Александр Тамоников

Фашистское жало

* * *

Глава 1

Сентябрь 1942 года выдался почти летним месяцем, и он не давал осени вступить в свои законные права. Ни одного желтого листочка на деревьях, ни одной пожухлой травинки! Ни единой перелетной птицы не видно было в небе! А ведь дело происходило в Польше, а Польша — это отнюдь не южная страна, здесь осень обычно наступает своим чередом, в соответствии с извечным природным графиком. Но бывают и в умеренных природных широтах исключения из раз и навсегда установленного графика.

Таким исключением была осень 1942 года в польском городе Травники, да, наверное, и во всей Польше тоже. Теплынь, благодать! Поневоле казалось, что осени, а тем более зимы в этом году не будет вовсе, а будет изо дня в день прозрачное небо с легкими облачками на нем, легкие, едва заметные серебристые нити паутины, летящие по небу и виснущие на деревьях и травах, и еще — удивительный, прозрачный воздух, какой бывает лишь в ту самую пору, когда лето уже кончилось, а осень еще не наступила… В такую пору невольно кажется, что в мире все тихо, все ладно и складно, все в порядке, что нет никаких тревог и забот, нет никакого горя, даже смерти — и той нет. Нет и быть не может. Какие тревоги, какое горе, какая смерть может быть в таком благодатном мире?

Но это только так казалось. На самом же деле был 1942 год — страшный, несущий горе и смерть. Горе и смерть царили везде, в том числе и в польском городе Травники. Здесь также была война, причем не в каком-то отдаленном смысле, а война — зримая, каждодневная. Город был оккупирован фашистской армией. Более того — в городе был концентрационный лагерь, который именовался так же, как и сам город, — Травники. Правда, находился он не в самом городе, а на одной из его окраин, но это, разумеется, были малозначительные частности.

Концлагерь Травники не был обычным лагерем смерти, каковых расплодилось бессчетное количество по растерзанной Польше, да, впрочем, не только по Польше, но и в других краях и странах, подмятых фашистским сапогом. По сути, Травники были специальным тренировочным центром. В нем проходили обучение и тренировались пленные, пожелавшие сотрудничать с фашистской Германией. В лагере готовили информаторов, провокаторов всех рангов и мастей, охранников, конвоиров и надсмотрщиков. После подготовки их распределяли по другим лагерям, и это были верные и преданные помощники фашистов. Готовили здесь также карателей, которые затем участвовали в войне против партизан и подпольщиков. Ну и, конечно, здесь же проходили обучение будущие шпионы и диверсанты, которых после обучения забрасывали в советский тыл. Курсантов, проходивших обучение в лагере по одной из специальностей, именовали травниками или, по-немецки, хивис.

Большей частью травниками становились по известной схеме. По окрестным лагерям разъезжали вербовочно-агитационные команды, которые приглашали узников записываться в хивис, обещая взамен всевозможные земные блага, и в первую очередь — возможность остаться в живых. Конечно, далеко не все соглашались на эти самые блага, но было немало и таких, которые соглашались. Вот из этих-то, из согласившихся, и формировались учебные группы, которые затем превращались в травников-хивис. Были среди курсантов и поляки, и евреи, и жители других оккупированных фашистами стран, были и советские военнопленные. Всякие были…

В числе прочих курсантом был и Иван Коломейцев. Он попал в плен в сорок первом году под Харьковом. Не сдался добровольно, а именно попал в плен, будучи контуженым и без сознания. Вообще можно было сказать, что ему в какой-то мере повезло. Обычно контуженых и раненых пленников фашисты добивали на месте — для чего им нужен был такой балласт? Скорее всего, застрелили бы и Ивана. Но его в самый последний момент спас какой-то незнакомый ему боец. Волею случая этот боец оказался в той же самой воронке, что и Коломейцев, находившийся в беспамятстве.

— Очнись, браток! — принялся трясти Ивана незнакомый боец. — Очнись, сказано тебе!.. Очнись! Приди в себя!

— А? — открыл глаза Коломейцев. — Что такое? Ты кто?..

— Очнулся, — скривился боец в невеселой усмешке. — Может, оно и хорошо… А то ведь — как знать? Говорят, они добивают тех, которые раненые…

— Кто добивает? — Иван отчаянно тряс головой, стараясь прийти в себя. В голове звенело и гудело, ему казалось, что его уши засыпаны песком.

— Известно кто — фашисты, — с горечью произнес незнакомый боец. — Вот найдут они нас в этой воронке — и того… Если будем без памяти. А вот если будем в сознании, то, может, и выживем. Так что ты не теряй сознание, ежели чего… Крепись.

— Ну так сражаться надо, — прохрипел Иван. — Стрелять!

— Чем? — хмыкнул незнакомый солдат. — Моя винтовка — того. Один только приклад остался. Вот, гляди… А ты и вовсе с пустыми руками… Чем же мы станем стрелять?

— А где же моя винтовка? — Коломейцев зашарил руками вокруг. — Куда же она подевалась? Ведь была при мне!

— Наверно, осталась там, наверху, — предположил боец. — Тебя-то ко мне в эту воронку будто зашвырнуло. Будто ты с неба свалился. Какой был — без оружия и без сознания. Должно быть, взрывной волной. И хорошо, что ты еще целый, только лишь сознание потерял. А то бы совсем беда…

— Стрелять! — Коломейцев изо всех сил пытался очухаться. — Вот я сейчас выберусь наверх… Найду винтовку и…

— Для начала оклемайся, — посоветовал боец. — А то ты сейчас как чумной. Какой из тебя воин-то?

— Ну так лезь наверх ты сам! — Иван по-прежнему отчаянно тряс головой, стараясь избавиться от шума в ушах и голове. — Найди, чем нам стрелять! Да гранат бы пяток. Вдвоем-то и отобьемся…

— Оно бы вроде и резон, — с сомнением произнес боец. — Но, с другой-то стороны… Слышишь — затихло наверху все? Я спрашиваю — ты слышишь?

— Да, — сказал Иван.

Слух и более-менее сносное самочувствие постепенно возвращались к нему. Видать, контузия была не настолько страшной — всего лишь сильный удар взрывной волны от разорвавшейся неподалеку мины.

— Ну так вот, — вздохнул боец. — И я слышу, и ты слышишь… Тишина там, наверху. А это значит, что бой окончен. Некому больше воевать. Разбили наше подразделение. Одолели. Отошли наши, которые живые и целые. А которые остались вроде нас, тех, должно быть, станут искать. По окопам, по воронкам и прочим норам. Зачищать завоеванное пространство…

— Кто станет искать? — не понял Иван.

Незнакомый боец ничего не ответил, лишь хмыкнул и посмотрел с грустной иронией. А затем сказал:

— Нам бы затаиться здесь до темноты. В темноте по-любому выбираться сподручнее. Ползком, ужом, короткими перебежками… Да и ты до темноты окончательно придешь в себя. Словом, нам нужно дождаться темноты. Затаиться в этой воронке и не высовываться.

Но дождаться темноты им не удалось. Вскоре сверху послышались шаги и немецкие голоса, и в воронку заглянули сразу несколько немецких солдат. Ну а дальше — все было понятно. Ивана и незнакомого бойца не пристрелили прямо в воронке, наоборот, им велели подниматься наверх. Они поднялись, а куда им было деваться? Вот так он и начался — горький и страшный фашистский плен.

Их и таких же, как и они, горемык привезли в какой-то польский городок — Иван даже его названия не запомнил, да и не стремился запоминать. Точнее сказать, в концлагерь, расположенный в этом городке. В городке, как понял Иван, испокон веку добывали уголь. Не понять этого было просто невозможно — все пространство было усыпано черной угольной пылью, она скрипела на зубах, въедалась в кожу, забивалась в нос и засыпала глаза, из-за нее пространство вокруг постоянно было подернуто размытой полумглой.

Узников, в том числе и самого Ивана, определили в угольные шахты добывать уголь для Германии. Ранним утром их отводили на шахты, поздним вечером — приводили в лагерь. Работа была изнуряющей, изматывающей, да и к тому же смертельно опасной. Часто из шахт не возвращалось по нескольку, иногда и по десятку подневольных шахтеров. Обрушение шахтной кровли, взрывы метана и угольной пыли были явлением едва ли не ежедневным. Плюс болезни, увечья, недоедание. Выжить в таких условиях было делом проблематичным, да что там — буквально немыслимым.

А Ивану Коломейцеву хотелось выжить. Ему хотелось вырваться из этого кромешного, запорошенного черной пылью ада. Ему хотелось пробраться к своим боевым товарищам, взять оружие, сражаться до полной победы. Коломейцев постоянно думал о том, как бы ему сбежать из лагеря. Он искал пути, возможности и способы, но до поры до времени они не находились. Он понимал, что в одиночку такое серьезное и предельно рискованное дело ему не совершить, и исподволь присматривался к товарищам по несчастью, надеясь среди них отыскать единомышленника и соучастника.

В единомышленники и соучастники он в первую очередь определил того самого бойца, с которым вместе попал в плен. Так уж получилось, что и самого Ивана, и бойца определили в один и тот же лагерь и назначили на одну и ту же работу — добывать уголь. Общее несчастье их сблизило, они сошлись и познакомились. Бойца звали Федотом Кулеминым, он был родом из поволжских крестьян. Сам по себе он был человеком основательным и рассудительным. К тому же, насколько Иван мог в том убедиться, Федот Кулемин не был по натуре своей подлецом и лагерной шкурой, то есть он никак и ни при каких обстоятельствах не стремился совершить какую-нибудь подлость: выслужиться перед лагерным начальством, донести, выбить для себя какую-нибудь собачью должность…

Так с кем же, как не с ним, было заводить разговор о побеге? Иван однажды и завел. Так, мол, и так, выбираться надо из этого пекла, не то пропадем здесь окончательно. Федот Кулемин отнесся к таким словам Коломейцева спокойно и бесстрастно — создавалось впечатление, что он их ждал от Ивана.

— Оно конечно, — в раздумье проговорил Федот. — Пропадем мы здесь. Не сегодня, так завтра… Бесславной смертью. А это нехорошая смерть. Нечеловеческая. Да вот только как отсюда можно выбраться? Я не знаю такого способа. Может, тебе он известен?

— И я пока тоже не знаю, — сказал Коломейцев. — Надо искать такой способ. Надо думать.

— Да, — сказал Федот. — Тут надо крепко подумать. Основательно.

Вот так они и стали соучастниками будущего побега. И стали искать способ, чтобы убежать.

Способ придумал Кулемин. Это, конечно, был рискованный способ во всех отношениях, ну так иного способа, чтобы выбраться из лагеря, в принципе и быть не могло. Способ заключался в следующем. Бывали такие смены, когда Иван и Федот работали в шахте вместе, плечом к плечу и бок о бок. Вычислить такую смену было никак невозможно, она была делом случая. Это могла быть и дневная смена, и ночная. Вот в такую-то смену и нужно было бежать. Лучше, конечно, в ночную. Ночью, как известно, и видимость хуже, и охрана не так бдительна, потому что ночью ей, охране, тоже хочется спать.

По сути, это был простой и безыскусный план, как устроить побег. Заключался он в следующем. Уголь, добытый в шахтах, грузился в вагонетки и отправлялся наверх, на угольный склад. Там его высыпали, после чего пустые вагонетки возвращались обратно в шахту за новой порцией угля. При этом, что немаловажно, уголь из вагонеток выгружался автоматически, без помощи людей. Просто кузов вагонетки накренялся на одну сторону, и уголь сыпался из нее на землю — вот и весь процесс разгрузки. А что там высыпалось вместе с углем — в темноте разглядеть было сложно, угольный склад освещался лишь редкими фонарями, а часовых поблизости обычно не было. Часовые топтались дальше, по внешнему периметру угольного склада. Так что если вместе с углем из вагонетки выпадет человек, то этого, пожалуй, никто и не заметит. И, таким образом, тот человек, который выпал из вагонетки, окажется на свободе. Ну а там как повезет. За ночь можно выбраться из города и отмахать немало километров. Вот и весь, по сути, план.

Нужно только исхитриться попасть в вагонетку и не задохнуться под углем. Впрочем, задохнуться — это дело мудреное, так как вагонетки были маломерными, угля в них насыпалось не так уж и много. А вот как туда попасть — это дело, конечно, куда как сложнее. Тайком в вагонетку не влезешь, вокруг суетятся люди. Охранников в самой шахте, впрочем, не бывает — не суются надзиратели под землю. Вначале они спускались вместе с узниками-горняками в шахту, но отчего-то каждый раз с надзирателями там происходили несчастные случаи, причем непременно со смертельным исходом. Вот и перестала охрана спускаться под землю, по-своему резонно полагая, что и без того узники никуда из-под земли не денутся. Итак, никакой охраны под землей не было, был лишь свой брат-узник, ну да ведь и узники тоже бывают разными…

Ну да это была не полная беда, это была лишь половина беды. Уж с другими-то заключенными Иван и Федот как-нибудь договорятся! Чтобы, значит, никто не заметил, как на дно вагонетки улеглись двое отчаянных мужчин. Да и угольком присыпать их нужно будет лишь слегка, чтобы не видно было. А уж дальше — вольному воля.

Так оно, наверное, и случилось бы. То есть, возможно, Ивану и Федоту и впрямь удалось бы сбежать из лагеря таким-то способом, если бы не произошло неожиданное горе. Впрочем, любое горе всегда приходит неожиданно. Уж такая у него, у горя, коварная и подлая суть.

А случилось вот что. Федот Кулемин погиб в шахте. Обвалилась шахтная кровля, которая похоронила всю ночную смену, в том числе и Федота Кулемина. Коломейцева там не было, его определили в другую смену. Это его и спасло.

Оставшись без верного товарища, Иван приуныл. Теперь о побеге в вагонетках с углем не могло быть и речи. Один не убежишь, а искать напарника вместо погибшего Федота Кулемина — дело долгое, муторное и к тому же рискованное. Как знать, на кого нарвешься. Может, даже на тайного фашистского осведомителя, которых среди заключенных было немало.

А убежать из лагеря хотелось. Бежать надо было непременно, пока оставались силы. А они убывали с каждым днем. Работа в шахте была тяжелой, она буквально забирала у человека жизнь. День за днем, день за днем… И надо попытаться убежать, пока оставались хоть какие-то силы.

Но как это сделать? Помог случай. Однажды в лагерь прибыли доселе невиданные люди — два немецких офицера и с ними — четыре личности, одетые в немецкую военную форму без всяких знаков различия, но по их лицам и ухваткам сразу было заметно, что это никакие не немцы. Тогда кто же они? И что им было нужно?

Вскоре, впрочем, все стало ясно. Узников выстроили на плацу, и одна из личностей произнесла речь на русском языке.

— Братва! — преувеличенно бодрым тоном проговорил этот человек. — Вот что я хочу вам сказать! Совсем недавно я был таким же, как и вы, — загибался в лагере на тяжких, непосильных работах. И я бы отдал на тех работах концы, точно вам говорю! Здесь у вас шахты, у нас был завод, а в общем никакой разницы. Но у меня есть голова на плечах. И вот я подумал, а для чего мне подыхать, когда можно жить? Жить и радоваться! Приличная жратва, шнапс, девочки — в общем, все удовольствия, какие только есть в жизни! Предлагаю и вам то же самое. Вы спросите, что для этого нужно? Отвечаю — почти ничего. Все почти что задаром! Да! Нужно только изъявить желание записаться на специальные курсы. Там вас будут учить настоящему делу. Из вас будут готовить помощников великой Германии. Вам даруют свободу и жизнь — а это главное. Я и мои товарищи, которых вы видите рядом со мной, записались на эти курсы и ничуть о том не жалеем. Призываю и вас сделать то же самое.

Оратор умолк, и тотчас же вперед выступил другой субъект — его сотоварищ.

— Может, вы думаете, что вас спасут? — сказал он и рассмеялся, показывая вид, насколько он доволен своей шуткой. — Явится, к примеру, прямо сюда советская власть — и того… вызволит вас. Ну так я вам вот что скажу. Нет никакой советской власти! Была, да кончилась! Вот на днях немецкая армия взяла Москву. И сейчас она на подходе к Сталинграду и Кавказу! Вы об этом, конечно, не слышали, а мы-то знаем! Остались от советской власти одни лишь воспоминания! Так что никто вас не вызволит. Некому! Так и пропадете здесь. А для чего вам пропадать? Вот о чем вы должны подумать!

— Да что рассуждать понапрасну! — вступил в разговор третий субъект. — Какой в том толк? Все просто: кто хочет спастись и жить дальше в свое удовольствие — выходи из строя! Такой шанс выпадает не каждый день! А остальные как хотите!

В строю понурых узников зашевелились. Из строя, впрочем, вышли немногие. В числе этих немногих был и Иван Коломейцев. Нет, он не поверил ни единому слову тех типов, которые ораторствовали перед строем. Врали, конечно, те типы — от первого до последнего слова. Быть такого не могло, чтобы советская власть кончилась! Но в их словах Иван узрел для себя шанс вырваться из концлагеря, в котором его ожидала неминуемая смерть — не завтра, так послезавтра. Тяжкая, бессмысленная смерть, которая постигла того же Федота Кулемина. Коломейцев не желал себе такой смерти. Он хотел жить, хотел сражаться против врага. В том лагере, в котором он пребывал сейчас, это было невозможно, здесь можно было только умереть. А как знать, что могло быть в том месте, куда его так настойчиво приглашали типы в немецкой форме без знаков различия? Может, там будет проще перехитрить врага? Проще сбежать? Перебраться к своим? Устроить восстание? Все могло быть. Оттого он и вышел из строя. Совесть у него была спокойна, потому что он знал, что делает. Он таким образом борется с врагом.

* * *

Ивана и прочих, кто в тот день вышел из строя, привезли в другой лагерь. Каково было название этого лагеря и было ли оно вообще, того Коломейцев не знал. Ему лишь удалось выяснить, что этот лагерь также находится в Польше, а точнее — в польском городе Травники.

В этом лагере никто заключенных не гнал на работу — ни на шахты, ни на завод, ни на каменоломни. По сути, это был вовсе не концентрационный лагерь как таковой, это была своего рода школа. Ну или учебный центр. Здесь одних вчерашних узников превращали в лагерных охранников, конвоиров, надсмотрщиков, капо[1]. Из других готовили карателей для борьбы с подпольщиками и партизанами. Из третьих — шпионов и диверсантов, которых должны были заслать в глубокий советский тыл.

Все это Иван узнал на следующий же день после своего прибытия в новый лагерь. Ранним утром всех новоприбывших выстроили на плацу. К неподвижному угрюмому строю подошел человек в форме немецкого офицера-эсэсовца. Это был ничем не примечательный субъект средних лет — увидишь такого в толпе и моментально о нем забудешь. Какое-то время этот безликий человек с молчаливым вниманием разглядывал людей в строю, а затем тихим, но внятным голосом сказал — причем на почти чистом русском языке:

— Меня зовут Карл Унке. Я — начальник учебного центра, в котором вы находитесь. Я расскажу, чему вас здесь будут обучать.

И рассказал — коротко, емко и доходчиво. Затем добавил:

— Если кто-то рассчитывал, что он попал в какое-то другое место, и не согласен с тем, чем ему предстоит здесь заниматься, пускай выйдет из строя. Мне нужны убежденные добровольцы. Те, кто сомневается и колеблется, мне не нужны.

Из строя вышли лишь пятеро. Кто знает, что заставило их сделать это? Может, запоздалые угрызения совести, может, какие-то иные соображения… Но они вышли и замерли, понуро глядя в землю.

Безликий эсэсовец дал какую-то команду стоящим неподалеку солдатам. Солдаты подошли к пятерым вышедшим, отвели их в сторону и здесь же, прямо перед строем, всех расстреляли. Все произошло так неожиданно и было при этом настолько обыденно, что Иван даже поразиться не успел. Только что пятеро человек вышли из строя — и вот их уже расстреляли…

— Учебный центр — секретный, — все тем же ровным голосом произнес Карл Унке, обращаясь к замершему строю. — Те, кто не хотел здесь оставаться, — лишние свидетели. В секретном деле лишних свидетелей быть не должно. Так будет со всеми, кто откажется обучаться в центре. Я понятно выразился? Не слышу ответа! Мне нужен четкий, однозначный ответ!

— Понятно, — вразнобой загудел строй.

— Так-то лучше, — сказал Карл Унке, и его губы тронула улыбка.

* * *

Иван Коломейцев выразил желание быть шпионом и диверсантом. Расчет был прост. Вот он выучится на диверсанта, и его забросят в советский тыл. А там он сразу же сдастся советским властям. Да не просто сдастся, а еще и расскажет о засекреченном учебном центре. Это, несомненно, будут очень ценные сведения для советских спецслужб. Ну а затем он попросится в боевую часть бить врага. Такой у него был план. И он бы, наверное, осуществился, если бы не начальник учебного центра Карл Унке. Оказалось, что он самолично беседовал с каждым новым курсантом своего центра, прежде чем приставить его к какому-то конкретному делу.

— Вы желаете стать диверсантом и отправиться в советский тыл? — спросил он, глядя на Ивана бесцветными глазами.

— Так точно, — ответил Иван.

— Почему? — невыразительным тоном поинтересовался Карл Унке.

Вопрос казался простым, но одновременно в нем таился подвох. Действительно — почему именно диверсантом? Почему, допустим, не надсмотрщиком в лагере? Или конвоиром? Что тут ответить? А отвечать было необходимо, и притом ответ должен быть правильным и выверенным, чтобы этот безликий эсэсовец ничего не заподозрил. Ведь если заподозрит, тогда — все. Тогда Ивана наверняка расстреляют — так же, как расстреляли тех пятерых.

— Чувствую в себе такое призвание, — сказал Коломейцев.

— Значит, призвание, — бесстрастно произнес эсэсовец. — Хорошо, когда у человека есть призвание. Зов души, так сказать… И давно оно у вас — такое призвание?

— У меня с советской властью давние счеты. — Иван изо всех сил постарался, чтобы его усмешка получилась жесткой и злой.

— Зачем же вы пошли воевать? — спросил Карл Унке.

— А что же, мне нужно было добровольно становиться к стенке? — На этот раз Иван постарался изобразить иронию. — Призвали, и пошел. Куда мне было деваться? А когда подвернулся случай, то сразу же и сдался.

— Значит, сдались? — глядя куда-то в сторону, уточнил офицер.

— Ну да. Ведь целый был, не раненый. Мог бы и не сдаваться. Никто меня не заставлял.

— Хорошо, — не сразу сказал Карл Унке. — Пойдете на курсы карателей. Будете бороться с местными партизанами и подпольщиками.

— Есть, — ответил Коломейцев. — Вам виднее. А мне без разницы…

— Да, нам виднее, — согласился Карл Унке.

На том разговор закончился. Понятно, что Коломейцев остался недоволен таким поворотом дел. Быть карателем в здешних местах — это совсем не то, что диверсантом в советском тылу. Отсюда так вот запросто к своим не переметнешься. Далеко отсюда свои… Но что же поделать? Будем изыскивать возможности — ничего другого не остается. Не такое, оказывается, это простое дело — добраться до своих. А этот Карл Унке — хитрый черт! Должно быть, все же заподозрил Ивана в чем-то из-за того, что Коломейцев решил стать именно диверсантом, а не еще кем-то. И все повернул так, как ему, Карлу Унке, было надобно. То есть лишил Ивана легкой возможности сбежать к своим, а самого себя обезопасил от возможных рисков и неприятностей. Да, хитрый черт! Что ж, учтем. Авось на будущее и пригодится. Потому что мало ли как могут сложиться обстоятельства.

Всех курсантов учебного центра звали травниками или, по-немецки, хивис. С добавлением немецкой буквы, которая обозначала принадлежность к той или иной специальности. В частности, самого Ивана и тех, кто обучался с ним, называли «хивис-зондер», что, должно быть, означало «зондеркоманда» или что-то в этом роде.

Впрочем, Коломейцева это мало интересовало. Курсы были короткими, всего лишь двухмесячными, после чего Ивана должны были зачислить в какую-нибудь истребительную команду и отправить его убивать здешних партизан. А может, и не здешних, а каких-то других — кто знает? Никто ничего Ивану не объяснял, никто ни о чем ему не докладывал.

Понятно, что воевать с партизанами Иван не хотел. Он понимал, что если он хоть раз выстрелит в партизана ли, в подпольщика ли, то тогда все пропало. Тогда ничем не отмоешься и никак не оправдаешься. Тогда ты преступник и убийца. Тогда тебе путь к своим заказан.

Так что же делать? Попасть в карательную команду, но не стрелять в партизан? Однако вряд ли такое возможно. Там, в той команде, на тебя мигом обратят внимание, мигом тебя заподозрят и разоблачат… Значит, остается одно — не попадать в карательную команду. Как это можно сделать? Только одним способом — бежать из лагеря. Конечно, дело это непростое. Пожалуй, еще сложнее, чем побег из прежнего лагеря. Как-никак это засекреченный учебный центр! Здесь убивают даже за несогласие стать курсантом, а уж за побег тем более…

Но ничего другого не остается. Нужно изыскивать способ, чтобы сбежать. Нужно обязательно придумать такой способ! А для этого прежде всего нужен надежный компаньон. В одиночку такое рискованное дело провернуть трудно.

И Коломейцев стал подыскивать напарника по предстоящему побегу. Нужно было торопиться, до окончания учебы оставалось всего ничего — чуть больше двух недель. Нужно было спешить, но при этом не ошибиться, потому что любая ошибка неминуемо закончилась бы смертью. Но как найти такого напарника? Здесь не простой лагерь, а секретный учебный центр, здесь люди особого склада, все они добровольно согласились быть помощниками и пособниками фашистов. Искать напарника по побегу среди добровольных пособников фашистов — это, конечно, была погибельная мысль. Но ведь при всем при этом никого другого рядом не было! И быть не могло! А бежать нужно было всенепременно!

И подходящий случай, и напарник подвернулись сами собой. Отчего-то так оно обычно и бывает. Ты замышляешь одно, а случай или, может, судьба подсовывают тебе совсем другое. И зачастую оказывается, что то, что подсовывает тебе случай или судьба, намного правильнее того, что ты замышлял. Наверное, это какой-то никем еще до конца не осознанный и не разъясненный закон жизни.

Так случилось и с Иваном Коломейцевым. В тот день его и еще одного курсанта-поляка заставили чинить некое помещение общего пользования. Точнее сказать, нужник. Это было сколоченное из толстых досок сооружение, в котором нужно было подлатать крышу и заменить несколько сгнивших досок. Меняя сгнившие доски на новые, Иван обратил внимание, что задняя стена нужника выходит не на лагерную территорию, а на пространство вне лагеря.

У Ивана тотчас же родилась соблазнительная мысль. Если, допустим, улучить момент и протиснуться сквозь прореху в задней стене, то вот она и свобода! Все казалось настолько простым, что даже не верилось — неужели такое может быть? Получалось, что может. Может! Вот же она, прореха! И притом настолько большая, что протиснуться в нее любому человеку не составит труда! А если так, то, может, и попробовать? Выбрать подходящий момент и…

Иван невольно покосился на своего напарника-поляка. И ему отчего-то показалось, что и поляка сейчас одолевают те же самые мысли и желания, что и его. Во всяком случае, он не сводил глаз с прорехи и даже чему-то улыбался. Неужели он тоже, как и Коломейцев, задумался о побеге? Хорошо, если это так. А если не так? Как тут понять?

— Дзира, — сказал поляк, делая вид, что обращается больше к самому себе, чем к Коломейцеву. — Велки дзира…

— Да, — осторожно согласился Иван. — Дыра… Прогнили доски, вот она и образовалась. — Он помедлил и произнес: — В эту прореху пролезет целая корова, а не то что человек. Конечно, если мы с тобой ее не заделаем как следует.

— В лагере нема кров, — сказал поляк и взглянул на Ивана испытующим взглядом. — Тут бич тилко людзи. Людзи…

И он указал пальцем вначале на Ивана, а затем на себя. Жест был красноречив и предельно понятен. Никому, кроме Ивана и поляка, не следовало знать о прорехе в задней стене нужника. Но насколько искренним был этот жест? Не играл ли этот незнакомый поляк в какую-то свою, двусмысленную и подлую, игру? А что, если он замыслил склонить Ивана к побегу и донести на него, чтобы выслужиться перед немцами? Могло ли быть такое? Вполне. Иван ничего не знал об этом поляке. Равно, впрочем, как и поляк об Иване. Тут надо было кому-то рискнуть первому пойти на сближение.

Рискнул Иван. Он подошел к прорехе, отодрал от нее гнилые доски и вышвырнул их наружу. А затем на место отодранного гнилья стал прилаживать новые доски.

— Подсоби, — глянул Иван на поляка.

Поляк молча подошел к Ивану и стал придерживать доски. А Иван начал приколачивать их к стене гвоздями. Но забивал он гвозди не так, как для того бы требовалось, не основательно, а лишь слегка — чтобы прибитые доски можно было легко оторвать, когда это понадобится. Таким способом он прибил несколько досок и испытующе взглянул на поляка. Поляк усмехнулся, ничего не говоря, указал на доски и задорно щелкнул пальцами. И эта усмешка, а более того — щелчок сказали Ивану гораздо больше, чем могли бы сказать слова. В ответ он тоже усмехнулся и тоже щелкнул пальцами. И — ничего больше, и они поняли друг друга.

Таким-то образом — лишь слегка, а не основательно — они заделали всю прореху. Со стороны видно ничего не было, просто казалось, что стена крепкая.

— Гди? — спросил поляк, когда они возвращались в барак.

— Когда? — переспросил Иван. — Думаю, что чем быстрее, тем лучше. А то вдруг кто-нибудь обнаружит нашу лазейку.

* * *

Они бежали на следующий день. Дело близилось к вечеру, надвигалась тьма, а она — самый надежный и верный спутник и помощник всякого беглеца. Она и укроет, и запутает следы, и убережет от погони… Учебный отряд, в состав которого входили Коломейцев и поляк, возвращался с занятий на полигоне. Сегодня целый день напролет их учили, как лучше и надежнее окружить обнаруженный партизанский отряд. Занятия были утомительными, приходилось много бегать, ползать по-пластунски, бросаться в короткие стремительные атаки, так же стремительно отходить, стараясь таким образом выманить на себя предполагаемого противника, вновь атаковать, заходя с тыла и флангов… Что и говорить — утомительные это были занятия. И хорошо еще, что учебный полигон находился неподалеку, на территории лагеря, а то бы курсантам пришлось совсем худо.

— Всем десять минут отдыхать! — скомандовал по-русски унтер-офицер. Затем ту же самую команду он повторил по-польски. Этот унтер-офицер не был немцем, он когда-то был красноармейцем, но вот каким-то образом выслужился перед немцами, дослужился до унтер-офицерского звания и теперь командовал учебным отрядом будущих карателей.

Курсанты в изнеможении упали на землю. Кто-то пил воду из фляжки, кто-то закурил, а кто-то просто в сердцах выругался, причем по-русски. Темнота между тем сгущалась, стал накрапывать дождь. Судя по всему, через минуту-другую дождь готов был припустить во всю мощь. Отдыхали курсанты неподалеку от того самого нужника, который накануне ремонтировали Коломейцев и поляк. Иван нашел взглядом поляка и выразительно щелкнул пальцами. Это, несомненно, означало, что можно попробовать убежать. Причем именно сейчас. Все тому благоприятствовало: надвигающиеся сумерки, дождь, нужник с залатанной прорехой в задней стене…

— Подъем! — скомандовал унтер-офицер. — Всем в казарму! Оружие в пирамиду!

Да, у подневольных курсантов было при себе оружие — немецкие винтовки. Без оружия что за тренировка? Конечно, патронов в оружии не было. Патроны для учебных занятий не полагались. Патроны курсанты должны были получить потом, когда станут настоящими карателями и вступят в бой с настоящим партизанским отрядом.

— Господин унтер-офицер! — сказал Коломейцев. — Мне на минутку — в нужник…

— И я теж, — подошел к унтер-офицеру поляк.

— Приспичило вам! — ругнулся унтер. — Ладно, на все про все вам две минуты! А потом догоняйте остальных.

— Слушаюсь, — с готовностью произнес Коломейцев и первым пошел в нужник.

А за ним — и поляк. И оба — с оружием.

Внутри было пусто, и это было удачей. Не сговариваясь, Коломейцев и поляк бросились к задней стене. Миг — и в стене образовался лаз.

— Давай! — вполголоса произнес Коломейцев. — А я за тобой!

Снаружи также никого не оказалось. Шел дождь, и никому не хотелось высовывать носа. Да и к тому же никто и помыслить не мог, что вот сейчас, прямо сию минуту, в лагере происходит немыслимое — побег сразу двух заключенных. Да притом какой побег! Тоже, можно сказать, немыслимый — через прореху в нужнике! Кто бы об этом мог подумать?

— Ходу! — скомандовал Коломейцев. — Чем дальше, тем лучше!

И они побежали. Они бежали, спотыкались, падали, поднимались и вновь бежали, бежали, бежали… Они прекрасно понимали, что чем дальше они убегут, тем больше у них будет шансов на спасение. Винтовки они не выбрасывали. Да, оружие было без патронов, но патроны можно будет раздобыть. А пока нужно бежать.

…В лагере их хватились через пятнадцать, а то, может, и через двадцать минут.

— А где эти двое? — спохватился унтер-офицер. — Которые отпрашивались в сортир? Вернулись? Эй, вы! Отзовитесь!

Понятное дело, что никто не отозвался. В полутьме барака толпились усталые курсанты, но тех двоих вроде как не было.

— Гм… — растерянно произнес унтер и заглянул в пирамиду с оружием.

Курсанты уже успели составить в нее свое оружие. Но две ячейки оставались пустыми. Это означало, что те двое до сих пор не вернулись, они куда-то подевались, причем вместе с винтовками.

— Они что же, провалились вместе с оружием? — недоуменно произнес унтер. — Куда их черти подевали? Ведь сказано было — на все про все две минуты! Ну-ка, вы трое — за мной!

Унтер вместе с тремя курсантами выбежал из барака и торопливо направился к недалеко расположенному туалету. Уже окончательно стемнело, дождь усилился, по территории лагеря метались лучи прожекторов. В их пронзительном белом свете дождь казался еще сильнее, чем он был на самом деле.

— Эй! — окликнул унтер-офицер, когда подбежал к нужнику. — Где вы там? Куда запропастились!

Но никто ему не ответил.

— Что за черт? — произнес он уже не столько растерянно, сколько испуганно.

Он кинулся внутрь нужника и включил зажигалку. В ее неверном, мигающем свете увидел прореху в задней стене.

— Э-э… — растерянно произнес унтер-офицер, а затем крепко выругался. Он понял, что был совершен побег, причем групповой, в составе как минимум двух человек. И оба они сбежали с оружием, поскольку в оружейной пирамиде нет двух винтовок!

Трое курсантов топтались за спиной унтер-офицера. Кто-то из них растерянно и глуповато хихикнул. Унтер-офицер еще раз выругался. Дело было скверным, и прежде всего скверным для него самого. Потому что из отряда, которым он командовал, случился побег и это именно он невольно поспособствовал этому побегу, позволив двум своим курсантам на две минуты отлучиться в туалет. Вот тебе и две минуты!.. И что же теперь делать? Только одно — немедленно докладывать о побеге вышестоящему начальству и быть готовым к тому, что на его унтер-офицерскую голову обрушится начальничий гнев. В чем он будет выражаться, того, конечно, унтер не знал, потому что никогда еще в лагере не было побегов, но, однако же, можно было предполагать, что гнев этот будет ужасен…

…Организовывать погоню за двумя беглецами лагерное начальство не стало, по-своему резонно полагая, что от того будет только хуже. Лагерь охраняли немецкие солдаты, их было не так много, и если их отправить ловить беглецов, то кто же станет охранять тех узников, которые останутся в лагере? Можно, конечно, отправить в погоню самих узников — как-никак все они будущие пособники фашистской армии, но где гарантия, что они, отправившись в погоню, не разбегутся на все четыре стороны? Никакой гарантии здесь быть не могло, так что из нескольких зол лагерное начальство выбрало наименьшее. Оно разжаловало незадачливого унтер-офицера, мигом превратив его в обычного курсанта — будущего карателя.

А русский и поляк бежали и бежали, пока совсем не выбились из сил. А выбившись, рухнули с разбегу в подвернувшуюся лесную яму, поросшую кустарником, забились поглубже в нее и утихли. Им нужно было перевести дух и решить, что же делать дальше.

— Давай хотя бы познакомимся, — негромко произнес Коломейцев. — По-моему, самая пора. Меня зовут Иван Коломейцев.

— Мачей Возняк, — представился поляк.

— Ну и что будем делать дальше? — спросил Иван. — В какую сторону подадимся?

Понятно, что Иван говорил по-русски, а Мачей — по-польски, но они худо-бедно понимали друг друга. Да и как не понять — языки во многом были схожи. Кроме того, их сейчас связывала одна забота на двоих, а это тоже способствует взаимопониманию.

— А я думал, ты не рискнешь, — сказал Иван.

— Я тоже, — сказал Мачей.

— Я думал, ты донесешь насчет той прорехи в сортире, — сказал Иван.

— Я тоже так думал про тебя, — сказал Мачей.

Они помолчали, прислушиваясь к лесным шорохам. Дождь не утихал, но, кроме шелеста дождя, никаких других звуков слышно не было.

— Как ты попал в эти чертовы Травники? — спросил Иван.

— Наверно, так же, как и ты, — ответил Мачей. — Я воевал против фашистов. Я не был солдатом, я был подпольщиком. В Люблине. Нас выследили и арестовали. Многих расстреляли. Я думал, что расстреляют и меня. Но меня почему-то не убили. Отправили в лагерь. Там было очень тяжело. Я бы там умер. Это была бы бессмысленная смерть, собачья. Да… А я хотел жить. Хотел воевать против фашистов. И я согласился стать хивис. Я никогда не хотел стрелять в партизан или быть капо. Я хотел убежать. Вот у меня получилось…

— Точно так же и я, — вздохнул Коломейцев. — Я был солдатом, воевал. Получил контузию. Меня взяли в плен контуженого. У меня при себе даже не было оружия, чтобы застрелиться. Ну а обо всем остальном и рассказывать неохота.

— Не надо рассказывать, — согласился Мачей. — Зачем рассказывать, когда и так все понятно.

— Ну и куда же мы теперь? — повторил вопрос Иван.

— В Люблин, — сказал Мачей. — Здесь недалеко, и дорогу я знаю. И сам Люблин я тоже знаю — это мой родной город. Проберемся в Люблин, свяжемся с подпольщиками…

— Так ведь ты говорил, что побили там всех подпольщиков, — возразил Коломейцев.

— Кого-то побили, а кто-то остался, — в свою очередь возразил Мачей. — Всех убить нельзя.

— Это так, — кивнул Иван. — Значит, в Люблин?..

— В Люблин, — повторил поляк. — Воевать можно везде. Потому что сейчас везде война.

— Это, конечно, так… — согласился Коломейцев.

…До Люблина они добирались целых пять дней. Вернее сказать, целых пять ночей. Днем идти было опасно. И заходить в окрестные села и хутора также было опасно — запросто можно было нарваться на немецкий или полицейский разъездной патруль. Но и не заходить было нельзя — Ивану и Мачею необходима была еда. И еще — патроны, но уж это как повезет. Без патронов худо-бедно можно было перебиться, а вот без еды нет.

На вторую ночь своего побега они набрели на какой-то хуторок. Даже, скорее всего, на небольшую деревню. Набрели они на нее еще засветло, но заходить не стали, решили дождаться темноты. А когда стемнело, осторожно подошли к крайней хате. В хате горел приглушенный свет, из чего следовало, что в ней кто-то есть. И еще там было тихо, и это обнадеживало. Если бы в хате были немцы или какие-то их пособники, то было бы оживленно.

— Стучи! — выдохнул Иван.

Мачей осторожно приблизился к окну и постучал. Какое-то время в хате ничего не происходило, затем в ней метнулась чья-то тень, будто это вспорхнула какая-то большая птица. Всколыхнулась занавеска, и в окно выглянуло испуганное женское лицо. Мачею показалось, что женщина — совсем молодая, а может, так оно и было на самом деле.

— Кто там? — спросила женщина по-польски.

— Я поляк, — ответил Мачей. — Я ничего плохого вам не сделаю. Мне нужно…

Но он не договорил, потому что женщина в хате резко задвинула занавеску. Через полминуты скрипнула дверь, и из темноты раздался мужской голос:

— Где ты там, поляк? Покажись!

Мачей осторожно выглянул из-за угла. На крыльце хаты виднелся мужской силуэт. Кажется, мужчина что-то держал в руках: то ли короткий кол, то ли топор.

— Вот он я, — негромко произнес Мачей, выходя из-за угла. — Я мирный человек и ничего плохого вам не сделаю…

— Значит, мирный! — насмешливо сказал мужчина с топором.

Теперь Мачей ясно различал, что это именно топор, а не кол. Разглядел он и самого мужчину: он был приземист и, кажется, немолод. Наверное, это был отец той молодой женщины, которая выглядывала в окно. А впрочем, это было не важно. Важно было другое — Мачею и Ивану нужно было разжиться хоть какой-то едой.

— И много вас, мирных, бродит по ночам? — спросил мужчина.

— Наверно, много, — ответил Мачей. — Время сейчас такое — бродить по ночам. Не у всех сейчас есть свой дом. Домов нет, остались лишь дороги.

— Хм! — произнес мужчина с топором, и судя по тому, как он это сказал, ответ Мачея ему понравился. — Ну а если точнее? Сколько вас?

— Двое, — ответил Мачей.

— Ну так покажи другого. Да ты не бойся, в доме посторонних нет. Только я и дочка. Так где же твой второй?

Коломейцев понимал, что речь так или иначе идет о нем, и вышел из-за угла. Дождь уже закончился, из-за края туч выглянула луна, и старику, должно быть, хорошо было видно, что за гости пожаловали к нему.

— А второй-то по виду не поляк, — заметил старик. — И одежда на вас вроде как немецкая. И винтовки за плечами. Ну, так кто же вы? Куда идете, что ищете? От кого таитесь?

— Не бойтесь ни нашей одежды, ни винтовок, — сказал Мачей. — Одежда — это по случаю, а винтовки не заряжены. А от кого мы таимся? От кого сейчас таятся люди? Вот вам и ответ на все ваши вопросы.

— Понятное дело, — сказал старик. — Ну а от нас что вам надо?

— Хлеба, — сказал Мачей. — А больше ничего. Все остальное — это наше дело.

— Вот как — хлеба, — хмыкнул старик. — Всем сейчас надо хлеба… Вы-то просите, а другие берут силой. Что найдут, то и заберут. И попробуй встань у них на пути…

— Мы не будем брать силой, — сказал Мачей. — Дадите по доброй воле — поклонимся вам и скажем спасибо. Не дадите — что ж? Как мы к вам пришли, так и уйдем. Конечно, голодными мы далеко не уйдем, но уж как получится… А вам мы ничего плохого не сделаем — даже если вы нам и откажете.

Старик на это ничего не ответил. Его молчание длилось довольно-таки долго, а затем он позвал:

— Марыля! Где ты там? Покажись. Не бойся, сегодня к нам пришли добрые люди. Они ничего у нас не требуют, они просят.

— Я все слышала, — ответил из дома девичий голос.

— А если слышала, то собери что-нибудь. Добрым людям отказывать грешно.

В хате послышались легкие шаги и шорохи, и вскоре на крыльце появилась девушка. В руках у нее был холщовый мешочек.

— Вот, — сказала девушка, протягивая мешочек Мачею. — Возьмите. Там хлеб, сало, соленые огурцы. А больше у нас ничего и нет.

— Дзенькую, — сказал Мачей.

Старик внимательно посмотрел на Ивана, но ничего не сказал.

— Ну так мы пойдем, — сказал Мачей. — Путь у нас неблизкий.

— Будьте осторожны, — сказал старик им вслед.

— А что такое? — обернулся Мачей.

— Вчера в деревню приехали немцы, — сказал старик. — Человек двадцать, а то, может, и больше. Не знаю, что им здесь нужно. Так-то им здесь делать вроде и нечего, но вот — приехали. На двух машинах. Значит, двадцать человек, и с ними — офицер. Днем ходили по деревне, что-то высматривали. Может, и сейчас ходят, я того не знаю. Не попадитесь им. А то ведь и нам от того будет беда.

— Не попадемся, — сказал Мачей.

И оба они — Мачей и Иван — шагнули в темноту.

Однако легко сказать «не попадитесь». И гораздо труднее не попасться на самом деле. Иван и Мачей не то чтобы угодили немцам в лапы — они наткнулись на них, когда отошли от деревни на добрый километр. Здесь уже начинались места, изрезанные оврагами и поросшие густым кустарником, в котором в случае чего легко можно было укрыться. Что понадобилось немцам ночью вдалеке от деревни, кого они здесь искали — кто знает? Да, в общем, это и не важно, что именно им понадобилось, важным было другое. Важным было то, что Иван и Мачей едва ли не лоб в лоб столкнулись с ними. Неведомо, сколько именно было немцев, но, во всяком случае, их было гораздо больше, чем два человека. К тому же они наверняка были вооружены, а у Ивана и Мачея хотя и были винтовки, но не было патронов.

— Хальт! — раздалось из темноты.

И вдобавок к этому, хорошо знакомому Ивану и Мачею, слову раздались другие грозные немецкие слова. А затем раздался сухой металлический лязг, который ни с чем нельзя было спутать. Это был лязг оружейных затворов.

Не сговариваясь и вообще не говоря друг другу ни слова, Иван и Мачей кинулись в ближайший овраг. Они, конечно, не знали, насколько этот овраг был глубок и куда он вел, но времени на размышления у них не было. Сейчас для них любой овраг, любой кустик и пригорок были спасением.

— Не отставай! — крикнул Иван, обращаясь к Мачею. — Бежим по оврагу!

И они побежали. Им вдогонку раздались выстрелы. И хорошо еще, что это были не автоматные, а винтовочные выстрелы. Автоматная очередь запросто скосила бы. А вот когда в тебя, бегущего, стреляют из винтовки, то тут, конечно, есть шанс спастись. От одиночной пули спастись куда как проще, чем от целого роя пуль.

Бежать было трудно. На дне оврага то и дело попадались ямы, коренья, вкривь и вкось валявшиеся ветви, то и дело под ногами начинала хлюпать вода. Сзади беспорядочно бабахали выстрелы, пули то и дело с визгом проносились где-то в стороне и выше. Словом, шанс на спасение у Ивана и Мачея был — если бы не овраг. Это оказался не слишком удачный овраг, он был коротким, не больше пятидесяти метров длиной. Вскоре он закончился, а бежать все равно нужно было, потому что пятьдесят метров — это не расстояние для пули. Да и для немецких солдат — тоже, они запросто могли настигнуть беглецов.

— Бежим дальше! — крикнул Иван. — Пригибаемся! Перебежками! Прорвемся!

Но прорваться оказалось не так-то просто. Вероятно, немцам было известно, что овраг короткий, он скоро закончится и беглецы, кем бы они ни были, неминуемо окажутся на открытом пространстве. И потому несколько немцев побежали на другой конец оврага, чтобы встретить там беглецов. Конечно же, солдаты быстрее успели добежать до края оврага, что и немудрено. Они бежали по открытой и сравнительно ровной местности, в них не стреляли, они, вероятно, подсвечивали себе путь фонарями…

Неизвестно, сколько всего было немецких солдат на этом краю оврага, но, когда Иван и Мачей выбрались из него, они наткнулись на двух немцев. Беглецы вынырнули из оврага, будто из-под земли, и оказались перед немцами лицом к лицу. Ничего такого не ожидали ни сами беглецы, ни немцы. И те и другие испуганно отпрянули друг от друга.

Первыми опомнились Иван и Мачей. Опять-таки, не сговариваясь, они бросились на немцев. Завязалась стремительная рукопашная схватка. Из-за того, что схватка была стремительной, никто не успел крикнуть и позвать на помощь. Да и беглецам некого было звать, а немцы, вероятно, от неожиданности не могли прийти в себя и тоже на помощь не звали.

Победили Иван и Мачей. Отчаяние придало им силы. У них не было иного выхода и другого способа остаться в живых, кроме как победить. Когда оба немца затихли, вытянувшись на траве, Иван, тяжело и хрипло дыша, сказал Мачею:

— Забираем у них патроны и все, что попадется, и ходу! Живей, что ты застыл! Ты что, ранен?

— Нет, — опомнился Мачей. — Я…

— Бери у своего патроны и что там еще! Шевелись! Пока нас здесь не прихлопнули!

Действуя на ощупь, они отстегнули у задушенных солдат подсумки с патронами, тесаки, а кроме того, прихватили пару гранат, фляги со шнапсом (то, что во флягах был именно шнапс, ощущалось по запаху), несколько упаковок то ли с галетами, то ли с шоколадом. И еще — два фонаря, которые могли им пригодиться во время блужданий в темноте.

— Ходу! — скомандовал Иван.

Невдалеке от места короткого, яростного сражения, из которого Иван и Мачей вышли победителями, угадывались другие овраги. Их было несколько, и расходились они в разные стороны. Конечно, неизвестно было, какой из этих оврагов самый надежный и спасительный, но выбирать и раздумывать на эту тему не приходилось — на это не было времени. И Иван с Мачеем нырнули в первый попавшийся овраг — самый от них ближний. Кажется, он вел с севера на юг, а может, с востока на запад — сейчас это не имело значения. Сейчас для беглецов было самым важным оторваться от погони и спастись.

Шел сентябрь 1942 года.

Глава 2

Два года спустя, в 1944 году, Красная армия вошла в Польшу. Были освобождены многие польские города, села и хутора. И, конечно же, были открыты двери фашистских концлагерей, которые за время оккупации расплодились в таком количестве, что и со счету можно было сбиться.

В числе прочих городов были освобождены и Травники. И, соответственно, одноименный концлагерь. Город городом, он, по сути, мало чем отличался от других покинутых фашистами городов, чего нельзя было сказать о концлагере. Это был особенный концлагерь, и советское командование об этом знало. Ну а если особенный, то тут было где разгуляться службе, именуемой Смерш.

На эту тему в одном из высоких начальничьих кабинетов состоялся обстоятельный разговор. Впрочем, слово «кабинет» здесь употребляется лишь в относительном смысле, для проформы, а на самом деле — какой уж тут кабинет? Кабинетом для советского командования, чьи солдаты только-только вошли в город, служило более-менее уцелевшее помещение. Кажется, при немцах это была какая-то торговая контора или что-то в этом роде. Ну, контора так контора. Для чего было оборудовать какие-то особенные кабинеты, когда завтра или послезавтра все равно предстояло их покинуть и шагать дальше на запад, вплоть до самого Берлина?

Но тем не менее эта контора считалась теперь высоким начальничьим кабинетом, и в нем происходил важный секретный разговор касательно концлагеря Травники. В разговоре принимали участие три человека: полковник Крынкин, подполковник Маханов и лейтенант Васильев. Полковник Крынкин являлся временным комендантом города Травники и его окрестностей, подполковник Маханов представлял разведку, а лейтенант Васильев являлся старшим группы Смерша.

— Уж какой-то ты слишком молодой! — скептически заметил полковник Крынкин, разглядывая лейтенанта Васильева. — Прямо-таки будто только позавчера тебя выдернули из-за школьной парты! А мне, между прочим, представляли тебя как опытного сотрудника Смерша. И когда только ты успел набраться опыта при такой-то твоей молодости?

— Так ведь и вы не старик, — усмехнулся Васильев. — Все мы здесь примерно одинакового возраста. Кто-то сказал, что война — это дело молодых.

— Это да, — согласился полковник. — Война — дело молодых… Хотя из-за нее мне порой кажется, что мне целых сто лет. А то, может, и вся тысяча. Ну да ладно. Когда победим, тогда и померяемся годами. А пока будем говорить о деле. То есть — о войне. Товарищ подполковник, вам слово.

— Я хотел сказать о концлагере, — сказал подполковник Маханов. — По нашим данным, это не простой лагерь, из тех, которые фашисты понатыкали едва ли не в каждом городе. По большому счету это вообще не лагерь, а диверсионная школа. — Подполковник Маханов помолчал, подумал о чем-то своем и продолжил: — Хотя и это не совсем точное определение. Помимо диверсантов, в лагере готовили надзирателей и конвойных для других лагерей, а еще — карателей для борьбы с партизанами и подпольщиками. Вот такой это, стало быть, интересный лагерь.

— Понятно, — кивнул Васильев. — Школа для всяких предателей и прочих мерзавцев. Так сказать, ускоренные курсы.

— Что-то вроде этого, — кивнул подполковник Маханов. — Ну так вот. Понятное дело, что, когда мы вплотную подошли к городу и, соответственно, к лагерю, лагерь самоликвидировался. Все его руководство, я так думаю, подалось дальше на запад, курсанты, я думаю, тоже.

Подполковник опять помолчал, подумал, даже прошелся по кабинету. Видимо, он не был большим охотником говорить, и потому, когда ему приходилось произносить долгие речи, он не мог этого делать единым махом, без перерыва.

— Да, так вот, — наконец сказал он. — Лагерь самоликвидировался. Но не полностью. Есть основания подозревать, что кое-какие личности не ушли из лагеря, а остались здесь. Может, в Травниках, может, в Люблине, а возможно, и там и там. Не исключено, что и в окрестных лесах их обосновалось немало. Для чего они рассредоточились по городам и лесам — понятно. Мы скоро уйдем дальше на запад, а они останутся. И, как только мы отойдем подальше, они тут же и проявятся. Начнут терроризировать местное население и новую польскую власть. Для того-то они здесь и оставлены. Ты понимаешь, о чем я толкую? — Подполковник Маханов внимательно взглянул на лейтенанта Васильева.

— Понимаю, — вздохнул Васильев.

— Но только ты учти, что сражаться тебе придется с особенным врагом, — сказал подполковник. — Это не какие-то запуганные крестьяне, которые рады бросить оружие при первом же удобном случае. Этот враг не простой. Убежденный! А еще напуганный. Все эти люди обучались в лагере добровольно, никто их туда силком не гнал. Значит, и сражаться они будут до последнего. Ну а что? Терять-то им нечего. На милость советской власти им рассчитывать нечего, и они это прекрасно понимают. К убежденным предателям какая милость? Такой вот, значит, получается расклад. Черный и белый цвет и никаких других оттенков! Подполковник опять встал, опять прошелся взад-вперед и закончил свою речь:

— Но и это еще не все. Еще, по данным нашей разведки, вместе с курсантами-предателями в окрестных городах и лесах могут остаться и специальные фашистские подразделения для ведения подрывной работы в нашем тылу. Ну или, на худой конец, фашистские командиры, которые руководят всей этой нечистью. Им-то тем более рассчитывать не на что.

— Со всей этой сворой нужно разобраться как можно быстрее, — сказал полковник Крынкин. — Пока наши войска не ушли дальше на запад. Они в случае чего помогут. А вот если они уйдут, то кто станет помогать? Здесь останется лишь моя комендантская рота, да еще, пожалуй, местная милиция или как уж они на самом деле будут называться. А этого маловато. Так что бабушкины пирожки лучше есть, пока они горячие.

— Действуй, лейтенант, — сказал подполковник Маханов. — И держи нас в курсе дела. Чем сможем — поможем.

На это лейтенант Васильев ничего не ответил, да и что было отвечать? Все было понятно и без слов. Ему, командиру группы Смерша, предстояло разобраться с той нечистью, что осталась в городе и его окрестностях после того, как ушли немцы. И все бы ничего, если бы не концлагерь. Вернее сказать, если бы не специальная школа, расположенная в этом лагере. Школа, в которой фашисты готовили для себя всевозможных помощников и пособников.

До сей поры Васильеву еще не приходилось сталкиваться с такими вещами. Диверсионная школа, курсанты и командиры которой не все ушли на запад, а многие из них остались, затаились, рыскают где-то поблизости… И главное, никто не может сказать, кто они и каково их количество. Может, их лишь небольшой отряд, а может, и целая рота. Все могло быть. Все это зависело от замыслов немецкого командования, но каковы были эти замыслы, лейтенант Васильев не знал. И никто этого не знал, даже начальник разведки подполковник Маханов.

В общем, интересная вырисовывалась задача — пойти туда, не знаю куда, найти того, не знаю кого, и более того — обезвредить их. Причем в самое короткое время, пока основные силы Красной армии не отправились дальше на запад добивать врага.

— Я могу идти? — спросил Васильев, хотя нужды в таком вопросе и не было, потому что и так все было понятно. Да, он может идти, он обязан идти и — начинать действовать.

— Да, ступай, — ответил Маханов.

Хотя в принципе и в его ответе также не было никакой необходимости.

— Мальчишка, — сказал полковник Крынкин, когда Васильев вышел. — Как думаешь, справится? Дело-то хлопотное.

— Он солдат, — ответил Маханов. — Солдат, который получил приказ. Что бывает с солдатом, который не выполняет приказ? Значит, справится.

Глава 3

Конечно, лейтенант Васильев был не один, у него имелись подчиненные. Их было немного, всего три человека: лейтенант Никита Кожемякин и два младших лейтенанта — Егор Толстиков и Семен Грицай. Невелика, словом, команда, ну да что поделать? Зато сплоченная. Да и, кроме того, у смершевцев такова специфика — воевать небольшими группами. Распутывать ту или иную загадку — это тебе не в атаку идти на вражеские укрепления. Здесь свои особенности и свои задачи. И выполнять такие задачи лучше всего небольшой группой. Хотя, конечно, и атака — это война, и разгадывание всяких загадок тоже война. Просто война бывает разной.

Перво-наперво Васильев встретился со своими подчиненными. И в подробностях доложил им суть полученного задания.

— Это все равно что охотиться на волков в лесу, — сказал Никита Кожемякин, выслушав командира. — Помню, до войны батя брал меня несколько раз на такую охоту. Житья нам не давали волки! То чью-нибудь корову зарежут, то десяток овечек, то собаку растерзают… Ну мы и устраивали на них облавы, на тех волков. Ответственное дело! Так и здесь…

Никита Кожемякин был из потомственных таежников-лесовиков, и психология у него, соответственно, была лесная и таежная, а потому каждая смершевская операция так или иначе представлялась ему как некое сражение с лесным зверьем. То охота на лис, то рукопашная схватка с медведем, а вот сейчас — облава на волков.

— Да уж, — хмыкнул Семен Грицай. — Волки-елки… Как хоть они именуются по-настоящему, эти звери?

— В лагере их называли травниками, — ответил Васильев. — А по-немецки — хивис. В общем, и так и этак.

— Ну и как же мы будем их выкуривать, этих травников? — спросил Грицай. — С чего начнем? Есть у кого-то какие-нибудь дельные предложения?

— А у тебя? — спросил Васильев.

— У меня-то? — Грицай потер лоб. — Думаю, для начала нам нужно посетить лагерь. Осмотреть его как следует. Пощупать и принюхаться.

— И что мы там нащупаем и унюхаем? — возразил Егор Толстиков. — Там, должно быть, сплошные развалины. Немцы всегда оставляют после себя развалины. Или ты этого не знаешь?

— Знаю, — вздохнул Грицай. — Да только и в развалинах можно отыскать что-нибудь подходящее, если умеючи в них покопаться. Думаю, что-нибудь ценное немцы нам в тех развалинах все же оставили. Быть того не может, чтобы они чего-нибудь не позабыли! Они ведь убегали. А значит, торопились. А в спешке обязательно что-нибудь да позабудешь. Или ненароком уронишь. Разве не так?

— Никита нам однажды рассказывал, как он забыл надеть теплые штаны, когда гонялся за медведем, — улыбнулся Васильев. — Так и выскочил из дома без штанов! А мороз был целых тридцать градусов! Никита, ведь было такое дело?

— А то! — смущенно улыбнулся Никита. — Сплоховал я тогда малость. Поторопился. Да ведь и то сказать — медведь! Взобрался на омшаник и ну крушить его своими лапищами! До меда хотел добраться! Ну я и выскочил, в чем лежал на печи…

Несмотря на то что эту историю бойцы слышали уже не в первый раз, все равно они дружно рассмеялись: история и впрямь была забавная.

— С тем медведем ты был в равных условиях, — сквозь смех произнес Грицай. — Ты без штанов, и он тоже без штанов!

Посмеялись и затихли.

— В общем, — сказал Грицай, — будем и мы искать в лагере штаны, которые в испуге обронил какой-нибудь хивис, черти бы его побрали! Авось и найдем. Немецкие штаны, как ни крути, а вещественное доказательство. От них и станем плясать.

— Да, без осмотра лагеря не обойтись, — согласился Васильев. — Прямо сейчас и пойдем. Берем автоматы, гранаты, ножи — словом, все как всегда. Мало ли что нас может ждать в том лагере.

Лагерь располагался на окраине города, а город был небольшой, так что идти было недолго. Пришли, остановились перед лагерными воротами. Ворота были распахнуты настежь, они гуляли туда-сюда под порывами ветра и скрипели так, как обычно и скрипят ворота в любом покинутом помещении — будь то концлагерь или, скажем, жилой дом. Тоскливый это был скрип, тревожный, выматывающий душу.

— Заходим, — скомандовал Васильев. — Всем быть начеку!

Лагерь казался вымершим, да он, по сути, таковым и был. Там и сям валялись всяческие обломки и обрывки, мотки колючей проволоки, какое-то полуистлевшее тряпье. По всему было видно, что немцы и хивис покидали лагерь в спешке. Хотя, конечно, все могло быть и иначе. Очень могло статься, что весь этот беспорядок был показным и продуманным и на самом деле под обломками и обрывками таились всевозможные коварные сюрпризы. Например, мины. Да, и такое вполне могло быть, потому что такое бывало уже не раз. С таким немецким коварством смершевцы уже сталкивались, и последствия этих столкновений оказывались трагичными. Именно так, запнувшись о замаскированную мину, погиб один из подчиненных Васильева — Петр Каурин. Правда, это было не в Польше, а в Белоруссии, но по большому счету какая разница, главное, что погиб.

— Всем смотреть под ноги! — сказал Васильев. — Одним глазом — под ноги, а другим — окрест!

— А то как же иначе? — сам для себя произнес Семен Грицай.

Внимательно ступая и перебегая с места на место, бойцы метр за метром осмотрели всю лагерную территорию. Похоже было, что в лагере не осталось никого. Ветер, гуляя по лагерной площади, перемещал с места на место обрывки бумаги и вздымал пыль. И еще на крышах бараков и на нескольких росших неподалеку деревьях во множестве расселось воронье. Птицы сидели спокойно и нехотя взлетали лишь тогда, когда кто-то из смершевцев приближался к ним. Спокойно сидящие птицы — это верный признак того, что поблизости и впрямь никого, кроме самих птиц, нет. Иначе птицы не сидели бы, а то и дело взлетали бы, галдели и тревожились. Впрочем, могло быть и такое, что в лагере кто-то оставался, но тот, кто там оставался, спрятался так умело, что его не могли учуять даже птицы. Все могло быть…

— И что дальше? — спросил нетерпеливый Грицай, когда лагерная территория была осмотрена. — Куда пойдем теперь?

Васильев осмотрелся. Строений вокруг было немало, и большей частью это были приземистые, мрачного вида бараки. Может, это были жилые помещения, может, учебные классы или какие-нибудь склады, кто его знает? Среди них высилось еще одно здание, которое отличалось от всех прочих. Оно было выкрашено коричневой краской и, кроме того, было двухэтажным. По всем приметам это не был ни жилой барак, ни учебный класс. Скорее всего, в нем располагались всевозможные кабинеты начальников. Это наверняка был центр управления всего лагеря. Значит, там-то в первую очередь и можно было найти что-нибудь стоящее. Что-нибудь такое, что могло бы навести на след.

— Туда, — указал Васильев на двухэтажное здание. — Но — осторожным шагом. Постоянно помним о минах и прочих неприятных сюрпризах.

Мин, впрочем, нигде обнаружено не было — ни у входа в здание, ни в вестибюле, ни на лестнице, ведущей на второй этаж. Никаких подозрительных шорохов внутри здания также не слышалось. Очень было похоже на то, что в здании никого не было.

Зато там был беспорядок, который обычно всегда бывает, когда помещение покидают в спешке. Даже мебель и та большей частью была изломана, будто по ней преднамеренно лупили кувалдой.

— Вот ведь уроды! — скривился хозяйственный Толстиков. — Кресла-то для чего крушить? Диваны, столы… Хорошая ведь была мебель, могла еще послужить! Мебель-то им чем помешала?

— Это чтобы не оставить ее тебе, — сказал Семен Грицай. — Так, понимаешь, и сказали: перебьется Никитка Толстиков без мягких кресел! Посидит на табурете!

— Я, конечно, посижу и на табурете, — смиренно согласился Толстиков. — А все равно жалко. Такая красота зазря пропала!

Помимо раскуроченной мебели, по всем двум этажам там и сям валялись и стояли всевозможные металлические ящики разных размеров и фасонов.

— Я так понимаю — сейфы, — предположил Грицай. — А для чего существуют сейфы? Чтобы хранить в них все самое сокровенное. Скажем, деньги или золото. Или интересные документы…

— Не подходить и не трогать руками! — резко произнес Васильев.

Команда была резонной. Уж что-что, а сейфы и прочие хранилища обычно всегда оказывались заминированными. Скорее всего, так было и на этот раз.

— Вначале осмотрим все закоулки в этом помещении, — сказал Васильев. — А что делать с сейфами — об этом подумаем потом.

Бойцы приступили к осмотру. Осмотр верхнего этажа ничего не дал, равно как и первого этажа. Всюду была тишина и хаос.

— Сдается, тут имеется еще подвал, — сказал Семен Грицай. — Осмотреть бы подвальчик, командир? Хороший хозяин в подвале хранит много чего интересного. А немцы — народ хозяйственный. Вдруг в спешке чего-то да позабыли?

Осмотреть подвал нужно было непременно. Они уже было собрались приступить к осмотру, но тут случилось неожиданное. Вдруг сзади, со стороны входа в помещение, послышались шаги. Шли двое, причем явно чужие. Свои предупредили бы.

Смершевцы мгновенно изготовились к бою. Стрелять наобум они не стали, но готовы были выстрелить в любой момент.

— Землячки! — послышался мужской голос. — Не стреляйте, землячки! Мы без оружия!

Слова были произнесены на чистом русском языке, без всякого акцента. Говорил явно русский. Да, но откуда он тут взялся? Кто он такой?

— Пока не стреляем! — крикнул Васильев из-за укрытия. — Но имейте в виду: вы на мушке!

— Да-да, мы понимаем, — ответил тот же самый голос.

— Сколько вас? — спросил Васильев.

— Двое.

— Где второй?

— Рядом со мной. Мы вместе…

— Оба выходите на открытое пространство с поднятыми руками! — приказал Васильев. — И без фокусов!

— Хорошо… Не стреляйте, землячки! Мы к вам. Мы вас ждали…

Почти сразу же после этих слов в дверном проеме возникли двое мужчин с поднятыми руками.

— Один — ложись на землю с вытянутыми вперед руками! — дал команду Васильев. — Другой — пять шагов вперед! Рук не опускать!

Один из мужчин сразу же распластался на земле лицом вниз, а другой сделал пять робких шагов вперед. Как только он сделал пятый шаг, цепкая рука Никиты Кожемякина схватила его за ворот и буквально втащила в укрытие. Неизвестный мужчина не успел даже охнуть. В тот же миг Кожемякин и Толстиков в четыре руки обыскали незнакомца, обшарив его с ног до головы.

— Чист, — сказал Кожемякин.

— Ты! — крикнул Васильев второму мужчине. — Вставай! Но без резких движений! Рук не опускать! Пять шагов вперед!

Со вторым незнакомцем были проделаны точно такие же манипуляции, как и с первым. И у него тоже не оказалось при себе никакого оружия.

— Вы кто? — спросил Васильев у обоих незнакомцев сразу.

— Травники, — ответил один из незнакомцев. — По-немецки — хивис.

— Кто? — не понял Васильев. Со словом «травники», впрочем, было более-менее понятно — так назывался город, в котором располагался лагерь. Но кто такие «хивис»?

— В этом лагере находился учебный центр… — сказал один из незнакомцев.

— Знаем! — перебил его Васильев. — И что?

— А в центре — курсанты, — пояснил незнакомец. — Их называли травники или хивис.

— Теперь понятно, — сказал Васильев. — Так вы из них? Из этих самых хивис?

— Из них, — подтвердил незнакомец.

— Русские, что ли? — поинтересовался Грицай.

— Русские…

— Вот оно как! — хмыкнул Грицай. — И каким же таким путем вы сюда попали?

— Обыкновенным, — ответил на этот раз второй незнакомец. — Воевали, попали в плен. Оказались в лагере. В Майданеке — слышали о таком?

— Допустим, слышали. — Грицай скривился в усмешке. — И что с того?

— А то, что в том лагере, в Майданеке, выжить было невозможно, — сказал незнакомец. — Он так и назывался — лагерь смерти.

— Ну-ну… — неопределенно произнес Грицай. — А вы, значит, хотели выжить.

— А ты не скалься! — с неожиданной злостью произнес незнакомец. — Ты бы вначале побывал в том Майданеке, а уже затем скалился бы!

— Вот чего не было в моей биографии, так это концлагеря, — сказал Грицай. — Не довелось мне там побывать. Это потому, что я не сдавался в плен. Не поднимал ручки кверху!

— Так и мы и не сдавались, — мрачно произнес один из незнакомцев. — У нас кончились патроны, мы отбивались штыками и камнями. Но камнями разве много навоюешь? Тебе, зубоскал, когда-нибудь приходилось с каменюкой идти на немецкий танк? Вижу, не приходилось. А тогда не скалься. Потому что не поймешь ты нас. Чтобы понять, надо побывать в нашей шкуре. Вначале — с голыми руками против танков, а затем — в Майданеке.

— Семен, уймись, — сказал Васильев. — Не время ругаться. А в этом лагере как вы оказались? — Вопрос адресовался двум травникам.

— Вот так и оказались, — ответил один из них. — Можно сказать, что добровольно.

— Ну а я о чем толкую! — вставил свое слово Грицай. — Все здесь ясно-понятно!

— Не пори горячку, Семен! — одернул Грицая Васильев. — Понятно, непонятно… Если бы все с налету было понятно — как бы нам легко жилось и воевалось!.. Ну так как вы очутились в этом лагере? Что значит — добровольно?

— Так ведь у нас и выбора никакого не было! — сказал один из хивис. — Или подохнуть в Майданеке, или попытаться вырваться на свободу. Из Майданека не вырвешься. А отсюда можно было попытаться. Мы думали так: согласимся на предательство, то есть сделаем вид, что мы согласились. Нас здесь чему-то выучат, дадут нам в руки оружие и отправят воевать против партизан. Ну или еще лучше, если забросят в советский тыл. И только нас и видели. Тотчас же сдадимся советским властям или организуем самостоятельный партизанский отряд и станем воевать дальше.

— Воевать-то можно везде, — добавил второй хивис. — Хоть вместе с Красной армией, хоть здесь. Враг везде один и тот же. В общем, сбежим отсюда, а уж дальше будет видно.

— И что же вы не сбежали? — все никак не мог успокоиться Грицай.

— Не сбежали, потому что не успели, — пояснил один из травников. — Мы ведь здесь не так и давно. Не успели окончить курсы. Потому что пришла Красная армия. Ну все и разбежались кто куда. А мы вдвоем остались. Верней сказать, все было не совсем так. Всех курсантов ночью погрузили в вагоны и отправили… Я не знаю, куда именно их отправили. Должно быть, куда-то подальше на запад. Ну и, понятное дело, все немцы-преподаватели и солдаты-охранники тоже укатили в том же самом направлении.

— А вы что же? — спросил Васильев.

— А мы, как видите, остались. Договорились заранее, что не поедем со всеми на запад ни в коем случае. Схоронимся в каком-нибудь подвале и дождемся прихода Красной армии. В суматохе, может, и не заметят. А не заметят, так и не станут искать. Вот, схоронились… — сказал один из травников.

— Мы знали, что рано или поздно вы сюда придете, — добавил второй травник. — Лагерь-то особенный. Значит, появитесь. Ну и, когда вы появитесь, мы выйдем вам навстречу.

— Ну-ну… — хмыкнул Семен Грицай. — Пошептаться бы надо, командир. Есть у меня кое-какие соображения…

Оставив Егора Толстикова присматривать за двумя незнакомцами, остальные трое смершевцев отошли в сторону.

— Не верю я этим типам, — нервно произнес Семен Грицай. — Сомнительные они! Подсадные! Враги!

— Не горячись, — поморщился Никита Кожемякин. — Так уж и враги! Может, просто они попали в трудное положение. С камнями против танков и впрямь много не навоюешь. Неизвестно еще, как бы мы с тобой повели себя на их месте.

— Ну я-то в плен не сдался бы! — резко ответил Грицай. — Лучше бы погиб под гусеницами танка!

— И много с того было бы толку? — вздохнул Никита Кожемякин. — Какое уж тут геройство — погибнуть глупым образом?

— Конечно! А вот добровольно сдаться в плен — это уж геройство так геройство! — ядовито парировал Грицай. — Прямо хоть орденами их награждай за такое дело!

— Зачем же орденами? — рассудительно произнес Кожемякин. — Не надо награждать их орденами… А вот выслушать их до конца следует.

— А то мы не выслушали! — Грицай упрямо мотнул головой.

— Так ведь не выслушали, — сказал Кожемякин. — В том-то и дело. А может, они расскажут нам что-то интересное о лагере. О тех, кто не ушел со всеми на запад, а затаился где-то поблизости. Или ты позабыл, о чем толковал подполковник из разведки? И для чего мы приперлись в этот лагерь?

— Ну да, они расскажут! — сказал презрительно Грицай. — Наврут небось с три короба! Для того они и подосланы, чтобы ввести нас в заблуждение!

— И что же ты предлагаешь? — вступил в разговор Васильев.

В ответ Грицай раздраженно пожал плечами и не сказал ничего.

— Вот видишь, ты не знаешь, — сказал Васильев. — Я вот что думаю. Никита прав — нам надо во всех подробностях расспросить их о лагере. Может, и вправду скажут что-то стоящее. А там поглядим.

Оба травника были на месте, да и куда они могли подеваться, если уж явились добровольно? Они сидели на куче камней и не спускали с Васильева настороженных глаз. Они понимали, что Васильев здесь главный и именно от него во многом зависит их дальнейшая судьба.

— Как вас зовут? — спросил Васильев.

— В лагере у нас у всех были клички, — невесело усмехнулся один из травников. — У меня, к примеру, Сыч, а у него — Башмак. По именам мы друг друга никогда не называли — это было строжайше запрещено.

— Черт бы с ними, с вашими лагерными кличками, — отмахнулся Васильев. — Я спрашиваю о другом — о ваших подлинных именах. Где вы воевали, в каких войсках, ваши звания.

— Я лейтенант Сычев, — сказал один из травников. — Правильнее, наверно, будет сказать, бывший лейтенант… Танкист, командир танкового взвода. Мой танк подбили. Экипаж — погиб, а я вот — уцелел… Так я ведь даже выбраться не мог из танка! Зажало меня всякими железками… Немцы меня и вынимали. Думал, пристрелят, а они вытащили… А дальше и рассказывать не о чем.

— А я бывший рядовой Сапожников, — сказал второй травник. — Артиллерист. Шмалял по немецким танкам, пока были снаряды. А не стало снарядов — мы с камнями… Да потом и камни кончились. С ножами идти против танков, что ли? Сели мы на землю, кто остался в живых. Сидим, ждем… А тут — немцы. Веселые, сытые. Ауф штейн, говорят нам. Ком… Кто-то из наших бросился на них врукопашную. А много ли навоюешь, когда у тебя лишь нож или штык, а у них автоматы с винтовками? Ну и разом полегли те, кто бросился.

— А ты, значит, не бросился? — хмыкнул Грицай.

— А я, получается, не бросился…

— Ладно, — сказал Васильев. — Так оно было или не так, нам сейчас разбираться недосуг. Другие у нас дела… Мы хотим расспросить вас о лагере. Во всех подробностях, какие вы только знаете. Ведь вы же что-нибудь да знаете?

Оба травника переглянулись, и этот обмен взглядами не укрылся от Васильева, да и от других смершевцев тоже. Тут ведь как? Если люди между собой переглядываются, значит, им есть что сказать.

— Кое-что знаем, — сказал тот, кто назвал себя Сычом. — С этим-то мы к вам и пришли. Иначе какая нам вера? А так — может, и поверите…

— Спрашивайте, — отозвался второй травник. — Скажем все, что знаем!

То, что рассказали оба бывших курсанта фашистской спецшколы, и впрямь оказалось интересным и ценным. Дело заключалось в следующем. Да, действительно, поняв, что Красная армия появится в Травниках неминуемо и притом очень скоро, лагерь отбыл подальше на запад. Но отбыли не все, кое-кто остался. Не в самом лагере, разумеется, а в городе и, вероятно, в окрестных лесах.

Кто именно остался? Специально подготовленная диверсионно-террористическая группа.

Какова цель группы? Она вытекает из самого названия. В задачу группы входит совершение всевозможных диверсий и террористических актов. То есть группа всячески должна мешать налаживать мирную жизнь в Травниках и окрестностях.

Численность диверсионной группы примерно пятьдесят человек. Это — костяк. А вот в случае надобности группа может увеличиться вдвое, а то, может, даже втрое или вчетверо. Далеко не все в Травниках и окрестностях искренне рады приходу Красной армии. Вот из них, из тех, кто не рад, и будет пополняться группа.

В костяк группы в основном входят курсанты диверсионной школы. Сычу и Башмаку об этом известно, потому что они и сами входили в этот самый костяк. Запись в группу была вроде как добровольной, но на самом деле последнее слово было за немцами. Именно они решали, кого зачислить в группу, а кого нет. По каким таким параметрам они решали, о том никому не ведомо, только самим немцам. Но и Сыч, и Башмак прошли отбор и оказались в составе группы. Конечно же, никаких диверсий они совершать не собирались, а хотели попасть в группу, чтобы оказаться на свободе. Вначале они намеревались затаиться в городе или в окрестном лесу и ждать прихода Красной армии, но затем передумали и решили остаться в лагере. Затаиться в каком-нибудь подвале, о чем, собственно, уже было говорено.

Итак, все решали немцы, а именно — начальник лагеря Карл Унке. Почему именно он? Думается, по двум причинам. Во-первых, потому что он как-никак был начальником диверсионной школы. А во-вторых, Карл Унке не ушел вместе со всеми дальше на запад, он остался здесь, в городе. Именно он и возглавляет диверсионно-террористическую группу, и теперь он не Карл Унке, а Фукс.

Почему именно он возглавил диверсионно-террористическую группу, ни Сыч, ни Башмак не знали. Но им известно, что именно Карл Унке, то есть Фукс, и есть главный в группе. Об этом курсантам, вошедшим в группу, сказал он сам. Так, мол, и так, будете подчиняться мне и забудьте мое подлинное имя, для тех, кто его знал, теперь я Фукс. При нем имеются еще несколько немцев — его помощников, а все прочие в группе — из числа курсантов. Есть среди них и русские, и украинцы, и поляки, и хорваты, кого только нет.

Все ли они люто ненавидят советскую власть или есть среди них и такие, как, скажем, Сыч и Башмак? Да кто же знает? Кто тебе об этом расскажет открыто? А в человеческую душу не залезешь.

Когда группа начнет действовать и каковы будут ее первые действия — об этом тоже Сыч и Башмак ничего не знали. Известно лишь, что команду действовать должен подать Карл Унке. То бишь Фукс. И такая команда будет подана тогда, когда основные силы Красной армии уйдут дальше на запад. А уж что диверсанты будут взрывать или кого убивать, про то, наверное, ведомо одному лишь Фуксу.

Где сейчас находится Фукс, Сыч и Башмак не знали. Известно лишь то, что он в каком-то секретном и надежном месте, причем при нем лишь несколько человек из числа его помощников-немцев. Все же прочие члены группы рассредоточены кто в самом городе, а кто в окрестном лесу. И они ждут команды. Фукс даст такую команду через связных. При нем имеются связные, вот они, когда будет нужно, и оповестят всех остальных боевиков, что им делать. Кто эти связные и сколько их, того Сыч и Башмак не знали. Им ведомо лишь одно: оба они должны были затаиться в городе по одному из адресов, который указал Фукс, и ждать, когда к ним придет связной. Пароль такой: «Завтра ожидается гроза. Запаситесь непромокаемыми плащами». Ответ должен быть таков: «Плащи нам не нужны, мы сами непромокаемые». Ну а затем связной должен выдать инструкции — кого убить или что поджечь. Или когда и в каком месте собраться. Или еще что-то в этом роде.

Сыч и Башмак должны были поселиться по адресу: Травники, улица Летни, 27. То есть улица Летняя, надо понимать так. Скорее всего, по этому адресу никто не живет, во всяком случае, из диверсантов. Наверняка в распоряжении Фукса имеются и другие конспиративные адреса. Должно быть, немцы, оставляя в Травниках диверсионную группу, основательно позаботились обо всех моментах и нюансах.

— Вот и все, что мы можем сказать, — произнес Башмак, с тревогой глядя на Васильева. — А больше мы ничего и не знаем. Мы люди маленькие.

— Что с нами теперь будет? — спросил Сыч. — Куда нас?

— Куда? — переспросил Васильев. — Вообще-то вы — наша публика. Именно такими-то мы и занимаемся в числе прочего. Проверяем, перепроверяем, делаем какие-то выводы…

— А вы кто? — спросил Сыч.

— Мы-то? — усмехнулся Грицай. — Мы Смерш. Расшифровывается как «смерть шпионам». Может, слыхал такое словечко — Смерш?

— Приходилось, — ответил Сыч. — Когда еще воевал, до плена… Но мы никакие не шпионы! И не диверсанты! Мы не сделали ничего плохого! Никакого преступления против советской власти не совершили!

— Все так говорят, — поморщился Грицай. — Но не всегда именно так получается на самом деле…

— Мы можем вам помочь! — сказал Башмак.

— И чем же? — спросил Васильев.

— Ну не знаю… Что прикажете, то и сделаем. Для того мы и стремились на свободу, чтобы с фашистами воевать!

— Ладно, — сказал Васильев. — Подумаем. Может, вы и вправду пригодитесь. А пока посидите под стражей.

— Что ж, посидим, — невесело усмехнулся Сыч. — Своя тюрьма — она теплее чужой.

— Ну это смотря для кого, — сказал Грицай.

— Уймись, Семен! — вполголоса обратился к Грицаю Васильев. — Ты сегодня будто с цепи сорвался…

— А может, и сорвался, — сказал Грицай. — Я ведь тоже не железный. Разнообразия хочется.

— Какого еще разнообразия? — удивился Васильев.

— Ну, к примеру, закатиться бы сейчас в какую-нибудь приморскую пивнушку! — мечтательно сказал Грицай. — Да не в одиночестве, а в компании с прекрасной дамой в легком летнем платье! И чтобы сквозь это платье угадывались все, какие есть, дамские прелести! Вот это и есть разнообразие. Что ты на это скажешь, командир?

— Пойдем-ка обратно в город, — произнес Васильев. — Упакуем наших информаторов, — он указал на травников, — да призовем на помощь саперов. Все-таки надо проверить сейфы. А вдруг в них что-то завалялось!

В город возвращались молча — каждый из смершевцев думал о своем. Впрочем, думы у всех были об одном и том же — как бы половчее приступить к делу. То есть как бы удачнее захватить замаскированную группу диверсантов.

— И все-таки ты оказался неправ, — после долгого молчания заметил Васильев, обращаясь к Грицаю.

— Это в чем же? — глянул на командира Грицай.

— Да я насчет этих двух бедолаг, — заявил Васильев, — которых мы в данный момент конвоируем. Думается мне, никакие они не засланные. Выложили все как на духу, ничего не утаили. Как было, так и рассказали.

— Ну-ну, — скептически произнес Грицай. — Легковерным ты стал, командир! Раньше в тебе такого не замечалось — ты всегда был подозрительным. А сейчас вдруг поверил! И кому поверил! Они тебе еще и не такую сказку могут сочинить!

— Думаю, что это не тот случай, — не согласился Васильев. — Ты, конечно, обратил внимание, что все то, что они рассказали, почти полностью совпадает с данными нашей разведки?

— Ну, обратил, — неохотно признался Грицай.

— Если бы они сочиняли сказки, то они бы не совпадали с тем, что сказала нам разведка. А они совпадают. И даже дополняют разведданные подробными и красноречивыми сведениями. Тут тебе и состав группы, и пароль с отзывом, и имя командира вместе с его кличкой… В сказках так не бывает.

На это Грицай не сказал ничего, лишь неопределенно хмыкнул.

Глава 4

По прибытии в город Васильев тотчас же встретился с начальником разведки подполковником Махановым и доложил ему о последних событиях: о посещении лагеря, о двух травниках, о том, что они рассказали.

— Хм, — заинтересованно произнес подполковник Маханов. — Бывают же чудеса… Вот так прямо вышли эти двое из развалин с поднятыми руками и сразу же, не таясь, поведали вам дюже любопытную информацию, которая очень даже удачно дополняет все то, что добыли мои разведчики! Как-то все слишком уж складно получается, ты не находишь?

— Нет, не нахожу, — сказал Васильев. — По-моему, тут все логично и закономерно. Все чисто… Просто люди попали в затруднительную ситуацию. Угодили в плен. И всеми возможными путями пытались выпутаться из этой ситуации. Выпутаться так, чтобы сохранить честь солдата и советского гражданина.

— Вот ведь как ты завернул! — удивился начальник разведки. — Честь солдата и гражданина!

— Да, именно так! — упрямо произнес Васильев. — И, мне кажется, им вполне удалось это сделать.

— Но ведь они угодили в плен, — поморщился подполковник. — Советский солдат не должен сдаваться в плен! Был приказ…

— На то и война, — вздохнул Васильев. — Всю войну, от макушки до пяток, в приказы не упакуешь, какими бы мудрыми они ни были. На войне бывает всякое.

— Ну ты меня не учи, — буркнул подполковник. — Я это и без тебя знаю… Лучше скажи, что ты намерен делать дальше — в соответствии с полученными сведениями.

— Саперов бы мне взводик, — сказал Васильев. — Чтобы они как следует прощупали весь лагерь. Есть у нас подозрения, что немцы, уходя, понатыкали там сюрпризы. К тому же сейфы. Их там много валяется в самом заманчивом виде. Так и просятся — загляни в нас впопыхах и сгоряча. Неспроста все это.

— Саперов мы тебе выделим, — сказал подполковник. — Это дело несложное. Ну а дальше-то что?

— Что дальше? — спросил Васильев задумчиво. — Дальше мы в скором темпе все обмозгуем, и к вечеру я предоставлю вам план дальнейших действий.

— Ну, будь по-твоему, — согласился начальник разведки. — Тебе виднее, что к чему. Но поторопись. Через неделю мы двинемся дальше. Уже готов приказ. В городе останется лишь комендантский взвод и местные солдатики из поляков. А из них, сам знаешь, какие вояки.

— Догадываюсь, — вздохнул Васильев.

— Вот и поторопись со своим войском. Кстати, сколько его у тебя, того войска?

— Четверо вместе со мной.

— Ну, это грозная сила…

— Так точно, — усмехнулся Васильев. — Настолько грозная, что больше нам никого и не надо. Справимся…

Васильев встал и пошел к выходу.

— Погоди-ка, — сказал ему в спину Маханов.

Васильев остановился и молча посмотрел на подполковника.

— Я вот что хотел спросить… — произнес Маханов. — Значит, тем двоим ты доверяешь? Так я могу тебя понимать?

Судя по всему, этот вопрос изрядно-таки беспокоил подполковника, и он хотел услышать какой-нибудь утешительный ответ.

— Да, доверяю, — ответил Васильев.

— А может, все это — тонкая игра, чтобы направить нас по ложному следу, — предположил подполковник Маханов. — А на самом деле нет никакой диверсионной группы. То есть она есть, но пребывает где-то совсем в другой стороне. Мы будем гоняться за призраками, а реальная группа между тем возьмет да проявит себя совсем в другом месте. Может такое быть или не может?

— Может, — не сразу ответил Васильев.

— Вот видишь — может… И как тут быть? Как нам не уподобиться тем дурачкам, которых ловкие немцы играючи провели?

— Я разговаривал с этими двумя, — сказал Васильев. — И я им верю.

— Ну, гляди сам… — Подполковник Маханов сокрушенно повертел головой. — В конце концов, ты отвечаешь за результат. С тебя и спрос.

— Я могу идти?

— Конечно, можешь. — Подполковник махнул рукой.

* * *

Как смершевцы и предполагали, немцы, уходя, заминировали лагерь. Не весь, конечно, потому что на это понадобилось бы невесть сколько времени, но в самых важных и неожиданных местах мин они понатыкали изрядно. В числе прочего были заминированы и сейфы — опять же не все, но добрая часть из них.

— Ящики-то для чего им было минировать? — удивился один из саперов, веснушчатый парень. — Какой в этом прок?

— Ну не скажи, — ответил саперу Семен Грицай. — А вдруг ты сдуру захочешь в них заглянуть! Ну и того…

— Это зачем бы мне в них заглядывать? — не понял сапер.

— Ну, скажем, в поисках какой-нибудь поживы, — усмехнулся Грицай. — Каких-нибудь трофеев. Например, подумаешь, что немчура там хранила шнапс, да и, драпая, позабыла прихватить его с собой. Почему бы и нет?

— Сдался мне их поганый шнапс! — обиженно возразил сапер. — Да я на него и смотреть не стану! По мне, так лучше нашей водки ничего нет!

Все — и саперы, и смершевцы — рассмеялись. Так, смеясь и перебрасываясь шутками, они и закончили разминирование лагеря. И сейфов в том числе. Хотя в сейфах ничего интересного не оказалось. Так, лишь какие-то обрывки бумаги, из которых смершевцы, как ни старались, не смогли выудить ничего ценного и познавательного.

— Ну, этого следовало ожидать, — заметил Егор Толстиков. — Не такие уж они дураки, немцы, чтобы оставлять секретные сведения! Ничего, перетопчемся! Ниточка-то у нас в руках имеется!

…Ближе к вечеру все четверо смершевцев встретились с подполковником Махановым. Помимо Маханова, на встрече присутствовал комендант Крынкин и еще один полковник — мрачный, неулыбчивый и с глубоким шрамом через всю щеку.

— Коменданта вы знаете, — сказал Маханов. — А это командир дивизии полковник Черняк. Как я догадываюсь, вам будет необходима помощь.

— Правильно догадываетесь, — кивнул Васильев.

— Вот для того я и пригласил полковника Черняка, — сказал Маханов. — Ну-с, выкладывайте ваши стратегические, а заодно и тактические планы.

— Планы такие, — сказал Васильев. — На данный момент нам известно, что в городе обосновались фашистские диверсанты. Примерно пятьдесят человек. Причем не все скопом, а разбросанные по всему городу небольшими группами по два-три человека. Каждая группа затаилась по определенному адресу. Эти адреса немцы подыскали заранее, перед тем как уйти из города. Туда диверсантов и заселили. Там они и ждут…

— Ждут чего? — спросил полковник Черняк.

— Ждут, когда вы уйдете из города, — пояснил Васильев. — И в городе останется всего ничего — комендантский взвод и сколько-то поляков-новобранцев. Тогда-то они и приступят к действиям.

— К каким именно действиям? — спросил Черняк.

— Вот чего не знаю, того не знаю, — развел руками Васильев. — Да это, в общем, и не важно. Какая разница — взорвут они вначале комендатуру или, допустим, городскую управу? Или, предположим, выстрелят в коменданта? Мы знаем лишь одно: действовать они начнут, когда получат соответствующий сигнал. Приказ, иначе говоря. А приказа, повторюсь, не будет до тех пор, пока основная часть наших войск не уйдет из города.

— Ситуация понятна, — вздохнул полковник Крынкин. — Но что же вы предлагаете конкретно?

— Облаву, — сказал Васильев. — Нужно обшарить весь город от начала до конца, от подвалов до чердаков. И одновременно с этим прочесать окрестные леса. Причем все это нужно сделать в сжатые сроки — за одну ночь. Иначе толку не будет. Иначе те, кого мы будем искать, разбегутся в разные стороны. И где нам их потом искать? Да и кто будет искать? Нас всего четверо.

— Понятно, — сказал начальник разведки. — И для такого дела мы должны выделить солдат.

— Да, — кивнул Васильев. — И как можно больше. Чтобы их хватило прочесать город и окрестные леса.

— Облава — дело серьезное, — сказал полковник Черняк. — Жандармское, так сказать, дело. Не обучены мои солдаты жандармскому делу…

— Какое-то чистоплюйство, честное слово! — поморщился Маханов. — Жандармское дело, не обучены… Нет у нас жандармов, товарищ полковник! Кончились еще в семнадцатом году! Есть советские бойцы, которые умеют брать города! Вот ведь как вы лихо взяли город Травники! А во всяком взятом городе могут затаиться недобитые враги. Так бывает всегда или вы этого не знаете? И что должны делать советские солдаты в этом случае? Искать затаившихся врагов! Выковыривать их изо всех щелей! Чтобы город остался чистым! Выметенным, как горница у доброй хозяйки!

— Да знаю я все это! — Полковник Черняк с досадой махнул рукой. — Не надо меня учить! И агитировать тоже не надо!

— Тогда — к чему такие ваши слова? Жандармское дело, мои солдаты — не жандармы… Они не жандармы, они бойцы Красной армии!

— Ладно, — желчно сказал Черняк и взглянул на Васильева. — Но к этой ночи подготовиться к облаве не успеем.

— Да, пожалуй, — согласился Васильев. — Что ж, перенесем это удовольствие на следующую ночь. Готовьте своих бойцов. И вся подготовка должна быть засекреченной. Иначе грош цена будет нашей облаве.

— Понимаю, — кивнул Черняк. — Еще что-то?

— Пожалуй, все, — сказал Васильев.

Все стали расходиться. Вначале ушел комендант Крынкин, за ним — полковник Черняк.

— Что это он такой мрачный и ядовитый? — глядя вслед Черняку, поинтересовался Васильев. — Будто он не полковник Красной армии, а…

— Ты на него не серчай, — вздохнул Маханов. — Так-то он мужик толковый. Я его знаю еще со Сталинграда. Просто горе у человека. Так что прояви понимание.

— А что такое?

— Известие он получил неделю назад, — сказал Маханов. — Тяжелое известие. Насчет семьи. Так-то он долгое время ничего не знал о семье, что с ней, живы ли… А вот неделю назад узнал. Погибла его семья. В Гомеле, при фашистской оккупации. Жена, старшая дочь… Остался лишь парнишка, самый младший. Добрые люди укрыли и приютили. Такие вот дела. Будешь тут мрачным и ядовитым. Так что прояви понимание.

Васильев на это ничего не сказал, лишь крепко сжал губы. Да и что тут можно было сказать? Какие такие сочувственные слова? Разве эти слова как-нибудь поправят горе? В том-то и дело, что не поправят.

— Ладно, — вздохнул Васильев. — Пойду-ка я готовиться к облаве. Предполагаю, что дел предстоит много.

— Да, — рассеянно произнес подполковник Маханов. — Дел предстоит много… Облава — это тебе не танцульки… Да, а что ты намерен делать с теми двумя, которые сдались тебе в лагере?

— Пока не знаю, — ответил Васильев. — Да и не до них сейчас. Так что пускай посидят. Там будет видно.

Глава 5

— Отсюда, пожалуй, и начнем, — сказал лейтенант Нечаев.

Нечаев был командиром стрелкового взвода. Ему и его взводу выделили городской район, где предположительно могли укрываться фашистские диверсанты. Вместе со своими бойцами Нечаев должен был прочесать весь район, не упустив ни одного строения и ни одной сомнительной личности. Таков был приказ.

Район между тем Нечаеву не нравился. Это была окраина города, улицы и переулки здесь сходились и расходились, они были перепутаны. Скрываться в таком хитросплетении улиц и переулков было легко, а вот кого-то отыскать в путанице домов, сараев и прочих строений непонятного назначения было, наоборот, делом проблематичным. Помимо того, здесь легко было устраивать всевозможные засады и стрелять из них. Каждый уличный изгиб и каждый угол таил в себе смертельную опасность. Нечаев это прекрасно понимал, оттого район ему и не нравился.

— Значит, так, — сказал Нечаев бойцам. — Разбиваемся на группы по четыре человека. Не упускаем друг друга из виду, страхуем один одного. В случае чего — приходим друг другу на помощь. Стреляем только тогда, когда кто-то начнет стрелять в нас. Помните — нам нужно брать их живыми. Таков приказ.

— Брать кого? — уточнил один из бойцов.

— Всех, кто покажется подозрительным, — разве неясно? — недовольно ответил Нечаев.

— Да они здесь все подозрительные… — проворчал боец.

— А что, баб тоже брать? — спросил другой боец.

— Тоже, — коротко ответил Нечаев. — Бабы тоже могут быть замаскированными диверсантами. — Значит, брать и их. Брать, тщательно обыскивать…

— Что, баб обыскивать? — хохотнул кто-то из бойцов. — Братцы, это дело начинает мне нравиться!

Нечаев хотел что-то сказать, но не нашел ответных слов. Он и сам не знал, как следует поступать с задержанными женщинами, если таковые будут, и лишь махнул рукой.

— Все, делимся на четверки и приступаем! — скомандовал он. — Оружие держим наготове.

Было темно, света в домах почти нигде видно не было. Лишь в некоторых окнах тускло светились огоньки ламп да изредка короткий свет вспыхивал во дворах и закоулках. Должно быть, это хозяева выходили за какой-то надобностью во двор или, может, возвращался домой запоздалый путник. Впрочем, путник — это вряд ли, потому что в городе действовал комендантский час. Но огоньки там и сям все же вспыхивали и тотчас же гасли, и это было непонятно и подозрительно. Кто может шастать по ночным улицам в комендантский час? Уж не диверсанты ли? Но для чего им выдавать себя огоньками? Может, они что-то ищут? Может, огоньки — это какие-то тайные сигналы? Все могло быть…

— Не нравятся мне эти светлячки! — проворчал лейтенант Нечаев, обращаясь к своей группе — трем бойцам. — И что это им не сидится дома? Вот глядите — опять мигнул свет! Вроде как фонарь… А вот еще! И вроде как они встретились… Для чего, спрашивается, им встречаться ночью? Ну-ка — к ним! Да не топочите, как кони! Осторожно, на цыпочках!.. Приближаемся, по мере возможности окружаем…

Неслышно ступая, бойцы подобрались к двум таинственным личностям совсем близко. Их смутные силуэты угадывались буквально на расстоянии десяти шагов.

— Не рухай! — произнес по-польски Нечаев. — Руце до горы!

— Хальт! — тотчас же выкрикнул один из бойцов по-немецки. — Хенде хох!

И то и другое означало, что неизвестные личности, кем бы они ни были, обязаны замереть на месте и поднять руки вверх. По всей видимости, двое незнакомцев ничего такого не ожидали. Из темноты раздался испуганный женский вскрик, другой силуэт шарахнулся в сторону.

— Стоять! — уже по-русски произнес Нечаев. — Будем стрелять!

По всей видимости, незнакомцы сообразили, что от них требуется. Они замерли, и опять раздался женский прерывистый вскрик.

— Бронь на земи! — скомандовал по-польски Нечаев.

По-русски это означало «бросить оружие на землю».

— Брак брони! — произнес из темноты мужской голос.

По-русски это означало, что у незнакомцев нет никакого оружия. Во всяком случае, так они уверяли. По всей видимости, это на самом деле было так, потому что кто бы помешал незнакомцам пустить оружие в ход, когда они услышали грозные оклики из темноты? Но никакой стрельбы не последовало, были лишь испуганные женские вскрики, да еще мужская фигура шарахнулась в сторону. Тоже, видимо, от испуга.

Бойцы приблизились к незнакомцам вплотную и осветили их лица фонарями. Да, это были мужчина и женщина. Точнее сказать, парень и девушка. Прикрываясь руками от бившего в глаза света, они испуганно жались друг к дружке. Бойцы сноровисто обыскали парня — никакого оружия при нем действительно не оказалось. Девушку обыскивать не стали. Далее предстояло выяснить, кто они такие и что здесь делают, а это было не так и просто, потому что Нечаев и его бойцы по-польски знали лишь несколько расхожих фраз, а парень и девушка, вероятно, по-русски не знали и того.

С немалым трудом Нечаев и его бойцы догадались, что парень и девушка — местные жители и встретились они на улице по обыкновенной причине — у них свидание.

— Ну и ну! — удивился кто-то из бойцов. — Кругом война, а у них свидание.

— Ну так, война может длиться еще десять лет, а жизнь — проходит, — резонно заметил другой боец. — Куда же деваться? Небось и ты бы не отказался встретиться с девушкой, несмотря на комендантский час…

— Это да! — ответил первый боец. — С такой-то кралей…

— Отставить зубоскальство! — прикрикнул Нечаев. — Может, у них вовсе даже и не свидание! Может, они врут! Мало ли что бывает! Может, свидание это у них для прикрытия? Конспирация!.. В машину их! Пускай там разбираются…

Неподалеку, на окраинной улице, находился крытый грузовик с конвоем. В него предполагалось грузить всех подозрительных личностей для дальнейшего их препровождения в штаб. Там с ними должны были разбираться люди знающие. Вот пускай и разбираются. А дело Нечаева и его взвода — поймать как можно больше сомнительного народа и не угодить при этом под шальную пулю.

— Пойдем, — сказал Нечаев парню и девушке и повторил по-польски: — Идземи.

— Докадзе? — испуганно спросил парень.

— Тут недалеко, — ответил Нечаев. — Да вы не бойтесь. Если вы обычные мирные люди, то ничего плохого вам не сделают. Допросят и отпустят. Несмотря на то что вы нарушили комендантский час.

* * *

Следующая встреча оказалась не такой безобидной, как первая. Вначале Нечаев и его команда осторожно двигались по улице, высматривая, в какой дом им завернуть и в какие двери постучаться. Заходить во все дома и стучаться подряд во все двери не было никакой возможности. Домов и дверей было много, а бойцов — мало.

— Толку с той облавы! — проворчал один из бойцов. — Мы, значит, сунемся в один дом, а диверсанты будут во втором доме! Или в третьем… Этак их можно искать до скончания века!

— А что ты предлагаешь? — мрачно произнес Нечаев. — Заходить в каждый дом подряд — это сколько же людей понадобится. Целая армия. А кто же будет бить фашиста?

— Так ведь и тут тоже фашисты! — не сдавался боец. — Только замаскированные…

— Отставить разговоры! — сказал Нечаев. Ему и самому не нравился такой способ поиска затаившихся диверсантов, но что же поделаешь? Другого способа и впрямь не было. — Смотрим по сторонам! Наблюдаем! Фиксируем!

…Вскоре они обратили внимание на один подозрительный дом. Почему он показался подозрительным? Тут скорее дело было в интуиции. Интуиция — великая вещь, особенно когда ты — боец стреляный и опытный. А Нечаев и трое его солдат были именно такими — стреляными и опытными. Они воевали вот уже четвертый год кряду, вместе отступали до самой Москвы, вместе обороняли Москву, затем гнали немцев на запад и догнали на данный момент до этого польского городка, который назывался Травники. И сколько же лиха они вытерпели за эти годы, сколько раз смерть смотрела им глаза и стояла у их изголовья! Тут уж хочешь или не хочешь, а наберешься опыта и интуицию разовьешь.

На первый взгляд дом был как дом, но в доме светились окошки, и в одном из них на миг отодвинулась занавеска, и в окне возник силуэт одного человека, а затем второго. Оба они вглядывались в то, что творилось на улице. А по улице шли четверо солдат. Их почти не было видно, они скорее угадывались, но если присмотреться… И, как только они углядели, а может, просто почувствовали приближающихся советских солдат, тотчас же в доме произошло движение. Занавеска на окне судорожно задернулась, в доме мелькнули тени, причем теней было не две, а, кажется, три или даже четыре, а затем свет в оконце погас.

Это было неправильно и опрометчиво — всматриваться в ночную улицу, когда в доме горит свет, для этого свет надо было бы потушить, тогда те, кто на улице, не заметили бы ничего подозрительного. Но случилось так, как случилось.

— Лейтенант, глянь вон на тот дом, — вполголоса произнес один из бойцов.

— Уже глянул, — также вполголоса ответил Нечаев. — Кажется, там не очень хотят нас видеть…

— Мне тоже так кажется, — ответил боец.

— Вперед к дому! — дал команду Нечаев. — Ты и ты — под окна! Ты — со мной! Для начала вежливо постучимся в двери. А там — по обстоятельствам… Да не торчите напротив двери и окон! Прижимайтесь к стенам!

— Прижмемся, как к любимой женщине! — отозвался кто-то из бойцов.

На стук в дверь никто не ответил. Тогда Нечаев грохнул кулаком в дверь, и за дверью что-то зашуршало.

— Кто там ест? — спросили из-за дверей по-польски. Голос был женский.

— Комендантский патруль, — ответил Нечаев по-русски.

— Для чего? — спросила женщина.

— Проверка документов, — сказал Нечаев. — Вы нарушили распоряжение коменданта.

Женщина за дверью какое-то время молчала, затем по-польски ответила, что ничего она не нарушала, она дома одна, и она боится открывать двери среди ночи кому бы то ни было, даже если это советские солдаты. Пусть панове солдаты приходят завтра, когда будет светло. Женщина никуда не уйдет из дома, она их будет ждать.

— Откройте! — настойчиво повторил Нечаев. — Иначе — выломаем дверь. Имеем право!

И для пущей убедительности Нечаев грохнул в дверь сапогом. Он ударил — и тотчас же откуда-то из глубины дома раздались выстрелы. Вначале несколько одиночных выстрелов — в дверь стреляли из пистолета, и, судя по звукам выстрелов, это был немецкий «вальтер». Нечаев и его подчиненные прекрасно умели угадывать по звукам, из какого оружия стреляют.

Едва Нечаев и боец, который был с ним, успели прижаться к стене, чтобы не угодить под пули, из дома раздались автоматные очереди. На этот раз стреляли из немецкого автомата — звук был вполне угадываемый. Пули отрывали от дверей крупные щепки и с визгом уносились в темень. Причем стреляли не только по двери, но и по окнам.

Понятно, что бойцы имели полное основание и право стрелять в ответ, но как стрелять, когда в доме женщина? Конечно, эта неведомая женщина вполне могла оказаться фашистской диверсанткой. Ну а вдруг она обычная мирная жительница, а те, кто сейчас стреляет из дома, взяли ее в заложники? Стрелять по мирной женщине у бойцов не было никакого права. В любом случае это было бы преступлением. Со стороны улицы, на которую выходили окна, тоже не было слышно ответных выстрелов. Там были тоже советские бойцы, и они также понимали, что стрелять внутрь дома, пока не выяснятся все обстоятельства, нельзя.

— Ах ты ж оказия! — со злостью произнес Нечаев. — И нужно стрелять, и при этом никак нельзя! Ну-ка, прикрывай меня, ежели что! А я — наугад по-саратовски!

Нечаев выждал момент, когда пальба из дома на миг прекратилась, разогнался и, держа в руках автомат, изо всех сил всем телом грянулся о дверь. Он, конечно, рисковал — в любой момент из-за двери вновь могли раздаться выстрелы, и тогда Нечаеву некуда было бы деться, он не смог бы ни уклониться, ни укрыться от смертоносных пуль. Возможно, в сложившейся ситуации было и еще какое-то решение, но Нечаев его не видел. Да и когда было искать такое решение, если оно и впрямь существовало? Времени для раздумий не было, в доме были враги, и их нужно было обезвредить любым способом. А все прочее — второстепенно…

Нечаев был парнем рослым и крепким. Дверь от его могучего удара подалась, она упала внутрь дома, и вместе с нею туда же упал и сам Нечаев. Тотчас же из недр дома раздались пистолетные выстрелы и автоматная очередь, но все пули прошли мимо Нечаева, лишь одна оцарапала ему лицо.

Нечаев стремительно перекатился на другое место — вглубь дома. И тотчас же выпустил из автомата несколько коротких очередей. Теперь он видел и понимал, куда ему нужно стрелять. Он целился в сторону вспышек выстрелов. Очереди, выпущенные Нечаевым, кажется, были удачными — в доме кто-то вскрикнул от боли, и это был явно мужской голос. Тотчас же откуда-то сзади от Нечаева раздался стрекот еще одного автомата — это, конечно же, стрелял напарник Нечаева. Кроме того, бойцы снаружи саданули прикладами автоматов по стеклам, и они со звоном посыпались, а затем в дом через окна ввалились два солдата.

Завязалась рукопашная схватка, хотя кто с кем сражался, определить было сложно. Нечаев вскочил и тоже кинулся в гущу драки, изо всех сил пытаясь в темноте и тесноте отыскать врага. Ему это удалось, поскольку враг сам бросился на него. Блеснуло лезвие ножа — Нечаев выставил руку, пытаясь уберечься от смертоносного лезвия. Ему это удалось, лезвие лишь располосовало ему рукав гимнастерки, но до тела так и не добралось. В тот же миг враг с глухим придыханием рухнул на пол — кто-то ударил его по голове чем-то тяжелым.

Послышался топот и крики: «Товарищ лейтенант, это свои!» Тотчас же в дом, светя фонарями, ворвались несколько бойцов. Это было соседнее звено: бойцы, услышав выстрелы, бросились на выручку. С их помощью рукопашная схватка завершилась быстро, и притом полной победой советских бойцов. Во всяком случае, никто в темноте дома больше не стрелял, не кричал и не кидался в драку.

— Фух! — устало выдохнул Нечаев. — Зажгите кто-нибудь свет. Будем разбираться.

Электричества не было, оно подавалось в дома лишь днем, и то на короткое время. А сейчас была ночь. Кто-то из солдат отыскал и зажег керосиновую лампу. В ее неровном, мигающем свете стала видна вся картина битвы.

— Все живы? — перво-наперво спросил Нечаев у своих бойцов.

Оказалось, что живы все, лишь тот боец, который прикрывал Нечаева, был ранен в плечо. Был изранен и сам Нечаев, но по большому счету это были не серьезные раны, а царапины.

— Вот и славно, — усмехнулся Нечаев.

И бойцы стали осматривать место побоища. Сделать это было несложно — дом был не таким уж и большим. На полу лежали трое мертвых мужчин. Еще один мужчина был ранен, но, судя по всему, не слишком сильно, так как он пребывал в сознании и, прислонившись к стене, с испугом смотрел на советских солдат.

— Так… — сказал Нечаев. — Тут где-то была еще женщина. Что-то ее не видать…

Стали искать женщину и вскоре ее нашли. Она оказалась в дальней комнате, забилась в угол и сидела там. Молодая, красивая…

— Вставай, панночка, — сказал ей один из бойцов. — Уже все кончилось…

Но женщина, судя по всему, пребывала в шоковом состоянии. Едва боец дотронулся до нее, она еще больше вжалась в угол и отчаянно заверещала.

— Ну что ты будешь делать с этими бабами! — растерянно произнес боец. — Товарищ лейтенант, разбирайтесь с ней сами! Я в этом деле не специалист!

Нечаев взял лампу и подошел к женщине. Он поставил лампу на пол рядом с нею и сам тоже уселся на пол рядом. Через какое-то время женщина стала приходить в себя и посмотрела на Нечаева осмысленным взглядом. И даже что-то сказала ему по-польски. Нечаев с трудом понял, о чем женщина говорит. Она говорила, что ни в чем не виновата, что она все расскажет пану офицеру, то есть Нечаеву, и он должен ее понять и пощадить.

— Да, конечно, — улыбнулся Нечаев. — Не бойтесь, панночка, все будет хорошо. Если вы невиновны, кто же станет вас винить понапрасну? Мы, советские солдаты, — люди справедливые. Мы воюем только с врагами. С вооруженными врагами, которые стреляют в нас. А не с женщинами… А пока что ты вставай. Вот, давай я тебе помогу. Все равно нужно ехать, даже если ты ни в чем и не виновата. Там разберутся…

Примерно по такому же сценарию проходили облавы и в других городских районах. Далеко не везде бойцам удавалось напасть на укрытие затаившихся диверсантов, в большинстве домов не было никаких подозрительных квартирантов, там жили обыкновенные, утомленные войной люди, которые не оказывали солдатам никакого неповиновения. В общем и целом лишь в четырех домах бойцам удалось выявить затаившихся диверсантов.

Хотя, конечно, никто доподлинно не знал, что это именно диверсанты, возможно, это был кто-то другой. Допустим, бывшие охранники лагеря, которые по каким-то причинам не успели уйти дальше на запад. Или еще кто-нибудь… Но, как бы то ни было, эти люди во всех четырех случаях оказывали советским бойцам вооруженное сопротивление, и каждый такой дом приходилось брать приступом, со стрельбой и даже с рукопашными схватками. А где стрельба и рукопашные схватки, там и смерть. Четверо советских бойцов погибли, еще семь человек были ранены. Улов между тем оказался не таким и большим — всего восемь предполагаемых диверсантов, взятых живьем. Примерно столько же было убито.

С лесной облавой все было и того хуже. Кого можно было найти ночью в лесу? Спрятаться в лесной чаще было намного проще, чем искать. К тому же из темных дебрей легко можно было перестрелять всех бойцов облавы. Поэтому полковник Черняк, поразмыслив, отменил ночную облаву и уведомил о том Васильева.

— Как хочешь, а я не стану рисковать людьми понапрасну! — решительно заявил он. — Если хочешь, можешь на меня жаловаться в какие угодно инстанции! Переживу…

— Не стану я жаловаться, — сказал Васильев, поразмыслив. — Потому что ваша правда, товарищ полковник. Зачем сдуру соваться в ночной лес? Сунемся туда, когда взойдет солнышко. Днем.

Но и дневная облава не принесла никаких результатов. Никого, за исключением нескольких селян, заготавливавших дрова впрок, солдаты в лесу не нашли. И кто его знает, отчего оно было так? Возможно, в лесу никого и не было, а может, диверсанты надежно спрятались в каких-нибудь укрытиях. А то, может статься, просочились в город и там затаились до поры до времени. Все это были логичные предположения, потому что не в интересах диверсантов было вести открытый бой с регулярными войсками. У диверсантов были совсем другие задачи. Да, все это выглядело правдоподобно и логично, но что толку было с такой логики? Логика логикой, а основную свою задачу облава не выполнила. Большая часть диверсантов в сети не попалась, и где и как их искать, того никто пока не знал.

Глава 6

Ни лейтенант Васильев, ни трое его подчиненных в облаве непосредственного участия не принимали. У них была другая задача. Они должны были пока разбираться с теми личностями, которые угодили-таки в сети. Нужно было выяснять, кто они такие на самом деле, нужно было искать ту самую пресловутую ниточку от клубочка. Причем надо было торопиться, чтобы успеть до ухода из Травников регулярных воинских частей.

— И с чего начнем? — Лейтенант Васильев оглядел свое немногочисленное воинство.

— Не с чего, а с кого, — поправил командира Семен Грицай. — Начинать-то все равно нужно с душевной беседы, а вот с кем побеседовать по душам в первую очередь — это, конечно, вопрос. Тут ошибиться нельзя, иначе все может пойти наперекосяк.

— А по-моему, никакого вопроса тут нет, — не согласился с Грицаем Никита Кожемякин. — Есть у нас среди задержанных мужчины, а есть и одна дамочка. Вот с нее и нужно начинать. Она напуганная и нервная, так что все нам расскажет. А знать она может много чего. Ведь почему-то именно в ее доме и укрывались эти головорезы.

— Ну, это не факт, — не согласился Семен Грицай. — Дамочки, знаешь ли, бывают разные. Иная как упрется, так только держись! Танком ее не сдвинешь! Чтобы дамочка перед тобой разоткровенничалась, к ней нужен специальный подход.

— Вот и будем искать к ней подход, — сказал Васильев.

— Это вчетвером-то? — насмешливо прищурился Грицай. — По всему видать, что ты, командир, не слишком-то и опытен в дамских делах. Вчетвером мы ее только еще больше напугаем. К женщине нужно искать подход иначе — один на один. Вот тогда и будет результат.

— Вот ты и будешь искать к ней подход, — сказал Васильев Грицаю. — А мы тем временем займемся мужчинами.

— Могу и я, — согласился Грицай. — Почему бы и нет?

* * *

Допрашивать задержанных накануне боевиков, или кто они были на самом деле, решили втроем. От таких допросов обычно было толку больше, чем от допросов один на один. Бомбардируя подозреваемого вопросами и репликами, смершевцы выводили того, кого допрашивали, из себя, не давали ему сосредоточиться и собраться с мыслями в поисках нужного ответа. Каким бы умелым и злобным ни был допрашиваемый, он в этом случае обычно терялся и зачастую вольно или невольно выдавал весьма ценную информацию.

Вот и сейчас смершевцы решили поступить так же. Но тут Васильева осенила неожиданная идея.

— Какого лешего мы будем допытываться у них, кто они такие на самом деле! — сказал он. — Ведь, я так думаю, они будут врать до последнего — пока мы их основательно не припрем к стенке! А у нас на все эти дела нет времени.

— И что ты предлагаешь? — не понял Егор Толстиков.

— Ведь есть же у нас эти двое, которые сдались нам в лагере! — пояснил Васильев. — Сыч и Башмак! Вот давайте и покажем им всех наших восьмерых задержанных! Каждого по очереди. Может так случиться, что они их знают. А коль так, то и мы будем о них заранее знать — перед тем как их допрашивать.

— А и вправду! — сказал Кожемякин. — Хорошая идея!

И Сыч и Башмак с готовностью согласились помочь смершевцам в таком деле. Показывать им подозреваемых решили по одному.

Показывали задержанных Сычу и Башмаку тайно — так, чтобы подозреваемые ни о чем не догадались. Сама процедура опознания была простой. Сыч и Башмак притаились за стеклянной, задернутой занавеской дверью, и мимо этой двери неторопливым шагом проводили задержанного. И, пока его вели, Сыч и Башмак должны были его рассмотреть. Вот и весь процесс опознания.

Первым провели высокого белобрысого парня. Когда его завели в помещение, где его должны были допросить, и закрыли за ним дверь, Васильев подошел к Сычу и Башмаку.

— Ну и что? — спросил он. — Знаком вам этот человек?

— Вроде бы да, — не слишком уверенно произнес Башмак.

— Что значит «вроде бы»? — нахмурился Васильев. — А если точнее?

— Это Рыбак, — сказал Сыч.

— Кто он такой? — спросил Васильев.

— Рыбак его кличка, — пояснил Сыч. — Он, кажется, литовец. Обучался в диверсионной школе вместе с нами. Так-то мы с ним почти не общались, но в лицо запомнили.

— Еще что вы о нем знаете? — спросил Васильев.

— Ничего, — ответил Сыч. — На тех, кто пытался друг с другом общаться слишком тесно, немцы смотрели с подозрением. Могли отчислить или даже расстрелять.

— Понятно, — сказал Васильев. — У меня еще такой вопрос. Скажите, а на каком языке вас в лагере обучали?

— Кого как, — ответил Сыч. — Поляков — на польском, тех, кто раньше воевал в Красной армии, — на русском, остальных — на немецком.

— А этого Рыбака? — спросил Васильев.

— Его — на немецком, — подумав, ответил Сыч.

— Точно, на немецком, — подтвердил Башмак.

— На немецком — это хорошо… — в задумчивости проговорил Васильев.

Он знал немецкий язык, и довольно-таки неплохо. Сразу же после школы он поступил учиться на учителя иностранных языков и даже успел окончить два курса, а потом началась война. Его призвали и, когда он сказал, что знает немецкий язык, определили в разведку — в переводчики. Он участвовал в допросах тех, кого советские разведчики брали в плен. Это его не устраивало, он хотел на передовую и то и дело писал командирам по этому поводу рапорты. Но каждый раз такие рапорты ему возвращали. Воюй, дескать, там, где тебе приказано. Начальство можно было понять — знатоков немецкого языка в Красной армии было немного, а нужда в них была немалая, и потому каждый из них был на особом счету.

Когда был создан Смерш, Васильев написал еще один рапорт о переводе в это подразделение. И, к его немалому удивлению и огромной радости, его туда перевели без особых проволочек. Начальство сказало, что в Смерше знатоки немецкого языка нужны еще больше, чем в разведке.

…Тот, кого назвали Рыбаком, сидел напротив трех смершевцев и смотрел на них внимательным, цепким и злобным взглядом. «Вот ведь как смотрит — по-волчьи! — подумал Васильев. — Идейный, видать! А потому и упираться будет до последнего! Ладно, поглядим…»

— Вот что ты мне для начала скажи, литовец Рыбак! — произнес Васильев по-немецки. — Как ты оказался в лагере? За какие такие провинности? И для чего ты захотел стать диверсантом?

Рыбак, понятное дело, не ожидал ничего подобного, на то у Васильева и был расчет. Он не ожидал, что к нему обратятся по-немецки, не ожидал, что назовут его прозвище и национальность. Он дернул головой, его волчий взгляд притух, в глазах появилась растерянность, какая всегда бывает у человека, когда он не знает, как ему быть дальше.

— Ну так что ты скажешь? — спросил Васильев, помолчал и добавил: — Как видишь, мы много чего о тебе знаем. Прибавим сюда еще и то, что задержали мы тебя с оружием в руках, из которого ты стрелял по советским солдатам. Оказывал вооруженное сопротивление, иначе говоря. По законам военного времени это очень тяжелая вина. Так что не в твоих интересах молчать и зыркать на нас волчьим взглядом. Дозыркаешься, поставят тебя к стенке! Так что лучше отвечай.

Ни Кожемякин, ни Толстиков в подробностях не понимали, конечно, о чем сейчас говорит их командир, но тут по большому счету и не надобно было никаких подробностей. Все было понятно и так — Васильев задает Рыбаку нужные вопросы.

Никита Кожемякин решил сыграть в «доброго смершевца», подсел к Рыбаку вплотную, обнял его за плечи и улыбнулся. Рыбак дрогнул. Это было мгновенное смятение, но Васильев его заметил и понял, что теперь ему с задержанным будет говорить куда как проще, потому что он сломался. Со сломленным человеком всегда общаться проще, если, конечно, этого человека нужно допросить.

— Ты ведь скажешь все, что знаешь, не правда ли? — спросил у задержанного Никита Кожемякин.

Вопрос был задан по-русски, но он не требовал никакого перевода. Он был понятен и без перевода. Задержанный торопливо кивнул.

— Вот и дивно, — спокойно, почти ласково произнес Никита. — Ты уж расскажи, ладно? Не надо нас расстраивать…

Не сидел в это время без дела и Егор Толстиков. Пока Кожемякин общался с задержанным, Егор играл пистолетом. Он ловко перебрасывал пистолет с руки на руку, пистолет у него в руках вертелся волчком и выделывал всевозможные замысловатые кренделя, так что каждому, кто смотрел на эту игру со стороны, было понятно, что в любой момент Егор может пустить свой пистолет в дело, то есть выстрелить из него. И в кого он выстрелит, тоже было понятно…

— Ну так как — поговорим? — спросил по-немецки Васильев.

Задержанный торопливо кивнул.

— Тогда повторяю вопрос, — сказал Васильев. — Ты ведь литовец, не так ли? И твое лагерное прозвище Рыбак?

— Да.

— Как твое настоящее имя?

Задержанный, помедлив, ответил и на этот вопрос. Конечно, запросто могло статься и так, что он солгал, то есть назвал вымышленное имя. Ну да в данном случае это не имело значения. Сейчас было главным то, что задержанный отвечает. А уж по ходу разберемся, правду ли он говорит или врет.

— Как ты оказался в диверсионной школе? — спросил Васильев.

Задержанный ответил и на этот вопрос. По его рассказу выходило, что он оказался в школе случайно. Еще в начале войны, когда немцы вошли в Литву, его задержали и отправили в Германию. Нет, он не был военнопленным, потому что не воевал против немцев с оружием в руках. Его отправили в Германию как рабочую силу. Там его определили в работники к одному немецкому хозяину. Быть работником ему не понравилось, это оказалось тяжелым занятием. И он попытался убежать, надеясь добраться до Литвы. Его поймали и сказали, что отправят в концлагерь. Быть узником концлагеря он не хотел еще больше, чем батраком у немецкого хозяина. Тогда ему предложили пойти в диверсионную школу. Диверсионная школа в его представлении была лучше концлагеря. Вот так он и оказался в Травниках.

Весь этот рассказ — был ли он правдой или выдумкой — тем не менее являлся лишь прелюдией к основному разговору.

— Почему ты не ушел вместе со всеми на запад? — спросил Васильев. — Почему остался здесь?

— Уговорили, — криво усмехнулся Рыбак. — Фукс умеет уговаривать. На такие дела он большой мастер.

— Ты имеешь в виду коменданта лагеря Карла Унке? — уточнил Васильев.

— Его, — ответил Рыбак.

— Где сейчас Фукс? — спросил Васильев. — Как его можно найти?

— Не знаю, — пожал плечами Рыбак. — Как я могу это знать? Он старший группы, а я всего лишь один из его подчиненных.

— И все-таки? — настойчиво спросил Васильев. — Должен же ты был как-то являться к нему? Как и куда?

— Через связного, — ответил Рыбак. — Ко мне должен был явиться связной. И сказать пароль. Затем передать приказ Фукса.

— «Завтра ожидается гроза, запаситесь непромокаемыми плащами», — процитировал Васильев. — «Плащи нам не нужны, мы сами непромокаемые». Все правильно?

— Да. — Было видно, что Рыбак удивился тому, что Васильеву это известно.

— Связной — он кто? — спросил Васильев. — Что тебе о нем известно?

— Ничего, — ответил Рыбак. — Кто правильно скажет пароль, тот и связной.

— Когда должен прийти связной?

— Сегодня. Завтра. Послезавтра.

— То есть — в любой момент?

— Именно так.

— Понятно… Сколько вас всего было в том доме, откуда мы тебя вытащили?

— Четверо. Трое погибли, а меня лишь поцарапало. Повезло мне… — последние слова Рыбак произнес с горькой иронией. — Будет кого вам расстреливать…

— Станешь вести себя разумно, то, может, и не расстреляем, — пообещал Васильев.

— Разумно — это как? — все с той же иронией произнес Рыбак.

— Сам знаешь как, — резко ответил Васильев. — Кем были те трое, которые погибли?

— Такими же, как и я, — ответил Рыбак. — Все курсанты спецшколы. И все остались здесь по приказанию Фукса.

— Тоже литовцы? — спросил Васильев.

— Нет, — ответил Рыбак. — Литовец лишь я. Один был украинцем, другой — поляком, третий, кажется, хорватом.

Васильев помедлил, собрался с мыслями и вкратце перевел все сказанное на русский язык — специально для Кожемякина и Толстикова. Оба они были полноправными участниками допроса и должны были знать, о чем ведется речь.

— Разговорился, значит, наш герой, — хмыкнул Кожемякин. — Как ты думаешь, правду он говорит или врет?

— Похоже на правду, — с некоторым сомнением произнес Васильев. — Отвечает быстро и складно, без запинки. При этом напуган. Тот, кто напуган, врет с запинкой.

— Сдается, он впрямь говорит правду, — сделал вывод Никита.

— Сколько всего человек в группе? — спросил Васильев у Рыбака.

— Точно не знаю, — ответил задержанный. — Человек пятьдесят, может, шестьдесят… Это такие же, как я. А есть еще и другие, которые недовольны вами. Недовольны, что вы пришли в Польшу… Фукс говорил, что если им дать в руки оружие и объяснить их задачу, то… — Рыбак не договорил и сделал выразительный жест сразу обеими руками.

— Что ты можешь сказать об остальных членах группы? — спросил Васильев. — Где их искать?

— Не знаю, — ответил Рыбак и повторил: — Я и вправду этого не знаю! Знаю лишь, что они разбросаны по всему городу, по разным адресам. Небольшими группами или, может, поодиночке — это мне тоже неизвестно. А вот адреса я назвать не могу. Немцы их готовили заранее, еще до своего ухода… Это секретные адреса.

— Угу… — задумчиво произнес Васильев.

Все, что сказал ему Рыбак, он перевел для Кожемякина и Толстикова.

— Ну, насчет адресов — это, пожалуй, правда, — сказал Толстиков. — Кто же станет трезвонить о секретных адресах на весь город? Немцы не дураки. Однако же меня сейчас волнует совсем другой вопрос. Вот этот самый Фукс сказал, что в городе много недовольных приходом Красной армии. И что, дескать, если этим недовольным дать в руки оружие и правильную команду, то вот тебе и вооруженное бандитское формирование. Вы понимаете, куда я клоню?

— Думаешь, в городе имеется потайной склад с оружием? — взглянул на Толстикова Кожемякин.

— Именно так я и думаю, — кивнул Толстиков. — А то из чего же станут по нам стрелять эти недовольные граждане?

— А ведь и вправду! — согласился Кожемякин. — А мы-то поначалу и не сообразили! Думаем, какие-то мелковатые масштабы для немецкой разведки! Всего каких-то пятьдесят или шестьдесят напуганных диверсантов! А оно вишь ты как! Если к этим диверсантам прибавить склад с оружием — а ведь склад-то может быть и не один, — то тут уж получается совсем другое дело!

— Из чего следует, что нам срочно нужно заняться поисками этого оружия, — подвел итог разговора Васильев. — Ладно… Сейчас я задам нашему красавцу еще один вопрос, и на этом пока хватит. Красавец никуда не денется, а оружие может выстрелить в любой момент.

— Кто та женщина, у которой вы квартировали? — спросил Васильев у Рыбака.

— Ее зовут Анна, — ответил тот. — Анна Вуйчик. Поселиться у нее нам приказал Фукс.

— Почему именно у нее? — спросил Васильев.

— Я не знаю. — Рыбак пожал плечами. — Я не задавал Фуксу такого вопроса. Это был бы лишний вопрос, за него Фукс мог и убить.

— Ты думаешь, что Анна Вуйчик как-то связана с Фуксом?

— И этого я тоже не знаю, — ответил Рыбак, помедлил и добавил: — Думаю, что так и есть. Кто же станет селить четырех вооруженных людей в первый попавшийся дом к незнакомому хозяину? Это рискованно…

— Да, пожалуй, — согласился Васильев и перевел все, что услышал от Рыбака, на русский язык.

— Ясное дело, что эта пани сотрудничает с фашистской разведкой! — уверенно произнес Егор Толстиков. — Наш красавец прав — кто же станет заселять диверсантов в какой ни попадя дом? Так и погореть недолго! А вдруг хозяин донесет! Нет, тут нужно действовать осторожно и кропотливо! Заранее подготовить адрес. Точнее сказать, заранее обработать хозяина. Вот нашу дамочку и обработали. Сделали ее хозяйкой конспиративной квартиры. Ну а уж каким таким способом ее обработали, это нам еще предстоит выяснить.

— Я тоже так считаю, — сказал Кожемякин.

— Да и я тоже, — согласился Васильев. — Думаю, что не одна такая пани проживает в городе. Ну или пан… Ладно! На этом допрос временно прекращаем. Есть другие дела, поважнее.

Прежде чем заняться другими делами, то есть поиском складов с оружием, Васильев встретился с Семеном Грицаем.

— Ну и как наши дела? — спросил Васильев. — Что сказала пани?

— Ничего пока она не сказала, — ответил Грицай. — Потому что я покамест с ней не беседовал.

— Что так?

— Готовился к беседе, — пояснил Грицай. — Искал всякие подходы.

— И что же — нашел подходы? — Васильев невольно улыбнулся.

— В принципе да, — улыбнулся в ответ Грицай.

— Тогда поторопись, — сказал Васильев. — И включи в свои тонкие подходы такую информацию. Панночку зовут Анна Вуйчик. Очень похоже на то, что она связана с немецкой разведкой. В частности, с Карлом Унке.

— Это который Фукс? — уточнил Грицай.

— Он самый. Эта Анна Вуйчик — содержательница конспиративной квартиры.

— Ясное дело, — кивнул Грицай. — Ведь не стали бы диверсанты селиться в первый попавшийся дом!

— Вот именно, — сказал Васильев.

— А может, она не только хозяйка конспиративной хаты, но и по совместительству выполняет еще какую-нибудь роль? Скажем, она связная между Фуксом и остальными бандитами? Почему бы и нет? Как ты считаешь?

— Вот и выясняй, кто она на самом деле. А мы пока займемся другим делом.

— Это каким же?

Васильев в нескольких словах рассказал Грицаю о своем предположении относительно потайных складов с оружием.

— А ведь и вправду! — согласился Грицай. — Если в тылу обосновались диверсанты, то, значит, где-то поблизости должно присутствовать и припрятанное оружие.

Глава 7

К предположению Васильева насчет потайных складов с оружием начальник разведки Маханов и командир дивизии Черняк отнеслись со всей серьезностью. Иначе и быть не могло: отмахнуться от такой информации было бы преступлением.

— Значит, сделаем так, — предложил Маханов. — Хочешь или не хочешь, а все-таки нам надо прочесать окрестные леса, овраги и прочие буераки. Поймаем мы кого-нибудь там или не поймаем — вопрос отдельный. Но сделать это мы обязаны. Как говорится, для успокоения совести. Ночью, как мы уразумели, это делать несподручно, да и неразумно. Зазря людей можем положить. Стало быть, завтра на рассвете и начнем. Что ты об этом думаешь? — Маханов глянул на Черняка.

— Надо — так и начнем, — ответил полковник Черняк.

— Вот и лады, — сказал Маханов. — Что же касается складов, то к их поиску, я считаю, нужно приступить немедленно. Прошлой ночью мы изрядно потревожили это гадское гнездо. А вдруг они захотят перепрятать оружие? Или, что еще хуже, вытащить его наружу и начать в нас стрелять? — Маханов опять глянул на Черняка.

— Я понял, — сказал Черняк, встал и, толкнув дверь, вышел.

— Мучается человек, — сочувственно произнес Маханов, глядя на дверь, в которую только что вышел Черняк. — Да оно и понятно. Кто бы на его месте не мучился? Хоть я, хоть ты… — Маханов вздохнул. — Ну да ладно. Как у тебя обстоят дела? Узнали что-нибудь путное?

— В общем, да, — кивнул Васильев. — Похоже, мы напали на след.

— Вот и топайте по нему, если так, — сказал Маханов. — Потому что, по моему мнению, это единственная возможность ликвидировать всякую затаившуюся сволочь. — Он помолчал и добавил: — От наших лесных прогулок, как я понимаю, особого толку не будет. Не такие они дураки, чтобы вступать с нами в открытый бой. Разве только мы ненароком наступим им на хвост… Да и со спрятанного оружия, я так думаю, прок будет примерно такой же. Ну найдем мы его… И что же? Затаившаяся сволочь найдет себе другое оружие. Оружие здесь — не главное. Главное — эта самая сволочь. А она в большинстве своем нами еще не обезврежена. Так что — действуйте. И — поторопитесь. Времени у нас в обрез.

* * *

Тем временем, пока Васильев общался с Махановым и Черняком, Семен Грицай приступил к допросу задержанной женщины. И тут сразу же возникло досадное препятствие — женщина заявила, что она не понимает по-русски, а потому отказывается отвечать на вопросы. Она так и сказала:

— Я ниц не розумем, пане офицер.

И демонстративно стала смотреть в потолок. Грицай озадаченно почесал затылок. Настаивать, чтобы женщина отвечала по-польски на те вопросы, которые Семен ей будет задавать по-русски, было делом бесполезным и бессмысленным. Тем более что и сам Грицай понимал польский язык весьма условно и приблизительно. Этак, чего доброго, можно упустить в ответах женщины всевозможные важные моменты — даже если она и согласится отвечать по-польски на вопросы, заданные по-русски. А тогда к чему и допрос? Срочно нужен был переводчик, а где его взять?

Грицай еще раз с досадой почесал затылок и отправился в штаб дивизии — благо помещение, в котором располагался штаб, находилось совсем рядом. Дежурный офицер, майор, услышав просьбу Грицая, лишь замахал руками.

— Какой еще переводчик? — сказал он. — Нет у нас никаких переводчиков! Они, если хочешь знать, в большом дефиците! Так что ничем не могу помочь!

— А как же быть, если он мне срочно нужен? — спросил Грицай.

Он не верил, что при штабе и в самом деле нет ни одного переводчика. Наоборот, он был убежден, что если хорошенько покопаться в штабных закромах, то переводчик обязательно отыщется.

— Тебе нужен, ты сам и ищи! — раздраженно отрезал майор.

Такой ответ Грицаю решительно не понравился. Он желчно усмехнулся и подошел к майору почти вплотную.

— Вот что, штабной герой! — ровным тоном произнес Семен. — Я ведь у тебя не прошу, чтобы ты выдал мне литр спирта с закуской в придачу! Я толкую с тобой о деле! Я из Смерша. Ловлю шпионов и прочих замаскированных сволочей! И прошу у тебя помощи. А ты мне отказываешь. Подозрительно себя ведешь, штабной!

И для пущей убедительности Грицай вытащил из кармана красное удостоверение с надписью «Смерш» и поднес его едва ли не к самому носу штабного майора. Не любил Семен этого делать — ни произносить свирепых речей, ни козырять удостоверением, но иногда приходилось.

Так было и сейчас. Было видно, что штабной майор испугался — то ли многозначительных слов, произнесенных Грицаем, то ли красного удостоверения с золотыми буквами на нем, то ли того и другого одновременно. Смерша, а соответственно, тех, кто в нем служил, побаивались и уважали. Не ровен час, попадешь в подозреваемые — доказывай потом, что ты никакой не шпион! Так ведь, чего доброго, и не докажешь. На войне разговор короток.

— Одну минуту! — торопливо произнес майор.

Он куда-то отлучился и вскоре вернулся в сопровождении девицы в военной форме и с погонами младшего лейтенанта.

— Вот, — сказал майор, — переводчик. Единственный во всем штабе. Вернее сказать, переводчица. Разве я не понимаю? Надо — значит надо. Не в бирюльки играем.

— Надо, — подтвердил Семен. — Очень надо! — И он вопросительно взглянул на переводчицу.

— Младший лейтенант Ткачишина! — представилась она. — Переводчик.

— Лейтенант Грицай, — представился в ответ Семен. — Из Смерша. — Ну, пойдем, если так. Все прочее объясню по пути.

То, что ему в качестве переводчика предоставили женщину, да еще молодую, да еще красивую, слегка смутило Семена. Мужчина — совсем другое дело. Мужчине Грицай в два счета втолковал бы, что от него требуется. А вот с женщиной приходилось вести себя несколько иначе. Деликатнее, что ли. В самом деле, не будешь же изъясняться с нею рискованными оборотами и эпитетами! Особенно если эта женщина — молодая. И вдобавок красивая.

— Значит, вы понимаете по-польски? — ни к селу ни к городу спросил Семен.

— Так точно, — ответила переводчица.

— Это хорошо, — сказал Семен. — Мы тут поймали нескольких подозрительных личностей, которых нам очень бы хотелось допросить. А как их допросишь, когда они не понимают по-русски? Прямо беда! А с вашей-то помощью мы это дело сдвинем! Заговорят как миленькие! Тут уж им не отвертеться!

Переводчица на это ничего не ответила, лишь едва заметно улыбнулась. Семен спросил:

— А звать-то вас как?

— Татьяной.

— Ну а я Семен. А с остальными познакомитесь по ходу действия.

Так, за разговорами, они добрались до места.

— Ну что, приступим? — спросил Семен, взглянув на переводчицу.

— Как скажете, — спокойно ответила та.

— Тогда вот что, — сказал Грицай. — Сейчас мы будем допрашивать одну строптивую дамочку, которая не понимает русского языка. Есть у нас подозрения, что эта самая дамочка связана с фашистской разведкой. Что мы и попытаемся сообща выяснить.

Ввели задержанную.

— Скажите ей что-нибудь по-польски, — попросил Грицай переводчицу.

Ткачишина произнесла несколько слов по-польски. Насколько Семен понял, она отрекомендовалась задержанной как переводчица.

— Ну? — сказал Грицай, обращаясь к задержанной. — Теперь поговорим?

— Что вам надо? — после короткого молчания спросила женщина.

— Прежде всего — как ваше имя? — спросил Грицай.

— Катаржина Коваль, — тотчас же ответила женщина.

— Ну-ну, — сказал на это Семен.

Ему было понятно, что женщина солгала. Семен знал, как на самом деле зовут женщину, об этом ему сказал Васильев. Это означало, что ей есть что скрывать. Потому что если тебе нечего скрывать, то зачем ты неправильно называешь свое имя? «Ну-ну», — подумал Семен, а вслух сказал:

— Ах, пани Анна, пани Анна! Зачем же врать? Или, может, вы думаете, что мы не знаем, кто вы есть на самом деле? Как видите, мы знаем. Да! Вы — Анна Вуйчик. И все, что нам остается, — это услышать от вас, для чего вы соврали. Ну, так почему вы сказали неправду?

— Я Катаржина Коваль, — повторила женщина, но в ее голосе не ощущалось никакой уверенности.

— Она говорит неправду, — сказала переводчица, взглянув на Семена.

— Почему вы так считаете? — удивленно спросил Семен. Он явно не ожидал от переводчицы таких слов.

— Это видно, — сказала переводчица. — Она что-то скрывает…

— Да, скрывает, — согласился Семен. — И наша задача выведать у нее то, что она скрывает.

Он подошел к задержанной и какое-то время молча смотрел на нее. Взгляд у Семена при этом был ироничный и одновременно сострадательный. Так обычно мудрые родители смотрят на нашалившего ребенка, который изо всех сил старается скрыть свою шалость и это у него получается неловко и неубедительно.

— Послушайте меня внимательно, — сказал он наконец. — Как видите, мы знаем ваше настоящее имя. А о чем это говорит? А говорит это о том, что и все остальное о вас нам также известно. Или, может, вы думаете, что мы схватили первую попавшуюся несчастную женщину, приволокли ее сюда и задаем сейчас ей глупые вопросы? Нет, пани! Кого ни попадя мы не хватаем.

— Зачем вы все это мне говорите? — спросила женщина. — Если вы все обо мне знаете…

— Ну, все, да не все, — усмехнулся Грицай, отошел от женщины и уселся на стул. — Кое-что нам бы хотелось уточнить…

Женщина вновь стала смотреть на стену.

— Не желаете говорить, — укоризненно произнес Грицай. — Что ж, тогда скажу я. Я начну, а вы, надеюсь, продолжите. Очень, знаете ли, этого хотелось бы. Потому что если вы будете все так же пялиться на стену, то от этого вам будет только хуже.

Женщина оторвалась от созерцания стены, взглянула на Грицая и вновь уставилась на стену.

— Слушайте, пани Вуйчик, меня внимательно, — начал Грицай. — Почему мы вас задержали и доставили сюда? А потому, что в вашем доме скрывались вооруженные диверсанты. Фашистские пособники, которые оказали нашим солдатам сопротивление. И вот интересный вопрос: почему они вдруг очутились в вашем доме? А потому они там очутились, что вы их к себе пустили. Вы не возражали, чтобы они у вас поселились. Иначе вы бы их не пустили. Или донесли бы о них властям. Но вы не сделали ни того ни другого.

Семен помолчал, встал со стула, прошелся взад-вперед, покачался с пятки на носок, чему-то загадочно усмехнулся. Он изо всех сил давал понять задержанной женщине, что предоставляет ей возможность обдумать все то, что он ей сказал, и — дать правильный ответ. Но женщина по-прежнему молчала. «Вот ведь какая упорная дамочка! — подумал Семен. — Хотя — и не упорная, а просто напуганная. Значит, ей есть чего пугаться. А то бы давно все рассказала…»

— Спрашивается, — продолжил Семен, — отчего вы не сделали ни того ни другого? То есть не выгнали этих бандитов и не донесли о них. А не сделали вы это потому, что вам это было не нужно. Вы с ними заодно. Ваши квартиранты — фашистские пособники. Диверсанты и террористы, которые собирались убивать мирных людей. А вы, пани Анна, вроде как их пособник.

Грицай опять умолк, и опять он сделал это с умыслом. Ему необходимо было увидеть и понять, как поведет себя женщина после его слов. Но ничего такого он не увидел, женщина по-прежнему продолжала разглядывать стену. «Далась ей эта стена!» — с досадой подумал Семен.

— Вы вот что поймите, пани Анна! — опять заговорил Семен. — Вооруженное сопротивление и диверсантские дела — это преступление. Это страшное преступление. И за него полагается такая же страшная кара. И если вы по-прежнему будете молчать и разглядывать стенку, то так все и случится! Доказательств вашей вины у нас хватает. Вы предоставили свое жилище вооруженным бандитам, которые оказали нашим солдатам сопротивление. За это по законам военного времени полагается… ну, я даже и не скажу, что полагается именно вам. Во всяком случае, ничего хорошего. Перечеркнете вы свою молодую жизнь собственной рукой! Но если вы пойдете с нами на сотрудничество, тогда другое дело! Мы ценим тех, кто помогает нам бороться с бандитами и прочей фашистской нечистью. Тогда, может статься, и наказания-то никакого для вас не будет. Просто запуталась молодая женщина, а затем чистосердечно раскаялась. Со всяким может такое случиться. А уж с молодыми женщинами тем более. Ну так как? Будет откровенный разговор или не будет?

— А что бы вы сделали на моем месте, пан офицер? — Женщина оторвалась от созерцания стены и в упор взглянула на Семена.

— На своем месте вы находитесь сами, — вздохнул Семен. — А я нахожусь на своем месте.

Женщина по-прежнему молчала, глядя в стену.

И тут ему на выручку пришла переводчица, которая все время переводила их разговор на польский язык и русский.

— А можно я сама поговорю с ней? — неожиданно предложила она.

— Это как же? — не понял Грицай.

— Ну, один на один, без вашего участия, — пояснила переводчица. — На нашем, на женском языке…

— Гм! — задумался Семен. — Значит, на женском языке…

— Ну да, — сказала переводчица. — Она вас боится, оттого и не говорит. Еще немного, и она упадет в обморок. И что тогда?

— Вот только дамских обмороков мне и не хватало! — проворчал Семен. Он решительно не знал, как ему быть в такой ситуации. Может, и вправду пускай они поговорят между собой на их женском языке? А вдруг из этого что-нибудь да получится?

— Вы хоть понимаете, что вам нужно будет у нее спрашивать?

— Разберусь — после ваших убедительных речей. — По губам переводчицы пробежала легкая улыбка. — Ну так вы позволите?

— Позволяю, — не слишком уверенно произнес Семен. — Почему бы и не попробовать?..

— А тогда оставьте нас, — сказала переводчица. — Когда будет надо, я вас позову.

— Ну… — сказал Семен. — Если что, я буду тут, неподалеку.

Никто не звал Семена обратно почти целый час. Наконец из помещения, где велся женский разговор по душам, вышла переводчица.

— Все в порядке, — сказала Ткачишина.

— А именно? — осторожно уточнил Грицай.

— Она все рассказала.

— Так уж и все? — не поверил Грицай.

— Может, и не все, — согласилась переводчица. — Но главное рассказала.

— И что же именно?

…Во-первых, имя женщины и впрямь было Анна Вуйчик. А во-вторых, она действительно была связана с фашистской разведкой. При немцах Анна Вуйчик работала в офицерском кафе официанткой. Кафе находилось в Травниках. Понятно, что просто так, с улицы, в такое заведение было не попасть. Чтобы стать официанткой, Анне пришлось выдержать серьезную проверку. И, понятное дело, она постоянно была у фашистов на виду. Иначе говоря, под их неусыпным присмотром.

Вероятно, фашистская разведка строила относительно Анны Вуйчик какие-то планы, выжидая лишь момента, чтобы взять Анну в оборот. Так и случилось. Когда всем стало понятно, что скоро немцам придется уходить из Травников, Анну доставили в концлагерь, располагавшийся на окраине города. Понятно, что женщина упала духом, посчитав, что ее арестовали.

Но оказалось, что об аресте речи не идет. Наоборот, Анну здесь встретили с подчеркнутой вежливостью, можно даже сказать — галантно. Беседовал с ней сам Карл Унке — комендант лагеря. Он предложил женщине сотрудничество с фашистской разведкой. Анна напрямую не отказала — она прекрасно понимала, чем для нее может закончиться отказ. Она лишь спросила, что должна будет делать, и осторожно выразила сомнение — справится ли. Карл Унке ее заверил, что она непременно справится, потому что ничего особенного ей делать не придется. Анна проживала в городе одна, ни мужа, ни детей, ни каких-либо иных родственников у нее не было. Проживала она в своем доме, который достался ей в наследство от умерших родителей. Так вот она должна будет на какое-то время поселить у себя в доме нескольких человек. Только и всего. Это тихие, вежливые люди, которые не сделают Анне ничего дурного. Это Карл Унке гарантирует.

Но оказалось, что это еще не все. Таинственные квартиранты — это была лишь первая часть предполагаемого сотрудничества Анны Вуйчик с фашистской разведкой. А была еще и вторая часть. И она, как поняла Анна, была куда как сложнее и опаснее, чем первая часть.

Суть была такова. После того как немцы уйдут из Травников, в городе останется некий подпольный центр. Возглавлять этот центр будет лично Карл Унке. Анна должна будет стать связником между центром и боевиками, разбросанными по всему городу и даже где-то в окрестных лесах. Она должна будет передавать боевикам всевозможные приказы и распоряжения, исходящие из центра. То есть приказы и распоряжения самого Карла Унке. Нет, лично с ним она встречаться не будет, фрейлейн Анна должна понимать, что это опасно. Она будет встречаться с неким посредником, который и будет передавать приказы, исходящие от Карла Унке. А уж фрейлейн Анна такие приказы будет доводить до боевиков. Вот и все. В общем, ничего сложного, и фрейлейн Анна прекрасно справится с таким заданием.

О, конечно же не бесплатно! Если Анна проявит должное усердие и хорошо себя зарекомендует, ей регулярно будет выплачиваться определенная сумма. Деньги ей будет передавать тот самый посредник.

Буквально на следующий день к Анне домой пришел некий мужчина. Он назвал пароль и сообщил, что он и есть тот самый посредник. Это был мужчина средних лет, внешность — малоприметная, одежда — тоже. Не поляк, потому что по-польски он говорил с акцентом, но и не немец. Скорее всего, русский. Почему именно русский? На этот вопрос Анна внятно ответить не могла. Во всяком случае, ей так показалось, что посредник русский.

Посредник сказал Анне, чтобы она звала его Унтер. Вскоре он ушел, сказав напоследок, что придет еще, когда в том возникнет необходимость.

А на следующий день (точнее сказать, следующей ночью) к Анне явились четверо мужчин — те самые постояльцы, о которых говорил Карл Унке. Пришли они с оружием, чему Анна, собственно, и не удивилась. Это были молчаливые, осторожные и, как показалось Анне, пугливые люди. Они почти безвылазно сидели в дальней комнате, и если выходили из нее, то лишь по ночам. Они вручили Анне приличную сумму, сказав, что на эти деньги она должна их кормить. Это было по-своему логичным, ведь неизвестно было, сколько времени постояльцы проведут в доме Анны.

Кем они были, эти постояльцы, Анна не знает, потому что она с ними почти не общалась, да и сами они с нею не откровенничали. Единственное, что можно сказать наверняка, — это не немцы. Скорее всего, они бывшие узники лагеря. А теперь, стало быть, фашистские диверсанты.

Добыть еду, причем сразу на четверых мужчин, в Травниках было непросто даже при наличии денег. Голодно было в городе и пусто. Выручали окрестные селяне, изредка привозившие на городской рынок выращенные на своих огородах овощи. Тем Анна и кормила своих постояльцев.

Есть ли в городе другие связные вроде нее — этого Анна не знала. Но, должно быть, есть, потому что город большой, а кроме того, кто-то из подпольщиков таился еще и в окрестных лесах. Неужто одна Анна в случае чего могла бы обежать их всех? Конечно нет. Значит, есть и другие такие же, как и она. Всех их по логике должен знать посредник, тот самый Унтер, но где его искать, она не знает.

Как так получилось, что советские солдаты нагрянули в ее дом? Отчасти она сама в этом виновата. Тем вечером она возвращалась домой поздно, задержалась на рынке и узнала из сплетен, что в городе намечается облава. Русские солдаты будут искать каких-то врагов. Фашистов, попросту говоря, которые, оказывается, не ушли вместе со своими дальше на запад, а затаились в Травниках и окрестностях, чтобы взрывать, стрелять и убивать.

Встревоженная такими новостями, Анна поспешила домой и рассказала своим постояльцам о предполагаемой ночной облаве. Постояльцы по этому случаю тоже встревожились. Они приготовили оружие и приникли к окнам, высматривая, не появятся ли русские солдаты. И русские солдаты появились. А дальше все понятно…

— Ну как, справилась я с делом? — спросила Ткачишина, едва заметно улыбаясь.

— На все сто! — искренне ответил Грицай. — Конечно, дамочку еще нужно будет проверять и перепроверять — не напутала ли она чего или, скажем, сознательно не утаила. Но в общем и целом… — И Семен прищелкнул пальцами.

— Она спрашивала у меня, что с ней будет, — сказала переводчица. — Само собой, я ничего ей не ответила, поскольку этого не знаю.

— Об этом я побеседую с ней сам, — сказал Грицай.

— Я могу быть свободна? — спросила переводчица.

— Вам так не терпится поскорее от нас уйти? — улыбнулся Семен.

— Я переводчик при штабе, — сказала Ткачишина.

— Понятное дело, что при штабе, — согласился Семен. — Да вот только тут такое дело… Помимо этой дамочки, у нас имеются в запасе еще несколько личностей. Те самые диверсанты, которых мы выловили минувшей ночью. Думаю, что очень скоро доставят и других таких же. Подозреваю, что все они тоже не понимают русского языка! И что нам тогда делать? Так что без вашей помощи нам никак не обойтись, хотите вы того или не хотите. А в штабе подождут.

— Понятно, — после короткого молчания произнесла переводчица и вновь едва заметно улыбнулась: — А вы уверены, что поймаете всех этих диверсантов, связников и прочих?

— Уверен, — сказал Грицай. — Я не уверен в том, что завтра буду жив, а вот в том, что мы всю эту публику выловим, — вот в этом я убежден.

Глава 8

Как и ожидалось, облава по окрестным лесам ничего не дала. Если диверсанты там и были, то они, скорее всего, ушли куда подальше. А искать их по всей Польше, конечно, у Красной армии возможности не было. Советским войскам нужно было идти дальше на запад — добивать врага. Но и оставлять дело так, в незавершенном состоянии, также было нельзя.

Именно об этом и происходил разговор между комендантом города Травники Крынкиным, начальником разведки Махановым, командиром дивизии Черняком и старшим группы Смерш Васильевым.

— Зашьемся мы здесь, когда вы уйдете, — обращаясь к Черняку и Маханову, сокрушенно произнес Крынкин. — Попортят нам крови эти диверсанты! Конечно, их вроде не так и много. Так что как-нибудь мы бы с ними справились. Оружие! Склады с оружием! А где оружие, там найдутся и руки, которые готовы будут это оружие взять.

— Лейтенант, как обстоят дела у вас? — спросил Маханов, взглянув на Васильева.

— Потихоньку да полегоньку, — усмехнулся Васильев. — Кажется, мы напали на след.

— На чей именно след? — нетерпеливо спросил Маханов.

— На след диверсионной подпольной группы — на чей же еще? — Васильев ответно глянул на Маханова. — Тут вот что получается…

И Васильев кратко, без лишних слов, рассказал, как обстоят дела. Он, конечно, уже знал, что рассказала Анна Вуйчик, и на основании ее рассказа мог делать кое-какие выводы. И, исходя из этих выводов, дело обстояло так. После ухода немцев в городе осталась законспирированная диверсионная группа — это факт. Состоит она из бывших лагерных узников, добровольно перешедших на сторону фашистов. И прошедших курс специального обучения в лагере, расположенном в Травниках. Это — второй факт. Третий факт — группой руководит бывший комендант лагеря Карл Унке. Это может показаться удивительным, даже невероятным, потому что нигде ранее не было видано и слыхано, чтобы комендант лагеря возглавлял подпольную диверсионную группу. Но, видать, у немецкой разведки на этот счет имелись какие-то свои резоны. Да, в конце концов, и не важно, кто именно является руководителем группы. Важно то, что личность этого руководителя смершевцам известна.

Далее. Судя по имеющимся фактам, группа разветвлена и при этом скрыта по всем правилам конспиративного искусства. Просто так, с налету, ее не ликвидируешь, здесь нужна аккуратность. Здесь нужно тянуть ниточку бережно и тщательно, чтобы она случаем не оборвалась.

— И долго вы будете тянуть эту ниточку? — спросил комендант города Крынкин.

— На долгие процедуры у нас нет времени, — вздохнул Васильев.

— Вот именно, — подтвердил комендант.

— Когда ваша дивизия собирается уходить из города? — Васильев взглянул на Черняка.

— Через два дня, — ответил Черняк.

— М-да, — задумчиво произнес Васильев, помолчал и сказал: — Мыслю так. За эти два дня мы должны довести дело до конца. То есть — найти схроны с оружием и ликвидировать подпольную группу. По крайней мере, ее верхушку. И то и другое — равнозначные величины. Не будет оружия и командиров — группа прекратит свою деятельность сама. Разбегутся кто куда. Конечно, потом их все равно придется вылавливать, но это уже — дело десятое. Первым делом найти оружие и уничтожить верхушку группы.

— И все это — за два дня? — довольно-таки уныло поинтересовался комендант.

— А что поделать? — развел руками Васильев. — Вообще-то — за два дня и две ночи.

— Все равно времени негусто, — вздохнул комендант.

— Негусто, — согласился Васильев. — Поэтому предлагаю сделать так. Вы ищете оружие, мы — разматываем ту самую ниточку. Ничего, прорвемся!

— Где хоть его искать, то оружие? — спросил Крынкин.

— Если бы я знал. — Васильев вновь развел руками. — Во всяком случае, думаю, не в частных домах и подворьях. Там оружие обычно никто не прячет. Это дело рискованное, много свидетелей. А склады-то тайные. Думаю, оно в каких-то других местах. Подвалы, заброшенные здания, развалины… То есть такие места, которые редко кем посещаются. И при этом тайники должны быть где-то неподалеку, буквально-таки в шаговой доступности. Чтобы оружием можно было в любой момент воспользоваться.

— А может, его просто закопали, оружие-то? — предположил комендант.

— Вряд ли, — не согласился Черняк. — Закопанное оружие, если оно понадобится, придется откапывать. А это дело долгое. Да и опять же без лишних глаз тут не обойтись.

— Согласен, — кивнул Васильев. — Что ж, тогда приступим? — Он вопросительно окинул взглядом всех присутствующих.

Никто ему ничего не ответил, потому что в ответе не было никакой надобности. Все и без того понимали, что надо действовать. Не спать, не есть и не пить, а действовать. Потому что времени оставалось немного, всего два дня и две ночи.

* * *

Как и предполагалось, никаких затаившихся диверсантов в примыкающих к городу лесах не оказалось. Может, они там и были, но заранее отошли куда-то подальше — опять же как и предполагалось. Солдатам, участвующим в облаве, был отдан приказ оставить поиски мифических диверсантов и заняться поисками схронов с оружием. Одни бойцы искали оружие в лесу, другие — в городе.

Поиски, впрочем, проходили без особых успехов. Если оружие и было припрятано — хоть в лесу, хоть в городе, то припрятано оно было надежно. Конечно, при желании и наличии времени можно было бы обнаружить и такие схроны, но в том-то и беда, что времени оставалось самая малость. И нужно было придумать что-нибудь особенное, чтобы быстро отыскать спрятанное оружие.

…Осенило Семена Грицая. Он даже в ладоши от радости захлопал, что ему в голову пришла такая мысль. И он кинулся делиться ею с Васильевым, Кожемякиным и Толстиковым.

— Долго этак мы будем искать это проклятое оружие! — сказал Семен. — Скорее Берлин возьмем, чем его обнаружим. Тут нужен какой-то необычный ход. Ход конем. Иначе толку от всех наших усилий не будет никакого.

— И ты, конечно, такой ход придумал, — глянул на Грицая Васильев.

— Может, и придумал, — с таинственным видом ответил Семен.

— Ну, так не тяни, — поморщился Васильев. — Выкладывай с ходу, без прелюдий. Не до прелюдий нам сейчас.

— А ход вот какой… — начал говорить Семен. — Допрашивал я ту самую панночку Анну Вуйчик. Вернее сказать, допрашивал ее не я, а Татьяна, то есть переводчица, а я курил в сторонке, но это сейчас не имеет значения. Так вот… В числе прочего эта панночка сказала, что услышала об облаве на городском рынке. Еще и облава толком не началась, а народ на рынке о ней уже знал! Откуда люди про все это дело узнали, нам сейчас не важно. Не до этого нам сейчас. Но знали ведь доподлинно! Понимаете, в чем дело?..

— Пока не очень, — пожал плечами Кожемякин. — Ну, допустим, знали. И что с того?

— Если здешний базарный люд знал об облаве, которая, между прочим, являлась секретной операцией, то, я так думаю, он кое-что может знать и о припрятанном оружии, — заявил Грицай. — Даже наверняка знает! От народа скрыть ничего невозможно. Тут, понимаешь, хоть в лепешку расшибись, а все едино… — Грицай не договорил и махнул рукой.

— Может, народ и вправду что-нибудь знает об оружии, — пожал плечами Кожемякин. — А может, ничего и не знает… Но даже если, допустим, он и знает, то что с того? Нам-то от этого какая польза?

— А такая польза, — сказал Грицай. — Если, предположим, люди поделятся с нами этими своими знаниями, то и мы будем знать. Даже если это будут не твердые знания, а всего лишь догадки, то и это будет для нас очень даже замечательно.

— Так они тебе и сказали! — недоверчиво произнес Кожемякин.

— А это смотря как спросить, — не согласился Грицай. — Если спросить умеючи, то, глядишь, и подскажут.

— У тебя есть на этот счет идея? — поинтересовался Васильев.

— Как не быть! — усмехнулся Семен. — Есть. Вот вы послушайте…

Идея заключалась в следующем. Семен немедленно отправится на городской рынок, ничуть при этом не таясь, кто он такой на самом деле. Причем отправится не один, а вместе с Татьяной Ткачишиной, переводчицей. И Татьяна произнесет на базаре речь. Именно Татьяна, а не Семен. Во-первых, потому, что она знает польский язык, а во-вторых, потому, что она женщина. Совсем молодая и при этом красивая. Молодой и красивой женщине люди поверят больше, чем Семену с его суровой внешностью. Татьяна будет говорить с народом, а Семен — стоять в сторонке на всякий случай.

Татьяна попросит у людей помощи. Так, мол, и так, скажет она, помогите нам, люди добрые. Нам нужно найти припрятанное фашистами оружие. Да и самих затаившихся фашистов не худо бы выявить, но прежде всего — оружие. Потому что из этого спрятанного оружия завтра или послезавтра начнут стрелять в вас. Стрелять, взрывать, поджигать… А мы, Красная армия, не хотим, чтобы в вас стреляли и вас поджигали. Мы очень хотим, чтобы вы зажили мирной жизнью. Для того Красная армия сюда и пришла, для того и освободила вас от проклятых фашистов. Помогите нам, люди добрые. Помогите для вашего же блага. Наверняка кто-то из вас догадывается, а то, может, даже наверняка знает, где припрятано это оружие. Вот и подскажите нам. Не стоит, конечно, кричать об этом на весь город, вы можете подсказать нам тайно, а как именно — мы вас научим. Найдем мы то оружие, и тогда вам ничего не будет угрожать. Вот такая, стало быть, идея.

— Думаешь, подскажут? — недоверчиво спросил Кожемякин.

— Обязательно подскажут! — с уверенностью произнес Грицай. — Для них же стараемся — неужто они этого не поймут? А потом, говорить будет женщина. Молодая, милая, на вид беззащитная…

— И что же с того? — все никак не мог уразуметь Кожемякин.

— А то, что война и женщина — понятия несовместимые, — пояснил Грицай. — Женщину на войне больше жалеют, чем мужчину. И вот, если Татьяна выступит перед народом — молодая, красивая, в военной форме… Тут уж, думаю, встрепенется даже самое черствое сердце. То есть обязательно найдутся те, кто захочет нам подсказать, где спрятано оружие. Так что предлагаю попробовать. Причем немедленно.

— А сама переводчица об этой твоей идее знает? — спросил Толстиков.

— Пока нет, — ответил Грицай. — Но я ей все подробно объясню. Она умница, поймет с ходу. И слова правильные подберет для своей речи на базаре. Ну так как?

— А что? — в задумчивости произнес Васильев. — Идея мне нравится. А потому… почему бы и не попробовать? Армия, которая опирается на народ, непобедима.

— А я что говорю! — воскликнул Грицай. — Ну так я побежал! Проинструктирую Татьяну… Ждите нас с победой!

* * *

Идею, которую запыхавшийся Семен выложил Татьяне, она восприняла на удивление спокойно, лишь сказала:

— Это вроде не входит в обязанности переводчика.

— В обязанности штабного переводчика, может, и не входит, — парировал Семен. — Но в данном случае вы переводчик Смерша. А уж в его обязанности входит все, что только можно вообразить. Работа у нас, в Смерше, такая. Многогранная работа! Конечно, вы можете не согласиться, и заставить вас я не имею права. Но вся надежда на вас.

— Когда пойдем? — после короткого молчания спросила Ткачишина.

— Вот прямо сейчас и пойдем! — сказал Семен. — Пока народ толчется на базаре… А вы хоть знаете, о чем конкретно будете говорить?

— Соображу по ходу действия, — улыбнулась Татьяна.

…Появление двух людей в форме советских офицеров, конечно, не осталось на рынке незамеченным. Поначалу народ засуетился — вероятно, люди думали, что это облава. У всех в памяти были еще свежи те времена, когда в городе властвовали фашисты. В то время облавы были обыденным явлением, и худо приходилось тем несчастным, которые попадали в фашистские сети. Боязнь людей в военной форме впиталась всем в кровь, и по этой причине не приходилось выбирать, что это за форма — фашистская ли, красноармейская ли.

Но очень скоро базарный люд успокоился. Людей в форме советских офицеров было лишь двое, причем одним из офицеров была молодая женщина — какая же это облава? Но все же для чего они явились на базар? Может, что-нибудь прикупить? Ну тогда совсем другое дело! Тогда — мы к вашим услугам! За половину цены продадим вам все, чем богаты, если вы — не облава!

Прямо посреди базарной площади высилась куча битого кирпича. На эту кучу Семен помог взобраться Татьяне. Народ, понятное дело, удивился и насторожился: если человек в военной форме взбирается на возвышенность, то это неспроста. Значит, этот человек хочет сказать что-то важное. А если важное, то его надо послушать. Народ загомонил и стал собираться вокруг кучи битого кирпича. Подходили с опаской и недоверием, но все же подходили.

И Татьяна сказала людям все то, о чем ее просил Семен. Когда Татьяна умолкла, народ еще какое-то время постоял вокруг Татьяны, затем постепенно стал расходиться. Конечно же, никто ничего Татьяне не ответил на ее просьбу и никто не бросился тотчас же предоставлять ценные сведения о припрятанном оружии. Да этого, конечно, и ожидать не следовало. Кто же станет говорить такие важные и опасные сведения посреди базарной площади и при большом скоплении всякого разного народа — как доброго, так и недоброго? Нет, такие дела делаются совсем иначе. Нужно дождаться темного вечера, вот тогда, может, кто-то и поделится ценной информацией.

— Как ты думаешь, — Семен незаметно для самого себя, обращаясь к Татьяне, перешел на «ты», — будет толк от наших пламенных речей?

— Думаю, что будет, — уверенно ответила Татьяна.

— И почему же ты так думаешь? — спросил Семен.

— Я видела, как они меня слушали.

— И как же они тебя слушали?

— С пониманием и сочувствием.

— Ну, поглядим, если так…

Глава 9

Принимали ожидаемых осведомителей Семен и Татьяна. Здесь опять же присутствовал тонкий психологический расчет. Кому-то из осведомителей, может быть, удобнее будет общаться с мужчиной, а кому-то, может быть, с женщиной. Всякое могло быть. К тому же Семен почти не знал польский язык, и это могло сослужить скверную службу: могло так статься, что Семен просто бы не понял во всех подробностях, что хочет ему сказать помощник-доброхот. А знать надо было все и во всех подробностях. Припрятанное оружие, как ни крути, несет в будущем людям смерть. Ну и вот: если бы Семен чего-то не уразумел, то на помощь ему пришла бы переводчица со своим знанием польского языка.

Пришло не так и много людей — всего пятеро. Но каждый из пришедших был очень важен. И сам он, потому что вызвался помочь Красной армии, и та информация, которую он предоставил. Информация же и впрямь была ценной.

Принимали Семен и Татьяна информаторов в специально подобранном для этой цели домике. Домик был без хозяина, располагался он на отшибе, так что в темноте и видно-то не было, кто в него заходит и кто выходит. Первым пришел пожилой мужчина с большими вислыми усами. Он сильно хромал и опирался при ходьбе на палку. Вначале мужчина всмотрелся в Татьяну: судя по всему, он ее узнал. Затем мельком глянул на Семена.

— Проклятый немец! — сказал мужчина по-польски. — Это он искалечил мою ногу! Я шел по улице, а он в меня выстрелил. Я ничего плохого ему не делал, но он все равно выстрелил… Тяжело жить, когда у тебя, можно сказать, всего одна нога. Я хочу отомстить тому немцу, потому и пришел к вам. — Он помолчал, взглянул на Татьяну и продолжил: — А еще я пришел потому, что ты, дочка, хорошо говорила там, на базаре. Ты говорила все правильно. Ты не лгала, не выдавала себя за героя. Ты просила помощи.

— Мы вас внимательно слушаем, — сказала Татьяна.

— Я знаю, где их оружие, — сказал мужчина. — Хотя знаю — это не совсем правильно. Догадываюсь. Я видел, как немцы, перед тем как уйти из Травников, что-то прятали в развалинах. Верней, прятали не сами немцы, а те, кто находился в лагере, а немцы лишь охраняли их и внимательно смотрели по сторонам. Но все равно — они меня не заметили. Если бы они меня заметили, то я бы, наверно, сейчас с вами не разговаривал. Я покажу вам те развалины. Не знаю, что именно они там спрятали, но что-то все же спрятали. Иначе зачем ворошить развалины и зорко смотреть по сторонам?

Вторым был совсем молодой парень, можно сказать, мальчишка.

— А вы и вправду ловите самых настоящих диверсантов и шпионов? — с любопытством спросил он.

— Правда, — улыбнулась Татьяна.

— Ух ты! — восхитился парень. — Что, даже женщины и те ловят?

— Как видишь, — ответила Татьяна.

— А возьмите и меня к себе! — горячо произнес парень. — Я проворный, я вам пригожусь!

— Почему бы и нет? — Семен тоже улыбнулся. — Скоро мы уйдем из города, а нехорошие люди здесь останутся. Должен же будет кто-то их ловить или не должен? Должен. Вот потому в городе будет сформирована милиция. Она и будет наводить порядок. Записывайся в нее, если есть у тебя такое желание.

— А что, и оружие дадут? — восхищенно поинтересовался парень.

— А то как же, — ответил Семен. — Что же это за милиция, если она без оружия? Ну, рассказывай, зачем пришел…

Оказалось, что парень в точности знает, где именно находится припрятанное оружие. Как только немцы ушли из города, парень принялся рыскать по подвалам и заброшенным зданиям в поисках чего-нибудь полезного, что бы пригодилось в хозяйстве. Многие так делали и делают по сию пору. Мало ли что могли забыть немцы, второпях уходя из города. Даже, возможно, какие-нибудь продукты. Допустим, консервы или крупу. Случалось, что счастливчики и находили такие бесценные клады. Сам парень (он назвался Гжегошем) никаких консервов так и не отыскал, но зато неожиданно наткнулся на склад с оружием.

— Там много оружия! — сделав большие глаза, сообщил Гжегош. — Автоматы, карабины, какие-то ящики… В подвале. Раньше там была ткацкая фабрика, потом фабрики не стало, а подвалы сохранились. Вот в таком-то подвале я и нашел оружие. Много оружия!

— Ты кому-нибудь об этом говорил? — спросил Семен.

— Нет, что вы! — Гжегош отчаянно замотал головой. — Никому не говорил! Зачем мне кому-то говорить! Скажешь себе на беду… А вот вам — говорю, потому что вы просили.

Третьими были две девушки. Они так и пришли — вдвоем, и это было понятно. Вряд ли бы они решились прийти поодиночке. Тут, понимаешь, и ночь, и дело-то такое — таинственное и страшное. А вместе вроде не так и страшно. Своих имен девчата называть не стали и говорили исключительно с Татьяной, а на Семена лишь изредка зыркали любопытными глазами.

— Вы знаете, где спрятано оружие? — спросила Татьяна.

— Знаем, — закивали девушки. — Оно у деда Якоба в сарае!

— Кто такой этот дед Якоб? — спросила Татьяна.

Оказалось, что дед Якоб проживет по соседству с одной из девушек. Злой этот дед, недобрый, никто из соседей его не уважает и не хочет иметь с ним дела. А вот с немцами этот вредный старик общался, и притом часто и охотно. О чем он с ними разговаривал, того девушки, конечно, не знают. Но зато они знают другое. Знают, потому что видели. Почти перед самым уходом немцы ночью привезли к деду Якобу на грузовиках какие-то ящики и сложили их в сарае, а затем сразу же уехали. Вот в тех-то ящиках, наверное, и есть оружие, поскольку что еще в них может быть?

— Вы это видели вдвоем? — уточнила Татьяна.

— Да, вдвоем, — закивала одна из девчат и указала на другую девушку: — Она в ту ночь ночевала у нас. Ну и вот… видели.

— И что же вам не спалось? — спросила Татьяна.

Вначале девушки не хотели отвечать на этот вопрос, мялись, хихикали и переглядывались, затем одна из них заявила:

— Гадали мы той ночью… Потому и не спали.

— Наверно, на женихов? — улыбнулась Татьяна.

— На женихов… — ответила одна из девушек и искоса взглянула на Семена.

— Спасибо вам, красавицы, — сказал Семен. — Вы уж никому больше не рассказывайте об этом, ладно?

— Мы не расскажем! — заверили девушки в два голоса. — Да мы и до этого никому не рассказывали. Даже родителям. Потому что страшно!

— Вот и молодцы, — сказал Семен.

— А пани замужем? — поинтересовались девушки у Татьяны, уходя.

— Нет, не замужем, — улыбнулась Татьяна.

— А почему? — спросили девушки и вновь искоса зыркнули на Семена.

— Потому что война, — на этот раз без улыбки ответила Татьяна.

— Проклятая война, — печально согласились девушки.

…Последним пришел еще один пожилой мужчина. В отличие от предыдущих посетителей, он был немногословен.

— Тут такое дело, — сказал он. — Два дня назад довелось мне быть в лесу. Ходил за дровами. Ну и набрел на замаскированный склад с оружием. В овраге, недалеко от города. Где тот овраг, могу рассказать подробно. А показывать не стану, и не просите. Боюсь. Мало ли что? Вы скоро уйдете, а я-то останусь.

— Тогда объясните во всех подробностях, где находится тот овраг, — сказал Семен.

Больше никто не пришел, хотя Семен и Татьяна прождали до самого утра. Ну да не пришел — и ладно. Даже той информации, которую они получили минувшей ночью, хватило с избытком. Четыре потайных склада с оружием! Три — в городе и один — в лесу! Четыре склада — это много. Если изъять оттуда оружие, то, таким образом, затаившиеся диверсанты останутся с пустыми руками. А диверсант без оружия — это и не диверсант вовсе. Так, загнанный в угол зверь.

— Вот такие, стало быть, у нас дела! — Семен улыбнулся и устало потянулся. — Неплохо мы с вами сработали, что и говорить! В особенности, конечно, вы. Без вас ничего бы мы о складах до сих пор не знали бы. И по этой причине мне очень хочется вас расцеловать!

— Это что же, у вас, в Смерше, так заведено — целоваться? — В голосе Татьяны послышалась ирония.

— Вообще-то нет, — смущенно ответил Семен. — Да и с кем целоваться? У нас тут сплошь мужской пол…

— Тогда я категорически против, — все с той же иронией ответила Татьяна.

В ответ Семен хмыкнул и развел руками.

Глава 10

Искать потайные склады с оружием, если заранее знаешь, где они находятся, дело не такое и сложное. Оказалось, что никто из доброхотов-информаторов, приходивших ночью к Семену Грицаю и Татьяне Ткачишиной, не солгал — ни поневоле, ни преднамеренно. Иначе говоря, склады и в самом деле находились именно там, где информаторы предполагали.

Это были большие склады, разнообразного стрелкового оружия в них было столько, что можно было вооружить целую дивизию. Помимо карабинов, автоматов, пистолетов и пулеметов, в схронах было в избытке патронов к ним, а кроме того, еще и ручных гранат, мин, взрывчатки. По всему выходило, что немцы, отступая, не намеревались оставлять в покое многострадальный город Травники. Да если бы только Травники! Оружия в схронах вполне хватило бы, чтобы долгое время терроризировать всю округу, в том числе соседствующие с Травниками города.

— Вот что значит людская помощь! — многозначительно и торжественно изрек Семен Грицай. — Люди, если к ним найти подход, всегда помогут. Люди хотят жить мирно!

Конечно же, обнаружение потайных складов с оружием было немалым успехом. Хотя при изъятии оружия не обошлось и без эксцессов. Первый эксцесс случился, когда группа советских бойцов явилась в дом к злобному деду Якобу — посмотреть, что у него хранится в сарае. Получилось так, что дед Якоб заранее углядел, что к нему приближаются красноармейцы. И, конечно же, сразу понял, для чего они к нему идут. Он кинулся в сарай и вскоре выскочил оттуда с пулеметом в руках и несколькими гранатами за поясом. Укрывшись за углом сарая, злобный дед открыл огонь по приближавшимся бойцам.

Бойцы ничего подобного не ожидали, и, пока они сообразили, что к чему, несколько человек были ранены, а двое убиты.

— Эге! — произнес капитан Саакян, командовавший группой. — Кажется, здесь нам не рады!

И дал команду обезвредить стрелка.

— Он нужен нам живым! — приказал капитан Саакян бойцам. — Вы слышали — живым! Потому что у мертвого ничего не узнаешь!

Живым так живым, было бы приказано. Пока одна группа бойцов отвлекала злобного старика, стреляя в его сторону так, чтобы все пули улетали выше, другая группа тем временем обошла деда с тыла и, улучив момент, набросилась на него. Дед Якоб яростно рычал и сопротивлялся, но что он мог поделать против пятерых молодых солдат?

Когда старик был обезврежен и со связанными руками лежал на земле, к нему подошел капитан Саакян. Он долго смотрел на старика и горестно морщился — ему было жаль двух своих погибших бойцов.

— Что ж ты такой злой, старик? — произнес наконец капитан. — Стрелял… В кого ты стрелял? Зачем? Ты что, фашист?

Старик привстал, оперся спиной и затылком о стену сарая и злобно произнес длинную фразу, причем не на польском, а на довольно-таки чистом русском языке.

— Ненавижу! — проскрипел старик. — Ненавижу вас, большевиков, еще с двадцатого года! Всегда вас убивал и еще буду убивать!

— Вот оно как, — без всякого удивления произнес капитан Саакян. — Оказывается, ты, дед, наш старый враг! Закоренелый враг! Да вот только убивать ты никого больше не будешь. Кончилось твое волчье время.

В сарае у деда нашли много оружия, патронов к нему и даже две новехонькие переносные рации. Помимо основного тайника, бойцы отыскали и другой небольшой тайник. В нем находился маузер, два нагана и патроны к ним. Все было аккуратно завернуто в промасленную ветошь, все было в целости и сохранности — бери и стреляй в любой момент.

— А оружие-то, похоже, еще с Гражданской войны! — удивленно заметил один из бойцов. — Запасливый дед! Бережливый.

Заполучив в свои руки злобного деда Якоба, смершевцы сразу же попытались его допросить. По сути, их сейчас интересовал единственный вопрос: кто таков этот дед на самом деле и в каких отношениях он находился раньше и находится сейчас с фашистами? Однако очень скоро Васильев и его подчиненные поняли, что с допросом вряд ли что получится. Дед лишь зыркал на них злобными глазами и наотрез отказывался отвечать — хоть по-польски, хоть по-русски.

— Да и пес с ним! — махнул рукой Кожемякин. — Не до него нам сейчас! Да и неинтересен он нам, я полагаю. Пускай им занимается разведка.

— Ну, не скажи, — не согласился Семен Грицай. — А вдруг этот дедушка и есть тот самый посредник между Фуксом и затаившимися диверсантами? Мы ломаем голову, где его искать, а он прямо перед нами! А что? Вполне подходящая кандидатура!

— Это вряд ли, — усомнился Васильев. — Приметы вроде как неподходящие…

— Так ведь у нас и примет-то никаких нет! — настаивал на своем Грицай. — Верней сказать, они имеются, но лишь словесные. А что такое словесные приметы? Они обычно настолько неконкретные, что под них можно подогнать кого угодно — хоть бы и этого доброго старичка. Так что дедушку не мешало бы как следует потрясти за его стариковские плечи…

— Не надо пока его трясти, — сказал Васильев. — Лучше покажем его тайным образом той самой даме Анне Вуйчик. Она-то, по ее словам, видела его вблизи и даже беседовала с ним. И если она его опознает, то тогда, конечно, будем трясти доброго дедушку…

— А ведь и верно! — хлопнул себя по лбу Грицай. — И как это я забыл о панночке! Ведь совсем недавно я беседовал с ней самым милым образом!

Старика Анна Вуйчик не признала.

— Это не он, — сказала она. — Не тот, кто называл себя Унтером. Тот молодой, а этот старый.

— И нигде вы этого старика раньше не видели? — уточнил Васильев.

— Нет, не видела, — ответила женщина.

После этого старик был представлен на тайное опознание Сычу и Башмаку. Но и они его не признали, сказали лишь, что в лагере они его никогда не видели.

— Ну, нет, значит, так тому и быть, — такими словами Васильев подвел неутешительные итоги опознания. — Будем искать. А найти посредника нужно обязательно. Потому что он-то и есть наша самая главная ниточка. Через него можно выйти на самого Карла Унке. На Фукса.

* * *

Второе происшествие со стрельбой случилось в лесу. И в этом случае доброхот-информатор ни в чем не солгал — он дал точные координаты того самого оврага, где находился тайник с оружием. Дело оставалось за малым — отыскать тайник и изъять оттуда все, что в нем находилось. На это ответственное дело отправились целых два взвода бойцов под командованием старшего лейтенанта Лукашевича.

Отыскать овраг оказалось делом нетрудным, и поначалу все шло хорошо и гладко.

— Не боевая операция, а просто лесная прогулка! — проворчал шагавший рядом с Лукашевичем старшина Молодцов. — Не нравится мне это! Потому что так не бывает. Не должно быть… Чувствую, напоремся мы на веселое приключение!

Старшина Молодцов был опытным в житейском плане человеком и бывалым бойцом, и потому к его предчувствиям, хочешь или не хочешь, а приходилось прислушиваться. Тем более что очень часто они и впрямь оправдывались.

— Всем внимательно смотреть и слушать! — приказал Лукашевич.

— Этого будет мало, — сказал старшина Молодцов. — Разведку бы выслать к тому оврагу… А уж мы — следом. Как и полагается.

После короткого размышления старший лейтенант Лукашевич согласился с доводами старшины и выделил трех бойцов в разведку. Именно разведчики и обнаружили диверсантов, шедших к тому же самому оврагу, но только не со стороны города, как красноармейцы, а со стороны леса. Разведчики первыми обнаружили диверсантов. Точнее сказать, вначале услышали их шаги, а затем углядели в лесных зарослях и человеческие фигуры.

— Ложись! — дал команду сержант Житник, старший разведгруппы.

Разведчики залегли, оттого диверсанты их и не увидели. Конечно, никто не мог доподлинно знать, что это именно диверсанты. Но, с другой стороны, кто же это мог еще быть? Вооруженные немецкими автоматами, в немецких маскхалатах, они шли, почти неслышно ступая, зорко глядя по сторонам и, кажется, не говоря друг другу ни слова.

Они прошли совсем недалеко от затаившихся разведчиков и не заметили их. Не заметили — потому что, вероятно, не ожидали никого здесь увидеть. Они шли явно к потайному складу, потому что какие еще интересные объекты здесь могли быть? Всего их было пятнадцать человек — не так уж и мало. Диверсанты друг за другом стали спускаться в овраг — тот самый, где должен был находиться склад с оружием.

Сержант Житник сделал жест рукой, означавший, что одному из разведчиков нужно было немедленно вернуться и обо всем предупредить остальных. Разведчик так же молча кивнул и скрылся в чаще.

— Молодцов, а ведь ты оказался прав! — сказал старший лейтенант Лукашевич, выслушав запыхавшегося разведчика. — Вот тебе и приключения!

Он дал команду приготовиться к бою. Один взвод тотчас же скрылся в зарослях — у него была задача обойти овраг и, таким образом, отрезать диверсантов от леса, заперев их в овраге. Второй взвод вместе с Лукашевичем и старшиной должен был ударить по диверсантам с фронта.

Диверсанты при всей своей осторожности и предусмотрительности явно не предвидели таких неприятных для себя неожиданностей. И это было по-своему логичным — ведь они понятия не имели, что местонахождение лесного схрона с оружием известно еще кому-нибудь, кроме них самих. По этой причине они и в овраг спустились все разом, не оставив никого наверху. И, таким образом, оказались в западне. Овраг был глубоким, его склоны обрывистыми, и выбраться из оврага можно было лишь с одной стороны — с той самой, по которой они в овраг спустились. Но этот единственный спасительный путь перекрыли красноармейцы второго взвода. Первый же взвод, сделав стремительный марш-бросок, подошел к оврагу с другой стороны, обосновался на его обрывистых краях и буквально-таки навис над оврагом и, соответственно, над находившимися в овраге диверсантами.

Для пущей острастки Лукашевич приказал дать в глубину оврага несколько длинных очередей. В овраге засуетились и загомонили, но в ответ никто не стрелял, потому что так вот, с ходу, было непонятно, в кого и в какую сторону стрелять. Впрочем, очень скоро диверсанты опомнились и попытались выскочить из ловушки по единственно возможному пути — по тому самому, которым они спускались в овраг. Но были встречены автоматным огнем. Кто-то вскрикнул, кто-то упал, остальные откатились в глубь оврага и залегли. И тогда по ним выпустили несколько длинных очередей те бойцы, которые с трех сторон нависли над оврагом.

— Эй, вы! — крикнул Лукашевич, обращаясь к залегшим диверсантам. — Вы в ловушке! Сдавайтесь, а то перестреляем, как зайцев!

Кричал он по-русски и не был уверен, что там, внизу, его поймут. Мало ли кем могли быть залегшие диверсанты? Но оказалось, что там, внизу, понимают русский язык. Какое-то время диверсанты молчали, затем кто-то из них крикнул в ответ по-русски:

— А вы кто?

— Мы — Красная армия! — крикнул в ответ Лукашевич. — Нас здесь много, так что из этого оврага вы не вырветесь! Даю вам две минуты на размышление! Потом можете молиться или петь хором, все равно вам ничего не поможет!

Никто Лукашевичу на его ультиматум не ответил, да это было и немудрено. Должно быть, там, внизу, сейчас совещались.

— А ведь там, кажется, и впрямь русские, — озадаченно произнес старшина Молодцов. — Спрашивается, откуда они тут взялись?

— Так ведь в Травниках лагерь, — ответил Лукашевич. — А в нем диверсантская спецшкола. Была до последнего момента… Ну а в той школе, я так думаю, кого только не было. В том числе, наверно, были и русские.

— Да, но откуда они там взялись?

— Откуда мне знать? — Лукашевич пожал плечами. — Может, пленные, а может быть, какие-нибудь добровольцы… Не о чем тут рассуждать, две минуты уже прошли.

Лукашевич, стараясь не высовываться из укрытия, сложил ладони рупором и крикнул:

— Время кончилось! Поднимайся по одному с поднятыми руками! Оружие — на землю! И не баловать!

— А не пошел бы ты! — раздался крик снизу.

— Точно, русские… — с некоторым удивлением сказал Лукашевич. — Надо же… Вот ведь какая это подлая штука, война! Все перепутала. И там — русские, и мы тоже русские…

И он дал команду открыть огонь. Бой был недолгим, да и как ему быть долгим? Красноармейцев было больше, к тому же позиции у них были намного выгоднее. Стрелять сверху вниз сподручнее, чем снизу вверх. И гранаты кидать сверху вниз тоже намного удобнее.

— Не стреляйте! — сквозь пальбу раздался крик снизу. — Сдаемся!

— Прекратить огонь! — скомандовал Лукашевич.

Он, может, и не отдал бы такой команды, но у него имелся приказ — по мере возможности схватить кого-нибудь живым. В том случае, конечно, если этот самый кто-то будет обнаружен вблизи склада с оружием. А сейчас таких личностей было едва ли не целый взвод. Или что от того взвода осталось…

— Поднимайся по одному! — приказал Лукашевич.

Поднялись лишь четверо, да и то двое из них оказались ранеными.

— А что же остальные? — спросил Лукашевич. — Стесняются?

— Сходи и проверь сам, если желаешь, — ответил один из пленников на чисто русском языке. — Может, и уговоришь их подняться…

Лукашевич отправил нескольких бойцов вниз разведать, что к чему. Вскоре бойцы вернулись. Один из бойцов выразительно скрестил руки, а затем развел их в стороны. Это означало лишь одно — никого в живых внизу не осталось.

— Что, не удалось уговорить? — желчно усмехнулся пленник.

— Ты же русский, да? — не вытерпел старшина Молодцов. — Как же ты так-то?.. А?

— Что, будешь читать мораль? — все с той же самой усмешкой спросил пленник. — Пошел бы ты со своей моралью… Хотел бы я видеть, как бы ты сам повел себя на моем месте… Ничего, может, еще и окажешься на моем-то месте. Война пока не кончилась… — Он помолчал и сплюнул себе под ноги: — Можешь стрелять в меня, если хочешь. Сегодня твой праздник. А мне все едино: что живой я, что мертвый. Мертвому — даже лучше. Мертвый морали не слышит.

Из пленников еще лишь один оказался русским, остальные же двое русского языка не понимали.

— Французы они, кажись, — сказал желчный пленник. — Так что не шибко старайтесь — не поймут они вас.

— Вот ведь как! — искренне удивился старшина Молодцов. — Занес сюда черт еще и французов! Где Франция, а где Польша!

— Нет больше ни Франции, ни Польши, — мрачно сказал пленник. — Ничего не осталось на земле…

— Ладно, — махнул рукой Лукашевич. — Вы-то для чего поперлись в этот овраг? За оружием, что ли?

— За ним, — неохотно ответил пленный. — Велено было прихватить с собой малость взрывчатки.

— Для чего? — спросил Лукашевич.

— А я откуда знаю? — угрюмо сказал пленник. — Нам приказали, мы пошли. Кто же знал, что вы окажетесь шустрее?

Двух раненых пленных, как могли, перевязали и до поры до времени оставили под охраной нескольких бойцов. Остальные бойцы спустились в овраг — искать припрятанное оружие.

— Может, покажешь, где именно спрятано оружие? — спросил Лукашевич. — Чтобы нам не рыть землю понапрасну. Если покажешь, то, думаю, тебе зачтется.

— Можно и показать, — равнодушно произнес пленник. — Порадовать советскую власть напоследок…

Всевозможного оружия оказалось в схроне много. Предстояло немало мороки, чтобы его откопать и вывезти в город. Но морока морокой, а результат того стоил. Не будет у диверсантов оружия — не будет и стрельбы, взрывов и поджогов. А будет мирная жизнь.

Глава 11

Допрос пленников, захваченных в лесу, дал смершевцами немало ценной информации. От двух плененных французов, впрочем, никакого толку добиться не удалось, и не потому, что они не желали отвечать, а по той причине, что никто из смершевцев французского языка не знал, да и в штабе переводчика с французского не имелось.

— Брешут французишки, — сказал пленный русский — тот самый, который вел в лесу диспуты со старшиной Молодцовым и старшим лейтенантом Лукашевичем. — Русского языка, допустим, они и вправду не понимают, а вот немецкий — должны понимать. Команды-то нам в лагере отдавали по-немецки.

— Ладно, разберемся, — сказал Васильев. — Но вначале разберемся с тобой. Ты-то что за гусь?

— Бескрылый я гусь, — усмехнулся пленный. — Обкорнали мне крылья, так что и не улетишь, даже если и захочешь. Привязали одним концом веревочку к моей гусиной лапке, а другой конец той веревочки держат в крепких руках. Такие вот дела.

— И кто же держит? — спросил Васильев.

Слово за слово, пленный рассказал свою бесхитростную историю. Он — бывший краснофлотец, воевал на Черном море, точнее сказать, перевозил раненых. Вначале из Одессы, затем, когда Одесса пала, из Севастополя. Перевозил в Новороссийск, в тыл. Однажды его корабль подбили. На них накинулась целая свора немецких катеров, а разве ото всех отобьешься? Отбивались, конечно, пока их корабль не пошел ко дну. Кто-то из матросов утонул, кто-то остался барахтаться в воде. Кое-кто попал в плен. Он согласился быть диверсантом. В Травниках он задержался ненадолго. Стремительно приближалась Красная армия, немцы готовились драпать. И сбежали, но оставили в городе и его окрестностях диверсионный отряд. Он по собственной воле записался в этот отряд. Для чего? Просто ему было все равно. Сам на себе он давно уже поставил крест и не жил, а, можно так сказать, доживал — бездумно и бесцельно. Стрелять так стрелять, взрывать так взрывать. А кого и для чего — какая разница. Мертвому нет никакой разницы. А он давно уже мертв. Так что не боится он ни плена, ни пули. Мертвому нет смысла бояться смерти.

Эту мрачную, горестную исповедь смершевцы выслушали в молчании. И не потому, что она была им так уж интересна — таких исповедей им приходилось слышать немало. А просто они понимали: пока пленник не расскажет о себе, ни о чем другом, более актуальном и насущном, спрашивать его не нужно, он ничего не скажет.

— Ладно, — сказал Васильев, когда пленник умолк. — Ты скажи нам вот что…

Похоже, пленный и не думал ничего утаивать. И он рассказал смершевцам все, что знал. Городских адресов, где затаились другие диверсанты, он не знал. А вот координаты лесного диверсантского лагеря назвал. Назвал и количество бойцов в том лагере — около тридцати человек. «Теперь, конечно, их осталось вдвое меньше», — усмехнулся он. Назвал и имена своих командиров.

А вот о Карле Унке он сказать ничего не мог. Да, конечно, он слышал, что всем в этих краях заправляет именно Карл Унке, который с некоторых пор вовсе даже и не Унке, а Фукс. Знал он Фукса и в лицо, ему приходилось встречаться с ним в лагере. Но где его искать и каким образом искать, этого он не знал. «Что вы от меня хотите? — пожимал он плечами. — Я обычный рядовой диверсант. Что я могу знать? И те трое, которых вы вместе со мной прихватили, — они вам тоже ничего не скажут. По той же самой причине».

— Ладно, допустим, — сказал Васильев. — А тогда скажи вот что. Есть ли где-нибудь в лесу или в городе другие склады с оружием, о которых мы ничего не знаем?

— Насчет города не скажу, — ответил пленный. — А вот в лесу — вряд ли. Я слышал разговоры лишь об одном складе, том самом, на котором вы нас прихватили. Думаю, что если был бы где-то еще второй склад, то я бы о нем услышал.

— И то хорошо, — сказал Васильев. — Теперь ответь вот на какой вопрос. Ты, наверно, знаком со многими такими же, как ты сам…

— Наверно, — равнодушно пожал плечами пленник.

— Вот и скажи: кто они? Откуда, из каких краев они? По каким причинам прибились к вам?

— Разный подобрался народишко. — Пленный еще раз пожал плечами и все с тем же равнодушием. — Отовсюду прибились. Поляки, чехи, хорваты… Вот даже французы. Опять же из Прибалтики и с Украины… Есть и русские, куда же от этого денешься? В основном из пленных. Из тех, кто шибко хотел выжить. Вот до поры до времени выживают… А кто-то и прекратил попытки выживать. Как те, которых вы положили давеча в овраге…

— А немцы? — спросил Васильев.

— А что — немцы? Их среди нашей братии, считай, и нет. Командиры — те, конечно, немцы. Говорили, что так распорядился Фукс. А все прочие такие же бескрылые гуси, как и я сам.

— Ну а о связных между Фуксом и вами ты что-нибудь слышал?

— Нет, — покачал головой пленный. — Всякие такие связные — они обычно общаются с командирами. А я из рядовых. Знал бы, так сказал бы. Не стал бы их жалеть.

Когда пленного уводили, он, в отличие от большинства прочих, ему подобных, не спросил, что его ожидает. Похоже, ему и впрямь было все равно. Иначе говоря, он давно уже вынес суд самому себе, и это был такой суд, который пересмотру не подлежал.

— Ну что, подведем промежуточные итоги? — спросил Васильев, оглядывая свое немногочисленное воинство.

Итоги и впрямь требовали того, чтобы их подвести. Подвести и двигаться дальше.

— Итак, что мы имеем на данный момент? — спросил Васильев сразу у всех и сам же ответил на свой вопрос: — А имеем мы вот что. Во-первых, мы выявили склады с оружием. Может, и не все, но, я так думаю, большую часть. И в городе, и в лесу. А что это значит? Это значит, что мы обезоружили диверсантов. И это замечательно, потому что обезоруженный диверсант — это, можно сказать, и не диверсант вовсе, а напуганная крыса.

Он помолчал, подумал и продолжил:

— Знаем мы теперь и местонахождение лесных разбойничков. Думаю, нынешней ночью их ликвидируют всех без остатка. Так что, можно сказать, мы этой гидре наступили на хвост крепко. Но хвост — это все же не голова. А где у нее находится голова и как к ней подобраться — того мы пока не знаем. И времени, чтобы это узнать, у нас остается очень и очень мало. Карл Унке, он же Фукс, бывший комендант концлагеря в Травниках, он же — начальник диверсантской школы, он же в данное время — та самая голова, о которой я веду речь. Ну и что будем делать? Послезавтра наши части покидают город. Тут-то, думается, этот Фукс и проявит себя. Воспрянет, так сказать. Попытается отомстить нам за то, что мы наступили ему на хвост. И ловить нам его будет намного сложнее…

— Да оно бы еще и ладно, что сложнее, — продолжил мысль командира Никита Кожемякин. — Авось бы справились. И не с такими справлялись. Да вот беда — погибнут ни в чем не повинные люди. Мирные граждане. Ведь у него, у этого Фукса, небось остались кое-какие запасы. Есть у него, думаю, чем стрелять и чем взрывать.

— В том-то и дело, — согласился Васильев. — Ну так что будем делать? В какую сторону кидаться? У кого какие будут предложения?

Вопрос остался без ответа, никаких конкретных предложений ни у кого не было…

Глава 12

Существует расхожая житейская истина: тому, кто делает доброе дело, помогает само провидение. Нередко бывает так, что у человека ничего не получается, все валится из рук, концы не сходятся с концами, он совсем уже готов впасть в отчаяние, и вдруг — все у него начинает получаться, концы начинают сходиться с концами, и в итоге все получается так, что просто любо-дорого. Будто некая незримая всемогущая сила вдруг начинает ему помогать. Что это — случайность? Может, и случайность. А может, и нет. Может, здесь что-то другое, что-то такое, какая-то неосознанная закономерность, которую человек и постичь-то не способен. И все потому, что человек делает доброе дело, а не творит зло.

Именно так все получилось и у лейтенанта Васильева и трех его подчиненных. Выйти на след Фукса им помог случай. Хотя, конечно, случай случаем, но если бы смершевцы сами целеустремленно не пытались напасть на след Фукса, то его и не отыскали бы.

…Речь в данном случае идет об Иване Коломейцеве — том самом, который в 1942 году совершил дерзкий побег из лагеря в Травниках. Точнее говоря, из диверсантской спецшколы, расположенной в этом лагере. Сбежал он тогда вместе с другим несостоявшимся диверсантом, которого звали Мачей Возняк. Побег оказался удачным. Иван Коломейцев и Мачей Возняк добрались в соседний с Травниками город Люблин, здесь им удалось встретить местных подпольщиков, они сами стали подпольщиками и, как могли, сражались с фашистами вплоть до июля 1944 года. То есть до той поры, пока Красная армия не освободила Люблин и Травники от фашистов.

Мачей Возняк этого светлого дня не дождался — он погиб в одной из стычек с фашистами. А вот Иван Коломейцев выжил. Вначале он размышлял: что же ему делать дальше? В подпольной борьбе смысла больше не было — против кого ему бороться? Фашисты откатились дальше на запад, в Люблине устанавливалась новая власть — та самая власть, за которую, собственно, Коломейцев и сражался, как мог, с фашистами. Здравая логика подсказывала, что нужно наконец выходить из подполья. Нужно встретиться с представителями новой власти, все ей о себе рассказать, и если ему поверят, то продолжать борьбу с фашистами. Война еще не окончена, так что дел хватит. На какой участок его определят, там он и будет сражаться вплоть до победы.

Конечно, был риск, что ему не поверят. Документов у него никаких не было. Вернее сказать, документы были, но, понятное дело, фальшивые. В них он числился вовсе даже не Иваном Коломейцевым, а поляком Яцеком Марцинкевичем. Эти документы ему в свое время выправили люблинские подпольщики — надо же было Ивану хоть как-то легализоваться в городе! Так что фальшивые польские документы — это, конечно, никакое не доказательство того, кто он есть на самом деле. А других доказательств у Ивана и не было. И потому он надеялся, что ему поверят на слово. Должны поверить. Вот поверят, и он опять станет Иваном Коломейцевым. И будет бить фашистскую гадину до полного ее издыхания.

Конечно, страшновато было идти с повинной, потому что нужно было рассказать о себе всю правду. В том числе, разумеется, и о том, что он учился в лагере в Травниках на фашистского карателя. Не доучился, конечно, да и не собирался доучиваться, а уж тем более — совершать подлые дела против партизан и подпольщиков, — но ведь это еще нужно доказать! А вдруг не поверят?

Пребывая в таких тягостных размышлениях и нерешительности, Иван захотел побывать в Травниках. Он и сам не понимал толком, для чего это ему было нужно. Будто какая-то неведомая сила тянула его в Травники… Впрочем, такое желание можно было понять. Как-никак именно из лагеря, расположенного в Травниках, он совершил побег. Что сталось с лагерем после прихода Красной армии? Куда подевались те, кто лагерь охранял, кто учил курсантов быть диверсантами и карателями? Куда подевались сами курсанты? Какая участь постигла лагерного коменданта Карла Унке?

Добраться из Люблина в Травники было делом несложным — расстояние между двумя городами не такое уж и большое. Никакой транспорт на регулярной основе между Люблином и Травниками не курсировал, но и это была не беда. Вполне можно было добраться и на перекладных. А где-то, может, пройти и пешком.

И Коломейцев в конце концов решился и добрался до Травников за два неполных дня. Конечно, без приключений и недоразумений не обошлось. Несколько раз его останавливали армейские патрули и проверяли у него документы. Документы хоть и были фальшивыми, но не вызвали у советских солдат никаких подозрений. К тому же за время пребывания в Люблине Иван вполне сносно научился говорить по-польски, так что никто и заподозрить не мог, что он не поляк.

Пока красноармейцы изучали его документы и задавали ему уточняющие вопросы, Иван смотрел на бойцов, и его душа тосковала. Это были советские бойцы, такие же, как когда-то и он сам, они сражались с фашистами — честно, не таясь, в их биографиях не было ни концлагерей, ни спецшколы, в которой готовили диверсантов и карателей… Ну ничего, ничего! Скоро и сам он тоже станет таким бойцом! Нет у него никакого особенного греха перед советской властью, а какие грехи все же есть, их советская власть непременно простит…

Травники были для Коломейцева неведомым городом. По сути, он никогда не был в этом городе, не разгуливал по его улицам и площадям, не любовался его видами. Лагерь был не в счет: лагерь — это не город. Но все же для начала Иван решил побывать в лагере, и это было по-своему резонно, потому что именно с лагерем у него были связаны все воспоминания о Травниках.

Лагерь оказался совсем не таким, каким его рассчитывал увидеть Иван. Лагерные ворота были открыты настежь и скрипели, хотя и ветра, казалось бы, никакого не было. Вокруг валялись всевозможные обломки и обрывки, притоптанные чьими-то ногами и придавленные автомобильными колесами. Людей видно не было, зато воронья вокруг кружило столько, что впору было удивляться. Целые черные галдящие тучи, то и дело переносившиеся с места на место!

На территорию лагеря Коломейцев заходить не стал — почему-то ему вдруг расхотелось это делать. Да и то сказать — что он там надеялся увидеть? С кем встретиться? Может, со своим недавним прошлым? Не хотелось Ивану встречаться со своим прошлым…

Коломейцев вернулся в город и стал бесцельно бродить по его улочкам. Впрочем, не сказать, что совсем бесцельно. Он бродил и размышлял. А что, если ему здесь, в Травниках, встретиться с представителями новой власти? Лучше всего, конечно, с кем-нибудь из Красной армии. Не с рядовым солдатом, конечно, а, скажем, с представителем разведки. Хотя — что он может сказать советской разведке? Какие такие тайны поведать? Разве что о себе самом, но будет ли разведке это интересно?.. Но и болтаться вот так вот, без цели и без смысла, он не мог. Ему надо было объявить о себе, легализоваться. Обрести самого себя, можно было сказать и так.

Он совсем было собрался отправляться на поиски того места или, может, здания, в котором располагалась красноармейская разведка, но вдруг его внимание привлек проходящий мимо человек. Это был мужчина, примерно такого же возраста, как и сам Иван. Что-то смутно знакомое почудилось Ивану в этом человеке… Где он мог его видеть? А ведь где-то когда-то видел, и, что самое главное, при виде этого человека у Ивана тотчас же возникли в душе какие-то смутные, тревожные ассоциации. Будто бы этот человек причинил когда-то Ивану какую-то беду… Какую беду? Когда? Где? При каких обстоятельствах?

Внешне мужчина был спокоен, он неторопливо шел по тротуару в одном ему известном направлении. Однако Ивану отчего-то вдруг показалось, что этот мужчина чего-то или кого-то опасался. Будто бы он хотел как можно скорее пройти свой путь и укрыться в каком-нибудь надежном месте, где его никто бы не мог видеть. Неизвестно, отчего Коломейцеву так показалось, но — показалось. Возможно, в нем вдруг проснулся опыт старого, матерого подпольщика. Сколько раз ему приходилось следить за разными личностями, будучи подпольщиком в Люблине! Выслеживать, собирать о них сведения, искать к ним подходы, чтобы при удобном случае пустить таким личностям пулю в спину! И почти все эти личности вели себя примерно одинаково. Именно так, как ведет себя этот смутно знакомый ему мужчина.

Но почему он ведет себя так? Чего он опасается? Чьей пули и за какие греховные заслуги? Подпольщик, пробудившийся внутри Ивана, все больше и больше давал о себе знать, и Иван решил проследить за мужчиной. Что он и сделал.

Следить за кем-то, оставаясь при этом невидимым и неслышимым, — это целое искусство. Коломейцев таким искусством владел. Он шел за мужчиной неслышным шагом, он не упускал его из виду, он слышал, как мужчина сбивчиво дышит и даже — как он что-то бормочет себе под нос. Слов, конечно, Иван разобрать не мог, а вот бормотание слышал. И ему невольно подумалось, что, если человек что-то бормочет себе под нос, значит, он нервничает, пребывает во взвинченном и тревожном состоянии. Так бывает со многими людьми. Мало кому удается удерживать тревожные чувства внутри себя. Но что же его так тревожит? И опять же — где Иван мог видеть этого человека?

Несколько раз подозрительный мужчина останавливался и с тревогой оглядывался, будто бы он чуял нечто для себя опасное. Так он дошел почти до самой городской окраины. Здесь уже почти не встречались многоэтажные здания, большей частью кучками и по отдельности стояли частные домики. В один из домиков, стоящих вдалеке от других таких же домов, подозрительный мужчина и вошел.

Расположившись так, чтобы оставаться незамеченным, Иван принялся наблюдать за домиком. Его интересовало, когда мужчина выйдет обратно и куда он пойдет дальше. Или, может, к нему кто-то придет?

Когда стемнело, мужчина вышел из дому. Светила луна, и по этой причине ночь была довольно-таки светлой, но все равно Коломейцев мужчину вначале не признал. И все потому, что на нем была надета совсем другая одежда. В этой одежде он был почти неузнаваем. Более того, теперь у мужчины были усы. Вот так дела! Для чего ему понадобилось переодеваться и наклеивать усы? Хотя понятно: для того, чтобы изменить свою внешность.

Мужчина тем временем вышел за калитку, постоял, вновь осмотрелся и пошел по улице. Коломейцев, помедлив, двинулся за ним. Тут было главное, чтобы мужчина Коломейцева не заметил. Или не почуял. Но он не заметил и не почуял. Пройдя несколько кварталов, мужчина подошел к домику и постучал в окно. В окне мигнул свет, дернулась занавеска, и из окна на миг выглянуло женское лицо. Коломейцев не смог в подробностях рассмотреть, как выглядела выглянувшая женщина, ему лишь показалось, что она молодая. Вскоре скрипнула дверь. Мужчина произнес короткую фразу, женщина что-то ему ответила. Коломейцев не расслышал слов, но ему отчего-то подумалось, что это пароль и отзыв. Во всяком случае, он сам, будучи подпольщиком в Люблине, поступал именно так.

Здесь мужчина пробыл недолго, не больше десяти минут. Он вышел из дома и пошел дальше. Коломейцев последовал за ним. На этот раз мужчина остановился у пятиэтажного жилого дома. В нем было два подъезда, мужчина зашел во второй. Здесь Ивану пришлось сложнее — он не мог видеть, что мужчина будет делать дальше и в какую дверь он позвонит.

А знать это Ивану хотелось. И он решил рискнуть. Выждав минуту, он тоже вошел в подъезд. Но не просто вошел, а прикинувшись пьяным, решив, что на пьяного и внимания-то никто не обратит.

Что-то бормоча себе под нос, шатаясь, хватаясь за перила и оступаясь, Иван стал подниматься по лестнице. Он успел. На лестничной площадке третьего этажа подозрительный мужчина о чем-то беседовал с женщиной. Все так же оступаясь и держась за перила, Иван последовал дальше, на верхние этажи. Но, конечно, он успел запомнить номер квартиры и разглядеть женщину. Молодая, чернявая, миловидная.

Дождавшись, когда мужчина войдет в квартиру, Иван, неслышно ступая, спустился вниз и затаился у подъезда. Теперь ему нужно было дождаться, когда мужчина появится. Он появился через десять минут, как и в прошлый раз, и пошел по улице.

Скоро стало ясно, что он идет к себе домой. Вернее сказать, в тот самый домик на отшибе, в который он заходил днем, а вечером вышел из него переодетым и с наклеенными усами. Дойдя до домика, мужчина вошел в него. На какой-то миг в одном из окошек вспыхнул свет, затем окошко вновь стало темным.

Иван следил за домиком всю ночь. Ему хотелось знать, что будет дальше. Выйдет ли подозрительный мужчина еще раз из дому? В каком виде он выйдет? А может, кто-нибудь придет к нему? Кто придет? Сколько времени тот, кто придет, проведет в доме?

Но никто из дома больше не выходил, и в дом тоже не заходил никто. Коломейцев добросовестно дождался утра, а утром на него снизошло озарение! Он вспомнил, где видел раньше этого мужчину! Этого таинственного мужчину Коломейцев видел раньше здесь же, в Травниках. Точнее сказать, в концлагере. В диверсантской школе, в которую был превращен лагерь. Этот человек был в лагере небольшим начальником, старшим конвоя, унтер-офицером. Именно от него и сбежал в свое время Коломейцев вместе с Мачеем Возняком. Коломейцев вспомнил того человека, чье поведение показалось ему подозрительным и за кем он следит вот уже почти сутки. Он не мог припомнить лишь одного — его имени, но это было не важно. Возможно, он и вовсе никогда не знал его имени. А вот все прочее он сейчас помнил, причем настолько отчетливо, будто убежал он от этого унтер-офицера не два года назад, а лишь вчера.

Значит, получается, что в лагере этот человек был унтер-офицером, фашистским прислужником. Верным прислужником, доказавшим фашистам свою преданность — ведь первого попавшегося в унтер-офицеры не произведут. Сейчас ни самого лагеря, ни диверсионной школы в нем нет. Логически рассуждая, все, кто был в этой школе, начиная от курсантов и заканчивая комендантом Карлом Унке, должны были покинуть лагерь, да и город заодно. Должны были сбежать куда-нибудь подальше. Никому из них не было никакого резона дожидаться прихода Красной армии. Они, судя по всему, и разбежались. Скорее всего, ушли дальше на запад.

Да, но этот унтер-офицер остался в городе! Почему он не ушел? Наверняка он и рад бы уйти куда подальше, затаиться, а вот нет у него такой возможности, потому что он не располагает сам собой. Он выполняет приказ фашистской разведки или, может, гестапо. Если уж он остался в тылу Красной армии. Какой именно приказ он выполняет, Коломейцев, конечно, не знал, но мог догадываться. Злой приказ выполняет этот бывший унтер-офицер, разрушительный, кровавый.

И если все это так, то этот унтер — враг. А с врагом надо бороться. Врага необходимо уничтожить. Конечно, Коломейцев мог бы уничтожить его и сам, своими собственными руками. Он опытный солдат и подпольщик, у него немалый опыт в борьбе с врагами. Да вот только много ли будет проку, если Иван расправится с унтером сам? Судя по всему, немного. Если уж этот унтер обосновался в Травниках, в тылу Красной армии, следовательно, он обладатель ценной информации. Звено во вражеской подпольной цепочке. Не зря же он столь таинственным образом встречался с двумя женщинами. Что это за женщины и о чем он с ними говорил, все это можно узнать лишь у живого унтера, мертвый ничего не скажет.

Поэтому Коломейцеву нужно встретиться с советской разведкой. Должна же быть в Травниках такая разведка, если уж в городе находятся советские войска! Ну или, может, не разведка, а какое-то другое подразделение, которое обязано выявлять затаившихся шпионов и диверсантов. Нет никакой разницы, как называется это подразделение. Ему непременно нужно встретиться с этими людьми. Ему есть что им сказать. Заодно он расскажет им и о себе самом, обо всех своих злоключениях и невольных грехах. Так будет намного правильнее. Одно дело прийти с повинной с пустыми руками, и совсем другое дело — явиться с ценной информацией!

И это нужно сделать немедленно! Ведь кто знает, что задумал бывший унтер-офицер! Змею следует раздавить как можно быстрее, пока она никого еще не успела ужалить.

Глава 13

— Вы хотели нас видеть? — спросил Васильев, внимательно разглядывая Коломейцева.

— Да, — кивнул Иван. — Хотел… Вас или не вас — я не знаю… Но меня препроводили именно к вам. Я могу знать, кто вы такие?

— Мы подразделение Смерш, — сказал Васильев. — Расшифровывается как «смерть шпионам».

— Вот как, — сказал Коломейцев. — Оказывается, теперь в Красной армии есть и такое… «Смерть шпионам»… Первый раз слышу. Что ж, тогда попал по адресу.

— Нам сказали, что вы поляк. — Васильев продолжал внимательно изучать сидевшего перед ним Коломейцева. — А говорите вы по-русски чисто, без акцента…

— Да какой я поляк? — невесело усмехнулся Иван. — Русский я. Иван Коломейцев.

— Правда? — удивленно спросил Васильев. — А что же польские документы?

— Фальшивка, — ответил Иван. — Видать, хорошая фальшивка, если ей верили и немцы, и теперь вот вы.

— И где же мастерят такие хорошие фальшивки? — спросил на этот раз Грицай.

— В Люблине, — ответил Коломейцев. — Я ведь последние два года обитал там. Был в антифашистском подполье. Воевал, как мог. Выслеживал, убивал, добывал ценные сведения для партизан… А без документов в городе — никак. Немцы их проверяли на каждом шагу. Вот и выправили мне документ на имя Яцека Марцинкевича. А так-то я Иван Коломейцев.

— И как же вы, русский, попали в польское подполье? — спросил Васильев.

— Вот так и попал… — вздохнул Иван.

И он рассказал смершевцам о своих злоключениях. Рассказал вкратце, выделяя в рассказе лишь самые главные моменты.

— Если вас будут интересовать всякие подробности, то о них потом, — сказал Иван. — Расскажу все, не утаю. За тем и пришел. А уж какое вы примете решение, вам виднее.

— А почему о подробностях потом, а не сейчас? — спросил Грицай.

— Потому что у меня есть к вам еще один разговор, — ответил Иван. — И он на данный момент гораздо важнее, чем моя судьба.

— Вот как, — сказал Васильев, слегка удивленный таким поворотом разговора. — И что же вы хотите нам сказать?

На этот раз рассказ Ивана был гораздо подробнее. Он рассказал о своей встрече со старым знакомым — бывшим лагерным унтер-офицером, рассказал, как он сбежал от него в лагере, в подробностях поведал, как он за ним следил и какую информацию в результате слежки добыл, рассказал и о своих выводах и предположениях. Четверо смершевцев слушали его, не перебивая.

— Вот с этим-то в первую очередь я к вам и пришел, — закончил рассказ Коломейцев. — По-моему, все это очень интересно. И пригодится вам, если вы — подразделение Смерш.

— Да, действительно… — почесал затылок Семен Грицай. — Интересно получается. Ведь и впрямь подозрительно себя вел этот унтер! То он без усов, то с усами…

— Усы просто так не наклеивают, — заметил Егор Толстиков.

— Вот и я о том же, — согласился Грицай. — Дюже интересно. Если, конечно, все это не сказка.

И Грицай с подозрительным прищуром взглянул на Коломейцева.

— Я говорю правду, — глухо ответил Иван. — Попробуйте-ка выдумать такую сказку! Я ведь могу показать и дома. И тот, в котором проживает этот унтер, и адреса тех женщин, с которыми он встречался.

— Оно, конечно, так… — согласился Грицай. — Адреса — это дело важное…

— Вот и проверьте те адреса, — сказал Иван. — И, если я хоть в чем-то соврал, можете делать со мной все, что хотите. Можете даже расстрелять как немецкого шпиона…

— Никто не говорит, что вы врете, — сказал Васильев. — А ты, Семен, попридержи коней. Я вот о чем думаю… Вы сказали, что тот тип был в лагере унтер-офицером…

— Ну да, — кивнул Коломейцев.

— Значит, унтер-офицером… — задумчиво повторил Васильев. — Сокращенно — унтер. А что нам говорила Анна Вуйчик? Она сказала, что к ней приходил один интересный человечек. Который связан с самим Фуксом. Имеет к нему доступ. Отдает распоряжения, полученные лично от Фукса. И тот человечек представился Анне как Унтер. И там, значит, унтер, и тут тоже унтер…

— Ты думаешь, что… — Грицай выразительно пошевелил пальцами. — Гм… Там — унтер и тут — тоже унтер… А по-моему, это просто совпадение.

— А если нет? — не согласился Никита Кожемякин. — Всякое может быть! Если, конечно, вы не ошиблись. — Кожемякин выразительно посмотрел на Ивана.

— Я не ошибся, — сказал Коломейцев. — Я не мог ошибиться! Он это — тот самый унтер-офицер, который был в лагере! От которого я сбежал. Вместе с Мачеем Возняком. Он бы подтвердил. Да вот — погиб он…

— Тот он или не тот, а личность очень даже для нас любопытная, — сказал Васильев и взглянул на Коломейцева: — Еще что вы можете о нем сказать? Нас интересуют любые подробности. Самые мелкие и незначительные.

— Да, в общем, и сказать мне нечего… — задумался Коломейцев. — Близко я с ним знаком не был. Унтер и унтер. Злой он был… Все старался выслужиться перед немцами. Но в той школе все были злыми. Одни — чтобы показать себя перед фашистами, другие — от безнадеги.

— Кем он был по национальности, тот унтер? — спросил Васильев.

— Русским, — ответил Коломейцев. — Или, может, украинцем. Или еще кем-то. Из Советского Союза он был. Бывший красноармеец. Это точно. А уж как он оказался у немцев — того я не знаю. Может, случайно попал в плен, может, сдался сам. Там, в диверсионной школе, всякие были.

— Вы сказали, что запомнили адрес, где он проживает, — сказал Васильев. — И можете показать дом.

— Да, — ответил Коломейцев. — Это так. Запомнил и могу показать.

— И адреса тех женщин, с которыми он встречался, — тоже? — уточнил Васильев.

— Тоже, — кивнул Коломейцев.

— Что ж… — поразмыслив, сказал Васильев. — Ты вот что, Иван Коломейцев. Покури-ка на улице. А мы тут посовещаемся. Но далеко не уходи, ты нам понадобишься. Покажешь нам те самые адреса.

Коломейцев поднялся и пошел к двери. У двери он задержался и пытливым взглядом окинул всех четверых смершевцев.

— Мы тебя позовем, — сказал Васильев.

— А не сбежит? — усомнился Грицай, когда Коломейцев вышел.

— Стоило ему к нам приходить, чтобы сбежать, — сказал Васильев. — Где тут логика?

— Логика… — скривился Грицай. — Не верю я никакой логике, когда дело касается таких вот, как этот тип. Все они попали в плен случайно, и никакого другого выхода у них не было… А я так думаю: выход всегда найдется. Так что может статься и такое, что этот красавец все нам врет. Ведет с нами тонкую игру по заданию немцев.

— И в чем же смысл этой игры? — спросил Толстиков. — Что-то не вижу я тут никакого смысла…

— Это совсем не означает, что его нет! — раздраженно парировал Грицай. — Немцы хитрые…

— Врет он или не врет — это не так и сложно проверить, — вмешался в спор Васильев. — Ведь остался же в Люблине кто-то, кто воевал с ним в подполье! Вот через них и наведем справки. Да и всяких других возможностей у нас хватает. И вообще, речь сейчас не о нем. Этот унтер — вот кто меня сейчас интересует!

Васильев встал, прошелся, выглянул в окно. За окном он увидел Коломейцева. Тот сидел на поваленном бревне и торопливо курил. Поневоле создавалось ощущение, что ему холодно. Хотя сейчас и был июль — самый разгар лета.

— И все же, — сказал Васильев. — Что, если и вправду этот лагерный унтер-офицер и есть тот самый Унтер? Вот что мне не дает покоя. А те женщины, с которыми он ночью встречался, — связные между ним и затаившимися диверсантами? Как говорится, передаточное звено? Тогда получается, что мы напали на верный след. И это очень горячий след…

— В любом случае этого унтера нужно брать — кем бы он ни был, — сказал Грицай. — И тех дамочек тоже. И беседовать с ними по существу. Не расколется он — все скажут дамочки. Они пугливые, а потому словоохотливые. Тем более что у нас есть специалист по женским разговорам — Татьяна. Вон как ловко она разговорила Анну Вуйчик! Разговорит и этих!

— А кроме того, мы ведь можем показать Анне и этого унтера, — сказал Толстиков. — Она-то его видела и общалась с ним! И если она его признает, то дело в шляпе.

— И тогда нам останется самая малость — добиться признания у самого Унтера, — сказал Кожемякин. — И через него выйти на Фукса. Хорошо, если он хоть что-то нам расскажет. А если упрется? Что мы тогда будем делать?

— Ну, для начала нам этого Унтера нужно поймать, — сказал Васильев. — Вот и давайте соображать, как это сделать ловчее.

Глава 14

Для начала решили определиться с теми адресами, по которым, если верить Коломейцеву, проживал предполагаемый Унтер и те две женщины, с которыми он ночью общался. По адресам отправились все четыре смершевца и, понятное дело, Коломейцев тоже. Помимо того, Семен Грицай настоял на том, чтобы взять с собой и переводчицу — Татьяну Ткачишину.

— А ее-то зачем? — не понял Васильев.

— Пригодится, — ответил Грицай. — Мало ли что… Допустим, у кого-нибудь что-нибудь выспросить. У женщины это зачастую получается лучше, чем у мужчины. Да и сомнений меньше будет у народа относительно наших личностей. Вот, скажут, бродят тут со свирепыми рожами… А женщина развеет подозрения. К тому же нам нужно будет общаться с населением. Задавать вопросы. А население сплошь поляки. А мы в польском языке не слишком-то сильны.

— Коломейцев знает польский язык, — сказал Васильев.

— Что-то в последнее время ты стал слишком доверчивым, командир! — досадливо поморщился Грицай. — Какой-то ты стал мягкий… Конец войны почувствовал, что ли? Ну так она еще не закончилась. И неизвестно, когда закончится. — Он помолчал и продолжил: — Что с того, что этот Коломейцев, или как там его на самом деле, знает польский язык? А вдруг наврет он нам с три короба, когда будет переводить? Вдруг кому-то сообщит по-польски, кто мы такие? Да мало ли что… Не тот он человек, чтобы доверять ему безоглядно. Проверять его еще и проверять…

— Пожалуй, ты прав, — согласился Васильев. — Пригодилась бы нам переводчица. Вот только заставить ее мы не имеем никакого права.

— Нельзя заставить — можно уговорить, — усмехнулся Семен. — Предоставь это дело мне. Я уговорю…

Впрочем, уговаривать Татьяну Ткачишину долго не пришлось.

— Если надо, то, значит, пойду с вами, — сказала она.

Проверка сомнительных адресов при всей кажущейся простоте тем не менее дело непростое. Убедиться, что такие адреса и впрямь существуют, — этого мало. Нужно еще постараться разузнать, сколько людей проживает по этим адресам, что это за люди, когда именно они бывают дома — днем ли, по ночам ли или, может, круглые сутки. Нужно также определиться с подходами к адресам, узнать, куда выходят окна, есть ли запасные выходы, надворные постройки. И даже — имеется ли во дворе собака. Собака — это и вовсе отдельное дело: ведь она обязательно начнет лаять, учуяв, что к двору приближаются посторонние. А если она начнет лаять, то те, кто находится в доме, непременно обратят на это внимание и всполошатся, если им есть чего опасаться. А всполошившись, предпримут какие-до действия: попытаются скрыться, станут стрелять, да мало ли еще что?

Все четверо смершевцев и Татьяна Ткачишина тоже были одеты в гражданскую одежду, которую носили жители города и заезжие селяне, так что заподозрить их в том, что они никакие не горожане и не селяне, было весьма затруднительно. Понятно, что у каждого из них при себе имелось оружие — по два пистолета с запасными обоймами. Оружия, разумеется, видно не было, оно таилось под одеждой, причем таким образом, чтобы к нему можно было дотянуться в считаные доли секунды.

Коломейцев, судя по всему, прекрасно умел ориентироваться на местности — даже если эта местность была ему незнакома. Несмотря на то что он следил за подозрительным мужчиной в темное время суток, он без всякого труда показал тот самый дом, куда этот мужчина накануне заходил и откуда затем вышел в преображенном виде.

Дом был как дом, как и большинство домов в этой части города, — небольшой, одноэтажный, с высоким дощатым забором и такой же дощатой калиткой. Никаких дополнительных ходов-выходов в нем не было. Единственное его отличие от других домов было в том, что он располагался в стороне от прочих домов, и, следовательно, подойти к нему незаметно было делом затруднительным.

— Хорошую квартирку он себе выбрал, этот Унтер! — сквозь зубы проговорил Грицай. — Обзор на все четыре стороны. Все как на ладони. По-пластунски и то не подберешься. И засаду не устроишь… Слышь, землячок, — он взглянул на Коломейцева, — вот ты говорил, что вел из укрытия наблюдение за домом. Что-то я не замечаю никакого укрытия…

— Видишь те кустики? — указал Коломейцев. — За ними я и укрывался. А чуть дальше — куча мусора. Тоже неплохое укрытие. К тому же было темно. Темнота тоже укрытие.

— М-да, — почесал затылок Грицай. — Одному, пожалуй, там укрыться можно — хоть за деревцем, хоть за кучей мусора. А большой компанией — ни в жизнь.

— А что, собака ночью во дворе не лаяла? — спросил Никита Кожемякин.

— Нет, — ответил Коломейцев.

— Значит, нет никакой собаки, — сделал вывод Никита. — А то бы учуяла она тебя хоть за деревцем, хоть где угодно.

— Ну и что будем делать, командир? — спросил Грицай.

— Прежде всего нужно узнать, кто именно проживает в этом доме, — сказал Васильев.

— Я тоже так думаю, — согласился Грицай. — И у меня есть на этот счет предложение…

Предложение Грицая было таково. Они вместе с Татьяной пройдутся по близлежащим домам и зададут их обитателям вопросы. Не может такого быть, чтобы никто ничего не знал о жильцах дома, стоящего на отшибе. Кто-то что-то видел, кто-то что-то слышал, кто-то о чем-то догадывается… Главное — правильно задать такие вопросы, тогда будут и правильные ответы.

— Прикинемся с Татьяной, будто мы муж и жена, — сказал Семен. — И мы ищем для себя жилье. Сейчас многие подыскивают себе жилье. Немцы из города ушли, и люди стали возвращаться в город. Так что никаких подозрений мы ни у кого не вызовем. Заодно и расспросим об этом домике и его обитателях. Это называется разведопрос. Что ты на это скажешь, командир?

— Идея неплохая, — проговорил Васильев. — Вот только я вижу здесь два неудобных момента…

— Это что же за моменты? — с неудовольствием спросил Грицай. — Лично я не вижу ни одного.

— А вдруг кто-то что-то спросит и у тебя? — заметил Васильев.

— Ну спросит… И что с того?

— Так ведь спросит по-польски, не так ли? А ты по-польски ни бум-бум. Вот тебе и подозрение со стороны мирного населения…

— Да, действительно. — Семен почесал в затылке. — Подозрения нам ни к чему… А тогда давайте я прикинусь контуженым! Таким, что не в состоянии выговорить ни слова! Могу лишь мычать и улыбаться. Татьяна в случае чего объяснит народу, что, мол, получил мой муженек в боях с фашистами тяжелую контузию. Так будет намного жальче. И меня жальче, и Татьяну, потому что, ясное дело, нелегко ей живется с контуженым мужем! Ну а где жалость — там и подробные сведения. Жалостливый народ — он дюже разговорчивый! Ну как, подходяще?

И Семен тут же изобразил из себя контуженого. Получилось вполне подходяще и правдоподобно — артистический талант у Семена имелся. Все невольно рассмеялись.

— Есть еще и другой неудобный момент, — напомнил Васильев и покосился на Татьяну. — Я не имею права приказывать вам. Тут нужно ваше добровольное согласие. Или несогласие.

— Я пойду, — сказала Татьяна. — И задам вопросы, какие требуются. Мне кажется, это несложно.

— Ну просто-таки золотая переводчица нам досталась! — восхищенно произнес Семен. — Что бы мы без нее делали!

Татьяна взглянула на Грицая серьезными глазами, в которых не было даже намека на иронию или хотя бы усмешку, которая обычно бывает у женщин, когда кто-то делает им комплимент.

— Только не забывай, что ты контуженый, — сказала она Семену. — У тебя тяжелая контузия, ты не только не можешь говорить, но еще и ничего не слышишь. Когда я буду говорить с людьми, ты смотри на меня. Я буду все сообщать тебе знаками. А ты кивай, если со мной согласен, или качай головой и маши руками, если не согласен. Я все правильно говорю? — Она вопросительно взглянула на Васильева.

— Да, — сказал тот, — все правильно… Ты умеешь стрелять из пистолета?

— Конечно, — ответила Татьяна.

— Тогда возьми. — Он протянул ей пистолет. — Вдруг пригодится?

Татьяна взяла пистолет и спрятала его в карман жакета, который был на ней.

— Идите, — сказал Васильев. — А мы отойдем в сторону и подождем. Нечего торчать всей оравой на виду. Семен, смотри там, если что…

— Все будет в порядке, командир! — Грицай на прощание махнул рукой и вместе с Татьяной пошел к ближним домам. Со стороны и впрямь казалось, что это идет молодая польская чета, причем с мужем явно что-то не в порядке. Он тряс головой, его плохо слушались ноги, он то и дело спотыкался, и тогда женщина бережно брала его под локоть и что-то объясняла ему знаками…

* * *

Вернулись Семен с Татьяной примерно через два часа. Причем в том же самом образе, в котором и уходили. Особенно замечателен был Семен: ни дать ни взять — тяжело контуженный человек! Васильев, Кожемякин и Толстиков ждали его в одном из переулков, усевшись на штабель полусгнивших, по всей вероятности еще до войны сложенных здесь бревен.

— Фу! — выдохнул Грицай, увидев своих боевых товарищей, и улыбнулся. — Тяжкое, оказывается, это дело — быть контуженым! Не доведи и помилуй заполучить такую радость по-настоящему! Жить не захочется!

— Рассказывайте, что выведали, — коротко приказал Васильев. — Семен, прекращай дурачиться и говори самую суть.

— А суть такова, — сказал Грицай. — Да, живет в том доме один интересный мужичок. Но вот в одиночестве он там обитает или в компании с кем-то — этого, похоже, никто точно не знает. Кто-то говорит, что в одиночестве, другие утверждают, что из дома иногда выходят какие-то люди… Редко, но бывает и такой факт. Иногда — какие-то мужчины, а иногда — и женщины. Никто об этом мужичке ничего сказать не может, так как он ни с кем не общается. А если так, то и с ним тоже никто не общается. Такие, значит, дела.

— А кто хозяева того домика? — спросил Васильев. — Должны же быть у него хозяева.

— Насчет хозяев тоже ничего не известно, — на этот раз ответила Татьяна. — Я уж выведывала и так и сяк — никто толком ничего не знает. Говорят, что до войны были хозяева — какие-то Малевские. А когда началась война, они куда-то подевались. Хотя при немцах кто-то иногда приходил в дом, проверял его, прибирался во дворе, чинил забор. При немцах несколько раз у дома видели легковые машины, из которых выходили какие-то люди в гражданской одежде. По виду немцы.

— В общем, ничего путного из нашего разведопроса не получилось, как мы ни старались, — развел руками Грицай. — Нужно придумать еще что-то. Можно, конечно, вломиться в домик внаглую, да вот только — опасное это дело. Кто знает, как нас там встретят?

— Ну, кое-что вы все же разузнали, — не согласился Васильев. — Очень похоже на то, что это не просто домик, а что-то типа конспиративной квартирки. И обустроила эту квартирку немецкая разведка еще до того, как немцы ушли из города. Так сказать, с прицелом на будущее. И вот теперь это будущее, похоже, наступило. Немцы ушли, а в домик заселился их человек. Скорее всего, так оно и есть.

— И человек этот — не какой-то рядовой попка, — добавил Егор Толстиков. — С серьезными полномочиями человек! А если к этому прибавить, что он, — Егор кивнул в сторону Коломейцева, — вроде как опознал в нем давнего фашистского приспешника…

— Который, — подхватил Кожемякин, — прежде был в лагере унтером, а нынче мы ищем некоего типа по прозвищу Унтер, то многое становится на свои места. Брать нам надо этого типа, и чем скорее, тем лучше. Вопрос только — как?

— Вот в том-то и дело, — сказал Грицай. — Хотя, если к домику подобраться ночью, можно и взять…

— Будет ли он ночью в домике? — усомнился Васильев. — А если и будет, то один ли?

— Ну, это можно выяснить, — сказал Грицай. — Скажем, установить за домиком наблюдение…

— И где ты схоронишься? — сказал Васильев. — Ночью еще куда бы ни шло, а вот днем за кустиком или за кучей мусора укрыться мудрено. Любая собака на тебя обратит внимание. А больше затаиться негде.

— Можно мне сказать? — нерешительно произнесла Татьяна.

Все разом посмотрели на нее. Васильев молча кивнул.

— А что, если нам с Семеном сходить в этот домик? — сказала Татьяна. — Прямо сейчас?

— Это как же? — не понял Васильев.

— А точно так же, как мы ходили по людям, — пояснила переводчица. — Жена с контуженым мужем в поисках жилья… Зайдем и спросим, не сдается ли здесь жилье? А пока будем спрашивать, осмотримся. Не станут же они в нас стрелять из-за такого вопроса… Ведь обычное же дело! Скажут «нет», мы сразу же и уйдем. Зато будем знать, что к чему.

Никто не ожидал от переводчицы таких слов, поэтому все какое-то время молчали.

— А что, Татьяна говорит дело! — сказал наконец Грицай. — Сходим, посмотрим и понюхаем… Затем извинимся и сразу же назад. Кто в чем может заподозрить молодую женщину и ее контуженого мужа?

— Так-то оно так, — в раздумье проговорил Васильев. — Однако же не совсем и так…

— Опасаетесь за меня? — спросила Татьяна. — А вы не опасайтесь. Мне кажется, ничего опасного там не предвидится. И потом, я ведь сама это предлагаю, без вашего приказа. И вдобавок если что, то рядом со мной будет Семен. — Она указала на Грицая. — Разве он меня не защитит в случае чего?

— Буду сражаться за тебя до последней капли крови! — ответил Семен. И сказал он это без обычного своего ерничества и без всякой иронии, а вполне серьезно.

— Ну, вот видите, — сказала Татьяна. — Так что все будет в порядке. — Она помолчала и добавила: — Ведь надо же что-то делать.

— Надо, — кивнул Васильев.

И все же очень было похоже на то, что он в чем-то сомневался. Сомневался настолько крепко, что необходимо было основательное душевное усилие, чтобы переступить через эти сомнения. А может, это были даже и не сомнения, а того хуже — предчувствие. Интуиция, которая обязана присутствовать у всякого смершевца. И сейчас она терзала Васильева и не позволяла ему сказать слово «да».

— Ну ладно, — наконец произнес Васильев. — Ступайте… Семен, гляди там. С тебя весь спрос. Сам погибни, а чтобы с Татьяной не случилось никакой беды!

— Понятное дело, — очень серьезно произнес Грицай. — Ну так мы пойдем. Ох, нелегка ты, жизнь контуженого героя!

— Мы будем поблизости, — сказал Васильев. — Если что — сигналь.

— И это нам понятно тоже, — кивнул Грицай.

И Семен с Татьяной пошли к подозрительному домику. А трое смершевцев все так же остались сидеть на полусгнивших бревнах. Они преднамеренно не таились, наоборот, подчеркнуто старались быть на виду. Быть на виду — это тоже способ маскировки. Кто может в чем-то заподозрить людей, которые ни от кого не скрываются? Просто сидят на бревнах несколько мужчин и одна женщина и говорят о чем-то своем, о каких-то своих бедах. Многие сейчас так делают, потому что у кого их сейчас нет, бед-то? А потом женщина и контуженый мужчина встали с бревен и куда-то пошли. Ну так и в этом тоже нет ничего подозрительного. Мало ли куда может идти молодая женщина с контуженым мужчиной? У всех своя беда и свой путь.

* * *

Ни смершевцы с их немалым опытом, ни Татьяна с ее женской проницательностью не учли одного момента. А это, между прочим, был очень важный момент, можно даже сказать — основополагающий. Когда Иван Коломейцев выслеживал подозрительного мужчину, он обратил внимание на его звериные повадки. Подозрительный мужчина, каждый раз выходя из дома или входя в дом, зорко оглядывался, прислушивался и будто принюхивался к окружающему пространству — точь-в-точь как это делает дикий зверь. То же самое он делал, идя по улице: через каждые сто шагов останавливался, оглядывался, прислушивался… Так уж получилось, что он не обнаружил следящего за ним Коломейцева, но лишь потому, что Коломейцев, по сути, также был хитрым и опытным зверем. Он был подпольщиком.

О зверином чутье и об интуиции подозрительного мужчины Коломейцев, разумеется, рассказал Васильеву и его подчиненным. Смершевцы приняли это во внимание и все же, как оказалось, допустили оплошность. Они надеялись перехитрить подозрительного мужчину, однако же не учли, что у него чутье зверя, который убегает от преследующих его охотников. Он их боится, а значит, его интуиция обострена до предела. И он готов броситься на любого, кто будет казаться ему подозрительным. Именно это смершевцы и не приняли в расчет. Они посчитали, что их задача проста — всего-то побывать в доме, где обитает подозрительный мужчина, и посмотреть, что там к чему.

А случилось вот что. В тот момент, когда Семен Грицай и Татьяна выбрались из путаницы пригородных переулков, подозрительный мужчина находился дома. Конечно же, он увидел из окошка идущих по направлению к его дому мужчину и женщину. У мужчины и женщины был вполне мирный вид, но подозрительный мужчина насторожился. Внутри у него сработал сигнал, обозначающий, что эти мужчина и женщина опасны. Чем именно они были опасны, подозрительный мужчина не знал, да ему и не надо было этого знать. Зверь, на след которого вышли охотники, никогда не ищет ответа на такой вопрос. Завидев опасность, зверь готовится защищаться, спасаться от охотников.

Так поступил и подозрительный мужчина. Он сунул руку в карман и нащупал там пистолет. Он всегда носил с собой пистолет. Кроме пистолета, у него в доме хранился целый арсенал самого разного оружия, но он считал, что ему хватит и пистолета. Кроме того, на его стороне была внезапность. В случае чего он нападет первым. Тот, кто нападает первым, всегда выигрывает. Особенно когда силы равны. А сейчас силы как раз и были равны. Женщину подозрительный мужчина в расчет не принимал. Для него главным врагом был мужчина. Вот он приближается к его дому. Причем как-то странно приближается, будто он калека или контуженый. Может, он и впрямь калека или контуженый, а может, и притворяется. Если он идет по его душу, то притворяется. Вот мужчина и женщина подходят к дому, вот они совсем уже близко, ступают на порог, стучат в дверь…

Мужчина сунул правую руку в карман и нащупал рукоять пистолета.

— Кто там? — спросил он.

— Извините, — произнес из-за двери женский голос. — Мы хотели спросить…

Женщина говорила по-польски, без всякого акцента. Должно быть, она была полькой, а может, и не была. Охотник, напавший на след зверя, — хитрый охотник. Он может даже прикинуться кем-то другим, а не охотником. Он много чего может, хитрый охотник.

— Что вам нужно? — не открывая дверь, спросил мужчина. Он тоже говорил по-польски, правда, с небольшим акцентом, и это выдавало, что он не поляк: может, немец, может, русский…

— Мы с мужем ищем жилье, — сказала женщина. — Скажите, вы не сдаете дом? Мой муж — калека, он контуженый. Мы только недавно вернулись в город, и нам негде жить.

— Я не сдаю жилья! — резко ответил мужчина.

— Вот как. — В голосе женщины послышалось искреннее огорчение. — Значит, не сдаете… Жаль. А вы не скажете, кто сдает жилье поблизости? Вы, наверно, должны знать…

— Не знаю! — ответил мужчина.

— Что? — переспросила женщина.

— Я сказал, что не знаю! — повторил мужчина.

— Да вы бы открыли дверь, — произнесла женщина. — Разговаривать через закрытую дверь сложно. Мне плохо слышно. А мой муж вообще почти ничего не слышит. Он контуженый. Мы бы хотели спросить у вас еще кое-что.

И тут мужчина понял, что эти двое — вовсе не искатели жилья. Для чего им нужно, чтобы он открыл дверь? Неужто они и вправду плохо слышат? Нет, эти двое хотят увидеть, что творится в доме! Один ли мужчина в доме или, может, рядом с ним есть еще кто-то… Понятно, что через закрытую дверь ничего не разглядишь. Но зачем это им нужно? А затем, что они не те, кем пытаются казаться. Да! И если это так, то, значит, они пришли за ним. Они его выследили! Наверняка где-то поблизости притаились и другие охотники. И если это так, то надо защищаться. Надо спасать свою жизнь.

В голове у мужчины моментально созрел план. Сейчас он резко распахнет дверь и уложит из пистолета мужчину и женщину. Он даже не станет извлекать пистолет, он будет стрелять прямо из кармана, он это умеет, его этому учили в диверсантской школе! А затем побежит в сторону соседних домов, затеряется в переулках, запутает следы, собьет с толку остальных охотников. Да, так он и сделает, другого способа спасти свою жизнь у него сейчас нет, некогда ему придумывать другой способ!..

Он рывком распахнул дверь. И в этом-то и заключалась его ошибка. Нельзя ему было распахивать дверь именно так, рывком. Рывком распахивают дверь лишь в конкретных случаях — когда тот, кто ее распахивает, взволнован, напуган, зол или намерен предпринять какие-то решительные действия. Во всех же иных случаях дверь распахивается спокойно и неторопливо.

Да, это была хотя и невольная, но все же весьма красноречивая ошибка. И Семен Грицай тотчас же ее уловил. Так же моментально он увидел и другое — правую руку в кармане мужчины. Это наверняка означало, что мужчина сжимает в руке рукоять пистолета и через какое-то мгновение начнет стрелять, может, даже не вынимая руки из кармана.

Все эти мысли пронеслись в голове у Семена за долю секунды. Он резким движением руки распахнул дверь на всю ширину и бросился на мужчину. Для Семена было главным не дать мужчине выстрелить, а уж все остальное будет потом. Стремительным, резким движением он ударил мужчину по правой руке. Это был расчетливый, ловкий удар, и рука мужчины вылетела из кармана. Мужчина попытался сунуть руку в карман вновь, но Семен не дал ему этого сделать. Он обхватил противника, крепко прижал его руку к туловищу, тот в ответ обхватил Семена, и они упали на пол.

Теперь было главным, кто окажется наверху. Семен хорошо умел драться, но оказалось, что и противник тоже умеет драться. Преимущество было на стороне противника — в том смысле, что он мог убить Семена. Хоть ножом, если при нем имелся нож, хоть изловчившись, выстрелить в него из пистолета, хоть вцепиться ему в горло — да мало ли еще как можно убить! Семену же непременно нужно было взять противника живым. Живого можно допросить, выведать у него нужные сведения, а с мертвого — что за толк? Мертвый мужчина означал лишь одно — смершевцы потеряют важный след.

Семен и неизвестный катались по полу, хрипели, и каждый стремился подмять под себя другого. Татьяна в этот момент пребывала в прострации. Она была переводчиком при штабе, ей никогда еще не доводилось наблюдать вблизи смертельную схватку. Тем более рукопашную схватку, которая страшнее всех прочих схваток, какими бы они ни были. Кроме того, она была женщиной, а разве может женщина спокойно и хладнокровно относиться к смерти? А сейчас смерть была совсем рядом, возможно даже, что ее собственная смерть. И от этого Татьяна не могла прийти в себя, она не понимала, что должна делать. Зажав ладонью рот, она расширенными от ужаса глазами наблюдала за схваткой и ничего больше.

— Помогай! — прохрипел Семен и добавил два крепких слова.

И Татьяна пришла в себя. Возможно, из-за отчаянного «помогай», а может быть, из-за крепких слов — это, в общем, было не так и важно. Татьяна вспомнила, что у нее есть пистолет — его ей на всякий случай дал Васильев. И вот сейчас этот случай наступил. Татьяна судорожно сунула руку в карман и вытащила пистолет. Она не очень понимала, что ей теперь делать, она действовала так, как ей подсказывала первая пришедшая к ней мысль, и даже не мысль, а некое побуждение. Татьяна нервно, ломая ногти, сняла пистолет с предохранителя, изловчившись, поднесла его к уху мужчины и выстрелила. Не в самого мужчину, конечно, а рядом с его ухом.

Семен, вероятно, ожидал выстрел, и потому его звук не произвел на него никакого действия. А вот подозрительный мужчина выстрела явно не ожидал. От неожиданности он вздрогнул, ослабил хватку, и этого оказалось Семену достаточно. Он нанес противнику сильный удар кулаком в висок, и тот потерял сознание и обмяк.

Семен вскочил и первым делом связал противнику руки — ремень для этой цели у него был с собой. Затем он обшарил карманы поверженного противника и нашел там пистолет. Семен хмыкнул, потер ладонью лицо и с усмешкой взглянул на Татьяну. Она стояла, держа пистолет в руке, и, кажется, не понимала, что ей делать дальше.

— Молодец, переводчица, — все так же улыбаясь, сказал Семен. — Объявляю тебе благодарность за своевременные и правильные действия. Это ты правильно сообразила — стрельнуть у него над самым ухом. Тут-то он и дернулся, а уж дальше — все было просто… Ты настоящий герой.

И только после этих слов Татьяна, похоже, окончательно пришла в себя. Все было правильно, как оно и надо: враг — повержен, Семен — жив.

— Зови других, — сказал Семен. — Тут у нас работы непочатый край. Домик, мне сдается, дюже интересный. Так что — зови.

— Как? — шмыгая носом, спросила Татьяна.

— Да все так же. Выйди во двор и стрельни пару раз из пистолета, — пояснил Семен. — Они услышат и прибегут. А я пока приведу в чувство этого красавца.

— Ага, — закивала Татьяна.

Она вышла во двор, и вскоре со двора раздались два пистолетных выстрела.

— Вот, я выстрелила, — доложила она, вернувшись в дом.

— Я слышал, — улыбнулся Семен. — Скоро ребята примчатся… Ну, просыпайся, герой невидимого фронта! — Эти слова были обращены к подозрительному мужчине. — Да и побеседуем по душам.

Семен похлопал мужчину по щекам, затем пальцами зажал ему нос. Тот дернулся, всхрапнул и открыл глаза.

— С добрым утром, — сказал Семен. — И как спалось? Что виделось во сне?

Мужчина ничего не ответил, повел глазами, пошевелил руками. Вернее, попытался ими шевельнуть, но руки крепко были связаны.

— И не надейся, и не проси, — ухмыльнулся Грицай. — Все равно не развяжу. Потому что ты себя плохо ведешь. Вот когда ты будешь вести себя хорошо, тогда другое дело.

Больше Семен ничего не успел сказать, потому что во дворе раздался топот бегущих людей. Вскоре в дом вломился Васильев, за ним — Кожемякин и Толстиков, последним — Коломейцев.

— Что тут у вас? — выдохнул Васильев.

— Так, ничего, — лениво ответил Грицай. — Побарахтались немножко… Ну, нас-то было двое, а он один. — Семен указал на связанного мужчину. — Одолеть вдвоем одного — штука нехитрая. Вот, принимайте подарок в упакованном виде.

— А… — Васильев хотел сказать еще что-то, но не сказал. Он окинул взглядом валявшуюся мебель, затем посмотрел на Татьяну, по-прежнему державшую в руках пистолет, покрутил головой и махнул рукой. — Ладно… В доме больше никого нет?

— Никого, — ответил Грицай. — А то бы выскочили этому дядечке на подмогу. Но, я так думаю, кое-какие пиратские богатства в избушке все же присутствуют. Быть того не может, чтобы в таком доме да без пиратских кладов. Поискать бы надо…

— Поищем, — сказал Васильев.

Он подошел к связанному мужчине, целую минуту смотрел на него оценивающим взглядом, затем сказал:

— Сам расскажешь о себе или как?

— Вы кто? — прохрипел мужчина.

— А то ты не догадываешься! — хмыкнул Васильев. — Ну, так что же, будешь говорить?

— Нечего мне говорить, — угрюмо ответил пленник. — Вы ошиблись. Я мирный человек. Там, — он кивнул в сторону висевшего на стене шкафчика, — мои документы. Можете проверить. Я Зигмунд Заец. Поляк.

— Поляк, а так складно говоришь по-русски! — сказал Егор Толстиков. — И где же ты так научился русскому языку?

— Воевал вместе с русскими против фашистов, — сказал мужчина. — Там и научился.

— Ну да? — не поверил Грицай. — Так ты, оказывается, еще и герой! Что ж ты бросился на меня с пистолетом, герой? На меня и на эту женщину?

— Кто же знал, кто вы такие? Время сейчас смутное. Всякие ходят… А пистолет у меня с фронта…

— Командир, — поморщился Грицай, взглянув на Васильева, — некогда нам слушать басни этого героя. Давай-ка предъявим его для опознания.

Васильев сделал знак стоявшему в стороне Коломейцеву. Иван подошел к мужчине.

— Это он и есть, — сказал Коломейцев. — Тот самый унтер из лагеря. От которого мы с Мачеем дали деру. Через прореху в стене сортира. Ты припоминаешь такой факт в твоей биографии? — Коломейцев усмехнулся.

— Ошибаешься, — злобно произнес мужчина. — Никакой я не унтер. Все ты врешь.

— Цыть! — прикрикнул на Унтера Грицай. — Как видишь, твоя личность нам известна. Так что можешь и не сознаваться. Тебе же хуже.

— Оружие в доме есть? — спросил у пленника Васильев. — Патроны, взрывчатка?..

— Нет, — не сразу ответил Унтер.

— А если найдем? — прищурился Васильев.

— Ищите, если хотите. — Пленник отвел взгляд в сторону.

— Что ж, мы не гордые, можем и поискать, — сказал Васильев.

Он взглянул на Татьяну, она все так же стояла поодаль с пистолетом в руке.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, осторожно взял у нее пистолет и поставил его на предохранитель.

— Уже нормально, — сказала она.

— Вот и хорошо, — кивнул Васильев. — Ты уж извини, что все так получилось…

— Что получилось? — Татьяна внимательно взглянула на Васильева.

— Ну, что сунули тебя в эту кутерьму. Подвергли твою жизнь риску. Да ведь кто же знал, что оно так случится?

— Все ведь закончилось хорошо, — слабо улыбнулась Татьяна. — И потом — война…

— Да, война, — повторил Васильев. — Она, зараза, для всех война… Ты вот что. Ты покарауль этого человека. — Он указал на пленника и протянул женщине пистолет. — И не бойся, он связанный. А мы пока пошарим по закромам.

…Поиски по закромам дали неплохие результаты. Десять автоматов, восемь карабинов, два пулемета, двенадцать пистолетов, патроны к ним. Все — немецкое, смазанное, готовое к тому, чтобы из него стрелять в любую минуту. Кроме того, смершевцы обнаружили много взрывчатки, два десятка противопехотных мин и даже переносную, совсем новую, немецкую рацию.

— Наверно, все это добро ты тоже приволок с фронта? — с усмешкой спросил Грицай у пленника. — Запасливый ты мужик, как я погляжу! Рачительный! Должно быть, кулацкого звания?

— Ладно, — махнул рукой Васильев. — Надо бы раздобыть транспорт — на себе все это добро не утащишь. Да и других дел у нас хватает. Чую, выходим на финишную прямую.

Глава 15

Двух женщин, с которыми общался Унтер в ту ночь, когда за ним следил Коломейцев, взяли в тот же вечер. Здесь обошлось без эксцессов. Обе женщины, судя по всему, никак не ожидали ареста и потому не сопротивлялись, когда в их жилища явились смершевцы вместе с солдатами. Да и как женщина может сопротивляться такому количеству мужчин? Они даже не спросили, за что их арестовывают, они были напуганы…

Обыск в их домах ничего не дал: не нашли ни оружия, ни каких-либо иных подозрительных предметов. Ну да этого и следовало ожидать. И Васильев, и трое его подчиненных предполагали, что у этих женщин особая роль в той разветвленной подпольной сети, которую в Травниках оставили после себя фашисты.

Была уже глухая ночь, но никто из смершевцев не спал, спать было некогда. Не спала и переводчица, у нее тоже хватало дел. Нужно было допрашивать задержанных женщин, а они, судя по всему, русского языка не знали.

Вначале решили допросить обеих женщин, а уже потом взяться за Унтера. У смершевцев имелось к Унтеру множество самых разных вопросов, и главный из таких вопросов — где прячется Фукс и как к нему подобраться.

Ни одна, ни другая женщина особо ничего не скрывали и даже не пытались ничего скрыть. Было видно, что их втянули в это дело какими-то хитрыми и коварными способами помимо их воли. А дело и впрямь представлялось скверным и опасным для обеих женщин. Они отвечали на вопросы подробно, не понадобилось даже разговора на «женском» языке. Правда, Татьяна Ткачишина при допросе присутствовала, но исключительно как переводчик.

— Меня зовут Зофья Ковальчик, — сказала одна из женщин. — Это мое настоящее имя. Хотя по документам я — Агнешка Прасоловска. Но это — ненастоящие документы, фальшивые.

— Их вам сделал Карл Унке? — спросил Васильев.

— Да, да, — закивала Зофья Ковальчик. — Карл Унке. Фукс…

— Как вы познакомились с Карлом Унке?

— Он сам нашел меня, — не сразу ответила женщина. Было отчетливо видно, что каждое правдивое слово дается ей с трудом. — Вернее, его люди. Я была капо в лагере Будзынь, что под Красником. Капо в женском бараке. Вы знаете, кто такой капо?

— Знаем, — кивнул Васильев.

— А лагерь Будзынь под Красником тоже знаете?

— Слышали…

— Меня доставили из того лагеря сюда, в Травники. Я не понимала, зачем меня доставили. Но Карл Унке объяснил. Он хотел, чтобы я поселилась в этом городе. Чтобы я была связной в подполье. Когда немцы уходили, они оставили здесь своих людей. Я не могла отказаться, потому что Карл Унке пригрозил, что всем расскажет, что я была капо. И, когда придет Красная армия, меня расстреляют… Скажите, меня расстреляют? Я не хотела, Карл Унке меня заставил…

— Расскажете нам всю правду — не расстреляют, — заверил Васильев. — Наверно, вас будут судить. Но вы останетесь живы.

— Да-да… Спасибо вам, пане офицер! Вы такой добрый человек! Я расскажу все, что знаю! Зачем мне что-то скрывать? Я ненавижу Карла Унке и всех фашистов!..

Обязанность Зофьи Ковальчик была простой. Она должна была поселиться в Травниках и ждать. Чего или кого ждать? Ждать, когда к ней явится мужчина, который назовет себя Унтером и назовет ей пароль. А она должна будет сказать ему отзыв. Карл Унке сообщил ей и пароль и отзыв. А еще он сообщил ей адреса. Три адреса, которые она должна была запомнить. По тем адресам жили какие-то люди, но кто они — того Зофья Ковальчик не знала. Она должна была передать тем людям все то, что ей должен будет сообщить Унтер. Вот и все. Да, и еще получить за это деньги. Деньги ей также должен был передать Унтер.

Унтер приходил к ней всего три раза. Он ничего ей не говорил, сказал лишь, чтобы она была готова в любой момент принять от него какую-то важную информацию и передать ее куда следует. Насколько Зофья поняла, все эти три посещения были проверкой — на месте ли Зофья и не передумала ли она. Она была на месте, и она не передумала, потому что ей некуда было деваться. Один раз Унтер передал ей небольшую сумму. Вот и все.

— Вы сможете опознать Унтера? — спросил Васильев.

— Да, конечно, — закивала женщина. — Как мне его не опознать, когда он снится мне ночами? Он и еще Карл Унке. Я их боюсь… — И Зофья заплакала.

— Ох уж этот дамский пол! — поморщился Грицай. — Всё-то они плачут. По любому поводу. Дерутся врукопашную с диверсантами — плачут, на допросах опять же рыдают в три ручья. Сплошные слезы!

— Ну, это что! — сказал Толстиков. — У нас в запасе еще одна дама. Так что слезы, я так думаю, не кончились.

На это Грицай лишь вздохнул и развел руками.

Вторая арестованная женщина была не столь откровенна, как первая. Долгое время она не желала говорить ничего. Вначале она просто молчала, затем все же стала отвечать на вопросы, но отвечала нехотя, односложно, а главное, было понятно, что она говорит неправду.

— Вот что я вам скажу, уважаемая пани! — не выдержал наконец Грицай. — У нас мало времени, и разводить с вами антимонии нам недосуг. Не хотите нам ничего говорить, и не надо. Мы и без того о вас много чего знаем, а еще больше — догадываемся. Вот отправим сейчас вас в камеру, а дальше, как говорится, по законам военного времени… Еще и проситься будете, чтобы рассказать нам всю правду! А мы не пожелаем с вами разговаривать, потому что ваша правда нам будет без надобности. Так и пропадете. А зачем вам пропадать, такой молодой и красивой?.. Переведи эти мои слова во всех подробностях! — Семен взглянул на переводчицу. — Чтобы до нее дошло!

Но и после проникновенного монолога Грицая женщина все так же ничего не желала говорить.

— Вот ведь какая упертая дамочка! — развел руками Кожемякин. — Слушай, командир. А может, и вправду оставим ее на потом? Пускай посидит и подумает. В конце концов, мы еще не приступали к допросу Унтера. Унтер-то важнее, чем эта пани, кем бы она ни была.

— А может, нам ее показать Коломейцеву? — спросил Толстиков. — А вдруг он ее опознает! Может, у этой панночки есть какая-то страшная тайна, оттого она и боится говорить?

Позвали Коломейцева. Его не помещали в камеру, он находился в соседней комнате, сидел на стуле и дремал.

— Кажись, знакома мне эта красавица, — не слишком уверенно произнес Коломейцев. — Где-то я ее уже видел. Причем не один раз… — Он наморщил лоб, припоминая, и вдруг хлопнул в ладоши. — Точно, вспомнил! Ведь это же помощница коменданта лагеря! Личный секретарь Карла Унке! Так и есть!

— А ты не ошибаешься? — спросил Васильев. — Тут ошибиться нежелательно.

— Не ошибаюсь, — уверенно произнес Коломейцев. — Приходилось мне ее видеть в лагере. Красивая, в эсэсовской форме…

Возможно, Коломейцев и впрямь признал женщину. Но на всякий случай смершевцы решили подстраховаться и предъявить ее для опознания еще и Сычу и Башмаку. Благо оба они находились неподалеку, в подвале, наспех переоборудованном в камеру.

Башмак заявил, что он эту женщину раньше никогда не видел, во всяком случае, ее не помнит. А вот Сыч сказал совсем иное. Вначале он долго рассматривал женщину, а потом заявил:

— Где-то я ее видел. По-моему, в лагере… Ходила там такая — в эсэсовской форме… Постоянно находилась рядом с комендантом. Будто его помощница или, может, секретарь… Да, точно! Это она и есть!

— Ну? — спросил Васильев у женщины, когда процесс опознания был завершен. — И что скажете? Опознали вас как помощницу коменданта лагеря, Карла Унке. Худо ваше дело, барышня!

Женщина еще какое-то время крепилась, а потом навзрыд заплакала, уткнув лицо в ладони.

— Ну вот, — вздохнул Толстиков. — Что и следовало ожидать… И попробуй от нее чего-нибудь добиться в таком-то ее плачевном состоянии!

— А можно мне попробовать поговорить с ней? — спросила Татьяна Ткачишина. — Какие задавать ей вопросы, я знаю.

— Опять на женском языке? — вздохнул Васильев. — Отчего же нельзя? Попробуй. Нам выйти или как?

— Не обязательно, — ответила Татьяна. — Просто не вмешивайтесь в наш разговор. Если надо будет вмешаться, я вам скажу.

На это Васильев лишь развел руками и с нарочито отсутствующим видом стал смотреть в окно. То же самое сделали и трое остальных смершевцев.

Говорила Татьяна с женщиной на польском языке. Вначале женщина ничего не отвечала, лишь судорожно всхлипывала, затем стала отвечать — по одному слову, затем — по два, а потом и целыми фразами. Разговор длился долго, почти полчаса. Все это время мужчины молчали и смотрели в окно, лишь нервный Грицай целых три раза выходил, чтобы вдохнуть свежего воздуха и покурить.

— Она мне все рассказала, — наконец произнесла Татьяна. — Все, что нужно… Ее зовут Марына Орлик, она полька. То есть наполовину полька, мама у нее немка. Она и вправду была помощницей коменданта лагеря. Помощницей и еще — любовницей. Так она сказала… Оттого и боялась что-либо говорить. Она и сейчас боится, думает, что ее расстреляют. Я ее успокоила, как могла. Сказала, что никто ее расстреливать не будет. Я правильно сказала? — Татьяна вопросительно взглянула на Васильева.

— Правильно, — кивнул тот. — Хотя, наверно, судить ее все же будут. По новым польским законам. Ну, и что она еще сказала?

— Когда немцы собирались уходить из Травников, Карл Унке вынудил ее стать связной в подполье. Ну как вынудил — приказал. Деваться ей было некуда, она и согласилась. Унке заселил ее в квартиру, дал денег и велел ждать.

— Ждать, когда к ней явится Унтер? — спросил Васильев.

— Да, — ответила Татьяна. — Ждать, когда явится Унтер… Он приходил к ней трижды. Никаких конкретных поручений он не давал, лишь каждый раз напоминал, чтобы она была готова.

— Готова к чему? — уточнил Васильев.

— К получению конкретных указаний. Она должна была в точности передать эти указания неким людям. Диверсантам, как я поняла. Эти люди проживали по конкретным адресам, и она эти адреса знает.

— В общем, все по той же самой схеме, — сказал Грицай. — Что с Зофьей Ковальчик, что с этой коханкой. Так, кажется, звучит по-польски слово любовница? Вот ведь какие жгуты вьет жизнь! Мало того что помощница лагерного коменданта, так еще и коханка! Воюй с такими двуличными дамочками!..

— Что она сказала о Карле Унке? — спросил Васильев. — Она знает, где он сейчас?

— Говорит, что не знает, — ответила Татьяна.

— Ну, в этом-то я сомневаюсь! — заявил Грицай. — Как это так — не знает? Ведь коханка же! Должно быть, знает, но врет.

— Ладно! — после размышления произнес Васильев. — В общем и целом все тут ясно. И потому самая пора побеседовать по душам с Унтером.

— Я вам еще нужна? — спросила Татьяна.

— Пока нет, — ответил Васильев. — Унтер — никакой не поляк, а русский. Так что переводчик нам не требуется. Ты вот что — отдохни пока. Поспи. А то ведь умаялась.

— Что, так заметно? — улыбнулась Татьяна.

— Еще как, — сказал Васильев.

Татьяна ничего не ответила и вышла.

Глава 16

— Что касается твоей персоны, — сказал Васильев, пристально глядя на сидевшего перед ним мужчину, — то мы знаем, кто ты такой на самом деле.

— И кто же, по-вашему, я такой? — мрачно спросил Унтер.

Смершевцы тщательно готовились к этому разговору, и им казалось, что Унтер будет упираться, изворачиваться, ловчить, лгать — словом, вести себя так, как ведет себя большинство разоблаченных врагов. Тем более если это не просто враг, а двуличный враг. Он и фашистский пособник в лагере, он и вражеский диверсант, и к тому же бывший советский солдат, сознательно перешедший на сторону врага. Но, похоже, Унтер вовсе и не думал ни изворачиваться, ни упираться. Было очевидно, что он заранее наметил для себя линию поведения, но что это была за линия, в чем был ее смысл — того смершевцы не знали. Ну а если они этого не знали, то и самим им приходилось на ходу придумывать свою собственную линию поведения.

— Ты сам знаешь, кто ты такой, — ответил Васильев.

— И вы, значит, все обо мне знаете, и я о себе тоже все знаю, — усмехнулся Унтер. — Да и мне о вас тоже все ведомо. Все всё про всех знают… А тогда — что же вы от меня хотите?

— Чтобы ты ответил нам на один вопрос, — сказал Васильев.

— Это насчет Фукса, что ли? — Унтер в упор взглянул на Васильева.

— Угадал, — сказал Васильев. — Насчет него.

— Да тут и угадывать нечего. — Унтер все так же продолжал усмехаться. — Кто же вас интересует еще, кроме него? Со всеми прочими вы справились. Кого постреляли, кого законопатили. Остался лишь Фукс. Ну и еще кое-кто, но они не в счет.

— Ну вот и расскажи нам. — Васильев продолжал в упор разглядывать Унтера. Ему хотелось понять, почему именно так, а не как-то иначе он себя ведет. На что он рассчитывает? На что надеется?

— Это о Фуксе, что ли? — спросил Унтер с нарочитой ленцой и даже, как показалось Васильеву, с издевкой. — И чего ради я должен вам о нем рассказывать?

— Скажем, ради сохранения собственной шкуры, — вмешался в разговор Грицай. — Что, разве плохая для тебя цена? По-моему, самая подходящая.

— То есть если я вам все и во всех подробностях расскажу, то вы, может быть, оставите меня в живых, — сказал Унтер. — Если, конечно, это от вас зависит — жить мне или не жить. А если не расскажу, то… — Он сделал жест рукой, будто нарисовал в воздухе крест.

— Догадливый ты мужик, хоть и Унтер! — желчно произнес Грицай. — Все так и есть. Так что прямой тебе резон не играть перед нами всякие спектакли, а все рассказать напрямую, без утайки.

— Точно то же самое мне говорили и немцы, — сказал Унтер.

— Ну так и что же с того? — не понял Грицай.

— А какая тогда разница между вами и немцами? — лениво произнес Унтер и так же лениво потянулся, будто он находился сейчас не на допросе, а в деревне на завалинке и разговор велся не о его судьбе, а о каких-нибудь деревенских ежедневных делах.

— Вот ведь вражья душа! — ахнул Грицай. — Вишь, куда завернул! Сравнил нас с фашистами! Ну и сука же ты, как я погляжу!

— Разница, допустим, есть, — сказал Васильев, укоризненно взглянув на Грицая. — Мы русские, а не немцы. И ты тоже русский.

— Был когда-то русским, — скривился мужчина. — Теперь я Унтер. Сами знаете…

— Ну так припомни, что ты русский, — сказал Васильев. — Самая пора.

— Не будет разговора, лейтенант! — махнул рукой Унтер. — И не трогай меня за душу — она давно у меня бесчувственная. А может, даже и умерла.

— И мирных людей, которых понапрасну положит Фукс, тебе тоже не жаль? — спросил Васильев.

— Сказано же тебе — не касайся моей души! — Унтер даже не взглянул ни на Васильева, ни на остальных, демонстративно отвел глаза и стал смотреть в стену. Помолчав, произнес: — Если уж я попался в ваши руки, то кончайте этот концерт. Хоть прямо здесь, хоть выведите меня за порог. Мне все равно.

— Ну, как знаешь, — развел руками Васильев. — Твоя жизнь — тебе ею и распоряжаться. А Фукса мы и без тебя найдем.

— Ищите, если хотите. — Унтер равнодушно передернул плечами. — Мне все равно…

— Ну, и что будем делать? — спросил Васильев, когда Унтера увели. — Похоже, оборвалась наша ниточка. Ну или запуталась так, что и не распутаешь.

Долгое время все молчали. Каждый сейчас думал, как быть дальше, каждый искал выход из создавшегося положения.

— А что, если нам попытаться выманить Фукса из его норы? — предложил наконец Егор Толстиков.

— Это каким же способом? — не понял Грицай.

— Да способ-то имеется, — задумчиво произнес Толстиков. — Хороший старый способ… Называется — ловля на живца. Допустим, выпустим мы на свободу эту коханку Фукса. Наверняка Фуксу известно, что мы уничтожили и арестовали многих его помощников — в том числе и его бывшего секретаря. И вот она опять на свободе. Неужто он к ней не явится, чтобы разузнать, что и как? Я так думаю, что обязан явиться. А мы — тут как тут. Разве мы не проделывали раньше такую хитрую штуку?

— Ну так то — раньше, — со скепсисом сказал Грицай. — А сейчас это будет халтура.

— Почему же халтура? — не согласился Толстиков. — Если все как следует обдумать…

— Так тебе этот Фукс и поверит! — усмехнулся Семен. — Он хитрый лис. Как это так, скажет, взяли мою любовницу и помощницу, можно сказать, с поличным — и тут же ее отпустили! Уж не затеяли ли со мной хитрую игру? И приступит он тогда к этой своей бывшей зазнобе со всей серьезностью. А она все ему и расскажет…

— А может, и не расскажет. — Толстиков по-прежнему продолжал стоять на своем. — Если мы все ей, как полагается, объясним и проинструктируем ее, то, может быть, все и получится.

— А не расскажет, так ей же и хуже, — сказал на это Грицай. — Тогда Фукс ее просто пристрелит. На всякий случай. Ну или задушит, чтобы не было лишнего шума. Как бы там ни было, а пропадет бабенка. По нашей вине и пропадет. Нет, не годится твоя идея!

— Я согласен с Семеном, — сказал Васильев. — Идея для такого случая и впрямь неподходящая. Шита белыми нитками… Вот ты бы, Егор, на месте Фукса поверил бы, что мы ни за что ни про что взяли да и отпустили эту женщину?

— Наверно, нет, — вынужден был сознаться Толстиков.

— Вот то-то и оно, — вздохнул Васильев. — У кого еще есть идеи?

— У меня, — сказал Грицай. — Вот что я мыслю… А что, если нам подсадить к Унтеру каких-нибудь своих людей? И чтобы они у него что-нибудь постарались выпытать? Тонко, ненавязчиво, как бы между прочим… Придумаем для этих людей подходящую легенду, как следует проинструктируем их… Вдруг да что-нибудь с того да получится? Это перед нами Унтер строит из себя этакую трагическую личность, а на самом-то деле он обыкновенная шкура. А если шкура, то, стало быть, и боится за свою жизнь. Шкуры все боятся за свою жизнь. Перед нами он кочевряжится, а перед людьми, глядишь, и развяжет язык. Ну и как вам идея?

— Можно, конечно, попробовать, — сказал Васильев. — Тем более что и подходящие люди для этого у нас под рукой имеются. Сыч и Башмак. Вот пускай они и попробуют. Объясним им, что к чему, растолкуем… Думаю, они согласятся. На такое дело требуется добровольное согласие, иначе игру можно и не затевать. Правда, времени у нас для таких игрушек маловато. Но, думаю, одну ночь для этого мы выкроим. Тем более что ночь уже на подходе.

Все невольно взглянули в окно. За окном опускались на землю летние сумерки.

* * *

Сыч и Башмак легко согласились поучаствовать в оперативной игре, придуманной смершевцами. Они согласны были делать все, что их попросят, лишь бы заслужить доверие советской власти и доказать, что никакие они не изменники, а просто так сложились обстоятельства.

— Оно, конечно, в таких хитрых делах мы не большие умельцы. — Башмак покрутил головой. — Мы солдаты. Здесь мы, а там — враг. Врага надо уничтожить. Вот и все хитрости. Но если надо, то, значит, надо. Вы только растолкуйте в подробностях, что от нас требуется.

— Вас поместят в камеру к Унтеру, — терпеливо принялся объяснять Васильев. — Кто он такой, я вам уже рассказывал. Ваша задача — постараться выяснить у него, где сейчас находится Фукс. Фукс — эсэсовец, глава фашистского подполья, которое осталось в здешних местах после того, как фашисты откатились на запад. Этого Фукса нам надо ликвидировать. Ликвидируем Фукса — перестанет существовать подполье. Унтер знает, где сейчас Фукс. Обязан знать.

— Понятно, — сказал Сыч. — Как нам половчее выведать у этого Унтера о Фуксе? Небось просто так, за милую душу, он нам не расскажет.

— Не расскажет, — согласился Васильев. — Он и нам-то ничего не рассказал. Поэтому нам и нужна ваша помощь. Скажете ему так. Вы бывшие бойцы Красной армии. Попали в плен, бежали. Но воевать больше не пожелали. Не хотите вы воевать в Красной армии, у вас с советской властью свои счеты. Придумаете что-нибудь по ходу действия… Скажете, например, что вы — из раскулаченных семей. Скажете, что шибко вас обидела советская власть… После побега вы скрывались в Польше, но вас поймали смершевцы. Поймать-то вас поймали, да вот только доказать ничего не смогли. Наоборот, вы убедили смершевцев в том, что боролись с фашистами в польском подполье. Скажем, в городе Люблине. И вот завтра или послезавтра вас должны выпустить. Ну и предложите Фуксу свою помощь. Осторожно предложите, как бы между прочим, не навязываясь. Мол, может, нужно кого-то о чем-то предупредить на воле, кому-то передать какую-то весточку.

— Главное, напирайте на то, что вы не любите советскую власть, — дополнил Грицай. — Просто-таки ненавидите! Но смотрите, не переусердствуйте. Не лезьте без особой надобности этому Унтеру в душу. Он хотя и вражина, но мужик умный и чуткий. И, если перегнете палку, он вас мигом раскусит.

— Ясно, — ответил Сыч.

— Ну а если ясно, то сейчас вас отведут в камеру, где сидит Унтер. Постарайтесь управиться за ночь. На большее у нас нет времени. Я вам даже не приказываю, а прошу: помогите, чем можете и как можете.

— Постараемся, — ответил Сыч, помолчал и спросил: — Скажите, эта помощь нам зачтется?

— Обязательно, — сказал Васильев. — Я напишу рапорт куда следует. О том, что вы оба помогали нам в изобличении вражеской диверсионной группы. Помогали добровольно.

— Спасибо, — ответил Сыч дрогнувшим голосом. — Мы постараемся… Но — если у нас ничего не получится? Что тогда?

— Может, и не получится, — сказал Васильев. — То дело, которое мы вас просим сделать, — тонкое дело. Но это без разницы. Рапорт я все равно напишу. Мы смершевцы, к нашему мнению прислушиваются. Так что, глядишь, мы еще с вами будем брать Берлин.

— Спасибо, — повторил Сыч.

А Башмак по душевной своей простоте и вовсе ничего не сказал. Он лишь крякнул и потер ладонью глаза.

* * *

Унтер, когда его допрашивали смершевцы, ничуть не лгал. В самом деле, он дошел до такого состояния, когда ему было все равно — жить или умереть. Конечно, когда он находился на свободе, то больше думал о жизни, чем о смерти. Так бывает со всеми людьми: те, кто свободен, не думают о смерти, а строят планы относительно дальнейшей своей жизни. Это когда ты лишишься свободы, то поневоле начинаешь задумываться о смерти.

Впрочем, даже на свободе Унтеру в принципе было все едино: жить так жить, умереть так умереть. Потому что свою свободу он не считал за свободу. В самом деле, какая же это свобода, когда ты связан и стреножен множеством пут и веревок? И это такие путы, которые просто так, единым махом, не разорвешь. В концлагере он сам предложил свои услуги фашистам и усердствовал настолько рьяно, что вскоре стал солдатом фашистской армии и даже выбился в унтер-офицеры. Очень немногим из числа военнопленных это удавалось, а вот ему удалось.

И хотя ему это удалось, он не чувствовал себя свободным. Наоборот, он явственно ощущал на себе путы, и эти путы его раздражали и угнетали. Сам себя он представлял зверем, привязанным на длинном поводке к колу. Хоть поводок и был длинным, но все равно это был поводок, а не свобода. Тем более что этот поводок в любой момент могли и укоротить.

Его и укоротили, после того как по его оплошности из лагеря сбежали двое заключенных. Его поставили перед выбором: либо превратиться в прежнего бесправного узника, либо стать курсантом специальной диверсантской школы. Не раздумывая, он выбрал второе — стал курсантом. Он прекрасно понимал, что, будучи узником, непременно погибнет. А если станет курсантом, у него появится шанс выжить.

Однако очень скоро он понял, что шанс выжить у курсанта тоже невелик. Вот окончит он диверсантские курсы, вот отправят его на какое-то задание. Ему было все равно, какое это будет задание. Каким бы оно ни было, а итог будет один — смерть. Его непременно выследят, загонят в угол, как бешеного зверя, и пристрелят. Или, оказавшись загнанным в угол, он сам застрелится. Какая разница — хоть так, хоть этак, все едино — смерть.

Изыскать возможность и сдаться на милость советской власти? Он думал и об этом, но пришел к выводу, что и тогда погибнет. Уж слишком много у него грехов перед советской властью. Добровольная сдача в плен — раз, переход на сторону врага — два, диверсантская школа — три. Одно унтер-офицерское звание чего стоит! Какая уж тут милость?

А стало быть, нет у него выхода. Так что, когда начальник диверсантской школы Карл Унке предложил ему остаться в Травниках — в фашистском подполье, он, не раздумывая, согласился. Впрочем, он и отказаться-то не мог, потому что предложение Карла Унке являлось, по сути, приказом. А от приказов не отказываются. Отказаться от приказа означало умереть.

Ему определили в подполье важную роль — быть связным. Он прекрасно понимал, что это смертельная роль. Он знал, где можно найти Карла Унке, а это и был смертный приговор. Отсроченный во времени, но это без разницы. Если советская разведка нападет на след Карла Унке, то первым делом он ликвидирует его, Унтера, — чтобы таким образом оборвать с ним связь. А в том, что рано или поздно Карлу Унке прижмут хвост, Унтер ничуть не сомневался. Итак, куда ни кинь, везде за Унтером следовала смерть. Смерть — это страшно, и победить этот страх можно лишь одним способом — убедить себя в том, что ты мертв. Мертвым смерть не страшна.

Нет, не лгал Унтер на допросе у смершевцев… Мертвые не лгут, нет у них такой возможности. Мертвые всегда говорят правду.

…Унтер хорошо был знаком с азами оперативной работы. Его учили этому в лагере, когда он был там унтер-офицером, об этом же ему в подробностях толковали и в диверсантской школе. Ему и самому доводилось подсаживать своих людей к тем личностям из числа заключенных, которых он по каким-то причинам считал людьми сомнительными и ненадежными.

Поэтому он почти сразу же заподозрил Сыча и Башмака в том, что они не просто случайные однокамерники, а подсадные. Его подозрение лишь усилилось, когда Сыч и Башмак стали рассказывать ему о себе и о своих приключениях. Какое-то время он слушал их с мрачным молчаливым вниманием, а затем перебил:

— Не надо, хлопцы!

— Чего не надо? — удивленно произнес Башмак.

— Ничего не надо. Комедии этой дешевой не надо. Я ведь знаю, кто вы на самом деле. Точнее сказать, для чего вас подселили ко мне. Вам нужно узнать у меня о Фуксе? Я прав?

Ни Сыч, ни Башмак ничего на это не сказали. Трудно что-либо возразить так вот сразу, когда тебя разоблачили. Они продолжали молчать, и это молчание было против них, оно их выдавало.

— Так-то лучше, — усмехнулся Унтер. — Вы, хлопчики, помолчите. А я кое о чем подумаю. А потом, может быть, и поговорим.

Унтер умолк, прислонился к стене и закрыл глаза. В душе у него была пустота. И Унтеру вдруг показалось, что такая пустота — это хорошо, это как раз то, к чему он стремился все свои последние годы, начиная от сдачи в плен и заканчивая этой камерой. Пустота — это покой, как раз то, что ему нужно, как раз то, что у него осталось в душе.

— Значит, вам нужен Фукс? — Унтер открыл глаза и посмотрел на сокамерников.

В мире властвовала ночь, в камере было темно, лишь через небольшое, убранное решеткой оконце проникал рассеянный, неверный свет. В этом свете не было видно ни лиц, ни глаз, но Унтеру сейчас не нужны были ни чьи-то лица, ни глаза.

— Я скажу вам, как найти Фукса. — Унтер шевельнулся в полутьме. — А вы слушайте и запоминайте. Хорошенько запоминайте, потому что Фукс — хитрый зверь. Голыми руками его не возьмешь.

— Вот так-таки и скажешь! — хмыкнул Сыч. Поняв, что он и Башмак разоблачены, Сыч решил играть в открытую. — И, значит, мы должны тебе поверить… А вот только интересно, почему мы тебе должны верить? Вроде ты и этот Фукс заодно…

— Значит, не совсем заодно, — ответил Унтер. — Хотя можете и не верить. Как знаете… — Он помолчал и добавил: — Плевать мне на Фукса. Да и на вас мне тоже плевать. Я — один против всех. Если бы Фукс потребовал, чтобы я выдал ему вас, то я бы выдал. Но получилось так, как получилось. Я в ваших руках, и вы хотите, чтобы я выдал вам Фукса. Ну так слушайте.

Такая логика была не понятна ни Сычу, ни Башмаку. Путаная это была логика, вывернутая наизнанку. А может, в словах Унтера и вовсе не было никакой логики, а было что-то другое — поди разберись. Некогда было разбираться во всем этом душевном буреломе, не то было место и не те условия.

— Говори, — сказал Сыч. — Мы запомним…

— Мы памятливые, — подтвердил Башмак.

— Фукса поймать непросто, — сказал Унтер. — Потому что у него нет лица. Как можно поймать того, у кого нет лица?

— Это как так — нет лица? — удивился Башмак.

— Да вот так, — ровным голосом произнес Унтер. — Нет, и все тут. Увидишь его и не запомнишь. Безликий он. Похож на всех сразу. На эсэсовца, на польского крестьянина, на убогого с городского базара… Кем он хочет, тем и может стать. В любое время. Вы будете искать польского крестьянина, а он в это время — убогий с базара. Попробуй такого найди… Он как пустота. Разве можно поймать пустоту?

— Но ты ведь с ним встречался, не так ли? — спросил Сыч. — Значит, знаешь, как это делается.

— Встречался… — хмыкнул Унтер. — В условленное время и в условленном месте. И каждый раз он был в разных образах. Разгуливает он такой-то спокойно по городу, и попробуй его опознай.

— То есть всякий раз он назначал тебе для встречи разные места? — уточнил Сыч.

— Так и есть, — нехотя ответил Унтер.

— И где его главное лежбище, ты не знаешь?

На этот вопрос Унтер ответил не сразу. Сыч и Башмак терпеливо ждали — они понимали, что сейчас торопить собеседника нельзя. Если он захочет, то все скажет сам. А если не захочет, то и не скажет, как его ни понукай.

— Знаю я, где его лежбище, — вымолвил наконец Унтер. — Выследил на всякий случай… Думал, может, пригодится. Вот, похоже, пригодилось…

— Это как же выследил? — удивленно спросил Башмак.

— Да вот так. — Чувствовалось, что Унтер в темноте усмехается. — Встретились мы с ним, поговорили… На базаре. Там много всякого народу, а Фукс ничем не отличался от прочих. Равно как и я… Мы договорились о следующей встрече, он и пошел. А я — втихаря за ним. Фукс — зверь чуткий, но и я тоже осторожный… Выследил я его. Запоминайте адрес. — И он назвал адрес. — Но только учтите, там он не один. С телохранителями. Не знаю в точности, сколько их — может, пятеро, а может, шестеро. Все немцы. Нашему брату охранять свою личность Фукс не позволяет. Опасается…

Унтер умолк, молчали и Сыч с Башмаком. Говорить больше было не о чем.

— Все, больше разговора не будет, — отозвался наконец Унтер. — Стучите в дверь, зовите своих. Скажите — раскололся Унтер. По собственной воле, без всяких ухищрений. Так и скажите…

Сыч встал и ощупью отправился к двери — стучать в нее и требовать, чтобы его и Башмака немедленно отвели к Васильеву и его подчиненным. Дверь открылась, и Сыч что-то тихо сказал часовому. Часовой был заранее обо всем предупрежден, поэтому он только и сказал:

— Пошли, если такое дело!

— Погодите! — отозвался из темноты Унтер. — Скажите там, что меня зовут Остап Окуленко! Не Унтер, а Остап Окуленко! Так и скажите!

— Скажем, — после секундного промедления ответил Сыч.

Когда Унтер, а точнее сказать, Остап Окуленко остался в камере один, он попытался предаться воспоминаниям. Но ничего не вспоминалось. Вспомнился лишь тот лейтенант, который его допрашивал накануне. Совсем молодой лейтенантик, почти мальчишка. «Ну так вспомни, что ты русский» — так, кажется, сказал ему этот лейтенантик. Вспомни, что ты русский. Он, Остап Окуленко, не русский, а украинец, но по большому счету — какая разница? Нет никакой разницы: он и тот лейтенантик — родом из одной страны. Это уже потом жизнь их разбросала в разные стороны. Хотя, может, жизнь тут и ни при чем. Жизненные ветра — они, наверно, одинаковы для всех. Но кто-то сопротивляется этим ветрам, а кто-то летит в ту сторону, куда они дуют. Вот и вся разница. А почему это так — поди разберись. Да и неохота разбираться. И некогда. Равно как и жить неохота…

* * *

— Вот оно как! — с некоторым удивлением произнес Васильев, когда привели Сыча и Башмака. — Надо же! Вначале разоблачил вас, а затем вам же все и рассказал!

— Остается только понять, для чего он это сделал! — проворчал Семен Грицай, протирая сонные глаза. — А может, он все наврал! Для каких-то своих фашистских надобностей!

Когда привели Сыча и Башмака, смершевцы спали. На сон и приведение себя в бодрое состояние Васильев выделил три часа — больше не было возможности. Но и эти три часа они не доспали.

— Думаю, он сказал правду, — не согласился с Грицаем Васильев.

— Это почему же ты так думаешь? — в свою очередь не согласился Грицай. — На каком таком основании?

— Он назвал свое настоящее имя, — сказал Васильев.

— Вроде как раскаялся, что ли? — хмыкнул Грицай. — Как же! Такие не каются!

— Ладно, — вздохнул Васильев. — Некогда нам сейчас об этом размышлять. Сейчас у нас появилась информация. Будем решать, что с ней делать.

— А что тут решать? — не понял Толстиков. — Нам известен адрес, где скрывается Фукс. Стало быть, нужно отправляться по этому адресу. Прихватим с собой роту бойцов, окружим дом и… О чем тут размышлять?

— А вдруг Фукса нет сейчас по этому адресу? — сказал Никита. — Кто знает, где он сейчас? Никто этого не знает.

— А вдруг именно там он сейчас и находится? — возразил Толстиков. — Тогда как? Не нагрянем туда — упустим подходящий момент.

— А вдруг этот Унтер все-таки соврал? — внес свою лепту в разговор Грицай. — Решай, командир…

— А что тут решать? — сказал Васильев. — Все равно, как бы там ни было, адрес нужно проверить. Причем немедленно, пока не рассвело. В темноте проще. Сами знаете.

— Знаем, — вздохнул Грицай. — Все мы знаем…

— Тогда готовность номер один! — скомандовал Васильев. — А я свяжусь с кем надо…

Смершевцы уже было собрались отправляться по названному Унтером адресу, как неожиданно в помещение вошел какой-то боец.

— Разрешите? — спросил он, и вид у него был при этом растерянный и озадаченный.

— Что тебе? — недовольно отозвался Васильев. — Мы спешим…

— Там это… — сказал боец. — Несчастье… Можно сказать — чрезвычайное происшествие…

— Что такое? — недоуменно спросил Васильев. — Какое происшествие? Говори толком!

— Погиб он, — сказал боец. — Повесился…

— Кто повесился? — не понял Васильев.

— Который в камере, — пояснил боец. — Которого мне приказано было сторожить. Ну и от случая к случаю проверять, как он там. Заходим мы с напарником в камеру, зажгли фонари и видим: вроде как помер тот, кого мы охраняли. Повесился на веревке. Прицепил он ту веревку к решетке на окне, а на другом конце той веревки и повесился. Мы, конечно, стали его тормошить, перерезали веревку, да только куда там… — Боец помолчал, судорожно сглотнул и продолжил: — Я, конечно, тотчас доложил обо всем начальнику караула. Беги, говорит начальник, к смершевцам, доложи им обо всем! Ну, я побежал. Вот, докладываю вам…

Несмотря на то что смершевцы торопились, они на какой-то миг застыли на месте после таких слов бойца. Уж чего-чего, а такого поворота событий они не ожидали.

— Повесился, значит, — сказал наконец Грицай. — На веревке… И где он только взял ту веревку, интересно знать? Слышь, обормот, — Семен свирепо глянул на солдата, — где он раздобыл ту веревку? Кто ему ее подсунул?

— Да откуда же мне знать? — с испугом ответил солдат. — Раздобыл, стало быть… Да и то сказать, в той камере чего только не было! Уж мы и обыскивали ее, и всякого хламу выгребли оттуда телеги, почитай, три, а вот поди ж ты. Отыскал страдалец для себя веревочку… Оно, конечно, дело понятное. Если захочешь, положим сказать, повеситься, то кто же тебя удержит? Все едино повесишься — хоть в тюрьме, хоть в ином прочем месте…

— Иди ты со своей философией знаешь куда! — рявкнул на бойца Грицай. — Только философии нам сейчас не хватало!

Испуганный боец тотчас же исчез, будто его ветром сдуло.

— Ну и что вы на это скажете? — Васильев по очереди оглядел трех своих бойцов.

— А что тут скажешь… — развел руками Никита Кожемякин. — Тут уж что ни говори, а все едино… Да и некогда нам сейчас рассуждать на такие темы. Нас уже ждут оседланные кони…

— И то правда, — согласился Васильев. — Все, помчались! — Но, не дойдя до двери, он вдруг остановился и в задумчивости произнес: — А может, оно и к лучшему…

— Что — к лучшему? — не понял Грицай.

— То, что он покончил с собой, — пояснил Васильев. — Сам себя осудил и сам же вынес себе приговор. И привел его в исполнение… Ведь, я так думаю, все равно его ждало то же самое. Так сказать, по законам военного времени. Да и вообще — по законам справедливости.

— А напоследок вспомнил, что он человек, а не фашистская овчарка, — добавил Кожемякин. — И о Фуксе рассказал все, что знал, и даже свое настоящее имя назвал. Оказывается, в жизни бывает и такое…

— Может, и бывает, — мрачно согласился Грицай и крепко выругался — непонятно, в чей адрес.

Глава 17

Карл Унке, он же Фукс, знал, что минувшей ночью были арестованы все его связные. Знал он также и о том, что советские бойцы обнаружили склады с оружием и частью уничтожили, а частью арестовали многих его боевиков. Откуда он это знал? Карл Унке был в своем деле профессионалом. Он прекрасно умел собирать интересующую его информацию, анализировать ее и делать выводы. Несмотря на то что возглавляемая им подпольная организация была, по сути, разгромлена, все же кое-кто из информаторов Фукса оставался на свободе. Они, информаторы, и доложили обо всем Фуксу: так, мол, и так, советская разведка вышла на наш след, взяла нас в кольцо, и это кольцо неумолимо сжимается. Знал Карл Унке и то, что по его следу идет подразделение Смерш, которое для того и создано в Красной армии, чтобы бороться с такими, как он, Фукс.

Заполучив всю, какую только возможно, информацию, Карл Унке тут же ее и проанализировал. По всему выходило, что его дело дрянь. Многие его помощники арестованы, боевики частью убиты, частью арестованы, а остальные хоть и остались пока на свободе, но толку с них никакого. Они напуганы. Кто-то подался в бега — лишь бы быть подальше от страшного Смерша, кто-то ищет удобного момента, чтобы сдаться на милость смершевцам, а кто-то подыскивает возможность расправиться с Фуксом. Убить его, а лучше того — изловчиться и передать в руки смершевцам живым, чтобы постараться таким образом вымолить себе прощение. Ненадежные у него боевики и диверсанты, почти все сплошь из военнопленных и арестованных за всякие провинности местных селян и горожан, которые хоть и делают вид, что служат Германии, а на самом деле ненавидят ее лютой ненавистью. Значит, ненавидят и самого Карла Унке. И вот воюй, как можешь, с таким-то войском. Да ведь другого нет. И не было никогда. И быть не может. Конечно, при Карле Унке есть и немцы, но их немного, всего-то шесть человек. С шестью много не навоюешь.

Так что же делать? В то, что арестованные смершевцами боевики, а паче того — связные будут молчать на допросах, Фукс не верил. Они молчать не станут. Ради чего им молчать? Ради него, Карла Унке? Наоборот, они станут рассказывать о нем, Фуксе, наперебой, чтобы заслужить прощение.

Особенно это касается женщин-связных. Женщины-связные в разветвленной подпольной организации — это, конечно, хорошо, в этом есть немало плюсов. И первый, самый основной плюс — женщин никто подозревать не станет. К тому же женщина гораздо изворотливее мужчины, а значит, она ловчее сможет в случае чего провести советскую разведку. Однако же есть здесь и существенный минус: арестованная женщина обычно рассказывает все и сразу. Так уж они, женщины, устроены.

Конечно, женщины-связные понятия не имеют, где искать Карла Унке и даже как он выглядит. Как он выглядит, знает лишь одна женщина — его бывшая помощница и любовница Марына Орлик. Однако это Фукса ничуть не беспокоило. Он умел маскироваться, перевоплощаться. Но тем не менее радости от этого было мало. Потому что в руках у смершевцев находилась та самая ниточка от клубка. А эта ниточка имеет одно свойство — разматываться до самого своего основания. То есть, размотав ту ниточку, Смерш рано или поздно доберется и до Карла Унке.

А из всего этого следовал лишь один вывод: Фуксу надо уходить из этого проклятого города, в котором ему так и не удалось наладить подпольную диверсионную работу. Да, это была неудача, это было поражение Карла Унке, и за эту неудачу он наверняка будет держать ответ. Найдется кому с него спросить, в этом сомневаться не приходится. Но в данном случае Фукса это мало беспокоило, потому что, как ни крути, а жизнь дороже.

Да и, кроме того, могло быть и такое, что никто с него ничего и не спросит. Не успеют спросить. Дела на фронте разворачиваются катастрофическим образом, еще немного — и с войной будет покончено, Германия проиграет. И тут уж не до сведения счетов. Тут уж нужно думать над тем, как бы уберечь себя самого. Он, Карл Унке, хочет того же самого — сберечь свою жизнь. О, у него есть все возможности прожить остаток жизни в богатстве и покое! Да, он состоятельный человек! Здесь, в Травниках, у него припрятано немалое богатство! Да и не какие-нибудь нарисованные бумажки — хоть марки, хоть даже фунты или доллары! Когда идет война, цена таким бумажкам известна. Ничего они собой не представляют! Другое дело — золото и драгоценности! Уж они-то всегда в цене, несмотря на вой-ну. Везде — даже на самом краю земли!

У Карла Унке есть и золото, и драгоценности. Все это богатство он добыл здесь, в Польше. А добыл он его, отнимая у местного населения, ведь сила была на его стороне.

Свои богатства Карл Унке хранил неподалеку, в этом же городе, в тайнике. Никто, кроме самого Унке, не знает об этом тайнике. И не должен знать, потому что никому, кроме самого Унке, нет никакого дела до его богатства!

Надо лишь взять свои сокровища из тайника и бежать. К черту всякие подпольные дела, к черту войну, и даже саму Германию тоже к черту! Бежать, бежать!

Отдельный вопрос — как бежать и когда? Это немаловажный вопрос, над ним надо основательно поразмыслить. Первый вопрос: когда бежать. По всему выходит, что чем раньше, тем лучше. А это означало — нынешней же ночью. Потому что этой ночью сюда могут явиться смершевцы. Вычислят каким-то образом его место пребывания, догадаются, где он скрывается, и явятся. И тогда будет поздно. О, он уже слышит их приближающиеся шаги и ощущает их дыхание! Фукс — хитрый и матерый лис, он всегда знает, когда охотники нападают на его след! А потому лучше уйти загодя. Так будет правильнее и надежнее. Предусмотрительность — вот что может спасти его, Карла Унке, в этой ситуации.

В том доме, где скрывался Фукс, скрывались и шестеро немцев. Они были его подпольным штабом и одновременно его телохранителями. Телохранители — это, конечно, хорошо, но не всегда. Бывает и так, что они мешают. Вот и сейчас они мешали Карлу Унке. Ему нужно было добраться до тайника, где он хранил свои сокровища. И если с ним пойдут и телохранители, то они автоматически превратятся в свидетелей. И неизвестно, как они себя поведут, увидев, как Карл Унке достает из тайника драгоценности. Вполне могло быть и такое, что они догадаются, что их командир Фукс собирается дать деру. А если так, то и они также захотят убежать. Но у них-то нет ни золота, ни драгоценностей! А потому они захотят отнять богатства у Карла Унке. И отнимут, потому что их шестеро, а он один. Отнимут, а самого его пристрелят. Так для них будет надежнее и безопаснее.

Значит, брать с собой телохранителей не следует. Нет, не так: двоих можно взять. На всякий случай. Уж с двоими-то Карл Унке в случае чего справится. А остальные пускай остаются здесь, в этом доме. Пускай ждут, когда к ним придут смершевцы. И пускай погибнут в стычке с ними. Карлу Унке они больше не нужны.

Не медля ни секунды, Фукс принялся гримироваться. Он решил превратиться в обычного, ничем не примечательного поляка-селянина. Кто обратит внимание на такого персонажа? Такой персонаж — это все едино что невидимка. Пройдешь мимо такого и не заметишь.

— Вы двое пойдете со мной! — приказал Карл Унке двум телохранителям. — Остальные остаются на месте и ждут моего возвращения!

Конечно, он солгал и не собирался возвращаться в этот дом, который, по сути, был не домом, а ловушкой. Но четверо телохранителей ничего об этом не знали и потому и не сказали ничего Фуксу.

Тайник, где находились драгоценности, был не так далеко от дома. Его Карл Унке оборудовал самолично — в нише под фундаментом давным-давно, еще до войны, разрушенного здания. Вокруг здания разрослись кусты и бурьян, а это означало, что к зданию много лет никто не приближался, оно было никому не нужно и не интересно. А если так, то лучшего места для тайника и не придумаешь.

Разумеется, у Фукса было с собой оружие — два пистолета бесшумного боя. Оружие было и у двух сопровождавших его телохранителей, но это не имело для Фукса значения. Он рассчитывал на внезапность. Втроем они подошли к заросшим развалинам. Было темно, тихо и безлюдно, но Фукс был опытным разведчиком и диверсантом, и он не доверял ни тишине, ни темноте, ни безлюдью.

— Разведайте! — коротко приказал Фукс двум телохранителям.

Те мгновенно и бесшумно исчезли в темноте. Примерно через пятнадцать минут они так же бесшумно возникли перед Фуксом.

— Все тихо, — сказал один из них. В его голосе ощущались нотки недоумения — он не понимал, для чего они здесь и что тут можно было разведывать. Кому нужны какие-то развалины, что опасного здесь могло таиться?

— Вот и хорошо, — сказал Фукс.

Он был ловким стрелком, и вытащить в одно мгновение пистолет из кармана для него ничего не стоило. Особенно в темноте, особенно когда этого никто не ожидает. Ну а произвести два бесшумных прицельных выстрела в упор тем более ничего не стоило…

— Вот и хорошо, — сквозь зубы повторил он и сделал еще по одному выстрелу — контрольному, уже в лежащие тела.

Выждав еще несколько секунд и ничего подозрительного не учуяв, Фукс направился к тайнику. Ни одна ветка не шелохнулась под ним, ни один звук его шагов не прозвучал в темноте.

Драгоценности были на месте. Они загодя были упакованы в широкий пояс из кожи. Этим поясом можно было опоясать себя по голому телу, прикрыть его одеждой, и никто даже не подумает, что на Фуксе есть пояс и в этом поясе таится богатство, на которое можно безбедно жить долгие годы.

Еще раз вслушавшись в темноту и все так же ничего не учуяв, Фукс неслышным шагом выбрался из зарослей. Теперь ему предстояло незаметно исчезнуть из города. Куда именно, он не знал. Он знал лишь, что ему нужно уйти как можно дальше — туда, где его никто не будет искать. У него была неприметная внешность, были документы — хоть и фальшивые, однако же никто этого заподозрить не смог бы. Итак, исчезнуть. Он был уверен, что ему это удастся.

Глава 18

Смершевцы не знали, найдут ли они по тому адресу, который назвал Унтер, хоть кого-нибудь. Они лишь знали, что такой адрес и впрямь существует, а все прочее было загадкой. Но они рассчитывали на удачу. Сколько было случаев, что удача их выручала, так отчего бы ей не улыбнуться и сейчас? К тому же той информации, которую перед смертью выдал им Унтер, хочешь или не хочешь, а приходилось доверять. Иначе говоря, от нее невозможно было отмахнуться. Это понимали все смершевцы, даже скептически настроенный Семен Грицай.

Поэтому Васильев постарался предпринять все, что положено предпринимать в таких случаях. Он заранее договорился с командиром дивизии Черняком, чтобы его бойцы перекрыли все дороги, ведущие из города и в город. И вдобавок устроили засады во всевозможных потайных местах, по которым можно было бы выбраться из города, минуя дороги. Кроме того, в распоряжение Васильева были выделены два взвода, с которыми смершевцы намеревались, если понадобится, взять приступом тот самый дом, в котором предположительно скрывался Фукс. И, скорее всего, не только он, но и еще кто-то. А если это так, то четверым смершевцам справиться с задачей было сложно, им необходима была подмога.

Все было готово, можно было отправляться по известному адресу.

— Всем взять автоматы! — приказал Васильев. — Пистолетов будет маловато. Прихватите также по паре гранат — пригодятся. Ну, по седлам!

— Возьмите меня с собой, — попросился Коломейцев.

— Тебя? — Грицай смерил Ивана недоверчивым взглядом. — Это еще зачем? Думаю, обойдемся и без тебя.

— Это и моя война, — сказал Коломейцев.

— Потом разберемся, чья это война, — парировал Грицай. — Командир, так мы идем? Или как?

— Вы никогда не видели Фукса, — сказал Коломейцев. — И потому можете его не опознать. Сами же говорили, что он человек с тысячью лиц. А я его видел. Я его знаю. Значит, смогу и опознать.

— В самом деле, — поразмыслив, сказал Васильев. — Нам-то в случае чего опознать его будет мудрено. Ладно, пойдешь и ты.

— Спасибо! — обрадованно произнес Коломейцев. — Я не подведу!

— Будем надеяться, — сказал Васильев. — Да, вот еще что… В то место, где предполагается стрельба, идти без оружия не следовало бы. Вот тебе пистолет и запасные обоймы к нему. А то мало ли что…

Никто из смершевцев ничего на это не сказал, лишь Грицай неодобрительно крякнул. Однако потом, улучив момент, все же сказал Васильеву:

— А тебе не кажется, что мы понапрасну и глупо рискуем — причем в самый ответственный момент? Вот возьмет этот Коломейцев, или как его там на самом деле, да и выстрелит нам в спину! Ну а что — оружие у него имеется. Даже с запасными обоймами. Легкомыслие ты проявил, командир, вот что я тебе скажу.

— Ничего мне не кажется, — ответил Васильев. — Все будет нормально. Порядочный человек этот Коломейцев. Я это чувствую. И потом, кто в случае чего будет опознавать Фукса? Мы с тобой его в глаза не видели.

— Ой, командир, смотри! — сказал на это Грицай.

— Семен, ты-то хоть себе самому доверяешь? — улыбнулся Васильев.

— А то как же! — зло ответил Грицай. — Конечно, доверяю. Один раз в неделю, по вторникам! А когда закончится война, то буду доверять самому себе целых два раза в неделю — по вторникам и по субботам!

* * *

Выбраться из города по дороге Фуксу не удалось. Еще издали он почуял, что дорога перекрыта. Он знал, кем она перекрыта — советскими солдатами. Знал также, с какой целью она перекрыта — чтобы не выпустить его из города. И если это так, то были перекрыты и все другое дороги. Но и это было еще не все. Наверняка были устроены засады во всяких местах, ведущих в обход дорог. Во всевозможных оврагах, ложбинах, перелесках… Понять все это было несложно — все это были вполне стандартные действия. Стандартные, но при этом очень даже эффективные. Если бы он сейчас устраивал на кого-то облаву, то поступил бы точно так же. Наверняка сейчас смершевцы или еще кто-то берут приступом тот самый дом, в котором раньше Фукс скрывался. И конечно, возьмут, потому что в том доме всего четверо его бывших телохранителей. Конечно, они будут обороняться, но надолго ли их хватит?

А впрочем, все это сейчас не важно. Для него, Фукса, сейчас важно не попасться в расставленные сети. И если невозможно выбраться из города, то не нужно и пытаться. Лучше всего сейчас затаиться в городе. Сделать это не так и сложно. У него вид типичного здешнего обывателя — это раз. Он хорошо знает польский язык — это два. У него имеются вполне правдоподобные документы — это три. Все это надежное прикрытие.

Конечно, может случиться и так, что этого окажется мало. Что ж, имеется еще один способ укрыться от преследования. Для этого нужно будет как можно чаще бывать на виду: на городском рынке, на улицах… Быть на виду — едва ли не лучший способ укрыться. Кто станет обращать на тебя внимание, когда ты у всех на глазах? Ходишь, беспечно улыбаешься, с озабоченным видом толкаешься в торговых рядах в надежде купить что-нибудь из еды или одежды… Словом, ведешь себя, как все прочие. Кому в этом случае придет в голову, что ты и есть тот самый Фукс?

Что ж, так он и сделает. Конечно, он не знает, сколько времени будет продолжаться затеянная им игра, а потому ему нужно будет на какое-то время снять себе жилье. Причем такое жилье, которое должно быть у всех на виду. Сейчас в городе много бездомных, и каждый старается снять себе угол, поэтому и здесь Фукс ни у кого не вызовет подозрения.

Пояс с золотом и драгоценностями он, конечно же, будет носить на себе. Так будет надежнее. Так будет спокойнее на душе. А вот оба пистолета он выбросит. Хотя нет. Не стоит их выбрасывать. Если у него при себе пояс с драгоценностями, то, значит, при нем должно быть и оружие. Так уж оно испокон веков ведется — золото и оружие должны соседствовать друг с другом.

* * *

К дому, в котором мог скрываться Фукс, смершевцы подобрались незамеченными. Хотя, конечно, наверняка утверждать это было сложно. Может, те, кто находился в доме, их и заметили или почуяли, но до поры до времени не хотели себя выдавать. Пока Васильев и его подчиненные, а вместе с ними и Коломейцев, притаившись за деревьями, присматривались к дому, бойцы двух взводов тем временем взяли дом в кольцо. И тоже затаились, ожидая дальнейших команд.

Дом был как дом, как и большинство прочих домов в здешней части города. Правда, стоял он от других домов вдалеке, и смершевцы тотчас же отметили это обстоятельство. То и дело из туч выныривала луна, и, когда она показывалась, в ее свете хорошо было видно и сам дом, и пространство вокруг него.

— Никита, проверь… — дал команду Васильев.

Кожемякин, держа на изготовку автомат, неслышным шагом стал приближаться к дому. Вскоре он очутился совсем рядом с домом и приник к стене. Теперь предстояло выяснить, есть ли кто в доме, и если есть, то кто именно. Осторожно придвинувшись к окошку, Никита постучал в окно костяшками пальцев. Едва только он, постучав, отпрянул от окна и вновь вжался в стену, из дома раздались автоматные очереди. Стреляли из немецких автоматов, их стрельбу невозможно спутать ни с какой другой стрельбой. Особенно если ты в этом деле поднаторевший. А Васильев с подчиненными таковыми и были, да и Коломейцев тоже.

Стреляли из двух окошек сразу. И из тех окон, которые находились с другой стороны дома, стреляли тоже. Ни смершевцы, ни окружившие дом бойцы в ответ не стреляли. Бойцы — потому что не получали такой команды, а смершевцы — потому что размышляли. По всему выходило, что людей в доме не так и много. Дом был небольшой, и большому числу стрелков в нем просто негде было бы поместиться. И это было хорошо. А еще было хорошо то, что те, кто стрелял, палили наугад, явно не видя конкретной цели. А оно известно: если враг стреляет наугад, то он тебя боится. Ну а справиться с врагом, который тебя боится, гораздо легче, чем с тем, который тебя не боится.

— А может, покрошить их из автоматов, да и дело с концом? — предложил Грицай. — А те, кто останется жив, сдадутся. Быть того не может, чтобы не сдались. Положение-то безвыходное.

— А если живых не останется? — возразил Васильев. — А нам бы не помешало прихватить хотя бы одного языка. С мертвого что толку?

— Так что же, брать их приступом? — поморщился Семен. — Оно, конечно, можно и приступом. Да ведь сколько наших солдатиков поляжет — в темноте да неразберихе! Жалко солдатиков!

— Жалко, — согласился Васильев. — Поэтому давайте думать, как быть. Нужно придумать какую-нибудь хитрость. У кого есть предложения?

Однако до предложений дело не дошло. Потому что стрельба из дома вдруг прекратилась. Было, впрочем, понятно, почему она прекратилась. Какой смысл стрелять, не видя противника? Да и не отстреляешься от него, потому что наверняка противника, кем бы он ни был, намного больше. А если больше, то дом из укрытия превращается в западню. В смертельную ловушку, потому что его стены не смогут уберечь от ответных автоматных, а то, может, и пулеметных очередей. Ну а если дом — смертельная западня, то из него необходимо как можно скорее выбраться. Прорваться. Благо за стенами дома темнота, а в темноте есть шансы укрыться.

— Совещаются, гаврики! — сказал Грицай. — Сейчас, должно быть, попытаются прорваться с боем. Ну, братцы, готовимся!

И точно. Вдруг раздался звон выбитых стекол, и из обоих окошек вывалились два человека.

— Давай! — скомандовал Васильев.

Это была команда открыть огонь. Застрочили автоматы смершевцев. Тотчас же со всех сторон раздались и другие автоматные и пулеметные очереди. Это стреляли бойцы, оцепившие дом. Вырваться живым из такого смертельного огневого круга было делом немыслимым — кем бы ты ни был.

Спустя две минуты после начала стрельбы Васильев выпустил красную ракету. Это был сигнал, означавший, что стрельбу следует прекратить. Действительно — что толку палить зря? В любом случае те, кто пытался вырваться из дома, уже наверняка мертвы. Остается лишь в этом убедиться, осмотрев дом и прилегающее к нему пространство.

Из темноты вынырнула какая-то фигура — это к смершевцам подбежал командир бойцов, которые оцепили дом.

— Что, окончен бой? — спросил командир.

— Похоже на то, — ответил Васильев. — Слышишь, никто в нас не стреляет. И вроде как не двигается.

— Что нам делать дальше? — спросил командир.

— Пока оставайтесь на своих местах и смотрите в оба, — сказал Васильев. — Мало ли что. А мы проверим место битвы. Вдруг найдем что-нибудь интересное?

— Вам помочь? — спросил командир.

— Благодарю, — ответил Васильев. — Пожалуй, справимся сами. А вы ждите команды.

Операция, которую намеревались сейчас провести смершевцы, была направлена на то, чтобы проверить, не остался ли на поле боя кто-нибудь в живых. Имелись в виду живые враги. Ну и, конечно, не оставили ли враги на поле боя какой-нибудь трофей. В случае со смершевцами — какой-нибудь документ или другое важное доказательство.

— Пошли, — сказал Васильев своей немногочисленной команде.

Разумеется, смершевцы доподлинно не знали, что творится в доме и во дворе. Остался ли кто-нибудь жив, не натыкано ли где-нибудь мин — да мало ли какие сюрпризы могли быть в таком-то месте? Поэтому приходилось быть осторожными и осмотрительными настолько, насколько это вообще человеку возможно.

Держа пальцы одной руки на спусковом крючке, а пальцами другой руки на короткий миг включая фонари, четверо смершевцев короткими перебежками преодолели двор. В любую секунду они ожидали выстрелов и готовы были уклониться от пуль, упасть на землю, укрыться за углом дома — но выстрелов не было. Должно быть, некому было стрелять: те, кто пытался вырваться из дома, погибли под градом пуль. Впрочем, наверняка этого никто знать не мог, и потому четыре человека продолжали свое рискованное продвижение по ночному двору.

Ни выстрелов, ни криков, ни каких-либо движений во дворе по-прежнему не было. А между тем двор был проверен полностью и прилегающая к нему часть улицы — тоже. Никаких признаков жизни… О документах и прочих доказательствах говорить не приходилось — все равно их в темноте невозможно было углядеть. Доказательства — это потом, когда закончится ночь и наступит день.

Васильев свистнул три раза. Это означало, что проверку двора нужно прекратить и пора заняться домом.

Кожемякин и Толстиков взяли под свой контроль окна. В доме оказалось четыре окна — по два с каждой стороны. Одну сторону вместе с окнами контролировал Кожемякин, другую — Толстиков. Васильев и Грицай должны были войти в дверь.

Дверь оказалась затворенной, более того — запертой изнутри. Это, несомненно, означало, что из дверей никто не выбегал в надежде прорваться, все, кто был в доме, пытались выбраться из окон. По-своему это было неплохо, так как это означало, что в доме вражеских стрелков было немного — в большом количестве под шквальным огнем из окошка не слишком-то и выберешься. Плохо было то, что запертую дверь нужно было открыть.

— Прикрой, — тихо сказал Грицай Васильеву. — А я разбегусь и гряну со всего маху. Авось да получится. Хорошо еще, что дверь открывается внутрь, а не наружу. Это для нас пустяк. Ничего, не такие преграды мы преодолевали!

Васильев опустился на одно колено и изготовился к стрельбе. Грицай забросил автомат за спину, разогнался и с силой ударился о дверь. Дверь поддалась с первого же раза. Она слетела с петель, упала на пол, а на нее по инерции грохнулся Грицай. Не вставая, он резко метнулся в сторону и судорожно стал доставать из-за спины автомат.

Но ни в него, ни в Васильева никто не стрелял. Могло так статься, что в доме никого не было. Грицай совсем уже поверил в это, поднялся, осмотрелся, никого в передней не увидел и открыл дверь, ведущую в другую комнату. И, как только он эту дверь открыл, тотчас же кто-то схватил его за ногу с явным намерением повалить на пол!

Это было неожиданно, и Грицай невольно дернул ногой, пытаясь высвободиться, но это удалось ему лишь с третьей попытки. Грицай отскочил в сторону, стараясь понять, кто же хватал его, и соображая при этом, в кого ему следует немедленно стрелять. Но выстрелить он не успел, да и несподручно было стрелять: тот, кто хватал его за ногу, успел вскочить, с рычанием бросился на Семена и навалился на него всем телом. Из пистолета, пожалуй, здесь можно было бы изловчиться выстрелить, но у Грицая был автомат.

Тот, кто бросился на Семена, был человек, а не какой-то невиданный зверь, но Грицаю от того было ничуть не легче. У того, кто идет на тебя врукопашную, обычно есть при себе нож или какое-то другое оружие. Семен это тоже прекрасно знал, и потому сейчас для него было главным не позволить противнику пустить в ход его оружие, каким бы оно ни было. Он крепко обхватил противника, прижав его руки к его же туловищу, чтобы тот не мог взмахнуть рукой и нанести удар. Пока противник рычал и вырывался, подоспел Васильев, а вслед за ним и Толстиков с Кожемякиным. Вчетвером они быстро справились с противником, скрутили его, Грицай для острастки два раза двинул кулаком противника по лицу. Тот отлетел в сторону и упал.

Васильев включил фонарь и направил свет прямо в глаза человеку.

— Нихт шиссен! — стараясь заслониться от режущего света, произнес немец. — Нихт шиссен!

Огнестрельного оружия при немце не было — это Васильев и Грицай определили с ходу. Был только тесак, с которым немец и бросился на Грицая. Тесак валялся рядом с немцем, и, судя по всему, немец не намеревался брать его в руки, понимая, вероятно, что это для него смерть.

— Просит, сука, чтобы в него не стреляли! — зло произнес Грицай. — Надо же! Только что хотел меня зарезать, а теперь — не моги в него стрелять! Слушай, командир, а может, я его и вправду того?..

— Разве мало на тебя бросались с тесаками? — спросил Васильев.

— Да уж немало… Пальцев на руках и ногах не хватит, чтобы сосчитать.

— Вот и успокойся. Нам надо его допросить. А вдруг это и есть Фукс?

— Ихь бин кайн Фукс! — поняв, о чем идет речь, воскликнул немец. — Фукс ист нихт хир! Эр ист вег! Ихь вайс нихт, во эр ист!

— Говорит, что он не Фукс, — перевел Грицай. — А где Фукс, он вроде как не знает. Врет, должно быть, немчура!

— Ихь бин кайн Фукс! — повторил немец и попытался встать.

— Сядь и замри! — толкнул его Васильев. — А вот мы сейчас проверим, Фукс это или кто-то другой. Егор, позови-ка Коломейцева. Он где-то поблизости.

Коломейцев появился так быстро, будто стоял за дверью. А может, и вправду стоял — разбираться сейчас в таких мелочах было некогда.

— Посмотри-ка на этого красавца, — сказал Васильев Коломейцеву. — Может, это и есть Фукс — на наше счастье?

— Нет, — покачал головой Коломейцев. — Никакой это не Фукс…

— Ты в этом уверен? — спросил Васильев.

— Фукс худой, — сказал Коломейцев. — А этот вон какой громила.

— Н-да, — после молчания произнес Грицай. — Отвернулось от нас счастье. Это не Фукс. А отсюда следует закономерный вопрос: где же Фукс? Где нам его искать?

Никто ему ничего не ответил, потому что отвечать было нечего. Никто не знал, где искать Фукса. Фукс исчез.

Глава 19

Васильев и Грицай хорошо владели немецким языком. Грицай вырос в одном из поволжских городов, где до войны проживало много немцев, и потому освоил немецкий. Что касается Васильева, то он до войны учился на преподавателя иностранных языков. Из-за начала войны не доучился, но язык изучить успел.

Поэтому для допроса плененного немца смершевцам переводчик не понадобился. Немца допросили подробно и с пристрастием, но добились от него немногого — хотя в допросе участвовали все четверо смершевцев, да и Коломейцев находился тут же. Да, сам немец-диверсант являлся одним из помощников Фукса. Равно как и остальные трое немцев, убитые при попытке вырваться из осажденного дома. Однако же самого Фукса в тот момент в доме не было. Примерно за два часа до этого он ушел из дома вместе с двумя своими помощниками. Куда он ушел, того пленный немец не знал. Фукс никогда никому не докладывал, что он намерен делать в ближайшее время.

— Как выглядел Фукс, когда уходил из дома? — спросил Васильев.

Несмотря на все свои старания, внятного ответа на этот вопрос немец дать не смог. Он сказал лишь, что Фукс перед уходом загримировался. Но никаких конкретных примет Фукса немец не назвал. Судя по всему, таковых примет вовсе не было.

— Выше среднего роста, худощавый, с голубыми глазами и тонким носом… — раздраженно хмыкнул Грицай. — Какие же это приметы? Половина Польши разгуливает с такими-то приметами! Вот и найди его среди всех прочих! Ну, может, он хотя бы хромает, шепелявит или подмигивает? Ведь должно же у него быть хоть какое-то отличие от прочего народа!

Но, если верить немцу, никаких особых примет у Фукса не было.

— Тьфу! — сплюнул Грицай. — Прямо-таки человек без лица!

— Ну так про него так и говорят, — сказал Толстиков. — Человек без лица — так оно и есть.

— Положим, особая примета у него имеется, — сказал Коломейцев, до сих пор безмолвно сидевший в углу.

— Это какая же? — спросил Грицай.

— Фукс — эсэсовец, — сказал Коломейцев. — Значит, у него должна быть татуировка, обозначающая группу крови. На левой руке выше локтя. Такие татуировки есть у всех эсэсовцев.

— Ну какая же это примета! — поморщился Грицай. — Чтобы ее увидеть, надо прежде поймать Фукса. Или — убить его. Да и то… Мало ли сейчас разгуливает по Травникам затаившихся эсэсовцев!

— Так-то оно так, но все же какая ни есть, а примета, — поддержал Коломейцева Васильев. — Но дело сейчас не в этом, а в том, где нам его искать, этого Фукса! А найти его надо в обязательном порядке!

— Как же, найдешь его! — Грицай, и без того импульсивный по своему характеру, заводился все больше и больше. — Затаился он сейчас на каком-нибудь заранее припасенном лежбище, и ищи его! Для этого нам нужно переворошить весь город. Сколько мы его будем ворошить? Полгода? Год? А то, может, его и вовсе уже нет в городе. Ушел…

— Думаю, никуда он не ушел, — не согласился Васильев. — Может, и пытался уйти, но дороги-то перекрыты. Да и не только дороги, а и прочие возможные пути. Фукс — человек предусмотрительный и осторожный, и потому он не станет дуриком переть на заслоны на дорогах. Так что, скорее всего, он и впрямь сейчас в городе. Затаился…

— А может, и не затаился, — вдруг произнес Коломейцев. — Может, совсем наоборот — разгуливает сейчас по городу у всех на виду. Может, даже прямо под нашим носом.

Все посмотрели на Коломейцева с удивлением.

— Это как же так? — с недоумением спросил Кожемякин. — Как это так разгуливает? По какой такой причине?

— Ну, это известный подпольный трюк, — усмехнулся Коломейцев. — Мы и сами в Люблине часто поступали так же. Гуляем себе под самым носом у немцев, а они не обращают на нас никакого внимания. Они ищут нас во всяких норах, роют от усердия землю, а мы — вот они. Сидим спокойно на скамеечках в парке. — Коломейцев помолчал и продолжил: — Тяжелее всего найти того, кто от тебя не скрывается. И при этом не имеет никаких особых примет. А вот достоверные документы имеет. Вот и лови такого. Это все равно что икать пустоту. Она у тебя перед глазами, а ты ее не видишь.

— Ну а что? — Васильев в задумчивости потер лоб. — В самом деле… Ты на него смотришь и его не видишь… А если, допустим, скрываться в какой-нибудь норе, то ведь долго там не усидишь! На тебя обязательно кто-нибудь обратит внимание, заподозрит тебя… Что это, мол, ты сидишь безвылазно в этой норе? Ну а если заподозрит, то может и сообщить куда следует.

— Все так и есть, — сказал Коломейцев. — Мы в люблинском подполье рассуждали именно так. И, как видите, я до сих пор жив. И многие другие подпольщики тоже живы.

— Допустим, это так и есть, — сказал Грицай. — То есть разгуливает этот Фукс прямо под нашим носом. Да вот только что из этого следует?

— Нужно искать, — коротко ответил Васильев. — Что же еще? Привлечем к поиску наших бойцов, пока они не ушли из города, добровольцев из местных… Прочешем весь город от одного края до другого. Присмотримся, прислушаемся…

— Я понимаю — искать! — Грицай яростно встряхнул руками. — Но кого искать? Того, у кого нет никаких примет? Пустоту, как кое-кто здесь изволил выразиться!

— Может, у тебя есть какие-то другие предложения? — Голос Васильева был спокоен, он даже легко и беззлобно усмехался, когда задавал Грицаю этот вопрос.

— Нет у меня никаких предложений! — буркнул Семен. — Какие тут вообще могут быть предложения?

— Ну, стало быть, все разом отправимся на поиски, — все тем же тоном и с той же самой усмешкой произнес Васильев.

Грицай, судя по всему, хотел сказать еще что-то, но не успел. В помещение, в котором находились сейчас смершевцы, неожиданно вошел начальник разведки Маханов.

— Совещаетесь, как ловчее изловить Фукса? — спросил Маханов, оглядывая всех присутствующих по очереди. — А это кто? — Он указал на Коломейцева.

— Наш помощник из люблинского подполья, — ответил Васильев. — Так надо.

— Ну, надо так надо, — сказал Маханов. — Значит, совещаетесь. Ищете способы и возможности. Так я вам помогу. Затем и пришел.

Подполковник уселся на табурет, закурил, помолчал, как бы раздумывая, с чего начать, затем сказал:

— Тут, понимаете, такое дело… Час назад мои бойцы на одной из городских окраин обнаружили два тела. Двух убитых здоровенных мужчин. Выехал я на место обнаружения трупов самолично. В самом деле, все так и есть. Убиты выстрелами из пистолетов, причем в упор. Каждый двумя выстрелами. Один — основной, другой, как можно понять, на всякий случай. Контрольный. Вы улавливаете, в чем дело?

— Два убийства, совершенные профессионалом, — сказал Васильев.

— Вот именно, — не дал договорить подполковник. — Ладно… Стали мы внимательно осматривать убитых, и что же мы видим? Оба они немцы. Эсэсовцы! Потому как на их левых руках выше локтя — татуировки с группой крови. Значит, эсэсовцы, убитые профессиональным способом! Как вам такое дело?

— Да, дело любопытное, — кивнул Васильев. — Очень похоже на то, что их кто-то убрал преднамеренно. Как ненужных свидетелей. Вопрос — свидетелей чего?

— Вот и я задался тем же самым вопросом, — кивнул Маханов. — А затем подумал: уж не Фукс ли все это устроил? Ведь если бы на этих эсэсовцев, допустим, натолкнулись наши патрули, то все выглядело бы иначе! У патрулей нет такой возможности — стрелять в упор из пистолетов. Да и никто мне не докладывал о чем-то таком. Наоборот, говорили, что ночь в городе прошла спокойно.

— Что это за место? — спросил Васильев.

— Место как место. — Маханов пожал плечами. — Городская окраина. Какое-то полуразрушенное здание. Кругом кусты и бурьян. Словом, полное запустение. Наши бойцы натолкнулись на это место случайно.

— Осмотреть бы то место, — сказал Васильев.

— Ну так поехали. — Маханов встал. — У меня машина. Заодно и я все там еще раз осмотрю. Внимательно и вдумчиво.

Коломейцева смершевцы с собой не взяли, выехали вчетвером вместе с Махановым. Ехать пришлось недолго, город был не слишком большим. Приехали, вышли из машины.

— Смотрим, щупаем, — дал команду Васильев.

— Вот здесь лежали убитые, — показал место Маханов. — Друг с дружкой рядышком. Значит, как стояли они рядышком, так их и положили. А это означает, что выстрелы в них были неожиданными. И тот, кто в них стрелял, находился рядом с ними. А если рядом, то, стало быть, вроде как свой. Вот тебе и свой…

Бурьян, где обнаружили двух убитых эсэсовцев, был до сих пор примят. От этого места в сторону развалин вела узкая дорожка, будто бы тот, кто убил двух эсэсовцев, направился затем к развалинам. Но и это было еще не все. От развалин, минуя лежащих убитых, вела еще одна дорожка — вроде как в сторону города.

— Хорошо, что бурьян еще не успел подняться, — сказал Грицай. — А то мы так бы ничего и не поняли в этой головоломке. А так все понятно. Вначале три неизвестных человека, двое из которых — вот эти убитые немцы, для чего-то явились на это самое место. Именно трое, потому что ничьего четвертого следа лично я не наблюдаю. Затем один из них ловко застрелил двоих, да еще и сделал по контрольному выстрелу в каждого из них. И что же было дальше? А дальше этот ловкий тип для чего-то пошел к развалинам. Бурьян примят в сторону развалин, значит, к ним… Мы пока не знаем, для чего он туда пошел, но знаем, что этот самый тип очень не хотел, чтобы те двое пошли с ним. И вообще, он не желал, чтобы они узнали что-нибудь, чего им знать не следовало. Иначе он бы их не убил. Никита, теперь говори ты, что, по-твоему, было дальше?

— А дальше — этот человек побывал в развалинах и затем оттуда ушел, — сказал Кожемякин. — Видите, как красиво улегся бурьян на этой дорожке? Былинка к былинке и все в сторону города. Остается последний вопрос: что этот человек искал в развалинах? Взрывчатку? Рацию? Это вряд ли. Потому что для этого не надо убивать тех, кто с тобой рядом. Тут было что-то другое…

— А вот мы сейчас узнаем, что там было! — решительно произнес Грицай.

И направился к развалинам. За ним пошли и все остальные. Шли осторожно, внимательно глядя под ноги. Ведь кто знает, какие смертоносные сюрпризы мог оставить после себя этот неизвестный человек.

Однако же никаких сюрпризов обнаружено не было, и это дало смершевцам повод для новых предположений.

— Торопился, видать, человек, — сказал Толстиков. — Не до сюрпризов ему было…

— Может, и так… — рассеянно произнес Васильев. — Ищем, не упускаем ни одной мелочи!

Искать пришлось недолго. В единственной кирпичной уцелевшей стене явственно виднелась ниша. Она была небольшой, но довольно-таки глубокой, потому что сама стена была толстой. Было хорошо заметно, что в нее совсем недавно кто-то забирался. Точнее сказать, кто-то что-то из нее доставал. Рядом с нишей, поверх бурьяна, валялись несколько кирпичей.

— Выковырял таинственный незнакомец кирпичики-то, — заметил Маханов. — И что-то из этой ниши он достал. И тотчас же ушел со своим таинственным грузом. Вот только что это был за груз?

— Не взрывчатка, не рация и не оружие — это точно, — сказал Васильев. — Все это добро просто не поместилось бы в нишу. Нет, тут было что-то другое… Что-то не слишком большое и притом очень дорогое для этого таинственного незнакомца. Что-то такое, ради чего без раздумий можно убить двух своих людей…

— Золото! — осенило Грицая. — Точно, золото! Или, допустим, всякие такие бриллианты и прочие драгоценности. Точно вам говорю! Золото! Ради золота чего бы кого-то и не убить? А то делись с ними… Или они бы убили его, этого красавца.

Какое-то время все молчали, всяк по-своему обдумывая то, что сказал Грицай.

— Да, действительно… — вымолвил наконец Маханов. — Золото… Прямо как в книжках про пиратов…

— Так ведь примеры, которые в книжках, берутся из жизни, — хладнокровно заметил Васильев. — Значит, так. Информации у нас хватает, теперь будем раскладывать ее по полочкам.

Разложенная по полочкам информация выглядела следующим образом. Некто, по всей видимости, убийца-профессионал, вместе с двумя помощниками ночью пришел к развалинам. Здесь он убил двух своих помощников, забрал что-то — предположительно драгоценности — из тайника и скрылся. Все было логично, только было неизвестно, кто же этот убийца.

— Понятно, что он эсэсовец, — уверенно произнес Грицай. — Ведь те двое убитых тоже эсэсовцы. Стали бы они разгуливать по ночам с каким-то посторонним человеком! Спрашивается — для чего? Ну уж нет: в городе, который с недавних пор для них чужой, они просто-таки обязаны держаться друг за друга!

— Вдобавок еще и такой момент, — сказал Толстиков. — Что эсэсовцам делать в этом городе? Почему они не ушли со своими? А вот что: это — диверсанты. Если они не ушли, а остались, то так и есть — диверсанты. Из тех, с которыми мы сейчас воюем.

— Ну а если эти двое убитых эсэсовцы, то логично предположить, что и тот, кто их убил, тоже эсэсовец, — согласился Васильев.

После этих слов все на миг замолчали, потому что у каждого на языке вертелся один и тот же вопрос. Первым его произнес вслух Грицай:

— А не сам ли Фукс здесь побывал ночью?! Побывал, прихватил из тайника золотишко, которое он добыл, покамест зверствовал в здешних краях, и дал деру!

Оказалось, что примерно так же думали и все остальные.

— И что же из всего этого следует? — вдохновенно произнес Грицай. — А следует, что Фукс сейчас в городе. И будет в городе, пока перекрыты дороги. Не такой он и дурак, чтобы пытаться сбежать из города вместе с золотом! Нет, он будет ждать, пока посты с дорог снимут!

— А снимут их завтра, — сказал Маханов. — Потому что завтра дивизия уходит дальше добивать врага.

— Ах ты ж!.. — крякнул Грицай. — Завтра! Ведь это что же означает?

— Это означает, что до завтра мы обязаны поймать Фукса. Вот и все, — сказал Васильев. Голос при этом у него был уверенный, а сам он был подчеркнуто спокоен, как и полагается командиру. И нет при этом никакой разницы, что все твое войско — три человека, а сам ты — четвертый.

— До завтра бойцы в вашем распоряжении, — сказал Маханов. — Говорите, что надо делать?

— Ничего особенного, — тем же самым голосом произнес Васильев. — Разобьемся на звенья. Будем прочесывать город. Будем искать.

Глава 20

Фукса поймали в тот же день, ближе к вечеру. Вернее сказать, вначале его вычислили, а уже затем поймали. А еще вернее — ликвидировали. А случилось это так. Пытаясь найти Фукса, смершевцы взяли на себя самый трудный городской район — рынок. Здесь толкалось много народу, с рассвета до заката царила кутерьма и неразбериха, и понятно, что найти кого-то конкретного в такой кутерьме было делом почти безнадежным. Тем более что Васильев и трое его подчиненных и сами толком не знали, кого они ищут. То есть, конечно, они это знали, но вот как, по каким приметам его найти — в этом-то и была вся трудность. Всевозможных личностей, обладавших теми скудными и неконкретными приметами, которые смершевцам были известны, на рынке попадалось столько, что поневоле можно было впасть в отчаяние. Добрых два, а то, может, и три десятка из них смершевцы проверили самым тщательным образом, но каждый раз оказывалось, что все эти личности — обычные горожане или селяне, а никакой не Фукс.

И тут им улыбнулась удача. Произошло следующее.

Весь базарный люд знал, что по базару ходят пять советских офицеров и кого-то ищут. Пять — потому что вместе со смершевцами был и Коломейцев. Он был единственным, кто знал Карла Унке в лицо, а это немалого стоило. Конечно, никто доподлинно не знал, кого ищут панове офицеры, но было понятно, что они здесь не на прогулке и пришли не за покупками — уж слишком сосредоточенными были их лица. По этому поводу базарный люд строил всевозможные предположения, и так или иначе эти предположения содержали в себе истину. Не иначе как панове офицеры ищут затаившихся врагов. Ведь таких врагов в городе хватает. Каждую ночь то тут, то там слышится стрельба, а наутро оказывается, что это Красная армия воюет с затаившимися врагами. Берет приступом дома, где прячутся враги, гоняет их по окрестным лесам… Поговаривают даже, что Красная армия нашла в городе множество припрятанного врагами оружия, а в окрестных лесах — и того больше! Так почему бы панам офицерам не поискать врагов или оружие на городском рынке? На рынке бывают всякие подозрительные люди, уж это известно всем.

Разобравшись с очередным подозреваемым, который, как и все прочие подозреваемые, не был никаким Фуксом, смершевцы присели на какой-то перевернутый прилавок и задумались. Что им делать дальше, как быть? Вот уже перевалило за полдень, скоро вечер, а толку от их усилий никакого.

— Да уж, — высказал общее мнение Никита Кожемякин. — Это все равно что искать золотой рубль в кармане нищего. В том кармане и гривенника никогда не водилось…

— Не ной, — поморщился Васильев. — Лучше гляди по сторонам…

Вот тут-то к ним и подошел пожилой мужичок, можно сказать, дедушка. Подойдя, дедок стал молча переминаться с ноги на ногу: по всему было видно, что он хочет что-то сказать, но не решается. Но наконец решился.

— Я прошу прощения у панов русских офицеров, но тут такое дело… — Эти слова дедок произнес по-русски, причем довольно-таки чисто, почти без акцента.

— Что вам нужно? — взглянул на дедка Васильев.

— Мне нужно панам офицерам что-то сказать… — Дедок с опасливым видом осмотрелся по сторонам. — Я вижу, что панове офицеры кого-то ищут на рынке…

— Ищем, отец! — вздохнул Васильев. — А где это вы так хорошо научились говорить по-русски?

— Ну, это давнее дело! — Дедок махнул рукой. — Долго рассказывать… У меня к вам совсем другой разговор…

— Говорите, если есть что сказать, — кивнул Васильев.

— Я хочу помочь панам русским офицерам, — сказал дедок. — Подсказать им… Конечно, я не знаю, помогут ли мои слова, потому что я могу и ошибаться, но… А вдруг — это и есть то, что вы ищете? Оно, знаете ли, всякое может быть…

— Дед, говори короче и по делу, — поморщился Грицай. — А то докуки нам и без тебя хватает.

— Я торгую на этом рынке, — сказал дедок. — У меня здесь кнайпа… пивная, если говорить по-русски. Так вот: заходит ко мне в кнайпу один человек. И требует пива. По виду поляк, и одет, как поляк, и говорит по-польски… А только не поляк он. Поляки, они не такие, они ведут себя иначе. Я не знаю, как вам это объяснить… Но мне много лет, и поляка я отличу от любого другого. И немца тоже отличу от любого другого. Так вот, тот поляк совсем не поляк, а немец, который прикидывается поляком. Ну разве это не подозрительно?

— Где он сейчас? — привстал Васильев и чем-то стал похож на охотничью собаку, взявшую верный след.

— У меня в кнайпе. Пьет пиво. Заказал целых две кружки. Наверно, никуда не торопится.

— Людей в кнайпе много? — отрывисто спросил Васильев.

— Когда я уходил, чтобы все вам рассказать, было всего четыре человека, — ответил дедок. — А сейчас не знаю…

— Действуем! — скомандовал Васильев. Он ничего не прибавил к своей команде, потому что в этом не было никакой необходимости. Все и без того знали, что им делать.

— Я с вами! — решительно произнес Коломейцев.

— Будь здесь, — покачал головой Васильев. — Мы сами. А тебя позовем, когда все кончится. Отец, ты бы тоже пока не совался в свое заведение. А то мало ли что…

К пивной смершевцы подобрались незамеченными — с тыльной стороны. Дальше они действовали, как прекрасно отлаженный единый механизм. Кожемякин и Толстиков заняли позицию у окон, а Васильев и Грицай ворвались в пивную.

Подозрительный мужчина был там, и он сразу же сообразил, что к чему. Вскочив из-за стола, он попытался выхватить из кармана пистолет и даже успел его выхватить, но выстрелить не успел. Семен Грицай его опередил, и в этом не было ничего необычного, а тем более случайного. Семен был прекрасным стрелком. Он умел стрелять из любого положения и в любой ситуации: в полной темноте, не вынимая руки из кармана, на упреждение…

Подозрительный мужчина упал на пол. Грицай подскочил к нему, готовый выстрелить еще, но во втором выстреле надобности не было.

— Готов, — хищно оскалив зубы, произнес Семен. — Сейчас будем разбираться, что это за гусь!

Четверо посетителей пивной кинулись к выходу. Но там их остановили Кожемякин и Толстиков. Нужно было проверить, кто эти посетители, ведь вполне могло оказаться, что они пособники убитого. Но они не были никакими пособниками, это были заезжие селяне, завернувшие в кнайпу выпить пива. После проверки они, испуганно оглядываясь, припустились бежать.

— Через полчаса о том, что случилось в пивной, будет знать весь базар, — сказал Васильев. — Егор, позови Коломейцева. Может, на наше счастье, он признает в этом гусе Фукса. А мы пока его осмотрим.

Осмотр дал потрясающие результаты. Во-первых, при убитом был найден широкий кожаный пояс с чем-то тяжелым. Когда пояс разрезали, из него посыпались монеты и разноцветные камешки.

— Вот оно, то самое золотишко! — сказал Грицай. — Да как много! Богатую жизнь намеревался прожить убиенный!

Во-вторых, при убитом оказался еще один пистолет. Как и первый, он был с глушителем. В-третьих, на убитом был парик. На это взвинченный до самой крайней степени Грицай также выдал комментарий:

— Спрашивается, зачем тебе парик, если ты ни от кого не скрываешься? А вот если скрываешься, то тут, конечно, другое дело. Тут паричок может и пригодиться. Получается — замаскированным был наш красавец.

Ну и, в-четвертых, на левой руке убитого, чуть выше локтя, четко виднелась татуировка, обозначающая группу крови.

— Э, да он ко всему еще и эсэсовец! — прокомментировал Грицай. — А если все сложить один к одному, то получается — это Фукс! Это ж надо, как нам подфартило!

То, что убитый и есть Фукс, подтвердил и Коломейцев.

— Он. Точно он. Хотя и постаревший. Я его, наверно, узнал бы среди миллионов людей. Это… Карл Унке. Фукс.

— Вот и ладно, — выдохнул Васильев. — Одно мне непонятно — что делать с такой уймой золота? Куда его девать?

— Отдадим начальству, — махнул рукой Грицай. — Пускай оно разбирается с этими побрякушками.

Эпилог

Дивизия, которой командовал Черняк, уходила из Травников. За окнами слышались голоса, стучали колеса, ревели моторы, скрежетали гусеницы. Словом, все было так же, как и во множестве других освобожденных городов. Те же самые звуки, та же самая суета…

Васильев, Грицай, Кожемякин и Толстиков прощались с переводчицей, Татьяной Ткачишиной. Прощались наспех, на долгое прощание времени не было.

— Спасибо тебе за помощь, — сказал Васильев. — Если бы не ты, то возиться бы нам и возиться со всеми этими дамочками. Не умеем мы правильно говорить с женским полом, не обучены. Потому что молодые мы…

— Берегите себя, — сказала Татьяна.

— И ты себя тоже береги, — сказал Грицай.

На том и расстались. Много чего осталось невысказанного, да ведь всего и не выскажешь. Особенно когда на это нет времени. А еще когда ты молод и у тебя не хватает житейского опыта, чтобы правильно общаться с женским полом.

Дивизия уходила, а четверо смершевцев оставались в польском городе Травники. Здесь у них было еще много работы. Нужно было разобраться со всеми плененными фашистскими подпольщиками, помочь коменданту Крынкину выловить оставшихся диверсантов. Ну и, конечно, до конца разобраться с Коломейцевым, Сычом и Башмаком. В том, что они перед советской властью были невиновны, а просто так сложились обстоятельства, из которых эти три человека, как могли, попытались выбраться с честью, было понятно. Но все это нужно было еще аргументировать и доказать. Словом, работа предстояла немалая.

Ну а затем вся четверка должна будет отправиться вдогонку за ушедшей дивизией. А что будет дальше — неизвестно. Дальше будет видно. Война-то пока не закончилась.

— Ну и с чего начнем? — Васильев оглядел свое войско.

— С вопроса, — ответил Грицай. — Может, кто-то мне напомнит, когда мы спали в последний раз? А то что-то я стал на это дело забывчивым…

— И то правда, — улыбнулся Васильев. — Не мешало бы выспаться. А все остальное подождет.

— Вот это дело! — Грицай, выражая радость, потер руки. — Это правильные слова!

Тут же, в разворошенном пыльном помещении, все и улеглись. Кто — на продавленную тахту, кто — на лавку, а кто и просто на пол. И почти моментально уснули. Они спали и чему-то улыбались во сне. Может быть, им снились добрые хорошие сны о мирной жизни…

Примечания

1

Капо — в 1940-е годы привилегированный заключенный, сотрудничавший с нацистской администрацией в концлагерях нацистской Германии.

Content

Александр Тамоников
Фашистское жало

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Примечания