниют в этой бурде? Какие-то гениальные люди эту селедку делают. Их, небось, в школе «коровами» не мучали.

* * *

Вообще-то, Рупла – он Санча. Александр Шершеневич. Не повезло – так не повезло. Угадайте с трех раз, кто тут может с ходу выговорить его фамилию? Спойлер: никто.

Если новый препод приходит знакомиться, все сидят в предвкушении спектакля. Если препод опытный, он по нашему настроению сразу чует: в чем-то тут подвох. И на фамилии Руплы Shertshenevitch он начинает понимать, где собака порылась. Но уже поздно. Надо произносить. И препод начинает щурить глаза и пыжиться. И тут встает Рупла и передразнивает. Устраивает зубодробительную газовую атаку – только ртом. Он мастерски научился воспроизводить такие звуки. Уровень – бог.

– Эпф-эпф-ффрстрррр-пффф! Да, это я, Санча Шер-ше-не-вич.

Он выговаривает шипящие на иностранный манер. Все в покатуху. Вот что мне нравится в Рупле – он вообще без башки. Легко может оборжать себя. Но попробовал бы кто другой!

А Рупла еще и заявил в школе, чтобы звали его не Саша, не Александр, не Сантери. А Санча. Хочу типа, и все. Такое мое имя. Во садист! Преподы давятся, но называют. С причмоком в конце. Как будто кинуски[12] с нёба отдирают.

То, что мы зовем его Рупла[13], получилось случайно. Но закономерно. Как-то раз, в самом начале знакомства, он спросил:

– Есть баблишко?

Я не понял сначала.

– Лавэха! Чёнть на кармане водится?

– Ты – деньги?

– Ну да. «Гони рубль, родственник!»[14]

Я выудил не без гордости две монеты по два эуро[15].

– О! Живем, – обрадовался он. – Я знаю ларек, где конусы по рупь семьдесят.

Надо же, подумал тогда я, тут есть какие-то лавки с русскими деньгами. В деньгах я неплохо к тому времени разбирался. Отец показал. Мне нравилось разглядывать на купюрах эти порталы, входы в замки, окна в храмах. И картинки на монетах: острова, гуси, ягоды, лев с саблей. Я знал, что в России другие деньги. И вдруг такое заявление.

Мы двинули в эту лавку в торце одного из домов. Но это был обычный эстонский магазинчик, где съестное как в России, а цены – как у всех – в эуро. Просто Рупла всегда называет в рублях. Так говорят в его семье. Они знают, как правильно, и если говорят по-фински, то всегда правильно. Но между собой – в рублях. Привычка. Типа: «Сегодня томаты в „Лидле“ по рупь пятьдесят». Ну сами подумайте, в эту фразу эуро вообще не ложатся. Дичь выйдет.

С той фразы я стал звать его Рупла.

* * *

С Руплой я здесь быстро освоился. Больше мне не нужно было ходить повсюду с родителями за ручку. Все, что нужно было знать для выживания, – знал Рупла. Мне оставалось только его слушаться. В школе я ни за что бы не занял такие нехилые позиции, если бы не он. Нас в школе не прессуют. Вообще. Никто. После одной истории.

Мы тогда только из началки перешли в среднюю. Понятное дело, всех проверяли на вшивость. Были там парни, которые мимо рта не проносили ни одного из младших. Ко всем с предъявами подъезжали.

Дошла очередь и до нас. Мы собирались домой, Рупла вытащил длинный «сникерс». Нас окружили и спросили, не дерзкие ли мы и с какого района. Примерно, если в переводе. Самый крутой из них выхватил у Руплы «сникерс».

– Ты не возражаешь?

И зачавкал ему прямо в ухо.

– Конечно, угощайся, – невозмутимо ответил Рупла. – Ничего, что я на него пукнул?

– Что? – у парня челюсть отвисла.

– Не знал, что ты такое любишь. Я ж пошел отлить, а там «сникерс». В толчке. Я просто вытащил его. Боялся, что будет засор, то-сё. Вот и вытащил.

В могильной тишине раздались смешки.

– Я сам такое не ем. Брезгую. Нес в урну. Но если нашелся любитель… Я могу еще парочку специально для тебя обоссать. Что скажешь?

Вломили нам тогда по-черному. Нас всего двое было, победить мы просто не могли. Но мы победили. К нам больше никто никогда не цеплялся. Никому не хотелось чувствовать у себя во рту вкус мочи. Уж Рупла пошутит так, что ты об этом не забудешь.

А если кто-то из своих пытался обозвать Руплу жиробасом, то тут в дело вступал я. Хотя Рупла мне еще в детстве объяснил, что он всегда будет для других жиробас, а я – дохляк. И с этим ничего не поделать. За это бесполезно драться, потому что это правда. Но мы все равно иногда дрались.

Отец дома читал мне проповеди. Мол, решать проблемы нужно словами, а не кулаками. Хотя сам честно признал, что за своего лучшего друга Пюрю врезал бы. И Пюрю за него врезал бы. Я смотрел на отцовы кулаки и вздыхал от зависти. Однажды спросил у него:

– И часто тебе в школе доводилось драться?

– Ни разу, – ответил он.

– Чего ж? Ты уже тогда был такой правильный?

– Правильный?! – засмеялся он. – Нет. Я был совсем не правильный. Мне не приходилось ни с кем драться потому, что мы в школе и так были самые страшные. Видишь ли, не всегда из самых страшных вырастают чудовища.

Чего только не бывает в жизни! Признание отца примирило меня с тем, что на нашем жизненном пути встречались разные уроды. Наверное, они вырастут и станут обычными людьми. Даже неплохими. Да я и сам не подарок, если честно. Так что, может, даже из меня получится обычный человек.

* * *

Больше всего я хотел быть похожим на своего отца, но даже мечтать об этом не смел. Мне казалось, что до него мне как до Марса.

Я всегда буду благодарен маме, что мы переехали в Финляндию. Это само по себе было… не-ве-ро-ят-но! Но я вместе со страной получил еще и отца. Самого любимого человека на Земле. Как хорошо, что мама работала летом на теплоходе. Как хорошо, что на нем отец решил прокатиться по России.

Мамин теплоход я видел только на причале. Он был очень большой, а может, мне так тогда казалось. Большой, тяжелый, белый. Я забоялся. Отойдет подальше в воду – потонет. Тяжелый ведь.

Я очень забоялся, что с мамой что-нибудь случится. Но баба Ёга твердо сказала, чтобы я кипеш в карман себе запихал. Что она наколдует и ничего не случится. Как было не поверить? Она же – баба Ёга! Я по сказкам и мультам знал, кто она. Так что не сомневался: да, наколдует. Я ее так и звал тогда. Думал, что она – та самая бабка Ёжка, из сказок.

А все остальные ее звали Ёгановна.

– Ёгановна, дашь пятихатку до получки?

– Ёгановна, погадай на жениха!

Мы жили в Соломенном, «у черта на рогах» – так она говорила. В центр выходили редко. Я упросил только раз встретить маму с теплохода, посмотреть хоть на него. То, что я живу с бабой Ёгой, меня не удивляло. Как может удивлять жизнь? Ты в детстве просто ее живешь и все. Не задумываешься. Сказка – так сказка. Ну а что?

Только потом я понял, откуда у нее это прозвище. Когда, наконец, решился залезть в мамины вещи и нашел Пушкина, где на первом листе было написано красной ручкой: «Уважаемой Хильде Иоганновне от Ларика с любовью». Может, я дурак, но мне не сразу пришло в голову, что Ёгановна и эта Хильда – одно и то же.

Теперь не спросишь… Кто она мне была? Почему меня подкидывали к ней, когда мама уходила на теплоходе? Может, где-то у меня были еще бабушки и дедушки… Почему я их не видел? Много чего теперь не спросишь. Когда все было хорошо, мне совершенно не приходило в голову разузнать у мамы что-либо о той своей жизни. Я был слишком счастлив в этой.

* * *

Задавал я маме только один вопрос: кто мой папа? А она отшучивалась. Отшучивалась, отмахивалась, отворачивалась, защекотывала, запутывала. Делала высокие бровки и скучные губки вперед:

– Ну-у-у, ну вот зачем тебе, ну смотри, как все же хорошо-о-о-о, ну не порти, Симка.

И если бы могла, еще кучу поцелуйчиков и смайликов в конце фразы воткнула. Но когда говоришь один на один, глаза в глаза – смайлики тут не выручат. Приходится дополнительно махать руками, корчить рожицы, тормошить. Чтобы в глазах зарябило. Чтобы ты забыл, о чем спрашивал.

Так что с детства у меня оставалось два главных неразрешимых вопроса.

1. Я никогда не узнаю, кто был мой отец.

2. Я никогда не узнаю, говорил ли Пушкин нехорошие слова.

И незнание того и другого бесило меня совершенно одинаково.

Мама вообще была такая: все летала, хохотала, назад не оглядывалась. А потом утонула. Так что кто я такой и откуда – не спрашивайте, не отвечу.

Когда мама назвала меня Симой, она еще не знала, что так называется газировка на Ваппу[16]. В мае вся страна тут пьет специальную газировку. На вкус… ну такое. С изюмчиком. Ничего особенного.

Сима – сокращенно. Вообще – Серафим. Меня так никто здесь не называет. Баба Ёга звала Серафимом. У мамы было такое кольцо, а на нем надпись «Святой Серафим, моли Бога о нас». Букв почти не разобрать, тем более они старинные, я бы сам не прочел. Это мама мне прочла. Она сказала, что назвала меня из-за кольца. Потому что я родился 1 августа[17]. Честно говоря, не уловил связи.

К этому кольцу добавилось новое, золотое. Его подарил отец. На меня по такому случаю надели твердые блестящие ботинки. Уже через пять минут я стер себе ноги в кровь. В ботинках пришлось долго стоять, долго ходить. Вообще, свадьба – дело муторное, если ты на ней ребенок. Портить всем праздник я не осмеливался, поэтому терпел молча. Просто двигался, как будто у меня специальный скафандр с грузами на ногах для передвижения по Марсу.

Баба Ёга на прощанье поцеловала меня в лоб несколько раз. Пахло от нее густой сладкой выпивкой. Мне показалось, что в меня ткнулись сухофрукты с рынка, липкие, жесткие, которые приходилось долго размачивать в кипятке. Ими торговала толстая тетка Фатима с черными ногтями. Это мое последнее воспоминание о бабе Ёге.

* * *

Потом мы ехали. Они хотели отметить свадьбу зараз и там, и тут. Я до этого никогда так далеко в машине не ездил. Успел поспать и проснуться, захотеть есть и писать.

Мы вышли из машины на границе. Отец первый заметил, что со мной что-то не так. Показал мне снять ботинки. Я все-таки заплакал. Пятки были уделаны кровью. А носки-то белые. Он меня взял на руки. И показал, что я могу ходить без ботинок. Я посмотрел на маму. Новые носки-то.

– Ходи так, – разрешила она. – Эти все равно выкидывать. Другие купит.

Я почувствовал страшное облегчение. Я впервые сделал то, что было не принято! Но зато удобно. Впервые что-то запретное было разрешено специально для меня. Чтобы мне было хорошо. Границу я переходил без обуви.

Отец быстро вышел из узкого коридора и остался стоять, ожидая нас. Мама копалась в документах, роняла, перелистывала. Я начал канючить и хватать ее за платье. Ей не нравилось, что я пачкаю ей подол. Дядьки в будке не сдавались. Со мной было что-то не так. Во мне чего-то не хватало.

Из будки доносилось: «Мальчик должен, мальчик, мальчик, на мальчика…» Я вообразил, что маму пропустят, а меня оставят тут навсегда. И я не попаду за этот железный штырь к отцу, он больше не посадит меня на плечи, не разрешит мне стоять в грязных носках на земле. Я заревел.

Как-то все уладилось. Появились конфеты. Все друг друга утешали и поздравляли. Документы, что ли, нашли? Не пойму, как это произошло. Вряд ли сотрудники границы достали конфеты, чтобы поздравить жениха и невесту. Наверняка это мама припасла. Она любила, чтобы вокруг нее все превращалось в праздник.

Меня выпустили за штырь, я повис на отце, зареванное лицо воткнул ему в блестящую рубашку. Так мы и влезли обратно в машину – с ним в обнимку. Потом он меня аккуратно оторвал и пересел за руль.

Только я пристроился спать – новая граница. Оказалось, их две! Но ее мы без проблем прошли. Вот так Финляндия стала мне «землей отца»[18], как здесь говорят. Ближе к вечеру отец, огромный и надежный как теплоход, взял меня на плечи, а маму на руки и внес к себе в дом. С той поры я тут живу. И называю его отец, хотя, как вы догадались, он мне отчим.

По этой «земле отца» я потом часто ходил в одних носках или просто босиком. Ни разу я больше не слышал «надень тапочки» – любимую присказку Ёгановны. Наверняка тапочки у меня были. Но не помню, чтобы я их носил.

* * *

Она однажды звонила бабе Ёге. Наверное, ей. Кому ж еще? Я тогда заболел ветрянкой. По телефону скрипучий голос сказал, что меня нужно зеленкой выкрасить. У меня поднялась мегавысокая температура, а отец был на происшествии. Я весь покрылся волдырями. Прям все усеяно, все лицо, тело – ну всюду. Так что мама велела не ерзать и выкрасила. Еще говорила, что я сегодня далматинец, а далматинцы молодцы, им надо терпеть и пятна не ковырять.

– Ты же помнишь мультик?

Все равно пришлось ехать к врачу. Как будто это не сразу ясно было. Лучше бы сначала съездили, а потом уже меня красили. А то все пялились.

Поход к врачу маму дико бесил.

– Что за идиотизм? Тащить больного ребенка по морозу!

– Мама, ноль на градуснике, – сипел я.

– В голове у них ноль!

Ехать пришлось на автобусе, потом сидеть в очереди. Опять все пялились на мои зеленые горошины. Только одна бабка подмигнула. Похожая на бабу Ёгу.

Докторша спросила адрес. Я сказал, что мы из России. Она кивнула: «На твоем зеленом лице все написано». Ей нужен был здешний адрес. Она велела объяснить маме, что передала данные в аптечную сеть и нам в любой аптеке все выдадут. И мазаться зеленкой не надо. Так здесь не делают.

Мама злилась.

– Я понимаю хорошо! Говорю нехорошо.

Мама, когда ей нужно было выйти в какую-нибудь контору, всегда начинала страшно злиться. И часто брала меня с собой. Если она чего-то не понимала, я был тут как тут.

Зеленка нас выручала не раз. Когда я всадил себе в ногу полтопора в гараже, и еще по мелочи. Здесь по зеленым лицам и ногам врачи сразу наших вычисляют. В зеленке – значит, русский. Почему-то ее тут не продают, а ведь она реально полезная. Вон у Руплы только так ее юзают, по любому поводу.

Когда мы остались без мамы, я не доставал зеленку. Пузырек просто стоял в душевом шкафчике.

* * *

Пушкина я выкопал в мамином шкафу. Это была единственная книжка на русском языке в нашем доме. А тряпку с маками нашли возле ее сумки, которая осталась лежать на берегу. Вместе с юбкой, тоже в красных маках. У нас в округе цветы попроще – ромашки, иван-чай. А она любила, чтобы большие и яркие. И пахучие. Там были еще какие-то вещи. Толстое махровое полотенце. Бутылка воды. Я слышал, что кошелька и документов в сумке не нашли. Спасатели переговаривались, может, взял кто с места происшествия. Но здесь мало кто ходит, тихий район.

Эта ее тяга к уединению. У нас давно было заведено: я ухожу гонять с Руплой, а она идет к реке загорать и купаться. От дома это два шага. Не два, конечно, но идти минут пятнадцать. Наш район упирается в лесок. Проходишь дальше по тропинкам – наткнешься на пляж. Речка, как специально, делает петлю, а может, первые поселенцы вырыли тут себе запруду. Но если не хочешь вместе со всеми сидеть на пляже, тоже не беда – речка длинная. Вдоль берега есть немало мест, где можно примоститься под кронами. Никто тебя не потревожит. Валяйся, купайся один, раз уж так тебе взбрело в голову. А можешь даже и рыбу поудить, таких любителей тоже хватает.

Река у нас довольно мелкая и холодная, с бурным течением. Спасатели прочесывали дно. Я слышал, что они говорили. Говорили, что утонуть тут сложно. Чтоб ни за что не зацепиться. Чтоб не прибило к берегу. Один спасатель думал, что я не понимаю, и делал намеки: мол, зря ищем, искать нужно вообще в других местах.

Я знал, к чему он клонит. И за эти намеки мне хотелось его убить.

Хорошее тогда выдалось лето, жаркое. Пару раз я видел, что к маме, в эту ее прятку под деревьями, подваливает один неприятный крендель. У кренделя выделялась надутая верхняя губа. От этого меня не покидало ощущение, что маленькие щекотные усики у него торчат не только наружу, но и внутрь.

Они болтали, а мама смеялась высоким голосом. Жмурилась, улыбалась одной стороной рта, показывала свой остренький клычок. Она всегда так делала, когда к нам заходил кто-то посторонний.

Крендель тоже жмурился, прятал в густых ресницах маленькие глазки, похожие от этого на репейники, что-то мурчал. Завидев меня, он ничуть не смутился. Легко коснулся виска пальцами, сложенными в конфигурацию «чурики». И выдал мне с ходу на ломаном русском: «Кадела?» И бочку бессвязной ругани, почти без акцента, чем очень насмешил маму. Мне за такое она влепила бы подзатыльник. Но крендель же взрослый, ему можно.

«Кадела». Вот упырь. Думает, это прикольно – сказать пару нехороших слов на русском. Придурок.

– Ну, где твой Рупла сегодня? Когда надо, его нет. Давай, прокатись с ним, чего же ты? Ты же хотел с ним сегодня прокатиться, – неожиданно сказала мама.

Ничего такого я ей не говорил. Но развернулся и поехал до Руплы. Он вскоре должен был уехать на месяц к родне в Россию. Мы решили сгонять до «Макдоналдса», взять по молочному коктейлю. Я поехал попросить у мамы денег.

Этот упырь сидел, впившись в ее шею. Я лязгнул великом.

– Амиго, кадела. – Он заулыбался мне во все зубы, ничуть не смущаясь.

С его белых зубов кровь почему-то не капала. Мама смотрела мне куда-то в шею и закрывала пальцами свою.

– Чего тебе? – нервно спросила.

– Говорю же – мы с Руплой…

– Да езжайте вы куда хотите. Ты как маленький! Все спрашиваешь разрешения.

– Халош парень, халош парень, – залопотал этот идиот на финском с диким акцентом. Он говорил на всех языках, как я понял. Набор из десятков простейших слов – и он мог объясниться со всем миром.

Мама крутила в руке длинные розовые бусы, оттягивая их с шеи, как будто они душили ее. От этих бус ни он, ни я не могли оторвать глаз. Неожиданно для себя я даванул ее колесом. Просто великом наехал, кажется, на ногу.

– Ауч!

Она сердито замахнулась на меня бусами.

– Сима, в чем дело? Больно же!

Она запросто ловила со слуха иностранные словечки. Только по-нормальному говорить не хотела. Я сказал «ни в чем», сел на велик и уехал.

– Чтоб был дома, когда приду! – крикнула она вслед.

Ага, прямо. Она все равно не явится, пока отец с работы не вернется. А при нем пусть попробует пикнуть.

Когда я пришел, она готовила ужин и ко мне даже не обернулась.

Я нарочно грохотал на кухне тарелкой, кружкой.

– Ты что не видишь, какой он мерзкий?

– Ты о чем вообще?

– Сама знаешь.

– Глупости какие. Это не твое дело.

– Он тебя дурит, ты и рада.

– Замолчи.

– Не ходи больше туда. Если пойдешь – я скажу отцу.

– Ну Симочка, ну что ты. Никуда я больше не пойду. А пойдем мы с тобой завтра вместе в пиццерию…

Дальше она порхала, щебетала, брала меня за руку. Она это умела. Быть любимой. Чтобы все ей восторгались. И мы на самом деле ходили в пиццерию на следующий день. Мы ели пиццу и смеялись. Я обещал, что ничего не скажу. Чтобы ничего не портить. Она сказала, иначе отец очень расстроится. Зачем расстраивать отца?

На том месте я нашел зажигалку. Наверняка того типа. Красную с золотыми иероглифами. Я пытался гуглить, что значит эта надпись. Мне вылезало только название отеля в Макао.

* * *

Не только я, там все тогда что-то искали. Отец не хотел, чтобы я там находился. Но я просто не дал себя увести и все. Был на глазах у него, просто сидел или стоял в отдалении. Не знаю, чего я добивался. Что мне вынут ее из реки и вернут? Не помню, о чем тогда думал. Наверное, мне казалось, что если я повернусь и уйду, то все кончится навсегда. Я останусь – без нее – навсегда.

Спасатели прочесывали реку. Пришли какие-то люди с базы по соседству. Они вызвались помочь, потому что река протекает и по их территории. Какая-то секретная база, мы так и не поняли, что там. Они были одеты в белые широкие костюмы и походили на муми-троллей, как будто собрались на веселое представление. Не хватало зонтика, красной сумки, цилиндра.

Может быть, в такие моменты взрослые ведут себя по-другому. Они уводят детей, поручают их заботливым социальным работникам. Те разговаривают добрыми спокойными голосами, понимающе кивают, дают теплое питье или предлагают: посмотри мультики. Но я точно знал, что не хочу понимающих голосов и теплых мультиков. Я хотел стоять и смотреть на реку. И мой отец понял это. Он не обычный взрослый. Он сам был спасателем. Спасатель Койвунен, позывной «береза»[19]. Думаю, он лучше других в этом разбирается. Когда все случилось, он перестал быть спасателем, ушел в диспетчеры, чтобы больше времени проводить с семьей. То есть со мной.

Оттуда меня увел Рупла. Он пришел на берег с родителями. Поездку в Россию они отложили.

Вряд ли я понимал, где нахожусь. Точнее – мне было все равно, где я нахожусь. Пару дней я просто лежал в койке Руплы. Если я шевелился, до меня доносилось его сосредоточенное «я тут».

Потом в комнату пришел их кот Тонтту[20]. Он жил у них сто лет и получил эту кличку за умение неслышно бродить по дому и любовь к новогодним елкам. Тонтту прыгнул на меня, стал прохаживаться и тянуться. Потом прорыл ход под одеяло. Еще сутки я лежал с котом. Заходил по вечерам отец, проверял, сидел в ногах.

Тонтту так громко храпел – прямо как пьяный Пюрю, что меня это в конце концов заставило сесть на кровати. Тут же донеслось «я тут». Оказалось, все это время Рупла развлекал себя примочкой с «тетрисом», валяясь напротив на куцем диване. Я окончательно стряхнул с себя кота. Рупла сказал:

– Мож, пожрем хоть?

И мы выползли наружу. Мы собирались съесть по бургеру, но тетя Вера налила нам густую мясную жидкость и велела выпить до дна. Сначала мне было не по себе от жара и жира и чего-то настолько духовитого, что щипало в носу. Потом понравилось. Мы с Руплой облизали миски и получили все же по бургеру. Пришел отец забрать меня. Он о чем-то поговорил с Руплиными родителями на кухне, пока мы с Руплой сидели на полу и рубились в приставку.

Забавные, они всякий раз пытаются напоить его чаем. Но отец всегда отказывается. Он такое не пьет.

– У тебя хороший друг, – сказал отец, когда мы ехали домой. – Не надо его звать этим прозвищем. У него есть имя – Алексантери.

– Саша, если по-нашему. Или Саня, – сообщил я.

– Тоже неплохо – Саня.

С тех пор отец стал звать его именно так.

Мной тогда занимались две тетки, очень хорошие, кстати. Но слышал я только отца. Верил только отцу. Он говорил, что, если я хочу играть в приставку, это нормально. Что если мне смешно, то смеяться – это тоже нормально. И если я злюсь за что-нибудь на отца, на Руплу или на учителей. То и это нормально. И если я хочу сидеть один и плакать, потому что скучаю по маме. Тоже. И если я пока не хочу чего-то делать – тоже. Сейчас не хочу – потом захочу. Плавание, например. Ничего стыдного.

И это и есть жизнь. И в ней много смешного. И жить эту жизнь надо мне самому, без оглядки на кого-то. И все, что я насмеял, – все мое. Значит, мне так надо.

Вот мы с Руплой и отрывались как подорванные. Хорошо, что тетя Вера с дядей Колей у него классные. Они не ругались, что мы на головах стоим. Ну мы и стояли, раз не гонят. Так что к своим тринадцати годам я совершенно уверенно стоял на голове. И на ногах, кстати, тоже.

* * *

Маму так и не нашли. Поэтому тот сон повторялся время от времени. Но я научился справляться с этим. Честное слово, к тому времени, как у нас завелась эта пиявка, я жил нормальной жизнью.

Я не боялся быть один. Я не боялся спать один. Я умел все: готовить, убирать, ровнять газон, даже кое-что починить в электрике. Знал, что могло мне понадобиться в экстренной ситуации. Знал, что в крайнем случае за стенкой сидит Пюрю, с которым мы делим пари-тало[21]. Короче, я был вполне нормальным, взрослым человеком. И тут пришла она, и вместе с ней весь тот кошмар.

Мы заранее с отцом договорились, что с трени я пойду сразу домой, чтобы он не волновался. И я по-честному пошел, а он по-честному не перезванивал, чтобы я гордился, что он мне доверяет.

Летом в столицу и окрестности на «Трумпутин»[22] согнали всех, кто мог понадобиться. Отца тоже подписали на это дело. Спасатель Койвунен, позывной «береза»! Куда без него? Месяц все службы на ушах стояли, а то и дольше. Мы с Морганом, который из Калифорнии, – у него отец силиконщик, тут неподалеку большой шишкой устроился в «Гугл-дата центр» – так вот, мы с ним так и говорили: ваш с нашим. Или наш с вашим. Он нам с Руплой:

– Наш вашего нагнет.

– Ага, – говорим. – Если допрыгнет.

Вообще-то нам параллельно. Пробки на дорогах только бесят, а весь этот кипеш – мимо кассы.

На ужин я сварганил яичницу с луком. Это когда режешь толстыми кругами лук и жаришь с двух сторон в масле. А сверху выливаешь яйца, стараясь не разбить желтки. В этом смак – чтобы не разбить желтки. Накрываешь крышкой и следишь, чтобы они не загустели, а только подернулись нежными бельмами белка. Вкуснотень. Меня научил Руплин папа, дядя Коля, Николай Палыч.

К августу тридцатиградусная жара, наконец, спала, но мы продолжали жить нараспашку. В окна вливалось столько воздуха, что у меня башка ехала от предвкушения чего-то чудесного, какой-то связной взрослой жизни, содержательной и наверняка счастливой.

Я остался на ночь на первом этаже, заранее решив, что устрою себе нору на диване, со снеками и полторашкой колы прямо перед ноутом и погашу его ровно тогда, когда уже будет невмоготу пялиться.

Отец приедет завтра к вечеру, пропахший рыбой, копченым дымом, свежей травой. Ему наконец выходной дали. С него будет отколупываться подсохшая чешуя. Он будет пристраивать в духовку судака, а я буду возиться с картошкой и луком и подшучивать, что сколько его ни отмывай, а он все равно настоящая рыба, только научился это скрывать от окружающих. Да, все было бы именно так, но пошло по-другому.

Не знаю, когда я вырубился, но заснул крепко и без сновидений. Что могло разбудить меня в тот самый мертвый час, когда даже холодильник замирает, прислушиваясь к ночной жути?

Я спустил ноги с дивана. Пол был холодный как земля у реки. Коридор окутал белесый сумрак, в нем все стало пепельного цвета. Тишина давила на уши. Окно так и осталось открытым, но воздух с улицы как будто выкачали. Ни шевеления. Глухая ночь.

В такой час лучше не просыпаться. В такой час одолевают сомнения в собственном существовании. Зачем я тогда проснулся? Лучше б вообще не проснулся, чем так. Проклятая кола.

Пришлось тащиться в сортир. Плетусь и думаю: справлю нужду – и бегом досыпать. Тут главное не расхаживаться, чтобы не расплескать сон, который еще сидит на плечах, как сугроб. Справлю – и назад, в нору, в ее безопасное нутро, согреть ее собой, спрятаться от ночной жути, обмануться зыбкой надежностью простыни.

В ванной комнате горел ночник. Отец специально провел для меня. Чтобы ночью приглушенный свет не ударил по глазам, не свел на нет все потуги заснуть. Теплый оранжевый свет, тлеющие угли. Так я мог и на толчке посидеть, и ухватить сон за ниточку, запутаться в него обратно, досмотреть с того же места.

Без страха шагнул я в ванную. Вижу – шторка в душ не задернута. А внутри покачивается прозрачная хрень, похожая на бесформенный полиэтиленовый пакет. Пакет стоит прямо на сливе и неторопливо так надувается. Ощущение, что подкачивается из слива. Такими тягучими глотательными движениями. И гулкое бульканье. А полиэтилен все растягивается. И в нем очертания голой женщины проступают. А внутри нее речная муть бултыхается. И водоросли ползут поверх головы.

Прозрачная женщина обернула ко мне лицо. Ее слепые глаза приобрели осмысленность, сфокусировались. Внутри нее перестали колыхаться волны. Она переступила ногами. Водоросли сочились водой, но высыхали прямо на глазах и становились похожи на волосы. Глаза, уставленные прямо на меня, отвердели, и все лицо начало застывать изнутри, как будто ей в голову сыпанули гипса, который схватывался в воде и залеплял прозрачную форму. Она проявлялась, как фотография – я такое видел в школьной лаборатории. Ее черты становились все более четкими и знакомыми.

Я не мог не смотреть на эту тварь. Это была моя мать. Ее губы дрогнули, как будто разминаясь. Она медленно открыла рот, и из него пролилась струйка воды. Только тогда я ощутил, что мои штаны горячие и мокрые, а я уже давно не могу дышать.

* * *

– Сима, эй, Сима! Ты слышишь меня? Сима, ты слышишь меня?

Родной отцовский голос с трудом пробивался ко мне. Уши, что ли, заложило. Темень вокруг. Родная большая рука ощупывала на мне все, до чего могла дотянуться. Я догадался открыть глаза. В башке гудело. Ныли ноги, спина. Я сидел, скрючившись на полу «нашего домика». В окно до половины просунулся отец и быстро шарил по мне руками, теребил уши, оттягивал веки.

– Сима, вылезай и пойдем домой. Ты весь мокрый. Дай я тебе помогу. Ночью была такая гроза. Ты попал под ливень? Почему ты тут? Опять не мог спать? Страшно было? Черт, ты замерз совсем.

Сейчас я должен рассказать, что такое «наш домик». Мы с Руплой давно облюбовали этот киоск на берегу реки, который и сносить не сносили, и использовать забывали. Раньше летом в нем продавали мороженое и соки. Мы ходили с мамой гулять на речку и каждый день заворачивали в киоск. Я выбирал всякий раз новые шарики. Тигровый. Мятный. Банановый. С соленой карамелью и черный – с лакрицей. Даже если было невкусно, я виду не подавал, ел все. Так я пытался объяснить маме, что здесь, в этой жизни все прекрасно, что тут не может не нравиться. Мама покупала себе всегда одно и то же – клубничное.

Потом киоск перестали открывать даже летом. Он зарастал молодым кустарником, на двери замок, ставни заколочены тонкой рейкой. Мне кажется, о нем просто забыли. Зато мы с Руплой уже давно разведали, что если аккуратно подергать, то шурупы выходят из пазов и рейку можно незаметно со ставен убрать, а потом так же незаметно пристроить обратно. И никто не догадается, что кто-то ее снимал. Конечно, это было не основное окно, которое служило витриной, а маленькое, сбоку. Мы сразу сообразили, что это наше окно. И весь этот киоск – «наш домик». Никто, кроме нас, не знал о том, что у нас там прятка.

Видимо, в это окно я ночью и ввалился, найдя единственное спасение в «нашем домике». Почему я сбежал, где шлялся и вымок – ничего этого я не помнил, но утром именно там меня нашел отец и вытащил на свет.

Я не отвечал на его вопросы. Что тут скажешь?! Да, я опять подвел его. У меня в башке опять все перемешалось.

Отец потряхивал меня, откидывал челку, трогал лоб. А я щурился. Почему-то на свету было больно глазам. Я почти наощупь плелся за отцом, который вел меня к дому, приобняв за плечи.

– Тут такое дело, Сима… Не знаю, как тебе сказать.

Я остановился, потому что почувствовал, как внутри у меня начинает завариваться теплая каша и было бы неплохо ее не расплескать. Поэтому я на всякий случай медленно задышал ртом. Пульс внезапно взбесился и застучал часто как дятел, причем в самых неожиданных местах – в горле, в виске, на сгибе локтя, где-то рядом с пяткой.

– Короче, мама вернулась. Она ночью позвонила мне. Сказала, что дома. Я приехал сразу, как только смог.

Я сглотнул. И снова сглотнул. Каша пухла уже где-то у гланд. Мне было тяжело стоять, казалось, что упаду: я совершенно перестал ощущать ноги, хотя был босиком и, по идее, гравий должен был впиваться в ступни. Я снова двинул вперед. Отец шел рядом – тяжелая рука на плече, – придавливал меня к земле, не давал свалиться. Так что я переставлял ноги. Шаг, еще шаг.

– Я понимаю, так сразу сложно… воспринять. Но ты можешь сказать что захочешь. Как только захочешь что-нибудь сказать – скажи мне. Что угодно. Я все пойму.

Мы стояли уже у самого крыльца. Когда успели дойти? Не заметил. Он все держал руку у меня на плече. Он заглядывал в глаза. Я щурился. Исходящий от него свет тоже было больно выносить. Он загораживал собой дверь, давая мне свыкнуться с мыслью, что в нее придется войти. Что домой все равно придется войти. Он как бы говорил, что он на моей стороне. Но я уже все понял. Я понял, что на этот раз он ничего не понял.

* * *

Отец отпер дверь и впустил меня внутрь. Я автоматически отметил, что в прихожей мокрая грязь. У нас всегда чисто. И сухо. А тут кто-то наследил грязными башмаками. Мне стало противно. Только сейчас я осознал, что стою босой и грязь липнет к ногам. И чешется. Захотелось в душ. Содрать все с себя.

Надо успокоиться. Помыться, успокоиться. Так. Я ушел из дома ночью. Так. Почему-то я снова ушел из дома ночью. Ушел и спрятался.

Я сделал пару шагов в направлении кухни. За столом сидела эта тварь из слива. Завидев меня, она начала подниматься, расти над столом. У нее задрожал подбородок, и я отчетливо понял, что сейчас она откроет рот, и из него побежит струйка воды.

– Убери ее! – закричал я.

– Послушай, давай ты сейчас умоешься, придешь в себя, и мы обо всем спокойно поговорим, – начал отец, но по его голосу уже стало ясно, что ничего спокойного от жизни он больше не ждет.

– Убери ее сейчас же! – Я чувствовал, что воздух куда-то делся и у меня не хватает сил, чтобы выкрикнуть самое важное. Так, чтобы он услышал.

Сил не было настолько, что пришлось облокотиться о стену. Но это была не стена. Я прислонился к двери, ведущей в ту чертову ванную. Ручка вонзилась мне в бок, я заорал. Рванулся в другую сторону – к лестнице, там наверху моя комната, мое спасение.

– Сима, так тоже нельзя, – начал отец напряженным голосом.

– Убери ее отсюда, – я задыхался.

– Просто прими сейчас душ, вымой хотя бы лицо, успокойся.

– Не-е-е-е-ет. – Я представил, как включаю воду в душе. Что еще оттуда может выползти? Что может забрать меня туда, в слив?

Каша внутри вскипела и пролилась. Я согнулся пополам и меня вырвало прямо ему под ноги.

– О черт. Ты пил, что ли? Да что с тобой такое?

Не ожидал, что мой отец может растеряться. Он попытался повернуть меня к себе. Не знаю, что у меня было с лицом, но ощущение, как будто кипящего киселя под щеки впрыснули. Я перестал изображать, что могу держаться на ногах. Меня трясло и гнуло книзу, на лестницу.

– Мне надо к себе.

Это последнее, что я произнес. Попытался ползти по ступеням вверх. Меня хватило на две.

Дальше началась темнота, но темнота беспокойная. Я то выныривал из мрака, то проваливался глубже. Отец принес занозистое полено и стал драть им мне лоб и шею, и я не мог понять, зачем он пытается отполировать меня до блеска, неужели он не видит, что мне от этого больно. Но когда я приоткрыл глаза, то обнаружил, что он прикладывает ко мне влажное полотенце. В глаза мне тут же вонзились шипы, и я поспешил их закрыть.

По запаху канализации я сообразил, что эта тварь подкрадывается ближе, и завыл от бессилия, но на вытье у меня не хватало дыхания, поэтому я просто начал отбиваться ногами – авось, дотянусь. Я решил сражаться до конца, чтобы чудовище не взяло надо мной верх. Мы с отцом многое сделали для того, чтобы я мог сражаться со своими чудовищами. Сейчас мне это пригодилось.

Потом меня куда-то несли, произносили надо мной слова, которых я раньше никогда не слышал, ко мне прикасались чужие прохладные руки в перчатках, стучали, мяли, протыкали и пощипывали. Я хотел только одного – чтобы меня оставили в покое. Так и случилось. Я провалился так глубоко, где больше никого и ничего не было. Даже тягучий резиновый запах и ритмичный насосный шум ушли далеко, оставив меня наконец наедине с пустотой.

* * *

Сколько я так пролежал, не знаю. Постепенно в мою спасительную тьму проникли сначала звуки, а потом и свет. Мягкие чмокающие шажки вокруг, шелестящие поглаживания, птичье пильканье приборов. Сам я, тощий дылда с тяжелыми костями и мышцами, как будто исчез. Тело стало таким невесомым, что я не чувствовал ни прикосновения простыни к спине, ни того, как в меня проникают и из меня тянутся трубки, иглы.

Тот я, который умел думать и чувствовать, забрался в самый маленький уголок головы и оттуда наблюдал за тем, что происходит с этим чужим телом. Вокруг ловко орудовали невозмутимые существа. Они вертели это длинное тело, протирали, подпитывали, прослушивали. Я лишь иногда выныривал из пустоты, сидел где-то в основании глаза, в скуле, поджав коленки к животу, и наблюдал, как тревожат этого большого меня, как пытаются вернуть к жизни. Я старался не мешать.

Но и это прошло. Однажды я вернулся, сразу заполнив собой все тело. И комната превратилась в комнату с ее приборами и светлой, по-мопсьи приплюснутой мебелью. Кровать оказалась кроватью, жесткой, но удобной. Люди вокруг только прикидывались равнодушными. Свет больше не бил по глазам, и, когда я выныривал из темноты, которая больше не напоминала пропасть, я видел окно с матовыми жалюзи и мне не хотелось щуриться.

Приходил отец. Один. Мне потом сообщили, что в первый раз они приходили вдвоем, но у меня началась бурная реакция, и женщине рекомендовали не приближаться.

На этой жесткой кровати, на которую меня вынули из пустоты, мне стало спокойно. Не хотелось ничего менять, поэтому, когда приходил отец, я делал вид, что сплю. Дергал ногой, если он прикасался к ноге. Дергал рукой. Доктора не идиоты, они прочухали, что я притворяюсь. Но отцу не сдали.

– Ты быстро идешь на поправку! Пора поговорить.

Пришлось с ними говорить, от этого никуда не деться, если попал к ним в руки. Эти люди будут задавать вопросы, пока не получат на них ответы. Так что я отвечал им. Правда, это не означало, что я говорю все, что они хотят знать.

Замаячила перспектива разговоров с отцом. На всю жизнь от него во сне не спрячешься. Он терпеливо ждал, когда я пойму это. Не будил. Что ж, это он учил меня смотреть в лицо своим страхам. Я посмотрел ему в лицо.

Первое, что меня поразило в нем, – он постригся и сбрил усы. От этого сильно помолодел и поглупел. Я тут же решил больше никогда не стричься, чтобы не выглядеть как дебил.

– Ты постригся.

– Привет, Сима. Я рад, что ты очухался.

Он смотрел на меня, улыбался, не скрывал своей молодой радости и растерянности. А я ждал, что он начнет первым. И не собирался ему помогать.

Он взял меня за руку и потряс. В груди заворочалась моя каша, плеснула по ребрам жаром, но быстро улеглась. Я ждал.

– Послушай, мы поговорили с мамой…

– Да? Интересно, на каком же языке. На рыбьем?

– Мы семья, мы всегда найдем общий язык.

– Вот даже как. То есть теперь мои услуги переводчика уже не нужны?

Я неожиданно почувствовал ревность. И даже обрадовался. Обычное человеческое чувство. А не тот брезгливый ужас, который ел меня поедом, когда я думал об этой твари.

Не то чтобы я все время думал о ней. Как раз нет. Я не думал о ней вообще. В те дни, что я провел в клинике, я сделал все, чтобы не думать о ней. Но я всегда знал краешком мозга, может быть, той самой маленькой частью себя, спрятавшегося в голове под скулой, самым своим темным и глубоким сознанием я знал, что она где-то там есть. Она где-то есть там, пока я тут лежу.

– Ты знаешь, она стала гораздо лучше по-фински говорить. Я даже удивился.

– Ты удивился. А больше тебя, значит, ничего не удивляет?

– Погоди. Ты как будто в чем-то обвиняешь меня. Или подозреваешь. Поверь, я всегда буду с тобой рядом. Я всегда буду любить тебя. Мы оба всегда будем любить тебя.

– Только вот этого не надо. «Мы». Просто прогони ее.

– Послушай, все наладится. Потихоньку. Ты сейчас болеешь…

– Нет, это ты меня послушай. – Каша ворочалась. – Просто прогони ее. Это же тварь. Она мертвая. Она и тебя убьет.

Каша впитывала мой воздух, цементировала нутро, я снова задыхался.

– Давай отложим этот разговор. Я позову врача.

Отец засуетился. Началась привычная кутерьма. Мне снова что-то измерили, что-то вкололи. Отец стоял в ногах кровати и тер себе лоб. Я оплывал на подушку, легкие послушно разжимались. Вместе с привкусом крови в горле приходило облегчение. Со свистом я выкашливал ошметки несказанных фраз.

Спустя неделю мне сообщили, что пора собираться домой. Улыбчивые хойтая[23] подмигивали:

– Мы будем скучать по тебе, Сима. Но больше нам не попадайся. А чего грустный? Скоро дома будешь, мама клубничный торт испечет, да? Все тебя ждут. Твоя девушка заходила, конфеты принесла.

Я даже не отреагировал на клубничный торт и маму. Девушка? Что еще за «твоя девушка»?!

* * *

Всю дорогу из клиники я грыз леденцы из пакета, которые мне сунула хойтая. Забивал себе рот под завязку, чтобы не разговаривать. Смотрел в окно. Дома сразу прошел к себе наверх. Отцу сказал, что не останусь тут жить, если он не позволит мне поставить замок на дверях.

– Давай так. Никакого замка на твои двери мы не поставим. Во-первых, потому что я волнуюсь за тебя. Во-вторых, потому что в этом доме у нас никто ни от кого запираться не будет. Это наш дом, а не тюрьма.

– Сомневаюсь! – успел крикнуть я.

– Но я тебе обещаю, – продолжал он, – что к тебе никто не войдет, если ты этого не захочешь.

– Ты не понимаешь! Она…

– Ты ведь всегда верил мне. Я не обманул тебя ни разу. Она тоже не войдет, я обещаю.

– Хорошо, ко мне не войдет. А к тебе? Да Ёга-баба, ты совсем? У нас по дому ходит монстр. Чудовище. Что оно может сотворить? Убьет нас?

Отец смотрел участливо. Наверное, действительно силился понять.

– Давай так. Ты мне все расскажешь. Только обещай сильно не волноваться. Где твой пшик? Просто расскажи мне, почему ты так решил.

– Если я расскажу, ты меня в психушку сдашь.

– Не сдам. Тогда не сдал, и сейчас не сдам. Просто расскажи мне, что ты видел.

Я молчал. Он привалился ко мне плечом, чтобы расслышать, что я шепчу.

– Это в душе было. Внизу. Я случайно зашел. Но это не она была. А как… русалка. Водяной из реки. Просто как струя воды. Она эту воду в себя всасывала из канализационного слива. Наполнилась. И тогда стала как живая. Я все видел.

Пауза.

– Ты не пил ничего, просто спал?

– Спал.

– На ночь смотрел что-нибудь?

– Да при чем тут это! Смотрел. Играл.

– Проснулся и писать пошел?

– Да.

– Свет горел?

– Да. Тот, маленький.

– Дверь осталась открытой?

– Да. Наверное. Не знаю.

– Я все проверю, – сказал он. – Не волнуйся.

Отец у меня дотошный. Если что обещал – сделает. Так что я плюнул на замки. Он даже в трубах ковырялся, я сам видел. Все простучал. А поздно вечером устроил проверку. Я совершал марш-бросок на кухню за бутером, смотрю – подозрительный кипеш у ванной комнаты. А он двери туда-сюда вертит, свет включает-выключает. И командует этой – больше напор, меньше напор. Хотел, наверное, сам разглядеть, что я там видел. Вот смешной. Разве ж эта пиявка ему правду скажет?

Ел я теперь у себя в комнате. То, что приносил отец. То, что он готовил. Я верил ему. Я всегда ему верил. И ко мне в комнату никто не заходил, как он и обещал.

Мне пришлось мириться с ее присутствием. А куда деваться? Но бомбило меня не по-детски. «Мне день и ночь покоя не дает мой черный человек». По утрам я быстро скатывался с лестницы и выметался вон. Уходил как можно наподольше. В ту ванную внизу даже не заглядывал. Редко замечал в кухне, в углу – эту. Тихую как рыба. Я не произносил ни слова. Брал что надо и сваливал.

Но следы ее были повсюду. Ёга-баба! У нас постоянно лилась вода! Что эта тварь все время намывает? Честно говоря, меня это приводило в бешенство. Эти мокрые следы в коридоре. Разводы от резиновых тапок. На темной столешнице мокрый след от пальцев. Это если я войду на кухню, она руки сразу со стола отдернет. Противно, как если бы слизняк прополз.

Долго не мог взять в толк, что с ней еще не так. Почему вроде она, но вроде другая. Потом понял – эта лицо не красит. Видимо, ей вода не дает. Просачивается, и краска стекает. Поэтому эта не красится. Всему можно найти рациональное объяснение. Даже если живешь с монстром.

* * *

Если специально не свернуть к берегу, то его с нашей улицы не видно. Я потащил Руплу на реку, почему-то захотелось.

Ивняк к этому времени уже весь обглоданный. Камыши – как мятое эскимо. А весь пляж изгваздан зубной пастой. Это наши толстощекие гуси так территорию метят. Если берег в этих выжимках, значит, они уже паслись тут пару дней и сдристнули в теплые края.

Ничего, снег все смоет. Осенью от какашек проходу нет, весной – хоть бы одна попалась. Куда все девается.

Рупла предложил пойти в будку.

– В какую еще будку?

– В этот, как его, «наш домик», – вдруг глумливым голосом пропел Рупла и сделал пальцами в воздухе кавычки. И добавил чуть погодя: – До чего дурацкое прозвище. Для одуванов.

Мне стало горько. Раньше мы не спорили из-за терминологии, нас устраивали наши детские тайны. Но это хорошо, что Рупла был не в настроении. Потому что я тоже был не в настроении. По ходу, он прав – с детством пора завязывать.

Рупле я заявил, что, пожалуй, не пойду в лукио[24], а сразу двину в какую-нибудь хабзу пострашнее. Главное – подальше отсюда. В стране их дофигалиард, есть куда приткнуться.

Рупла смотрел на меня, как на психа. Ненавижу, когда он так смотрит. Вроде и с жалостью, а вроде и гадливо.

– Чё вдруг-то? Тебя Пушкин ждет. «А ты тут мозги пудришь. Плохо кончится, родной»[25]. Всем понятно, что твое место в лукио. Не пойму, что за фантазии себе жизнь ломать.

– Хочу и ломаю. Ты же в хабзу намылился. Чем я хуже?!

– Ты себя со мной не ровняй.

– А чё так?

– Дурака-то выключи. Смотри! Ты: дылда, блондин, лыжи. И – Койвунен! И я: жирный маленький брюнет. С непроизносимой фамилией. Так что все пути тут кому открыты? Угадай с трех раз. А я буду народ веселить. Взорву, так сказать, систему изнутри.

– Санич, вот чё ты заранее кипишуешь?! Все у тебя получится. Сам подумай. Три языка на уровне родных. Тарахтишь на финском почище Мертаранта[26].

– А в документах у меня что будет? Материнский язык[27] – русский. Все. Дальше можно не напрягаться, я по низшему сорту пойду.

– У тебя башка на месте. Ну все при тебе.

– Да не хочу я! Рвать пукан. Там, где другим рвать не надо. Вот и все. А ты не вздумай! Поступишь в лукио, потом в универ. Будешь щеголять в цветных комбезах[28]. «Когда у общества нет цветовой дифференциации штанов, то нет цели».

Я помню, как мы у Руплы в прошлом году на НГ смотрели странный фильм, в котором вообще не было цвета, но все хотели желтые штаны. Рупла сказал, что это крутая фантастика, но там не было никакой фантастики, только ржавая техника и чумазые люди. Такие у нас на вошке сидят. Я не въехал, почему они всей семьей смеются. А в конце дядя Коля немного заплакал. Он сказал, что мне не понять, потому что я никогда не жил там, где в магазинах одни спички, лавровый лист и водка. Но вообще-то он уже изрядно набрался к тому времени, как фильм кончился.

* * *

В детстве всерьез не задумываешься о том, кем хочешь стать. Просто живешь, и все. Возможно, есть такие: уже в начальной школе пацан хлопает себя по лбу и говорит – хочу стать бухгалтером! Но я таких не встречал.

Мы с Руплой просто хотели как-то существовать. Росли. На трени ходили. Ржали. Становились, конечно, и взрослее. Знали, что это взросление куда-то нас выведет. Что, скорей всего, придется кем-то становиться. Где-то работать. Что-то делать всю жизнь.

Но как это соотнести с тем, что сейчас ты готов целыми днями гонять на велике, рубиться в «контру»[29], слушать «Фараденцу»[30], валяться у реки в траве? Нет, это совершенно несовместимые вещи. Как гений и злодейство. Мы – отдельно, будущее – отдельно. Мысли о будущем были тяжелые и далекие, как строительные краны, которыми утыкано небо чужих кварталов. Мы просто объезжали их стороной.

Иногда нам навстречу шли работяги со стройки. Они говорили на непонятном языке. Не финский, не русский, не английский. Гастарбайтеры. Рупла косился на них и начинал кипятиться. Поддерживать эти геополитические споры я не любил, потому что со стороны Руплы они подпитывались из семьи, а мы дома про такое обычно не говорили. Вот и сейчас он снова завелся на ровном месте.

– Развелось, как… Ты знаешь, какая в стране безработица? Нет, ты скажи.

– Знаю.

– И?

– Что – и? Сам лучше меня знаешь.

– Я тебя спрашиваю, чего всех местных не заставят работать? Сидят на шее народа, между прочим. А эти понаехали.

– Да сто раз говорил уже, снова завел. Как ты себе это представляешь? Ты пойдешь по улицам загонять безработных на стройки?

– А чего бы нет? И загнал бы. Если Сипиля[31] не может. Вот мой отец тут сколько отпахал, а кризис хлобысь, и все. И кто ему помог работу найти? Никто! И работы нет, и попрекают.

– Да ладно, ему ж хорошо вроде. Дома всегда.

– Чё дома делать-то? Взяли бы его обратно в порт – он хоть меньше пил бы, дольше пожил. Порт развалили, типа кризис. Так на то ты и правительство, чтобы за кризис впрягаться.

Мы нашли место посуше, где не было гусиных какашек. Колупали в земле камни, пуляли в воду.

– Не работает он, а виноват как будто я. Орет-то он на меня. Не понимает, дурилка картонная[32], что скоро он будет на пенсии, а я буду главный. И он будет от меня зависеть. Так чего орать? Меня беречь надо. Я ж потом найду, как отыграться. Козыри всегда у нас! У тех, кто моложе.

– Это сейчас ты моложе. А потом помоложе нас найдутся. Так что особо не радуйся.

Но мысль Руплы показалась мне дельной. Я скоро вырасту, и все будет зависеть от меня. От моих решений. Надо потерпеть чуток. «Пускай ее заставят меня держать как сына, не как мышь, рожденную в подполье». Я сам и заставлю. Мы заставим всех делать то, что нужно. Ведь мы скоро вырастем.

– Рупла, тебе в парламенте самое место.

– Я артистом буду.

– Не смеши.

– Не смешу! Как раз смешу, точнее. Видал, сколько их показывают? Снялся в одном фильме, и за неделю тыщу раз показали. У отца телик всегда на один канал настроен, я наизусть все фильмы знаю. Прикинь, сколько бабла? Там авторские гонорары, все такое.

Я сомневался насчет гонораров. И не мог удержаться, чтобы не потроллить его.

– То есть сам на стройку ты идти не хочешь.

– Ты, что ли, хочешь на стройку?! Нет, ты скажи, – снова закипел Рупла.

Ёга-баба, я не хотел на стройку. Сам не знаю, чего я тогда хотел.

* * *

Узоры роз. Узор из роз. Если честно, мне нравилось это. ЭТО. Оно завораживало. Сами звуки этих слов сплетены в колючие розовые кружева. Произносишь – и видишь картинку из бутонов и листьев. Такие сплетения звука, смысла и вещи захватывали меня. Когда я натыкался на такое, я замирал. Боялся – не исчезнет ли. Это как дежавю в «Матрице»[33]. Тронешь – распадется на пиксели.

Кто из нас хотел на стройку, если по честноку? Для стройки и мигранты сойдут. Вон их сколько. А я хотел разбираться в чем-нибудь маленьком. В черточках на старых деревьях, в буквах или жуках. Может быть, в бактериях. В чем-то таком, что уместилось бы в ладони. Чтобы в ладони умещался целый мир, наполненный борьбой и особым, непостижимым благоденствием, которое стоит изучить. Этот целый мир при желании можно было бы ссыпать в заплечный мешок и взять с собой на другой край света. Что-то такое, что можно зачерпнуть рукой, согреть за пазухой, обратить в новую жизнь, просто подышав сверху. Тихонько потрясти, создав серьезную смуту или ураган, который сметет уже построенное, но затем станет основой для новой крошечной жизни. Не знаю, кем бы я хотел быть. Но мне нравилось вглядываться в маленькое.

Я пытался это объяснять Рупле. Он с серьезным пятаком таращил на меня глаза, кивал.

– Твое место в универе, даже не думай, – вынес он вердикт.

И вздохнул:

– А эти гады весь шиповник вырубили. А тут человек, может, стихи про это мог сочинить.

– Да я не стихи имел в виду.

– Все равно! Кстати, тут парни стартап раскручивают. Хошь так же? В биогоршках рассаду выращивают. Всего! Хоть капусты, хоть хрена. Главное, чтобы живое и маленькое. Все, как ты сказал. Отличный стартап, я считаю. Сейчас же от веганов деваться некуда. И им всем чё-то жрать подавай. Они эту траву целыми днями точат только влет. Парни ее центнерами высаживают в теплицах. Поднялись нехило.

Я люблю Руплу. У него всегда припасено овердофига хороших идей. Вот за кого я не волнуюсь, за чье будущее – так это за Руплино. Он как-то сообщил:

– Я дудилой буду. На волынке хочу научиться. Прикинь – чудо с дудками, торчат из тя, как из дикобраза. Килт се выпишу. Трусы носить перестану. Как истинный шотлан.

– Ага, я полюбуюсь на это. «Спой песню мне уныло и протяжно».

– Чё сразу уныло-то? А, опять твой Пушкин. Ты задрал уже с Сан-Серычем своим.

Рупла немного троллит меня с моим «Сан-Серычем». А еще он начал сокращать местоимения на финский манер. Тебя, себе – это ему стало лень. Тя! Се! Еле отучил его. Сказал, что он звучит как забулдыга и ханурик с вошки. Это его проняло. Словарь синонимов рулз!

* * *

Так что на стройку я не хотел.

Что я точно не собирался делать, так это целыми днями сидеть на диване, как отец Руплы. В какой бы день я ни зашел к ним в гости, Николай Палыч сидел перед телевизором. Там показывали одни и те же старые фильмы из его детства. «Кто жизни научит, если не советское кино? На кого будете равняться?» – спрашивал он у нас.

Что бы он ни делал – он делал это именно на этом самом месте. Ковырял отверткой в переходнике, лепил пельмени или распутывал катушки с удилища. Этот их диван наверняка уже хромал на один бок. Кто ж выдержит такой вес изо дня в день! Но удостовериться в его продавленности я не мог, потому что не видел дивана без Николая Палыча.

Дядя Коля очень классный. Жаль, что он пьет больше нужного. Он немного похож на Джаббу[34], но Джаббу беззлобного, уютного, к которому хочется подсесть под его слегонца оплывший бок, показать что-нибудь, ждать похвалы.

Жена Николая Палыча, то есть мать Руплы, Вера Тойвовна, напротив – неутомимо всех строит. Она носится с работы домой, и снова на работу, и снова домой, и там с кухни в комнату и опять, и всюду мелькают ее ноги, бледные и бугристые, как куриные голени, всюду слышится ее заливистый смех. Ни разу я не видел, чтобы она наконец уселась и просидела на месте хоть минуту. Такое ощущение, что любой стул вспыхивает под ней, заставляет вскочить и снова заняться чем-то полезным.

В их доме ко мне относились как к родному сыну. Тетя Вера, если появлялась на расстоянии руки, всегда трепала меня по макушке. Но и доставалось мне наравне с Руплой за все наши проделки. Хотя чаще меня ставили ему в пример, если речь заходила об учебе или о тренировках.

Мне противно, когда хвалят. Но у тети Веры получалось не противно. И главное, что Рупла на это не обращал никакого внимания. Не завидовал, что меня выделяют его родители. Он же не идиот, понимал, наверное, что он-то родной и в любой момент может прижаться к материному боку, зарыться носом в пропотевшую футболку, получить ласковый щипок в щеку, загудеть довольно: «Мумчик, мумчик…»

А я так сделать не мог. Я мог только вежливо, но искренне хвалить ее еду. В доме у Руплы всегда водилось варенье из клубники, яблок, крыжовника и смородины, которое мы пожирали в огромных количествах, накладывая на разрезанный вдоль багет. Так же щедро накладывали в их доме икру разных рыб. Дядя Коля добывал рыбу в таких объемах, что одной семье это было просто не переварить. Если честно, мне кажется, что все это не совсем законно, поэтому об этом в семье не распространялись. И я не видел, как он на эти рыбалки уходит. Он либо ковырял снасти, сидя на диване, либо уже возился с рыбой. Но икру с багетом мы любили и ели, не спрашивая, откуда она берется.

И эти овощи! Если икра была сезонным блюдом, то кислая капуста в доме не переводилась. Она называлась квашеной, от нее сводило скулы, жгло небо и бурлило в животе, но хотелось ее неимоверно. Огурцы, томаты, паприка – все это истекало соками, от которых чешутся щеки и шея. Весь гараж у них был уставлен банками, которые тетя Вера готовила сама. Я поначалу опасался есть, а Рупла ржал надо мной. Эти квашеные овощи ставили на стол всегда и вроде как даже за отдельную еду не считали.

Кроме рыбы, которую добывал отец, у нас дома еда была только из магазина. Это была довольно вкусная, здоровая и очень скучная пища.

Тетя Вера ничем не напоминала мою маму. Она была совсем другая. Но это была мама. Которая постоянно на всех ругалась, постоянно всех любила, постоянно работала. Мне хотелось такую же.

Как-то у нас дома мы с отцом и Руплой играли в «эрудит». Отец проигрывал. Мы дразнили его тем, что вставляли слова на русском и побеждали.

– Ты бы тоже мог жениться, – сказал я.

Не помню, о чем мы тогда говорили, кажется, про наше будущее, но я – да, – я сказал ему эту фразу. «Ты мог бы жениться». Он посмотрел на меня тяжелыми глазами и сказал: «Нет, спасибо».

До меня дошло, что он теперь будет жить дальше всегда один. Ведь и я когда-нибудь уеду. И тогда я решил подольше никуда не уезжать. Чтобы ему не было одиноко.

А сейчас-то чего? Сейчас я могу уехать. Я ему больше не нужен.

* * *

Но если говорить начистоту, с врачами из клиники и этой речной тварью я мог легко кукухой поехать, а кто бы на моем месте не поехал? Но я не поехал. Потому что у меня появилась «моя девушка». Та, которая принесла мне в клинику леденцы. Елена.

Утром я получил от нее букет смайликов и сердечек. Типа не болей. Ну и я ей в ответ – все пучком. В школе она улучила момент, когда я стоял один.

– Смотрю, ты поправился.

– Спасибо за конфеты. Могла не приносить.

– Могла. Но вот принесла. Мне твоя мама сказала, что ты в клинике. Она очень переживает.

– Да ладно? Надо же. Не верь, она врет.

– Чё ты сразу? Мне понравилась твоя мама. Выглядит отлично. Только грустная. Как будто из нее середку вынули. Пустая внутри, что ли.

– Она такая и есть. Пустая. Как пакет из «Лидла». А внутри вода.

– Ну тебя. Гадости говоришь. Пойди рот помой с мылом! Про мам так нельзя.

– А со мной так можно?!

– Да что не так, Сима?!

– Она людей ест. И меня съест. Вот увидишь.

И тут выяснилось, что Елена очень умная.

– А-а, так она тебе не мать, да? Отец решил подругу завести? Не переживай. У меня тоже родни чуть больше, чем требуется. Мы все с этим живем. Это не смертельно.

Родня Елены была самая непростая в нашем районе. Они все были откуда-то с Балкан. Говорили, что ее дядя нагнул под себя местных теневиков. А тех, кто был против, удалил с поля. И папа Елены во всем ему помогал. У нас это все знают, и на всякий случай с Еленой никто никогда не ссорится. Так было всегда. Потому что всегда ходили легенды о том, как один пацан, ты его не знаешь, но моя подруга знает его двоюродную сестру, так вот он однажды попытался наехать на Елену, и больше этого пацана никто не видел. «Цвел юноша вечор, а нынче умер». Как-то так.

Внезапно я понял, что как раз ей-то можно доверять.

– Ты не поняла. Эта тварь – она что-то вроде русалки. Только с ногами.

– Э-э-э-э… типа как все мы?

– Не, не так. Она правда состоит из воды.

– Сима, все люди состоят из воды. Для человека, который читает Пушкина, ты поразительно необразован.

– Ай, ну тебя.

Я взял рюкзак, чтобы уйти.

– Погоди. В толк не возьму, в чем твоя проблема. Но если это проблема…

Она взяла меня за руку. Ее ладонь была холодной и влажной, я инстинктивно дернулся.

– Вот послушай, что скажу. Я знаю, что вы знаете. И, думаешь, каково мне?

– В смысле?

– Ну – что вы думаете про мою семью.

– Мы ничего не думаем.

– Не ври. Вы все думаете, что мы – мафия. Все так думают. И что? Я живу дальше. Потому что никто не ангел. Ни мы, ни вы.

Я молчал.

– Вот у тебя с мамой что-то… Допустим. А мне как думать про отца? Думаешь, легко? Раньше папа всегда был самый лучший. Любимый папа. Потом… Ну потом я узнала. И он стал как бы лучший, но только для меня. А не для всех. Для других он… не такой уж хороший. Делает всякое… плохое. И что? Мне теперь разлюбить его?! Ага, щас. Пускай другие своих разлюбляют.

Елена уперлась глазами в стену. Как стена не треснула, не пойму. Я бы треснул, это хорошо, что она на меня не смотрела в тот момент. Елена понизила голос.

– И еще я стала бояться, что его посадят. Или убьют. Но мне дядька сказал, чтоб я не боялась. Клялся мне, что моего отца никогда не посадят. И никогда не убьют. Ну и все – теперь я так живу. И ты живи. Может, твоя… мама… тоже не очень. Но она же мама. И наверняка тебя любит.

Она выставила мне на прощанье ладошку – дай пять. Я машинально хлопнул. С той встречи все было как всегда. Я ходил в школу и на треню, закрывался в своей комнате от всего мира, рубился с Руплой в «контру», но думал я теперь только о ней. О Елене.

* * *

Я думал про Елену. Что она человек, с которым можно поговорить. Что она – девочка со своими нехилыми проблемами, а так и не скажешь. Но самое главное, что она «та самая девочка». Ради которой «я петь готов, я рад весь мир обнять». Мне предстояло завоевать Елену. И я не имел ни малейшего понятия, с чего начинать.

Мы с Руплой давно предвкушали, как будем «вошкаться». Это на нашем языке, вам не понять. Есть тут такой пятачок. Далеко в парке за магазинами.

Ручей протекает, тенёк. Уют для тех, кто что-то замышляет, решает заняться обжиманием или другим небольшим безобразием.

Или большим – это уж кому как повезет. Там если отойти дальше в кусты, то и дунуть можно. Но мы – нет. Рупла сразу сказал: куда тебе с таким отцом, вы из порядочных, давай, братан, не выделывайся. А я ему – а ты? А я, говорит, куда и ты.

Рупла, как более опытный, заранее меня готовил к вошке. Учил подкатывать. Я знал, что у меня не получится.

– Вот че я ей скажу?

– Скажешь «я старый солдат и не знаю слов любви»[35]. Чёнть такое задвигай, с юмором. Посмелее! Они это любят.

Я вяло тренировался на одноклассницах.

– Чё-как, Санна, мож, до Монеты прокатимся?

– Да пошел ты, Койвунен. Отвали.

– Да ладно, чё такая дерзкая?

У меня плохо получалось. И потом одно дело – Санна, или Гифти, или Хуонг. Им я мог втирать про старого солдата и звать на Монету сколько угодно. Когда дойдет очередь до Елены, я знал, что сдам назад. Что я вдохну цемента и не смогу сказать ни слова.

Тем более я знал, что не смогу ее поцеловать. Целовались мы тогда все со всеми. Эммуа, эммуа – вот это все. Мы легко могли поцеловаться с любой девчонкой. Но Елена любой не была.

Вошка на то и создана, чтобы там этому учиться. Чтобы забить на комплексы. На вошке можно неплохо проводить время. Вошкаться, как мы говорим. Это многозначное понятие. Это значит препираться с местными колдырями. Делиться с ними тарой, где на дне еще два глотка. Беззлобно собачиться с пенсионерами, которые туда ходят как раз затем, чтобы собачиться с молодежью. Незаметно мять руки подругам. Стоишь как бы в компании, но рукой за спинами нащупываешь одну из них, твою, и тискаешь, чтобы никто не видел. А еще лучше, говорят, нащупать чужую, вроде ты не при делах, а случайно вышло, и потом долгие разбирательства, обидки и хихиканья. Очень бодрит.

Нам все это еще только предстояло. Мы глазели из кустов. Морально готовились. Но сопляков, какими мы были с Руплой еще совсем недавно, на вошку не пускают. Гоняют оттуда. Просто чтобы не путались под ногами. Да и вообще – сопляков у нас оберегают от всякой мировой мерзости, как ни смешно это звучит. И правильно, я считаю. Зачем им на это глазеть? Успеют.

У нас называют это место «Монета». Потому что круглая и с ободочком по периметру. Из газонов и скамеек. Как два эуро, например. Только и слышишь, как старшие меж собой договариваются: «Седня идешь тусить на Монету?» Примерно так. Но мы с Руплой чаще называем ее «вошка». Потому что однажды летом наехали на аптечный плакат от вшей, опрокинутый. Кто его там кинул? Такая хрень на ножках с двух сторон. Как ходунки для стариков. Рупла тогда чуть с велика не рухнул.

И вот однажды смотрю: Елена собственной персоной заявляется на вошку со старшей компанией. Девчонкам хорошо. Их всегда кто-нибудь постарше провести с собой может. Мы двинули следом на расстоянии. Они собирались устроиться на скамейке с хотдогами и пузырями газировки.

К ним, широко улыбаясь и даже немного кланяясь, сразу подошли двое парней. Красивые брюнеты с короткими стрижками и золотом на шеях. Очень вежливые. Они прикладывали руки к сердцу, просили Елену отойти в сторонку поговорить. Они снова прикладывали руки к сердцу и наклоняли головы с улыбкой. Мы были неподалеку и слышали, что они говорили. Такой хорошей девочке, племяннице такого уважаемого дяди, не нужно тут находиться. Дядя будет недоволен, Елена. И папа будет недоволен.

Мы затаились в насквозь обоссанных кустах снежноягодника. Ягоды свисали вокруг нас, несъедобные и блестящие как плевки.

Они продолжали. Мы всегда тут, Елена, и, если нас спросят, а нас спросят, мы не сможем промолчать. Мы же никогда никого не обманываем, Елена. Мы же честные люди.

Елена слушала и смотрела в землю. Потом развернулась и ушла. Больше она на вошке не появлялась.

Вошка потеряла для меня всякий смысл. Кому мне теперь готовиться тискать руки?! Пошло оно все. Вшивая мафия! Хоть бы пересажали их всех. С утра до ночи на вошке. Дурь, поди, толкают. Смотрящие вонючие. Житья никакого нормальным людям. Ну Ёга-баба!

Я раздавил пальцами бледную ягоду. Ну и дрянь. Рупла говорит, что ими отравиться можно. Зачем такое вообще сажать? Ни красоты, ни закуски.

То ли дело арония. Тетя Вера называет ее черноплодка. Она посылала нас с ведрами и ножницами стричь ягоды. Этих кустов в парке неподалеку – до фига и больше. И ягоды никто не ест, даже птицы, по-моему, брезгуют. А у тети Веры в ход идет все. Она варит из этих ягод варенье, и если ты съел одну ложку – ты влип. Перестать есть невозможно. Так и будешь есть, пока банка не кончится. А когда ты перестанешь есть, то еще долго не можешь ничего глотать. Как будто в горле кляп. Невидимый кляп из аронии. Тетя Вера гений по части еды. Обожаю тетю Веру.

* * *

Потеть от ужаса, задыхаться и прогонять телегу про солдата мне не пришлось. Елена сама подкатила. Буквально подкатила – на велике. Дело было так. Мы по району гоняли. Я, наверное, опять стормозил. Стормозил фигурально – замечтался. Ну и растянулся на асфальте.

По локтю как теркой прошлись. Рукав в лоскуты. И тут появляется Елена, как белый рыцарь верхом, и говорит:

– Очень больно? Дай подую.

– Ага, еще поцелуй.

Я вообще не понял, как это получилось, кто это сказал. Неужели я? А она наклонилась и поцеловала. И подула. И нос сморщила:

– О-о, мыться не пробовал, Сима?

Я тогда стал размером с желудь. Лежал на асфальте среди других желудей и боялся пошевелиться. Шептал про себя: возьми меня в ладошку. Подуй еще.

Но подняться все же пришлось.

– Чё – я погнал тогда, – сказал я очень умную вещь. Ни «спасибо», ни «пока».

– Оки-доки. На созвоне! – пропела она.

Я дернул домой. Подлетаю к крыльцу, еле дышу – так несся. Тут Пюрю из своего угла мне орет:

– Куда несешься, глаза вылупил? Лешачку увидел?

И захохотал своим тявкающим смехом. Опять набахался, балда. Ну Пюрю!

Я в дом. Перенюхал все свои шмотки. Ёга-баба, откуда в человеке столько вони? Запихнул все, что смог, в стиральную машину. Ступил в душ. Резко открыл воду.

Нормально! Никакой каши в легких. Никакого пшика не понадобилось. Я просто мылся. Вода текла на меня сверху мощным потоком. А я дышал.

С того дня я дома мылся в душе каждый день. Натирался щетками. Стырил у отца дезик и тер себя этим дезиком. Утром и вечером. И плевать я хотел на водосток. И я плевал туда! Прям каждый раз, вот так – тьфу! Слюнями. Потому что мне пофиг.

* * *

На следующий день после учебы Рупла отправился в бассейн, а я домой. Велик с «восьмеркой» на колесе валялся во дворе и ждал ремонта. Я шел ногами. Елена стояла на углу и сосредоточенно разглядывала что-то вдали. Когда я поравнялся с ней, она громко сказала, как бы ни к кому не обращаясь:

– Вот почему одна рябина красная, а другая оранжевая?

Я тут же пристроился рядом.

– Кто его знает. Может, зреют по очереди.

– А вот и нет.

Она серьезно заглянула мне в глаза, как до этого глядела на куст.

– Это потому, что они разные. Разные виды. Как мы с тобой.

Дальше мы шли вместе и с очень серьезными пятаками несли чушь про рябину. Я медленно и глубоко вдыхал. Медленно. Шепотом. Как в детстве, когда ждешь – есть уже под елкой подарки или нет. И медленно выдыхал. И мне ничто не мешало. И пахло яблоками и палой листвой.

Она прогоняла мне идиотские телеги и смотрела насмешливо. С чувством превосходства. Давала понять, что девочки взрослеют раньше мальчиков и сразу замечают, если кто намылся до скрипа и строит планы на обнимашки. А я и не спорил. Пускай думает что хочет. Я смотрел на нее и не мог насмотреться.

Она рассказала, как в детстве любила ходить с мамой и папой за ручку, закрыв глаза.

– В левой мама, в правой папа. А глаза закрыты. Ничего не видишь, но идешь. И не падаешь. И не натыкаешься. Потому что тебя держат. Но ждешь, что сейчас приключится какая-то поганка! А она все не приключается. Потому что держат же. И все равно жутковато и весело.

«Приятно и страшно вместе». Я вспомнил, что у меня всегда одна рука была свободна. Или-или.

– Мама всегда говорила: открой глаза, это опасно. А я не открываю! Не хочу. Хочу идти куда-то далеко, закрыв глаза.

– Давай я тебя возьму.

– Куда?

– Да никуда. Типа за ручку.

И как только я это произнес, сразу услышал, как дебильно это звучит. А-а-а-а-а, Ёга-баба! Вот дебил! Но дальше мы так и шли: она пялилась в телефон, а я вел ее за ручку и пялился на нее. И никто не упал.

Мы почти дошли до нашего района, как нам под ноги выкатились два зайца. Они так заигрались, что не замечали ничего вокруг! Зайцев тут полно, на них никто внимания не обращает. Разве что малышня останавливается, чтобы каждого разглядеть. Но я в жизни не видел, чтобы зайцы кувыркались, вцепившись друг в друга! Прямо как мы с Руплой там на берегу, на пляже.

Я смотрел на замершую рядом Елену. Она не дышала, любовалась на зайцев, корчила им мимишную рожицу. И я понял, что теперь у нас с Руплой ничего не будет как прежде. Потому что Елена стоит рядом и сжимает от волнения мою руку. От волнения за зайцев.

* * *

После этого я записался в хоккей. Туда же, куда она ходит на коньки. Хотя всегда любил лыжи. Но Елена подолгу пропадала в этом своем ледяном зале. Мне было жизненно необходимо тусить неподалеку.

Я смотрел с трибуны, как она катается. Из-за обруча выбивалась прядка волос, ползла по влажной щеке, гибкая ящерка. Так хотелось заправить эту прядку обратно за ухо, чтобы не лезла ей в рот, не мешала. Чтобы Елена не вдохнула ее, не поперхнулась случайно, пока гоняет по льду.

Мне казалось тогда: она знает, про что я думаю, и нарочно не убирает – дразнит. Я видел, что она давит косячка в мою сторону, хотя и делает вид, что ей безразлично, кто смотрит на ее прыжки. Однажды их уже отпустили, я подумал, что она сейчас пойдет в раздевалку, а она сделала мне так рукой, как Билли Айлиш, наверное, делает очумелой публике, и поехала себе дальше круги нарезать. Ну Елена. Вот ведь.

Дальше не для тренера, чисто для меня выкручивалась. Давала разглядеть себя. Разогналась и ка-а-ак поедет на меня на одной ноге! Изогнулась ласточкой. Куртка распахнута. Вырез. Я от счастья по бортику растекся. Маза! На тебя едет маза! Вырез ближе и ближе. Там тепло и темно. И я такой во все глаза. А она подъехала совсем близко и орет: «Куда смотришь, дебил!» И ржет. Трудно бороться с пубертатом. Ну Елена! Вот ведь какая.

Там с ней один катается. Латинос. Ёга-баба, как он меня бесит. Вот почему эти жгучие парни всюду лезут? Конфетный типок. Красава, брови вечно поднимет, типа ему по барабану все. «Какие плечи, что за Геркулес». Ага, разок в таблище заряжу, тогда узнает. Прямо так и чешусь Руплу подписать на это дело. Но не могу. Я же Рупле не говорил ничего про нас. Ладно, встретимся еще с этим амиго в раздевалке. Пожалеет, что не в хоккей пошел.

Ору ему:

– Писло подбери! Калитка нараспашку.

А он мне:

– Говори по-фински, не понимаю.

Вежливенько так. Вот тварь. Сам идет, полотенчико с Мюмлой. Гладкий, как надувной. Бреют их там, что ли?! А я такой сижу на скамейке, не смотрел бы на себя. Коленки пузырями, сразу под ними голые нервы, а дальше шерсть. Почему одни люди как с билборда, а другие как с помойки?

А Елена ржет! Еще и троллит меня. Я ей, видите ли, сказал, что не люблю целоваться. Когда она ко мне полезла. А она глазами на латиноса – ты-дыч. И мне так загадочно:

– Это потому, что ты не умеешь.

Сама-то много умеет, можно подумать! Вот ведь какая.

Оказалось, Елена – поклонница вселенной «Марвел», фанатеет от «Мстителей», «Защитников», прочей дребедени. Она мне постоянно про них задвигала, ну и я на них немного подсел.

Так мы и ходили с ней. То на треню, то с трени. В библу завернем, комиксов полистаем, тут же трейлеры гуглим, спорим, кто круче. Я ее троллил слегонца. Типа против Хранителей или Отряда Самоубийц твой Спайдермен – отстой. А она мне обещала выставить против моего Озимэндиаса Айронмена и еще заявила, что будет танцевать на льду Рейвен Мюстикко, а этот ее латинос – Логан Волверин[36]. Ну я тут же немного загрузился. И на моем лице стало написано, наверное. Потому что она сказала, чтобы я особо не грузился, типа Мюстикко и Волверин не пара, между ними война.

У меня сейчас такое чувство, что домой я только ночевать приходил. Вообще не ел там ничего, не пил даже. Питался Еленой. Ну и фастфуд, конечно. Ничего, вполне прокатило. Повезло, что дома не докапывался никто. Наверное, им тоже было не до меня.

Однажды вечером Рупла поймал меня на выходе у ледяного зала. Ну Ёга-баба. Не ожидал его там встретить. Даже моя каша немного вскипнула в груди. Хотя казалось бы! Это же Рупла. Но получилось так, что вроде как я скрывал от него Елену. И сам скрывался. Впервые мне было что скрывать от лучшего друга.

– Ну? Где твоя Манька Облигация[37]?

– Чего?

– Где твоя гроза преступного мира, спрашиваю.

– А-а-а… сейчас выйдет. Откуда узнал?

– Я твой друг, а не идиот.

Я опустил глаза. Смотрел, как Руплино колесо нетерпеливо приплясывает на асфальте.

– Значит – всё? Уже не будет, как было?

– А что изменилось? Мы с тобой не поссорились.

– Ладно, я погнал.

– Погоди.

Не сказать «погоди» я не мог. А чего годить? Что я мог ему предложить?

– Я реально сейчас… ну… не могу без нее. Это не значит, что я не с тобой.

– Ага, давай, чатани, чуть что.

– Ну Рупла! Заведешь девушку – тогда узнаешь.

– Хрен там, я чау-чау заведу! Забыл?

Рупла скроил рожу, как будто все идет как надо. А все шло прахом. Ну Ёга-баба, я ведь люблю Руплу. Но он уехал. Когда вышла Елена, впервые не засияло все вокруг.

Я извинился, сказал, что у друга проблемы и мне надо идти.

* * *

Он не успел далеко отъехать. Я позвал его в ближайший «Хес»[38]. Мы взяли по бургеру с колой. Если сидеть тихо, то кажется, что в стаканах кто-то нежно скребется. Мармозетка, например. Это пузырьки побеждают лед. Но мы же не можем сидеть с Руплой тихо. Мы обычно стоим на головах. Но сегодня был день не для стояния на головах.

– Эт самое… Чё как неродной в последнее время? Не хочешь – не говори, но у тебя вродь как мать вернулась.

– И чё?

– Я думал, ты рад.

– Да? Ты был бы рад?

– Да фиг знает, – протянул с сомнением Рупла. – Я рядом кароч, и диван мой. Только он подразвалился слегонца.

Еще бы не подразвалился! Когда меня выпустили из клиники, я поначалу только и пропадал у Руплы. Фрики из Little Big, на наше счастье, записали «Фараденцу» и «Скибиди». Только ими и спасался. Нельзя всерьез морочиться в ужасах жизни, если в этот момент кто-то произносит на серьезных щах «Ля бока де ля Кока».

Мы кривлялись и ржали до безумия. Как диван под нашими прыжками не рухнул – вот вопрос. «Скибиди уа-па-па»! Я тогда сразу понял, что так дергаться может только тот, кто «поверил алгеброй гармонию» и «музыку разъял, как труп». И это меня до жути веселило. Почему всякие гадости так привлекательны? Вот кто скажет? Сальери просто не повезло. Сейчас бы в топе был, отвечаю.

– Ты вот о чем мечтаешь? – решил я тему сменить.

– «Я мечтаю, чтобы коммунизм на всей Земле победил»[39].

– Ты разве коммунист?

– Я пессимист.

С Руплой никогда не угадаешь, всерьез он или шутит. Наверное, такими и должны быть настоящие стендаперы.

Я люблю Руплу. Он тогда сказал:

– Я пессимист, потому что я знаю, о чем мечтаешь ты.

* * *

Рупла умный. Я мечтал про Елену. Как-то после трени мы с ней шли, и она спросила:

– Скажи мне что-нибудь на русском. А я угадаю.

Я молчал. Оказалось, не так просто произнести вслух, что чувствуешь. Ясное дело, она ждала признаний! Не про погоду же ей задвигать.

Но даже если твоя девушка не понимает, что именно ты ей говоришь на чужом языке, это непросто. Оказалось, дело вовсе не в том, что кто-то тебя слышит. А в том, что сложно подобрать слова. Сложно сделать свою мысль одушевленной. Произнести – значит дать своему чувству крылья, и оно полетит, и остановить его будет уже невозможно. Оно будет жить вне тебя. Оно будет жить отныне и навсегда еще в ком-то.

– Елена, – сказал я.

Она хихикнула:

– Ты говоришь мое имя.

Она ждала. Каша заворочалась в груди, прилила к горлу. Но ее уже тугими толчками уминало сердце. Сердце месило мою ненавистную кашу, пока та напрочь не выпала в осадок.

– Елена, – сказал я.

И вспомнил «Вели – умру. Вели – дышать я буду лишь для тебя». По ходу, так оно и было. Я чувствовал именно это, как у Пушкина. В любом случае прочесть Пушкина проще, чем объяснить, что чувствуешь. Запинаясь и откашливаясь, я это произнес.

Она сплющила губы, чтобы не заржать. Сделала хитрое лицо.

– Ты типа сказал, что я тебе нравлюсь, да? Угадала?

И въехала в меня своими сплющенными губами. Куда-то мне в скулу. Туда, где я когда-то затаился. После ее оглушительного чмока тот маленький я пулей вылетел наружу. Мне там стало тесно. И жарко. И в глазах – как будто сквозь огонь смотришь. Я заполнил собой все тело. Кажется, я становился собой.

Я хотел отвернуться от нее, но не мог. Как отвернуться от ее глаз.

* * *

Так что я не сразу заметил, что они ездят куда-то. Отец с этой. Мы же тогда то с Руплой с ума сходили, то с Еленой я с ума сходил. Вот опять! До чего широкий язык. Два одинаковых выражения. А совсем разный смысл.

Короче, они часто ездили куда-то, может, в полицию, – я не спрашивал, а по ним понять было вообще невозможно, что происходит. Они возвращались с лицами, как будто годами питались рисом без всего. Как вьеты. Фиг догадаешься, что они там себе думают. Невозмутимые создания. Племя эльфов.

Но я их вычислил. Заметил все же, что они куда-то ездят вместе. Наверняка из-за этой пиявки у отца проблемы начались. Легализовать же ее как-то надо по жизни! Есть ли у нее хотя бы документы? В канализации, небось, их не выдают. Я не спрашивал. Еще не хватало что-то спрашивать! Что я им – аусвайс-контрол?

Однажды ночью пошел вниз. Дай, думаю, молока возьму. Вдруг слышу – они сидят на кухне и тихо говорят. Не слышно что. И вдруг отец произнес очень сильное слово, очень нехорошее. Он не назвал ее «плохая женщина». Он назвал ее плохим человеком.

Меня проняло до одури. Я ушел к себе тихо-тихо. Ёга-баба! Заплакал. Так жалко его стало. Что отцу пришлось произнести это слово моей маме, которую он так любил. Что до этого дошло. Такого человека довели до этого. Что он перестал быть собой. Сколько его знаю – он не мог произнести такого слова. Но произнес. Зато теперь, надеюсь, он все про нее понял! Что это просто пиявка из реки.

А наутро выхожу – сидят как ни в чем не бывало. Всё, как на картинке в детском учебнике. Семейный завтрак! Улыбаются. Кофеек на столе, салфеточки, лампочки разноцветные мигают (дело шло к Рождеству, так заранее гирлянду повесили).

Как будто мне опять померещилось. А мне – не померещилось!

Хотя иногда мне уже казалось, что вся моя жизнь теперь мне мерещится. Ну не бывает же так, чтобы жил-жил, совсем недавно еще, в прошлом году буквально, планировал пойти в лукио, пробежать индивидуальный спринт хотя бы за пять тридцать, выиграть грант, изучать лишайники или красивые слова, которыми писал Пушкин. А вместо этого ты выбираешь из трех – нож, ружье, огонь.

Тут все дело в технологии. Легко сказать – убью! Сказать – одно дело. Решиться – другое. И третье дело – понять как. Я знал, что не смогу себя заставить резать живое. Всякое там – нож, прочие штуки – отпадали. Оружие в доме есть, охотничье, но отец хранит его по всем правилам, запирает. Да и потом: ну обману, возьму – его подставлю. Не хочу этого. Ему хватает неприятностей со мной.

Отец был охотником. У него столько историй, как они с Пюрю по лесам бегали да лежали, зверя ждали! У них все такие в роду. Отец мне рассказал, как его бабушка готовила кровь. В смысле поесть. Он и сам умеет ее готовить. Я ему говорил, что хотел бы попробовать. Но до крови мы не дошли. Он на меня так смотрел, когда я просил его… Рупла на меня иногда так смотрит, когда я психа включаю. Короче, мне стало ясно, что отец просто боится, что я выкину очередной номер с амбулансси[40], если кровь увижу. Он и охоту, по-моему, из-за меня бросил. Видел, как я на зверков реагирую. По ходу, отец вообще не понял, на что я способен.

Но главное, оружие – это громко. А мне надо тихо. Чтобы как будто ничего и не было. Какая альтернатива воде? Огонь. Таков был ход моих мыслей. Так я додумался до того, что придется устроить костер. А как сделать костер незаметным? Конечно же, развести его на Юханнус[41]! И чем больше, тем лучше. Никто ничего не заметит. А заметит – так не удивится.

Так что надо пережить зиму и готовиться к лету.

* * *

Я могу поговорить с Руплой обо всем, только не об этом деле. Заикнулся в самом начале. Гляжу: Рупла взывает к разуму. Делает из меня психа, короче.

– Она не моя мама, говорю тебе. Эта мокрая все время. Из душа не вылезает. По углам ховается.

– А что ей – на твою рожу любоваться?

– Да не она это. И нос другой.

– Ты что – нос помнишь во всех деталях?

– Как не узнать нос? Вот ты у своей матери, что ли, нос не узнаешь?

– Да ты прикинь, сколько всего за четыре года могло произойти? Нос мог измениться. Операцию сделала, допустим. Это ж четыре года. Деды за четыре года войну выиграли.

– Какие деды?

– Такие.

– Твой, что ли, дед?

– Ну не мой, но отцовский. И сейчас тоже – где-то они есть, эти деды. Короче, они правильные были.

Рупла знает, что говорит. У них дома в мае всегда большой праздник. А к вечеру отец Руплы орет и хочет морды бить. Но Вера Тойвовна не пускает. Дядя Коля орет про фашистов нехорошие слова.

– Ну ладно тебе, чего ты взъелся-то, Коль? При детях.

– Какие дети? Где тут дети? Да я в их годы…

– Да ты в их годы в школе на политинформации сидел, а не Родину защищал, – злится на него тетя Вера. А нам подмигивает: – И неизвестно еще, какую родину эти дети себе выберут, верно? Может, Люксембург.

И она зачем-то добавляет: «Розу!»[42] И смеется.

Финляндия участвовала в той войне. Дед дяди Коли воевал. Кажется, вроде бы это не связано, он воевал далеко отсюда. Но это связано. Рупла знает как.

А я не очень. У меня вот никто не воевал. Точнее – я теперь никогда не узнаю, воевал или нет. И за кого. У меня в школе самое тощее генеалогическое древо.

Так что мне с этим проще. И если мы про это с Руплой говорим, то у него тоже бывает настроение всем морду бить. Хотя, казалось бы, сейчас-то чего? Сейчас-то чего носятся с той войной?

Полно уродов, пишут комменты: а-а-а, враги, всё теперь, ненависть, ненависть, мы с ними воевали. Во-первых, кто такие «мы»? Ты, что ль, воевал? Тебе гранату дай, ты ж окочуришься со страху. Честно говоря, мне параллельно, кто с кем воевал. Это сто лет назад было. Сейчас мир. Вот что главное. Вот и надо это поддерживать. Продвигать как-то. Чтоб был – мир. А то чем больше вспоминают, тем, смотрю, больше грузятся на этот счет. Вот Рупла когда загружается на эту тему, всегда договаривается до того, что кому-то неплохо бы морду набить. Ну и на фига?

До битья морды у нас, конечно, не доходит. Я люблю Руплу. А он – меня. Про такое хорошо говорить в одном специальном месте. Там высоченные деревья. Сосны, ели, прочая ерунда. Они такие старые, что вся крона собирается где-то высоко над головой. Ее видно, только если извернуться до отвала башки. А на уровне глаз повсюду метки на стволах, откуда вывалились отмершие сучки. Эти метки – как раны от выстрелов. И эти раны не зарастают.

Там все в отметинах. Как будто изрешетили. Как будто шел бой. Но боя там не было – это просто природа. Старые сучки отмирают, выталкиваются. Но мне там не по себе. Когда война – по ходу, деться некуда. Не спрячешься. Хоть где находись – ты весь на виду. Живой, под пулями. Этих уродов с их комментами надо в такие места автобусами свозить. Чтоб в ум вошли.

* * *

Я шел домой. В этот день не было тренировки, к Рупле наехала родня из России, и там был дом ходуном.

Внезапно заледенело все. А мы чуть ли не в кроксах рассекаем. Успели забыть, какие тут морозы бывают. На вчерашние лужи словно пищевую пленку кто набросил.

Я шел домой, и каждый шаг отпечатывался эхом, как бывает, когда земля промерзнет насквозь. Как будто я иду и стучу в тяжелый серебряный щит, за которым вечность.

По дороге я нагнал Пюрю. Он явно ковылял из магазина. В сером пакете угадывались снаряды пива.

– Привет, Пюрю. Как жизнь?

Он проворно ухватил меня за плечо, чуть навалился. Рука костлявая даже сквозь пуховик. Совсем усох. Как будто ветка в лесу зацепила.

– Ишь вымахал! Зайди ко мне, дело есть.

Заходить к Пюрю у меня не было никакого желания. Но его лапа цепко держалась на моем плече. Не вырываться же. Да и, может, помощь ему нужна.

В доме у него год от года становилось все гаже. Стекла пропускали мало света. Пол заплеван. На столе литровая бутылка с темным алкоголем. Ага, пиво, выходит, для разминки взял. Ну Пюрю.

– Ну вот что ты пьешь? Завязывай.

– Это не тебе решать, – он многозначительно поднял палец. Хорошо хоть он не злобный, когда напьется. Душный малость. Доставучий. Но не лезет в драку – и то ладно.

– Да мне не жалко. Точнее, мне жалко. Жалко, что пьешь.

– Компоту хочешь? У меня фирменный. На яблочках ставил. Сходи в варасто[43].

Он выдал мне черпак литра на два. Как всё у Пюрю, варасто тоже издавал кисло-сладкий запах гнили. Вдохнешь – и потом есть еще долго не хочется. В углу вились дрозофилы. Ага, видимо, это и есть компот. Ну Пюрю! Старый пень, а все туда же, как маленького на сладкое тянет.

Я нацедил пойла из мутной пластиковой канистры, отдуваясь от мух. Тьфу, запах как из помойки с биомусором. Пошел ты, Пюрю! Это ж брага.

– Сам пей свой компот, – сказал я, вернувшись. Сунул черпак ему под нос.

– Вот все вы приезжие белоручки, жизнью не интересуетесь. Откуда, что и как достается. Вам лишь бы готовое. А вот спроси меня – как поставить вино. Я тебе расскажу.

Он дошел до холодильника и выудил оттуда банку газировки для меня. А себе налил в стопку из распечатанной бутылки. Я сделал вывод, что он уже одну хлопнул, пока я в варасто ходил.

– Ты… как сам-то? – начал он.

– Да все уже в порядке, спасибо.

– Нет, ты, если что, если какая помощь нужна… ты по-соседски. – Пюрю протестующе задвигал подбородком, как будто развинчивая тугой ворот. И даже руками развел, приглашая в свидетели все свое грязное шмотье, – уж он-то, дескать, на выручку прискачет только влет.

– Спасибо, Пюрю. Помощь не нужна.

– Не спеши. Кхм, кхм…

У Пюрю в горле что-то вроде старой кофемолки. Которую рукой надо вертеть. Даже когда он молчит, где-то внутри его горла происходит движуха, слюни лопаются там, что ли.

– Я знал, что когда-нибудь это всплывет.

– Что?

– Вот вы вечно туда ходили плавать. А я вам говорил: не ходите. Я говорил вам?

– Ну. Дальше-то что? Чего ты тянешь, Пюрю?!

Он победоносно опрокинул в рот стопку.

– Я тебе покажу.

Он достал из пластиковой папки газету. Газету! Вот придурок, нашел, что хранить. Залезь ты в Сеть, там все найдется.

– Читай!

Я побегал глазами по листу. Ну мальчик, да… непонятные ожоги на ногах… врачи в шоке… ни на что не похоже… Просят быть осторож… Черт, газета того года. Это было лето того года.

– И что?

– Я знал! Это как раз было, когда я ездил в тот квадрат, на базу, там утечка произошла. Только меня не пустили. А я хотел разобраться. Я предупреждал. Но меня никто не слушал.

– Да что случилось-то?

– Из их водоема утекло в наш лягушатник. С базы! Эти их пиявки.

– Какие еще…

– Про одноклеточных слыхал?

– При чем тут…

– Их одноклеточные не такие. – Пюрю клонился над столом, тянулся ко мне все ближе. Его глаза шарили по моему лицу. Студенистые, мутные, с короткими ресничками, прямо устрицы, а не глаза. Мне стало противно. Сам ты одноклеточное, Пюрю.

– Их одноклеточное – оно к человеку прилепляется. На дно утягивает, понял, нет?

– Одна клетка? Ты гонишь?

– Ну да, утягивает… Оно ж растет сразу. Вот ты представь – человек плывет, а ему к пузу прилепилась эта дрянь. Как магнит. И растет – обволакивает всего потихоньку. А человек и не заметил. Раз – и стал никем. Проглочен. Оно одевает собой человека. И все. Пузырьки, пузырьки остались…

Мне в нос очень вовремя шибануло газировкой.

– Вот чё за бред…

– Оно растекается по человеку. Напитывается человеком. Высасывает его. Оно становится вместо человека.

– А человек… куда девается?

– Никуда. Человек растворяется той клеткой напрочь.

Я поставил банку. Не хотел больше пить, если честно. Пюрю со всхлипом вскрыл пиво. Я даже вздрогнул.

– Теперь расплодились уже, наверное. Если тогда утечка была. Ну сколько могло оттуда уплыть… Могло одно. А могло больше. Хоть миллион. Да и они ведь размножаются…

– А зачем они на той базе?

– Водянки-то эти, речнухи? Трудно сказать… для опытов. Небось, ученые из них заменителей людей делают. На войну там если кого погнать. Или вот – помер лидер нации, а вместо него водянку воткнут, никто не заметит разницы… Финское качество! Уж мы на совесть делаем, если взялись. Стартапы, всякое такое – сейчас модно. А парню повезло тому, – он постучал корявым ногтем по газете. – Вовремя вылез. Видать, содрал с себя эту корку, расчесал, ожог получил, зато от одноклеточной избавился. А сейчас, поди, и не помнит.

Я не мог в толк взять.

– Одноклеточные? Типа амебы? Они же… мягкие, у них скелета нет. Как бы они держались на ногах? Ходили?

– Ты про радиолярию слыхал? Сидите в интернетах. Дальше носа своего не видите. Книжки читай! У радиолярии, к примеру, минеральный скелет из кремния. А ты говоришь. Да они прочней биороботов будут, если их вырастить размером с человека.

– Пюрю, а ты зачем мне это все рассказал?

– Пойдем-ка мы с тобой на охоту, постреляем речнух, – подмигнул вдруг Пюрю и захихикал. – Они по ночам шастают. Шастают по миру, а потом возвращаются домой.

Он встал, пошатнулся, направился в гараж. Я за ним. В гараже он прямиком пошел к полкам с инструментами.

Честно говоря, если бы я не знал Пюрю, я бы решил, что он сам в кого-то превратился. В вервольфа. Даже гнилая слюна с клыков капает. Глаза Пюрю вообще потеряли осмысленное выражение, налились лиловым. Или это в гараже темень… Он уронил с полки жестянки, нашел топорик. Я встряхнулся.

– Пюрю, ты кретин, пей меньше! Грохнешь кого-нибудь. Оставь топор! Все мозги пропил. Какая охота?

И тут вдруг мне такое в голову пришло… Прям потом прошибло.

– Ты что – следишь за моей матерью? Это ты тогда… убил мою мать?

– Ты сам кретин. Твоя мать за стенкой ходит, – неожиданно трезвым голосом сказал Пюрю. – А не мешало бы ее того, а? Как считаешь? Речная крыса…

И он снова понес пьяный бред. Я ухватил его за плечи, уволок в дом. Там он опрокинул на себя компот. Ну Пюрю! Ну вот что за свинья.

Я нашел тряпку, кое-как подтер пол. Пюрю топтался рядом и ныл. Ему было жаль компота, жаль себя, жаль всю нашу здешнюю жизнь, которую никто не умеет ценить.

– Даже щетки стали делать говно. Ломаются, не успеешь потереть себе спину. Ты не потрешь мне спину?

Он стягивал с себя мокрый вонючий свитер. Голый по пояс, щуплый, с седыми махрами у титек, с провисшей кожей, которой хватило бы еще и на барабан, он тянул ко мне руку. Я инстинктивно отшатнулся.

– Ты чего? Думаешь, я из этих?! Ты кем меня вообще считаешь?

– Нет-нет, я вовсе ничего такого не думаю.

Пюрю раздувал щеки, как рыба-шар. В глазах его плескалось то пойло из рыжей бутылки. Он пыхал негодованием.

– Как ты мог подумать! Да я тебя с детства… Я всю жизнь любил твою мать!

Пюрю путался. Он, по ходу, начал считать меня сыном первой жены моего отца.

– Да, знаю, – сказал я. – Я уважаю твои чувства, Пюрю. Да осторожней ты!

Он выворачивался из джинсов, заодно запутываясь в штанинах.

– Не подумай, что я против этих. Пусть каждый делает, что хочет. Мир меняется. Я не против. Я просто хочу умереть раньше, чем он изменится окончательно! Я просто не хочу видеть его таким! Пусть пока все будет по-человечески. Чтоб семья – была. Чтоб люди – работали. Чтоб не махали мне перед носом флажками. Вот чего я хочу! Неужели это сложно?

Скрежет его горловой кофемолки срывался на писк, как будто она внутри заржавела от слез.

Я завел его в душ, пустил воду. Здесь, в чужой ванной комнате, я ничего не боялся рядом с этим пьяным идиотом. Я поливал его теплой водой, намыливал спину мочалкой. Мыло текло в слив. Его мокрая макушка торчала сиротливо, как мускатная тыква, которую никто не покупает на Хеллоуин.

– Что с них взять. Щетку! Щетку не могут сделать на совесть… они там все!

Он добавил плохое слово, которым у нас обзывают тех, о ком он только что говорил.

* * *

Пюрю когда-то был чудо-человек. Это сейчас он немного опустился. А так он был как мой отец, такой же крутой. Лучший его друг. Они вместе учились в школе. Потом вместе познакомились с женщиной. И вместе полюбили ее. Она выбрала моего отца. И Пюрю даже не пикнул.

Правда, он ни на ком так и не женился. Но они все равно все дружили. Поселились в одном пари-тало. Это один большой дом на две семьи. Вместе воспитывали их детей. Мальчика и девочку. Когда мой отец привез нас к себе домой, от семьи ничего не осталось. Точнее, остался один Пюрю.

Та жена рано умерла. А дети выросли и разъехались по другим странам. Когда та жена умерла, Пюрю больше всех горевал. Мне отец рассказывал. Нелегко ему пришлось: потерял жену, терял друга и ничего не мог с этим поделать, хоть и старался. Пюрю стал бухать, наскандалил, с работы чуть не уволился. Держался кое-как.

А когда отец нас привез, Пюрю совсем с цепи сорвался. Он и раньше-то не был высокого мнения о приезжих. А тут прям разобрало его. Что чужаки на его территорию приперлись. Они с отцом даже всерьез поссорились, не разговаривали больше года.

Их дружбу спасло то, что я похож на финнов. Пюрю терпеть не мог мою мать, а меня полюбил как родного. Удивлялся, что я вылитый «финский парень». Я в детстве, само собой, вообще не вдавался в эти политические расплёты. Часто забегал к нему поболтать. Иногда, правда, он бывал пьян, но ведь в детстве это без разницы. Чуешь только – вонь кислая. Да и ладно. Не целоваться же с ним. А так-то – человек как человек. Смешное всякое рассказывает. Подучивает разным словам.

Потом они все же начали снова общаться, правда, Пюрю к нам в дом не заходил. Мама его тоже терпеть не могла. Когда тебя не приняли – это ведь сразу чувствуется. А она вообще не могла переносить, если она кому-то не нравилась. Ей надо было, чтобы все вокруг ее любили. Ну а когда мама пропала, Пюрю стал заходить к нам, конечно. И вообще, они с отцом обратно наладили отношения.

Я заводил с ним беседы про умное:

– Ну вот скажи по-честному, ты русских не любишь, да?

Он искренне недоумевал.

– Чего вас не любить? Тут теперь других понаехало, теперь есть кого не любить помимо вас. Оказалось, не такие уж вы и худые. Так что ты не думай. Я за вас.

– За нас, но теперь против тех?

– Слушай, не хочу никого обижать. – Со мной он все же старался держать себя в руках. – Наверняка это неплохие люди. Я просто не хочу, чтобы они жили рядом. Это же просто!

– А я рад, что Амир живет рядом, к примеру. Он клевый, технику любит. И шутит по-нашему. По-смешному.

Я любил поболтать с Пюрю за жизнь. Можно было в любой момент постучать к нему в дверь. Но больше всего я любил с отцом, Пюрю и еще парой их друзей по работе ездить в глушь, в национальные парки, в леса. Причем не только летом.

Мама говорила, там в лесу все одинаковое. Елки и елки. Камни и камни. А меня, наоборот, поражает, какие они все разные. Летом я кричал:

– Смотрите! Елки повисли, как старые банные халаты!

И они кивали.

Зимой я кричал им:

– Смотрите! Они как оплывшие свечи! Их залил белый воск!

И они кивали.

Осенью я кричал им:

– Смотрите! На елке золотое конфетти от березы! Как будто Рождество!

И они кивали.

Мы с ними были в местах, где все изо льда. Кажется, что и дышишь льдом. Я тогда без пшика обходился свободно, нормально дышал, и отец не боялся меня туда брать. На вкус это дыхание льдом очень приятное. Как будто вдыхаешь силу. Как будто опустил голову в прорубь и дышишь тем, что между коркой и водой. Концентрированной природой.

Такие отели даже есть. Там все – кровать, стул, стакан – все ледяное. Правда, мы там не останавливались. А я всего-то раз и схватил пневмонию, да и то не зимой. Это совсем в детстве было, мы в Линтси[44] с мамой ездили после сауны, меня продуло.

А в лесах ни у кого даже насморка не было. Отец – тот вообще всю жизнь одним дегтем лечится. Дегтярная настойка, дегтярная мазь. В лесах же все человеческое. Все такое, что в самый раз для человека. Естественное. Потому никто и не болеет там.

И красота. Я думал, такая красота только в рекламе бывает. А оно на самом деле так – перед глазами. Иди! Смотри! Бери! Никому для тебя не жалко, никто не скажет: не трогай, не ходи, не смотри.

– Ты умеешь разжечь огонь?

– Ты умеешь погасить огонь? – спрашивали они меня.

– Ты умеешь свалить дерево?

– Ты умеешь вырастить дерево?

– Ты умеешь посадить дерево? – спрашивали они меня.

– Ты знаешь, зачем трутовик…

– Ты знаешь, куда бересту…

– Ты знаешь, для чего корень… – спрашивали они меня.

И они говорили мне – что и зачем. Они четверо представляли собой потрясную команду. Для меня они были как четыре черепахи, которые держат мир на своих плечах, точнее панцирях. Вместе они умели и знали все. Они не толкались в одном углу, каждый делал свое, каждый сам знал, что нужно. И никто никому не указывал. Их огромные руки с набалдашниками мозолей были постоянно в труде.

Этими руками они брали мясо, они брали пуукко[45], они брали соль, они брали огонь, они брали дерево, они брали железо – получалась еда. Этими своими руками они могли похлопать друг друга по плечу, передавая код выживания, слова сочувствия, свое одобрение хорошо выполненному делу. Я возвращался из лесов изъеденный мошкой, со струпьями волдырей на пятках, с нытьем в плечах, с желанием вернуться туда снова.

Поначалу отец пытался и маму приохотить, показать ей свою страну, «землю отца». Но если у него был отпуск, мама хотела в Грецию, в Турцию, в Испанию. Она не хотела влезать в толстые куртки, в москитные сетки, в спальные мешки. Мы шли по земле ногами. Мама летала над миром на самолете.

– Чего там лежать в песке?! – тряс я ее за руки. – Пойдем лучше с нами!

– Симочка, ну кому я там нужна? Говорить по-ихнему я все равно не могу. Да и про что нам говорить-то? Про елки и котелки?

– Я буду переводить, – убеждал я.

– Сима, все! Тем более они там все меня не любят. Езжайте вы куда хотите. А я на море. Господи, есть же нормальные люди где-то. Каждый год – на юг. Вон у нас на курсах! У всех мужья возят на юг. Нет, нашему надо в лес. Чего он там не видел? Он же с детства там все знает. Лучше бы ребенка образовывал – где в мире какие достопримечательности. Делают из ребенка дауна. Шишки, елки – этого добра и в России навалом, стоило уезжать, спрашивается?!

– Нам в школе и так рассказывают про достопримечательности.

У мамы краснело лицо, начинали блестеть глаза. Она уворачивалась от меня. Она хотела бы, наверное, другую жизнь, в которой она могла бы свободно говорить с приятными людьми. И чтобы приятные люди не обзывали ее нехорошими словами.

Я знал, чего она хотела. Но с того самого дня, когда к нам приехали знакомиться отцовские дети, я знал, что такого, как она хочет, никогда не будет.

* * *

Наше знакомство с отцовскими детьми состоялось не сразу. Только через год после того, как мы стали жить вместе. То дочь отца не могла взять отпуск, то сын. Он вроде бы на Мальте работал оператором интернет-игр. А она в Норвегии, в большой компании. Но собиралась переехать в Китай. Отец ими очень гордился.

Весь день мама готовила еду. Отец купил много цветов, расставил букеты по дому, открыл коробки конфет. Они приехали совсем без вещей, сказали, что остановились в отеле. Отец обнимал их. Мы познакомились.

– Это моя жена. Это Сима, мой младший сын, ваш брат.

– Очень приятно.

Мы потрясли руки друг другу. Я заранее нарисовал им картинки. В подарок, в честь нашей встречи. Портреты всей семьи. Они переглянулись, хмыкнули. Сказали «спасибо».

Оказалось, что моя сестра очень красивая. Розоватые волосы, длинная косая челка и асимметрично выстриженный висок. Была бы как настоящая принцесса из мультфильмов, если бы ее не портил модный тоннель в ухе. Я хорошо запомнил – в левом, потому что она сидела этим ухом ко мне, и мне все время хотелось положить туда сливу с блюда. Мне кажется, она идеально подошла бы. И по цвету, и по размеру.

Мой брат сидел и все время шмыгал носом, закидывал голову, как будто собираясь останавливать кровь, но лились только сопли. Он ругал климат, как будто это не он прожил тут двадцать лет. Закатывал глаза и говорил, что завтра же уедет, потому что погода невыносимая.

Отец с мамой ушли на кухню, чтобы принести мясо и салаты. Мы остались в комнате одни. Мне сказали фразу, в которой я не разобрал ни слова. Я пожал плечами. Тогда они сказали фразу, которую я разобрал тут же: «Ты хоть слово понимаешь по-фински, идиот-рюсся[46]?» Я сделал вид, что не понял. Вздохнул только. Дальше они вежливыми голосами сказали что-то про мои соломенные волосы и что моя мать шлюха. Я взял сливу с блюда и вышел. До сих пор простить себе не могу, что не разбил это блюдо об их головы.

Больше я их не видел. Они присылали открытки отцу на Рождество. О нас в этих открытках не было ни слова.

* * *

Разговор с Пюрю многое мне дал. Я ведь прекрасно знал, что именно видел тогда ночью в ванной комнате. Сколько отец ни уверял меня, что мне показалось, я знал. И слова Пюрю только подтверждали, что со зрением у меня все в порядке.

Выходит, вон чем они там занимаются, за высоким металлическим забором, мимо которого мы с Руплой гоняем на великах. А на картах просто обозначено: технический водоем, вход строго запрещен. С этим тут просто: если запрещен, значит, никто не полезет. Вот и не знает никто, что там творится.

Я отпер дверь, привычно гаркнул с порога:

– Я дома! Оружие на пол, руки за голову, всем лежать мордой в пол[47]!

Меня Рупла подучил. Я знал, что отца дома нет. А эта – есть. Она стояла в глубине кухни, рядом с раковиной. Не решалась выйти на свет.

– Где ты был так долго? У тебя же сегодня нет тренировки, – спросила она ровным голосом, как любезные мамы спрашивают своих милых детей.

– Помогал нашему соседу рассказывать о тебе правду.

– Иди мой руки, садись за стол.

Ага, щаззз. «Мой руки»! Я демонстративно вытер руки о джинсы, взял из пакета пару ломтей хлеба, полез в холодильник за ветчиной.

– Я сварила суп, твой любимый. С курицей и рисом.

– Утопись теперь в нем.

Не к месту я вспомнил, как мама говорила мне в детстве: «Иди, поешь супик», «Налей себе супик». И в этом «супик» изначально было что-то искусственное. Как будто уже тогда она была как кукла. Как будто меня пытались напихать пенопластом, а не едой. Меня страшно бесило это – «супик».

В доме Руплы сажали за стол и говорили: «Пора бы навернуть борща». Или вот смешное: «Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста»[48]. Или просто: «Ешь суп». И в этом было что-то основательное и сытное. Суп из курицы там тоже, кстати, давали. Ай, Ёга-баба, я больше любил тот, мамин. Как в детстве. Несмотря на это жеманное «супик»!

– Какой ты взрослый стал.

– Хочешь поговорить об этом? Не волнуйся, нам давно объяснили, что, куда и как натянуть. Чтобы без последствий.

– Серафим, я бы хотела попросить тебя: может быть, мы смогли бы помириться. Просто хочу сказать, что я подожду… пока ты остынешь.

– Вот! Вот все твое желание. «Пока ты остынешь». Спасибо! Как-нибудь обойдусь.

– Я просто не так сказала. Послушай, я имела в виду…

– Даже не начинай. Я знаю, кто ты. Мне все сказал Пюрю.

– Пюрю?! Ты слушаешь этого кретина? Он же алкоголик. Он же всегда нас ненавидел. Он меня всегда ненавидел! Он ненавидит всех русских!

– Замолчи, ты вообще не стоишь его, ни одна твоя проклятая клетка не стоит его! Одноклеточная!

– Как ты со мной разговариваешь?! Это тебя отец научил так со взрослыми разговаривать? Или в школе набрался?

– Отца не трогай.

– Сима, я твоя мать, ты часть меня! Пойми ты это!

– Это поэтому я такой мерзкий?! Я же мерзкая тварь! Люди такими не бывают!

У нее глаза куда-то в потолок уплыли. Ясно все с ней. Воды больше, чем в утопленнике. Глазные яблоки плавают в глазницах, не спрашивая, хочет она этого или нет. Туда, сюда. Только не на меня. Только не смотреть мне в глаза. Кто так делает? Конечно, она. Водяная крыса. Чует, что надо меня бояться.

– Я знаю, ты думаешь, что я русалка. Но это не так. Такого не бывает. Смотри реально на вещи.

Она говорила, и в носу у нее хлюпала вода. Русалка! Держите меня. Ага, прям вот эта – в лифчике из мультика. И вокруг розовые сердечки из жемчуга. Надо ж такое ляпнуть.

– Реально на вещи? Если ты не утонула тогда, где ты шлялась все это время? Где ты шлялась четыре года?

Я вышел из кухни и пошел к себе наверх. Интересно, выплеснет суп или отцу скормит?

* * *

В середине декабря у нас в школе как обычно устроили Пикку-йоулу[49]. На этот раз перед обжирательством в столовой было решено организовать концерт народов. Все желающие могли выступить с номером. Смысл такой: если ты из русской семьи – делай что-то русское. Если ты из Вьетнама или Сомали – пожалуйста, вьетнамься и сомались, ни в чем себе не отказывай. Настал момент продемонстрировать, на что способен твой народ.

Я решил прочитать гимн в честь Чумы из Пушкина. Рупла тут же сообщил, что я «задрал уже со своим Сан-Серычем тут всех» и что он приготовит такой сюрприз, что все ахнут.

– Узнаешь, кто мы. Вот вы не знаете, а узнаете! – грозился Рупла.

Он всех заинтриговал. Вообще, в школе все как-то приободрились, плечи расправили, как будто у каждого за пазухой было заготовлено по сюрпризу. Пекко Турунен даже позвал весь класс к себе домой после официального веселья. Типа у него родичи сваливают, поэтому он решил устроить настоящий треш-пати, иными словами – трушный расколбас. Он позвал реально всех! Даже Ядэ Хагстром, даже Лванио Лбана, с которым я не видел, чтобы вообще кто-то у нас общался хоть раз. Тут же забылись старые распри, в предвкушении все перешептывались и хихикали.

В концерте было много неплохого. Амир читал стихи, но так тихо, что никто не слушал. Мы бы все равно ничего не поняли. Ведь они на дари, он один его знает. Амир потом сказал мне, что этого поэта[50] любят в России, жаль, что я не запомнил имени. Две малолетки неплохо исполнили танцы живота. Еще одна с пришедшим ради такого дела парнем не из нашей школы отжигала самбу. В таких перьях, что чуть колонку со сцены не смела. Ну и пели на всех языках. Костюмы своих наций демонстрировали, в которых никто по улицам не ходит.

И хорошо, что я раньше Руплы вышел про Чуму читать. После него я просто не смог бы. Меня от хохота чуть не порвало.

Я-то думал, чего он в сортир направился? А он там нацепил длинную белую рубашку без воротника, с поясом. Вся грудь в золотых разводах. Такую броню стало модно на танчики в игре докупать. Видимо, он так представлял себе классического русского парня. Довершали образ русского парня черная кепка с блестящим козырьком и ромашкой сбоку. И черные блестящие сапоги.

Уже одно то, что Рупла вышел в таком виде, привело меня в восторг. Но он поставил трек с гармоникой и балалайкой и давай петь! При этом он кружился на месте, притоптывал пятками, хлопал руками по груди, иногда приседал, как будто хотел удариться задницей об пол, и на последнем издыхании выкрикивал короткие песенки с нехорошими словами, все время в конце припевая «барыня-барыня».

Мне казалось, я никогда так не хохотал, я прямо корчился под стульями. Не знаю, как у меня выпитая кола носом не пошла. Остальные вежливо хихикали, и только две девочки младше на год с пунцовыми щеками застыли в ужасе.

После представления я долго тискал Руплу в припадке восторга.

– С чего ты вдруг решил это спеть? Ну, кто тебя подучил?

– Ты что? – он на полном серьезе удивился. – Это же русское народное творчество. Частушки! Ты что, не русский?

– Русский.

– Так вот, это наша культура.

– Это?!

И мы снова заливались до корчей.

– А я думал, Пушкин – культура, – только и мог я задыхаясь сказать. И мы заливались снова.

Пока мы шли к Турунену, который жил тоже в нашем районе, Рупла продолжал мне втолковывать:

– Вот чего ты носишься со своим Сан-Серычем? Не знаешь, в какую попу его целовать. А чем он балалайки лучше? Небось, в свое время под те же балалайки сам по кабакам колбасу устраивал! Он такой же, как мы. Только жил раньше.

– А я что – против? Я и говорю, что он такой же, как мы. Только мы так не умеем, как он. Мы как раз и есть балалайки против него. Дребедень.

– Да чем тебе балалайка не нравится? Родная ж культура! Твоя собственная. Уж какая есть, извините. Маракасов нема.

– Да мимо кассы это все, балалайки твои. Ни уму, ни сердцу. Как будто ты пить хочешь, а в тебя лед кубиками пихают вместо воды. Неестественно! Ты уверен, что вот эти золотые вензеля на груди – это наша культура?

– Уверен! У нас Мария три года плясала в кружке, мы на ее концерты ходили. Собственно, я оттуда костюм взял.

– А-а-а, фейспалм, Рупла! Наша культура – «барыня»! Юмор да мат. Так любой может. А Пушкин? Он один. Так любой не может.

– Не скажи! Мы еще себя покажем.

* * *

Рупла показал себя в ту же ночь во всей красе. По пути мы зашли в маркет, чтобы затариться какой-нибудь жрачкой, потому что Турунен сказал пустыми не приходить.

Вваливаемся. Нормальные ржущие пацаны с улицы – орем, перчатки роняем, покупателей задеваем. Все как всегда. Продавщица косится хмуро, как будто мы из кассы стольник стырили. Кто любит таких пацанов в маркете? Никто! Нас тут все ненавидят.

– Чего башкой вертишь? – торопил меня Рупла. – Берем говна послаще и уходим.

– А вот говно с фисташкой. Покатит?

Я мял в руках хрустящую смесь чего-то с орехами.

– А то. И коробку глёги[51]. Хватит с них. Турунен, чует мое сердце, подлянку затевает. Насвинячим им в пределах разумного – и домой. Не хочу там долго задерживаться.

Мы любим быть грубыми. Говорим всякое такое и упиваемся своей безнаказанностью и остроумием. Сису, качаем сису! Особенно хочется это делать там, где нас хейтят. Чисто чтобы поддержать равновесие во вселенной. Вы ждали от нас узоры из роз? Ага, для начала выкусите гнилостные бактерии. Они прилагаются к розам, как к любому живому организму. Утритесь.

У дома Турунена уже столпилась небольшая кодла. По периметру тянулись заросли можжевельника, похожие на брызги фейерверков. К празднику их густо завесили гирляндами. Турунен со своей компанией как раз подгребал с другого конца улицы.

– Добывали секретный ингредиент, – подмигнул он и запустил нас в дом.

– До каких, скажем, временных рамок мы тут можем проказничать? – спросила наша звезда Анники Юнгелл и ресницами похлопала, как крыльями.

– Ты хоть навечно оставайся, моя любовь, – любезно ответил Турунен и бодрое командное ржание подтвердило, что все будут только рады.

Анники ходила с Еленой на коньки. И бросала на меня многозначительные взгляды, типа, все с тобой понятно, Койвунен.

Все довольные завалили в дом, кривилась только Ядэ Хагстром, чьего мнения, ясное дело, никто не спрашивал. Что о ней сказать? Гендер-сюрприз. Ну это когда смотришь на человека и не понимаешь, в какую сторону вырулит, когда подрастет.

Сейчас с этим просто. В нашем районе нет таких, но я видел на вошке высоченного парня. Говорят, он раньше был девушкой. Не завидую. Когда с ним разговаривают, все пялятся только на одно место. Точнее, изо всех сил стараются на пялится туда. Но он же трансгендер, а не идиот. Конечно, он замечает. Я бы не хотел, чтобы все мне пялились только на одно место. Я бы хотел, чтобы во мне видели человека.

Зачем Ядэ вообще приперлась? Звали, конечно, всех. Но это же всегда ясно – когда тебя зовут, потому что хотят позвать, а когда зовут, потому что будет совсем убого, если не позовешь. Лванио Лбана, например, не пришел. С понятием человек.

Она так-то неплохая. Но хоть бы сделала что-то со своей внешностью. Эти ее пшеничные брови в пол-лица, как у Трумпа[52], за что ее обзывают Трумпом, да еще кепка зимой и летом. Не бейсболка! А такая, как у аккуратного пенса с шарфом. Можно подумать, под кепкой прыщи не заметны. И она выдвигает ушки зимой. Ушки, Карл!

Елене повезло. И Анники Юнгелл. Но не всем так везет. Вот у одних и ноги, и руки, и волосы, и глаза. А над другими все смеются. Откуда так пошло? Это природа дает? Почему одним одно, другим другое? Может, природа думает, что красиво все? Просто мы не так смотрим? Мне же, например, нравятся все камни. Или елки. Нет такого: ты камень красивый, а ты – нет, в реку тебя. Нет, они все красивые.

И тут Ядэ оказалась прямо передо мной. В своей кепке. И устремила на меня свои трумпо-брови.

– Ты вот стихи читаешь, с такой страстью. Кто этот Пушкин? О чем он вообще?

– Ну… как тебе такое: там все знают, что умрут, но все хотят жить. «Безбожный пир, безбожные безумцы», – перевел я ей.

– Но ниин… это интересно, – она выпятила губы и скрестила руки. – Это совсем как мы. Это может быть ново! А когда, говоришь, он это писал?

– Триста лет назад.

– Но ниин! Это еще лучше. Значит, все забыли. Значит, это может быть свежо.

Турунен со своей компанией развалился на диване перед телевизором. Юные челюсти активно точили чипсы и сырные палочки. Рупла втирал им про Little Big и показывал ролики. Девочки варили на кухне глёги. Елена с ними. Она мне шепнула, что принесет мне самый большой стакан и напихает туда апельсинов больше, чем другим. Все бегали по дому, как будто позабывали кучу вещей в разных углах, постоянно толкали друг друга и смеялись. Было очень неплохо.

Мы болтали с Ядэ Хагстром. И мне впервые не мешала ее кепка с ушками.

– Я хотела ставить Шекспира на выпускной, – (в этот момент я закатил глаза и сделал унылый рот), – да, сама знаю, это уже всем поперек селезенки, но что поделать, если там сильные страсти, а ведь все в школе любят, когда сильные страсти. Но, кажется, Пушкин твой не хуже. Ты не хотел бы участвовать в постановке? Ты поможешь найти хороший перевод? Ты смог бы перевести, если мы не найдем? Ты подскажешь, как это должно смотреться?

У нее была масса вопросов, и каждый заставлял меня расправлять плечи, как будто мне сейчас выступать. На все вопросы я отвечал «да».

– Пожалуй, ты смог бы сыграть там главную роль. Наверняка ты уже много думал про этого героя, который поет про смерть. Наверняка он нравится тебе. Наверняка ты с ним на одной волне. Ты худой, высокий, такие мне понадобятся. Мы могли бы на каникулах встретиться и обговорить проект. Мы могли бы попросить русские костюмы, как у Руплы.

– Я много думал, да.

Это все, что я смог выжать. Умная, нелепая Хагстром смотрела на меня придирчиво и равнодушно, как будто выбирала лыжные палки по росту. Если б она только знала, сколько я думал.

Вот есть семь смертных грехов. Тема, кстати, огонь, половина мистических триллеров на них и строится. А вот у Пушкина почему-то всего четыре. Четыре трагедии написал и остановился. Жадность, зависть, прелюбодеяние и… лень, что ли? По принципу – чего они там пируют, когда надо спасать людей?

Или там гнев? Психуют, что на них свалилась эта чума, не могут с ней справиться. И с собой.

Или это гордыня? Что надо было по домам сидеть тихо, а они не послушали… Ай, сплошные загадки. Короче, их всего четыре. А где еще три? Я бы на месте Пушкина написал про все семь. Башка у него работала. Мог бы придумать. Почему-то не стал…

Там в конце еще «Русалка» ни к селу. Но она отдельно. Как веганская жратва на стеллаже. Все салаты вместе, а эта не вместе. И она так ничем и не кончилась. Обрывается. «Откуда ты, прекрасное дитя?» А мне теперь мучайся! Соображай – откуда. Ведь там же эта тварь из реки явно что-то замышляет! Ну Пушкин. «Ключи, ключи мои!» А сам мне ни одного ключа не оставил.

Тут начался какой-то громкий движ вокруг Моргана. Елена как раз принесла мне горяченный стакан. Они наварили глёги и всех по очереди водили хвастаться. На плите дымился жбан литров на семь на двух конфорках. Переборщили с перцем. У меня чуть слезы не брызнули. Но вкусно – как конфеты с вишневой начинкой.

Стакан я держал, натянув толстовку на ладони. Приходилось то и дело закладывать в рот чипсы и клементины. После каждого глотка я дышал ртом. Моя каша в груди недовольно приподнималась, но в кармане лежал пшик, так что я пил дальше.

Морган демонстрировал желающим свои видосы. Оказалось, он фанат «Пылающего человека»[53], такой фест в Неваде, где все сначала строят фигуры, а потом их жгут. Наш Морган склеивал довольно сложные конструкции из каминных спичек, из маленьких спичек, из коробочек «Сампо»[54]. И каждое лето поджигал на Юханнус. Его мечта – попасть в Блэк-Рок, бомбануть там своего «Пылающего человека», чтобы все попадали.

– Смотри, а-а-а, нет, ты глянь, вот это он отжег!

Мы рвали друг у друга айфон, Морган сегодня герой дня. Меня это восхитило. У меня огнем пылал рот, я выдыхал пламя, в голове у меня прямо в районе глаз и ушей пульсировал глёги, я видел только горящие конструкции. Костер на Юханнус – отличная идея, я уверен.

– Зажжем вместе! Да, да, Морган! Гори огнем! Жги, жги! – распалялся я.

Что-то падало. Летели подушки. Мы обнимались, прыгали и чуть не свернули с Морганом друг другу шеи. Я прыгал выше всех. Я предвкушал. Меня как будто ждало освобождение.

Тут в наше веселье вполз Рупла и сообщил, что ему надо домой. Он шел от стенки к стенке. Цепляясь за все, что попадалось – одноклассники, шкафы, вешалки. Мы с трудом отыскали свои куртки.

– Глёги, чтоб ты знал, все нормальные люди пьют с добавлением водки, – вышел убедиться, что мы убрались, Турунен. – Твой Рупла просто не несет. Зря только стопарь на него перевели.

– Сдохни, Турыч, я тебе не забуду этого, – скроил я ему злобные щи напоследок, и мы вывалились наружу.

* * *

Мы с Руплой давно это решили. Что не будем, и все. Кто как хочет, а мы – нет. Еще одуванами когда были. Твердо решили, что не запьем и не сторчимся. Потому что мы – не для этого.

Тогда Рупла приехал с каникул, и там ему один придурок рассказал про волшебные грибы, глючные. Типа что в Финляндии их много. И Рупла мне прогонял телегу, что мне такое можно есть, сколько хочешь. Потому что на меня не повлияет и мне за это ничего не будет.

– А чего вдруг мне-то ничего не будет? – не понял я.

– Ну у тебя ж отец, как ты там говорил, человек чести и благородства. У таких отцов дети отморозками не бывают.

Мы тогда еще с ним отцами мерялись.

– А тебе, значит, прямая дорога в отморозки?!

– А чего? Я – не ты.

– Не будешь ты отморозком.

– С чего бы?

– Да не будешь, и все. Я не дам.

Это случайно вырвалось. Но я твердо знал, что в отморозки Руплу не пущу. Пусть мы и творим всякие гадости, пусть говорим нехорошее, пусть кривляемся и троллим всех направо и налево, но отморозки – это слишком. Рупла хороший человек, хоть это и смешно звучит. Кстати, думаю, что он тоже человек чести и благородства. Только я про это молчу, потому что, если я ему такое заверну, мы с ним опять подеремся. Тогда мы немного подрались на почве отмороженности. Но это скорей от облегчения. Что насчет отмороженности мы можем расслабиться раз и навсегда.

И вот мы – мы – набахались, как синяки с вошки. «Ужасный век, ужасные сердца!» Как правильно стопицот раз говорил Рупла, «настоящие парни всегда на измене». Мы просто забыли, что начеку по жизни надо быть, если, конечно, жить хочешь.

Рупла вдыхал со всхлипом и шел так, как будто ничего не видел перед собой. Если бы я не взвалил его тушу себе на плечо, он бы упал. У ворот в дом Турунена, как раз под праздничный можжевельник его вывернуло в первый раз.

– Дичайший треш, – прокомментировал я.

– По ходу, «день взятия Бастилии впустую прошел»[55], – заливаясь слюной, согласился Рупла.

Только на следующий день Елена сказала мне, что они с девочками вообще-то варили глёги с вином. Ну Елена! Хоть бы предупредила. Я потом в сторону этих красных пакетов «Марли»[56] долго смотреть не мог. Каково было Рупле, просто не представляю.

– Отлично мы выступили.

– Кто видел? Скажем, что это не мы.

Рупла блеванул снова, не донеся до урны.

– По меню вычислят, – успокоил я.

Он слабой рукой обвивал мою шею. Мы продвигались мелкими шагами к его дому. Я пер его на своем плече. Он слюняво лыбился и жаловался, как со мной трудно, потому что я псих. Что «он алкаш, а я ходок»[57]. И плакал, что теперь мы с ним врозь. Во дебил: я его несу в охапке, а он – мы врозь. Надо такое загнуть.

Как я не надорвался? Рупла реально жиробас. А-а-а, Ёга-баба, Рупла – жиробас! А я дохляк. Все равно я люблю Руплу.

Умная тетя Вера даже не орала. Просто перевалила его с меня на себя.

– Сам до дому дойдешь? – только и спросила. И еще: – Дяде Коле ни слова.

На следующий день нас обоих ждал адок. Тетя Вера варила нам бульон и облепиховый морс с овсянкой и мощно извергала проклятия. И мозгов у нас нет, и совести. Рупла валялся торжественный и бледный, как черно-белая фотка Кекконена[58]. А я сидел рядом с больной башкой и радовался, что все живы. Что пока еще зима. Что каникулы. И что всерьез ни про что думать не надо.

* * *

Спустя день наступило Рождество. Отцу я подарил массажер для шеи. А он мне – лахья-кортти[59], чтобы я мог купить новые скины для «контры». Я выберу АК-47 Redline, давно хотел. И еще останется.

Он уговорил меня, чтобы мы посидели за столом втроем, как все нормальные люди. Я сказал, что буду есть только то, что он сготовит. И если это всех устраивает, то ладно.

Мы сначала сильно наелись с Руплой пирогов. Дяде Коле и тете Вере я подарил набор с конфетами, а Рупле тоже карту, но, конечно, не такую навороченную. К пяти попер домой.

Мокрое все, асфальт, кусты. Снега не насыпали в этот раз. Черепичные стволы старых сосен потемнели от влаги и даже вроде бы стали толще, набухли.

У калитки своего дома стояли детсадовцы-близнецы Хейкиля, серьезные и щекастые, как маленькие министры. Они откусывали от одной «туплы»[60] по очереди. Сезонная серебристая «тупла», морозная даже на ощупь. Они вцепились в нее оба, как в микрофон.

– Дадите и мне кусить? – пошутил я. Мне нравились эти братья.

Они продолжали сосредоточенно жевать и смотреть на меня. Потом один из них сказал:

– Сам купи себе.

– Ладно, с Рождеством.

Я засмеялся, свернул к дому. Для начала зашел к Пюрю, для него у меня был припасен вишневый компот. Или выпьет, или на брагу пустит. Пюрю сладко храпел, развалившись перед телевизором. Стол был уставлен снотворным. Я решил его не будить. Все равно идти домой пришлось бы.

– Я дома! Все по норам, – буркнул себе под нос, но чтобы эта слышала.

Мы сели за стол на кухне. Поставили запись Рождественского мира[61] из Турку. Отец достал окорок из духовки.

– Давайте так: в нашем доме за столом мир. Вот мясо, вот хлеб, овощи.

– Мы у Руплы вообще-то поели.

– Ну хоть немного возьми.

Конечно, я взял. Не обижать же его. Едим. Музыка. Свечи.

– У меня тоже есть подарок для тебя.

Это эта пискнула. И тут я подавился! Я не специально, честно, так уж получилось. Кашляю взахлеб, к пшику потянулся, а она мне стакан протягивает. С водой! Есть ум?

Я вышиб стакан у нее. Машинально. Я даже не хотел. Просто он мешал мне, я хотел отвести руку. Когда нужен пшик, тут надо действовать без промедления, вообще-то.

Стакан покатился. Звук такой – ледяной. Все залито.

– Принеси тряпку, – это отец мне.

Видит, что я уже в норме. Продышался.

И вот не захотелось мне нести тряпку. Не захотелось. Чего я буду ее нести? Если бы эта под руку не влезла, ничего бы не было. Кто-то просил ее? Встаю, иду. Отец сразу понял, что я не за тряпкой.

– Сима, вернись.

Ага, вот вам. Два фака. С двух рук.

Дальше я не слышал, что они говорят. Просто спокойно смотрел, как шевелятся их губы. Как будто я завис в пространстве и времени. И был абсолютно спокоен, и размышлял о чем-то приятном, о Елене, о том, что неплохо бы поучить ее бегать на лыжах. Мне только мешало одно слово. Немного отвлекало от созерцания. Визгливое слово на одной ноте. «Заткнитесь!», «Заткнитесь!» Кто его выкрикивал? Неужели я? И гул в ушах. И больше ничего.

Тот я, который думал о приятном, решил, что пора прекращать этот концерт, и велел себе самому заткнуться, умыть лицо и спокойно произнести:

– Пойду воздухом подышу.

– Он курить, что ли, начал?! – вякнула мне вслед эта тварь.

Ну дура!

Вообще, Рождество – дело муторное, если ты уже не ребенок.

Прошелся по нашей улице. Везде горят окна. Елки горят огнями, ограды. Периметры горят. Все горит. Красота, чисто «Пылающий человек».

Огонь шелковый на ощупь. Как ветер. Если палец пихнуть внутрь. Только потом сразу больно. Я пробовал много раз. Огня кругом навалом. Хотя бы вот зажигалка из Макао. Или свечи на Рождество. Знай жги!

* * *

Ядэ Хагстром бонусом к тому, что сама с головой не дружит, еще и нас к себе в дурку прописала. Рупла, вот спасибо, сводил ее в тот кружок, знакомиться с русской культурой. И все эти сарафаны, кокошники, золотые разводы нехило ее нахлобучили.

Она задумчиво колупала блестючки, и я прям видел, как у нее в башке зреют безумные замыслы.

– Поверьте мне, про все вот это на «Нетфликс» еще сериал снимут.

– Я тебе что говорил? Культура! – фонтанировал счастьем Рупла.

Хагстром решила, что за столом вся эта орда будет сидеть в русских костюмах. И все – с балалайками. Я орал, что быть того не может, что нельзя скрестить Пушкина с балалайкой, и вообще там Мэри из Шотландии, а Джаксон и Вальсингам[62] – нет таких имен в русском языке.

– Но ниин! А какие есть? Мы не могли бы вставить туда парочку ваших? Заменить Вальсингам на Серафим. Это могло бы быть ново.

Непробиваемая продвинутая режиссерша. Железобетонная. Хотя какой там железобетон. Я видел, как она в раздевалке примеряла на себя кокошник. Любовалась. Кепку свою сняла! Оказалось, у нее модная прическа-ананас. Надо же – Ядэ Хагстром не безнадежна.

Только я им сказал, пусть сами как хотят, а я не буду с балалайкой сидеть.

– Почему ты против? Пушкин же русский! Хорошо, мы найдем тебе гармонику. Или вот еще – пила! Слышал, как играют на пиле? Есть у вас такое?

Понятия не имею, играют ли в России на пиле. Рупла, бывавший там каждый год, орал, что никакой пилы не видел. Я согласился, чтобы Председателя звали Серафим, но не согласился надевать чужой шмот. Луизой взяли Елену. И имя сменили на Елена. А Мэри взяли Анники, потому что у нее блонд. Но ничего с именем менять не стали, решили, пусть она будет мигрантка из Шотландии. Наверняка в России таких было много.

На девиц кокошники и сарафаны произвели благоприятное впечатление. Они сказали, что я ничего не понимаю в своей русской культуре и что «Нетфликс» много потеряет, если не возьмется за такую тему. Ядэ они теперь боготворили. Шушукались все втроем, гуглили и рисовали себе круглые щеки розовой помадой. Дурдом!

Рупла сказал, что будет изображать Чуму с длинными усами и тут же всучил послушать «я иду по улице, словно чумачечий»[63]. В общем, всех это невероятно увлекло. Ёга-баба, весна выдалась и впрямь чумачечей. «Есть упоение в бою!»

И тут я прихожу домой, а Пушкина на столе нет. Я даже как дурак полез под стол посмотреть – может, там. Может, упал.

Спускаюсь на первый этаж. Эта сидит на кухне в углу. На столе мой Пушкин. На открытой странице кружка с чаем. Я взял полотенце, снял кружку со страницы, швырнул в раковину. На Пушкине остался круглый мокрый след. «Комната полна была мертвецами» – дно кружки выхватило слова, как увеличительное стекло.

Она взяла мою книгу. Она заходила в мою в комнату. Все, хватит с меня, я так больше не могу.

* * *

Вечером отец постучался ко мне. Я никого видеть не хотел, но он все равно осторожно зашел.

– Ты как себя чувствуешь?

– Нормально.

– Мама сказала, что ты сильно кричал. Нехорошо кричал на нее. Сима, так нельзя.

– Ах мама?! Не смеши. Кстати, она заходила сюда. А ты обещал, что не зайдет.

– Да? Ну все же она мать. Наверное, хотела узнать, как ты живешь. Ты ведь не говоришь с ней. Мне жаль.

– Хватит меня уговаривать. Хватит! Убеждать попусту. Это не моя мать. Я не поверю.

– Послушай, это не наше с тобой дело, но… она тогда сглупила, да. Не могу большего сказать. Поступила безответственно. Попала в очень плохую ситуацию. Она вообще погибнуть могла.

– Туда и дорога.

– Сима, ей очень повезло. Невероятно. По статистике совсем небольшой процент возвращается. Это чудо. Мы проходим сейчас через непростые процедуры. Уже восстановили все документы.

– Она испортила мою книгу.

– Мама сказала, что это ее книга.

– Она моя! Ёгановна подарила ее мне. Старушка, которая нас провожала, помнишь? – внезапно соврал я.

Хотя вдруг так оно и было на самом деле? Ведь я никогда раньше не видел, чтобы мама читала Пушкина. Ни разу даже не открывала. Отец пожал плечами, то ли помнил, то ли нет.

– Послушай, ты часто с этой книгой. Она важна для тебя. Надо же, я не думал, что сейчас молодежь по-прежнему читает его стихи.

– Стихи?! Не, там просто рассказы. И еще для театра.

А я-то думаю, чего все тут говорят «ваш поэт Пушкин»! Ах-ха-ха, стихи его, что ли, взять. Не, боязно. Не хочу разочароваться.

– Я вообще-то не люблю стихи. А тут – неплохие истории.

– Ну хоть про что там?

– Про жизнь.

– Все книжки про жизнь. Ну хотя бы веселое или грустное?

– Да там все сразу. Там плохие мучаются всяко.

– Что ж, это правильно. Наверное, по заслугам. Мы люди, мы должны сознавать, что у наших поступков есть последствия. Должны сознавать, за что нам все это.

Отец неожиданно заволновался и заговорил с пафосом. Как в те дни, когда учил меня общению с природой.

– А тебе за что все это? Я знаю, за что это мне. Потому что я – та еще тварь. А ты?

Он обхватил мою голову своими огромными руками. Руками, которые могут свалить дерево, посадить дерево. Которые могут развести огонь, погасить огонь.

– А может, никто не плохой. Просто мы люди. Homo sapiens. Неразумные почти, несмотря на название. Живые существа, с которыми надо бережно.

– Бережно?!

Меня вдруг осенило.

– Ты что, любишь ее? Она же тварь. Речная крыса.

– Не смей так говорить о ней. Она моя жена.

– Она моя мать в первую очередь! А потом уже твоя жена.

– Ты только что утверждал, что она не твоя мать.

– Неважно, ты понял, о чем я.

– Уймись, наконец. Попробуй это понять: тебе показалось. Она пришла ночью. Она пошла мыться. Она была голая и мокрая. Тебе показалось. Тусклый свет, блики от зеркала. Ночное сознание. Нет никаких монстров.

– Ты мне не отец.

– Что?

– Ты – мне – не отец.

Я произнес это. Огласил факт своей жизни. Спокойно, как чиновник. «Вам начислена пенсия». «Вам отказано в просьбе». «Вы имеете право хранить молчание».

Объективно говоря, я же не соврал. Это правда, так оно и есть. Известно и мне, и ему. Возражать глупо. Но все полыхнуло, разделив комнату на его и мою половины. Мы стояли теперь врозь.

Отец молчал. Он больше не глядел на меня. Он глядел в сторону и шевелил пальцами, как будто хотел потрогать что-то живое, то, что имеет значение. Но это живое было таким горячим, что приходилось отдергивать пальцы. Невозможно было не отдергивать их.

Наверное, так его огромные руки прощались с ощущением. Только что они держали мою голову. А теперь держат пустоту.

Ненавижу эту тварь. Никогда ей не прощу. Того, что она отняла у меня отца.

* * *

Хлопали нам все, как безумные. Ядэ оказалась совершенно безбашенной. Ей точно место или в большом искусстве, или в большом дурдоме. Клянусь, я не ожидал, что получится такая зачетная заваруха.

По итогу мы все были супергероями. На сцене за столом сидели: Бэтмен, Джокер, Спайдермен, Логан, Антмен, Айронмен, Доктор Стрэндж[64] – все скопом. Я был Озимэндиас, очки сам себе смастерил, как у него, только изумрудные. Зеленкой красил.

Персонаж «негр с телегой» вызвал отчаянные споры. Все отказывались его изображать, особенно, ясно дело, те, кто не белый. Они сказали, что Пушкина за такие слова стоит – первое – заставить извиниться, второе – изъять из библиотек, и третье – сжечь. Но сделали скидку на то, что в Эфиопии и Эритрее ему стоят памятники. Свой своего не обидит.

Мне они предъявляли, что я присвоил чужого гения, но сами читать Пушкина отказывались. Чтобы мы друг друга не переубивали, с телегой возилась сама Хагстром, нацепив маску Крика, которая валялась с Хеллоуина. «Весь черный, белоглазый» – норм вышло.

Священник был в костюме Доктора Манхэттена. Это значит – почти без ничего. Нашу звезду, рекордсмена, пловца Оливера Рентола девчонки выкрасили голубой хренью для глаз. Он нацепил очки для плаванья, и, если бы не его пляжные шорты, это был бы удар в удар Доктор.

Елена была, конечно, Мюстикко, в своем блестящем синем костюме. Анники вырядилась в Харли Куин. Ну и другие девочки не пожалели времени, полистали комиксы. Парики взяли у анимешниц из клуба через дорогу.

При этом на каждой был кокошник. И сарафан с золотыми разводами. Прямо поверх костюма супергероя. Ядэ сказала:

– Русская культура автора должна быть ярко отражена в его произведении.

В руках у всех парней были балалайки. Играть не требовалось. Мы изображали запилы, как с невидимой гитарой[65]. И трясли головами под «Расмус». Кто в шлемах, кто в маске, кто в очках. Трясли так, что чуть не послетало все.

С моим гимном поступили оригинально – я орал его на русском, а параллельно Рупла, который изображал Чуму, подвывал из-под моей руки на финском, чтобы все поняли. Он единственный был не в костюме супергероя, а в балахоне из старых занавесок, которые мы на совесть ободрали по подолу. Что-то вроде дементора. Хотя, если присмотреться – вылитый Пингвин Освальд. Рупла все же нацепил на себя длинные тонкие усы, которые, как струйки крови, спускались у него из-под носа. Под хит про чумачечих он уложил на сцену всех супергероев одного за другим. Последними рухнули мы с Доктором Манхэттеном, так и не выяснив, кто из нас прав. Потрясная в своей эпичности трагедия, только мало кто прочухал, про что она. Мы сами-то с трудом ориентировались.

Ядэ выхватила шквал аплодисментов. Она выходила кланяться тоже в кокошнике. С ней вышел Морган, который вывез на тележке огромный макет балалайки из каминных спичек. По мысли режиссерши, мы должны были в конце его поджечь, но нам, конечно, не дали этого сделать на сцене. После представления мы завезли макет на старое футбольное поле, где голая земля и железная ограда. Балалайка из спичек символизировала хрупкость культуры. Полыхнула она знатно.

По периметру школы и стадиона высажены дикие яблони, сортов пять. Когда мы с Руплой были одуванами, то в августе из поносов не вылезали. Набирали в карманы, пока домой ехали – сгрызали. До кучи у каждого забора выставлена коробка с надписью – «можно брать». Яблок тут горы. Мы еще и из коробок набирали – но там уже не так интересно. Пытали, короче, свои желудки порциями яблочной кислоты каждый день. Побеждали все-таки желудки. Мы очень живучие. Мы же дети!

Задул ветер, нас обдало подвядшей перхотью с черемух. Мы все стояли в обнимку, глядели, как горит балалайка. Рупла насвистывал «барыню», злил меня, тыкал в бок. С этого поля через год нам всем расходиться по разным дорогам. Кто в лукио, кто в училище. Еще год страданий – и гудбай.

– Надо начинать думать, какой спектакль поставим на выпускной.

Ядэ Хагстром стояла в своей кепке, по-прежнему бесстрастная, как будто это не на нее только что обрушились восторги артистов и зрителей.

– Нет ли еще чего занимательного у Пушкина? А, Койвунен?

– Невеликий я специалист по Пушкину на самом деле. Сходи в библу, почитай.

– Не прибедняйся. Можешь, когда хочешь. Года три назад я думала, что ты вообще ни на что больше не годишься, кроме как буллинг на ровном месте устраивать. А смотри-ка – даже из такого, как ты, может получиться человек.

– Хагстром, ты шуток не понимаешь? Нашла, что вспоминать. Старые обиды.

– Заметь, Койвунен, как поступают умные взрослые люди: ради большого дела можно и забыть про старые обиды.

Невозмутимая Хагстром смотрела на меня из-под своей кепки с чувством превосходства. Очень захотелось надвинуть ей эту кепку прямо на ее невозмутимый пятак. Вот прямо так, как мы это делали все эти годы. Но она поставила зачетный спектакль по Пушкину. Поэтому я промолчал, хотя так и чесалось ответить.

– Но ниин, – удовлетворенно кивнула Хагстром. – Я смотрю, почти все в классе уже доросли до того, чтобы не обращать внимания на мою нестандартную внешность. Теперь-то с вами можно дело иметь? Ок. И спасибо за совет посетить библиотеку. Вообще-то я там провела все детство. Вы же не брали меня в свои дела.

Хагстром с достоинством кивнула и направилась к выходу.

– Вот «титька тараканья»[66]. Умыла-таки, – сказал Рупла и восхищенно цыкнул зубом.

Елена с Анники показали нам языки и тоже с достоинством удалились. Этим-то королевишнам чего не хватает?! С чего вдруг эту гадскую женскую солидарность демонстрировать? Еще бойкот нам объявите за наши выкрутасы. Вот почему все плохое в женщинах так заразно?

* * *

В июне Руплу собрались везти в Россию, как обычно. Я был только рад – одной помехой меньше. Как бы я ему объяснил, что не хочу проводить с ним Юханнус? Что у меня свои особые дела.

– А ты чем займешься? – спросил он.

– Пожалуй, в мёкки съезжу, – соврал я. – Может, удастся и Елену с собой взять на денек, показать ей озеро. Если ее родители отпустят.

– Куда? В мёкки? Вы что – дом построили? Или отец купил новый? Когда успел?

Что он имел в виду? Я постучал ему по голове и глаза вытаращил: типа ну ты дебил. Рупла странный стал вообще. Ведет себя иногда, как опека. Хочется стряхнуть его руку. И заорать: ты совсем дебил, что ли?! Это же я, Сима, а не придурок из психушки! Чё ты со мной, как с психом?!

Как сговорились сегодня все меня доставать. Я пошел бродить один. Шел и думал, что вот это время, когда тебе от тринадцати до четырнадцати, пожалуй, самое неудачное в жизни. Бесишься буквально от всего. Заводишься с пол-оборота.

Рупла уже перешагнул. Но он у нас всегда был пофигист, на него возраст не действует. Он ржет громко, а по мелочам не заморачивается.

Интересно, как бы мы с ним жили триста лет назад? Вот где караул… Ладно, если у тебя в друзьях Пушкин. А если нет? Что у них там было-то? Ни медицины, ни транспорта, ни связи. Ты написал другу: «Чё-как у тебя?» А он спустя две недели присылает: «Да нормас». Ёга-баба! Как это можно выдержать, как?! Шмот толковый – и то, по ходу, редкость. Сапоги и кепки с ромашками. Застрелиться.

И еще слова эти смешные. Рупла кривлялся тут на днях. Встал ко мне спиной и обнимал себя с двух сторон, чтобы казалось, что он с девочкой. Мял на совесть свои жиробасные бока.

– Ммо, ммо, ммо!

С придыханием чмокал губами, как бы лобызая свою воображаемую красотку. Я ему прямо вот этими словами и описал всю картину. Такого слова, как «лобзанья»[67] он не знал.

– Точно не лазанья?!

Вылупил глаза, а потом ржал, пока не стал икать. И сказал, что это гораздо неприличнее, чем все матные слова.

Я бы и сам не знал такого слова. Но полез тут на днях – дай, думаю, читану стихи великого русского поэта Пушкина. Как чувствовал, что не надо было! То ли попалось не то, то ли Пушкин сам был тот еще типок конфетный.

Лобзанья. Тьфу, Ёга-баба! И нам пришлось бы говорить такое? А-а-а, рука-лицо! Какой мозг это выдержит? Не, я, пожалуй, не хотел бы к Пушкину в то время.

Когда возвращался, мне попались на глаза важные братья Хейкиля. Их отец купил «мерседес». Братья стояли, положив руки на теплый бок автомобиля. Они так важничали, что было слышно, как они ритмично сопят в четыре дырочки. Им точно не хватает галстуков. Маленькие министры.

– Как настроение, Хейкиля? Прокатить вас? А то сыграем в чичико?

Стоят и смотрят на меня. Без улыбки. Как будто я тот дебил, который предлагает трамвай по нашему городу пустить. Они смотрят на меня так, как будто говорят: мы подумаем над вашим предложением. Зайдите через неделю.

– Мы не хотим с тобой в чичико, – говорят они хором. – Мы завтра едем в Линнанмяки. А ты – нет.

– Вот вы, два брата-акробата, – говорю я по-русски.

– Мы скажем отцу, – говорят они. И добавляют: – Сам такое.

– Я не сказал про вас ничего плохого. Просто что вы маленькие братья.

– Мы не маленькие.

Я отхожу. Эти двое точно станут главными оторвами на нашей улице, пройдет еще лет пять иль шесть. Заменят нас с Руплой. Жаль, что я не увижу их выходок. Я ведь буду далеко отсюда.

* * *

В ледяном зале все гладко прошло. Гладко как лед. Я накануне перед их выступлением поймал этого придурка в раздевалке.

– Уронишь Елену, – говорю ему, – я тебе все ребра переломаю.

А он мне:

– Не сомневайся, с Еленой все будет в порядке.

И полотенчико на шею себе повесил. Вот гад. Они перед каникулами тренировали поддержки. Он Елену руками поднимал. Я следил и думал, что сейчас убью всех, если она упадет. Коньки не снимал, чтобы быстрее до нее доехать, если что.

Она же сама как из снега. Руки тонкие, шея. Дунь – растает. А он ее граблями своими трогает. Я иду за ней после трени, она с арены выходит под лампы в коридоре, плечи вверх-вниз ездят от дыхания. Кажется – сейчас полетит.

Слева на шее у нее родинка. Круглая, розовая, как бусина от сбежавшего ожерелья. Само ожерелье рассыпалось, а одна бусина осталась, обросла моей Еленой, как соринка перламутром, превратилась в жемчуг. А лопатки у нее пушистые как абрикосы на рынке. И всякий раз мне кажется, что моя Елена готовится выпустить крылья. Вот они проклюнутся, и она улетит. Как представлю, что улетит, так меня цементом напрочь забивает, за пшик хватаюсь.

На выступлении обошлось. Она не упала. Танец в костюмах, надо признать, получился по высшему разряду. Шикарный. Я хотел потом подойти к ней, как всегда. Но посмотреть пришли ее родители. И она мне глазами сделала, чтобы я не совался.

А потом к ним подошел этот тип со своими родителями, и все друг друга трепали по головам и улыбались, и хотелось блевать, глядя на эти сопли в сиропе. Я только тогда заметил, как они все похожи. Может, я ошибся, и он не латинос вовсе.

А потом они все вместе куда-то поехали. И Елена даже не посмотрела в мою сторону. Вот ведь. Ну Елена. Ну Ёга-баба. Ну и ладно.

Она пришла к нам в школу, когда мы были уже во втором классе. Или в третьем? Не помню. Хорошенькая как новорожденный чертенок. И красота, и опасность одновременно. И ми-ми-ми, и а-та-та.

Мы тогда впервые видели девочку в куртке с воротником из меха. Настоящего. Он был оранжевый, очень пушистый. Как живой. Всем хотелось его потрогать. Елена сказала, что это лиса.

Она была единственной во всей школе, у кого на одежде – лиса. Мы все хотели погладить лису. Мы гладили и молчали. Наверное, отдавали последние почести. А Ханни Рейникка даже ревела. Я не понимал, как можно налепить на одежду – лису?

Мы с отцом видели их в парке дикой природы, в Рануа[68]. И рысь видели, и медведей, и бобра. Как можно такое надевать?! Это же зверь. Живое существо. Оно как мы, только не разговаривает.

Елена тоже поначалу вела себя как зверь. Молчала месяца три. Ее задевали, а она молчала. Даже не оборачивалась. Однажды – не помню, кто из наших – толкнул ее вроде бы. Даже не особо пытаясь задеть, а просто: посторонись типа. Она развернулась и сказала, что ее братья нас всех перестреляют и в огороде закопают. И нас никто не найдет. А она дальше будет в школу ходить. И плевать в огород.

Больше ее никто не трогал. Причем я точно знаю: ей никто не поверил! Кто ж в такое поверит. Но никто не трогал больше, все сразу захотели с ней дружить и все такое.

* * *

У Пюрю я попросил растворитель.

– Знаешь, я себе тут нарисовал маску. И кое-что разлил, надо бы оттереть.

– Ага. Стереть за собой все следы. Мог бы не объяснять. На твоем лице и так все написано. Возьми в гараже, – сказал Пюрю.

Он сидел на крыльце и ковырял катиски[69], крючки, сети, еще что-то старое и оборванное.

– Только смотри, чтобы не получилось, как в прошлый раз! – неожиданно сказал он, когда я почти ушел.

– В смысле?

Пюрю щурился против солнца, испытующе смотрел. Это что за номера? К чему клонит старый алкаш? В какой-такой раз?

– Как тогда, в мёкки. Это же ты дом спалил? Ведь ты? Я сразу понял. Чтоб не ездить туда больше, к воде, да? Я не идиот. Твой отец скрывает, но мы с твоим отцом сто лет вместе. Он думал, я не пойму?

Мёкки. Ну да, дом. У нас был дом. У озера. Мама не любила туда ездить, а мы с отцом любили. На лодочке, на моторе, с ветерком! Мы и с Руплой туда ездили. Все вместе. Его со мной всегда отпускали.

Потом я не хотел больше ни плавать там, ни рыбу ловить. Вообще не хотел ездить на озеро. Хотя мама ведь далеко от того места утонула. Но все равно. Опротивело. А отец хотел, чтобы я перестал бояться воды.

Не, он не заставлял. Не бросал в воду, чтобы я выгребал, как щенок. Ничего подобного. Не-а. Просто – давай, типа, побудем на природе. На чистом воздухе. Послушаем тишину.

Какая уж там тишина. Теперь я вспомнил, как горел наш дом. Трещало будь здоров. Все тогда трещало по швам.

Может, это я его спалил. А мы ведь и впрямь больше ни разу туда не ездили! Даже не говорили про него. Я только сейчас сообразил. Было – не стало. И я даже не интересовался почему. Не едем – и не надо. Я ведь по-прежнему боялся воды. Я и сейчас не особо ее люблю. В душ хожу только ради Елены. Про мёкки заикнулся, чтобы Рупле было что наврать.

Отец не ругал меня. Да, я сейчас хорошо это помню. И когда догорело все, он сказал, что сам хотел сжечь тот дом.

Помню, как жалел его тогда. Жалел за все, за маму. Жалел такого взрослого, с этими его огромными руками, которые все умели. А тут оказались бессильны. Я вдруг почувствовал тогда, как он слаб. Почувствовал бессознательно, вдруг.

Ему пришли какие-то документы, которые надо заполнить. Отец сутулился за ноутом. Напрягал плечи. Печатал двумя пальцами, выставив круглые шершавые локти. Непривычная для него деятельность. Он разве что язык от усердия не высовывал.

Мне вдруг захотелось его обнять, спрятать от мира, такой он был беззащитный. Сам – как красный сморщенный локоть с побитой жизнью кожей. Слабый. Не потому что старый, а потому что человек.

Он втиснул себя в рабочее место, где стоял ноутбук. Ему было тесно. Он ерзал, пристраивал огромные руки на клаву, и локти беспомощно растопыривались. Ко всем кнопкам он притрагивался аккуратно, кончиками пальцев, как будто боясь сломать.

– Да чего ты! Положи всю ладонь, оно выдержит, это же просто машина.

– Это техника, сын. С ней надо бережно. Чтоб не испортить.

То же самое он говорил мне о природе.

То же самое он говорил мне обо всем! «Бережно». «Не испортить».

* * *

Главное, что отец сегодня на работе. Он сказал, что завтра всей семьей мы пойдем на праздник. Ага, пойдем. Завтра.

Я нарисовал себе очки Озимэндиаса. Прямо зеленкой нарисовал. Прямо на лице. Чего уж теперь. Те очки от спектакля я в школе забыл, не идти же за ними.

Рупла уехал. (Давай тут, не кисни. А то «пасть порву, моргалы выколю»[70]. Ага, сам не скучай.)

Елене я послал селфи. Со своими зелеными очками и горящей зажигалкой из Макао. «Асталависта, беби»[71]. Телефон выключил.

Остается выйти на кухню, где в углу затихарилась эта. Трудно заставить себя туда спуститься. Заставить заговорить. Ты же не говорил с ней все это время. А тут вроде надо. И получается, что ты сейчас все как бы «через не могу». Как в детстве. Как у бабы Ёги.

Ты спускаешься вниз. Ты говоришь ей:

– Ну что, пошли.

– Куда?

Она удивляется. Не ожидала, что ты с ней заговоришь.

– Что это у тебя за очки зеленые…

Она растеряна. Она еще не понимает, что ты Озимэндиас. Вряд ли она вообще знает, кто это такой.

– Не обращай внимания. Это маска. Пошли на берег сходим. В кои-то веки на Юханнус чистое небо.

– Так завтра же вроде праздник.

– А мы сегодня там свой решили замутить. Приготовили все.

Она берет сумку, кладет в нее булки, бутылку воды. Она подкручивается на цыпочках, раздумывая, что бы еще прихватить. Ты говоришь ей:

– Не бери ничего, у нас все припасено.

– Пара банок не будет лишней.

Она берет из холодильника сидр. Не жалко, пусть берет сидр.

Ты ведешь ее на берег. К тому «нашему домику». Ты заранее там все приготовил. Она вдыхает воздух, кое-где помеченный черемухой. Она не знает – можно ли ей улыбаться. Говорит:

– Ягод будет много этим летом. Можно будет потом пойти черемуху есть. Помнишь, в детстве ты любил?

Ты говоришь ей:

– Теперь не люблю. Здесь ее никто не любит. Разве ты не знаешь?

Она виновато опускает глаза. Она не знает этого. Не интересовалась. Она выходит на берег, ты идешь за ней. Она бросает свою сумку к приготовленному костровищу. Ты заранее сложил его по всем правилам. Тебя учили этому мужчины, которые своими огромными руками могут зажечь костер, потушить костер, могут срубить дерево, посадить дерево.

Ты говоришь ей, и голос тебя подводит:

– Посмотри-ка сюда, что тут у нас.

Ты глотаешь, но в горле сухо, нечем глотать. Тогда ты берешь бутылку с ее водой. Теперь уже все равно. Ты пьешь из ее бутылки.

Она заглядывает в наш домик.

– Фу, ну и вонь! Да здесь же вроде нет ничего?

Ты ждешь, когда она зайдет, и закрываешь за ней дверь. Ты заранее повесил щеколду. Выбраться невозможно.

В канистре, которую ты целиком свистнул у Пюрю, много. Ты поливаешь костровище, достаешь Пушкина, теперь он тебе не нужен. Теперь он никому не нужен. Кладешь в центр. И становишься сам. Ты смачиваешь растворителем тряпку с маками.

Ты не слушаешь, что она кричит из-за двери. Она бьется в нее всем телом. Ты не слышишь. Ты видишь, как сотрясаются доски.

Вдруг звучит слово «отец». Это доходит до тебя. Это возвращает тебя. Ты слышишь это слово. За ним и другие. Она надрывается: «Ну хочешь, я скажу тебе, кто твой отец?!» «Только выпусти меня, и я скажу тебе, кто твой отец!»

Ёга-баба, какая теперь разница. Где ты раньше-то была? Привык я уже, не зная. Привык без родного отца, без родной матери. Какая – теперь – разница?! Вот Пушкин умер – вот это обидно. Не спросишь у него теперь. Что писал, зачем писал. Чем «Русалка» кончилась, не спросишь.

К берегу несется Елена. Она истошно орет: «Сима! Не смей! Не надо!»

А потом огонь и вода.

* * *

И вот Елена плачет, привалившись к моему плечу. Руки ноют так, словно кто-то гвозди загнал прямо в ладони. Я не могу ее обнять своими спеленутыми руками.

– Ты тогда так рыдал, по лисе по той.

– Кто – я?!

– А кто? Ты.

– Это Ханни Рейникка рыдала, а не я.

– Ну прям. Что я – Ханни Рейникку от тебя не отличу? Я тогда только на тебя и смотрела. Прозрачный мальчик из чистого льна. Ты знал, что у тебя имя ангела?

Вот это каминг-аут. Руки затыкаются, я не чувствую боль. Я чувствую сердце. Оно растет, устраивает в грудной клетке сауну, хлещет вениками по ребрам.

Я надеваю кольцо рук на плечи Елены, она как раз умещается внутри.

– По-моему, я тебя потом ни разу в этой куртке не видел.

– А я ее выкинула по дороге.

– Шла домой без куртки?

– Ну да.

– Зима же.

– Там недалеко.

– Ну даешь. А дома что тебе сказали?

– Соврала, что у меня ее в школе украли. Я ж тогда не знала, что тут по-другому. Ну, не воруют особо. Такой скандал был! До сих пор в ушах звенит.

– А я не помню никакого скандала.

– Конечно, не помнишь. Вы с Руплой тогда были мегазаняты. У вас где-то в России метеорит бомбанул, вам нужно было посмотреть каждый видос.

Я прижимаю Елену к себе и думаю: пусть бы сейчас упал метеорит. Тогда бы мы навсегда так и остались сидеть. Рядом навсегда. Где-то все горит огнем. Где-то кто-то ломится в запертую дверь. Где-то кого-то спасает мой отец. А мы, обнявшись, рядом навсегда. «Все, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья». Но метеориты, когда надо, не падают. И я решаю метнуть свой.

– Елена, – говорю я.

– Елена, – говорю я.

– Елена, – говорю я. – Я буду дышать для тебя. Я для тебя дышу все это время.

– В курсе, – говорит она и щекотно хихикает мне куда-то в скулу, в ту, где я притаился. – На твоем зеленом лице всегда все написано.

– Как ты здесь-то оказалась?

– Ты же хотел, чтобы я нашла. Селфи послал. Я Рупле звонила. Он сразу понял, где ты можешь быть. Сказал, счастье, что у них там ливень, и они в лес не ушли, в лесу связи нет.

Мы смеемся. Завтра этот ливень наверняка дойдет до нас. Чтобы Юханнус да на сухую – не бывает такого.

Елена говорит, что руки надо намазать, что надо идти в клинику. Больно так, что я плохо вижу. Она прижимает мне к груди свою ладонь и целует, как в кино. Нежная судорога ящеркой шмыгает по животу. Она выбирается из кольца моих рук, отпирает щеколду на двери «нашего домика». Я не смотрю туда. Слышатся возня, вздохи и сморкание. Меня плющит от боли.

– Ладно, я расскажу тебе, кто твой отец. Ну был такой Ларик, бармен на теплоходе, навязался. Чем отшивать, легче было… Короче, потом он сам же нас и бросил. Когда ты родился. Сразу бросил нас. Сам. Ненавижу его, этого говнюка. Из-за него вся жизнь псу под хвост. Это ты хотел услышать?!

И тут я сразу успокаиваюсь. Мне очень повезло, что мой отец – совсем другой человек. Какой еще Ларик?! Что за идиотизм вообще? Смешно. Мой отец – это мой отец. Спасатель Койвунен. Позывной «береза». Сейчас мы с Еленой сходим к врачу, потом я вернусь домой, и мы будем жить дальше. Елена смешно кричит ей на финском, но так, как рома[72] кричат, когда скандалят с прохожими. Затейливо и беззлобно.

– Давай, иди уже, кило печенья тебе в рот, крику от тебя, не видишь, что с ребенком творится, один раз чуть не уморила, все мало, пришла добить? Бери салфетки, утирайся и вали.

* * *

Мне пришлось снова поваляться в клинике. Врачи решили не отпускать меня сразу. Хотя дышу я неплохо.

Приходил отец, долго с ними тер. Приходил Рупла, он вернулся. Приходила Елена. Все в шутку здоровались со мной за ногу.

Мама прислала мне письмо. Оно было написано по-фински большими квадратными буквами. Без ошибок. Его принесла Елена. Сказала, что мама с ней передала. Там было написано, что она меня любит. И желает мне счастья. И уезжает надолго. На Рождество она хотела подарить мне свое кольцо. «Святой Серафим, моли Бога о нас». Она оставила его дома для меня.

Мы с отцом решили после клиники поехать в Рануа. Там тишина-покой. Зверки. Отметим мой ДР. Я обязательно поступлю в лукио. Выдумаю тему для исследования. Что-нибудь про маленькое. Про буквы. Или про лишайники.

Вот выиграю грант и поеду в Куркиеки[73]. Это в Карелии. Только не в финской, а в русской Карелии. Там есть музей «короля лишайников» Вели Рясянена[74]. Редкие лишайники в Куркиеки прямо под ногами. Не зря же король Рясянен изучал их именно там. Вот закончится этот проклятый 2019 год, и я наконец-то поеду в Россию. Отец мне обещал. Все будет хорошо. «Много нас еще живых, и нам причины нет печалиться».

Я буду писать длинные письма Рупле со всякими подробностями. А он будет слать в ответ короткие эсэмэски: «Ты гонишь, чел!», «Ай лав ю-ху!» и прочий бред. Он мне расскажет, что занял первое место на конкурсе стендаперов. Я напишу ему: «Горжусь тобой, сан».

С Еленой мы будем созваниваться в ватсапе. Я буду подолгу дышать ей в трубку. А что говорить-то? И так все ясно. Я надышу ей свою мечту. Я буду дышать для нее.

Я буду дышать для нее.

Я буду дышать.

КОНЕЦ

Примечания

1

Фраза из произведения «Пир во время чумы» (цикл «Маленькие трагедии») А. С. Пушкина. Здесь и далее курсивом отмечены цитаты из его произведений.

2

Си́су (финск. sisu) – одно из важных понятий для жителя Финляндии, которое включает в себя и выносливость, и надежность, и неизбежность того, что должно произойти.

3

Мёкки (финск. mökki) – так называют дачу.

4

Известный финский архитектор и дизайнер Алвар Аалто разработал дизайн вазы из стекла. Такая ваза есть почти в каждом финском доме.

5

Так наш герой называет лекарство, ингалятор для дыхания.

6

Озимэндиас (герой книги произносит на английский манер) и Доктор Манхэттен – персонажи серии комиксов «Хранители». Озимандия – герой, который идет к цели, не считаясь со средствами. Берет на себя смелость жертвовать чужими жизнями ради всеобщего блага.

7

Такой сборник произведений А. С. Пушкина существует в действительности. Издан в 1978 году Пермским книжным издательством.

8

Герой книги ошибается в своих подсчетах.

9

Моцарт, Председатель – персонажи «Маленьких трагедий» А. С. Пушкина.

10

Так называют начальную школу, в которую идут с шести лет.

11

Касвот (финск. kasvot) – лицо. Моникко (финск. monikko) – множественное число в грамматике.

12

Кинуски – сливочная конфета, похожая на ириску, тянучку.

13

Рупла (финск. rupla) – рубль.

14

Фраза из советского фильма «Афоня» 1975 года.

15

Сима произносит название «евро» на финский манер.

16

Ваппу – финский праздник, который отмечают 1 мая. Название восходит ко дню святой Вальбурги, но сейчас это праздник трудящихся и студентов.

17

1 августа – день памяти святого Серафима Саровского.

18

Буквально «земля отца» или «страна отца» (финск. isänmaa) – родина, отчизна.

19

По-фински береза – koivu.

20

Тонтту (финск. Tonttu) – гном, рождественский эльф.

21

Пари-тало – дом, поделенный на две половины, для двух владельцев.

22

16 июля 2018 года в Хельсинки проходила встреча президентов США и России Дональда Трампа и Владимира Путина. Эта встреча в Финляндии получила особое название, состоящее из двух фамилий, с поправкой на финское произношение.

23

Медсестра (финск. hoitaja).

24

После окончания средней школы ученики могут поступить или в старшую школу, то есть лукио, или в профессиональное училище.

25

Здесь и далее фразы из советского фильма «Кин-дза-дза» 1986 года.

26

Антеро Мертаранта – спортивный комментатор, который отличается очень быстрым темпом речи.

27

В Финляндии в документах помечают, какой язык для ученика родной. От этого многое зависит.

28

Студенты в Финляндии на общих мероприятиях носят разноцветные комбинезоны: будущие инженеры – розовые, товароведы – зеленые, лесной комплекс – желтые, химики – красные и так далее.

29

«Контрой» называют популярную компьютерную игру Counter-Strike.

30

«Фараденца» – хит российской группы Little Big, появился в 2018 году.

31

Юха Сипиля – премьер-министр Финляндии в 2015–2019 гг. Известен своей спорной реформой в сфере трудовых отношений.

32

Выражение из советского фильма «Место встречи изменить нельзя» 1979 года.

33

Американский научно-фантастический фильм 1999 года.

34

Персонаж американской киносаги «Звездные войны».

35

Фраза из советского фильма «Здравствуйте, я ваша тетя» 1975 года.

36

Сима произносит на финский манер имена Людей Икс – Мистик и Росомахи.

37

Персонаж советского фильма «Место встречи изменить нельзя» 1979 года.

38

Сеть кафе быстрого питания «Хесбургер».

39

Фраза из советского фильма «Курьер» 1986 года.

40

Сима на финский манер говорит про скорую помощь.

41

Иванова ночь, июньский праздник, который в Финляндии широко отмечают, зажигая огромные костры.

42

Игра слов. Роза Люксембург – теоретик марксизма, стояла у истоков создания коммунистической партии Германии в начале ХХ века. Известна в России в основном как идеолог Международного женского дня 8 марта. Также Люксембург – государство в Западной Европе.

43

Варасто (финск. varasto) – кладовка, чулан.

44

Линтси (сленг), Линнанмяки – парк аттракционов в Хельсинки.

45

Пуукко (финск. puukko) – так называют нож, финку.

46

От финск. ryssä – пренебрежительное, оскорбительное обозначение русских.

47

Фраза из российского фильма «Брат» 1997 года.

48

Фраза из советского фильма «Джентльмены удачи» 1971 года.

49

Пикку-йоулу (финск. Pikkujoulu) – Маленькое Рождество, вечеринки, которые устраивают в преддверии Рождества в ноябре и начале декабря.

50

На языке дари писал Омар Хайям, персидский поэт.

51

Рождественский популярный напиток. Безалкогольный вариант из ягод, яблок продается в пакетах, как сок. Принято пить горячим.

52

Дональд Трамп, сорок пятый президент Америки. Используется финское произношение фамилии.

53

Burning man (англ.) – ежегодное событие, которое происходит в пустыне Блэк-Рок в США, куда приезжают артисты и художники и строят конструкции для сожжения.

54

Фирма, производящая спички.

55

Фраза из советского фильма «Любовь и голуби» 1984 года.

56

Производитель безалкогольных напитков, в том числе глёги.

57

Фраза из советского фильма «Осенний марафон» 1979 года.

58

Урхо Калева Кекконен, восьмой президент Финляндии с 1956 по 1981 год.

59

Подарочная карта, которую можно отоварить в магазине.

60

Tupla – популярный шоколадный батончик местного производства.

61

Начиная с XIV века каждый год 24 декабря в полдень в городе Турку торжественно объявляют Рождественский мир. Эта традиция предписывает проводить праздничные дни в мире и согласии.

62

Персонажи произведения А. С. Пушкина «Пир во время чумы».

63

Хит «Чумачечая весна» Потапа и Насти Каменских.

64

Персонажи разных комиксов и кинофильмов, их имена Сима произносит на англоязычный манер.

65

Чемпионат мира по игре на воображаемой гитаре в Финляндии проходит с 1996 года.

66

Фраза из советского фильма «Афоня» 1975 года.

67

Это слово встречается в стихотворении А. С. Пушкина «В крови горит огонь желанья».

68

Местечко в Лапландии, чуть южнее «Деревни Санта-Клауса».

69

Катиска – приспособление для ловли рыбы на мелководье. При ее изготовлении используется проволочный каркас с натянутой на него сетью.

70

Фраза из советского фильма «Джентльмены удачи» 1971 года.

71

Фраза из американского фильма «Терминатор-2: судный день» 1991 года.

72

Рома – так себя называют цыгане, в том числе в Финляндии.

73

Куркиеки – поселок на западе Карелии, находится на территории, которая до 1940 года принадлежала Финляндии.

74

Финский исследователь, который в начале ХХ века преподавал в сельскохозяйственном училище Куркиеки. В музее есть экспозиция, посвященная его работе.

Content

Маръа Малми
На моем зеленом лице все написано

Примечания