Виктория Войцек

Поймать океан

Литературный редактор: Анастасия Маркелова

Издатель: Лана Богомаз

Генеральный продюсер: Сатеник Анастасян

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Анастасия Маркелова

Дизайн обложки и макета: Дарья Щемелинина

Верстка: Ольга Макаренко

Корректор: Наталия Шевченко

Иллюстрация на обложке: Namen

© Виктория Войцек, текст, 2023

Иллюстрация на обложке © Namen, 2023

© ООО «Альпина Паблишер», 2024

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Берегите(сь) своих чудовищ.

Пролог

Девочка с волосами цвета пшена, в коротком синем платье, свесилась за борт. Она так хотела дотянуться, понять, что же там такое и почему большие люди в жилетках и высоких ботинках забе́гали взад-вперед, выкрикивая непонятные слова. Но отец зачем-то схватил ее и оттащил подальше. Он нахмурил белесые брови, в которых прятались солнечные крошки, а взгляд его все равно остался добрым. Глаза чуть блестели.

– Ты не смотри, – сказал он, опустившись перед ней на колено, – что океан под нами. Он далеко. Очень и очень далеко. Свалишься – и не найду тебя, – он вздохнул, разом уменьшился и заключил дочь в объятия, мягкие и пахнущие пряностями и по́том.

Тогда она впервые задумалась, что же за зверь такой – океан. Может, это он иногда проплывал далеко внизу, под днищем корабля, – синий, поющий, длинный-длинный, с маленькими плавниками-крыльями по бокам?

Девочка попыталась тоже выглядеть грозно: как и отец, нахмурилась, для убедительности уткнула кулаки в бока и топнула каблуком. Но признаться, что не знает значения слова, не смогла – и просто зарылась носом в отцовский ворот, а руки перекинула через его плечи. Ей почти исполнилось пять. Она уже повидала не один летающий остров, побывала не на одном воздушном судне. Она знала, что такое «рангоут», «такелаж» и другие непонятные обозначения палок и веревок. Но не могла и предположить, кто же он такой – Океан.

– Я его поймаю! – решительно заявила девочка и собрала русые волосы в хвост: так ветру было сложнее их подхватить и хлестнуть ее по замерзшему лицу.

– Кого? – не понял отец, а потом вдруг засмеялся и хлопнул себя ладонью по лбу, словно догадавшись.

Ямочка на его правой щеке плавно переходила в шрам и, когда он радовался, превращалась в складку, тянущуюся к глазу. Про себя девочка звала ее папиной длинной улыбкой и боялась – немножко.

– Океан! – почти выкрикнула она, явно обидевшись, что ее снова не воспринимают всерьез. – Я поймаю! Ты что, совсем мне не веришь?

– Асин.

Отец опустился рядом на одно колено, и Асин заметила морщинки-лапки в уголках его карих глаз. Она протянула руки, коснулась их, а затем подняла брови папы, чтобы он не хмурился. Ведь она не говорила ничего глупого.

– Ты все больше напоминаешь мать. – Он накрутил на палец одну из обрамляющих ее лицо прядей, которые выбились из хвоста. – Она тоже была мечтательницей, постоянно куда-то… даже не бежала – летела. А потом…

О том, что стало с мамой, никогда не говорили. Хотя Асин казалось, все знали. Знали и скрывали от нее. Даже эти матросы, которых она видела впервые, – были в курсе. У взрослых постоянно были какие-то секреты. Только ей они ничегошеньки не рассказывали.

Но в тот день папа произнес фразу, которая расставила все на свои места.

«А потом она услышала горькую песню без слов. И ей, такой храброй – она ничего не боялась – Аси, стало невыносимо страшно. Она не могла найти себе место, постоянно рвалась к тебе и извинялась. Тогда я не понимал – почему. А потом она поймала океан. И не вернулась».

Слышать это было немного больно.

Маму Асин почти не помнила. От нее остались осколки – грустная улыбка, тяжелые каштановые волосы, похожие на небо глаза. А еще ее всегда не хватало. Особенно остро – когда Асин видела полные семьи. Те, в которых был кто-то, кроме отца.

Папу Асин любила. И если бы он просто попросил ее никогда не думать об океане, она бы не думала. Но он поступил иначе. Хитрее. Настолько, что само это слово стало пугать. Ведь океан, который отец в тот день показал одним взмахом руки, забрал маму. И даже не спросил разрешения. А так, об этом маленькая Асин прекрасно знала, делать нельзя.

– Ты ведь не покинешь меня? – Отец поймал ее маленькие ладошки, коснулся их губами. Только смотрел почему-то не на Асин, а будто сквозь нее.

– Никогда, – ответила Асин и часто-часто замотала головой.

Она поняла: тот, кто ловит океан, делает любящих его людей несчастными. Бросает их, уходит, унося с собой что-то очень важное. Асин не знала, что именно, но без этого жизнь становится какой-то безвкусной, пресной, как омлет, если убрать из него травы и маленькие красные кубики. Папа пробовал так делать, и Асин сердилась. Правда, потом ей объяснили, что еда не появляется сама по себе и добывать ее, особенно когда ты один, порой очень сложно. С тех пор Асин старалась помогать – таскала воду в маленьких ведрышках, мыла тарелки и ковыряла лопатой жесткую землю. Отчасти потому, что так на столе появлялся самый вкусный омлет, но в основном потому, что так папа чаще улыбался.

Видимо, это правило работало всегда и со всем. Чем сильнее стараешься, чем больше вкладываешь сил, тем лучше как тебе, так и окружающим.

А еще кроме Асин у папы никого не было. Он совсем завянет, если останется один. Да и кто тогда напомнит ему, где он оставил ленту? Или сколько фруктов нужно класть на хлеб, чтобы они не сваливались с края? Поэтому Асин решила больше никогда не тянуться к океану и выбрала для себя кое-что другое. Такое же далекое, синее и шумное.

Небо.

Асин давно хотела туда, к птицам. И крылья, настоящие, с перьями. А еще чтобы папа, этот большой человек с волосами, похожими на ворох соломы, никогда не грустил. Ведь сверху на Первый – огромный летающий остров, где ютился носящий такое же имя город, – куда проще вернуться. Приземлиться на торговую площадь, ударить подошвами о белые камни, расправить плечи и гордо задрать голову. Правда, раньше крылатая Асин из ее фантазий мечтала устремиться вниз и с размаху удариться о воду, подняв в воздух переливающиеся на солнце брызги.

Оказалось, внизу страшно оставаться одному. И ждать, когда тебя накроет тень летающего судна, откуда спустится длинная веревочная лестница. Это чуть позже объяснит отец, в очередной раз напомнив, что океан опасен. Что он огромен. И неизвестно, кто водится в его глубинах. Многие смельчаки спускали лодки на воду, и если одни возвращались с уловом, то других, как и их суденышки, не видел больше никто.

– Не грусти. – Отец резко схватил Асин за нос и дунул на длинную, растрепавшуюся челку. – Хочешь, дам выбрать из мешка любую блестяшку?

– Любую?

Асин ненадолго задумалась. Она уже рылась в товарах, которые вез на Второй папа, чтобы продать в щедрые руки или отдать – в хорошие. В мешке, одна на другой, лежали безделушки: и украшения на шею и руки, и колокольчики на палках, и гладкие холодные птицы с дырявыми головами (из них то ли наливали, то ли насыпали что-то). Там, в глубине, под деревянной шкатулкой с поцарапанной крышкой и большими стеклянными шарами, рядом с тетрадью в толстой кожаной обложке лежали слипшиеся деревянные рыбки с яркими плавниками – отец делал и красил их сам. А рядом с ними – собранная из часовых механизмов птаха, небольшая – легко на ладонь ложилась, – красивая и, как казалось Асин, очень грустная. Вспомнив о птице, Асин приняла решение.

Птица томилась в своей холщовой клетке, лежала на боку и молчала. А когда Асин нашла ее среди остальных, как говорил папа, блестяшек и спрятала в нагрудный карман платья, расшитый белым кружевом, та задорно щелкнула. Довольная подарком, Асин понеслась обратно к папе и, встав рядом, принялась гладить спящую птицу. Отец лишь усмехнулся. Видимо, догадывался, что Асин хотела выбрать другое. Вытянутое, с пестрой сине-серой спиной. Совсем как…

– КИТЫ!

Возглас разрезал воздух, больно ударил по ушам. Асин заметила огромную фигуру, которая плыла – нет, летела, лениво помогая себе двумя вытянутыми плавниками, – за бортом. Асин вскрикнула, схватилась одной рукой за папу, а другой – за карман, где лежала беззащитная птичка: крохе наверняка было страшно, ведь раньше она не видела ничего, кроме своего мешка. Асин не могла оторвать взгляд от плавно движущегося силуэта. Она убирала от замерзшего лица волосы, глубоко вдыхала холодный воздух, и ей чудилось, будто она вот-вот упадет – плюхнется на палубу и больно ушибет попу. Кит, окутанный приятным мягким светом, плыл вверх, к облакам. А за ним показался еще один – чуть больше и медлительнее. Воздух наполнился чарующей песней, которую Асин впервые слышала так близко. И в этот момент судно тряхнуло.

– Все хорошо, птенчик.

Прозвище, которым звал ее отец, успокаивало. А вот то, что он, сжав почти до боли бледную ладошку, тянул Асин подальше, чтобы она не видела происходящее, а происходящее не видело ее, – наоборот. Она попыталась заговорить с папой – и не услышала собственный голос за множеством чужих, взрослых. Вокруг суетились люди. Асин ничего не понимала, пока кто-то не стащил потрепанную ткань с огромного железного устройства, похожего на длинную трубу на толстой ноге.

– Что это? – Асин дернула отца за рукав и уперлась пятками в дощатый пол.

Но ей никто не ответил. А затем посыпались резкие рваные слова, которые застревали у Асин в голове и били там в барабаны. «Гарпунная пушка», «стреляй» и «другой давай». «Мы перевернемся, урод», «ниже, ниже» и «в сердце бей».

Асин закричала. Она толкнула отца в бок, попыталась вырваться. Быть может, до этого дня она не знала ничего об океане, зато прекрасно понимала, что значит «стреляй».

– Асин!

Но отец не собирался ждать, когда она перестанет сопротивляться. Он подхватил ее на руки, прижал к груди и унес. Туда, где можно было закрыть ладонями уши, крепко зажмуриться, свернуться клубком и все равно слышать, как поют эти большие прекрасные создания.

Поют, даже когда им страшно.

Рынок

Говорили, что раньше члены одной семьи носили общее имя на всех. И эта незначительная деталь невидимой нитью связывала порой несколько десятков людей.

Теперь всё иначе, каждому – свое имя. Но Первый – весь этот огромный парящий над водой остров – годами жил как большая семья. Здесь люди знали друг друга в лицо и добродушно улыбались при встрече.

Первое имя – данное при рождении – оставалось лишь набором букв, зато второе – полученное в сознательном возрасте – несло в себе смысл. Его могло и не быть вовсе, тогда человек довольствовался одним-единственным именем. Это не делало человека пустым, никак нет, по крайней мере, о таком не говорили вслух. Второе имя Джехайи, папы, было Каррэ – «кочевник». А ее второе имя звучало как Ханна – «перо». Первое же…

– Асин!

Она подняла голову и вытащила изо рта длинный золотистый колосок, прилипший к губам. Волосы после недолгой дремы свалялись и теперь топорщились. Асин попыталась наспех примять их ладонью, но без толку. Пряди кололи кожу, а каждое прикосновение делало их скорее похожими на гнездо, свитое птахами.

– Не сплю! – отозвалась она, но слова тянулись, загустевали, засахаривались. Раз за разом Асин моргала, зажмуриваясь и резко, до ярких пятен, распахивая глаза, а затем зевала, некрасиво закрывая рот кулаком.

– Сколько просить можно? – измученно выдохнул папа, прервавший работу на грядках. Он оттирал ладони старой сероватой тряпкой, но черные пятна, хоть и бледнели, отказывались исчезать полностью. Как ни ругался он, как ни пинал валявшиеся у ног комки земли, это не помогало. – Давно бы сбегала уже и спала бы дальше.

Зависшее над редким лесом солнце роняло свой холодный свет. Толстая полоса вспаханного поля казалась Асин волнами. Поднявшись со стога сена и потянувшись – для этого она раскинула руки и слегка прогнулась в спине, – Асин побежала к дому по разбитым комьям грязи, по хрустящей, некогда зеленой траве. Туфли со стоптанными пятками то и дело пытались соскочить. Асин, ойкая, останавливалась, поддевала их указательным пальцем и возвращала на место. Выменять бы у торговцев пару зеленых лент, таких, чтоб не выцветали, и приделать к обувке. Только воевать с иглой и ниткой снова придется папе.

Не сказать, что Асин совсем не умела шить, но выходило у нее скверно. Хуже получалось только готовить. Папа и не настаивал: сам варил кашу и томил в горшках мясо; сам латал в детстве доченькины платьица, а как она стала постарше – форму. Точнее, то, что она гордо звала этим словом – полосатые штаны с лентами по бокам и слишком широкую рубаху. Папа звал этот наряд иначе – «не форма, а что попало». И она не обижалась.

– Птенчик! – возмутился он и, зажмурившись, потер ладонью лицо, а затем тряхнул рукой, будто смахивая под ноги свое недовольство. Нет, вот оно, на месте – спряталось в сдвинутых бровях и поджатых губах. – Видимо, нет у меня больше занятий, кроме как скотину с поля гнать и тебя. – Он хлопнул по лоснящемуся боку стоящую в стойле урр. Та в ответ недовольно фыркнула.

Раньше – об этом Асин читала в изъеденных временем книгах – скотина была другой. Вместо приземистых урр, с массивным телом, плоской мордой и ушами, похожими на свернутые лепешки, люди приручали лошадей и коров. Старушка Уна, мясистая, крепкая, давала жирное молоко и помогала, пусть и неторопливо, папе отвозить товары на Рынок – именно с большой буквы – Первого, попутно отгоняя назойливых мух хвостом с черной кисточкой. Асин впервые увидела Уну, когда та была еще совсем маленькой. Папа принес ее, держа под передние ноги с черными копытцами, помотал из стороны в сторону и поставил на траву. Больше всего Асин интересовало тогда, не станут ли они ее есть, ведь она – друг. А разве друзей едят? Позже Асин узнала: едят. Но папа пообещал не трогать Уну – и та вскоре стала полноценным членом семьи.

Следом за ней появились собаки, Пите и Джеко, а позже – кот. Он пришел сам, вылакал все молоко и по-хозяйски улегся на крыльце. Папа решил не прогонять его: пускай мышей ловит. Но кот был ленивым, жирным, на любую фразу отвечал односложным «ме» и, чуть что, отправлялся спать в самый теплый угол. Асин даже не заметила, когда он пропал. Может, нашел где-то миску побольше и крыльцо пошире, а может, попросту угодил в аномалию. О них, затаившихся в лесах, людей предупреждали косые деревянные таблички. Вот только коты, к сожалению, совсем не умеют читать.

– Половину хлебушка, – Асин отогнула указательный палец и призадумалась. – И добротный такой кусок сыра к нему.

Папа заботливо вытаскивал из ее волос солому, чистил бледно-зеленое, цвета кувшинок, платье от грязи и ворчал – тихонько, но беззлобно, как ворчат все родители, пытающиеся научить любимого ребенка думать головой, а не тем местом, которое обычно просиживают. Он разглаживал складки и поправлял рукава, и ткань под его ладонями задорно хлопала. А солнце ласково целовало Асин в макушку.

– И не задерживайся, – попросил папа и улыбнулся той самой длинной улыбкой, пугавшей ее в детстве. Он всячески старался не показывать волнения, но малейшие жесты – например, то, как он брал в ладони лицо Асин и подолгу рассматривал, – выдавали его.

– Я скоро. – Она смущенно опустила глаза, решив не напоминать папе, что она уже взрослая, прошла подготовку, а завтра впервые полетит к ближайшим островам, оторванным от Первого, на одном из торговых судов.

Они жили без мамы, вдвоем, уже очень давно. Асин только училась быть взрослой, а папа всячески ей в этом помогал. Порой ей даже казалось, будто так правильно – когда есть только папа. К тому же в их доме ничего не напоминало о том, что когда-то здесь жил третий человек. Да и сама Асин – светловолосая и нескладная – была папиной копией. И очень этим гордилась.

О маме остались истории – множество самых разных. Слушать их – почти как читать книги: приключенческие, романтические, трагичные. Папа любил говорить о ее необычности и красоте, для него мама была самой-самой, а второе место по «самости» занимала Асин, которая в глубине души бесконечно этому радовалась. Папины друзья вечно вспоминали, как мама готовила, будто хотела попробовать все блюда парящего мира. А соседи… порой словно сочувствовали, рассказывая то о безрассудных поступках – например, как однажды, еще в детстве, мама сосредоточенно пыталась вбить в руку гвоздь, – то о том, что она постарела на жизнь после рождения Асин. Конечно, папа посмеивался и советовал не верить, ведь мама, по его мнению, была красивой – «Но не такой красивой, как ты, птен», – тут же добавлял он. Асин и сама думала: и как могла существовать эта странная женщина из рассказов соседей?

Стоило только подойти к калитке и разок скрипнуть ею, как тут же оживились собаки. Сухопарые, долгоногие, они били себя хвостами, заливались радостным лаем и кружили рядом с Асин, явно умоляя, чтобы она взяла их с собой. Но она лишь потрепала их по холкам, почесала за ушами и жестом приказала сесть. Почти одновременно псы плюхнулись на землю и вывалили розовые языки. Асин, прижав указательный палец к губам, закрыла калитку и набросила на нее веревку.

К Рынку вела длинная извилистая дорога с редкими буграми камней и топорщившейся по краям травой. Мимо проплывали участки – огороженные низеньким частоколом или не огороженные совсем. Люди Первого не привыкли бояться и прятаться. Редко когда дома, даже красивые двухэтажные великаны с хитро прищуренными верхними окнами и резными наличниками, запирались на ключ.

Давно – тогда Асин еще не было – людям выделяли участки проверенные: чтобы никого потом не ждал подарок в виде аномалии в подвале или за ягодным кустом. Аномалий на Первом хватало: как безобидных, просто создающих иллюзии или хранящих в себе отпечатки образов, так и тех, где пропадали люди и разлетались в щепки телеги. Позже оказалось, что бо́льшая часть острова безопасна. Диким был лишь север, который со временем стал обрастать лесом и легендами. Маленькая Асин их очень любила, но, повзрослев, стала стесняться подобных разговоров и старалась побыстрее от них сбежать.

По левую руку, у низенького домишки с деревянной крышей и ставнями, которыми любил скрипеть ветер, из рыхлой земли поднимали головки цветы. Совсем скоро у них набухнут бутоны, и добрая сморщенная хозяйка, схватив кривенькую тележку со слишком уж большими колесами, повезет их на Рынок, чтобы продать или обменять. Красивое там тоже ценилось. Хоть и чуть меньше, чем полезное.

В мешочке на поясе задорно позвякивали монетки. Уловив ритм, Асин запела и широко раскинула руки. Она словно хотела обнять весь мир, но он был слишком большим. В груди щекотало волнение, и Асин постоянно казалось, будто она забыла что-то важное. Она застыла, несколько раз повторила про себя время и место, дернула за невидимые рычаги, глубоко вдохнула, закрыла глаза и шагнула вперед. В голову тут же врезался жук, стукнулся об лоб и по кривой полетел к заросшему высокой травой полю по правую от Асин руку. Она потерла ушибленное место и осмотрела подушечки пальцев.

Наконец Асин ступила на широкую каменную дорожку.

Рынок Первого с детства казался ей отдельным городом. Здесь все выглядело иначе: никаких размашистых участков, вместо них тесно жались друг к другу белые домики с синими крышами, будто одинаковые, но все-таки непохожие. В разные части Рынка вели лестницы; по самой широкой можно было попасть прямиком на причал – вот уж где продавалось все интересное. Дороги, ровные и совсем не пыльные, были выложены камнем, и по нему каблуки туфелек Асин выстукивали свою бодрую мелодию, пока она пружинящим шагом шла мимо булочной – широкого здания с полукруглой крышей и двумя балконами.

Из окошка выглянула тучная женщина. Она помахала Асин, спросила, как поживает ее отец, и предложила заглянуть к ней и взять хлебушка – свежего, еще горячего и очень мягкого. Конечно же, Асин собиралась зайти к ней попозже, посмотреть на товар, а может, и забраться наверх, на один из балконов, где так здорово ловить ветер и оглядывать все вокруг. Асин пожелала тетушке Оре хорошего и интересного дня, уворачиваясь от спешащих прохожих и стараясь не попасть под колеса очередной телеги, медленно катившейся за невысокий каменный забор, которым был огорожен Рынок.

По широкой белой лестнице Асин спускалась медленно. Про себя она считала количество ступеней до пролета и представляла, как было бы здорово вспомнить детство и спрыгнуть на него, стараясь приземлиться ровно в центр. Раньше она постоянно так делала, а папа помогал, удерживая ее за обе руки и поднимая высоко-высоко.

По обе стороны на небольших квадратных постаментах стояли чаши с цветами. Зелени здесь было не то чтобы много – почти всю ее вытеснил камень. Но кое-где, у некоторых домов, раскинулись красивые сады, а по дороге то и дело попадались кадки с деревцами. Их кроны были квадратными, треугольными, но чаще отчего-то – круглыми. Они плодоносили, и дети порой забирались по прямым стволам, чтобы стащить фрукты. Мальчишки набивали ими карманы, а девочки – складывали в юбки.

Впереди уже показался причал с единственным судном, которое лениво покачивалось в воздухе и поскрипывало – видимо, от одиночества. Асин прищурилась, посмотрела на мачты со спущенными парусами, на явно написанное от руки название, тянущееся белыми буквами по борту, и спрыгнула с последней ступени.

«Аашенвер». «Надежда».

На этом судне завтра и отправится в свое первое воздушное плавание Асин. С него, расправив крылья, спрыгнет вниз, в ледяные объятия ветра. И наконец почувствует себя по-настоящему взрослой – после стольких лет обучения.

Она повернула голову направо и увидела огромное, глядящее на причал десятками окон белое здание с небесного цвета куполом. Именно там Асин сидела за длинным столом, ерзала и пыталась достать своими маленькими ногами до пола, в то время как от нее требовали не менее десятка раз написать одну и ту же букву и извиниться за свое поведение. И все-таки она была благодарна единственному на Первом училищу. Ведь оно открыло ей путь к мечте. И почти подарило крылья.

– Эй, Ханна! – раздалось рядом, и Асин не сразу поняла, что обращаются к ней.

Второе имя она получила недавно. Его Асин подарил директор, когда вручал две бумажки, дающие право на небо, – об окончании обучения и о прохождении специальной подготовки. Он сказал, что она легкая, точно перо, – и это, безусловно, было хорошо. И, как перо, ведомая, летящая туда, куда подует ветер, – на что она чуть не обиделась. Второе имя никогда не дарил родной человек – ведь лишь тот, кто видит со стороны, может судить непредвзято и быть искренним. Или оскорбить – и так, что не отмоешься.

– Что стоишь с открытым ртом, булка? – Ей на голову опустилась широкая ладонь с длинными, похожими на паучьи лапы, пальцами и растрепала и без того торчащие в разные стороны волосы.

Лишь один человек считал, что слово «булка» описывает Асин куда ярче второго имени. И каждый раз, когда оно звучало упавшим в воду камнем, она хмурилась, но не слишком злилась. Вот и сейчас – только сдвинула брови и сжала губы.

– Я не стою. – Асин надулась и попыталась сжаться, стать менее заметной, только бы ее побыстрее оставили наедине с мечтами о завтрашнем дне.

Но чуда не случилось. Вместо этого ее бесцеремонно обхватили рукой за шею и резким движением прижали к груди, тощей и впалой. Асин зачем-то ощупала ее пальцами и услышала в ответ довольный смешок.

– Тебе совсем нечего делать? – спросила она и тут же почувствовала макушкой теплое дыхание.

Он был высоким, выше нее на голову, с криво обстриженными волосами цвета красной глины, усталыми темными глазами и бледными щеками, по которым рассыпались, как крупа из мешка, веснушки. «Его любит солнце», – иногда мечтательно говорили о нем девушки. «Хоть кто-то его любит», – думала про себя Асин. А еще у него было длинное пустое имя, которое она не встречала даже на страницах любимых древних книг.

Вальдекриз.

Оно казалось Асин настолько чуждым этому миру, что первые месяцы обучения она называла его просто «ты». И поначалу думала, что этот юноша в драных штанах и рубашке с оторванными рукавами не сильно старше нее. Хотя тогда разница даже в пять лет казалась ей пропастью, сейчас же – расселиной, которую вполне можно преодолеть. Но и это не помогло ей проявить хоть каплю уважения, которому учил папа, и обратиться к Вальдекризу, как подобало обращаться к человеку взрослому и уже крылатому. Однако сейчас, спустя десять лет, Асин больше всего удивляло одно: он ни капли не изменился. Возраст Вальдекриза не отражался ни на его лице, ни на руках. Вечный юноша, который был куда старше, чем казался.

– Да вот, тебя увидел. – Он подцепил прядь ее волос и стал задумчиво перебирать пальцами.

Они застыли в самом низу лестницы. Проходившие мимо люди огибали их, как кадки с цветами, лавки и фонарные столбы. Лишь изредка на них оборачивались, укоризненно качали головами. Но отчего-то стало так неловко, что Асин, чувствуя, как алеют щеки, закатила глаза и стиснула зубы.

Неподалеку на ступенях сидели две девчушки. Они делали друг другу бусы из сладостей, смеялись над чем-то своим – и не было им никакого дела до того, что вокруг развернулся дорогим ковром мир взрослых. Вальдекриз обернулся в их сторону. Вытянутые серьги из зеленого камня качнулись, поймали луч солнца и ярко засияли. Асин вновь обратила на них внимание. И вновь отшвырнула подальше зудящее любопытство.

– А у тебя такого не было? – почему-то спросил он и кивнул на девочек.

На вид им было лет по двенадцать, обе смуглые, темноволосые. Явно прилетели со Второго и будто желали походить друг на друга.

– О чем ты? – не поняла Асин.

– Подруг. – Вальдекриз щелкнул по одной из сережек.

– Были, – без колебаний соврала Асин, и уши ее мгновенно вспыхнули.

Нет, конечно, она общалась с другими детьми, пока училась читать и писать. Занималась вместе с кем-то, когда предметы стали сложнее. Но так и не смогла вырваться за пределы разговоров в длинных широких коридорах с колоннами и сводчатыми потолками. Ей больше нравилось бегать с собаками у себя на участке, смотреть, как папа собирает из купленных с рук деталей безделушки, и читать.

– Я часто видел тебя на подоконнике с книгой, – заговорил Вальдекриз после недолгой паузы. – Дочь Кочевника Ханна. Ты всегда так ловко умещалась в каменные арки, – он усмехнулся, – задрав ноги до головы. Ты правда думала, что тебя никто не видит?

– Там было удобно, – бросила Асин и принялась поправлять юбку, будто это сейчас она полулежит, свернувшись подковой, с очередной историей на животе и кульком почти не грызущихся сухарей рядом.

И все равно она звала это дружбой – когда подсаживаешься к человеку с новой, только что дочитанной книгой, делишься свежим мягким хлебом и впечатлениями, а он слушает и в ответ делится чем-то сам. Даже если спустя день разговор забудется, а человек будет точно так же болтать с другими.

– Булка-булка. – Вальдекриз опустил голову. Длинные волосы занавесили его лицо, но не смогли скрыть эту гаденькую ухмылку.

Он пошел вперед, к вытянутым каменным мосткам причалов, увлекая Асин за собой. Он приобнимал ее за плечо, сжимая пальцами белый сбористый рукав-фонарь ее нижнего платья и иногда слегка его поглаживая. Асин лишь растерянно озиралась в поисках поддержки, но не находила ее. Все выглядело слишком естественно. Он размашисто шагал, задрав подбородок, в ушах его покачивались зеленые серьги, на руке позвякивали браслеты с десятком алых, темнее его волос, камней. В ярком свете, который заливал утренний Рынок, камни эти блестели застывшей на листве росой. Или каплями крови. Асин же шла, растерянно прижав руки к груди, и чем ближе была «Аашенвер», тем сильнее потели ее ладони и холодели колени.

– А вообще, я к тебе по делу, – сказал Вальдекриз. Видимо, вспомнил, что она все еще рядом. – Ты же понимаешь, что первое время, пока ты не научишься – а ты не научишься еще очень и очень долго, маленькая ты булка, – за тобой обязан приглядывать старший? Только позже ты сможешь выбрать себе в напарники кого угодно, когда окончательно оперишься.

– Конечно же. – Про себя она стала гадать, кто же возьмет ее под крыло в самом что ни на есть прямом смысле, и даже забыла возмутиться.

– Интересно, кого поставили тебе в пару? – Вальдекриз остановился и пропустил ее вперед. Но Асин не смогла сделать больше ни шага.

Дыхание сбилось, руки крупно задрожали. Асин обернулась, но Вальдекриз не смотрел на нее. Его привлекал океан. Бескрайний, темно-синий, переходящий у горизонта в чистое голубое небо. Он говорил голосами рыб и птиц, слепил блеском, а иногда негодующе шумел.

Почувствовав прикосновение к своей ладони, Асин вздрогнула. Будь она чуть посмелее, отстранилась бы, убежала и до следующего дня оставалась бы в счастливом неведении. Но вместо этого под стук сердца в висках и в горле Асин смотрела, как Вальдекриз поднимает ее правую руку и с изяществом танцора отводит в сторону наподобие крыла.

– Меня, Ханна, – усмехнулся он, склонившись к ее уху. – Меня. Сказать по правде, я вызвался сам.

– Почему? – спросила Асин и даже не поняла, как сильно взлетел ее голос.

– Может, потому что ты мне нравишься, булка. – Вальдекриз говорил мягко, но каждое слово гвоздем вбивалось в ее голову. – А может, потому что мне попросту стало скучно.

Они знали друг друга давно, с ее первого дня обучения. Когда девятилетняя Асин влетела в толпу высоченных мальчишек с тяжелыми ранцами за плечами; гордо вскинув руку, выпалила: «А можно…» и растерялась. Тогда Вальдекриз опустился рядом на одно колено, вгляделся в ее глаза и долго пытался выяснить, что же значило это «можно». Вдоволь насмеявшись, он спросил: «А как тебя зовут-то, булка?» и ущипнул Асин за щеку.

С тех пор они иногда сталкивались, совершенно случайно, в переплетающихся коридорах училища. И если Вальдекриз шел в компании тех, кто хоть как-то его терпел, он приобнимал Асин за плечи, шутливо называл булкой и непременно выдавал какую-нибудь глупость. А если рядом не было никого, то мог просто подмигнуть – и это почему-то мгновенно выбивало из равновесия, Асин могла даже споткнуться. Каждое появление Вальдекриза напоминало бахнувшую рядом с ухом хлопушку: пугало, заставляло нервничать, а еще после него Асин долго приглаживала волосы, будто те ежиными колючками торчали в разные стороны. Радовало одно: виделись они редко.

Не было на Первом человека, о котором Асин знала бы меньше, чем о нем. Вальдекриз удивительным образом сочетал в себе умение держаться особняком и помогать при необходимости. При этом, когда Асин обращалась к нему, она чувствовала себя неправильной, будто делала что-то нехорошее. Так вышло и сейчас: он сам вызвался помочь, а ее оплел липкий страх. Она почувствовала себя абсолютно беззащитной.

– Считай, тебе повезло, Ханна…

Его голос утонул в криках чаек, в пульсации сердца. Ноги Асин подкашивались, все тело превратилось в желе – мерзкое, колышущееся на ветру. Асин смотрела в синие глаза раскинувшегося перед ней недружелюбного, но такого спокойного океана. И сильнее всего хотела оказаться подальше от него.

Два крыла на двоих

Ранним утром, когда в цветах и высокой траве еще путались пушистые клочья тумана, папа уже приготовил завтрак и стучал тарелками по деревянному столу. Скребли когтями о дверь собаки – просились на улицу побегать, покататься по росе, а может, подгоняя друг друга лаем, отправиться наперегонки в лес, чтобы вернуться счастливыми и очень грязными. Папа открыл им, и в дом проникла приятная прохлада. Легкий ветерок принес в комнату Асин запах запеченных яиц и подогретых лепешек. Он приятно защекотал ноздри, и она, еще не открывая глаз, села на кровати, потянулась и почесала лохматую голову.

Белое ночное платье с легкой пеной кружев шуршало при каждом шаге. Босые ноги шлепали по холодному полу. Асин схватила со стула белую шаль, похожую на крылья бабочки, – ее привез со Второго, острова-брата, папа – и накинула на плечи. Она не грела, но в нее так приятно было кутаться.

– Проснулась, птен? – Папа улыбнулся и поскреб деревянной лопаткой чугунную сковороду, пытаясь отодрать от поверхности яйцо и не повредить круглый желток. – Как себя чувствуешь?

Плюхнувшись за стол, Асин подняла плечи, прижала к щекам рельефную вышивку, вытянула ноги и зажмурилась. Она услышала, как опустилась рядом кружка молока, как потянуло жаром от тарелки с завтраком, и довольно причмокнула. Она чувствовала себя готовой на все, разве что очень сонной. И лишь один факт неприятным мутным пятном маячил на горизонте ее мыслей, не давая покоя.

– Пап, – сказала она, взяла обеими руками кружку и, вместо того чтобы продолжить, забулькала молоком.

– Что такое? – Он присел рядом, передумав отнимать у сковороды свою порцию, вооружился вилкой и пырнул несчастное яйцо прямо в ярко-оранжевый глаз. – Волнуешься?

Пока он макал в растекшийся желток теплую лепешку, пока жевал, всем своим видом говоря: «Недурно», Асин ерзала на стуле и смотрела на колышущуюся молочную поверхность, по которой, стоило ударить пальцами по стенкам кружки, шла рябь. Грядущий полет казался ей совсем уж пустяковой проблемой, но почему даже во сне к ней пришел темноволосый парень без лица, с одной лишь гаденькой ухмылочкой?

– Почему иногда так сложно просто о чем-то сказать? – Она наклонилась влево, будто пыталась упасть на пол и вывалиться из этого нелепого утреннего разговора.

– Потому что ты неглупая девочка, Асин, – улыбнулся папа. – И каждый раз, собираясь о чем-то сказать, ты начинаешь думать, как воспримут твои слова. По глазам вижу. – Он ненадолго замолчал, а затем сделал выпад вилкой в ее сторону. – Вот! Ты опять.

Не удержавшись, она заулыбалась. И все-таки для собственного спокойствия спрятала глаза за отросшей челкой. Чтобы папа не увидел в них ничего лишнего.

– Знаешь, кто будет меня сопровождать? – Асин рассеянно посмотрела на тарелку, взяла в левую руку полукруг белого сыра и, осторожно отрезав ломоть, протянула папе.

– А ты уже знаешь? – спросил он, принимая кусок двумя пальцами – указательным и средним – и укладывая на лепешку.

– Да, пап. – Она нервно сглотнула. – Он.

– Он? – папа нахмурился, но почти сразу понял, о ком речь.

Даже сейчас, когда Вальдекриза не было рядом, Асин казалось, будто она совершает что-то постыдное, принимая его помощь и разговаривая о нем вслух. Вроде бы он не делал ей ничего плохого и никогда не подводил. Вот только дразнил, но этим грешили все мальчишки независимо от возраста.

– Да-а уж, – задумчиво протянул папа.

При нем Асин старалась упоминать это имя как можно реже. Когда-то папа летал на одних с Вальдекризом кораблях. И вечно ворчал, что этот парень не слишком уважает старших и не следит за языком. Однако волновало его не это. «Не знаю, как сказать, – пытался объяснить папа, глядя в небо, будто оно могло знать точный ответ, – но рядом с ним неуютно. Всегда». Столкнувшись с Вальдекризом второй или третий раз, Асин поняла смысл его слов.

Папа сидел, постукивая пальцами по столу и поджимая губы, будто собирался сказать что-то неприятное. Асин прекрасно помнила: он и без того был не слишком рад, когда она выбрала небо, хоть и пытался всячески это скрыть, – может, она и отказалась от океана (но только для вида), но крылатая разведка явно казалась отцу не лучшим местом для девочек. Или не лучшим местом для Асин. Тихие вздохи выдавали его тревоги и нежелание отпускать дочь непонятно куда. Непонятно с кем.

– Это временно, птен, – наконец улыбнулся он и придвинул ближе щербатую тарелку с уже остывшими лепешками.

Посуда была расписана кривыми растениями самых разных цветов. Когда-то их нарисовала маленькая Асин. Она очень гордилась своей работой – и папа решил не убирать ее художества. Менялись тарелки, кружки, вазы, а уродливые растения, теперь уже сделанные папиной рукой, оставались. Выступающие, блестящие, они украшали кайму посуды и ютились на дне. Асин нравилось отламывать очередной кусок запеченного яйца и находить под ним цветок. Вот только сегодня это не очень радовало.

– Ты способная девочка, слышишь? – продолжил папа и перегнулся через стол, чтобы убрать волосы с ее лица. – Ты выдержишь несколько полетов с ним.

– Но нас могут оставить парой и дальше, – грустно ответила Асин.

– Ты сможешь отказаться. Когда ты полностью пройдешь обучение и покажешь себя с лучшей стороны, у тебя появится право голоса. Сможешь смело отправить его… – Он подцепил вилкой ломоть так и не тронутого сыра и поднял повыше. Тот висел на зубцах точно один из парящих островов. – В океан. И даже глубже.

На самое дно.

Асин подняла голову. И поняла, что все-таки страшно проголодалась. Желудок скручивался в тугой узел и рычал недовольной собакой. Услышав это, папа усмехнулся. Он взял со стола тарелку с лепешками и поставил на все еще теплую печь.

– Тебя проводить? – Папа поворошил угли кочергой, подбросил в черную, дышащую дымом пасть горсть сухих веток и привалился спиной к стене.

– Не надо. – Асин ответила так поспешно, что подавилась молоком и закашлялась.

Чем старше она становилась, тем сильнее желала показать всему миру, насколько она выросла. И делала это довольно глупо. Она не дурачилась, когда хотела, иногда выбирала скучную одежду, которую потом все равно не носила, не смотрела на сладкие ожерелья из орехов и ягод в сиропе, а порой и отказывалась от помощи, даже если отчаянно в ней нуждалась. Папа понимал. По крайней мере не смеялся. Но временами поддразнивал, например покупая себе какое-нибудь лакомство и демонстративно его смакуя, пока Асин не начинала упрашивать купить ей такое же.

К тому же она боялась, что папа разволнуется. И уж тогда она точно ошибется и натворит того, что заставит его волноваться еще сильнее. Или вовсе рухнет с высоты в воду. Ведь как можно думать о небе, когда рядом не находит себе места самый близкий человек? Единственный близкий человек.

Она в очередной раз вспомнила о маме. И мысленно уколола себя невидимой булавкой за то, что почти не скучает по ней. Ведь сложно скучать по тому, кого почти не знаешь. Мама растворилась, будто ее и не было вовсе. Папины друзья – те, с которыми он летал на острова-братья за товарами, иногда беря с собой и Асин, – говорили, что искали маму. Пока не начали падать от усталости, пока не окоченели пальцы, пока кожа не сморщилась. Но не нашли даже кусочка кружева от ее платья.

Интересно, а как бы мама отреагировала на ее выбор? И на Вальдекриза? Но из осколков памяти и коротких папиных рассказов Асин не удавалось собрать ее. Понять – тем более.

– Я сама, пап. Сама, – тихо сказала она и поспешила перевести тему: – Представляешь, я полечу на «Аашенвер». Правда здорово?

– О-о-о, – он хохотнул. – Считается, что имя говорит за корабль. Но не в случае «Аашенвер». Эта старушка кряхтит так, будто готовится помереть каждый раз. Мы с ребятами посмеиваемся, что ее прозвали «Надеждой», потому что люди каждый раз искренне надеются хотя бы долететь до нужного места.

Однако судя по тому, что папа не бросился отговаривать ее от полета, все было не так плохо. Асин улыбнулась, с трудом проглотив кусок яйца, и натянула шаль на голову.

– Испугалась, птенчик? – улыбнулся папа. – Ты – моя дочь. А уж меня старушка «Аашенвер» не раз доставляла в целости.

– Ты постоянно говоришь о кораблях так, будто они живые.

– Так и есть, Асин. Так и есть.

На стол вновь с грохотом опустилась тарелка, подпрыгнули треугольные кусочки лепешки, а вместе с ними подскочила и Асин. Она думала про тяжелые паруса «Аашенвер», про те самые палки и веревки, названия которых сейчас из-за волнения не могла вспомнить. А за окном разливался свет. Он соскальзывал с макушек деревьев, удлинял тени и разгонял туман. Времени оставалось все меньше.

И, несмотря на то что дома было тепло, Асин почувствовала, как внутри расползается ледяная корка тревоги.

«Аашенвер» покачивалась в воздухе, постепенно оседая под весом груза и недовольно кряхтя.

Под тяжестью птицекрылого летательного аппарата, который в обиходе звали просто «ранец», Асин чуть было не завалилась набок. Ее успел подхватить Вальдекриз. Кажется, он выругался сквозь зубы и сказал, что этот полет может стать для нее последним.

Он затянул ремни вокруг ее талии, рук и бедер, а потом смеялся в спину, когда она, переваливаясь, поднималась по шаткому трапу. Асин вспомнился инструктор по безопасности из училища – с трудом говорящий, порой грубый, но удивительно заботливый мужчина, который тренировал ее правильно снимать и надевать ранец, стоять с ним, сидеть, приземляться на согнутые ноги – и даже хвалил за успехи. Сейчас он бы наверняка потешался над ее неуклюжестью так же, как Вальдекриз. А может, привычно положил бы ладонь на макушку и потрепал бы по волосам, утешая без слов.

Наконец они поднялись в небо, оставив позади Первый и его немногочисленных обитателей, в столь ранний час пришедших на площадь у причала, которую, как и другие места в белокаменном городе внутри города, называли рыночной.

«Аашенвер» была большой, но не настолько, как казалось снаружи. По корпусу тянулась длинная белая полоса, чуть ниже имени самого судна. Старушка шла ровно, пронзая горделиво поднятым носом прозрачный воздух, а белые паруса, полные ветра, иногда сливались с появившимися в небе взбитыми облаками.

От неудобной обуви ужасно болели ноги, холодный ветер упорно бил в левую щеку и забирался под рубашку. Вокруг сновали люди, которые то и дело смотрели на «бедную девочку», сгорбленную и напуганную, и жалели вслух. Возможно, они думали, что говорят достаточно тихо. Но каждое их слово вворачивалось в уши Асин, проникало все глубже. Она даже обернулась, желая высказаться или хотя бы бросить укоризненный взгляд, но длинные пальцы с острыми ногтями тут же взяли ее за подбородок и развернули обратно, заставив смотреть туда, где пролетали мимо борта крошечные, покрытые невероятно длинной травой островки. С них, словно подвешенных в воздухе, время от времени осыпалась земля – и так они постепенно исчезали в ненасытном океане.

– Если бы я их слушал, давно бросил бы летать. – Вальдекриз схватился за гладкие деревянные кольца, лежавшие у него на груди, и слегка потянул. – Ханна, – его голос звучал непривычно мягко, а лицо не уродовала неприятная, будто вырезанная улыбка, – первый полет – это кошмар. Всегда. Если кто-то скажет тебе обратное, поверь, он врет.

Впервые за все время знакомства Асин мысленно поблагодарила его. За то, что говорит с ней, подбадривает, а не просто стоит рядом, ожидая, когда же в очередной раз облажается маленькая булка.

– А каким был твой первый полет? – решила поинтересоваться она.

И получила ожидаемый ответ:

– Идеальным. – После чего ее легонько толкнули плечом, но тут же придержали за один из ремней на талии, чтобы не упала. – Меня вышвырнули за борт. – Он указал двумя пальцами вперед и игриво дернул бровями.

Неважно, правдой это было или нет, но Асин улыбнулась. Она глубоко вдохнула солоноватый воздух, прикрыла глаза и постаралась вспомнить все, что могло понадобиться. Люди продолжали болтаться и болтать, «Аашенвер» – беспокойно покачиваться и скрипеть свою печальную песню. Но Асин слышала лишь крики птиц, таких же крылатых, как она. И перекаты волн, взбивающих воду в пушистую белую пену.

А затем Асин увидела его. У него, как и у всех подобных одиночек, не было имени, но про себя Асин прозвала его Тот-Самый-Остров.

Около пятидесяти метров в поперечнике, он напоминал зависшую в воздухе медузу – из-за длинных свисающих корней, которые покачивал ветер. Они стремились к воде, но не преодолели даже половину пути – так низко лежал океан. Почти всю поверхность острова покрывала густая ярко-зеленая трава, в которой проглядывали дикие полевые цветы, а кое-где росли, шумя мелкой листвой, деревья. Одно из них плодоносило чем-то зеленым. Но, как ни щурилась Асин, рассмотреть не получалось.

Маленькие выступы на боках острова, которые были похожи на ступеньки и находились в тени, облюбовал мох. Он был не таким ярким, зато пытался окутать собой все вокруг. Заползал на землистые стенки, свисал с выступов, топорщился, отчего напоминал недовольного зверька.

– У нас не будет времени на подготовку, – сказал Вальдекриз, склонившись ближе к ее уху. – Так что ставь ногу и слушай мою команду.

Упершись тяжелым ботинком в фальшборт, Асин подумала, что если сделает рывок, то наверняка свалится. А вот на палубу или в океан – это уже другой вопрос. Поэтому она предпочла смотреть на Вальдекриза, в его сузившиеся внимательные глаза, которые сейчас казались черными, и совсем немного – на Тот-Самый-Остров. Он перестал шелестеть зеленью и покачивать ветвями, будто застыл в ожидании гостей. Сердце Асин болезненно сжалось, и она схватилась пальцами за рубашку, смяла ткань и слегка оттянула ее. Но дышать легче не стало, а грудь сдавило – от внезапно опустившейся, словно стеклянный купол, тишины, в которой громом гремел голос Вальдекриза:

– Три. – Он наклонился вперед, согнул ногу в колене, приготовившись оттолкнуться и прыгнуть.

Асин обернулась, надеясь встретить поддержку в чужих глазах, но ее тут же грубо схватили за воротник и встряхнули. Еще немного – и они окажутся над Тем-Самым-Островом и «Аашенвер» накроет часть его своей длинной тенью.

– Два. – Вальдекриз забарабанил пальцами по деревянным кольцам.

Звуки вернулись. Ожил Тот-Самый-Остров, заговорили матросы, стараясь перекричать друг друга. Асин растерялась, завертела головой. И в этот самый момент прозвучало пугающее:

– Один.

Асин подалась вперед. Широкая ладонь легла между ее лопаток, подтолкнула – и она поняла, что падает. Падает. Не летит.

Она не чувствовала ветер, который могла оседлать, не парила белоснежным пером. Руки быстро зашарили на груди в поисках колец. Наконец Асин крепко схватилась за них, сжала дрожащими оледеневшими пальцами и рванула. Послышался хлопок – и ее отнесло назад и вбок. Лишь одно крыло распахнулось на всю длину, затрещал деревянный остов. Тканевая обтяжка сопротивлялась встречным потокам воздуха, но вскоре не выдержала. Асин схватилась за рычаги управления, опустила их. Крыло повернулось, но ветер стал трепать его только сильнее. Страху внутри было тесно. Он пытался вырваться за пределы дрожащего тела Асин, выгнуть спину, взреветь, надрывая горло. Рычаги под ладонями нервно дергались, били по пальцам. Как ни пыталась, она не могла их удержать.

Когда Асин молча, без единой слезинки наконец приняла свою участь, ее ладонь схватила чужая – ледяная, знакомая. Оказавшийся рядом Вальдекриз потянул свободной рукой за ручку сбоку и наполовину сложил рваное крыло, а затем потащил Асин на себя.

– Хватайся! – прорычал он, положив ладонь ей на поясницу. – Всем, чем только можешь.

И Асин схватилась. Прижалась крепко, обняла под крыльями и вжала голову в плечи. Она понимала: ранец Вальдекриза не выдержит двоих. Он уже заскрипел каркасом, угрожая обратиться в тряпье и щепки, безвольно свисающие и волочащиеся по земле. Если только они долетят. Если только…

Но недружелюбная земля оказалась близко – куда ближе, чем думала Асин. Затрещали ветви крепких деревьев, их широкие зеленые шапки зашипели листвой. Скрученные корни выныривали прямо под ногами. Об один такой и споткнулся Вальдекриз, поначалу мягко спустившийся с небес. Асин вздрогнула, разжала руки и рухнула лопатками в сочную влажную траву. Гладкие деревянные балки хрустели, ломались, точно самые настоящие кости, врезались ощетиненными огрызками в спину, ткань расползалась, больше ни на что не годная. Асин крепко зажмурилась. А спустя мгновение ее накрыл собой Вальдекриз. Он успел разве что выставить вперед ладони, чтобы не придавить ее своим весом.

Он лежал сверху, тяжело дыша. Волосы его шторами загораживали лицо, оставляя лишь звериный оскал. Распахнутые крылья краями вонзились в землю. Они, еще недавно казавшиеся живыми, теперь были неподвижными, зато, в отличие от ранца Асин, целыми.

Оторвав руку от земли, Вальдекриз снял летные очки, поднял их на лоб и внимательно посмотрел на Асин. О своих очках она благополучно забыла – они болтались на шее и иногда позвякивали, ударяясь о круглые выпуклые пуговицы.

Растения с усеянной мелкими шипами листвой царапали голые замерзшие руки, дыхание Вальдекриза опаляло и без того раскрасневшиеся щеки, а от тяжелой конструкции за спиной болела поясница. Но Асин могла думать лишь об одном; эта мысль кружила вихрем, билась в голове, и этот стук отдавался в сердце.

Жива.

Она жива. Совершенно детская радость, поднимавшаяся из самого нутра, заставляла рот улыбаться, а глаза – наполняться слезами. Рука сама собой потянулась к шее Вальдекриза, чтобы осторожно обхватить ее.

– Ты был прав. Это кошмар, – засмеялась Асин и потерла другой ладонью лицо. – Я… я даже не знаю, как правильно… ам… – замялась она, и глаза ее беспорядочно забегали. – Спасибо тебе. Спасибо, Вальдекриз. Если бы не ты…

– Это ты кошмар, булка, – улыбнулся он, оборвав ее на полуслове, и принялся отстегивать ремни. – И что же тебя в небо-то потянуло?

Вдалеке послышались крики. Если всмотреться в небо с завихрениями похожих на взбитые яичные белки облаков, можно было увидеть команду «Аашенвер». Несколько человек, свесившись с борта и сложив руки рупором, орали что-то. Быть может, пытались узнать, живы ли непутевые мальцы и нужна ли помощь. Вот только помочь они не смогли бы. Нескоро бриг полетит обратно – и лишь тогда на остров упадет, барабаня перекладинами, веревочная лестница. Но Асин все равно помахала в ответ, хоть и понимала, что ее вряд ли заметили.

Трава примялась под тяжелым ранцем Вальдекриза, под его обувью – когда он поднялся и принялся отряхивать штаны. Он не обращал внимания на распластавшуюся рядом Асин, а она смотрела сквозь мелкую листву на клочки неба, яркого, режущего глаза своей белизной. Щурилась и ловила ресницами блики, пока волосы ее трепал налетевший ветер, который принес с собой запах океана и первых цветов.

Наконец ей подали руку и, придержав за талию, помогли встать. Ранец отстегнули – и теперь он лежал на земле мертвой птицей с переломанным крылом. Вальдекриз сочувственно посмотрел на него, затем на свой и покачал головой. Поборов желание вновь кинуться ему на шею и засыпать словами благодарности, Асин бросила под ноги, рядом с ранцем, второе тихое «спасибо», которое потонуло в окружающем шелесте.

Длинные пальцы заботливо складывали крылья, переворачивали ранец, пытаясь сделать все осторожно. Жесткие ремни звенели пряжками, шумели, то и дело задевая растения, сбивая маленькие белые головки цветов и круглые колючие шарики. Вальдекриз опустился на колени, щелкнул одной из застежек и принялся открывать отсеки, в которых пряталось самое интересное – то, в чем разбирался папа и совсем не разбиралась Асин. Механическое сердце, приводившее крылья в движение.

– Ты что делаешь? – поинтересовалась она, присаживаясь рядом и заглядывая внутрь через левую руку Вальдекриза.

– Если окажется, что механизм был исправен, просто ты не сумела с ним совладать, тебя еще нескоро допустят до полетов. От этого спуска зависит все. Он – твой экзамен. И ты только что его провалила.

Он потянулся к небольшой сумке-коробу на поясе и извлек оттуда плоскую отвертку, которую какое-то время вертел в пальцах, разглядывая бездыханные механические внутренности ранца. Асин хотела бы коснуться их, оживить, но ее руки не способны были управиться с чем-то настолько тонким.

– А если ранец был неисправен изначально, – Вальдекриз закусил жало отвертки, – тогда проблема не в тебе. Понимаешь? Значит, виноват тот, кто сдал дефектное чудище на склад.

Асин поспешно кивнула, про себя пожалев совсем невиноватого беднягу.

– Когда полетаешь с мое, научишься двум самым необходимым вещам: чинить и портить. И головой думать. А то, вижу, ты себя поедаешь. Да не будет никто искать виноватого. Нас всех соберут, расскажут, откуда у нас руки растут и головы – вот тебе и наказание.

– И часто ты чинишь что-то? – Она подтянула колени к груди и устроила на них подбородок. Легче стало, но не до конца.

Вальдекриз лишь пожал плечами.

– А портишь? – она понизила голос почти до шепота. Будто был на этом небольшом островке тот, кто мог подслушать их разговор. И он бы явно счел ее вопросы глупыми.

– Почаще. Не ранцы, – засмеялся Вальдекриз. – А то подумаешь еще. В новом мире слишком много механизмов, которые только и хотят, чтобы их сломали.

Он убрал прядь волос за ухо. Длинная зеленая серьга, поймавшая отблеск солнца, закачалась.

– Готово. – Он потуже затянул один из болтов и попробовал потянуть кольцо. Деревянный остов дернулся, но не сдвинулся с места.

Поначалу она даже не поняла, о чем он. Лишь когда Вальдекриз кивнул на крылья и убрал отвертку к другим инструментам, Асин протянула многозначительное «а-а-а» и схватилась за кольцо. Крыло не шевелилось, лишь на ветру трепыхалась рваная ткань, то надуваясь шаром, то складываясь волнами.

– И мне поверят? – неуверенно спросила Асин. – Ну, в то, что ранец был неисправен? Их же наверняка проверяют перед отправкой.

– Тебе сложно не поверить. У тебя глаза честные, булка. – Вальдекриз упер локти в колени и принялся оглядывать остров. – А недосмотреть все могут. Только если ошибется человек проверенный, то это называют случайностью, а если новичок, значит, он попросту безрукий и у него сено вместо мозгов. Или чего похуже. Удобная система, не находишь? А знаешь, сколько человек из-за таких случайностей падало в океан?

От одной мысли об этом у Асин перехватило дыхание. Слишком живо она представила, как уходит под воду – и та смыкается гладкой блестящей синевой над ней, утаскивает все глубже. И крохотные пузырьки воздуха тянутся вверх, чтобы выбраться наружу и беззвучно лопнуть.

– Помнишь, ты спрашивал, почему меня потянуло в небо? – тихо начала она.

– Это был не… – Но Вальдекриз не договорил. Отмахнулся – все равно они застряли тут, – а после сделал приглашающий жест, чтобы продолжала.

Асин поднялась, отвернулась от него – так, чтобы ветер трепал ее волосы и, швыряя их в лицо, хлестал по щекам. С дерева рядом – широкого, с изогнутым стволом, на котором, наверное, удобно сидеть, – посыпались листья. Они медленно кружились, устремляясь к земле, а некоторые, взметнувшись, летели к краю Того-Самого-Острова. Асин поймала один, сжала в ладони – и он беспомощно смялся. Она покачнулась – слова почему-то отказывались ровно строиться в предложения даже в ее голове – и беспокойно заходила взад-вперед, шурша травой.

– Я почти с самого детства его боялась. – Асин обхватила себя руками, сунула ладони под мышки и опустила плечи, уже жалея, что завела этот разговор. – Океана. Вернее, сперва не боялась. Но только потому, что была совсем уж маленькой…

– И поэтому решила податься в небо? – Вальдекриз поднял указательный палец и медленно сделал им полный оборот. – Тебе не говорили, что ты, как бы помягче, странная? Никогда не слышала историю о том, как океаном стало небо, а волнами его – облака? – Он смотрел на Асин снизу вверх, щурясь от яркого солнца. Одной рукой он взялся за летные очки – то ли чтобы снять их, то ли чтобы опустить на глаза. – Ты просто поменяла один океан на другой.

Он рывком встал, стянул очки и кинул рядом с ранцем, а сам, отряхивая друг о друга сухие ладони, направился к краю Того-Самого-Острова, следом за недавно улетевшей листвой. Асин нахохлилась и нехотя поспешила за ним. Она понимала, что не сможет возмутиться – что-то внутри, напоминавшее стыд, не давало ей открыть рот, – но хотя бы постоит рядом и очень недовольно посмотрит Вальдекризу в спину.

У заросшей травой кромки он опустился, сел на неровный край и свесил ноги в пустоту. Асин встала позади, но тут же отступила на шаг. В голове заметалась сотня предупреждающих «а вдруг». А вдруг земля под ними обвалится, а вдруг ветер толкнет ее в спину. Но Вальдекриза ничего из этого, кажется, не беспокоило. Он поднял круглый серый камень, погладил пальцем его ровный бок и, размахнувшись, отправил в полет.

– Знаешь, что интересно? Чем сильнее люди бегут от чего-то, тем ближе оно становится. Ты бежишь от океана. – Он кивком предложил сесть рядом, но Асин вежливо и немного пугливо отказалась. – Но вот он, прямо перед тобой. Забавно, но чаще всего он забирает крылатых. Так почему тебя потянуло в небо? А, Ханна?

Медленно обернувшись, он пронзил ее взглядом. Так обычно пронзают булавками разноцветных бабочек и крупных жирных жуков. Никем из них Асин становиться не хотела, даже на пару секунд.

– Наверное, ты прав, – после долгого молчания выдохнула она. – И я просто выбрала другой океан.

А впереди простиралась бесконечная синева. Где-то вдалеке виднелся родной Первый, его Рынок с маленькими белыми домиками, напоминавшими с такого расстояния спичечные коробки с синими крышками.

– Я в детстве не понимала, что такое океан. Я знала, что такое вода. А вот океан… это какой-то сказочный зверь. – Асин улыбнулась. – Большой, живой и дышащий.

– Дай угадаю: как киты?

– Да. – Ее голос полностью утратил цвет, стал совсем серым. – Как киты.

Они больше не пели. Будто, единожды встретившись с маленькой испуганной Асин, решили навсегда исчезнуть из ее жизни. Она не видела их широких, похожих на острова спин, плавников, которыми они надрезали воздух, и выглядывающих из воды хвостов. Иногда она думала даже, что все это ей привиделось. А потом на Рынке или в стенах училища слышала разговоры. И понимала: они по-прежнему поют, только не для нее.

– У меня была мама… – сказала Асин.

Поставив одну ногу на землю, Вальдекриз повернулся боком. По ехидному взгляду и плотно сжатым губам Асин поняла, каких трудов стоило ему удержаться от очередного неуместного замечания. Она выдохнула и разжала пальцы, удерживавшие смятый лист. Подхваченный ветром, он, вместо того чтобы полететь, покатился, пока не застрял в траве у самого обрыва.

– Продолжай, – попросил Вальдекриз. Она ждала извинений, хоть каких-то, но он лишь поднял брови и склонил голову.

Отступить было бы глупо. Впрочем, как и обидеться, мысленно разделить Тот-Самый-Остров надвое – желательно очертить свою половину – и уйти куда подальше. У них слишком много времени. И слишком мало места. Асин нервно улыбнулась и легким пинком столкнула мятый лист вниз.

– Она очень любила океан. Мне кажется, все дело в ней. Она будто, – Асин махнула рукой, пытаясь точнее донести свою мысль, – посадила в меня крохотное шумящее семечко, которое раскрылось, выпустив бушевавшие внутри волны. Океан был моей болезнью, пока папа не объяснил, что он опасен.

– Рассказал, как океан забирал рыбаков? – уточнил Вальдекриз. Видимо, кто-то из родных точно так же пугал его в детстве людьми, которые не вернулись.

– Рассказал, как океан забрал маму. – Асин почти не услышала свой голос.

Повисло молчание. Улыбка Вальдекриза стерлась, но взгляда он не отвел, так и смотрел прямо в глаза Асин, иногда щурясь и прикладывая ладонь козырьком ко лбу – когда сквозь листву пробивались слепящие лучи. Асин так ничего и не объяснила. Даже сама она не понимала, почему вдруг выбрала небо, хоть папа был против и этого ее решения.

– А какой она была? – вдруг спросил Вальдекриз, похлопав по месту рядом с собой.

И пусть Асин все еще было страшно, она присела и свесила с острова ноги. Она старалась не думать о том, что качается и пенится далеко внизу. А чтобы ненароком не глянуть на неровную поверхность океана, она легла на спину и закинула руки за голову.

Конечно, она не станет говорить о том, что мама рассказывала удивительные истории. Иногда казалось, будто она побывала в каждой – не участником, так зрителем. Там были затонувшие корабли и застрявшее время, морские обитатели в три – а то и больше – человеческих роста и несуществующие города, появляющиеся лишь на миг.

Не упомянет, какие вкусные блюда мама готовила из самых простых продуктов. Даже если очень уставала. Она всегда улыбалась, стоя у стола и нарезая овощи аккуратными кругляками, чтобы потом кинуть их на шипящую сковороду. И ей помогали – любимый муж и маленькая дочка, которая скорее спешила все попробовать.

Не поделится моментами, когда мама ходила с ней, еще маленькой, на Рынок – не только чтобы купить продукты, но и чтобы очень долго смотреть на спокойную, а порой и очень злую воду. Пока Асин не закапризничает.

Потому что она не помнила ничего из этого. Ее мама собиралась из историй папы, которые звучали слишком уж идеально, и в них сложно было поверить, но она все равно слушала. У самой же Асин осталась лишь мама-внешность, мама-оболочка. И ощущение океана глубоко внутри.

– Она была… не такой, как я, – улыбнулась Асин. – Знаешь, тебе бы она, наверное, понравилась. Мне так кажется, – не слишком уверенно добавила она, вытянув руки над головой. На ладони тут же лег мягкий свет разгоревшегося утра.

По правую сторону захрустела зелень – Вальдекриз придвинулся ближе. Поерзал, повел плечами, пытаясь устроиться поудобнее, и повернул голову. Солнце укутало его собой, запуталось в волосах, превратив топорщащиеся пряди то ли в золото, то ли в огонь.

Асин говорила – о матери и не о ней, порой запинаясь на полуслове и заглядывая Вальдекризу в глаза, чтобы понять, не сболтнула ли она лишнего. А он кивал, молча, будто и правда слушал.

И не было вокруг больше никого. Только Тот-Самый-Остров. И живущая в океане мама.

Чижик

За первым полетом последовал второй, а за ним – третий. Асин, которую после неудачного спуска почти не отчитывали, разве что просили быть внимательнее, постепенно привыкала к тяжести ранца. Крылья не срастались с ее телом, были все такими же чужими, просто она потихоньку училась ими управлять – наконец не стоя на земле.

Чужим оставался и Вальдекриз – с ним Асин, можно сказать, поладила, но вне полетов надеялась не встречаться. Она ходила в церковь – но никогда не заставала его там. Она покупала хлеб – и никто не свистел ей, сунув в рот пальцы. Она гуляла одна – и наслаждалась этим одиночеством. Пока не начинались летные тренировки, Вальдекриза словно не существовало вовсе. Однажды, крепко уверившись в этом, Асин даже поделилась мыслями с папой, но тот лишь потрепал ее по волосам и сказал, что она, похоже, совсем утомилась. Она, конечно же, надулась, но согласилась: все-таки люди – не аномалии, они не возникают из воздуха и не растворяются в нем.

Папа все так же вздыхал, покачивая головой, когда она собиралась улетать. Асин чувствовала себя чуточку виноватой в такие моменты: ведь раньше они всегда были вместе. А теперь она улетала, почти большая, почти взрослая, и возвращалась обновленной.

Каждый новый день, пока длились учебные полеты, Асин помнила: вскоре у нее появится то самое право голоса, о котором говорил папа. И вот теперь грамота о том, что Ханна Асин больше не безликая ученица, гордо стояла дома, а на новой жилетке красовалась простенькая, но важная нашивка – птица на фоне штурвала. Только ощущения свободы не было. Да и старшие, в одежде, на которой пестрели значки, не слишком спешили принять Асин в свою команду. Ей говорили «позже», говорили «не сейчас», и она терпеливо ждала. Гуляла по Первому, – не заходя, конечно же, в северную часть, заросшую густыми лесами и кишащую аномалиями, – помогала папе по хозяйству или мечтала о небе, раз за разом перечитывая документ, уже дымящийся от прожигающего взгляда.

Время текло, густое, как мед, и липкое, как ягодный сок. На полях уже вовсю разрасталась пшеница, показались над грядками хвостики моркови и свеклы. В небольшой теплице, напоминавшей огромную белую гусеницу и по праву считавшейся папиной гордостью, закручивали усы и расправляли листья огурцы, собирался зелеными рюшами салат. По хозяйству Асин помогала, но все равно с непреодолимой тоской поглядывала в небо. Раз за разом бегала к причалам смотреть на корабли. И на товары, которые завезли лоточники.

Она ничего не покупала – своих денег не было, а брать у папы не позволяла совесть, – зато могла любоваться. Больше всего на свете Асин мечтала о серьгах, похожих на мутные витражи. Круглые, тяжелые, они ловили в себя солнце и дразняще переливались. Рядом лежали браслеты и кольца. Все вещицы были слегка потертые, а порой и мятые – их ведь поднимали со дна и приносили с пустых островов, еще хранивших следы старого мира. А порой – и с островов заброшенных, оставленных людьми, которые больше не могли получить ничего и покидали быстро сколоченные дома, чтобы отправиться обживать новые, богатые ресурсами земли. Но вещицы брали за большие деньги или меняли на что-то по-настоящему ценное. К сожалению, из ценного у Асин была только она сама.

Иногда к папе приезжали гости, большие люди со Второго, и привозили свой товар или странные угощения: вязкие сладости в белесой пудре, слоеные медовые рулеты с толчеными орехами. Асин приходилось сидеть ровно, как в училище, и изо всех сил держаться, чтобы не потянуться за ними через весь стол. Лишь когда папины знакомые уходили, она набивала рот гостинцами и медленно сползала со стула. Ожидание стоило того.

Большие люди – некоторых Асин помнила по именам, – конечно же, удивлялись, как она выросла. Называли папиной гордостью, хотя ею считалась теплица, и пророчили каждый свое. Чаще всего говорили о загадочном красивом мужчине, который ей обязательно встретится. Никто не называл его имени, возраста или хотя бы места, откуда он должен появиться. Поэтому такие речи Асин слушала вполуха.

По какой-то странной причине гости не говорили о небе, не сплетали судьбу Асин с ним. Будто она перерастет его со временем, как туфельки или платье, которое носила в пять лет. Асин удивлялась, ведь небо было огромным и к нему тянулись многие. Оно объединяло и, даже серое, неспокойное, грозовое, почти не пугало. Но Асин не возражала, разве что немножечко обижалась, и продолжала, качая головой, как полевой цветок на ветру, принимать странные пожелания и поглядывать на угощение.

Асин теперь немного больше походила на мать – так считал папа. Не внешне, нет, но постоянным желанием видеть бесконечную синеву, дышать ею. Папа тревожился, подолгу держал ее руки в своих и растерянно смотрел на ее тонкие пальцы. Он не говорил ничего, но Асин понимала и так, поэтому старалась возвращаться из полетов быстрее и рассказывать о чем-то постороннем – например, о подвесках-солнцах или о мальчишках, гоняющихся друг за другом у церкви. Папа улыбался и благодарил глазами, а потом обещал, что скоро, в один из праздников, обязательно подарит ей какое-нибудь украшение. Возможно, даже привезет со Второго.

А пока Асин повсюду таскала с собой птичку, ту самую, подаренную папой в далеком детстве. Она давно сломалась – трещала, когда ее пытались завести, и недовольно дергала лапками. Поэтому ключ от нее, толстый и полый, Асин оставляла дома, на прикроватной тумбочке. Зато игрушка с изящными металлическими перьями звенела внутренностями в кармане юбки и напоминала о себе, ударяясь круглым боком о бедро. Иногда Асин с ней даже разговаривала, но тихо, чтобы никто не услышал. Папа предлагал заменить лопнувшие шестерни, но пока лишних деталей не было – все уходили в работу. Так и гуляли они вдвоем – Асин и сломанная птица. Пока однажды на пороге их дома не появился Вальдекриз.

Обычно он вылавливал Асин вне дома – а тут вдруг скрипнул калиткой, прошел по выложенной камнем дорожке и несколько раз ударил кулаком в дверь. Тут же взвились собаки – принялись драть глотки, припадать к деревянному полу, скалить клыки. Асин погладила своих защитников и скинула им пару хлебных корок со стола. Псы тут же потеряли интерес к гостю, вывалили розовые языки и, подняв свернувшиеся в колечки хвосты, потрусили к внезапно свалившемуся – в самом прямом смысле – угощению.

– Здравствуй, – пробормотала Асин, распахнув дверь и спрятав руки под передник: она как раз пыталась замесить тесто для лепешек. Мука слетела с бледных ладоней и закружилась в воздухе вместе с пылинками.

– Готовишь, булка? – Даже не поздоровавшись, Вальдекриз перегнулся через порог и осмотрел широкую, залитую солнцем веранду.

Добродушно трещала огнем печка – Асин то и дело мешала кочергой дрова, подкидывала в оранжевое пламя поленца. На подоконниках стояли, забравшись друг на друга, сковороды и котелки, потемневшие и покрывшиеся разводами от времени. А на столе, рядом с глазированной миской для теста и солонкой в виде небольшого деревянного бочонка, сушились хлебные корки – их время от времени сбрасывали на пол собаки, чтобы погонять из угла в угол, а затем и сгрызть.

– Каррэ дома? – спросил Вальдекриз, все еще топтавшийся на приступке.

– А ты к нему? – удивилась Асин. Она сделала приглашающий жест, даже поклонилась, следуя правилам приличия, и отошла в сторону.

– К тебе вообще-то, – улыбнулся он и шагнул вперед. – Просто сомневаюсь, что он будет рад меня видеть. У меня с ним не ладится.

«Интересно, а с кем у тебя вообще ладится?» – про себя вздохнула Асин и только хотела закрыть за Вальдекризом дверь, как мимо, чуть не сбив ее с ног, промелькнули две молнии, подгоняя друг друга лаем. Усмехнувшись, Асин подперла дверь чурбаком – чтобы не закрывалась – и, шурша длинной юбкой, направилась к столу.

– Он ушел по делам. Вернется нескоро. – Она выдвинула ногой стул и кивнула на него. – Чего ты хотел?

Прозвучало не слишком гостеприимно: будто Асин мечтала как можно скорее избавиться от Вальдекриза. От этой неловкости кровь тут же прилила к ее щекам, загорелись уши.

– Что собираешься готовить? – Он не присел – просто наклонился, уперся локтями в столешницу и положил подбородок на кулаки.

Волосы его были заплетены в косу, но все равно рассыпались, лезли в лицо.

– Лепешки-кармашки, – смущенно ответила Асин. – Вообще, я…

– Давай помогу. А ты займешься чем поинтереснее. – На его губах заиграла лукавая улыбка, за которой не пряталось обычно ничего хорошего. Она напоминала коробочку с пружиной внутри: нажимаешь на кнопку, крышка открывается – и на свет появляется непривлекательная истрепанная кукла с пустыми глазами.

В чужом доме Вальдекриз вел себя по-хозяйски. Он живо нашел сито, сидевшее в одной из тарелок, подбросил его в воздух и ловко, тряхнув головой, чтобы смахнуть со лба длинную челку, поймал за ручку. Большой ложкой он насыпал туда муки – как говорят, «на глаз» – и принялся просеивать в миску. Да так проворно! Асин невольно засмотрелась, закусив губу, пока не поняла: она так и не сказала ему рецепт. Руки зашарили по карманам в поисках сложенной вчетверо бумажки.

– Не волнуйся, Ханна. – Вальдекриз словно понял причину ее беспокойства. – Я живу один. И неплохо готовлю. Так что ничего не испорчу. – Он осмотрелся и заметил на печи кособокую железную кружку с черной каймой. – Вода там?

Асин закивала – часто-часто. Лишь спустя мгновение поняла, что́ у нее спросили, и выдала неловкое «да». Удивленный Вальдекриз, уже снявший кружку с печи, тихо засмеялся и покачал головой.

– Ты лучше вон, – он указал на свой широкий матерчатый пояс, за которым виднелся сверток бумаги, перетянутый синей лентой, – почитай. Закончились твои тренировочные полеты, Ханна, пора браться за дела посерьезнее. Ты же понимаешь, как тут все устроено? – Дождавшись очередного глупого кивка, он продолжил: – Тебе не дадут работу, пока у тебя нет опыта. Но у тебя не появится опыта, пока ты не получишь работу.

Пока он говорил, Асин осторожно протянула руку. Накрыв другой ладонью глаза, она резко выдернула сверток у Вальдекриза из-за пояса и отпрянула. Бумага была теплой и пахла скошенной травой – и от этого Асин оробела еще сильнее.

– Но решение есть: выбираешь задание, за которое никто не желает браться, раз-раз – и ты победитель! – Вальдекриз бросил в воду щепотку соли.

А вот и она – та самая кукла из коробки. Выпрыгнула, когда Асин потянула за хвостик ленты. Она остановилась, так и не развязав красивый синий бант до конца. Сама бумага была желтоватой, а на краях темнели следы туши.

– Открывай, – засмеялся Вальдекриз, увидев замешательство Асин. – Ты должна подписать это, а не просто подержать в руках. Теперь лишь от тебя, Ханна, зависит: мечтать о небе и далеких островах – или все-таки идти к этой мечте.

– Почему… – начала она, теребя ленту двумя пальцами.

Пока Асин собиралась с мыслями, пока краснела и терялась, понимая, что ее вопрос никак не относится ни к пугающему свертку, ни вообще к теме их беседы, Вальдекриз осматривал шкафы. Для мира, в котором всё на счету, в этом доме было немало вещей и вещичек. Они томились на полках, столах и кроватях. Посуда, части механизмов, одежда – все это папа честно выменял на свой товар. Многое исчезало так же скоро, как и появлялось, но до этого момента постороннему глазу комнаты казались скорее полными. Асин – скорее пустыми: предметы, которые скоро обретут новых хозяев, она не могла воспринимать частью своего дома.

Вещи должны легко приходить и легко уходить – так учил папа. Поэтому Асин не просила оставить их, даже если очень хотела. Впрочем, бывали исключения, кое-что папа щедро разрешал забрать. Так в комнате Асин появилась шаль, цветочная вода с едва уловимым запахом свежего утра, несколько платьев и светильник. И та самая механическая птичка из детства.

Взяв стаканчик, скорее похожий на наперсток – белый, гладкий, украшенный синими ягодами, – Вальдекриз плеснул туда масла.

– Эй, Ханна, ты о чем там задумалась? – Он щелкнул белыми от муки пальцами перед ее лицом, и она крепко зажмурилась.

– Асин, – выпалила она. – Меня зовут Асин. Почему ты… зовешь меня Ханной? – добавила она чуть тише.

Первое имя Вальдекриз узнал при знакомстве и использовал, если хотел в очередной раз над ней подшутить. Почему его внезапно заменило второе? Ведь если она – перо, то он – ветер, увлекающий ее за собой. Никогда раньше ей не было так тяжело слышать свое второе имя; оно будто подтверждало, что сейчас Асин ввяжется в какое-то пугающее приключение, оставив внизу мелко исписанного листа свою волнистую подпись. Вальдекриз так и будет тянуть ее за собой, как тянул в каждый полет. Казалось бы, так скорее прошел испытательный срок Асин, когда она могла только спускаться на острова и наблюдать – хотя даже это делала старательно. Но ни одно из решений не принадлежало ей: время и место всегда назначал Вальдекриз, а она лишь кивала, не решаясь возразить.

– Знаешь, в чем разница между первым и вторым именем, булка? – Он прищурился.

– В том, что второе несет смысл? – предположила Асин, заранее вжав голову в плечи и подняв брови.

– В том, что первое – для самых близких. Его дают тебе отец и мать. А второе… конечно, это лишь поверье, но именно оно позволяет делить людей на своих и чужих. Неужели ты хочешь, чтобы я звал тебя так же, как отец?

Слова терялись в шуме посуды. Асин щурилась и напряженно ловила каждое. Распрямившись и повернувшись к ней лицом, Вальдекриз с важным видом поднял погнутую алюминиевую ложку, быстро выровнял об стол, обтер о рубашку и вонзил в тесто. Асин все не решалась ответить. Слово «нет» ножом рассекло бы воздух, и ей самой стало бы страшно от такого, пусть и не грозного, но крайне неприятного оружия. Впрочем, скорее всего, Вальдекриз и так все прекрасно понимал, а потому кивнул – ее молчаливый отказ едва ли задел его.

– А что до тебя?

– А что до меня? – удивился Вальдекриз. – Хочешь узнать мое второе имя? Маленькая хитрая бу-улка, – протянул он и улыбнулся.

Асин как-то уж слишком бестолково закивала.

– Давным-давно я отказался от него. Просто взял и решил носить первое. Оно состоит из случайного набора букв, но характеризует меня куда лучше красивого слова из мертвых книг. Я – это я, булка. Я создал себя. И да, слушай, все это очень мило, – оторвавшись от неспешного замешивания теста, он кивнул на сверток, который Асин все еще сжимала, – но я пришел за одной маленькой закорючкой, которую ты должна поставить вон там, под словами о том, что, если мы погибнем, никто не виноват.

Сердце птахой забилось у Асин в горле, захлопало крыльями в ушах. Она посмотрела на лист. Сейчас слово «нет» не казалось ей таким резким и неуместным. Оно хотя бы могло защитить ее, позволить ей остаться в местечке побезопаснее – например, дома, под пледом. Ведь в том, что «задание, за которое никто не желает браться», опасно, она не сомневалась ни капли.

– Не бойся. Со мной тебя никто не обидит. Думаешь, я стал бы предлагать тебе вылазку, с которой один из нас не вернется? – Вальдекриз шлепнул по тесту рукой, и Асин вздрогнула.

– М-м… нет? – пробормотала она.

И это было крайне нетвердое «нет», которое совсем не внушало надежду.

– Я смогу тебя защитить. К тому же, – он повернулся к ней и оперся масленой ладонью о белую от муки столешницу, – я выручил тебя, Ханна. Тогда.

Она кивнула. Не стоило продолжать, она прекрасно помнила, как опозорилась во время первого полета. И если бы не Вальдекриз, она бы в худшем случае умерла, а в лучшем сейчас сдувала бы пыль с библиотечных книжек и дышала запахами сырости и плесени. В безопасности. Вдалеке от договоров, содержащих пункты о твоей возможной гибели.

– Послушай, Ханна, от нас не требуется ничего невозможного. От тебя не требуется. Пришли, сделали все необходимое, ушли. Быстрое такое приключение.

Но слушать она не стала.

– Так если… – Голос сорвался. Асин прокашлялась в кулак, на миг отвернувшись, и продолжила: – Если все настолько просто, почему, – она коснулась пальцами горящего от стыда уха, – никто до сих пор не взялся за это дело?

– Ты задаешь правильные вопросы. Но совершенно не думаешь головой. – Вальдекриз хотел было стукнуть ее ложкой, но она закрылась руками. – Посмотри на себя: ты еще ничего не знаешь, а уже готова отказаться. Почему? Потому что боишься. Люди часто боятся неизвестного. Здесь работает тот же принцип. Когда-то давно там погиб человек. Когда-то давно это видел его близкий друг. Когда-то давно он вернулся, поседевший, трясущийся, с изуродованным лицом. Когда-то давно… Э-эй, ты чего?

Кажется, в этот момент Асин позеленела. По крайней мере, чувствовала она себя именно так. Ноги тряслись, дышать было трудно, голова кружилась. Подскочив, Вальдекриз спешно обхватил ее за пояс, закинул ее руку себе на шею и оттащил к стоящему у двери одинокому стулу. Упав туда, Асин постаралась вздохнуть поглубже. С улицы пахнуло свежестью, травой и… мокрой кошачьей шерстью?

Залились лаем собаки. Они прибежали к крыльцу, припали к земле, угрожающе зарычали, собираясь то ли броситься, то ли просто поругаться на одним им понятном языке. А мимо них, дернув рваным ухом, важно прошел кот. Здоровенный, черный, потрепанный – шерсть кое-где отсутствовала, проглядывали розовые бока, – но такой же непробиваемо спокойный. Он остановился рядом с Асин, выдал свое короткое безразличное «ме» и принялся сверлить ее тяжелым взглядом усталого путника.

– Твой? – спросил Вальдекриз.

– Мой.

И только Асин хотела сказать коту, что не сможет сейчас его покормить, как тот учуял оставшийся в собачьих мисках суп с квадратными кусочками моркови и вразвалку направился туда. Псам вскоре надоело скалиться, они вошли в дом и улеглись неподалеку от жирной черной тучи с коротким хвостом и маленькими треугольными ушками, не спуская с нее глаз.

– Наша с папой бестолочь.

– А я думал, ваша с папой бестолочь – это ты, – мягко произнес Вальдекриз и тут же выставил вперед ладони.

Асин высунула язык, затем закатила глаза и против своей воли улыбнулась. И, хотя приятные запахи улицы сменились вонью бродившего где попало кота, дышать ей стало легче – только руки продолжали дрожать.

– Истории передаются от человека к человеку, Ханна. И каждый раз обрастают новыми деталями. Лишь один знает, что произошло в тот день. Остальным просто хочется сделать именно свой пересказ самым красочным. – Вальдекриз прижал ладонью тесто, собрал со стенок миски и принялся комкать в небольшой, с кулак размером, шар. – Так что будь смелее – и уже завтра вернешься домой с деньгами. Накупишь себе платьев, туфель. И знаешь, иногда для женщин привозят такие маленькие чу́дные носочки, – проговорил он с едва скрываемым удовольствием.

Оставив Вальдекриза наедине с тестом – в компании собак и явно оголодавшего кота, – Асин умчалась наверх, за пером. Гибкий кончик его украшали слова, непонятные, хоть и написанные знакомыми буквами. Значения их Асин не знала, поэтому иногда представляла, что так, например, могло выглядеть ее имя в мире Пока-Острова-Не-Поднялись-В-Небо. На давно перевернутом листе жизни, когда не было ни летающих островов, ни крылатых людей.

Водя острой железной лапкой по своей ладони, Асин медленно, шаг за шагом спускалась по лестнице. Пока в голову не пришла мысль, прятавшаяся за обидой на неуместные замечания о платьях и носочках – будто только это может интересовать девушку.

– Завтра? – спросила она, кажется, слишком громко, и нога соскользнула с нижней ступени. – Но я…

– Не готова? – Вальдекриз звучно шлепнул комок теста в миску. – Так будет каждый раз, Ханна. Пока не превратится в обыденность. Даже не знаю, что лучше: постоянное волнение или вечное недовольство. Ведь когда-то ты устанешь, острова будут казаться тебе похожими один на другой, а мир перестанет удивлять.

– Я ничего не знаю, – прошептала Асин. – Ни о том, куда мы летим, ни о том, что надо делать. Да я даже не знаю, как эти лепешки готовить, мне папа рецепт оставил. А ты просишь меня расписаться.

И все же она вывела на листе подпись – летящую, чуточку неровную. Асин не хотела спорить. И слушать о том, как она останется без крыльев, без денег, без мечты – без всего.

– Я ничего не знаю, Вальдекриз. – Она надавила на бумагу кончиком пера, под которым стала медленно растекаться чернота. – Вообще ничего.

– Тебе и не нужно. Я же говорил: пришла, постояла, ушла. Остальное – не твоя забота. А будешь так переживать, – он быстро подошел к ней и схватил маслеными и белыми от муки пальцами за нос, – оставлю без денег. – Он помедлил. – Ты можешь вообще отказаться, я пришел только за подписью. Ты же знаешь, что на острова не спускаются в одиночку, а так, – он кивнул на лист, – по бумагам нас двое. Если хочешь, отсыпайся завтра. А я все равно полечу. На восходе, – добавил он, будто прекрасно знал: она придет, потому что не сможет иначе.

Свои грязные ладони он вытер о хрустящее после кипячения полотенце, помял его, наслаждаясь звуком, и отсалютовал – приложил два пальца к голове, вскинул руку в воздух. Затем перетянул сверток лентой и отправил за пояс, пока Асин недовольно терла свое лицо, ища в голове хоть какой-то ответ. Но там крутились лишь носочки, платьица. И отвратительно пугающее «завтра».

– Отдыхай, булка. – Вальдекриз накрыл тесто полотенцем и подоткнул края под миску. – Если захочешь, потом скажу, чем вкусно набивать лепешки-кармашки.

Он ушел. Не попрощавшись и не дав Асин ничего сказать. Она стояла, прижимая перепачканные чернилами ладони к щекам, смотрела на приоткрытую дверь, за которой шелестела, пригибаясь от ветра, пшеница. А вечером вернется папа, и Асин за едой непременно ему ничего не расскажет. Ведь так оно бывает у взрослых?

Асин пыталась перекричать ветер. Она стояла, вцепившись в фальшборт несущегося по воздушным волнам корабля, который то тяжело поднимался, то резко падал. Собранные в хвост волосы разлетались, лезли в лицо и в уши, щекотали руки, и Асин то и дело почесывалась, оставляя на бледной коже быстро исчезающие красные полосы.

Погода была отвратительной и прекрасной одновременно. Из-за горизонта выплывал оранжевый круг солнца, рассеивая лучи по бело-голубому холсту неба. Насыщенный свет расстилался по сонной воде. Острова вдали выглядели черными силуэтами, которые совсем скоро обретут цвет; на фоне курчавых облаков беспокойно летали чайки, иногда пикируя к океанской глади. Однако яркие краски тревожили глаза – Асин предусмотрительно скрыла их за летными очками, которые тут же присосались к коже, – а от ветра деревенели пальцы и краснели щеки. К тому же окружающий шум поглощал, наверное, каждое сказанное ей слово – Вальдекризу приходилось то и дело прикладывать ладонь к уху. Впрочем, порой Асин казалось, что он попросту издевается.

После нескольких первых полетов матросы стали привечать ее. Даже сейчас они подходили, хлопали Асин по плечу – из-за этого она вздрагивала – или свистели в спину, чтобы потом помахать рукой или улыбнуться частично беззубым ртом. Она улыбалась в ответ, приветственно складывала ладони вместе, а внутри у нее расцветала гордость. Да, некоторые по-прежнему считали ее заигравшимся ребенком – это легко угадывалось во взглядах и жестах, даже когда они молчали. Но чаще ее, крылатую Ханну, встречали радостно и ждали рассказов о новых местах и странных делах.

За странные дела, конечно же, отвечал Вальдекриз. Он то ли действительно видел многое, то ли умел самозабвенно врать – Асин так и не разобралась. Она и сама каждый раз с интересом ждала очередную историю, хотя внешне старалась не выдавать распирающего ее любопытства. Просто кивала, поддакивала и подбрасывала незначительные детали. Их Вальдекриз умело вплетал в свой рассказ, и тот становился живее. Асин не любила – да и плохо умела – обманывать, потому опиралась на воспоминания папы и свои собственные – когда еще летала с ним на Второй.

Сейчас же, видимо, заметив бледность Асин, Вальдекриз по-быстрому разобрался с желающими познакомиться и пообщаться. Он стоял рядом, одной рукой крепко держась за фальшборт, а другой выстукивая по дереву незамысловатый ритм, который за ветром Асин не слышала.

– А тот изуродованный человек, которого ты упоминал, – она склонила голову к плечу и повернулась к Вальдекризу, надеясь, что ее лучше будет слышно, – это ведь А́тто? – Для верности она провела пальцами по своему лицу, изображая рассекающие его полосы. – Тот, кто учил меня технике безопасности?

– Атто, – бросил слово на ветер Вальдекриз, и оно влетело Асин точно в ухо. – Только раньше звали его иначе. Ни́нген.

Демон?

Так в старых книгах и стенах церкви называли существ, вылезших из самых темных глубин. Жестоких существ, не видевших света и не знавших любви. О них говорили негромко, со страхом. Асин слышала даже, будто именно они утаскивали под воду зазевавшихся рыбаков.

Глаза Асин округлились – да так, что это, кажется, было видно даже за мутными стеклами очков. Вальдекриз криво усмехнулся.

– Когда-то про него говорили, что демона сможет победить только другой демон, людям с ним не совладать.

– А сейчас?

– Булка, подумай своей милой круглой головой. Он встретил своего демона. Такой есть у каждого из нас. У тебя, у меня, – он обернулся и указал пальцем в сторону, – у него. – Вальдекриз приветливо помахал одному из матросов, тот поначалу стал озираться, а затем усмехнулся и сдвинул на затылок шапку, похожую на мешок. – Нинген был легендой среди разведчиков. Он спускался на дно океана, видел затонувшие корабли. И чем дальше заходил, тем меньше в нем оставалось от человека.

Выходит, они направлялись на встречу с существом, сгубившим того, кому покорился даже океан. А ведь глядя на Атто, с его добродушной улыбкой, почти такой же длинной, как папина, и морщинами вокруг глаз, Асин и подумать не могла, что когда-то он был другим.

– Однажды он решил, что может все. Что он поднялся к солнцу. А на такой высоте, Ханна, никто не продержится долго. Кроме бога небесного, – учтиво добавил Вальдекриз, очертив в воздухе круг указательным пальцем. Он не походил на верующего, хотя – это Асин заметила совсем недавно – носил вышитый на манжете диск солнца с пересекавшими его волнами, знак двух богов – Верхнего и Нижнего, Неба и Океана. – И он не просто упал – рухнул камнем, утянув за собой верного товарища, единственного, кто еще мог его выносить. Когда он вернулся, в нем больше не было демона, остался лишь постаревший на целую жизнь Атто.

– У него правда забрали имя? – ахнула Асин.

– Он отдал его сам. Сказал, что больше не демон. Ханна, ведь он, наш старина Атто, совсем не похож на того, о ком я говорю?

Асин замотала головой так, что та закружилась. Ее окутывал свежий морской воздух, запах древесины и – самую малость – рыбы. Казалось, будто она слушает очередную невероятную байку. А может, так и было. Ведь демоны не улыбаются так, что щекочет под ребрами, не треплют по волосам. Асин не слишком нравился этот жест – чересчур вольный для незнакомого человека. Но Атто виделся ей кем-то близким, вроде доброго дядюшки с вечной пригоршней сушеных ягод в кармане, которыми он щедро делился.

Шрамы превратили его лицо в жуткую маску, а вечные синяки под глазами, острые скулы и впалые щеки только дополняли этот пугающий образ. Но прячущаяся за книжками Асин никогда не задавалась вопросами, откуда все это взялось и почему Атто превратился в ходячего бледного мертвеца. Впрочем, даже сейчас она сомневалась, что, попытайся она об этом узнать, Атто ответил бы.

– Он о таком не рассказывает, – усмехнулся Вальдекриз и покачал головой, словно вспоминал о хорошем друге и эта ситуация казалась ему презабавной. – Кто вообще в здравом уме расскажет тебе о самой большой своей ошибке? И я говорю не о тех ошибках, из-за которых ты лишаешься дома или случайно за бесценок продаешь урр и живешь дальше на подачки добрых людей. Я говорю о тех ошибках, после которых человек перестает быть собой. Но ты можешь сказать имя его друга и…

– Это жестоко. – Асин нахмурилась.

– Это груз, с которым он пройдет всю оставшуюся жизнь. И это его вина, Ханна. Странно, что после такого ему позволили обучать новичков. Но, – Вальдекриз фыркнул, – он был лучшим. Заслуги, пусть даже былые, иногда могут ой как помочь. Например, если не хочешь ночевать на улице.

– Тебе кто-нибудь говорил, что ты злой? – выдохнула Асин, надеясь, что ее не услышат. Но Вальдекриз постучал по мочке уха и закивал, показывая, что все слышал.

Дальше они летели без разговоров. Вальдекриз напевал себе под нос мелодию, которую ветер доносил прямо до Асин. Музыка обволакивала и успокаивала, а мотив казался знакомым. Асин ненадолго потеряла нить мыслей – вроде бы она думала об острове, а может, о молодом Атто – и попыталась вспомнить, откуда же могла знать эту песню. Спрашивать не хотелось, внутри поселилась маленькая обида, свернулась клубком и тихо рычала. А рядом с ней черным лохматым псом опустился страх. Он гонял по рукам Асин мурашки и всячески отвлекал – тем больше, чем дольше они летели.

Остров выплыл будто из облаков. Его огромный темный силуэт висел над океаном, а вокруг парили рваные белые клубы тумана, задевая свисающие корни. У самого края Асин заметила маленький заборчик, кривенький, где-то в половину ее роста. За ним стояло дерево, широкоствольное, густое, шуршащее мелкой листвой. А рядом из травы росли таблички. Асин успела насчитать три, когда Вальдекриз схватил ее за ранец и встряхнул, привлекая внимание. Она недовольно отмахнулась, задела локтем гладкую деревянную ручку, приводящую в движение крылья, и вздрогнула.

– Пора, – без тени усмешки произнес Вальдекриз.

Разбежавшись и оттолкнувшись от перил, Асин прыгнула с корабля вниз и рванула за кольца – оба одновременно. С хлопком расправились крылья, заскрипела деревянная конструкция – и ветер, холодный, свежий, ударил в лицо. По коже – будто это первый полет, каждый раз будто первый, – от кончиков пальцев вверх побежали мурашки. Мир перестал существовать: остались лишь небо, вечное небо, и сама Асин. Мысли вышибло резким потоком воздуха, а в груди раскинула крылья, которым в таком маленьком человеческом теле было слишком тесно, радость, всеми силами пытающаяся вырваться наружу. Асин задержала дыхание, обхватила ладонями рычаги и сквозь полуопущенные ресницы посмотрела на обретающий очертания остров. Хотелось кричать, хохотать во весь голос, но вместо этого Асин отсчитывала удары бешено колотящегося сердца. И почти точно знала, когда опустится на густую траву.

Три, два, один.

Как только ноги коснулись земли, она сложила крылья, но все равно не удержала равновесие. Ранец потянул ее назад, и она упала на попу, крепко зажмурившись. Вальдекриз мягко приземлился следом, как всегда спустив летные очки на шею и смерив Асин насмешливым взглядом. Иногда он казался птицей – иначе и не объяснить, почему крылья были как будто продолжением его тела. Вальдекриз потянул за острые хвостики ремней, шпеньки выскользнули из отверстий – и вскоре ранец грохнулся у его ног. Он быстро размял затекшие от тяжелого груза плечи, потер ладонью шею и поглядел на Асин, которая, недовольно сопя, все еще боролась с пряжками.

– Слушай, я заметила… – начала она, но не договорила, увидев рядом с собой одну из наспех вбитых в землю табличек.

Время и дождь изрядно попортили их, оставив лишь темные разводы вместо букв. Но догадаться было несложно: просто так таблички не ставили. Они предупреждали. Обычно – не о хорошем.

– Ты про них? – Вальдекриз поставил на колышек ногу и ударом каблука вогнал его глубже.

– Да, – растерянно сказала Асин и поднялась. Теперь она терла ладонями предплечья, тщетно пытаясь согреться, и пинала не то туман, не то клочки облаков.

– Слушай, Ханна, – Вальдекриз закинул руку за голову и с самым невинным видом почесал затылок, – ты, наверное, знаешь историю о старом мастере, который мечтал возвращать жизнь неживому.

Асин сжала зубы и напряглась. Как славно, что творить живое из неживого люди умели лишь в страшных сказках.

– Ну чего ты, Ханна? – Вальдекриз почти ласково погладил ее по плечу и пояснил: – Он хотел очищать почву на далеких, мертвых островах, чтобы там можно было снова что-то выращивать.

Ладонь осторожно легла на талию, и Вальдекриз увлек Асин куда-то вперед. Она успела лишь бросить взгляд на сиротливо лежавшие в траве ранцы и почувствовать, как между бровей появляется маленькая неприятная морщинка.

– Не беспокойся, мы скоро за ними вернемся. Сейчас лучше идти налегке. Ничего не забыла?

Суетливо осмотрев себя, Асин хлопнула по поясу, из-за которого свисал сложенный вчетверо тканый мешок. Вальдекриз шагал широко, и Асин то и дело начинала семенить, переходить на бег или пыхтеть – как она ни старалась, поспевать за ним выходило плохо.

Из травы выглядывали полевые растения, добавляя однотонной зелени ярких красок. За пушистыми желтыми головками возвышались стебли, покрытые множеством мелких фиолетовых цветков. В маленьких зеленых кувшинчиках развернулись бело-синие лепестки, похожие на рваную мятую бумагу. Асин заметила даже ягоды – первые, еще не созревшие до конца, – но быстро потеряла из виду. А может, они просто не привыкли к людям и спешили скрыться с глаз.

– Мастер жил этой идеей. Вернее, болел. – Когда Вальдекриз продолжил рассказ, Асин захлопала глазами.

– А в чем разница?

– У жизни есть выбор. У болезни – последствия, – объяснил он и, на ходу сорвав крошечный белый цветок на тонкой, точно веревочка, ножке, протянул его Асин. Та, недолго думая, сунула его за ухо, в волосы, слегка погнув стебелек.

– И какие же были последствия? – поинтересовалась она, понимая, что сам Вальдекриз не продолжит, ему нужен внимательный слушатель. Или же он просто издевается.

– У него была маленькая дочь. Мирра…

– Чижик? – заулыбалась Асин.

– Чижик, – выдохнул Вальдекриз и посмотрел на нее из-под челки. – Они жили вдвоем, и, пока папа горел идеей, ее выжигала болезнь. День за днем Мирра слабела. Мастер заметил это, когда от нее остался лишь уголек. Врачи качали головой и разводили руками: они никак не могли помочь. Мирру могло излечить лишь время. И тогда старый мастер решил спасти дочь иначе, с помощью самого дорогого – своего изобретения. Дни и ночи он перестраивал его. Так, чтобы оно выиграло для нее время и вернуло жизнь. Вот только очень высокой ценой.

Внутри кольнуло. Как и у Мирры, у Асин был только папа. Папа-который-умел-любить. Возможно, этому его научил дедуля, она не знала – как, впрочем, и самого дедулю. Маленькую Асин, увядающую от одиночества, папа брал с собой в полеты и показывал ей занесенную песками площадь Второго, где всегда было на что посмотреть. Он щедро делился самым дорогим – теплом, улыбками, интересными рассказами, выдуманными лишь отчасти. А у бедной девочки с птичьим именем были лишь папина спина, сгорбившаяся над изобретением, колючий холод безразличия и болезнь.

Поднявшееся солнце окутывало белым сиянием цветы и травы, проникало сквозь листву. По ботинкам стекали капли росы. А на фоне сгущающегося по левую руку темно-зеленого леса была хорошо заметна рассеивающаяся туманная дымка. Асин вдохнула полной грудью запахи свежего весеннего утра, которые, как ни пыталась, не могла описать. Она вздрогнула, дернула плечами и принялась тереть их, чтобы согреться.

– И что же? – спросила Асин, переводя взгляд с полоски леса на Вальдекриза.

– Мастера нет уже много лет. А вот его железный паразит до сих пор жив. Как и Мирра. Они срослись в одно – плоть и механизм – и теперь путешествуют с острова на остров, цепляясь за днища пролетающих мимо судов.

– Как семена на птицах? – оживилась Асин. Однако от мыслей о том, что под крепким деревянным днищем могла зависнуть железная тварь размером явно не меньше человека, стало не по себе.

– Да, как семена на птицах, Ханна. – Вальдекриз громко, протяжно выдохнул и опустил плечи, всем видом показывая, что не собирается хвалить ее за сообразительность. – В общем, сейчас изобретение мастера, как ты, умница моя, наверное, уже поняла, здесь. Оттуда и таблички. Люди не ходят вглубь острова: спускаются, оставляют предостережение и улетают. Чтобы такие умники, как мы, случайно сюда не сунулись. Изобретение мастера уже не столь совершенно, но ему все еще хватает сил, чтобы…

Он так и не сделал следующий шаг – нога замерла в воздухе над пучком сухой травы. Жестом остановив Асин, Вальдекриз кивком показал куда-то вперед, туда, где растения пожелтели, а широкие листья свернулись, точно их смяли пальцами. Опустили лепестки цветы – теперь они напоминали пергамент, шипы, старушечьи волосы. Чем дальше, тем чаще виднелись проплешины растрескавшейся земли. Взгляд Асин цеплялся за погибшие кустарники – шары из хрупких сухих веток – и за деревья вдалеке, почти полностью голые.

– Что это? – ужаснулась она, опускаясь на колени, чтобы проверить, не привиделось ли. Но трава в ее ладони крошилась, липла к коже и осыпалась.

– Это Мирра, Ханна. Чижик, который наверняка устал вот так жить, – он обвел рукой погибающий остров.

Стиснув зубы, Асин сглотнула, а голова ее, точно игрушечная, нервно дернулась. Дети, только открывающие для себя острова и впервые видящие изгибы китовьих спин, редко уставали. Наоборот, они неслись, сшибая все, навстречу небезопасным приключениям. А следом бежали родители. Или такие же шустрые друзья. У Мирры же был только механический страж.

Маленькие белые цветки, похожие на тот, которым украсила волосы Асин, выделялись на фоне болезненной желтизны. Совсем скоро остров полностью высохнет и начнет опадать в воду крупными комьями земли. И никто даже не заметит этого. А Мирра и ее механический страж продолжат путешествовать.

– Выходит, он поддерживает в этой девочке жизнь, забирая ее у островов? – тихо спросила Асин.

– Он? – не понял Вальдекриз.

– Механический страж.

– Ты уже и имя ему дала? – усмехнулся он. – Но ты права. Он исполняет последнюю волю мастера и охраняет его единственное сокровище. Но он давно сошел с ума, как и все старые механизмы. Поэтому если раньше он старался избегать людей, то теперь – после визита Нингена – считает их врагами. И, – он дернул бровями и загадочно улыбнулся, – использует их как материал.

– Как…

– Материал, Ханна. Давай без этого, – Вальдекриз закатил глаза. – Запоминай, что нужно от тебя: ничего.

– Ничего?

– Умница. – Он, явно издеваясь, потрепал ее по голове. – Ты ждешь меня. С мешком. Сидишь около наших ранцев и… на этом все. А я постараюсь подобраться как можно ближе к Мирре. Ты не представляешь, как нам будут благодарны, если мы доставим… Как ты его там назвала? Механического стража? Пусть по частям – без разницы. Конечно, лучше бы целого, сама понимаешь, так проще изучить принцип его работы. В общем, мне четко дали понять: если мы с тобой каким-то чудом его заполучим, нам хорошо заплатят. – Подчеркивая серьезность слов, он повторил: – Очень хорошо. А ты к тому же зарекомендуешь себя как неплохой разведчик.

«Скорее как неплохое приложение», – невесело подумала Асин.

Скребли по земле сухие желтые листья, потревоженные ветром. Царапались о подвернувшиеся края трещин, застревали в траве и недовольно шелестели, пытаясь выбраться. Асин плавно поднялась, обернулась и наконец ступила правой ногой на погибшую почву, пока левый ботинок все топтал пожухлую, но еще живую зелень.

– Зачем ты притащил меня сюда? – поинтересовалась она, запрокинув голову и взглянув на одинаково синее для живого и мертвого небо.

– Просто чтобы ты один раз увидела. Ты совсем не умеешь рассказывать, булка. Тебя слушают только потому, что ты миленько выглядишь, – спокойно ответил он и пожал плечами, будто говоря: «Ну извини, – и тут же: – Сама виновата». – А если без шуток, то я уже объяснял: на острова всегда спускаются хотя бы двое, потому что каждому, даже самому подготовленному, нужна страховка. Так, у Нингена был его напарник, а у меня – ты. Вот только я устанавливаю время, я договариваюсь с судами, я готовлю оборудование. А ты просто получаешь его на руки. И не всегда проверяешь, работает оно или нет. Я прав?

Это тяжело было признать, но Вальдекриз был прав. Возможно, после подписания очередной бумаги Асин следовало сходить на склад, подготовиться или хотя бы обговорить все подробности, но она оставалась дома, с папой и едой. Чем меньше думаешь, тем меньше волнуешься. Так ей казалось. А потому сейчас она не могла даже возмутиться, хоть и чувствовала, как слова Вальдекриза оседают внутри и начинают неприятно, как эти сухие листья, царапаться.

– Ты даже не знаешь, что недавно у твоего ранца треснула одна из реек. Не твоя вина, – тут же успокоил он. – Но я, например, проверяю их до и после полетов.

Хотелось взвыть. И выпалить резкое, чуть виноватое: «Знаю, ты молодец, а я – нет». Но Асин сдержалась, закусив губу. Впрочем, на лице, кажется, отразилось все: Вальдекриз тихо, почти беззвучно засмеявшись, вновь потрепал ее по волосам и перестал нахваливать себя.

– Не надо благодарностей, Ханна. Все просто: и тебе и мне нужны деньги. А для этого необходим напарник. Но тебя никто не возьмет пока, а меня никто не возьмет уже. Потому что я непременно потащу смотреть на древнее механическое недоразумение, – терпеливо пояснил он. – Поэтому сейчас просто жди. Запомнила? А я постараюсь не разбудить Мирру. Кстати, если хочешь сделать что-то полезное, оставь на одной из табличек сегодняшнюю дату. Потому что Мирра еще здесь.

– А почему ты так уверен? – удивилась Асин.

– Ну, во-первых, остров не до конца иссушен, а во-вторых… – Не договорив, он снова кивком указал вперед.

Над ровной сухой землей возвышался пригорок, ощетинившийся пожелтевшей травой. Торчащие в стороны корявые, местами поломанные ветви напоминали рога дикого зверя – будто весь он, этот островок на островке, был живым и сейчас просто свернулся и спал.

Не сразу Асин заметила блестящий в солнечном свете металл. Из-за пригорка виднелось что-то похожее на механическую конечность насекомого. Несколько секунд оно стояло неподвижно – как вдруг задышало, выпустило в воздух клуб горячего пара и припало к земле, нет, вонзилось в нее. Асин дернулась, но гладкая матовая лапка, длиной, наверное, с человеческую ногу, замерла.

– Поверь, ты не хочешь с ней знакомиться, – Вальдекриз покачал головой. – К тому же она тебя не поймет. Но если вдруг захочешь помочь, кричи.

– Что? Ты совсем… – возмутилась Асин, но так и не смогла подобрать нужное слово.

– Просто отвлеки ее, а я выведу из строя хотя бы одну ее конечность и выиграю нам время.

Хотя бы одну? Выходит, Асин была не так уж и далека от правды, когда думала о насекомом.

– А почему этого не сделали раньше? – спросила она. – Ведь любой механизм можно вывести из строя.

– Смешная ты, Ханна. Конечно, ее выслеживали и ломали. Только она уже давно научилась чинить себя. У этого механизма разум пусть и дикого, но человека, – пояснил Вальдекриз. – Правда, сейчас он постарел, а значит, шанс есть. Небольшой, конечно, – неутешительно добавил он. – Но если вдруг что-то пойдет не так, мы всегда можем схватить ранцы и быстренько прыгнуть на соседний остров. Или в воду.

– Или… что? – удивилась Асин.

Она так и не получила ответа на свой вопрос. Вместо этого ее развернули и указали вперед. Она оглядывалась, открывала рот, хмурилась, но ее лишь красноречиво подталкивали, показывая, что здесь ей делать нечего. Асин в очередной раз уперлась пятками, вскинула руки… и услышала это.

Защелкали, застрекотали металлические сочленения, задышали горячим паром. Раздался лязг, словно кто-то точил ножи, и механическая конечность скрылась из виду за травой, ветвями и сухой землей. Видимо, Асин возмущалась слишком громко. И потревожила стража. Вальдекриз негромко спросил:

– Помнишь, что я говорил тебе о машине с человеческим разумом?..

Их накрыла вытянутая тень с десятком кривых лап.

Асин медленно перевела взгляд за спину Вальдекриза и подняла голову. Над пригорком, ломая конечностями хрупкие ветви, возвышалась механическая тварь, похожая на огромную сороконожку, в середине которой – в небольшой нише железного нутра, почти в желудке, если бы у твари он был, – висела девочка, бледная, обнаженная, с длинными выгоревшими волосами и мутными глазами. Она скалила кривые желтые зубы, дергала острыми плечами и царапала поломанными ногтями сдерживавшие ее ремни. Тело ее будто билось в судорогах, ребра натягивали кожу, под которой, казалось, были лишь кости и мышцы. Длинные черные трубки, уходящие в плоть, делали ее единой со своим стражем. Она открыла рот. Завизжала. И механизм ожил – медленно двинулся вперед, поднимая клубы пыли и неумолимо набирая скорость.

– Кричи, – не оборачиваясь на машину, произнес Вальдекриз.

– Что? – слетело с губ Асин. Она хотела отвести взгляд от Мирры, но не могла.

– Кричи, Ханна! – повторил он чуть громче и, пригнувшись, откатился в сторону.

Пальцы его привычным движением отщелкнули пряжку небольшой поясной сумки. В траву посыпался хлам – поломанные безделушки, кривые шестерни, моток ниток. Но Вальдекриза интересовало лишь одно. Обратив взгляд на Мирру, он достал из сумки отвертку и, подбросив в воздух, ловко поймал ее.

И тогда Асин закричала. Опустила руки вдоль тела, запрокинула голову и издала вопль, которого и сама испугалась. Ее услышали: машина застыла, перебирая в воздухе железными лапами; Мирра потянулась руками к ушам, пытаясь их закрыть, но ремни держали слишком крепко. Кожа под ними была болезненно красной, местами – Асин заметила, когда прервалась, чтобы глубоко вдохнуть, – виднелась запекшаяся кровь.

Асин закричала вновь, а по ее щекам побежали горячие слезы. Ей не было страшно за себя, хотя, если верить Вальдекризу, страж мог запросто разорвать ее. Она думала о Мирре, о бедной больной девочке, запертой в железном теле. О Мирре, которой она с радостью рассказала бы об островах, китах, варенье, новых платьях и смешных названиях корабельных снастей – обо всех упущенных мелочах. Она кричала, удивляясь, откуда у нее на это взялись силы, и не могла перестать. А внутри вскипали, обжигая, вопросы. А если бы у нее отобрали детство? А если бы у нее отобрали папу? А если бы у нее отобрали выбор?

Горло засаднило, крик стал заметно тише, и страж, заваливаясь набок, двинулся к ней. Его конечности путались, а тяжелое тело, напоминавшее сороконожку, кренилось вправо. Вибрацию земли от его поступи Асин чувствовала ступнями. Выждав момент и вытерев рукавом глупые слезы, она отпрыгнула в сторону и, повторяя за Вальдекризом, перекатилась. Не столь изящно, скорее неуклюже.

Перевернувшись на живот, Асин встала на колени и огляделась. Ее больше не преследовали: страж бил лапами по земле, кружил на месте. Он пытался стряхнуть с себя Вальдекриза, а тот, зацепившись рукой за одну из металлических пластин, откручивал какой-то винт. Со лба стекал пот, вены на запястье вздулись от напряжения, пальцы иногда скользили по гладкой рукояти. Но Вальдекриз, смахивая с глаз челку и ругаясь, продолжал работать.

– Эй! – Асин поднялась и замахала руками, надеясь, что Мирра скорее обратит внимание на движущийся объект. – Эй, я здесь! – Она откашлялась, вытерла руки о штаны и, сунув мизинцы в рот, свистнула.

Страж опять замер. Замер и Вальдекриз, но довольно быстро пришел в себя, спрыгнул на землю, вцепился в отвертку уже обеими руками – и винт поддался. Механическая конечность тяжело упала в сухую траву, однако страж продолжал крепко стоять на оставшихся.

– На память заберу! – Вальдекриз покрутил в руках винт и спрятал в сумку. В следующий миг в грудь ему прилетела одна из железных лап, сбивая с ног.

Отвертка выпала из пальцев. Механический страж пригвоздил его к земле, как насекомое. Он давил все сильнее, а девочка в его объятиях хрипела, рычала, билась, то и дело задевая головой железные стены своей тюрьмы. Мирра щелкала зубами, подвывала, но Асин не слышала ни одного человеческого слова.

– Беги, – прохрипел Вальдекриз, хватаясь за железную конечность и пытаясь хотя бы сдвинуть ее в сторону. – Беги, дура!

– Нет, – прошептала Асин. Вскинулась и повторила громче: – Нет!

Вальдекриз, скривившись от боли, откинулся на жесткую хрустящую траву. Рука его пыталась нащупать отвертку, а сам он, стиснув зубы, рвано дышал.

– Тяжелый, – он с усилием усмехнулся.

Приближаться было страшно: вдруг механический страж, совсем разъярившись, сломает Вальдекризу грудную клетку. Поэтому Асин прыгала на месте, размахивала руками, кричала и свистела. Но тщетно – блестящее железное насекомое с изрядно помятым пластинчатым телом внимательно наблюдало за ней, наваливаясь на Вальдекриза. Тот хрипел, кашлял, вновь отрывисто глотал воздух и, казалось, почти не двигался, пока наконец…

– Подавись! – выплюнул он и, откатившись в сторону, забрал с собой длинную острую лапу. В примятой траве, где он совсем недавно лежал, валялись винты. Каким-то чудом Вальдекриз умудрился разобрать пригвоздившую его конечность.

Неуклюже переступая, страж пытался удержать равновесие, но две отнятые конечности очень этому мешали. Он пригибался, явно желая опереться на все лапы, но Мирра пищала, шипела – наверное, не хотела видеть размытую землю и вдыхать сухую пыль.

– Знаешь… – Вальдекриз все пытался отдышаться. Он вытер основанием ладони губы и повертел, точно выкидной нож, железную конечность, пока та больно не ударила по локтю. – С годами он и правда стал слабым. Медлительным. Неуклюжим. Совсем как человек.

Покачиваясь, Вальдекриз подошел к стражу с другого бока и что есть силы пнул. Огромная сороконожка с грохотом рухнула на землю и подтянула хвост к груди – туда, где висела Мирра, явно пытаясь ее защитить. Лапки шарили по земле в поисках недостающих деталей, но, не находя ничего, лишь беспомощно скребли траву.

– Я не вижу перед собой того, кто оставил Нингену шрамы и разорвал на части его напарника. – Вальдекриз поставил ногу на одну из железных пластин и, пока страж старался закрыть Мирру, принялся откручивать винт за винтом. – Он отжил свое, Ханна. – Хрипло усмехнувшись, он потянул на себя один из щитков – и тот согнулся.

– Стой! – с дрожью попросила Асин и коснулась, прося у богов немного храбрости, оттопыренного кармана штанов, где лежала птичка. Та самая железная птичка, сломанная и хрупкая. – Пожалуйста…

– Прошу тебя, – фыркнул Вальдекриз.

Но она уже бросилась вперед, к маленькой дрожащей девочке, и протянула ей игрушку. Страж ожил, зашевелился, ударил лапой – металлическая конечность порвала Асин одежду, от плеча до груди, а с ней вспорола и кожу. Длинный кривой след наливался красным, покрывался алыми каплями, пульсировал. Но почему-то не болел.

– Ханна! – крикнул Вальдекриз, попытался оттащить ее за рубашку, но она вырвалась. Послышался треск ткани, и белая нить червем выползла наружу. Частично оторванный рукав сполз по плечу, собрался волнами и замер.

– Мирра…

Очередной удар пришелся в живот. Асин заскулила, сжалась, но не выпустила птичку, лишь заботливо прикрыла ее ладонями.

– Ты совсем спятила? – Вальдекриз обхватил ее за талию и опять потянул назад, прочь от обезумевшего стража.

– Ей страшно! – выкрикнула Асин, ударив о землю каблуком.

– Она даже не понимает тебя!

– Отпусти!

Кремовая рубашка стала темной от крови, красные бусины побежали по коже. Асин вырывалась, не выпуская птичку, она кричала, и вместе с ней кричала Мирра. Возможно, она и правда не понимала. А еще ей было одиноко. Одиноко и страшно.

– Она убьет тебя, – процедил сквозь зубы Вальдекриз.

– Она – нет, – огрызнулась Асин. – Ты знаешь, как чинить машины. Я знаю, как чинить людей.

Хватка чуть ослабла. Асин выскользнула и, прижимая к груди игрушку, снова побежала к железному кокону, внутри которого билась Мирра. Ослабший страж не собирался сдаваться: распрямил хвост, пытаясь сбить Асин с ног, ощетинился лапами, поднял в воздух облако раскаленного пара. Но Асин все равно приблизилась.

– Мирра, я знаю, тебе не хватает папы. И не только папы! Вокруг тебя лишь пустые острова. Где нет тепла, одни лишь камни! – Она увернулась от очередного выпада. – Потому что когда-то он решил, как тебе будет лучше. Он хотел спасти тебя, понимаешь? Ведь кроме тебя, у него ничего не было, Мирра! – Она отскочила назад, едва не пропустив удар. – Он любил тебя. Просто иногда родители не понимают, на что обрекают детей, когда… уходят.

От крика Мирры болели уши, тяжелело сердце. Она не слушала, только сильнее злилась. И чем яростнее она билась в ремнях, тем отчаяннее защищал ее страж. Асин посмотрела на птичку в своих руках. Тихо попрощалась с любимой игрушкой, опустила ее на землю и, когда механическое насекомое в очередной раз раскинуло лапы, бросилась вперед. Чтобы заключить Мирру в объятия.

– Ты… – крикнул Вальдекриз и осекся: конечности стража разом полетели Асин в спину.

Но остановились, так и не вонзившись.

Мирра пахла мочой, по́том и грязью, ее волосы свалялись. У нее были острые ногти, которыми она царапала кожу Асин, и большие, полные слез глаза – некогда голубые. Она пищала, и этот звук едва напоминал недавний крик. Лапы механического стража прижались к спине Асин и замерли. Они были жесткими и горячими, они болезненно скребли, но не пытались ее разорвать.

– Я заберу тебя, – прошептала Асин, – с этих одиноких островов. Туда, где тебя умоют, накормят и переоденут. Туда, где тебя встретят не как чудовище из легенд, а как потерявшуюся девочку, Мирру, дочку гениального мастера, которой нужна забота.

Застрекотали оставшиеся лапы, напряглись железные пластины. Пыхтя паром, огромный страж начал подниматься. Асин сжалась, прикрыла голову руками, понимая: это ее не спасет. И вдруг он осел вновь, глубоко и протяжно выдохнув, грузно упал брюхом на землю – и затих. От поднявшегося жара на лбу и щеках Асин выступили капельки пота, которые она спешно смахнула пальцами. В тот самый момент, когда она опустила руки и взглянула на Мирру, та слабо обхватила ее запястья и заскулила. Ей больше не хотелось холодных железных объятий. Стражу оставалось только смириться с этим.

Проникший под тонкую кожу девочки страж отпустил ее, черные трубки покинули тело, безжизненно повисли. Чтобы совсем не испугать Мирру обрушившимся со всех сторон миром, Асин напевала ей колыбельную из детства. Знакомую каждому ребенку – о китах, о жидком небе, о воздушных кораблях. Ее папа когда-то подхватил от мамы. И именно ее совсем недавно мурлыкал себе под нос Вальдекриз.

– Скажи честно, ты не умеешь чинить людей, – усмехнулся он, подойдя и опустившись рядом на одно колено.

– Не умею, но смотри, – заулыбалась Асин: стоило ей освободить руки Мирры, как та обхватила ее за шею и повисла, – она обнимается.

– И ты не знаешь, что теперь с ней делать, – продолжил Вальдекриз, помогая справиться со старыми, тронутыми коррозией застежками, все еще державшими Мирру.

– Не знаю.

Но сейчас это заботило Асин меньше всего. Она поднялась, подхватив Мирру на руки. Девочка слабо шевелила ногами в воздухе, оглядывалась, трясла головой и недовольно ворчала. По ее коже бегали мурашки. Она была такая тонкая, такая маленькая, что Асин практически не чувствовала ее веса.

– Но я придумаю. А пока, – она покачала Мирру, – я пойду ждать тебя у ранцев. С мешком. И ни-че-го не делать.

Они улетали с острова, оставив одинокого, зато почти целого стража, – за которым вернутся уже без них, – и прихватив с собой маленькую Мирру. Ей Вальдекриз пожертвовал один из мешков, предварительно сделав в нем прорези для рук и головы. Жесткая ткань пахла едой, и Мирра временами пыталась ее пожевать.

Она не боялась высоты и кораблей, подставляла лицо ветру, но всякий раз пыталась сбежать от подходивших слишком близко людей. Правда, ослабевшие ноги совсем не держали, и Мирра падала и плакала так горько, что приходилось утешать ее и давать маленький кусочек хлебного мякиша, который она мяла во рту. Птичку Мирра не приняла – может, устала от всего железного, а может, просто не знала, что с ней делать. Ее не съешь, в нее не заберешься. Куда больше Мирру интересовало все вкусно пахнущее. И порядком проголодавшаяся Асин понимала ее как никто.

На корабле раны Асин обработали и наспех перебинтовали, хотя она и просила не беспокоиться о таких мелочах. Вальдекриз же скрыл от всех оставленные стражем раны. Он летел домой, усевшись на палубе и обхватив себя руками, будто очень устал; голова то и дело падала на плечо. По возвращении он сразу исчез, прихватив добычу и оба ранца. Асин пыталась отыскать его, но вокруг сновали лишь люди, пришедшие на Рынок за покупками.

Недолго думая, Асин отправилась к стенам училища, прижимая к груди Мирру. Та грызла хлебную корочку, мотала головой, пытаясь оторвать кусочек, и пряталась от любопытных глаз за своими длинными волосами. Как странно: Вальдекриз доверил ей девочку без опасений. А ведь он, если верить его словам, держал под контролем все.

– Дочь Кочевника притащила откуда-то замарашку, – прилетело в спину Асин.

– Бедная девочка, – ахнул кто-то справа.

– Вы только посмотрите, какие ножки тоненькие. Палочки, – удивились слева.

Но Асин не смотрела на этих людей, она гордо шла по широкой каменной улице, стараясь слушать не их, а стук собственных ботинок и довольное чавканье Мирры.

В стенах училища Асин встретили тепло и принялись расспрашивать. Нашивка, быть может, открывала двери, но никак не помогала уйти от обычного человеческого любопытства. Так что во внутреннем дворе, усаженном цветами и аккуратными круглыми кустами, Асин задержалась надолго. Она бесконечно говорила и извинялась, она топталась на месте и качала испуганную Мирру. Снова пыталась узнать, куда растворился Вальдекриз, но люди только пожимали плечами. Наконец ей ответили, бросили два коротких слова: «здесь» и «отчитывается». После чего высыпали новый ворох вопросов, касавшийся одной лишь Мирры, которая указывала на свой рот и щелкала зубами, намекая, что хлеб закончился.

Когда последний неравнодушный ушел, Асин выдохнула. Она присела на невысокое каменное ограждение, отделявшее ее от ухоженного сада, спустила с рук Мирру и потерла ладонями лицо. Больше всего на свете ей хотелось домой, к папе. И чтобы никаких больше расспросов. Она сидела под невысокой белокаменной аркой, кое-где поросшей плющом, вдыхала аромат свежей зелени и чувствовала бьющееся в горле сердце. Наклонившись, Асин коснулась ладонью короткой стриженой травы, которую не тревожил ветер, и прикрыла глаза. Мирра рядом беспокойно ерзала.

– Асин? – донесся мягкий, чуть усталый мужской голос.

Асин выдохнула и приготовилась оправдываться, извиняться – лишь бы ее хоть ненадолго оставили в покое. Она подняла голову. За деревцем с прямым гладким стволом и кроной, похожей на зеленый сплюснутый мяч, маячил высокий мужчина с секатором. Солнце разливалось над садом и окутывало его фигуру мягким светом.

– Нинген? – тихо спросила Асин. Уши тут же загорелись, а голова слегка пошла кругом.

– Атто, – так же мягко поправил мужчина, сделав несколько шагов вперед.

Он никогда не звал ее по второму имени. И от этого еще сильнее казался ей не учителем, не наставником, а добрым дядюшкой. Атто улыбнулся, и из-под рваной верхней губы показались поломанные зубы.

– А это, значит, она? – Атто кивнул на пытавшуюся завалиться в траву Мирру.

– Вы все слышали? – Асин стало неловко и отчего-то тревожно.

Она обхватила Мирру двумя руками и прижала к себе, готовая, если что, бежать со всех ног. Мирра же, распустив и без того растрепавшийся хвост Асин и бросив в сторону ленту, принялась перебирать волосы, то и дело зарываясь в них лицом.

Зашелестела за оградой трава, зашуршали листья, с кустарников сорвались крохотные белые цветы с желтым сердцем и покатились по узкой протоптанной дорожке прочь. Асин коснулась рукой своих волос и нашла запутавшийся в них цветок, до которого еще не добралась Мирра. После всех приключений тот поник и скорее походил на скомканный бумажный листок на кривой ножке.

– Я… подстригал, – Атто указал на деревце, а затем, положив секатор у своих ног, поднял руки, будто желая сказать: «Я безоружен. Я не обижу». – Где ее оболочка?

– Страж? – Почувствовав, как Мирра слегка куснула плечо, Асин пригрозила ей пальцем. – Вальдекриз разобрал его. А она, – Асин убрала длинные волосы от лица Мирры, – решила пойти со мной.

– Хочешь совет, Асин? – Атто подошел и положил широкую дрожащую ладонь на голову Мирры. Та зашипела, но не отстранилась, слишком увлеченная чужими волосами.

Поначалу было страшно, что он свернет ей шею. Девочка со слабо работающими руками и ногами никак не смогла бы себя защитить. Но Атто лишь тяжело гладил. И смотрел с жалостью и отвращением, как на мертвую, некогда пугающую легенду, от которой не осталось ничего. Такой легендой был, если верить Вальдекризу, и он сам.

– Отдай ее в церковь. Боги принимают всех. И людей, и бывших чудовищ. Они не судят.

– Благодарю за совет, – ответила Асин и тихо вздохнула. – Как жаль, что люди не умеют так.

Атто опустился на колени, взглянул в блеклые глаза Мирры и протянул ей мозолистую ладонь. Мирра долго вертела головой, пищала, причмокивая, а затем обхватила его указательный палец. И улыбнулась, широко растянув сухие бледные губы, из-под которых выглянули желтые клыки.

– Умеют, Асин. Просто им… сложнее забывать. Я долгое время ненавидел ее, хотел поскорее встать на ноги, вернуться и сбросить ее вместе с оболочкой в океан.

– А потом? – Асин затаила дыхание.

– А потом мне набили морду. Знаешь, это иногда помогает. – У него был хриплый, беззлобный смех, за которым чувствовались так до конца и не зажившие раны. – Так я наконец смог понять, что ненавидел механизм и ребенка за свои ошибки. И что эта ненависть не вернет ничего. А сам я могу вернуть хоть что-то. Я старый, – без тени сожаления произнес он. – Но целый. И… смотри. – Слова порой задерживались, прежде чем выскочить из его рта. – Почти не трясутся. – Он показал мозолистую ладонь, растопырив сухие длинные пальцы.

И пусть Асин в тот момент захотелось порывисто обнять его, она сдержалась. Лишь кивнула, прикрыв глаза, и вместе с Миррой ухватилась за указательный палец Атто. Глаза тут же защипало от слез.

– Я смогу навестить ее? – спросил Атто, медленно поднимаясь с примятой травы.

– Конечно, – Асин засияла. – Она очень любит мягкий хлеб. И обниматься, – добавила она.

– И обниматься, – задумчиво повторил Атто и, напевая себе что-то под нос, направился к оставленному секатору. Будто и не было ни этой встречи, ни этого разговора.

А Асин, подхватив недовольно ворчащую Мирру, двинулась прочь.

Железный Город

Белые гладкие камни, залитые утренним светом, еще не успели прогреться. Высокие стены, окружавшие родное училище, и росшие перед ними деревья с пышными кронами отбрасывали длинные тени. Прозрачный воздух пах океаном и выпечкой. Живот Асин мгновенно скрутило, и она вцепилась зубами в гренку, на которой неровным желтым пятном лежало подтаявшее сливочное масло. Позавтракать дома, в компании папы, ей не дали, а по дороге постоянно подгоняли, и несчастный квадрат подсушенного хлеба она тащила в зубах, на ходу шнуруя платье и набрасывая поверх жилет с нашивкой.

Прошло пять дней с тех пор, как они вернулись. Папа поступил мудро: не стал вываливать на больную голову нравоучения и говорить, что предупреждал. Вместо этого он промыл Асин раны и перевязал ее, поставил на стол плошку чуть теплой каши, кружку молока и сел напротив, сложив шпилем руки у лица. Он не находил себе места, старался быть рядом как можно чаще. Но ни разу Асин не услышала от него и слова осуждения.

На второй день папа познакомился с Миррой: матушка воспитательница приняла ее в стены церкви и выдала новое платье – светло-синее, из-за чего девочка казалась еще бледнее. Ходить она не могла – не держали тонкие, как веточки, ноги, – зато хватала руками, дергала, била. В общем, делала все, что делают маленькие дети, только начавшие познавать мир. Конечно, ее длинные волосы пришлось отрезать по самые уши, и теперь она напоминала белый пушистый цветок.

Когда Асин с папой заглянули в церковь, с Миррой сидел Атто. Гладя ее по мягкой макушке дрожащей рукой, другой он выкладывал из мешка различные сладости. Матушка воспитательница, грузная женщина в платье болотного цвета, осуждающе смотрела на него маленькими глазками, которых было почти не видно из-за больших круглых щек. Слышно было, как она ругалась, тщательно подбирая слова, чтобы не учить детишек плохому. Но Атто лишь отмахивался, бросал: «Ну чего раскричалась, тетка?» – и протягивал Мирре то маленький глиняный горшочек с вареньем, то орешки в меду.

Общалась Мирра звуками, почти как кот, который снова пропал, изрядно подчистив собачьи запасы еды. Но по интонации легко можно было догадаться, довольна она, рассержена или хочет есть. «Бедная девочка», – причитала матушка воспитательница, но на всякий случай убирала подальше все бьющиеся и острые предметы.

Папа же в подарок принес ей железных рыб на веревке, которых повесили у окна. Всякий раз, когда рыб тревожил ветер, они бились друг об друга и задорно, точно маленькие колокольчики, звенели. Этот звук успокаивал Мирру.

Оставшееся время Асин проводила дома. Ей захотелось самой, пусть и с папиной помощью, починить маленькую птичку, изрядно уставшую путешествовать в кармане. После столкновения со стражем она даже перестала дергать лапками и постоянно заваливалась на круглый бок. Папа же был рад поделиться с Асин хоть частью своих знаний.

Так они и жили – привычно тихо, даже немного скучно, пока ранним утром пятого дня не пришел не самый приятный для Кочевника гость. На сей раз Вальдекриз постучался и вежливо, как тварь из легенд[1], дождался приглашения войти – лишь после этого переступил порог. Заспанная Асин, которая сегодня позволила себе полежать подольше, помахала ему перебинтованной рукой и уже собиралась против воли папы пригласить Вальдекриза позавтракать с ними, но ее перебили.

– Собирайся, Ханна, хватай нашивку – и пошли. Объявили общий сбор. – Вальдекриз зевнул в кулак, потер глаза, под которыми залегли круги, и кивнул на дверь.

И вот они стояли в самом центре волнующейся, шепчущейся, такой же сонной толпы. Асин доедала хлеб и облизывала жирные после масла пальцы, а Вальдекриз, облокотившись на ее плечо, сгорбившись, озирался, будто пытался углядеть кого-то. Спешная прогулка до Рынка и бьющий в лицо ветер помогли Асин проснуться, и она чувствовала себя чуть бодрее окружавших ее людей, которые растянулись по площади перед широкой белокаменной лестницей, ведущей в главное здание училища.

– А ты хорошо выглядишь для человека, которого чуть не раздавил огромный механический страж, – улыбнулась Асин и легонько ткнула Вальдекриза пальцем в грудь, туда, где должен был остаться след от тяжелой железной конечности.

– Надо же, какая ты смелая, булка, – усмехнулся он, увернувшись от очередного тычка. После чего, посерьезнев, схватил Асин за плечо, надавил большим пальцем на ее до конца не затянувшуюся рану и выдохнул: – Не делай так больше. Никогда.

Под ногами мельтешили скрюченные листья: то катались смятой бумагой, то кружились в странном танце. Асин быстренько отвлеклась от Вальдекриза – тот был явно не в настроении. Она вертелась, прислушивалась, смотрела на самый верх лестницы, где что-то обсуждали, бурно жестикулируя, люди. Там был Атто; с привычно усталым выражением лица он кутался в потертую кожаную куртку с меховым воротником. Судя по тому, как он то открывал, то закрывал рот, вставить больше одного слова в разговор ему не давали.

Рядом с ним стоял директор, давший Асин второе имя, – седой, спокойный мужчина с тяжелыми веками и кустистыми бровями. По левую руку от него она углядела Орвэ, главу разведки, с которым лично сталкивалась лишь два раза, и оба – ради крайне важных бумажек. Обычно он говорил мало, по делу и быстро уставал от бесед. Теперь же он, хмурясь, доносил какую-то важную мысль своим громовым голосом, но обрывки фраз, долетавшие до ушей Асин, звучали непонятно. Вид у него был строгий, спина прямая – будто он проглотил палку.

– Зачем нас сюда позвали? – шепнула Асин, поднявшись на носки, чтобы Вальдекриз точно услышал ее.

– А ты вон на того посмотри, – он указал подбородком вперед.

– На Атто? – Она прищурилась и даже потянула указательным пальцем за уголок глаза.

– Слева от него.

Стоило Асин выйти чуть вперед, как Вальдекриз, опустившись, подхватил ее под колени и поднял над землей. Взвизгнув, она прикрыла рот руками и густо покраснела. Если раньше никто не обращал на нее внимания, то теперь ее заметили все. В том числе и человек, на которого указывал Вальдекриз.

Он был черным пятном среди белого, кремового, голубого и зеленого; его будто неаккуратно вырезали. То ли мужчина, то ли юноша стоял, расправив плечи, которые подчеркивал длинный, перетянутый широким кожаным ремнем плащ. Обветренное лицо под фуражкой выглядело невероятно бледным, и на нем двумя яркими самоцветами выделялись глаза – зеленые, как серьги Вальдекриза. Мужчина-юноша улыбнулся, заметив раскрасневшуюся Асин, и это была улыбка человека потерянного. И тогда она сделала то, о чем в следующую же секунду пожалела. Она помахала.

– А ты умеешь удивлять, булка, – хохотнул Вальдекриз, ставя ее обратно на холодные камни.

– Кто это? – спросила Асин, трогая горящие щеки и глупо улыбаясь: так неловко она не чувствовала себя, кажется, никогда.

– Это причина, по которой ты не позавтракала, а я не нашел нормальные штаны, – ответил Вальдекриз и почесал за ухом. – А зовут это недоразумение…

– Позвольте представить вам, – резко оборвал его рычащий голос Орвэ.

Вальдекризу ничего не оставалось, кроме как низко поклониться. Конечно же, его движение не осталось незамеченным. Взгляд стальных глаз Орвэ придавил Вальдекриза, подобно конечности механического стража. Но ровно так же не оставил на нем и следа.

– Капитан Альвар! – наконец объявил Орвэ и пропустил вперед черного человека.

Поправив фуражку на коротких темных волосах, тот вновь улыбнулся – теперь всем – и заговорил. Голос его тек кровью и медом, обволакивал. Асин слышала его, но при этом совершенно не понимала. Только щеки пылали, а взгляд беспорядочно бегал, то упираясь в начищенные до блеска чеканные пуговицы капитана, то улетая далеко в синее, тронутое белизной облаков небо.

– Что он сказал? – борясь с давящим чувством неловкости, поинтересовалась Асин.

– Уж не влюбилась ли наша маленькая бу-улка? – протянул Вальдекриз и ущипнул ее за щеку.

– Вот и не влюбилась! – возмутилась она. – Просто волнуюсь.

– Я бы на твоем месте тоже волновался. Так опозориться, – он усмехнулся. – В общем, чьи имена сейчас назовут, те расходятся по домам. Отлеживать бока, гренки с маслом есть.

– И штаны искать, – фыркнула Асин, за что получила легкий щелчок по перевязанному плечу.

Она зевнула, зажмурившись и плотно сжав губы, и уже мысленно вернулась домой – к завтраку, папе, легкой шали и завернутой в тряпку птице. Голос Орвэ подбрасывал в воздух знакомые и незнакомые имена, и люди, поклонившись и отсалютовав, исчезали за тяжелыми приоткрытыми воротами. Заспанных лиц было все меньше, как и пляшущих по камням теней, пока на затоптанной площади не осталось семь человек. Асин удивленно озиралась, продолжая ждать, когда же Орвэ назовет ее имя, но он лишь прокашлялся и дал слово капитану Альвару, который до этого момента стоял сложив руки за спиной и вежливо кивая уходящим.

– Догадываешься, почему мы по-прежнему здесь? – склонившись к ее уху, спросил Вальдекриз. Голос капитана Альвара вновь разлился и растворился в воздухе, в криках птиц, человеческом смехе, топоте ботинок по мостовой и слишком громких мыслях.

– Нет, – тихо ответила Асин. Как же она боялась вновь попасть в неловкое положение, как терялась под взглядами сразу нескольких взрослых – казалось, они уставились прямо на нее.

– Ему нужны лучшие, незанятые и недорогие, – Вальдекриз показал три пальца. – А это, как знаешь, редкое сочетание. – И если эти, – он кивнул на компанию неподалеку, которая тоже не слушала и, судя по довольным лицам, уже делила несуществующую прибыль, – согласились сами, то нас порекомендовал…

Он красноречиво взглянул на стоявшего в тени слишком заметных людей и шумных деревьев Атто. Тот смотрел сквозь собравшихся, сквозь стены, туда, где разливался бесконечной синевой океан, вдыхал его запах, и крылья носа его трепетали, а на губах то появлялся, то исчезал призрак улыбки.

– То ли и правда считает нас достойными, то ли я слишком уж сильно задел его, – пробормотал Вальдекриз и невинно развел руками. Зазвенели браслеты, задрожали камни, заплясал на гладкой поверхности бусин свет, делая их еще больше похожими на кровь.

– Я надеюсь на вашу поддержку. – Капитан Альвар закончил свою речь, прищелкнул каблуками высоких сапог и, лихо поправив фуражку, спустился со ступеней.

Вместе с ним вниз сошли Орвэ и Атто. Последний, впрочем, явно считал себя лишним, а может, он считал лишними их. Он отставал на шаг и тяжелым, пусть и важным беседам предпочитал оживленный шум улиц. Рынок говорил человеческими голосами и играл струнами – в едва слышной мелодии легко узнавалась песня о двух крыльях, которых было ничтожно мало и запредельно много для двух людей.

А ведь совсем недавно, если верить словам папы, уличных музыкантов гнали взашей. Им отбивали ребра дубинками, а инструменты топтали. Ведь пока честной народ трудится на благо островов, они прохлаждаются и сочиняют бездарные мелодии, которыми не прокормишь, не спасешь. Теперь же стоит любому дурачку с дудочкой выйти на площадь и заиграть, как уставшие люди оживают, а работа начинает спориться.

– Я не услышала ни слова, – Асин уронила руки вдоль тела и страдальчески запрокинула голову.

– Ему просто нужны люди. Только и всего. Спуститься на один из островов рядом с Железным Городом, – попытался пояснить Вальдекриз, но понятнее не стало.

– Железным Городом? – она округлила глаза, и в носу отчего-то зачесалось.

– Иногда мне кажется, что я с телегой разговариваю, – вздохнул Вальдекриз. – Послушай, давай я угощу тебя чем-нибудь и отвечу на все вопросы. Заодно подумаешь, нужно ли тебе все это. Ты еще можешь отказаться, булка.

– На самом деле отказаться или… ну, – Асин сложила ладони вместе и подняла плечи, – как тогда?

– На самом деле отказаться, – усмехнулся он. – Но мне нравится, что ты все так быстро схватываешь. – Он легонько хлопнул ее между лопаток, подталкивая к воротам, за которыми расцветала жизнь.

Рынок дышал. Он перетекал людьми в белом, коричневом и бежевом, шуршал зеленой листвой и такими же зелеными юбками, плясал вышитыми узорами и шептался на разные голоса, поскольку своего у него не было. Он подхватывал и уносил, подобно течению, растворял в себе и мягко окутывал запахами выложенной на прилавки еды. Совсем рядом под острым взмахом ножа распадался на половины алый плод, шкурка его трещала, и наружу, на перепачканную соком ткань сыпались крупные блестящие семена, похожие на камни на браслетах Вальдекриза. А неподалеку торговка разламывала руками свежий, только что испеченный хлеб, показывая его ароматную горячую мякоть. Желудок Асин урчал, даже легкие поглаживания не успокаивали его.

Все вокруг было светлым, обласканным солнцем – именно поэтому в толпе, среди собравшихся у прилавков покупателей и зевак, так выделялся он. Капитан Альвар. Мужчина в черном, с задумчивым, непривычно потерянным лицом, глазами цвета какого-то яркого драгоценного камня – может, жадеита? – и слишком аккуратными для ее родного острова усами и бородкой. Асин, заметив его одежду, фуражку и блуждающий взгляд, остановилась, но толпа тут же подхватила ее и унесла. Она успела лишь поднять руку, чтобы так же глупо помахать чужому для Первого человеку: быть может, ему станет хоть чуточку легче?

Из потока Асин выловила унизанная браслетами рука – схватила за ворот жилетки и утянула в сторону, где было спокойнее и тише, где можно было спокойно усесться на подпорную стенку у огромной каменной вазы, над которой возвышался пышный зеленый шар кустарника. Вальдекриз для верности встряхнул Асин, повертел, как тряпичную куклу, и отпустил. Пока она устраивалась поудобнее и расшнуровывала старые широкие ботинки, он отошел к одному из прилавков и, лучезарно улыбнувшись, попросил что-то у полной живой девчушки, бодро выполнявшей несколько дел одновременно.

Асин забралась на стенку с ногами и поставила ботинки рядом. Те недовольно щелкнули отошедшими подошвами и сложились гармонью. Их бы подбить, обменять или выбросить. Но Асин всякий раз откладывала это, а затем мысленно ругала себя, слыша, как они шлепают при ходьбе.

– Держи. – Вальдекриз устроился рядом, чуть не сев на ее босую ступню, спихнул ботинки на редкую траву, прямиком в еще сырую землю, и протянул Асин свернутую конусом лепешку, из которой торчал белый румяный бок. – Жареный сыр. Холодный, конечно, но вкусный.

– Спасибо. – Асин провела пальцами по коричневым полосам, которые украшали пахнущее дымом угощение, и улыбнулась. – Скажи, а откуда ты узнал… про все? – Она подняла на Вальдекриза глаза. – Ты же совсем не слушал его.

Ветер трепал ее платье, отчего кружево напоминало пенных барашков, которые то подлетают на волне, то опускаются на ровную гладь и расплываются в стороны. Вальдекриз коснулся холодным пальцем лодыжки Асин, выглянувшей из-под светлой мягкой ткани, провел снизу вверх, к колену, после чего вернулся к сыру и отщипнул от него кусочек. Вздрогнув, Асин подтянула ноги ближе к себе и обхватила их рукой.

– Я столкнулся с Альваром, когда он только прибыл. – Вальдекриз указал надкушенной лепешкой в сторону пристани, где высились, пытаясь пронзить небо, мачты. Асин всегда казалось, что державшие их оттяжки похожи на паутину, которую сплел огромный паук. – Вон, видишь, его корабль стоит. «Небокрушитель». Капитаны Железного Города любят давать судам громкие бессмысленные названия.

– А мне нравится, – сказала Асин и впилась зубами в сыр. Она была такой голодной, что на вежливость не оставалось никаких сил.

Вальдекриз лишь тихо посмеивался и неспешно ел, отламывая небольшие куски и закидывая их в рот. Он болтал одной ногой в воздухе, то и дело врезаясь пяткой в каменную стену. С подошвы вниз сыпались комья засохшей грязи, Асин слышала, как они отскакивают от дорожки.

– И все-таки расскажи мне про этот Железный Город. Почему капитану Альвару вдруг нужны… мы? – Асин прижала костяшки пальцев, усыпанных мукой, к груди и тут же, ахнув, принялась облизывать их.

– Ох, булка-булка, тебе надо быть внимательнее и ответственнее. Слушать, когда говорят…

– Но ты… – хотела возмутиться Асин, ведь это он, он начал шептать ей на ухо, не давая сосредоточиться на речи Альвара.

– И перестать все валить на меня. Не проверять снаряжение – твой выбор, отвлекаться – твой выбор, – тяжело вздохнул он, сминая пальцами лепешку и делая ее края похожими на волнистые лепестки цветов.

Все мысли, до этого собранные и разложенные по невидимым полкам, разом рухнули и разлетелись на осколки, оставив вместо себя давящее чувство стыда. Асин хотела вскочить и уйти или хотя бы отвернуться, но тело не слушалось, оно точно обратилось в камень – и любой удар мог разрушить его. А бить точно Вальдекриз умел.

– Хочешь еще сыра? – внезапно спросил он, и Асин окончательно растерялась.

– Нет, – пробормотала она и часто заморгала, пытаясь смахнуть подступившие к глазам слезы.

– Тогда слушай. – Вальдекриз поставил локоть на ее колени и по-быстрому закинул в рот остатки еды. – Островов-братьев куда больше, чем два. Но по какой-то странной причине жители Первого и Второго не замечают остальные. Они – будто и не острова вовсе, так, оборонительные сооружения.

– Я знаю. – Асин нахмурилась. – Их пятеро, пятеро братьев. Но дальше Второго я не бывала.

– Так вот, самый дальний из братьев, – он поднял руку над головой, словно отмерял расстояние от Первого, – Третий, Железный Город. Весь он – как живой механический организм, дышащий паром и скрежещущий металлом.

– Как страж Мирры? – Асин попыталась улыбнуться.

– И да и нет. Сама увидишь, если захочешь. Его сложно описать. А то, что нужно знать тебе, не так сказочно и не так интересно. Железный Город развит. Там есть все, чего нет у нас. Руда, технологии. Оружие. – Он наставил на Асин два пальца, взвел воображаемый курок и – бам! – выстрелил прямо в сердце. – Одного у них нет – крыльев. Именно поэтому Альвар обратился за помощью ко Второму, а затем и к Первому. Ему нужны люди, чтобы спуститься на один из островов, осмотреть развалины заброшенного храма. Его интересуют аномалии.

Как ни пыталась, Асин не могла представить себе Третий. В мире, где парят острова и киты, огромное механическое существо, несущее на своей железной спине множество людей и щетинящееся оружием, пугало ее. Асин тщательно собирала образ острова из кусочков стража, маленькой птички, сигнальных пистолетов и ранцев – и вновь он растворялся, оставляя после себя лишь медленно исчезающее облачко дыма. Конечно же, папа рассказывал про Третий, но ни разу не называл тот Железным. Впрочем, он и летать-то туда перестал очень давно.

– А зачем ему аномалии? – спросила она, пытаясь очень осторожно спихнуть со своего колена руку Вальдекриза.

– Изучить, понять природу и использовать в своих целях. Они так делают со всем – разбирают. А если аномалию не получится разобрать, ее нужно будет уничтожить.

– Аномалию можно уничтожить? – удивилась Асин.

– Уничтожить можно все, Ханна. Есть такая древняя мудрость: когда боги ступят на эту землю, они станут смертными. Она как раз об этом. Все существующее может умереть. Или быть убито.

Обычно аномалии не трогали, в лучшем случае обносили невысокой изгородью, а рядом ставили предупреждающую табличку, часто довольно косую – кому хотелось трудиться ради непонятного явления? С годами дерево рассыхалось, надпись на дощечке стиралась, а сама она падала на землю. Оставался лишь неровно вбитый колышек, по которому все равно читалось: «Здесь опасно». На севере Первого таких было с десяток, вот только заборов никто не ставил. Местные просто не ходили туда и пугали своих любопытных детей. Так вырастало новое поколение, для которого поросший травой и густыми деревьями край острова превращался в страшную черную неизвестность.

– Слушай, Вальдекриз, – Асин потянулась к ботинкам, – а это, – она хотела сказать «опасно», но почему-то с губ слетело совершенно другое слово, – надолго?

До этого полеты занимали не более дня. К вечеру она уже возвращалась домой, где ужинала с папой, рассказывала с набитым ртом о своих приключениях и, уставшая и довольная, отправлялась спать.

– Несколько дней. При условии, что бумаги подготовят сегодня, – скучающим тоном ответил Вальдекриз, и его пристальный взгляд вонзился Асин в переносицу, отчего ее голова запульсировала. – Так что решайся быстрее. Если хочешь, напиши отказ, хотя я не советовал бы. Ты на хорошем счету, Ханна, раз сам старый демон рекомендовал тебя. Но если будешь так отмахиваться от работы, тебя перестанут замечать. Уж лучше деятельный новичок, чем ничего не делающий специалист.

– Я должна поговорить с папой, – пробормотала она.

Вальдекриз протяжно выдохнул, уронил лицо в ладони и принялся усиленно его тереть.

– Когда же ты научишься решать сама, Ханна? Кочевник не всегда будет стоять за твоей спиной.

Тогда она все же не выдержала: вскочила – и побежала прочь. Разрезая толпу своим маленьким телом, она неслась быстро, и слезы не поспевали за ней. Касаясь взглядом людей, она искала Атто, доброго Атто, у которого всегда был для нее совет. И еще ягоды, щекочущие нос своим сладким запахом. Но Асин не нашла никого, а потому отправилась, шаркая по занесенной неизвестно откуда взявшимся песком мостовой, в давящий кабинет с обитыми деревом высокими стенами, чтобы оставить свою дрожащую подпись. И пускай у Асин был выбор, тот момент казался ей безвыходным.

Она не заглянула на склад, не проверила снаряжение. По правде говоря, ей было плевать на снаряжение, на покачивающийся в воздухе корабль, похожий на своего капитана, и на запах сладостей, смешавшийся со свежестью океана. Ведь Асин бежала домой. Шлепали подошвами ботинки, хлопало на ветру платье, скрипела кожаная жилетка. Стоило только переступить порог, как Асин рухнула в руки папы, и слезы тотчас нагнали ее. Она плакала, размазывая их ладонями, она запиналась, пытаясь собрать буквы в предложения, она сжимала зубы, но те все равно стучали. Лишь когда дыхание чуточку выровнялось, она смогла сосредоточиться и внятно – так, по крайней мере, ей казалось – изложить мысли. И папа улыбнулся.

– Ты ничего не увидишь, если не будешь выходить из дома, – он вложил в голову Асин мамины мысли и запустил пальцы в ее густые волосы.

И, сидя на холодном деревянном полу у пыльного порожка, Асин подумала: а хочет ли она действительно что-то увидеть?

К вечеру следующего дня все было готово. Заходящее солнце окрасило небо в оранжевый, а облака над океаном потемнели, загустели и обратились в черничное варенье. На пристани около черной громады «Небокрушителя» толпились люди. Не только разведчики – их Асин узнала по тяжелым ранцам, лежавшим у ног, – но и просто желающие посмотреть, как корабль расправит паруса и те, став из белых алыми, наполнятся ветром. На борту, сжимая фуражку под мышкой и вытирая тыльной стороной ладони влажный от пота лоб, стоял капитан Альвар. Он смотрел вдаль, прищурившись, и улыбался каким-то своим мыслям.

На пристани Асин уже ждали. Стоило подойти, как Вальдекриз тут же кинул ей в руки тяжеленный ранец, под весом которого она чуть не свалилась, но ее вовремя подхватили. Покрытые шрамами ладони с длинными узловатыми пальцами сцепились у нее на животе и придерживали, пока она не встала на ноги и не обернулась – поблагодарить спасителя. На щеках Асин наверняка расцвел румянец, но неловкость растворилась в холодном вечернем воздухе, стоило ей увидеть небритое лицо Атто.

– Вы тоже летите с нами? – обрадовалась она.

– Да, Асин, – Атто медленно кивнул, прикрыв глаза – серо-синие, как неспокойная вода. – Решил поразмять кости. Засиделся я на одном месте. Совсем старый стал.

– Тебе это не поможет, дедуля, – усмехнулся Вальдекриз, но ответом его не удостоили.

Атто достал из кармана потрепанной кожанки самокрутку и, проведя ею под носом, шумно вдохнул. Под пальцами сминалась тонкая папиросная бумага, хрустел и сыпался на сапоги сухой коричневый табак. Протяжно выдохнув, Атто сунул папиросу в щель, где когда-то был зуб, выудил трутницу и прикурил. Воздух наполнился густым едким дымом – он тянулся из уголков губ Атто, изгибался ломаными линиями и летел вверх. Закашлявшись, Асин отмахнулась и поморщилась: курящие люди как на Первом, так и на Втором были редкостью. Атто предупредительно повернулся боком, но игривый ветер тут же скомкал дым и большим клочком мятой бумаги швырнул Асин в лицо.

– Крылья твои проверил, – Вальдекриз хлопнул по ранцу. Зазвенели пряжки, глухо загремело что-то внутри. – Если тебе это, конечно, интересно. А то, судя по тому, как быстро ты унеслась от меня утром – и даже не попрощалась, маленькая ты булка, – у тебя нарисовались какие-то срочные и крайне важные хлебные дела.

Услышав его слова, Атто медленно повернулся. Одна из его бровей – не рассеченная надвое стражем – поползла вверх в немом вопросе. Асин крепче прижала к себе ранец и постаралась спрятаться за ним: и без того понимала, насколько она маленькая и несамостоятельная в глазах бывшего наставника. Но поучений о том, что следует самой заботиться об оборудовании, она не услышала, равно как и неодобрительного цоканья языком.

– И когда это ты стал таким заботливым? – Атто усмехнулся и выпустил из уголка губ тонкую струйку дыма. – Знаю тебя. Ты ничего просто так не делаешь. Обидишь ее, – он кивнул на Асин, – я тебе голову сапогом в плечи вобью.

– Я тебя услышал, – медленно произнес Вальдекриз, и Асин сделала шаг назад: вдруг между ними что-то вспыхнет, взорвется и заденет ее? Так почему-то частенько случается: ссорятся двое, а плохо становится третьему.

Когда прозвучало долгожданное «Все на борт!», слившееся для Асин в одно слово, она предпочла остаться позади, прячась за широкими спинами и чужими крыльями – чтобы только ее не заметили и не попытались уколоть. Вальдекриз мог сделать это специально, Атто – случайно. Поэтому, сбросив с плеч груз в виде ранца и собранной папой тяжелой матерчатой сумки, Асин отошла от людей, положила руки на фальшборт и опустила на них голову.

Причал уплывал все дальше и дальше, а белые паруса наполняла и подкрашивала угрюмая рыжина закатного неба. Ветер раздвигал тяжелые облака и подталкивал «Небокрушитель», который плавно, почти не качаясь, шел по воздуху. И когда ворот рубашки, дернувшись, защекотал накрахмаленными краями щеки Асин, а волосы ее взвились пшеничными лентами, тревога спрыгнула с груди толстой неуклюжей кошкой и уступила место приятному волнению. Внутри бурлил, медленно поднимаясь из самых глубин, восторг.

Асин запустила пальцы в волосы, вдохнула полной грудью и повернулась спиной к темнеющему океану. Ночь опустилась слишком быстро – стерла границу между водой и небом, выключила все цвета, оставив лишь синий и черный, и повесила высоко-высоко луну – белый размытый полукруг, выглядывающий из-за облаков. На палубе зажигались огоньки – маленькие желтые солнца, в свете которых плясали вытянутые человеческие тени, нечеткие и изгибающиеся. «Небокрушитель» ожил, как оживает ранним утром Рынок.

Масляные лампы мерно покачивались. Бушприт пронзал темноту ночи, а три мачты, великанами возвышавшиеся над головой Асин, временами скрипели, словно потревоженные деревья.

– Погода благоволит нам, – раздался неподалеку голос капитана Альвара.

Тяжелые кованые сапоги гремели о деревянный настил, когда он, чеканя шаг, обходил судно. Приказы взлетали в воздух пушечными выстрелами, команда работала, точно слаженный механизм. Лицо капитана Альвара преобразилось, перестало казаться таким чужим и потерянным. Он подставлял его попутному ветру, дышал полной грудью и улыбался уголком губ. Будто «Небокрушитель» был его продолжением. Как крылья Вальдекриза. И, пусть не все – Асин видела сжатые губы, слышала недовольные голоса – хотели видеть капитаном Альвара, его слушались.

Знакомые Асин будто растворились. Она не заметила на палубе ни вечно живого, даже чересчур, Вальдекриза, ни уставшего Атто, ни даже ту троицу из училища, неделимую, дружную и оттого самую малость раздражающую. Был лишь «Небокрушитель», его команда и она. Среди волнующегося океана и редких островов.

Асин присела, чтобы, прижавшись виском к одной из вытянутых дубовых бочек, обхватить руками ноги и вздремнуть под мирное покачивание корабля. В этот момент Альвар вдруг повернулся и, подняв ладонь на уровень груди, помахал ей. Так же неловко, как накануне махала ему сама Асин. Она рассмеялась, а глаза защипало от внезапно подступивших слез. Она, задыхаясь, фыркала в колени, временами поднимая лицо, чтобы выхватить из темноты фигуру капитана. Он больше не оборачивался, а затем и вовсе исчез. Асин зажмурилась, сунула ладонь под ухо и долго сидела так, тяжело дыша и шмыгая носом. Наконец она провалилась в неглубокий сон, за которым временами слышались разговоры и хлопанье парусов.

– Эй, – дрему прервал, разогнав, как утреннюю дымку, Вальдекриз. Он навис над Асин и, положив ладонь ей на плечо, для верности встряхнул. – Булка, вставай. Додумалась тоже, спать на палубе. Вообще-то тебя там кровать ждала. Очень удобная. Я стащил у тебя подушку – она все равно тебе не нужна. Кстати, я там у тебя гренки в сумке нашел.

Удивительно, что никто не разбудил ее и не попытался отвести в каюту. Асин просто не заметили. Но так, наверное, было даже лучше. По крайней мере, люди не наблюдали за тем, как спит, вытянув одну ногу и подобрав под себя другую, странная девочка в мятой рубашке.

При попытке подняться Асин неуклюже проехала на попе вперед и распласталась на палубе. Затекшие ноги отказывались слушаться и просто царапали каблуками дерево. Волосы спутанными клоками падали на лицо. Перебинтованное плечо ныло, осуждая Асин за столь неудачное положение для сна. Вальдекриз усмехнулся, схватил ее за запястья и потянул на себя. Асин недовольно замычала.

– Ты что, их съел? – проворчала она, пытаясь для начала понять, где верх, а где низ.

– Да нет, меня дедуля прогнал. Сказал, что оторвет мне что-то. И засунет куда-то, – сказал Вальдекриз. Он намеренно растягивал слова, пытаясь передразнить Атто.

Поначалу Асин казалось, что она не до конца проснулась. Все вокруг было подернуто дымкой, предметы утопали в грязных клубах, расползающихся по палубе. Люди выплывали из смога размытыми фигурами и точно так же пропадали из вида. Асин потерла глаза кулаками, наспех убрала волосы назад и подняла голову. Рассветное небо заполнила черная, похожая на тучи муть. Сквозь нее пробивались рассеянные лучи солнца. Они едва касались мачт и сложенных парусов, которые в безветрии висели тряпками.

– Где мы? – Асин зевнула в ладонь и сжалась, пытаясь спрятаться от уже забравшегося под легкую рубашку утреннего холода.

– Это Железный Город, Асин, – ответила ей дымная завеса, из которой медленно, гордо вышел Атто с самокруткой в зубах.

Он снял тяжелую куртку и набросил на плечи Асин. Короткий мягкий мех пах табаком и потом. Асин вцепилась в воротник, сжалась сильнее, чтобы утонуть в тепле чужого тела, оставшемся на одежде. Она не поблагодарила – лишь опустила голову, и Атто криво улыбнулся ей, показав пару недостающих зубов.

– Нас уже ждут, – сказал он, легонько потрепав смущенную Асин по волосам. – Я прихватил твою сумку, чтобы этот в ней не шарился.

– Я проверяю ее оборудование, – фыркнул Вальдекриз, – и заслужил хотя бы небольшую благодарность.

– Скажешь ему спасибо, – Атто обратился к Асин. – Ему хватит. А ты, – он перевел взгляд на Вальдекриза, – хватай ее ранец и тащи с корабля.

– Но… – видимо, он в очередной раз собирался сказать о несамостоятельности Асин, но, не желая растягивать и без того ненужный разговор, просто сунул большие пальцы за кожаный ремень и шагнул в дым.

– Иди. – В отличие от Вальдекриза, Атто не подталкивал в спину, он смотрел в сторону трапа и терпеливо ждал. – Ты не должна спускаться последней. Это простительно мне или ему. Но не тебе. Думаю, сама понимаешь.

– Это начало моего пути, – вздохнула Асин и часто закивала. – И если я не покажу себя с лучшей стороны, меня перестанут замечать.

– Правильно, девочка, – ответил Атто, глядя на нее с высоты своего немалого роста. – А теперь иди. И это, – он дернул плечом, и жест вкупе с бегающим взглядом показался Асин несколько нервным, – придерживай челюсть. Все-таки ты здесь впервые.

Поначалу его странные слова не вызвали у Асин ничего, кроме невнятной улыбки. Но стоило только ступить на трап, как рот приоткрылся сам собой.

Железный Город был обнесен высокой стеной. За ней, точно деревья, тянулись в небо сужающиеся кверху трубы. Из них валил густой черный дым, за которым слабо дрожало утреннее солнце. А над воротами, массивными железными великанами, образующими арку, на тяжелых цепях висела табличка с одним лишь незнакомым словом, рубленым, но длинным. Оно состояло из известных Асин букв, но почему-то отказывалось складываться во что-то хоть мало-мальски понятное. Наверняка это было название города, зачем-то написанное на одном из давно умерших языков.

Она сошла на широкие каменные плиты, и земля под ногами задрожала. Где-то близко, прямо за стеной, загромыхало, зашумело, засвистело, и в воздух взметнулись клубы темно-серого дыма. Асин так и стояла бы, задрав голову, если бы ее не толкнул плечом Вальдекриз, тащивший два ранца сразу.

– Что это? – она, не стесняясь, указала на серые, будто взбитые клочья.

– Паровоз, – выдохнул Вальдекриз и сунул ей в руки ранец, явно не собираясь нести его дальше.

– Правда? – Асин перевела взгляд с него на стену, а после – под ноги, где все еще вибрировали плиты. – Настоящий паровоз? – Она не заметила, как взволнованный голос ее стал походить на мышиный писк, но, увидев застывшую на лице Вальдекриза ухмылку, замолчала и прикрыла рот ладонью.

– Правда, Ханна. Скоро сама все увидишь.

Только сейчас она заметила собравшихся у ворот людей. Их было много, настолько, что поначалу Асин даже растерялась. И все они сливались в сплошное черное пятно, хищное и хмурое, на фоне которого выпускники Первого Училища смотрелись странно и совершенно несерьезно, как уличные артисты. Засунув руки в рукава куртки и поудобнее подхватив ранец, а затем и вовсе закинув его на спину, Асин приблизилась, следом за остальными поклонилась и назвала свое второе имя. В ответ – сухие кивки и такие же сухие взгляды. Только капитан Альвар – знакомое лицо среди незнакомых – выглядел приветливо, точно был чужим и для Железного Города тоже.

Когда все собрались в безмолвную черно-белую массу, один из незнакомцев заговорил. Он был высоким, а острый взгляд и кривой нос придавали ему сходство с хищной птицей. Лицо его изрезало морщинами время, в коротких темных волосах проглядывали белые перья седины. Мужчина держал в руках фуражку, а одежду его, такую же как у Альвара, украшало множество нашивок. Наверняка их можно было прочитать. Жаль только, Асин не умела.

– Мое имя – Кайр, генерал Кайр, – сказал он, и Асин резко почувствовала себя какой-то маленькой и незначительной, с одинокой нашивкой на жилетке и совсем без званий. – Я благодарен за то, что вы откликнулись на наш зов, и рад приветствовать вас в Железном Городе.

Видимо, не одна она не знала, как правильно реагировать на столь сухое приветствие. Разведчики, совсем еще молодые, переглядывались, кивали, но молчали. Асин всматривалась в генерала Кайра, который все больше напоминал ей хищную птицу. В какой-то момент ей даже показалось, будто его тень, и без того густая, черная, точно нарисованная, оживает, поглощая то, чего касается. Мелкие камешки, стыки между плитами. И стоявшего чуть позади капитана Альвара.

– Кайр! – послышался голос Атто. Он вышел чуть вперед, чудом не задев никого острыми локтями, и резко вскинул над головой руку, чтобы его точно заметили. – Я слишком стар для долгих приветствий. Так что лучше расскажи, когда вылетаем, и покажи, где можно остановиться. И выпить, – добавил он, усмехнувшись.

– Старый демон? Неужели глаза не обманывают меня? – На лице генерала Кайра возникло некое подобие кривой улыбки. Впрочем, железный, под стать городу тон никак не изменился. – Мы думали, ты погиб.

– Так и есть. Но воскрес, как видишь, – ответил Атто. Каждая фраза давалась ему с большим трудом. Порой он замолкал, напрягался, сжимал челюсти, а затем выплевывал окончание предложения, не всегда договаривая слова. – Эти двое со мной. Ханна, Вальдекриз, – он обернулся и жестом подозвал их ближе.

– Его я помню. – Генерал Кайр прищурился, и взгляд его уперся в Асин.

Она вздрогнула, руки дернулись. Асин будто стояла перед ним абсолютно голая, и единственное, чего ей хотелось, – съежиться и прикрыться.

– А она?

– Недавно выпустилась. Способная девочка, толковая. – Атто опустил ладонь ей на плечо и ободряюще похлопал. – Благодаря Ханне в наших руках оказался контрольный образец старика Хайта. Единственный до сих пор работающий образец.

По коже пробежали мурашки, и Асин беспомощно посмотрела на Вальдекриза, надеясь на поддержку. Ведь в том, что страж оказался в руках умельцев, не уничтожающих, но меняющих его, не было ее заслуги. Она лишь опрометчиво бросилась к маленькой девочке, надеясь достучаться до ее сердца. По ехидно растянувшимся губам Вальдекриза Асин прочитала: «Не благодари». В висках запульсировало.

– Неплохо, – коротко ответил генерал Кайр и склонил голову, выказывая Асин уважение.

Стоявший по правую руку от него Альвар удивленно вскинул брови. Прежде молчавший народ начал перешептываться, будто своим жестом Кайр дал им право голоса. Асин вся обратилась в слух, напряглась. Но говорили люди отнюдь не о ней.

– Ты выглядишь так, будто вот-вот упадешь, – прошептал Атто, повернувшись к ней.

– Но… вы же знаете… я… – пробормотала она, дергая за свисавшие с лямок ранца кожаные хвостики.

– Кажется, ты хотела показать себя с лучшей стороны. Сейчас они, – он кивнул на генерала Кайра, представлявшего всех жителей Железного Города, – рады видеть преданного своему делу человека. – Он выругался сквозь зубы и строго посмотрел исподлобья. – Мне тяжело говорить, Асин.

– Простите. – Она сжала кулаки и зажмурилась, боясь вновь встретиться с прямым жестким взглядом Кайра.

– Держись меня, – посоветовал Вальдекриз. – Сперва поработаешь на имя, а потом имя начнет работать на тебя. Вон, посмотри на дедулю. Его до сих пор знают и помнят, хотя…

Но его речь, как и прочие разговоры, жестом оборвал генерал Кайр.

– Нам нужны люди умелые, готовые постараться ради общего блага. Как вы знаете, Железный Город славится металлами, мы несем в новый мир прогресс. Но одни мы не справимся. Нам нужна разведка, и мы надеемся на помощь острова-брата и его крылатых солдат.

Генерал Кайр обвел взглядом присутствующих и, убедившись, что люди внимательно его слушают, продолжил:

– Старик Хайт, о котором говорил гость с Первого, крылатый демон Нинген, – не только мастер из легенд, но и ученый Железного Города.

– Сошедший с ума и укравший образец сам у себя, – тихонько сказал Вальдекриз, и Асин еле слышно фыркнула в кулак.

– Он пытался подарить жизнь мертвым островам вокруг. Но, к сожалению, – кажется, Кайр заметил, как Вальдекриз прижимает указательный палец к виску, показывая, как сильно рехнулся старый ученый, и откашлялся, призывая к порядку, – он не завершил начатое. Сейчас мы окружены полупустыми клочками суши, лишь слабо напоминающими о былых временах.

Он перевел взгляд на капитана Альвара и кивнул. Тот с поклоном вышел из тени вперед, поправив козырек фуражки, на котором поигрывал тусклый свет солнца. Лишь сейчас Асин уловила, как эти двое похожи – жесткими волосами, густыми бровями и длинными узловатыми пальцами. Разве что генерал Кайр совсем не умел улыбаться.

– Не так давно мы заметили жизнь на одном из дальних островов. Когда-то там стоял храм, теперь – лишь руины. Быть может, нам просто показалось. Так или иначе, там могло сохраниться что-то полезное. Именно поэтому мы и собрали здесь, – он улыбнулся, необыкновенно тепло для этого мрачного, давящего места, – вас. Мы хотим исследовать остров, собрать полезную информацию и, быть может, спасти людей, если там действительно кто-то остался.

Вальдекриз склонился к Асин за спиной Атто и, понизив голос до шепота, сказал:

– Им нужны аномалии. Какие люди могут быть на отрезанном от остальных острове с полуразрушенным храмом?

– Верующие? – предположила она, за что тут же получила легкий тычок в больное плечо.

– К тому же наши ученые предполагают, что дальний остров может кишеть аномалиями, – добавил капитан Альвар. Вальдекриз пожал плечами и закатил глаза: об этом он и говорил. – Мы бы хотели понять, что они собой представляют. И никто, кроме вас, не сможет нам помочь.

– И что вы собираетесь с ними сделать? – поинтересовался Атто, вновь вскинув ладонь.

– Мы хотим лучше понять их природу. Сколько мы сосуществуем рядом с ними, пытаемся их классифицировать, но все равно не знаем о них практически ничего. Не понимаем, можно ли использовать их во благо. Как источники света или энергии. Мы могли бы шагнуть вперед, – спокойно ответил Альвар. – А если вдруг они окажутся опасными, их – и место, их питающее, – следует уничтожить.

– Любая аномалия опасна, – усмехнулся Атто и тихо, так, что это услышали только Асин и Вальдекриз, процедил сквозь зубы: – Мальчик.

– Мы надеемся на ваше содействие, – завершил речь Альвар.

Его место снова занял генерал Кайр, который до того внимал словам пышнотелой женщины, туго затянутой в корсет. Она размахивала пухлыми руками, закатывала глаза и чем быстрее говорила, тем тяжелее дышала и тем сильнее краснели ее мягкие щеки.

– Это госпожа Тете, – представил ее генерал Кайр. – Хозяйка гостиницы, любезно согласившаяся предоставить вам комнаты. К сожалению, – он отвлекся, когда она снова принялась жестикулировать, на сей раз просто открывая и закрывая рот, – комнат всего четыре. – Асин с ужасом огляделась: с Первого прилетело семь человек, включая Атто. – Надеюсь, это не доставит проблем. Госпожа Тете поможет вам разместиться и покажет город. Или, если пожелаете, вы сможете прогуляться по нему сами.

– Дайте им отдохнуть с дороги, – оборвала его речь госпожа Тете, и ее высокий, чуть дрожащий голос взвился еще сильнее.

– У вас есть пара часов, – спокойно продолжил он. – По всем вопросам обращайтесь к госпоже Тете. Или к капитану Альвару, – он указал рукой направо.

Вновь народ зашумел, зашептался, а женщина суетливо принялась собирать вокруг себя приезжих, объясняя, что им не стоит волноваться, ведь она знает здесь каждый камешек. Асин переминалась с ноги на ногу, пальцами продолжая теребить ремешки и застежки, нервно цепляясь за них ногтями. Она поднималась на носки, пытаясь заглянуть за спины людям, но тяжелый ранец тянул вниз, и с каждой секундой прячущийся Железный Город становился в ее глазах все более загадочным. Асин чувствовала его горячее дыхание кожей. Высокие серые стены нависали над ней, а то, что скрывалось за ними, гремело и стрекотало, изрыгало в воздух клубы пара. Там не было привычных голосов. Ничего человеческого, только машины.

– Добро пожаловать в Железный Город! – радостно воскликнула госпожа Тете, поаплодировала себе и отошла в сторону, радушно приглашая гостей следовать за собой.

Заброшенный храм

В первые минуты Железный Город восхищал Асин всем, даже тем, что, казалось бы, должно отталкивать. Вроде мертвого дерева у гостиницы, ползущего по улицам дыма или едкого, щиплющего нос запаха. Асин будто вырвалась из кокона, уютного, любимого, но однообразного, и теперь хотела впитать как можно больше нового, интересного, чужого.

Но вскоре высокие стены, окружавшие город, ленты дрожащих рельсов над головой и железные скаты крыш с круглыми черными провалами окон начали давить. Словно Третий не терпел чужаков и всячески пытался выдворить их. Хмурые лица людей заставляли Асин чувствовать себя виноватой, прятать глаза. Сухие ломкие листья хрустели под ногами, и в этом хрусте она слышала: «То, к чему ты так привыкла – фигурные кусты и цветы с желтыми шапочками, – здесь неизбежно умирает». Асин брала их в ладони, гладила пальцами выступающие бледные хребты и тонкие, точно вены, жилки. Она не поднимала головы – над ней не было солнца – и не улыбалась прохожим. Хотя Железный Город все еще был диковинкой, необычной, манящей, он пугал. Возможно, потому что рядом не было того, с кем Асин могла разделить прогулку, впечатления и мысли.

Еда здесь отдавала маслом и горечью. Госпожа Тете сказала, это с непривычки, но Асин уговорила себя съесть один лишь серый суп, который, как ей казалось, хотел сбежать. Он грузно колыхался каждый раз, когда она передвигала тарелку, а белые гренки в нем разбухли и расползлись.

Именно поэтому, ступив на «Небокрушитель», Асин вцепилась в свой ранец и обхватила его обеими руками. А стоило из-за дыма показаться знакомому манящему небу, как она запрокинула голову и вдохнула все еще горьковатый воздух.

Обжигающие слезы побежали по щекам, собираясь крупными каплями на подбородке. Падая, они разбивались о плотные кожаные ремни.

– Бул-ка, – раздался знакомый голос, и над больным плечом зависла тонкая длиннопалая ладонь. Но так и не опустилась, так и не хлопнула по перетянутым присохшими бинтами пульсирующим ранам. – Эй, ты чего плачешь? – Судя по тому, как сменился тон, Вальдекриз несколько растерялся.

– Все хорошо, – шмыгнула носом Асин и попыталась улыбнуться, но губы тут же задрожали.

Он неловко потоптался на месте, пошкрябал ногтями за ухом – запутавшиеся в волосах серьги почти не колыхнулись, – а затем произнес довольно неожиданное:

– Обнять?

Она, конечно же, собиралась ответить коротким вибрирующим «нет», но голос не слушался, как, впрочем, и все тело. Поэтому Асин лишь кивнула и упала ему на грудь, содрогаясь от тихих рыданий. Вальдекриз положил одну ладонь между ее лопаток, второй примял вьющиеся пряди на затылке и принялся покачиваться в такт с покоряющим высоту «Небокрушителем».

– Тише, тише, Ханна, – зашептал он ей на ухо. Он не прижимал ее близко, просто окружил теплым коконом из рук.

– Устроили тут, – послышалось недовольное ворчание, и нос защекотал горький табачный дым.

– Да успокойся, дедуля. – Вальдекриз отвел в сторону волосы Асин, чтобы она смогла поднять на Атто глаза. – Она просто переутомилась. Да и не ела толком. Посторожишь ее? Я пока достану гренки из сумки, пусть хоть что-то в себя закинет.

– Их суп похож на редкостное дерьмо! – авторитетно заявил Атто и опустил ладони, грубые, с обломанными ногтями, на плечи Асин. – Будто его уже кто-то ел. Иди. Пока она тут не свалилась.

В отличие от Вальдекриза, Атто не стремился окутать ее собой. Он развернул Асин к фальшборту, подставив ее заплаканное лицо ветру, чтобы тот смахнул тяжелые соленые капли с ресниц, и погладил большими пальцами замерзшие плечи. Сама Асин принялась яростно тереть щеки ладонями, стараясь как можно скорее привести себя в порядок и убрать следы тяжелой тоски по дому.

– Твоя мать плакала, когда злилась, – сказал Атто. Было слышно, как он усмехнулся. – А злилась она часто.

– Вы знали ее?

– Конечно знал. А кто ее не знал, Асин…

Слезы вновь подступили – к глазам и к горлу. Они душили, щипали и жгли. Но, пряча их, Асин просто смотрела вперед, на зависшее над горизонтом солнце и тонкие рваные облака. Туда, где не было густого, скрывающего все вокруг дыма. Туда, где бились об небо волны и шумел океан, так любимый мамой.

– Она ж приютская. Как я. И Мирра. – Атто рубил предложения, делал паузы. И улыбался словами. – Помню, как ее привели. Я тогда чуть помладше тебя был. Четырнадцать, может. Или меньше. А она – так совсем малая. Ее нашли в океане. Она плыла по волнам, вцепившись в какую-то доску, и орала. Пока голос не сел. – Он замолчал и дыханием взъерошил волосы у нее на макушке. – Так ее и притащили. Маленькую, бесцветную. Она правда была серой. Вся. Кожа, волосы, глаза. Держалась за доску, кричала и плакала, если ее пытались забрать. Позже я сделал из той доски… – Он легонько побарабанил пальцами по плечу Асин, и она обернулась.

Видимо, на коже по-прежнему виднелись следы высыхающих слез. Их Атто легко стер дрожащей ладонью. Уголок его губ дернулся, а в уголках глаз появились морщинки – крохотные птичьи лапки, совсем как у папы. Атто подцепил шнурок на шее, уходящий под ворот рубашки.

– Подвеску? – удивилась Асин.

– Для нее. Маленькое деревянное крыло. Потому что даже киты парили. А она – нет.

– Крыло без птицы, – мечтательно вздохнула Асин, но Атто будто совсем не слушал ее.

– Все думали, что слепая. Она слепая. Марь.

От имени мамы, пусть и неполного, Асин вздрогнула: так давно оно не звучало, будто было запретным.

– А потом что-то изменилось. Серый цвет ушел, а глаза – яркие такие, любопытные, знаешь, – стали все изучать. Правда, своеобразно. Дралась она часто. Прямо в лицо. – Атто выбросил вперед кулак – Асин чудом успела отпрянуть, а плечи его затряслись от беззвучного смеха. – Такая она была девчонка. А если ругали, скалилась и плакала. И убегала к краю острова.

Он замолчал. Порылся в карманах, в которых что-то шуршало, постукивало и перекатывалось, вытащил оттуда поломанную травинку, пахнущую, как и вся его одежда, Железным Городом, и сунул в зубы. Асин в нетерпении затопталась. Слезы высохли, и она глянула на Атто снизу вверх, надеясь на продолжение истории. Но в тишине слышалась только далекая ругань членов команды да свист ветра над головой.

– А что было дальше? – все-таки осмелилась спросить Асин.

– Разве Джехайя тебе не рассказывал? – удивился Атто. – Марь… ее же назвали Маритар, потому что она была дикая, как волны, и такая же дурная. В общем, больше всего Марь злило, когда ей говорили, что у нее нет никого. Она кричала, хваталась за голову. На людей бросалась. Мой нос до сих пор свистит после ее удара. Ей тогда под руку попалась какая-то деревяшка. Ну, я ей, конечно, сказал, что тварь она. И пожелал сдохнуть, – неловко добавил он и пожал плечами. – Потом, естественно, ходил извиняться. А она тихонько так ответила, что придут за ней. Придут и заберут.

Сердце вдруг сжалось от пронзительного знакомого звука. Так скрипит дверь родного дома, которая открывается лениво и медленно, так с трудом катится старенькая телега, везущая на Рынок вкусности. Так поют киты, эти добрые великаны с блестящими гладкими спинами. Как в детстве, Асин легла грудью на фальшборт, перегнулась через него, посмотрела вдаль и за белым пенным кружевом, взлетающим в воздух, увидела их. Далеких, черных, ловящих солнце. Свободных. Так давно не говоривших с ней. Они поднимались из воды, помогая себе широкими плоскими плавниками, кружились в одном лишь им понятном танце. С раскрытым ртом Асин наблюдала за ними, пока Атто не схватил ее отцовским жестом за шкирку и не оттащил подальше.

– Вот порой – совсем ничего от нее, от Марь. А сейчас даже заметно стало – ее дочь, – усмехнулся он, и Асин ничуть не обиделась.

– Простите. – Она виновато опустила голову, чтобы только не встречаться с его внимательным взглядом. – А маму… ее потом забрали?

– Забрали. – Он выплюнул травинку за борт. – Вернее, пропала она тогда. Я думал, может, и правда померла. Или в воду кинулась. Она странная была. Марь, – добавил он, словно ему нравился огрызок маминого имени. – А потом пришла, через пару лет. В новом платье, в башмаках. Посмотрела так гордо, гаденько, снизу вверх и сказала: «Говорила тебе». А она мелкая была, вот как ты почти…

Вдруг он закашлялся – долго, хрипяще: острые слова явно оцарапали горло, не оставили в нем живого места. Асин почти физически ощутила это и схватилась пальцами за свою шею, словно так могла выскрести, вытащить ненужное, чужое. Дыхание Атто было рваным. Кулак с выступающими шершавыми костяшками врезался в грудь, пытаясь выбить оттуда остатки кашля. Но вместо него изо рта вылетали тихие отрывистые проклятия. Затем Атто прижал ко рту жесткую изломанную манжету и застыл. Асин положила ладонь ему на спину – так мягко, как только могла, – и легонько провела вниз по ощутимому даже через ткань позвоночнику.

– Вальдекриз! – позвала Асин, не оборачиваясь: все внимание занимал Атто. – Захвати его куртку, пожалуйста. – «Если слышишь» – хотела добавить она, но проглотила, громко и как-то тяжело.

В ответ тут же донеслось недовольное:

– Да что я вам, мальчик на посылках, что ли?

– Уймись, – громко выдохнул Атто и, распрямившись, опустил на Асин усталый взгляд. Поднял руку, растопырил пальцы, а затем резко сжал в кулак: мол, все с ним в порядке, он крепкий.

Над головами надрывно кричали птицы, а пение китов давно утонуло в шуме волн и мерном поскрипывании мачт. Атто сделал шаг, подался вперед, точно собирался упасть в хищный манящий океан. Но вместо этого поставил локти на фальшборт, сложил руки и опустил на них седеющую голову. Посмотрел туда, где остался Железный Город, и будто пропал – замер каменным изваянием, которому нет дела до людей.

– А я… – начала Асин, запнулась и все же продолжила: – Я почти ничего не помню о маме. А то, что помню, – она нервно усмехнулась, – рассказал мне папа.

Последние слова она бросила под ноги, как что-то ненужное. Наступит – и, может, забудет. Но почему-то именно на них Атто обернулся, глянул вниз, на запыленные ботинки Асин, затем на саму Асин и склонил голову. Она нахмурилась, не понимая, чего от нее хотят, и тогда он тепло, аккуратно, пытаясь не потревожить длинные рваные раны, приобнял ее за плечо.

– Он говорил, что мы совсем непохожи, – вздохнула она и провела ладонью по лицу, убирая упавшие на лоб короткие пряди.

– Внешне – нет. – Атто запустил пальцы в свои жесткие волосы, растрепал их и усмехнулся. – Но тебя, как и ее, тянет к волнам.

Послышались шаги, легкие, пружинящие – так ходят только очень довольные собою люди, те, кому посчастливилось проснуться в добром расположении духа или найти что-нибудь, что его улучшит. Вальдекриз, к сожалению, нашел. Гренки в сумке Асин, которые теперь нес высокой стопкой, периодически откусывая уголки то от одной, то от другой.

– И к странным людям, – добавил Атто и, убрав руку, отстранился.

Поравнявшись с ними, Вальдекриз тряхнул плечом. Тяжелая кожаная куртка громыхнула пряжками на ремнях и принялась медленно сползать по спине. Атто стащил ее резким движением и набросил на себя, не поблагодарив, но Вальдекризу было все равно: куда больше его занимали гренки.

– Слушай, булка, – не прекращая жевать, сказал он, – а ничего такие. Не жесткие. С каким-то сладковатым привкусом, ягодным даже. Это земляника? Нет? Ты их сама готовила?

– Папа, – не без гордости ответила Асин. – Он делает надрезы и кладет внутрь перетертые ягоды. А у меня они, – она с теплотой посмотрела на угощение, – убегают из кармашка на сковородку.

К запаху раскинувшегося внизу океана добавился запах сушеного хлеба и едва уловимый – ягод. Асин сложила ладони ребром к ребру – и в них легли три пышные румяные гренки, твердые снаружи, но мягкие внутри. Четвертую, видимо, за хорошую работу, стянул Вальдекриз. Он улыбнулся своей привычной кривоватой улыбкой, но теперь в самом уголке ее, где появлялась небольшая полукруглая складочка, налипли крошки. Асин потупилась, чтобы по взгляду ее не читалось удивление: и как только его, такого нескладного, примечают женщины?

– Научишься еще, – подбодрил ее Вальдекриз.

– Атто, угощайтесь. – Асин протянула ему ладони и зажмурилась – от яркого солнца, встречного ветра и разлившегося внутри чуть горьковатого тепла. – Кто знает, когда мы сможем поесть в следующий раз.

Он улыбнулся глазами, совсем как папа, взял одну гренку и разломил надвое, выпустив наружу перетертые ягоды. Взгляд его вновь обратился на почти спокойную, лишь иногда перекатывающуюся волнами воду. Так они стояли, пока корабль, вспарывая носом небо, лениво двигался к цели, – три почти окаменевшие фигуры на дышащем жизнью борту. Никому не было до них дела, точно они перестали существовать для всех, даже для самих себя.

Когда от гренок остались лишь сладковатый привкус и налипшие на одежду крошки, Асин ожила, взлохматила руками волосы, пока они не сбились в колтуны, и сказала:

– Я хочу вернуться в Железный Город. – И это для нее было самым серьезным испытанием. Куда бо́льшим, чем неизвестный остров и скрытые аномалии. – И попробовать еще раз.

– Что попробовать? Суп госпожи Тете, похожий на перетертые камни с землей? – фыркнул Вальдекриз.

– Да хотя бы и его! – воскликнула Асин. – Я так и не видела паровоз, не забиралась на подвесные мосты высоко-высоко над головой, не ходила в самое сердце Третьего. Я… – Она обхватила пальцами длинные пряди волос и с силой потянула вниз.

– Смело, – Атто одобрительно закивал.

– И глупо, – добавил Вальдекриз. – Знаешь, однажды мне пришлось съесть какого-то грызуна. Поймать, ударить об…

– Хватит, – резко оборвала его Асин, чувствуя, как все внутри перевернулось.

– Я к тому, что если вдруг что-то не нравится, не следует к этому привыкать. А ты пытаешься привязать Железный Город камнем к своей ноге и показать окружающим, что тебе не тяжело. – Он пожал плечами и, достав из поясной сумки отвертку, принялся чистить ею ногти. – Если тебе действительно интересно, можешь прогуляться со мной, раньше я частенько здесь бывал. Или с дедулей, – он кивнул на Атто. – А если нет, просто потерпи. И впредь старайся воспринимать подобные вещи как вынужденную необходимость.

– Только ты забываешь, – Атто протяжно выдохнул, – что вся наша жизнь – вынужденная необходимость. Если мы хотим стать по-настоящему ценными, нужно быть готовым ко всему. Я могу составить тебе компанию, Асин. К тому же ты могла бы привезти Джехайе что-то из Железного Города. Настало твое время заботиться о нем.

Слова взвились, завертелись, а затем укутали ее теплыми родными объятиями. Атто был прав: раньше, отправляясь в дальние странствия без нее, папа возвращался с подарками, а теперь и она могла покупать на свои деньги что-то нужное, полезное или хотя бы просто вызывающее улыбку. Она оглянулась – туда, где таял черный дымный силуэт острова, с трубами, перетянутыми двумя поясами красных огоньков, и грохочущей железной дорогой, лентой огибающей город. Асин обязательно вернется, распахнет калитку, протянет сумку и скажет: «Гренки были очень вкусными. А это тебе, пап».

Асин вновь перегнулась через фальшборт. Слезы, на этот раз легкие, как крохотные прозрачные бабочки, слетали с ее лица, падали и пропадали в синеве океана.

Когда корабль замер над островом, небо уже начало окрашиваться в оранжевый, а солнце зависло над волнами раскаленным шаром. Его лучи лежали на воде длинной ребристой дорожкой, которая подрагивала от легких порывов ветра. А над облаками, похожими где-то на взбитые яичные белки, где-то – на пух не до конца оперившихся птиц, рыжина еще не тронула бело-голубое гладкое полотно.

Остров внизу был зеленым и диким. Ровные стволы деревьев, обвитые лозой, облепил мох. Небольшая листва их почти бесшумно колыхалась от ветра, зато густые кроны шуршали и мелко тряслись. Из земли выныривали широкие сухие корни – змеями лежали на ступенях ведущей вверх лестницы. Каменные фонарики по ее бокам – в основном обезглавленные, треснувшие – все же не утратили своей красоты. Асин живо представила, как в стоящих на пьедесталах коробах с квадратными или круглыми окошками загорался свет. Возможно, слишком тусклый, чтобы бороться с темнотой, но теплый, мягкий, указывающий людям путь.

В самом конце этой серой, очень длинной лестницы возвышался он – храм с куском изогнутой крыши, черно-белый, приземистый, широкий. Часть его провалилась внутрь, оставив один лишь каменный угол и парочку колонн, которые удерживали козырек, похожий на невысокую волну.

Первым, потуже затянув ремни на груди и ногах и бросив через плечо короткое «Там ничего нет», «Небокрушитель» покинул Вальдекриз. Асин успела лишь вскрикнуть, кинуться к фальшборту, но он уже летел вниз, раскинув руки, точно крылья. Многие задавались вопросом, как встретит их остров, и мялись в нерешительности, ведь там, среди травы и деревьев, среди разноцветной листвы, ковром лежавшей под ногами, их могло ждать что угодно. Лишь Вальдекриз будто и правда знал: аномалий внизу нет. На слово не поверил никто, но, когда он приземлился, остальные стали прыгать следом, один за другим.

Так на «Небокрушителе» остались лишь Асин и Атто. Последний долго о чем-то беседовал с капитаном Альваром. Временами он оборачивался и поглядывал на видневшийся за бортом рваный кусок острова, хмурился и хлопал ладонью по сумке, болтавшейся чуть пониже груди. Один раз там что-то грохнуло, будто железо ударилось о железо, но Атто туже затянул ремни, и звук стих. Наконец, щелкнув каблуками, отсалютовав и получив в ответ низкий поклон, Атто направился к Асин, попутно поправляя тяжелый ранец за своей спиной.

– Готова? – спросил он, и кривая, но добродушная улыбка растянула его губы.

– Да, – не слишком уверенно ответила Асин. Она неловко, покачиваясь из стороны в сторону под тяжестью крыльев, развернулась и поставила ногу на фальшборт.

Сердце на миг остановилось – от ощущения ветра в волосах, от ждущей впереди неизведанности. И, конечно же, оттого, что Асин вновь забыла летные очки. Они ждали своего часа рядом с двумя оставшимися гренками, завернутыми в белую ткань, и платьем, которое она зачем-то захватила с собой. И если Атто не обращал на подобное внимание, то Вальдекриз запоминал каждый ее промах, а затем, будто невзначай, бросал его прямо в лицо. Казалось бы, Асин старалась держать в голове все, но в последний момент что-то всегда вылетало.

Ветер бил в спину, не давая себя поймать, а остров, на который бросил свою грязную тень корабль, стремительно приближался. Асин приземлилась на зеленый ковер из стелющихся растений и мха, опустилась на одно колено, но крылья хлопнули, выгнулись, и ее ожидаемо потянуло вперед. Подбородок врезался в мягкую почву, лицо оцарапали валяющиеся повсюду мелкие веточки. Асин зажмурилась, попыталась затормозить, но раненая рука, уставшая держать под контролем ранец, запульсировала – и боль разлилась по предплечью.

– Асин. – Рядом присел Атто, избавляющийся от широких кожаных ремней и стряхивающий на землю немалый груз своих крыльев. А вокруг уже выстроились люди – сочувствующие, которые, однако, не спешили протянуть ладонь. – В порядке?

– Да, – фыркнула в траву она и провела рукой по грязному лицу.

Хотелось то ли расплакаться, то ли выругаться. Но Асин просто тяжело дышала, приподнявшись на локтях. Влажные комья земли липли к рукавам рубашки, пачкали ткань.

– Будешь реагировать на них – сожрут, – наклонившись ближе, сказал Атто и тут же рявкнул так, что в ее ухе зазвенело: – Пошли вон! А ты – поднялась живо!

Как же Асин хотелось, чтобы он, подхватив ее под живот, помог подняться. И все же она встала сама, на ходу одной рукой избавляясь от тянущего вниз ранца. Столпившиеся люди расступились – отошли ровно на шаг: так они вроде не мешали Атто, зато могли перешептываться. Лишь один из них – юноша с раскосыми глазами и нерешительной улыбкой – протянул Асин платок.

– Ну ты дала, булка, – хохотнул Вальдекриз. Он спрыгнул со ступеней на каменную дорожку, короткую, разбитую и будто уходящую под землю. – Жива? – Он бесцеремонно отобрал платок у неравнодушного юноши и принялся стирать грязь с лица Асин. – Выглядишь неважно.

– Жива, – выдохнула она и тихо, чтобы никто не услышал, шмыгнула носом.

Зашуршали чужие ранцы – их, помеченные, стаскивали в одно место, между корнями кривого широкоствольного дерева. Крылатые люди собирались и, переговариваясь, решали, кто и куда направится. А Вальдекриз продолжал сосредоточенно тереть грязные, исцарапанные ветками щеки Асин, иногда отстраняясь, чтобы их осмотреть. Он слышал все: это можно было понять по тому, как он усмехался, хмурился или качал головой. Просто не отвечал.

– Ты. – Атто тем временем обвел собравшихся взглядом и выбрал кого-то. Кажется, наугад. – Останешься сторожить ранцы.

Девушка, тонкая, долговязая, с русой косой, лежащей на худых плечах, указала на себя и удивленно посмотрела на него из-под выгоревших бровей. Слегка замявшись, она задала вопрос, который, наверное, навязчиво звенел в головах всех присутствующих:

– Почему не она? – девушка кивнула на Асин.

– Потому что она со мной, – ответил Атто и, вырвав платок из рук Вальдекриза, вернул законному владельцу. – Еще вопросы?

Стало заметно холоднее. Даже те, кто переживал за упавшую с неба Асин, теперь молча осуждали ее – и эта замершая тишина давила куда сильнее ранца. От нее хотелось спрятаться. Хотя бы за спиной Вальдекриза.

– Мы с Ханной идем на нижние этажи, – сообщил он, будто не замечая дрожащего в воздухе напряжения. – Там можно найти что-то ценное.

– Откуда ты знаешь, что они здесь вообще есть? – поинтересовался Атто.

– Читал об устройстве таких храмов. – Вальдекриз размял запястья и обернулся туда, где ветер гонял по лестнице сухую листву. – Наверху, вон там, – он указал на черную, лишь чудом не обрушившуюся крышу, – проводили обряды, молились. Палки вонючие жгли, танцевали. А внизу поначалу были жилые помещения. Позже там стали хранить подношения. А если случалось что – на храм, например, нападали – туда тащили все ценное. Картины, статуэтки, украшения. Понимаете? Мы идем на нижние этажи, дедуля, – тихо повторил он, улыбаясь по-особенному неприятно.

Над головами хлопнул парусами «Небокрушитель», пришел в движение, накренился. Затрещала крепкая древесина, заскрипели мачты. Асин запрокинула голову. Огромная тень, укрывавшая ее, подобно плащу, слетела, и вместо нее на остров упал едва согревающий солнечный свет. Асин подставила ему лицо и ладони, изодранные, покрытые еле заметными кровавыми бусинками, и сказала твердо:

– Я остаюсь.

Это решение дружно поддержали те самые неравнодушные, которые совсем недавно готовы были винить ее во всех своих бедах. Кто-то похлопал Асин по плечу, кто-то поднял ладонь в знак одобрения. Она уже собралась идти к лежавшим друг на друге ранцам, когда ее остановили, грубо схватив за ворот и потянув назад.

– Решения здесь принимаешь не ты, – прорычал прямо над ее макушкой Атто, резко развернул Асин за плечи к себе и скомандовал: – Ханна, Вальдекриз и я – главный зал и прилегающие к нему помещения. Оставшиеся четверо – на вас окрестности.

– Пятеро! – поправила его та самая русая девушка, сдув длинную, свисающую до самого подбородка челку.

Но это заявление, как и дерзкий жест, отражающий все ее возмущение, оставили без внимания.

– Поняли? – повысил голос Атто. И на этот вопрос был лишь один ответ.

По ступеням поднимались неспешно. Первым шел Атто с той самой тяжелой, туго затянутой ремнями сумкой на груди. Он подбирал небольшие серые камни и швырял вперед. Конечно, Вальдекриз сообщил, что не обнаружил поблизости аномалий, но Атто предпочел проверить все сам. Он молчал, молчали и остальные. Асин терла заледеневшие ладони, убирала их в задние карманы штанов, прижимала к бедрам – тщетно.

Вокруг шумели деревья, которые казались золотыми в лучах уходящего солнца, и щелкали скачущие по ступеням камешки. Хрустела под ногами давно высохшая листва, коричневая и хрупкая, скребли по лестнице склонившиеся стебельки. Каждый звук, привычный и безобидный, заставлял Асин вздрагивать. А когда ее плеча коснулись тонкие пальцы с острыми ногтями, она дернулась, запуталась в ногах и лишь чудом не упала лицом вперед.

– Ты чего так пугаешься? – тихонько усмехнулся Вальдекриз. – Я просто спросить хотел: у тебя хоть оружие есть?

– Оружие?

Никогда раньше Асин не задавалась таким вопросом. К ситуациям, когда нужно защищать себя, она была не готова. Об этом хорошо напоминал так и не отстиравшийся кровавый след на неаккуратно, зато самостоятельно зашитой рубашке.

– Да, каждый из нас таскает что-то свое. То, с чем умеет обращаться. Я, например…

Без лишних слов он отщелкнул пряжку на поясной сумке и достал знакомую отвертку. Ее Вальдекриз вертел между пальцами, подбрасывал и ловил, всячески демонстрируя, как хорошо чувствует инструмент. А затем она упала обратно – и звякнула, ударившись о лежащий на самом дне металлический хлам.

– Нож еще. На всякий случай, – добавил Вальдекриз.

– Слушай… дай, – не подумав, выпалила Асин. Она не слишком понимала, на какую реакцию рассчитывала. Но ответом ей был смех.

– А толку? Ты же им скорее себя порежешь, чем кого-то. Просто держись меня. – Он поправил ворот рубахи и нескромно заявил: – Считай, я твое оружие. Пока что.

Асин прыснула в кулак, и от такой вольности – пусть даже этого никто, кроме Вальдекриза, не заметил – уши ее запылали.

Храм встретил их тревожным молчанием. Площадь вокруг него была выложена серым камнем, а редкие деревья, обнесенные низенькими столбцами, не шумели своими хвойными лапками. Стволы изгибались, будто в странном танце, и угрожали рано или поздно свалиться и уничтожить оставшуюся часть крыши. Ко входу – распахнутым дверям с выбитыми стеклами – вела широкая лестница всего в пять ступеней. Над ними нависал тот самый похожий на волну козырек, из-под которого спускались два толстых каната. Они мели своими грязными кистями усыпанный осколками пол.

Поднявшись на крыльцо, Асин коснулась одного из них, провела подушечками пальцев по шероховатой поверхности, оставив на ней розоватые разводы. Поравнявшийся с Асин Вальдекриз поднял кулак и жестом предложил потянуть. Сам же он, хлопнув в ладони, низко поклонился черным внутренностям храма, выглядывающим из-за дверей. Намотав канат на руку, Асин медленно потащила его вниз. Раздался глухой грохот – с таким что-то маленькое и железное падает в неглубокую кастрюлю. Вскоре звук сменился тонким, нежным колокольным перезвоном. Асин подняла голову и заметила целую гроздь больших, размером с кулак, бубенчиков.

– Что ты делаешь? – зашипел кто-то.

В распахнутые двери, беззвучно покачивающиеся на петлях, влетел очередной камень. Он проскакал по полу, ударился обо что-то твердое и откатился. Тогда Атто отряхнул руки, сунул их в карманы штанов и, ссутулившись, шаркнул подошвой. Заскребли под его ногами битые стекла, захрустели, делаясь еще меньше. А бубенцы, так задорно звеневшие совсем недавно, вновь глухо загремели языками.

– Откуда ты знаешь, вдруг что-то прячется там, внутри? – спросил Асин тот самый добродушный юноша с платком, поморщившись.

– А это уже ее проблемы, не считаешь? – усмехнулся Атто и обратился ко всем: – Если наткнетесь на что-то, оповестите остальных.

– Как? – удивился юноша, распахнув глаза.

– Понабрали… – сквозь зубы процедил Атто и полез в сумку, раздраженно борясь с застежками трясущимися пальцами. – Вот, держи. – Он протянул юноше вытянутую картонную трубку с огибающим ее шнуром. – Это сигнальная гильза. Мог бы подумать. И попросить сам. По одной – каждому.

– Кроме нас, – улыбнулся Вальдекриз, скрестив руки на груди.

– Слушай, если мы будем ошиваться под землей, это не значит, что мы не наткнемся на какую-то… – Атто выругался так, что Асин вновь раскраснелась. – А в таком случае ты, тощий, метнешься наверх и зажжешь огонь. Понял?

Вальдекриз отсалютовал, на удивление даже не кривляясь. Но по ехидной ухмылке Асин поняла: его позабавило, что Атто назвал его тощим, хотя сам выглядел так, будто недоедал.

– Разошлись! – рявкнул Атто и вложил последнюю гильзу в руки Вальдекризу. Тот сунул ее под пряжку поясной сумки.

Лестница перед входом в храм опустела. Асин, Атто и Вальдекриз шагнули в темноту, в которой можно было различить широкий коридор с деревянным, местами поломанным полом и валяющимися бумажными фонариками – удивительно, как они не превратились в труху. Остальные скрылись за невысокими деревьями, перепрыгнув каменные ограждения с низенькими толстыми столбиками.

– Слушай, мне вот что интересно, – произнес Вальдекриз, расхаживая взад-вперед по усыпанному сияющими стекляшками полу и нарочито громко стуча каблуками, – а чего тебя сюда потянуло, дедуля?

– Да вот, девочке, – он очертил ладонью круг в воздухе, явно пытаясь вспомнить имя, но то, очевидно, вылетело из головы, – серьги обещал подарить.

Асин и Вальдекриз непонимающе переглянулись, а затем одновременно протянули: «А-а-а» и закивали. Атто говорил об оставшейся в приюте Мирре.

– Так она же их сожрать попытается. Она, как бы помягче сказать, – однако Вальдекриз не собирался подыскивать слова поосторожнее и обронил то, что счел максимально точным, – тупая. В смысле…

Атто отвесил ему звонкую затрещину такой силы, что голова Вальдекриза, подобно цветку на тонкой ножке, дернулась. Теперь он стоял, стуча носом сапога и поднимая в воздух клубы серой пыли, и тер затылок – то самое место, куда прилетел удар сухой, исчерченной шрамами ладони. Атто же остановился у них за спинами и уставился вперед, на обвалившиеся деревянные балки, которые не давали дверям закрыться до конца.

– Не бойтесь, я не собираюсь вас пасти, – неожиданно сказал он и хлопнул их по плечам. – Вы же не скот. Разделимся, а там видно будет.

Оставив Вальдекриза и Асин позади, он вынул из кармана погнутую самокрутку, сунул в зубы и потер ладонью изрядно заросший подбородок. Встал у порога, уперся ногой в балку, изъеденную временем, и, порывшись в сумке, извлек оттуда…

– Револьвер? – хохотнул Вальдекриз. – А ты опасный, дедуля.

– Предпочитаю быть готовым ко всему, – бросил Атто и провел оружием по плечу. Барабан со щелчком провернулся.

Вскоре Атто ловко перемахнул через балку и широко зашагал вперед, пока его не поглотила темнота коридора. Вальдекриз двинулся следом, и Асин решила не отставать, даже хлопнула в ладоши для верности, как делал он, когда они только явились. Он усмехнулся, взял ее за локоть и помог осторожно перебраться через балку. Асин с благодарностью смотрела на него, шагая вперед. Вальдекриз улыбался, приоткрыв рот, и она видела кромку его ровных зубов. Сейчас он напомнил ей о каменных фонарях: быть может, не светил ярко, но совершенно точно был маяком, без которого она давно бы разбилась. И все же Асин оторвала от него взгляд, посмотрела вбок, туда, где через двери-перегородки из тонкой полупрозрачной бумаги пытался проникнуть свет.

В комнате дальше, с отодвинутой в сторону дверью, у одной из обвалившихся стен Асин заметила невысокий прямоугольный столик вроде каменного алтаря, рядом с которым валялись изогнутые, оплавленные местами свечи, развернутые свитки и битые бутылки из синего и зеленого стекла.

– Эй, булка, смотри! Предлагаю оставить дедулю одного, ты же не собиралась ходить за ним хвостиком? Мы и сами управимся! – Вальдекриз отпустил ее, чтобы указать вправо, на приоткрытую перегородку, за которой чернота казалась особенно густой. – Прислушайся.

Шаги Атто отскакивали от стен долгим эхом. Дождавшись, когда он отойдет подальше, Вальдекриз кивнул, подошел к перегородке, за которой клубился мрак, и отодвинул ее до конца.

Теперь Асин увидела: обвалилась не только храмовая крыша. В открывшейся ее взору комнате не было пола, вместо него зияла дыра. А там, внизу, валялись обломки камня, неровные от влаги листы и небольшой изогнутый стол, потерявший ножку.

– Нинген явно пытается найти туда путь, – тихо сказал Вальдекриз, опустившись у края на одно колено.

– А ты не боишься, что нас… – Не договорив, Асин нервно сглотнула и кивнула на распахнувшуюся посреди комнаты пасть.

– Завалит? – Они услышали, как маленький камешек несколько раз ударился о стены и пол, прокатился и замер. – Вполне может быть, – ответил Вальдекриз и спрыгнул.

Асин ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Она села, спустила в дыру одну ногу – и Вальдекриз тут же ухватил ее за лодыжку. Конечно же, Асин ждала этого, но все равно вскрикнула, дернула ногой – судя по ругани, чуть не попала ему по лицу – и лишь после сползла на нижний этаж. Вальдекриз поймал ее, помог осторожно приземлиться и почти извинился. По крайней мере развел руками и кашлянул.

– В другую сторону пойдем, – шепнул он и, вновь взяв Асин за локоть, потащил влево по коридору, состоявшему из стен и бумажных перегородок.

Этаж сохранился в идеальном состоянии – не считая, конечно, обвалившегося потолка в том месте, через которое Асин и Вальдекриз спустились. Двери отходили в стороны практически без усилий, а в широких комнатах, утопающих во тьме, царил порядок. На полках пылились книги, на столах стояли бутылки или каменные горшки, похожие на лодочки. В них росли крохотные деревца, которые не сбросили листву и не погибли. Однако Вальдекриз не останавливался, чтобы заглянуть в шкафы или открыть большие деревянные сундуки, украшенные толстыми, желтыми, точно солнце, плетеными веревками с пушистыми кисточками на концах.

– Куда мы идем? – спросила Асин и почти не услышала свой голос.

– Туда, – фыркнул себе под нос Вальдекриз, кивком указывая вперед. – Все самое интересное там.

– Откуда ты знаешь? – Она резко остановилась и отдернула руку, не желая дальше пробираться на ощупь – свет не проникал так далеко.

– Говорил же: читал об устройстве храмов. Ты вообще меня слушаешь? – Он резко развернулся и довольно ощутимо щелкнул Асин по лбу. – Задолго до того, как научился летать. Нужно только найти, чем осветить путь, но тут в каждой комнате стоят масляные лампы, похожие на клетки для очень маленьких людей.

– Для птиц, – Асин тихо рассмеялась, за что снова получила щелчок по лбу.

– Ну вот, ты уже улыбаешься.

Смех Асин оборвался. Вдалеке – в той самой непроглядной темноте – вдруг забрезжил свет. Крохотный желтый огонек дрожал, разгорался, подлетая все ближе. Он парил на высоте чуть ниже среднего роста и покачивался, разгоняя черноту. А следом за ним беззвучно шла, вытянув тонкую руку, человеческая фигура.

– Что вы здесь делаете? – раздался мягкий женский голос. И все вокруг замерло.

Неумирающая армия

Девушка была тонкой, как веточка. Длинные черные волосы обрамляли белое худое лицо, а раскосые темные глаза в окружении густых ресниц смотрели удивленно. Алые губы, явно подведенные краской, приоткрылись в немом вопросе. Девушка стояла, сжимая в руке фонарик, и от ее дыхания слабый свет колыхался. От нее пахло холодом – как от только что выпавшего снега – и полевыми цветами. Лишь раз Асин видела сугробы, но воспоминание так и не поблекло.

– А вы что здесь делаете? – усмехнулся Вальдекриз, вежливо склонив голову.

– Я здесь живу, – спокойно ответила она и подняла фонарик чуть выше. Он покачнулся на железном кольце, заскрипел, и пламя его заколыхалось.

Странно, но запаха дыма или горячего масла Асин не чувствовала – только снег и цветы. Девушка стояла почти неподвижно, глаза ее двумя мутными стеклянными шариками смотрели на Вальдекриза. На плечах лежала темная накидка, похожая на распахнувшую крылья птицу. На ткани выделялись маленькие белые пятна-звезды. Казалось, будто ночь укрыла девушку собой.

– А мы здесь не живем, – сказал Вальдекриз – и тут же получил легкий тычок в плечо.

– Вальдекриз! – зашипела Асин.

Она чувствовала, как горит лицо: наверное, даже в слабом свете фонаря румянец на ее щеках был хорошо различим. Ведь где-то неподалеку пустые (а может, и не пустые вовсе) комнаты обыскивал Атто, ища что-нибудь ценное. Да и сам Вальдекриз не прочь был поживиться – не книгами, одеждой или диковинными маленькими растениями, а вещами поинтереснее. И больше всего Асин боялась, что он озвучит свои планы. Поэтому она мялась, переступала с ноги на ногу, даже хотела пнуть его – некрасиво и невежливо. Но вместо этого открыла рот.

– Нас отправили обследовать храм и… – выпалила она и затихла.

В стеклянных глазах девушки отразилось невысокое желтовато-оранжевое пламя. Голова закружилась, Асин пошатнулась. Она хотела придумать что-нибудь умное, правдоподобное, но горло сдавило, а руки затряслись. В нос ударил запах сырости и плесени. Теперь храм даже пах запустением.

– Посмотреть, есть ли выжившие, – продолжил за нее Вальдекриз.

– И вынести все ценное? – девушка впервые улыбнулась, не разжимая губ.

– Почему вы о нас такого плохого мнения? – засмеялся он. – Неужели я так похож на проходимца?

– Да, – она выдохнула облачко пара в холодный воздух. – Вот только брать у нас нечего. Все уже вынесли.

Асин оглянулась. Она отчетливо видела на полках книги, на столах – цветастые бутылки с изогнутыми или просто длинными горлышками, а в углах комнат – тяжелые сундуки, красно-золотые, похожие на подарочные коробки. Судя по озадаченному выражению лица Вальдекриза, он думал примерно о том же. Да на любом из островов отдали бы многое за рукописи, пусть даже это будут давно забытые сказки.

– Умирающему миру не нужны знания, – сказала девушка. Она стояла почти неподвижно. Лишь ветер, вырывающийся откуда-то из темноты коридора, трепал ее длинное темно-фиолетовое платье и блестящие в свете фонаря волосы.

А ведь когда-то мир и правда умирал – так говорили страницы древних томов, которые казались Асин довольно общительными и загадочными. Это было задолго до появления летающих островов. В те недобрые дни люди гибли от неведомых болезней, а земная кора трескалась без видимых причин. И вот, истерзанный мир погиб, а на смену ему пришел новый, неизученный, но любящий людей, словно своих детей. Как же долго эта девушка не покидала стены храма? Скребущееся любопытство не давало покоя. Про себя Асин всеми силами пыталась сложить – знали только боги и папа, как же плоха она в сложении! – увиденное и сказанное, сложить хоть во что-то внятное.

Вначале, если верить совсем старым текстам, были лишь люди и природа. И книги. Конечно же, книги тоже были. Люди учились у природы, любили ее, брали что-то себе, но всегда щедро платили за это. В благодарность природа – может, с капелькой волшебства – подарила людям клыки, когти и крылья, сделав их частью себя. Они неизбежно превращались в зверей, огромных зверей с человеческим сознанием.

В этом крылась главная проблема: люди оставались людьми. Забывали о прежней благодарности и только брали-брали-брали. Они вырубали леса и возводили на их месте дома, они убивали зверей и шили из их шкур красивые наряды. Природе это не понравилось, она решила забрать свой дар, оставив людей в их больших каменных городах голыми и беззащитными, без меха, перьев и когтей. Кто-то и сам устал быть зверем, понимая: в безопасном мире, где еда благоухает на прилавках, а огонь одомашнен, нет проку от животной сути. Медленно, мучительно люди вновь становились людьми, но не лишились при этом частички волшебства, которой, к сожалению, совсем разучились пользоваться. А впрочем, кто-то сохранил хвост, лапы или уши. Лишь птиц, больше всего любивших свободу, природа не тронула. Асин не понимала почему. А еще – этого ей, конечно же, никто не говорил – Асин всегда казалось, что крылатые разведчики вдохновлялись изображениями людей-птиц из ее самых любимых книг.

Стараясь не выдавать любопытства, Асин скосила глаза на ноги девушки, ожидая увидеть вместо них пушистые лапы с мягкими розовыми подушечками. Но ее ждало разочарование: из-под дивного платья выглядывали обычные человеческие ступни в деревянных сандалиях. И чу́дных – вроде так говорил Вальдекриз – носочках.

Вальдекриз представился и лихо прищелкнул каблуками высоких сапог, будто приглашая девушку на танец.

– Я Ханна, – с запинкой сказала Асин, решив оставить при себе первое, важное лишь для самых близких имя.

– Аэри. – Незнакомка низко поклонилась, опустив фонарик, и на миг их накрыла темнота. – Не знаю, зачем вы явились, но, если вас интересуют храмовые ценности, я попросила бы вас удалиться.

Голос звенел холодом. Однако Аэри больше не смотрела на них изучающе. Извинившись, она обошла их и отодвинула дверь одной из комнат – та легко поддалась бледной руке. Светильник Аэри поставила в центр стола, а сама взяла один из стеклянных кувшинов и повертела. На дне заплескалась вода – и она вылила ее на деревце, негромко что-то приговаривая.

В голове вспыхнули сотней солнц вопросы. Почему они говорят на одном языке? Чем Аэри питается? Поднимается ли она на поверхность или предпочитает бродить по знакомым широким коридорам? Но Асин, как обычно, опередил Вальдекриз.

– Здесь есть кто-то еще? – Он вошел следом и прислонился спиной к стене.

– Да, – коротко ответила Аэри. Она открыла один из красно-золотых сундуков, потянув за тяжелое кольцо, и достала оттуда какую-то нарядную одежду.

– Странно, тогда почему храм выглядит таким… заброшенным?

Разрушенные стены, обвалившаяся крыша, дыры вместо пола – лишь малая часть того, что успела увидеть Асин. Дома ветшают, когда не остается тех, кто любит их и ухаживает за ними. А этот храм напоминал скорее покойника в погребальном наряде – некогда красивого и живого, но теперь – лишь тень яркого прошлого.

– Люди видят то, что хотят видеть, – уклончиво ответила Аэри и тут же пояснила: – Те, кто хочет забрать чужое, никогда не присматриваются. У них нет глаз. Но есть оправдания.

– А для чего эти платья? – не выдержала Асин. Ей хотелось прикоснуться к плотной ткани, расшитой золотыми нитями, к белым лентам, нежным, как облака.

– Скоро праздник, госпожа Ханна, – улыбнулась Аэри, проведя пальцами по длинному широкому рукаву одного из нарядов. – Он обещает быть шумным и веселым. Громом разразятся барабаны, застучат легким дождем деревянные дощечки, запоет песня ветра – и множество девушек, служительниц храма, закружатся в танце.

Густая тишина, заполнявшая комнату всякий раз, когда кто-то замолкал, не давала поверить в этот рассказ. Откуда здесь, среди вечной ночи и спертого воздуха, взяться людям? К тому же счастливо празднующим что-то. На их месте Асин радовалась бы только одному – возможности выбраться наружу и улететь куда подальше. Прихватив с собой несколько книг, конечно же.

– А можно и нам поприсутствовать? – спросил Вальдекриз. Он склонил голову набок и указательным пальцем поигрывал с серьгой.

– Отчего же нельзя? Прошу. – Аэри вновь поклонилась. Она делала это до странного часто.

Асин смущало ее поведение, и это странное обращение – «госпожа Ханна» – тоже смущало. Но для Аэри это, кажется, было делом привычки.

– Наш бог добр и милостив, милосерден и терпелив. Он с радостью примет гостей – с какими бы намерениями они ни явились. Двери храма открыты для всех.

– Неужели вы нас не боитесь? – фыркнул Вальдекриз, оттолкнулся и отлип от стены, напоследок царапнув ее ногтями.

– Нисколько, – спокойно сказала Аэри. – Я уже давно ничего не боюсь. – В дрогнувшем свете крохотного огонька ее улыбка выглядела пугающе.

И если Вальдекриз был абсолютно уверен в своем желании, то Асин сомневалась. Она чувствовала бы себя в безопасности рядом с Атто, который, без сомнения, не отправился бы в неизвестность в компании малознакомой девушки с коротким бесцветным именем, бледным лицом и пустым взглядом. Но когда Вальдекриз вышел из комнаты, напоследок бросив на Асин насмешливый взгляд – вот ведь маленькая трусишка, – она метнулась за ним, лишь наполовину закрыв бесшумную дверь. Он смеялся – тихо так, прикрыв рот кулаком; плечи его содрогались. Казалось, он не видит в их путешествии по коридору в непроглядную тьму ничего необычного. Поняв, что Аэри своими крохотными шажками отошла на значительное расстояние, Вальдекриз постучал пальцем по виску и кивнул в ее сторону. Асин молча всплеснула руками. Она не знала, как еще показать, насколько ей не нравится вся эта затея.

Но отступать было поздно. Оглянувшись, Асин вздрогнула, отшатнулась и врезалась больным плечом в Вальдекриза. Тьма, которая раньше заполняла лишь коридор впереди, переместилась им за спины. Асин понимала, что дорога обратно прямая и для безопасности можно держаться за стену, но это не утешало. Зато ноги все сильнее напоминали холодную кашу – так же дрожали при каждом движении.

– Осторожно, булка, – усмехнулся Вальдекриз, на удивление аккуратно взяв ее за плечи. – Расшибешься. – Холодные пальцы легли на ее подбородок, и она увидела совсем близко его лицо. И ставшие черными глаза.

– Я больше не… – попыталась ответить Асин, но голос тоже не хотел слушаться. Он захрипел и совсем стих.

А ведь почти хватило смелости отказаться от совместных полетов, то ли злобно, то ли обиженно сказать, как сильно ей надоели новые впечатления. Пусть лучше их не будет – и ничего не будет. Но тут темнота расступилась, и почти готовая фраза, колючая и горькая, вылетела из головы, а каша, заменившая Асин ноги, застыла.

Перед ними в фиолетово-оранжевом тусклом свете предстал город. Вернее, городишко с десятком редких, как старческие зубы, домов, мелких, одноэтажных, со стенами из белого камня и темно-синими крышами. За хлипкими невысокими заборчиками росла пшеница; колосья ее покачивались, точно от ветра. А у калиток – или у дверей неогороженных зданьиц – на деревянных столбах висели красно-золотые бумажные фонарики, распускавшие вокруг себя шары теплого желтого света.

В самом центре городка под неровной крышей замер огромный величественный колокол со множеством непонятных надписей на гладких зеленоватых боках. Но не он привлек внимание Асин.

Она слышала голоса, только почему-то не могла разобрать слов. Рядом звенел детский смех; от топота маленьких ног в воздух взметалась пыль. Но самих людей не было. Асин завертела головой в поисках Аэри – лишь она могла объяснить, что происходит, – но та уже гордо стояла рядом с колоколом. Она улыбалась, довольно зажмурившись, иногда кланялась. Губы двигались – она явно отвечала кому-то, – а одежда, яркая и красивая, которую она все это время несла в руках, пропала, будто и ее не было.

– Ты ведь думаешь, что все это… немного странно? – поинтересовался Вальдекриз, легонько постучав Асин ногтями по плечу.

– Ты можешь хотя бы сейчас вести себя серьезно? – дрожащим голосом попросила она.

– Серьезно? Хорошо. Это слабый отпечаток старого мира. Люди, которых ты слышишь, давно умерли. А она, – он указал на счастливую Аэри, – скорее всего, просто сошла с ума. Она живет среди того, что в книгах романтично именуют призраками прошлого. Не знаю, чем она тут питается, но, судя по впалым щекам и пустым глазам, ничем хорошим. Может, такими же путниками, как мы. – Он сделал короткую паузу, глубоко вдохнул, сложил ладони перед грудью, растопырил пальцы и на выдохе закончил: – Так лучше?

Асин даже замахнулась для удара, но тут же разжала кулак и закатила глаза. Да, то, что сказал Вальдекриз, походило на правду и от этого пугало только больше. Похоже, голоса, звучавшие здесь когда-то, вобрала в себя одна из самых распространенных аномалий. Правда, обычно они сохраняли образы, реже – звук. Сочетание одного с другим практически не встречалось, по крайней мере, Асин не слышала о подобном.

– Кстати, где мы? – спросила она, пытаясь согреть заледеневшие ладони.

– Похоже на пещеру. Но, шутка ли, даже при довольно неплохом освещении я не вижу стен. – Вальдекриз прищурился и оттянул пальцем уголок глаза. – Будто есть только земля под ногами и фиолетовая темнота вокруг. Эй! – Он вдруг прервался и положил руку Асин на макушку. – Смотри! – Он повернул ее голову в ту сторону, куда смотрел сам.

За углом одного из домов замерли две вытянутые тени, простояли так недолго и скрылись за стеной. Асин и Вальдекриз неотрывно следили за неогороженным участком – и вскоре заметили юношу и девушку. Они, держась за руки и перешептываясь, убегали все дальше от огромного колокола, счастливой Аэри и несмолкающих голосов. Они улыбались друг другу, а щеки девушки то и дело вспыхивали. Она убирала ладонь, отставала на пару шагов, опасливо озиралась, а затем, вжимая голову в плечи и хихикая, неслась следом, насколько позволяло явно тяжелое платье. Этих двоих не смущало ничего, они были слишком увлечены друг другом. Асин глянула на Вальдекриза и вопросительно подняла брови, а тот уже выбросил вперед руку и выкрикнул:

– Эй, вы, там!

Он явно обращался к юноше и девушке, но первой жест приметила Аэри. Она сошла с пьедестала – точнее, слетела, так плавно передвигалась, – и направилась к ним, покачиваясь из стороны в сторону. Мело землю ее длинное платье, переливались в свете фонарей гладкие волосы, развевалась накидка – мертвая птица.

– Не трогайте этих двоих. – Аэри обернулась и опустила голову, едва заметила, что в их сторону тоже смотрят. – Пускай они бегут, – в голосе зазвенела пустота, словно пожирающая все прочие чувства. От былой радости не осталось ничего.

– Да что тут происходит? – вспылила Асин, взмахнула руками и тут же, ощутив, как заколола, защипала рана, вцепилась в плечо.

– Праздник, – задумчиво ответила Аэри. – Служительницы храма совсем скоро появятся в своих новых нарядах…

– Здесь! Никого! Нет! – крикнула Асин. Но слова утонули в хоре голосов несуществующих людей.

– Вы ошибаетесь, госпожа Ханна. Они все здесь. – Печальная улыбка тронула губы Аэри, а по щеке неспешно, будто время замедлило ход, покатилась слеза. – Они всегда здесь.

Едва она смолкла, поднялся ветер и будто разом грянула сотня громовых раскатов. Асин зажала уши, но звук настойчиво проникал сквозь пальцы, пульсируя, как огромное сердце. Земля задрожала, маленькие камешки, запрыгав, раскатились в стороны. Веселые разговоры сменились криками ужаса. Асин затопталась на месте, а голова ее нервно задергалась. Загрохотало вновь, ближе, и в нос ударил запах пыли и чего-то незнакомого, неприятного.

– Что? – напряженно прошипел Вальдекриз. Он наклонился, положил одну ладонь на поясную сумку, готовый в любой момент схватиться то ли за сигнальную гильзу, то ли за отвертку, и прислушался, будто пытаясь уловить что-то сквозь крики.

– Что такое? – не поняла Асин. Но вопрос ее заглушил крик Аэри:

– Всем покинуть город! – Она огляделась, пальцы ее пригладили ровную ткань платья. – Оповестите тех, кто решил запереться в домах! Никакой паники! Берите за руки детей и отправляйтесь прочь по южной тропе! Повторяю: по южной тропе!

Асин проследила за ее жестом. В той стороне, куда указывала Аэри, был лишь коридор, никакой тропы. Но она встала у одного из деревянных столбов, подняла правую руку и стала выкрикивать слова на незнакомом, прежде не звучавшем языке.

– Вас это тоже касается, – почти спокойно бросила Аэри, обращаясь к Асин и Вальдекризу. – Вы разве не слышали?

– Это залпы пушек? – поинтересовался Вальдекриз. Судя по тому, как он, выпрямившись и расправив плечи, смотрел на нее, уходить он не собирался.

– Да, – ответила Аэри так легко, будто говорила о чем-то обыденном вроде погоды. – Скорее! Скорее! Скорее! – вновь бросила она в толпу, и голос ее, вибрируя, разлетелся по пространству, которое казалось бесконечным.

Невидимые люди переговаривались. Асин улавливала их настроение по тону, по тому, как подлетали слова, а крики превращались в испуганный шепот. Но она не могла разобрать ни единого предложения. Звуки становились все тише – городские жители отправлялись на юг.

– Вальдекриз, – Асин легонько потянула его за рубашку.

– Уходи, – беззлобно сказал он и даже блекло улыбнулся. – Я останусь. Хочу выяснить, что здесь, – он выругался и тряхнул головой, – происходит.

Под размытым кругом фонарного света – Асин готова была поклясться – появились следы маленьких ног, но их тут же замело песком. Асин вздрогнула, вцепилась в закатанный рукав Вальдекриза, посмотрела на него намокшими глазами. Убегать вслед за несуществующей толпой в темноту, где, возможно, уже нет коридора, казалось ей безрассудным. Как, впрочем, и оставаться здесь, чтобы разобраться в происходящем.

Гром прокатился в очередной раз, подняв облака пыли. Угол дальнего дома разнесло – он разлетелся камнями и клочьями земли. Асин наблюдала за этим как завороженная; Вальдекриз едва успел закрыть ее собой, когда рядом застучали, запрыгав, крохотные обломки. Но снаряда, который разрушил стену, Асин не увидела.

А затем появились люди.

Огромного роста, в темных одеждах. Тяжелая обувь с тремя острыми железными когтями на каждом покрытом чешуей сапоге царапала землю, оставляя на ней длинные борозды. На плечах лежали длинные перьевые накидки, а лица скрывались за масками с вытянутыми, блестящими в свете фонарей птичьими клювами.

– Во́роны, – ахнула Асин.

– То, что ты видишь, Ханна, не праздничные костюмы. – Вальдекриз коснулся рукой своего лица, будто пытался сорвать маску.

– Господин Вальдекриз прав, – сказала Аэри.

Она обернулась – длинные волосы взметнулись полотном, – зашептала что-то напоминающее молитву и сорвалась с места.

Те, кто устал превращаться в зверей. Они сошли с изогнутых от времени и влаги страниц старых книг и принесли на своих крыльях страх и разрушение.

Секунду помедлив, Вальдекриз бросился за Аэри. Асин ничего не оставалось, кроме как ринуться следом, мысленно проклиная и этот полет, и его, и себя. Аэри рванула деревянную дверь ближайшего дома, шагнула на невысокий приступок, извинилась, низко поклонившись, – и лишь затем ступила внутрь. Вальдекриз только пожал плечами.

Дом был просторным и чистым, в самом центре единственной комнаты стоял низенький квадратный стол из темного дерева, рядом лежали бледно-синие подушки. У стены Асин заметила застеленный матрас, а почти под потолком – полочку с миниатюрным колоколом, похожим на тот, который она видела на улице, и множеством красных, изрисованных непонятными символами бумажек. По левую руку от входа, на подставке, напоминающей застывшие языки пламени, покоился в гладких черных ножнах изогнутый меч. К нему-то и потянулась Аэри и, взяв обеими руками, коснулась лбом блестящей поверхности. Она нашептала что-то, плавно обнажила малую часть лезвия и, осмотрев его под разными углами, убрала обратно.

– Ты собираешься сразиться с этими людьми-птицами? – воскликнул Вальдекриз. Асин ожидала от него очередной остроты, но он лишь махнул рукой.

– Да, – все так же коротко отозвалась Аэри. – Наш бог милосерден и терпелив. Но он не беззубый, господин Вальдекриз. Он примет каждого, но не потерпит тьмы и разрушений. Он живет в наших сердцах и действует нашими руками.

– И кем же ты возомнила себя? – бросил он, криво усмехнувшись.

– Лишь тем, кем я и являюсь. Никем больше. – Она обошла его и слетела с порога.

– Держись позади, булка. Не одни они, – Вальдекриз резко склонил голову к плечу – раздался неприятный хруст, – крылатые. И на, держи. – Он вытащил из-под ремня сигнальную гильзу и протянул Асин. Та сжала ее и кивнула. Теперь она должна была нестись со всех ног и оповещать Атто – и не только его – об опасности.

– Вальдекриз…

– Все будет хорошо, Ханна. – Он обернулся и улыбнулся непривычно тепло. – Разве я тебя когда-нибудь подводил?

Враг двигался почти беззвучно, только перья шелестели, потревоженные невесть откуда налетевшим ветром. Когда Аэри только переступила порог, один из воронов был уже рядом. В трехпалых человеческих руках, покрытых черным пухом и маленькими жесткими чешуйками, он с легкостью держал тяжелый прямой меч. Не ожидавший столь внезапного появления Вальдекриз толкнул Асин обратно в дом и жестом указал на противоположную стену с квадратными окнами. Асин кивнула, но не сдвинулась с места. Она неотрывно смотрела, как плавно, но быстро Аэри достает клинок из ножен и отводит руку в сторону.

Она будто знала наперед, что сделает враг. Когда его оружие опустилось – и лишь чудом не звякнуло о каменный порожек, – Аэри ушла влево, ловко взмахнув своим мечом. Ворон отпрянул и тут же, вздрогнув, схватился за грудь. На его теле широкой алой дорожкой расходилась рана. Развернувшись, будто в танце, Аэри полоснула ворона по спине и ударила по ногам. Но на месте одного противника тут же выросли два других.

– Глупые девочки, – с горькой усмешкой выдохнул Вальдекриз и, вытащив из сумки складной нож, бросился вперед.

Оружие щелкнуло в его руках, сверкнуло короткое зазубренное лезвие. Вальдекриз ударил, навалившись всем телом… И почти рухнул, все-таки успев приземлиться на колено. Ворон, которого он пытался отогнать от Аэри, остался стоять на месте полупрозрачным дрожащим силуэтом, постепенно вновь обретая форму.

– Что это было? – пискнула Асин и крепче сжала сигнальную гильзу.

– Беги! – взревел Вальдекриз. – Хватай Аэри и беги! Это…

– Тоже аномалия? – с дрожью спросила она.

– Какая ты умница, – огрызнулся он и вновь резким жестом указал на окно. – Беги! Я знаю, как ты любишь обнимать всяких тварей. Но пока неясно, могут ли они нам…

Зашелестели перья, а затем крылья одного из воронов распахнулись. Засвистел ветер, взметнулись в воздух клочья желтой пыли – и Вальдекриз, не удержав равновесия, завалился набок, прокатился по земле. Асин успела схватиться за дверной косяк, упереться ногами в дощатый пол. Она задыхалась, а волосы так и норовили забраться в рот.

– Вот же… – Вальдекриз сплюнул под ноги ругательство. – Да почему рядом с тобой вечно все идет не так?

– Да что не так? – подала голос Асин.

– Они не видят нас. А значит, не должны навредить. Но… сама видишь!

Пока один из воронов отвлекся, Аэри полоснула его по шее, а затем вогнала клинок во впалый лоснящийся живот. Тут же она сама отлетела к стене дома – второй ворон взмахом руки отшвырнул ее. Он уже схватился за висевшее на поясе оружие, но вдруг согнулся и тяжело задышал. Асин непонимающе захлопала глазами и, выглянув из-за двери, поднялась на носки. Позади ворона стоял тот самый юноша, пытавшийся сбежать с праздника. Он сжимал обломанный столб, на котором покачивался смятый и уже не светящийся фонарик.

– Сота! – выдохнула Аэри, поднимаясь и бросаясь к поверженному противнику за своим оружием. – Я думала, ты убежал.

– Я не оставлю вас. – Он вновь ударил ворона, когда тот развернулся, и попал по клюву. Раздался хруст. – Верховная жрица.

– Не зови меня так, Сота. – Аэри поставила ногу на грудь ворона и, обхватив покрепче рукоять меча, попыталась вытащить его. – Уходи. Пока не пришли другие, уходи, прошу тебя. Это не твоя битва.

– И не твоя, Аэри. – Сота улыбнулся. Ворон тут же обхватил его лодыжку, дернул на себя – и он плашмя упал на землю.

Аэри отреагировала мгновенно: рубанула по руке, а затем вонзила меч чуть ниже лопаток ворона, старательно, насколько хватало сил, проворачивая его. Лишь поняв, что враг больше не поднимется, она упала на колени рядом с Сотой и взяла его ладони в свои. На щеках заиграл румянец, темные стеклянные глаза забегали. Асин знала этот взгляд. Так часто смотрела и она сама – растерянно, непонимающе, ища поддержки. Она прижала руку к груди, стиснула кулак и улыбнулась, видя, с какой теплотой держится за Соту Аэри.

Поднявшись, Вальдекриз рукавом попытался стереть с лица налипшую пыль, но лишь размазал ее. Он недовольно, устало глянул на замерших, словно остановивших время Аэри и Соту, а затем повернул голову. Асин, наклонившись и наполовину высунувшись из укрытия, огляделась и заметила неподалеку ту самую девушку. Она стояла, покорно сложив руки на широком поясе алого, украшенного большими белыми узорами наряда. В ее длинных, собранных в высокую прическу волосах пестрели цветы; она вся напоминала пышный букет, повязанный лентой. В сравнении с ней, такой яркой, Сота выглядел невзрачно – лохматый, темноволосый, с улыбающимися раскосыми глазами. Из-за своей черно-серой одежды он почти сливался с окружающим мраком, в то время как его спутница, наоборот, слишком выделялась.

– Нашли время для милых прощаний, – фыркнул Вальдекриз, ощупывая нижнюю губу. Асин пригляделась и увидела на подушечках его пальцев кровавые следы.

– Я задержу их. – Аэри заботливо убрала волосы со лба Соты и легко, почти невесомо улыбнулась. – И догоню вас. Даю слово. Сейчас твоя главная задача – доставить Юмэ в безопасное место.

– Почему меня никто никогда не слушает? Кажется, вы забыли, что мы тут не одни. – Вальдекриз резко указал в сторону. Камни на его браслетах качнулись, застучав друг о друга, а на их гранях, темно-алых, почти черных, заиграл свет.

Вороны медленно возникали вдалеке. Они не выходили из темноты, а будто собирались из нее – бесформенный вездесущий мрак превращался в безобразных, покрытых перьями людей. Вороны шли неспешно; хвосты их мели по пыльной земле. Оружие не гремело, а поступь была твердой, но легкой.

– Будьте счастливы, – прошептала Аэри и, выпустив ладони Соты, схватилась за меч. – Беги, Сота. Беги и не оборачивайся. Не давай сомнениям сковать твои ноги льдом.

– Аэри…

– Ты безоружен, Сота. И если останешься, лишь принесешь себя в жертву, которая не будет стоить ничего.

– Я понял вас, – он склонил голову, – верховная жрица. Постарайтесь.

– Да. – Она встала, повернулась лицом к врагу и отвела в сторону клинок, собираясь броситься вперед. Подступающая толпа походила на хищную черную волну, готовую накрыть их всех и утянуть за тобой.

Сота убежал. Как и обещал, не оборачиваясь. Он заботливо придерживал Юмэ за талию и уводил все дальше.

– Ты тоже не слышишь меня, Ханна? Я не люблю повторять дважды. – Вальдекриз облизал кровоточащую нижнюю губу и выставил перед собой нож. – Убирайтесь с глаз моих, обе!

– Вальдекриз… – хотела возразить Асин, но ее прервали жестом.

– Это аномалия, Ханна. А-но-ма-ли-я, – произнес по слогам он. – Без оборудования мы ничего не сможем с ней сделать. Зато она с нами… – Он провел ладонью по шее.

– Но они не видят нас! – Асин зачем-то все пыталась до него докричаться.

– Тебя чуть не унесло потоком воздуха. Меня тоже. Я, как и ты, не знаю, из-за чего эта, – Вальдекриз вновь не нашел приличного слова, чтобы выразить свои эмоции, – аномалия сбоит! Но лучше не рисковать.

– Но Аэри…

И тогда вороны хлынули. Заблестели гладкие лезвия мечей, зашуршали длинные перья. Асин наблюдала за этим из-за двери. Что-то мешало ей показать спину и выбраться через квадратное окно с декоративными деревянными решетками. И дело было не в пресловутом страхе за себя, нет – хотя из-за него мелко дрожали ладони. Скорее…

Когда вороны подступили слишком близко, Асин выбежала. Она громко выкрикивала слова и даже не понимала, какие, но искренне надеялась, что бранные, и неслась, прижимая к груди мятую картонную гильзу. А в голове билась фраза о ничего не стоящей жертве, бессмысленной, лишней. Ведь Вальдекриз нужен живым. Нужен.

Время, жившее здесь по своим правилам, вновь стало болезненно тягучим. Асин вырвалась вперед, но Вальдекриз схватил ее за шиворот и попытался оттолкнуть за спину. Аэри пригнулась к земле, собираясь ринуться прямо в эту перетекающую шелестящую черноту. Многоглазое чудовище, обнажившее десяток мечей, неслось прямо на них, и если совсем недавно оно двигалось почти бесшумно, то сейчас – Асин не могла ошибиться – она слышала топот. Не целой армии воронов, с их длинными когтистыми лапами, но одного человека.

Темноту озарил яркий желтый свет. Сноп колючих искр взлетел вверх – и Асин, показалось, что она ослепла. Она, все еще трепыхаясь в хватке Вальдекриза, закрыла лицо руками и крепко зажмурилась, но по-прежнему видела эти крохотные ощетинившиеся огоньки.

– Нельзя вас даже ненадолго одних оставить! – послышался насмешливый, родной, сулящий только хорошее голос Атто.

– Нинген! – удивленно воскликнул Вальдекриз. – Старый демон!

Асин убрала руки от лица. Но стоило ей увидеть, во что превратился враг, как она попросту замерла, некрасиво и совсем невежливо открыв рот. Воронов почти не осталось. А те, что уцелели, лишились кто крыльев, кто головы, а кто и вовсе половины туловища. Они ползали по земле, рассеянно шаря почти человеческими пальцами перед собой, искали то ли товарищей, то ли свои недостающие части. А неподалеку, у брошенного дома, где недавно пряталась Асин, сгорбившись, стояла Аэри.

Она трогала голову единственной целой рукой – и пальцы проваливались, точно в густую сметану, в черноту, наполнявшую ее черепную коробку. Левого глаза, как и уха, не было; она вообще напоминала упавшую на пол и расколовшуюся фарфоровую фигурку. Белая кожа, полные губы, аккуратный нос. И трещины, расползавшиеся по лицу. Только если внутри кукол была пустота, то Аэри заполнял липкий мрак, в котором утопали ее пальцы. Из него она, казалось, воссоздавала себя. На месте черного провала возник глаз, вокруг – густые ресницы. Острая скула, круглое ухо. Вот на висок упала тонкая прядь, за ней – еще одна. Они нитями тянулись из темноты внутри головы Аэри.

– Какие интересные знакомства вы водите, дети. – Атто в пару широких шагов подошел к ней и костяшкой указательного пальца заставил приподнять голову. – Девочка-аномалия. – Он вцепился ей в подбородок. – И ее неумирающая армия. Они же встанут так же, как и ты?

– Да, – коротко ответила она, зажав рукой круглое, точно шарнир, плечо, покрытое сетью мелких трещин. Они переползали с кожи на одежду, которая теперь казалась неотъемлемой частью Аэри. – Они вскоре поднимутся, целые, нетронутые, и нападут вновь. А с ними и другие. Десятки и десятки других. Лишь в одном вы ошибаетесь…

– Это они напали на город! – вступилась за нее Асин. – Аэри лишь пыталась спасти…

– Кого? – Вальдекриз скрестил руки на груди и подошел к одному из воронов. – Здесь уже некого спасать, Асин. – Он повернулся к Аэри: – Ты, Сота и Юмэ… почему вы здесь? Видите нас, говорите с нами, хотя, очевидно, вы, как и прочие, давно мертвы.

– Ты всегда слишком много болтал. – Атто закашлялся в запястье, а затем, опустившись на колено, подобрал с земли тот самый столб, который использовал в качестве оружия Сота. – Какое тебе дело до мертвых людей? Выбираться надо, пока сам не подох. Есть огниво или спички? – И, не дожидаясь ответа, он протянул руку.

Недолго покопавшись в недрах поясной сумки, Вальдекриз извлек кожаный мешочек с черным шнурком и передал Атто. Тот положил огниво у ног, сбросил на землю сумку, которая металлически громыхнула, и стащил через голову свою видавшую виды рубашку, покрытую шрамами швов. Асин, все еще дрожа, сунула картонную трубку под мышку, закрыла глаза ладонями, но, чтобы ничего не пропустить, растопырила пальцы.

– Последнюю сигнальную гильзу не трать. – Атто, заметив ее реакцию, сплюнул на землю и растер длинным острым носом сапога. – Пригодится еще. Мы с ними, понимаешь, ничего не сделаем. Только отогнать сможем. Да?

– Скорее! – поторопил его Вальдекриз. Асин вся обратилась в слух и уловила знакомый шелест перьев. Где-то совсем близко. – Сказал, что я много болтаю, а сам…

– Девочка. – Не отвлекаясь от своего занятия, Атто резко указал на Аэри и, дождавшись кивка, продолжил: – Помощь мне твоя нужна. Продержишься, пока я мастерю?

– Да, – она ответила привычно коротко. А вновь собравшаяся из темноты рука, пока еще не вернувшая цвет, легла на оружие.

– Пошла, – выдохнул Атто и, почесав узловатыми пальцами впалую грудь, достал из кармана очередную самокрутку.

Рубашку он разорвал и намотал на палку. Потянулся к сумке, раскрыл ее чрево и запустил туда руку, чтобы спустя мгновение выудить бутылку мутного темного стекла с торчащей из горла пробкой – судя по виду, не так давно ее пытались проковырять.

Пока Атто готовил факел – вернее ругался на тару, которая совсем не желала откупориваться, – Аэри бросилась к воронам. Молча, стиснув рукоять верного меча, она летела к черной стае, шелестящей и щелкающей. Она не сражалась – танцевала, и оружие в ее руках вращалось одинокой мельничной лопастью. Аэри пыталась не дать воронам приблизиться, но они наступали, окружали ее живым кольцом мрака. Они не обнажали клинки: ведь что сделает против них одна девушка? Они сомкнулись и, накрыв Аэри собой, принялись рвать ее – хватать острыми когтями, впиваться крючковатыми пальцами. Асин сдавленно пискнула. Она уже собиралась кинуться на помощь, но тут по городу прокатился волной знакомый голос верховной жрицы:

– Когда-то жила девочка…

Он взлетел ввысь, завибрировал и эхом отразился от невидимых стен. Все подняли головы, прищурились, непонимающе вгляделись в хищную толпу, за которой уже не было видно Аэри. Но она говорила. Каким-то чудом несла свою историю, а Вальдекриз крепко удерживал Асин за руки, не пуская ее к шевелящемуся комку окровавленных перьев.

– И вся она была любовью. Помогала всем городским жителям – и ничего не просила взамен. А когда она танцевала, само время останавливалось, чтобы посмотреть и, затаившись среди людей, поддерживало ее тихими хлопками. Каждый стремился подбодрить ее добрым словом, а сильнее всех – юноша с глазами цвета хищного неба. «Когда-нибудь сам добрый бог спустится посмотреть на тебя», – говорил он, а она лишь скромно улыбалась и, зажмурившись, пыталась сохранить в себе каждое его слово.

Наступила тишина, которую разрезал громкий крик Асин. От хватки Вальдекриза по плечу растекалась горячая липкая боль, но Асин отчаянно вырывалась. Она не слишком понимала, зачем – ведь вороны не увидят ее, а она никак не сможет им противостоять. Слезы падали, разбивались о землю и поднимали едва заметные пылевые облачка.

– Девочка растила в себе любовь. И не было в городе никого счастливее. Но не привыкла она брать – лишь отдавать. Так и не осталось у нее ничего, кроме разросшейся любви, и даже юношу – того самого, с глазами цвета хищного неба, – увела другая, тихая и скромная, которую не каждый знал по имени, но была она для него лучше прочих. Однажды, очнувшись, девочка поняла, что любовь внутри нее начала гнить. Она дурно пахла и выходила из тела слезами. И решила тогда девочка, раз не нужны ее чувства единственному, подарить их всем. И стала она верховной жрицей. Даже не думая о том, что любовь, которой она так щедро делится с окружающими, гнилая.

Асин обмякла в руках Вальдекриза – сползла по его груди, уронила голову. Дыхание ее не текло спокойной рекой, а вырывалось резко, со свистом. Щеки были мокрыми от слез.

– Она отравила всех. Люди верили ее словам – что настали светлые времена – и жили, утратив былую осторожность. А затем пришла тьма. Все видели ее. Тьме было тесно на своей земле – тьме хотелось большего. Крылатая тьма не просила, она брала. Крылатая тьма не говорила, а стреляла из черных пушек и рубила багровыми от крови мечами. Не сразу девочка поняла: крошечный городок на границе погибнет под когтистыми лапами врага, которого подпустила она, называя союзником, даже братом. Лишь когда на землю цветочными листьями стали падать тела родных и знакомых, она приказала покинуть дома. Всем. Кроме юноши с глазами цвета хищного неба. Словами девочка приковала его к себе. Его возлюбленная не смогла сбежать и оставить его. Так они и погибли втроем. Потому что девочке не хватило смелости отпустить.

Поднялся ветер – он пах гнилью и сыростью. В толпе воронов взметнулся клинок Аэри – она все еще держалась. Асин громко шмыгнула носом и прошептала что-то, чего не поняла сама. Она почувствовала, как от тяжелого вздоха вздымается грудь Вальдекриза.

– Бегите в толпу, – задумчиво сказал Атто. Ему не было, казалось, никакого дела ни до рассказа Аэри, ни до нее самой. – И закройте собой девочку. Только чтобы свет не попал.

Чиркнуло несколько раз огниво – и затрещало, зашуршало озорное пламя, тут же окутавшее намотанную на палку рубашку. Асин и Вальдекриз метнулись в толпу: быть может, вороны не видели их, зато видела Аэри, девочка-любовь в разорванном платье, с окровавленным лицом и темным провалом вместо глаза. На ее теле почти не осталось живого места, но она продолжала стоять, беспорядочно размахивая мечом. Свистнув, чтобы привлечь ее внимание, Вальдекриз пронесся сквозь ближайших воронов, положил ладонь на голову Аэри и с силой прижал к земле, после чего обхватил руками и накрыл собой. Асин приблизиться так и не смогла. Она наблюдала со стороны, как огонь превращает воронов в черный дым, не оставляя от них почти ничего.

Когда все наконец закончилось, Вальдекриз и Аэри медленно поднялись. Ноги их обвивал густой черный дым, который совсем скоро вновь обратится в неумирающую армию воронов. Вальдекриз смотрел на Аэри почти нежно, а она закрывала ладонями лицо – растрескавшееся, облепленное волосами, словно щупальцами.

– Все идет по кругу. Три человека, которые не сбежали с остальными, и армия людей-птиц, для которых этот городок не имеет никакой ценности, – прошептала Аэри и горько улыбнулась. – Они каждый раз приходят, мы каждый раз погибаем. Но однажды я устала смотреть, как умирает Сота. И я билась, билась, как насекомое в стекло. И вырвалась. Я надеялась хоть так избавить его от страданий. Он должен был бежать с Юмэ. И когда я поняла, что могу контролировать свой голос, действия, мысли, то прогнала его. Я встретила воронов одна. И умерла, улыбаясь. Глупая, верила в хорошее. Но колесо сделало оборот – и вот мы снова оказались здесь.

Атто поднес к лицу догорающий факел, неторопливо прикурил от него и отбросил в сторону. Выдохнув через нос две тонкие струйки сизого дыма, он подошел к Аэри и, так же как и при встрече, поднял костяшкой указательного пальца ее голову.

– Я могу освободить тебя, – сказал он, и серые клубы вырвались из уголков его губ.

– Добрый господин, – Аэри попыталась поклониться, но сил не осталось, – как жаль, что я не встретила вас раньше. Мне не нужна свобода. Но позаботьтесь о них – о Соте и Юмэ. Если есть хоть крохотный шанс вызволить их, прошу, помогите. Я вижу в вас свет, который вы отчаянно пытаетесь погасить.

– Не заигрывай со мной, девочка, – усмехнулся Атто и закашлялся, едва успев вытащить изо рта самокрутку. – Хотя, знаешь, будь я чуть помоложе… – Но он не продолжил, лишь убрал ладонью ее волосы и заправил за аккуратные, пусть и местами покрытые трещинами уши.

Они попрощались коротко, будто скоро встретятся снова. Аэри не переставала улыбаться, демонстрируя некогда белые, а теперь окровавленные зубы. Вальдекриз положил ее у колокола – так она попросила – и низко, сложив ладони, поклонился. Аэри хотела рассмеяться, но в горле что-то булькнуло, и она закашлялась, отхаркивая красные сгустки. Асин же не смогла произнести ни слова. Она стояла на подкашивающихся ногах за спиной Вальдекриза, все так же сжимая сигнальную гильзу, и слышала стук собственных зубов. Когда ее уводили, она раз за разом оборачивалась, даже не понимая до конца, что хочет увидеть. Городок опустел в тот момент, когда Аэри прикрыла единственный целый глаз, а грудь ее перестала вздыматься от рваного дыхания. Будто ничего не было. Ни воронов, ни людей, ни бесконечной пляски смерти.

Самостоятельно забраться наверх Асин не смогла. Поэтому Вальдекриз посадил ее себе на плечи и буквально вытолкнул на усыпанный мелкими камнями пол, после чего выбрался сам и подал руку Атто. Тот сбросил тяжелую сумку, уцепился за перепачканную ладонь и поднялся. Ноша так и осталась валяться внизу, в коричнево-сером коридоре, который постепенно заполняла принесенная наступившей ночью темнота. На логичный вопрос Атто недовольно, нехотя ответил, что вернется за ней позже.

Когда Асин вывели за двери, туда, где боролась с закатом фиолетовая ночь, она вдруг захрипела. От свежего воздуха ей стало плохо. Она и подумать не могла, что там, внизу, дышала сыростью и смрадом, после которых обычный ветер обжигал легкие и вырывался из них сухим грудным кашлем.

Их уже ждали. Остальные успели вернуться – и теперь делились тем, что нашли в лесах и среди руин. Атто пересчитал всех по головам, посмотрел наверх и заметил почти закрывший щербатый диск луны силуэт «Небокрушителя». Он не стал спрашивать, как долго висит над ними скрипящий палубами и переговаривающийся едва слышными человеческими голосами корабль, просто объявил:

– Сейчас вернусь. – И добавил: – Подашь сигнал, когда я войду в храм.

Асин кивнула. Голова продолжала дергаться, будто чужая. Асин вжала ее в плечи, крепко зажмурилась и приложила к макушке кулак, но ничего из этого не помогло. А когда Вальдекриз попытался ее приобнять – и вовсе отшатнулась и чуть не врезалась в чью-то широкую спину. Крылатые люди гудели, но Асин перестала понимать их.

Заморосил дождь. Он шуршал в листве, стучал по сваленным в кучу ранцам и впитывался в одежду. Мелкие капли стекали по кожаным жилеткам и плотным ремням. Неизвестно, как долго Асин просто стояла, но ресницы ее успели слипнуться. Она вытерла кулаком мокрые глаза, всмотрелась вдаль и, не увидев Атто, побежала к лестнице. Там, замерев у нижней ступени, подняла руки над головой и выпустила в воздух сноп оранжевых искр, ярких, как скрывшееся закатное солнце.

Асин стояла у каменного фонаря, разбитого, безголового, поросшего гибким растением с широкими округлыми листьями, и слушала дождь. А затем его слабый шорох заглушил совсем другой звук. Асин показалось, это тот самый гром – выстрел из пушки воронов. За ним последовал еще один. И еще. Оглушающие хлопки вспарывали воздух и отзывались в сердце, которое ошалело билось в горле.

Когда на самом верху лестницы показался Атто со знакомой, забитой до самого верха сумкой на плече, в воздух поднялись клубы дыма – серо-черные, они сливались с зарождающейся ночью. А вдалеке, там, где стоял храм, затрещало голодное пламя и загрохотали падающие колонны. Атто не обернулся. Он поправил сумку и широким пружинящим шагом спустился по лестнице. Поравнявшись с Асин, он заглянул в ее глаза и протянул руку, чтобы привычно потрепать по свалявшимся волосам, усыпанным мелкими каплями дождя. Но она наотмашь ударила по ладони, а затем, зло сжав кулак и стиснув зубы, – по лицу. Атто не отстранился, не перехватил бледное запястье со вздувшимися венами – лишь усмехнулся и коснулся пальцами своего тонкого носа.

– Сразу видно – ее дочь, – прошептал он, чтобы только Асин услышала это.

– Я… я вас ненавижу, – процедила она. Костяшки болели, совсем скоро на них проявятся небольшие фиолетовые пятна, которые будут напоминать о случившемся. Хотя и без них Асин едва ли забудет.

– Любая аномалия опасна, девочка. Я обещал – я помог, – ответил Атто и все-таки взъерошил ее волосы одним легким движением. – Пойдем, нам уже спустили лестницу.

Асин хотела вернуться наверх, взглянуть на разрушенный храм и закричать – что есть сил – прямо в затянутое тучами небо. Но это желание так и осталось запертым в самой глубине сердца. Шаркнув подошвой по расколовшейся каменной плитке, которая уходила под покрытую утоптанной травой землю, Асин поплелась к остальным – туда, где сыпались вопросы и потрошились сумки; где открывались фляги и люди наперебой рассказывали каждый о своем коротком приключении, возможно не самом ярком, но точно запоминающемся. А затем все они вернулись на палубу «Небокрушителя», залитую теплым светом фонарей.

Там, устроившись у бочек в обнимку со своими припасами, Асин давилась папиными гренками и наблюдала за уже знакомыми лицами. Люди улыбались, говорили, но речь их сливалась в невнятный гул. Асин размазывала по щекам слезы, не давая им упасть на еду, а зубы ее отбивали частую дробь.

– Я забрал твой ранец, – раздался над головой голос Вальдекриза. Он плюхнулся рядом, стукнул по палубе каблуками высоких сапог и провел рукой по волосам.

– Угу, – глухо ответила Асин и протянула ему целую, уже давно утратившую мягкость гренку. – Хочешь?

– Давай, – сказал он, принимая угощение из ее рук. – Послушай, булка…

– Прекрати, – попросила она.

– Когда перестанешь быть булкой, тогда и прекращу. Так вот, знаешь, сколько еще будет такого? – Вальдекриз прервался, чтобы отхватить хрустящий уголок гренки. – У тебя лицо от слез опухнет, если будешь каждый раз так реагировать.

– Благодарю за совет. – Асин сложила руки на коленях и прижалась к ним лбом, не желая больше ничего выслушивать.

– Еще не поздно выбрать землю, Ханна.

Из наполовину съеденной гренки на палубу упал липкий ком перетертых ягод и разлетелся мелкими фиолетово-черными брызгами. По спине от самого ее основания пробежали мурашки, добрались до затылка, ужалили его слабым разрядом – и Асин тихо заплакала.

Там, где пахнет дымом

Железный Город громко стучал колесами паровоза по гладкой ленте рельсов. Он выдыхал через высокие трубы серый дым из давно прожженных легких. Он бил металлом о металл – звон отдавался в голове, а сердце пыталось подстроиться под его ритм.

Под дверью давно кто-то ходил: слышались то широкие и тяжелые шаги – мужские, то мелкие и частые – женские. Железный Город просыпался. Он накрыл шумом и едкими запахами, проникшими через приоткрытое окно, сонную Асин и попытался согнать с кровати. Покрасневшие от слез глаза болели, ныло перебинтованное плечо, в очередной раз докладывая, что решение отправиться в нутро храма было опрометчивым. Асин свесилась, убрала с лица спутанные волосы и осмотрела комнату, залитую слабым желтоватым светом. В воздухе кружились пылинки, пытались осесть, но ветер, дергающий рассохшуюся форточку, вновь и вновь поднимал их и пускал в пляс.

На полу в самом центре комнаты валялось скомканное одеяло, а вот Вальдекриза под ним уже не было – только сумка его лежала под столом. Прошлым вечером он без лишних разговоров уступил Асин кровать, снял рубашку, кинул ее на длинноногий стул мятым комком и завалился отдыхать. У самой же Асин попросту не осталось сил ни приготовиться ко сну, ни даже просто поблагодарить. Она упала на кровать как была, всхлипнула в локоть и натянула на себя уголок покрывала, жесткого и колючего.

Дверь тихонько приоткрылась, и первое, что увидела Асин, – придерживающий ее блестящий черный нос знакомого сапога. Затем донесся голос, бросающий в воздух слова благодарности и смеющийся. Лишь после этого на пороге возник Вальдекриз с тарелкой чего-то серого с вкраплениями бледно-оранжевого в одной руке и высокой кружкой, от которой взлетал приятный белый дымок, в другой.

– Просыпайся, булка, – почти пропел он, толкая дверь бедром. – Я тебе покушать принес. Не стал тебя будить к завтраку. – Он поставил тарелку прямо перед Асин – на тощую подушку, пух из которой, кажется, сбежал очень давно. – Держи, это каша. На вид – так себе. На вкус, кстати, тоже. Поэтому здесь твоя и моя порция. И вот. – Он тронул ложкой странный оранжевый полукруг. – Морковка. Такая же нездоровая, как твое опухшее лицо.

– Надеюсь, ты закончил? – страдальчески спросила Асин, садясь на кровати и принимая из его рук кружку с самой обычной водой.

– Думаю… нет, – улыбнулся Вальдекриз – и ей резко захотелось поступить с ним так же, как она поступила вчера с Атто. Вот уж кому не хотелось попадаться на глаза. – Слушай, хозяйка баньку истопила. Не знаю, как ты, а я, пожалуй, схожу. Отбывать все равно нескоро, а так хоть человеком домой вернешься.

– А я не хочу, – пусто сказала она и, набрав полную ложку того, что Вальдекриз назвал кашей, отправила ее в рот.

– Как знаешь, булка. Как знаешь. Не стану тебя уговаривать. Главное, вещи свои не забудь, я тебе не нянька все-таки, не собираюсь постоянно за тобой присматривать. Соберись и к нужному часу подходи к кораблю. Слушай, а у тебя гренок больше не осталось?

– Нет, – буркнула Асин. В голове не укладывалось, как можно лезть к ней с подобными вопросами.

– Жаль. Ну что ж…

Оставив Асин наедине с едой, он вышел. Завтрак тут же запросился наружу – и она решила ограничиться водой, отвратительно теплой, почти горячей, ею же умыла лицо. Затем расстегнула жилетку, убрала подальше окровавленную рубашку и достала из сумки платье – светлое и воздушное, как птичье перо.

Асин хотела снять бинты – пускай сменить их на новые не получилось бы, – но они присохли к коже. Поэтому она просто переоделась, повоевала с выскальзывающими из пальцев выпуклыми пуговицами на ножке, расправила кружевной воротник и посмотрела на свое отражение, дрожащее на дне кружки. Этим утром Асин себе определенно не нравилась. Даже в подаренном папой платье.

Она думала остаться в комнате до отлета – послушать Железный Город через приоткрытое окно. Он напоминал музыканта, не только выбравшего металл и камни в качестве инструментов, но и совершенно не умеющего на них играть. Решение немного пройтись – не попадаясь на глаза Вальдекризу – было спонтанным. Асин поднялась с кровати, на которой остался отпечаток ее тела, заплела наспех волосы в неаккуратный колосок, пощипала себя за щеки в надежде превратить нездоровый румянец в здоровый и выскользнула за дверь.

Она кралась вдоль стены, замирая при каждом громком звуке, оглядывалась: только бы не заметил никто, только бы не спросил. Так, миновав кухню, на которой стучало и гремело, и столовую, откуда сыпались разговоры, Асин выбралась на улицу. И влетела носом во что-то. Точнее – в кого-то.

Первым делом она, конечно же, ощупала лицо – вдруг что сломалось. Наверняка нет, но от этого жеста всегда становилось спокойнее, куда бы Асин ни врезалась: нос на месте, не болит даже, а в небольшой ложбинке под губой не мокро от крови. Лишь после этого Асин уставилась на черную полушерстяную ткань, гладкий двойной шов и блестящие, будто начищенные, латунные пуговицы. Асин увидела в их поверхности свое искаженное отражение и нахмурилась. Поднимать глаза, сталкиваться взглядом с буквально выросшим перед ней человеком и извиняться не хотелось – настроение, и без того треснувшее, после неудавшегося завтрака окончательно поломалось, а как по-тихому улизнуть, когда на тебя смотрят, она не знала.

– А вы – та самая девушка с площади. В том самом красивом платье, – услышала она теплый мягкий голос, от которого кровь тут же прилила к лицу.

Взметнулась рука в черной перчатке, ударились друг о друга каблуки сапог – и Асин наконец посмотрела наверх. Перед ней, учтиво сняв фуражку, стоял капитан Альвар и улыбался так же, как в тот день, когда она впервые увидела его. В глазах, чуть прищуренных, читалось любопытство. Асин, почувствовав себя виноватой, смогла лишь открыть рот и поднять брови, которых все равно не было видно за длинной вьющейся челкой.

– Асин. Меня зовут, – пробормотала она. – Только платье другое.

– Альвар, – представился он и склонил голову. Движение вышло резким, и Асин испуганно отпрянула. – Простите мою наглость, но что стряслось? Не могу не заметить, что вы выглядите несколько…

– Глупо? – предположила Асин.

– Потерянно, – ответил он.

– Не хочу говорить об этом. – Она обернулась, боясь, что из-за двери вот-вот выглянет Атто. Асин не понимала, как вести себя рядом с ним.

Пыльные ботинки с полукруглыми простроченными носами рядом с начищенными сапогами капитана Альвара выглядели нелепо. Как, впрочем, и вся Асин. Ведь пока остальные приводили себя в порядок, парились в бане, смывая вчерашнюю грязь чужого острова, она расчесалась пятерней, разозлилась на кашу и отправилась в город – пачкать бело-голубое платье.

– Тогда не хотите ли прогуляться со мной? – Альвар учтиво подставил локоть, но Асин лишь коснулась его пальцами и тут же убрала их. – Вы завтракали, Асин?

Она пыталась собраться с мыслями, но те рассыпались крошечными горошинами: даже если найдет некоторые, остальные останутся лежать по темным углам, пока она не наткнется на них случайно. Желудок свело – все-таки она не ела со вчерашнего дня, голова навязчиво зачесалась. К тому же – это Асин поняла только сейчас – она так просто доверила чужому человеку свое первое имя, предназначенное для самых близких.

– Ханна, – пробормотала она. – Не знаю. Напарник принес мне что-то серое. И с морковью. – Глаза защипало, и Асин, чтобы не разрыдаться, посмотрела на затянутое грязной дымкой небо, по которому плыли размытые облака. – Он сказал, что это каша. А я знаю, как выглядит каша.

– Так. – Альвар сжал переносицу и нахмурился. – Вы совсем запутали меня, Асин. Для начала, как мне вас называть?

Голос Вальдекриза в ее голове назойливо объяснял про разницу в именах – и удары молота, эхом разносящиеся по улицам, только усиливали эффект. Будто в Асин вбивали правила, которым она должна следовать. Поэтому она молчала, а позади нее на подоконнике, сидя в вытянутом ящике, хрустели под натиском ветра давно засохшие цветы.

– Тогда давайте начну я. Мое первое имя – Рэм. Его дала мне мать. – Альвар стянул перчатку зубами и, небрежно сунув ее в карман, положил ладонь на ладонь. Асин догадалась, что поначалу он хотел протянуть руку ей, но не решился. – Отец говорил, это что-то значит на ее языке, но я так и не узнал что. Так меня звал – да и зовет до сих пор – лишь он один, даже старые знакомые давно приняли второе имя. И дело не в доверии или близости, а в обыкновенной привычке. А вот Альваром меня нарек прошлый капитан «Небокрушителя». Мне передали корабль и имя, – он едва заметно усмехнулся. – Он сказал, этим судном может править только Альвар.

«Крепкий». Это слово значило «крепкий». Как многолетнее дерево, напиток или характер. И оно одновременно подходило и не подходило новому капитану «Небокрушителя».

– Так что я предоставляю выбор вам. – Альвар поклонился и сделал учтивый жест в ее сторону. – Ваш ход, Ханна-Асин.

Прикоснуться к первому его имени, пусть даже мысленно, Асин не смогла. А еще не смогла понять, как ему можно обращаться к ней. Это было куда сложнее, чем выбрать между жареным сыром и сладкими бусами, между гренками и лепешками-кармашками. Обычно все происходило само собой: и в случае еды, и в случае имени. Асин – для папы и Атто, Ханна – для Вальдекриза. Больше людей в ее жизни не было.

– Видимо, я совсем напугал вас, – сказал он чуть удивленно. – Прошу меня простить.

От напряжения затекли плечи. Асин так и не нашла ни одного верного слова, а город вокруг недружелюбно нависал низкими железными балконами. Временами на них показывались женщины – выливали что-то на улицы или пытались привести в чувство превратившиеся в сухие спирали растения с болезненной коричневой листвой. Асин слышала, как падают на мостовую капли, и даже этот шум был громче ее собственных мыслей. Однако, когда Альвар собрался уйти, бросив короткое прощание и извинившись за то, что потревожил, она прижала ладони к груди и выпалила короткое:

– Асин. – И, призадумавшись, добавила чуть тише: – И я очень хочу есть. Извините, я… совсем не умею общаться. Это куда сложнее, чем… спрыгнуть с корабля или… – Она принялась нервно теребить и без того растрепанный колосок. – Я даже продолжение не могу придумать! Извините меня, Альвар.

Медленно повернувшись, он беззвучно рассмеялся и покачал головой. Он был поразительно терпеливым. Конечно, еще никогда она не отвечала настолько долгим молчанием, даже если крепко задумывалась или падала в бурный поток разбросанных по книжным страницам слов. Но Асин знала: учившиеся с ней люди не стали бы ждать, а Вальдекриз – и подавно. Скорее, он бы щипнул ее, уколол очередной остротой – в общем, сделал бы все, чтобы вывести из себя.

Прошедший день будто выключил что-то внутри Асин. Сейчас она напоминала себе маленькую игрушку-птичку, которая заваливалась набок и беспомощно дергала лапками, пока не замирала окончательно.

– Я ужасный собеседник, – вздохнула она.

– Мы с вами еще не поговорили, – ответил Альвар.

Фуражка с гладким козырьком вновь сидела на его голове, и только сейчас Асин заметила прямо над ремнем эмблему – расправившую механические крылья шестерню. Ладонь без перчатки коснулась коротких волос на затылке, и в глаза бросилась еще одна вещь – вышитые золотом ключи на манжете, ровно три штуки. Если формой Асин гордо звалась любая одежда с нашитой на нее свободной птицей – обычно она ютилась на груди или рукаве, – то каждая деталь формы Альвара была частью единого целого. Асин перебегала взглядом с широкого пояса на погоны – ах, как блестели на них пуговицы, – пытаясь прочесть капитана, как книгу. Но знаний не хватало.

– Значит, тетушка Тете угостила вас своей кашей? – Альвар сделал первый шаг – каблук ударил по каменной мостовой, еще один – и разлетелась брызгами лужа.

Асин сцепила руки в замок, уронила их на пышные волны платья и напряглась, как струна. Ботинки ее шаркали подошвами, а заложенный нос то и дело пытался громко свистнуть. Поэтому дышать Асин старалась через рот. Она и сама понимала, что похожа из-за этого на рыбу. Или на своего блудного кота в жару.

– С морковью, – вспомнила Асин.

Узкая улочка с похожими на зубцы домами расширялась. А впереди шуршала, стучала по дороге вода, затекала в щели между камнями – и уходила под них. Женщина в серо-коричневом, как сам Железный Город, платье щедро заливала горшки с кружевной зеленью.

– Она прекрасная хозяйка, – ответил Альвар. – Но с едой у нее всегда было плохо. В Железном Городе нужно просто знать места, Асин. – Он осторожно подцепил ее пальцами за локоть и увлек за собой в сторону – в тот самый момент, когда прямо на мостовую рухнул зеленый серпантин: в доме слева явно чистили овощи. – И быть внимательнее.

Недолго думая, Асин взяла его под руку, надеясь, что это спасет ее от сыплющихся прямо на головы очистков.

Наверху, над крышами домов, делала полукруг лента рельсов. Она мелко задрожала – и вскоре Асин ощутила вибрацию под ногами. Запрыгали по мостовой камешки, зашуршал и откатился к порожку зеленый завиток. Сотрясая все вокруг, пронесся паровоз. Он оглушительно гудел, а из короткой черной трубы валил густой дым. Зависший в воздухе смог разгоняли два ярко светящихся оранжевых глаза.

Поначалу Асин растерялась, вцепилась в жесткий рукав Альвара, смяла его пальцами. Она тряслась вместе с рельсами, а сердце колотилось в горле, подстраиваясь под стук колес – раз-два, раз-два. Но стоило паровозу показать хвост, как она замерла, провожая его взглядом и покусывая от волнения губы.

– Несладко здесь живется, да? – отметил Альвар, когда в том самом серпантинном доме послышался грохот, а затем – ругань.

– И часто он так ходит? – Асин вжала голову в плечи, услышав знакомый звук бьющейся посуды: когда она была еще ребенком, порой выпускала из рук горшки и кружки – по неосторожности, конечно, но всякий раз ей было стыдно. Это же поднимающееся из самого нутра чувство она ощутила и сейчас, хотя не держала в руках ничего хрупкого.

– Частенько, – почти сочувственно произнес Альвар и поспешил увести ее подальше от режущей уши брани.

Впереди уже маячил мост. Вернее, и не мост даже – мосток, тяжелый, железный, с несколькими дорожками выступающих шестигранных шляпок, которые тянулись по краям. Он подставил почти негнущуюся спину ногам Альвара и Асин, но, стоило им лишь ступить, загремел, зашатался. Натянулась покрытая рыжими пятнами сетка, жалобно затрещав, будто не выдержит, обвалится, утянет двоих за собой вниз – в заполненный водой канал, который тянулся через весь город. На неподвижной глади лежали свернувшиеся мертвые листья, фиолетовые цветы, явно слетевшие с одного из балконов, шкурки овощей и что-то еще – серый бугорок, покрытый коротким мехом, проплыл под мостком, вызвав у Асин одним своим коротким появлением приступ тошноты.

– Третий не может похвастаться красотой, Асин. У нас нет цветущих садов Первого и занесенных песком широких площадей Второго, – сказал Альвар, мягко поглаживая ее напряженную ладонь. – Но он умеет удивлять. Дайте ему шанс. И не смотрите под ноги.

Когда он поднял руку, вторую, в черной перчатке, и указал наверх, Асин заулыбалась. Вот под самой крышей расположилось узкое прямоугольное окно, которое обрамлял похожий на темное кружево наличник. А вот на ветру подрагивает флюгер – расправивший паруса черный корабль, напоминающий «Небокрушитель». Дома, словно сошедшие с неказистых, наспех сделанных в книгах картинок, все-таки цепляли взгляд мелочами. Заводными игрушками на подоконниках; пыхтящими печными трубами, похожими на маленькие каменные башенки; полукруглыми, покрытыми коваными цветами козырьками над дверью. И если бы не дымка, летающая в воздухе, густая и какая-то маслянистая, Асин и вправду оценила бы эти приятные мелочи. Впрочем, даже так они помогли ей отвлечься, пускай ненадолго.

Но вновь ожило в памяти лицо Аэри, трещины, которые расползались от ее глаза, бескровные губы. Асин надеялась лишь на то, что Атто сдержал слово и действительно освободил ее.

– Так что же беспокоит вас, Асин?

Всякий раз, когда Альвар произносил ее имя, она краснела, а уши так горели, что хотелось зажать их руками.

– Ведь дело не в городе, так? Если не нравится место, ты не знакомишься с ним. А вы бросились в ладони Железного Города, явно пытаясь от чего-то убежать. Но прямо сейчас оно скребется внутри вас. Поверьте, я слышу это даже за грохотом паровоза.

– Я… обидела человека. Вернее, не обидела. – Асин нервно мяла ткань его плаща, царапая ее ногтями, и смотрела уже не на крыши-зубцы, не на балконы и флюгера, а вперед – на ноги топчущих мостовую людей. – Ударила. Только я не хотела, правда, – она говорила, как виноватая малышка, которая искала себе оправдания и надеялась, что ее не станут ругать. – По лицу ударила.

– Кого? – поинтересовался Альвар. – И за что? Уверен, на то были причины.

– Атто. Нингена, – тут же добавила она. – Вы не представляете, как он меня разозлил. Он ни с кем не посоветовался, никому ничего не сказал. Просто сделал – и поставил меня перед фактом. А если он убил? А если убил? – Голос ее стал ощутимо выше, практически перешел на писк, когда она вспомнила его лицо, улыбку, слова. «Сразу видно – ее дочь». – Не знаю, сказал ли он вам или генералу, но там, под завалами, осталась девушка. Красивая, добрая. Совсем не такая, как я. Она сражалась с ордами птиц из легенд. И она…

– Была заперта там, – закончил Альвар, и она притихла. Он понял ее путаную речь. – Вы бы не смогли спасти ее, как бы сильно ни хотели, милая Асин. Эта девушка – заложница своей истории. И у нее просто не было выбора. Может, Нинген и поступил не лучшим образом. Но что предложили бы вы? Оставить все как есть и дать ей мучиться дальше? Ведь, если верить словам Нингена и вашего напарника, эта девушка проживала бесконечное количество раз один и тот же день. Свой последний день. Но, угасая, как и каждая аномалия, она просыпалась все реже. Странно, что же заставило ее пробудиться в этот раз?

– Вальдекриз, – Асин замялась, – сказал, что рядом со мной все вечно идет не так.

– Я очень сомневаюсь, что дело в этом, – Альвар беззвучно засмеялся. – Скорее просто совпало. Хотя наверняка это даже интересно: быть человеком, рядом с которым оживают аномалии.

Стыд окатил ее, будто холодная вода, в которой, быть может, плавало маленькое крысиное тельце. Он стекал по дрожащим рукам, по горящим щекам, от него хотелось отряхнуться, но это не помогло бы.

– Выходит, я ударила Атто по лицу… просто так?

Скрипнула кожаная перчатка, и Альвар засмеялся в кулак, прикрыв зеленые глаза.

– Выходит, что так. Но он не в обиде. И хоть помянул вас крепким словцом, но с восхищением, – заверил он. – Нинген гордится вашей смелостью. Он говорит, что раньше вы были, – судя по выражению лица, он стушевался, прежде чем выдать почти безобидное, но такое смущающее: – котенком.

– Котенком? – Асин поперхнулась. Еще никогда ее не описывали так нелепо и так емко.

– А теперь, если верить ему, вы учитесь выпускать когти.

За этими словами явно крылось что-то еще, но Альвар не стал раскрывать подробности, возможно, не желая обидеть. Впрочем, и этого Асин было достаточно. Она поняла две важные вещи: Аэри, возможно, и правда освободилась от своего вечного кошмара, слилась с шумом волн и ветра (так, кажется, говорили священники о тех, кого не стало), а Атто совсем не злился. Захотелось извиниться перед бывшим наставником, который, в отличие от нее, умел думать. Ей везло на терпеливых людей. Быть может, когда-нибудь боги взыщут с нее плату.

– Простите, – прошептала она, мысленно благодаря Альвара за все сказанное и несказанное. – Выходит, вы и так всё знали.

– Выходит, что знал, – загадочно улыбнулся Альвар. – Но у каждой истории есть далеко не одна сторона. Думаю, вы и сами должны это понимать. Ваш взгляд – это всего лишь одна сторона. И Нинген, и ваш напарник не смотрят на мир вашими глазами, Асин.

Улочка вновь сузилась. Люди уступали друг другу дорогу – Асин то и дело пряталась за спину Альвара, чтобы не мешаться, но при этом не выпускала его теплый локоть: так было спокойнее. Здесь дома редко носили над дверьми козырьки, зато порой встречались железные вывески без надписей: где над входом опасно нависала плоская кирка, где тусклое яблоко почти наваливалось на косяк, а где на металлических облаках лежал огромный кит, приветливо помахивая хвостом. Именно к нему направился Альвар, но не стал заходить в дом, а, шагнув на небольшой каменный приступок, постучался в закрытые ставни, которые, качнувшись на петлях, заскрипели.

– Кого там принесло? – раздался хриплый женский голос и тут же потонул в грохоте посуды.

– Бертиль, – Альвар ловко ушел в сторону, когда тонкие руки в частую крапинку резко распахнули ставни, и утянул за собой зазевавшуюся Асин, не ожидавшую столь безрадостного приема, – не могла бы ты…

– Альвар, сынок!

В квадратном окне, смахивая ладонями паутину и пыль с углов, появилась женщина в простом коричневом платье и белом чепце с рюшами, из-под которого выглядывали вьющиеся некогда рыжие волосы. Возраст расчертил морщинами ее красивое лицо и заложил жесткую складку между тонких, едва заметных бровей. Бертиль выхватила из-за повязанного на талии фартука грязную тряпицу и, замахнувшись, с силой шлепнула ею по подоконнику.

– Сразу бы сказал, что это ты. – Она развернула ткань, сморщила вздернутый нос и смахнула на дорогу черное тельце погибшего от удара насекомого. – А то ходят всякие, попрошайничают – спасу нет.

Голос у нее был сильный, громкий. От такого что-то внутри беспомощно сжималось. Зато карие глаза озорно щурились и блестели.

– Я им: «Пошли вон». А они знаешь что? «Дай монеточку, тетенька». А какая же я им тетенька? – возмутилась Бертиль и вытерла темные от пыли ладони многострадальной тряпицей. – Хоть бы в мастерской помогали за ту же монеточку, паршивцы мелкие. Так нет, ко мне бегают, на дверях качаются. Руки бы им пообрывать. Лучше расскажи, как ты, сынок. – Она заулыбалась, живое лицо собралось добрыми складочками. – И что за девочка с тобой?

Она даже не поздоровалась, просто кивнула Асин – и та попыталась хотя бы не выглядеть настолько хмурой.

– Меня зовут Ханна, – буркнула Асин. Точно так же она представлялась в училище. Только тогда она была куда младше, да и имя называла другое.

– Ба! Да что же это творится? – Бертиль всплеснула руками. – У тебя вон прям под воротом кровь. А ну давай сюда. Давай-давай, заходи. Кстати, не представилась: Бертиль Отэм – это имя моего па, а поскольку это его пекарня, то оно перешло ко мне вместе с ней. Так частенько на Третьем бывает, девочка. Вон у парнишки спроси. А ты… – она обратилась к Альвару, но, не договорив, лишь поджала губы и скрылась, захлопнув за собой скрипящие ставенки.

Почти сразу распахнулась дверь. Бертиль, не спрашивая, схватила Асин за запястье и втянула в небольшую комнатушку. Из-за нескольких лавок, широкого стола, печи и сундука, с которого свисало одеяло, та казалась еще меньше. Но Бертиль спокойно порхала между предметами, пока гости устраивались там, где не стояла посуда, не поднималось тесто и не валялись грязные ложки.

– Не углядел за девочкой своей? – вздохнула Бертиль. Вместо имени она все равно использовала безликое «девочка», от которого Асин почему-то становилось тепло.

– Давайте я помогу. – Альвар не оправдывался, он протиснулся между лавкой и столом, нашел в одном из углов ведро, полное воды, и поставил у печи.

– Он не знал, – сказала Асин, касаясь плеча. Сквозь ткань платья окровавленные бинты едва виднелись, но каким-то чудом Бертиль заметила их и встревожилась.

– Ты давай лучше платье спусти, – бросила через плечо та и отерла под носом пышной манжетой. – А там объяснишь, что сталось. Бедняга. Из-за тебя небось, сынок.

Альвар, который переливал содержимое ведра в облупившийся железный таз, вновь беззвучно рассмеялся. Он стащил единственную перчатку, швырнул ее на стол, а сам коснулся воды пальцами. От печи шел жар – Асин чувствовала его, даже сидя у самого входа. А может, это стыд разгорался внутри, когда она думала, что сейчас ей придется вновь бороться с пуговицами, а затем открывать растерзанное плечо, усыпанное бледными веснушками. Асин смотрела в широкую спину Альвара, на длинную складку, тянущуюся между лопаток, и почти не дышала.

– Ты меня знаешь, Бертиль… – начал он, но его тут же оборвали:

– Уж знаю. – Она достала откуда-то чистую, почти белую тряпку и окунула в воду. – А чего сам не подставился? Как обычно делаешь. Тридцатник всего, а весь калечный, живого места на спине нет – и мозгов в башке тоже. И откуда такой на мою голову?

– С корабля, – тепло отозвался он.

– Так бы и двинула! – процедила Бертиль, пихнув Альвара бедром.

Они так уютно бранились, что Асин невольно заулыбалась и забылась. Потянула за бинты и тут же зашипела – так присохли они к длинной бордовой ране, похожей на трещину.

– Ох, девочка… – вздохнула Бертиль. – А ты чего встал? – прикрикнула она на Альвара. – Иди помоги, я пока лекарство какое найду да бинты новые.

Сняв с печи таз, в котором плескался рваный местами, но все-таки чистый кусок ткани, Альвар устроился рядом с Асин на скамье. Он убрал непослушный растрепанный колосок, взялся за свисающий с плеча край бинта и мягко прошелся по нему мокрой тряпкой. Асин прижимала ладони к груди, комкая пышный кружевной ворот, и старалась не смотреть – иначе сгорит.

– Извините, что не углядел, Асин, – прошептал Альвар, медленно, чтобы не причинить боли, снимая бинты.

– Что вы, – неловко улыбнулась она. – Ничего страшного. Помните, Атто говорил про образец старого мастера?

– Да, – ответил он, нахмурившись. Он даже не поднял на Асин глаза – так сосредоточился.

– Это он оставил. Железный страж. – Уши вспыхнули. Асин не пыталась хвалиться, но звучало все равно чуточку самодовольно.

– А вы отчаянная, Асин, раз решили вступить в схватку с тем, кто оставил шрамы на лице старого демона.

– Я не вступала в схватку. Я, – она запнулась, думая, возможно ли чувствовать себя еще более неловко, – пыталась обнять.

Рука замерла в воздухе. Пара мутных капель упала на кожу Асин, скатилась по плечу и впиталась в пышную ткань, свисавшую с локтя. Альвар вздрогнул, будто проснувшись, – и рассмеялся, запрокинув голову. Едва не слетевшую фуражку он стащил и положил на стол – между тазом и грязной ложкой с налипшими на нее кусками творога.

– Обнять образец? – уточнил Альвар. Плечи его продолжали трястись от беззвучного хохота, а сам он вернулся к осторожному разворачиванию бинтов.

– Не сам образец, а Мирру, дочь мастера. Она… такая маленькая была, вы не представляете. Как щепочка. – Она показала мизинец и пошевелила им. – И мне захотелось ее спасти. Показать ей, что есть вкусная еда, красивые платья и человеческая забота. Хотя, знаете, – пробормотала Асин, – мне иногда тяжело думать, что механический страж, практически ее нянька, превратился в груду железа. Мне кажется, он по-своему любил Мирру.

– Машины не умеют любить, – с улыбкой отозвался Альвар. Он наверняка считал ее сказочницей, которая попросту придумала себе повод для грусти.

– Страж умел, – упрямо возразила Асин и буркнула, нахмурившись: – Дайте мне нож.

– И вы пырнете меня? – вкрадчиво поинтересовался он.

– Н… нет! – Асин вспыхнула и уронила голову. Взгляд упал на тонкую полоску бинтов, уходящую под платье.

– Если не перестанете миловаться, тебя пырну я, – рявкнула Бертиль.

Она стояла в дверях, ведущих в крохотное полутемное помещение, захламленное еще больше, чем это. В руках – толстый пузырь из зеленого стекла и развернувшиеся, точно цветок, свежие бинты. Бертиль вытащила пробку зубами, выплюнула – и та со звонким хлопком влетела в стол, отскочила и упала на пол, по которому ветер гонял клубок пыли.

– А ты отвернись, – Бертиль ткнула указательным пальцем между бровей Альвара.

– Боишься, что меня очарует ее красота? – спросил он и все же перемахнул через скамью, отошел подальше и, поставив на пол мятую железную кружку, сел спиной.

– Боюсь, ее разочарует твое поведение, – ответила Бертиль и, положив перед собой все необходимое, руками разорвала бинты.

Она действовала быстрее Альвара, но так же мягко. Не впервой, судя по сноровке, ей возиться с чужими ранами. Ладони Бертиль были холодными, пальцы – две пиявки, мокрые и гладкие, скользили по ключице Асин, по плечу, скатывали, скатывали бинт в тугой рулон красно-коричневого цвета с растрепанными боками.

– Как же ты жива еще, с твоей-то добротой? – бубнила себе под нос Бертиль. – Обниматься с убийцей. Тьфу.

– Мирра – не убийца, – неуверенно отозвалась Асин. Она не понимала, почему вдруг решила спорить, пусть и так робко. – И что плохого в доброте?

– А ничего, девочка. Ничего. Только не везде она помогает. Ты вот где работаешь? – Бертиль провела пальцами по краям раны и, слегка надавив на них, услышала сдавленное «ой!».

– Она крылатая, – сказал за нее Альвар. – В разведке служит.

– Пускай сама говорит., – Бертиль с силой хлопнула свободной ладонью по столу. Пузырь, многочисленные ложки, жестяные тарелки подпрыгнули, задрожали, застучали.

– Крылатая я, – повторила Асин. – Не так давно обучение закончила и…

Дослушивать Бертиль явно не собиралась. Она отложила свернутые в неприятного вида валик бинты, отерла руки об фартук и сказала:

– Незрелая еще, значит. Так вот, девочка, работа твоя, насколько знаю, опасная. И люди не везде – люди, и верить не всему можно. Это не значит, что доброта твоя не нужна. Просто от наивности ее отдели. У тебя родные хоть есть? – Она подняла на Асин усталые глаза, полуприкрытые веками.

– Есть. Папа, – ответила она. И, вспомнив, как часто летал раньше папа на Третий, оставляя ее под присмотром собак и блудного кота, добавила: – Он торговец, Каррэ Джехайя.

– О-о-о, какое знакомое имя. Старик Каррэ. – Бертиль схватила со стола пузырь, тяжелый, с узким горлом. – Жив, значит, еще. Не знала, что дочка у него есть, не знала. Ты ж на него вроде не особо похожа. Хотя солома на голове – его! – Она прищурилась и стала рассматривать лицо Асин. – И нос тоже. Веснушки эти дурные, как мухи обгадили.

– Похожа, – совсем растерялась она, громко сглотнула и попыталась отстраниться, но чуть не завалилась назад. – От мамы… и нет ничего.

– Так вот, девочка, каждый раз, принимая очередное глупое решение, думай об отце. Если доброта твоя погубит тебя – жить с этим придется Каррэ. А у него, видать, кроме тебя, и нет никого. Это ж кто мать твоя? Уж не Маритар ли? – Бертиль резко сцапала ее за подбородок и надавила пальцами – большим и указательным – на щеки.

Воздуха внезапно стало мало. Асин глотнула его, прогорклый, густой, и зашлась кашлем, от которого все заболело в груди, а глубокий, хоть и заживающий след от лап стража запульсировал, точно не лицо, а его сжали. Почему… почему даже Бертиль знала имя ее матери? В то время как сама Асин складывала ее, подобно уродливому рисунку из обрезков цветной бумаги.

– Ну чего ты, девочка? – Бертиль заволновалась. Похлопала Асин по спине, засуетилась, вспомнив, зачем просила спустить платье. – Просто с отцом твоим всегда одна женщина была. С самого его детства. Маритар – океаново отродье. Ее, говорят, сами воды выплюнули. Твой отец сюда летал, еще когда был во-от такой, – она провела ребром ладони под ключицами. – Со своим отцом. Помогал таскать товар, а с ним вечно эта, хвостиком увивается. Мой па, – Бертиль задумчиво обвела взглядом тесное помещение, – у него муку скупал. Так что виделись мы часто. И с Каррэ, и с этой Маритар. Дурная она была баба. Вечно что-то доказывала, тарелки мои трогала.

Зашевелился сидевший неподалеку Альвар. Он не вмешивался, но как же, видимо, любопытно ему было слушать. Да и сама Асин, уже тихонько кашляя в кулак, удивлялась случайной встрече: это надо же, вернется домой – обязательно расскажет папе о Бертиль, которую про себя то и дело звала запретным словом «тетенька».

Подставив ладонь, Бертиль хорошенько тряхнула склянку, и из толстого горла вывалилось что-то густое, зеленое и пахнущее так резко, что в носу защекотало и захотелось чихнуть. Услышав неприятный чавкающий звук, Альвар подал голос:

– Куда же так много, Бертиль? Ты ее, что же, целиком обмазать собралась?

– Тебя спросить забыла, – фыркнула она. – Ми́рахова жена в прошлый раз приходила скандалить ко мне под окна, это из-за нее ставни теперь косые, – она понизила голос и продолжила: – как ее лицо. Так что должен он мне еще таких пузыря три-четыре – не меньше. Поэтому я девочку твою хоть всю измазать могу. Зеленая будет. Хоть что-то зеленое в этом паршивом городе. Кроме мужиков после попойки.

Тонкая рука Бертиль – обтянутые кожей кости – наносили лекарство по рваным краям с невероятной осторожностью. Асин невольно почувствовала себя куском хлеба, на который щедро накладывают ложкой перетертые ягоды. Вот только пахли они куда лучше, а от непонятного лекарства, напоминающего болотную тину, щипало где-то в переносице и кружилась голова.

– Бертиль, а какой она была? – спросила Асин. – Моя мама.

– Чудны́е же ты вопросы задаешь, девочка.

– Ее не стало, когда я была совсем маленькой, – пояснила она, стараясь не морщиться.

– Своевольной. Со стороны казалось, будто весь мир на нее работать должен. Глаза у нее были большие, широко распахнутые. Почти как у тебя, только не блюдца по форме. А уж волосы… Мужики останавливались, когда она мимо шла. А как чуть подросла, так потише стала. Не спорила ни с кем, молчала, улыбалась так, что тошно было. И все тарелки мои продолжала переставлять! Правда, мне всегда казалось, что плохая эта тишина. Ой плохая. – Бертиль смыла остатки лекарства, ополоснув руки в теплой воде.

– Что значит плохая? – не поняла Асин.

– Не могу объяснить. Хотя, может, это просто меня жизнь здесь научила ко всему с опаской относиться, понимаешь? Я же старше. И твоего отца, и матери твоей. Ты не сердись, девочка. С мое поживешь в этой помойке – все подозрительным будет казаться.

Следом пришла очередь бинтов. Напевая себе под нос мелодию и выстукивая ее же туфлей с истрепанным бантом сверху, Бертиль перетягивала рану, то и дело оглядываясь: не смотрит ли Альвар. Асин оглядывалась вместе с ней – и отчего-то ей было так забавно, что она хихикала, плотно сжав губы.

– Вы совсем не помните свою мать? – спросил Альвар и хлопнул себя по спине, будто пытаясь прибить назойливую мошку, – видимо, в нее все-таки врезались взгляды Асин и Бертиль.

– Чуть-чуть. В основном я узнаю ее из таких вот рассказов. И чем больше узнаю, тем больше…

– Понимаете, какая она чужая? – поинтересовался Альвар.

Асин почувствовала, как чаще забилось сердце, и замерла.

– Да, – выдохнула она.

– Альвар тоже без матери рос, – пояснила Бертиль. – При родах подохла – прости, сынок. Красивая баба была, красивая. Но больно чужая. Совсем как… – Она не договорила, просто кивнула в его сторону и коротко дернула плечами.

– Я ее не знал. В доме – ни одного портрета, только мои и отцовские. А сам папа почти не говорит о ней. Все урывками. Кажется, будто он вечно куда-то спешит, – сказал Альвар. Тон звучал бесстрастно, так люди обычно отвечают, как пройти на нужную улицу.

– А чего ему говорить-то? – удивилась Бертиль, обернувшись и вытянув шею, но в ее сторону Альвар не смотрел. Сложив руки в замок и опустив на них подбородок, он глядел в окно, выходящее прямиком на стену соседнего дома. – Он же любил ее. Любил и потерял. Это как получить от жизни пинок прямо в… это ваше уязвимое место, сынок. А ты ждешь от него цветистости. Отец его, – она обратилась уже к Асин, – далеко не образец человеческой любви. Дуболом дуболомом, чтоб его. Иногда кажется, – может, она просто бормотала себе под нос, потому как тон стал уж очень задумчивым, – что любовь его на мамке-то и закончилась. Он тебя хоть раз хвалил? – Бертиль резко подняла голову и прищурилась, будто готовая метнуть взглядом что-то вроде молнии.

– А нужно? – спросил Альвар. – Я делаю то, что должен делать.

– Два дуболома, – страдальчески отозвалась Бертиль. – А потом еще удивляются, чего это к нам на остров гости не заглядывают. Так у нас воняет тут. Еда на вкус паршивая – кроме моей, конечно, – а Кайр только требовать умеет. Только приказывать. Готово, девочка. – Ловкие пальцы разорвали бинт на две небольшие ленты, перекинули одну через плечо, а затем связали их в неказистый бант. – Не знаю, часто ли тебе говорят, но недурная ты, складная. – И Бертиль, размахнувшись, лихо шлепнула Асин ладонью по бедру – да так звучно, что она раскраснелась. – Так чего вы там от меня хотели, дети?

Альвар опустил напряженные плечи. Раздался негромкий хруст, будто веточка сломалась под подошвой сапога, и он встал – в тот самый момент, когда Асин пыталась дотянуться до ускользающих, похожих на грибные шляпки пуговиц. Подошел – от каждого шага все вокруг содрогалось – взялся руками за кружевной ворот и вмиг справился с проблемой, после чего скинул с покатого плеча Асин колосок.

– Я бы хотел угостить нашу гостью чем-нибудь вкусным, – сказал Альвар, стоя позади нее.

– Это правильно. Может, жареного сыра? С вареньем, – предложила Бертиль. – У меня как раз осталась последняя баночка. С тех пор как Джехайя перестал заглядывать к нам, я нечасто пополняю запасы. Эй, девочка, ты уж скажи, чтобы нас не забывал. А то давненько его не было.

– Скажу, – ответила Асин. – Обязательно скажу, Бертиль. Чтобы приехал. И привез свежего варенья, мы его сами готовим.

– Только чтобы с тобой прилетел. Без тебя, так и скажи, выгоню.

Разверзла черную пасть печка, облизнулась огненным языком, а когда Бертиль подбросила в нее несколько ладных поленцев, притихла, чтобы вскоре вновь довольно затрещать. На чугунную плиту тут же полетела вытертая фартуком сковорода – старая, покрытая толстым слоем нагара, – а на нее легла круглая, точно диск солнца, лепешка. Бертиль прогрела ее с обеих сторон, а после шлепнула на ее место белый прямоугольник сыра, подрумянила и завернула заботливо, как младенца.

– Сомневаюсь, что тебе понравится здесь, девочка. Никому не нравится. – Она протянула Асин сверток с подтаявшим сырным боком, достала из-под стола маленькую, с ладонь всего, баночку, макнула в нее ложку и полила угощение вареньем. – Но, может, хоть так тебе Железный Город запомнится.

– Запомнится, – улыбнулась Асин и, почуяв совсем близко приятный аромат теплой лепешки с сыром, сглотнула. Желудок тут же напомнил о том, как давно она не ела, и крайне недовольно заурчал.

Асин долго благодарила добрую хозяйку, хотела даже оставить за помощь несколько монет: с собой не было, но она добежала бы до гостиницы и скоро вернулась. Но Бертиль отказалась, только снова попросила напомнить папе о том, чтобы заходил в гости к старой знакомой, если еще помнит такую. От нее Асин выходила, облизывая перепачканные вареньем пальцы и обкусывая по кругу сыр. Шедший по правую руку Альвар наблюдал за ней с хитрым прищуром, беззвучно смеялся в кулак и покачивал головой. А позже, когда они вновь оказались на опасно дрожащем мосту, который скрипел сеткой и стучал перекладинами, капитан надел Асин на голову свою фуражку – теплую и пахнущую дымом. Правда она тут же упала козырьком на глаза и закрыла весь обзор.

В тот момент Асин казалось, что все правильно, как и должно быть. Лишь распрощавшись с Альваром и вернувшись в комнату, она почувствовала подкрадывающийся стыд. Он полз по ногам, цеплялся за платье и щекотал острыми когтями. Пока Асин пыталась понять, откуда этот стыд, такой приставучий и наглый, взялся, он обвился вокруг шеи тяжелым душащим шарфом и застыл.

О том, где она пропадала и почему от нее пахнет выпечкой, Вальдекриз не спрашивал. На появление Асин отреагировал лишь коротким кивком, после чего засунул руку глубоко в нутро своей сумки и стал греметь вещами, вслепую пытаясь найти что-то. От его молчания становилось только тяжелее, однако Асин и сама не спешила заводить беседу. Она рухнула на пол рядом с ним, будто устала за этот только начавшийся день больше, чем за предыдущий, смяла пальцами платье и громко – чтобы Вальдекриз услышал – выдохнула.

– Извини, – пробормотала она, опустив голову – длинная челка повисла шторами и закрыла от него ее глаза.

– Я не обижаюсь, булка. Знаю, что ты просто еще не до конца выросла. – Вальдекриз легонько щипнул ее за розовую от смущения щеку и улыбнулся. – Ну как, подумала над моими словами?

– Подумала, – Асин кивнула, подобрала с пола выпавший явно из сумки Вальдекриза мешочек – в таком он таскал огниво – и протянула ему на раскрытой ладони.

– И что? – Он поблагодарил легким наклоном головы и бросил вещицу туда, где ей было самое место.

– Морковь действительно похожа на меня, – ответила Асин, поняв, что за утреннее представление она все еще немножечко дуется. – А еще я, пожалуй, выберу небо.

– Хорошая девочка. Держи сахарок.

В воздух взлетело что-то маленькое, светлое. Оно сделало пару оборотов и стало падать. Затаив дыхание, Асин попыталась поймать его, сложив ладони лодочкой и растопырив пальцы. В ее руки приземлился сверток белой бумаги, внутри которого оказался мягкий бордовый прямоугольник, едва уловимо пахнувший медом и кислыми ягодами.

– Это мармелад, – пояснил Вальдекриз. – Ешь и начинай собираться. Все тебя одну ждать не будут. А от бани ты все-таки зря отказалась. – Он тряхнул чистыми блестящими волосами, после чего бросил зазевавшейся Асин ее полупустую сумку.

Бертиль говорила правду: Железный Город, может, и не был тем местом, где Асин хотелось бы жить или куда тянуло вернуться. Но теперь он пах ягодами и сыром и грел человеческим теплом.

Как приручаются страхи

Солнце проникало в дом через незашторенные окна, разливалось по комнате, скакало зайчиками по всем гладким металлическим поверхностям. А на широком столе дымился завтрак. Чугунная сковорода восседала на разделочной доске, а на ней золотились картофельные ломтики со свежей зеленью, залитые яйцом с гладким белком и подрагивающим желтым глазом.

С улицы доносился счастливый лай. Собаки, как и всегда, носились вокруг старушки Уны, то и дело припадая к земле, били по воздуху длинными тонкими хвостами, иногда отскакивая в стороны, чтобы затем снова подбежать. Урр давно перестала обращать на них внимание: она лежала, подставив бок солнцу, дергала бежевым мягким ухом и фыркала. Асин, которая чувствовала себя в такие моменты совсем маленькой, наблюдала за этой картиной через окно, потирая одну замерзшую босую ногу другой. А папа, гремящий посудой за ее спиной, тем временем подрумянивал хлеб – и она уже слышала знакомый аромат.

С ее возвращения прошло пять дней. Пять дней Асин не покидала участок – даже на Рынок вместо нее ходил папа. Она же предпочитала полоть гряды, кормить животных, поливать ягодные кусты и просто сидеть на узкой скамейке у входа, вытянув ноги в старых ботинках. Родной дом лечил. И не только несчастное, настрадавшееся за время полетов плечо. Асин спокойно дышала, а сердце ее размеренно билось в груди, лишь иногда, в моменты ярко вспыхивающих воспоминаний, подбираясь к горлу.

Папа с улыбкой вспомнил Бертиль и, хохоча, подбросил к потолку обещание прилететь, непременно с гостинцами. А на сбивчивую историю Аэри, отдававшуюся дрожью в голосе Асин, нашел мудрую сказку и теплые объятия – все то, в чем она так отчаянно нуждалась. Хотя, когда папа вновь вздохнул, она ожидала просьбы, чуть слышной, – больше не летать, никогда больше не летать. Об этом говорил и его взгляд, и приподнятые брови. Но когда зазвучала сказка, напряжение схлынуло, унеся с собою, пускай временно, чувство вины.

На пороге не появлялись незваные гости – разве что проходившие мимо по пыльной тропке соседи заглядывали через частокол, дружелюбно махали рукой и задавали дежурные вопросы, ответы на которые Асин заучила наизусть. Ей улыбались, ахали, слушая рассказы о Железном Городе, искренне удивлялись и все как один советовали отдыхать. Асин кивала, прижимала ладони к груди, а затем возвращалась к работе по дому – чем не отдых?

– Чем собираешься заняться, птен? – поинтересовался папа.

– Для начала напою Уну. – Асин засмеялась, следя за тем, как одна из собак, утратив всякий интерес к старой игре, гоняется за собственным хвостом.

Вновь вернувшийся домой безымянный кот потоптался у ног Асин, пригнулся и неуклюже прыгнул на подоконник. Но одна из задних лап соскользнула – и он задергал ею в воздухе, точно пытался что-то стряхнуть. Асин положила ладонь коту под попу и помогла забраться. Он тут же плюхнулся на бок и забил хвостом, бросая в воздух тонкие серые нити своей шерсти. Асин отмахнулась от них и щипнула негодника за порванное ухо, на что он ответил утробным «ме».

– А потом… наверное, отправлюсь на Рынок. Мне нужно, – Асин провела ладонью по толстому кошачьему животу, – найти Атто.

– Все еще переживаешь? – догадался папа.

– Да. Может, он и неправильно поступил, но и я повела себя… возмутительно, – последнее слово она бросила в сторону. – Пап, он сказал, что я на маму похожа.

– Конечно, похожа. – Судя по скрипу, он отодвинул стул. От этого звука кот вновь замахал хвостом, но он был слишком ленив, чтобы еще хоть как-то выказать недовольство.

– Пап, а как вы с мамой познакомились?

Наконец она отлипла от окна и уселась за стол, подобрав ноги под себя. Рядом с ее местом уже стояла чистая тарелка с некрасивыми цветами и кружка, полная парного молока. Асин тут же потянулась за теплым куском хлеба – хрустящим снаружи и мягким внутри – и вилкой, тяжелой и трезубой. На нее Асин поначалу задумчиво накрутила прядь волос, лишь потом нырнула в сковороду за едой и процарапала ее черное донце.

– Дай-ка подумаю. Давно это было. – Папа устроился с противоположной стороны стола, чтобы видеть лицо Асин, и улыбнулся своей длинной улыбкой.

Вместе с порывом прохладного ветра в дом влетели собаки. Оставляя следы грязных лап на чистом, только недавно вымытом полу, они покружили у стола, поприветствовали хозяев лаем и медленно, царапая когтями гладкое дерево, направились к полупустой миске – там их ждал завтрак, вернее, его остатки: кот добрался до еды раньше.

– Я тогда помогал отцу грузить ящики и очень устал. Дело было ближе к ночи – это я прекрасно помню, так как подумал: «Что в такой поздний час на причале делает девочка?» А она сидела вдалеке от кораблей, свесив с острова ноги, красивая, как свет солнца, и очень приметная. О ней уже начали шептаться, но я ничего толком не услышал: мне было любопытно, что она здесь забыла. И я подошел. Бросил ящик, подошел к ней и так прямо и спросил. Ух, получил я тогда за этот ящик. Неважно. В общем, она сказала мне, что, если в ночи смотреть в сторону полной луны, можно увидеть Бесконечную Башню.

Быстро поглощавшая картошку Асин замерла с вилкой, занесенной над сковородой, и уставилась на папу. Пока она зевала, скромный недоеденный кусок хлеба смела на пол чья-то длинная тонкая лапа. Судя по хрусту, его тут же съели. Асин, впрочем, не видела в этом проблемы. Опустив руку, она привычно потрепала за ухом гладкую собачью голову. Асин думала о маме, пыталась собрать в голове сцену встречи, но смогла лишь мысленно выкрасить небо и океан ночными, почти одинаковыми цветами.

– А сколько ей было лет? – поинтересовалась Асин.

– Лет двенадцать-тринадцать. Не помню точно. – Папа наколол на вилку картофельную дольку, но лишь для того, чтобы выводить ею в воздухе круги. – Как ты понимаешь, я сел рядом и стал так пристально всматриваться вдаль, что глаза заболели.

Асин хихикнула, прикрыв рот ладонью.

– Мы сидели молча и не видели ни-че-го, кроме лунной дорожки на воде. А потом она сказала: «Меня никогда не заберут, – и добавила: – Вальцер кретин». Запомни это, птен. Вальцер – первое имя твоего наставника, Атто. Вот так я однажды узнал его. И до сих пор, – он усмехнулся, покачал головой с легким стыдом, – когда вижу его, в голове всплывают слова твоей матери.

Теперь Асин казалось, что и она будет слышать эту фразу при встрече с Атто, только папиным голосом – он явно пытался передать и мамину интонацию, и ее возмущение, при этом угрожающе помахивая картошкой.

– А почему кретин? – тихонько спросила Асин.

– Они же росли без родителей. Оба. И если Атто давно смирился с этим, то твоя мама очень хотела, чтобы ее однажды забрали. Видимо, в тот день он сказал ей что-то по-настоящему обидное. Но я не стал долго расспрашивать: ей и так было тяжело. «Ну, кретин. Чего на него силы тратить?» – сказал я ей тогда.

– А потом? – Когда папа сделал паузу, чтобы все-таки попробовать остывший на зубцах ломтик, Асин в нетерпении заерзала на стуле. – Что ты сделал потом?

– Как и любой уважающий себя семнадцатилетний парнишка, который забыл про этот проклятый ящик, получил нагоняй и забрал твою маму. Не без помощи родителей, – добавил он. – Она перебралась к нам. И каждое полнолуние мы ходили смотреть на небо.

– Увидели что-нибудь? – Заметив, что папа так и не приступил к завтраку, Асин подцепила яйцо, уложила прямо на румяный округлый ломоть и протянула его, перегнувшись через стол.

– Благодарю, Аси, – улыбнулся папа. – И нет, никакой Бесконечной Башни. Хотя твоя мать утверждала, что видела ее. А я не спорил. Иногда она казалась мне…

– Странной? – предположила Асин – и ей отчего-то ужасно не хотелось услышать короткое «да».

– Необычной. Мне это в ней нравилось. Как загадка, которую невозможно разгадать, – ответил папа, и Асин с нескрываемым облегчением вздохнула.

Сама Асин слышала разное про Бесконечную Башню. В книгах о ней не писали, хотя на их страницах любили рассказывать небылицы. Зато люди охотно делились историями – и каждая следующая отличалась от предыдущей, потому Асин так и не смогла собрать в голове мозаику из этих цветных стеклышек. Лишь в одном истории сходились: время в Башне текло иначе, но никто не мог объяснить, как именно. Асин довольно скоро потеряла к ней интерес. Вот и сейчас она не набрасывалась с расспросами о Бесконечной Башне, а просто кивала, пока вилка стучала по дну сковороды.

Зато так приятно было узнать о маме что-то новое. К тому же не от кого-то чужого, а от папы, за завтраком, с теплым молоком в кружке, после которого над верхней губой неизменно оставались белые тонкие «усы». Их Асин стерла тыльной стороной ладони и, поцеловав папу в щеку, понеслась за водой к дальнему колодцу – крошечному деревянному домику с покосившейся крышей; он стоял в окружении леса, в стороне от садовых участков.

Асин не переодевалась, не переобувалась. Как была, принесла два полных ведра, одно из которых тут же вылила в длинную деревянную поилку старушки Уны, и, отчитавшись перед папой, убежала. За спиной скрипнула калитка, поднялись в воздух клубы дорожной пыли, и Асин, громко топая не по размеру большими ботинками, побежала к Рынку, мимо красивых чужих домов и ровных заборов, под счастливый собачий лай.

Затопленный бело-желтым утренним светом Рынок шелестел листвой, которую тревожил прохладный ветерок. Редкие люди – юноши в закатанных по колено штанах и девушки в таких широких шляпах, что под ними могла бы поместиться еще пара человек, – наслаждались видами и шагали неспешно, будто старались оставить в памяти миг перед пробуждением. Совсем скоро Рынок очнется, откроются лавки, выскочат на улицу шумные продавцы – и закончатся недолгие мгновения тишины. Поэтому даже Асин, остановившись у долгой лестницы, ведущей к причалу, старалась впитать их до последней капли. Она дышала полной грудью, запрокинув голову и прикрыв глаза, а по рукам ее бегали мурашки.

– Асин? – долетел до ее ушей хрипловатый мужской голос.

«Вальцер кретин», – зазвучало в голове, и она с трудом сдержала улыбку.

Она собиралась найти Атто, но теперь, когда он сам нашел ее, растерялась, отчего сперва открыла только один глаз и лишь затем, спустя несколько ударов сердца, второй.

На широкой пустой дороге, ведущей в сторону церкви, на длинной тени от пекарни топтался Атто, придерживая за тонкие запястья маленькую Мирру.

Та, оторвав ноги от земли, перебирала ими в воздухе и довольно пищала. Волосы ее походили на пышный белый ореол вокруг румяного лица. Мирра, босоногая, с покрытыми коркой коленями, набрала в весе и все больше напоминала самую обычную девочку.

– Вставай, кривляка, – сказал Атто и опустил ее на землю. Мирра присела, как маленькая лягушка, надула щеки и недовольно квакнула. – Кому сказал!

– Атто, я хотела… – начала Асин, но ее перебила Мирра, которая сдвинула выгоревшие брови и зарычала, обнажив зубы.

– Ты мешаешь ей на меня злиться, – пояснил Атто и несколько раз примял пышные волосы Мирры. – Тихо.

– Я хотела сказать… Простите меня, если можете. Я не должна была. – Вместо объяснений она махнула руками, за которыми тут же проследила взглядом притихшая Мирра. Асин искренне надеялась, что ее поймут.

– Думаешь, ты и твоя мать – единственные женщины, которые давали мне по морде? – усмехнулся Атто. – Асин, – он подхватил Мирру под мышки и попытался поставить на ноги, но та вновь уселась и замотала головой – не хотела, видимо, чтобы ее трогали, – я не должен оправдываться, ты – извиняться. Все уже случилось. Пойдем.

Атто шагнул вбок, хлопнул себя по бедру, будто перед ним сидел не ребенок, а собака, и посмотрел хмуро. Мирра поднялась, покачиваясь из стороны в сторону, потянулась к нему, но ноги держали плохо – и она почти завалилась вперед. Атто подоспел вовремя: схватил за запястья, потянул наверх и хорошенько встряхнул.

– Та-та, – промямлила Мирра и дыряво улыбнулась сколотыми зубами.

– Почти, – ответил он и, положив ладони ей на плечи, развернул спиной к себе. – Топай, держу.

– Слушайте, а когда вы мне сказали, что я похожа на… ну, на мою мать… – Асин вновь попыталась заговорить с ним. Она так и не поняла, хорошо это или плохо – напоминать маму. А еще ей не давало покоя то, что Атто не позволил извиниться – это точило ее изнутри.

– Ты ее дочь. Конечно, похожа, – недовольно бросил он, удерживая Мирру от очередного падения. Она косолапо переставляла ноги и, судя по сосредоточенному выражению лица, действительно старалась. – Когда понимает, что не может ходить, ползает на руках. Удивительно, да? – Атто кивнул на Мирру, улыбнулся, и Асин почудилось, будто он… гордился? – Предметы головой сшибает – и ничего. Упертая девочка.

– Да, – нервно усмехнулась Асин. – Послушайте, – она потянулась к Атто, чтобы ухватиться за грубую ткань его рубашки, но замерла, а рука ее безвольно упала вдоль тела, – мне действительно неловко.

– Тебе так важно, чтобы я тебя простил? – поинтересовался Атто.

Мирра сделала один уверенный шаг, развела руки в стороны и обернулась, чтобы поймать одобряющий взгляд. На голубом платье виднелись глубокие темные пятна – следы неудач, а короткую, по колено, юбочку украшали кривые стежки.

Недавно купленная одежда успела истрепаться, но кто-то – возможно, даже Атто – раз за разом латал ее, не слишком умело, но заботливо.

– Да. – Асин чуть отстала. Она смотрела вслед Мирре, которая довольно мычала под нос песенку, и сопровождавшему ее Атто, готовому в любой момент поддержать.

– Хорошо, – ответил он, и лишь тогда Асин сдвинулась с места и нагнала их.

Кроны деревьев бросали на каменную дорогу густые дырявые тени, а сквозь них проникали белые лучи солнца. Из-под ботинка Асин разлетелись невесомые лепестки. Их скинули небольшие кустарники – они росли вдоль длинной стены ближайшего дома, и, судя по идеально круглой форме, чьи-то заботливые руки ухаживали за ними. Скоро на них появятся маленькие ягоды, и пробегающие мимо малыши будут срывать их и объедаться до тошноты. Асин махнула ногой – заколыхался кружевной низ платья, взметнулись в воздух лепестки, закружились и медленно опали. Она осмотрелась, крутанулась вокруг своей оси, прижав ладони к груди, вдохнула приятный аромат цветов и – совсем немножко – пыли.

– Говорил же, – усмехнулся Атто, – на нее похожа.

– Что? – Асин остановилась, убрала с лица волосы и, зачесав их назад обеими руками, склонила голову набок.

– Вот так же пинала листья. Как сейчас помню.

Он шумно втянул носом воздух, медленно выдохнул через рот и продолжил задумчиво, кажется, совершенно позабыв вопрос Асин:

– У Марь друг был. Воображаемый – его никто и никогда не видел. Но она утверждала, что он есть. – Атто посмотрел на нее и почесал затылок, пока Мирра неуверенно шагала все дальше и дальше, туда, где дорога была залита светом. – Она вечно пропадала где-то, а вечером рассказывала, что они собирали листья и швыряли в аномалию. – Он по-доброму рассмеялся. – «Они разлетаются клочками» – так говорила. Лежала прямо на траве, била пятками и говорила. Я у нее всякий раз спрашивал: «А друг-то твой где?» «Ушел», – отвечала. И руки нюхала. Они вечно чем-то сладким пахли.

– А вдруг он и правда был, этот друг? – спросила Асин. Она заложила ладони за спину, наклонилась и посмотрела на него снизу вверх – так Атто казался ей еще выше. Она представляла, как взлетают зеленые, желтые и оранжевые ошметки листьев. И как мама, молодая и совсем ей незнакомая, ловит их в ладони, точно разноцветный снег.

– Да не было никого. У всех спрашивали: одна Марька ходила. На бочки на причале залезала, меж домов бегала, сладости таскала – всё сама. Кто знает, что у нее в голове было.

Сделав пару широких шагов, он подхватил Мирру, поднял на руки легко, будто она ничего не весила, и прижал к себе. Она тут же довольно пискнула, закрыла один глаз и принялась ощупывать его лицо пальцами, тянуть за уши, ерошить волосы – и все ей было забавно. Правда, шрамы Атто она гладила с непонятной осторожностью, точно помнила, откуда взялись.

– Атто, простите, – снова заговорила Асин, решив оставить в стороне необычного друга своей мамы – в конце концов, у нее, росшей без родителей, было право на подобные странности, – но почему вы так заботитесь о Мирре? Мне казалось, после всего, что было… – Она замолчала и стыдливо опустила глаза.

– Она – мой демон. – Атто легонько ударил Мирру лбом в лоб, и та тряхнула пушистой шапкой волос и принялась тереть лицо. – Прирученный страх. Понимаешь?

– Не совсем, – Асин нахмурилась.

Пышное платье шуршало под пальцами Мирры – теперь она увлеченно мяла ткань и бормотала себе под нос даже не слова – сплетенные воедино буквы. Возможно, девочка видела в них смысл, но Асин, как ни пыталась, не улавливала его. И все же она едва заметно улыбалась: так трогательно смотрелся Атто с Миррой на руках, с ним рядом она вовсе не выглядела дикой. Она обнимала Атто, прижималась носом к его небритым щекам и все лепетала, явно обращаясь к нему.

– Марь не учила тебя приручать страхи?

Асин покачала головой. Она едва могла вспомнить, чему вообще учила ее мать – и учила ли.

– Странно. – Атто цокнул языком, за что тут же получил по щеке от Мирры. – Мы все жили так – приручая. Или ты одолеешь страх, или страх – тебя. Есть два пути. – Он показал два пальца, и Мирра тотчас их схватила. – Уничтожить его и приручить. И в том и в другом случае ты встречаешься с ним лицом к лицу. Но первый путь сделает тебя одержимым. – Он закашлялся, повернув голову к левому плечу и плотно сжав губы. – Это как охота за невиданным зверем. И когда ты нагонишь его, жизнь станет пустой. Понимаешь, Асин?

– Кажется, – пробормотала она, глядя на Атто из-под челки.

– Поэтому, – он вновь глянул на Мирру, и та, задорно пискнув, ухватила его за ухо, – страхи нужно приручать. Чтобы они работали на тебя. А не ты – на них.

– Атто, – окликнула Асин, но ее тут же перебила Мирра.

– Та-та! – воскликнула она и забарабанила ладонями по коленкам.

– А чего боялась моя мама?

Дерево, навесом раскинувшее ветви над головой, уронило розовый цветок на макушку Асин. Она сняла его, уложила на ладонь и втянула носом сладковатый аромат, после чего, ускорив шаг, вложила цветок в руку Мирры. Недолго думая, та сунула его в рот, прожевала и с самым недовольным видом выплюнула. Атто сдержанно улыбнулся и кивнул на дорогу: видимо, предлагал ей идти своими ногами. Мирра фыркнула, как недовольная урр, и крепко обхватила его за шею. Асин с удивлением поняла: им не нужны слова, чтобы понимать друг друга.

– Марь… – Он глубоко вдохнул и прикрыл глаза. – Казалось, она не боялась ничего. Эта маленькая заноза столько крови всем попортила. Она была милой и невыносимой одновременно. Зато ее пугали самые привычные вещи. Вроде огня. Всякий раз, когда мы собирались у лампады – а нас частенько сгоняли к ней молиться, – она говорила мне, что огонь – это маленькое солнце. И что она испарится. Пряталась за моей спиной. А я вытаскивал ее за руку. Думаю, ты понимаешь, чем это обычно заканчивалось?

– Боюсь предположить. – Асин почувствовала себя неловко от замаячившей в мыслях догадки.

– Била меня. По лицу, – сказал Атто. И Асин вновь захотелось рассыпаться в извинениях, за себя и за маму. – Свечи, костры, масляные лампы – все это долгое время вызывало у Марь истерику. Она любовалась издали. Не подходила близко.

– А что случилось потом?

– Я говорил тебе, что она была ненормальной? – усмехнулся Атто. – Нет? Твоя мать была ненормальной. Однажды она схватила свечу, прижгла себе руку. И разрыдалась. А когда поняла, что не исчезла, принялась хохотать. Ей было девять тогда. С тех пор она не пропускала молитвы и ближе всех садилась к костру, когда наступало время историй. Сестры нарадоваться не могли.

– Выходит, Мирра – это ваш огонь?

– Асин-Асин, не усложняй там, где не нужно. Она – моя головная боль, а не огонь. Говорить умеет, все понимает, но играется.

– Та-та! – пискнула довольная Мирра.

– Я слышал, как ты ругаешься, егоза! Даже я таких слов не знал. – Он покачал головой и вопросительно посмотрел на Асин. Видимо, для него разговор уже исчерпал себя. А значит, Асин пора было вспомнить о манерах, попрощаться и не надоедать.

– Благодарю, Атто. Кстати! – Она собиралась убежать, но, сделав шаг, остановилась и резко повернулась. Перед глазами замерла его спина, из-за которой выглядывала пушистая белая голова и грязные ноги Мирры. – Вы нашли девочке серьги?

– Нашел что получше, – ответил он, не оборачиваясь. – Беги, Асин. Не трать свой день на пустые разговоры.

– Для меня они не пустые. Поверьте. И благодарю еще раз. – Вспомнив Аэри – ее образ часто всплывал в мыслях в самые неожиданные моменты, – Асин низко поклонилась, заправила локоны за уши и, шлепая ботинками, побежала прочь.

Улицы наполнялись людьми. Они открывали двери, выходили навстречу прохладной тени, лежавшей между домами. Асин приходилось лавировать, чтобы в кого-нибудь не врезаться. Ей добродушно махали и улыбались, а она часто кивала, пытаясь ответить любезностью каждому. Выходило глупо, будто от бега голова попросту болталась на шее. Прачка Эльюн, молодая, светловолосая, с полусонным видом, не удержавшись, прыснула в сложенные лодочкой ладони и крикнула что-то вслед – но Асин не смогла разобрать слов.

За поворотом показалась лестница. По ней, перепрыгивая со ступеньки на ступеньку, спускалась девочка с пышными каштановыми хвостами. Банты в ее волосах пружинили и покачивались двумя белыми облаками, а за ней из дальнего, находящегося около самых ворот дома неслась мама, громко причитая. Девочка будто не слышала ее голос. А может, просто не хотела слышать, чтобы не портить себе веселье. Асин пожала плечами, а затем, вторя движениям малышки, поскакала вниз, перепрыгивая с одной ноги на другую.

На причале суетились грузчики. Под руководством тонкого мужчины с громким, похожим на громовые раскаты голосом они таскали тяжелые ящики на борт корабля, который явно готовился в скором времени отправиться на один из островов-братьев. Остановившись на широкой каменной площадке, Асин подняла руку высоко над головой и помахала. Никто не обратил на нее внимания – все были слишком заняты. Внизу мел лестницу сухенький паренек, рыжий-рыжий, как закат; сбоку, по левую руку, мать отчитывала свою непутевую сбежавшую дочь, и голос ее испуганно дрожал. А чуть поодаль отдыхали знакомые, когда-то помогавшие папе грузить товары на торговые суда.

Воздух пах океаном. Асин вдохнула его полной грудью, сжала кулаки и зашагала вниз – вспомнив о том, что она все-таки взрослая и должна уметь держать лицо. Правда, этому мешали щелкающие подошвы, вызывающие озорную улыбку – и ни капли стыда. Поравнявшись с пареньком, Асин поклонилась ему, придерживая длинное платье, на что тот ответил, приподняв сдвинутую набок кепку, которая приминала его оттопыренное правое ухо, и продолжил смахивать комья земли и мелкие песчинки.

Лишь у ворот родного училища Асин вспомнила: нашивка. Кто пустит ее внутрь без свободной птицы на груди? Но один из часовых, подпиравший спиной колонну и широко зевавший в кулак, вспомнил ее лицо (хоть и ошибся в имени). Асин благодарила его, как могла, кланялась, трясла сложенными вместе ладонями, обещала, что в следующий раз не забудет ничего. Просто дело у нее наметилось важное, о котором сама она еще какой-то час назад и не знала.

Добежав до складских помещений, она заметила Вальдекриза. Он шел от главного корпуса в одном с ней направлении, запрокинув голову и рассматривая неспешно плывущие облачные шапки. Пальцы его барабанили по поясной сумке, а сам он, судя по движениям губ, то ли говорил сам с собой, то ли напевал что-то. Лишь дойдя по узкой каменной дорожке до двери, он приметил замершую неподалеку Асин и усмехнулся. А она, неловко теребя вьющуюся прядь, улыбнулась ему и, шагнув навстречу, тихо сказала:

– Я пришла проверить свой ранец. Поможешь?

Шакалий сын

Ранним утром, позавтракав и покормив животных, Асин бежала к училищу, где на деревянной лавке у переплетения пыльных, еще не почищенных дорожек ждал Вальдекриз. Свою готовность повозиться с ней и поделиться тем, что когда-то выучил сам, он объяснил двумя словами, после которых стало чуточку обидно: «Делать нечего». Он вставал с первыми лучами – так, по крайней мере, говорил сам – и к приходу Асин выглядел бодро. Ее, зевающую и трущую щеки ладонями в попытке поскорее проснуться, всегда удивляли его опрятная белая рубашка, начищенные до блеска сапоги и широкая улыбка с ямочками, очерчивающими уголки рта. С губ при встрече почти срывалось недовольное «Как тебе это удается?». Но Асин брала себя в руки – в прямом и переносном смыслах – и лишь вздыхала.

Первое время они лишь сидели на складе, взяв по ранцу, и Вальдекриз объяснял, на что в первую очередь следует обратить внимание, с чем Асин может справиться сама (даже учитывая полное отсутствие знаний), а с чем лучше обратиться к людям опытным. Она не запоминала термины, но, как сказал Вальдекриз, это и необязательно: главное – понимать принцип работы. К тому же совместные посиделки на укрытых жесткой тканью ящиках в полутемном помещении казались Асин волшебными. Чем-то вроде общего секрета, о котором можно было говорить только самым близким и – полушепотом.

Свет на дышащий пылью склад проникал лишь через облупившуюся на окнах краску – Асин не понимала, зачем кто-то замазал ею стекла, но никогда об этом не спрашивала, – и приоткрытую дверь. Солнечные лучи мягко рассеивались, ложились на ближайшие полки, оставляя дальние уголки тонуть в темноте. Туда, где угадывались только очертания предметов, Асин предпочитала не соваться.

Устав от бесконечных повторений, Асин и Вальдекриз сдвигали ящики, садились друг напротив друга и доставали из сумки Асин картофельные лепешки – каждый раз с разной начинкой. Вальдекриз же приносил рулеты с мягким сыром и овощами – их он готовил сам – и делил поровну. За едой они на время забывали о деле и говорили о самых простых вещах. Или молчали, наслаждаясь перекусом.

Вальдекриз учил Асин пользоваться отверткой – как инструментом и как оружием. Правда, за время тренировок она успела оставить в нем две дыры – пониже ключицы и повыше локтя, – чего ужасно стыдилась. Глядя на ее красное лицо, он рассказывал какую-нибудь нелепую историю и, когда она наконец улыбалась сквозь слезы, вручал тряпки, воду, просил промыть раны, после чего вновь показывал, как атаковать и защищаться. Отказаться Вальдекриз сперва не давал, а затем и вовсе вручил новехонькую отвертку с длинной гладкой ручкой, окончательно отрезав пути к отступлению. Асин долго рассматривала подарок, гладила пальцами, изображала поединок с невидимым противником. Позже, дома, она попросила папу сделать такое крепление, чтобы отвертку можно было носить на поясе и легко выхватывать в нужный момент. Вальдекриз только потешался: слишком много прыти для девушки, которая пытается чинить то, что не сломалось, и почти выводит работающий механизм из строя.

Каждое утро теперь казалось ярким и приносило что-то новое, а от наброшенной поверх платья жилетки со свободной птицей на груди внутри разгоралось приятное ощущение правильности. Асин начинала не только понимать, но и чувствовать – свою отвертку, свои крылья, себя. Хотелось верить: когда-нибудь и она срастется с летательным аппаратом, будет не просто слушать указания в голове, звучащие голосом одного из учителей, а ловить ветер сама, без подсказок, руководствуясь лишь ощущениями.

Порой, когда Вальдекриз раскрывал одно из крыльев безымянного ранца, Асин опускалась рядом на колени, вытягивала одну руку в сторону и замирала, затаив дыхание. Она ждала чуда, как тогда, когда ловила в ладони бабочек и нашептывала им желания. Асин верила, что один из богов – тот, который живет выше, – услышит ее. Вальдекриз тихонько посмеивался, но не высказывал ничего против – лишь спрашивал, если говорил в тот момент, слушала ли она. И иногда Асин так проваливалась в свои мысли, что поднимала на него бездумный взгляд и хлопала ресницами, не решаясь сказать такое простое и короткое «извини».

Асин привыкла к этим встречам. Поэтому, когда однажды утром Вальдекриз не пришел, она почувствовала разрастающуюся внутри почти детскую обиду – будто он попросту забыл о ней и оставил, даже не предупредив. Напоминание о том, что он ничего не обещал и занимался с ней исключительно по собственному желанию, не помогало. К глазам подступили слезы, а ладони мелко задрожали. Еще долго она в задумчивости сидела на скамье, сгорбившись и поставив локти на колени. Солнце медленно катилось по небу. Макушку изрядно напекло: коснувшись ее и примяв волосы, Асин ощутила жар.

Чем дольше она ждала, тем сильнее скреблось внутри разочарование. Асин устала слушать его скрипучий голос, говорящий о том, что Вальдекриз, конечно же, не придет; ее ноги затекли, а сама она по ощущениям стала каменной статуей. Поэтому, когда мимо, шаркая по дорожке подошвами сапог, прошел очередной человек, бросив на Асин почти сочувственный взгляд, она поднялась, отряхнула платье и пошла к воротам. Руки безвольно покачивались, а сил хватало только на то, чтобы не расплакаться.

Конечно, Вальдекриз мог попросту заболеть, как болеют обычные люди. Вот только слово «обычный» к нему не подходило, ну никак. Асин катала клубочек мысли, разматывала его, пытаясь успокоить себя, задвинуть подальше неуверенность, но та накатывала волнами, сбивая с ног и с толку. Асин старательно искала смытый тревогами клубок, чтобы прийти к довольно печальному выводу: если вдруг Вальдекриз заболел, она даже не сможет принести ему молока и пенок от варенья. Ведь она попросту не знает, где он живет.

За высокими стенами наперебой говорили люди и кричали птицы. У причала развернулись лавки приезжих торговцев. Судя по темным навесам и хмурым лицам, они прибыли из Железного Города. Будь этот день хоть чуточку лучше, Асин с удовольствием побежала бы к ним и, может, присмотрела бы что-нибудь из товаров себе или папе. Но она пусто глядела на развевающиеся по ветру полотна, на стучащие о деревянные балки украшения и шмыгала носом.

Неподалеку чернел на фоне синего неба корабль – огромный, тяжеловесный и такой знакомый, что сердце затрепетало, а слезы на пару мгновений перестали солено щипать. Он, этот великан, всякий раз ворошил внутри, точно угольки в печи, самые разные чувства, которые Асин, как ни пыталась, не могла себе объяснить. Она приоткрыла рот, посмотрела влажными глазами на спущенные паруса и одними губами прошептала: «Небокрушитель», после чего побежала вниз по лестнице – туда, где ее никто не ждал, – через живой человеческий поток, то и дело налетая на кого-то плечом. Что-то неизбежно тянуло ее туда за юбку и ворот, она почти физически ощущала это. Обида сменялась волнением, даже страхом, ладони холодели.

Асин замерла шагах в десяти от палаток. Ветер толкал вперед, люди возмущались – и что встала на пути? – но сойти с места она не могла. Ноги будто окаменели, вросли в площадь. Оторвать их было задачей почти непосильной – и Асин стояла, чувствуя, как волоски на руках поднимаются. А неподалеку, у трапа, беседовал с кем-то капитан Альвар. Его, так похожего на свой корабль, она почему-то всегда искала в толпе, возможно, чтобы убедиться: он существует. А затем – умереть со стыда. Это превращалось в нелепую традицию, которую Асин понимала не до конца. Она собиралась вновь, как в первую встречу, помахать ему, но руки отяжелели.

И вот он сам повернул голову, будто почувствовал ее взгляд, выхватил ее, потерянно стоящую в непрерывно движущейся толпе, и кивнул – коротко, едва заметно, не отвлекаясь от разговора. Асин вспыхнула. Ладони ее тут же взлетели, легли на горячие щеки.

– Девушка, вы бы отошли, – донесся откуда-то слева густой бас.

Асин вздрогнула и сделала несколько шагов в сторону. Теперь острая тень крыши ближайшего дома лежала на ее волосах. С накрытого деревянным козырьком каменного балкончика свисал густо усыпанный листвой стебель. Он покачивался на ветру и то и дело щекотал голое плечо Асин. Та отмахивалась, фыркала, жмурясь на яркое солнце, которое не закрывал черепичный уголок, но не отходила. Она все еще дулась на Вальдекриза, хотя короткий знак внимания капитана Альвара и отогнал ненадолго эти мысли. Однако она по-прежнему не знала, куда теперь идти и что делать.

Дома встретит папа, вкусно накормит, пригонит с улицы собак, чтобы те свернулись у ног Асин двумя рогаликами. Он поддержит и не осудит. Но, если вдруг Асин вновь решит отправиться к училищу, непонимающе покачает головой. А она хотела продолжить учиться у Вальдекриза новому. И чтобы папа не смотрел косо. К тому же с Вальдекризом ей было интересно: впервые она могла сказать, что у нее… появился друг. Кровь снова прилила к щекам от этих мыслей: они показались Асин наивными и какими-то детскими.

Конечно, она могла пошататься по Рынку, изучить каждый прилавок, присмотреть то, что она обязательно купит себе в будущем – точнее, мысленно пообещает купить, но в итоге попросту забудет. Или сесть у причала, как мама, и, вопреки здравому смыслу, высматривать вдали несуществующую Бесконечную Башню: вдруг силуэт ее появится на горизонте среди облаков? Или же дойти до питейной, заглянуть внутрь, а там, кто знает, вдруг Асин отважится и закажет себе хотя бы стакан воды? Последний вариант казался ей отчаянным, взрослым и пока что нравился больше всего. Преисполненная решимости, она развернулась, испугав резким движением проходившую мимо немолодую женщину, и широкими шлепающими шагами – будь неладны эти ботинки – направилась к длинному белому зданию с односкатной крышей.

Там почти всегда было шумно, иногда даже звучала музыка – хотя Асин казалось, для посетителей мелодия не имела значения: за стуком посуды и голосами она терялась. Асин знала хозяина: он часто заказывал что-то у папы и в благодарность угощал его крепкой ягодной настойкой. Вандар – так его звали – умел создавать из дерева игрушки и посуду. Даже свою вывеску, с надписью «Большая ложка», он изготовил сам – вырезал каждый брусничный листочек и ягодку. И почему именно ее выбрал, такую кислющую? Асин хотелось обвести ягодки пальцами, ковырнуть ногтем трещинку на выступающем стебле, но оставалось лишь смотреть – роста не хватало, чтобы достать.

Сегодня за тяжелой дверью было почти тихо: день перевалил за середину, и многие наверняка работали, готовясь заглянуть на кружечку-другую ближе к вечеру. К моменту, когда Асин оказалась на крыльце, смелость схлынула. Но лучше переждать здесь, а позже придумать для папы красивую историю, в которую приятно будет поверить самой. Если Вандар вдруг вспомнит ее, даже пусть не по имени, она попросится сесть за дальний столик, где, вытащив из сумки еду, будет рвать пальцами давно остывшие оладьи.

Навалившись на дверь, Асин толкнула ее и услышала, как мелодично зазвенели над головой полые железные трубочки, оповещая о приходе нового посетителя.

– Добро пожаловать в «Большую ложку»! – добродушно поприветствовал ее Вандар. Он стоял у одного из столов, видимо принимая заказ, но, стоило Асин войти, тут же обернулся и улыбнулся. Большие круглые щеки почти закрыли его маленькие глазки.

– З…дравствуйте, – неуверенно ответила Асин, топчась на пороге. Она заправила волосы за ухо, постучала уродливым носом ботинка по полу. Теперь отступать было поздно: дверь за ее спиной, протяжно скрипнув, захлопнулась.

– Булка? – знакомый голос будто ударил по щеке.

Асин резко выдохнула и схватилась за ворот платья, за которым тяжело колотилось сердце. Вандар удивленно вгляделся в нее.

– Ханна? Дочка Каррэ, ты это или не ты? У меня голова, – он постучал по лбу здоровенным кулаком, раздался странный звук, будто кто-то ударил о металл, – железная, запоминает все плохо. Ты уж прости, если ошибаюсь. И проходи, проходи. – Он зашуршал густой бородой, проведя по ней толстыми пальцами, и указал на длинную стойку, уставленную высокими глиняными кружками.

– Я… – Асин глянула на сидящих за широким столом юношей.

Их было четверо, включая выглядывающего из-за большой спины Вандара Вальдекриза. Трое других, незнакомых, как по команде повернули головы и уперлись в Асин затуманенными – явно после выпивки – взглядами.

– Я зайду позже, – пробормотала она.

– Стой! – Вальдекриз встал, опершись руками о столешницу. Он выглядел бодро, будто пил исключительно воду. Впрочем, кое-что в его поведении настораживало: за все время, которое Асин простояла у порога, он не отпустил ни единой шутки, разве что назвал выпечкой, но к этому обращению она почти привыкла. – Вандар, повтори, – Вальдекриз хлопнул его по плечу и кивнул на стоявший в центре стола кувшин с длинным горлышком. – Булка, чтоб никуда, – выпалил он и, ударив сапогом по ножке стула, отодвинул его.

От широких шагов Вальдекриза дрожал пол, а с ним дрожала и Асин. Она даже убрала руку за спину и попыталась найти дверную ручку, чтобы выскользнуть на улицу, но пальцы наткнулись лишь на холодную деревянную поверхность. Уши заложило, когда Вальдекриз наконец приблизился и, растрепав ладонью волосы Асин, улыбнулся. От него пахло той самой ягодной настойкой и – совсем немного – дымом. Он не болел, даже не был ничем занят, просто выпивал в компании людей, которые сейчас молча ждали, не притрагиваясь к кружкам и к лежащей в плетеной тарелке закуси. Асин заметила зеленую попку огурца с торчащим вверх хвостиком и белое капустное кружево.

– Это Ханна, – сказал Вальдекриз, встав от нее по правую руку и бесцеремонно приобняв за плечи, – моя напарница. Эта девочка… – Он выдержал паузу, сделал глубокий вдох и на выдохе произнес: – Короче, я думал, она сбежит от меня после нескольких полетов. Я же… ну, вы знаете…

– Не умеешь вовремя заткнуться, – предположил один.

– Не уважаешь никого, – добавил другой.

– Сжираешь все, как паразит! – хохотнул третий.

– Тано, я б на твоем месте молчал. Ты выглядишь так, будто съел меня и закусил… ею, – Вальдекриз указал большим пальцем на Асин, и та испуганно вжала голову в плечи. – Представьте, она мирится со всем этим. Да еще и кормит. Понимаете?

Сказать, что Асин сгорала от стыда, – не сказать ничего. Конечно, папа тоже порой любил, подвыпив, поделиться с друзьями тем, какой маленькой и неуклюжей она когда-то была и в какую белую птицу обратилась сейчас. Но его истории звучали безобидно и не смущали так сильно. Вальдекриз же, прижимая Асин к себе и иногда одобряюще похлопывая по руке, говорил то, чего она совсем не ожидала услышать, незнакомым людям, а те смотрели хищно, будто пытались углядеть в его словах какой-то иной смысл.

– Это же дочка Каррэ, – расплылся в широкой улыбке Вандар. – Гордость его. Добрая девочка! Она и не такое стерпит. Ты уж береги ее, знаешь. А то не посмотрю на то, что ты гость частый, да сверну шею. – Он расхохотался, запрокинув голову, после чего обратился уже к Асин: – Давай угощу тебя.

– Не стоит! – пискнула Асин и выбросила вперед руку. Ей было неловко: чем она заслужила настолько теплый прием? – У меня есть деньги. Я могу заплатить. Это было бы честно.

– Посмотрите на эту булку! – воскликнул Вальдекриз и вновь расплылся в улыбке. – Вандар, отвара ягодного ей. И хлеба с травами, самого мягкого, вон, как она сама. Я оплачу. – Он помахал пальцами в воздухе, опустив голову, словно устал ее держать. – Слушай, Ханна… – Он посмотрел на друзей – друзей ли? – и повторил: – Ее Ханна зовут…

– Мы поняли! – сказал самый крупный из них, кажется, Тано. Он взял со стола кружку, видимо устав ждать, когда произойдет что-то интересное, разом осушил ее и с грохотом вернул на место.

– Я хотел сделать тебе небольшой подарок. – Увидев, как Тано положил ладонь под подбородок и часто заморгал, Вальдекриз прыснул. – Не тебе, чудовище.

– А чего это чудовище? – наигранно возмутился тот. – Мамка говорит, что я красивый.

Вальдекриз отщелкнул пряжку поясной сумки и запустил туда руку. Какое-то время он гремел железом, тихо ругал хлам, среди которого ничего не найти. Стучали браслеты, и Асин, точно завороженная, следила за покачивающимися камнями, кусая губы. Она не понимала, с чего вдруг Вальдекриз решил ее одарить; не знала даже, как отблагодарить за отвертку, которая теперь постоянно висела у нее на поясе в небольшой петельке. Сама Асин, неумелая, еще не созревшая, чтобы купить себе инструменты, о таком и не задумывалась. А дома, когда приходила пора собирать по частям маленькую птичку, брала (с разрешения, конечно же) папин набор.

– Вот. – Вальдекриз выудил из сумки круглую сережку, синюю, как спокойная вода, с длинным хвостом, который слегка свалялся. Из него торчала тонкая ветка, а сбоку свисало маленькое белое перышко. Оно слетело на пол, стоило Вальдекризу протянуть украшение. – Я, это, загнать хотел, – неловко признался он и почесал затылок. – Они же почти новые, дорогие – ни одного скола. За такие много выручить можно. Одну продал, а вторую… не смог, булка. Подумал, ты же вроде девочка. Тебе понравиться должно.

Он убрал за ухо волосы Асин, коснулся костяшками пальцев ее мягкой щеки, а затем приложил украшение к мочке. Металл приятно холодил кожу, а длинный-длинный синий хвост колыхался из стороны в сторону. Асин пригладила его пальцами, вытащила веточку, убрала в карман и, виновато вжав голову в плечи, пробормотала:

– Спасибо. – И чуть тише добавила: – Вальдекриз.

– Имя мое знаешь. – Он щипнул ее за щеку, вмиг разрушив образ заботливого старшего брата и превратившись вновь в несносного напарника. – Хорошая булка. Я тебе и ухо проколю. – За его спиной загоготали, а вот Асин из-за разыгравшейся фантазии было не до смеха.

– Может, позже? – тихо, чтобы никто не уловил страха в голосе, попросила она. – Ты выпил.

– Я могу сделать это с закрытыми глазами, – похвалился Вальдекриз и, опять приобняв Асин за плечи, навалился на нее всем весом. – Или что, сомневаешься во мне? Я разве когда-нибудь подводил тебя?

«Да, – хотела ответить она. В горле вновь появился неприятный липкий ком, мешающий дышать. – Сегодня». Но вместо этого, откашлявшись, сказала:

– Нет. Просто я с самого утра не ела. Можно я сперва хотя бы перекушу?

К тому моменту Вандар уже поставил перед собой большую кружку, полную ягодного отвара; рядом золотился и манил своим румяным боком хлеб. Хозяин «Большой ложки» широко улыбался и отряхивал ладони от муки, которая разлеталась белыми мошками и оседала на пол. Компания Вальдекриза, заскучав, завела свой разговор. Судя по обрывкам фраз, долетавшим до Асин, они обсуждали, чем сумели поживиться на островах. Свободные птицы на их плечах замялись и выглядели печально, будто разочаровавшись в тех, кто их носил.

– Благодарю, дядюшка Вандар. – Асин сложила руки и поклонилась.

– И кого это ты мне напоминаешь, булка? Не хватает только платья верховной жрицы, изогнутого меча и… решительности. – Вальдекриз побарабанил пальцами по ее плечу и, склонившись к уху, прошептал: – Она наконец обрела покой. – И еще тише добавил: – Прости, что не пришел.

Тут же вспомнились слова Атто: что никто не должен извиняться и оправдываться, все уже случилось. От них не становилось легче, а ком в горле продолжал душить. Но они проводили черту, за которой оставалось плохое, поэтому, прижав к себе сережку, Асин часто закивала. Быть может, уже очень скоро это утро забудется, скроется за новыми воспоминаниями и станет совсем незначительным. Но пока от черты Асин отошла не слишком далеко.

– Я вижу, что ты расстроилась. – Вальдекриз улыбнулся и накрутил на палец ее светлый локон. – Позволь себе просто разозлиться. Можешь даже обозвать меня… – он призадумался и добавил: – один раз. Иначе, если не научишься злиться, так навсегда и останешься мягкой булкой. Ты же живой человек, Ханна.

– Ты… – Асин глянула из-под челки и нерешительно, перебрав в голове все знакомые и только что придуманные бранные слова, сказала: – дурак, – и улыбнулась, вновь спрятав глаза.

– Для первого раза неплохо. Попозже подкину тебе еще парочку слов. Универсальных. А теперь иди, – он кивнул на длинную стойку, где Асин ждало угощение, – поешь. – Он сделал шаг в сторону своего стола, но развернулся, будто вспомнив что-то. – Кстати, булка, я выбил нам место на корабле. Завтра летим на небольшой островок близ Второго. Работа непыльная, с одним лишь «но»: там много аномалий. По-настоящему много. Именно поэтому туда не спешат спускаться.

От мысли, что придется исследовать место, которое может уничтожить тебя, разорвать на части, как охапку осенних листьев – разве только не так красиво, – Асин стало дурно, к горлу подступила тошнота, голова закружилась. Вспомнились истории о людях, отправившихся на север Первого за ягодами – они, говорили, там самые сладкие, – но невернувшихся. Асин не спешила верить, она сама видела высокую, неутоптанную траву: работали, значит, рассказы-пугалки, помогали отвадить любопытных, но хоть в какой-то мере осторожных. Но все равно воображение тут же пустилось в пляс, вырисовывая слишком яркие и жуткие картины.

– Но как же мы… – начала Асин и замолкла. Продолжение фразы могло быть любым – от «спустимся» до «выживем».

Вальдекриз картинно развел руками и улыбнулся.

– Ты забыла, с кем летишь?

– Брехун, – сказал кто-то за его спиной, негромко, но так, чтобы все услышали.

Быть может, Вальдекризу не удавалось защитить Асин от всего, но каким-то чудом с ним она – почти – избегала последствий от встреч с аномалиями. А значит, оставалось лишь слепо ему довериться. Или до последнего оставаться на корабле и ждать, пока Вальдекриз приземлится, чтобы понять, насколько остров безопасен.

– Кстати. – Асин сощурилась и скрестила руки на груди. – Что значит, ты «выбил» для нас место, если туда в здравом уме никто соваться не хочет?

– Ничего не слышу, – усмехнулся Вальдекриз и демонстративно поковырял пальцем в ухе.

– А вот так всегда, – подал голос Тано. – Он вечно хватается за самые гиблые дела и тащит напарника за собой. А думаешь, из-за кого мне недостает пальцев? – Он поднял ладонь, демонстрируя обрубки, оставшиеся на месте среднего и указательного. Асин снова сделалось дурно.

– Не пугай Ханну! – шикнул на него Вальдекриз. – Ты же и не летал со мной никогда – тебя и ранец-то не удержит, дружище Танхард.

– Да, – захохотал тот и что есть сил хлопнул себя по пузу. – Я – мужчина видный. А ты не бойся, это самое, Ханна. Хочешь, с нами садись! – Он предложил это так внезапно, что Асин растерялась.

– Нет-нет, – она замахала руками и активно замотала головой, – благодарю вас, Танхард.

– Спугнул девочку, – тут же заворчал кто-то. – Тупица.

– Я так-то не глухой! – повысил голос Тано и захохотал так громко и раскатисто, что, казалось, стены задрожали.

За столом, точно костерок, разгоралась беседа, но Асин не вслушивалась. Она благодарно кивнула Вальдекризу, который в ответ, приложив ладонь к груди, низко склонил голову, и отправилась к стойке. Забралась на стул с высокими стройными ножками, прижалась подбородком к длинной деревянной столешнице и стала играть в гляделки с хлебом. Тот щекотал нос приятным пряным ароматом, а Асин временами касалась пальцами круглого пышного бока, не решаясь откусить от него. Рядом лежала, свернув кисточку в спираль, подаренная Вальдекризом серьга. Солнце плясало на идеально круглом синем камне, так и манило Асин вновь взять украшение, приложить к уху, представить, как оно будет смотреться.

– Красиво, – сказал вдруг Вандар.

– Спасибо. Друг подарил, – тихо ответила Асин и улыбнулась.

Серьга покачивалась на легком ветерке, задевая открытую шею Асин, – и та иногда смахивала кисточку, ежилась, точно от холода, и ощупывала недавно проколотое ухо. Казалось, оно вспухло и покраснело, но убедиться не удавалось никак. Голубая поверхность воды – бескрайнее зеркало – тянулась далеко внизу, а кроме этого, свое отражение она могла увидеть только в глазах Вальдекриза. Поэтому Асин время от времени трогала мочку, надавливая подушечками пальцев, теребила крючок застежки и каждый раз готовилась шипеть от боли, но в итоге просто стискивала зубы, чувствуя пульсацию, будто под кожей заходилось сердце.

Левое плечо холодил железный обруч бочки – Асин вновь устроилась рядом с ней, подтянула колени к груди, а между ног уложила тяжелый ранец: таскать его на спине – значит вечно стоять. Так можно довольно быстро утомиться, а силы она старалась беречь. Справа, точно так же оставив крылья в стороне, смотрел за борт Вальдекриз, убирая длинную челку и улыбаясь бледному утреннему солнцу. По рукам его бегали мурашки – воздух еще не прогрелся, – а носом сапога он выстукивал нестройную мелодию, которую Асин пыталась угадать.

Папа отпустил ее нехотя. Долго сидел за столом, сложив руки перед лицом, хмурил брови, а у ног его обеспокоенно копошились собаки, которых забыли выпустить на улицу. Они припадали к полу, били по нему лапами и негромко тявкали, пока Асин не перестала изображать статую и не приоткрыла входную дверь. Под тяжелым папиным взглядом она превращалась в маленькую девочку, ей срочно хотелось изменить все свои решения и отказаться от навязанного безрассудного приключения. Но папа сказал: «Давай» и улыбнулся – и морщинки вмиг собрались на его лице.

Волнение никуда не девалось, оно давило на грудь и сворачивалось комом в горле. Асин пыталась прогнать его, касаясь впадинки между ключиц, но от этого разве что начинало тошнить, и она, положив руки на колени, бессильно роняла на них голову и глубоко вздыхала.

– О чем задумалась, булка? – Вальдекриз плюхнулся рядом, раздражающе веселый, и, втянув носом прохладный воздух, который пах океаном, откинулся спиной на фальшборт.

– Да так. – Асин посмотрела на него исподлобья, стараясь выглядеть как можно более невозмутимо.

«Небокрушитель» плыл по ветру, иногда ухая вниз, отчего сердце замирало, а затем вновь поднимаясь, медленно и грузно. Он никуда не спешил, да и команда передвигалась этим утром лениво, постоянно зевала. Даже капитан Альвар не вспарывал своим голосом воздух и выглядел слегка помятым: поднял ворот, глубже надвинул козырек фуражки и сунул руки в карманы. И то ли путешествие так беспокоило Асин, то ли постоянно напоминавшее о себе ухо, но она не следила за каждым шагом Альвара, а щеки ее не согревал румянец. Наверное, даже подойди он, она ответила бы коротким «здравствуйте» и снова спряталась бы в сгибе локтя, где нет никаких аномалий – лишь тепло и мягкий аромат молока.

– Посмотри, какое чистое небо. – Вальдекриз приложил ладонь ко лбу и глянул наверх. – Тебе не кажется, что это добрый знак?

Хорошего настроения она не разделяла. Уж каким чистым было небо во время встречи с Миррой – и ведь не уберегло от шрамов, которые теперь выступающими красными полосами тянулись под рубашкой. Порой Асин начинало казаться, что любая подготовка не спасет, если удача не на твоей стороне. И если Вальдекриза эта самая удача любила, пусть и какой-то суровой любовью, то ее – она коснулась плеча – не очень.

– Помнишь, как делал Атто? – Вальдекриз не унимался. Он вытянул ноги и легонько пихнул Асин.

– Камешки? – невесело уточнила она.

– Именно. Они помогут обнаружить то, что может причинить вред. А остальное… остального просто не нужно бояться. Эй, ты что, в детстве никогда не бегала на край острова смотреть на аномалии? – Он наклонился, наигранно нахмурившись, но тотчас вновь заулыбался.

– Ни-ко-гда, – выдохнула по слогам Асин, обхватила завязки на рубашке и легонько потянула за них. – Ну, впервые я познакомилась с Аэри. – Она сглотнула. Вальдекриз, конечно, сказал, что о жрице не стоило тревожиться, но слова не утешали. Яркие образы последних минут Аэри все так же жили в голове Асин, приходили порой во снах – и она вскакивала, после чего долго не могла успокоиться.

– Если хочешь, останешься на краю острова, подождешь меня. Ну а если я помру… родственников у меня, впрочем, нет, горевать никто не будет, – все тем же веселым тоном продолжил Вальдекриз, пошкрябав ногтями за ухом. – Но ты можешь поплакать над моим телом.

Шутка была глупой и крайне неуместной – определенно не то, о чем Асин хотела думать. Впрочем, план отсидеться и не рисковать собой ей даже нравился, и она уж точно была благодарна – за возможность выбора и за понимание. Поэтому следом за легким толчком в бок она протянула Вальдекризу ладонь – и он вяло пожал ее, вернее, потряс так, будто держал за хвост дохлую рыбу.

– Не говори так. Пожалуйста, – тихо попросила она.

– Ничего не обещаю, – усмехнулся он. – Это всего лишь слова, булка. Они будут звучать так, как ты их окрасишь, понимаешь? Вот он я, сижу перед тобой, живой. И я не собираюсь помирать так просто. Я везучий, Ханна. И моего везения вполне хватит на двоих.

– Слушай, – Асин подняла голову и покрутила тонкий крючок в ухе, боясь, что за пару минут дырка успела зарасти. Движение отозвалось слабой, как укус насекомого, болью, – а что стало с другими твоими напарниками? Я же у тебя не первая.

Если подумать, она не знала о Вальдекризе ничего. Он ел, пил, спал – как все люди. Он любил дорогие украшения и зарабатывал тем, что продавал найденное на островах. Он умел обращаться с крыльями, а еще – Асин выяснила это днем ранее – у него были друзья. Она разворачивала его, словно щедро упакованный подарок, возможно состоявший из одной лишь бумаги.

– Не выдержали моих шуток, – ответил Вальдекриз. Он взялся двумя пальцами за угол ворота, подтянул к другому и сунул круглую деревянную пуговицу в петлю: утро все-таки выдалось прохладным. – Кто погиб, кто нашел другого напарника. Кто-то женился, представь себе. А один вообще перебрался на Второй и теперь торгует там сладостями. И поджирает их, пока никто не видит. Такова жизнь, булка, таковы люди. Мы всегда ищем лучшие варианты. Или, скажешь, ты не задумывалась о таком?

На щеках, Асин прекрасно почувствовала это, пятнами проступил румянец. Ведь прав он, прав. Видимо, им, как и ей, хотелось большей определенности, слаженности. Не стоять за плечом, не быть обузой, не браться за то, к чему ты еще не готов, а как все – учиться шаг за шагом, постепенно. Поручения, которые дались бы ей легко, без таких любимых Вальдекризом рисков, находились редко, зато на них сбегалось немало желающих. Асин хотела быть одной из них: стоять со своими документами и теплящейся в груди надеждой, ждать, когда же объявят именно ее имя.

– Лучше не думай об этом. – Казалось, Вальдекриз даже не расстроился, а вот Асин все пыталась найти себе оправдание. Тщетно: она не могла издать ни звука, лишь виновато смотрела на ровные, лежащие одна к одной доски, и кусала щеку.

– Но я ни разу… – Асин всплеснула руками, нахмурилась, чтобы выглядеть серьезнее – и тут же снова растерялась.

– Говорю же – не думай, – улыбнулся он. – Лучше скажи-ка мне, булка, а слышала ли ты легенду о шакалице, которая умела обращаться прекрасной девушкой?

Асин отложила ранец в сторону – тот прошуршал по палубе, тяжело рухнул позади нее, там, где никому не помешает, и недовольно громыхнул внутренностями. А сама она повернулась к Вальдекризу лицом и, положив ладони на колени, замотала головой. Налетевший ветер вмиг превратил ее волосы в птичье гнездо: поднял, растрепал, точно полоскал только что выстиранную тряпицу, и стих, видимо, поняв, что шалость удалась.

– В общем, однажды жила на свете нашем шакалица. Это было то ли давно, то ли не очень, но совершенно точно было. – Вальдекриз со знанием дела поднял указательный палец и закивал. – Она любила запах луга, холодное утреннее солнце и, как ни странно, людей. Жила она одна, одна же охотилась, а вечерами ложилась у обрыва и вдыхала ароматы трав, которые щекотали ее подбородок. И однажды на тот самый остров, где и жила молодая шакалица, спустился мужчина. Гости там были редкостью – и за каждым она следила с превеликим интересом. Мужчина был холодным. Я бы сказал, как ветер, но скорее как кусок льда, на который положили другой кусок льда. А сверху кинули третий. Такой мужчина, знаешь, с колючим взглядом, волосами, похожими на перья хищной птицы, и вечно опущенными уголками губ. Он редко улыбался. Со своей командой мужчина искал на острове ресурсы…

– Как-то не слишком сказочно, – вклинилась Асин, вжав голову в плечи.

– Со своей командой мужчина искал на острове волшебных существ и тайны. Так сойдет? – Вальдекриз сделал выпад и щелкнул ее по носу. Асин, зажмурившись, хихикнула. – Не сбивай меня, – он выставил вперед ладонь. – И так этот мужчина приглянулся шакалице, что та вышла к нему – как зверь, не как человек, – и бросила к его ногам украшение, которого животному не надо – подвеску с крупным голубым камнем. Нашла, видать, где-то на острове. Мужчина не улыбнулся – лишь кивнул ей и погладил по голове. Надолго тогда задержались люди на острове. И каждый день, и каждую ночь приходила к их лагерю глупая влюбленная шакалица, чтобы посмотреть на мужчину и лечь у его ног. Солнце сменило луну трижды – и заговорил тогда мужчина с шакалицей. Порой люди любят разговаривать с тем, что не может им ответить. Я, например, видел, как ты болтала со своими крыльями.

От неожиданности Асин так стушевалась, что даже не смогла возразить.

– Пожалуйста, – попытался передразнить ее Вальдекриз, жалобно подняв брови. – Пусть в этот раз у меня получится. – Он откашлялся, несколько раз ударив себя в грудь.

– Не смешно, – ответила Асин, коснувшись щек и ощущая, как сильно они горят.

Вальдекриз пожал плечами и полез в поясную сумку, откуда достал черную атласную ленту. Порой Асин казалось, там можно найти все что угодно. Собрав волосы в неаккуратный хвост, он наспех перетянул их, после чего, вновь откинувшись на фальшборт, отвел руку в сторону и кивнул, видимо предлагая Асин устроиться на своем плече. Нахохлившись и по его примеру расчесавшись пятерней – наверняка расческа нашлась бы в недрах сумки, но просить Асин не решилась, – она несмело пристроилась рядом. Сидя в длинной тени, которую отбрасывали бочки, она подтянула колени к груди, опустила на них подбородок, а Вальдекриз легким движением повалил ее на себя и погладил по руке, там, где под одеждой выступал шрам.

– Обиделась? – тихо спросил он, тревожа дыханием волосы на ее макушке.

Асин кивнула.

– Мне продолжать?

И вновь кивок. Асин закусила костяшку указательного пальца и протяжно выдохнула. Ей сложно было не обижаться на него. Впрочем, попросить поосторожнее обращаться со словами она тоже не могла – храбрости не хватало. Асин надеялась лишь, что он поймет все сам. Ладонь, в которую она вцепилась зубами, накрыла его рука, теплая и шершавая.

– Шакалица слушала мужчину, говорившего с ней откровенно о своем одиночестве, и слезы катились по ее морде. Ему не было тоскливо, но ей от его рассказов становилось больно – и она скулила, пока он трепал ее по холке, пытаясь уснуть под звездами. Мужчина привык к шакалице – она стала ему верным помощником. Думаю, ты знаешь, что животные прекрасно чувствуют аномалии. Кхм, – Вальдекриз прикрыл глаза и улыбнулся. – Или это опять не слишком сказочные подробности?

– Да, – только и смогла пробормотать Асин.

– И вот, улетая с острова, он забрал ее с собой, чтобы поселить на псарне. Каждый день приходил к ней мужчина, но не говорил больше – просто следил за ее состоянием. А она тосковала, лезла под руку, позже – отказывалась от еды, если его не было слишком долго. И, глядя на луну, молила двух богов, чтобы дали шанс просто сказать ему о том, что чувствует. Боги услышали ее мольбы. И тогда впервые сбросила она шкуру шакалью и обратилась прекрасной девушкой, темноволосой и желтоглазой.

Асин зашевелилась, придвинулась еще ближе, услышала, как размеренно стучит сердце Вальдекриза – и этот звук вкупе со сказкой убаюкивал. Она прикрыла глаза, уронила одну руку, а вторую прижала к груди, где стихал барабанный бой.

– Так стала она приходить к мужчине каждую ночь. Она ускользала из его рук, смеялась колокольным перезвоном и говорила – обо всем на свете, но больше всего ей нравилось слушать. Полюбилась ему шакалица – и тихой она была, и смышленой, а уж какой красивой – словами не передать. Кружила она голову мужчине – ни о какой женщине он думать не мог, кроме нее, и ждал ее раз за разом. А потом прознал, кто перед ним. Плакала тогда шакалица, в ноги ему бросалась, а он ловил ее слезы и утешал – без улыбки, – гладя по шелковистым волосам. Не могла она являться ему днем, только по ночам оставляла шкуру свою на псарне. Не давало это покоя мужчине, но шакалица все твердила, что нельзя иначе и если она останется с ним чуть дольше, то навсегда утратит человеческий облик. Но мужчина захотел сделать ее своей, как умел – силой. Отыскал он шкуру, смял в кулак и велел избавиться, чтобы никогда больше не обращалась она животным. Так и было до поры.

Асин, задремавшая было, беспокойно заворочалась, нахмурилась и подняла взгляд. Вальдекриз успокаивающе погладил ее по ладони.

– А вскоре оказалось, что носит шакалица в себе ребенка. Она наливалась под лунным светом, круглела. Не мог нарадоваться мужчина, ведь скоро она принесет ему наследника или наследницу. Но чем больше становился срок, тем сильнее нервничала шакалица. Она металась в четырех стенах, почти не говорила и все чаще плакала, глядя на луну. Она просила двух богов смилостивиться, забыть единственное правило – днем шакалица, ночью девушка, – но те были непреклонны. Боги пошили ей новую шкуру, толще, прочнее. Такую не снять ни человеку, ни зверю. И когда подошел срок, обернулась она шакалом вновь – уже бесповоротно. Она лежала на простынях, изломанная, не в силах даже встать. Мужчина был в ярости: сам ходил волком, держался за ее ослабевшую лапу, смотрел в такие любимые желтые глаза и проклинал все на свете – и наследника будущего, и богов, и себя. Не вынесла родов шакалица, умерла, так и не увидев своего ребенка. И в ту же секунду заворочался, запищал человеческий детеныш. Не было в нем ничего от животного.

– А что отец? – заволновалась Асин, стирая с лица ладонями остатки сна.

– Он взял на руки сына – это был мальчик – и понял, что… не может ненавидеть его. Это последний подарок его шакалицы. Посмотрел он в глаза сына – зеленые, не материны – и впервые вслух обратился к нему, как когда-то – к ней, не ожидая ответа. Шакалица отдала ребенку последнее, что было у нее – свое имя. На языке ее народа, чужом языке, оно означало «дикий». Рэмин – так звали шакалицу. А ее сына…

– Рэм, – одновременно произнесли они, и Асин почувствовала, как все внутри холодеет.

– Надо же, – удивился Вальдекриз и сжал ее ладонь. – Мальчика назвали Рэм, шакалий сын.

Вниз, вниз

Утренний ветер с силой хлестал по правой щеке. Казалось, кто-то взял огромный железный кол и теперь вбивал его Асин в голову – бом! Боль растекалась внутри сырым яйцом. Наверное, так бывает, когда мыслей слишком много, но они не видят выхода, а ты, вместо того чтобы им помочь, сидишь и просто хлопаешь глазами. В воздухе, точно один из летающих островов, завис вопрос, но Вальдекриз не замечал его. Даже после того, как Асин отпрянула от него, скрестила руки на груди – «не трогай!», – он лишь пожал плечами, медленно сполз по фальшборту пониже и красиво закинул ногу на ногу. Иногда он лениво поднимал ладонь и помахивал ею, когда кто-то из членов команды, сновавших туда-сюда, бросал в воздух теплые слова приветствия. Асин же сжимала и разжимала кулаки, вертела серьгу, совершенно не обращая внимания на легкую тянущую боль, и готова была заскулить.

Конечно, ее отношение к капитану Альвару не изменилось – с чего бы? Но теперь, натыкаясь взглядом на такую различимую в белом свете черную фигуру, Асин падала в бесконечный поток мыслей, который швырял ее из стороны в сторону, и замирала, приоткрыв рот. Какая разница, кем была его мать? Свою Асин точно так же не знала, но, судя по рассказам папы, ее мама покинула семью, бросившись в бушующие воды – будто ей не оставили выбора. Это делало Асин особенно больно. По крайней мере, мать Альвара осталась с ним до конца, любила его, как любила своего печального одинокого мужчину. Но силами Вальдекриза образ не женщины – шакалицы – прочно засел в голове.

– Ты не мог знать! – выпалила Асин, резко махнув руками так, что чуть было не отвесила Вальдекризу пощечину – а то и не одну.

– Что? – Он приоткрыл один глаз, а губы его, дрогнув, сложились в тягучую, точно застывающая на яблоке карамель, улыбку, от которой стало тошно.

– Что я знаю! – вновь вырвался горячий, хоть и непонятный огрызок фразы.

– Знаешь… что́, булка? – усмехнулся Вальдекриз, наслаждаясь лучами, которые уже начали дарить тепло, пусть и слабое.

– Его имя.

Она негромко взвыла, запрокинув голову. Пальцы нервно забрались в густые волосы, принялись перебирать их. Локоны ускользали, струились по плечам тяжелыми волнами и ужасно раздражали Асин. Впрочем, сложно сказать, что в тот момент ее не раздражало. Наверное, только капитан Альвар, одинокий потерянный мальчик из Железного Города. Он прохаживался по палубе непривычно тихо и иногда вглядывался в даль, укрытую белыми шапками облаков, будто пытался там что-то увидеть. Асин повернула голову, сощурилась, но горизонт оставался чистым – ни единого клочка суши.

– Так я и не знал, – ответил Вальдекриз. Он напомнил Асин развалившегося на солнце, лоснящегося толстого кота. Даже говорил похоже, нарочито растягивая слова. – Ты чего так взволновалась?

– Зачем ты мне это рассказал?

Желание схватить его за грудки было нестерпимым. Асин даже мысленно сделала это и… тут же устыдилась. Она, как и ее папа, старалась избегать ссор, но в последнее время держать злость на поводке становилось труднее. Та рвалась наружу, разъедала изнутри. Асин до сих пор корила себя за то, что совсем недавно не сдержалась и подняла руку на Атто.

– Это просто легенда, булка. – Вальдекриз рывком сел и потянулся, разминая плечи. Он явно хотел вновь расслабиться, но Асин сыпала вопросами и не давала отдохнуть – ни ему, ни себе. – Не делай из этого проблему. Или ты что, веришь каждой сказке?

Однако по его тону Асин поняла: на самом деле он хотел сказать: «Не устраивай истерику на ровном месте». Она бы и рада сесть, свернуться клубком – и продрожать до самого прибытия, но что-то так и кипело внутри.

– Получается, это… неправда? – с надеждой спросила Асин.

– И да и нет. – Ответ не внес ясности. – Кто-то просто поведал эту историю мне, а я, в свою очередь, поведал ее тебе. Я скорее склонен верить в нее, а ты?

Сложно сказать, была она рассержена или разочарована, но на нее будто вылили ведро холодной воды. Так она и сидела перед Вальдекризом – продрогшая и глупая, с округлившимися глазами, трясущимися руками и искусанными губами. Быть может, тот, кто поделился легендой с ним, не желал ничего дурного: история есть история, она способна принять ту форму, которую захочет слушатель. Как кот, способный заполнить собой и пузатую банку, и квадратный деревянный ящик, – будто он жидкий, а вовсе не состоит из всего того… из чего состоят коты. И Вальдекриз посчитал ее правдивой – так и передал в руки Асин.

– Кто рассказал ее тебе? – тихо поинтересовалась она. Мысли о котах – и попытки сплести хоть какую-то логическую цепочку – невидимой водой остудили ее пыл.

– Кто рассказал, того больше нет, – спокойно сказал Вальдекриз и, обхватив левое запястье пальцами правой руки, так резко повернул его, что раздался хруст. Асин вздрогнула, а камни на браслетах задрожали. – Не понимаю, что так задело тебя: что человек, которого ты считаешь идеальным – поверь, это видно по твоим полувлюбленным взглядам, – на самом деле сын шакала или что об этом знаю я?

– Я… – Асин запнулась и виновато опустила глаза. Она и сама до конца не понимала. – Ты как будто испытывал удовольствие, рассказывая чужую тайну, – вздохнула она. – Вальдекриз, а он, – она кивнула в сторону Альвара, – знает?

– Без понятия. Единственное, что я могу сказать точно: его зовут Рэм. А Рэмин – просто женский вариант того же имени, так, по крайней мере, говорила одна моя знакомая болтушка, любившая сказки. Считай, что это просто красивая история о том, какими безрассудными бывают влюбленные люди, – улыбнулся Вальдекриз и шутливо пригрозил: – А вот то, что ты мне отдохнуть не дала, я тебе еще припомню.

Асин закрыла глаза, подставила лицо ветру. Ей вспомнились старые книги, те, в которых корабли ходили по волнам, как сейчас – по воздуху, тяжелые, огромные, величественные. Она представила, как борт «Небокрушителя» ласкает морская пена, а нос его разрезает воды, волнует их, заставляя дрожать крупной рябью. Но океан шумел далеко внизу, накатывал на торчащие, будто клыки, камни – их почему-то не подняло в воздух вместе с клочками суши, – а судно мерно покачивалось, поскрипывая и убаюкивая своей песней. Асин пыталась думать о чем угодно, кроме несчастной шакалицы. Но на смену лицу незнакомой желтоглазой женщины приходил образ Аэри, трещины на ее коже, из которых сочилась чернота. И никакого моря.

– И ты не боишься, что я расскажу ему? – Асин чувствовала себя малышкой, которой доверили чужой секрет. Однако он не распирал изнутри; желания бежать и делиться с кем-то у нее не было. А впрочем, кому она могла бы рассказать?

– Почему меня должно это пугать? Сомневаюсь, что он поверит, булка. Даже в мире, где корабли парят вместе с птицами, шакалы не превращаются в людей.

Сон давно расцепил свои холодные объятия, сполз по плечам Асин и улегся на коленях домашним зверем, чтобы вскоре, когда только выдастся возможность, вновь опутать ее. По-прежнему зевая, она разминала затекшее тело, налившееся усталостью. А ведь совсем недавно Асин дремала, свернувшись, у Вальдекриза на груди. Это казалось до того правильным, что она и не задумывалась, насколько невежливо вот так лежать на другом человеке, пусть и друге. Сейчас же, стоило лишь вспомнить об этом, и уши начинали гореть, точно по ним кто-то хорошенечко ударил изогнутыми дугой картами. Серьга усиливала жжение – оттягивала мочку и всячески старалась зацепиться, забраться под ворот жилета, но Асин вытаскивала длинный синий хвостик оттуда и убирала за спину.

– Если бы моя мать вот так скрывала что-то, я бы предпочла не знать, – наконец призналась Асин. – Иногда я хочу спросить – но даже не представляю у кого, – зачем она бросилась за борт. Она бросилась за борт, Вальдекриз, когда я была совсем маленькой. – Тот лишь кивал: то ли не хотел перебивать, то ли не слушал. И сейчас оба варианта вполне ее устраивали. – Но даже если мне ответят, что это изменит?

– Порой у людей нет выбора, булка, – сказал Вальдекриз холодно, спокойно, будто без тени удивления. Впрочем, что могло удивить его после шакалицы, родившей человеческого ребенка?

А ведь именно эти слова папа и говорил, будто пытаясь оправдать маму: «Если она поступила так, значит, на то были причины. Порой у людей нет выбора. Не нам ее судить». И добавлял что-то про чужую боль, которую не понять, пока не ощутишь сам. В такие моменты Асин считала папу особенно добрым, способным простить, наверное, все.

– Мне кажется, выбор есть всегда, – глухо парировала она, даже не зная, на что надеется.

Временами, когда образ матери, падающей за борт, захлестывал Асин – а поскольку она не помнила этот момент, картинка менялась, – она начинала думать о двух вещах: что совсем не знает мать и что совсем не любит ее. Подобные мысли Асин гнала прочь всеми возможными способами: ходила за водой к колодцу или за ягодами – в лес, забиралась в колючий стог сена или шлепала об стол кругляши теста, которые должны были вскоре превратиться в конвертики с луком и мясом. И это помогало, ведь Асин действительно не знала, что произошло с матерью, а значит, не имела права судить – так, по крайней мере, говорил папа, и она была с ним согласна. Да, ей с трудом удавалось любить человека незнакомого, почти чужого. Но через теплые слова папы, через рассказы знакомых Асин почти чувствовала, будто мама рядом, пусть даже не может ее обнять.

– Ты еще совсем маленькая, булка, – тепло улыбнулся Вальдекриз. – Жизнь может подбросить тебе такой выбор, что лучше бы его и не было. Вспомни Аэри.

Слова болезненно кольнули. Знал бы он, как часто Асин думала о верховной жрице.

– У нас было два пути: оставить ее дальше сражаться с тенями прошлого, день за днем проживая одно и то же, или попытаться разбить очаг аномалии. В первом случае она так и продолжила бы страдать, во втором же мы, по сути, уничтожили Аэри, а вместе с ней – и древний храм. Скажи мне, булка, что лучше?

Асин смотрела на свою ладонь, загибала пальцы – один, другой, затем разгибала их. И пусть второй вариант, если, конечно, все взвесить, казался правильнее, все же оба выглядели бесчеловечными и какими-то безвыходными. Будь она на месте Атто, наверняка так и не решила бы, как поступить.

– Не напрягайся так. – Вальдекриз протянул к ней руку и поправил лезущую в глаза челку, убрав пряди-крылья в стороны. – Ты не найдешь правильный ответ. У жизни вообще его нет.

Ей хотелось спросить о многом, но голос капитана Альвара, прозвучавший над ухом, разогнал все мысли и оставил сидеть в легком оцепенении. Асин даже не повернулась к нему, так и замерла, вытянувшись и чувствуя тонкую нить позвоночника между лопаток.

– Собирайтесь, – сказал он и, когда Вальдекриз согнул ногу, чтобы резко, точно пружина, подняться, добавил: – Вставай.

Последнее явно предназначалось Асин, и это слово мурашками прошлось по ее спине, холодком защекотало в ложбинке на затылке – там, где курчавились мягкие, неотросшие волосы. Она вздрогнула и закивала, даже не зная, видит ли Альвар нервные движения ее головы, которая то ходила взад-вперед, то будто дрожала от сквозняка. Встав и поправив рубашку – как всегда безукоризненно чистую, – Вальдекриз протянул Асин руку и игриво подмигнул, а когда она вложила в его ладонь свою, резко дернул на себя. Асин, точно кукла на ниточках, выгнулась – и встала, сведя колени, но чуть завалившись налево. Засмеявшись, Вальдекриз взял ее за плечи, придержал. Он возился с ней как с маленькой: разглаживал складки на рукавах, поправлял жесткие, почти хрустящие манжеты, одергивал замявшийся ворот. Последним штрихом – щелкнул по клюву свободную птицу, после чего кивнул: Асин была готова.

– Капитан! – Вальдекриз ссутулился и вскинул руку над головой. Щелкнули каблуки: видимо, Альвар все-таки обернулся. – Разрешите спросить. – Он медленно повернул голову, глянул одним глазом из-под длинной челки и усмехнулся. Вальдекриз вел себя так, будто перед ним не капитан «Небокрушителя», а старый приятель.

– Да? – Альвар нахмурился.

Асин напряглась всем телом. Она стояла между ними, накрыв правый кулак левой ладонью, и переводила взгляд с одного на другого. Только бы Вальдекриз не сказал лишнего – об этом она просила верхнего, внемлющего бога.

– Остров опасен. Мне бы хотелось… – Вальдекриз задумался, дважды щелкнув пальцами, но нужные мысли, видимо, так и не пришли.

– Предоплату? – Альвар вопросительно поднял брови.

– Что? Нет! – Вальдекриз расхохотался. Он скрестил руки на груди, плечи его содрогались от смеха, даже когда он сомкнул губы. – Если я вдруг подохну, предоплата меня не спасет. Сигнальные гильзы, м-м-м, – он замычал, напряженно потирая лоб. – Нам нужны сигнальные гильзы. Всякое может случиться. Я хотел бы иметь возможность оповестить о том, что нам нужна помощь. – Стоило ему глянуть на Асин, как она выпрямилась, да так, что от напряжения заболела спина.

– Никаких проблем, – капитан Альвар понимающе кивнул и удалился. Застучали по палубе подкованные сапоги; каждый тяжелый удар отдавался у Асин в сердце.

– Ты правда думаешь, что с нами может что-то случиться? – Стоило Альвару уйти, как у нее прорезался голос, правда, тихий, боязливый. – Ты никогда не носил с собой сигнальные гильзы.

– Да, и, если честно, даже забыл, как они называются, – улыбнулся Вальдекриз. – Булка, я же вижу, как ты нервничаешь. Так что давай перестрахуемся. – Он заглянул ей в глаза. – Хорошо?

Что можно было ответить на это? Только короткое, чуть слышное «да», которое Асин выдохнула в плечо.

– Не о своей же шкуре забочусь. Эй. – Он коснулся пальцами подбородка Асин и развернул ее раскрасневшееся лицо к себе. – Булка, чего скисла?

Ветер гонял по палубе землю и песок. Полупрозрачные крупицы кружились и раскатывались в стороны, исчезая в стыках досок или застывая до следующего порыва. Асин следила за играми стихии краем глаза, опасаясь встречаться взглядом с Вальдекризом. Ведь он мог легко прочитать все: и легкую неприязнь, и стыд, и страх. История Рэма, шакальего сына, ненадолго отвлекла Асин от тяжелых мыслей, но те вновь вернулись, заполонив все сознание.

– Это ей. – Подошедший Альвар вложил в ладонь Вальдекриза несколько вытянутых трубок, точно таких же, какие раздавал на острове Атто. – Думаю, вы знаете, как этим пользоваться. – Лишь после этого он глянул в сторону Асин и улыбнулся уголком губ, едва заметно и очень мягко, будто речь сейчас не шла о ее сохранности. – А это тебе.

Он протянул Вальдекризу толстый черный ремень с массивной железной застежкой. На петлях висела, тускло поблескивая парой пуговиц, кобура. Из нее выглядывала украшенная насечками рукоять со знакомой, расправившей крылья шестерней – ее Асин впервые увидела на фуражке Альвара, а позже стала то и дело замечать в Железном Городе – на стенах, инструментах, некоторой утвари. И вот теперь снова.

– Какая честь, – почти без иронии заметил Вальдекриз.

– Это сигнальный пистолет. Надеюсь, он, как и гильзы, не понадобится. Вернешь позже. Как все закончится. – И капитан Альвар выверенным движением приложил ладонь к козырьку.

– Верну-верну, – пробормотал Вальдекриз, отщелкивая тонкий ремешок, чтобы поближе рассмотреть оружие. Судя по всему, он уже не слушал. – Куда же я денусь.

– Вернет, – заверила Асин, прижимая к себе картонные трубки и раздумывая, как бы унести их с собой и не растерять по дороге. Потоки воздуха непредсказуемы, вдруг задумают поиграться – да и вырвут гильзы из рук, закрутят, завертят и швырнут в океан, где те будут одиноко размокать и расплываться в разные стороны.

Проблема решилась скоро. Вальдекриз не собирался раньше времени препоручать неуклюжей Асин заботу о чем-то, пусть даже неодушевленном. Он защелкнул ремни своего ранца, после чего разместил за ними пару гильз, а одну, как раньше, сунул за пряжку поясной сумки. Асин же он собирал в полет, точно дочку в первый учебный день, – со всей ответственностью. Несколько раз проверил крепления, осмотрел рейки. Даже летные очки надел на нее сам, взъерошив и без того непослушные локоны. Наконец, щелкнув по ее оттопыренным ушам, отошел на два шага, осматривая свою работу.

– Помните: отправляйте сигнал только в самом крайнем случае, – наказал Альвар. Асин глядела на его размытую фигуру из-за толстых стекол. – И… береги ее, – добавил Альвар. И, как ни пыталась Асин нараспев повторять про себя: «Он говорит о гильзе», речь шла явно не о ней.

– Конечно, – с усмешкой отозвался Вальдекриз, старательно проигнорировав последнее. Он резко развернулся, провел рукой по висящей у бедра кобуре и поставил ногу на фальшборт. – В противном случае будем просто ждать вашего возвращения, – бросил он через плечо и, отсалютовав, улыбнулся Асин, которая, приподняв очки, убирала с лица волосы и отфыркивалась от них. – Ханна, если хочешь, дождись, когда приземлюсь, и отправляйся следом.

Но она помотала головой – и вновь пряди свалились на лицо. Ей, быть может, и хотелось задержаться на корабле, а затем в точности повторить за Вальдекризом каждое движение, но так, оставшись одна, она еще долго не решится шагнуть за борт. Если вообще решится. К тому же за проведенные дома дни Асин успела соскучиться по небу, пусть порой неласковому и опасному. Ведь стоило расправить крылья, как она чувствовала себя живой. Хотелось кричать и хохотать, заглушая шумящий в ушах ветер. Но все это Асин оставила при себе – и чувства распирали изнутри, вспыхивая румянцем на щеках.

Вальдекриз пожал плечами.

– Ну, смотри сама. – И он шагнул, будто собираясь сойти с последней ступени на белые камни площади, но вместо этого рухнул вниз, тяжело и быстро.

Порой было интересно, а кричал ли когда-нибудь он, просто так, от радости. Ведь Вальдекриз не прятал себя, наоборот – щедро делился чувствами. Но всякий раз он спускался на острова молча и, лишь приземлившись, шумно втягивал носом воздух, отводя назад плечи и медленно складывая крылья.

Асин махнула капитану Альвару рукой, приподняв ее на уровень груди и чуть растопырив пальцы, – и прыгнула следом. Ее движения не были такими же четкими и выверенными – она просто бросила свое тело навстречу ветру и, опустив на глаза очки, с силой потянула за холодные кольца. Так и не сросшийся с ней аппарат расправил дрожащие крылья – и они наполнились встречными потоками.

Остров был похож на спираль, уходящую вверх и густо поросшую высокой травой. В центре раскинуло огромную, местами высохшую крону дерево с толстым изогнутым стволом; оно отбрасывало длинную продолговатую тень на ютившиеся неподалеку кустарники и неровные каменные стены, очерчивающие едва заметные за густой растительностью прямоугольники пустых комнат. Из земли выныривали корявые корни, кое-где покрытые мхом. Но больше всего занимали Асин не они. Рядом с островом парили три островка поменьше, к ним тянулись неровные каменистые дорожки. Почему они еще не попа́дали вниз, в океан, Асин не понимала, но то, как они покачивались, будто на волнах, то поднимаясь, то опускаясь, завораживало. Асин невольно засмотрелась на узкие тропки, не сразу заметив, как близко земля.

Уже приземлившийся Вальдекриз ловко отстегивал ранец. Асин опустилась рядом почти аккуратно, но ударивший в спину ветер сбил ее с ног, и она, шагнув вперед, почувствовала, как теряет равновесие. Миг – и она упала на колени, по привычке выставив руки перед собой; раскинутые крылья прочертили на земле две неровные линии. Асин тяжело выдохнула, волосы, закрывшие ее лицо, заколыхались. Она настолько привыкла к подобным падениям, что почти не расстроилась. Разве только чуть-чуть.

– Можно назвать это твоим стилем, – усмехнулся Вальдекриз, опускаясь около нее.

Стоя на четвереньках, Асин ждала, пока он расправится с ее ранцем, но он, казалось, не торопился. Звенели пряжки, покачивались, когда из них выскальзывали острые хвостики ремней, а на их гладких золотистых боках поигрывали солнечные блики. Наконец спине, прогнувшейся под тяжестью крыльев, стало ощутимо легче. Вальдекриз взялся обеими руками за ранец, приподнял его, давая Асин выбраться, после чего просто отпустил. Тот упал, примяв траву. Пока Асин вставала, отряхивая исцарапанные ладони и грязные колени, Вальдекриз складывал крылья – и они охотно слушались его.

– Как у тебя это получается? – спросила Асин, встав у него за спиной. Она стянула с себя очки, повесила их на пояс – и теперь терла слезящиеся глаза костяшками указательных пальцев.

– Ты про крылья? – уточнил он и, дождавшись кивка, ответил: – Никакого секрета нет, булка. Тут чувствовать надо, а не только понимать. Когда почувствуешь, как они устроены, станет легче. И летать, и складывать. Правда, проще это делать на себе. – Он дернул плечом. – Но за неимением этой возможности…

Под его рукой крылья, точно живые, расправлялись и складывались. Он лишь слегка помогал им.

– Держи, – Вальдекриз протянул ранец.

– Ничего не видно. – Асин прижала свою приятную, хотя и тяжелую ношу к груди, обхватила двумя руками и, выгнув спину, огляделась. – Ты уверен, что здесь вообще есть аномалии?

Они стояли почти у самого края острова, где, кроме высокой травы и валяющихся в ней камней, не было ничего. Даже слабых колебаний воздуха, говорящих о том, что поблизости опасность, – и тех не наблюдалось. По крайней мере именно так аномалии описывали в училище. Асин прищурилась, посмотрела под ноги и сделала несмелый шаг ближе к обрыву, собираясь оставить там оба ранца.

– Конечно есть. Открою тебе секрет. – Вальдекриз замолчал, и Асин услышала, как он делает вдох, набирая полную грудь воздуха. – Они есть на каждом острове. – Они обернулись почти одновременно и встретились взглядами. Асин тут же неловко потупилась. – На самом деле весь новый мир – одна сплошная аномалия.

В старых книгах, которые так любила Асин, ни разу не упоминались ни летающие острова, ни крылатые люди. Видимо, во вторых без первых не было никакого смысла. Все это казалось Асин необычным: на страницах привычная жизнь будто переворачивалась с ног на голову и делала вид, что окруженная водой суша, клочки земли посреди океана – это нормально. Ей же от мысли жить так близко к опасной стихии, которая сейчас держалась от островов на приличном расстоянии, становилось капельку не по себе. Впрочем, представить все это в точности она не могла – и выдыхала все свои страхи через приоткрытый рот.

– На Втором, говорят, аномалии прячутся в песках.

Вальдекриз тем временем разминал плечи, уставшие от ранца. Асин, еле удерживавшая громоздкие крылья, чувствовала, что руки вот-вот отвалятся. Длинные деревянные когти царапали по земле, вырывали с корнем какие-то мелкие растения и лениво тащились за ней.

– А на самом деле? – пропыхтела Асин, неуклюже переваливаясь.

– Как закончишь, отнесешь и мой? – вклинился с вопросом Вальдекриз и, когда она перевела на него недовольный взгляд, игриво подмигнул. Весь его вид говорил: «Ты же не откажешь мне, булка». Как же он был прав. – Да, так и есть. Всего на Втором их три типа. Первые, – он сделал паузу, чтобы потянуться, – это оттиски. Они безобидны. Порой люди думают, что просто перегрелись – образы быстро исчезают. К тому же они беззвучные, – добавил он, подняв указательный палец. – Вторые – так называемые ловушки. Поставишь ногу – считай, нет ноги. И это если тебе очень повезет. И третьи – мои любимые, – не без наслаждения произнес он, прикрыв глаза. – Живые.

– Живые? – Сердце забилось в горле. Асин хотела было обхватить шею рукой, но побоялась выронить крылья. – Как Аэри?

– О, нет, Аэри уникальна, – ответил он. – А они – немного люди, немного…

– Звери? – заулыбалась Асин, обрадовавшись своей догадке.

– Умей дослушивать. Насекомые. И, в отличие от остальных, они развиваются. Раньше, когда новый мир был совсем диким, им, если верить слухам, приносили жертвы. Позже – их просто научились обходить стороной.

Асин про себя повторила, что от них требовалось: найти, отметить, описать. А блага безымянного острова растащат совсем другие люди. Впрочем, Вальдекриз наверняка своего не упустит и не улетит без добычи, если она тут, конечно, есть. Случалось – это рассказывали учителя, – что в заросших высокой травой полях не находилось ничего, кроме человеческих костей. Их тоже прибирали к рукам, пытаясь изучить, какими люди были раньше, но всегда приходили к одному выводу: да почти такими же. По крайней мере, об этом слышала Асин.

– Тебе повезло родиться на Первом, булка, – заметил Вальдекриз, когда Асин скинула в высокую траву тяжеленный ранец – осторожно, сперва повернув к себе крылья, – и трава легла у ног длинными непослушными вихрами.

Вальдекриз говорил громко, будто и не боялся, что их может кто-то услышать. И хоть с высоты Асин не видела никого, она опасалась: вдруг прямо сейчас за ними наблюдает в лучшем случае пара глаз. Или сколько там их у насекомого?

– Он – самый безопасный из обжитых братьев.

Будто поймав за ниточку мысли Асин, в воздухе вдруг что-то застрекотало. Сперва тихо – так поет случайно засевший за лестницей сверчок. Затем громче, словно к нему присоединился еще один, и еще, и еще. Звук опасно нарастал – совсем рядом, в шаге от ранца. Воздух раскалился, задрожал. Асин видела его мелкие колебания, чувствовала жар щеками и носом. Пахло костром. Вскоре она поняла: странный треск – вовсе не стрекот множества насекомых. Так огонь хрустит тлеющими, ломающимися ветвями.

– Булка! – крикнул Вальдекриз и выбросил руку вперед, но Асин не успела податься ему навстречу.

Голубое небо, белые пуховые облака и трава – все исказилось, потемнело, и в черноте прорезался оранжево-красный, цвет пламени. Огонь взвился выше головы Асин, облизывая невесть откуда появившиеся деревья. Их ровные стволы покрывались трещинами, с негромкими хлопками взлетали в небо раскаленные угольки, вмиг теряли яркость – и падали к ногам Асин уже полностью серыми. А затем воздух прорезал женский крик, такой громкий, что сердце Асин сжалось от боли.

Прямо на нее между деревьев мчалась девушка в охваченном пламенем платье. Лицо ее, точно восковое, плавилось, стекало к подбородку, левого глаза не было видно за тяжелым веком. Она тянула руки, вопль ее бил по ушам, заглушая голос Вальдекриза. Когда она подбежала, Асин отпрянула, выставив вперед кулаки, точно собиралась атаковать. Трава под ногами зашуршала – и она удивилась, что слышит это за голосом несчастной девушки и треском огня. Земля ушла из-под ног – край острова был слишком близко. В тот же миг видение растворилось. Асин вскрикнула.

Ход времени замедлился, будто издеваясь над ней, заставляя видеть все в мельчайших деталях. Как из-под ее ботинок выскальзывает трава и, пружиня, пытается выпрямиться. Как усмехается Вальдекриз – «Вот неуклюжая дурочка». Как ее пальцы пытаются схватиться за тонкие, свисающие с острова нити корней, но не успевают.

Асин, беспомощно молотя руками по воздуху, упала.

– Дура. – Голос Вальдекриза был тихим, но она все равно услышала его. Он бросил в воздух куда более громкое и отчаянное: – Дура!

Он стремительно оттолкнулся от самого края – и упал следом, выхватывая из-за пояса сигнальный пистолет.

Глаза Асин наполнились слезами – они собирались крупными каплями, ползли по носу и улетали вверх. «Дура, – подумала она, подтягивая руки к лицу и прижимая к щекам почти ледяные ладони. – Я и правда дура». Послышался хлопок – покинула дуло сигнальная ракета. Она отправилась ввысь, вместе со слезами Асин, где превратилась в маленькое красное солнце в окружении густого сизого дыма. Вот только кто увидит ее ясным днем, когда даже небо пытается слиться с облаками?

– Вытянись! – донесся до ушей Асин голос Вальдекриза. Он будто обволакивал, звуча отовсюду. – Входи в воду прямо, как струна, иначе…

Она успела лишь выпрямиться, опустить руки вдоль тела, зажмуриться… и слова Вальдекриза утонули вместе с ней. Вода хищно сомкнула челюсти над головой, хлынув холодными потоками в ноздри. Асин распахнула рот в попытке закричать – и тут же пожалела. Глупое желание глупой девочки. Воздух сотнями крошечных подрагивающих пузырьков полетел наверх, а ее неумолимо тянуло вниз, туда, где не было света, а густая синева обращалась пугающей чернотой. Над головой на волнах плясало солнечное пятно, пока его не закрыла собой тонкая темная фигура, к которой Асин простерла руки. Уши закладывало, а картинка перед глазами смазывалась все сильнее, будто кто-то неосторожно вылил на только что покрашенный холст целый стакан воды. Асин почувствовала, как ее схватили. Вокруг запястья сомкнулись пальцы – и чернота, тянувшаяся к ногам, отступила, ее отогнала приятная голубизна, которой Асин попыталась улыбнуться.

Ей было спокойно. Как еще никогда. Сейчас, без воздуха, без возможности дышать, голова казалась пустой, там будто плескалась вода, вымывая все мысли, а с ними и страх. И дело было не в приближающейся поверхности, не в руке Вальдекриза, держащей ее руку – казалось, океан убаюкивал ее своей глухой колыбельной.

И вдруг в глаза ударил яркий солнечный свет. Вода, щекоча ноздри и раздражая горло, хлынула наружу. Асин закашлялась, закрыв слезящиеся глаза, и бессильно рухнула на плечо похитившего ее у океана Вальдекриза. Он заботливо гладил ее между лопаток, порой постукивая по спине ладонью, а второй придерживал под попу, как ребенка. Асин жадно глотала воздух, заходилась кашлем – и все еще чувствовала воду, стекавшую по подбородку и струйкой ползущую по желобку под носом.

– Не ушиблась? – Вальдекриз взял ее за плечи и внимательно осмотрел лицо.

Асин с трудом качнула головой. Вода была невероятно мягкой: держала ее волосы, оплетала ноги и руки, гладила щеки. И заполняла собой все тело. Приоткрыв рот, Асин поморщилась, чихнула на Вальдекриза, и насквозь промокшая челка ее свалилась на лоб. Асин попыталась даже обнять его, но почувствовала слабость, будто океан забрал с собой какую-то ее часть и все-таки утянул на дно, в бесконечную черноту и неизвестность.

– Я уже отправил сигнал, булка, – улыбнулся он и убрал ее непослушную челку пальцами. – Нас вытащат. – Он тяжело дышал, и она, кажется, слышала, как колотится его сердце. – Нам бы только найти…

Говорить она не могла. Только кивала, чувствуя, как волны мягко покачивают их, относя в сторону от зависшего над головами острова. Сейчас он казался таким близким: потянись рукой – и коснешься. От него откололся кусочек земли, крохотный, чуть меньше человеческого кулака, и, рухнув вниз, поднял переливающиеся драгоценными камнями брызги. Асин глянула на них и опустила отяжелевшие веки.

– Смотри. – Вальдекриз говорил непривычно тихо. – Там скала. Доплывем до нее, отсидимся, пока за нами не прилетят. Булка-булка, хлопот с тобой, конечно… – усмехнулся он и перекинул руку Асин через свою шею. – Держись как можешь. И помогай мне второй рукой. Вот так.

Глаза всё не могли привыкнуть к солнечному свету, то и дело пытались закрыться. Но Асин старалась следить за каждым движением Вальдекриза и в точности повторять, хоть и не понимала, какой толк с того, что она поглаживает воду. Но та поддавалась – и даже больше, сама подталкивала в сторону расположившегося неподалеку каменного островка. Он казался одиноким старческим зубом, торчащим посреди океана, серым и гнилым. Но Асин было радостно увидеть его – крохотный кусочек суши, на котором как раз смогут разместиться два человека. Будто кто-то ждал их.

– Вальдекриз, – тихо окликнула Асин, но он только хмыкнул, показывая, что слушает, – спасибо, что вытащил.

– А как иначе, булка? Как иначе? – пробормотал он себе под нос. Вопрос пчелой загудел в голове Асин, будто от нее ждали ответа, а она и слова вымолвить не могла.

Скала – вернее, плоский щербатый зуб, поднимающийся из воды, – была уже совсем близко. Волны накатывали на нее, вспениваясь белоснежным кружевом, а порой поднимались так высоко, что вода стекала в небольшое углубление в камне. Там уже образовалась лужа, гладкая, блестящая, как стекло или ледяная корка.

Добравшись, Вальдекриз первым делом помог дрожащей Асин влезть на скалу. Она еще раз кашлянула – горло саднило, – сплевывая остатки воды, подтянула колени к груди и обняла их бледными, в мурашках руками. В лужу у ее ног падали с одежды капли, и вода шла мелкой рябью. Ласковое солнце грело спину. Асин убрала с нее волосы и, обхватив их пальцами, принялась выжимать, точно выстиранную тряпку.

Вальдекриз тоже забрался на островок. Он хватался за теплый камень руками, дышал тяжело и рвано, а мокрые волосы его шторами закрывали лицо. Остановившись перед Асин, он согнулся и сорвал с себя кобуру. Ремень зашелестел, отлетев в сторону, звякнул несколько раз содержимым и свернулся плоской змеей. Вальдекриз расстегнул две верхние, блестящие в дневном свете пуговицы на штанах и, схватившись за ткань рубашки на спине, стал рывками стаскивать ее. В стороны разлетались брызги. Вальдекриз, кажется, рычал и ругался сквозь зубы, но Асин не могла понять на что.

Наконец рубашка шлепнулась рядом с ней, распластав мокрые рукава. Вальдекриз припал к камню и, выгнувшись, вцепился ногтями в лопатки. Асин привстала и, прикрыв рот ладонью, уставилась на него. Спину Вальдекриза покрывали трещины, какие обычно покрывают упавшие с высоты или изувеченные временем предметы. Они тянулись вдоль позвоночника, заползая на ребра, оплетали острые лопатки. Глубокие, расходящиеся в стороны ломаные следы, под которыми будто жило второе солнце. Вместо крови из ран сочился свет, собирался густыми, точно медовыми, каплями там, где трещины сужались. Вальдекриз все терзал их и терзал, впиваясь в кожу. Невольно Асин потянулась к нему.

Она вспомнила Аэри, фарфоровую Аэри, изнутри заполненную чернотой, в то время как Вальдекриз сиял. Несколько мгновений в голове бился вопрос: «Разве его можно ранить?» Нет, нет, Асин не верила. Это невозможно. Но он полулежал перед ней, тяжело дыша в собственные колени, и будто пытался содрать с себя кожу.

– Я могу чем-нибудь помочь? – осторожно спросила она.

– Главное – не мельтеши, – рявкнул Вальдекриз. Он свернулся клубком, прижался лбом к коленям, захрипел, но тут же слабо усмехнулся: – Как ты понимаешь, перед женщинами я не раздеваюсь.

– Что это вообще такое? – Тревога росла. Асин придвинулась ближе.

– Рано тебе такое знать, булка… Слушай, отожми мою рубашку – хорошенько отожми – и вытри мне спину.

С этими словами Вальдекриз вновь вцепился в лопатки. Кожа под напором ногтей приподнималась, будто он отдирал корку с разбитой коленки. Хлопая слипшимися ресницами, Асин смотрела на него еще несколько мгновений, а затем, дернувшись, схватила рубашку.

Пальцы еле слушались – выкручивали ткань, расправляли, трясли, смахивая будто налипшие капли. К Вальдекризу Асин подползла на коленях и, взявшись одной рукой за рубашку, принялась осторожно вытирать спину, едва касаясь, очень боясь сделать что-то не так. Светлая ткань окрашивалась красным. Разводы на коже темнели, обращаясь самой обыкновенной кровью. Асин даже подумала: вдруг почудилось? Может, эти алые пятна и не были жидким золотом? Трещины сейчас выглядели лишь длинными порезами, идущими внахлест. Асин приподнимала рубашку, заглядывая под нее, и липкое чувство страха – страха за него, страха собственной беспомощности – поднималось от самого низа живота к макушке.

– Каждый чем-то платит за жизнь, булка. – Вальдекриз забрал у нее свою одежду и, подобравшись к краю камня, принялся полоскать в воде, пытаясь отмыть кровь.

– Это твоя цена? – выдохнула Асин, устроившись рядом.

Она даже чуть осмелела, сняла ботинки и, отставив в сторону, спустила со скалы ноги – чтобы помочить в кажущемся таким спокойным океане пятки.

– Что-то вроде, – он пожал плечами, хорошенько выжав рубашку, развернул ее и только усмехнулся: казалось, ею мыли пол, после чего отплясывали на ней. Асин невольно фыркнула в кулак, но сейчас ей было не до веселья.

Какое-то время она молчала, рассеянно шлепая ногами по водной глади и глядя вперед – туда, где, кроме океана, не было ничего. Солнце бегало по его подрагивающей поверхности, оставляя на небольших гребнях множество мелких сияющих следов. Сердце все еще колотилось; Асин то и дело посматривала на Вальдекриза, желая убедиться, что с ним все в порядке. Она никогда не видела, как от обычной воды на теле человека открываются раны. Впрочем, раньше она и к океану не приближалась.

– А с тобой уже случалось… ну, такое? – Она согнула одну ногу в колене и уперлась ступней в камень, вторую же погрузила в прохладную воду чуть глубже. На поверхности рябило смятое отражение Асин, которое так же, как Асин настоящая, изо всех сил пыталось улыбаться.

– Случалось, – усмехнулся Вальдекриз. Видимо, его отчего-то развеселило само слово. – Поэтому я и знаю, что делать. Ни-че-го. – Он тряхнул мокрыми волосами, и те тут же облепили его лицо и шею. Отфыркиваясь, он осторожно убрал их и нырнул головой в ворот рубашки. – Перетерпеть. Время пройдет – и ничего не останется.

– Так уж и ничего? – Асин прищурилась.

– Так уж и ничего, – спокойно произнес он и, сунув руку в рукав, почесал истерзанную спину. – Кроме шрамов, если ты об этом. Но кого удивишь шрамами?

– Меня? – возмутилась Асин и хмуро стрельнула глазами в Вальдекриза, устроив подбородок на своем колене. Вальдекриз не ответил.

Океан вокруг играл с ветром – поднимал небольшие волны, гнал их к камню-зубу, швырял на него, обращая пеной, после чего отступал. Брызги долетали до щек Асин, но она не спешила стирать их, и капли просто стекали вниз, подобно слезам. Невдалеке резвилась стайка рыбок: они подплывали совсем близко, кружили рядом с ногой Асин, бросались врассыпную, чтобы потом вновь собраться вместе. Она следила за ними, прижав пальцы к губам, и иногда шевелила ступней, намеренно пугая. Но рыбки раз за разом подплывали, замирали – только хвостики и плавники продолжали дергаться.

– Я же говорил: с тобой рядом все вечно идет не так, – усмехнулся Вальдекриз.

– Почему это? – буркнула Асин, стараясь не выдавать беспокойства. Как он там сказал – не мельтешить?

– Ты еще спрашиваешь? Мы приземлились на остров – и аномалия тут же очнулась. Будто ждала нас. А потом ты решила поплавать. – Он протяжно выдохнул и, откинув голову, уставился на небо. – Зато мне всегда есть о чем рассказать. И я ни о чем не жалею.

Асин не успела ответить: где-то в отдалении вдруг зазвучала песня. Похожая на китовую, но громче и будто ниже, она прокатилась дрожью по океану. Асин вслушалась, и все внутри заледенело – настолько печальной она была. Невидимое создание, казалось, звало кого-то, как взволнованные родители зовут потерявшихся детей, но никто не отвечал ему. Звук повторился где-то совсем близко. Рыбки, кружившие у ноги Асин, бросились в стороны. Ни одна не вернулась; Асин попыталась отыскать их взглядом, но их будто и не было никогда.

Она повернулась к Вальдекризу, открыв рот, чтобы задать вопрос, – и краем глаза уловила движение. Что-то большое, не меньше зависшего над головой острова, медленно плыло под водой, извиваясь длинным телом. Асин казалось, именно она, эта непонятная тварь, и пела дивную песню. В голове стремительно промелькнули все рыбы и водные змеи, которых она видела на рынках Первого и Второго и о которых читала. Но ни одна и близко не походила на тень, огибавшую крохотный каменный островок.

Зажав рот обеими руками, Асин закричала. Она боялась, что тварь услышит – если уже не услышала, что тварь почувствует – если уже не почувствовала. Она попятилась, отталкиваясь пятками. Стоявшие на самом краю ботинки, которые она случайно задела, плюхнулись в воду, нырнули, отправив на поверхность множество мелких пузырьков, но тут же поднялись и принялись покачиваться. Совсем близко, но протянуть руку было страшно.

– Что это? – зашептала Асин, не отводя взгляда от тени. Казалось, та вот-вот, подобно киту, покажется на поверхности, а затем и вовсе поднимется в воздух, тяжело взмахивая плавниками.

– Считай, что кит, – спокойно ответил Вальдекриз.

Он не спешил уходить от кромки воды, но Асин схватила его за рукав и попыталась утащить за собой.

– Это неправда! – она замотала головой, и в той будто забили крохотные молоточки.

– Неправда, – вздохнул он, разжимая ее пальцы. – Но ты думай, что кит: так чуточку проще. Не забивай голову, пытаясь понять, кто он такой.

– Он? – вновь прорезавшийся голос Асин взлетел, почти обратившись в писк.

– Или она. А тебе есть разница? – с какой-то нежностью произнес Вальдекриз, провожая взглядом подводную тень, на спине которой играли рваные солнечные блики. – Это существо жило здесь задолго до нас. И будет жить после, когда от нас останется лишь пыль. Против него бессильны и меч, и топор, и самый крепкий доспех не сдержит натиска – так говорили древние. Не найти смельчака, готового взглянуть ему в глаза.

Асин свернулась в клубок и закрыла лицо руками. Слова Вальдекриза нисколечко не утешали ее, скорее наоборот – давили тяжелым камнем, делая ее еще меньше, еще незначительнее перед лицом страха. А впрочем, скажи он даже, что тварь не причинит человеку вреда, разве стало бы ей спокойнее? Она бы просто не поверила – и продолжила бы сидеть так, накрыв колени руками и прижавшись к ним лбом. Только бы не поддаваться любопытству, не смотреть.

– Нас скоро найдут, булка, – прошептал Вальдекриз, и Асин почувствовала, как он сел рядом.

На плечо опустилась его теплая, почти горячая ладонь. Легонько толкнув Асин, Вальдекриз уронил ее себе на плечо и обнял уже обеими руками. Укрывая от страха. И пряча от древнего чудища, которое, Асин отчего-то знала, следило за каждым их движением. И не спешило уплывать.

Груши в карамели

Время тянулось цветочным медом, мяло тени, делая их маленькими, неказистыми, будто на скале посреди спокойного океана сидели не люди, а так – половинки людей. Волосы Асин, успевшие высохнуть под лучами ласкового солнца, теперь свисали нечесаными клоками, и она иногда трогала их. Пряди покачивались, лениво, медленно, и вновь замирали, до очередного щелчка большим и указательным пальцами. Асин вздохнула. Она отмеряла каждый свой вздох. Этот был, кажется, двадцатым. А может, двадцать первым. Довольно сложно занять себя хоть чем-то, когда сидишь, прижав подбородок к коленям, и не двигаешься. Отяжелевшие веки то и дело закрывались, голова падала набок. Асин чувствовала это и вздрагивала, будто от тычка в бок.

Рядом расхаживал, нарочито громко ударяя о камень каблуками, Вальдекриз. Он уже сообщил, что тень исчезла – вернее, растворилась, – зато вернулись рыбки, покружили у камня и, не найдя знакомой голой пятки, уплыли. Они не тронули несчастные ботинки, которые так и покачивались лодочками совсем близко; их Вальдекриз ловко выудил и бросил к ногам Асин. Она все равно не решалась приблизиться к краю, хоть уже и не слышала печальную песню, от которой обрывалось сердце. Ее кожаная жилетка поскрипывала при каждом движении. Чтобы избавиться от этого царапающего ухо звука, Асин сняла ее и отложила. Ткань рубашки облепила тело; ее, точно вторую кожу, тоже хотелось сбросить, но Асин лишь пыталась расправить складки, жесткие от воды, приглаживая их. Тщетно: они, переползая в новое место, становились только больше, оборачивались белыми волнами.

Никто не нарушал молчания. Асин стучала зубами, иногда растирая плечи в надежде согреться. Вальдекриз ровно глядел на воду, уперев руки в бока, ерошил волосы, в задумчивости зарываясь в них пятерней, и мутил сапогами небольшую, но широкую лужу в самом центре серого, сточенного волнами старческого зуба.

– А эта тень?.. – подала голос Асин, подняв голову с коленей и вытянув шею.

Сидеть, свернувшись в тугой клубок и обхватив себя покрепче руками, все еще казалось ей самым безопасным. Вдруг тварь снова явится, вынырнет из воды, разверзнет пасть, полную зубов, и поглотит их вместе с островком. Асин представляла себе ее такой – пугающей, многоглазой, понимающей человеческую речь и, что еще хуже, мысли. Боясь услышать внутри своей головы чужой голос, Асин даже зажимала уши коленями.

– Латану, – сказал Вальдекриз, не оборачиваясь. – Эту, как ты говоришь, тень зовут латану, зверь из легенд. По крайней мере, такое имя ей дали древние. Многие считают, будто эти звери жили задолго до того, как острова поднялись в небо. Не верь им, булка. Не верь. В прежнем мире латану просто не было места. Они – такое же скопление энергии, как и любая аномалия. А может, аномалия и есть, просто принявшая вот такую форму. Латану редко встречается на страницах книг, чаще – ее образы. Наверное, читала о твари со дна океана, не демоне, но огромной рыбе, обменявшей у колдуньи на человеческое тело то ли голос, то ли мозги.

Асин нервно хихикнула, сжавшись еще сильнее. И даже не поправила, пусть и хотела. Глаза. Тварь со дна океана, так мечтавшая полюбоваться надводным миром, заключила скверную сделку: лишилась возможности насладиться вблизи зеленью деревьев и блестящей росой на бархатных цветочных лепестках.

– Считается, будто это латану, одна из немногих – двух ли, трех – так решила подняться на сушу. Сама, без всякого колдовства. Но, не управившись со своей энергией, сама лишила себя глаз. – И все-таки он помнил. Видимо, просто шутил. – А мозга у нее не было и так. Писатели прошлого, булка, обожали, опираясь на какую-нибудь историю, плодить новые и новые ее версии, подчас отличные как от оригинала, так и друг от друга. А потом… догадываешься, что потом?

– Нет, – Асин мотнула головой и слабо улыбнулась, ожидая разгадки.

– А потом появлялись другие, которые опирались уже на одну из версий, считая ее неповторимым оригиналом, – усмехнулся он, бросив короткий взгляд через плечо.

– Выходит, все новое – лишь чья-то трактовка старого? – удивилась Асин и, потрогав губы подушечками пальцев, задумчиво уставилась на пестрящую бликами воду.

– Далеко не все. – Вальдекриз резко развернулся, сделал шаг и опустился прямо перед ней на одно колено. – Но неужели ты думаешь, так плохо смотреть в одном направлении?

Он пронзительно глянул на нее. Асин нахмурилась, пытаясь вспомнить повторяющиеся мотивы, но думалось отчего-то лишь о недавно прочитанных легендах о боге неба и созданиях его земных. Название обещало ей запоминающееся путешествие, но все страницы были заполнены, точно тесто начинкой, неподтвержденными теориями и долгими размышлениями о том, что́ есть человек и почему вода не стекает с края мира. «Но ведь у мира, у нашего мира нет края, – думала тогда Асин, облизывая указательный палец, чтобы пролистать очередную главу. – Ведь наша земля – шар, а жизни наши, если верить тем же книгам, – лишь повторения одного и того же. А значит, края нет ни у чего вообще».

– Посмотри вперед, булка. – Вальдекриз указал туда, где простирался океан. – Что ты видишь?

– Воду. Волны, похожие на примятое вилкой картофельное пюре. Солнечные блики, как разбросанные по океану рваные бумажки. И крылья облаков, – почти не задумавшись, сказала она, подперев щеку кулаком.

– А для меня океан – это неизведанное, запретное небо, а небо – всего лишь другой, более открытый людям океан. – Он пожал плечами. – А ведь мы видим одно и то же.

Ей представилось, как в воздухе плывут диковинные рыбы разных, но исключительно мягких цветов. У них пышные кружевные плавники и длинные хвосты, с помощью которых они движутся по небу, вращая круглыми глупыми глазами. И если бы к ним приблизились люди, они бы тут же расплылись в разные стороны, скрылись бы за облаками и островами. Асин улыбнулась своим мыслям и вновь нырнула головой под сложенные на коленях руки.

– Не знаю, утешит ли это тебя, но, – Вальдекриз хлопнул ее по лодыжке, голос его звучал глухо, будто поднимался из глубин, – за нами пришли.

Наверное, весть должна была порадовать, но Асин ощутила лишь жгучий стыд, поднявшийся от поясницы по позвоночнику. Ведь наверняка у капитана Альвара – и не только у него – возникнут вопросы, как вышло, что они свалились с острова и очутились здесь. И Вальдекриз наверняка расскажет правду о глупой девочке, которая испугалась первой же аномалии, а он, само благородство, бросился ее спасать. В этот момент она почему-то ужасно на него злилась. Наверное, причина крылась в том, что он выглядел героем, а она – воплощением неуклюжести.

Обернувшись, она увидела черный силуэт «Небокрушителя», окруженный солнечным ореолом. Корабль двигался медленно, поэтому со стороны казалось, что он завис в воздухе, иногда проседая, а затем снова поднимаясь на невидимых волнах. Асин закусила губу и отвернулась, будто не заметив взрезающих небо мачт, спущенных парусов и массивного корпуса, который почти закрыл собой светило. Вальдекриз заговорил снова:

– Ты порой так отчаянно пытаешься казаться взрослой – не плакать из-за мелочей, не расстраиваться, не делать глупости, которые тебя так радуют, – что забываешь о главном. Ты можешь плакать сколько угодно, можешь кричать, а можешь и перескакивать сразу через две ступени. Но твои ошибки, булка, это твои ошибки – тебе должны были донести это в училище. Я знаю, о чем ты думаешь. Но не ты первая падаешь с острова. И не ты – последняя.

Может, он и пытался утешить ее, но не вышло, ведь Асин не знала никого, кто вот так свалился бы в воду. Даже если и был такой неудачник, его ошибка наверняка уже забылась за давностью лет, в то время как ее собственный промах был невероятно свежим. К тому же ей придется смотреть в глаза человеку ответственному, взрослому и помогавшему в трудную минуту – капитану Альвару. И от этого было еще тяжелее.

– Вальдекриз, – позвала она, а когда он обернулся, сказала: – Там, под водой, перед тем как ты меня вытащил, мне стало так… легко. Буквально секунду назад я очень боялась утонуть, и в следующее мгновение – уже нет. Я чувствовала себя спокойно. Будто все плохое закончилось.

– Эх, булка, – вздохнул он и, потянувшись, пригладил ее мятые волосы. – Если веришь в тех богов, которых рисуют люди, считай, что тот, кто кроется в океане, смилостивился над тобой. Люди не принадлежат ему, они – дети неба. И все же многие верят, что он принимает в свои объятия с лаской и заботой, как любящая мать, в то время как небо не щадит. Но мне кажется, в какой-то момент ты просто смирилась и отпустила.

– Что отпустила? – прошептала Асин, уже заранее зная ответ.

– Жизнь. Знаешь, говорят, те, кто почти рассчитался с богами, перестают торговаться. Странная это привычка – платить за все, – усмехнулся Вальдекриз. – А ведь раньше тела просто закапывали и боги, а их было много, булка, больше, чем пальцев на твоих руках, забирали усопших к себе, оставляя пустую оболочку. Чем-то напоминает насекомых, правда?

Асин поморщилась и высунула кончик языка между зубов.

– Мы сбрасываем куколку, превращаемся во взрослую особь и отправляемся дальше – обновленные и чистые. Но люди любят условности. И ты рассчитываешься с богами не только своими действиями, не только завершенными делами или рожденными детьми. Но и деньгами. Теперь, сама знаешь, к одежде покойных пришивают кармашки и прячут там что-то ценное.

– А что в этом плохого? – поинтересовалась Асин. – Все любят подарки. Боги – не исключение. Ведь даже ты наверняка их любишь.

– Терпеть не могу, – рассмеялся Вальдекриз, запрокинув голову. – В мире, где одно вечно меняют на другое, подарки – лишь повод для привычного обмена. – Он вытянул перед собой открытую ладонь, которой едва не задел лицо Асин. – Нет, это не значит, что ты должна мне за отвертку или сережку. Просто всякий раз, когда кто-то преподносит мне подарок, я чувствую себя обязанным. Хотя был в моей жизни человек – даже не человек, а человечек, – который радовал меня просто так. «Это по зову», – говорила она и улыбалась. А я неопытный был и ответить толком не мог. С первых заработанных денег накупил ей, дурак, еды, притащил вот так, – он раскинул руки, будто пытался удержать что-то очень неудобное, – свалил к ногам. «По зову», – пробормотал я, а она захохотала. Ты бы знала, булка, как мне тогда хотелось провалиться в воду, прямо как тебе сейчас.

– А почему она рассмеялась? – не поняла Асин. Она даже подсела поближе: все-таки впервые Вальдекриз рассказывал ей не о небе под куполом церкви, не о ранцах и главных ошибках новичков, а о себе.

– У нее был ровный голос. Знаешь, бывают убаюкивающие, высокие, низкие, мягкие, стальные – такие, к которым легко подобрать определение, – ответил он невпопад, будто и не расслышал вопроса. – А у нее – самый обычный. И, – он покачал головой, улыбнувшись уголком губ, который тут же очертила полукруглая складка, – мне это нравилось. А тут ее голос подлетел, превратился в возмущенный писк. «Я, по-твоему, так много ем?» – спросила она. Я тогда совсем растерялся. Решил даже ничего ей больше не приносить. А она – давай смеяться. Сказала, что малышня дома отнимет, а ей не хочется делиться. Да и нельзя, когда по зову, – добавил он и пожал плечами, будто это было чем-то очевидным. – А я уже тогда жил один, так и согласился забрать с собой все, что она не доест. В тот день она сидела рядом со мной на упавшем дереве, болтала ногами и так задорно хрустела сладкими бусами, что зависть брала.

Вальдекриз поднялся, спружинив на ногах, и сделал шаг в сторону, как раз когда на камень, в то место, где он сидел, упал край деревянной лестницы. Будто смотрел все это время не на Асин, а наверх, на съевший кусок солнца «Небокрушитель». Поставив одну ногу на перекладину, Вальдекриз запрокинул голову и подал знак рукой. То ли «все в порядке», то ли «ни по кому не попали» – Асин не разобрала. Но в ответ ему, кажется, кивнули, после чего раздался пронзительный свист.

– Вальдекриз! – пробормотала она, спрятав глаза и запустив пальцы в свалявшиеся, жесткие после воды волосы. – Спасибо, что поделился. Я…

Как продолжить, она не знала. Да и он, стоило ей замолчать, забрался повыше и, опустив голову, глянул неторопливо: «Ну? Идешь или нет?» Асин, наспех надев нагревшуюся на солнце жилетку, вздохнула, хлопнула в ладоши и, вцепившись покрепче в туго скрученный канат, полезла следом.

– Когда не знаешь, что сказать, – молчи, – добродушно посоветовал сверху Вальдекриз, когда с подошвы его сапога слетел камешек и угодил точно на макушку Асин. – Но я тебя понял, булка. Ты пытаешься сделать то, от чего прочие стараются держаться как можно дальше.

– Это что же? – спросила она, тряхнув головой.

– Увидеть во мне человека. Тебе еще учиться и учиться. – Вальдекриз отпустил одну руку и навис над ней. – Простая истина есть у крылатых людей: напарник – не человек.

Хотелось спорить, но положение было не слишком удобным: Асин висела над океаном, который чуть не поглотил ее, и сейчас ее занимало одно – лишь бы не свалиться обратно. Недавно согревшиеся ладони вновь стали холодными, а ноги одеревенели. Перекладина под мокрыми ботинками угрожающе раскачивалась. Карабкалась Асин медленно, постоянно озираясь. Стариковский зуб все отдалялся от них, вернее, это они уходили от него, а внизу волновался под игривыми руками ветра океан, сверкая на солнце подобно граням драгоценного камня.

Конечно, отчасти мысль Вальдекриза была верной, и в чем-то Асин даже согласилась с ним. Рядом с напарником ты действуешь по инструкции, а рядом с другом… как говорила девушка, о которой рассказывал Вальдекриз? «По зову»? Ведь тобой движут собственные интересы, а никак не родного острова.

Наконец «Небокрушитель» принял их в свои объятия. Асин заползла на палубу и, так и стоя на четвереньках, с ужасом осознала, что все тело болит: руки и ноги напряжены, глаза горят, внизу живота скрутился тревожный ком, а в голове кто-то взялся за маленькие молоточки. Ее замутило, и все-таки она, пошатываясь, поднялась.

– Что произошло? – раскатом грома прогремел голос капитана Альвара.

В этот момент он напомнил Асин своего отца, генерала Кайра – неуправляемую стихию, грозящую обрушиться на тебя в любую секунду. Стоял он прямо, расправив плечи, смотрел пристально, но взгляд казался Асин не спокойным лесом, таинственным и далеким, а куском металла, готовым обратиться смертоносным оружием. Ноги тут же стали ватными, затряслись колени, руки сжались в кулаки.

– Недоразумение, – ответил Вальдекриз. – Но мы готовы вернуться на остров и продолжить исследования.

– Я надеюсь, – с нажимом сказал Альвар, и Асин почудились в его тоне брезгливые нотки, несказанное «Я даю вам последний шанс». – Думаю, вы понимаете, что мне не нужны ваши оправдания. И я готов закрыть глаза на это, как вы говорите, недоразумение. Но мне нужен результат.

– П… – Асин замолчала. В похолодевшие ладони впились короткие ногти. – Простите, – сделав над собой усилие, выпалила она, лишь чудом не добавив нелепое «Я не специально».

– Ханна, – он обратился к ней по второму, чужому имени – он был мягким, будто разговаривал с неразумным ребенком, который отнял у взрослого что-то очень ценное, – надеюсь, ты понимаешь, сколько времени мы потратили на то, чтобы вернуться. И сейчас мы продолжаем его терять. Вы подписали договор, а значит, осведомлены, что от вас требуется. – Он задумчиво провел двумя пальцами по усам и бороде. – И готовы ко всему. Даже возместить ущерб в случае провала.

Слово «ущерб» выросло глухой стеной, за которой теперь прятались все карьерные перспективы и некупленные украшения.

– Не поднимайте лестницу, – попросил вдруг Вальдекриз. – Спустимся так. Или, – он глянул на Асин с сочувствием, – я один спущусь.

– Нет! – Асин лишь чудом не бросилась к нему и не вцепилась в рукав. – Нет, я отправляюсь с ним. – Она прижала ладонь к свободной птице, и та согрела кожу своим теплом. – Мои ошибки – это мои ошибки, – попыталась повторить она тоном Вальдекриза.

Рэм, шакалий сын, такой же необычный, как зверь из легенд, – если верить истории Вальдекриза, – смотрел на нее выжидающе поверх погона, украшенного несколькими полосами. Брови его сползлись к переносице, и между ними появились две жесткие складки, выражающие скорее не недовольство, а сосредоточенность. Асин поджала губы, шмыгнула носом – после встречи с океаном она чувствовала, что вот-вот заболеет, – и шагнула вперед, ему навстречу.

– Я бы не оставил ее умирать, – нарушил тишину Вальдекриз. Усмехнувшись, он обратился к капитану Альвару: – А вы?

Ответом ему была тишина.

Быть может, спас бы, прыгнул бы следом. Или же, как достойный сын своего отца, остался бы дальше исследовать территорию. Ведь именно так учили каждого с малых лет: жить и работать на благо своего острова, где все – семья. Твое достижение – это достижение общее, твоя ошибка – только твоя.

– Понимаю, – вздохнула Асин. – Я бы, возможно, и сама не прыгнула за собой.

– Глупости говоришь, булка, – перебил ее Вальдекриз, не дав закопать себя в сомнения по самую макушку. – Когда-нибудь ты поймешь простую истину: мертвый человек уже ничего не сможет. Вот, например, чего ты хочешь?

– А при чем тут это? – удивилась Асин.

Альвар одновременно с ней озадаченно посмотрел на Вальдекриза.

– При всем. Отвечай: чего бы ты хотела для себя?

– Не знаю, – замялась она, сцепила пальцы и, покачиваясь с пятки на носок, посмотрела в небо. – Наверное, рыбу. Рыбу в сливках, со свежей зеленью и сыром! Раньше ее делала мама, а потом научился и папа. Он еще готовит к ней такие большие круглые блины. – На размышления о еде мгновенно отозвался желудок, и Асин стыдливо прикрыла его ладонями. – Но это ведь… не то, о чем ты спрашивал?

– Как раз то. – Вальдекриз победоносно поднял указательный палец. – Всегда думай о том, как легко можно лишить себя – или кого-то – простых радостей, из которых состоит жизнь. Общения с близкими людьми, новой одежды, неизведанных мест, груш в карамели…

– Что? – заулыбалась Асин.

– Хочу грушу в карамели – вот что, – Вальдекриз покачал головой, мечтательно прикрыв глаза. – Могу и тебя угостить, булка. И вас. – Он поднял глаза на капитана Альвара, но тот лишь усмехнулся, видимо не приняв слова всерьез. – У вас, на Железном, нет ни карамели, ни груш. Ни людей с живыми лицами. – Он устало опустил плечи, будто на них разом рухнул весь мир. – А ты, – он вскинулся, указал на Асин длинным пальцем и слегка потряс им в воздухе, – переставай грустить и надумывать, хорошо? Попробуй, это полезные навыки. Пригодятся в будущем.

Асин перевела взгляд на капитана Альвара. О, как бы ей хотелось, чтобы этот благородный человек ответил на вопрос Вальдекриза согревающим изнутри «И я бы не оставил». Но его молчание повисло над ее головой, угрожая в любой момент свалиться – и придавить к палубе, лишив возможности двигаться. В глазах стояли слезы, хоть Вальдекриз и сумел своей короткой речью о грушах и карамели отвлечь ее, даже заставить улыбнуться. Но уголки губ вновь потянулись вниз. Вернулось чувство, которое поселилось внутри Асин, когда Вальдекриз не пришел и она несколько часов ждала его на лавочке, среди цветущих, сладко пахнущих кустарников, похожих на большие зеленые шары. Будто ее обманули. Нет, не так. Будто она обманула себя, но отчаянно пыталась найти виноватого.

– Второй интересует здешняя земля, – сказал Альвар, сложив пальцы шпилем. Сейчас он напомнил Асин служителя церкви, готовящегося произнести долгую и малоприятную речь о добром, но справедливом боге. – Островок находится не слишком далеко и выглядит благоприятным для выращивания различных культур. Но придется потратить много сил, чтобы привести его в порядок.

– Только Младший Брат не уверен, сможет ли он ужиться с аномалиями? – уточнил Вальдекриз.

Младшим Братом когда-то давно – тогда Асин еще не появилась на свет – прозвали Второй остров, за то, что обжили его значительно позже Первого. Потом люди открыли новые земли, но это прозвище так и прилипло. Второй не мог похвастаться ни плодородной почвой, ни развитыми технологиями, ни кораблестроением; все, что было у него, – торговля. Он всегда, как говорили, «донашивал за братьями»: собирал от каждого понемногу, обменивал. К нему слетались торговцы с остальных островов – так удобно он расположился. Впрочем, было у Второго то, чем он славился, – стекло. Из него делали не только окна и витражи, но также посуду, зеркала, лампочки, игрушки и украшения, на которые засматривалась Асин. Долгое время в ее комнате стоял стеклянный колокольчик-лебедь, который она тщательно прятала как от любопытного кота, так и от игривых собак, – пока его не забрал зажиточный коллекционер стеклянных поделок. Так что в какой-то мере Второй устроился лучше остальных, пользуясь всеми благами каждого из братьев.

– Именно, – Альвар кивнул. – К тому же, если на острове остались какие-либо постройки, люди могли бы восстановить их и использовать для своих нужд.

– Мне кажется, я даже могу разглядеть что-то, – Вальдекриз присмотрелся к знакомому острову, подплывающему все ближе: корабль уже бросал на него свою тень.

– Нам нужны аномалии и артефакты, – продолжил Альвар, проследив за его взглядом.

– Артефакты? – переспросила Асин, не совсем понимая, что он имеет в виду.

– Рукотворные вещи старого мира, обладающие определенными свойствами, – пояснил Альвар. – Мы, конечно, не откажемся и от черепков, и от останков людей, живших задолго до нас, но сами понимаете… – усмехнулся он, разведя руками.

– Так точно, – ответил Вальдекриз, сунул указательный палец за ворот рубашки, большим прошелся по золотым листьям вышивки и будто бы встряхнул себя.

Асин этот жест показался забавным, но она так и стояла, чувствуя маленькую складку между печально приподнятых бровей.

– А не будете ли вы так любезны, – протянул он, словно пытался на ходу отыскать единственную нужную мысль среди сотни бесполезных, – предоставить нам новую карту? Предыдущая, как бы помягче выразиться…

– Искупалась вместе с вами. – На лице капитана Альвара не отразилось ничего, лишь левая бровь слегка дернулась. – Больше вам ничего не нужно?

– Ничего. – Вальдекриз, похоже, собирался картинно поклониться. Он развел в стороны руки, опустил голову, но тут же выпрямился и кивнул. Асин вторила ему, стараясь выглядеть как можно менее безответственной и растерянной.

Новую карту капитан Альвар вручил с неохотой. Какое-то время, стоя перед Асин и Вальдекризом, он держал ее в руках, возможно, опасаясь, как бы и с ней, новой, хрустящей, свернутой в тугую спираль, не случилось беды. Асин по-прежнему чувствовала себя бесконечно виноватой, и даже теплая ладонь Вальдекриза на плече не помогала взбодриться, сосредоточиться на чем-то, кроме тревоги. Наконец Альвар вытянул руку с картой и коротко кивнул.

– Свободны, – сказал он и, отсалютовав, удалился.

Сердце Асин будто рухнуло прямиком в голодный желудок: свободной она себя уж точно не ощущала, пусть даже у нее была возможность остаться на «Небокрушителе» и отправиться вместе со всеми к воздушным башням Младшего Брата.

– Что значит «обладающие определенными свойствами»? – поинтересовалась она, когда Альвар отошел на достаточное расстояние. Видимо, это должен был знать каждый уважающий себя крылатый человек, но Асин, как обычно, пребывала в неведении.

– Я так полагаю, – Вальдекриз задумчиво постучал ногтями по одной из своих сережек, – это те вещи, которых не найти у нас. Неизученные и потенциально полезные. В Железном их разбирают на части, чтобы понять принцип работы и научиться создавать такие своими руками.

– И не могут собрать обратно, – буркнула Асин, вспомнив свою так и не научившуюся ходить маленькую дребезжащую птичку.

– О-о-о, булка, – протянул Вальдекриз с привычной ехидной улыбочкой. – А ты знатно рассердилась на господина капитана.

– Нет, просто… – начала она, но умолкла и, сжав кулаки и запрокинув голову, простонала.

Конечно же, она перестанет злиться на капитана Альвара, а в будущем, может, даже забудет его слова – вернее, молчание. Но сейчас ее возмущало все связанное с ним и Железным Городом. Например, то, что она так и не сумела починить дорогую сердцу игрушку, хотя папа частенько помогал – словом или делом. Руки Асин, видимо, не умеют чинить вещи. И людей. А что они вообще умеют? Все, что она делала за последнее время, – это ломала, ломала и ломала.

– Он бы прыгнул, булка. Если тебя волнует это. Потому и сменил тему. Человек его положения обязан сказать «нет», хотя обычный человек сказал бы «да», пусть и слегка поколебавшись. Ответ слишком очевиден. По разным причинам, будь то самолюбивое желание не потерять напарника, к которому привык, или излишняя доброта, многие прыгнули бы. Он – не исключение. Поэтому, – Вальдекриз наклонился и довольно ощутимо щипнул ее за щеку, – никогда не надумывай раньше времени. Люди отчасти лучше, отчасти хуже, чем ты считаешь. И почему ты исключаешь вариант, что ты ему просто нравишься? Такое вполне возможно.

«Небокрушитель» плавно покачивался, приближаясь к краю острова. У Асин кружилась голова, ноги ее превращались в две подвижные пружины. Выглянув за борт и найдя взглядом одну из тех самых удивительных каменных дорожек, она раскинула руки и глубоко вдохнула наполненный теплом воздух. Затем выдохнула через нос, зажмурилась, тряхнула головой, выгоняя лишние мысли, и шагнула к краю – туда, где скреблась о фальшборт веревочная лестница, съезжая то в одну, то в другую сторону.

– Кажется, к кому-то только что вернулось настроение? – бросил ей в спину Вальдекриз, и она тут же свела лопатки под жилеткой.

– Можно сказать и так. – Асин обернулась, а потом внезапно даже для себя предложила: – Слушай, а… ты не хочешь снова прийти к нам в гости?

Видимо, так подействовали свежий воздух и легкость внутри.

– Каррэ не будет рад, – улыбнулся Вальдекриз, медленно приближаясь к ней. – Я сомневаюсь, что он и в тот-то раз обрадовался, пусть и не застал меня лично.

– Приходи. Мы сделаем ту самую рыбу по маминому рецепту. Я покажу тебе огород. А еще, помимо Пите и Джеко и кота – у него нет имени, настолько он свободен от всего, – у меня есть старенькая урр по имени Уна, ее ты точно не видел! – Асин важно подняла палец. – А можем приготовить рыбу вместе, как самые настоящие…

– Друзья? – перебил ее Вальдекриз. – У меня нет друзей, булка. Есть знакомые, те, с кем я пью… и ты.

– У меня тоже нет друзей! – она часто замотала головой. – Я только учусь общаться с кем-то кроме папы. Но мне бы очень хотелось по-настоящему подружиться с тобой. – Она покрутила пальцами слипшийся хвостик серьги, приводя его в порядок.

– Я не против. – Он закатал рукава до локтей, показывая, что уже готов спуститься на безымянный остров. – Тогда вернемся и поищем с тобой хорошие такие рыбьи хвостики. Я угощаю. – Он картинно поклонился. – Договорились?

– Договорились!

Как же Асин была счастлива! Ее мысли, перескочив полный аномалий остров, уже рисовали тот день, когда к ним заглянет Вальдекриз и они втроем, разместившись у широкого стола, начнут готовить. Она сбегает за свежей холодной водой, и собаки понесутся впереди нее, заливаясь радостным лаем. А вечером, сидя в свете свечей и уплетая мамину рыбу – Асин считала, что это блюдо называется именно так, – они с Вальдекризом будут наперебой рассказывать папе о своих приключениях.

Задумавшись об этом, Асин схватилась за крепкие канаты, перемахнула через фальшборт и поставила ногу на перекладину. Ветер тут же снес ее в сторону, и, придя в себя, она вжала голову в плечи. О том, чтобы опустить взгляд и оценить расстояние до острова, не шло и речи.

– Не страшно? – крикнул ей Вальдекриз, свесившись за борт.

– Нисколечко! – громко сказала она и, конечно же, соврала, ведь сердце уже колотилось в горле, а ноги дрожали.

– А то ты так бодро начала спускаться, я даже удивился, – усмехнулся он.

– Не переживай, – ответила Асин. – Я прекрасно справляюсь с этим сама.

– Ты только держись подальше от края острова. Чтобы не…

И без слов было понятно, о каком «не» говорил Вальдекриз. Асин и самой не хотелось сталкиваться с этим «не». Конечно, до застывшего образа давно погибшей девушки, как и до ранцев, придется идти по диагонали, через камни, корни, деревья с густыми разлапистыми кронами, кустарники, усыпанные мелкими цветами. Но кто знает, что еще уготовил им остров? Впрочем, Асин по-прежнему жила в том самом дне, где были она, Вальдекриз и папа, мамина рыба, собаки, урр, кот. И ни одной аномалии.

На сей раз они высадились на совершенно другом конце острова. Он встретил их шумом листвы и шелестом высокой травы под ногами. Остров будто нашептывал что-то, предостерегал, но они не могли его понять. Асин порой гладила пальцами мшистую подушку, касалась выглядывающих из-под земли узловатых корней, вдыхала сладковатый аромат недавно распустившихся белых цветов. Она успокаивала огромное чудовище, и оно вело себя тихо, почти ласково. На пути не попадалось аномалий, лишь огромные валуны, на которые Асин забиралась, чтобы осмотреться. Она разгребала нависшие над ней ветви, усыпанные частично пожелтевшей и скрючившейся листвой, выглядывала из-за них и вертела головой, пока ветер, мягкий и теплый, трепал ее волосы.

Вальдекриз шел впереди. Иногда он поднимал камешки и, размахнувшись, отправлял в полет, пока они не приземлялись или не натыкались на преграду. Опасные места он, остановившись, отмечал на карте. Порой он задерживался подолгу, думал, поджав губы, после чего вновь швырял, но уже с силой, первый попавшийся под руку предмет.

– Ловушка, – говорил он и делал широкий шаг в сторону. Так постепенно листок со схематичным изображением острова покрывался маленькими картинками и надписями.

В очередной раз отодвинув низко нависшие ветви, Асин выглянула из-за них, как из-за штор, и, спрыгнув со своего круглого, покрытого мхом пьедестала, встала рядом с Вальдекризом. Она смотрела на скользящий по бумаге карандаш, который выводил короткое слово «спит». Буквы походили на тараканов, только с длинными, как у редких птиц, хвостами.

– Кто спит? – спросила Асин, почти прижавшись щекой к плечу Вальдекриза.

– Бдительность твоя, – задумчиво ответил он, коснувшись карандашом подбородка. – Аномалия спит.

– А как это? – полюбопытствовала она. Отходя все дальше от края, она чувствовала, как беспокойное сердце замедляет бег. Пугавший неизвестностью остров теперь казался полным молчаливого спокойствия, а аномалии было довольно просто обойти, особенно когда рядом шагал, ломая мелкие веточки сапогами, Вальдекриз.

– Посмотри на траву, – он указал в нужную сторону карандашом. – Она колышется. А ветра нет. Теперь подними голову чуть выше. Картинка чуть смазалась, это почти не заметно. А теперь… – Он наклонился, схватил острый треугольный камень с грязным боком и, подбросив в руке, отправил в полет. – Прошел мимо. Аномалия там есть, но пока она неактивна. И кто знает, когда проснется. Так что лучше обойти.

Остров оказался громадным. Глядя на него с корабля, Асин думала, что добраться наискось до ранцев будет делом быстрым, но они все шли и шли, перешагивая и перепрыгивая корни. По левую руку тянулись сухие колосья в половину человеческого роста. Они прогибались под ветром, похрустывали, точно вот-вот сломаются, а потом снова выпрямлялись, недовольно покачивая головами. Мох, давно высохший под прямыми лучами солнца, рассыпа́лся в труху, разлетаясь из-под ног. Иногда Асин наклонялась, брала его пальцами и сжимала, пока тот не крошился, после чего, резко встав, неслась за Вальдекризом по протоптанному им пути.

Не считая аномалий и диких растений, которым и без человеческих рук жилось неплохо, остров был пуст – ничего, кроме высокой травы, кустов, небольших деревьев и того самого дерева-исполина, занявшего собой добрую часть здешней земли. Ствол его, широкий и будто бы скрученный, изгибался; казалось, ему тяжело нести на себе ветви и листву. Как славно было бы повесить на него веревочные качели, чтобы, прячась в тени, отталкиваться пятками от земли и взлетать высоко-высоко, навстречу солнцу.

– Булка, – окликнул ее Вальдекриз, когда она в очередной раз завертелась на одном месте. – Туда, – он кивнул в противоположную от ранцев сторону, где корни широкого дерева ныряли в землю и больше не показывались из нее.

– Но как же. – Асин указала обеими руками туда, где затаилась пугающая аномалия-оттиск. – Наши сигнальные гильзы, – пробормотала она, нахмурившись, но ее уже не слышали.

Обреченно вздохнув, она поплелась следом по новому маршруту. Все-таки рядом с Вальдекризом было безопасно. Казалось даже, будто он чувствует остров и точно знает, где находится та или иная аномалия, но продолжает зачем-то – возможно, для успокоения Асин – кидать перед собой камни и ветки.

Остров пах цветами и травой, и ничего вокруг не говорило о недавнем присутствии человека – а ведь люди любили оставлять в напоминание о себе хоть какой-нибудь след. Задумавшись, Асин чуть не наступила на стелющееся по земле растение с небольшими цветами, обогнула раскрывшие лепестки ромашки – кажется, это были они. Она дышала сладковатыми медовыми ароматами. И хотела, как когда-то в детстве, с папой, набрать большой букет и поставить в кружку на окно.

– Что ты там увидел? – спросила Асин, отмахиваясь от взлетевшего в воздух белого пуха.

– Сама посмотри. – Вальдекриз указал вперед, но она так и не увидела ничего интересного. – Кусок стены. Да вон же, из-за куста выглядывает. Я его с корабля заприметил.

Асин прищурилась, даже оттянула пальцами уголки глаз и наконец заметила выделяющийся на фоне окружающей зелени серый фрагмент, облюбованный мхом. Если и можно было найти те самые, как говорил капитан Альвар, артефакты, их стоило искать там, где когда-то жили люди.

– Не спи! – подстегнул ее Вальдекриз, усмехнувшись.

Он уже добрался до раскрошившегося камня и, оглядевшись, вошел внутрь поломанного временем многоугольника, который раньше действительно был чьим-то домом. Среди пробившей пол травы, обломков камня и нависших над стенами тонких веточек лежали кривыми рядками невысокие столы, опрокинутые, раскидавшие повсюду щепы. Рядом с уцелевшей оконной рамой, в которой еще торчал осколок стекла, валялся стул – вернее, то, что от него осталось, – а у ножек его сквозь пол пророс вездесущий одуванчик, от которого сейчас остались лишь тонкая ножка да лысая голова.

– Это какая-то столовая? – поинтересовалась Асин.

Она прошлась между рядов, коснулась носом ботинка рассохшейся столешницы, похожей на раскрытую пасть, добралась до двери и, перешагнув порог, оказалась в широком коридоре. Возможно, раньше этот дом вмещал огромное количество народа, но теперь, разрушенный, он казался крошечным, будто игрушечным. Асин раскинула руки и пошла вперед, огибая маленькие мшистые горки, тянувшие вверх тонкие зелено-коричневые нити. И вдруг – она напряглась всем телом, замерла, так и не опустив левую ногу, – зазвенел, надрываясь, звонок, прямо над ухом.

– Училище, – произнес Вальдекриз, когда резкий звук смолк. – Точнее, школа. А ты бы осторожнее там шастала. Как видишь, здесь тоже аномалии водятся.

Волоски на руках поднялись, кожа под мятым рукавом рубашки зачесалась, и Асин поспешно вернулась туда, где среди столов прохаживался, хозяйски осматриваясь, Вальдекриз. Лишь обойдя все, заглянув под каждую доску и отодвинув куски рухнувшей стены, он вышел из комнаты, как и подобает, через дверь. По коридору он двигался спокойно, пиная валявшиеся под ногами обломки, лишь иногда уходя то влево, то вправо, – будто навстречу ему неслись дети, у которых не было времени смотреть перед собой. Асин казалось, она даже видела их – фигурки в рубашках навыпуск, с широченными улыбками, бегущие на занятия, но они растворялись, так и не поравнявшись с ней.

Эта школа напоминала скорее богатый дом со множеством комнат, чем знакомое с детства училище с коридорами, высокими потолками и поддерживающими второй этаж колоннами. Асин представляла, как тесно было коротать дни в этой набитой знаниями коробке – точно в приюте, где в каждой комнате ютился не один десяток ребятишек и куда они приходили поспать на поставленных вплотную двухъярусных кроватях, проводя оставшееся время в церкви, в полях или просто на улице.

– Сюда. – Вальдекриз перемахнул через обломок стены в идеально квадратную комнатушку.

Пол здесь был усыпан осколками разноцветного стекла и бело-голубыми щепками упавших шкафов. В углу стояли, будто приколоченные, лавки, желтоватая набивка которых вылезла наружу. Их темную поверхность пачкал птичий помет, а почти по центру одной из лавок рыжел круглый след от ржавой крышки. Сама же она валялась неподалеку. Вход, от которого не осталось ничего, перегораживал письменный стол, высунув, точно языки, три ящичка, под ними белела давно уже размытая дождем бумага.

– А неплохо сохранилось, – присвистнул Вальдекриз. Он уперся в лавку ногой, но та не сдвинулась с места. – Булка, не напорись на что-нибудь случайно.

Он перевернул один из шкафов. Тот недовольно заскрипел, затрещал, посыпав на пол облупившуюся краску. Дверца повисла на петле и протяжно застонала, покачиваясь из стороны в сторону. Когда-то внутри, на длинных полках, стояли всевозможные банки и пузырьки, теперь же они валялись на полу, опустошенные и разбитые. Если в них и было что-то ценное, оно давно рассыпалось, растеклось и испарилось. Мелкие осколки хрустели под подошвами, поблескивая в желтовато-белом дневном свете, точно драгоценности. Вместе с ними сверкали и зеленые камни-капли в ушах Вальдекриза.

– Чего застыла? – он отвлек ее от созерцания стекольной крошки. – Давай помогай.

Помощь ему, конечно же, была не нужна. Но, раз уж Асин стояла без дела, он решил воспользоваться ее свободными руками и перевернуть второй шкаф с более скучным содержимым. Стоило его приподнять, как из оголившегося нутра полетели желтые листки с нечитаемыми надписями, посыпались и раскатились в стороны железные шарики – и зачем тут они? Шкаф выплюнул все предметы, после чего его с грохотом уронили на пол. Он хрустнул и тяжело осел, будто пытаясь сложиться под своим же весом. Тут же запахло старостью – так бывает, когда вещи надолго остаются без хозяев. Асин с детства помнила это: некоторые предметы, которые папа брал на восстановление, настолько отвыкали от человеческих рук, что почти рассыпа́лись. Людьми они уже не пахли, скорее сыростью и плесенью.

– Смотри-ка. – Вальдекриз опустился на колено и потянулся к какой-то черной шкатулке. Казалось, она не отражала свет – просто лежала, упав в стороне от остальных вещей и приоткрыв пасть. – Ты мой хороший, иди сюда.

Асин удивленно уставилась на него. Чтобы он настолько ласково говорил с кем-то, пусть даже неодушевленным, она не слышала ни разу. Приглядевшись, она поняла: крышка вовсе не приподнята. Шкатулка – если это, конечно, она – была разделена на две части, и верхняя попросту нависала над нижней. Изнутри ее распирала такая же плотная чернота. Вальдекриз вертел ее, небольшую, размером в две раскрытые ладони, поднимал к небу, будто пытаясь что-то рассмотреть. И улыбался.

– А я тебя везде ищу. Интересно, как ты тут очутился?

Он положил куб на ладонь – и верхняя часть с негромким щелканьем провернулась по часовой стрелке. Асин сморгнула: нет, ей, конечно, могло привидеться, но вещица в руках Вальдекриза оживала. Он провел по гладкой черной стенке – и внутри будто зажглась крошечная свеча. В прорези между верхней и нижней частями золотом разгорался ровный свет – совсем как тот, что лился из трещин на спине Вальдекриза. Крышка вновь провернулась, куб щелкнул и взмыл над ладонью, бросив на кожу размытую серую тень.

– Что это такое? – шепотом спросила Асин, опасаясь, что покачивающаяся в воздухе шкатулка может ее услышать.

– Да так, безделица, – бросил Вальдекриз, забираясь рукой в поясную сумку.

Внутри что-то зашуршало, и он выругался. Придерживая одной рукой парящую шкатулку – та проворачивала верхнюю часть раз за разом, – он бросил на пол покореженные водой бумаги, следом достал покрытую пятнами тряпку и, несколько раз хорошенько встряхнув, накрыл ею куб. Тот пискнул – и через мгновение золотистый свет погас. Находку Вальдекриз припрятал за пазухой, видимо, чтобы не таскать в руках, и, глянув на недоумевающую Асин, игриво ей подмигнул.

– Здесь ничего нет, булка, – сказал он, покидая комнату. – Пойдем дальше, нам еще столько всего нужно осмотреть.

Когда она вскочила, чтобы понестись следом, неподалеку щелкнуло и затрещало. Звук был металлическим, будто кто-то старательно заводил ключом неработающий механизм. На бегу Асин повернулась, всмотрелась в густую растительность, окружавшую школу, но так ничего и не заметила. Разве что привычные груды камней и сверкающее крошево осколков.

– Эй! Постой! – крикнула она в спину Вальдекризу и зачем-то помахала рукой над головой – видимо, пытаясь привлечь внимание.

– Ты бы еще дольше там сидела, – рассмеялся он.

– Та вещь, которую ты нашел… – начала она, но он демонстративно заткнул ухо мизинцем и покачал головой: ничего не слышит. – Вальдекриз! – взвизгнула она, крайне недовольная его поведением.

Он как ни в чем не бывало сунул большой палец под ремень, пригнулся под очередной усыпанной мелкой зеленой листвой веткой, которая проникла в училище через разбитую стену, и шагнул в просторную комнату с кусками облупленных оконных рам. Крупные осколки стекла лежали на полу, у стен рядами стояли деревянные столы, которых страшно было коснуться.

Они выглядели целыми, только чуть тронутыми временем – и именно это настораживало Асин: они могли рассыпаться в любой момент.

– Слушаю внимательно. – Он смахнул с подоконника осколки, уперся в него ладонями и выглянул – аккурат между торчащей стеклянной пикой и рамой.

– Та шкатулка…

– Это не шкатулка, – протянул он, почему-то совершенно не замечая ни комнату за спиной, ни небольшой закуток, полный поистине огромных глиняных чанов и железных кастрюль, за широким оконным проемом.

– А что это? – Асин примостилась рядом, по левую руку, и попыталась понять, что же он там ищет, но, кроме кустов и пышного яблоневого дерева, на котором зеленели мелкие, еще совсем не созревшие плоды, ничего не заметила.

– Ничего. – Вальдекриз легонько пихнул ее плечом, оттолкнулся от подоконника и отпрянул: это движение походило на танец, так легко он влетел в самый центр комнаты, обернулся и наконец оглядел обстановку.

– Я обязана доложить…

– Обязана доложить, – передразнил он, уткнув кулаки в бока и прохаживаясь вдоль столов. – Булка, это совсем на тебя не похоже. Ты всегда ставила подписи не глядя – и лишь потом спрашивала, ты верила на слово. А еще за тебя всегда отчитывался я. Что изменилось?

Она стояла вполоборота у окна, надувшись, словно рыба-шар, о которых когда-то читала, и лишь краем глаза смотрела на Вальдекриза. Она не могла признаться в собственном любопытстве. Ей так хотелось узнать, что он искал и нашел, к тому же в стенах школы, которую они вроде как впервые увидели.

– По твоему молчанию понятно: ты обиделась, – сделал вывод Вальдекриз и, повернувшись на каблуках, наставил на нее указательный палец.

– Да, – буркнула Асин, скрестив руки на груди.

– Давай договоримся, – он наклонился и заглянул под столы, но там не было ничего, кроме серых пыльных обломков, – я расскажу тебе, когда придет время.

– Обещаешь? – Асин подошла и, недолго думая, протянула ему мизинец, будто это гарантировало хоть какую-то честность с его стороны.

Подняв голову и убрав скрывавшие лицо волосы, Вальдекриз засмеялся. Она и сама понимала, насколько детский этот жест, но ничего не могла с собой поделать. Ей хотелось верить: он сдержит слово. И все-таки Асин удивилась, когда он обхватил ее мизинец своим, легонько покачал ее руку и тихо, будто кто-то еще мог услышать, сказал:

– Обещаю, – и обезоруживающе улыбнулся. – А это, как ты понимаешь, столовая, – продолжил он, так и не отпустив ее палец. – Не то что у нас, да?

– Маленькая какая, – пробормотала Асин.

Столы стояли узкие, длинные – вдоль стены их умещалось всего два. Дети теснились на тонких низеньких лавочках, подгибая ноги под себя, потому что вытянешь – точно кому-то помешаешь. Асин представляла учеников, которые сидели здесь сгорбившись. Они наверняка приносили еду из большого окна, за которым прятался тот самый закуток. В Первом Училище тоже была столовая, но просторнее, свободнее. По сигналу – громкой духовой мелодии – туда стекалась довольная ребятня. Многие, правда, предпочитали обедать в коридорах, сидя на перилах в саду или же облюбовав подоконники. Последнее особенно нравилось Асин: в стрельчатом окне с видом на ухоженный цветник было так приятно лежать, забросив ноги выше головы и положив на живот все то, что собрал в пакет папа.

– В спешке уходили. – Вальдекриз высунулся из окошка, сложив руки на широком подоконнике, куда, видимо, выставляли тарелки с едой. Он поднял кривую вилку с погнутыми зубцами и описал ею круг. – Забрали все необходимое. Осталась лишь еда. Вернее, то, во что она превратилась, – он обернулся и фыркнул в плечо.

– А записи в предыдущей комнате?

– Скорее всего, сведения об учениках. Или перепись имущества, – задумчиво произнес он. – Иначе, мне кажется, забрали бы. Здесь стоят грязные тарелки, – он отвернулся от Асин, чтобы окинуть комнатушку взглядом, – но в остальном – ничего ценного. Сомневаюсь, что Альвар будет счастлив, если мы принесем ему кастрюлю. – В довершение, судя по звуку, он кинул в нее вилку.

Асин засмеялась в кулак. Здесь и правда не было ничего ценного, кроме отпечатка прошлого. Когда-то по этим коридорам дети спешили на обед, а затем, довольные, лениво плелись на занятия, мечтая о том, чтобы день поскорее закончился. Ей почему-то казалось, будто дети прошлого не так уж и сильно отличались от нынешних.

– Булка, а тебя ничего не смущает? – поинтересовался Вальдекриз, указывая вверх, на укутанное белоснежной дымкой облаков небо.

– Нет, – удивилась она, подняв глаза. Думалось только о том, что, судя по облачности, дождя не предвидится, но едва ли Вальдекриз намекал на это.

– Крыша, – сказал он, разведя руками, будто этот жест хоть как-то мог прояснить ситуацию.

Асин тряхнула головой, вновь окинула взглядом почти нетронутую столовую и заявила, слегка устыдившись своих слов:

– Ее нет. – Едва ли Вальдекриз не заметил этого раньше.

– Где она? – спросил он так, будто Асин куда-то ее запрятала.

– Я не знаю, – смущенно ответила Асин, вжав голову в плечи. Она уже приготовилась оправдываться, отчаянно жестикулировать, когда ее панические размышления прервали:

– Судя по ступеням в коридоре, на которые ты, насколько я понимаю, даже не обратила внимания, здесь был второй этаж. Но от него не осталось ничего. Будто… он исчез. Вместе с крышей.

И правда, о том, что здесь когда-то была крыша, не напоминало ничего – ни единого обломка, будто ее вместе со вторым этажом бережно сняли, как снимают крышку шкатулки, и отложили в сторону. Асин, как ни пыталась, не могла представить силу, способную на подобное. Это завораживало и пугало.

– Есть у меня мысль… – сказал Вальдекриз, выходя из-за дверного косяка с грязной тарелкой в руках.

Какое-то время он просто стоял посреди столовой, глядя в несуществующий потолок, на белые разводы на синем полотне. Асин не окликала его, не переспрашивала, просто ждала, покусывая губы от нетерпения.

Пальцы Вальдекриза гуляли по голубой, местами истертой кайме тарелки, иногда стуча по ней ногтями, в то время как сам он, щурясь на яркое солнце, будто выискивал что-то в вышине. Наконец, отведя руку за спину, он пригнулся – и со всей силы швырнул посуду вверх вместе с налипшим на нее содержимым. Не пролетев и пары метров, она, белесая, хорошо заметная, пропала с глаз. Асин огляделась, прислушалась: может, тарелка упала где-то или, врезавшись, разбилась на осколки? Ни звука – только ветер путался в сочной листве.

– Как я и думал, – заявил Вальдекриз, отряхнув ладони. Выглядел он очень довольным, и его нисколечко не смущала пропавшая тарелка.

– Ты можешь объяснить? – Асин молитвенно сложила руки: если в его голове и были какие-то мысли, то в ее рождались одни вопросы. По правде говоря, ей хотелось возмутиться, сжать кулаки от обиды – как можно в такие моменты разговаривать загадками? – но она сдержалась, про себя досчитала до трех и лишь потом обратилась к нему.

И вновь раздался тот звук: чьи-то невидимые руки все пытались завести неработающий механизм. Они проворачивали ключ до щелчка раз за разом, но ничего не происходило. Асин напряглась, вытянулась стрункой и замерла. Однако, вопреки ожиданиям, все стихло, даже ветер перестал беспокоить траву.

– Это отправная точка. – Вальдекриз преспокойно опустился на одно колено, выудил из-за пояса карту и, развернув, принялся быстренько зарисовывать прямоугольник школы и квадраты комнат. – Одна из самых редких аномалий. Работает как дверь. – Он поднял над головой ладонь и медленно повернул ее, будто открывая крошечный невидимый проход. – А вот куда через эту дверь можно попасть – вопрос интересный. Хочешь, подсажу тебя? Посмотришь, что там, расскажешь.

Асин часто замотала головой, для верности выставив перед собой руки. Пусть даже ей и было любопытно, но соваться невесть куда она не собиралась. И ее совсем не утешали мысли о том, что за невидимой дверью уже лежал второй этаж школы вместе с крышей и грязная тарелка. Составлять им компанию Асин не спешила.

– На Первом такая тоже есть, – пробормотал себе под нос Вальдекриз и, написав над изображением школы что-то неразборчивое, размашистое, закусил карандаш. – Притом, если верить записям, не всегда получится выбраться, шагнув обратно. Таких точек, соединенных между собой, может быть несколько. Не знаю, не знаю. – Казалось, он разговаривал сам с собой, склонив голову к плечу и устремив взгляд на одну из стен – самую целую, отделявшую кухню от улицы. – В училище есть книги, посвященные аномалиям. Если еще не читала, очень советую. – Пружинящим движением он поднялся и принялся скручивать карту в рулон, придерживая с двух сторон пальцами. – И, судя по тому, как ты шумно дышишь… тот, не побоюсь этого слова, интересный звук ты тоже слышала.

Дом Солнца

Неужели она и впрямь дышала так громко и часто, выдавая свое волнение? Асин тяжело сглотнула, ее взгляд беспорядочно заметался по комнате: он прыгал со столов на скамейки, взлетал до самых верхушек стен, упирался в подоконник и вновь перекидывался на Вальдекриза, стучавшего картой по бедру. Асин мелко закивала, прижав дрожащие кулаки к груди.

– Ты ведь понимаешь, что это тоже, скорее всего, аномалия? – спокойно, даже с усмешкой спросил он.

И тут, будто в опровержение его слов, школу тряхнуло. Что-то тяжелое рухнуло на одну из стен, процарапало ее металлом, с характерным звуком соскабливая каменную крошку, сползло вниз на высокую траву. Аномалия – ни слуховая, ни зрительная – не могла влиять на мир, тем более раскачивать его. Земля вновь задрожала, застучали по полу мелкие камешки, откатились в сторону. Что-то большое бросалось на стену раз за разом, билось в нее, пытаясь открыть себе проход, но школа стояла, как стояла сотни и сотни лет до этого, не сдаваясь под натиском неведомого противника.

– Что ж, был не прав, – Вальдекриз развел руками.

Он не пытался перекричать грохот, не суетился – спокойно сунул карту в поясную сумку и закопошился в ее внутренностях. Выбросив на пол пару выцветших листов бумаги, превратившихся после водных процедур в бесформенные комки, он достал отвертку и с нежностью глянул на исцарапанную металлическую лопатку, служившую ему, наверное, много лет.

– Открывает любые двери! – Он с гордостью помахал в воздухе любимым инструментом-оружием. – У меня, конечно, есть нож, – часть его слов опять заглушил грохот, и он, замолчав на миг, прикрыл правое ухо ладонью, – но ножом шурупы выкручивать неудобно. К тому же ей я доверяю больше. Подержи.

Ловким прыжком он поравнялся с Асин. Щелкнули каблуки сапог, звякнули металлические украшения, застучали камни на браслетах. Сунув руку под ворот, Вальдекриз извлек оттуда куб, с которого медленно сползла ткань. Солнце не играло на его гранях, не бликовало на гладких, без единой зазубрины, сторонах. Его Вальдекриз осторожно, с опаской протянул Асин, и долго еще не сводил хмурого взгляда с ее подрагивающих ладоней. Даже когда остров вновь затрясся, теперь несильно, он все смотрел.

В тот момент Асин почувствовала себя жуком в коробочке, которую ребенок иногда трясет, проверяя, что насекомое еще шевелится. Ее не швыряло от стены к стене, она крепко стояла на ногах, чуть согнув их в коленях, но от ощущения странной жестокой игры отделаться не могла. Куб в ладонях был не только холодным – по коже тут же пробежали мурашки, – но и необычайно легким, будто бумажным. Асин слегка сжала его, чтобы во время очередного толчка не выронить, при этом боясь помять пальцами тонкие стенки. Она вновь напряглась, до боли, и будто оцепенела – тело застыло.

Прокравшись к одному из окон – тому, которое не щерилось осколками, – Вальдекриз мягко перемахнул через подоконник на улицу. Асин удивленно уставилась ему в спину: она не слышала шагов, хотя обычно подошвы и каблуки охотно ломали ветви и шумели травой. Вскоре знакомая фигура скрылась, и Асин ощутила, как на нее будто разом рухнула кухня: колени задрожали, голова упала на грудь, коснувшись подбородком одной из стенок куба. Тело тянулось к земле, к крошеву светящихся стеклянных осколков, отражавших теплый солнечный свет. Асин вмиг стала совсем маленькой. Она стояла одна среди давящих чужих стен и затравленно озиралась, не зная, вернутся ли за ней.

Даже сойти с места не получалось – будто приклеилась. Больше всего в этот момент Асин хотелось плакать, но слезы застыли в уголках глаз, превращая столовую в размытое пятно. Стучащая в голове мысль «соберись!» никак не помогала, наоборот – напоминала о том, что рядом никого и полагаться следует лишь на себя.

– Эй!

В прямоугольнике оконной рамы показался окутанный светом силуэт. Знакомый силуэт в рубашке с закатанными рукавами и с отверткой, зажатой в пальцах. Оцепенение спало, как спадает к ногам сброшенная жилетка, и Асин, прижимавшая к груди холодный куб, ожила, зашевелилась, даже сумела нервно улыбнуться. Стараясь ступать на цыпочках между валявшимися на полу обломками, она поспешила к подоконнику, где ее ждал, то и дело бросая взгляды через правое плечо, Вальдекриз. Он стоял почти расслабленно, а высокая трава, кое-где примятая его ногами, доходила ему почти до пояса. И как это он смог пройтись по ней, не издав ни звука?

– Не знаю, насколько смогу порадовать тебя – и себя тоже, – но мы здесь… не одни, – на выдохе добавил Вальдекриз, вновь глянув куда-то за стену. – С той стороны, – он кивнул туда, где стену скребла усыпанная крупной листвой ветка, – я заметил двух женщин.

Неужели это они раскачивали дом? У Асин в голове не укладывалось: в ее представлении существо за стеной скорее походило на железного стража маленькой Мирры – большого, опасного, способного разрушить эти покинутые стены и разорвать человеческую плоть стальными конечностями. Оно не могло быть обычной женщиной.

– В два человеческих роста. – Вальдекриз поднял руку над головой и встал на носки. – Как-то так. Но и это не самое интересное. – Он заулыбался так, будто принесенные им новости были несомненно хорошими. – Пониже пояса они – кошки.

– Кошки? – удивленно прошептала Асин, не зная, радоваться ей или пугаться.

– Мур-мур. – Вальдекриз сжал пальцы, изображая кошачью лапу. – Я не знаю, как это объяснить! – шикнул он. – Просто совмести тело женщины и большую такую кошку, – он поставил один кулак на другой, – вот тебе и ответ.

Но она так и не смогла представить себе такое чудное создание. Ведь даже книжки не рассказывали ни о чем подобном. Воображение Асин было живым, игривым, оно запросто сшивало из букв образ, ей не требовались подробности. Так легко возникали перед глазами двуногие существа, покрытые шерстью, но обладающие человеческой речью, или разумные, способные ходить каменные статуи. В голове Асин картинки двигались, обладали голосом и даже запахом. Так почему же сейчас она не могла вообразить того, о чем говорил Вальдекриз? С тех пор как Асин начала путешествовать, мир подбрасывал ей удивительные открытия, отчего-то укладывающиеся в голове хуже книжных сказок. И она не могла отделаться от этого странного, будто перевернутого ощущения.

– Сама посмотри, – коротко сказал он, глядя уже не в сторону, а на ее руки, в которых лежал в гнезде из ткани куб. – Нам бы выбраться отсюда, пока они нас не заметили.

Он тяжело перевалился через подоконник и, скрывшись за ним, отполз к стене – так с улицы его невозможно было увидеть. На пол с тихим звоном попадали осколки стекла.

– Я не уверен, что они окажут нам достойный прием, – усмехнулся он, прижавшись к холодному камню ухом. – Мне кажется, мы их разбудили. Пока что они довольно неуклюжи: едва стоят на ногах и вечно падают.

– То есть тот звук, который мы слышали…

– Да, – Вальдекриз кивнул.

Прижав куб к груди, Асин ничего умнее не придумала, как сесть рядом, на хрупкие осколки, шаркнуть по полу ботинками и замереть. Она пыталась услышать грохот, с каким тяжелые тела бьются о непрочную коробку школы, треск ломаемых сучьев, шорох приминаемой травы. Но лишь сердце выплясывало бешеный танец под горлом, не давая спокойно дышать.

Вальдекриз забрал из ее трясущихся пальцев куб, демонстративно смахнул с него тканью невидимую пыль и сунул под расстегнутый ворот рубашки.

– Уходим. По. Коридору, – сказал он тихо, делая огромные паузы между словами.

Асин видела напрягшиеся костяшки его пальцев, жилу на шее, прижатые к стене расправленные плечи. Вальдекриз слушал и ждал.

И тут где-то неподалеку зазвучал хрустальным звоном девичий голос. Асин будто вновь стала маленькой, она сидела на своей кровати, держа в руках колокольчик-лебедь, и слушала, как стучит крохотный язычок-молоточек о тонкие резные стенки. Правда, в детстве так звучала открывающаяся в сказку дверь. Сейчас же все внутри покрывалось от страха прозрачной коркой льда, холодной и острой.

– Детеныши?

Ей вторил другой голос, густой, тягучий, как расплавленный сахар, лениво стекающий янтарной каплей с края ложки:

– Детеныши. Двое. Самец. – Показалось, будто она принюхалась. – И самка.

– Люди? – первый голос взвился.

– Люди, – спокойно ответил второй, словно пытаясь унять чужую внезапную радость.

Асин зажала рот ладонями, чтобы ни звука не вырвалось. А когда Вальдекриз осторожно пихнул ее плечом, вздрогнула, прочертила пятками дорожки на пыльном полу, возмущенно замычала в руку. Он покачал головой, затем – кивнул. Взгляд его был направлен на дверь у противоположной стены. Он указал на нее и поднял над головой ладонь, качнулись в воздухе указательный и средний пальцы, будто отмеряя музыкальный такт. Это значило «побежим по сигналу» – так подумала Асин.

– Нас постоянно будут так будить? – капризно зазвенел первый голос. Он звучал немного по-детски.

– Тц. – Асин явственно услышала раздраженное цыканье, после чего девушка-колокольчик протяжно и громко выдохнула, выражая все свое недовольство.

– Здесь все мертвое, – грустно сказала она.

По тому, как шумела потревоженная зелень, Асин понимала: девушка перешла на неторопливый бег, видимо пытаясь нагнать уж слишком шуструю собеседницу.

В этот самый момент Вальдекриз махнул рукой и, схватив Асин за рубашку, потянул за собой. Она округлила глаза, подалась вперед, стараясь не завалиться и не растянуться на животе. Казалось, ботинки шаркали по полу слишком громко, в то время как Вальдекриз двигался ловко, бесшумно, обходя все валявшиеся на пути препятствия. В несколько широких шагов он пересек столовую и, дождавшись, пока Асин подтянется и сделает пару глубоких вдохов – так хотелось унять разогнавшееся сердце, – выскользнул за дверь.

– Зачем охранять мертвое? – зазвенел печальный голос.

– Ты знаешь, Циэль. – Женщина протяжно выдохнула и, судя по притихшей траве, остановилась.

– Потому что это наш выбор?

Асин против воли слушала их разговор, вытянув шею, в то время как Вальдекриз осматривал прямой, заваленный кусками стены и давно засохшими ветками коридор.

– Потому что у нас отобрали выбор, Циэль, – жестко ответила женщина, и девушка с колокольным голосом что-то забормотала. – Мы изначально были чужими, чужими и остались, Циэль. – Прозвучавшее имя, как и его обладательница, звенело. И отчего-то резало слух. Первая буква его в устах женщины ломалась, обращаясь в долгую шипящую «с». – Нас выбросили, Циэль. Сперва раз, потом – другой.

– Но сейчас мы можем… – тонкий голосок не унимался. Даже печальный, он взлетал игривым ветерком и порхал по небу маленькой шумной птахой.

– Не можем, – оборвала ее женщина, все так же плавно, будто устало.

Затылком Асин чувствовала холодную стену, в которую вжималась всем телом, и про себя, пускай рядом бродило нечто опасное, сокрушалась: «Волосы мои, волосы». Она нервно теребила пряди, представляя, как они свалялись, как посерели от каменной крошки. При этом слова звонкого голоса ввинчивались ей в голову длинным тонким шурупом. Она даже нашла ладонь Вальдекриза, легонько коснулась ее и кивнула туда, где вновь неторопливо вышагивали большие женщины. Он схватился за палец Асин, но, кажется, бессознательно. Сейчас он напоминал ее псов в минуты, когда те выпрямлялись, склоняли головы и обращались в слух.

– Нам некуда отправиться. И у нас нет времени, – вновь заговорила женщина, и под звук ее голоса Вальдекриз сделал несколько шагов к дверному проему – широкому прямоугольнику в конце коридора, через который в школу втекал дневной свет и расползался неровной фигурой по полу. Крыша же – вернее, кусок потолка – бросала на землю тяжелую густую тень.

– Ты хочешь отпустить детенышей? – в голосе девушки зазвучали нотки тревоги, смешанной с надеждой. Казалось, она… переживала за двух неизвестных ей людей. Асин приложила ладонь к нашивке на груди и выдохнула, опустив ресницы.

– Нет. Во имя Отца-солнце.

– Ты не веришь в Отца-солнце!

Асин бросило в жар. Женщина не собиралась их отпускать. Судя по строгому тону, она не только не испытывала к ним жалости, но и злилась, что их со спутницей потревожили. Страх свернулся вокруг шеи Асин, щекоча горло своим пушистым хвостом. Она царапнула его ногтями, вздрогнув от собственного прикосновения.

– А ты сможешь ли верить в того, кто дал сотворить с тобой это? – прорычала она – и ветка под лапой хрустнула особенно оглушительно.

Ветер снаружи усилился, засвистел озорно и громко, встревожив листву на деревьях и разогнав в стороны камни и камешки. Вальдекриз подтолкнул Асин к двери, и та ринулась со всех ног, забыв о всякой осторожности. Но когда до выхода оставалась какая-то пара шагов – Асин уже чувствовала свежее дыхание улицы, запахи цветов и трав, – над головой вновь загремело. Железный звонок дребезжал своим нутром, надрывался: вот они, вот беглецы. Этот звук прошил Асин тонкой иглой, задел нервные окончания, вспугнул лежавший на плечах страх, и она замахала руками и завалилась, жестко врезавшись боком в стену. Боль разлилась высокой медлительной волной.

– Чего встала? – влетел в спину резкий шепот Вальдекриза.

Отпрянув от стены – тело стало тяжелым, почти неподъемным, – Асин кинулась к двери. Она старалась двигаться быстро, бесшумно, как Вальдекриз, но выходило скорее наоборот. «Можно назвать это твоим стилем» – некстати вспомнились его слова. И, видят боги, сейчас Асин ненавидела этот свой стиль.

За собой она не слышала шагов – будто Вальдекриз, замерев, смотрел ей в спину, потешаясь над неуклюжестью. Но стоило резко затормозить в дверном проеме, схватившись руками за косяк, лопатками она почувствовала его: он стоял точно позади, почти касаясь ее вздымающейся от частого дыхания грудью. Прямоугольник света под ногами стал уменьшаться, пока не превратился в две тонкие кривые: его заслонили темные, окутанные сияющим ореолом фигуры с лоснящейся короткой шерстью. Били по земле длинные хвосты – они поднимали за собой клубы белесой пыли, и Асин, казалось, слышала лязгающий звук, будто металл со скрежетом цепляет металл.

– Детеныши, – донесся сверху мягкий шипящий голос, тот самый, который растягивал слова.

Вальдекриз схватил Асин за жилетку и отбросил назад, подальше от входа. Не удержавшись, она рухнула на пол. В горле засаднило, в носу защипало, и Асин закашлялась. А ведь она даже толком не рассмотрела их, заметив лишь, что огромные кошачьи фигуры плавно переходят в женские, тонкие и изящные, – будто безумный скульптор пытался совместить прекрасное с прекрасным, но вышло нечто дикое, пугающее своей неправильностью и одновременно завораживающее.

В попытках скорее встать Асин царапала пол, хватаясь за тонкие нити трещин, пока наконец не поднялась на четвереньки, затем – на колени. Не справившись с наваждением – «давай, посмотри», – она обернулась и увидела длинную тень, накрывшую кажущегося таким маленьким Вальдекриза. Он стоял, расставив ноги и выставив перед собой отвертку, готовый атаковать. Вся эта сцена была наполнена такой оглушительной тишиной, что Асин хотелось закричать. Но она не двигалась, только глупо хлопала ресницами, глядя, как пригибается одна из тонких женских фигур, цепляется длинными когтистыми пальцами за дверной косяк и тот, устало затрещав, рассыпается в труху.

– Я не уйду без тебя, – процедила Асин сквозь зубы и попыталась, точно как Вальдекриз, спружинив, вскочить. Будто от этого станет выглядеть более устрашающей. Но ноги подкосились, заболели исколотые острыми камешками колени.

Быть такой же храброй не выходило. Даже рука, которую она протянула к Вальдекризу, задрожала, и лишь отчасти – от страха. Ей бы ухватиться за складки его рубашки, потянуть на себя, утащить за дверь, а оттуда – через стену и прямой дорогой к ранцам. Ведь он чувствует, он знает, где поджидают аномалии. Он не даст споткнуться. Но он упрямо стоял, склонив голову вбок, и Асин отчего-то знала: на его губах играет улыбка, самая нахальная из всех. Будто не над ним нависает почти три метра угрозы, прядая длинными, заостренными, лишь отдаленно похожими на человеческие ушами.

Зеленые глаза, большие, круглые, следили за каждым движением, но по-кошачьи лениво. Черные провалы зрачков расширялись. Старшая – она превосходила размерами другую, стоявшую чуть поодаль, – наблюдала за ними не как за добычей, но как за любимыми игрушками, которые можно в любой момент ударить мощной лапой.

На подкашивающихся ногах Асин подошла ближе, еще ближе, пытаясь найти на поясе свою отвертку, чтобы, в случае чего, сразиться бок о бок с Вальдекризом. В коридоре, где они скорее помешают друг другу. И все же слишком много значило для нее просто встать рядом, тяжело опустив плечи, и сжать обеими руками отвертку, направив ее лопаткой на женщину с короткими, блестящими в солнечных лучах черными волосами.

– Я вижу, ты нашел что-то, детеныш? – Она протянула руку к груди Вальдекриза, на которой, топорща ткань рубашки, прятался таинственный куб.

– Этому «чему-то» и тут неплохо. – Он пытался отступить, ускользнуть – и почему не пустил в ход отвертку? – но, наткнувшись на Асин, остановился и фыркнул.

– Прости, – сдавленно пискнула она, отходя, чтобы у него было чуть больше пространства для маневров.

И почему у него все выходит так просто, играючи? Порой Асин думала, что он готов ко всему, даже гибель целого мира встретит с привычной нахальной улыбкой и с отверткой в ловких руках. А может, и сумеет остановить ее – Асин не сомневалась, – после чего обыденно – «Я ничего и не сделал» – пойдет проверять свой ранец, усевшись на ящики и сжав зубами ароматный жареный сыр.

– Ты странно пахнешь. – Женщина шумно вдохнула и тут же сморщила длинный нос, ее благородное лицо скривилось, будто она учуяла что-то поистине мерзкое. – Так пахли мертвые жрецы Отца-солнце.

– Прошу прощения? – усмехнулся Вальдекриз и даже принюхался к себе, проведя носом по строчке на рукаве. Затем плотно сомкнул губы и приподнял брови, явно не соглашаясь с женщиной.

– Тела жрецов Отца-солнце сохраняли особым образом. Они казались живыми, в то время как на самом деле…

– Были мертвы, – закончил за нее Вальдекриз. Женщина тут же метнула в него взгляд-молнию, острый и колючий, от которого Асин стало не по себе.

– Та вещь, которую ты нашел… она не твоя, детеныш, – женщина тут же сменила тему, вспомнив, за чем еще совсем недавно тянулась.

– Почему же?

Он отскочил назад так резко, что Асин вздрогнула. Ворвавшийся через дыру в стене шаловливый ветер подхватил ее волосы, взлохматил и уронил на лицо. Она убрала их пальцами – смахнула в сторону, как раз в тот момент, когда Вальдекриз достал из-за пазухи куб и, положив на одну ладонь, провел над ним другой. Отвертку он сжимал в зубах, словно стебель цветка, который собирался подарить огромной, но от этого не менее привлекательной даме. С негромким щелканьем верхняя часть куба провернулась, и внутри загорелся свет. Там сияло запертое солнце, всеми силами пытавшееся выбраться и вращавшее снова и снова гладкую черную крышку.

– Как ты… – Женщина отпрянула, закрылась руками, будто свет причинял ей боль. Зеленые глаза сощурились, рот скривился, обнажая сточенные, но вполне человеческие клыки. Качнулись блестящие волосы, украшенные, как успела заметить Асин, множеством бусин цвета песка и закатного неба.

Вальдекриз опять шагнул вперед. Он шпилем сложил пальцы под кубом – и тот, все так же вращаясь, держался теперь на вершине этого шпиля, не накреняясь в сторону. Куб щелкал, размеренно, механически, потом перестал. Сияние его стало ярче; звук, который он издал, напоминал отдаленный звон колокола. Вернее, то, что остается от него, когда язычок уже ударил о плотную железную стенку и оставил ее вибрировать. Вальдекриз поднял куб на уровень глаз, и Асин вздрогнула. Ей чудилось, будто там, внутри, прячется что-то неизведанное, пугающее, опасное. Женщина затопталась на месте; казалось, кошачье тело попросту не желало ее слушаться: извивалось, выгибало спину с острыми выступающими лопатками, отчаянно било хвостом по полу и стене. В это время ее молодая спутница – Циэль, если Асин правильно услышала, – просунулась внутрь и, вытянув шею, прижала к голове длинные заостренные уши.

– Не смотри туда, – зазвенел ее голос, а в волосах качнулись такие же, как у женщины, круглые бусины. Циэль хлопала густыми черными ресницами, а в больших глазах отражалось удивление – нет, скорее испуг. Брови сошлись над переносицей уголком, отчего лицо ее стало выглядеть совсем жалобно. – Последний из жрецов Отца-солнце лишился рассудка, когда заглянул внутрь.

– Ты ошибаешься, – ответил Вальдекриз, убирая отвертку в поясную сумку, и Асин услышала в его голосе усмешку. Ей казалось, сейчас, в этот самый момент, он смотрит в самое сердце черного куба.

– Как? – Циэль вздрогнула, подскочила и, не рассчитав, врезалась макушкой в слишком низкий для настолько больших женщин потолок. Айкнув, она принялась тереть голову ладонью, одним глазом поглядывая наверх. – Как ты можешь говорить такое, детеныш?

От нее, такой молодой, это слово звучало странно. Она явно подхватила его от старшей, как всякий ребенок собирает себя из окружения – фразу от папы, жест от мамы.

Покачнувшись на каблуках, Вальдекриз обернулся, бросил взгляд через плечо, убирая за ухо волосы. Сердце Асин замерло и в следующее же мгновение пустилось галопом. Ей почудилось, что именно так смотрела на нее мать, перед тем как прыгнуть. Но она не помнила – не могла помнить, слишком маленькой была. Асин захотелось схватить его за руку, выкрикнуть громко, с надрывом: «Дурак!», но слово так и застряло в горле, а пальцы просто беспомощно сжались.

– На тебе лица нет, – тихо сказал Вальдекриз, даря ей привычную теплую улыбку, говорящую: «Все хорошо». Сама она не видела ничего хорошего.

– Ты разве, – Асин указала вперед, где в дверях стояли – вернее, стояла старшая, а младшая лишь пыталась протиснуться, – две большие женщины, – не понимаешь?

Она не могла улыбнуться и поверить, что все обойдется. Для этого она должна была очутиться на пороге дома, оставив позади и этот остров, и этих кошек.

– Нам ничего не угрожает, – произнес он тихо, но и это ее не убедило.

– Мы всё еще здесь! – возмутилась Циэль, в ответ на это ее спутница протяжно выдохнула. – К тому же ты не ответил на мой вопрос.

Как ни странно, женщина, пусть и раздражалась, все же не пыталась отпихнуть ее, отодвинуть за спину. Может, Циэль была ее сестрой или дочерью? Даже внешне они напоминали друг друга – вытянутыми лицами, зелеными глазами, нитями бровей, черными волосами длиной чуть ниже ушей и, конечно же, кошачьими телами.

– Танедд Танвар, последний жрец Отца-солнце, сошел с ума, а позже и вовсе погиб, увидев что-то между створками ящика. Но никто и никогда не мог ответить мне: что же внутри этой проклятой шкатулки. Я помню, как он умирал, – произнесла, четко проговаривая каждое слово, женщина. Со стороны могло показаться, будто она считает Асин и Вальдекриза совсем уж неразумными детьми, не понимающими ее речь.

– Стой! – Циэль вдруг опустила лапу с розовыми подушечками прямо между ее лопаток. – Стой, Вильварин! – Она бросила сияющий пониманием взгляд на Вальдекриза. – Он прав! Танедд Танвар не был последним жрецом Отца-солнце!

Вся она излучала радость. Циэль стояла, переступая с лапы на лапу и теребя руками украшения в волосах. Лишь сейчас Асин заметила, что грудь ее ничем не прикрыта, и стыдливо отвела взор. Щеки и уши запылали, точно это она стояла без одежды перед тремя внимательными парами глаз. Но юная Циэль ничуть не стеснялась. Она гордо выгнулась и похлопала себя ладонями по зарумянившемуся лицу.

– Разве Дом Солнца пустил в себя кого-то другого? – Вильварин поначалу недоверчиво приподняла тонкую, будто нарисованную бровь. – Ах да, тот мальчишка… Дом Солнца всегда выбирал людей. Которые не пахли зверем. – Крылья ее носа затрепетали.

– Те, кто устал превращаться в зверей, – внезапно даже для себя почти пропела Асин, вновь вспомнив одну из старых историй с пожелтевших волнистых страниц.

– Они не устали, детеныш, – сказала Вильварин то, что Асин и так знала, и вдруг вся опасность, крывшаяся в ее исполинской фигуре, исчезла. Осталась обычная женщина с необычным телом и красивым глубоким голосом. – Просто разучились. Когда мир вокруг похож на огромное дикое животное, с ним можно справиться, только обернувшись таким же животным. В прирученном же мире клыки и когти уже не нужны. Детеныш, – мурлыкнула она и завораживающе плавно опустилась на передние лапы, положив одну на другую. Теперь ее, такую большую, хотелось погладить по лоснящейся шерсти.

– А вы не собираетесь нас… – подала голос Асин, не решаясь напоминать Вильварин о том, что она хотела сделать с ними совсем недавно.

– Убить? Прошу вас! – она мягко рассмеялась. – Никогда не собиралась. Ведь мальчишка сказал тебе, что вам ничего не угрожает.

– Но вы же говорили… – Асин подняла указательный палец, стараясь не слишком уж разглядывать полулежавшую перед ней Вильварин.

– Я не собиралась вас отпускать. Если ты поразмыслишь своей симпатичной головкой, это немного другое. Хотя смерть здесь покажется лучшим из возможных вариантов. К тому же мне слишком любопытен этот мальчишка. Ужасный ящик танцует в его руках, слушается его. Не чудо ли? А еще он откуда-то знает о последнем жреце Отца-солнце. А мне думалось, достаточно много времени прошло для того, чтобы все попросту забыли об этом. Неужели в мире, где люди подчинили себе небо и отрастили крылья, осталась вера во Всеотца?

– Не совсем. – Асин сделала над собой усилие и посмотрела на нее из-за волос, чтобы не казаться невежливой, глядящей куда угодно, только не на собеседника.

Церковь всегда, сколько она себя помнила, делилась надвое. Притвор, крохотная комнатка с двумя дверьми, ведущими с улицы внутрь, был невзрачным, его хотелось скорее покинуть, однако традиции обязывали отстоять там десять вдохов и очистить голову от лишних мыслей. Только после этого люди тянули на себя увесистое железное кольцо, открывая просторное, залитое светом помещение, где синева моря и белизна пены сливались с золотом солнца. Под куполом стихии сталкивались, превращаясь в одну. А по центру висела круглая, похожая на колесо телеги, люстра, по вечерам заполнявшая церковь мягким оранжевым свечением.

– Новых богов, – Асин отчего-то посчитала это определение правильным, – двое. Один из них хранит людей и небо. Думаю, это и есть ваш Отец-солнце. – Она замолчала, гадая, насколько похож тот, кому поклонялись Вильварин и Циэль, на того, кому поклоняются они.

– В таком случае мальчишка действительно прав. – Вильварин прикрыла глаза. – И не погиб еще последний жрец Отца-солнце.

– А что же Дом Солнца? – оживилась Циэль. Она все переминалась в нетерпении. По тому, как она жевала губы, озиралась, прижимала к голове уши, Асин казалось, будто она хочет обрушить на них сотню вопросов, но из последних сил сдерживается.

– Людям этого мира не нужен Дом Солнца, – ответил Вальдекриз. – Так, как нужен был когда-то. Туда не приходят по своему желанию. Людям не нужен дом старого бога. Как не нужны его советы и его жрецы.

Не удержавшись, Асин поднялась на носочки, чтобы как раз достать до его уха, и, перейдя на полушепот, поинтересовалась:

– Что такое Дом Солнца?

– Обитель Всеотца, – тут же, дернув ухом, сказала Вильварин.

– Храм храмов, – восторженно произнесла Циэль.

– Он выбирал себе жреца, и жреца того считали связующим между людьми и Отцом-солнце, – пояснила Вильварин. – Но откуда тебе, мальчишка, знать про Дом Солнца? – Ресницы ее приподнялись, а глаза недоверчиво сузились.

– Вообще-то меня зовут Вальдекриз. – Он приветливо помахал пальцами. – Я понимаю, звать меня мальчишкой или детенышем нравится вам больше, но, прошу, вы смущаете меня и эту очаровательную булку, – он указал на Асин.

Две пары зеленых глаз обратились на нее, и по ее спине пробежал неприятный холодок, застывший, защекотавший в районе лопаток.

– Вальдекриз, – Вильварин произнесла это мягко, плавно, будто пробуя имя на вкус.

– А как зовут ее? – спросила Циэль. Видимо, Асин выглядела настолько напуганной, что обращаться к ней напрямую не решались. – Она нравится тебе, раз ты зовешь ее круглым хлебом? Или это действительно ее имя?

– Ее зовут Асин-Ханна, – ответил Вальдекриз, беззвучно засмеявшись: Асин видела, как содрогаются его плечи. Он обхватил пальцами куб, сжал его – рельефные костяшки побелели – и сунул за пазуху, где тот и лежал раньше.

– У нее двойное имя! Вильварин! У нее двойное имя! – Циэль вновь ожила, завертелась, подскочила, но, врезавшись макушкой в потолок, припала к земле. Ей не сиделось на месте, даже ее хвост скользил по пыльному полу, вырисовывая острым кончиком завитки. – Меня звать Циэль. Мою сестру – Вильварин. Вернее, когда-то нас звали иначе. – Она мотнула головой, крепко зажмурившись. – Но у нас отобрали имена. И больше не разрешили их вспоминать. А потом мы забыли.

Крепко задумавшаяся Вильварин наступила на извивающийся хвост Циэль, чтобы тот хоть недолго полежал спокойно. Асин не чувствовала опасности: Циэль и вовсе казалась ей дружелюбной и любопытной. Но колени отчего-то дрожали, а сердце неуемно стучало в горле. Она готова была расплакаться и осесть на пол рядом с Вальдекризом. Страх схлынул, забрав с собой последние силы. Получалось лишь исторгать из себя редкие слова и иногда кивать. Асин бы не произнесла даже собственное имя, если бы ее не представил Вальдекриз. Этот день разом опустился на нее, придавив своим весом, и она могла лишь слушать, понимая далеко не все. Рука потянулась к ладони Вальдекриза – так сильно ей хотелось почувствовать себя под защитой, – но вдруг замерла, затряслась, и Асин попросту опустила ее.

– За провинность? – спросил Вальдекриз.

– А зачем тебе это, мальчишка? Я не вижу смысла рассказывать тебе обо всем. – Вильварин подняла руку, когда Циэль уже приоткрыла рот. – Мы служим верою Танедду Танвару. Пока он или его последователи не снимут с нас это обязательство и не отпустят нас, мы останемся здесь, мы будем стеречь это место, мы не дадим забрать отсюда ничего. И это все, что тебе нужно знать.

Речь ее была плавной. Если Циэль вечно торопилась куда-то, то Вильварин не спешила, порой делая долгие паузы и прикрывая глаза. Каждое ее слово имело вес – и он тоже давил на Асин, заставляя покусывать уже припухшую нижнюю губу.

– И все-таки, – сказал Вальдекриз, выудив из-за пазухи куб, и постучал пальцами по одной из его стенок – звук был глухим, Асин даже не могла его ни с чем сравнить. – Отсюда вынесли многое. Здесь практически ничего не осталось.

– Почему же? – Вильварин улыбнулась, показав клыки. – Все здесь. – Она посмотрела наверх, на ту самую отправную точку, о которой рассказывал Вальдекриз. – Вместе с теми, кто пытался это забрать.

Теперь Асин осознала весь смысл ее слов. И размышления о том, что она не собиралась их отпускать, вмиг заиграли новыми, пугающе темными красками.

– Насколько я понял, вы не отпустите нас, пока мы не отдадим вам вот эту вещицу? – Вальдекриз подбросил куб и ловко поймал его, тут же прижав к груди. – Я прав? А значит, у нас достаточно времени. Я хотел бы узнать о вас побольше.

– Ты хочешь, чтобы мы… исповедались перед тобой? – вкрадчиво спросила Вильварин, глядя на Вальдекриза из-под прямой челки. – Мальчишка, мы слишком долго носим это в себе и слишком привыкли, чтобы так просто открывать…

– Нет, Вильварин. – На сей раз голос Циэль был тихим, но строгим.

Удивленная Вильварин вновь подняла руку, но Циэль отодвинула от себя ее ладонь, печально опустив длинные ресницы. Схватилась за украшенные бусинами волосы, крепко сжала и… стащила их с гладко выбритой головы. Медленно открыла глаза, блестящие от слез, и чуть виновато улыбнулась. На щеках заиграли едва заметные ямочки. Циэль провела ладонью по затылку, коснулась основания острого уха, очерченного круглым выступающим шрамом, и издала звук, похожий на нервный смешок. Увидев это, Вильварин лишь кивнула, позволяя ей заговорить.

– Мы росли при церкви. Всегда вдвоем. Мы с ней. Я и она. – Циэль сбивалась, выплевывая рубленые фразы, иногда хмыкала, будто сказала что-то глупое, и пожимала острыми плечами. – У нас не было никого, кроме Танедда Танвара и нее. – Асин нахмурилась, услышав это безликое «нее». Речь о церкви? Или она попросту потеряла нить разговора и теперь упорно пыталась отыскать ее разлохмаченный хвостик? – И она была – не поверите! – живой! – Глаза Циэль засверкали драгоценными камнями.

Асин после этого дополнения почувствовала себя совсем глупой. Хотя жрецы и сейчас частенько называли свои церкви живыми, даже слышащими.

– Мы жили при Доме Солнца, – пояснила Вильварин, опустив ладонь на плечо Циэль. – Родители бросили нас, когда мне было девять, а ей…

– Я была глупым пищащим кульком, – сказала Циэль. – Нам повезло попасть в Дом Солнца. Не всех он пускал в свои двери. Хотя многие желали если не служить там, то уж точно расти.

– Тогда мы еще ходили на двух ногах.

– И мир лежал перед нами, большой и открытый.

Вильварин приняла ее желание рассказать, отступила, склонившись перед младшей сестрой, как перед равной, заслуживающей доверия. Теперь они передавали друг другу право слова так, будто готовили речь годами – и вот нашли благодарных слушателей. Асин вытянулась и прижала к груди кулак. Она не могла расслабиться: все тело сковало напряжением, заболели плечи, мелкой дробью застучали зубы. Хоть она и слушала, что-то не отпускало, держа, будто в тисках, не давая даже выдохнуть нормально.

– Так вы… не всегда были такими? – Вальдекриз, очевидно, не нашедший слов, просто обвел их рукой.

– Нет, мальчишка, – Вильварин покачала головой. – Но, согласись, интересно вышло. Мы навеки остались здесь. – Она звонко цокнула языком и похлопала хвостом по полу – вновь раздался металлический лязг. – Не в стенах Дома Солнца, а в школе, куда ни разу не ходили при жизни. Сюда уже не заходят люди. А если заходят, то лишь для того, чтобы, – она обратила все внимание на них, и Асин словно приковало к месту взглядом, – утащить что-нибудь.

– Над нами были Танедд Танвар и сам Отец-солнце. И ни-ко-го, – мечтательно выдохнула Циэль. – Представляете, какими свободными мы были? У меня не возникало мыслей о том, где наши родители.

– Таких, как мы, часто оставляли, – добавила Вильварин.

– А когда я вдруг задалась этим вопросом, Вильварин просто сказала: «А нам что, плохо живется?» Я тогда обняла ее и расплакалась. Ведь если бы вдруг появились мама и папа и попросили бы нас оставить Дом Солнца, я бы не смогла. Просто не смогла, понимаете? – произнесла она, явно ожидая хоть какой-то реакции. Асин быстренько кивнула, и шея тут же заныла. – Нас кормили рыбой и крохотными золотистыми клубеньками картофеля, который рос на грядках прямо у Дома Солнца. А какой дивный там был сад!

– Мы ухаживали за ним. Знали названия всех цветов. Многие были привезены издалека – и мы изучали их очень внимательно.

Слушая, Вальдекриз опустился на пол, привалился плечом к стене напротив Асин, а черный куб вытащил из-за пазухи и положил себе на колено. Асин покачнулась. Она не находила себе места и никак не могла отделаться от ощущения, что Вильварин следит за ней. Боясь совершить очередную глупость, она так и осталась стоять, теребя край рубашки, вылезающий из-под жилетки.

– Все было ладно какое-то время, – продолжила Вильварин.

– А потом Танедд Танвар… он… – замялась Циэль. – Начал вести себя странно.

– Его будто подменили, – добавила Вильварин, но понятнее не стало.

Асин поймала прядь волос ртом и принялась мять ее губами.

– Он закрывался в своем кабинете, он иногда, хоть и очень редко, отменял службы, чего не делал раньше. Он даже забыл о том самом мальчике, которого якобы позвал сам Дом Солнца. И только ходил-ходил-ходил! – Циэль постучала по стене когтями, изображая звук человеческих шагов – так стучат по полу каблуки. – За короткое время из мужчины он превратился в изрезанного морщинами старика. Когда он снял при нас головной убор, мы увидели, что его красивые длинные волосы засеребрились. Он смотрел на нас как на бедняжек, а иногда – будто и вовсе не видел. Дом Солнца увядал вместе с ним. Мы ухаживали за садом, но цветы серели, высыхали, опадали, а их листва скручивалась.

– Но никто не ухаживал за нами. Циэль тяжело болела. Или легко умирала – как посмотреть. Танедд Танвар поил ее отварами, от которых вроде становилось легче, но ее чудесные волосы облетали. И вот он оставил нас. Потому что появились дела важнее. Появился мальчишка, будущий жрец. Я злилась, так сильно злилась, ведь сама я не могла помочь сестре.

Сидящий у стены Вальдекриз вздрогнул. Точно забыл что-то – может, на «Небокрушителе»? Пока Циэль и Вильварин говорили, он молчал. И Асин, даже нервничающей, было удивительно: а где же неуместные замечания, которые могли, возможно, разрядить обстановку? Сама она не осмелилась бы на такое. Ведь с ними решили поговорить стражи из старого мира, спавшие до того, как…

Определенно Вальдекриз прав: Асин будит всех. Аномалии, папу, кота, теперь вот Циэль и Вильварин. Да что с ней не так?

– И, несмотря ни на что, Дом Солнца стоял. А люди продолжали приходить. За советами, за ответами.

– За мудростью Танедда Танвара.

– И мы привечали их. Последние души Дома – так нас звали. В то время как мальчишку звали… никак, – Циэль хихикнула. – О нем только слышали, но никогда не видели. Порой мне казалось, Танедд Танвар на какое-то время забыл и о нем.

Они переглянулись – и подарили друг другу самые светлые, самые теплые улыбки.

– Дом Солнца тогда начал тяжело вздыхать, скрипеть. Он устал. Но почему-то Таннед Танвар не мог поставить на место себя того мальчишку. «Я нужен Дому Солнца, – так он говорил. И продолжал: – Я нужен моим детям». И он все-таки вернулся – к прихожанам и к нам. Он гладил нас по головам, уже выросших, как раньше. А потом…

– А потом… – подхватила Вильварин, и обе они замолчали.

Вальдекриз приподнялся, расправил плечи и жестом призвал их продолжать. Черный куб на его колене задумчиво щелкнул внутренностями. Этот звук, негромкий и глухой, заставил Циэль вздрогнуть.

– Он сказал нам: «Хотите быть вечными? Со мной».

– «Хотите быть совершенными? Со мной».

– «Хотите обмануть смерть?»

– «Хотите навсегда остаться верными Дому Солнца?»

– «Конечно, хочу!» – воскликнула я.

– «Да, Танедд Танвар. Да», – сказала я.

– И он сделал нас такими. Он забрал у нас имена, как последнее человеческое. Он сказал, теперь мы не люди, а значит, должны отдать все то, что делает нас людьми. Поначалу мне казалось, что это просто глупость, просто игра: невозможно просто написать слово, просто сжечь, чтобы оно перестало существовать. Но вскоре мы забыли, как нас зовут, не забывая остального. Будто всегда были Циэль и Вильварин. А потом он благословил нас на вечную жизнь. Он…

– Прижимался к нам и вдыхал наш запах – запах человеческого пота и звериной шерсти. – Вильварин нахмурилась, а глаза ее обратились безжизненным стеклом. – Он называл нас лучшими. Лучшими и первыми. И задыхался от восторга, потому что подарил нам эту вечную жизнь. А нам было больно.

– Мы не чувствовали ничего, кроме боли, – призналась Циэль, уронив взгляд на пол. – Мы не могли спать, не могли ходить. Мы просто беспомощно лежали. И плакали.

– «Теперь Дом Солнца не отпустит вас, – сказал он тогда почти ласково и потрепал нас своими узловатыми пальцами по бокам. – Мои девочки. Мои красивые. Дом Солнца умеет быть жестоким так же, как умеет быть справедливым. Он не убьет». Как не вовремя он объяснил это, – усмехнулась Вильварин. – Мы бы предпочли умереть. «Дом Солнца взимает плату. Он продлит агонию. Он сделает вашу жизнь невыносимой. Но вы же послушные, мои девочки?» – спросил он, когда наше согласие уже ничего не значило.

Они вновь замолчали. Циэль спрятала лицо в искусственных волосах и негромко всхлипнула. В этот момент Асин задумалась: в каком возрасте она выбрала вечную жизнь, решила пойти за человеком, заменившим отца? Она казалась молодой, куда моложе самой Асин, с гладким кукольным личиком, большими глазами и розовыми губами. Она и правда была совершенной – и не в том грязном смысле, о котором говорил жрец Отца-солнце, покойный Танедд Танвар.

– Он увел нас сюда, – пусто продолжила Вильварин, скользя взглядом по разрушенным стенам. – Где никто не видел наших новых уродливых тел. Он просил хранить и оберегать весь тот хлам, что несли его руки прямиком из Дома Солнца. А потом он принес этот проклятый ящик, схоронил его под завалами. И пропал.

– Мы исполняем последний приказ. – Циэль нарисовала на своем лице улыбку указательным пальцем. – Мы вечно спим и просыпаемся, лишь чтобы защитить давно никому не нужные вещи. Мне больше не больно. Я больше не болею. Я не помню людей, которые приходили сюда и уходили в никуда. Но я помню мальчика. С которым так хотела дружить. Не лицо, не голос. – Она прижала ненастоящие волосы к груди. – Я помню его вот здесь. У! – ее голос зазвенел, а потом дрогнул. – Он бы освободил нас. Я знаю.

Значит, теперь Циэль и Вильварин обязаны охранять полный аномалий остров, – пока их не отпустит погибший со старым миром последователь угасшей религии.

Когда молчание затянулось, а вместо слов остались лишь тихие печальные вздохи, Вальдекриз поднялся. Он попытался отряхнуть штаны от пыли, но лишь сильнее размазал ее, хорошо заметную на черной ткани. Усмехнувшись, он вложил куб в ладони растерявшейся Асин, заговорщицки подмигнул ей и выпрямился. Циэль и Вильварин не видели его: одна продолжала заливать слезами искусственные волосы, похожие сейчас скорее на испустившего дух зверька; вторая же неловко растирала шею, не зная, что сказать в утешение. Иногда она приоткрывала рот, но тут же вновь сжимала губы.

Затаив дыхание, Асин следила, как медленно Вальдекриз приближается к ним, как вытягивает руки – ладонями вверх, как опускает голову – и длинные волосы заслоняют его лицо. Циэль и Вильварин повернулись к нему почти одновременно. Они отпрянули, прижали ладони к груди, дернули ушами – и движения их были зеркальными.

– Не бойтесь, – негромко попросил Вальдекриз.

– Что ты делаешь, мальчишка? – зашипела Вильварин.

– Я же говорил, у меня есть имя, – усмехнулся он, не опуская рук. – Я не мальчишка. И точно – не детеныш. И пусть для нее я – Вальдекриз, вам знакомо совсем другое. Тьери Карцэ, последний жрец Отца-солнце.

Последний жрец

Звонок надрывал внутренности, рассыпаясь, колол уши своим дребезжанием. Но теперь, оставшийся позади, он не пугал так сильно. Впрочем, сидевшая на жестком корне, словно на скамье, Асин все равно вздрагивала. Даже покинув давящие, крошащиеся стены разрушенной школы, даже устроившись удобно и скинув ботинки, чтобы трава щекотала голые пятки, она не могла успокоиться. Руки то и дело тянулись к сухим золотистым колосьям – шелестящим, покрытым жесткими волосками. Асин водила по ним ладонью, иногда сминала пальцами. Один колосок она сорвала и, тряхнув им в воздухе, точно погремушкой, заложила за ухо.

Совсем рядом, слева, привалился плечом к древесному стволу Вальдекриз. Его идеей было покинуть стены, слишком тесные для четверых, и разместиться на природе, в самом сердце острова, в облаке цветочных ароматов, медовых и сладких. От них, таких ярких, Асин иногда чихала в рукав, стараясь делать это тихо. Звучал чих, впрочем, так, будто телега попала колесом в колдобину – скрипуче и трескуче. Вальдекриз посмеивался, качая головой, за что в него прилетал полный укора взгляд.

Утоптав в траве место мягкими бежевыми лапами, Вильварин наконец улеглась. Пригнувшиеся к земле колоски образовали вокруг нее гнездо. Циэль же, устроившись у нее под боком, плела из луговых цветов увесистый венок. Пальцы ее ловко, проворно соединяли стебелек за стебельком в косу, которой она то и дело любовалась. Тонкий хвост свернулся вокруг лап, и иногда его кончик шуршал в траве, отвлекая Циэль. Она дергала ушами, замирала, присматривалась – и тут же, звонко засмеявшись, возвращалась к своему занятию.

Сердце острова пульсировало аномалиями. Вальдекриз умело выискивал их и наносил на карту, подписывая каждую. В этом ему помогала Вильварин, которая называла их иначе – «шумящие искорки», – но знала каждую: от самой безобидной до лишившей жизни не одного человека. За долгие и долгие годы она насмотрелась на гостей. Они приходили нечасто и были слишком уж хорошего о себе мнения, чтобы лишний раз проверить безопасность своего маршрута.

– Тьери Карцэ. – Вильварин выставила перед лицом ладонь с растопыренными пальцами и зевнула в нее. – Так вот, значит, каким ты стал.

– Когда Дом Солнца принял тебя, ты был совсем детенышем, – мурлыкнула Циэль, полностью сосредоточившись на венке.

– Головной убор вечно сползал тебе на глаза – как же живо я помню это, – добавила Вильварин, и Циэль, опустив голову, вновь украшенную гладкими блестящими волосами, хихикнула. Ветер всколыхнул пряди – и бусины мелко застучали друг об друга.

– Как видите, я вырос. – Вальдекриз сделал шаг вперед и развел руками, показывая себя во всей красе.

– Правда, за столько лет люди обычно приходят в негодность, – протянула Циэль, мазнув взглядом по его фигуре.

– Ты обращаешься или крылатой памятью, или ничем, – сказала Вильварин, проведя рукой по воздуху, она будто поглаживала по спине невидимого зверя.

– А ты все тот же глупый мальчишка. Совсем маленький для того, чтобы дружить с девочками.

Хмурая Асин, в очередной раз хрустнув колосками, вытянулась, замерла и, медленно поворачивая голову, осмотрела всех участников беседы. Молодую Циэль, которая сейчас напевала себе под нос задорную мелодию, пока пальцы ее плясали по мелким синим цветкам; задумчивую Вильварин, подставившую лицо встречному ветру и блаженно прикрывшую глаза; жизнерадостного Вальдекриза, доставшего из-за пазухи куб и теперь державшего его на кончиках пальцев. Странный предмет то взлетал повыше, то приземлялся на подушечки. Механическое щелканье давно не звучало, а золотистое свечение было едва заметным, точно он устал.

– А ведь я все еще храню тебя у себя внутри, – мурлыкнула вдруг Циэль. Казалось, улыбка ее ненадолго поблекла. – Ты непохож на себя старого. Такой красивый. – Голос вновь сделался счастливым. – Вот только почему ты так и не вышел в сад? Там было весело.

– Циэль! – одернула ее Вильварин холодно, таким тоном обычно отчитывают за непослушание.

– Прости, – совсем тихо ответил Вальдекриз. – Я был… – он помедлил и все же закончил: – дурак. И совсем не разбирался ни в садах, ни в девушках.

– А сейчас? – звоном колокольчиков рассмеялась Циэль.

– В одном из двух – точно.

Присоединяться к разговору не хотелось. Асин и без того чувствовала себя чужой. Она отказывалась понимать, откуда у Вальдекриза еще два имени, как он связан с Домом Солнца и тем более – с Вильварин и Циэль, которые, судя по рассказам, жили здесь, когда острова еще не поднялись в воздух, а аномалии существовали разве что в сказках и историях уставших путников. Четыре слова – «последний жрец Отца-солнце» – не объяснили ничего. Асин чувствовала скребущуюся в горле обиду, но хорошее воспитание – папино воспитание – не позволяло показать это, не давало громко требовать ответов от собеседников, которые, по сути, ничего ей не должны. Она надеялась лишь на то, что Вальдекриз помнит о своем обещании, и иногда поглаживала мизинец.

– Скажи же мне, Вальдекриз, – обратилась к нему Вильварин, учтиво назвав новым, привычным уху Асин именем, – что за сила до сих пор питает тебя жизнью?

Асин мысленно поблагодарила ее за этот вопрос. Сама она сейчас не смогла бы его сформулировать, в голове сталкивались лишь обрывки фраз – и даже в них она путалась. Сам же Вальдекриз, казалось, наслаждался солнечным теплом и не собирался продолжать разговор. Изредка он бросал в воздух вместе с кубом какое-то размышление, смысл которого не улавливал никто. Даже всезнающая Вильварин лишь лениво дергала ухом.

– Я думал, ты, творение Танедда Танвара, должна понимать, – улыбнулся он. Куб поднялся над пальцами и негромко щелкнул.

– Я, как и ты, лишь человек. Я не могу знать все. Иначе перестала бы гадать, что свело с ума последнего… – Вильварин осеклась и тут же поправила себя: – предпоследнего жреца Отца-солнце.

– Никому из нас не дано знать всего. Но вас растил Танедд Танвар, а меня просто позвал Дом Солнца. – Он замолчал и прижал пальцы к виску, будто невидимые молоточки застучали в голове – и стук их отозвался болью.

– Жрец жив, пока того желает Дом Солнца. Так говорил Танедд Танвар. Но ты сказал, что Дом Солнца не нужен этому миру.

Пока двое говорили, Циэль ходила туда-сюда, а рядом с Вильварин ее ждал наполовину сплетенный венок. Среди высокой травы она выискивала спрятавшиеся цветы – белые и голубые, – которые аккуратно срывала и складывала стебелек к стебельку на свой локоть. Асин наблюдала за ней, изящной и тонкой, будто ненастоящей, в то же время ожидая ответ Вальдекриза. Только бы ветер не унес его. Позвоночник Асин обратился железным стержнем, который она болезненно ощущала всей спиной и основанием шеи.

– От него остались руины. Но он еще дышит. И помыкает мной, – Вальдекриз усмехнулся так устало, что Асин стало не по себе. Она попыталась поймать его взгляд, но он смотрел на черную крышку куба, в которой не отражался.

– Как он? – ожила Вильварин. Она распахнула глаза, приподнялась на лапах и села. Хотя она старалась сохранять спокойствие, от волнения ее грудь часто вздымалась. – Где он? – спросила она совсем тихо.

– Далеко, – почти мечтательно ответил Вальдекриз, и это не объяснило ровным счетом ничего.

Асин почувствовала, как щиплет в носу, как мир вновь размывают слезы, но не стала делать с этим ничего – лишь улыбнулась и в очередной раз провела ногой по колоскам. Она совсем не знала человека, которого считала другом – вернее, хотела считать.

Разгоревшийся день наполнялся теплом и светом. Он согревал мокрые щеки Асин, трепал ее ласковым ветром по взъерошенным волосам. Солнце, то, которое Вильварин и Циэль нежно звали отцом, зависло над бескрайним океаном, танцуя бликами на волнующейся воде. Асин силилась увидеть это, но перед глазами был лишь неухоженный зеленый остров, переходящий в безоблачную синеву неба.

– Я бы хотела вернуться, – призналась Вильварин, тяжело сглотнув.

– Сейчас Дом Солнца мало похож на то, чем был когда-то. Он почти не помнит себя. И постоянно требует.

Ничего не понимая, Асин встала. Нежные ступни больно укололи мелкие камешки, сухие комья грязи и колоски – они припали к земле и хрустнули тонкими нитями своих позвоночников, – но она лишь поморщилась и медленно, будто во сне, повернулась спиной. К Вальдекризу, к Вильварин, к их пустому разговору, не давшему никаких ответов. Покачиваясь маленьким безвольным маятником, она обошла участливо шелестевшее густой кроной дерево, прижалась к нему лбом и пробежалась пальцами по жесткой коре, повторяя ее узор. Отросшие ногти цеплялись за выступы, замирали на каждой галочке и плавно сползали ниже по напоминающим реки изгибам.

– А эта девочка, – когда Вильварин заговорила, Асин крепко зажмурилась, готовясь к словесной пощечине, – твоя?

Лицо тотчас обожгло. Послышалась мягкая улыбка Вальдекриза. Ее и правда можно было услышать – по негромкому хмыканью: с таким звуком она обычно и появлялась на губах.

– Моя, – без колебаний ответил он, и трава зашуршала под его ногами.

Асин слышала, как этот звук подкрадывается все ближе. Она не решалась открыть глаза, повернуть голову: вдруг налетит ветер, пригнет к земле желтоватую на кончиках траву и вместе с цветами и облетевшей листвой унесет еще и человека, который так бесстрашно, в присутствии двух любопытных пар глаз, подошел к ней? Она почувствовала кожей его тепло – так близко он остановился, – и, негромко фыркнув, принялась тереть локоть, которого коснулась жесткая манжета закатанного рукава.

На плечи тут же опустились теплые ладони, не давая опомниться, развернули Асин – и на мгновение она, казалось, забыла, как дышать. Вальдекриз взял ее за подбородок, мягко поднял упавшую на грудь от усталости и обиды голову и прижался губами к ее лбу. Надолго – сердце успело выдать дробь из десяти ударов, прежде чем он отстранился. Слезящиеся глаза видели лишь улыбку-полумесяц и рваные волосы, обрамлявшие вытянутое лицо.

– Ханна, – выдохнул он.

Она помотала головой. Сейчас казалось, что этим именем он отгораживался от нее, становясь совсем чужим.

– Аси, – сказал он. Совсем как папа – с выпадающей последней буквой. И уши ее от этого обращения вспыхнули.

– И долго вы собираетесь там миловаться? – поинтересовалась Вильварин. В ее тоне не было желчи, но Асин почувствовала себя нашкодившим ребенком и, когда Вальдекриз обернулся, спряталась за его спиной, чуть пригнувшись. – Знаешь, Тьери, Вальдекриз, – она перемахивала с одного его имени на другое легкой бабочкой; выглянув, Асин увидела, как она аккуратным жестом поправляет волосы, заводит прядь за оплетенное шрамом ухо, – мы никогда не бодрствовали так долго, чтобы надышаться, насмотреться.

Слеза блеснула в уголке глаза, но Вильварин не смахнула ее, позволила скатиться по щеке и, ненадолго зависнув на подбородке, упасть в траву, затеряться в буйной зелени, где-то рядом со сложенными одна на другую пушистыми лапами. Устроившаяся рядом Циэль мелко кивнула – как будто чихнула в плотный, тяжелый венок, куда вплетала колосья и полевые цветы.

– Я не хочу засыпать снова, – шепнула Вильварин, прикрыв глаза. Она не обращалась ни к кому – просто бросила сокровенное желание взвившемуся ветру, который тут же подхватил его и унес далеко-далеко, в царство двух богов.

– Смотри, смотри, Вильварин! – Циэль засуетилась. Она топталась передними лапами, смешно переваливаясь, и показывала свое прекрасное творение. Видимо, они и правда давно не наслаждались простыми радостями, раз самый обыкновенный венок вызывал столько восторгов.

– Красиво, Циэль, – Вильварин кивнула и позволила себе легкую улыбку. Не усталую, не вымученную – настоящую, на которую способен лишь кто-то близкий.

– Иногда мне кажется, что моя кожа из камня, – усмехнулась Циэль, чуть сморщив нос, а взгляд ее стал отсутствующим, будто она с разбегу прыгнула в море собственных мыслей, подняв в воздух сотни кристальных брызг и обдав ими окружающих. – И я уже не чувствую ничего. Но сейчас… они колют мои пальцы, Вильварин. – Она легонько кивнула на цветы в своих руках. – Когда-то я о таком даже не думала. В детстве я не обращала внимания, что шерсть – мягкая, ваза гладкая, а ее черепки, наоборот, острые. Понимаете? – Она обратилась ко всем и ни к кому, но не стала дожидаться ответа. – Я бы очень хотела вспомнить, как это – ходить босиком.

Вальдекриз обернулся, схватил Асин за запястье, точно собирался закружить в танце, но вместо этого лишь поставил ее перед собой. Пальцы его поглаживали с тихим шелестом грязные рукава ее рубашки.

Он напомнил отца, когда тот хотел, чтобы Асин заговорила с приехавшими издалека гостями. Она сделала глубокий вдох – словно перед долгой горячей речью – и на выдохе бросила короткое, немного неловкое:

– Щекотно. – И тут же услышала звонкий смех Циэль. В отличие от сестры, она вытирала ладонью слезы, но те все равно падали на тонкие, будто стеклянные лепестки цветов и замирали на них прозрачными бусинами.

– Послушай меня, булка, Аси… – Стоявший за спиной Асин Вальдекриз дунул на ее макушку и хохотнул. – Запутался в твоих именах. Я… нет, не виноват даже. – Она чувствовала по этим паузам, как он пытается подобрать слова. – Но я как-то не ожидал, что так выйдет!

– Что ты хочешь? – устало спросила Асин, не понимая, к чему он ведет.

– Я впервые вижу тебя такой, и, знаешь… я не хочу тебя такой видеть. Ты…

– Будто пустая оболочка, в которой был человек, но потерялся, – весело мурлыкнула Циэль, прикрыв глаза и покачивая головой. – У! – радостно выдала она.

– Благодарю, – с облегчением вздохнул Вальдекриз. – Я бы сам до такого не додумался. В общем, Аси, если хочешь, я готов ответить на один твой вопрос. Любой. Предельно честно. Чтобы ты улыбалась, злилась, ругалась… только не плакала.

Но в голове зашумел ветер. На месте океана вопросов, которыми задавалась Асин, образовалась пустота, и теперь она, черная и голодная, пожирала все оставшиеся мысли. Асин беспомощно посмотрела на свои дрожащие ладони, пытаясь собраться и сказать хоть что-то. Приоткрыла сухие губы. Наверное, самым очевидным было бы спросить, кто он, но даже она, куда более простое и понятное существо, не смогла бы ответить на подобный вопрос внятно.

Она – Асин. Дочь Джехайи и Маритар. Крылатый человек. Она – девочка над океаном. Любительница книг. И та, у кого никогда не было друзей. Она – творение двух богов, нижнего и верхнего. Выпускница Первого Училища. Владелица небольшого клочка земли. И в этих словах – все и ничего. Асин продолжала размышлять о себе, о доме, об отце и о матери, беззвучно шевеля губами, пока не замерла, уставившись на колышущиеся тонкие стебли, на венчики цветов, похожих на маленькие оранжевые солнца. Их танец завораживал, а сердцевинки напоминали разорвавшуюся сигнальную гильзу.

– Что такое Дом Солнца? – прошептала Асин, разглаживая большим пальцем складочку между бровями, ведь, если будет часто хмуриться, она так и заляжет, злая и некрасивая.

– А ты умеешь задавать вопросы, хитрая маленькая булка, – захохотал Вальдекриз, уткнув кулаки в бока.

Циэль обернулась, ненадолго отвлекшись от венка.

– Почему ты не добавишь оранжевых? – глухо поинтересовалась Асин. Теперь вопросы сыпались из нее, точно зерно из прохудившегося мешка, – некстати.

– Это для Вильварин. В ней нет ярких цветов. Только спокойствие. Облака и небо, – сказала Циэль с такой уверенностью, будто заготовила ответ заранее. Вильварин, услышав ее размышления, одобрительно кивнула.

Давно-давно, когда Асин росла, меняя молочные зубы на коренные, папа рассказывал ей легенду о том, как боги, верхний и нижний, решив, что им вдвоем легче со всем справляться, придумали каждому человеку пару. Асин очень нравилась эта история. Она тогда сидела на папиной коленке, довольная, облизывала измазанную в варенье ложку и болтала в воздухе ногами в новых ботиночках, шнурки которых извивались двумя жирными червяками. Асин всегда была интересна та часть, где боги творили людей из земли и огня, из ветра и солнца, стараясь сделать так, чтобы они дополняли друг друга. «А из чего я?» – тормошила папу она, но каждый раз он давал один и тот же ответ: «Из конфет». И ее это вполне устраивало.

Циэль и Вильварин напомнили ей и о том времени, и о той легенде. Так, одну из них соткали из чистого неба, и была она холодной и далекой, но такой прекрасной. А для второй взяли немного солнца, чтобы она грела и озаряла. Асин задумалась об этом, ненадолго вынырнув из тревожной пучины, и, когда Вальдекриз заговорил, возвращая ее в реальность, вздрогнула и тряхнула головой.

– Вы называете его Бесконечной Башней. – Он вновь вертел в правой руке пугающий черный куб, который теперь молчал, как самая обычная бесполезная вещица – разве только дверь подпереть, чтобы не закрывалась. – Легенды, Аси, не появляются из ниоткуда. Им нужна почва. И чем плодороднее почва, тем убедительнее легенда. Вот почему есть те, кто ходит ночью на причал и ищет Бесконечную Башню…

– Как моя мама? – вновь нерешительно спросила Асин, наблюдая, как взлетает в воздух куб, поворачивается и падает острым углом на ладонь Вальдекриза.

– Как твоя мама. И не только она. На самом деле Бесконечная Башня – не что иное, как разрушенный и окончательно сошедший с ума Дом Солнца. Те, кто видел ее, могли запомнить разве что лестницы, ведущие в пустые арки, и кружащиеся в воздухе обломки часовни. Дом Солнца просит собрать его – вернуть то, что потеряно. И тогда все встанет на свои места, если верить его голосу, каждый раз, – он ударил себя кулаком в грудь, – сжимающему мое сердце. Это больно, Аси. Порой я ненавижу его так сильно, как только могу. А потом, знаешь, отпускает.

– Тьери Карцэ, мальчишка, кто же знал, что и тебя постигнет эта участь, – ласково, по-матерински произнесла Вильварин, положив ладонь под ключицу. – Такой же вечный, как и мы. Хранящий в себе человеческое, но все же отчасти лишенный его.

– Значит, выходит, этот куб…

Снова вопрос, хоть и незавершенный. И пусть Вальдекриз обещал честно ответить лишь на один, Асин отчаянно хотелось, чтобы он раскрыл перед ней все карты – и мир, сделавшийся в одночасье таким незнакомым и чужим, стал чуточку понятнее. Она смотрела на Вальдекриза, покусывая губы, и ожидала, когда он, подобно Циэль и Вильварин, подхватит ее рваное предложение, продолжит, не дав ему раствориться в шуме ветра и шелесте листвы.

– Глаз Бога, Аси, – отозвался Вальдекриз.

Сделав шаг навстречу, он подхватил ее ладонь и медленно поднял, будто приглашал на танец. Движение отозвалось в сердце, взгляд Асин замер на его пальцах с длинными ногтями и выступающими костяшками, и она продолжила, опустив голову и поклонившись:

– Что такое глаз бога, Вальдекриз?

– Своеобразный посредник между миром, Домом Солнца и жрецом.

Шаг. Вальдекриз сократил дистанцию между ними. Ладонь Асин коснулась его груди, и куб ожил, затрещал, как коробочка, по которой стучат палочками с толстыми деревянными головками, часто и громко. Медовый свет лился из щелей, но утопал в солнечном, вплетался в него, точно лента в волосы. Вальдекриз качнулся – и Асин повторила его движение.

– Он должен отвечать на любые вопросы жреца, но или он уже изрядно поломался, или изначально показывал лишь то, что хотел. – Не отводя взгляда, он плавно отступил и увлек ее за собой. – Сколько раз я сейчас ни смотрел в него, он показывает одно. И. То. Же. – Делая паузы после каждого слова, Вальдекриз закружил Асин – так ветер кружит опавшую листву, – и она попыталась довериться ему, в то время как сердце отчаянно забилось под нашивкой. – Хочешь заглянуть туда со мной?

– Мальчишка, – недовольно фыркнула Вильварин.

Когда Асин запуталась в ногах и приготовилась упасть, Вальдекриз заботливо подхватил ее и, положив ладонь на поясницу, притянул к себе. Она едва коснулась его груди – и тут же, чувствуя, что краснеет, попыталась отпрянуть. Волосы полностью закрыли лицо, поэтому она видела лишь свои босые ступни.

– Ну, если не хочешь, так и скажи, – засмеялся Вальдекриз. – Булка. – Он положил ладонь на ее горячую щеку и зачесал непослушные, свисающие сосульками пряди назад. – Какая же ты еще маленькая.

– Вы оба, – сказала Вильварин, – котята, – ее голос треснул, и она пусто уставилась поверх колосьев на синеющее вдалеке небо. – Ты не знаешь, что предлагаешь ей, Тьери Карцэ.

– Знаю, Вильварин, – ответил он, не переставая улыбаться. – Я никогда не подводил ее, – его голос взлетел, – не подведу и теперь. Ну что, Аси, – он чуть согнулся, чтобы их глаза оказались на одном уровне, – хочешь узнать, что я там вижу?

Решение пришло мгновенно: подкралось сзади и ударило по голове. Асин хотела отказаться, ведь Танедд Танвар увидел внутри то, что сперва свело его с ума, а затем и вовсе убило. Но вместо этого она кивнула. Вальдекриз слышал голос разрушенного храма, который постоянно чего-то требовал, но никогда, ни разу не обмолвился об этом. Как, должно быть, трудно держать в себе столько тайн, не имея возможности разделить их с кем-то близким. А ведь совсем недавно Асин назвала его другом, а друзья, если верить книгам, в трудную минуту не прячутся за закрытой дверью.

– Не боишься? – вкрадчиво спросил он, пропуская между пальцами прядь ее волос.

– Боюсь, – призналась она, приготовившись услышать смех. Но Вальдекриз лишь вздохнул.

– Ты невероятно смелая, Аси. Безрассудная, если точнее. Я бы не полез обнимать огромное железное чудовище. Как и делить с кем-то безумие.

– Но ты сдержал обещание, – сдавленно ответила она.

Вальдекриз протянул руку, Асин вложила в нее свою ладонь. Дыхание сбилось, а ресницы слиплись от подступивших слез. Каждое подобное решение превращалось для нее в испытание, от которого порой хотелось бежать со всех ног. Но она застывала с широко раскрытыми глазами, не в силах двинуться с места. Потому что рядом с Вальдекризом она чувствовала себя в безопасности. Ведь не из-за него, а из-за ее неопытности или глупости они попадали в неприятности. Взять хотя бы это утро. От воспоминаний стало дурно, но Асин попыталась проглотить вставший в горле студенистый ком.

Куб на ладони взмыл между ними, встал на ребро, провернул верхнюю часть с протяжным щелчком. Тогда Вальдекриз протянул Асин и вторую руку.

– Без меня ты не сможешь увидеть, – сказал он, легонько сжав ее ладонь. – Смотри. В самый центр.

Поднявшийся ветер всколыхнул траву, зашумел колосками. Природа снова заговорила, зашептала, запела на незнакомом языке. Цветочный аромат стал ярче, насыщеннее. Асин глубоко вдохнула его, надеясь, что это поможет унять тревогу. Но та все равно подняла голову, проползла холодной змеей от поясницы наверх, зарывшись в волосы на затылке.

Свечение между створок куба разгорелось, а потом начало затухать, блекнуть, превращаясь в солнечные блики, пляшущие утром на стене спальни. Асин вглядывалась, но не видела ничего, кроме черноты, внутри которой пряталось желтовато-белое сияние. В последний раз куб даже не щелкнул – треснул. И в этот самый момент между бровей Асин заболело, запульсировало, а все звуки, будто завороженные зрелищем, притихли. Лишь ветер бесшумно трепал ее волосы, поднимая их в воздух и закручивая.

Режущая глаза белизна вдруг обратилась серой, покрытой паутиной трещин каменной лестницей, ведущей наверх, в пустую черную арку. Весь пол, такой же старый, выщербленный, был усыпан обломками, среди которых Асин заметила фрагменты картин и истрепанные книги, приветливо открывшие рваные страницы. В узком стрельчатом окне виднелся кусочек синего безоблачного неба. Мрачную тишину нарушало лишь мерное тиканье десятка часов, которых Асин не видела, зато слишком отчетливо слышала. Иногда некоторые из них замирали, натужно скрипя шестернями, после чего торопливо продолжали ход. Всюду пахло сыростью и пылью – они быстро вытеснили цветочный аромат. Это место казалось не просто брошенным – неживым, забывшим заботливые прикосновения человеческих рук. Асин даже представила, как, вооружившись веником, сметает рассыпанные повсюду мелкие камни и серую крошку, затем – моет своей старой, давно изорвавшейся рубашкой каждую ступеньку, а запыхавшись, вытирает со лба пот тыльной стороной ладони. Ее сложно было назвать хозяйственной, но так ей стало жалко некогда прекрасный храм. Она бы собрала все книги, восстановила бы недостающие фрагменты, а может, даже сколотила бы для них кривую полку – как умела.

Видение растворилось в молочной белизне. Вальдекриз наконец-то отпустил одну руку Асин. Он подхватил куб, повертел его, потряс, но тот не издал ни звука: уже показал все, что хотел, и теперь отдыхал, обратившись вновь странной черной шкатулкой. Последний след сияния исчез, моргнув напоследок.

– Что это было? – пробормотала Асин.

Уши заложило, голос звучал глухо, будто с трудом пробивался через толстую преграду – например, через подушку, которую она положила на лицо, не желая просыпаться рано и, сунув ноги в холодную с ночи обувь, бежать за водой к завтраку.

– Она, – усмехнулся Вальдекриз, убирая куб за пазуху. – Бесконечная Башня.

– Такая одинокая, – с сожалением сказала Асин. – Мне кажется, ей не хватает заботы.

– Ей не хватает понимания, – поправил ее он с теплой улыбкой, в которой читалось беззлобное «вот глупышка». – Она устраивает сцены, показательно грустит. Бьет предметы, которые, между прочим, я купил на собственные деньги. Я сбежал от нее уже давно. И ни о чем не жалею.

Он сделал шаг в сторону, выдохнул, будто до этого таскал что-то очень тяжелое, и рухнул спиной на дерево. То дрогнуло, тряхнув тонкими ветками, и сбросило на его волосы несколько листьев, в которых, точно в маленьких лодочках, лежали солнечные блики.

Венок в руках Циэль замкнулся. Он ощетинился травой и колосками, перетекая бело-голубыми волнами небольших цветов. Его Циэль, неуклюже поднявшись, надела на Вильварин – та только успела прижать к голове уши. Коснувшись венка пальцами, она горделиво вытянула шею, красуясь не только перед Вальдекризом и Асин, но и перед раскинувшимся вокруг миром. Такая, в цветочной короне, с опущенными длинными ушами, Вильварин больше не выглядела бесконечно взрослой и всезнающей. Она казалась… потерянной. Совсем как Рэм Альвар с его неловкой улыбкой и приподнятыми бровями.

Вспомнив вдруг о капитане, Асин схватилась за голову и уставилась немигающим взглядом вперед. Разбежались в стороны мысли о кубе, о прошлом Вальдекриза, о Бесконечной Башне. «Небокрушитель» казался мрачной тенью, накрывшей Асин и зависшей высоко в небе, хотя сейчас – она подняла голову и прищурилась – там не было ничего, кроме редких, похожих на тонкие птичьи перышки облаков.

– Что такое? – нехотя поинтересовался Вальдекриз. Его грудь тяжело вздымалась, а взгляд беспорядочно метался, лишь иногда останавливаясь на Асин.

– Альвар! – выпалила она. Пальцы свело, зубы задрожали. В последний раз такой неправильной, виноватой и маленькой она ощущала себя перед Атто. – Что мы скажем ему?

– О, капитан? – усмехнулся Вальдекриз, взъерошив длинную челку. – Ты выглядишь так, будто уронила любимую мамину вазу и очень не хочешь, чтобы об этом узнали. – Он блекло улыбнулся и отвернул голову туда, где в воздухе покачивалась длинная дорожка из замшелых камней. – Не думаю, что он останется недоволен проделанной работой. Со слов Вильварин и Циэль я составил подробную карту местности.

Накрутив волосы на палец, Асин потянула их вниз, а затем и вовсе взяла прядь в рот. От мыслей о капитане Альваре сердце бешено заходилось – и это был отнюдь не привычный приятный трепет. Оно ухало вниз подобно «Небокрушителю», тяжело и резко, и Асин хотелось свалиться вместе с ним, осесть на землю, скрыться за высокой травой.

– В том-то и дело. Циэль и Вильварин, они… – сказала Асин, с трудом собирая слова в предложения, но те разбредались, не давая поставить себя в стройный ряд.

– Боишься за них? – уточнил Вальдекриз.

Асин хотела кивнуть, но вместо этого уронила голову на грудь.

– И за себя?

– Угу, – буркнула она из-за закрывших лицо волос.

– Я бы не стал бояться за них, – ответил Вальдекриз. Судя по шороху травы, он подошел, остановившись в каком-то шаге от Асин. – Да, люди, особенно на Третьем, имеют привычку разбирать все, иногда без возможности собрать обратно. Поэтому я не хочу, чтобы Глаз Бога попал к ним в руки. Я не могу объяснить тебе всего, булка. Но, поверь, лучше пусть эта вещь вернется туда, где ей и место. В Дом Солнца.

– Даже если люди разберут нас, – заговорила молчавшая Вильварин, – возможно, они найдут способ вернуть нам тела. Не это уродство, которое так любил Танедд Танвар.

– Я бы хотела пробежаться босиком по траве, – снова сказала Циэль, и смех ее зазвенел десятком маленьких хрустальных колокольчиков. – Как в детстве.

– Я понимаю, что беспокоит тебя, детеныш. – Зашевелилась, зашумела трава: Вильварин медленно поднималась, вставая на все четыре лапы. По земле ударил хвост, примяв тонкие, усыпанные вытянутой листвой стебли. Выглянувшая из-за своих волос Асин как завороженная наблюдала за этим. – Но люди страшат меня куда меньше вечного сна, поверь. Мы ведь тоже ими были, пока не стали такими – не люди, не механизмы, не шум. Впрочем, вы называете шум аномалиями. И сторонитесь. А ведь раньше он был в каждом существе. Наши люди жили долго. Но рано или поздно они переставали шуметь и умирали. Или застревали где-то между жизнью и смертью, во сне.

– Пока кто-то не будил их, – подхватила Циэль.

– Пока кто-то не будил, – безрадостно отозвалась Вильварин. – Так мы почувствовали шум – как разряд по телу, – и поднялись. Мы думали, нас звал Глаз Бога. Но, скорее всего, мы почувствовали тебя и Тьери Карцэ.

Медленно, плавно ступая, Вильварин подошла к ней и легко, кончиками пальцев, подняла за подбородок ее по-прежнему опущенную голову. Асин заметила, как губы ее тронула тень улыбки, мягкой, материнской, и сердце вновь болезненно рухнуло. Глаза защипало от подступивших слез. Заметив это, Вальдекриз положил свою теплую ладонь Асин на плечо. А следом плеча мягко коснулась и Вильварин.

– Ты только не грусти, хлебная девочка! – прозвучал над ухом тонкий голос, и Циэль, широко раскинув руки, заключила в объятия всех троих.

– Постараюсь, – выдохнула Асин, утопая в чужом тепле.

Она хваталась руками за Вальдекриза, за Циэль, за Вильварин, боясь отпустить: вдруг это странное единение растворится, разлетится дымом. Она зарывалась носом в пахнущую потом рубашку Вальдекриза, а он поглаживал ее по плечу, иногда чуть сжимая его. Они молчали, все четверо, замерев, пока остров вокруг, раскинув дорожки-лапки, дышал свежим ветерком, стрекотал притаившимися в траве насекомыми, щебетал сидевшими на ветвях птицами.

– Не верится, что скоро мы уйдем отсюда, – шепнула Вильварин, дернув ухом и чуть потревожив венок. Ее ладони покоились на талии Циэль и на плече Вальдекриза.

– Эй, – он окликнул ее и запрокинул голову. Волосы разлились по его плечам расплавленной медью. – Я замолвлю за вас словечко. Рэм Альвар не похож на самодура, он знает цену человеческой жизни.

– Надеюсь, – не слишком уверенно сказала Асин.

– Нам уже ничего не страшно, Тьери Карцэ, – неторопливо произнесла Вильварин и первой разорвала круг, попятившись.

Они покидали полюбившееся место, оставляя за собой примятую траву и пока еще живые цветы, вплетенные в венок – его Циэль повесила на одну из ветвей дерева, и теперь он мерно покачивался, тревожимый ветром. Они направлялись к краю острова, к оставленным ранцам, молча, и никто даже не думал поднимать с земли ветви и камни: Вильварин прекрасно чувствовала аномалии. Для нее они определенно чем-то пахли, судя по тому, что нос ее время от времени морщился. Слушая ее, Вальдекриз продолжал оставлять кривые пометки на сложенной вчетверо карте. Похоже, он прекрасно понимал, о чем говорила Вильварин, ведь каждую карандашную точку украшала надпись, а не безликий знак вопроса.

Солнце рыжело, меняло цвет небо, темнели и набухали редкие облака. Асин смотрела поверх голов своих спутников. Она, уже обувшаяся и крепко зашнуровавшая ботинки, шла позади всех, расставив руки в стороны и едва касаясь ими колючих верхушек колосьев. Она дышала полной грудью и иногда прикрывала глаза. Тревога комком свернулась внизу живота, и, как ни пыталась, Асин не могла ее прогнать. Пока «Небокрушитель» не навалился на них тяжелой тенью, она старалась впитать в себя все очарование безымянного острова, но порой просто проваливалась в оглушающую пустоту своего сознания.

– Булка, ты такая… мечтательная, что ли, – обернувшись, заметил Вальдекриз.

– Благодарю, – стушевалась она, захлопав ресницами и прижав ладонь к груди.

– Лови это чувство. – Он провел пальцами по хрустящим колоскам. – Оно необыкновенное. Как… напиться и пойти купаться голым.

– Вальдекриз! – пискнула Асин.

– Тьери Карцэ, во имя Отца-солнце! – Вильварин недовольно махнула хвостом.

Но он только расхохотался, а следом за ним, пригнувшись к земле, засмеялась Циэль. Асин сомневалась, что она поняла шутку, скорее ей просто нравилась непринужденная атмосфера веселья. Ненадолго замерев, Асин наблюдала за тем, как Вальдекриз вразвалочку идет к краю острова, сунув большие пальцы за свободный кожаный ремень, а по обе стороны от него медленно вышагивают Вильварин и Циэль, и волосы их, украшенные бусинами, покачиваются в такт. Она смотрела им в спины и улыбалась, а внутри маленьким раскаленным шаром зажглось то чувство, которое появляется, стоит перевернуть последнюю страницу полюбившейся книги. Будто что-то закончилось. Асин выдохнула – засмеяться не вышло, – подставила лицо встречному, пахнущему цветами и травами ветру и побежала следом, не спеша нагонять своих спутников.

– Булка, ты где там? – Вальдекриз приподнял левую руку и посмотрел из-под нее на Асин.

– Да так, ботинок поправила, – чуточку приврала она, щурясь на яркое бело-оранжевое солнце, и губы ее сами разъехались в неуверенной дрожащей улыбке.

– Не отставай. – Он протянул ей ладонь, и она тут же вложила в нее свою. – Волнуешься? – спросил он, водя по холодной коже шершавым большим пальцем.

Асин часто закивала. Вальдекриз лишь крепче сжал ее руку и повернулся вперед, к дрогнувшему воздуху, к треску огня, за которым скоро появится несчастная кричащая девушка. Асин зажмурилась, чтобы не видеть, но резкий звук пробрал до костей. Ее пальцы, дернувшись, вцепились в Вальдекриза; захотелось вновь броситься бежать как можно дальше. Она даже остановилась, вогнав каблук в рыхлую землю. В груди нарастал барабанный бой, от которого дрожало все тело.

– Будет сложно. – Когда все стихло, голос Вальдекриза прозвучал не просто громко – оглушающе: – Но Циэль и Вильварин останутся на Первом. Да, под стражей, но рядом.

– Почему ты думаешь, что их оставят на Первом?

– Почему? – Он усмехнулся, будто ответ был очевидным. – Железный Город занимается механизмами. Младший Брат торгует. Кто у нас остался?

– Каменный Великан? – задумалась Асин, вспоминая прозвища остальных островов.

– Никогда не занимался изучением. Скорее добычей. Дальше. – Вальдекриз помахал в воздухе пальцами, и браслеты его загремели.

– Белый. – Асин подпрыгнула, с трудом выудив из головы еще одно название.

Ничего не объясняя, Вальдекриз так посмотрел на нее из-под приподнятых бровей, что все вопросы отпали. На Белом Циэль и Вильварин в лучшем случае использовали бы в качестве урр, уж точно не стали бы изучать.

– Как много новых названий, – промурлыкала Вильварин, опустив длинные ресницы. Она уселась рядом с оставленными ранцами, обвила свои мощные лапы хвостом и повернула уши в сторону Вальдекриза.

– Тебе еще предстоит запомнить их. Новый мир обязательно примет вас, – уверенно сказал Вальдекриз, отщелкивая одну из пряжек ранца, чтобы запрятать в боковой карман заветный куб.

– Спасибо, что освободил нас. – Она провела кончиком языка по сухим губам и едва заметно улыбнулась. – Надеюсь, когда-нибудь Дом Солнца вновь откроет нам свои двери.

– Для начала его нужно восстановить. – Вальдекриз хлопнул ладонью по ранцу, и тот недовольно громыхнул спрятанным внутри механизмом. – Или хотя бы не дать ему окончательно развалиться. Ничего, сладим с этой рухлядью! – Он смахнул челку и глянул поверх плеча на мнущуюся неподалеку Асин, которая ожидала, когда неприятная аномалия проявит себя вновь. – Булка, чего застыла? Намереваешься опять прыгнуть с края острова?

Но она не ответила, даже не вздрогнула и не смутилась. Просто пожала плечами – пережитое за день лежало на них тяжелым мокрым плащом – и вздохнула, протяжно и долго. Хотелось поскорее оказаться дома, забраться под мягкое одеяло, укрыться с головой и, взяв в ладони старую птичку, гладить ее круглые бока, обещать – себе и ей, – что скоро она вновь сможет ходить. Но Первый сейчас казался далеким – не дотянуться, а «Небокрушитель» – не манящим, а недружелюбным. Асин молча высматривала его в небе, пока Вальдекриз общался с Циэль и Вильварин. О чем? Она не слышала, голоса слились в смутный гул, она разбирала лишь обрывки слов.

Аномалия притаилась. Она словно не хотела мешать и теперь ожидала, пока четверо покинут остров, чтобы со всей силы закричать вновь – в пустоту. Асин обошла ее – то место, где подрагивал воздух, – и уселась рядом со своим сложившим крылья ранцем. Руки сами потянулись к нему, такому тяжелому, и, обхватив, как любимую игрушку, прижали к груди. Асин коснулась лбом пряжек, успевших нагреться на солнце, жесткой кожи, от которой сейчас пахло травой, и закусила губу.

– Ханна…

Она замотала головой: устала слышать это глупое, но так подходящее ей имя.

– Аси, – поправился Вальдекриз.

– Все хорошо, – тихо ответила она, и зубы ее застучали.

Хорошо. Только как-то неправильно. Оттого и хотелось под защиту, под крыло и – подальше от чужих островов и тайн, к привычному миру, который начинался в глубоких лесах, где росла самая ароматная земляника, а заканчивался у причала.

– Да вижу я, как у тебя все хорошо, – вздохнул Вальдекриз, опустился рядом на одно колено и приобнял ее за плечо.

– Жрецы Отца-солнце всегда заботились о людях, как о собственных детях. И принимали чужие проблемы близко, – мягко произнесла Вильварин. – Ты стал достойным преемником Танедда Танвара.

– Лучше, – нескромно заявил он, зарываясь носом в волосы Асин. – Я не принимаю решения за других.

– Я бы так не сказала, – пискнула Асин и попыталась засмеяться, но вышло так, словно она задыхалась – прерывисто и жалко.

– Злишься на меня, булка? – спросил он, отодвигая пальцами ее пряди, чтобы заглянуть в глаза.

– Нет. Нисколько, – ответила она. И это была правда.

Она запуталась, переволновалась, растерялась. Она боялась, сомневалась и ждала, отмеряя секунды гулкими ударами сердца. Но не злилась. Да, она совершенно ничего не знала о нем и даже сейчас готова была обрушить на него сотни и сотни вопросов. Вот только уложатся ли новые знания в ее голове? Нет, наверняка нет, ведь даже то, что она уже успела услышать, скорее пугало и спутывало мысли в клубок.

– Неужели ты освободил их… просто словом? – только это она и смогла произнести. Ведь долгие годы Циэль и Вильварин были заперты на острове, а теперь собрались покинуть его, потому что один человек… пообещал освободить их?

– Ты недооцениваешь силу слов, – сказала Вильварин. – И особенно – слов последнего живого жреца.

Когда в воздухе зависла знакомая грузная тень, слезы уже почти высохли на щеках Асин и она царапала их ногтями, то ли пытаясь стереть последние следы, то ли не зная, куда деть руки. Вальдекриз же вертел в пальцах отвертку и, переводя взгляд с Вильварин на Циэль, расспрашивал их о прежней жизни – тех временах, когда они были еще двуногими и чувствовали куда больше, чем сейчас. Они отвечали, вновь передавая слово друг другу, и рассказ их казался Асин красочным, сказочным и непонятным, будто ее кинули в воду и оставили барахтаться среди новых знаний и незнакомых мест.

На самый край острова упала, застучав перекладинами, веревочная лестница. Но Вальдекриз, задрав голову, сунул в рот большой и указательный пальцы и свистнул так, что Циэль и Вильварин недовольно прижали к голове уши.

– Спускайтесь! – выкрикнул Вальдекриз, сложив руки рупором.

«Небокрушитель» заскрипел, покачнувшись. Асин даже подумала, что он вот-вот упадет, устав держаться в воздухе. Но корабль приближался медленно, плавно – и как у него выходило, когда у Асин даже с крыльями, куда более маленькими, не получалось управляться? Каждый раз она будто боролась, а если уж удавалось поймать ветер, то радовалась по-детски искренне, задерживая дыхание. Интересно, тот, кто стоит у руля, ощущает подобное? Ведь в его руках огромное судно, взрезающее небо своим носом, ловящее бесконечные облака.

«Небокрушитель» спустился ниже, почти поравнялся с островом. Теперь Асин видела любопытные взгляды, направленные на Циэль и Вильварин. Члены команды стояли полукругом – почему-то именно так и собирались люди, увидевшие что-то по-настоящему интересное, – и молча изучали красивые женские фигуры, переходящие в изящные тела больших кошек. Их не интересовал ни Вальдекриз, скрестивший руки на груди с самым нахальным видом, ни Асин, которая нерешительно переминалась с ноги на ногу, высматривая в толпе взъерошенные черные волосы и развевающиеся полы плаща.

Наконец толпа расступилась двумя ударившимися о берег волнами и вперед вышел он. Альвар сделал несколько шагов к краю – ладони его прятались за спиной – и безмолвно замер. Губы его не сложились в привычную потерянную улыбку, только крылья носа дрогнули, когда он вдохнул прохладный воздух угасающего дня. Он медленно кивнул, позволяя кошкам подняться на борт, и отошел в сторону. Глаза его – и десятка людей рядом с ним – неотрывно следили за каждым движением Циэль и Вильварин. Стоило им ступить на «Небокрушитель», как капитан Альвар вскинул руку – и люди его сомкнулись в плотное кольцо, за пределами которого остались возмущенный Вальдекриз и ничего не понимающая Асин.

Я обещаю

Через большие, во всю стену, прямоугольные окна в каюту проникал солнечный свет. Он лился нескончаемым потоком, и брызги его – яркие белесые блики – лежали на гладких поверхностях, путались в коротких черных волосах Альвара. Асин бросила на них быстрый взгляд – мазнула по торчащим прядям и вновь уставилась на изрисованные кривыми линиями доски под ногами.

Она все никак не могла удобно усесться: что-то постоянно мешало. Жесткий стул от постоянных ерзаний недовольно кряхтел, но твердо держался на четырех будто разъехавшихся ножках. Возможно, устроиться мешал бдительный взгляд, следивший за каждым движением. От него Асин не могла укрыться: не спрячется же она за одним из огромных – от пола до потолка – крепких шкафов, заставленных книгами, заваленных бумагами и какими-то бесформенными кусками железа. Как Асин ни пыталась рассмотреть, что лежит на полках, так и не смогла. Даже названия на корешках смазывались, превращаясь в черный, золотой или белый потек.

В капитанской каюте хозяйничал беспорядок. Сложно было представить, что это место принадлежит опрятному Альвару, вечно застегнутому на все блестящие, пусть и потертые пуговицы. Переступив порог, он тут же перешагнул катившийся по полу карандаш и поднял валявшуюся у стола записную книжку – маленькую, раскрывшую желтоватое нутро и высунувшую, подобно языку, темную кожаную закладку. Перелистнув несколько исписанных страниц, Альвар захлопнул ее и положил туда, где, видимо, и было ее место – на самый угол стола, рядом с тяжелым позолоченным секстантом.

Казалось, они здесь уже довольно давно, но, если верить часам под выпуклой линзой, на которой сидел еще один солнечный блик, прошло не более пары минут. Асин следила за секундной стрелкой и зачем-то подгоняла ее: «Скорее! Скорее!», – видимо, надеясь, что так ее быстрее отпустят. Ноги не касались пола, точно он горячий, лишь иногда стучали по нему каблуками, когда она в очередной раз садилась боком или придвигалась ближе к столу, желая поставить на его холодную гладкую поверхность локти. Но, если верить папе, приличные девочки так себя не ведут, поэтому руки Асин то прижимала к груди, то упирала в бедра.

Альвар стоял напротив, положив ладони на столешницу и чуть наклонившись. Асин иногда блуждала взглядом по его лицу, ища хоть какую-то схожесть с шакалицей из легенды. Но Альвар скорее напоминал усталую, задумчивую хищную птицу, сложившую крылья.

Асин вновь чувствовала себя ученицей, и ей будто задали каверзный вопрос, на который она не знала ответа. Поэтому она извивалась червяком, кусала губы и всячески изображала напряженные размышления, чтобы только строгий преподаватель не заподозрил ничего. Но Альвар молчал, молчала и она, не зная, как начать разговор.

До этого она ждала долго: сперва – за спинами команды «Небокрушителя», пока взятых в кольцо Циэль и Вильварин осмотрят и расспросят; потом – за дверью этой самой каюты, куда капитан первым пригласил Вальдекриза. Из кабинета тот вышел, понуро опустив голову, явно тяжелую от мыслей, но, увидев Асин, улыбнулся привычно широко и молча пожал ей руку. Показавшийся следом Альвар перекинулся парой фраз со своими людьми, после чего кивком пригласил Асин войти. Ей никто ничего не объяснил, и она не представляла, зачем ее позвали.

– Здравствуй, – нелепо начала она, вжав голову в плечи. Затянувшееся молчание сбило ее на внезапное «ты».

– Здравствуй? – Альвар вскинул брови, отчего лицо его стало привычно потерянным.

– Плечо зажило. Спасибо, – сказала она, осторожно коснувшись пальцами той самой ключицы, которую пересекал выступающий розовый шрам.

– Я, – он усмехнулся, но по-доброму, и покачал головой, – очень рад. Я бы понадеялся, что вы больше не подвергаете себя серьезной опасности, но, по всей видимости, это…

– Можно назвать моим стилем, – печально продолжила за него Асин.

Вместо того чтобы тихо посмеяться – не как над хорошей шуткой, но как над забавной глупостью, – Альвар сдвинул брови и коснулся пальцами складки на переносице.

– Ведь это не ваши слова, я прав? – выдохнул он и провел рукой по воздуху, словно разгоняя табачный дым. – Вы молоды, Асин, – он произнес ее имя, и она почувствовала, как защекотало в ямочке под затылком, – вы не отслужили и года. Какой по счету это полет? Пятый? Десятый? – Его ладонь скользила над столом, то замирая, то вновь очерчивая похожий на утлую лодчонку полукруг. – Дайте себе время поразбивать коленки, почувствовать себя живой. Ведь потом все это пропадет. И радость полетов, и замирание сердца от каждой новой ошибки – все превратится в обыденность.

– Нет, – выпалила Асин и осмелилась взглянуть в его глаза. – Вы влюблены в небо, Альвар. Не знаю, как давно вы летаете, но для вас небо не превратилось в обычное расчерченное облаками голубое полотно. Я видела. – Ведь не могло ей попросту показаться. Она встрепенулась, прижала кулак к груди и наклонилась к столу. – Я хочу так же. Мне стыдно смеяться или кричать, но, поверьте, внутри я каждый раз задыхаюсь от счастья, когда ловлю ветер. И до сих пор не могу поверить, что эти крылья – мои. Я глажу их, – слова продолжали литься неконтролируемым потоком, в котором Асин почти захлебнулась, – и представляю, будто они стали моими руками. – Пришлось умолкнуть, чтобы отдышаться. Похолодевшими ладонями Асин коснулась горящих щек и побарабанила по ним пальцами. Мысли растекались в голове, смешивались, подобно ярким краскам. Теперь она не могла выбрать одну, самую нужную, и терялась под добродушным взглядом капитана Альвара.

– Наверное, весь секрет в том, что я до сих пор не могу насытиться небом. После будто затянутого мутной пленкой Железного Города я отдаюсь ему, – улыбнулся он. – Везде есть свои исключения. Кто знает, Асин, вдруг вы станете одним из них. Кто знает. Однако чаще всего люди свыкаются со своим делом, и оно становится рутиной. Возможно, так легче: ничто не мешает сосредоточиться на работе. Не мне судить.

– Возможно, – нехотя согласилась Асин. – Раньше папе нравилось путешествовать по островам вместе со мной. Когда я была, – она поставила ладонь вровень с гладкой поверхностью стола, – маленькой. Но в какой-то момент он перестал брать меня с собой. Говорит, дела – это просто дела. Правда, сейчас все его дела – это наш огород. И почти никаких полетов. – Она дернула плечом, смахивая вновь навалившуюся на него тяжесть. С тех пор как они поднялись на борт, Асин чувствовала себя опустошенной – день выжал ее, точно мокрую тряпку, а затем бросил в угол за ненадобностью.

«Небокрушитель» походил на живое существо. Он дышал полной грудью, натужно скрипел досками. Иногда Асин казалось, будто по нему что-то перекатывается, стоит ему накрениться влево или вправо. И этот постукивающий звук – маленький шарик по деревянным настилам – успокаивал.

– Я бы хотела снова отправиться с папой на Второй, – честно призналась она, обхватив себя руками и глядя в сторону.

– Вы говорили с ним об этом?

Она не видела лица Альвара, но голос его звучал озадаченно.

– Нет. Я не хочу ему… мешаться, – тихо, почти шепотом ответила она и прижала колени друг к другу.

– Иногда стоит просто сказать. – Его тон потеплел. Асин подняла голову. – Мы не можем забраться в чужую голову, прочесть чужие мысли. Единственное, что нам дано, – слова.

– Наверное, вы правы. – Асин понимала, что, умей она не только молча соглашаться и кивать, возможно, никогда не стала бы Ханной – пером, которое летит, куда только захочет игривый ветер.

– Но я пригласил вас сюда не за этим.

Конечно, он хотел услышать ее версию событий и сравнить с тем, что ранее рассказал Вальдекриз: об этом она догадалась, а потому немного нервничала. Страшно было сболтнуть лишнее, подставив друга под удар. Поэтому Асин мысленно отрезала ненужное – и самое интересное. Загадочный куб, лежавший в одном из карманов ранца Вальдекриза, Бесконечную Башню и, конечно же, жрецов Отца-солнце. Для верности – обоих, как Танедда Танвара, так и Тьери Карцэ. Удивительно, но в памяти отпечатались их сложные имена.

Под высоким воротом Альвара блеснул золотом диск с пересекающими его волнами. Асин коснулась своей груди, но не нащупала ничего, кроме свободной птицы. Она верила, что их, живущих на Первом, охраняют высшие, она даже видела, где можно заказать амулет – маленькую чеканную монету на шнурке, – но удовольствие было слишком дорогим. Поэтому Асин предпочитала думать, будто одна из таких кругляшек сверкает у нее внутри, иногда она даже чувствовала тепло. Как, например, сейчас, прямо под ладонью.

Проследив за ее движением, Альвар взял двумя пальцами амулет, приподнял, покрутил – и солнце заплясало на его гладкой поверхности. Асин лишь едва заметно кивнула и приоткрыла рот, собираясь сказать совсем не то, чего от нее ожидали.

– Не думала, что вера настолько близка вам. – Она завороженно следила за тем, как поворачивается монетка, показывает свое гладкое ребро.

– А как вы думаете, кто хранит меня? – с улыбкой спросил Альвар, уронив амулет на черную ткань одежды, сцепил пальцы в замок и поднес их к заросшему подбородку. – Когда над головой – бесконечное небо, а под ногами – такой же бесконечный океан, хочется верить, что им до тебя есть дело. Каждый из моих людей, возвращаясь в Железный Город, обязательно заглядывает в церковь. И, если может, оставляет у образов подношение, пускай даже небольшое.

– Я иногда приношу цветы. – Асин сложила руки лодочкой, пытаясь показать большую плетеную корзину.

– Церковь дала мне многое. Там состоялось мое наречение, – продолжил Альвар, прикрыв глаза. – Туда я частенько бегал за советом, когда был помоложе и думал, что сил моих недостаточно. А сколько раз я бывал на ночных богослужениях…

Некоторые в дни праздников отказывались от сна ради церковной службы. Знавшие наизусть песни вставали позади хора и вместе с ним, пусть нескладно, затягивали мелодии, взывая к богам. Считалось, что они слышат, а позже – дают знак. По крайней мере, так говорили, и Асин приятно было верить словам. Она даже хотела однажды прийти в церковь в самом красивом платье и, спрятавшись за людьми в светлых и темно-синих одеяниях, исполнить заученный наизусть текст, громко, вложив в него все разливающееся внутри тепло. Но обычно, нагулявшись на площади и вдоволь наевшись, она могла лишь добраться до дома и, скинув туфли, рухнуть на кровать прямо в одежде. Поэтому ночные богослужения так и оставались в мыслях.

– Простите, – протянула Асин, сунув ладони между ног и виновато приподняв плечи. Опять она, зная, чего от нее хотят, говорит совсем не о том. Будь ее воля, она продолжила бы выспрашивать и о службах, и о жрецах, и о хоре из десятков голосов, сливающихся в один.

Альвар будто бы и не заметил, лишь кивнул, давая ей слово. Она нервно сглотнула, а во рту мигом пересохло – шершавый язык неприятно прилип к небу. Взгляд Асин заметался. Он цеплялся за предметы, но тут же соскакивал, не задерживаясь ни на одном. Асин рассмотрела узорное тиснение на корешке толстенной книги, потрепанный кончик ленты, которой был перетянут какой-то непонятный сверток, покрытые темными пятнами железные кольца на подзорной трубе. Асин волновалась, ведь раньше, до того как она стала летать с Вальдекризом, ей не приходилось ничего скрывать. Она просто говорила, не выбирая слов. Конечно, сейчас она могла бы поступить так же – рассказать, где лежит куб и кто такой Вальдекриз, высыпав все, что узнала, словно из огромного, доверху набитого мешка. Но друзья так не поступают. Обязанность молчать давила, под ее тяжестью даже дышать становилось сложнее.

Собравшись с мыслями, Асин начала рассказывать. О том, как, услышав пронзительный женский крик и увидев обгоревшее лицо, рухнула с острова прямо в воду, а Вальдекриз прыгнул следом. О том, как зазвучала песня, похожая на китовую, отчаянная и печальная, и под синей гладью, тронутой легкой рябью, возникла огромная тень. О том, как они вернулись на остров и, пробираясь сквозь высокую траву, нашли училище из старых книг – школу – над которой зависла довольно необычная аномалия.

Асин торопилась и бурно жестикулировала, будто так ее рассказ станет понятнее. Она закатывала глаза, прижимала кулаки к груди, изображала то плавные волны, но теплые солнечные лучи. Порой так увлекалась, что подскакивала на стуле, порываясь встать, ударить каблуком по полу, закружиться маленьким вихрем. Но мгновенно одергивала себя, представляя, как глупо будет выглядеть. Лишь когда речь зашла о Циэль и Вильварин, Асин остановилась. В голове пытались прокрутиться шестерни, но что-то отчаянно мешало им. Она совершенно не понимала, как рассказать о них, не упоминая Дом Солнца и Танедда Танвара. Наверняка Вальдекриз говорил стройно, ни разу не запнувшись. Он умел ставить слова в правильном порядке – как умеют поэты. И сейчас, в тени его сотканного из мыслей образа, Асин чувствовала себя беспомощной.

– Что-то случилось? – впервые за все время подал голос Альвар.

– Нет, – пусто откликнулась Асин и, взяв в руки прядь волос, потянула ее в рот.

Просто она растерялась. Одна фраза – и она подставит под удар друга. Одна фраза – и она, а может, и Вальдекриз больше не переступят порог Первого Училища и никогда не закинут за спину ранец. Страх ввинчивался в голову, пульсируя там болью, – и Асин нервно покусывала пахнущую океаном и цветочным полем прядь.

– Когда появились Циэль и Вильварин, я испугалась, – призналась Асин, решив хоть в чем-то быть честной.

– Значит, Циэль и Вильварин? – переспросил Альвар. Асин сомневалась, что он, до этого говоривший с Вальдекризом, впервые слышит эти имена.

– Да, так зовут этих… девушек, – она с трудом подобрала нужное определение, решив не называть кошками тех, кто когда-то был человеком. – Они охраняли безымянный остров от таких вторженцев, как мы. Чтобы только, – она уронила голову на правое плечо, и волосы закрыли часть лица, – ничего не унесли, не забрали. Кто-то оставил их здесь, наказав сторожить. Кто-то, – повторила она, удивившись, как просто было обезличить значимого в жизни Циэль и Вильварин человека.

– Кто-то? – уточнил Альвар.

– Да. Я… не запомнила, простите. Вальдекриз заговорил с ними – и они оказались разумны. Они рассказали о том, что когда-то их оставили здесь. Когда-то давно. – Уши заложило. Асин словно вновь оказалась под толщей воды, но сейчас страх не отступал, он холодил кончики пальцев и ладони, сжимал горло, мешая говорить, скручивал желудок. – С тех пор они просыпались, когда приходили гости с неба, и засыпали, когда те…

Альвар понимающе кивнул, позволяя не завершать тяжелую фразу.

– Они никого не трогали, – тут же, словно желая оправдать их, выпалила Асин. – Никогда. На острове полно аномалий, достаточно одного неосторожного шага – и в лучшем случае лишишься ноги.

«Она вечно пропадала где-то, а вечером рассказывала, что они собирали листья и швыряли в аномалию», – вспомнила она слова Атто, живо представила разлетающиеся цветные клочки – и ей сделалось дурно. Асин покачнулась на стуле, и его ножки противно заскрипели по доскам.

– Воды? – обеспокоенно поинтересовался Альвар, склонившись к ней. Он будто был готов в любой момент поймать ее, не дав свалиться на пол.

– Нет-нет, все нормально, – натянуто улыбнулась Асин, прикрыв рот ладонью.

– Вы никогда не сталкивались с человеческой смертью?

– Скорее с ее жестокостью. – Асин призадумалась. Она, конечно, видела, как Аэри расправлялась с воронами, но отчего-то те не представлялись ей людьми, скорее – ожившей тьмой, которую следовало прогнать. Но тьма была бессмертна, и на месте одной фигуры тут же вырастали две, три, четыре. – Вы же знаете, моя мать…

Он тяжело кивнул. А может, ей просто показалось.

– Она бросилась за борт, – добавила Асин. Брови Альвара подскочили, а глаза удивленно расширились. Они уже разговаривали о матерях, но тогда она не раскрыла подробностей – в этом не было смысла. Не было и сейчас, но она зачем-то обмолвилась и пожала плечами, почти безразлично. – Знаете, наверное, странно прозвучит, но я иногда обижаюсь на нее за то, что оставила нас с отцом.

– Асин… – окликнул ее Альвар, но она не дала договорить.

– Простите. Я… – Она понимала, что, задержись она тут еще ненадолго, непременно наговорит лишнего. Даже история про мать так некстати вылезла сама, почти без ведома Асин. Она хваталась за мечущиеся мысли, скакала с одной на другую, точно по маленьким летающим островкам, и все равно набрела на нее – на тему, которую всякий раз старалась заталкивать в самый дальний угол. – Я просто устала. Мне тяжело думать об этом дне. Его стало вдруг слишком много. Он необычайно долгий и какой-то внезапно безвкусный. А еще мне очень страшно. Мне страшно, понимаете? Вдруг я замолчу и вы подумаете, будто я что-то скрываю или злюсь на вас? – Она вновь заерзала на стуле, раздраженная собственной болтливостью.

Ожидая, когда ей укажут наконец на дверь, вежливо предложив – не приказав даже – удалиться, она вздрогнула: Альвар засмеялся. Засмеялся тихо, прижав кулак ко рту. Плечи его затряслись, и он покачал головой, без слов говоря: «Ну и ну!» Асин глядела на него, прикрыв один глаз. Она не верила, что он отреагировал так спокойно, и скребла каблуком по полу, то подгибая ногу, то медленно вытягивая ее.

– Я бы прыгнул за вами, Асин, – мягко сказал Альвар, опустив обе руки на стол. Скрипнула, натянувшись, кожа черных перчаток. – Вы можете идти. Я узнал все, что хотел. И, поверьте, я не думаю, что вы что-то скрываете.

– И что вы узнали? – Она сдвинула брови, и лицо, по ее ощущениям, сморщилось, как залежавшееся яблоко.

– Все, – выдохнул он.

Стул шаркнул ножками, отодвигаясь, и она встала. Неуклюже поклонилась, чуть не ударившись о столешницу лбом, принялась извиняться, сложив руки перед собой и пятясь. Больше всего она боялась сотворить что-то еще более глупое: споткнуться, упасть, растянуться на полу. Но она лишь запиналась, то и дело оглядываясь и стараясь не упереться лопатками в запертую дверь. Лишь когда Асин выскользнула на свежий воздух – ветер тут же поднял ее волосы и попытался бросить в лицо, – она выдохнула и почувствовала, как мелко дрожат колени. Она шмыгнула носом и огляделась.

Неподалеку, у перил с изящными балясинами, похожими на маленьких фигуристых женщин, обнаружился Вальдекриз. Он сидел, вытянув одну ногу, а вторую поджав к груди, и, подставив лицо ветру, напевал что-то себе под нос. Асин видела, как шевелятся его губы, а голова покачивается в такт слышимой только ему мелодии. На подкашивающихся ногах Асин подошла и почти упала рядом. Вальдекриз замолчал. Он приобнял ее, и она уронила голову ему на плечо, устав держаться. Пусть внутри вяло шевелилось ощущение неправильности, и все же Асин позволила себе почувствовать, как тело обращается в тряпичное, а руки безвольно опускаются.

– Совсем устала, булка? – шепнул он, заводя за ее ухо прядь и чуть задевая мизинцем покачивающуюся серьгу.

Асин слабо кивнула. Вальдекриз теснее прижал ее к себе – просто подтянул, как уснувшего под боком кота, – и коснулся щекой макушки.

– Где они? – выдохнула Асин, имея в виду Циэль и Вильварин. Только сейчас она поняла, что их – высоких, изящных, таких приметных – нигде не видно.

– Их взяли под стражу. И, кажется, увели в трюм, подальше от любопытных глаз, – как-то уж слишком спокойно ответил Вальдекриз, перебирая пальцами ее волосы.

– С ними все будет хорошо? – Волнение вновь вскипело внизу живота. Асин заерзала и даже попыталась приподнять голову. Ладони мелко затряслись, будто она, она виновата во всем.

– Я надеюсь, – сказал Вальдекриз. И вроде его стоило поблагодарить за честность, но куда сильнее Асин хотелось услышать другое – то, что успокоило бы хоть ненадолго.

Над головой кричали птицы, а внизу разливался украшенный пенным кружевом океан. Совсем недавно Асин впервые коснулась его – почти поймала, как и хотела в детстве, – и поняла, что в самой глубине его кроется тревожная черная неизвестность. Может, именно она поселилась в сердце и теперь сжимала его холодными корявыми пальцами.

– О чем вы говорили? – она кивнула на дверь, ведущую в капитанскую каюту.

– Об аномалиях: Альвар доволен нашей работой. И о Циэль и Вильварин. Не знаю, что теперь с ними будет. – Вальдекриз устало выдохнул. – Этим вопросом наверняка займется Совет Пятерых. Сама понимаешь, Циэль и Вильварин обладают тем, о чем люди лишь мечтают. Я говорю о бессмертии, а не о здоровенных кошачьих телах, – вяло пошутил он и даже сам не усмехнулся.

В Совет Пятерых входили правители островов-братьев. Они собирались под крышей Первого Училища для решения особо важных вопросов. Всякий раз, заметив у причала спустившие паруса знакомые суда, народ устраивал праздник – шумное гуляние, куда драгоценные гости едва ли заглянут. Торговцы украшали лавки всем, что подвернулось под руку, мелодии площадных музыкантов сменялись одна другой. Но стоило последнему судну, покачнувшись, отчалить, как жизнь возвращалась в привычное русло до очередного значимого события, а их было не так уж много.

И если раньше Асин с папой принимали участие в этих гуляниях, танцевали, взявшись за руки, объедались привычными угощениями за чуть завышенную цену, то теперь, она знала, празднество не увлечет ее, не закружит. Ведь отчасти из-за нее и будут ломать головы правители островов-братьев над судьбой Циэль и Вильварин. Но больше всего беспокоило ее то, что сестры могут проговориться о последнем жреце Отца-солнце, таком же бессмертном, и тогда его заберут тоже. И хорошо, если дадут попрощаться.

Думать об этом не хотелось, Асин тут же начинала беспокойно ерзать. К тому же ей все казалось, будто кто-то слушает их пустой блеклый разговор. Вальдекриз тихонько посмеивался над ней, наверняка со стороны она походила на кошку, которая топчется на мягком одеяле, подготавливая место ко сну.

– Лучше не забивай голову, – посоветовал он. – Во-первых, это не твоя проблема…

– Но… – хотела возразить она, но он перебил:

– А во-вторых, ты ничего не сделаешь. Только зря себя изведешь.

– А тогда чья? Чья это проблема? – недовольно пробормотала Асин, раздумывая о том, как можно взять и просто отбросить мысли, навязчиво гудящие пчелиным роем.

– Совета Пятерых. Альвара. И моя, конечно же.

Она услышала привычную теплую улыбку в голосе Вальдекриза, удивилась даже: как просто он взвалил проблему на себя. При этом говорил он так уверенно, что Асин показалось, будто у него есть план. Но ее, маленькую и бестолковую, посвящать в этот план никто не собирается.

Наконец она вновь устроилась поудобнее – по крайней мере, тревожившие совсем недавно мысли почти перестали беспокоить, и Асин свернулась под рукой Вальдекриза, устроив голову на его плече. Сердце ее то замедлялось, то, подгоняемое тяжелыми мыслями, вновь пускалось вскачь. Асин старалась отвлечься, старалась быть как киты – и петь свою песню, даже когда очень страшно, но раз за разом возвращалась к единственному вопросу: «Что будет дальше?», – ответ на который никто не мог ей дать.

– Не выходит, – бросила она, легонько стукнувшись головой о ключицу Вальдекриза.

– Хочешь, я расскажу тебе какую-нибудь легенду? – предложил он.

Асин тихонько сползла по его плечу, вытянув ноги, и возмущенно пискнула:

– Последняя твоя легенда была ужасной! Вообще-то следует спрашивать о том, хочет ли человек узнать чужой секрет. – Она скрестила руки на груди. – К тому же откуда ты вообще так много знаешь о матери капитана Альвара?

Она попыталась приподняться, чтобы заглянуть ему в глаза, но вновь неуклюже упала на его руку и тут же нахохлилась. Вальдекриз мог бы начать оправдываться или придумать еще одну легенду, глубже, мрачнее и неприятнее, но вместо этого пожал плечами и спокойно сказал:

– Помнишь ту девочку, которой я накупил еды? Она знала Рэмин. – Немного помолчав, он добавил: – Женщиной Рэмин была, конечно, уникальной. Изящной, спокойной. Непоколебимой. По крайней мере, так казалось мне.

– А та девочка… – поинтересовалась Асин, даже чуточку ожив, – твоя? – пояснила она, смутившись.

– Да какая там моя, – усмехнулся он и легонько клюнул ее в макушку. – Она была… как сам океан. Когда тихая, впитывающая в себя весь свет. Когда бурная, способная уничтожить все на своем пути. А внутри – неизведанная, темная, возможно, даже немного пугающая.

– Ты… любил ее?

Вопрос давно вертелся на самом кончике языка, с тех пор как Вальдекриз впервые упомянул о ней, и теперь, стоило приоткрыть рот, как он сам спрыгнул. Асин накрыла губы ладонью, но поздно. Щеки ее вспыхнули пламенем, оставалось лишь надеяться, что Вальдекриз не услышал. Но, потрепав ее по плечу, он ответил коротким:

– Да. – После чего замолчал.

Так они и сидели: она – одеревенев от смущения и какого-то нового, стачивающего изнутри чувства, и он – поглаживая ее по плечу. Он вновь принялся напевать, слова тянулись голубой лентой, подобно ручейку, одно плавно перетекало в другое, впадало в третье. Текст был незнаком Асин, и она внимательно вслушивалась, потихоньку собирая историю целиком. Там говорилось о девушке, полюбившей своего лучшего друга, и, когда этот самый друг ушел – тут Асин отвлеклась на голоса матросов и, упустив момент, не узнала куда, – она ждала его, каждый день приходя на одно и то же место. Годы летели, девушка становилась старше, а друг ее все не возвращался – то ли погиб, то ли напрочь о ней забыл. Асин не терпелось узнать, когда же, когда на горизонте появится его фигура, но песня закончилась, а он так и не пришел к возлюбленной.

– Наверное, любил, – задумчиво сказал Вальдекриз. – Хотя поначалу она была слишком маленькой для меня.

Асин услышала, как смягчился его голос, и вспомнила вдруг папу. Он тоже говорил так нежно, так ласково, когда по кому-то скучал. Например, по маме. Или по самой Асин, если вдруг ее слишком долго не было дома.

– Но она росла на моих глазах, превращалась из диковатой девочки в такую же диковатую женщину. Не изменяла себе. – Он усмехнулся, а пальцы его чуть сильнее сжались на ее плече. – Пока все дети играли вместе, она убегала в лес, чтобы собрать разноцветные листья и швырнуть их в аномалию. Как же она веселилась в такие моменты!

И вновь в памяти всплыли слова Атто – о том, как ее мать в детстве развлекалась подобным образом. В голову закрались подозрения, но Асин, нахмурившись, отогнала их. Будь она чуть смелее, тоже захотела бы посмотреть на разлетающиеся в стороны цветные клочки. В свете яркого закатного солнца они наверняка напоминали витражное стекло – по крайней мере, ей так казалось.

А у ее матери были длинные платья и такие же длинные волосы. А у ее матери был ее папа, уже тогда носивший на щеке шрам, гордо, как украшение. А у ее матери была она, маленькая и, если верить словам отцовских друзей, очаровательно пухлая. И ни одного друга. Асин слышала, что вся она растворялась в семье, без остатка отдавая себя мужу и дочери. И никто никогда не упоминал о знакомых – особенно о таких приметных, как Вальдекриз. Разве что до ее рождения…

«У Марь друг был. Воображаемый – его никто и никогда не видел».

– А что дальше? – поинтересовалась она. Для одного дня на нее свалилось чересчур много нового, и сейчас она надеялась лишь на то, что маленькая подружка Вальдекриза так и останется просто частью его истории, не превратившись в очередную оставляющую внутри осадок правду.

– А ты как думаешь, булка?

Она подняла голову и почувствовала дыхание Вальдекриза на щеке. Дернулась было, но вдруг заметила его взгляд, блуждающий, мутный. Будто сейчас он видел перед собой не залитую оранжевым светом палубу «Небокрушителя» и не раскрасневшееся лицо Асин.

– Она нашла себе человека, – продолжил он, так и не дождавшись ответа. – «Ты – мои крылья, – сказала она мне в одну из встреч. – А мне не нужны крылья». Тогда мне стало интересно, а кто он? «А он – якорь», – улыбнулась она. И ничего не объяснила.

– Я бы не хотела быть якорем, – вздохнула Асин.

– Я бы тоже. Но, быть может, кому-то он отчаянно нужен. Чтобы…

– Не улетать. – Кажется, Асин догадалась, почему подружка Вальдекриза выбрала не его.

– Я так и не понял, что она имела в виду. Но, эй, это ее решение. Я мог лишь порадоваться за нее. В конце концов, у меня ее никто не забирал. Она все так же заплетала мои волосы в косу, делилась свежим хлебом и таскала у меня сушеные ягоды, когда доедала свои. – Он тихо посмеивался, только выглядел задумчивым. Ответ был теплым и легким; наверное, следовало просто порадоваться, но чем дольше Асин размышляла над его словами, тем больше ей не давал покоя один вопрос.

– Но ты сказал, что у тебя нет друзей, – бросила она на ветер.

– Я не соврал, булка. – Он прошелся пальцами по ее плечу и попытался ободряюще улыбнуться. – Ее давно уже нет рядом. Она ушла, как уходят люди. Совсем молодая. Лишь немногим старше тебя.

Асин опустила голову и уставилась между своих коленок – на расчерченные узором доски. Она жалела, что подняла эту тему, но сил на простое «извини» уже не нашлось. Плечи вдруг против воли затряслись, губы задрожали. Асин даже прикусила их, однако это не помогло.

Его подружка, девочка-океан, просто ушла. И, как и каждый любящий и любимый человек, наверняка забрала у него что-то важное. Так после смерти матери папа не смог впустить больше никого в свою жизнь. Будто тепла – родного, уютного – хватало лишь на саму Асин, а остатков его – на изредка заезжавших друзей.

– Не грусти, Аси. Зато теперь у меня есть ты. – Пальцы Вальдекриза коснулись ее подбородка, заставили поднять голову. Асин с удивлением поняла, что подступившие слезы – и откуда взялись? – размыли картинку перед глазами. Она потерла лицо ладонями, но стало только хуже. – А ведь я тебя приметил еще тогда, в первый день твоего обучения. Когда ты искала нужную дверь среди нескольких десятков похожих. Маленькая девочка в синем платье, похожем на колокольчик, и с короткой растрепанной косой, украшенной цветами.

– Как странно, – Асин почувствовала, как улыбается ему дрожащими губами, – многие люди имени моего не помнят, будто я стерлась из их жизни за ненадобностью, а ты помнишь, во что я была одета.

– А еще – что у тебя было румяное круглое лицо, – добавил он, важно подняв указательный палец. – И растерянный взгляд. Прямо как сейчас. Ох, порой я жалею, что во время первого полета сломал твой ранец. Тебе не нужно небо, булка. Оно… не такое, каким ты его себе представляешь. Крылатые люди – лишь расходный материал, и, когда умирают одни, другие, как стервятники, стараются урвать себе кусок пожирнее. Мы продаем их вещи, желая просто заработать себе на жизнь чужой смертью. Мы забираем их поручения, ведь мы уже увидели последствия чужих ошибок и теперь вряд ли повторим их.

– А ты… – начала Асин, прекрасно зная, что́ ей ответят.

Теплые пальцы спорхнули с ее лица, и теперь его касались лишь легкие дуновения прохладного ветра. Асин понимала, быть может, Вальдекриз даже хуже остальных, ведь ему, если верить Циэль и Вильварин, куда больше лет, чем ей, ее отцу и, что уж там, всем, кого она когда-либо знала. Чужие ошибки наверняка обратились для него протоптанной дорожкой к безбедной жизни. А саму Асин он взял под крыло, поскольку ему нужен был кто-то молчаливый и покорный, не напарник, а так – мутное пятно рядом, благодаря которому ему вновь откроется путь на острова. Ведь по одному не летают.

– Такой же, булка, – просто признался он. – Слушай, а может, ну его, это небо? – Он легонько пихнул Асин плечом. – Бери своего капитана, тащи в свое уютное гнездо. Заведете с ним маленьких шакалят.

– Дурак, – фыркнула она и, прикрыв рот ладонью, тихо засмеялась.

Вмиг все переменилось: люди превратились в безликие фигуры, в снующих туда-сюда кукол, которые отнюдь не казались Асин пугающими, а привычные запахи смешались во что-то совершенно новое, необыкновенно свежее, вроде чистой рубашки поутру. Щекам стало мокро, но вместе со слезами, которые потекли не просто ручейками – потоками, пришло облегчение. Будто сидящий рядом Вальдекриз принял на себя часть свалившейся на нее тяжести. Он широко улыбнулся – и в уголках его рта появились ямочки, и от одного взгляда на них глаза защипало только сильнее. Асин фыркнула и принялась вытирать лицо ладонями.

– Кажется, сегодня мир встал с ног на голову, – всхлипнула она, улыбаясь ему в ответ.

– На самом деле если ты призадумаешься, то поймешь, что не изменилось ничего. Не представляешь, как часто люди встречаются с чем-то новым. Этот мир – любопытный ребенок, тянущий руки ко всему, что кажется хоть немного интересным. Но мы не задумываемся, пока не сталкиваемся с этим сами, ведь, согласись, до этого времени ты спокойно жила себе, ходила на занятия, готовила вместе с папой. И тебе не было никакого дела до чужих открытий. – Он говорил, а сам выводил пальцами в воздухе символы, будто записывал каждое слово, чуть склонив голову. – Если примешь это, поверь, станет легче. Я тебе как друг говорю.

Услышав его слова, Асин прищурилась, посмотрела на него пытливо, ожидая, что он вот-вот засмеется, протестующе замашет руками и сведет все к шутке. Но Вальдекриз лишь кивнул, а глаза его в этот момент показались ей невероятно усталыми. Зато в них плескалось, точно в кружке с густым ягодным компотом, ее отражение.

– Можно мне узнать тебя? – спросила вдруг Асин, отведя взгляд и дернув плечами. Она словно пыталась отогнать навязчивые мысли, тянущие к ней когтистые лапы и отчего-то похожие на длинных черных котов.

– Конечно. Теперь я для тебя открыт. А я тогда был бы не прочь узнать тебя, – ответил он, коснувшись распушившихся кончиков ее волос.

Асин нахмурилась. Раньше Вальдекриз постоянно нарушал всякие границы: например, обнимал ее за плечи, как старый приятель, даже когда она просто хотела спросить, где же в училище прячется нужная ей комната. Тогда она выкручивалась, поджимала губы, метала глазами молнии – по крайней мере, верила в это. Сейчас же она следила за его жестами и не чувствовала в них прежнего нахальства. Следила и не могла понять, когда Вальдекриз так переменился? Или она сама стала другой?

– Я скучная.

– Я бы не сказал.

– Ты… куда старше меня, – осторожно сказала Асин, не желая угадывать, сколько сотен – или тысяч? – лет ему исполнилось. – И видел то, что другие люди только мечтают найти. Ты умеешь готовить.

– И шить, – важно добавил он.

– И шить! – воскликнула она, слегка испугавшись своего взлетевшего голоса. Прижав ладонь ко рту, она осмотрелась, но людям – ожившим куклам в одинаковых одеждах – не было до нее никакого дела. – Скажи, чем я могу удивить тебя?

– У тебя есть то, ради чего я пожертвовал бы многим. – Вальдекриз помолчал, перевел взгляд на белый шар солнца в оранжевых перьях облаков и наконец сказал: – Семья. Булка, ты слишком привыкла к этому, чтобы замечать. А ведь тебя каждый раз ждет Каррэ и наверняка несется встречать, стоит только скрипнуть калитке. А потом, я уверен, вы долго сидите вдвоем и разговариваете, пока у твоих ног крутятся собаки, стараясь завладеть твоим вниманием. И ты треплешь их за ушами, украдкой скидываешь на пол то, что ешь сама, и улыбаешься…

– А иногда приходит кот.

И, погружаясь в окутывающие теплом воспоминания о доме, Асин вновь устроилась у него на плече. Она вытянула руки, сложила указательными и большими пальцами не круг, скорее треугольник – попыталась передать форму кота, с его маленькой головой и толстым телом. Рассказала, что у него нет имени, зато много шрамов – наверняка он храбрый и безрассудный, как Вальдекриз, вот только не такой красивый. Она рассказала, что утром, когда на травинках переливается хрусталем роса, она любит выходить босиком и собирать ягоды к завтраку – целую плошку. Рассказала, что дома ее ждет птичка, которая была рядом с самого детства, а сейчас лежит полуразобранная на лохматом куске ткани. И вновь стало отчего-то горько, но Асин улыбнулась. Быть может, Вальдекризу и впрямь интересно было слушать о самых простых вещах. По крайней мере, он не перебивал и лишь, напоминая о себе, хмыкал под нос, стоило Асин замолкнуть. И тогда она продолжала, жестикулируя, чтобы он мог ярче представить себе все, о чем она говорит.

Небо тронула синева, разлилась мокрой краской, запачкав оранжево-белый холст. Близилась ночь, мягкая, убаюкивающая. Почувствовав ее приятную прохладу, Асин заерзала, потерла шею ладонями и потянулась, протяжно замычав. День все никак не кончался, он был пугающе долгим, полным событий и впечатлений. От них приятно болело тело и кружилась голова. Невообразимо хотелось спать, и Асин, не отказав себе в удовольствии, зевнула в открытую ладонь. Наблюдавший за ней Вальдекриз тихо засмеялся и, кажется, назвал ее ребенком – а может, ей просто послышалось.

Он поднялся первым. Покачнувшись, уперся ладонями в колени и распрямился пружиной – да так резко, что Асин чуть не завалилась набок. Сон тут же отступил – ох и успела она испугаться в тот короткий миг, когда плечо Вальдекриза вдруг выскользнуло из-под ее щеки. Ничто так не бодрит, как быстро приближающийся деревянный пол. Асин вздрогнула, проморгалась и, ухватившись за локоть Вальдекриза, поднялась следом. Вышло у нее не так красиво и быстро: она покачивалась из стороны в сторону, словно тронутый ветром колосок, и ворчала себе под нос.

– Мог бы и предупредить, – сказала Асин, отряхивая штаны.

После сегодняшнего приключения одежду сложно было испачкать еще сильнее. Асин хотелось поскорее добраться до дома, переодеться в легкое платье и, шлепая босыми ногами по полу, сгрузить все грязные вещи в таз, где они пролежат до следующего дня, ожидая, когда она, хорошенько отдохнув, подхватит его вместе с пустым деревянным ведром, скучающим в углу, и пойдет на улицу стирать.

– А ты не слышишь? – спросил Вальдекриз, помогая ей отряхиваться от невидимой пыли. По правде говоря, казалось, что его просто забавляет хлопать ладонями по одежде.

– Не слышу чего? – поинтересовалась Асин и тут же замерла, поднявшись на носки.

И правда, от нее ускользнуло, когда к шуму океана и крикам чаек примешались детский смех и громкие – явно зовущие – женские голоса. Они звучали глуше разговоров людей-кукол, буквально тонули в шелесте волн. Но Вальдекриз уловил их куда раньше, чем сама Асин.

– Острова учат прислушиваться внимательно, – словно прочитав ее мысли, ответил он и пожал плечами. – А иначе… – Вальдекриз низко поклонился, пропуская Асин вперед.

В голове кольнуло иголкой: вот сейчас попрощаться бы с Циэль и Вильварин до выяснения их дальнейшей судьбы, вдруг она не увидит их вновь. Но болезненное ощущение быстро прошло, его отогнали ветер и привычный шум Первого, нарастающий по мере того, как «Небокрушитель» подлетал все ближе к причалу. Конечно же, их встречали. Дети пытались подобраться ближе, а взрослые, встав недвижной стеной, переговаривались, явно гадая, что же забыл в их краях исполин из Железного Города. И тут какой-то сорванец вытянул вперед руку, затряс пальцем, закричал: «Наши! Наши летят!» Асин вдруг стало неловко. Она замялась, отвела взгляд. Стараясь хоть куда-то деть смущение, забросила на спину ранец: так ей было спокойнее. Впрочем, невзрачная девочка на трясущихся ногах, вздрагивающая и шарахающаяся от каждого громкого возгласа, интересовала зевак куда меньше, чем Вальдекриз, который наслаждался вниманием и, отвечая на некоторые вопросы, махал. Наверняка он виделся им героем, с его неизменной улыбкой, ямочками-полумесяцами и сложенными крыльями. По крайней мере, он походил на образы из сказок. Даже Асин он до сих пор казался именно таким. И сейчас, когда он убрал за ухо прядь волос, посмотрел из-под ладони, а затем вскинул ее, чтобы поприветствовать зевак, она невольно залюбовалась.

«Возможно, когда-нибудь и я стану такой», – подумала она и, встав рядышком, тоже попыталась помахать, но тело не желало слушаться. Рука, едва поднявшись на уровень груди, застыла. Наверное, Вальдекриз почувствовал волнение Асин – а иначе зачем просунул ладонь под ее волосами и, приобняв за плечо, прижал к себе? Она протяжно выдохнула. Возвращение на родной остров отчего-то волновало ее как никогда раньше. Будто она не была здесь год, а может, даже больше. Она перелистывала в голове, точно страницы книги, крошечные фрагменты воспоминаний: запах каши на завтрак, шелест платья для сна, радостный собачий лай. И сердце заходилось все сильнее и сильнее – так хотелось спрятаться от этого дня в чем-то привычном, уютном, теплом, а главное – неторопливом.

– Потерпи еще немного, – тихо сказал Вальдекриз, почти прижавшись губами к ее виску.

Она потерпит. Трясущийся под ногами трап, треплющий волосы ветер, гул голосов и живую человеческую волну, способную подхватить и унести далеко. Вальдекриз защищал ее от цепких пальцев, желавших хотя бы прикоснуться к крыльям, а шагавший впереди капитан Альвар одним лишь взмахом руки заставлял толпу расступиться. На него смотрели с интересом и опаской – как на чужака, уж слишком зачастившего на Первый.

Как странно, а ведь ей казалось, что сейчас Вальдекриз заберет ее ранец, посмотрит на нее из-за крыльев и, улыбнувшись, отправит отдыхать. Но он не спешил – он вообще шел молча, и Асин не решалась обратиться к нему с таким детским «а можно?». Видимо, причина не отпускать ее домой была действительно веской. Только она вдруг почувствовала себя виноватой, и ей показалось, будто старшие непременно ее отругают, а уж причину они найдут.

– Не бойся, Аси, – заговорил Вальдекриз, когда толпа чуть поотстала и растеклась за спиной.

– А я и не боюсь, – тут же возразила она, но голос дрогнул.

– То-то ты напряглась вся. – Он мазнул по ней взглядом и вновь уставился перед собой. – Ничего страшного не произойдет. Мы вместе отчитаемся, вместе возьмем ключи от склада, вместе вернем ранцы. Покажу, куда их лучше положить, чтобы на них в первую очередь обратили внимание.

Было в его словах что-то вселяющее тревогу, и Асин только сильнее ухватилась за его руку. Будто, стоит ей разжать пальцы, Вальдекриз раскинет крылья и исчезнет вместе с последними лучами заходящего солнца. Но он лишь усмехнулся и, прибавив шаг, потянул за собой. Боясь запнуться, Асин семенила следом, то упираясь взглядом в его спину, то изучая трещинки в камнях под ногами.

С наступлением ночи голова тяжелела, ее неумолимо клонило вниз, хотелось нагнать Вальдекриза и привалиться к его плечу, на котором она с удовольствием бы задремала. Она так и не смогла понять, зачем он потащил ее в стены родного училища, ведь говорил и подписывал бумаги он сам, а позже – и вовсе, извинившись, выставил ее за дверь, при этом наказав никуда не уходить. И Асин, переминаясь и обнимая тяжелые крылья, которые стояли, точно на двух тонких ножках, на реях, послушно ждала, не желая даже полюбопытствовать и прижаться к стене ухом, чтобы неразборчивое бормотание обратилось понятной человеческой речью.

Когда Вальдекриз вышел, оставив за спиной капитана Альвара и Орвэ, Асин покачивалась вместе с крыльями, будто исполняя неловкий детский танец. Прикрыв за собой дверь – та не хлопнула даже, а мягко затворилась, – Вальдекриз подставил свой локоть, но Асин замотала головой и спряталась за ранец, который не даст спокойно идти, будто взрослая, под руку. Горько вздохнув, она потерла кулаком глаза, так и норовившие закрыться, и поплелась по коридору, волоча свою ношу, которая, казалось, стала только тяжелее. Возможно, Асин выглядела сонной и несчастной, но Вальдекриз не подгонял ее. Он молча шел рядом, замедляясь, стоило только ей остановиться.

Всеми силами Асин старалась запомнить, в какую комнатушку они ныряли за ключами и где, если верить Вальдекризу, те висели, но мысли не задерживались надолго, они растворялись без остатка. Поэтому, когда склад скрипнул дверью, а в воздухе почувствовался знакомый запах пыли, она обрадовалась, услышав такое желанное:

– Беги домой. – После чего Вальдекриз забрал ранец из ее рук. – Потом, если решишься снова отправиться на острова, спросишь у старого демона, какой лучше взять. Он побольше моего знает всяких хитростей.

– А ты? – спросила Асин, зевнув в ладонь.

– А что я? – Оставив ее ранец в переполненном чреве склада, он одним движением отщелкнул застежку на боковом кармане своего и извлек оттуда куб. – Держи.

Асин открыла рот, собираясь сказать, что она, если Вальдекриз не забыл, безответственная и крайне неуклюжая, но он вложил в ее ладони диковинное устройство и накрыл своей рукой.

– Сохранишь его?

– Я… – Сон отступил, и она вновь ощутила прохладу ночи.

– Ты, булка. Мне больше не на кого положиться.

– Нет! Нет-нет-нет, – пробормотала она, кажется, понимая, к чему он ведет.

– Послушай. – Вальдекриз положил ладони ей на плечи и заглянул в глаза. – Просто послушай. Я не могу оставить Циэль и Вильварин. Не могу отдать их на растерзание Железному Городу.

– Но ты говорил, их отправят на Первый, – невесело усмехнулась Асин, ожидая очередного разочаровывающего признания.

– До того как соберется Совет, до того как главы островов-братьев решат, что с ними делать, их оставят в Железном Городе. Так сказал Альвар, прикрывшись именем своего папаши. Это временно, Аси. Это ненадолго, – говорил Вальдекриз, а ей казалось, что он обманывает. Снова обманывает. Как когда с уверенностью утверждал, что Циэль и Вильварин оставят на Первом. – Но я не хочу, чтобы им причинили боль. Поэтому я…

– Улетаешь? – оборвала его Асин, уронив голову.

Он не ответил. Но несказанное короткое «да» забралось под кожу, кольнуло сердце и развернулось там пугающей пустотой.

– Как мама? – тихо спросила Асин. Это значило, что его не будет рядом бесконечно долго, а может, он и вовсе не вернется.

Совсем недавно она говорила капитану Альвару, что не умеет кричать. Но сейчас маленькая Асин внутри нее надрывала голос, и от ее отчаянного вопля содрогалось все тело. Фигура Вальдекриза дрогнула, расплылась, обратившись нечеткой картинкой на старой пожелтевшей бумаге, а весь мир разом потемнел – не от наступившей ночи, нет, он будто утратил краски, оставив лишь грязные оттенки серого. Асин боялась, что бросится на него, стукнет в плечо или грудь, завоет, но она просто стояла, сжав кулаки, и покусывала губы. Даже слезы, скопившиеся в горле комом сухой травы, не потекли по щекам.

– Что? – горько усмехнулся Вальдекриз. – Нет. Нет, Аси. Не как мама. Я разве…

…когда-нибудь тебя подводил?

– Аси, – он раскинул руки в стороны, но она так и стояла, прижимая к себе куб и не решаясь сделать шаг навстречу, – я обещал прийти к тебе в гости. С рыбьими хвостиками, помнишь?

– Но не придешь, – ответила она, решив за него обнажить болезненную правду. – Ты вообще собирался сказать мне об этом? Или просто хотел улететь?

Ее голос звучал на удивление ровно, хоть и глухо. Она могла бы ответить: «Ладно», улыбнуться и убежать домой, чтобы там, зарывшись под одеяло, разрыдаться. Но, видят боги, она бы не простила себя за это.

– Мне страшно, – сказала она и чуть тише добавила: – За тебя страшно, понимаешь? Это я останусь здесь, это я могу в любой момент отказаться от неба, сделать вид, что ничего и не было, летать с отцом на острова-братья, скупать красивые побрякушки. А что будет с тобой?

– Ничего, – выдохнул он, и его спокойствие обезоружило ее. – Я отправляюсь туда не как последний жрец Отца-солнце, а как Вальдекриз. Они не смогут ничего мне сделать. Веришь?

Асин в отчаянии посмотрела на него, не понимая до конца, верит ли. Вальдекриз мог слишком убедительно врать. Но ей ничего больше не оставалось – и она нехотя кивнула.

– Запомни этот момент, Аси. Я вернусь. Вернусь к тебе. Чего бы мне это ни стоило.

И тогда Асин, зажмурившись, бросилась в его объятия. Чтобы, как он и говорил, запомнить этот момент. Ветер, игравший с ее волосами, тишину ночи, разбавляемую лишь стрекотом насекомых, пахнущий пылью склад и холодный воздух. И утонувшее в ровном биении сердца Вальдекриза такое нужное «Я обещаю».

Шестьдесят долгих дней

С тех пор как улетел Вальдекриз, прошло шестьдесят дней. И каждый из них Асин отмечала галочкой-птичкой на некогда чистом, а теперь полном крылатых созданий листке. Она, просыпаясь, переворачивалась на бок и тянулась, почти вслепую, к столику у кровати, желая нарисовать очередной размашистый уголок.

Первые несколько дней после того, как «Небокрушитель» покинул пристань, Асин плакала, и ей казалось, будто слезы не закончатся никогда. Она спускалась к завтраку и нехотя ковыряла ложкой еду, а затем, отодвинув тарелку и, конечно же, извинившись за отсутствие аппетита, подолгу обнимала папу. Он, как никто, мог понять, каково это – потерять кого-то настолько близкого. Он, конечно, трепал ее по волосам, ставил на ноги, подхватив под мышки, тащил заниматься домашними делами, только легче не становилось. Асин выцветала, лицо ее, если верить отражению в потревоженной воде, опухло, а под глазами залегли серые круги.

Помощь пришла неожиданно – на третий день на пороге объявился Атто с кульком мягкой яблочной пастилы. Едва войдя, он хлопнул в ладоши и, в привычной манере растягивая слова, сказал:

– Ставь воду, хозяйка, чаевничать будем.

И Асин улыбнулась. Удивительно, но за спиной Атто не обнаружилось маленькой Мирры, которая старалась всюду следовать за ним. Но и ему одному Асин была рада: будто что-то родное, знакомое потревожило непривычно пустое течение жизни, упав в него и подняв сотни брызг. Что-то пропахшее табаком и зеленью сада, с кривой улыбкой, словно вырезанной неумелой рукой.

Пастила была невероятно вкусной, а беседа – легкой. Асин даже позволила себе заплакать при Атто, но очень тихо, вытирая слезы кулаком. Он не осудил, но решительно заявил, что жить так, особенно девушке, перед которой сейчас открыты все двери, просто невозможно. И протянул руку, пообещав стать ее напарником, пока не вернется Вальдекриз. Тогда она согласилась. И, приведя себя в порядок – она даже надела новое платье, похожее на легкое перьевое облако, – замолвила за Атто слово перед Орвэ, хотя раньше и представить себе не могла, что осмелится на подобную наглость. Тот думал недолго – имя Нингена было для него не пустым звуком – и скоро подписал приказ, согласно которому старый демон мог вернуться в ряды разведчиков и вновь обрести крылья.

На первый вылет Атто провожала Мирра. Она уже ходила сама, к тому же впервые при Асин заговорила – и слова лились из нее нескончаемым потоком. Было их не то чтобы много, но каким-то чудным образом она сочетала их каждый раз по-новому. Мирра косолапо подошла, собственнически ухватилась за рукав Атто, с силой потянула на себя.

– Чтобы не смел, – строго сказала она, сдвинув белесые брови. – Не бросал чтоб. А то найду и прибью, прибью а то, Та-та. – Называть его полным именем она так и не научилась – а может, просто не хотела.

Тогда Атто отвел со лба ее светлые локоны-волны, заглянул в блеклые глаза и звонко щелкнул – прямо над переносицей. Мирра хмыкнула, фыркнула и вновь затараторила, кажется, еще быстрее. Наблюдавшая за ними Асин не могла скрыть улыбки, хотя внутри скреблось что-то неприятное, горькое. Глаза защипало – и она потерла их костяшками указательных пальцев, но стало только хуже.

Еще во время вылета Асин ощущала себя не на своем месте. Позже, когда они отправились на остров, это чувство усилилось. Что бы она ни делала, все выходило не так. Она неправильно летала, неправильно приземлялась, даже осматривалась – неправильно. Атто подмечал каждую оплошность, но говорил будто не с самой Асин, а с пустотой – указательным пальцем он стягивал с носа черный платок, тяжело выдыхая (о, как же она ненавидела этот звук), а после пояснял, не раздраженно, но устало.

Лицо он почему-то прятал за платком и летными очками, а отросшие волосы собирал в тонкий хвост, отчего иногда выглядел непривычно, не старшим наставником, а обезображенным шрамами мальчишкой. Но ровный холодный голос и сухие тонкопалые руки выдавали возраст. Порой Асин даже засматривалась на Атто – наверняка когда-то он без труда завоевывал девичьи сердца, – но тут же отводила взгляд, чтобы не получить очередной выговор. Так постепенно Асин узнала, где проходит граница, отделяющая добродушного и понимающего Атто от холодного и резкого Нингена. Она и не представляла, насколько с тем, кого она считала почти дядюшкой, может быть трудно.

Его пугающий колючий тон, проникая под кожу, сжимал сердце, и Асин прикладывала все силы, чтобы только не слышать резких, больно бьющих слов. Так она научилась приземляться – ловко ставить на землю пятки, перекатываться на носки и делать несколько широких шагов. Ее никто не хвалил, и свои маленькие успехи она принимала как должное. Поэтому, когда дома папа спрашивал об очередном удачном вылете, она пожимала плечами, чувствуя себя чуточку более взрослой и какой-то уж очень пустой.

Они почти не общались: Атто предпочитал давать указания, а Асин боялась лишний раз напомнить о себе. Только вернувшись на Первый, он становился прежним, хорошо знакомым дядюшкой, который улыбался, трепал ее по волосам и не указывал, а советовал. Но чем чаще он становился Нингеном, тем реже появлялся Атто.

Каждое утро, проснувшись и подкрепившись, Асин расчесывала свалявшиеся за ночь волосы, надевала чистое платье, видавшие виды ботинки, безрукавку со свободной птицей – и неслась на причал. И раз за разом она вспоминала песню, которую мурлыкал под нос Вальдекриз. Потому что тоже ждала, глядя в бескрайнее небо и такой же бескрайний океан, слушала их единую мелодию, вдыхала запахи – и от них кружилась голова. Но к Первому то и дело подплывали лишь торговые суда. Сошедших на берег людей частенько интересовала одинокая девушка, сложившая руки будто в молитве. Некоторые даже пытались с ней заговорить, но Асин покачивала головой, виновато улыбалась и отходила в сторону: она ждала не их.

Прошло шестьдесят дней, хотя самой Асин казалось, что намного больше. Она не разлюбила небо, просто теперь не так желала о нем говорить. Полеты обратились набором правил, которые она, как хорошая ученица, боявшаяся разочаровать наставника, соблюдала. Острова начинали походить один на другой. Она по-прежнему не слышала их – и всякий раз ее сердце заходилось, когда Атто вскидывал руку и замирал. Зато она научилась читать старого демона – по малейшим жестам, и это частенько спасало.

Временами Атто заглядывал в гости, всегда принося с собой что-то вкусное. Папа был не слишком ему рад, но вежливо удалялся, позволяя Асин поговорить с ним. Она грела воду – если была такая возможность – или разливала по кружкам настоявшийся ягодный компот, порой не сладкий, но очень ароматный. Хвостиком за Атто приходила Мирра, которая хозяйски оглядывала обстановку и, прохаживаясь от стены до стены, трогала все попадавшиеся под руку предметы. И если поначалу она казалась неразумным ребенком, способным сломать то, к чему прикоснется, то позже Асин поняла: в ее действиях есть только ей одной понятный смысл. Иначе зачем она наклоняла вазы и, подержав их так некоторое время, вновь ставила ровно; зачем поворачивала сковороды ручками к двери, даже лежавшие отдельно, в углу? Асин думала, что так Мирра изучает мир.

В тот день Атто пришел снова – когда Асин стирала. Она стояла на улице, сжимая зубами ленту и пытаясь собрать волосы в высокий хвост, а перед ней на колченогой табуретке сидел таз, из которого свисал кремовый рукав рубашки, перепачканный ягодными пятнами. Пробубнив приветствие, Асин растерянно фыркнула себе под нос, понимая, как нелепо выглядит.

Рядом с Атто, ухватившись за его руку, стояла Мирра и, переминаясь с ноги на ногу, внимательно осматривала зелень, высунувшую хвостики на грядках. Отпустив его ладонь, Мирра резво подошла к тазу, заглянула внутрь и со знанием дела заявила:

– Воды нет. Нет воды, – утвердительно добавила она, нахмурившись. – Как ты – ты! – собралась чистить рубашку, когда нет воды, а? Не получится, не получится так. – И для верности она придавила ткань к самому деревянному донцу.

Вытащив изо рта мешавшую ленту, Асин несколько раз ударила ботинком по ведру, в котором тут же заплескалась потревоженная ледяная водица, а затем ловко перетянула волосы, связала их потуже и поклонилась. Мимо, чуть не сбив ее с ног, пронеслись с громким лаем собаки – Асин успела только отойти в сторонку и утянуть за собой Мирру, чтоб не смели́. Животных малышка, может, и не боялась, но относилась к ним настороженно. А вот собаки, наоборот, любили Мирру и всякий раз тыкались длинными мордами ей в ноги, выпрашивая ласку. Вот и сейчас, остановившись и радостно замахав хвостами, они обступили Мирру и вывалили длинные розовые языки. Поначалу она казалась растерянной, когда, подобрав одну ногу, прижала руки к груди и уставилась на Пите и Джеко. Игра в гляделки продолжалась недолго – и вот Мирра уже присела и принялась неторопливо поглаживать их по шеям.

– Руки потом в рот не тяни, – бросил Атто, за что она посмотрела на него крайне недовольно, будто и сама прекрасно это знала. – Не отвлекли от дел? – спросил он уже у Асин, которая теперь думала, что стирку, раз уж пришли гости, следует отложить.

– Пап, – крикнула Асин, приложив ко рту ладонь, будто так ее будет лучше слышно.

– Да, птен? – раздалось неподалеку. Папа собирался нарубить дров, но, судя по наполненной звуками природы тишине, отвлекся на дело поинтереснее.

– Атто и Мирра пришли! – Она подхватила таз одной рукой и прижала к бедру.

– Иди, птен, – зазвучало над полем, и из-за развевающихся желтоватых простыней, развешенных на длинной веревке, показалось папино лицо. Он улыбнулся гостям и вновь скрылся.

– Пойдемте. – Асин направилась к распахнутой двери, так и зовущей заглянуть внутрь.

Пока гости рассаживались за пустым столом – Мирра, как всегда, устроилась во главе, – Асин поставила таз под окном и подошла к печи, где частенько таилось что-то вкусненькое.

– Да какие у меня дела? – усмехнулась она, пожав плечами. – Разве только по дому помочь…

– И на причал сбегать, – закончил за нее Атто, закатав рукава по локоть.

Асин обрадовалась, что стоит к ним спиной – так хотя бы не видно было, как вспыхнули ее щеки. Поднявшись на носки, она отодвинула плотную тканевую штору, свисавшую под самым потолком, и мазнула взглядом по холодной спине печи. Раскрыла нутро мешка с сушеными яблоками, сгребла их в ладони и щедро насыпала горку перед Миррой. Та тут же ухватила дольку, сунула в рот и принялась посасывать, наблюдая за каждым движением Асин.

– И на причал сбегать. – Она не решилась это отрицать, прекрасно понимая: Атто не ответит, но цокнет языком так красноречиво, что ей станет еще более стыдно.

– Так я к тебе за этим как раз. За беготней твоей, – ответил он, двумя пальцами отстегнув пуговицу на тугом вороте. Асин заметила, как поднялся и тяжело опустился кадык, и тут же зашарила руками по печи в поисках огнива.

– Интересно, – коротко выдохнула она, подцепив завалившийся в самый дальний угол черный мешочек. Холодная печь напоминала скорее еще один шкаф, уставленный горшочками и крынками, среди которых порой трудно было отыскать необходимое.

Мешочек полетел на щербатую кирпичную кладку, обвивающий его плетеный шнурок свесился и закачался. Асин же в несколько широких шагов, стуча ботинками по дощатому полу, подошла к Атто и, когда он, зажав губами самокрутку, отвел от лица длинные пряди, дала ему прикурить. Он благодарно кивнул. Сизый дым спорхнул с уголков его рта и устремился к потолку, но на полпути испарился, оставив лишь едкий, ни с чем не сравнимый запах. Асин крутанула на указательном пальце кресало, удивившись тому, как умудрилась не уронить его с грохотом себе же под ноги.

Тем временем Мирра подалась вперед, положила на стол острые локотки и фыркнула, то ли выказывая недовольство, то ли напоминая о том, что она все еще здесь. Асин картинно поклонилась – теперь, когда Атто курил, она чувствовала себя несколько спокойнее. Наконец она занялась самым важным и ответственным делом – поиском маленькой пузатой крынки, полной свежего малинового варенья, пенки от которого она умяла днем ранее, намазав на хлебный мякиш.

– Еще не бегала сегодня на причал? – с ехидцей спросил Атто после долгой затяжки. Слова он выдыхал в воздух вместе с дымом.

– Не бегала, – тихо сказала Асин, поставив перед Миррой крынку и вложив в узкую цепкую ладонь расписную деревянную ложку. Она будто созналась в чем-то постыдном, даже глаза отвела, чем вызвала у Атто легкую усмешку.

– И отец твой, всему голова Джехайя, не обмолвился и словом? – Говорил он нарочито медленно, иногда прерываясь на очередную затяжку.

Волнение свернулось затаившимся зверем внизу живота. Захотелось тряхнуть руками, поторопить его, но Асин только и смогла бросить скорее вопросительное, чем утвердительное «нет» и посмотреть на Мирру, которая, отложив ложку, сунула в крынку пальцы – и теперь с удовольствием облизывала их.

– Говорил же, бестолочь! – Атто вдарил ладонью по столу так, что Асин вздрогнула. А вот Мирра лишь подняла одну бровь и продолжила громко обсасывать пальцы, словно проверяла его терпение на прочность. – Вечно тебе все по нескольку раз объяснять надо.

Но выглядел он не слишком раздраженным, а вспыхнувшее недовольство будто унесла с собой очередная струйка дыма. Атто вытянул ноги под столом, чуть сполз на стуле и запрокинул голову, окончательно расслабившись. Асин же замерла, сжав кулаки и напрочь обо всем забыв. Она даже дышала через раз. Но Атто продолжал задумчиво курить, а Мирра с аппетитом облизывала перепачканную вареньем ладонь, то и дело засовывая ее в крынку.

– Стало быть, и не знаешь ничего? – вновь поинтересовался Атто, рассматривая тлеющий кончик зажатой между пальцев самокрутки.

– Не знаю, – виновато отозвалась Асин. Она опустила затекшие плечи и помяла их, слегка надавливая. Напряженное тело готово было вновь застыть, но Атто, похоже, не намеревался больше повышать голос.

– У пристани братские корабли выстроились. – Атто глянул на нее с хитрым прищуром. – Лишь двух не хватает. С Каменного Великана и еще одного острова. Догадываешься, какого?

Сердце пустилось галопом, и Асин приложила руку к груди, пытаясь его успокоить. Наверняка Атто говорил о «Небокрушителе», а значит, если она поспешит, то может и успеть к его прибытию. Вот только почему папа не сказал, что Рынок сегодня утонет в океане музыки и угощений? Захотелось спросить, упрямо, по-детски топнув ногой, но вместо этого она завертелась на месте, пытаясь отыскать собственное отражение. Ей бы поправить платье, распустить волосы и, не думая более ни о чем, понестись по пыльной дороге. Только как оставить гостей, которые к тому же так обрадовали ее?

– Думаешь, там будет этот твой, тщедушный? – Атто поднялся со стула. Самокрутка в его пальцах окончательно истлела, он затушил ее – вернее, то, что от нее осталось, – об стол и бросил в висевшую под мышкой маленькую матерчатую сумку.

– Я надеюсь, – честно призналась Асин. – Мне… плохо от неопределенности, Атто. Понимаете?

– Неопределенность порой подобна самой страшной пытке. Она не дает спать, не дает есть. Не дает жить. – Он провел ногтями по короткой щетине на шее и бросил как-то уж слишком резко: – Собирайся.

– Но я… – начала было Асин, но он жестом оборвал ее:

– А я и не тебе.

Мирра жадно прижала крынку к груди и отвернулась. Отбирать ее совсем не хотелось, но у Атто были свои мысли по этому поводу. Подойдя, он ловко выхватил у малышки тару и поднял высоко над головой, за что заслужил весьма ощутимый, судя по звуку, пинок. Мирра могла и укусить, но, вопреки ожиданиям, спрыгнула со стула, покачнулась на тонких ногах и вдруг ткнулась лицом в живот Атто.

– Ты обещал меня забрать, – пробубнила она, хватаясь за его рубашку. – Так держи обещание, держи, а не то…

– Скоро, – ответил Атто и, передав крынку Асин, неумело обнял Мирру.

– Ты злой. Не как толстая матушка, совсем по-другому, понимаешь? Она не любит тех, кто не слушается, ты не любишь всех. Мне это нравится, – призналась Мирра, задрав голову. – Ты можешь защитить. Где другие не могут.

Она говорила все быстрее, повторяя раз за разом одну и ту же мысль. Мирре нравилось быть исключительной, ведь каким-то чудесным образом – если, конечно, верить ее словам – она чувствовала ложь. Обмани ее Атто, она бы давно поняла, а там уж – наказала бы по-своему.

– А тщедушный, – начала Мирра, когда Асин поставила ботинки в угол и кинула перед собой недавно подаренные отцом туфли, – это какой? – Она частенько припоминала незнакомые слова, говоря, что они чешутся внутри головы, пока не выходят оттуда через рот.

– Это хилый.

– Как я хилый? – Мирра тут же сжала губы, явно вознамерившись обидеться.

– Скорее как я, – усмехнулся Атто, оглаживая выступающие шрамы на предплечье – наверняка памятные, а может, даже оставленные самой Миррой.

– Ладно, – не менее подозрительно отозвалась она и дернула носом, давая понять: она еще найдет за что уцепиться, а как найдет – так и укусит.

А уж зубы у Мирры были острыми, пусть и обломанными. Асин как-то раз попыталась стянуть у нее лесной орех, похожий на крошечное сердце, каким его изображают на книжных картинках, а она возьми – да цапни. Асин даже не успела испугаться, просто застыла, прижимая ладонь с красноватым полукруглым следом к груди. Это был пятый – нет, шестой – день без Вальдекриза. Она не только считала их, но даже делила на отрезки: стеклянный – когда думала, будто сломается; деревянный – когда застывало все, даже мысли; туманный – когда она не могла разобраться в себе; тревожный – когда многое пугало; и новый – он начался недавно, и ему она пока не успела дать название.

Сейчас в груди теплым комком свернулась радость: громко урчала, вибрировала, щекотала длиннющими жесткими усами, и Асин не могла стоять спокойно. Она то перетаптывалась на месте в нетерпении, то пританцовывала, покачиваясь на непослушных ногах. На улицу она почти вылетела, перепрыгнув через порожек. Казалось, сегодня – тот самый день. Его она ждала с момента прощания. Вальдекриз же обещал вернуться, вспомнила она, двумя пальцами ловя затерявшийся в волосах хвостик ленты.

– Какая ты шустрая, – усмехнулся Атто, приподнимая на локте вцепившуюся в его руку Мирру.

– Ты опять пахнешь дымными палочками, – возмутилась та, оттолкнула его и сморщила нос, щедро усыпанный веснушками.

– Говоришь так, будто сама курить не пробовала, – ответил Атто, и Асин, стянув ленту, вопросительно уставилась на него. – А что, она вечно все в рот тянет. Вот и самокрутку мою. «Хочу, – говорит, – как ты. Ртом дымить». Хвать – и затянулась. Из ушей аж пар повалил. Я думал, закашляется, в горло свое вцепится. А она знай себе пыхтит. Не девочка – печка.

– Печка, – с ноткой гордости ответила Мирра. И будто бы вмиг позабыла о своем возмущении. Сложив губы трубочкой, она принялась делать вид, что выпускает длинную сизую змейку дыма.

– Балда мелкая, – заворчал Атто, не давая Мирре даже вдоволь наиграться. – Все нутро свое испоганишь. Потом жаловаться будешь.

– Хочу как ты, – решительно заявила Мирра, скорее из чистого детского упрямства.

– Самое поганое, что ты можешь сделать в жизни, – это быть как я.

– Па-ап, – позвала Асин, поднявшись на носки.

– Да, птен? – раздался голос отца – и вдруг стукнуло, треснуло, хрустнуло. Вспомнил, должно быть, про забытые полешки. Услышав шум, взлетевший до самых небес и распугавший всех птах на ветвях яблонь, Асин вздрогнула.

А ведь папа знал, когда прибывает и отбывает каждый корабль. Так почему же утаил новость? Неужели не хотел, чтобы Асин, бросив все дела, сбежала на Рынок? А может, думал о чем похуже. Уже раз потерявший любимого человека, папа частенько раньше, когда она была маленькой, говорил, как сильно боится потерять еще и ее. Но его слова будто смывала высокая хищная волна, затапливая при этом сознание Асин.

– Почему ты не сказал, что сегодня прибывает Совет? – вопреки желанию сдержаться, коротко попрощаться и уйти, спросила она надломившимся голосом.

– Ты бы все равно узнала, птен, – ответил папа, но ласковое обращение утонуло в очередном треске расколовшегося надвое поленца. – Днем народ соберется на Рынке – и мы непременно пойдем туда, как и всегда. Не сразу, а когда толпа чуть поредеет и в ней можно будет дышать, – засмеялся он, но смех его звучал фальшиво.

Потому что сегодня для Асин не было тем самым «всегда». «Всегда» у нее не забирали друга. «Всегда» она не ждала долгих шестьдесят дней, вырисовывая красивые, но такие страшные галочки. Папа знал это, ведь именно у него на руках она плакала и пищала, как не делала уже очень давно.

– А если сегодня вернется Вальдекриз? – Асин нервно прикусила распушившийся кончик ленты.

– А если не вернется? – Папа выглянул из-за простыни, отодвинув ее в сторону. Топор, покрытый множеством маленьких зазубрин, он закинул на плечо и часто забарабанил по нему пальцами.

– Но если… – начала она, подавшись вперед, и вдруг ощутила себя такой маленькой, даже меньше Мирры.

– Асин! – Имя показалось чужим, будто кто-то незнакомый зачитал его с листа, даже не задумываясь о том, какой человек кроется за этими четырьмя буквами. – А если нет? Ты опять перестанешь есть? Спать?

Он заводился, как сломанная птичка, которая раньше, стоило провернуть ключик несколько раз, принималась отчаянно дергать лапками и трещать, угрожая развалиться. Но любимая игрушка стараниями папы снова деловито выхаживала, лишь время от времени щелкая, зато сам он… Асин боялась, только бы не рассыпался.

– Он дело говорит, – подал голос Атто, делая пару шагов вперед. – Твой выбор, конечно, Асин, – он повел рукой в ее сторону, но глядел при этом на папу, – но больше из этой ямы я тебя тащить не буду.

Весь мир встал с ног на голову, обрушился островами прямиком в полный опасностей океан. Асин замерла. Она, конечно же, боялась гнева Атто и не желала обидеть папу, но сейчас оба казались ей неправыми. Теплая кошка в груди выпустила когти, больно оцарапав что-то внутри. Асин положила на кольнувшее место ладони. Она надеялась хоть на каплю удачи – как когда ринулась к Мирре, раскинув руки. Вдруг он вернется, вдруг прилетит, затерявшись среди матросов на «Небокрушителе»? Но Атто и папа, переглянувшись, покачали головами, будто поддерживая друг друга. Они не верили в Вальдекриза. И в Асин тоже не верили.

– Я все равно пойду, – упрямо заявила она, когда зверь в груди, обернувшись гневом, принялся всласть точить об нее когти.

Папа приоткрыл рот, желая ответить, – и, судя по сошедшимся на переносице бровям, он собирался быть резким и решительным, – но его опередил Атто.

– Вторая Маритар, – усмехнулся он.

– И правда, – выдохнул папа, опустив глаза. Он больше не смотрел ни на Атто, ни на Асин – изучал носы собственных поношенных, тусклых ботинок.

Все детство папа повторял: «Ты одна у меня осталась» и добавлял: «Только не уходи. Как мама». Позже слово «мама» куда-то потерялось, будто и не было его в предложении никогда. Нет, оно встречалось, вплетаясь в истории и воспоминания, но со временем стало для Асин не теплым обращением, а так – определением. «Человек, который меня родил», «человек, которого любил отец», «человек, который предпочел океан».

– Неужели это так плохо? – спросила Асин, махнув рукой, точно крылом.

– У Маритар тоже был друг, из-за которого она начинала с ума сходить. Совсем как ты, – пояснил папа, но глаз не поднял. – Бывало, даже забирала тебя, еще совсем маленькую, с собой – и уносила к нему. Видишь этот шрам? – он показал на свою длинную улыбку и усмехнулся. О таком он не рассказывал раньше, видимо не желая вспоминать. – Она оставила, когда еще тебя в себе носила…

– А ты ее, стало быть, как и меня, запереть дома пытался? – бросила Асин и, не дожидаясь ответа, развернулась на пятках.

– Может, и пытался. – Слова папы влетели ей в спину и разбились на множество мелких осколков.

Асин стиснула зубы, сжала кулаки и бросилась к приоткрытой калитке. Она расслышала лишь, как позади папа обратился к Атто, точно к старому другу: «Присмотришь за ней?» Ленту она швырнула на дорогу, наступила на нее, втаптывая в сухую пыль. Хвостики жалобно извивались, но их Асин придавила носом туфли – и они застыли. В этот самый момент кто-то вцепился в ее платье, потянул назад. Повернувшись, Асин увидела рядом Мирру. Девочка вытирала кулаком под носом, громко шмыгая, а ее стеклянные глаза влажно блестели.

– Ты очень трусливая, – глухо сказала она. – Я не думала. Не думала, – повторила она – и вдруг разрыдалась, так горько, что Асин невольно застыла.

– Неразумно ты поступаешь, Асин, – послышался за спиной голос Атто.

Затворив за собой калитку, он вышел на дорогу. Он подхватил Мирру под колени, свернул в маленький пищащий комок и, оторвав от земли, прижал к груди. Его тут же укусили – не со зла, в благодарность. Порой непоседливая Мирра выражала разные чувства совершенно одинаково.

– Не мне говорить, но ближе отца у тебя никого нет. Сам без родителей рос. И ты видишь, каким стал, – тихо произнес Атто, покачивая Мирру.

– Сильным, – бросила Асин и тут же мысленно отругала себя. Она не сказала «хорошим», «добрым» или «понимающим», нет.

– Сильным, Асин. Но непроходимо тупым. Твой тщедушный небось уже растрепал тебе все про Тавелли?

Опустившись на одно колено, он поставил Мирру на землю, чтобы она, уже переставшая плакать, забралась ему на спину. Делала она это умело, шустро, будто промедлишь – и не разрешат больше кататься. Атто кряхтел, ругался сквозь зубы, но все же улыбался, когда тонкие ручки крепко хватались за него. Асин удивлялась: ведь эта девочка забрала у него прежнюю жизнь, уничтожила непобедимого демона, превратив его в покрытого шрамами печального старика. Новое имя Атто так и переводилось, не уважительно, а пренебрежительно и просто – «дедуля».

– Про вашего друга? – спросила Асин.

– Про него, – вздохнул Атто. – Хотя я его и другом тогда не считал. Скорее ношей, с которой я вынужден возиться. Потому что одному на острова нельзя…

Мирра, найдя кончик его уха, впилась в него зубами. Атто глухо зарычал, и это подействовало лучше любых слов: кусаться она прекратила. Маленькая непоседа дернула ножкой, задорно хихикнув, и с самым довольным видом уставилась в синющее небо, цветом напоминавшее платье Асин, с белым кружевом облаков.

– Его звали Тавелли, и он не был крылатым, – тихо продолжил Атто. – Так, музыкантишка, которого манило небо.

Он неспешно зашагал вперед. Покачивалась на его спине Мирра – может, тоже слушала разговор. Дорога была желтоватой и пыльной, кое-где покрытой редкими пучками травы вперемежку с упрямыми белыми цветами. Асин шла чуть позади, то и дело оборачиваясь на брошенную ленту. Она бы подняла ее, такую печальную, отряхнула бы, намотала бы на запястье. Но вернуться – значит в очередной раз согласиться, без слов сказав: «Я никогда не поймаю океан. Я никогда не сойду с ума из-за друга. Я никогда не буду как мама».

– Асин? – окликнул Атто, заметив, что она совсем отстала.

Стараясь не расплакаться, Асин впилась ногтями себе в ладони и часто закивала. Сделала нетвердый шаг, еще один – и застыла. Атто ударил оземь ботинком, подняв мутные клубы пыли, и попытался изобразить улыбку, отчего лицо, покрытое шрамами, стало казаться бумажным, измятым, отталкивающим. Ему совсем не шла улыбка. Но Асин отшвырнула подальше неправильную мысль – такие частенько посещали залетными птицами ее голову, а она гоняла их невидимой метлой, порой слишком живо представляя это.

– Его звали Тавелли, – повторила Асин, давая понять, что внимательно слушала. Она отмерла, пошевелив напряженными руками, и наконец поравнялась с Атто.

– Тавелли, как дудочка, состоящая из множества трубок, – пояснил он.

– Она правда так зовется? – Асин удивленно вскинула брови, уцепившись, как Мирра, за не самый нужный в этой истории факт.

– Да вроде как. Он рыжий был, с нелепой такой бороденкой. И с голосом церковного проповедника, который убеждает, что деньги не ему в карман пойдут, а богу. Сдались они ему, – хохотнул он.

Вспомнилась вдруг одна из рубашек Вальдекриза, на манжете которой были солнце и волны. Асин присмотрелась к одежде Атто, но не нашла и намека на то, что ему нужна помощь богов. Возможно, он рассчитывал только на себя. Да и нужна ли демону, росшему без отца и матери, хоть чья-то любовь и забота? Асин семенила рядом, временами отставая, когда сердце вновь начинало ритмично барабанить в ушах, и без всякого стеснения разглядывала Атто, – искала в нем хоть что-то от рожденных самой тьмой существ. Как писали на страницах новых книг, у демонов были красивые голоса и злые глаза. Они меняли формы и имена, лгали – и ложь их ядом разъедала человека изнутри. Удивившись, Асин подумала даже, что под это описание куда больше подходит Вальдекриз. Или – сердце ухнуло вниз – ее поймавшая океан мама, чужая и непонятная.

– Один он, Тавелли, – продолжил Атто, будто Асин успела напрочь позабыть это имя, – терпел меня. И иногда высказывал вслух то, что обо мне думает. «Ты, – говорил, – не демон. Не демон. А властолюбивый самодур». Во как.

– Властолюбивый самодур! – воскликнула Мирра.

– Я его за ворот хватал, об землю – оп! «Сперва, – говорю, – докажи, что чего-то стоишь. Потом только болтай».

– А он? – спросила Асин, вновь обернувшись, но лента-змейка пропала за очередным поворотом.

– Пытался доказать. Раз за, – Атто выругался, мотнув головой: слова вновь стали вдруг даваться ему с большим трудом, – разом. Тощий мальчик.

– Тщедушный! – подсказала Мирра.

– Я его порой бросал в пекло самое, а ему, дураку, везло. Ни царапины на раздражающе румяном лице. Ни единой, Асин. Ножки-то дрожат, а он стоит и знай себе улыбается. – Он цокнул языком и скривился, будто прямо сейчас представил себе Тавелли, рыжего и явно добродушного. – Только за мной не поспевал.

Заговорили человеческими голосами выросшие на пути участки, два брата-близнеца. За низенькими темными заборами стояли двухэтажные дома, смотревшие друг на друга дверями и широкими окнами. Ко входу – что одного, что другого – тянулись кривые дорожки, окаймленные яркими цветами. Асин нравилось думать, будто и люди там живут одинаковые, но она знала в лицо каждого соседа, со всеми здоровалась – вот и сейчас помахала рукой молодой паре, пытавшейся поймать детей, которые бегали меж усыпанных алыми плодами яблонь. Они заулыбались, поприветствовали ее в ответ – почти хором. Даже малыши ненадолго замерли, обхватив руками стволы деревьев.

– Есть люди, у которых… руки не заточены под крылья, Асин, – сказал Атто. – Тавелли был старательным, я – лучшим. Он отставал, я шел вперед. И никогда не оборачивался. Я считал его пропуском на острова. А он подсаживался ко мне с двумя кружками чего-то крепкого. И толкал плечом. Будто мы приятели. Он быстро забывал обиды. Интересная особенность. И совершенно бестолковая, – усмехнулся он, прикрыв глаза. Дернулось рваное крыло носа, и Атто закашлялся, прижав ко рту запястье.

Одна из ног его подкосилась, шаркнул по сухой земле остроносый ботинок. Атто покачнулся, но, к удивлению Асин, не упал. Мирра, до этого сидевшая почти спокойно, засуетилась – явно решила слезть. Но вместо того чтобы дать ей спуститься, Атто подсадил ее повыше. «Я выдержу», – читалось в его взгляде. И все же Асин подставила локоть, давая Атто опереться и выровнять дыхание.

Вокруг заливались трелями птицы – те самые, которые, в отличие от людей, созданы крылатыми. Они парили высоко в небе, похожие на галочки, которые каждодневно вырисовывала Асин. Теплый ветер водил широкими ладонями по заросшим высокой травой полям, вдалеке мирно паслись урр. Солнце подсвечивало круглую листву на редких деревцах, прошивало, точно иглою, кроны. Но умиротворение Первого, как ни пыталось, не могло заботливо укутать собой Асин, то и дело вспоминавшую слова папы.

– Пойдем, – сказал Атто и неспешно двинулся вперед.

Мирра напряглась, выпрямилась в струнку, а острые плечи ее поднялись к самым ушам. Волосы окружали ее голову сияющим ореолом, маленьким светлым облаком, которое покачивалось при каждом шаге. Мирра то и дело трогала Атто – не ладонью, так пальцем. Словно кот: он порой двигал предметы лапой и, если те вдруг приходили в движение, вставал на задние лапы, покачивался из стороны в сторону, насколько позволяло его круглое тело, и выглядел крайне озадаченным.

– А потом… ты и сама знаешь, Асин, – вздохнул Атто.

Асин ничего не ответила, лишь глянула на Мирру: интересно, помнит ли она Тавелли? И много ли подобных ему – крылатых, а может, даже рыжих – встретилось на ее пути?

– Он говорил мне, что план паршивый. Просил не трогать, – он мотнул головой, чудом не врезавшись затылком в подбородок Мирры, – ее. А меня не интересовала девчонка. Я хотел получить железный скелет, созданный ее отцом. Тогда он был в хорошем состоянии – в идеальном, не чета тому, с чем столкнулись вы. С ним я смог бы стать…

«Сильнее», «непобедимым» – именно эти слова так и просились на пустующее место. Но почему-то Асин была уверена, что Атто хотел сказать совсем иное.

С ним я смог бы стать богом.

Железным богом, которому не будет равных среди простых смертных.

Мысли бились беспокойными жирными мухами. Асин чувствовала, как они, быстро перебирая тонкими прозрачными крыльями, слетаются на гниль в ее голове. Ведь, если подумать, для Вальдекриза она тоже была не другом, а так – пропуском. Наверняка напарники не задерживались рядом с ним не просто так. А она, неуклюжая и глупая, не умевшая даже нормально приземлиться, не оставляла его. И довольно скоро забывала обиды. Как Атто назвал эту особенность?

Закусив губу, Асин повертела пальцами серьгу. Нет, ее не хотелось кинуть на дорогу, растоптать, как подаренную папой ленту. Она скорее напоминала о том, сколько хорошего Вальдекриз все же сделал для нее. Искренне. Он прыгнул за ней с летающего острова, а потом, ослабевший, стоял на камне посреди океана, с покрытым сияющими изломами телом. Наверное, из-за такого человека стоило сходить с ума.

– Конечно, железный скелет был опасен. Он высушивал мелкие острова один за другим. Но меня это, как ты понимаешь, не интересовало. И Тавелли, видимо, чувствовал. Он предлагал отступить, вернуться с подкреплением, попросить благословения церковнослужителя. Асин, он предлагал помолиться! Везучий рыжий ублюдок. Возможно, боги и правда хранили его. Но я сказал тогда, что лично сорву с него нашивку и брошу в воду, если он ослушается приказа.

Видимо, удивление слишком легко читалось на лице Асин: Атто усмехнулся.

– Ты не смотри, что я тощий. Если жизнь лишает человека преимуществ в чем-то одном, он ищет другие. Становится хитрее. Или постоянно носит с собой оружие. Тавелли должен был отвлечь тварь. Тварь, которая до этого разорвала не один десяток разведчиков. Кажется, именно так действовали и вы с Вальдекризом?

Как же много знал Атто для человека, который до недавнего времени обучал правилам безопасности, стриг круглые кроны деревьев и мел дорожки на территории училища. Вальдекриз не расписывал их действия в отчете. По крайней мере, так он сказал.

– Твой дружок иногда выпивает со мной, – пояснил Атто. – В общем, как ты понимаешь, в тот день боги напрочь позабыли о Тавелли. У них, должно быть, нашлись дела поинтереснее. А может, они просто так развлекаются: дают человеку защиту, чтобы потом в какой-то момент попросту отобрать ее и оставить его растерянным и голым.

Сидевшая у Атто на спине Мирра фыркнула. То ли одобрительно, то ли возмущенно.

– Он не смог сделать ничего. Даже вскрикнуть. Просто стоял и вдруг упал. Я и сам не помню, как выжил. Я летел. Но недолго – островок тот почти царапал воду корнями деревьев. А потом океан пил мою кровь, неспешно унося меня все дальше и дальше. – Атто ненадолго замолчал. – Позже я видел, как разрушился тот островок. Он падал вниз, камень за камнем. И где-то среди обломков я заметил высохшее тело. И, знаешь, Асин, в тот момент мне было не жалко его. Я жалел себя. Мертвым ведь все равно, что будет дальше. А вот я остался жить. У меня теперь вечно дергалась голова и дрожали руки. Я даже слова выговаривал с трудом. Железный скелет сломал меня снаружи и внутри.

Поля тянулись бесконечными зелеными полотнами, лишь вдалеке выглядывали кажущиеся совсем крохотными домишки. Замерла, раскинув крылья-лопасти, деревянная мельница, которая возвышалась над острыми крышами, отбрасывая длинную тяжелую тень.

– И все же иногда я думал: как сильно ненавидел меня Тавелли? Ну… перед смертью, – сказал Атто, и голос его не изменился – не погрустнел, не потяжелел. Будто, даже если он и правда о таком думал, это не имело теперь значения.

– Не ненавидел, Та-та. – Мирра пригнулась, почти прижалась щекой к щеке Атто. Она напоминала куколку своим лицом-сердечком, бескровными губами и невозможно огромными сияющими глазами. – Я не помню тебя, не помню. Сколько таких было? Много. Страж, – это слово она подхватила у Асин, так и не сумев вспомнить, как называл изобретение отец, – не подпускал вас. А рыжего помню. Помню. Лицо красивое, доброе. Глупое такое. И улыбка, – она провела пальцем от одного уха до другого, – широкая. Он не нравился стражу. И мне не нравился. Зачем ты улыбаешься, когда ног нет? Зачем, а?

– Так он… выжил? – Атто фыркнул несколько раз, а затем беззвучно рассмеялся.

– Да, – ответила Мирра и тут же добавила: – и нет.

Стало необычайно тихо. Не пели птицы, не шумел в листве теплый ветер. Не колыхалась высокая, местами вытоптанная трава, в которой прятались маленькие голубые цветы, напоминавшие внимательные, ясные глаза – десятки глаз. Мир застыл нарисованной на холсте картиной, пугающе настоящей и молчаливой.

– Есть такое состояние, когда ты еще не уходишь, но уже на пороге. И понимаешь это. Еще жив, но уже умер, – сказала Мирра, и все вновь пришло в движение.

Белые перья облаков медленно потянулись по небу друг за другом, заиграла вдалеке пастушья дудочка, а с желтой сердцевины цветка, поднявшего голову над травой, спорхнул толстый шмель и отправился на поиски очередного ароматного солнца размером с ноготок. Асин, кажется, вздрогнула – настолько неожиданно обрушились на нее привычные звуки.

– Люди порой много говорят перед смертью. Будто пытаются заболтать ее. – Мирра нахмурилась, личико вмиг сделалось даже не недовольным – злым. – И иногда я им позволяла. Если они были добрыми. А люди редко добры к тем, кто ломает их. Рыжий был добрым. И глупым, – повторила она. – Потому и запомнился.

Солнце напекало макушку, растекаясь по ней яичным желтком. На дорогу невдалеке опустилась толстая птичка, осмотрелась, несколько раз стукнула клювом по земле и улетела. Слишком светло, слишком тепло и ярко для историй об изломанном человеке, стоявшем, как выразилась Мирра, на пороге. О человеке, который продолжал улыбаться. Возможно, в тот день так же сияла листва, пропуская через себя настырные лучи, и покачивались травинки, усыпанные, точно росой, алыми каплями.

– Когда люди уставали забалтывать смерть, они начинали кричать, проклинать. Стражу не нравилось, когда они кричали. А у меня болели уши, – пожаловалась Мирра. – Но рыжий был тихим. Он пел мне песни. Кто вообще поет перед смертью?

– Тавелли, – задумчиво ответил Атто.

– Он спрашивал, понимаю ли я его. Я кивала. И я понимала. Не все, не все. Но он рассказал про человека, почти отца, но очень злого. У которого крылья хищной птицы и глаза волка. Которого он так хотел впечатлить. Он не назвал имя. А потом, когда понял, что мне все равно, он плакал, плакал. Жалел себя. Тогда он показался мне очень некрасивым. – Мирра поморщилась, тряхнула головой – и облако ее волос запружинило. – Мне было почти все равно. Сколько таких я слушала? Болтливых. Но мне сейчас интересно: он ведь говорил… о тебе? – Она ухватила Атто за кончик уха и с силой потянула на себя.

– Не могу знать. – Он ускорил шаг – и вот уже на горизонте, там, где дорога, вынырнув из-за склона, тянулась вверх, показалась белая каменная ограда. – Это я к чему, Асин, – добавил он, ненадолго задумавшись, пока Мирра продолжала терзать его ухо. – Я совершил ошибку, а может, даже не одну. И сейчас, когда появилась возможность все изменить и зажить по-новому, я едва ли исправлюсь.

– Но вы всегда были… таким понимающим, – пробормотала Асин.

Когда училище было для Асин вторым домом, она очень любила случайно сталкиваться с Атто. У него всегда находилась пара-другая добрых слов или хотя бы улыбка, усталая, но, казалось, искренняя. Он молча указывал дорогу, кивал, а иногда мог положить ладонь ей на голову. Асин нравилось думать, будто этот жест принадлежит только ей.

– Я был беззубым, – поправил ее Атто. – И жил, соглашаясь с правилами мира, а не диктуя ему свои. Быть принципиальным и слабым – худшее из возможных сочетаний. Когда я вновь верну свое имя, – он привычно опустил руку на ее макушку, – тебя со мной рядом уже не будет.

И она поняла: это прикосновение, легкое и совсем не пугающее, действительно только для нее.

– Атто…

Покачнувшись, Асин сделала пару легких шагов, встала перед ним во весь рост и протянула ладонь. Она все еще не могла улыбаться – зверь внутри свернулся клубком вокруг сердца и иногда игрался с ним, опасно выпуская когти, – но попробовала. И по тому, как напряглись губы, каким глиняным, точно неживым, ощущалось лицо, поняла: не удалось.

– Вальцер, я хочу и дальше быть вашим… другом? – Она не понимала до конца, это ли хочет донести. Дружба по-прежнему казалась ей чем-то сложным и обязывающим. Скорее Асин представляла себя опорой, тростью, которая, возможно, когда-нибудь понадобится.

– Знаешь, когда ты сказала «Вальцер», я ожидал, что ты добавишь «кретин». Как твоя мать, – припомнил Атто, а Мирра вновь захихикала. – Послушай меня, – продолжил он, но руку не протянул, лишь посмотрел на растопыренные пальцы Асин, – Маритар была на редкость упертой. Как я. Возможно, потому-то и ненавидела меня всем нутром. И твой отец боится именно этого. Не твоего выбора, не твоих ошибок. А того, к чему они приведут. Все падают и разбивают колени, Асин. Но нас с Маритар это никогда и ничему не учило. Думаешь, если я верну имя, то стану иным? О нет, малышка. Именно поэтому в день, когда Орвэ впервые назовет его, я вышвырну тебя. Ко всем демонам глубин вышвырну. И не обернусь.

И хоть слова его были обжигающе холодными, Асин поблагодарила его. В них она почувствовала отголоски той самой заботы, которая когда-то, точно огонек, поманила ее.

– Твое место займу я, – бросила в сторону Мирра.

– Ни за что! – гаркнул Атто. – Дома будешь ждать. Может, готовить научишься. Перестанешь платья свои рвать. Я не стану каждый раз, когда ты, бестолочь эдакая, портишь одно, покупать другое. Я беден. Как мышь подвальная беден.

– А ты переставай быть бедным, – взъелась на него Мирра и дернулась, без слов говоря: «Пусти, я дальше сама пойду, без твоей помощи».

– Отличный совет. – Он закатил глаза и почти стряхнул ее с себя. – Без тебя догадаться не мог.

Не ожидавшая, что Атто обойдется с ней так резко, Мирра свалилась на дорогу, подняв в воздух клубы пыли, и с силой вдарила рядом с собой кулаком. Вставать сама она явно не собиралась: Асин приметила надутые губы и гордо вздернутый подбородок – верные признаки глубокой обиды. Сидела Мирра неподвижно, и по ее ноге торопливо полз муравьишка, иногда скрываясь за подолом платья.

– Хватайся. – Асин протянула ладонь, но Мирра отвернулась, громко хмыкнув.

– Она не хочет с тобой говорить, – усмехнулся Атто.

– То есть обижена она на вас, а говорить не хочет со мной? – удивилась Асин.

– Как-то так, – он пожал плечами. – И меня она простит раньше. Мирра думает, что ты сбежала. От проблем. От ответственности. А я просто вел себя как…

Легким жестом он передал слово Асин. Она должна была продолжить его фразу, в духе матери вставить резкое «кретин» с наверняка дерзко подрагивающим «р», уткнув кулаки в бока. Но Асин лишь покраснела. И вдруг незримая смелость, обхватив холодными пальцами ее запястье, с простотой любопытного ребенка потащила ее в совершенно иную сторону, к вопросу, повисшему в воздухе огромным, готовым вот-вот лопнуть мыльным пузырем.

– А как же Тавелли?

Ведь Асин казалось, Атто тоже сбежал, когда отрекся от своего имени. Пускай это было давно.

– Тебе так важно, чтобы я произнес это вслух? – Перечеркнутая шрамом бровь дернулась. – По моей вине подох человек, Асин. У него могла бы быть семья и с десяток нелепых рыжих детей. Но его нет. И я не вижу смысла бежать от этого. Но, видят боги, если мои ошибки обернутся грузом на моих ногах, – он подхватил Мирру под мышки и поднял над землей, пока она, прижав кулачки к груди, тихо хихикала, – клянусь, я сломаю их. И камни, и ноги.

– Понятно, – ответила Асин, хотя, если честно, не поняла ничего. Кроме того, что Атто, кажется, и правда не убегал – по крайней мере, звучали слова уверенно, и это помогало внутренне собраться. Но тревога вновь развернулась, задела сердце когтистыми лапами – и то пустилось вскачь.

Наверное, правильнее было бы побежать к дому, поднять ленту, смахнуть с нее пыль, а затем, тихонько скрипнув калиткой, подойти к обеспокоенному папе. Ведь он точно ждет, Асин знала это. Казалось бы, так просто – взять и извиниться, упасть в знакомые теплые объятия, а затем парой коротких фраз обратить время вспять. Асин могла бы сделать вид, будто ничего не случилось, но слова папы – сказанные и несказанные, – наверняка точили бы ее изнутри. Они же никогда не ссорились, никогда. А мелкие неурядицы обычно быстро забывались. Даже сейчас Асин не смогла вспомнить ни одной.

Папа понимал, принимал и прощал. А неудачи, возникавшие на пути, они переживали вместе, взявшись за руки. Что же изменилось сейчас? А может, они просто никогда не сталкивались с чем-то по-настоящему большим вроде неизбежного взросления и первой колченогой привязанности? Асин не знала.

– Как думаете, папа меня простит? – спросила она, прекрасно понимая, что ей, скорее всего, не ответят. Но неожиданно подала голос Мирра:

– Передай ей, – чеканя слова, она обратилась к Атто: – да, – без тени сомнения сказала она, позволяя ему отряхнуть себя от пыли. – Папы часто делают глупости. Потому что любят. Так говорила толстая святая матушка. Возможно, твой папа тоже хотел посадить тебя в стража.

– Образно, – добавил Атто, выпрямляясь. Он явно смирился с тем, что платье Мирры безнадежно испачкано: бурые пятна, похожие на расползшиеся по листу кляксы, спрятались в складках.

– Так ты не обижена на меня? – удивилась Асин, но голос ее звучал глухо из-за волнения.

Мирра лишь хмыкнула. Но мысль свою она донести сумела. Наверняка у каждого отца был свой железный страж, к которому он обращался, когда не видел иного выхода.

– Говорил же, – подал голос Атто.

– Простите за несвоевременный вопрос, но все же могу ли я звать вас Вальцером? – поинтересовалась Асин, только сейчас поняв, как грубо было с ее стороны брать в руки чужое первое имя, предназначенное для самых близких и особенных людей.

И в этот момент ее ладонь стиснули крепким пожатием. А налетевший озорной ветер толкнул Асин в спину и потянул за платье с такой силой, что она, привстав на носки, придвинулась ближе. Солнце, обычно заботливо обнимавшее всех и укрывавшее собой, с неохотой касалось Атто: не гладило его по лицу, не зарывалось в волосы, а словно стекало по плечам грязной желтоватой водой.

– Конечно. – Он провел теплым большим пальцем по тыльной стороне ладони Асин, и этого было более чем достаточно. – А теперь беги.

– А вы? – Асин часто заморгала.

Наверняка же Мирра захочет посмотреть на праздник, полакомиться тем, на что обычно лишь облизывается, побегать – и ведь в толпе ее точно не заметят – а там, быть может, и поиграть с другой ребятней. Но Мирра сдула пряди с лица и посмотрела с высоты своего маленького роста так по-взрослому, будто Асин ничегошеньки не понимала. Ей и самой на мгновение так показалось.

– А у нас свои забавы, Асин, – улыбнулся ей Атто. На сей раз Мирра не удостоила ее ответом, и ее голосом, мягким и уставшим, стал он. – Мы не любим шум, толпы. И этих дурней с дудками и гитарами.

Когда рядом вилась Мирра, в его речь время от времени проскакивало это сросшееся, неделимое «мы». Хотя эти двое, Атто и Мирра, казались ей все-таки разными. Она – иногда чересчур громкая, живая и подвижная. И он – спокойный, рассудительный и задумчивый. Впрочем, было и что-то делавшее их похожими. Как отца и дочь, которая невольно, даже не осознавая, впитывает черты родителя и начинает подражать ему.

– Беги, – повторил Атто, и ей ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Ветер вновь подгонял в спину, трепал волосы. Асин заспешила, сейчас ей почему-то стало страшно не успеть. Поэтому, проигнорировав низенькие деревянные ворота, ширины которых хватало, чтобы пропустить телегу вместе с идущими рядом людьми, она перемахнула через каменную ограду, лишь чудом не порвав платье. Сердце подпрыгнуло, тяжело ухнуло вниз – как в полете, пока крылья еще не раскрылись. Под ногами хрустнули прятавшиеся в траве мелкие веточки, зашумела, зашуршав возмущенно, укрытая тенью зелень и прорастающие то тут, то там вездесущие одуванчики.

Улочки, сползавшие к главной площади, были пустыми. Лишь изредка ветер, гулявший между домов, гонял по мостовым сухие листья и забивал в щели между плитами принесенный человеческими ногами песок. Зато вдалеке, за белым лабиринтом зданий, гудели голоса. К ним, огибая деревянные бочки, узкие скамейки и кадки с растениями, и понеслась Асин. Солнце то ярко вспыхивало, показываясь из-за стен, то вновь пропадало, пока наконец не разлилось над площадью, на мгновение сделав ее ослепительно белой.

Встав на самом верху длинной лестницы, Асин прищурилась, приложила ладонь козырьком ко лбу и всмотрелась в копошащуюся внизу толпу. Знакомых лиц было немало – все стеклись на площадь, чтобы стать частью праздника. Даже Вандар по такому случаю закрыл свою забегаловку – и теперь ходил от палатки к палатке, что-то выбирая. Товары с прилавков улетали маленькими озорными пташками. Асин прекрасно знала: в такие дни, совершенно особенные, торговцы достают самые что ни на есть диковинные вещицы – а те уж наверняка найдут себе место в домах и сердцах покупателей. Гости с островов-братьев охотно хватали безделушки, припрятанные специально для тех, кто мог щедро за них заплатить. Уж точно щедрее жителей Первого.

Ветер донес до Асин ароматы выпечки. Голодный желудок тут же негодующе заворчал, но она лишь накрыла его ладонью и вновь осмотрелась. Кораблей, чужих, нездешних, у пристани стояло три. Двухмачтовое судно с песочного цвета парусами – гость с Младшего Брата. Ослепительно белая шхуна – кажется, они делились по типам, но названия эти давно затерялись в недрах памяти – прямиком с Белого. И грузный «Небокрушитель», собственность Железного Города, выделявшийся на фоне остальных мрачной тенью – он прилетел, видимо, совсем недавно. Не хватало лишь представителя Каменного Великана, а значит, Совет еще не собрался. И у Асин точно осталось время отыскать – хотя бы попытаться – Вальдекриза. Если того, конечно, отпустили с корабля и не повели следом за собой вглубь училища.

Кто же он Железному Городу? Друг, союзник или заложник?

Асин закусила губу. Надежда внутри крошилась, рассыпалась, оставляя голый вопрос: почему она решила, что Вальдекриза возьмут с собой? Опасения отца вдруг показались ненапрасными. Вот только она уже наговорила ему лишнего, усомнившись в его добрых намерениях. И не знала теперь, как извиниться и не чувствовать себя при этом отвратительно. Но все деньги остались дома, а за одно лишь милое личико никто не продаст ей ни хлеба, ни сыра, ни даже глиняную свистульку – задобрить папу подарком. Из ценного при Асин была лишь сережка, но с ней она не расстанется. Уж лучше займет у кого знакомого монетку – у того же Вандара, например.

В тот самый момент, когда Асин собралась уже сбежать вниз, нырнуть в бурный человеческий поток, на горизонте показался будто вырезанный из бумаги силуэт корабля. Люди, как зачарованные, потянулись к пристани, к самому обрыву, под которым отражал небо тянущийся до горизонта спокойный океан. Немногие остались у палаток. И среди узнаваемых человеческих фигурок, таких крошечных с верхней ступени лестницы, Асин вдруг заметила его. Нет-нет, она совершенно точно не могла ошибиться. Эти наспех собранные в хвост медные волосы, эти вытянутые серьги, это зацелованное солнцем лицо. Вальдекриз стоял, откусывая от жареного сыра, и плечи его сотрясались от смеха.

На мгновение показалось даже, что ничего не изменилось. И прошло не шестьдесят дней вовсе, а один – бесконечно долгий, вытягивающий нервы, выжимающий досуха. Асин выдохнула, подхватила подол платья и бросилась вниз. И виделось ей, будто она летит – без крыльев, оставляя позади неприятные мысли, которые, пускай и пытались, не могли догнать.

Ваза

Дальнейшее напомнило Асин книги про войну. Острова-братья войны не знали, но ее можно было отыскать на страницах старых, покрытых паутиной мелких трещин изданий. Истории о ней казались тяжелыми – слова будто пронзала, ныряя в округлости букв и появляясь за жесткими прямыми линиями, боль, а мысли героев разливались густой кровью. Но было в этих книгах – не во всех, но Асин немало таких прочитала, – что-то по-настоящему светлое. Встречи с любимыми людьми. Когда природа начинала вести себя по-особенному, словно чувствуя всю важность момента. Склоняли ветви деревья, заливались трелями птицы, отходило на шаг неважное. Асин немножечко мечтала стать частью такой сцены – в самом дальнем углу сознания шевелилась подобная мысль, но за нее почему-то было стыдно, и Асин не признавалась в этом даже себе.

И вот сейчас голуби разлетались перед ней в стороны, а люди мелькали юркими тенями – она не столкнулась ни с одной. Асин подумала даже, что с ее неуклюжестью она просто обязана влететь в чью-то спину и рухнуть на усыпанные песком белые камни прямо перед Вальдекризом – он наверняка назвал бы это ее стилем и улыбнулся той самой улыбкой, которая поначалу ей не нравилась. Но Асин не бежала даже – парила, вцепившись руками в развевающееся платье, а каблуки стучали часто-часто, в такт ударам сердца. И наконец, когда до Вальдекриза оставалась буквально пара шагов, он повернулся, тряхнув явно отросшим хвостом. Серьги качнулись, и Асин завороженно уставилась на пляшущие на них солнечные блики. Наверное, в такой важный и непростительно красивый момент следовало сказать что-то особенное вроде «Я скучала», но менее неловкое. Асин даже открыла рот, но не проронила ни звука – так и стояла, хлопая глазами.

– Булка! – Два коротких движения – он положил жареный сыр на прилавок и отряхнул ладони – и вот он уже обхватил ее лицо руками и прижался лбом ко лбу. А Асин заметила, каким непривычно небритым вернулся Вальдекриз: будто его наконец догнало отстававшее прежде время.

Асин почти не дышала – не могла, после того как сердце подпрыгнуло и застряло в горле. Зато она отчетливо чувствовала каждый его удар, а еще – полыхающие огнем щеки, которых касались холодные пальцы, пахнущие лепешкой и сыром. Асин первой отвела взгляд. То ли струсила, то ли ощутила неловкость – так и не поняла. Она в принципе не слишком много понимала в тот момент, разве только одно: Вальдекриз почти не изменился. Будто и не было этих долгих шестидесяти дней.

– Прости, что не зашел.

Фраза оборвалась резко, будто за ней непременно должно было идти по пятам продолжение, но заплутало и потерялось. Асин даже потянулась, чтобы схватиться пальцами за рубашку Вальдекриза и попросить отыскать отбившиеся слова, когда он продолжил:

– Осторожно поднимись на носки и посмотри на пристань.

Он не разменивался на «Рассказывай, что нового произошло». Асин выпрямилась, поднялась и почувствовала, как теряет опору, но теплая рука Вальдекриза тут же удержала ее за пояс, будто спасение девиц от падений было делом привычным.

– Видишь тех двоих, в черном и с квадратными лицами? Твой ненаглядный ко мне приставил. Вроде я могу спокойно по Рынку разгуливать, а вроде…

Расспрашивать подробнее Асин не стала. Двое у трапа действительно смотрелись недружелюбно. Казалось, они недовольны всем – от слепящего солнца до шумной толпы, которая колыхалась волнами у пристани, ожидая прибытия гостей с Каменного Великана, четвертого из пятерых островов-братьев. Даже когда судно приблизилось, Асин продолжало казаться, будто оно наспех вырезано из бумаги. А больше всего оно напоминало вытянутое китовое туловище – у него и глаза по бокам имелись. Ребятня кричала, свистела, топала, покачивались в воздухе тонкие веточки-руки. Жители Первого были рады увидеть увешанное снастями сказочное чудище, по борту которого, точно по спине, расхаживали матросы. Все как один – ладные, высокие, кудрявые. Асин сморгнула: они и правда выглядели не то чтобы похожими – одинаковыми. Тряхнув для верности головой, она резко опустилась на пятки.

– Я даже не знаю, что сказать, – произнесла Асин, заправив прядь волос за ухо и пожав плечами. – Вроде столько не виделись, а не знаю.

– Ну давай я начну? – предложил Вадьдекриз и, забрав с прилавка свой остывший сыр, подставил локоть, за который Асин неловко уцепилась. – Голодная?

– Что? – удивилась она, ожидая услышать что угодно, кроме такого обыденного, звучащего каждый день – и не по одному разу – вопроса.

– Давай орехов в меду тебе возьму. – Он тихо засмеялся, глядя уже не на нее, а в сторону, где расположились ряды полупустых палаток. Асин знала: спустя какой-то час они будут ломиться от еды, которая пока терпеливо ждет, накрытая плотным куском ткани. Потому что наговорившиеся и явно проголодавшиеся гости наверняка захотят опустошить – голову от лишних мыслей и свои карманы. А ничто – это Асин знала наверняка – так не помогает отвлечься и расслабиться, как хорошая еда.

– Давай, – согласилась она, пускай орехов, даже мягких, сладких, ей не хотелось вовсе. Но Вальдекриз уже сделал несколько шагов к прилавку, за которым скучала красивая торговка с густыми каштановыми кудрями и полными алыми губами.

Время утекало ленивым весенним ручейком. Асин, стоя в отдалении и теребя завязки на платье, наблюдала за его бегом. Идеальный, почти сошедший со страниц книг момент рассыпался, превращаясь в бесформенную глиняную поделку, вылепленную детскими ручками – с любовью, но совершенно неумело. Звуки окружающего мира долетали до Асин будто издалека. Она почти не заметила троих мальчишек с зажатыми в кулаках прутиками, которые неслись с лестницы навстречу приключениям и огромной, утыканной мачтами, словно иглами, деревянной фигуре кита. Только когда один из них врезался в Асин, а затем, пошатнувшись, наступил ей на ногу, она очнулась. Мальчишка, явно из приютских непосед, с маленькой яркой нашивкой на груди, наспех извинился, но все его слова слиплись в одно длинное, неказистое, с недостающими буквами. Про себя Асин даже выругалась, вспомнив особенно страшное выражение Вальцера, а вслух выдала тихое «беги» и еще более тихое «коленки не разбей» – когда мальчишка уже скрылся.

– Ну что, булка, держи! – раздался радостный голос Вальдекриза, и в руки Асин легла кривенько выструганная деревянная плошка, в которой купались в жидком меду пухлые орешки. – Миску потом отдашь. Не знаю, какая в ней ценность, но я, как ты понимаешь, чурбан. Который ни-че-го-шень-ки не понимает в мисках.

– Полагаю, ты так и сказал доброй…

– Рошанне! – Вальдекриз поднял указательный палец, отчего имя – такое знакомое и одновременно совершенно новое, возможно, когда-то услышанное лишь раз – сделалось вдруг весомым, даже тяжелым.

– Конечно же, у тебя хватило времени узнать, как ее зовут, – выдохнула Асин.

Она отошла к широкой лестнице и, поправив платье, уселась на самую нижнюю ступень. Плошку она поставила себе на колени – и та опасно закачалась, но торчавшая из нее ложечка, деревянная и маленькая, с ладошку длиной, не шелохнулась, увязнув. Ее Асин подцепила пальцами, подняла медленно и, повернув ребром, стала следить за густым золотистым потоком, стекавшим с ее поверхности.

– А у тебя, видимо, хватило времени научиться кусаться, пока меня не было. – Вальдекриз прищурился. Он встал сбоку, у каменной вазы с цветами, похожей на сухой фонтан, и без стеснения поставил на нее локоть. Та заскрежетала по постаменту, задрожала потревоженная листва. – Ох, булка-булка, мне даже показалось, что ты… – прозвучало с легкой ехидцей.

Он не стал произносить неприятное слово на букву «р», хотя именно оно и зависло в теплом воздухе. Впрочем, сама Асин считала развернувшееся, точно слишком большая скатерть, чувство не ревностью – обидой, на которую вполне имела право. И теперь, уязвленная, она краснела, ковыряясь в плошке и стараясь подцепить всего один орешек.

– Извини, – бросила себе под ноги Асин и тут же шаркнула подошвой по белому гладкому камню. – Я так давно не видела тебя, я постоянно в голове прокручивала, а как оно будет, понимаешь?

– Все пошло не по плану, булка? – с ноткой сочувствия, уже без капли иронии спросил он.

– Совершенно.

– Давай так. – Вальдекриз плюхнулся рядом и, вытянув ноги, легонько пихнул Асин плечом – настолько внезапно, что она чуть не выронила ложку. – Рассказывай, что тебя так мучает. Я же вижу: дело не во мне. Вернее, не только во мне. И уж точно не в… как ее?

– Рошанна, – напомнила Асин и не заметила даже, как стала улыбаться.

– А я уже и забыл. Да и не к ней прилетел. И не ее тревогами прямо сейчас интересуюсь.

– Но… – Асин только хотела возразить: ведь ей интересно узнать, как он жил все это время. Зачем вспоминать ссору с отцом и жаловаться на нехватку времени, при этом только сильнее отнимая его?

– Не заставляй меня применять силу. – Вальдекриз нахмурился и покачал головой. Выглядел он, впрочем, не очень-то строго, полуулыбка на губах говорила: «Я и сам не знаю, что сделаю, если продолжишь молчать. Но точно придумаю». – Я все-таки правда прилетел к тебе. Меня там, – он кивнул в сторону училища, – сама понимаешь, не ждут.

На Первый шагнули люди с Каменного Великана, и пестрая толпа расступилась. Асин заметила, что по деревянным настилам идут трое – один другого выше. Длинные одежды полностью скрывали фигуры – видимыми оставались только белые ладони, да изредка из-под полы выглядывали острые носы туфель. Волосы мужчины – а это явно были мужчины – собрали в хвосты, и те мели по накидкам, покачиваясь из стороны в сторону. Наблюдая за тем, как гости неспешно плывут к открытым воротам, Асин задумчиво сунула ложку за щеку и раскусила орех.

– Ты ведь не вернешься, – она не спрашивала, а утверждала, практически не чувствуя сладость меда. Во рту разлилась горечь, будто она лизнула покрытый белыми каплями стебелек одуванчика.

– Пока что, – поправил ее Вальдекриз.

– Что от тебя нужно Железному Городу?

– Я что-то вроде переговорщика. – Вспомнив про давно остывший жареный сыр, Вальдекриз оторвал от него кусочек и скатал пальцами в небольшой шарик. – Циэль и Вильварин с неохотой идут на контакт. Они не сболтнут лишнего. Но порой их трудно понять: старый мир здорово отличался от нового, они временами говорят чересчур много непонятных слов.

– И никто не насторожился, почему их вдруг понимаешь ты? – Асин с большим трудом изобразила удивление.

– Ты не представляешь, сколько книг я прочел за все эти годы. Многие ответы можно найти на их страницах, если, конечно, отыскать те древние издания. Более чем уверен, некоторые из них Дом Солнца давно швырнул в океан – ему иногда бывает скучно.

Он говорил так обыденно, будто каждый день видел дома, вышвыривающие через двери и окна вещи хозяев. Но эта мысль не задержалась в голове Асин надолго: появилась – и упорхнула. Бесконечная Башня, как и словно сошедшие со страниц сказок Циэль и Вильварин, обитательницы старого мира, сейчас почти не занимали Асин.

– Почему ты решил опять отправиться с ними? – Она тут же достала новый вопрос из своего воображаемого тяжелого мешка, груженного до самого верха.

– Я не стану напоминать, что я – последний жрец Отца-солнце. Дело не в этом. Вернее, не совсем, – добавил Вальдекриз, закидывая в рот желтоватый комок сыра. – Тебе когда-нибудь казалось, будто что-то неправильно? Настолько неправильно, что раздражает. И только ты в силах это исправить. Это чувство абсолютно бессмысленное, ничем не подкрепленное, но ты упрямо идешь у него на поводу.

– Да, – вместо того чтобы кивнуть, Асин уронила голову.

– Вот тут что-то похожее. Останься я на Первом – сожрал бы себя. – Он оторвал еще одну полоску от сыра и покачал ею в воздухе. – Вот так.

– Понятно, – буркнула Асин, хотя понятнее не стало. И тут же спросила из вежливости, не очень-то и желая слышать ответ: – Как там Циэль и Вильварин?

Совсем недавно ее правда волновала их судьба. Но теперь Асин куда больше заботил Вальдекриз. Повисло молчание. В такие моменты люди обычно подыскивают правильные слова – мягкие, точно пуховая перина.

Подошедший к училищу народ налетел волной на стены и тут же отхлынул. Через ворота, у которых сегодня стояло не двое, а четверо одинаково одетых часовых, прошли лишь трое – те самые, прибывшие с Каменного Великана. Остальные же потоптались неподалеку, погалдели и разбрелись по площади, выискивая для себя занятия.

– Их частично разобрали, – негромко, будто не желая произносить это вслух, сказал Вальдекриз. – Помнишь, я говорил тебе, что Железный Город занимается механизмами? Нам, – он развел руками, стараясь сохранить привычный, чуть насмешливый тон, – очень не повезло. Циэль и Вильварин – слияние человека и машины. И теперь Третий всеми силами пытается понять устройство их тел.

– Как человек может быть машиной? – не поняла Асин. Но вспомнила: Вильварин тоже говорила о механизмах.

– Как Мирра. Только сложнее, – коротко ответил Вальдекриз, явно не слишком желая вдаваться в подробности.

– Но если верить книгам…

– Не всегда стоит верить книгам, Аси. Например, отец Мирры наверняка пользовался записями прежнего мира, пусть и не совсем удачно. Прежний мир куда интереснее, куда многограннее, понимаешь? Были у нас земли, похожие на огромный живой механизм. Больше Железного Города. И куда мощнее. Они прятались за высокими стенами. И о них предпочитали не говорить. Да многие даже тогда не знали об этом. Я тоже, как понимаешь, услышал случайно и поначалу не поверил даже. Ты же умная, Аси, и должна понимать, что некогда единый с природой мир людей не захочет принимать что-то подобное как часть себя. Лучше обнести, помимо стен, сотней легенд. А то и вовсе не говорить: пускай лучше у людей не будет соблазнов. Вот только там человек сливался с машиной по собственному желанию: когда ему недоставало руки, ноги или половины туловища. А Циэль и Вильварин…

Что-то внутри Асин слабо зашевелилось, запищало о несправедливости, о бесчеловечности. Но она лишь хмыкнула, стараясь хоть как-то отреагировать на нерадостные вести. Ссора с отцом и скорый отъезд Вальдекриза волновали ее куда сильнее, пускай это было неправильно, ведь вокруг творились пугающие вещи – живых существ разбирали, точно игрушки, и, наверное, с такой же легкостью.

– Но они в порядке. Они слишком ценные, потому что уникальные, – пояснил Вальдекриз, потянувшись за ложкой. – А в Циэль, кажется, влюбился мальчишка-механик. Он постоянно бегает к ней поболтать, таскает еду. И огрызается, когда я вдруг спрашиваю, что это он там в очередной раз забыл.

Асин рассмеялась, тихо и невесело, совершенно не желая слушать о том, как налаживается жизнь младшей кошки.

– К нам приставили хрониста, – продолжил Вальдекриз, щедро поливая медом то, что осталось от жареного сыра. – Древнего старика, который вечно со мной спорит. Просил уже кого-то помоложе прислать, не один же он грамоте обучен, но, как ты понимаешь, меня не услышали, – усмехнулся он. – А этот дедуля будто только что очнулся от многолетнего сна. Мир меняется, эй. – Он откусил мягкий желтоватый уголок – и прожевал вместе с дальнейшими словами.

Асин оцепенело смотрела на гладкие бока орешков, не притрагиваясь к ним пальцами, пока Вальдекриз, о жизни которого она так хотела послушать, продолжал говорить – как всегда не о себе:

– Я, кажется, понял, что свело с ума Танедда Танвара. Спустя столько лет понял! – Он, конечно, говорил серьезно, но еда, похоже, увлекала его куда больше разговоров о давно погибшем жреце. – Он видел гибель старого мира. И отчаянно хотел пережить его. Ведь новому миру наверняка понадобится жрец, проводник для слепых, потерянных людей. – Он тяжело выдохнул, стукнув себя кулаком в грудь. – Он искал бессмертие, булка. И кто знает, сколько таких, как я, Циэль и Вильварин, но менее везучих было на его пути. Но в конце концов он создал идеальный источник энергии, до сих пор питающий наши тела.

– Источник энергии? – уточнила Асин, которой размышления Вальдекриза казались кашей прямиком из Железного Города.

– Я говорю о Доме Солнца. О живом храме Всеотца, первом удачном творении Танедда Танвара. Но… – Вальдекриз пожал плечами. – Сейчас от этих знаний мало толку. Единственный человек, которому об этом известно – кроме меня, конечно же, – это ты, булка. Прости, что вывалил на тебя все это. Мне больше не с кем поделиться. Прочее мое окружение, ты знаешь, или пытается вскрыть людей, или уже лежит, явив окружающим свой богатый внутренний мир.

– Я… – не зная, что сказать, Асин отыскала единственные правильные слова: – сохраню это в себе. А зачем тогда созывают Совет? – Каша в голове становилась все гуще. – Если Железный Город уже принялся за Циэль и Вильварин.

– Он так и будет собираться время от времени. Изучать записи – механиков, хрониста – и пытаться понять, что делать с Циэль и Вильварин дальше. Железный Город взялся за них без ведома прочих островов-братьев. И сейчас задним числом пытается получить разрешение вскрывать все, что вскрывается, изучать все, что изучается. Исключительно ради всеобщего блага. – Вальдекриз прижал кулак к груди и покачал головой. – И запросить помощи лучших врачей. Чтобы совместными усилиями понять, как работают Циэль и Вильварин… попутно не сломав их. – И Вальдекриз кивнул – словно запирая на несколько замков неприятную тему, не желая перемалывать ее дальше, пока она не превратится в ничего не значащую труху. – Лучше ты рассказывай, – предложил он.

Казалось бы, вот он – подходящий момент. Встрять, влезть, вклиниться, пока Вальдекриз мурлычет что-то себе под нос. Пускай это невежливо, но он ведь непременно поймет. Набрать в грудь побольше воздуха, мысленно разбежаться и прыгнуть в воспоминания, утянув Вальдекриза за собой. Рассказать о Вальцере – он разрешил называть себя именно так, и Асин непременно должна об этом упомянуть, – и о совместных полетах, о том, что она больше не падает так нелепо. А затем – чуточку приврать, для красоты. Асин даже приготовилась, отвела взгляд, заправила за ухо прядь – чем не лучшее начало? Но не решилась и выдала лишь тихое, засевшее в голове и не дающее покоя:

– Я с папой поругалась.

Не ожидавший этого Вальдекриз уставился на нее – она не видела, но чувствовала его взгляд у себя над ухом. Асин стиснула зубы, тяжело выдохнула и опустила плечи, запрокинув при этом голову. Казалось, боль, от которой она так старательно убегала, наконец догнала, навалилась, придавила своим немалым весом.

– Что случилось? – спросил Вальдекриз. Судя по тому, как лениво и невнятно прозвучал вопрос, он пытался языком достать из зуба кусок ореха. Асин даже чуточку обиделась: все-таки она делилась чем-то очень личным.

– Он не сказал мне, что сегодня прилетают гости с островов-братьев, – нехотя ответила она, крепко так задумавшись: и зачем обмолвилась?

Едва ли ему – внезапно прибывшему, уставшему – есть дело до маленьких, размером всего в один дом, проблем, когда рядом разобранные по деталям и деталькам почти-люди, почти-кошки. И даже личный хронист, пускай и пахнущий старостью. Но Асин продолжила, медленно поворачивая голову и боясь увидеть, как Вальдекриз увлеченно ковыряется в зубе мизинцем.

– Когда тебя только забрали, – сказала она, про себя понимая: его никто не забирал, он сам согласился, – я плакала. Очень долго. И лицо у меня было красным, некрасивым и круглым. Не как яблоко круглым, а как размокший хлебный мякиш, понимаешь? Мне не хотелось есть, а когда я ела, – в этом она не признавалась даже папе, – меня тошнило. Но я пришла в себя. – Не без помощи, о чем она вдруг решила умолчать. – Я же пришла, Вальдекриз! Ты мне веришь?

Мизинца в зубах не было, вместо него она встретила взгляд – внимательный, застывший. Асин подумалось даже, будто Вальдекриз окаменел. Она махнула ладонью перед его лицом и заметила, как дрогнули ресницы.

– А это значит, что я больше не сломаюсь. Но папа… он, видимо, считает, что если вдруг я не увижу тебя, то снова буду плакать. И снова стану некрасивой.

Стоило только произнести это, как правда обнажилась перед Асин, неприкрытая и не такая уж пугающая. Папа просто боялся, и у него были на то причины. Ей стало так стыдно, что мурашки пробежали по ее рукам – от запястий вверх.

– А ты не будешь? – поинтересовался Вальдекриз, и глаза его вдруг ожили.

Наверное, она должна была честно ответить: «Не знаю». Слишком легко давались размышления о том, что еще не случилось. Но стоило хотя бы представить, как Вальдекриз вновь отбывает на корабле, и тонкий голосок – тот самый, еще совсем недавно возмущавшийся – принимался тараторить: «Так ведь это не произошло еще, не произошло, а может, и не произойдет вовсе». И Асин успокаивалась.

– Булка, почему тебя так сильно задевает отцовская забота? – спросил он.

Асин надулась и, скрестив руки на груди, ударила каблуком о камень – она старалась стукнуть нарочито громко, чтобы показать, как же велико ее возмущение.

– Меня задевает не забота. Мне просто не оставляют выбора! – воскликнула она и мгновенно ощутила, как к щекам приливает жар.

– Просто все знают, что ты выберешь. И как это может отразиться на тебе. Скажу, наверное, очевидную вещь, о которой всё чаще забывают: люди чувствуют. Им бывает больно. Они срываются на близких, а иногда – не поверишь – на себе. – Вальдекриз потянулся к своему рукаву, но тут же одернул ладонь и пригладил ею волосы, которые растрепал озорной бродяга-ветер. – И это не делает их плохими, неправильными или слабыми. Помнишь, я рассказывал тебе про мою маленькую подружку?

Асин кивнула, прекрасно понимая, что в его ответе будет сквозить не высказанная напрямую мысль: «Ох, какая же ты еще глупышка».

– Когда она нашла свой якорь, я не выдержал. Я видел, как рушится старый мир, я пережил сотни и сотни смертей, но в тот момент мне казалось, будто хуже еще не было. Просто из-за какой-то девчонки, Аси, – засмеялся он. – В тот день я напился, разбил несколько кружек. Вандар был не очень-то доволен. Естественно, я думал, что он не понимает – и никто не понимает!

– А потом? – спросила Асин, когда поняла, что пауза слишком затянулась.

– А потом протрезвел. Вандар, конечно, после этого прозвал меня бешеным и всякий раз, стоило мне сесть за стол, ставил рядом кружку, закрывался руками и хохотал.

– Это как-то неприятно, – буркнула Асин, вновь нахмурившись и ощутив жесткую складку между бровей.

– Да нет, Аси. Это значило, что он не держит на меня зла. Со временем и я стал смеяться над этой поистине глупейшей ситуацией. А позже принес ему глиняные кружки, разрисованные черными изломами. Сказал, что собрал из осколков, старался. Дурень. И это была точка. А точки, Аси, важны в каждой истории, – добавил Вальдекриз, возвращаясь к истерзанным остаткам сыра. Видимо, для него тема была исчерпана, но Асин казалось, будто ее не опустошили и наполовину, поэтому спросила:

– Так, значит, ты отпустил свою подружку?

– По крайней мере, эта глава моей жизни давно закончилась, – он пожал плечами. В воздухе дрогнуло и распалось на множество хрустальных осколков звенящее «нет». – Не злись на Каррэ, Аси. Ему не все равно. Просто не все равно. – Тихий голос вновь обрел цвет, зазвучал увереннее: – Лучше купи ему что-нибудь сейчас. Выпивку, например. Или чесночный хлеб. Еда – самый универсальный способ найти общий язык, подружиться или попросить прощения. Проверено.

Асин тяжело вздохнула и переплела пальцы. Громкая болтовня, детский смех, выкрики продавцов страшно ее раздражали. Будто весь мир не замечал, каким непростым выдался ее разговор с Вальдекризом. Асин даже бросила – метнула, резко повернувшись, – взгляд на толпу, но та лишь зашумела, никто не покачнулся, не посмотрел в ее сторону. А мимо, шурша мятым платьем цвета травы, пробежала девочка. Случайно толкнув Асин, она обернулась и, улыбнувшись так, что на щеках появились лунки-ямочки, принялась извиняться. Она выглядела чуть младше Асин, а волосы ее летели по ветру густыми каштановыми волнами. «Совсем как у мамы», – подумала Асин и кивнула ей: ничего страшного. А потом еще долго смотрела вслед, пока девочка не срослась с человеческим потоком.

– Послушай, Аси. – Это обращение било в живот, и дышать становилось труднее. Не первое имя, но вот такой его кусочек был для Асин особенным. – У нас не так много времени, и я хотел бы тебя кое о чем попросить. Ты вправе отказаться, – тут же добавил Вальдекриз, вскинув руки, а затем основанием ладони вытер губы.

– Продолжай, – страдальчески выдохнула Асин, не желая, чтобы он тянул слишком долго. Уже от одного этого вступления внутри закопошился страх неизвестности.

– Надо же, – Вальдекриз округлил глаза, коснулся костяшкой указательного пальца ее щеки и улыбнулся уголком губ. – Нет, это все еще ты. Просто… какая-то другая, более взрослая версия тебя. Неужели мой отъезд так повлиял?

– Нинген… – начала Асин, но, тут же услышав протяжное понимающее «о-о-о», замолчала.

– Помнишь, я оставлял тебе куб? Ты ведь его еще не выбросила? – он прищурился, будто ожидал, что она начнет юлить.

– Нет.

Он лежал в шкафу, замотанный в старую юбку, которую Асин не носила уже давно, а пустить ее на тряпки не позволяла странная привязанность к криво вышитым цветам. Теперь они оплетали загадочную шкатулку, и она будто пропадала за выступающими стебельками и мелкой листвой.

– Мне нужно, чтобы ты отнесла его кое-куда, – сказал Вальдекриз, и Асин в очередной раз выдохнула, не понимая, к чему все эти загадки. «Попросить кое о чем», «отнести кое-куда» – не слишком ли много ненужной таинственности?

– К тебе домой, – предположила Асин, желая поскорее разделаться с этой бессмысленной осторожностью, от которой становилось только хуже.

– Почти. – Его лицо вдруг ожило: тонкие брови дернулись, а затем медленно опустились, растянулся в виноватой улыбке рот, очерченный полукруглыми складками. Задрожали крылья носа, втягивая теплый воздух, где витало множество ароматов – от легких цветочных нот до жара свежей выпечки. – В Дом Солнца.

– Что? – чересчур громко воскликнула Асин и тут же закашлялась. Конечно, слово «дом» она угадала. Но оно совершенно не отражало то, о чем изначально подумала Асин.

– Тише.

Стоило Асин открыть рот, чтобы возмутиться, как Вальдекриз тут же сунул в него ложку, полную слипшихся орехов, и пожал плечами. Асин тяжело пыхтела, раскусывая одно ядро за другим, а пальцы ее яростно комкали ткань платья. Еще никогда ее так бесцеремонно не затыкали, а ведь она летала с Вальцером – как же непривычно звать его по первому имени, – который, если уж признаться честно и не оправдывать его даже про себя, мастерски заставлял ее замолчать.

– Аси, ты вправе отказаться, но дай мне объяснить. – Вальдекриз понизил голос, добавив чуть слышно: – Пожалуйста.

Асин лишь в очередной раз хрустнула орехом.

– Дом Солнца – капризный ребенок, состояние которого влияет на наш мир. По крайней мере, на Первый. – Он обвел взглядом торговую площадь и запрокинул голову, подставив лицо мягкому свету. – Именно поэтому я так о нем забочусь. Знаешь, из-за чего мы разошлись с предыдущим напарником?

Асин замотала головой и чуть не прикусила язык.

– Он продал одну вещь. Важную вещь. И сделал это просто так – чтобы подзаработать. Это был фрагмент мозаики. Кусочек цветной глины, безделица, – Вальдекриз усмехнулся. – С небольшим хвостиком завитка. Не представляешь, каких денег мне стоило вернуть его. Естественно, напарнику я начистил рожу, и он ушел. А мне назначили исправительные работы. Но мне было уже все равно, Аси. Мне было все равно.

Пока он молча наблюдал за редкими рваными облаками, плывущими по густой синеве, Асин облизывала ложку и терпеливо ждала. Ведь вместо разъяснения, почему она должна ему помогать, а главное – как попасть в место, о котором люди знают лишь по легендам, она получила короткую и совсем не поучительную историю, что не стоит продавать без спроса чужие вещи.

– Иногда мне кажется, что, если я верну все пропавшие и украденные из Дома Солнца вещи, все встанет на свои места. Быть может, я ошибаюсь и мои действия не имеют никакого смысла, но… – Вальдекриз не закончил, просто улыбнулся, склонив голову набок и наконец посмотрев на Асин.

– То есть ты хочешь, чтобы я вернула… его вещь? Вещь… Дома Солнца? – уточнила она.

За время полетов на малые острова Асин видела многое: механического стража, печальную аномалию Аэри, людей с телами кошек (а может, кошек с телами людей). Так почему ее настолько удивляло само существование мыслящего, даже капризного дома? Хотя странности преследовали и догоняли Асин, лишь когда рядом был Вальдекриз. Путешествия с Вальцером казались куда более безопасными и – она не могла поверить, что думает об этом, – скучными.

– Да, – коротко ответил Вальдекриз.

– Но как мне попасть туда? Мне кажется, я слишком обычная для таких мест.

Асин замялась и поковыряла ложкой мед. Когда она только начала летать с Вальцером, он отчитывал ее за подобные мысли, которые, как он считал, скорее похожи на гвозди – ими человек охотно прибивает себя к земле. Поэтому Асин молчала, а гвозди внутри нее покрывались хлопьями ржавчины. Впрочем, Вальцер требовал многого, и у нее не оставалось времени даже подумать о собственной неуклюжести. Но сейчас она с привычной легкостью вогнала под кожу один из гвоздей и только усмехнулась: идеальный день с каждым прожитым мгновением сгорал, обращаясь обугленной страницей с написанными на ней наивными мечтами.

– О нет, булка, как же ты ошибаешься. – Голос Вальдекриза был теплым от улыбки, и внутри у Асин что-то кольнуло – не тот ржавый гвоздь, нет.

И пусть хотелось спросить, что же, ну что в ней такого необычного, она промолчала. К тому же похвала не сделает легче, не извинится за Асин перед отцом, не отправится в далекие дали, не вернет странную вещь не менее странному месту.

– Наверное, глядя на тебя, я понимаю, о чем тогда говорила моя малышка-подружка.

– О чем же? – спросила Асин и, пусть орехов не хотелось, сунула очередную ложку за щеку, пытаясь занять себя хоть чем-то.

– О якорях. Раньше мне всегда казалось: ну как можно выбрать якорь, когда есть небо? А теперь я понял: она говорила совсем не об этом. Не о том, что удерживает тебя на месте, а о мгновениях покоя, о возможности вернуться и хотя бы немного, самую малость никуда не спешить. И наслаждаться ветром, солнцем – вещами, которые перестаешь замечать, если не останавливаешься.

– Это… здорово, – вяло ответила Асин, хотя с трудом понимала его.

Возможно, потому, что сам Вальдекриз вечно куда-то спешил. Он будто пытался обогнать само время, вот только времени не было до него никакого дела. Асин не хотела так слепо доверять его словам, ведь даже сейчас он вернулся не к якорю, не к ощущению покоя, а к человеку, способному выполнить его просьбу.

– Знаю, о чем ты думаешь. «Он скажет что угодно, лишь бы я ему помогла». Это не так. Ты можешь отказаться. И я не обижусь, правда. Не имеет значения, что ты ответишь, я все равно вернусь. На Первый. К тебе.

И хоть Асин все еще думала, что он подбирает даже не ключики – отмычки к ней и это нечестно – так открыто льстить, она все же смутилась. Уши мгновенно опалило румянцем, и она прикрыла их волосами, про себя обижаясь на Вальдекриза. Ведь если согласится, то почувствует себя наивной дурочкой, а если откажется, то поступит… так, как не поступают друзья.

– И как я его найду? – просто спросила Асин и поставила полупустую плошку между собой и Вальдекризом. Мед в ней казался теперь густой смолой, в которой застыли орехи.

– Для начала ответь: ты мне доверяешь? – Вальдекриз опустился рядом и, взяв ее ладонь в свои, заглянул в глаза, которые она тщетно пыталась спрятать за полуопущенными ресницами.

– Наверное, – Асин пожала плечами и уставилась на маленькую трещинку в пожелтевшем камне мостовой, сквозь которую прорастала трава.

– Тогда слушай: на севере Первого, за лесом, есть табличка. То ли «Осторожно! Злая аномалия», то ли «Не ходите, дети».

Асин кивнула. Не раз она добиралась до кромки леса и с любопытством глядела оттуда на заросший утес, на выглядывающую из-за буйной зелени корявую деревяшку, которая едва держалась на одном гвозде и вот уже много лет угрожала упасть. Подходить ближе Асин не решалась, все же предупреждение писали не просто так.

– Доходишь до нее, встаешь к ней спиной, лицом к обрыву. Поняла? – Дождавшись кивка, он продолжил: – И делаешь десять шагов вперед.

– А как же аномалии? – удивилась Асин.

– Рядом с табличкой их нет, они затаились чуть дальше. По крайней мере одна. Обнаружить ее просто: берешь любую ветку или камень и кидаешь перед собой. Если попадешь в нее, она вернет брошенное обратно. Как ты понимаешь, в такую лучше не наступать, – предупредил Вальдекриз. – Но в целом там безопасно.

У Асин в голове не укладывалось, как он мог упомянуть аномалию и безопасность в одной фразе. Да, за спиной Асин остался с десяток островов, на которых ей встречалось всякое. Но рядом был или сам Вальдекриз, или Вальцер. А эту просьбу она должна выполнить сама, без посторонней помощи.

– А как я выберусь оттуда? – поинтересовалась Асин, и собственный голос показался ей каким-то тусклым.

– Там всего одна дверь. И ведет она туда же – на самый край Первого. Кстати, маленький совет: когда попадешь в сам Дом – не ныряй в арки. Даже если очень захочешь. Поверь: тебе не понравится.

– Почему?

– Заблудишься. Башню не просто так зовут бесконечной. Опережая твой вопрос: да, люди находили ее и возвращались обратно, абсолютно не понимая, как туда попали и – что еще интереснее – как выбрались. Они застревали там на целые дни, а то и недели. Бегали через арки и орали в пустоту. Так что мой тебе совет: зашла и вышла. Зашла. И вышла, – медленно повторил Вальдекриз.

– А почему ты… – начала Асин, но Вальдекриз оборвал ее, не дав договорить:

– Потому что, булка. Потому что. Мы скоро улетаем. А Дом Солнца с этим его отвратительным характером меня вряд ли быстро отпустит.

– Весь в своего жреца, – невесело отшутилась Асин.

Она не собиралась исследовать чужой дом – и без разницы, как он назывался, именем бога Солнца или Башней. Даже от мыслей о нем все внутри холодело, а недавние тревоги съеживались и прятались по углам. Одна из них – ссора с отцом – даже пискнула тоненько: «Помирись, пока не ушла». Асин кивнула, соглашаясь с ней, но Вальдекриз, видимо, решил, что жест предназначался ему, и заулыбался.

– Я очень благодарен тебе, Аси, – сказал он и осторожно погладил большим пальцем ее ладонь. – Взамен можешь меня о чем угодно попросить. Хочешь, какую-нибудь безделушку тебе с Железного привезу? Да хоть Альвара! – хохотнул он.

– Не надо Альвара! – возмутилась Асин, почувствовав, как вновь краснеет. – Вдруг ему будет неприятно.

– Это пока он не узнает, к кому летит, – он подмигнул и улыбнулся так, будто был абсолютно уверен в сказанном.

– Лучше, – Асин отвела руку, нервно поправила волосы и изо всех сил постаралась хотя бы ровно дышать, – расскажи про эти следы на твоей спине. Помнишь…

– Помню, – оборвал он. – Неужели так сильно тебе покоя не дают?

Она часто закивала, понимая: Вальдекриз наверняка снова ответит, что время не пришло. Но вместо этого он сказал:

– Хорошо, – после чего шумно выдохнул. – Мне говорили – это было очень давно, – что под кожей у меня самое настоящее солнце и только так становятся Его жрецами. И если вдруг тебе интересно, что дает солнце под кожей, признаюсь честно: ничего, кроме бесконечно долгой жизни и связи с Домом.

– Получается, тебе нельзя… мыться? – решила уточнить Асин, она еще ни разу не встречала тех, в ком спрятан настоящий солнечный свет. А не верить не получалось – она сама видела золотистое сияние, льющееся сквозь трещины ран. – Ну, раз вода оставляет на тебе эти следы…

– Можно мне мыться, булка! – захохотал он. – Просто темнота океана забирает этот свет. И не несет мне ничего, кроме боли. Отвратительно звучит. – Он поморщился. – «Я весь такой загадочный и темный, холодный, неприступный и бесполезный. Как кот. Приюти меня, потискай, погладь». Даже не думай о таком, булка! Не смей! Я вижу эту жалость в твоих красивых глазах!

– Нет там никакой жалости. – Асин надулась, но тут же смягчилась, вспомнив, как Вальдекриз прыгнул за ней. – А ведь ты меня спас тогда. Ну, когда…

– А как же иначе? – удивился Вальдекриз. – Слушай, Аси, я не идеален, хотя, наверное, ты сейчас сидишь и думаешь: «Нет, это не так, ты же такой… удивительный!» – он намеренно сделал голос высоким, настолько, что Асин захотелось заткнуть уши.

– Глупый! – пискнула она до ужаса похожим тоном и тут же потянулась – не ложкой, пальцами – за орешком.

– Были люди, за которыми я не прыгал. И, если вдруг захочешь, я могу назвать их имена. Познакомишься, поговоришь. Узнаешь много новых и интересных слов. – Он закивал с самым важным видом. – Не ты первая падала с острова. Не ты последняя. Кому-то везло меньше, кто-то вовсе не возвращался – океан забирал его себе. Но лучше не думай об этом. В твоей голове должен гулять ветер, какая-нибудь нелепая влюбленность, а не десяток незнакомых мертвых – или не совсем мертвых – людей.

– Я постараюсь, – серьезно сказала Асин, не до конца понимая, как можно пускать настолько глубоко в душу совсем незнакомых людей. Даже мама – родная мама – порой надолго пропадала из ее мыслей, наверняка находя себе занятия поинтереснее.

– Если верить легендам, люди – создания суши и воды одновременно. И я могу оспорить это лишь отчасти, – продолжил Вальдекриз, не давая молчанию затянуться. – Нас не лепили боги, а если и лепили, то очень давно – когда мир был прежним, а острова еще не поднялись в небо. Но океан – сам океан, а не его создания – не причинит людям вреда, если он, конечно, спокоен. Меня же он… будто раздирает изнутри, рвет, как… бумагу, Аси. И мне не страшно, поверь. Просто к боли очень сложно привыкнуть.

– Ясно, – еле слышно выдохнула Асин. Она хотела подбодрить – и сделать это правильно, чтобы Вальдекриз понял: океан не получит его, она не позволит. Но вместо этого выпалила: – Я больше не упаду, честно! Я научилась! Научилась, ты слышишь? Летать научилась, приземляться. – Она загибала пальцы. – Крылья еще не стали продолжением моих рук, но они станут, я обещаю! – Горло засаднило, а глаза неприятно защипало, будто Вальдекриз не верил ни единому ее слову, но он вдруг ответил:

– Верю, – и замолчал.

А она вновь подумала о маме, которой в последнее время становилось в ее жизни все больше. Она появлялась в разговорах, оставляла невидимые следы на предметах и, кажется, даже успела коснуться Асин, раз люди отмечали их сходство.

– Скажи, а ты знал мою маму? – решилась спросить она.

– Конечно знал, – без раздумий ответил Вальдекриз и, кивнув, одновременно с ней потянулся к пустеющей плошке.

– А я на нее похожа? – Коснувшись его ладони, Асин отдернула руку и, почувствовав накатывающую волну смущения, принялась перебирать волосы.

– Да. Определенно да, – сказал он, негромко чавкая и облизывая подушечки пальцев. – У тебя ее глаза, ее руки, а вот улыбка – как у Каррэ, – заметил он, убирая другой рукой упавшую на ее лицо челку.

– А характер? – не унималась Асин. – Характер чей?

– Ты только не обижайся, – мягко начал он, примирительно выставив перед собой ладони. – Но когда я только увидел тебя, там, в коридорах училища, подумал даже: «Нет, это не может быть ее дочь». Ты была мягкая, податливая. Не перо, но мокрая глина.

– Почему? – искренне удивилась Асин.

– Перо может потревожить даже дыхание ребенка, а к глине все-таки нужен подход. Я бы дал тебе другое имя. Аргиль.

Ваза.

– Уже обожженная, но очень хрупкая.

И это звенящее, как бубенцы на ветру, имя подходило ей куда больше, чем Ханна, – вот только Ханну не оторвешь, не выкинешь в густую синеву океана: прилипла намертво. Остается только носить, словно неудобное платье, жмущее в талии, не дающее дышать, но слишком широкое в плечах и вечно сползающее по рукам.

– А потом ты стала показывать характер. Когда кинулась обнимать Мирру. Когда не сбежала там, в храме. В тебе живет мамино желание свободы. И с каждым днем оно расцветает. Именно поэтому Каррэ боится за тебя. Именно поэтому за тебя боюсь я.

– Ты? – выдохнула Асин, но вместо ответа Вальдекриз приобнял ее за плечо и прижал к себе, отчего внутри расползлось, растянулось ленивой кошкой приятное щекочущее тепло.

А где-то в толпе все мелькала темноволосая девочка – не мама, даже не ее осколок. Казалось, будто она танцевала, не поддаваясь бурному потоку и совсем не обращая на него внимание. Асин думала, что, наверное, хотела бы быть такой же – легкой, почти невесомой, но при этом совсем непохожей на перо; заметной и одновременно невидимой. И еще – о том, как здорово сидеть вот так, обнявшись, когда между вами стоит сладкая плошка с орехами, а воздух пахнет океаном, выпечкой и совсем немного – тревогой.

Бесконечная Башня

Оказалось, папа ждал ее все это время.

Во дворе на густой зеленой траве, темной в свете закатного солнца, лежали так и не разрубленные поленья. Только топора рядом не было, он стоял у двери, подпирая стену дома кривым древком. Чистое белье, которое пахло свежестью, колыхалось на ветру. Асин медленно, почти бесшумно приблизилась. Разгладила желтоватые крупные волны простыни ладонями, коснулась ткани носом, желая ощутить приятную прохладу, и вдохнула полной грудью, пока голова не закружилась.

Было страшно открывать дверь и делать шаг в гнетущую тишину, поэтому Асин шуршала травой под ногами, притаптывая ее, мурлыкала себе под нос нестройную мелодию, сотканную из знакомых песен, и слушала шепот стоявших невдалеке деревьев. Не сразу она обратила внимание на печную трубу, притаившуюся за шпилем крыши, из которой валили облачка сизого дыма, устремляясь вверх.

Становилось прохладно. Всякий раз, когда гибкая листва касалась лодыжек, кожа покрывалась мурашками. Асин растирала плечи и, глядя на окно, в котором горел бледный огонек, думала о том, как, наверное, тепло внутри. Хотелось нагреть воды на еще горячей печи и смыть с себя весь прошедший день, но ноги с каждым мгновением все ощутимее врастали в землю. Совсем немного – и Асин превратится в молодую яблоньку. И тогда уже не сможет ни выполнить обещание, ни умыться, ни – это пугало больше всего – извиниться перед папой.

– Птен, – раздалось совсем рядом.

Она и не заметила, как тихо открылась тяжелая дверь, как на пороге появился папа, а между его ног попытался протиснуться, переваливаясь с боку на бок, кот. Каким-то чудесным образом хвостатый негодяй просунул круглую голову, вытянул, насколько это возможно, свое толстое тело, вытек на приступок да так и разлегся там. Асин прижала ко рту основание ладони, стараясь скрыть улыбку. Папа не злился. Он приглаживал взъерошенные волосы, плотно сжимал губы, стараясь подавить зевок, и выглядел скорее уставшим. Быть может, задремал на лавочке у печи под треск поленьев и щебетание птиц.

– Пап, – промычала в руку Асин. И они одновременно, глядя друг на друга, бросили в воздух спасительное:

– Прости.

И расхохотались – так стало головокружительно легко. Асин покачивалась, поднявшись на носки, а холодный ветер трепал ее волосы и платье. Кот восторга не разделял, он недовольно дернул целым ухом и, встав, направился в дом, подальше от громких звуков.

– Я дура, пап! – выпалила Асин, тряхнув головой в тщетной попытке смахнуть с лица волосы.

– Я дурак, птен, – ответил папа. Он улыбался так широко и открыто, что шрам на щеке растягивался и будто уходил глубже под кожу. Асин смотрела на него, щурилась и хотела, совсем как в детстве, коснуться его и немножечко испугаться.

– Я ленту… – начала она виновато, ощущая медленно поднимающийся жаром из самого живота стыд.

– Она ждет тебя, – мягко сказал папа, жестом предлагая войти. – Только не забудь извиниться перед ней.

– Не забуду!

Так повелось, когда Асин была еще совсем маленькой. Каждая вещь в ее крохотном мире казалась живой. Поэтому к ним она относилась с уважением, а если случайно обижала, то сразу извинялась, но правильно – чтобы точно простили. Иначе одежда рвалась, а девочки в шкатулках переставали танцевать. Асин не верила, что это были простые совпадения, да и «совпадало» подобное слишком часто, – потому рисковать она не собиралась. Она подошла к папе в четыре широких шага, вытянулась, чтобы достать до колючей щеки, и клюнула в его длинную улыбку. Пока он прижимал к лицу ладонь, Асин проплыла мимо, в тепло дома, где на бельевой веревке под потолком трепыхалась, блестя лоснящимся боком, лента.

– Ты извини, – пропела Асин, поглаживая волосы. – Я ведь злилась даже не на тебя. И не на папу злилась, – уточнила она, пропустив пряди меж пальцев. – Я просто злилась, потому что считала, будто мне хуже всех. А ведь это неправда. – Она нагнулась и глянула на ленту снизу вверх. Та осуждающе качнула хвостом.

– Строптивая, – усмехнулся папа, прикрывая за собой дверь и запирая щеколду – только он умел делать это почти неслышно.

– Я бы тоже упрямилась, если бы на меня наступили. – Асин нахмурилась. – Но я вплету тебя в косу и никогда больше – слышишь – не обижу! Даю мое крылатое слово. – И она коснулась груди там, где обычно покоилась вышитая свободная птица.

Повисла тишина, даже поленца в печи перестали трещать, и лента вновь качнулась, будто кивнула, принимая извинения. Асин тут же подпрыгнула, ухватила ее за кончик, потянула вниз и прижалась носом. Внутри распустилась, раскрылась диковинным цветком с яркими лепестками радость. Асин затопала – как в тот день, когда папа только принес ей украшение в подарок, – заулыбалась, чувствуя: ее простили, конечно же, простили.

А дальше они молчали. Случаются вечера, когда слова вдруг кажутся лишними и, осознав свою ненужность, уходят за порог, оставляя наедине двух тихих людей. Асин уселась на лавку, ближе к печи, а папа разлил по высоким тяжелым кружкам вязкое теплое молоко, от которого язык лип к небу. А еще он поставил рядом маленькую корзинку сладких гренок, прикрытых платком с синим узором. От нее волшебно пахло, Асин даже забыла, что ничегошеньки не принесла папе с Рынка, хотя собиралась отхватить связанный в узел калач с крупными кристаллами соли. Но пока провожала Вальдекриза, пока держала в руках его ладонь, тот утащили, оставив лишь крошки на мятой ткани. Впрочем, у Асин и денег-то не было – только честное слово, а его немногие принимали в качестве оплаты.

Но папа не сердился. Он перебирал ее волосы, пока вечер заливал рыжиной комнату, и напевал – так тихо, что его голос то и дело заглушали щедро дарящие тепло дрова. Широко зевнув, Асин отставила на подоконник пустую кружку, по стенке которой стекала одинокая белая капелька, прикрыла глаза и решила ненадолго, буквально до конца мелодии, прилечь к папе на колени, пока он так успокаивающе гладит. Но та и не думала заканчиваться, убаюкивая, окутывая. Асин причмокнула, перевернулась, почувствовала лопатками жесткую спину скамьи – и потянулась, подняв над головой руки.

Платье шелестело, тревожимое каждым неосторожным движением. А папа вдруг перестал гладить – его ладони так и замерли в воздухе. Асин ткнула их по очереди и вскинула брови. Папа опустил голову, вздохнул – как обычно вздыхают перед чем-то значимым – и нарушил молчание.

Он говорил о маме. О том, какими теплыми были ее руки, даже в колючий мороз. Он и сам не понимал, почему вспомнил об этом именно сейчас. Но, обхватив запястье Асин, он предположил: «Наверное, потому что твои объятия согревают так же.

Всю жизнь – совместную и отдельную – мама мечтала увидеть снег. Потоптаться по нему в тяжелых ботинках, оставить цепочку следов от порога дома до кромки леса, чтобы папа потом искал ее – и непременно нашел. Но холода на Первом не были беспощадными, они лишь слегка щипали уши и подталкивали в спину ветрами. Поэтому мама иногда тосковала, сидя у окна с румяным бубликом и откусывая – обязательно с разных сторон. Папа – тогда еще совсем без морщин – пристраивался рядом, клал локти на подоконник и смотрел вместе с ней на качающиеся невдалеке деревья.

Но когда мама уже носила в себе Асин – и была круглой, как яблоко, – внезапно пошел снег. Он бесконечно сыпался с неба, укрывал траву, ложился на раскидистые ветви и подмораживал озеро. Мамино счастье разрослось, и она, напрочь забыв про ботинки и следы, выбежала на улицу босиком, запрокинула голову и высунула язык. Снежинки были безвкусными и быстро таяли, но она стояла так очень долго, наслаждаясь самым настоящим чудом. Конечно же, потом пришлось вернуться – за теплыми вещами, но одевалась мама второпях и, задыхаясь, рассказывала папе о том, как хочет, чтобы холода задержались на Первом подольше.

Она собирала снег в ладони, мяла пальцами – от ее тепла он становился твердым, – а затем лепила: гладкие шары и маленьких птах, щекастых зайцев с усами из веток и толстых котов. Их мама расставила у порога дома и долго любовалась крохотными фигурками, которые совсем скоро уничтожит не терпящее незваных гостей солнце. Когда она говорила об этом папе, то плакала, беспорядочно размазывая слезы по лицу – так ей было жалко свои творения. И в то же время она не переставала улыбаться.

Асин слушала и думала о том, что тоже не отказалась бы увидеть снег на Первом. Побегать по нему, смахнуть с колючих еловых лап, а может, и слепить, совсем как мама, какую-нибудь очаровательную круглую зверюшку. Но обязательно – вместе с папой, ведь так здорово делить радость на двоих, ее будто вмиг становится больше.

Снег укрыл ее мысли, и вскоре она поняла, что вновь засыпает. Голова тяжело прижималась к папиным коленям, а веки опускались плотными шторами, на которых играло оранжевыми бликами закатное солнце. Асин широко зевнула и только хотела заговорить, ведь завтра, чуть свет, она отлучится – ненадолго, – но ее опередил папа:

– Спать пора, птенец. – И это обращение звучало серьезно, почти по-взрослому, будто она готовилась вот-вот взлететь на крепнущих крыльях.

Спорить Асин не стала. Она поднялась на покачивающихся ногах, уронила голову, желая просто ответить кивком, и пошла наверх под негромкий смех папы, крепко вцепляясь в скрипящие перила. Второй этаж встретил ее вытянутыми полосами густых теней, которые перечеркивали лежащий на деревянном полу яркий прямоугольник света. Здесь у каждой двери росли в деревянных ведрах папины кустарники – их постоянно пытался облюбовать кот, но каждый раз терпел неудачу. Однако даже сейчас Асин заметила ведущую к лестнице цепочку грязных следов.

Кровать приняла ее в свои объятия. Асин накинула на себя уголок покрывала, свесила с края ногу и сунула ладони под прохладную подушку. По коже тут же пробежали мурашки, прогоняя приятную сонливость. Асин поежилась, вжала голову в плечи и подтянула колени к груди – она быстрее согревалась, сворачиваясь в клубок. Дремота подкралась вновь: сначала положила мягкие лапки на простыню, затем бесшумно оттолкнулась от пола и легла у виска, щекоча кожу длинной серебристой шерстью.

В ту ночь Асин снился холод, укрывший поля белым пушистым снегом, из-под которого выглядывали, ощетинившись, сухие колосья. Асин шла к стоявшим невдалеке деревьям, под которыми чернела земля с пучками выцветшей травы, на звуки голоса. Она не могла разобрать ни слова, но видела говорившего – красивую темноволосую женщину в ее голубом платье. Маму. Это точно была она. С размытыми чертами и полупрозрачными руками, но она.

Чем закончилось странное видение, Асин не запомнила. До дрожащей в морозной синеве знакомой фигуры она не дошла, хоть и стала различать слова. «Иди сюда, Асин» и «Здесь так одиноко». «Птичку слепить так просто» и «Все бы отдала за хлебную запеканку». Последнее, впрочем, кажется, было ее мыслями. Ведь проснулась Асин именно с этим навязчивым желанием, на которое тут же отозвался живот – запел китами.

Асин даже включила хлебную запеканку в список важных дел на сегодня – между походом в Бесконечную Башню и стиркой. Быстренько привела себя в порядок – умылась холодной водой из ведра, сменила одно платье на другое, почти такое же (неудивительно, что Альвар их перепутал), расчесала свалявшиеся в осиное гнездо волосы – и сунула куб в небольшой холщовый мешок, где обычно хранила деньги. Хотелось поскорее разделаться с давящим обещанием и вернуться к привычной жизни, где нет опасностей и загадок и даже полеты довольно скучные. Проблемы же словно и правда забрал с собой и увез в Железный Город Вальдекриз. Кроме одной. Она висела на широком кожаном поясе и как будто тянула к земле.

По-быстрому прикончив теплое молоко и схватив со стола хлеб с щедрым ломтем сыра, она вскочила. Папа наблюдал за ней, медленно жуя и улыбаясь, а она таращилась в ответ, не зная, что придумать – да поубедительнее, – и вместо этого глупо моргала.

– Я ненадолго! – выпалила она и, глянув на щербатую полукруглую горбушку, уверенно кивнула. – Точно ненадолго.

– Ну смотри там, птен, – усмехнулся папа, однако допытываться, куда она собралась, не стал. Вместо этого поинтересовался: – Хочешь на обед что-нибудь особенное?

– Да! – громче, чем хотелось, сказала она и хихикнула: папа, как всегда, будто чувствовал ее настроение. – Хлебную запеканку можно?

– Конечно, – ответил он, вытирая пальцем молочные усы. – Будет сделано, Аси.

– У тебя лучшая хлебная запеканка, пап! – Она затопталась на месте в нетерпении. – И ты у меня лучший! – Подбежав, она клюнула папу в висок, фыркнула в седину и понеслась к приоткрытой двери.

Резвящиеся Пите и Джеко залились радостным лаем и бросились навстречу. Асин неуклюже перешагивала псов, стараясь не отдавить им лапы. Остановившись у ворот, она наказала им присматривать за папой и, погладив напоследок каждую из ткнувшихся в ее колени голов, вышла на дорогу.

Лес встретил ее загадочной тишиной. Он редко бывал таким молчаливым, предпочитал переговариваться шелестом листвы, шорохом трав и птичьими голосами. Но сегодня он лишь наблюдал, не осуждая и не подбадривая. Асин благодарила его за это. Она поглаживала широкие стволы деревьев и смотрела сквозь густые кроны на едва заметные золотистые пятна солнечного света.

Дорогу эту Асин прекрасно помнила: от дома до окруженного пышной зеленью колодца, у которого любили ютиться белые и желтые цветы. Старый потрескавшийся камень увивал плющ. Иногда его скидывали под ноги, притаптывали, но он с завидным упорством вновь полз на широкое серое кольцо, пытался забраться и на ворот колодца. К нему вела широкая пыльная тропа, по которой иногда гоняли скот, но Асин решила обогнуть залитую светом поляну, укрывшись за деревьями.

Болтавшийся на поясе куб то и дело бил углом по бедру. А еще с каждым шагом будто становился тяжелее. Он щелкал – все чаще и громче, – пока в какой-то момент Асин не остановилась, не достала его из мешочка и не взглянула на одну из гладких сторон. Куб притих, не поделившись ни единым видением. Асин для верности тряхнула его у самого уха, прислушиваясь, не гремит ли что за гладкими черными стенками.

– Ты совсем как Вальдекриз! – Она нахмурилась и тут же обернулась, прислушиваясь, не идет ли кто. Но лес по-прежнему молчал. – Такой же вредный.

В ответ куб даже не щелкнул, наверняка выжидая, когда его снова положат в мешок. Но на этот раз Асин оставила его в руках и, вслепую шагая вперед, принялась вертеть перед лицом. Она с удивлением вспомнила: дома куб вел себя тихо. Асин бы и забыла про него, если бы однажды он не упал ей на ногу. В тот день она вспомнила все нехорошие слова, которые когда-то слышала от Вальцера.

Наконец лес закончился, расступился, выпуская Асин на заросшую поляну. Трава здесь доходила ей до пояса, щекотала голые руки, цеплялась за платье, будто желая остановить. Асин сделала пару шагов и замерла. Впереди маячил обрыв, а неподалеку от него виднелась – возвышаясь над шумящими зелеными волнами, оглушительно громкими после тишины леса, – та самая табличка, старая и уставшая. Ни одного человеческого следа. Жители Первого забыли это место, даже любопытные дети не прибегали посмотреть на аномалию – уж они точно оставили бы после себя примятую зелень и поломанные ветки редких кустов.

«Интересно, и где она спряталась?» – подумала Асин, задумчиво потирая подбородок кубом.

Вспомнив наставления Вальцера, она подобрала плотный ком земли, хорошенько размахнулась и кинула перед собой. Если там и правда притаилась аномалия, она точно даст о себе знать. Но ничего не произошло, лишь ветер скользнул по траве, вновь качнув ее. Асин пожала плечами. Ком попросту упал, врезавшись в табличку, а не полетел, как она сперва думала, обратно. Значит, никаких опасностей? Впрочем, для верности Асин швырнула вперед еще ветку и камень, похожий на человеческий глаз. Последний описал дугу и рухнул с края острова вниз. Она подумала даже, вдруг сейчас он влетит ей в затылок? Отсчитала удары сердца и на двадцатый пошла вперед, раздвигая траву руками.

Она пробиралась медленно, путаясь и запинаясь: ноги постоянно цеплялись за выныривающие из земли петельки корней. Все тело казалось ненастоящим, кукольным, двигалось рвано, явно желая развернуться – здесь и сейчас – и ринуться домой, к уюту, теплу и пока не ушедшему гулять где попало коту. Но обещание давило тем сильнее, чем ближе становилась табличка, напоминая: «Ты должна» и гаденько хихикая: «И никто тебя за язык не тянул».

– Знаю я! – возмутилась она вслух и провела пальцами по шероховатой, покрытой трещинами древесине.

Табличка вся рассохлась и печально висела, опустив уголок, на одном гвозде. Того и гляди упадет, оставив после себя лишь вбитый в землю кол. Ногтями Асин подцепила выгнутую железную шляпку, и непрочная конструкция жалобно заскрипела, прося убрать от нее руки, а еще лучше – вовсе не стоять с ней рядом.

«Спиной к табличке, лицом к обрыву. И десять шагов вперед», – повторила про себя Асин, ковыряя землю ногой. Однако чем дольше она смотрела вперед, тем сильнее сомневалась в словах Вальдекриза. До обрыва оставалось всего-то шагов пять, за которыми – лишь ощущение полета и бушующий далеко внизу океан. И если в прошлый раз ей повезло и островок, с которого она упала, почти касался воды корнями деревьев, то Первый парил высоко.

– Эй, я тебя когда-нибудь подводил? – голос Вальдекриза прозвучал вдруг так громко, что Асин вздрогнула.

Но никого рядом не было. Только толстый шмель, жужжание которого тонуло в дыхании ветра и шуме волн, лениво перелетал с цветка на цветок.

– Да, – наконец ответила она – уронила слово под ноги и придавила к влажной земле каблуком. – Подводил.

Шмель сел на покрытую пыльцой золотистую сердцевинку, и тонкий зеленый стебелек слегка прогнулся под его весом.

Асин никогда не плакала столько, сколько за время близкого общения с Вальдекризом. Ее жизнь была неторопливой, спокойной, полной улыбок и сказок. Теперь сказки не исчезли, но стали иными – пугающими, грустными. И все же не менее важными. Пусть Асин иногда злилась на Вальдекриза, она не хотела менять ничего.

– Ты ведь вернешься, если я отдам твоему дому этот дурацкий куб? – Зажатый в руке, тот щелкнул, будто говоря: «Да».

Десять шагов вперед.

Сердце забилось в горле, запульсировало в висках. Асин никак не могла решиться. Так ли просто взять и прыгнуть с края острова в неизвестность, без страховки и поддержки? Наверное, Вальдекриз сделал бы это с легкостью, не задумываясь. А вот ей чего-то определенно не хватало. Смелости, решимости – прочих качеств, которыми точно обладали герои книг. Поэтому она сделала то, что сделал бы любой напуганный человек. Подошла к краю острова, глянула вниз – на острые камни и окружавшие их пенные клочки – и, почувствовав головокружение, бросила куб. Прямо в океан.

Несколько мгновений Асин чувствовала себя предательницей – пока куб не пропал, так и не долетев до волнующейся воды. Он растворился в воздухе, будто его и не было. Асин проморгалась, прислушалась, но не услышала ни знакомых щелчков, ни всплеска, с каким обычно падает в воду камень.

Так неужели именно об этом говорил Вальдекриз?

Зашла и вышла.

Для верности Асин сорвала пучок травы с налипшими на корни комьями грязи и швырнула следом за кубом, не размахиваясь. Он тоже растворился в утреннем воздухе без следа, точно дым. Асин попятилась и принялась нервно переминаться с ноги на ногу, утешая себя тем, что она, конечно же, вернула пропажу Бесконечной Башне. Но чувство неправильности не уходило. Как-то в детстве она уполовинила банку с перетертыми ягодами, а позже сделала вид, будто не знает, куда они делись. Быть может, сейчас ее тоже никто не отругает, но почему вдруг так отяжелело тело, почему не выходило развернуться и броситься прочь, в теплые объятия родного дома?

– Даже не представляешь, как сильно я на тебя злюсь, – пискнула Асин и сжала кулаки.

И все-таки перо. Подхваченное ветром, дрожащее и такое крошечное в огромном мире, среди парящих островов. Асин надеялась лишь на то, что кто-нибудь поймает ее в ладони – и ладони эти, теплые и шершавые, будут пахнуть медом и жареным сыром.

Зажмурившись, Асин сделала шаг – почти решительный на подкашивающихся ногах, – а после и вовсе побежала, размахивая руками, к самому краю, за которым – лишь ощущение полета. Вспомнились вдруг и крылатые люди на развалинах храма, и смущающе обнаженные кошки, и влюбленный мальчишка-механик, разбиравший их искусственные тела, и папина длинная улыбка, и много других глупостей, сейчас отчего-то казавшихся такими важными.

Последней в памяти мелькнула яркой вспышкой и пропала мама. Асин частенько снилось, как она оборачивается, прежде чем броситься за борт. Увидеть мамино лицо не получалось ни разу, но тут вдруг оно собралось – точно картинка из цветных стеклышек.

Мама посмотрела на нее огромными печальными глазами и прошептала:

– Прости.

– Прости? – переспросила Асин.

Земля ушла из-под ног – и она полетела вниз.

Асин не успела даже испугаться. Спрыгнув с края острова, она ойкнула, подтянула колени к груди и, зажмурившись, просто отдалась падению. Но яркий свет, пробивавшийся сквозь веки, быстро сменила мягкая темнота. Поначалу Асин показалось даже, будто она попросту упала с кровати: полет был недолгим, а приземление – жестким. Ее обдало подвальным холодом, а ладони оцарапали мелкие камни, грубо впившись в кожу.

Пересилив себя, Асин медленно открыла один глаз и посмотрела вперед. Поначалу темнота показалась слишком густой – выловить из нее что-либо не удавалось. Асин отряхнула ладони, обтерла их о платье и помяла ими лицо. Первое, на что она обратила внимание, – ветер. Он влетал в комнату со свистом, оглаживал Асин прохладными руками, шелестел ее платьем, а затем резко стихал – до следующего порыва. Она обернулась в поисках щели, через которую он проникает внутрь, и увидела прямо позади себя окно, скорее напоминавшее дверь. Его занавешивала тяжелая плотная ткань, которая время от времени слабо колыхалась. В небольшой треугольный зазор, кажущийся ослепительно белым, пыталось протиснуться огромное круглое солнце, но оно лишь слабо рассеивало свой свет. Тот не мог заполнить комнату, зато мягко ее пронизывал, и в нем, точно девчушки в белых платьях, плясали пылинки.

Стоило Асин подняться, как голова закружилась, а ноги на мгновение совсем ослабли, подогнулись. Асин постояла, подышала с трудом – воздух казался тяжелым и густым, – и пошла к окну. Стиснула жесткую ткань, хрустнувшую под пальцами, и со всей возможной силой дернула в сторону, о чем тут же пожалела: вверх взметнулись клубы пыли. Асин закашлялась, прижав ладонь к носу. Зато, разлепив слезящиеся глаза, она увидела перед собой бесконечный океан, переходящий в небо. На его гладкой поверхности, словно в огромном зеркале, отражались птицы и облака. Успокоившись и надышавшись его свежестью, Асин наконец развернулась.

И почувствовала себя не просто маленькой – крохотной.

Она стояла в огромном зале со сводчатым потолком – в коробке из серого камня, куда, если призадуматься, мог спокойно влезть их с папой дом, а еще Пите и Джеко, кот и старушка Уна. Запрокинув голову, Асин выкрикнула первое пришедшее в голову слово и, так и не дождавшись ответа от эха, сделала несколько несмелых шагов вперед.

Вдоль стен тянулись шкафы, заставленные книгами, а в самом центре растянулся коренастый темный стол. Но зал выглядел пустым. И отчего-то нелюбимым. На полу валялись мятые страницы и перетянутые выцветшими лентами свитки, в одном из углов громоздились несколькими кривыми колоннами тома и томики. А совсем неподалеку Асин увидела куб, который, стоило только на него посмотреть, обиженно щелкнул.

– Ну прости, – выдохнула Асин, почувствовав себя виноватой. Ведь это она так бесцеремонно швырнула его за край.

Напряженное молчание длилось недолго. Сперва раздался треск – будто кто-то проворачивал ключ, желая запустить уснувший механизм. А затем зазвенело, загрохотало с такой силой, что Асин растерялась. Она дернулась в одну сторону, в другую, зажав уши ладонями, но звук – Асин вспомнила его, так отмеряли время часы, которые иногда продавал папа, – окружал ее. Она ощущала его почти физически – он бил по ногам, хлестал по щекам и пульсировал в голове, а лежавшие на полу камни плясали, то и дело подскакивая и откатываясь к стенам.

Вновь воцарилась тишина – накрыла Асин огромным стеклянным куполом. Она почувствовала себя бабочкой в банке любопытного малыша, который то ли отпустит на волю, то ли одним ловким движением отнимет крылья. Только вместо ребенка – загадочная Бесконечная Башня, пыльный дом последнего живого жреца Отца-солнце.

Асин заставила себя убрать руки от ушей и поняла: она едва слышит шум океана и крики чаек, зато звон – будто кто-то бил ложкой по пустому железному котлу – по-прежнему отдается в висках. Бесконечная Башня вела себя подозрительно тихо, но это не казалось хорошим знаком. Асин затаила дыхание, подобрала с пола куб и сделала пару шагов к столу, выхватывая в темноте огромного зала все новые и новые детали. В какой-то момент она даже тряхнула головой, стараясь отогнать наваждение: она могла не заметить мелочи вроде пожелтевшей бумажной фигурки, но как она упустила из внимания широкую винтовую лестницу, ведущую наверх, в густую черноту, собравшуюся под каменной аркой?

«Не ныряй в арки, – вспомнила она напутствие Вальдекриза. – Даже если очень захочешь. Поверь: тебе не понравится».

Не больно-то Асин и хотелось. Она прищурилась, показала язык изогнутым перилам и треснувшим ступеням и прошла мимо стола, к полупустым полкам. Отчего-то ей показалось, что куб должен стоять именно там. Вновь засвистел ветер – Бесконечная Башня будто протяжно выдохнула. Тончайшая паутинка в шкафу всколыхнулась и, поймав рассеянный солнечный свет, заблестела серебром. Поначалу Асин даже очаровало это зрелище, но тут же, легонько стукнув кубом о гладкую деревянную поверхность, она нахмурилась. Не мог, ну не мог дом, не брошенный человеком, так выглядеть.

И Бесконечная Башня словно услышала ее мысли.

С грохотом на пол упала швабра, плюхнулась следом мокрая тряпка, а на подоконнике невесть откуда возникло ведро с чистой водой – Асин заметила лишь крохотную птичку, спорхнувшую с железной ручки. Но не могла же она, эта малютка, притащить такую тяжесть.

– Давно тебя не убирали? – спросила Асин, засучивая невидимые рукава и подмигивая.

Со всех сторон раздался скрип – и она приняла его за согласие.

Старательно выметая пыль из углов, Асин чувствовала себя будто на палубе корабля: Бесконечная Башня медленно покачивалась, то накреняясь и опускаясь ниже, то вновь поднимаясь и выравниваясь. И если поначалу Асин пугалась и задерживала дыхание, при этом не давая уехать ведру, то позже поймала ритм и стала танцевать. Стучали стоявшие на полках предметы, заливались садившиеся на окно пичужки, а затем – в этот момент Асин даже остановилась и приложила к уху ладонь, пытаясь понять, не послышалось ли, – запели и киты.

Их голоса звучали так близко, будто каждый влетал в окно, проплывал прямо над головой Асин и исчезал. Она замерла, прижав к груди швабру, посмотрела наверх и захохотала, правда заметив призрачный изгиб хвоста и едва различимое белое брюхо. Асин протянула к ним руку, встав на носки, но пальцы прошли сквозь гладкое тело.

– Поймала! – воскликнула она. – Поймала тебя, слышишь! – Она сложила ладони рупором, чтобы голос ее звучал громче, и кит тут же откликнулся.

Асин закружилась веретеном, раскинув руки и очерчивая шваброй неровный мокрый круг, пока мимо плыли они – невидимые и холодные, будто сотканные из ночного неба, киты. Асин подпевала их песне, заполняющей Башню. Солнце играло на гладких выгнутых спинах и плавниках-веслах. Бесконечная Башня вдруг затряслась, и Асин показалось: хохочет, точно добрая бабушка, глядящая на резвящихся внуков.

В попытке в очередной раз погладить кита Асин отложила швабру, одним ловким движением взобралась на стол – и чуть не упала, когда тот, не привыкший держать людей, зашатался. Она съежилась, прижала к груди кулаки, зажмурившись. Все-таки устояв, распрямилась и, окутанная светлой песней, от которой кружилась голова, провела рукой по гладкому китовьему брюху. Оно было холодным и несло на себе океан, собиравшийся вытянутыми каплями и тяжело падавший вниз. Поэтому, когда Асин спрыгнула на пол, она почти не удивилась, что по тому побежали в разные стороны круги, будто весь он был залит водой.

– Уф, – выдохнула она и вытерла тыльной стороной ладони взмокший лоб. – Совсем вы меня отвлекли, – весело бросила она китам и помахала им рукой.

Они так и плыли – из окна в стену, – продолжая напевать. И, выметая пыль из углов, Асин снова присоединилась к ним, нанизывая бусинами слова на их мелодию. Она рассказывала историю о маленькой сияющей девочке, чудесным образом попавшей на один из островов с луны. Удивительно, и откуда она, такая крошечная, сложившаяся в плавно текущие стихи, появилась в голове Асин? Возможно, это была мамина песня – других объяснений она не находила.

Киты пропали – последний махнул на прощание хвостом, – и Асин остановилась, положив подбородок на черенок швабры. Бесконечная Башня недовольно заскрипела деревянными предметами, даже оконная рама начала трещать, угрожая развалиться.

– Что потом? – спросила Асин, уже зная ответ: Башне было интересно, чем же закончится история. – Она улетела обратно, конечно же. – Она заправила прядь волос и чуть виновато улыбнулась. – Потому что здесь она была чужой. Хотя мне почему-то кажется, что и там тоже, – тише добавила она и накрутила на щетку изящную паутинку.

Работалось споро, и, пускай было тяжело, силы почти не заканчивались. Асин смахнула пыль с книжных полок, оттащила стол к стене. Полы, конечно, не сверкали, зато она без страха могла ходить по ним босиком. Бесконечная Башня сияла чистотой – и тем нелепее смотрелись на фоне зала испачканные землей ступени. К ним Асин не хотела приближаться: а вдруг хищная арка утянет ее в свою вытянутую пасть?

Лежавшие по углам книги заняли свои места на полках, свитки Асин сложила пирамидками – вышло ровно три штуки. Она нашла даже вырванный своими руками пучок травы – и тут же выбросила, немного устыдившись: ни разу она не кидала в чужие дома ничего, это было по меньшей мере неприлично.

– Тебе, наверное, здесь жутко одиноко, – бросила через плечо Асин, выливая в окно грязную воду.

Она поставила ведро на подоконник, но, стоило ненадолго отвлечься, и оно пропало, а на его месте снова сидела, вертя круглой головой, желтогрудая птаха.

Бесконечная Башня заскрипела, закряхтела – и вдруг выплюнула на пол одну из книг, тяжелую, со слепым тиснением на темной коже. Асин не видела ее корешок на полках – иначе он сразу бросился бы в глаза своими золотистыми лозами. Наверняка своевольный дом прятал эту книгу среди других, куда более невзрачных томов, не желая поначалу делиться. А теперь буквально швырнул к ногам удивленной гостьи.

– Хочешь, чтобы я почитала?

Вместо того чтобы поднять книгу, Асин села перед ней и зашуршала пожелтевшими страницами, рассматривая стройные ряды кое-где стершихся рукописных букв. Они складывались в понятные слова, а те сливались в непривычно длинные предложения. Древний том, который легко можно было использовать как пресс для квашеной капусты, хранил не один десяток сказок – и подобных им Асин не видела раньше.

– Какую ты хочешь? – Она осторожно подцепила уголок страницы и перелистнула, боясь, что бумага под пальцами превратится в труху. – Или предлагаешь мне выбрать? – удивилась Асин, укладывая книгу на колени. – Ну давай попробуем.

Сказки оказались страшными – таким в новом мире не было места. Поэтому Асин, временами покусывая прядь волос, погрузилась, точно в холодную воду, в неизвестность истории, где маленькие дети – брат и сестра с тугими светлыми локонами – отправились в лес по указке жестокого отца, не желавшего более кормить два голодных рта. Асин ахала и прикрывала глаза, будто так рассказ вмиг слетит со страниц и вместе с любопытными птицами упорхнет прочь. Но буквы всё так же хищно чернели, а сказка продолжалась, уводя детей все глубже, к необычному дому с карамельными окнами. Асин громко возмущалась, стучала кулаком по полу или ерошила собственные волосы, когда мысли начинали беспорядочно метаться, но это не помогало. Она упрашивала брата с сестрой вернуться и ругала их отца за столь опрометчивое решение. Но истории, уже перенесенные на бумагу, не слышали человеческие мольбы. Наверное, именно поэтому они так захватывали. Они играли с чувствами, не оправдывали ожидания, разбивали сердца, позволяли путешествовать по никогда не существовавшим местам – не покидая комнату.

И даже когда слова Асин, казалось, услышали и дети вернулись домой, она не смогла порадоваться. Прядь волос, стерпевшая все недовольство, слиплась и теперь походила на печальную ветвь ивы. А вот Бесконечную Башню это, казалось, только позабавило: она затряслась, затрещала, заскрипела шкафами, застучала по полу мелкими камешками. Лежавший на полке куб громко, издевательски как-то щелкнул – и Асин тут же фыркнула на него, чтобы не дразнился больше.

– Это ужасно! – возмутилась Асин, указывая на красивый узор из густых черных завитков, отделявший одну историю от другой. – А у тебя нет ничего другого? Более… сказочного? Где девочка превращается… – Она замолчала, упав в собственные мысли. Когда на верхних этажах башни загудел ветер, Асин вдруг задумалась о том, что понимает ее – будто каждый звук внутри ее головы обращается словами. – Да не знаю я! – Она встала, сунув книгу под мышку, и принялась отряхивать платье. – Я никогда не сочиняла.

Но Бесконечная Башня мигом уличила ее в обмане – а кто бы не уличил, ведь девочки, проводящие слишком много времени в вымышленных мирах, рано или поздно задумываются о своем. Это почти как завести кота, только более хлопотно. По крайней мере кот не приведет в твой дом десяток-другой незнакомых людей, с которыми придется уживаться.

Раздался грохот – с полки на пол свалился неуклюжий деревянный конь с двумя ногами.

– Ну ладно, сочиняла. Но очень давно, – негромко призналась Асин, подбирая игрушку с единственным нарисованным черным глазом, смотревшим на нее с явным недовольством. – У меня плохо получалось. И все героини были похожи на меня. Не смейся, пожалуйста.

Но Башня и не думала потешаться. Она слушала тихо. И не бросалась вещами.

– Я писала про океан, – сказала Асин, возвращая на полку книгу, а следом – и коня. – А потом сжигала. Чтобы папа не грустил. Я ведь обещала, понимаешь? – Она пожала плечами. – Обещала, что в моей жизни не будет океана. Никогда. А как его не может быть, когда он везде? – спросила она, но скорее у себя, чем у Башни. – Глупо так.

Она потерла слезящийся глаз и тихо засмеялась. Ведь не было никого, кто мог бы читать ее истории, говорить, что они хороши – или хотя бы неплохи, – и вместе с ней следить за приключениями героини, отличавшейся от Асин только именем и цветом волос. Так миры рождались и умирали внутри нее, она лишь сжигала их неполноценные тела. Только бы папа не узнал, как сильно океан в ее голове и сердце просится наружу.

Когда Асин готова была уже разрыдаться – громко, по-детски, пока почти никто не видит, – с полки слетела еще одна книга, раскрыла нутро, рассыпав по чистому полу изорванные страницы. Асин тут же бросилась к ней. Она извинялась, складывая под обложку листок за листком, а на них знакомым почерком плясали буквы и цифры.

– Что это? – удивилась Асин, прищурившись на странную дату – указанный в углу год наступит, когда ее уже не будет в живых. А еще – ее детей. И детей ее детей. – Танедд Танвар? – Она провела пальцами по имени и опустилась ниже, туда, где текст заканчивался двумя короткими, будто прилипшими друг к другу буквами: Т и К. Они казались странными, словно тот, кто оставил их, старался не забыть собственное имя. – Тьери Карцэ? – Асин уставилась на стену Бесконечной Башни, медленно поднимая толстенную книгу с выпадающими страницами. – Это дневник Вальдекриза?

Солнце заволокло тучами – и в комнату влетел пахнущий океаном холодный ветер.

– Зачем?

Асин и так увидела лишнее. Поэтому, поднявшись, она вернула истрепанную книгу на полку – туда, где ей было самое место, среди других таких же коричневых и пухлых корешков. Но Бесконечная Башня тут же вновь сбросила дневник. Тот вылетел из шкафа и врезался уголком Асин в грудь. Почему-то она настаивала.

– Нет! – Асин замотала головой, не желая влезать в чужое прошлое, копошиться в воспоминаниях, наверняка местами болезненных. – Я ухожу, слышишь? Это грубо с твоей стороны. Он же твой… – Она хотела бросить небрежное «хозяин», но одумалась. – Он же твой жрец!

По небу прокатился не предвещающий дождя гром. Башня вздрогнула – как-то даже по-человечески, – и Асин пожалела ее, такую одинокую и брошенную. Ведь, судя по пыли, которая совсем недавно клубилась под столом и за шкафами, по паутинке, развешенной то тут, то там, о ней давно не вспоминали. «Я устала, – слышалось в каждом скрипе, в каждом скрежете. – Я так устала».

– Ты так хочешь, чтобы я прочитала? – уточнила Асин.

И услышала в ответ молчаливое согласие.

Мое небо

Здравствуй.

Слово было написано несмело. Расползшиеся буквы будто пытались сбежать, стечь с края листа и исчезнуть. Асин не считала себя знатоком людей – она и в себе-то иногда путалась, – но ей казалось, автор не понимал, зачем вообще начал вести дневник.

Имя? Тьери Карцэ.

Возраст? Тринадцать.

Такой маленький. Интересно, каким он был в тринадцать? Асин помнила лишь то, что говорили Циэль и Вильварин – про шапку, вечно сползавшую на глаза.

Родители? Нет. Вернее, родных нет.

Ведь отчего-то только такие и становятся жрецами, да? У которых никого нет.

Я вырос в месте под названием Саур – это небольшая деревня, где вода лижет песок. Меня воспитывали птицы, в которых почти не было ничего от людей. Они даже спали стоя, спрятав голову под крыло. Среди них я чувствовал себя странно.

В памяти всплыли люди-вороны из пещеры под храмом. Тогда Асин казалось, будто они – воплощение темноты и разрушений. Но похожие на них, крылатые, растили человеческих детей, пусть даже те, судя по записям, спали на теплом полу.

О семье, в которой жил тогда еще Тьери Карцэ, Асин узнала немногое. Кроме него, «под крылом» – эта фраза заставила ее улыбнуться – росли трое человеческих детей и четверо своих. В маленьком доме всем было тесно, родительской любви едва хватало, а позже она и вовсе закончилась.

Не подумай, меня не били. Меня никогда не били.

Он будто обращался непосредственно к самой Асин, и она прикладывала ладонь к груди, чувствуя, как отзываются там написанные слова.

Страниц было бесконечно много, некоторые, выскальзывая из-под пальцев, падали на чистый пол – их Асин тут же ловила, укладывала на колени и пробегала по строчкам глазами. Она читала бегло, все еще боясь касаться чужого прошлого, в попытке понять, зачем Бесконечная Башня подсунула ей личный дневник.

Однажды к маме и папе – птицам, – уточнил юный Тьери Карцэ, если вдруг Асин успела позабыть, – заглянул Танедд Танвар. Он не был похож на жреца Отца-солнце. Он выглядел так, будто вылез из самой темной пещеры. Бледная кожа собиралась морщинами и делала его похожим на куклу на ниточках, а черная одежда волочилась по полу, цепляя игрушки и мусор. Он подозвал нас к себе, всех семерых, и долго изучал. Его не интересовали наши способности или возраст. Он просто смотрел, прежде чем указать пальцем на меня. Танедд Танвар сказал: «Он», и мама с папой закивали. Потом он говорил про безграничные возможности, про широту сознания, про множество других невидимых, а потому невесомых вещей. Я выглядывал из-за двери. И боялся, что Танедд Танвар засунет меня в один из своих широких рукавов и унесет.

Но он просто ушел.

А когда снова пришел, мама и папа уже собрали мои вещи. Они предупреждали, что мне придется уйти, и там, где я окажусь, мне будет лучше. А я не хотел. Не хотел в Дом Солнца. Поэтому не слушал их. А позже уже мама и папа не слушали меня.

Я не видел сестер и братьев уже десять дней.

Зато у меня своя комната. И вдоволь еды.

И здесь так много места, что я боюсь потеряться.

Запись резко обрывалась. Следующая, судя по дате, появилась лишь спустя несколько дней. Асин до боли закусила губу, нахмурилась и собиралась захлопнуть дневник – ведь она попросту не сможет помочь одинокому тринадцатилетнему мальчику, которого увели из родного дома, пускай и к лучшей жизни. Но Бесконечная Башня вновь распахнула нутро книги, конец которой никогда не напишут.

Меня позвал Дом Солнца.

Так сказал Танедд Танвар.

Мне кажется, иногда я слышу его голос. Ее. Дом Солнца – девушка. Лет двадцати, может, тридцати – не больше. Она умеет петь ветром и требовать, требовать, стучась ветвями в окно. Порой даже ночью она поднимает меня. И кричит прямо в мою голову. Ей страшно. И мне тоже.

– Ты кричала? – сочувственно спросила Асин, погладив пол Бесконечной Башни.

В ответ та протяжно заскрипела и покачнулась – будто выдохнула. Наверное, за долгие годы она устала кричать и сжилась со своей болью и одиночеством.

Асин плавно опустилась на неровные, покрытые щербинками холодные камни, прижалась к ним виском и замерла. Она пыталась отдать хотя бы каплю своего тепла, которое едва ли было способно согреть Дом Солнца. Она чувствовала себя невероятно слабой. И все же у нее хватило сил не разрыдаться. Только одинокая слеза скатилась по щеке, упала и разбилась о пол – и по тому, словно по воде, пошли круги.

Вспомнились киты, всегда казавшиеся Асин бесстрашными. Единственные в океане, они могли подниматься высоко, когда рыбы отрывались от воды лишь ненадолго – и вновь падали, изящно сливаясь со своим отражением в бесконечном голубом зеркале. Губы Асин задрожали, когда она, собравшись с мыслями, попыталась повторить печальную китовью песню. Вышло непохоже. Напоминало скорее зов латану, но на него почти сразу откликнулась Бесконечная Башня – перестуком камешков по полу и стоном несмазанных петель.

– А хочешь, – внезапно сказала Асин, когда мысль только начала зарождаться в ее голове, – я приду к тебе снова? И принесу цветы! Цветы в вазе! Они будут стоять на столе и пахнуть. – Она потерла слезящийся глаз основанием ладони и усмехнулась. Разве порадуют кого-то вечного такие мелочи?

Одна из книг в шкафу покачнулась и бухнулась на полку, потревожив мятые бумажные цветы. Бесконечная Башня согласилась – и вновь зашуршала, зашелестела страницами дневника. Асин так и не поняла, зачем ей выдавать секреты своего жреца, но спорить не стала. Перевернулась на живот, подтянула к себе пухлую тетрадь с волнистыми страницами и нашла пальцем абзац, на котором остановилась.

Сегодня мне принесла одежду девочка с большими глазами. У нее не было бровей, ресниц и волос, зато она много болтала и хихикала. Мне она не понравилась. Она смеялась над моим головным убором, вечно сползавшим на лоб, над слишком большими вещами, в которых я тонул. Она рассказала, что Дом Солнца принял их с сестрой. Хотя я ни разу не видел их на службах. И это меня принял Дом Солнца, а их он просто не прогнал.

Наговорившись, она ускакала, перепрыгивая через трещины в полу.

Позже я снова увидел ее – она ухаживала за цветами в саду. А рядом с ней стояла другая девушка – повыше, постарше, с блестящей темной гривой, собранной в тугую косу. Обе совершенно точно были людьми – от них не пахло зверем, как в родном доме, – но они будто сошли с картин, настолько совершенными казались. И откуда такие взялись в наших краях?

Таннед Танвар заглядывает дважды в день. Справляется о самочувствии, кивает и уходит.

За все это время мне не написал никто.

Стать жрецом Отца-солнце – это как умереть для всех.

Асин чихнула, прикрыв рот ладонью, а затем, пощипав переносицу, вновь уставилась на текст. От слез перед глазами все плыло, и буквы липли друг к другу, срастаясь в уродливые чернильные пятна.

Она иногда заходила – та девочка. Приносила еду и чистые вещи. Иногда плюхалась ко мне на кровать и болтала. Так я узнал, что их, ее с сестрой, приютил сам Танедд Танвар, ставший им почти отцом: их оставили, как обычно делали в моей деревне с ненужными детьми. Что они следят за порядком – внутри и снаружи. Что она любит сладкое и сестра тоже, но не хочет в этом признаться.

Ее зеленые глаза стали еще больше. А под ними разрослись темные круги. Кожа напоминала бумагу. Это, наверное, какая-то болезнь. Надеюсь, она незаразная. Когда я попытался осторожно спросить об этом, она расхохоталась и ответила, что Отец-солнце любит ее. Но я так ничего и не понял.

К следующей странице была приклеена мятая записка. Буквы на ней, приземистые бочечки с наклоном влево, стояли ровно, одна за одной, будто ожидая, когда же их прочтут. Асин осторожно провела по ним пальцем – очертила заглавные, мазнула подушечками по тянущимся вверх и свисающим вниз завиткам.

«У, – так начиналось послание. – И не надоело тебе? Вокруг все цветет, а ты сидишь один, в холоде и темноте. Я нарвала тебе сирени. Она пахнет теплом. И от нее щекотно в носу. Будем дружить?»

Наверняка записку поначалу смяли, швырнули в дальний угол комнаты, которая отчего-то представлялась крохотной и сырой, а затем подняли, разгладили ладонями и убрали в самое надежное место – между страниц распахнутого сердца.

Дружбы не получилось, – ответил Вальдекриз из прошлого на так и не озвученный вопрос. – Девочки бегали по саду, будто вокруг не существовало никого, кроме них двоих, гуляли по дорожкам, говорили – только друг с другом. И ни разу не заглянули в мое окно. Я даже написал ответ: «Будем». Но разозлился и разорвал его. А потом они исчезли.

В какой-то момент я посмотрел на улицу и не увидел их. Лишь увядающую, скручивающуюся сирень, которую жрало беспощадное солнце. У сарая стояли деревянные ведра; под низенькой лавочкой, на которую наползал раскидистый круглый куст, валялась щетка. Сад опустел. По дорожкам скакали разве что птицы, которых раньше гоняла, размахивая руками, младшая сестра. Хотелось придумать ей обидное прозвище. И крикнуть громко, чтобы она услышала и разозлилась. Но мой голос кто-то забрал.

Внизу кривыми буквами было выведено: «ЛЫСАЯ ДУРЕХА!» Юный Тьери Карцэ безмолвно кричал на страницах дневника.

Я так и не узнал ее имя.

Для этого откровения ему понадобилась отдельная страница.

Танедд Танвар сам приносит мне еду.

У картошки нет вкуса. Она похожа на песок.

С подливкой можно есть.

Следующие записи представляли собой просто обрывки фраз – даже без дат. Вальдекриз не писал о той девочке, но Асин чувствовала: он волновался. Потому мысли отказывались складываться, выстраиваться в предложения. Палец перескакивал со строчки на строчку, упирался в острые точки, отсекающие одно предложение от другого, а перед глазами все стояла отчаянная надпись, от которой лист лишь чудом не порвался.

«Лысая дуреха».

Сегодня Танедд Танвар сказал, что свяжет меня с Домом Солнца – лишь после этого начнется мое обучение. Я думал, будто просто заперт здесь. Но мне дали свежую одежду, которая хрустела и шуршала, и позволили гулять на улице – впервые, до этого я просто шатался по коридорам и выглядывал в окна. Я ходил за Танеддом Танваром, смотрел на сад, наконец понимая значение выражения «во все глаза», которое так любила мама (птица). Пахло цветами, самыми разными, и я представлял, как их нюхала моя лысая дуреха.

Тогда я решил спросить, куда же делись девочки? Танедд Танвар ответил: «Они тяжело больны. Люди слишком недолговечны, Тьери», после чего замолчал. Я слышал лишь, как шаркают по заметенной песком дорожке его туфли.

– Они поправятся? – спросил я.

– Конечно, Тьери. Я заберу их боль. Они будут совершенными. Больше, чем просто людьми.

Прозвучало как-то пугающе. Но я обрадовался, что они поправятся.

– Они вернутся?

– Нет, Тьери. – Мне не нравится, как он постоянно называет меня по имени. Оно словно утрачивает смысл, превращается в обычное слово вроде «трава», «вода» или «картошка». – Они отправятся туда, где им будет безопаснее. В школу, – пояснил он.

И мне стало так легко и смешно – от того, как привычно это прозвучало. Они вылечатся и отправятся учиться. Будут там носить дурацкую форму и болтать с другими детьми.

Пока я заперт в Доме Солнца.

– Пускай пишут мне письма, – я сказал Танедду Танвару.

– Я передам, – ответил он и кивнул.

Надеюсь, она и правда напишет. Если, конечно, умеет писать.

Асин прищурилась и фыркнула в ладонь. А ведь она даже не догадалась отправлять Вальдекризу письма – и не нашлось рядом никого, кто мог подбросить ей эту чудесную идею. Подцепив пальцем локон и сунув в рот его пушистый кончик, Асин подумала, что, вернувшись, непременно раздобудет лист и перо – и расскажет обо всем в письме.

– И про тебя напишу! – сказала она Бесконечной Башне, ненадолго оторвав взгляд от страниц.

Никто не ответил, но внутри, в самом животе Асин разлилось тепло: видимо, Башне было приятно. А может, она попросту смутилась.

Вальдекриз писал обо всем: о своем посвящении и дальнейшем обучении; о каждой из увиденных комнат; о прихожанах и подарках, которые те оставляли на широком приземистом столе. Асин тут же взглянула на стол у полок и улыбнулась – наверняка речь шла о нем. Далеко не все удавалось понять, некоторые слова вызывали вопросы – и никто, даже общительная Бесконечная Башня, не мог на них ответить. Голова будто чесалась изнутри, а сама Асин в такие моменты сердилась – ну кто, скажите, использует так много незнакомых фраз, нагло не оставляя к ним пояснений?

Впрочем, для людей из прежнего мира – так про себя назвала то время Асин – они, должно быть, звучали обыденно. Едва ли Вальдекриз задумывался о том, как с годами изменится привычная жизнь. Асин поначалу даже решила при встрече поинтересоваться у него, что значат некоторые слова, но вскоре поняла, насколько невежливой может показаться. Она, конечно, понимала: Бесконечная Башня буквально заставила ее влезть в чужую голову. Но «Дом вынудил меня» звучало как-то неубедительно и глупо.

Сегодня я видел Дом Солнца.

Утром Танедд Танвар отправился в город, за свежим молоком и сыром. Я обещал убраться. И убирался – между прочим, очень тщательно, – когда услышал девчачий голос. В этот раз она не кричала, а звала и смеялась, как обычная девчонка из деревни, с босыми ногами и в платье старшей сестры. Я поначалу рассердился: все-таки я ее подметаю, а она отвлекает. Но она не унималась и будто тащила меня за рукав.

И я пошел.

Она вела меня длинными коридорами, где было темно и сыро, мимо запертых дверей, которые я видел впервые. И чем дальше я заходил, тем сильнее боялся не вернуться. Ведь Танедд Танвар наверняка найдет меня. И отругает, если увидит хоть пылинку.

Так я оказался в маленькой комнате без окон. Глаза не могли привыкнуть к темноте – настолько густой она была. Но тут что-то засветилось слабым голубым сиянием. И я увидел ее.

Она лежала передо мной, мертвая, под стеклянной крышкой. Обычная девушка с засохшими цветами в рыжей косе. У нее были синюшные губы, белое платье и чистые босые ноги. Под руками на груди прятался амулет на тонкой цепочке. Не солнце – полумесяц. Именно он испускал то сияние. Простейший шум – светляк, реагирующий на движение. По крайней мере этим словом взрослые объясняли мне все волшебное.

– У тебя в руках полумесяц, – я, как дурак, говорил очевидное.

– Знак не твоего бога, – засмеялась она.

– А разве есть бог, кроме нашего? – я удивился.

Тогда я впервые услышал от нее развернутый ответ. Не звук, не смех, не крик.

– Есть. И не один. Просто ваш давит их всех. Я расскажу тебе о них позже. Если захочешь. Даже ваш старый жрец решил сделать меня частью вашего культа. Против моей воли.

– Это не культ, а вера, – я возмутился. Она лежала тут, со своим полумесяцем, и говорила глупости про Отца-солнце.

– Ради веры не убивают. Или… что со мной сделали? – Она вновь захохотала. – Я не разлагаюсь. Даже, кажется, пахну не так плохо.

Я не хотел слышать про других богов. Мне хватало одного.

– Ты умерла недавно, – догадался я.

Не умерла. Ей подарили вечную жизнь, навсегда запечатав в Доме Солнца.

– Я красивая?

– Нет, – ответил я. – Я бы на тебе никогда не женился.

– Он дурак! – искренне возмутилась Асин, нахмурившись. – А мне кажется, ты очень красивая. Слышишь? – Лишь после этих слов она призадумалась – и мысль эта назойливо загремела в голове, будто кто-то раз за разом ронял молоток в пустой таз. – Ты ведь… до сих пор здесь?

В отличие от Вальдекриза, Асин не могла слышать ее голос – хотя тот наверняка был приятным, – но звуков, которыми общалась с ней Бесконечная Башня, хватало. Если она хотела возмутиться, то бросалась предметами. Сейчас же она негромко скрипнула полками. Ее давно истлевшее тело по-прежнему лежало в одной из комнат. И, видят боги, она не желала об этом говорить.

– Прости, – пробормотала Асин, и ветер тут же встрепал ее волосы, по ним будто прошлись тонкие призрачные пальцы.

По непонятной Асин причине Вальдекриз не стал интересоваться у Танедда Танвара девушкой под стеклянной крышкой. Он не рассказал даже, как выбрался (и успел ли прибраться), только возмутился, что за все время родные не написали ему ни строчки. Ему будто совсем не было дела – он и не вспоминал о случившемся, а буквы разливались по листкам привычными историями: про картошку, про учебу, про прихожан. Лишь через несколько страниц Асин увидела написанный в столбик вопрос:

«Кто тебя убил?»

– Кто любил, тот убил, – насмехался ответ на следующей странице.

«НЕ ХОЧУ ОБ ЭТОМ ДУМАТЬ!» – вывел большими буквами Вальдекриз. И больше о рыжей девушке он не рассказывал. Возможно, его пугало подобное необычное соседство. Ведь, судя по тому, что успела прочитать Асин, за пределы Дома Солнца без Танедда Танвара он выбираться не мог – пока не станет настоящим Жрецом. О возвращении в деревню речи вовсе не шло. Конечно, они ходили за покупками в город, но Саур лежал далеко – и найти его маленький Тьери не смог бы. Быть может, когда он вырастет, то запросто выберется за стены Дома Солнца? Хотелось в это верить.

Асин по-прежнему не понимала, как выбирали нового Жреца (которого к тому же следовало писать исключительно с большой буквы), но с малых лет тот обязан был служить Отцу-солнце и его светлому Дому. И его мнение не учитывалось.

Обучение давалось Вальдекризу тяжело: за каждый, даже самый маленький проступок его наказывали. Так, если верить Танедду Танвару, он становился ответственнее. Но дневник не хранил сделанных выводов, лишь глубокую детскую обиду, яркими вспышками возникавшую между строк.

Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу!

А ненавидел юный Вальдекриз всех: Танедда Танвара, который будто от рождения не умел быть ласковым; семью, которая оставила его и ни строчки, ни словечка не написала; лысую дуреху и ее сестру, которые внезапно исчезли, не предупредив его; и рыжую девушку, которая иногда говорила слишком громко, заглушая его мысли. Но чем дальше читала Асин, тем меньше чувствовала сквозившие в словах боль и гнев. Танедд Танвар наказывал реже, а вот в ближайший город, наоборот, они выбирались чаще. Новые знания давались легче, а прихожане начали узнавать в лицо будущего Жреца, Тьери Карцэ, и даже полюбили его.

Только девушка, которую он про себя звал попросту Рыжая, никак не унималась. Она перестала кричать, но теперь время от времени интересовалась, не надумал ли он жениться. Представляться она, кажется, не собиралась, зато частенько подшучивала над тем, как невежливо замещать имена той или иной особенностью, пусть даже запоминающейся.

Вчера она спросила: «Ты бы не обиделся, если бы прихожане звали тебя Сутулым? Или Грязноруким? Или Мелким? А ты мелкий». Я сказал, что она виновата сама, – и она, рассмеявшись, пропала из моей головы. Я долго думал, как можно описать это состояние. Становится пусто. Она забирает с собой мои мысли.

Иногда Вальдекриз вспоминал ту самую лысую дуреху, обращался к ней, надеясь, что она найдет этот дневник или хотя бы почувствует, как ее ждут. И как злятся. Вальдекриз всеми силами старался удержать ее образ, но тот будто уплывал – меняли цвет глаза, появлялись и исчезали родинки, веснушки и шрамы. Порой казалось, она – просто выдумка, ее не существовало вовсе. В такие моменты Вальдекриз принимался вспоминать каждую их встречу, воспроизводить каждый разговор. Некоторые он небрежно вычеркивал, и Асин, хоть и могла разглядеть буквы, не читала.

От ее старшей сестры в памяти остались только черные волосы и светлое платье, выглядевшее так, будто она обмоталась простыней. А еще то изящество, с которым она ухаживала за садом: как она придавала кустам форму, как бережно срезала цветы, как сметала опавшие листья. Вальдекриз даже подобрал для нее слово – «безупречная». Она словно сошла с книжных страниц – и этим почему-то раздражала.

Но две сестры, как и оставленная в прошлом семья, постепенно исчезали из дневника, их место занимали прихожане, Рыжая, Дом Солнца и старик Танедд Танвар, которому, по мнению Вальдекриза, было то ли пятьдесят, то ли сто пятьдесят. Последний обладал удивительной особенностью – вселять спокойствие и страх одновременно. Вальдекриз не понимал, с чем это связано, но рядом со старшим Жрецом он чувствовал себя неуютно.

Сегодня Танедд Танвар пришел ко мне уже после того, как солнце закатилось. Он долго сидел на моей кровати и смотрел на свои морщинистые руки, прежде чем заговорить. Я успел устать от молчания. Я хотел спать и то и дело зевал, показывая, что лучше отложить разговор. Нет ничего хуже беседы, которую так старательно оттягивают. Вдруг я больше не нужен, вдруг меня выкинут из Дома Солнца, вдруг Танедд Танвар умирает?

– Мир обречен, Тьери, – начал он вдруг. – Быть может, в том моя ошибка. И я не спасу его, как бы ни старался. Но я спасу тебя.

Он улыбался так, что мне стало не по себе: уж лучше бы выставил меня прочь. А потом побежали слова. Он рассказал, как будет умирать мир, расколовшись на части, и как возродится. И в этот самый момент людям понадобится пастырь – тот, к словам кого они прислушаются. И кто присмотрит за опустевшим без прихожан Домом Солнца.

Сам Танедд Танвар был уже немолод, ему оставалось лишь принять неизбежное. Но он надеялся на меня. Он называл меня спасителем, а глаза его сияли. Он рассказывал, каким нужным я стану. И как это важно.

От меня требуется лишь согласие. Он, представляешь, говорил, что я стану постоянным. Это значит – насовсем. Я не буду болеть и стареть. Звучит как сказка, правда? Вот и мне так кажется. Но я решил еще подумать.

Сколько всего можно успеть, если ты живешь вечно? Прочитать все книги, увидеть мир, постоянно знакомиться с новыми людьми. Возможно, научиться играть на клавишах. Попробовать разную еду – даже если отравишься, не умрешь. Отправиться в плавание на корабле или даже стать его капитаном, ведь в мире еще не было капитанов-жрецов – по крайней мере, я о таких не слышал. Сделать Дом Солнца не таким скучным.

Пишу эти строчки, а Рыжая возмущается. Говорит, она не скучная и, между прочим, очень даже красивая. Про последнее я ничего не говорил. С ее балконов свисают розы, а в саду стоит увитая цветами арка. Но я бы привез ей что-нибудь поинтереснее из своих путешествий.

Асин подняла голову, посмотрела на серый потолок и, тяжело вздохнув, поинтересовалась:

– Он же так и не привез? – Она почти не сомневалась: ответ отрицательный. – Ну, ничего. Я теперь знаю дорогу, сама принесу. Свесим с подоконника горшки, посадим туда… может быть, даже розы, как раньше. Будет красиво, обещаю!

Но в этот раз Башня не отреагировала, даже не вздохнула. Наверное, просто устала. Или же не верила, что Асин действительно вернется – тем более с горшками и растениями. Одно дело – написать Вальдекризу, для этого не требовалось даже из дома выходить. Совсем другое – в очередной раз броситься с края острова, не зная, подхватят ли тебя и не разобьешься ли ты о камни.

– Прости, – выдохнула Асин. И все же решила добавить: – Но я постараюсь.

Мысленно она уже выбирала подарок среди множества растений, росших на участке или дома – в любимых котом кадках. В углу Асин поставила бы мелкий кустарник с ароматными листьями, а с подоконника и правда свесила бы ползущие розы, причем непременно белые.

Она не кричит. – Асин нашла пальцем нужную строку, вынырнув из собственных мыслей и вновь окунувшись в чужие. – Поэтому, наверное, я соглашусь. Танедд Танвар сказал, что уже пробовал дарить людям вечность – и ему удавалось. Мне стало даже чуточку обидно, все-таки хотелось быть первым. Зато он сказал, я буду уникальным, настоящим живым солнцем.

Тьери Карцэ, человек-солнце. Мне нравится, как звучит.

А потом Тьери Карцэ исчез. И не знай Асин, что это Вальдекриз, подумала бы: пропал, польстившись на бессмертие. Страницы пугали белизной, поначалу Асин показалось, будто дальше ничего и нет. Но записи вновь появились, неровные, словно выцарапанные, через несколько пустых листов. Писавшая их рука явно дрожала, к тому же буквы были крупнее, а предложения – короче.

Тебя никто не брал.

Чернила слегка поплыли, а на листе виднелись следы капель, которые не смогло стереть время.

Внутри меня металл и солнце. Солнце и металл. Там нет человека.

Асин нервно сглотнула. Больше всего ей хотелось заглянуть в конец, прочитать последнюю строку и закрыть дневник – навсегда. Но глаза цеплялись за рваные, пляшущие буквы, которых с каждой страницей становилось больше. Они наползали друг на друга, меняли размер, а некоторые и вовсе смотрели не в ту сторону.

Я не могу спать.

Я не могу есть.

Мне больно.

Шрамы чешутся.

Пальцы не слушаются.

Рыжая молчит. Ей стыдно.

Она могла помешать. Просто не стала. Не стала. Не стала.

Ей было противно слышать мой голос.

Потому что мальчики не кричат.

Да?

Тошнота подкатила к горлу, и Асин поскребла шею ногтями, но ощущение никуда не делось. Во рту разливалась горечь. Спрашивать у Башни не хотелось – да и не могла она ответить человеческим языком. Только скрипом полок и дыханием ветра.

Танедд Танвар приходил каждый день. Он рассказывал о людях, погоде за окном. И приносил еду. Как же паршиво он готовит.

Я хочу кислых ягод. Хочу мамину пересоленную кашу. Лишь бы еда имела вкус. И не была похожа на песок.

Из меня достали кости и внутренности. И заменили их.

Металлом и солнцем.

Но и они болели. Представляешь, солнце может болеть.

– Что с ним сделали?! – зарычала Асин и не узнала свой голос, громом разнесшийся по Башне. – А главное – зачем? – тише добавила она.

На ладони, которыми она успела прикрыть страницу, упали первые капли. Как бы ей хотелось, чтобы это были долетевшие до распахнутых окон брызги океана – такие же соленые. Но Асин просто плакала от бессилия, то и дело вздрагивая. За всю жизнь она не ломала ничего; шрам на плече казался теперь таким пустяком – а ведь он поначалу болел при каждом движении руки.

Он иногда гладил меня. Будто это могло помочь. Будто хоть что-то могло помочь.

И повторял, что я идеальный. Что я постоянный. Я лучше каждого прошлого Жреца. Даже лучше него.

И ничто не убьет меня, пока внутри горит солнце.

Но даже его, как и любой свет, можно погасить.

Ночью я становлюсь слабым. Из тела будто вырывают то, что делает меня мной. И я смотрю на себя со стороны. Зато мне не больно. Я словно ненадолго умираю и радуюсь каждой маленькой смерти.

Танедд Танвар называет меня красивым, но я вижу лишь покрытую синяками и порезами немощь. Со слабыми руками, острыми скулами и пустыми глазами. Зато мне подарили новую рубашку, белую, почти до колен. В ней я выгляжу грязным – и каждую ночь вижу эту грязь.

Дальше – целую страницу – Асин разобрать не могла. Сначала слова старательно вычеркивали, затем – вымарывали пальцем, втирая в бумагу, чтобы никто не прочитал, не узнал. Асин переворачивала лист за листом. Вальдекриз заново учился ходить, прихожане радовались его появлению, вкус еды возвращался – хотя сама она осталась отвратительной. Дрожь в руках исчезла, буквы перестали плясать, записи уже не кричали, прося о помощи. Вальдекриз просто жил, порой нелестно отзываясь о той, которая оставила его на все время мучений.

Так шли годы. Танедд Танвар дряхлел. Его глазами стал новый нареченный Жрец Отца-солнце Тьери Карцэ, которого любили, которому открывали то, что делало людей людьми. Он благословлял будущие семьи, даровал детям имена и ухаживал за Домом Солнца. Один.

Пока мог, Танедд Танвар выходил к людям, гладил малышей своими негнущимися пальцами. А затем он пропал. Остались на кровати его идеально выглаженная черная одежда и начищенная до блеска обувь. Только самого его не было нигде. Поначалу Вальдекриз думал даже, будто сам придумал его, как ту дуреху. Придумал и воплотил на страницах дневника. Но люди вспоминали старого Жреца и приносили искренние соболезнования, которые Вальдекриз не хотел слышать.

Казалось бы, настал тот самый долгожданный миг, когда свобода влетела в окно белокрылой птицей. Вальдекриз, новый Жрец Отца-солнце, мог покинуть храм и, забросив за плечи мешок со снедью, отправиться на поиски родной деревни. Но клятва, данная при наречении, обратилась кандалами и не дала ему уйти далеко. Ведь его ждали прихожане, они верили в него, как не верили, наверное, в самого бога. Вальдекриз был ближе и говорил на одном с ними языке. Он не мог так просто оставить их. Не сейчас.

А потом привычный мир раскололся.

Недавно прошлое перестало иметь какое-либо значение, – написал Вальдекриз, и в его словах чувствовалась легкость. – Я не видел, как все вокруг умирало: Рыжая не пустила. В тот день она кричала особенно громко – так, что первые несколько часов я просто лежал, накрыв голову подушкой. А когда попытался выйти, произошло… странное. Я открыл дверь, за которой поднимались в воздух комья земли, шагнул за порог – и оказался в одной из запертых комнат, где до этого не бывал. Я стоял в окружении подскакивающих сундуков, которые гремели под оглушающий вой Рыжей. И вдруг она смолкла. Она не отвечала ни на мои вопросы, ни на проклятия.

Но не волнуйся, с ней ничего не случилось.

– Благодарю. – Асин шмыгнула носом и смахнула запутавшуюся в ресницах слезинку.

Один из сундуков вдруг распахнул пасть – и в меня полетели письма. Несколько десятков писем. Они резали меня бумагой, кололи уголками, а я ловил их, как дурак, и читал обрывки фраз. «Дорогой брат», «сынок», «Тьери, ты не забыл», «я ненавижу», «почему ты». Каждое было моим – от мамы, папы, братьев и сестер. Они ждали, волновались, боялись, затем – злились. Ведь я не отвечал им.

В очередной раз вскрикнув, Рыжая бросила мне в лицо последнюю стопку писем без конвертов. Я листал их и хохотал. Веришь? Хохотал как ненормальный. Я держал в руках извещения о смертях. Все они – братья, сестры, племянники, мама и папа – умирали. Пока я был вечным.

Один из моих миров разбивался на осколки, пока второй взлетал на воздух.

Асин переворачивала страницы, а иногда закрывала лицо руками и смотрела сквозь пальцы. Она боялась, как же встретит Вальдекриза новый, изменившийся мир. Но он не покидал Дом Солнца – вернее, Рыжая не позволяла ему даже выглянуть в окно, и он проводил целые дни в сыром полумраке, с книгами и – слава Отцу – огромными запасами еды. Порой он спускался к Рыжей, садился у ее ложа и подолгу болтал с ней. Она не слишком охотно отвечала, а ее голос дрожал от слез. Но беседы помогали отвлечься – даже от боли. И потихоньку она втягивалась, понимая, что они с Вальдекризом связаны – отныне и навсегда. Тело Рыжей высыхало, становилось похожим на уродливую куклу на металлическом каркасе. Острые ключицы выступали, надбровные дуги казались двумя полумесяцами над ввалившимися глазами. Только волосы продолжали полыхать огнем. И по-прежнему слабо сиял синим амулет.

Не знаю, сколько я провел вот так. Научился готовить зато. Смешно. Рыжая не ела, но научилась таскать воду. До сих пор не понимаю, как она это делает.

Я рассортировал письма. Несколько раз. И прочитал, наверное, все книги.

А еще Рыжая говорила. Говорила много и путано. Как пришла к старому жрецу Отца-солнце, который интересовался Домом Луны и его молодой жрицей – оказывается, его оскорбляло то, что жрицей могла быть женщина. Да и богиня – тоже женщина – оскорбляла его до глубины души. Ведь народ-под-луной славился технологиями, в то время как народ-под-солнцем – оставшейся со старых времен связью с природой, шумом внутри и долголетием.

Шумом называли способность, дарованную природой. Вроде умения перемещать предметы без рук. Или разводить костер взглядом. Люди, терявшие связь с природой и все меньше напоминавшие животных, постепенно утрачивали возможность шуметь. И все же были те, кто сохранил эту особенность. Я слушал. Слушал и злился, иногда неосторожно роняя из рук нить разговора. Потому что я, от рождения обычный, теперь хранил в себе солнце и наверняка шумел – оглушительно громко для тех, кто мог это слышать.

Рыжую забавляло, как Танедд Танвар гордо выхаживал перед ней, а затем писал долгие письма, зазывая обратно, в дом своего бога.

И Рыжая – тогда у нее еще было имя, но его она не называла, будто ожидая, когда я начну упрашивать, – приезжала. Народ-под-солнцем казался ей застывшим во времени, не желающим шагать вперед. Она немного жалела нас, немного забавлялась. Но благодаря ей Танедд Танвар наладил общение со многими дивными мастерами, способными сливать человеческое тело и металл воедино: они-то давно научились «чинить» своих людей. «У нас есть долголетие, технологии и шум», – хвалилась тогда она. И я не преминул ей напомнить, что вообще-то она мертва. Как и весь мир.

Она не боялась Танедда Танвара, дряхлого старика, которого могла, как говорила сама, убить одним выстрелом. Но, когда он заговорил о гибели мира, ей стало не по себе. Глаз Бога показал ему то, что я видел лишь частично: взмывающие в воздух клочки суши.

– Старый дурак! – возмутилась тогда Рыжая. – Глаз Бога неразрывно связан со жрецом. Что ты наделал? Или скорее… что ты наделаешь?

Но Танедд Танвар еще не сделал ничего. Только дрожащим голосом рассказал, как сильно людям понадобится пастырь – о, я хорошо помнил эти его слова. Что мир обречен и они должны стараться уже на благо нового.

– Он любил меня, – Рыжая выплюнула эти слова с отвращением, – как скульпторы любят свои идеальные творения. Он валялся у меня в ногах. А потом… убил. Так просто, что я даже не заметила. Не убил даже – выключил, когда понял, как сильно я сияю. Это ваш бог молчалив, в то время как наша богиня говорила с нами. Говорила постоянно. И делилась своей силой. Но меня – правда забавно? – сделали Домом Солнца, домом вашего бога, привязав к нему насильно. Так что́ это, если не культ?

Сошедший с ума жрец Отца-солнце, боявшийся гибели своего мира, неизбежно приближал ее – именно об этом так отчаянно пытался рассказать ему Глаз Бога. О том, что созданный им Дом Солнца однажды не выдержит запертого в нем шума – и обрушит его на весь остальной мир. Но Танедд Танвар считал это лишь предсказанием, от которого не уйти.

Пока еще Рыжая была жива, он попросил ее пригласить в Дом Солнца двух талантливых механиков. Их же, но позже, он «скормил» ей – должно быть, они отслужили свое. В городах и деревнях пропадали взрослые и дети, а храм шумел все сильнее, обращаясь самой яркой искрой моего мира – самим воплощением солнца. Вот только такая близость солнца не приведет ни к чему хорошему. Так говорили книги. И я бы не стал с ними спорить.

Наконец выговорившись, Рыжая позволила мне отворить дверь.

Мне опалили глаза яркое солнце и искрящиеся волны. Я боялся ослепнуть, а по щекам текли слезы. Больше всего в тот момент мне хотелось упасть в океан. Сложить руки, шагнуть вперед и рухнуть вниз: пускай он поглотит солнце внутри меня. Понимаешь, я так и сделал, вопреки возмущениям Рыжей. Она обзывала меня знакомыми и незнакомыми словами, даже просила не возвращаться, если вдруг я останусь жив. Но я ушел. И вместо холодных вод ощутил под ногами мягкую траву. Я стоял на твердой земле, вертел головой и не понимал. И до сих пор не понимаю, как так вышло.

Не зная, что произошло, я заметался, закричал. Ноги не держали меня, и я рухнул. Попятился и снова очутился на пороге.

Как это работает?

Я вышел и опять вернулся.

Эта дверь ведет в незнакомый лес. Я собрал ягоды. Молоко испортилось.

Так раз за разом Вальдекриз покидал Дом Солнца, осматривался вокруг. Поначалу он боялся отходить далеко от места, которое называл дверью. Но любопытство брало верх. Он нашел край острова, а еще – небольшое поселение и живых людей. От них не пахло животными. Асин всегда смущала эта фраза, но тут же в голову врывались ярким образом люди-вороны. Быть может, раньше такие и правда встречались часто, раз Вальдекриз так спокойно говорил об этом.

– Послушай, – обратилась она к Башне, заправив за ухо лезущую в лицо прядь, – а раньше в мире правда жили люди-звери и люди-люди? – Задумавшись, Асин продолжила: – Я знаю, ты не можешь мне ответить. Если это так, дай знак. Хоть какой-то.

О сказанном Асин пожалела тут же: ей в голову врезался, слетев с одной из полок, бумажный цветок. Она потерла затылок, поджала губы, а про себя подумала, что Башня вполне могла бы и просто скрипнуть чем-то. Помятую лилию Асин положила рядом с собой: потом вернет на место.

– А ты была человеком? Или зверем? – не подумав, поинтересовалась она.

И вновь в затылок влетело что-то маленькое, теперь запутавшись в волосах. Это была вырезанная из дерева книжка с неразборчивой надписью на твердой обложке. Ее Асин поставила рядом с цветком.

– Что значит «да»? – возмутилась она – и Бесконечная Башня рассмеялась порывом ветра, скрипом шкафов.

А на страницах дневника Вальдекриз смотрел, как вырастает на месте маленького поселения то, что в будущем превратится в Рынок. Люди быстро осваивались, а он воровал их еду и одежду, не желая больше быть жрецом. Они не искали старого бога в новом мире. Вскоре они возвели церковь – первую деревянную постройку, где молились небу и океану. Вальдекриз залезал туда через окно, то и дело утаскивая всякие мелочи.

Люди сплотились. Сосед не подставлял соседа, желая урвать кусок пожирнее. Вальдекриз завидовал, ведь даже Дом Солнца не был на его стороне. Если он пропадал, Рыжая обижалась и демонстративно громко хлопала дверьми в минуты, когда он засыпал. Она разбрасывала тарелки, рвала книги – не трогала только дневник, даже в те моменты, когда очень сильно злилась.

Он стал надолго исчезать, чтобы прожить целую жизнь рядом с людьми, а затем возвращался в Дом Солнца, где коротал еще одну, а то и несколько, – пока о нем не забудут. Появлялся среди людей снова – на другом острове, под другим именем. Давно не Тьери Карцэ. Но еще не Вальдекриз. Он брал истории бродяг со страниц книг и придумывал себе легенды. А если ему вдруг не верили, находил способ сбежать, чтобы отсидеться в Доме Солнца – еще одну человеческую жизнь, тихонько подворовывая чужую одежду и продукты.

В затылке неприятно зудело. Асин, нахмурившись, прошлась по нему ногтями, но ощущение только усилилось. Оно проникало все глубже и сжимало невидимыми руками то сердце, то легкие, то желудок. Асин волновалась – она обещала скоро вернуться, но, вместо того чтобы побежать домой, лежала на полу Бесконечной Башни, читая записи, которых оставалось еще порядком.

– Мне правда пора, – сказала она, боясь, вдруг Рыжая как-то сотрет аномалию-дверь.

Но та, не желая слушать, зашуршала страницами – оставила позади появление Рынка и первые летающие суда, приют при церкви и изобретение крыльев, позволявшее людям исследовать соседние острова. Рыжая лишь чудом не рвала листы. Асин успевала замечать сочетания слов и предложения, но они исчезали так же быстро, как и появлялись.

– Я обидела тебя? – спросила она, устав от шуршания страниц. – Прости. Но не будь… – Звук будто стал громче, и Асин повысила голос. В очередной раз за этот короткий день. – Хватит! – Она пыталась докричаться до Рыжей. – Я не знаю, чего ты от меня хочешь! Я не Жрец Отца-солнце, я не могу услышать тебя. Но ты будто считаешь, что я должна понимать тебя и так. А я не понимаю. Я живу в обычном доме, который не умеет говорить. А еще он ничем в меня не кидает.

Но Рыжая продолжала листать.

– Что я должна здесь увидеть? – Не выдержав, Асин стукнула кулаком по полу. – Что?

Внезапно все замерло. Скрип и шуршание стихли, умолкли птичьи голоса. Дневник распахнул перед Асин мятое нутро, по которому плясали буквы. В самом верху страницы она увидела знакомые цифры: тогда она еще не родилась, а ее папе было от силы пятнадцать. Бумагу покрывали потемневшие со временем отпечатки и грязные разводы, бурые брызги напоминали россыпь веснушек. Но Асин понимала: если провести по ним мокрым пальцем, они оставят за собой ржавый след.

Сегодня мне встретилась странная девочка.

И никакого приветствия. Вальдекриз давно отказался от них. Это была очередная жизнь, которую он решил провести на Первом.

Она просто стояла на причале и таращилась на людей. Я подумал даже, что дурочка. Другие дети подбегали, спрашивали про наш улов – мы всегда находили на островах что-то интересное, не опостылевшие черепки, а целые книги, оружие или странных кукол с пугающе живыми лицами, – но она не подходила. Она вообще не двигалась. Ветер задирал ее грязное платье, а ей было все равно. Мне стало любопытно. Я уже увидел ее дырявые трусы – это ли не повод познакомиться? Жестом попросив народ пропустить меня, я приблизился. Решил, что даже выпивка подождет. Ха-ха. А девчонка уперлась пальцами мне в грудь и спокойно, без тени раздражения сказала:

– Мешаешь. – И, чуть подумав, добавила: – Вы все мешаете.

Я даже не подобрал слов. Она обошла меня: для нее, видимо, разговор был окончен. Меня это не устраивало. Однако стоило мне открыть рот, как она пригрозила:

– Одно слово про трусы – и я тебе врежу.

– А дотянешься? – спросил я с вызовом.

– Куда надо – дотянусь, – ответила она лениво и дернула плечами, смахивая с них волны каштановых волос.

– И откуда ты такая? – Не знаю зачем, но я тянул время.

– Взрослые говорят, меня океан бросил. А ты?

– А меня бросило небо, – отшутился я.

– М-м, понятно. Может, хотя бы представишься? – Она не смотрела на меня. И даже воздушный корабль, который так интересовал малышню, был ей безразличен.

– Вальдекриз, – произнес я величественно.

Многих удивляло: и как это я не прячусь за вторым именем? А мне сразу понравилось это, так звали капитана китобойного судна в одной из книг. Я же когда-то мечтал быть жрецом-капитаном, ха-ха. Но девчонка не повернулась в мою сторону.

– Это же просто бессмысленный набор букв.

– А тебя как зовут? – решил поинтересоваться я, вместо того чтобы в ее духе сказать: «Это ты тут бессмысленный набор букв».

– А меня не называли. Я себе имя сама нашла. И оно идеально мне подходит. Ма-ри-тар, – произнесла она по слогам. – Взрослые говорят, что я дикая, как сами волны. И такая же дурная. – Она впервые рассмеялась, и, видит Отец-солнце, это напоминало крик чайки.

– Мама? – Асин будто и не удивилась вовсе. Она намотала на палец локон – и задумчиво сунула его в рот. – Это моя мама, представляешь? – пробормотала она. – Только совсем маленькая.

Башня сильно накренилась – слышно было, как покатились, поскакали мелкие предметы и камешки. Асин и сама завалилась набок. А за огромным окном надрывались чайки – так, если верить Вальдекризу, смеялась мама. И этот звук резал Асин уши, заставляя морщиться.

Она предложила увидеться снова. Вот только зачем это мне?

Ответ ждал Асин через несколько страниц – теперь она сама пропускала даты, желая узнать поскорее, встретился ли Вальдекриз с мамой. Он, конечно, писал о напарниках, даже имена их называл, подмечал самые мелкие изменения на Первом. Но Асин мотала головой – сдалась ей эта пристройка к церкви! – и, цепляя мизинцем угол листа, искала дальше, пока не отмотала ровно десять дней.

Она и правда ждала меня. Все это время ждала, сжимая в руках вырезанного из дерева кита. Заметив меня, она протянула ладонь, растопырив пальцы. Как же нелепо: она будто знала, что я приду.

– Это что? – спросил я.

– А ты не видишь?

– Сама вырезала?

– Нет, – резко сказала она. Словно я должен был откуда-то это знать. – Я не умею и не хочу. Мальчик из приюта мне помог.

Я хотел поинтересоваться, неужели у нее, девочки с какими-то одной ей понятными претензиями к миру, есть друзья? Но лишь улыбнулся. Она расценила это по-своему.

– А я знала, что ты придешь.

– Именно поэтому ты и притащила кита?

– Я приносила его и вчера. И позавчера. А позапозавчера был медведь, – ровно ответила она и легким движением смахнула с плеч волны волос.

– И куда он делся?

– Я его выбросила. Ты не шел на медведя.

И вновь это прозвучало так естественно, что оставалось только согласиться.

– Тебе его не жалко?

– Нет. У того мальчика дрогнула рука. Медведь получился жутко некрасивым.

А еще у мальчика, кажется, не было имени. И вообще казалось, Маритар просто выдумала его, желая набить себе цену.

– Но мне не нужен кит, – сказал я и тут же пожалел: она мигом швырнула его в сторону причала.

Я сообразил быстро и поймал его в полете, но, не удержавшись, рухнул и больно приземлился на плечо. Так и лежал, сжимая в ладонях крохотного деревянного кита.

– Ты нормальная? – крикнул я, когда Маритар села рядом со мной.

– Я – да. Просто подарки, сделанные по зову, предназначены только для одного человека. А если такой подарок не нужен, его остается только выкинуть. Понимаешь? – спросила она, осторожно смахнув рукой севшую на платье пушинку. Ее нисколечко не смущало то, что светлая юбка потемнела от пыли.

– По зову? – Я сел и, выругавшись, убрал в карман фигурку. Чтобы она больше никогда не швырялась китами.

– Когда подарок хочет идти к определенному человеку, как на голос, – пояснила она.

Она говорила еще много – про приют и того мальчика, вырезавшего фигурки, про других сирот, с которыми ей скучно. А еще – про Бесконечную Башню. Именно ее она хотела увидеть. И почему-то – со мной.

Она замолчала, лишь когда мы уселись на деревянные ящики и уставились на горизонт. Маритар не объясняла ничего, зато задумчиво сдирала корку с коленки, щурясь на яркое солнце. А я откинулся на ящики, думая о том, кто дал моему Дому такое идиотское название? Хотя бы потому, что это не башня. Куда больше он напоминает замок в окружении цветущего сада. Вернее, уже без него.

Я не заметил, когда Маритар ушла.

Наверное, ей просто стало скучно.

Мне, например, стало.

Слова плыли перед глазами, и Асин зло, одним резким движением даже не стерла – размазала слезы по лицу. Ее будто швыряли о скалы высокие волны с белыми коронами из пены: хотя, казалось, после очередного столкновения ей должно было полегчать. Прошлое Вальдекриза осталось позади – в старом мире и на перевернутых страницах, – и Асин встретилась с его чудовищно близким настоящим. И со своей мамой, чужой, давно исчезнувшей, но при этом словно намеренно лезущей в ее жизнь. Асин стиснула зубы – и ветерок растрепал волосы на ее макушке. Бесконечная Башня как могла гладила ее, наверняка не до конца понимая, что ее так расстроило.

– Сама не знаю, – выдохнула Асин, – как ее, вот такую, вообще можно любить?

А ее любили. Это читалось между строк. Даже пока Вальдекриз отрицал это, каждое слово его лучилось теплом, ведь чаще всего он писал именно о ней. Он звал маму чайкой – из-за смеха – и подмечал разные мелочи вроде веснушек на плечах и длинных пальцев. Асин лишь удивлялась: ну что в этом такого? Ее тело покрывают такие же мелкие, как песчинки, крапинки. Да и пальцы она не могла бы назвать короткими. Но эти мелочи видел разве только папа.

Вальдекриз же рисовал маму буквами, оставлял ее, такую раздражающе открытую и честную, на страницах дневника. Как она швыряла в аномалию листья и кружилась под разноцветными обрывками, как требовала у продавца отдать ей жареный сыр, просто так, потому что она красивая, а сыр – вкусный. Как влюбилась – в Джехайю, папу, о котором говорила почти шепотом.

Записей становилось все меньше. Потому что мама исчезала из жизни Вальдекриза.

Однажды она нашла меня, полукруглая, напуганная и с перепачканными кровью руками. Я даже не знал, радоваться мне или ужасаться. Это же наверняка его кровь, Джехайи. Она даже не поздоровалась, просто засмеялась – по-новому.

– Я его ударила, – выпалила она и сунула ладони мне в лицо. – Ножом. Он назвал меня дурой! – Она злилась, вытирая руки о свой выступающий живот. – Представляешь?

– Ты что, убила его? – решил спросить я, не дожидаясь, пока она вернется к сути. А про себя подумал: не так уж Каррэ и не прав.

– Нет! – рявкнула она. – Я же на самом деле не дура. Просто… поцарапала его и сбежала, – тихо добавила она и вновь раскричалась: – Он путешествует по островам, а мне нельзя даже в лес сходить!

– Но он берет тебя с собой, – вспомнил я. – И ты никогда не ходишь в лес просто так. О, солнце, да ты даже когда за ягодами отправляешься, прыгаешь через аномалию. Как через костер. Да на месте Каррэ я бы тебя к кровати привязал. Ты носишь ребенка, очнись! Если тебе не жалко себя, пожалей его!

– Ее.

В этот момент она погрустнела и принялась оглаживать живот перепачканными красным руками. Выглядела она растерянно, будто я открыл ей новое, а не указал на то, чего уже попросту невозможно не замечать. Тело Маритар менялось, она выглядела взросло – даже слишком – для своих лет. Казалось, вместо одного года она проживает три, а то и пять. Пока я остаюсь все тем же мальчишкой, которого она когда-то встретила.

– Она ест меня. Ест мою жизнь. Хотя, возможно, так и должно быть. Человеческий ребенок. – Она тепло улыбнулась своему животу.

– А какой он должен быть? – удивился я. – Чаечный?

И она привычно рассмеялась.

– Ты задаешь слишком глупые вопросы для того, от кого не пахнет человеком. У тебя внутри солнце. А у меня – океан. У таких, как мы, не могут рождаться обычные человеческие дети. Я сейчас говорю о нас с тобой по отдельности. Вместе мы бы, вероятнее всего, убили друг друга. Понимаешь?

Я не понимал. Хотя вдруг подметил то, о чем раньше просто не задумывался: от Маритар пахнет океаном. Свежестью, прохладой и совсем немного – водорослями.

– Ну, я тебя иногда действительно хочу убить. Тут ты права.

Раньше мне казалось, так пахнет весь Первый – даже выпивка здесь отдает водорослями. Остров ведь ближе к воде, чем прочие братья. Здесь всегда жили рыбаки и китобои, здесь строились лучшие воздушные суда, уступавшие лишь этой лаконичной нелепости – «Небокрушителю». Но нет, запах, который я чувствовал сейчас, исходил именно от Маритар.

– Человеческое тело такое хрупкое, – сказала она, пропустив мою фразу. – Его очень просто испортить. Иногда мне страшно: вдруг она меня сломает. Когда будет выходить из меня.

– Фу, Маритар, давай вот без этого. Утомили меня твои изумительные истории, одна интереснее другой.

– Мне страшно, – совершенно спокойно произнесла она.

Я вдруг понял, что раньше она никогда не боялась. Ну или не признавалась в этом. И я… засмеялся. Да, не лучшее решение. Я ожидал, что она разозлится, ударит меня – а она умела бить, – накричит, распугав окружающих (впрочем, для этого достаточно было и ее окровавленных ладоней). Но вместо этого она сказала:

– Я рада, что она не твоя. – И сделала мне еще больнее. – Я выбрала ей имя, – как бы невзначай добавила она, вновь погладив живот и оставив на платье след запекшейся крови. – Человеческое. Но я тебе не скажу.

Она посмотрела на меня пронзительно, а я, кажется, ничего не ответил, только пожал плечами: как знаешь. Да, солнце, меня задело. Будто мне не сотни лет, а снова тринадцать и какая-то мелкая лысая дуреха хохочет надо мной. Я чуть не сказал: «А вот я хочу, чтобы она была моей. И ты». Но не смог. Наверное, просто понял, что она такая – и именно к такой я когда-то привязался.

– Беги, – посоветовал я, приобнимая ее за плечи. – Наверняка Каррэ переживает за тебя больше, чем за себя. – А когда она подняла на меня взгляд – солнце, какая же она мелкая! – и прищурилась, я добавил: – Ну, я бы переживал.

Она унеслась, не поблагодарив. Только потрепала меня по руке повыше локтя и не то фыркнула, не то чихнула.

Асин не могла понять, что чувствует. Идеально подходящее слово «странно» не описывало ничего, просто заполняло собой пустое пространство, растекаясь уродливой кляксой. Внутри Асин, пониже сердца, где-то в желудке, плавниками щекотались рыбы. Их она накрыла ладонью, перевернувшись на бок, под мерные вздохи уставшей Башни.

Оказалось, день, даже самый насыщенный, можно уместить в одну страницу. Удивительное и одновременно печальное замечание, от которого становилось тоскливо. Ведь так хотелось проводить с чужими мыслями чуть больше времени, но вместе с тем – не видеть в них так много мамы.

Было и то, чего ей не хватало на страницах дневника: наполненности. Он напоминал лепешку-кармашек без начинки: вроде и так вкусно, а вроде хочется чего-то добавить. Асин с удовольствием вложила бы в строки запахи, звуки, цвета, превратив сухой рассказ в самую настоящую книгу – с яркими описаниями, делающими картину завершенной, а тебя – ее участником, который видит все, разве что не имеет права голоса.

Она впервые сказала, что скоро умрет, когда родилась маленькая.

Асин – ее назвали Асин. Я наконец узнал ее имя.

Но я зову ее крошкой-булкой. Потому что похожа. Завернутая в пеленки, румяная – будто не из Маритар достали, а из печки.

Асин громко фыркнула – чтобы слышали даже птицы. Придумал тоже. Это невежливо – называть юную особу выпечкой, даже если та слишком на нее похожа.

Ни капли Маритар в ней.

Она – Каррэ, только уменьшенная версия.

Но сама Маритар почему-то твердит, что в Асин матери – ровно половина.

– Я скоро умру, – повторяла она, размазывая по лицу слезы. – Мне страшно, слышишь, ты!

Чем больше времени проходило, тем чаще она плакала, тем чаще твердила: «Я умру». Будто пыталась в свойственной ей наглой манере выспросить: «Ты еще не нашел способ продлить мне жизнь?» Увы. Тот, кто продлил жизнь мне – слишком надолго, – давно подох. Мне жаль. Насколько может быть жаль человеку, неспособному искалечить другого.

– Почему ты всегда делаешь вид, что я такая же, как все они? Почему? – завыла она однажды, схватив себя за похожие на ветошь волосы. – Ты же знаешь, что я умру иначе, чем все эти люди вокруг! Иначе даже, чем ты! Умру совсем!

– Хочешь правды? – Я не выдержал. Впервые за все время общения – взял и не выдержал. – Ты удобно устроилась, Маритар. Ты ведешь себя как обычный человек, живешь обычной жизнью, даже родила девочку – обычную девочку, Маритар. Но при этом хочешь, чтобы в тебе видели чудо. Спустившееся – вернее, поднявшееся – к людям чудо. Такое похожее на них, но в то же время отличающееся. Так ты человек? Или же океан? А может, ты и сама не знаешь, какая ты?

– Одинокая, – тускло ответила она и даже не отвернулась, чтобы продемонстрировать, как сильно ее задели мои слова.

– Да бро-ось! – протянул я, всплеснув руками. Она была несносной, но даже у несносности есть границы, которые она не только пересекла, но еще и сплясала на них. – У тебя же есть твой обожаемый Каррэ, который тебя чуть ли не боготворит. Он бы оправдал тебя за что угодно. Я никогда не видел, чтобы обычный человек так любил.

– Он любит Маритар. Ту, у которой человеческое тело, человеческое лицо!

Внутри моей головы что-то ощутимо щелкнуло.

– А я? – Я даже не понял, как эта дурость вырвалась из моего рта.

– И ты любишь Маритар. Ты ведь ни разу не задумался о том, что я умру не здесь, а далеко внизу. Одна, в окружении воды. Раздувшаяся, уродливая, с плавниками и множеством глаз. Не Маритар. А такая, какая и есть на самом деле. – Она засмеялась, но мне подумалось вдруг, что она задыхается. Я дернулся навстречу. Она остановила меня жестом. – Ведь это так легко – любить красивое, привычное глазу.

– Но ведь Маритар и есть ты. Это твое тело. Это твое лицо.

– Я лишь сделала себя такой, – уже спокойнее возразила она. – Слепила эту внешность. Как из глины. Устав быть одинокой, жить в том месте, которого люди боятся. Быть той, кого боятся. Кита можно убить. Из кита можно сделать свечку и мыло. Кита можно съесть. А меня? Меня ест только маленькая Асин. Зато теперь я красивая. И у меня есть Джехайя и Асин. И ты. И даже этот кретин Вальцер. Но мои силы на исходе. Мое время на исходе.

Я не нашелся с ответом. Насколько правдивы ее слова? Но стоило мне задуматься об этом, как Маритар тут же ударила меня по уху – с размаху, согнув ладонь лодочкой, чтобы получилось больнее.

– И да. Никогда не называй ее обычной! Мою Асин. В ней меня – ровно половина. А моя половина никак не может быть обычной. – В ее глазах заблестели злые слезы.

Она ушла, так и не поставив точку в разговоре. А я глядел ей вслед, потирая горящее ухо.

Когда ее не станет, я отдам себя океану. И потушу свое солнце.

Она никогда не будет одна.

Порой текст требовалось переварить – как тяжелую еду. Сесть, погладить пульсирующий висок, подышать. Так Асин и сделала – даже свесилась с подоконника. Ветер обдувал ее лицо, принося неповторимый запах океана, который казался сейчас отнюдь не освежающим, наоборот – неприятным. Ведь под толщей воды умирают люди и живут демоны. А однажды она поглотит само солнце, пускай и внутри одного человека.

Вернувшись, она поскребла ногтями под ключицей, будто пытаясь добраться до источника своего внутреннего света, и вновь уставилась на буквы. Они принялись плясать озорными букашками перед глазами. Асин часто заморгала, но от этого чернила расплылись сильнее, а к горлу вновь подступила знакомая тошнота. Папа, говоривший, что можно опьянеть от свежего воздуха, был в очередной раз отвратительно прав.

Сегодня Маритар снова подняла эту тему. Вот только теперь она улыбалась, баюкая на руках крошку-булку. Та кряхтела, причмокивала и рвала маленькими толстыми ручонками кружева на мамином платье. Забавная такая. У нее на голове появился первый завиток – как пенный барашек. Или размазанный лопаточкой крем.

– Я скоро умру, – сказала она, смахивая мизинцем крошку с новой белой булочной рубашки. Наверное, в этом мире есть несколько вещей, на которые я могу смотреть бесконечно: деньги, украшения, выпивка и чересчур длинные мизинцы Маритар.

Асин отвлеклась, чтобы внимательно изучить свои руки. И с удивлением обнаружила, что мизинцы ее, наверное, такие же длинные. А еще именно ими она частенько перелистывала страницы, поддевая уголок ногтем. Она привыкла к своим пальцам и прежде не замечала в них ничего необычного – но вдруг они показались чужими. Может, даже мамиными.

– И чему ты радуешься? – Я отломил кусок хлебного мякиша и протянул Асин, скатав из него шарик. Словно она кот. Маритар быстро отобрала угощение и сунула себе за щеку, вновь объяснив это тем, что ребенок ест ее.

– А если я вдруг скажу, что нашла способ обмануть смерть? – Она распахнула рот и показала на языке хлебный шарик, лишний раз убедив меня в том, что передо мной все еще моя Маритар.

– Допустим, удивила. – Я тогда только поднял бровь: не мне сомневаться, я сам был своеобразным опытом по созданию человека вечного. Танедд Танвар, впрочем, называл это иначе. И я уже собирался легонько пихнуть Маритар в плечо за то, что, сама того не понимая, воскресила в памяти ненужные образы.

– И тебе совсем неинтересно, как я его нашла?

Она опять забыла, что я рядом, и принялась беззаботно кормить малышку, отстегнув пуговицу на дешевом, давно истрепавшемся платье. Я несколько раз предлагал купить новое, но она предпочитала лепить на это очередную заплатку в виде кривого цветка или раковины. Стоило мне дернуться и закатить глаза, как Маритар рассмеялась. Будто все это она делала не ради крошки-булки, а стараясь меня разозлить. Асин, впрочем, тут же возмущенно заерзала, выбираясь из плена пеленок.

– Мне рассказала Башня, – продолжила Маритар, так и не дождавшись ответа. – Не ты один ее слышишь. Я хотела увидеть ее с тобой. Но увидела без тебя! Я отыскала ее! Без твоей, между прочим, помощи! Я надеюсь, тебе хоть немножечко стыдно!

И пока я пытался найти слово поприличнее, чтобы описать человека, разговаривавшего с предметом, она сказала:

– Она такая общительная, знаешь. Башня, – повторила она, будто я мог запамятовать.

– Да понял я. – Вышло довольно резко. Но она, видимо, на это и рассчитывала.

Единственное, о чем я думал в тот момент: не рылась ли она в дневнике. Но, если я все еще могу хоть немного верить Рыжей, то нет. Она просто сплетница, которой было не с кем поговорить.

– Ты, оказывается, совсем не умеешь слушать. Хотя мне ли удивляться? Ты не знаешь, кто она такая. Ты даже не спросил, как ее зовут!

Да уж, я умею заводить знакомства – морская тварь, если я правильно понял, и девушка-дом. Одна хочет жить бесконечно долго, другая – наоборот. И обе, судя по выражению лица Маритар, сошлись в том, как же это здорово – обсуждать мои недостатки.

– Ты совершенно не разбираешься в женщинах, Вальдекриз. – Ее голос так зазвенел, что мне пришлось заткнуть ухо пальцем.

Однако недолго она веселилась. И, стоило в спину подуть холодному ветру – отчего запах Маритар стал еще более ощутимым, – как она опустила уголки губ и посмотрела вдаль, сквозь корабельные снасти на безоблачное небо.

– Ты ведь знаешь, что все аномалии – ее? – бросила Маритар и подняла бледное плечо. А я смотрел на него, как заколдованный, и нервно сглатывал. Словно, когда Маритар резко опустит его, невидимое лезвие отделит мою голову от тела, но я, вопреки всем законам, продолжу жить.

Потому что об этом я не слышал.

– Она сама называет это искрами. Будто она – огромный костер, ярко вспыхнувший и разбросавший вокруг себя раскаленные снопы. Ничегошеньки ты не знаешь. – Я не заметил, как она вновь заплакала, вытирая слезы основанием ладони. Но уже от ее слов почувствовал себя виноватым. – Ее кормили. Тот, кто создал тебя, тот, кто создал ее.

– Кормили… – задумчиво повторил я. А ведь если бы не Танедд Танвар, мой мир, мой прежний мир до сих пор остался бы целым.

– Людьми. Всем, что хоть немного… шумит. – Маритар пошевелила пальцами.

Наверное, в этот момент я показался ей непроходимо тупым. Долго живущим, много знающим и непроходимо тупым. Если такое вообще возможно. Она принялась объяснять. То, что я вынужден был слушать, пока прятался в стенах Дома Солнца.

– Ну смотри! – Она подогнула одну ногу под себя, при этом каким-то чудом устроив крошку-булку поудобнее и нисколечко ее не потревожив. – Обычный человек не шумит. Он говорит, ходит, моется. Ну… – Ее лицо раскраснелось от напряжения, когда она ненадолго замолчала. – Понимаешь! А когда человек умеет, например, одними руками создавать огонь, он начинает шуметь.

Довольно просто, но Маритар сумела понять суть того, что называлось волшебством или, куда чаще, именно шумом. Впрочем, рот я открывать не спешил, зная: она уже настроилась говорить, а не слушать мои пояснения к своей потрясающей речи и мои слова попросту пролетят мимо. Поэтому я лишь закивал, для убедительности поглаживая пальцами подбородок.

Интересно, у меня когда-нибудь вырастет щетина?

– Тот, кто создал вас… – она почему-то зовет его папа или отец, не могу понять…

– А в чем разница? – не удержался от вопроса я.

– В звучании. Папу ты любишь. Отца – нет. Отец – тяжелая фигура, как скала. В его тени можно спрятаться, он может защитить от непогоды. А может и задавить. А папа мягкий. Теперь понял?

Я понял. Но Танедда Танвара лично мне не хотелось называть ни так, ни эдак. Ему удивительно подходила одежда жреца и так же удивительно не подходило ни одно приличное слово.

– И этот отец-папа чувствовал чужой шум. Такие люди приходили к вам домой. И порой больше не уходили.

Меня передернуло от этого «вам». Будто я причастен к тому, что жрец Отца-солнце, человек, которому безоговорочно доверяли прихожане, избавлялся от них, чтобы, как ему казалось, войти в новый мир. А на деле – попросту уничтожить старый.

«Жрецы Отца-солнце заботятся о людях, как о собственных детях. И принимают чужие проблемы близко к сердцу» – так он частенько поговаривал, не вкладывая в эти слова никакого смысла.

– В нее заталкивали чужой шум, извлеченный из умершего уже человека. Она ела, пока ее не начинало тошнить. И тогда отец-папа на время переставал ее кормить. В такие моменты она кричала, потому что сама превращалась в чистый шум. Это когда в тебе его так много, что шуметь начинает все вокруг: земля, деревья, птицы, рыбы в морях. И в любой момент ты можешь – бум! – взорваться снопом искр, заразив своим шумом целый мир.

Я вспомнил мою лысую дуреху, которую так и не смог выпроводить из головы. Вдруг ее Танедд Танвар тоже отдал на съедение Рыжей?

– Он создавал чудовище. И ему не хватало одной лишь детали. Вечной детали…

– Меня, – вдруг понял я.

Истории о том, что жрец жив, пока этого хочет Дом Солнца, звучали всегда. Вот только ни один служитель не переступал порога семидесяти лет, обычно умирая раньше. Люди принимали это как должное и не задавали вопросов. Интересно, помнили ли они прежних жрецов? Или же видели перед собой одного человека с сотней разных лиц?

– Тебя, – подтвердила Маритар, повторяя пальцем контур светлого завитка на лбу крошки-булки. – Были и другие. Не такие вечные. Они не работали, они не выдерживали той вечной жизни, которую пытался дать им отец-папа. Включались-выключались. Так странно. – Она подняла плечи, явно не понимая, о чем говорит. – Он дарил им свет. И их тело ненадолго разгоралось. А затем затухало. Уже навсегда. – Она призадумалась. – А ведь тебя он даже звал странным словом, которое обозначало что-то бесконечно долгое.

– Постоянный.

– Но ты такой и есть. Вот только твоя вечная жизнь – на деле не такая и вечная. Ты – дополнительная часть, не основная. – Она не ждала моей реакции, а просто била, и я понимал, что, в общем-то, всегда об этом догадывался: я приложение к чему-то куда более важному. Просто не признавал вслух. А зачем, если единственное существо, способное выслушать меня – безумный дом? – И это ты привязан к ней, а не она к тебе. Это из-за нее ты сходишь с ума, пока она сохраняет рассудок.

– Постой-ка, – захохотал я. – Хочешь сказать, что Рыжая, та самая, которая как-то раз выбросила мою кровать в окно, – нормальна? И это со мной что-то не так?

– Во-первых, – тут же нахмурилась Маритар, будто я задел лично ее, – некрасиво называть ее Рыжей. Тебе никто об этом не говорил?

Я даже спорить не стал. Взял бережно вверенную мне крошку-булку, покачал на руках и, увидев умиротворение на круглом лице, заулыбался. Ни капли Маритар – но ей и не надо.

На страницу упала первая капля. Асин поняла, что снова плачет, пока в груди разливается приятное тепло. Будто из разваливающейся, рассыпающейся от времени книги кто-то знакомый и родной протянул руку, погладил ее по волосам. Асин даже попыталась поймать ладонь, но нащупала лишь свою пушистую макушку и тихо засмеялась.

В последнее время она все чаще слышала, как сильно напоминает мать, при этом, кажется, по-прежнему оставаясь собой. Ее это злило – ведь она не знала человека, о котором говорили другие, помнила лишь смутный образ. Она это принимала – ведь нет ничего плохого в том, чтобы быть как та, кого по-настоящему любили. Но слезы подступили к горлу, стоило буквам на листе – даже не сказанным вслух словам – сказать: «Ты хороша. Правда. Вот такая».

– А во-вторых, – продолжила она, отвлекая меня от дрожащих белых – как облако белых, клянусь – ресниц Асин, – то, что ты этого не замечаешь, вовсе не значит, что ты не сходишь с ума. Но если вдруг умрет она, умрешь и ты. А если умрешь ты, она останется – и будет жить долго, пока жива хоть одна ее искра. Она сможет возвращаться к ним, к своим искрам, – искажая мир вокруг себя. Единственное существо, живущее вне времени.

– А я? – Меня разбирали по частям, явно не намереваясь собирать обратно.

– А ты подчиняешься времени этого мира – вне Рыжей. Вне стен Дома Солнца. И вместе с ним искажаешься.

Маритар потянулась к Асин и вновь прижала к себе ее теплое, словно свежевыпеченный хлеб, тельце. Я так и остался сидеть, сложив руки странной лодочкой.

– Ваш отец-папа искал постоянное. Чтобы затем тоже стать таким. Но не успел. Он был очень старым. И время перемололо его.

– Ты сказала, что нашла способ обмануть смерть, – напомнил я, не желая в очередной раз слушать о целях Танедда Танвара. И без разницы, какое место в них занимал я.

– Асин. – Маритар улыбнулась, играя роль любящей и заботливой матери, которой никогда не была. – Она не человек. Она искра. Чистая, сильная, яркая. Шумящая искра. Такой ее сделала я.

Я был готов слушать, но примерно понимал, к чему она ведет. Мой отец-папа, Танедд Танвар, натолкнул ее на мысль о создании чего-то почти-вечного, постоянного. Вот только он был человеком, а она – чистейшим шумом со дна океанских глубин. Каким-то чудом принявшим смертную форму и явно отдавшим за это мозги.

– И что? – процедил я.

– Мое тело увядает. Потому что оно изначально не человеческое. Однажды я обязана буду вернуться туда, где протяну чуточку дольше, в теле, которое, ты знаешь, я не слишком люблю… – Она поскребла ногтями по шее, видимо, намекая на жабры. – Иначе я не успею. Так же, как не успел ваш отец-папа. – Она и правда собиралась провернуть с крошкой-булкой то же, что когда-то провернули со мной? – И я решила отдать Асин почти весь свой шум – оставить себе лишь щепотку, достаточную, чтобы еще немного пожить в своем теле. Накормить Асин собой. Создать идеальное тело, которое я впоследствии смогу занять, слившись с собственным шумом. Ну, мне кажется, это должно сработать. Конечно, поначалу я боялась, что она умрет. Все-таки она такая маленькая. Но она жива! Жива. А значит, я все делаю правильно.

В ее тоне прозвенела гордость, а меня передернуло от отвращения.

– Но это твой ребенок, Маритар! – напомнил я, даже не понимая, чего хотел добиться. Она услышит, только когда сама того захочет. – Ты вынашивала ее в себе, понимаешь? У нее своя история, своя жизнь, своя! Об этом ты не подумала?

– Наверное, ты просто никогда не боялся умереть, – отрезала она, резко поднявшись.

И ушла. Как обычно. Так и не услышав: я не боялся умереть. Я ждал смерти. Просто она за мной не пришла.

Дыхание остановилось. Асин потрогала шею, ощутила под подушечками частые удары. Она все еще была жива – не как искра, не как часть чего-то, но как человек. Осмотрела исчерченные линиями ладони, пожевала волосы, даже щипнула себя за щеку – без изменений. Дуновения ветра холодили ей ноги, а от лежания в одной позе затекла спина. Асин чувствовала, думала, только злиться не получалось. Ведь за все эти годы ничего не произошло, она не перестала быть собой, а мама ни разу так и не появилась – даже отражением в чистом стекле. Ее пугающие желания остались лишь желаниями.

«Какие глупости, – подумала Асин, разглаживая пальцами морщинку между бровей. – А может, то, что подвластно Башне, неподвластно обычному человеку?»

Та вновь протяжно вздохнула, наполняя комнату свежестью. Может, и так.

Рыжая молчала. Будто я оскорбил ее. Не стоило, наверное, начинать разговор со слова «сдурела». Обычно общительная, теперь она просто вздыхала, всем своим видом и до отвращения чистыми комнатами показывая, как сильно обиделась.

Маритар избегает меня. Зато Каррэ счастлив.

Может, я и правда лезу не в свое дело?

Если Маритар захочет что-то сделать с Асин, я же не смогу ее остановить, нет?

Рыжая молчит. И дело не в обиде.

Страница за страницей Асин смотрела на одинокие строки, под которыми желтела не исписанная чернилами пустота. Вальдекриз задавался одними и теми же вопросами, все сильнее нервничая. Мысли не давали ему покоя, порой выливаясь в бессвязные предложения. На десятом листе Асин перестала читать и просто листала дальше.

И вдруг среди пустоты вновь выросли буквы, сплетаясь колючим терновником.

Она ушла умирать?

Моя Маритар.

Просто спрыгнула в воду.

Нет, не верю. Слышишь?

Он вновь обращался к невидимому собеседнику, как раньше.

Она не могла, не так просто. А где ее размышления про искру? Где обещанное грандиозное перерождение? Его нет. Зато есть маленькая Асин, идущая хвостиком за папой и отряхивающая от муки руки.

Не этого ли я хотел?

Не знаю. Уже ничего не знаю.

Я поговорил с Каррэ. Как можно осторожнее.

Она никогда не говорила обо мне.

У нее был лишь безликий и безымянный друг.

Но мы летали с Каррэ. И ему явно хотелось выговорить всю свою боль.

Она сказала: «Прости». Сказала: «Я хочу. Я не могу. Я не понимаю». Она плакала, пока ее голос не заглушило китовье пение, и рвала на себе волосы. Каррэ вспомнил, что она пыталась забрать Асин, подхватить на руки, но он не дал. И тогда она просто упала, будто бы даже случайно, свесившись за борт. К китам, к океану. К своему проклятому одиночеству, бросив все! И чуть не утянув на глубину собственную дочь.

Я не пойду за ней. Считай это чем хочешь, даже обидой.

А может, я все еще хочу увидеть ее в Асин? Но нет, она слишком Каррэ. Безболезненно слишком. Иногда от этого становится легче.

Асин растет. И я присматриваю за ней. Наверное, Маритар – моя Маритар, а не та, в которую ее обратило безумие, – хотела бы этого.

Крошка-булка косолапит и спотыкается. И не замечает никого, кроме отца.

Что, Каррэ, тоже трудно? Без нее-то. Боишься теперь и дочь потерять?

Я тоже боюсь.

Асин было неловко читать все это. Она будто видела себя со стороны и поэтому прикрывала глаза, осторожно выглядывая сквозь пальцы. Ее берегли двое – Вальдекриз и папа. Они заботились, направляли и с ужасом ждали: один – когда она окончательно оперится и улетит из гнезда, второй – когда ее глазами на него посмотрит мама. Но страхи обходили их, не желая сталкиваться. А Асин росла, вытягивалась и, если верить Вальдекризу, становилась менее неуклюжей.

К дневнику он, успокаиваясь, возвращался все реже – не нуждался, видимо, в том, кто выслушает. Да и сама Асин, найдя момент их знакомства, с облегчением выдохнула. И собиралась уже закрыть дневник, размять затекшее тело и отправиться домой, но невидимая рука настойчиво перевернула очередную страницу.

Сегодня мне встретилась странная девочка.

В недоумении Асин потерла глаза. Она читала эти строки, видела их. И знала, что́ ждет ее дальше.

Она просто стояла на причале и таращилась на людей. Я подумал даже, что дурочка.

Та же дата, те же слова. Асин отлистала назад, заложила нужную страницу пальцем и принялась сравнивать. Но не нашла различий. С чего бы человеку переписывать собственные заметки? Если, конечно, не вспоминать слова мамы о его якобы безумии. Только в него Асин пока отказывалась верить и с упорством последовала дальше – по буквам и цифрам, к рассказам, слово в слово повторявшим уже прочитанное.

– Ты это хотела показать? – спросила Асин.

Башня перевернула разом несколько страниц, оставляя позади долгую историю дружбы Вальдекриза и мамы. Вновь Асин открылась их встреча – не такая, которую помнила она, но знакомая, до последней точки. А за ней…

Сегодня мне встретилась странная девочка.

Запись пугающим образом повторялась. Сплетала из слов цепи, которые держали Вальдекриза, не давая освободиться. Асин взяла в рот прядь волос и принялась мять губами, пытаясь хоть как-то унять тревогу. Но сердце продолжало свой барабанный бой в голове, пока пальцы и глаза скользили по строкам – по тем же самым, отличавшимся разве что мелкими кляксами и грязными следами.

Сегодня мне встретилась странная девочка.

Асин не понимала, как так вышло: каждый раз все начиналось с одного и того же дня. Вальдекриз встречал на причале ее маму, видел – ох, ужас – ее некрасивые трусы, а она, разозлившись, обещала ударить его, если он хоть что-то скажет. Но он не сказал, а она не ударила. Это напоминало перечитывание странной книги – без описаний, без содержания, без конца, лишь с событиями, сменяющими друг друга. В них жили, знакомясь раз за разом, мальчик, брошенный небом, и девочка, оставленная океаном.

Сегодня мне встретилась странная девочка.

Вновь она, стоит у причала в стареньком платье, которое досталось ей, наверное, от уже выросшей из него девочки. А он отказывается от выпивки, похожей на иглу, заделывающую бреши в уж слишком пустой жизни.

Страниц до конца оставалось все меньше, история делала очередной круг, возвращаясь к своему началу.

Сегодня мне встретилась странная девочка.

На этот раз – прыжок в пустоту, разверзшуюся под знакомой надписью. Под ней – лишь бурые пятна с завитками – отпечатки чужих пальцев. И крик в самом низу, написанный крупными острыми буквами.

В САМОМ ДЕЛЕ?

Я уже жил это, – прочитала Асин на следующей странице. – Видел и забывал, видел и забывал. Мне кажется, выйду отсюда, шагну в открытую дверь – и снова забуду. Это ли она звала моим безумием? Рыжая? Молчишь. Молчи дальше. Я оставлю эту жалкую рвань тебе, слышишь? Подавись моими словами. Каждым из них.

Я не хочу в твои стены.

Потому что здесь, где время не мчится по кругу, я ясно вижу все. Зачем я вообще вернулся? Ах да, этим глиняным недоразумением, которое ты жалобно просила вернуть, тоже подавись. Два раза.

Почему ты опять ничего не сказала, Рыжая? Почему?

Почему до сих пор не говоришь?

Похоже, в этом мире есть лишь одно существо, способное изменить привычное течение моей закольцованной жизни. Та, кого Маритар звала искрой, и за человека не считая. Поначалу я думал, будто веду ее за собой. Но нет, это я лечу за ней, как за крохотным огоньком, а она, сама того не зная, дарит мне новые воспоминания. Мне даже кажется, на одном из путей – осколков, вероятностей – я видел мою лысую дуреху, которую так и не смог выкинуть из головы.

Маритар хотела просто занять тело, изначально человеческое тело, подготовленное к шуму, свою искру. Но что-то пошло не так. Вместо того чтобы жить вечно, мы бегаем по кругу. Маритар раз за разом создает искру, а затем, понимая, как мало времени ей отведено в человеческом теле, прыгает за борт. Асин растет, не догадываясь, что сотворила с ней мать, а затем начинает шуметь, как любая до времени спящая аномалия. Начинает сиять, и на это сияние летит огромным уродливым мотыльком с плавниками-крыльями тварь со дна океана, которую Асин называла мамой.

Но если другие аномалии подчиняются определенным правилам, просыпаясь через время или реагируя на сильный источник шума поблизости, то много ли надо маленькой девочке, растущей без мамы, чтобы потерять над собой контроль? Одна неудачная влюбленность. Один непонимающий отец. Один придурок-напарник. И вот она уже злится, и вот она уже плачет, а таящаяся в ней сила разбивает невидимую перегородку. Так Рыжая однажды – теперь я понимаю, что в этот день и умер Танедд Танвар, накормив ее собой досыта, – уничтожила целый мир (а может, только его часть). А Асин… просто отматывает время назад, замыкая очередной круг.

Я думаю, в ней, в этой маленькой булке, раз за разом все меньше искры, все меньше Маритар.

И когда-нибудь ее не останется вовсе.

Лишь Асин.

Как и любая аномалия, она гаснет, расходуя себя. Пусть и делает это довольно медленно. Сколько еще перерождений ее ждет? Два? Одно?

Быть может, однажды я даже увижу ее детей, таких же маленьких булок. А не бесконечные перерождения, в которых она раскрывает крылья слишком поздно – лишь надев форму со свободной птицей на груди.

Я знаю о тебе много того, чего знать не должен. Так Каррэ рассказывал, как в детстве ты мечтала поймать океан. Он не понимал зачем, ты никогда не объясняла, а может, с годами попросту забыла об этом.

Но тебе не нужно ловить океан, Асин.

Ты небо.

То самое, которое когда-то бросило меня, а теперь приняло обратно.

Я знаю, настанет момент, когда ты прочитаешь это. В одной из наших с тобой жизней. И испугаешься. Но не бойся – не меня точно.

Помни. Я. Тебя. Не. Подведу.

Наверное, сейчас ты растерялась и ничего не понимаешь. Не страшно, я и сам понимаю не до конца, а покидая Рыжую, и вовсе забываю. Так, к сожалению, работает моя голова. А вот ты забыть не сможешь. Тебя будто не касаются правила этого мира. Кроме одного: ты, к сожалению, искра. И я – как и кто угодно другой – не сумею этого изменить.

Когда-нибудь все переменится. Но мы непременно снова встретимся. Не забывай меня. И, эй, не меняйся!

А ты, Рыжая, исполни хотя бы последнюю мою просьбу. И дай ей эту тетрадь. Ведь она, с ее непомерным любопытством, когда-нибудь обязательно откроет твою дверь. И полюбит тебя так, как не смог полюбить я.

Прощай, Рыжая. И удачи.

И если вдруг я, вновь забыв, все же вернусь, не пытайся удержать меня, хоть тут поступи по совести.

Асин перевернула последние пустые страницы, поняв, что и сама за это время полностью опустела, закончилась, как вода в кувшине. Встала, покачиваясь на трясущихся ногах, смахнула слезы костяшкой указательного пальца и улыбнулась – с благодарностью Башне, выполнившей последнюю просьбу Вальдекриза. Внутри нарастали, слипаясь в большой уродливый ком, вопросы, задать которые было некому. Теперь ей казалось, что с Вальдекризом они не встретятся никогда. Не в этой жизни.

А где-то наверху пошли, затикали, радостно отщелкивая каждую секунду, огромные часы. Им вторили еще одни. И еще. Звук заполнил комнату, заглушая даже крики вездесущих чаек. Стало ощутимо холоднее, и Асин, быстренько убрав дневник на полку, где он и жил до этого, поежилась, растирая ладонями плечи. Рядом с ним она поставила бумажную лилию и крошечную деревянную книгу, взглядом поискав деревянного кита: он наверняка должен лежать где-то здесь. Бесконечная Башня молчала. Будто с самого начала и была немой. А в темных уголках, куда не падали лучи ослепительного солнца, вновь появилась паутина.

Скрипнула полка – и Асин вздрогнула от неожиданности. Предметы на ее глазах таяли в воздухе, оставляя лишь горстки пыли. Бесконечная Башня ветшала, умирая с каждым ударом сердца Асин, стихало тиканье множества невидимых часов. А ворвавшийся порыв ветра принес, вместо привычной океанской свежести, запах гниения.

Тревога взбиралась, выпустив когти, вверх, по позвоночнику. Асин медленно обернулась на дверь, готовая в любой момент сорваться с места. Но что-то держало ее, не давало сделать и шага. Пока вкрадчивый женский голос не шепнул ей на ухо:

– Беги.

И она побежала.

Самая яркая искра

Дверь выплюнула Асин и, кажется, даже прокашлялась, выражая свое отвращение. А может, это просто сама Асин настолько перепугалась, что Бесконечная Башня в какой-то момент перестала напоминать храм, обратившись огромной женской – точно рыжеволосой – головой.

Первым делом Асин провела ладонями по волосам, сверху вниз, желая убедиться, что не покрыта слюнями. Для верности она даже встряхнулась – как собаки, только выбравшиеся из кадушки после купания. Платье вымазалось в грязи и траве, но когда в последний раз она вообще возвращалась домой чистой? И не припомнить.

Первый пах цветами и травами, совсем немного – сыростью, словно недавно прошел дождь. Но его Асин почему-то не видела из окон Бесконечной Башни. Быть может, та просто летала слишком далеко от острова, в стороне от легкой сияющей мороси. Впрочем, сейчас, когда Асин сидела на земле и осматривала привычные виды, ей даже показалось, будто этот поход, новая встреча, дневник – все привиделось.

Солнце стояло высоко, окруженное белыми вихрами облаков, а значит, Асин запропала не так уж и надолго. Она поднялась, поправила сбившиеся волны складок на платье. Случайная ветвь вдалеке хрустнула – и Асин тут же припустила прочь, подгоняемая страхом.

В лесу, под листвой, с которой кое-где свисали переливчатые капли, дышать стало легче. Асин замедлила бег, уронила руки вдоль тела и поплелась домой. Навалилась вдруг усталость, но цветы под ногами – россыпь синеватых звездочек у деревьев и фиолетовые глаза на тонких стебельках – умиротворяли, а сверху сквозь кроны проникало ясное небо, оставляющее свои размытые отпечатки на стволах. Задрав голову, Асин увидела под одной из ветвей букет светлых грибов в крапчатых шляпках. Их бы собрать – да в заливной пирог, с картошкой. Желудок отозвался недовольным урчанием, не угомонили его даже мысли о хлебной запеканке с приятной яблочной кислинкой.

– Да успокойся! – возмутилась Асин и все же обернулась к грибам.

Удивительно, и как ей после пережитого вообще в голову взбрело карабкаться по толстенному стволу, обхватив его руками? Ей бы домой нестись, не разбирая дороги, сквозь витающий в воздухе густой запах леса. Но нет, Асин упорно ползла, царапая ладони о грубую кору, жалея разве лишь о том, что нет ножа – аккуратно подрезать грибные ножки. Поэтому, достигнув цели, она так и сорвала их, букетом, и сиганула вниз.

Носки туфель тут же увязли во влажной рыхлой земле. Асин обстучала их о выгнутый кривой корень. В душе она радовалась – что привычный мир вернулся, отгоняя призрачными руками кошмары.

Она не переставала думать о Бесконечной Башне – а как иначе? – широко шагая с прижатыми к груди грибами. Но мысли будто рассеивались – уже померкшие, оставшиеся за краем острова. Их сменяла приятная дрожь ожидания и кривая тропинка, ведущая к дому.

Лес звучал. Должно быть, пока Асин прохлаждалась, его заполнили люди, что-то ищущие и находящие. Теперь хруст веток не пугал, а успокаивал, такой знакомый. Под кустами краснела земляника, крупными бусинами рассыпанная по траве. Ее сладкий аромат Асин чувствовала, даже проходя мимо. Ах, как же хотелось собрать ее в платье, испачкать его, и без того грязное, и принести вместе с грибами домой, папе, который точно придумает, как и куда все это применить. Наверное, поэтому Асин не стремилась научиться готовить: ей слишком нравилась папина стряпня.

Крупная капля, сорвавшись с листа, упала прямо ей на макушку. Следом полетели новые и новые. Они разбивались о голые плечи, впитывались в рюши, оставались мелким прозрачным бисером на шляпках грибов, стекали с щек. Асин смахнула их легко, как вновь выступившие слезы, одним мизинцем, и продолжила путь, то и дело сходя с тропинки в высокую траву, чтобы немного ею пошуршать.

Так странно было вновь радоваться простым вещам: листве, касающейся открытых участков ног, шуму ветра, приятной прохладе. Наверное, сейчас Асин легко поняла бы Циэль и Вильварин, тосковавших по приятной обыденности. Куда более человечных, чем ей казалось изначально. Они давно забыли о простых радостях, таких доступных ей, таких привычных, что в какой-то момент она, наверное, даже перестала их замечать.

Ей стало стыдно. И вновь закололо внутри.

Недавние мысли накатили волной, заполнили голову – и та закружилась. Асин придержала ее, будто она могла упасть с плеч и укатиться. Образы беспорядочно сменяли друг друга – кошки, юный Тьери Карцэ, Рыжая под стеклянным колпаком, – пока вновь не стали рассыпаться на сухие песчинки, из которых не соберешь ничего.

– Асин? – Чужой голос ворвался ей в уши, поначалу сильно напугав. Она не узнала его, но четко расслышала буквы, слившиеся в ее имя и словно расколдовавшие ее.

– Простите, – пробормотала Асин, не понимая даже, за что извиняется.

Поначалу глаза выхватили среди ветвей фигуру – длинноногую, сгорбившуюся. Ее голову окутывал полупрозрачный дым. Асин пригляделась, сощурившись, и узнала в незнакомце Вальцера. Старое имя выпрыгнуло из ее рта прежде, чем она вспомнила это:

– Атто?

– Да чтоб тебя, – расхохотался он, но как-то нервно, потирая ладонью шею. – Вот так не везет.

Пока она, хмурясь, пыталась понять смысл его слов, он сделал два широких шага и, подцепив носом ботинка лежавшую на голой земле веточку, бросил ее. Та ударилась о складки платья и полетела вниз, к ногам Асин. За короткий миг и без того странная встреча превратилась в чистое безумие. Асин собиралась возмутиться, насколько она, конечно же, могла, – даже открыла рот, но в тот же момент Вальцер очутился рядом и, приподняв ее челку, коснулся тыльной стороной холодной ладони лба.

От него пахло дымом, горечью и совсем немного – медом, но его нотки Асин уловила сразу же. Вальцер поджимал перечеркнутые шрамом губы – с такого расстояния выступающие белые полосы на его лице казались живыми и оттого еще более пугающими. Но жест, каким он ощупывал ее лоб, был настолько знакомым, что она даже позволила себе расслабиться. Ненадолго. Тут же прозвучало убийственное:

– Ведь Джехайя уже похоронил тебя.

Голос не дрожал, словно Вальцер говорил что-то привычное вроде «Не забудь полить цветы» или «Покорми кота, он совсем исхудал». А сердце Асин ухнуло ледяным камнем на самое дно живота и потянуло вниз, к земле.

– А ты вон она, – продолжил Вальцер, глядя не на Асин, а сквозь нее, хотя она стояла рядом. – Бегаешь по лесу, грибы собираешь. Пока его из петли вытаскивают. Ты где была?

– Я… – начала Асин, чувствуя, что вот-вот опять затрясется голова. Ведь не скажешь: «Я была в Бесконечной Башне, где время течет иначе». Такое себе оправдание.

Невдалеке хрустнула ветка – будто сломавшаяся кость. Асин в этот самый момент представляла, как огромная невидимая нога в знакомом ботинке, какие носил Вальцер, наступает на ее тонкий позвоночник. Она была готова даже к этому, не понимая, почему Бесконечная Башня не отпустила ее раньше, почему время перешло на бег, почему папа – ее любящий папа – не дождался ее, поверив внезапно в то, что она умерла.

Она искала виноватых, постепенно понимая: не виноват никто, кроме нее самой.

– День ото дня, Асин, – выдохнул Вальцер, глубоко затянувшись. – День ото дня. Он пьет, лезет в драку и плачет, как мальчишка. – Он загибал пальцы перед ее лицом, а между ними змеился дым. – И то ли хочет слышать, что ты жива, то ли нет. Все к вам собирается, к тебе и твоей дурной мамаше, в океан.

– Как долго меня не было? – наконец спросила Асин, не чувствуя под ногами землю – та будто шла волнами, пытаясь уронить ее.

– Точно больше десяти дней. А там – кто знает, – Вальцер пожал плечами.

«С ним все в порядке?» – кричал внутри ее собственный голос. Но она просто стояла, не видя ничего перед собой.

– Но что настораживает еще больше, – вдруг снова заговорил Вальцер, задумчиво постукивая себя папиросой по губам, – так это твой дружок.

Поначалу Асин не отреагировала: ее волновал лишь папа, оставшийся совершенно один. А ведь когда-то очень давно она дала обещание не покидать его, не выбирать океан. Не становиться как мама. И сейчас, придумывая себе оправдания, Асин понимала: даже правда покажется глупой выдумкой сбежавшей из дома девочки, до сих пор не научившейся думать головой. Наверное, честнее начать разговор с обычного «прости».

Все это время Вальцер говорил, но Асин, очнувшись, уловила немногое:

– …Да ему бесполезно что-либо отвечать, понимаешь?

– Вальдекриз? – промямлила она, удивляясь, как оглушительно поют птицы.

– А что Вальдекриз? – Вальцер стоял слишком близко, но отойти даже на шаг она не решалась, то и дело уводя взгляд от шрамов, жесткой щетины и потрескавшихся губ.

– Ну, вы сказали – «твой дружок».

Он вздохнул так протяжно и громко, что Асин захотелось исчезнуть.

– Я говорю про Кайрова сына.

Сердце гулко ударилось о грудную клетку. Асин чуть не выронила грибы, которые вместе с самым искренним «прости» собиралась вручить папе.

– Альвар? – удивилась она.

– Он-он, – спокойно ответил Вальцер, даже не отметив, насколько глупым был ее вопрос.

Он вдруг распрямился и, оглядевшись, положил ладонь Асин на плечо. Не успела она и пискнуть, как Вальцер утянул ее за собой, в сторону от ведущего домой пути, под шумные кроны деревьев. Те, потревоженные ветром, дрожали и сыпали крупными листьями. Асин дернулась, упрямо остановившись: она собиралась к папе и не желала, чтобы кто-то, пускай из лучших побуждений, мешал ей.

– Куда вы меня тащите? – шикнула она. – Я хочу домой!

– Занятно, как с твоей невнимательностью ты все еще жива, – бросил Вальцер, изящно заменив читавшееся между строк слово «дура», которое никогда бы не произнес так просто, особенно в отношении нее. – Совсем не слушала?

– Да! – резко ответила Асин и для верности уперлась каблуками в землю.

– Говорю: дружок твой сейчас на острове. И чуть с трапа сошел – сразу к Джехайе. Неладное с ним что-то. Вроде считает, что померла ты, а сам все ищет. А зачем – и не говорит. – Вальцер посмотрел, сощурившись, сквозь подсвеченную солнцем листву. – К нам тоже совался.

– В училище?

– Домой. – Он все еще пытался сдвинуть ее с места, но, кажется, понимал: пока не объяснит, она продолжит упираться. – Ко мне и Мирре, я ж ее забрал. Она ж, это, в Железный Город хочет, собирать теперь уже своих стражей. «Как папа», – говорит. Как папа, будь он неладен! До этого в разведку хотела, теперь вон чего придумала.

Асин стало не по себе. Девочка, сросшаяся с машиной и долгое время не умевшая даже нормально ходить, вновь тянется к механизмам, желая продолжить дело давно погибшего отца. Но кто Асин такая, чтобы осуждать ее выбор? Сама-то сбежала к малознакомой Башне, в которой застряла, пока мир вокруг продолжал свой безумный бег.

– А у нее здоровье – сама знаешь. – Вальцер поскреб ногтями за ухом, выглядел он при этом растерянным. – Но меня слушать она не хочет. А тут заявился этот твой. «Девочке твоей, – говорит, – любые дороги открою». У нее глаза аж зажглись. Ну, я и вижу: пройдет год-другой – и улетит, сама, даже если Кайров сын руки не протянет. Я тогда и спросил, чего ему от нас надо. Попросил Мирру отослать, не ее это дело. А как убежала, так он все о тебе спрашивал.

– Обо мне? – удивилась Асин, не понимая, чем могла так внезапно заинтересовать потерянного капитана.

– Как училась, чем примечательна. Куда могла деться, – добавил он и ненадолго замолчал. – Может, он и говорит Джехайе, что ты умерла. Только сам в это не верит. Понимаешь? Нужна ты ему, нужна зачем-то. Потому и сулит – богатства, статус, покровительство – за помощь. Да не за любую.

Асин закивала, и тревога вновь стала распускаться под грудью, проникая своими лепестками между арками ребер. Ладони мелко дрожали вместе с листвой над головой. И как ни пыталась Асин убедить себя, что Альвар мог искать ее просто так, взволнованный пропажей, успокоиться не выходило.

– Отведите меня домой, – пробормотала она, пытаясь улыбнуться. – Прошу вас. Я покажусь папе, а Альвар… он откроет дорогу – вам и Мирре. Вы же хотели этого.

– Хотел, – ответил Вальцер, и Асин заметила, как напряглась его шея: порой слова выходили из горла с огромным трудом. – А потом понял, что так скоро обратно ты не вернешься. Говорит, ты нужна Железному Городу. А значит, нужна Кайру. Сама понимаешь, на увеселительную прогулку это похоже слабо. Я пытался вызнать, чего они там удумали: молчит. Только глаза бегают. Спрашивал прямо, надолго ли тебя увезут: тишина. Плохая тишина. – Он на мгновение замолк и тяжело сглотнул. – Я же даже думал о том, чтобы тебя сдать. Но, видишь, не смог. Девочки и в разведку-то не должны идти. А томиться в Железном Городе, пока тамошний правитель и его сынок что-то для себя выясняют, уж тем более не дело.

Несмотря на честность, Асин чувствовала неприязнь – такую, что угрожала вот-вот взорваться с громким хлопком. Асин могла бы даже ударить Вальцера, и, возможно, он бы не стал уворачиваться. Она смотрела в покрытое морщинами острое лицо и не понимала: где тот старый демон, о котором рассказывал Вальдекриз? Нинген продал бы ее, не раздумывая, пожертвовал бы, как когда-то напарником.

Теплая ладонь внезапно коснулась щеки. Асин вздрогнула, замахнулась, но тут же уронила руки, вслед за которыми опустились и плечи. Вальцер гладил ее, едва касаясь кожи.

– Не такой ценой. Хватит, – сказал он. – Пойдем.

Он вновь сжал ее плечо, и на этот раз Асин поплелась рядом.

– Куда? – спросила она, желая лишь одного: поскорее увидеть папу. Грибы выпали из дрожащих пальцев и полетели в траву.

– Как я понял, Кайров сын не слишком-то… – Он сплюнул на землю и бросил под ноги уже истлевшую папиросу. – Не слишком-то распространялся о тебе. Многим непонятно, чего это он к Джехайе зачастил. Но, говорят, роман у вас был. Так-то, – усмехнулся он, а Асин не сумела даже покраснеть, хотя еще совсем недавно подобное заявление выжгло бы румянец на ее щеках.

– И никакой не роман, – вяло возразила Асин, но ее не стали слушать.

– Будет у тебя, – выдохнул Вальцер, – дом, покой и папа. А у меня – мелкая егоза, которая больше всего на свете хочет делать жизнь людей невыносимой. Не нужен ей Железный Город. Не нужен. И тебе не нужен.

Папа. Асин и не верила, что сможет в ближайшее время увидеть его, обнять. Или хотя бы просто сказать: «Я жива, и я виновата». Даже слова Вальцера нисколечко не убедили ее в обратном, пускай и говорил он уверенно, увлекая ее при этом все дальше в лес. Асин не сопротивлялась. Ноги пружинили при каждом шаге. Казалось, она не слышит других звуков, кроме голоса Вальцера, который продолжал успокаивать, рисуя почти идеальные картины:

– Слушай, Асин, – сказал он, и весь мир притих, не мешая. – Поживешь у меня, спать, правда, на полу придется, сама понимаешь. – Но Асин не понимала ничего, просто кивала, хотя увидеть этого он не мог. – Кайров сын не станет торчать у Джехайи вечно.

– Почему? – Асин пыталась сплести из его слов какое-то подобие цельного полотна.

– На Первом и Втором у Кайра есть глаза и уши. Те, к кому он обращается – сам или через сына. Не берусь утверждать, сама понимаешь, тех связей, которые у меня остались, не хватит, даже чтобы Мирру хоть куда пристроить. Но лучше быть осторожнее. И не высовываться.

– Мирра не будет рада, – ответила Асин. – К тому же сами говорите, как она хочет в Железный Город.

– А вот высеку, – раздраженно бросил Вальцер, и она даже испугалась немного: а точно ли о Мирре он говорит? Но уточнять не стала. – А ты думай поменьше. Так, значится, – пробормотал он, явно вспоминая, о чем же говорил мгновение назад. – Пару дней у меня побудешь, а там – на корабль до Каменного Великана. Где Кайровы руки до тебя уже не дотянутся. Вместе с Джехайей.

Это действительно звучало хотя бы приемлемо: оставить то, что дорого, сорваться с места, взяв с собой папу, и отправиться туда, где тебя, возможно, не найдут. Но все равно не верилось. Асин будто вырвалась из тяжелого, мрачного сна в другой – такой же. Здесь человек с потерянной улыбкой зачем-то искал ее, а дом больше не был самым безопасным на свете местом. Здесь каждый шорох заставлял вздрагивать, а голоса словно обсуждали ее, жужжа подобно рою назойливой мошкары в жару.

Раньше в ее жизни не было выбора серьезнее обеденного блюда. Пирог с томленым мясом или густой бульон на кости с яичными цветами? И ей нравилась эта приятная определенность, ненавязчивая предсказуемость. Асин бы с удовольствием прожила так десять, двадцать, тридцать лет, лишь изредка храбрясь и совершая необдуманные поступки. Неужели теперь от всего этого останется лишь слабый след?

– Как ты? – поинтересовался Вальцер, слегка побарабанив пальцами по ее плечу. – Выглядишь так, будто собралась прямо тут грохнуться. Держись. – Он резко встряхнул ее, и она лишь чудом не запуталась в своих ногах. – Ты жива, Джехайя тоже жив, не поседел даже, – усмехнулся он, будто это могло хоть как-то ободрить. – Кайров сын не станет искать тебя вечно: уж слишком большая трата времени. А там вернетесь. Твой кот к тому моменту не подохнет. Этот жиробас вечно где-то побирается.

– Только я не понимаю, – подала голос Асин и затряслась от беззвучного смеха, который казался ей неприятной холодной крошкой, – зачем это вам? Я же никто. Совсем никто. Просто девочка из училища, до которой вам наверняка дела нет. Я даже не запоминаюсь.

– В следующий раз, – выдохнул Вальцер и ускорился: лес в очередной раз ожил и зазвучал, захрустел ломающимися ветками, – когда захочешь пожаловаться, лучше ударь меня. Ты – дочь Маритар и Джехайи. Одна била – как десяток нетрезвых мужиков, другой мог торговать чистым воздухом в Железном Городе. Ты приволокла мелкую подслеповатую заразу, которая сделала мою жизнь невыносимой. Ты влезла в голову этого невыросшего мальчишки и перевернула там все вверх ногами. Ха!

Когда из-за дерева вынырнула густая тень и бросилась на них, спружинив на длинных лапах, Вальцер схватил Асин за руку и закружил, будто в танце, уводя в сторону. Она откинулась назад, тряхнув волосами и ощутив под поясницей твердую ладонь. Она не сразу поняла, что происходит, и глупо захлопала глазами, глядя в заросшее щетиной лицо Вальцера. Мгновения казались патокой – Асин увязла в них. Каждое движение тянулось бесконечно долго. Вальцер поднырнул под ее рукой, резко выдохнул и одним махом закинул ее на свое плечо.

– Говоришь, не запоминаешься? – Он обхватил ее под коленями, примяв пышную юбку, и помчался туда, где сплетались корнями деревья.

Тень на мягких лапах неслась следом. Утонувшая в своих волосах Асин пыталась рассмотреть ее. Она убирала пряди от лица, но они вновь падали на глаза. Она готова была даже выругаться, но от тряски ее мгновенно замутило. Голова болталась, как игрушечная, и Асин совершенно не знала, куда деть руки. Мир перед ней покачивался, а деревья скакали в безумном танце, не отрывая корней от земли.

– Держишься? – насмешливо поинтересовался Вальцер, резко затормозив.

Показалось даже, будто из-под каблуков его полетели в стороны комья земли. В этот момент к бедру Асин тесно прижалось что-то. Она пыталась повернуться, посмотреть, но тело, которое нагоняла оставленная в Бесконечной Башне усталость, обмякало. Вальцер с силой провел предметом вверх, чуть задирая платье Асин. Послышался щелчок.

«Револьвер? – усмехнулся Вальдекриз в ее голове. – А ты опасный, дедуля».

– Закрой уши, – шепнул Вальцер, и Асин знала: в этот момент он прицелился.

Выстрел оглушил ее. Она не успела закрыть уши, но зажала рот, поняв, что хочет закричать. Она не видела тени – лишь те, которые отбрасывают сплетавшиеся кронами деревья, – но слышала, даже чувствовала тяжелое дыхание Вальцера. И его голос:

– Вот же отродье. – Он звучал хрипло, будто из самого нутра рвался наружу звериный рев. – Не попал.

Следующий выстрел почти заглушил его последние слова. Асин закрыла руками уши, в которых еще пульсировал отголосок хлопка, и зажмурилась, надеясь, что их преследователь – кем бы он ни был – отступит, испугавшись диковинного оружия. Но донесшийся сквозь пелену рык говорил об обратном: поведение Вальцера разозлило тень.

Вальцер бросился в сторону, пытаясь выиграть время, хотя даже Асин понимала, насколько это бессмысленно. Уж лучше бы она сдалась в руки Альвара – возможно, тот позволил бы ей увидеться с отцом, пусть и не сразу. Сейчас же барабанный бой сердца сводил ее с ума, а тяжелое дыхание преследователя, живой длиннолапой тени, заставляло его колотиться быстрее. Асин сжала кружева на груди, стиснула зубы – и в этот самый момент Вальцер рухнул на землю, а следом полетела и она, содрав кожу на ладонях и ударившись подбородком о корень.

Асин резко обернулась, чтобы увидеть алые брызги и перепачканную в крови морду – звериную, но не волчью. Вальцер не издал ни звука, размахнувшись одной рукой, а второй наспех перезаряжая револьвер. Но мгновения хватило – и тень, увернувшись от кулака, вонзила клыки в запястье. До последнего Вальцер сжимал оружие в подрагивающей ладони, но ослабевшие пальцы разжались.

Лишь тогда тень отступила, рывком поднимаясь на задние лапы. Темная шерсть слипалась, сливалась, обращаясь широкими грубыми рукавами из черной кожи; морда укорачивалась, все больше напоминая человеческое лицо. На Асин смотрели знакомые зеленые глаза. Лицо кривилось, сквозь стиснутые зубы вырывалось тяжелое дыхание, а жилка на шее под жестким воротом пульсировала.

Когда от облика животного не осталось ничего, Альвар – а перед Асин стоял именно он – отер губы ладонью, тяжело сглотнул и поправил жилетку, подбитую, как она успела заметить, звериной шкурой.

Он подошел, слегка покачиваясь, и протянул Асин ладонь, в которую она вложила свою трясущуюся руку. Помог встать, даже поправил платье, будто ничего не случилось и они просто столкнулись во время прогулки. Голова гудела, сердце в горле не давало дышать. Даже не взглянув на Альвара, Асин кинулась к Вальцеру, упала перед ним на колени и принялась рвать платье на тонкие лоскуты, чтобы остановить сочащуюся из ран кровь.

– Не помру, – процедил он, тряхнув готовой вот-вот опуститься головой. – Альвар… – обратился он к стоявшему в нескольких шагах капитану. – Выходит, не врали слухи. Ты – что мамашка твоя.

– Моя мать была прекрасной женщиной. Чище и светлее многих, – спокойно ответил Альвар – и Асин поймала брошенный на нее взгляд печальных зеленых глаз.

– Что не мешает тебе таскать ее шкуру.

Асин с трудом перебинтовала Вальцеру запястье и ногу, удивившись – лишь на мгновение, – что не плачет, скорее злится и пытается управиться побыстрее. Она не жалела кружев, но от вида истерзанной плоти кружилась голова. Так странно, ведь собственное плечо, рассеченное стражем, не пугало, просто болело, напоминая о себе.

– Зачем тебе она? – зло бросил Вальцер. Положил окровавленную ладонь Асин на шею и потянул ее на себя – защитить.

– Вы никогда не были благородным. – Альвар будто не услышал его вопроса. Он расхаживал вокруг, понимая: добыча не убежит, и водил по воздуху пальцами, будто извлекая мелодию из прозрачных, тонких, как паутинка, струн. – Разговоры о Нингене, старом демоне, были самыми разными. Мне нравилось слушать их: так я понимал, к чему хочу и не хочу стремиться одновременно. Человек без принципов, жертвующий всем ради цели. Неужели это просто сказки? Я безмерно уважаю вас. – Он слегка склонил голову, прикрыв глаза. – Но единственное, чего не было в историях о Нингене, – это благородства.

Он будто читал ее мысли, забрался в самый темный угол той каморки, которую она звала своей головой, и теперь перелистывал страницы главы под названием «Нинген».

– Все меняется, – с неохотой ответил Вальцер, закатывая глаза и стискивая зубы: Асин как раз стянула ткань на его запястье и по привычке завязала бант, расправив его, как делала с поясами на своих платьях.

– Не троньте его, – как можно холоднее попросила она, подняв на Альвара взгляд – его фигура плыла, размытая внезапными слезами. – Мне все равно, что вы будете делать со мной. – И в этот момент Асин действительно думала так. – Но оставьте в покое Вальцера. И моего папу оставьте тоже. Дайте мне просто один раз – всего раз! – написать ему. Я хочу попросить прощения! – Она сжала губы, силясь не разрыдаться.

Возможно, доверься она Вальцеру, он и правда переправил бы ее на другой остров, а следом – и папу. Или погиб, сражаясь за жизнь Асин, а не дорогой ему Мирры. Асин не хотела рисковать – и без того в голове вспышками возникали застывшие картины, в которых плохо было все. Она мысленно расталкивала их, но на месте одних тут же появлялись другие.

Резко налетел ветер, поднял волосы Асин, будто желая свить из них гнездо для своих невидимых птенцов. И она отчетливо ощутила запах океана и спревших на солнце водорослей.

– Я услышал, – ответил Альвар, медленно кивнув.

– А я – нет, – прошептала Асин так, чтобы ее поняли.

Она не собиралась подниматься, пока Альвар не пообещает. Как же по-детски звучали ее мысли. Альвар не коснется ее щеки, не подцепит ее указательный палец своим – так делал только папа. Но он мог хотя бы ответить.

– Вашего отца, Асин, – ее имя прозвучало резко, не как пощечина, но будто ее крепко схватили за запястье, не давая высвободиться, – никто не тронет. Как и старого демона. Мы можем это гарантировать, – сказал Альвар, и через него к ней обратился весь Железный Город. – И, конечно же, я дам вам возможность написать ему. И писать всякий раз, когда только захотите – не единожды. Но будьте осторожнее со словами.

– И еще. – Она не пыталась встать, знала: ноги могут подкоситься и уронить ее. И хорошо, если в траву, а не на Вальцера.

– Да? – спросил Альвар, и ноздри его дернулись. Наверное, тот самый запах – океан и водоросли, водоросли и океан – достиг и его.

– Можете объяснить, что со мной будет? – Ей хотелось добавить в голос стали, хотелось походить на опасное оружие, которое таскал при себе Вальцер.

Но люди не обращаются сталью, не утратив полностью человеческий облик. Асин скорее походила – и сейчас понимала это отчетливо – на булку, не зря Вальдекриз звал ее именно так. Но она изо всех сил старалась хотя бы не расплакаться, пускай слезы уже душили, то и дело сползая по щекам и падая в волосы.

– Он не… – начал Вальцер, но Асин резко оборвала его:

– Я знаю! – слова вылетели резко, но даже так не обратились пулями. – Знаю, что меня не отпустят. И, может, я даже вообще не вернусь сюда. Пускай! Только бы папа… и вы… – Она сложила ладони лодочкой, прижала к губам и выдохнула в них, не понимая, как это ей поможет. – Но раз уж я стану пленницей…

– Не пленницей, – мягко ответил Альвар, сделал пару шагов к ней и, склонившись, протянул руку. – Гостьей.

– Здорово же у вас в гости зовут, – выплюнул Вальцер. – Если жениться вздумаешь, не приглашай даже.

Они поднялись одновременно: Асин – схватившись за теплую, даже горячую ладонь Альвара, а Вальцер – сам, прижимая к груди подвязанное бантом запястье и подгибая окровавленную ногу. Он не просил помощи, но Асин полезла под локоть, чтобы побыть опорой. Вальцер отстранил ее мягко, заботливо и опять обратился к Альвару:

– Палку найдешь? – спросил он, глухо закашлявшись. – Не бойся, не стукну. Старый я, – заметил вдруг он, задумчиво свистнув оставшейся вместо зуба дыркой. – Покурить бы, – выдохнул и посмотрел на Асин, будто взглядом попытался забраться ей под кожу: – Наверное, я даже уважаю твой выбор, девочка. Будь я на твоем месте…

– Наверное, дело в том, что вы не на моем месте.

В повисшей тишине Асин отчетливо слышала, как под ногами Альвара ломались веточки, пока он искал палку для Вальцера. Тот же раз за разом прижимал пальцы к обветренным губам – словно хотел затянуться – и выдыхал, иногда запрокидывая голову, лишь слегка приоткрывая рот. Асин благодарила его за то, что не стал ничего советовать, иначе точно разрыдалась бы – настолько шатким казалось ее состояние.

– Вот, – сказал Альвар, протягивая длинную палку, на которой осталась пара зеленых листков, качавшихся при каждом движении.

Вальцер принял ее без благодарностей. Асин хотелось думать, что и сама она поступила бы так же, но папа учил вежливости – иногда добрые слова сами соскакивали с ее губ. Даже сейчас, когда Вальцер сделал первый шаг, выплевывая ругательства, она бросила блеклое «спасибо» Альвару, который, конечно же, услышал и, склонив голову, подставил локоть.

– Я бы хотел пообещать, что с вами ничего не случится, но, к сожалению, не могу, – сказал он, и в голосе его действительно зазвучала печаль. А затем его ладонь накрыла руку Асин, слегка коснувшись замерзших пальцев.

Они шли медленно, и, когда Асин начинала шататься, он терпеливо останавливался, давая перевести дух. Прошлая Асин очаровалась бы подобной заботой. Но сейчас это выглядело издевательством, игрой для несуществующих зрителей. Вальцер лишь усмехнулся:

– Красноречию явно учился. Ни-че-гошеньки не сказал толком, только страху нагнал.

– Прошу прощения? – Альвар вскинул брови.

– Когда, говорю, меня спрашивают, как пройти на рынок, я не начинаю расписывать, какие вкусные там пироги. Прощаю, – с явной ехидцей добавил Вальцер. И это вызвало у Асин легкую, пусть и нервную улыбку.

– Я понял, – ответил Альвар.

Со стороны казалось, будто они разговаривают на разных языках. Асин тряхнула головой, крепко зажмурившись, и в этот момент вновь запуталась в собственных ногах. Но Альвар удержал, подтянув к себе, и вновь остановился.

– Да не тяни ты кота! – рявкнул Вальцер.

– Для начала, наверное, стоит пояснить, что она не совсем человек. – Альвар замолчал, то ли давая возможность получше переварить сказанное, то ли подбирая верные слова. – Она – аномалия. – Он даже не удосужился назвать Асин по имени. Это «она» прозвучало так, словно ее рядом нет.

– Это как? – уж слишком громко спросил Вальцер, а вот Асин, кажется, понимала. И больше всего хотела остаться в Башне и не выходить оттуда. Желательно – никогда.

– Чтобы выяснить это, я и забираю ее. Информации, которой я владею, недостаточно. Меня вполне могли обмануть, я не исключаю даже такого поворота. И тогда ей не будет угрожать ничего, а значит, она не сегодня-завтра вернется. Но если верить словам…

– Чьим? – не унимался Вальцер.

Асин не почувствовала, как вцепилась пальцами в жесткий рукав Альвара, пока ее ладони не коснулись. Она пыталась расслабиться – или хотя бы не чувствовать себя так, словно все тело вмиг одеревенело и теперь нелепо шевелит веточками, стараясь походить на человека. Ей не нравилось, что Вальцер копает – точно любопытный кот – в самую глубь тайны, к которой сама Асин притронулась совсем недавно.

– Если верить словам, – с нажимом продолжил Альвар, – она представляет собой то же, что и прочие аномалии: искру, таящую в себе силу. Искру, способную менять вещи вокруг себя.

Асин понимала, откуда Альвар все это узнал. Сердце ее билось как никогда, стараясь проломить себе путь наружу. Каждый удар причинял ему боль. Асин хотелось бежать, но ведь наверняка она споткнется, упадет, после чего ей не оставят даже кажущейся свободы.

«Разве я тебя когда-нибудь подводил?» – прозвучал в голове голос Вальдекриза.

– Ведь вы это узнали от него? От Вальдекриза? – тихо засмеялась Асин, отказываясь верить собственным, вполне обоснованным мыслям.

– От него. Но он проговорился не по своему желанию. Он вообще отказывался говорить с нами даже на привычные темы. Его интересовали лишь образцы, женщины с механическими телами. – Альвар посмотрел наверх, словно силился вспомнить их имена.

– Циэль и Вильварин, – без особого желания напомнила Асин, вновь ощутив острую неприязнь к женщинам с изящными кошачьими телами.

– Он скрашивал их дни и постоянно болтал – ни о чем. Ругал еду и выпивку Железного Города, обещал, что однажды они попробуют жареный сыр. Травил байки об островах, часть из которых, бесспорно, была чистой воды враньем… А вы, стало быть, знали о своем необычном происхождении? – Альвар даже позволил себе улыбнуться, и эта обыденность разговора заставляла что-то внутри головы Асин чесаться. Она поскребла ногтями лоб и посмотрела на Вальцера, который, пусть с трудом, но шагал по правую руку от нее. Бинты на его запястье и лодыжке почернели от крови.

– Недавно узнала. И меня это совсем не обрадовало, – честно ответила Асин. – Я хотела быть особенной, но особенной как самый обычный человек, понимаете? Стать кому-то другом. Ну или, может, не совсем другом. Я не мечтала о большом приключении, из которого вернусь известной на весь Первый и слишком заметной для счастливой жизни. Я мечтала о серьгах-витражах, – улыбнулась она, но тут же вновь почувствовала в горле слезы. – Кругленьких. Знаете такие?

– Да. – Альвар слегка погладил ее пальцы. – Если хотите, я могу подарить их вам. Вы не пленница, Асин, я уже говорил вам об этом. Вы гостья.

Пришлось постараться, чтобы не посоветовать ему засунуть кругленькие серьги куда поглубже. Но зубами Асин все-таки клацнула, а может, они просто застучали от страха. Гости не выбирают слова в переписках. А еще их не изучают, как новый вид зверьков или рыб – под увеличительным стеклом вспарывая мягкие брюшки. От одной мысли об этом Асин стало не по себе, и она погладила свой живот.

– Проголодались? – поинтересовался Альвар.

– Я бы скорее побоялся, что ее вырвет, – прокряхтел Вальцер, лицо которого сделалось белым. Он тяжело наваливался на палку, а та под его весом выгибалась дугой.

– Все хорошо, – ответила Асин и одному и другому. – Мне страшнее за вас. Как же вы…

– Подумаешь, собачка покусала, – усмехнулся Вальцер, тряхнув перебинтованной рукой. – У Мирры и то зубы острее. Мирра, – выдохнул он – так нежно, что у Асин сжалось сердце, закололо, словно одна маленькая девочка вцепилась в него клыками.

Письма папе казались чем-то вынужденным, неправильным. Даже сейчас они царапались изнутри уголками, шелестели – и от этого звука у Асин закладывало уши. Она хотела не писать, а говорить – бесконечно долго, захлебываясь важными словами, – а потом так же долго молчать. Про себя она придумывала беседу с папой, то и дело наполняя ее, словно лепешку-кармашек. Но папа не отвечал – он вообще почему-то не жил в ее голове, в отличие от повторяющего одно и то же Вальдекриза, а просто появлялся время от времени.

– Так… – начала было Асин, подняв указательный палец для большей убедительности, но ее перебил Вальцер, влажно откашлявшись в покрытый бурыми пятнами кулак.

– А через Рынок ты как ее проведешь? – хмыкнул он, вытирая ладонь об штанину. – Ее узнают сразу, как лицо увидят. И всполошатся. Джехайя же всех на уши поставил, поэтому так просто тебе не дадут смотать удочки – или что там они обычно мотают? Придется объясняться. Извиняться. Асин – девочка приметная, вся в этих своих крапушках. Волосы-то вон какие отрастила. Богатство настоящее. А там и Джехайя подоспеет. Я бы на его месте, знаешь, прибил тебя. Как почти любящий отец говорю. А тело бы в океан сбросил. Чтоб больше ручищи твои грязные его доченьку не трогали. И не таскали невесть куда без его ведома.

Альвар молча остановился и, откинув полу плаща, снял с пояса сигнальный пистолет. В этом легком движении не было ни тени желания покрасоваться, столь свойственного Вальдекризу. Альвар поудобнее сжал рукоять и поднял руку. Над головами резные листья образовали круг – туда-то и устремилась сигнальная ракета. Небо окрасилось зеленым, будто кто-то разлил краску на новую простыню. Асин отвела взгляд и стиснула зубы, понимая: если она и увидит Первый, то лишь с борта корабля.

– Вот оно что, – пробормотал Вальцер.

Родной остров все отчетливее пах водорослями – ими теперь разило отовсюду. Асин прижала к носу основание ладони, но ни Альвар, ни Вальцер словно не замечали этого. Асин замутило, она даже побоялась в очередной раз спросить о чем-либо Альвара: вдруг и правда вырвет.

Гнилая рыба, китовий жир, прелые водоросли.

Пустой желудок тоскливо завыл.

– Быть может, вы, – начал Альвар, все еще глядя, как растворяется зеленый дым, – станете ключом к чему-то новому. Сколько существуют острова, столько люди пытаются понять, что представляют собой аномалии. Но никто так и не приблизился к разгадке.

– А если я стану опасна, вы устраните меня так же, как Аэри? – тихо засмеялась Асин.

– Аэри, – возразил Вальцер, – это просто… оттиск прошлого. Книга давно утратившего рассудок автора, который раз за разом переписывает одну и ту же главу.

– Но она была живой! – воскликнула Асин.

– Когда-то. А потом стала лишь осколком воспоминания, застрявшим в кошмаре. Да, она обладала сознанием. И этим была опасна. Вопрос времени, когда зараза выбралась бы из-под храма и расползлась по всему острову. Я видел такое, Асин. Видел острова, убивавшие таких, как ты, любопытных и с крыльями. Которые всё лезли, и лезли, и лезли, не думая своей головой, – Вальцер постучал пальцем по виску. – Пока Первый не приказал взрывать таких – к демонам самых темных глубин. А Третий помог.

Альвар опустил голову – может, кивнул – и, повесив сигнальный пистолет на пояс, перевел взгляд на Асин.

– Подчас опаснее всего то, что кажется безобидным, – с улыбкой добавил он. – Тем не менее храм подарил нам множество полезных знаний: история, врачевание, готовка. Искусство изготовления кукол с живыми лицами и подвижными механизмами внутри. Удивительно…

– Она была живой! – повторила Асин, удивляясь скорее тому, как быстро забывали об этом Вальцер и Альвар.

– Скажу на твоем языке: люди, которых убивали такие аномалии, тоже были живыми, – отрезал Вальцер. – И ты не знаешь, сколько их, живых, осталось лежать под храмом.

Ответить Асин было нечего. Она не ладила с играми, где требовалось просчитывать все на несколько ходов вперед, и думала скорее об одном, но знакомом человеке, чем о десятке чужих. Наверное, именно поэтому вместо споров она спросила, надеясь хоть сейчас услышать ответ:

– Так как он вдруг рассказал вам? Даже я с трудом верю в это. Я не умею готовить, плохо подметаю – после меня в углах вечно паутина остается. Если я и стану ключом, то только тем, который сломается. Или, не знаю, потеряется.

Асин сомневалась, что Вальдекриз так просто выдал чужой, пусть и непонятный секрет – и неважно кому, Альвару, кошкам или мальчишке-механику. Вальдекриз был удивительно болтлив, но при этом чудным образом скрывал вещи, которые считал важными. Так Асин узнала про мать Альвара. И не узнала про свою. Вернее, не нашла ее между строк рассказов, не увидела в подружке.

– Он никогда не рассказывал вам, кто он такой? – поинтересовался Альвар, глядя не на нее, а на огромную, будто сотканную из черноты фигуру, выплывавшую из-за деревьев.

– Мне? – А вот Асин увиливать не умела. Она прищурилась, вглядываясь в листву, пусть и знала, что увидит за ней нос «Небокрушителя», и пробормотала: – Крылатый разведчик. С Первого.

– А еще со Второго. С Пятого, – улыбнулся Альвар.

– И мой друг, – добавила она, мысленно проведя черту: больше она ничего не скажет. Пускай обида и дергала Асин за невидимые ниточки, словно куклу с длинными подвижными руками и ногами.

– Друг, – задумчиво повторил Альвар, пока «Небокрушитель» пытался закрыть собой солнце, бросая тяжелую тень на деревья. – Но кто он, этот друг?

Он отступил на шаг как раз в тот момент, когда спустили лестницу – она иголкой занырнула аккуратно между ветвей и, стуча перекладинами, рухнула к ногам. Альвар поклонился, пропуская вперед Асин, но та мялась рядом с Вальцером, неуклюже переступая, и думала над заданным вопросом. Перебирала варианты, которые не прозвучат как кривоногое вранье.

– Что? – удивился Вальцер.

– Вам придется отправиться с нами, – сказал Альвар. – На время.

Почему-то это «на время» показалось Асин, пусть и долгим, но все-таки конечным. Ее же собирались сделать узницей Железного Города. Ах да, как она могла забыть: не узницей, а гостьей.

– Эй, мальчишка. У меня дома Мирра. Маленькая и злая. И очень голодная.

– Я помню. И распоряжусь, чтобы о ней позаботились. Или хотите, чтобы она отправилась с нами? – уточнил Альвар.

– Лучше уж подошли к ней кого-нибудь. Надежного, но чтоб не раздражал. А то она укусит. Она и так укусит, конечно. Пускай ее к этой, матушке толстой отведут. Пусть сидит у нее на шее и меня дожидается. Нечего ей чахнуть у вас, дымом дышать, на крыс дохлых смотреть. Она же девочка, – почти ласково добавил Вальцер.

– Даю слово, – отозвался Альвар.

– Неужели тебе так нужно, чтоб я замолчал? – усмехнулся Вальцер, но возражать больше не стал – сразу направился к лестнице, нарочито медленно, кряхтя и опираясь на палку. – Не верите вы в меня. Ох, не верите. Сколько времени я рта не раскрывал.

– Ей с вами спокойнее, – объяснил Альвар, но Асин понимала: он говорил полуправду.

– Да, – она тяжело кивнула. Вальцер мог держать ее за руку и гладить по волосам, создавая видимость того, что все в порядке и это просто очередное далекое путешествие, одно из многих.

С «Небокрушителя» послышался свист, после чего через фальшборт свесился юноша, рыжий-рыжий, похожий на диковинный фрукт с толстой шкурой и в мелких рытвинках. Он махнул рукой – описал круг – и скрылся.

По лестнице Вальцер взбирался легко, отбросив подальше палку, с ловкостью человекоподобного животного, о котором когда-то читала Асин. Он не тревожил раненую ногу, цепляясь за перекладины лишь гибкими пальцами рук. Перемотанное запястье, впрочем, этого не оценило и вновь засочилось кровью. Даже с земли Асин видела, как голубая ткань ее платья багровеет.

– Осторожно! – выкрикнула она в сложенные рупором ладони. А затем обратилась к Альвару, который, похоже, ожидал ее ответа: – Я не знаю, кто такой Вальдекриз. Мне хватало того, что он рядом, что он рассказывает сказки и ловит меня, когда я падаю.

– Но сейчас вы думаете, что он предал вас? – продолжил он, выуживая из ее головы тревожные мысли. – И гадаете, почему он так сделал? Я прав?

– Я не верю, что он мог со мной так поступить. – Асин обхватила себя за плечи, теперь точно понимая: зубы отбивают дробь.

– И правильно делаете, – мягко произнес Альвар и, чуть склонившись, указал на лестницу, предлагая теперь уже Асин подняться на борт.

«Небокрушитель» встретил ее разлившимся по палубе солнцем и запахом древесины. Асин рухнула на колени, стоило кораблю чуть качнуться, но ей тут же помогли подняться, взяв под мышки. Тот самый юноша, рыжий-рыжий, широко улыбнулся, смахнув тугие кудри со лба, и поинтересовался, все ли в порядке. Асин хватило сил лишь кивнуть и коснуться своих щек ладонями. Ей было холодно – и кожа покрывалась мурашками. Она озиралась, но не могла найти места, где спрятаться от любопытных глаз. С ней хотели говорить, будто она и правда гостья. Она же хотела проснуться дома, обнаружить на полу упавшее одеяло, поднять его и поплотнее укутаться. Но, сколько она ни моргала, ни терла слезящиеся глаза, «Небокрушитель» не пропадал.

– Держите, – раздался за спиной голос Альвара, и на плечи лег его плащ, теплый и тяжелый. – И я бы предложил вам присесть. Боюсь, как бы вы вновь не упали.

Асин молча согласилась. Но вместо того, чтобы найти укромное место, оградив себя от возможности случайно свалиться с «Небокрушителя» в спокойный океан, она села на фальшборт. Она уже тонула, и в какой-то момент ей стало совсем не страшно. Вода будто обнимала ее, забирая с заботой любящей матери весь ужас, а с ним – и мысли. Асин представила даже, как плывут, затягивая свою песню, большие киты, ударяясь о борт плавниками-веслами, и она, закрыв глаза, откидывается назад. Платье красиво трепещет на ветру, а волосы обращаются облаком. И нет больше Асин-искры, Асин-аномалии.

– Все в порядке? – спросил Альвар, коснувшись ее ладони. Вальцер стоял за его спиной, снимая с запястья насквозь промокшую ткань.

– Нет, – честно ответила Асин, переведя взгляд с него на нос «Небокрушителя».

Она подумала, что «в порядке» – это спать на сене, когда вокруг носятся собаки, это толстый кот, с неохотой взбирающийся на деревянный приступок, это папа, мнущий тесто, которое вечно липнет к рукам. Но вокруг не было ничего привычного, дарящего покой. Лишь чужой корабль, чужие запахи, чужие люди. И Вальцер, напоминавший скорее о том, как сильно все изменилось.

Глядя на его запястье, Асин потянулась к кружевным оборкам платья – оторвать, распрямить, обмотать, – но он жестом отказался от помощи. Голубая нить расползлась, печально и осуждающе повиснув, а вместе с ней покачивалась на ветру и полоска ткани, напоминавшая волну. Асин было жалко – себя и наряд, подаренный отцом, – а еще, совсем немного, она злилась на мать. Ведь именно из-за нее Асин родилась такой. Аномалией, искрой, шумом – кем угодно, но не человеком.

С ней и правда вечно все идет не так. И дело даже не в просыпавшихся аномалиях, которые явно реагировали на сильный шум. Она расстроила папу. Она разбудила кошек. Из-за нее разлучили Вальцера и Мирру. А Вальдекриз…

– Твой дружок чрезмерно болтлив, – сказал Вальцер, ковыряя запекшуюся кровь прямо рядом с костяшкой, – но он не стал бы подставлять тебя.

– Вы были единственной темой, которую он не поднимал. Даже с теми, с кем общался, – подтвердил Альвар. – Но, если вы не знали – а вы, скорее всего, знали, – он не совсем человек. Он ближе к образцам, чем к нам.

И это «нам» прозвучало так фальшиво, так скрипнуло песком на зубах, что Асин поежилась. Альвар говорил о себе, Вальцере, команде «Небокрушителя», но точно не о ней.

– Хватит, – тихо попросила она, покачав головой. Но Альвар и не думал останавливаться.

– К образцам постоянно бегал молодой механик. Мастер устал отчитывать его за это. А мне, знаете ли, стало любопытно. Удивительно, но человек, вы не поверите, Асин, может влюбиться в машину! – Альвара, кажется, действительно восхищала эта мысль. – А машине может стать интересен человек.

– Это подло, – выдохнула Асин, а губы растянулись в нервной улыбке. Она не могла поверить не в то, что человек влюбился в машину, а в то, что другой человек захотел этим воспользоваться.

– Все было вполне честно. Мы позволяли ему видеться с образцами в свободное время. А за это он докладывал нам все, что разузнал. И что, конечно же, не касалось их личных отношений. Так мы узнали истинный возраст вашего напарника. Поняв это, мы решили изучить его. Более понятного, чем образцы. Он не впадал в спячку на долгие годы. Он помнит оба мира – старый и новый – и ест нашу еду. Демоны бездны, да у него даже идет кровь, – усмехнулся Альвар, и, когда Асин посмотрела на него, глаза его восторженно сверкнули. Как у мальчишки, получившего новую механическую игрушку, которую он, желая понять, распотрошил на полу собственной комнаты. – Представляете? Его внутренние органы почти неотличимы от наших, только изнашиваются медленнее. Непостижимо, – пробормотал он. – Это непостижимо, Асин. Да если мы поймем, как он стал таким, мы сможем потягаться с самой смертью. Разве это не прекрасно?

– Нет, – резко сказала она и потянулась к ушам, желая их закрыть, но ладони задрожали, не пройдя и половину пути.

Она вспомнила мать – пугающую незнакомку, желавшую обмануть смерть. Наверное, она была так же безумна, раз решила оставить вместо себя маленькую искорку, петельку по имени Асин, к которой всегда могла вернуться, обратив вспять такую сложную вещь, как время.

– А потом он заговорил. И это больше напоминало бред. О болезни Циэль и о Бесконечной Башне. О солнце внутри. И о вас, Асин. А вернее – с вами. Кажется, вы – придуманная вы – даже отвечали ему. И пока образцы пытались припугнуть нас, узнав о его судьбе и поняв, видимо, что все случилось из-за них, он продолжал говорить. Больше, чаще. Я думал, это любовь, – пробормотал Альвар и затем повторил это слово тверже, будто так оно зазвучало бы иначе: – Любовь. Но нет. Творцы не любят рассыпающийся образ, который пытаются поймать; голодные не любят миску горячей каши, увиденную на чужом столе; прозревшие не любят впервые увиденный росчерк настоящего, а не описанного им неба. Они жадно хотят обладать, не слишком задумываясь – почему.

– Обладать? – спросила Асин, не до конца понимая, что говорит: все ее мысли занимали размышления Альвара об изучении чужих внутренностей. Вновь к горлу подступила тошнота, и Асин провела по нему пальцами, слегка надавив.

– Вы сможете жить без него, а вот он считает, что без вас не протянет долго. Поверьте. – Альвар приложил ладонь к груди, явно не собираясь больше затрагивать отношение Вальдекриза к Асин. Неужели после всего случившегося для него осталось хоть что-то неприкосновенное? Тем более человеческие чувства. – Пока мы изучали его, он говорил. Поначалу мы даже не прислушивались. Пока речь не зашла о природе аномалий – о том, как они рождаются и умирают, подобно звездам. И мы приставили к нему хрониста.

Асин вспомнила рассказы Вальдекриза о вредном старике, любившем с ним поспорить. Но она даже не улыбнулась, подумав о том, как хронист подвергал сомнению каждую сказанную Вальдекризом фразу. Зато представила себя вновь берущей его за руку, больше не теплую. Горло сдавило, стянуло туго скрученной веревкой. Но слез не было. Они остались где-то внутри Асин, образуя совсем крошечный океан. Возможно, в нем даже жили киты – в районе ее желудка затягивая свои печальные песни.

– Тот считал рассказы вашего друга, – продолжил Альвар, ни разу еще не назвавший Вальдекриза по имени, но хотя бы не использовавший в отношении него слово «образец», – нелепицей, чушью, но заносил в книгу каждое слово. И когда я открыл ее, то понял: она о вас. Вся – о вас. И еще – что в этом нет почти никакой ценности, – он усмехнулся. Этот звук неприятно отозвался в бушующем внутри Асин океане.

Голова закружилась, а где-то неподалеку – с самого края Первого – заиграла музыка. Асин будто вернулась в самый разгар праздника, под звуки дудочек, барабанов и цитр. Она могла бы плясать на широкой белой площади Рынка, держа под руку папу, петь, пока голос не сел бы, а позже, утомившись, молча любоваться пестрыми нарядами местных жителей и гостей, привалившись к папиному плечу, пока он рассказывал бы, как все было раньше, задолго до ее появления.

– Для нас, – добавил Альвар, будто это уточнение сделало его вывод менее неприятным. – Но нашлось на более чем полусотне страниц и кое-что интересное. О вас, о вашей природе, за которую он почему-то извинялся…

– Он жив? – Только это интересовало Асин.

– В сознании, – произнес Альвар, подтвердив ее догадки. Это значило «и да и нет». Это значило «где-то между». Она все еще могла держать его за руку, все еще могла говорить с ним. Только его Асин была ненастоящей – и он предпочитал отвечать ей.

Тело стало тяжелым, непослушным – склонилось влево, скользнуло по фальшборту, зашуршав юбкой, и попыталось упасть. Асин пришлось мысленно схватить себя за оборки на вороте – она даже почувствовала свой вес, тянувший вниз. Руки бессильно повисли, а затуманенный взгляд смотрел только вперед: на Альвара, мачту, такелаж и запутавшийся в нем кусочек неба. С трудом Асин заставила себя вспомнить давно знакомые слова, потерянные в помутневшей голове.

Она видела открывающийся рот – с ней по-прежнему говорили, – но из него не доносилось ни звука. Зато она отчетливо слышала голоса птиц и шум волн. Они обволакивали, вытесняя все лишнее и пытаясь унять боль.

Впервые Асин будто видела себя со стороны, пускай и думала раньше, что это лишь книжные придумки. У нее покраснели нос и глаза, волосы напоминали сноп сена, а платье, руки и подбородок покрывали пятна засохшей грязи. Она смотрела на свои дрожащие ладони и не отвечала. Как быстро – за час, а то и меньше – все утратило смысл: Асин увозили от папы, от дома, к единственному другу, который, возможно, никогда больше ей не ответит.

А если бы не Циэль и Вильварин, Вальдекриз бы никогда не отправился в Железный Город.

А если бы не Альвар, Вальдекриз и Асин бы никогда не наткнулись на них.

А если бы не Вальдекриз, Асин бы никогда не увидела Третий.

А если бы не Асин, весь этот механизм бы никогда не пришел в движение.

Именно поэтому сильнее всего она злилась на себя – почти ненавидела за невозможность сделать хоть что-то. Будь она и вправду искрой, самой яркой, она бы отмотала назад время и никогда бы не случалась. Не приходила бы в училище, не спрашивала бы у Вальдекриза дорогу к одной из множества одинаковых дверей. Она бы выбрала папин путь, путь торговца, где, может, нет ни океана, ни неба. Зато есть серьги-витражи, жареный сыр, которым еще долго пахнут пальцы, и улыбки, скорее всего подаренные не ей.

Асин никогда не думала, как дорого может стоить единственный выбор. Но киты – мамины киты, забравшие ее когда-то с собой, – манили с детства. Они взмывали в небо. И погибали там, превращаясь в свечи, мыло, духи, корзины и чей-то ужин.

О борт вдруг ударилось что-то тяжелое. Тело Асин швырнуло вперед, и в этот раз она не сумела удержать его – оно, рухнув на доски, растянулось, такое чужое, некрасивое и неправильное. Асин все еще парила где-то сбоку, чувствуя при этом дрожь в руках и боль в голове, слишком реальную для человека, отделившегося от себя.

Альвар отскочил, рявкнул, обнажив зубы, но Асин вновь не услышала даже приглушенный звук его голоса. Зато услышала китов, которые запели как никогда громко. И она подхватила их мотив, надрывая горло, чтобы только заглушить собственные мысли – их было слишком много. Асин зажала уши и закричала, медленно начала вставать на колени, когда за бортом показалась первая блестящая фигура.

Киты манили своей бессловесной песней, будто обещая, что там, где нет ни людей, ни аномалий, все будет хорошо. И Асин заметалась – как когда-то заметалась ее мама – и, вскочив, ринулась к фальшборту, откуда ее тут же оттащили. Альвар схватил ее за ворот, зацепив пальцами и волосы, и отбросил к команде, которая тут же обступила кольцом, не давая выбраться. На Асин смотрели люди с одинаковыми лицами: среди них не было ни Альвара, ни того рыжего юноши. Их будто вылепили по общему подобию: волосы блеклые, похожие на засохшую грязь, глаза серые, словно дождливое небо, поджатые полосы-рты и землистая кожа. Не похожие ни на кого, лишь друг на друга, люди из глины и песка. Их хотелось разбить. Как и все вокруг.

Асин вскинулась, раскрыла рот и вновь услышала лишь китовью песню. Но «Небокрушитель» был гостем Первого, не ощетинившимся гарпунными пушками. Впрочем, это не мешало команде, испугавшейся дикой тряски, хвататься за оружие. Асин дрожала, а мир вокруг, привычный, тянувший из нее воспоминания детства, обращался уродливым чудовищем. Все искажалось, будто в кошмаре: парящий корабль, ее любимое синее платье, печальные киты, стремящиеся ввысь. И ее затягивало глубже, она падала в почти бесконечную нору, не боясь разбиться.

Киты огибали «Небокрушитель», команда металась, пытаясь понять, что за сила раз за разом стучится о дно судна, угрожая оставить от него одни щепки, Альвар беззвучно отдавал приказы, а Вальцер, оказавшийся вдруг рядом, тряс Асин за плечи. Но она не чувствовала ни прикосновений его рук, ни прохлады ветра, треплющего ее по волосам, ни текущего времени, обернувшегося вдруг для нее густой, застывающей смолой.

– Я тебя вижу, – раздался вдруг голос – и заскрипел, разразился смехом, режущим слух, чаечьим.

Его Асин помнила по снам. А еще – по совсем недавно прочитанному дневнику.

С ней заговорила давно пропавшая, давно отпетая жрецами двух богов мама. И слова ее текли из приоткрытого рта Асин. А еще ей чудилось, что вместе с ними с уголков губ бежит вода, собираясь крупными каплями на разбитом подбородке.

– Моя необычная девочка, моя искорка, – сказала мама, смотревшая своими – ее! – глазами. – Сияй и злись, злись и сияй.

К сожалению, Асин могла лишь злиться. И эта злость разгоралась в ней с каждым услышанным словом. Потому что она больше не была собой, ее тело, проникнув щупальцами через рот, заняла совсем незнакомая, но в то же время родная мама, надела его как новый наряд, сняв перед этим с законного владельца. Асин глядела на себя со стороны и замечала темнеющие кончики волос и глаза, превращавшиеся из океана в небо.

Но никто больше не видел в ней перемен, а Вальцер, продолжавший трясти ее, выкрикивал – это легко читалось по губам – ее имя.

Асин.

– Оставь меня! – зашипела Асин, но даже не услышала себя.

– Ты сама позвала меня, – чуть обиженно ответила мама, стерев основанием ладони очередную каплю с лица. – Когда решила обратить время вспять.

Она менялась: тоньше и длиннее становились пальцы, острее – нос. Но Вальцер – родной, знакомый в захлестнувшем всех и все вокруг безумии – так и видел перед собой Асин. Он хлестал ее по щекам, заглядывая в широко распахнутые глаза, и пытался докричаться. Его пальцы коснулись ее шеи, а на лице отразилось облегчение: видимо, под кожей еще что-то билось.

– Мне будет больно? – почему-то спросила Асин – и нутро ее вновь вспыхнуло, когда мама расхохоталась.

– О нет, моя Асин, это совсем не больно, слышишь? Надеюсь, ты сможешь меня простить. Ведь сможешь? – Мама посмотрела на нее своими яркими глазами и вдруг дернулась, а изо рта ее вновь исторглась вода вместе с черными, извивающимися подобно червям водорослями. – Мы с тобой неделимы, Асин. – Ее щеки тронул легкий румянец, и она накрыла губы ладонью, будто слишком громко икнула за столом. – И встретимся вновь. Смерть не угонится за нами. Я ей не позволю.

«Небокрушитель» задрожал от очередного удара. Даже Асин почувствовала это, хотя и парила невысоко над палубой, беспомощно поджав ноги. Она то и дело уворачивалась от не замечающих ее людей, чтобы ненароком не столкнуться с ними. Происходящее все еще виделось ей сном – кошмаром, в который она наконец рухнула, когда бесконечная нора вдруг оказалась конечной.

– Что это? – Голос Асин прозвучал удивленно, хотя удивления в ней не осталось: лишь бурлящая злость.

– Я, – с улыбкой ответила мама. – Настоящая я, – добавила она, будто это хоть что-то могло объяснить. – Вернее, огромное рыбье тело. Я все еще могу немножечко им управлять. – Она пошевелила пальцами.

– Зачем? – спросила Асин, а опустевшая голова на мгновение показалась такой легкой. Но и она постепенно заполнялась алой, как закатное небо, яростью.

– Потому что ты не хочешь сиять. – Мама говорила так, будто Асин уже должна была это знать. – И если гнев не помогает, то остается другое, одно из самых сильных чувств. Страх. Аномалии, моя искорка, не контролируют себя. Они вспыхивают и гаснут, вспыхивают и гаснут. И так – до бесконечности. Но ты особенная. Разумная. Слышишь?

Она слышала. И ей это совсем не нравилось.

Мама говорила ее губами – теперь тонкими и бескровными, – и касалась ее пальцами ее лица. Асин же даже не могла нервно пожевать свои волосы.

– Раньше все было проще. – Мама, кажется, обиделась. – Ты начинала злиться и – бум! – время свивалось в кольцо и снова работало на меня. Почему не выходит сейчас? Ты вроде как по-человечески разбилась. Тебя увозит от папы красивый, но злой мужчина. Твой единственный друг то ли жив, то ли нет. А твой корабль пытается разбить твоя же мать. Ты уже должна сиять! А я уже должна слиться со своим шумом в этом даже немного симпатичном теле.

– Откуда ты… – Асин не договорила. Но мама и так прекрасно ухватилась за нить ее мыслей.

– Сейчас я бестелесна. По твоей, между прочим, вине, – уколола ее мама, явно надеясь разбудить совесть. – Я здесь. И одновременно везде. Прошиваю тончайшей иглой ткань мира. Это немного сводит с ума, знаешь ли. И как Бесконечная Башня все это выносит?

Если эти вечные перерождения и правда напоминали отрезы ткани, сложенные друг на друга, неужели Башня острым шилом пронзала каждый? Асин могла с трудом даже представить подобное. Бесконечная Башня, если верить словам мамы, видела десяток слоев жизни, находилась в каждом из них, пока Асин с трудом управлялась с одной – со своей.

– Смертное тело непрочное, быстро стареющее. Но с ним я перестаю быть одинокой. И перестаю сходить с ума от огромного количества прошлой тебя. Ты такая назойливая, такая упрямая! – высказала ей мама. – Я вижу все прошлые кусочки – они назойливо стучат в голове своей успешностью, – и не могу понять, почему ничего не выходит сейчас? – возмущалась мама с такой простотой, будто Асин не вовремя вернулась домой, а не отказывалась отдать в пользование свое тело.

«Потому что я гасну, – замаячила в ее голове ускользающая мысль. – Во мне остается все меньше тебя. Разве может сиять огарок?» Но мама, глядящая на нее с упреком, наверное, думала, что у нее в запасе целая вечность, забывая, как и все другие, предыдущие циклы, предыдущие жизни. Исчерпавшая себя аномалия исчезала, не оставляя ничего. А исчерпавшая себя Асин? Если верить Вальдекризу, она переставала быть аномалией. Вот-вот станет обычным человеком и получит в дар собственную жизнь. Которую будет так просто испортить очередным неправильным выбором.

– Наверное, ты просто разучилась, – с ноткой сожаления произнесла мама, как если бы говорила, что Асин до сих пор не знает буквы.

– А меня кто-нибудь учил, чтобы я могла разучиться? – мгновенно вспыхнула Асин. – Это тебе нужна была искра, тебе нужна была вечная жизнь! Тебе, мам! Почему ты ни разу не спросила, чего хочу я?

Мамины глаза заметались, брови поднялись, образуя кривенький уголок – она собиралась то ли заплакать, то ли возмутиться. Она не обращала внимания на Вальцера, оттаскивавшего в сторону тело той, кого он по-прежнему принимал за Асин – и в глубине его зрачков отражалась именно она, только слегка обезумевшая и зачем-то говорившая с пустотой.

– И чего же? – нехотя спросила мама, хотя, судя по недовольному выражению ее лица, сказать она собиралась другое, но почему-то отступила. Может, вспомнила вдруг, что она все-таки мама. Вспомнила и недовольно посмотрела на Вальцера: – Ты дашь мне договорить или нет? – И тут же добавила тихо, недовольно: – Кретин.

– Как мамаша твоя, видят боги, – прорычал он. – Сиди здесь, не ерзай! Если что, ищи безопасное место. Какая-то тварь пыталась разбить корабль в щепы.

Грохот стих. Что-то непомерно большое, прежде вреза`вшееся в днище, словно утратило к «Небокрушителю» интерес. И про себя Асин даже немного удивилась, как легко приняла саму мысль о чудовищной твари. Наверное, потому, что ее мама, ее собственная мама, занявшая ее тело, пыталась уговорить ее пробудиться. Будто этому ее должны были обучить.

– Расслабляться рано! – Вальцер уже хромал к фальшборту, оставив Асин у бочек.

А ведь, как и писал Вальдекриз, что-то было… иначе. Словно перегородка, которая раньше не могла сдержать камнепад, теперь не ломалась, даже выгнувшись до предела. Асин не давала себе закричать. Не проклинала мать худшими словами, которые только узнала от Вальцера. Да, она злилась. Как, наверное, злилась бы любая девочка, если бы ее мать заняла ее же тело. И сейчас она имела на это полное право.

А если бы не мама, Асин не привела бы в движение огромный и разрушительный механизм.

– Я могу, – Асин принялась описывать ладонями круги, а затем беззвучно хлопнула, но мама дернулась, словно услышала, – выгнать тебя?

– Можешь, – подтвердила она, и на губах заиграла улыбка, не сулившая ничего хорошего. – А хочешь ли? Ты сама звала меня, отчаявшись, моя искорка. Звала, пусть и не подозревала. А сейчас собираешься продолжить путь? – Она тихо рассмеялась, мелко затряслись голые плечи, не усыпанные больше веснушками. – В Железный Город, к одиночеству. А мне ли не знать, что такое одиночество. Ведь я умираю. Все это время умираю. И рядом нет никого.

Последние ее слова утонули в грохоте. Команда под руководством капитана Альвара и жестикулирующего здоровой рукой Вальцера выкатывала пушки, готовясь к очередному появлению твари из глубин.

– Ты обвинила меня в том, что я не интересуюсь твоими желаниями, а теперь даже не можешь ответить, чего же ты хочешь. Я готова исполнить любое твое желание, искорка. Только быстрее! – неторопливо шикнула мама.

– Но как ты не забудешь о своем обещании? – выпалила Асин.

– Поверь, – мама повернула голову к небу, и Асин отчего-то поняла: как и при жизни, она искала взглядом Бесконечную Башню, – есть тот, кто всегда мне напомнит.

Она протянула ладонь, такую узкую, такую хрупкую, словно в ней совсем не было жизни. Она предлагала сделку, над которой Асин предстояло основательно подумать. Вот только времени у готового вот-вот разлететься в щепки «Небокрушителя» не осталось. Вопрос опутывал веревкой, связывал по рукам и ногам, стягивал до боли, не давая пошевелиться.

Если мама не обманет, Асин спасет – спасет всех, кого не сумела сейчас.

А если мама обманет… Асин никогда не узнает об этом.

Для этого нужно лишь пожать ей руку, нужно лишь засиять – маленькому огарку свечи, неспособному даже согреть.

– Я хочу никогда не встречать Вальдекриза, – выпалила она и вцепилась в мамину ладонь своими полупрозрачными пальцами.

– О, всего-то? – удивилась мама, округлив глаза. – Это проще, чем ты думаешь. Я полагала, ты потребуешь большего. Отдать эту жизнь тебе. Остаться рядом, пока неприятные обстоятельства не разлучат нас. Но ты хочешь просто убрать Вальдекриза. Который все равно будет поблизости. Будет знать, кто ты.

Эту жизнь Асин, пожалуй, заберет сама, замкнув круг в последний раз. Внутри себя, где кипела злость – вернее, где она шумела, как самый настоящий океан, – она чувствовала лишь слабое сияние. Которого хватит на одну целую жизнь. И не хватит на еще одно перерождение.

– Я не хочу становиться его напарником. Не хочу влиять на него так, как влияю сейчас. Не хочу больше ничего рушить. И себя – в том числе.

– Будет исполнено, моя искорка. Или ты забыла, кто я? Неужели я не сделаю такую мелочь для моей доченьки? – заворковала мама.

И в этот момент Асин вспомнила, что совсем недавно называла ее чужой. Уж лучше бы так было всегда. Она бы прекрасно обошлась без этого знакомства.

– Ты меня не обманешь? – спросила Асин, понимая, как легко маме отделаться от нее лживым обещанием. Она и правда напоминала старого жреца, Танедда Танвара, который до последнего думал, что ему хватит времени.

– Я смогла принять человеческий облик. И закольцевать время. Для того, чтобы отвадить его от тебя, мне даже не потребуется шум.

Мама крепче стиснула ладонь Асин – и холод пронзил ее.

И тогда Асин вспыхнула – как умирающая звезда, готовая обернуться всепоглощающей чернотой. Все ее тело стало сгустком света, который резал глаза. Но она видела массивную тень, ломающую «Небокрушитель», словно старую игрушку. Она видела летящих вниз, в волнующуюся воду, людей. И маму, свою, но такую чужую маму, вцепившуюся в корабельные доски.

Она падала, глядя в бесконечное голубое небо. И улыбалась.

Эпилог

– Я скоро умру, – сказала Маритар, смахнув мизинцем крошку с новой белой рубашки Асин.

Наблюдавший за ее длинными пальцами Вальдекриз лишь протяжно выдохнул. Разговор в очередной раз вел в никуда. Лишь булка, маленькая дочь Маритар, ловила чужие спокойные голоса и изредка пищала. Будто ей рассказывали сказку. Недобрую сказку о том, как ее неизбежно оставит мама.

– И чему ты радуешься? – Вальдекриз отломил кусок хлебного мякиша и протянул Асин, скатав из него шарик. Но Маритар быстро забрала угощение и сунула себе за щеку.

– Не подкармливай ее! – попросила она, посмеиваясь. – Ты же знаешь: она и так ест меня.

– Не начинай! – Вальдекриз поднял ладонь, не желая в очередной раз слушать о том, кто кого ест. Он и без того был сверх меры осведомлен об этом.

– Я хотела попросить тебя об одном. – Маритар приоткрыла рот и покатала на языке комок хлебного мякиша. Ее забавляло играться с едой. Что уж там, ее забавляло играться со всем, и Вальдекриз не мог понять, радует его это или скорее раздражает.

Он хотел обменяться. Булку на булку, чтобы было честно. Он примет из ее рук Асин и немного побаюкает ее, а сам отдаст купленный недавно, еще теплый хлеб. Пускай Маритар хоть немного подкрепится. Ну или слепит из него чайку, чтобы потом откусить ей голову. Но Маритар прижала Асин к груди, вновь показав белый комок на кончике языка.

– Когда меня не станет, присмотри за ней.

– Я не хочу это слышать. Не хочу думать о том, что тебя не будет.

– Но меня же не будет не назло! – возмутилась она. А когда крошка-булка принялась недовольно кряхтеть, вновь прижала ее к груди, пытаясь успокоить. – Послушай ты меня!

Не желая в очередной раз тревожить Асин, Маритар пнула Вальдекриза в лодыжку и посмотрела на него так строго, так мрачно, что он предпочел промолчать – лишь про себя обозвал ее ненормальной. Возможно, Маритар даже прочла это в его глазах, потому что в ту же секунду пнула его еще раз.

– Я рада, что у меня есть Джехайя, Асин, – Маритар легонько пощекотала прядью волос, в которой поблескивала едва заметная седина, нос крошки-булки, – и ты. Особенно я, конечно, рада ей. – Она легонько дунула на завиток на макушке Асин.

Маритар определенно любила дочь. Защищала ее, демонстрировала внезапно проступившие веснушки на щеках. Но никогда раньше Вальдекриз не замечал в ней эту трогательную нежность. И это настораживало, если не сказать больше.

– Именно поэтому мне так важно, чтобы ты присматривал за ней, – повторила она. И добавила: – Присматривал. И никогда не приближался.

Это было куда больше похоже на Маритар. Ее слова вонзались в грудь, пока одной рукой она преспокойно отстегивала пуговицу на стареньком залатанном платье, чтобы покормить Асин. Она совершенно не стеснялась ни людей вокруг, ни тем более Вальдекриза. Порой казалось, для стыда в Маритар попросту нет места: ее переполняет тяга к открытиям, приключениям и диким выходкам.

– Почему это? – спросил Вальдекриз. Он даже забыл привычно закатить глаза – картинно, конечно же.

– Потому что в ней меня – ровно половина. Ровно половина океана. И ей нельзя быть настолько близко к солнцу, понимаешь? Как и солнцу опасно приближаться к океану. Вы не подарите друг другу ничего, кроме боли. А я не хочу, чтобы ей было больно.

Рынок благоухал выпечкой и напитками на меду, а спешившие по делам люди щурились на яркое солнце – будто мир все еще казался им невероятно новым и ужасно интересным. Вечные дети, не разучившиеся радоваться. Вальдекриз, живший среди них не один десяток лет, по-прежнему удивлялся этому. И порой думал о том, что в следующий раз, когда мир будет вновь готов принять его, точно станет капитаном, с другим именем, с другой вымышленной историей.

– Эй, я вообще-то серьезно! – шикнула на него Маритар, когда он, запрокинув голову, улыбнулся небу – почти океану с белыми барашками облаков.

– Мне что, пообещать тебе? – лениво протянул Вальдекриз, не желая спорить. Быть может, в чем-то она и права. Быть может, в крошке-булке действительно плещется океан.

– Да! – капризно выдала Маритар, и пусть он не видел, но знал: она поджала губы, пытаясь выглядеть серьезнее.

– Обещаю, – Вальдекриз сдался. И посмотрел на крохотный завиток на макушке Асин. Разве так сложно оставаться в стороне и не приближаться к этой малышке, когда ее мамы не станет? Да, невероятно сложно. Потому что хочется оставить хоть что-то в напоминание о Маритар. Но врать ей, видящей его насквозь, он не собирался. – Ее не тронет ни этот мир, ни я. Я постараюсь.

Вместо благодарности Маритар зарылась пальцами в волосы Вальдекриза и провела ногтями за ухом, легонько почесывая. По рукам вверх побежали мурашки, пронеслись по шее. Вальдекриз вздрогнул и, обхватив тонкую кисть Маритар, убрал от себя ее ладонь. Ощущения приятные. Но его будто назвали хорошим мальчиком, ожидая, когда он завиляет хвостом, что бы это ни значило.

– Ради Отца-солнце, Маритар, перестань. Выполню я твою просьбу, выполню, – выдохнул он и потер ладонями лицо. – Можешь не беспокоиться за маленькую Асин. Я сделаю все, что в моих силах. Да, маленькая булка? – Он протянул руку к Асин, и та, задорно пискнув, крепко схватилась за его палец.

* * *

Первое Училище будто сошло с книжных страниц. Именно поэтому маленькая Асин переступала его порог с трепетом. Ее не волновали спешащие ученики, то и дело задевавшие ее плечами. Она стояла в широком, залитом солнечном светом коридоре и, задрав голову и крепко зажмурившись, пыталась надышаться, пока мимо неслись маленькие люди, будто бы совсем не очарованные этим местом.

Стены, слишком белые, даже слепящие, нависали над Асин молчаливыми великанами-стражами, и она представляла, как они склоняют головы, стоит ей сделать шаг. А с улицы через распахнутые двери тянулись цветочные ароматы, щекотавшие нос. Наверное, именно поэтому обучение начиналось с наступлением тепла, когда деревья зеленели, а Рынок заполняли лоточники, привозившие товары с островов-братьев.

Перед занятиями Асин успела дождаться, когда на прилавках появятся первые украшения, и тут же потянула к ним папу. С каким удовольствием она показывала на то, что хотела бы купить – в далеком, но кажущемся таким близким будущем, за свои, конечно же, деньги. Папа хохотал, не поторапливая ее. Кованые ворота еще только-только открывались, и таких, как Асин, ранних, набралось перед ними не много: наверняка прочие желали отоспаться в своих кроватях, побаиваясь неизвестности.

Асин хотела серьги-витражи. Куда больше прочих украшений. Но уши ее не были проколоты, лишь иногда их удавалось украсить металлическими стебельками, которые делал на продажу папа и позволял ей померить. Для них мочку не прокалывали шилом, стебельки надевались сверху – на раковину (и кто придумал так ее назвать?). Про себя такие украшения Асин звала детскими и удивлялась, когда видела, как на Втором их вмиг раскупают девушки, звенящие браслетами на запястьях, смуглые и улыбчивые.

Асин мечтала поскорее вырасти. И получить крылья, конечно же. Именно поэтому, когда папа спросил, куда она собирается идти дальше, она, не задумываясь, ответила: «В разведку». Слово прозвучало достаточно взросло, даже немного тяжело. Тогда Асин заулыбалась так сильно, что заболели щеки.

А сейчас она стояла, крепко сжимая обеими руками сумку, в которой лежали и тетради, и ручки, и письменные принадлежности, и маленькая птичка, подаренная папой в детстве, – и чувствовала себя не на своем месте. Девочке, привыкшей полоть грядки и ходить за водой, собирать ягоды с куста и делать из них варенье вместе с папой, не должны кланяться белые великаны. Но они уже поприветствовали Асин, и она, взявшись за небесного цвета юбку, присела, оказывая ответную любезность. Кто-то сбоку прыснул.

– Дурочка! – влетело ей в уши, и мимо пронесся мальчишка в перепачканной рубашке. Но Асин это не задело. Ну разве только чуть-чуть.

Впереди виднелись прямоугольники дверей, а за ними – целый новый мир с незнакомыми людьми, взрослыми и маленькими. И в тот самый момент, когда и без того длинный коридор перед глазами обратился огромной белой змеей в светло-коричневых пятнах, внутри Асин что-то рухнуло – с громким звуком, может, даже разбилось. Маленькие люди разбегались по кабинетам, а она совершенно не знала, куда идти. Ноги затряслись, застучали зубы – и Асин заозиралась, пытаясь найти подсказку.

Но великаны молчали, а маленькие люди – последние, отставшие – бежали к нужным дверям. Асин надула щеки: ей предстояло, видимо, заглядывать в каждую и, извиняясь, спрашивать, а не ждут ли ее там. Она собрала в горсть оставшуюся смелость и, сжав покрепче сумку, уверенно пошла вперед. Вскоре она увидела, как коридор расширяется, образуя карман, в котором стояли люди. Взрослые, высокие, а главное – крылатые.

Они стояли спиной к Асин и, обсуждая что-то наперебой, хохотали. Широкие плечи, тяжелые ранцы, а у одного – с тонкими руками, похожими на опасных пауков, – длинные волосы, совсем как у самой Асин – только если она была утренним солнцем, желтым, точно цыпленок, он был солнцем закатным. Он вскинул ладонь, завел за ухо прядь – и Асин заметила зеленую серьгу, качнувшуюся и поймавшую своим гладким боком яркий луч. Движения этого долговязого юноши завораживали: как он покачивался время от времени, как выводил руками фигуры в воздухе, как поправлял ранец – будто тот был продолжением его тела. Асин попыталась угадать, который из голосов принадлежит ему, и почти безошибочно определила: насмешливый, текущий быстрой рекой и не прерывавшийся, чтобы разбавить речь неловким, но таким прилипчивым «эм».

Собравшись с силами, Асин уже настроилась вбежать в их толпу, низко опустив голову, чтобы никто не заметил ее полыхающих щек. Но вдруг ее окликнули:

– Эй! Дурочка! – Это был тот самый грязный мальчишка. Он выглянул из-за двери и захохотал, а затем поманил рукой. – Тут тебя уже ищут. – И, чтобы она не сомневалась, она ли нужна, добавил: – Асин, – и его голос прозвучал дружелюбно.

Асин развернулась на пятках и зашагала к двери, почему-то зная: долговязые юноши смотрят ей в спину. Смотрят и молчат. Крылатые – такой, возможно, когда-нибудь станет и она, – недостижимо взрослые. И даже тот, с руками-пауками, наверняка глядит на нее и улыбается. Знакомый, будто пришедший из далекого сна, в котором Асин помнила его лицо, а сейчас, как ни пыталась, не могла собрать его из осколков.

Но она не обернулась, нырнув в свою новую жизнь и оставив юношу-воспоминание, юношу-осколок там, где ему и полагалось быть – во снах.

20.09.2022

Сноски

1

Здесь имеется в виду суеверие, согласно которому вампир не может пересечь порог человеческого жилища без приглашения. (Прим. ред.)

Content

Виктория Войцек
Поймать океан

Пролог

Рынок

Два крыла на двоих

Чижик

Железный Город

Заброшенный храм

Неумирающая армия

Там, где пахнет дымом

Как приручаются страхи

Шакалий сын

Вниз, вниз

Груши в карамели

Дом Солнца

Последний жрец

Я обещаю

Шестьдесят долгих дней

Ваза

Бесконечная Башня

Мое небо

Самая яркая искра

Эпилог

Сноски